Альвин Каспари

Покоренный Кавказ

© ЗАО «Издательство Центрполиграф», 2016

© Художественное оформление, ЗАО «Издательство Центрполиграф», 2016

Предисловие

Предлагаемое читателям издание «Покоренный Кавказ» в общем, своем стройном целом является книгою совершенно новою по своему типу. Ввиду этого мы считаем нелишним сказать здесь несколько слов как о целях настоящего издания, так и о плане, которым руководствовалась редакция при распределении литературного и художественного материала.

Шестидесятилетняя борьба Руси с населявшими Кавказ народцами и племенами, борьба, начало которой, по сущности событий, может быть отнесено к временам седой древности, эта борьба уже сама по себе представляет чудную картину, которая напоминает каждому русскому о славных делах его предков. Чем дальше несется время, чем более проходит лет, тем большею славою разгораются былые подвиги, тем более удивления вызывают они. Что недавно еще было только историческим событием, то становится легендою; как на волшебную сказку, взирают потомки на действительность, героями которой явились их предки; по мере же того, как tempora mutantur – времена меняются, а вместе с ними меняются и люди, кое-что, а иногда и не кое-что, а очень существенное, но не особенно яркое, позабывается, утеривается из памяти, и вот настоящее издание восстановит в памяти все более замечательные события, отметит все наиболее замечательные эпизоды борьбы и, наконец, представит современную картину умиротворенного и покоренного Кавказа.

Другими словами, редакцией руководило стремление в одном литературном произведении соединить по возможности все, что знакомит современного читателя с историей, этнографией, географией Кавказа, с историческим и современным бытом его обитателей, а главное – с тем героизмом русских людей, который проявлен был при покорении и умиротворении этого великолепного края, и с тем, что явилось последствием этого героизма, то есть какие благотворные результаты принесло присоединение всего Кавказского края к нашей великой и могучей матери – Руси православной.

Все сочинение о покоренном Кавказе состоит из отдельных очерков, написанных разными авторами, причем каждый очерк, являясь самостоятельным произведением, в то же самое время имеет непосредственно тесную связь с предыдущими и последующими, так что все, вместе взятые, очерки составляют в общем стройное целое, рисующее подробную и полную картину Кавказа – и исторического, и современного.

Первые очерки посвящены общему географическому описанию Кавказа. Описаны довольно подробно Кавказский хребет и его отроги, причем в этом описании особенное внимание обращено на те местности, в пределах которых происходила героическая борьба XIX столетия. Без такого описания мало было бы понятно дальнейшее: походы покорившего Кавказ Ермолова и его преемников, умиротворивших его. Затем обширный очерк посвящен историческому описанию Грузии, которая была могучим политическим организмом, привлекшим, так сказать, Русь в Закавказье. Подробно описаны затем исторические взаимоотношения Руси и Кавказа с времен глубочайшей древности до покорения Приморского Дагестана императором Петром Великим, и, наконец, кавказская старина пополнена описанием важнейших горских народов и племен, с которыми в недалеком прошлом пришлось выдержать Руси тяжелую борьбу.

Этими очерками завершается ознакомление читателя с отдаленным прошлым Кавказского края, и в дальнейших очерках уже рисуется прошлое более близкое. Наиболее важные моменты этого прошлого – приближение грозной русской силы вплотную к Кавказу, присоединение Грузии, Имеретии, Абхазии к владениям Белого царя, начало борьбы за Кавказ с Персией и Турцией, начало отчаянной борьбы с горскими народами, великие подвиги русских полководцев и воинов в этой титанической борьбе и, наконец, покорение Кавказа при знаменитом Ермолове и завершение борьбы за него с Персией при Паскевиче – вот главное содержание последующих очерков, вводящих читателя в третью стадию Кавказской войны: умиротворение Кавказа. Следует отметить, что эти очерки пополнены интересным очерком о газавате – священной войне, на почве которой разыгралась ужасная драма, закончившаяся лишь в 1859 году пленением Шамиля. Эта последняя служит содержанием дальнейших очерков, авторы которых, пользуясь новейшими источниками, передали в живом, полном движения изображении все наиболее выдающиеся моменты титанической борьбы, прославившей в одинаковой степени и победителей, и побежденных.

Этими очерками заканчивается описание войны за Кавказ, и в следующих читатель находит уже описание покоренного и умиротворенного Кавказа, то есть картины современного состояния Кавказского края, когда после долгой, упорной, кровопролитной борьбы появились наконец ее благотворные результаты, когда ценою величайших жертв создалось благополучие огромного края, развилась его добывающая промышленность, расцвела поставленная на прочную почву торговля, – словом, когда Кавказ, не так еще давно представлявший собою разбойничье гнездо дикарей, помышлявших только о грабеже и насилии, стал цветущей страною, обязанной этим своим процветанием исключительно одной только России и ее самоотверженным сынам. Эти заключительные очерки как бы представляют собою итоги великой борьбы – итоги, которые читатели видят воочию, ибо изображение современного Кавказа – это действительность наших дней.

Таков общий план, которым руководствовались мы при составлении очерков «Покоренного Кавказа» и расположении их в последовательном порядке. Думается, что в этом случае вполне достигается заветная наша цель – представить, как выше было сказано, полную во всех отношениях картину великолепного края, являющегося одним из лучших украшений нашей дорогой матери – Руси православной. Думается также, что подобное издание будет встречено с полным интересом нашими читателями. Ведь прошлое, да еще свое прошлое – прошлое своего отечества, родное прошлое – всегда интересно, а сопоставление этого прошлого с настоящим, являющимся его непосредственным последствием, только усугубляет этот интерес. Мало того, родное прошлое необходимо знать каждому, и если повествование о нем представляется не в скучной прозаической форме, а в живом изложении, то такое повествование легко запоминается при чтении, то есть читатель незаметно для самого себя приобретает обогащающие его знания, а к такому способу повествования стремятся все издания «Родины», в числе которых, смеем думать, сочинение «Покоренный Кавказ» по вниманию к нему читателей займет не последнее место.

Таково содержание этого нового нашего издания, и мы позволяем себе питать полную уверенность, что наши труды не останутся напрасными и книга очерков «Покоренный Кавказ» заслужит внимание своих читателей.

Очерк первый

Предкавказье, Кавказ, Закавказье

Я покажу ему титана,

Который сед и стар, как бес,

В огромной области тумана

Всегда в войне против небес.

Из ребр его окаменелых,

Мильоном вод оледенелых,

Шумят и летом, и зимой

Ручьи с свирепой быстротой.

Напрасно жар полдневный пышет,

Сразясь с тройным его венком, -

Сердит и пасмурен, он дышит

Одними вьюгами и льдом.

Кругом от моря и до моря

Хребты гранита и снегов,

Как Эльборус, с природой споря,

Стоят от бытности веков.

И неприступная сияет

Из облаков их высота;

Туда лишь дерзкая мечта

С царем пернатых долетает.

А. И. Полежаев

Кавказ

Помните, как у Лермонтова:

Печальный Демон, дух изгнанья,

Летал над грешною землей…

Он, этот печальный, скучающий Демон, парил на своих крылах высоко-высоко. С горной высоты открывались перед ним дивные картины. Он парил над Кавказом…

Под ним Казбек, как грань алмаза,

Снегами вечными сиял,

И, глубоко внизу чернея,

Как трещина, жилище змея,

Вился излучистый Дарьял.

И Терек, прыгая, как львица

С косматой гривой на хребте,

Ревел, – и горный зверь и птица,

Кружась в лазурной высоте,

Глаголу вод его внимали;

И золотые облака

Из южных стран, издалека

Его на север провожали;

И скалы тесною толпой,

Таинственной дремоты полны,

Над ним склонялись головой,

Следя мелькающие волны;

И башни замков на скалах

Смотрели грозно сквозь туманы —

У врат Кавказа на часах

Сторожевые великаны!

Словом, открывалась такая картина, которой залюбовался бы каждый смертный, если бы очутился в положении этого лермонтовского Демона…

Увы! Такое высшее духовное наслаждение еще недоступно для живущих на земле, и только лишь вдохновение поэтов воспаряет на недосягаемую высоту, откуда во всем своем объеме открывается чудотворная красота, свидетельствующая о могучей силе природы, о величии Творца-Миросоздателя… Так отнеслись бы к открывшейся картине смертные, но гордый дух

Презрительным окинул оком

Творенье Бога своего,

И на челе его высоком

Не отразилось ничего.

Демон был пресыщен красотами природы и вскоре обнаружил извращение эстетического вкуса, влюбившись в красоту Тамары, в земную жалкую красоту, которая ничто, тлен в сравнении с той дивной красотой, что открывалась ему с горной высоты, когда

Над вершинами Кавказа

Изгнанник рая пролетал…

Но зато совсем не «по-демоновски» отнесся к Кавказу великий русский поэт Александр Сергеевич Пушкин.

Его очаровал Кавказ…

Очутившись на вершине одной из гор, кажется Казбека, поэт вдохновенно восклицает:

Кавказ подо мною. Один в вышине

Стою над снегами у края стремнины;

Орел, с отдаленной поднявшись вершины,

Парит неподвижно со мной наравне.

Отселе я вижу потоков рожденье

И первое грозных обвалов движенье.

Здесь тучи смиренно идут подо мной;

Сквозь них, низвергаясь, шумят водопады;

Под ними утесов нагие громады;

Там ниже мох тощий, кустарник сухой;

А там уже рощи, зеленые сени,

Где птицы щебечут, где скачут олени.

А там уж и люди гнездятся в горах,

И ползают овцы по злачным стремнинам,

И пастырь нисходит к веселым долинам…

Это – уже мирная картина Кавказа. Поэт очарован. Он лишь потом ощутил всю дикую прелесть этих гор, которые тогда только что становились достоянием Руси. В то время, когда Пушкиным написано это прелестное стихотворение, лишь часть Кавказского хребта находилась во власти России, и за Кавказ начиналась ожесточенная борьба с Персией, Турцией, а вместе с этим славный Ермолов уже одно за другим прибирал к рукам дикие и полудикие горские племена, обитавшие на Казикумыкской равнине, в Дагестане, Чечне, Осетии, в обеих Кабардах, Большой и Малой, и стране Адыгее.

Но не будем забегать вперед и, прежде всего, познакомив читателя с поэтическими описаниями Кавказа, бросим на него взгляд прозаика. Но и тут мы сейчас же увидим, что поэзия и проза – родные сестры, ибо и прозаическое описание только дополняет собою то, что диктовало о нем великим русским поэтам их могучее проникновенное воображение.

Что такое Кавказ? Это необходимо установить в начале нашего труда, дабы потом, при дальнейшем повествовании, не возвращаться постоянно вспять.

Собственно, под именем Кавказа должно разуметь площадь земли, покрытую горным хребтом и его отрогами, тянущимися несколько наискось по Понто-Каспийскому перешейку от Черного до Каспийского моря.

То свободное от гор, почти степное пространство, которое раскинулось на север от хребта, называется Предкавказьем, или Северным Кавказом, а находящаяся на юге от главного поперечного хребта горная страна носит название Закавказья. Таким образом, то, что мы называем общим наименованием «Кавказский край», состоит из Предкавказья, Кавказа и Закавказья. Во всей своей целокупности этот край ныне принадлежит России и перешел к ней лишь после упорнейшей борьбы, в которой святою русскою кровью омылись «утесов нагие громады».

Займемся же здесь пока одним Кавказом, то есть горным хребтом, пересекающим Понто-Каспийский перешеек.

Кавказ на западе подходит к самому Черному морю, заканчиваясь на его побережье около когда-то могучей турецкой крепости Анапа. На востоке он подходит почти к самому Каспию, заканчиваясь около Апшеронского полуострова горою Ильхи-Даг, поднимающейся над морем на северо-западе от прибрежного каспийского города Баку.

Это – Главный Кавказский горный хребет, или Большой Кавказ, служащий также водоразделом для бассейнов рек Предкавказья и Закавказья.

Площадь, занятую его горами, исчисляют обыкновенно в 2600 квадратных миль. Если провести прямую линию от Анапы до Ильхи-Дага, то длина ее будет 1100 верст, но так как хребет идет извилинами, зигзагами, то на них нужно накинуть еще 320 верст и, таким образом, длина непрерывного горного водораздельного хребта определится в 1420 верст, причем ширина его будет колебаться между 90 и 200 верстами. Водоразделом Кавказ является для бассейнов рек Кубани, Терека, Сулака и Самура, текущих в Предкавказье, и бассейнов рек Закавказья: Ингура, Риона и Куры.

Ученые-геологи разделяют Кавказ по его профилю на семь довольно заметно отличающихся одна от другой частей, из которых каждая носит свое определенное название.

Самой высокой частью хребта представляется так называемый Эльбрусский Кавказ, средняя высота которого над уровнем моря равняется трем с небольшим – трем с половиною верстам.

Заметьте, это – средняя высота, то есть величина искусственно вычисленная. Как раз в этой самой части, протяжение которой на расстоянии 160 верст ограничивается истоками рек Кубани на западе и Ардона на востоке, вздымаются самые высокие вершины хребта. Здесь именно Кавказ покрыт шапкою из вечных снегов и ледников. Своими пиками он уходит в облака. Есть утесы и скалы, на которые не ступала нога человеческая. Здесь вздымаются знаменитые Эльбрус и Казбек…

Западноевропейцы кичатся своими Альпами и в восторге от своего Монблана. А Альпы в сравнении с Кавказом – пигалица, Монблан – мальчишка и щенок в сравнении не только с Эльбрусом или Казбеком, а даже с их меньшими собратьями. Кавказ почти всюду выше Альп. Исследователи Кавказа насчитывают в нем до ста пятидесяти вершин, вздымающихся выше трех с половиной верст над уровнем моря, и двадцать пиков, которые превышают значительно Монблан, эту прославленную знаменитость Западной Европы…

Но вернемся к Эльбрусскому Кавказу.

Он залег под своими снегами и ледниками, и только немногие труднопроходимые перевалы доступны в нем людям. Эльбрусский Кавказ – весь дикое величие. Главный хребет отбрасывает на север недлинные могучие отроги, и именно на них вздымаются в заоблачные высоты высочайшие вершины всего хребта. Вот великан Эльбрус. Он даже не великан, а прямо гигант. Шутка ли, его высота над уровнем моря – пять с четвертью верст, да еще «с хвостиком». Эльбрус в 20 верстах от Главного хребта. Его зовут также Минги-Тау, и это – самая высокая гора всего Кавказского края.

Пять с четвертью верст! Высота, можно сказать, «высокопочтенная»… Но этого мало: Эльбрус, залегший на границе Кубанской и Терской областей, вздымается в небеса двумя почти одинаковыми по своей высоте вершинами; разница между ними в этой высоте пустячная – без очень немногого 13 с половиной сажен.

С Эльбрусом высотою спорит Казбек, тот самый, который у Лермонтова спорил с Шат-горою и, как только увидел надвигающихся на горы кавказских чудо-богатырей с их чудо-вождем Ермоловым,

Грустным взором он окинул

Племя гор своих,

Шапку на брови надвинул

И навек затих.

И хорошо сделал, ибо «Петрович», то есть Алексей Петрович Ермолов, покоритель Кавказа и кумир кавказских воинов, шутить не любил. Дагестан, Чечня, Кабарда Большая и Кабарда Малая, Адыгея на собственном примере убедились в этом. «Петрович» стер их так, что, не оклевещи его перед великим государем злые вороги, не было бы еще сорока лет войны за Кавказ…

Но после, после об этом…

Казбек, у древних – Котакс, в незапамятные времена был вулканом. Теперь он, конечно, давным-давно потух, но зато вместо лавы грозит людям своими ледниками, в особенности Девдоракским. Там-то бывают частые обвалы, там-то под снежной лавиной чаще всего гибнут люди. Казбек пониже Эльбруса. Он взлетает ввысь на четыре с половиною версты с лишком, но тем не менее он производит своею, так сказать, «наружностью» очень внушительное впечатление…

Высоко над семьею гор,

Казбек, твой царственный шатер

Сияет вечными лучами!.. —

поет о Казбеке незабвенный Пушкин.

Однако Казбек принадлежит уже не к Эльбрусскому, а к Терскому Кавказу, который тянется от устья реки Ардон на восток до горы Барбало, но между ним и Эльбрусом расположены самые высокие вершины хребта. Эльбрус высок, но и вокруг него тоже не малыши: тут находятся лишь немногим уступающие своему гиганту-соседу Дых-Тау, Коштан-Тау, Шхара, Джанги-Тау, Тетнульд, Ушба, Адиш-Адай-Хох, завершающий собой Эльбрусский Кавказ. Самый «крошечный» из них – последний, Адай-Хох, но и он взвился над уровнем моря на высоту более чем четыре с четвертью версты. О высоте остальных можно судить уже по этому «малышу».

Эльбрусский Кавказ, как уже сказано выше, отличается своей величавой дикостью. На север он бросил отроги, а на юге параллельно ему тянется Сванетский хребет с главною вершиною Шода, уходящей ввысь на высоту несколько более трех верст. Между Сванетским хребтом и Эльбрусским Кавказом пролегли долины рек Ингура и Цхенис-Цкали, а с востока к южному склону Эльбрусского Кавказа примыкает долина верховьев Риона, отделенная как от вышеупомянутой долины Ингура, так и от долины Кодора отрогами Главного хребта.

Терский Кавказ, тянущийся на протяжении 120 верст, не так дик, но еще более живописен. Он идет двумя гребнями: водораздельным и передовым. Казбек – в передовом. Около него в том же гребне великаны: Тепли, Джимирай-Хох, Цмиаком-Хох, а по соседству в водораздельном: Зильга-Хох, Зикари, Чоухи, Барбало. Они, эти великаны, все будут малость пониже Казбека, и самый маленький из них – это завершающий на западе Терский Кавказ Барбало, поднимающийся на три с небольшим лишком версты над уровнем моря.

С Казбеком все-таки трудно расстаться… Слишком популярен он среди нас, русских людей, куда более популярен, чем его больший брат – Эльбрус. Казбек – излюбленное детище поэтов, тогда как о великом Эльбрусе поэты помалкивают. Может быть, это потому, что Казбек более доступен для человека, чем Эльбрус, а может быть, потому, что на него благодаря доступным перевалам люди чаще обращают внимание, тогда как гигант Эльбрус замкнулся в своей дикости и никого не пускает на свои подоблачные высоты.

Здесь кстати будет сказать, что наименование «Казбек» совсем новое, существующее не более столетия. В Закавказье у грузин эта гора была известна под именем «ледяной» – Мкинвари, в Осетии ее величали Урс-Хох, что значит «белая гора», Хресте-тсуд, то есть «Христова гора». Казбеком его окрестили уже русские от имени грузинского моурави Кази-бека, наследственные владения которого находились на том же пути, по которому шел путь через горные перевалы Терского Кавказа из Предкавказья в Закавказье. На Кавказе шесть гор выше Казбека: Эльбрус, Дых-Тау, Коштан-Тау, Шхара, Джан ги-Тау и в стороне Арарат. Из них разве только последний пользуется такою же популярностью, как Казбек, да и то лишь потому, что на Арарате, по библейскому сказанию, остановился после потопа ковчег праотца Ноя. Причинами популярности Казбека может также служить указанное выше грозное обстоятельство. На Казбеке восемь ледников, и самый большой из них, Девдоракский, чаще всего сползает своими лавинами на проходящую под Казбеком по Крестовому перевалу Военно-Грузинскую дорогу. Таким образом, Казбек – гора беспокойная, и за ней волей-неволей приходится следить, а раз за Казбеком бдительно наблюдают, стало быть, он исследован больше, чем все остальные «спокойные» его соседи. Да он и в самом деле всесторонне исследован. Чуть ли не каждая пядь земли на Казбеке описана, и сынам Туманного Альбиона, то есть англичанам, принадлежит честь первого посещения его вершины. Эти дошлые господа забрались на Казбек еще в 1867 году. Нога русского человека – топографа Кузьмина – впервые попирала вершину этого великана лишь в 1873 году.

От горы Зикари, соединяясь с нею, откидывается на юг в Закавказье небольшой, но тоже порядочной высоты Сурамский хребет, как бы соединяющий Большой Кавказ с Малым, о котором речь будет несколько ниже. У водораздельного хребта Терского Кавказа приткнулись высокие, отделенные друг от друга отрогами, поперечные котловины: Ардонская, Терская, Ассинская, Аргунская. В них, питаемые снегами из ледников, зачинаются реки, рвущиеся с высот Терского Кавказа в Предкавказье. Из них Терек и Ардон своим неистово бешеным разбегом прорывают горы передового хребта и вырываются в Предкавказье через знаменитое Дарьяльское ущелье. Тут:

Терек воет, дик и злобен,

Меж утесистых громад,

Буре плач его подобен,

Слезы брызгами летят.

Дарьяльское ущелье – наикрасивейшее место на всем Кавказе. Только тот, кто пройдет по нему, будет иметь понятие о диком величии этих гор.

По Терскому Кавказу проходят через Крестовый перевал Военно-Грузинская дорога на Тифлис и через Мамисонский перевал Военно-Осетинская дорога на Кутаис; первый перевал залег на высоте несколько более двух верст, второй – на высоте более двух с половиною верст. Это были те пути, по которым впервые тронулась Русь из Предкавказья, где она прочно осела, в Закавказье, в Грузию…

К западу от Эльбрусского Кавказа – Кубанский Кавказ, начинающийся от истоков реки Кубани и кончающийся у горной группы Оштен, а от последней до Анапы – Черноморский Кавказ. На горе Фишта, в Кубанском Кавказе, если считать начало хребта от Черного моря, появляются первые вечные снега.

К востоку от Терского Кавказа, то есть по направлению к Каспию, от горы Барбало до горы Сари-Даг, на протяжении 140 верст, Большой Кавказ называется Дагестанским Кавказом. Хребет здесь идет уже на понижение. Он отбрасывает от себя на север и северо-восток отроги, образующие вместе с передовым хребтом горную страну Дагестан. Южный склон этой части Кавказа обрывист и отрогов почти не имеет; особенно высоких вершин в Дагестанском Кавказе нет, но ледники и вечные снега еще покрывают его вершины. Наиболее замечательные отроги: Перикительский, или Сулако-Терский хребет, разделяющий бассейны Терека и Сулака, потом Богосский, водораздел рек Андийского и Аварского Койсу, и Наукат – водораздел между реками Аварский Койсу и Кара-Койсу; хребет Андийский, заканчивающийся хребтом Салатавским. С севера же примыкают к Дагестанскому Кавказу глубокие поперечные долины: Тушинская, Дидойская, Анкратльская, в которых находятся истоки Андийского и Аварского Койсу, вырывающихся на север через передовой хребет и стремящихся к Сулаку. Тут же вытекают Казикумыкское Койсу и Кара-Койсу, скидывающиеся с северного отрога, служащего водоразделом между Сулаком и Самуром. На юге Дагестанский Кавказ крут и обрывисто падает в долину реки Алазани.

Несмотря на понижение хребта, в Дагестанском Кавказе благодаря чрезвычайной гористости совсем мало удобопроходимых путей сообщения; мешают этому и бешено несущиеся с высот реки, которых здесь становится все больше и больше.

Между перевалами наиболее проходимые – Кодорский, Саухенисский.

За Дагестанским Кавказом от горы Сари-Даг до Баба-Даг Большой Кавказ носит наименование Самурского. По характеру своему Самурский Кавказ очень похож на Дагестанский: отроги на север, крутизна на юг. В передовом хребте этого Кавказа – гора Шах-Даг, та самая, на которую лазил за девственным снегом герой повести Марлинского-Бестужева – Искендер-бек и на которой он познакомился со знаменитым разбойником Мулла-Нуром.

В Самурском Кавказе исчезают вечные снега, и эти снега – последние по направлению от Понта на Каспий – окутывают именно Шах-Даг. Наиболее замечательных перевалов два: Гудурский, от верховьев Самура на Закаталы, и Салатавский, по которому проходит Военно-Ахтинская дорога.

Наконец, завершает собою хребет Каспийский Кавказ, с незначительными уже вершинами. Вечных снегов здесь нет, заканчивается Каспийский Кавказ, как сказано выше, горою Ильхи-Даг, протяжение его – 160 верст.

Вот и весь Большой Кавказ – эта созданная самою природою перегородка на перешейке, соединяющем Европу и Азию.

Малый Кавказ – это обширное нагорье на юго-западе Кавказского края, с разбросанными по окраинам его горными цепями. Малый Кавказ, с северо-запада на юго-восток, в длину имеет 500 верст, а в ширину по перпендикуляру – 250. Он соединяется с Большим Кавказом посредством Сурамского хребта, который делит Закавказье на две резко противоположные друг другу части: восточную и западную.

В Азовское море впадает река Ея. У Еи есть приток Кугу-Ея. Почти соприкасаясь с последней, в озеро Маныч течет река Средний Егорлык. За озером, далее по рекам Западному и Восточному Манычу и еще далее по реке Гейдуку, впадающему в Кумский залив Каспийского моря, можно провести ломаную черту, которая явится, с одной стороны, южною границею области Войска Донского и Астраханской губернии, а с другой – северною границею Предкавказья или, как выше указано, Северного Кавказа. С запада – побережье Азовского и Черного морей, с востока – побережье Каспийского, вместе с вышеупомянутыми границами области Войска Донского и Астраханской губернии, а также Главным Кавказским хребтом, явятся пределами Предкавказья, ныне состоящего из Ставропольской губернии, областей Терской и Кубанской и Черноморской губернии.

Если по горным перевалам перекинуться на южную сторону Большого Кавказа, там будут губернии: Кутаисская, Тифлисская, Эриванская, Бакинская, Елисаветпольская, области: Дагестанская и Карсская и округ Закатальский. Эти губернии, области и округ составят нынешнее Закавказье.

Оно с востока и запада ограничено Каспийским и Черным морями. Проведя от мыса Копмуш, находящегося на Черноморском побережье несколько ниже Батума, на юг и потом на юго-запад ломаную линию так, чтобы она, направляясь по отрогам Понтийского хребта, пересекла речку Чорох, а за городом Ольты пошла по отрогам Саганлукского хребта, пересекла реку Аракс и далее прошла по водораздельному хребту Эгридаг, отделяющему бассейны рек Аракс и Евфрат, затем прошла по вершине Большого Арарата и вступила в седловину, связывающую Большой Арарат с Малым, мы получим государственную пограничную черту между Россией и малоазиатскими владениями Турции. Протяжение ее – 521 с половиною верста.

Далее начинается государственная граница с Персией.

Сперва она поднимается по реке Карасу до Аракса и идет уже по берегам этой реки, причем левый берег Аракса принадлежит России, правый – Персии. По Араксу она идет, поднимаясь на северо-восток до Карадулинского поста, и отсюда почти под прямым углом спускается к юго-востоку по Муганской степи до реки Болгаручай. По этой реке граница спускается на юг, проходит по гребню Талышинских гор и сворачивает по реке Астары на восток к Каспийскому морю. Тянется граница с Персией всего на протяжении 756 верст.

Итак, теперь точно и определенно мы знаем границы Кавказского края, или Кавказа, состоящего, как уже выяснилось, из Предкавказья, Кавказа и Закавказья. Но является новый и интересный вопрос: куда следует относить Кавказ – к Европе или Азии?

Население страны смешанное донельзя: арийцы, семиты, кавказцы, тюрки, монголы, финны. Языки тоже смешанные: индоевропейской и уралоалтайской семей, картвельской и западно– и восточно-горской групп. Религия в первых веках от Рождества Христова здесь преобладала христианская; в древние века великие завоеватели – римляне, забиравшиеся с завоевательными целями и сюда, дали стране свою высокую цивилизацию…

Так куда же причислить Кавказ?

Ученые-геологи отвечают на такой вопрос тем, что, по их объяснениям, Кавказ в своем общем целом никоим образом к Европе причислен быть не может.

Это – Азия, и Азия несомненная.

Доказывают это ученые тем, что на севере Предкавказья существует проходящая через весь перешеек Кумо-Манычская впадина, называемая так от реки Кумы, впадающей в Каспийское море, и озера Маныч. По геологическим исследованиям, во времена самой глубокой древности, когда еще земля переустраивалась в различные геологические эпохи, на месте нынешней Кумо-Манычской впадины был пролив, соединявший Черное море через Азовское с Каспийским, и упоминаемая выше впадина не что иное, как дно этого пролива.

На основании этих данных Кавказ в полном его объеме непременно должно относить к Азии. Исконные обитатели Кавказа неизвестны, но раз был этот пролив, отделявший Азию от Европы, то коренным населением страны могли быть только народы азиатского происхождения, для которых была полная возможность селиться здесь, приходя сюда сухим путем, тогда как народам европейского происхождения ради этого пришлось бы переправляться через водное пространство, что, конечно, не было для них возможным. Да и горы Закавказья указывают на то, что эта страна всецело связана с Азией, ибо в большей своей части Закавказье представляет собой нагорье и тем связано с западноазиатскими плоскогорьями, составляя с ними горные страны.

Итак, Кавказ – несомненная, неоспоримая Азия, и что в нем есть европейского – все это пришлое, наносное, хотя и утвердившееся уже на почве Кавказа не веками даже, а целыми тысячелетиями. По своему профилю Предкавказье – страна равнинная. Его равнины мерно переходят в придонские и приволжские степи на севере. В середине же Предкавказья поднимается так называемая Ставропольская возвышенность, разделяющая страну на Западное и Восточное Предкавказье и являющаяся водоразделом рек Черноморско-Азовского и Каспийского бассейнов. Ставропольская возвышенность своею южною частью подходит к так называемым контрфорсам Большого Кавказа, воздвигающимся здесь террасами, и у города Ставрополя высочайшая его точка – 343 сажени над уровнем моря. У Пятигорска на этой возвышенности группа из пяти скалистых невысоких гор, из которых средняя называется Машук, а высшая – Бештау, соединяет Пятигорье с Большим Кавказом Ослиным хребтом. Южная часть Предкавказья, подходящая к Большому Кавказу, образует равнины: Кубанскую (Закубанье), Кабардинскую (Большая и Малая Кабарда), Владикавказскую (Осетия) и Чеченскую (Большая и Малая Чечня). На юго-востоке до дельты Терека тянется окончание Кумыкской низменности.

На то, что Кавказ принадлежит к Азии, не менее ясно указывают и реки Предкавказья.

Только Кубань и Терек, обязанные своим существованием ледникам и вечному снегу на вершинах Эльбрусского Кавказа и питающиеся также одними только горными водотоками, представляют собой нечто значительное. Реки на севере Предкавказья ничтожны, кроме Еи. Этот север имеет степной характер, и по этому одному уже реки его мелки. Наиболее крупные северные реки: Ея, оба Маныча и Кума-Гейдук, по мелководью не подходящая даже к Каспию и образующая «проран» – нечто вроде огромного болота, в которое она и изливает свои грязные воды.

Ея не принадлежит, собственно говоря, к Кавказскому краю, а является только пограничной рекой.

Маныч вытекает из астраханских соляных грязей и впадает в Дон. Вода в нем горько-соленая, а речонки, впадающие в него, почти все носят название «горьких». Наиболее значительные из притоков Маныча: Калаус с Чхлой, Грушевкой и Атлой и вышеупомянутые Егорлыки.

Наиболее значительною рекою является Кума, древний Удон, у черкесов – Кума-иш, вытекающая из гор Большого Кавказа вблизи от того места, где в Кубань впадает Теберда. С правой стороны в Куму впадают Подкумок и Золка, с левой – Таплык, Кумские Барсуки, Средний и Сухой Карамык, Томузлов, Буйвола и Сухая Буйвола.

Кубань, древняя Гипонис и Алардае, у Птолемея – Вардан, у древних хазар – Урсуг, наизначительная река Предкавказья. Она скатывается из ледников Эльбруса с высоты 4 с небольшим верст и мчится прямо на север, затем у станицы Невинномысской довольно круто поворачивает на северо-запад и затем у станицы Телишбакской прорывается по равнине совсем на запад к Черному морю. У станицы Троицкой она делится на два рукава: одним впадает в Азовское море, другим – левым – в Черное, образуя обширный Кубанский лиман с тремя заливами: Кубанским, Темрюкским и Ачуевским – и двумя большими островами: Ачуевским и Таманью. Все пространство между обоими рукавами покрыто камышами, болотами, часто заливаемыми разливами. Притоки свои Кубань принимает только слева, ибо идет вдоль Кавказского хребта, со снеговых вершин которого берут начало питающие ее своими водами Теберда, Большой и Малый Зеленчук, Уруп, Лаба, Белая и некоторые другие. Справа в Кубань впадает Тохтамыш, Бетмак, Невинка, Барсуки, Горькая, Камышеватая, Терновка. Все они столь незначительны, что скорее могут почитаться ручьями, чем реками. Как и все горные реки, Кубань мелководна и становится доступною для судоходства, да и то с большими затруднениями, только от Екатеринодара.

Терек – река казацкая, жалованная казакам самим Грозным царем Иваном Васильевичем…

Женился Грозный царь на черкесской княжне Марии Темрюковне, и тут случилось, что понаехали на Москву старшины гребенских казаков.

Вот они и говорят Грозному царю-государю, как это передается в одной старинной казачьей песне:

– Ой ты, батюшка наш православный царь!

Чем ты нас подаришь, чем пожалуешь?

– Подарю я вам, казаченки, да пожалую

Рекою вольною, Тереком Горынычем,

Что от самого гребня до синя моря,

До синя моря до Каспицкого.

И стал Терек Горыныч вольною казацкою рекою с той поры. И недаром его воспевали и казацкие баяны, и поэты великие и малые. По батюшке возвеличали его казачки, ибо вырывается он из ледников и катится вниз с высоты почти четырех верст, катится так, как одни лишь водопады катятся; Казбек обежал в своем беге, весь в пене, что подвернется – все сокрушает, горы прорвал и через Дарьял в равнину ворвался, у Владикавказа на волю выбрался – на плоскость, а еще от Дарьяла на северо-запад завернулся, но вдруг ударила в него речонка Малка, и Терек Горыныч круто завернул к «синю морю Каспицкому» и множеством рукавов ворвался в одном месте прямо в него, в другом месте – в Аграханский залив. Пока на север несся Терек Горыныч, все и справа и слева принимал к себе реки, а как повернул на восток, то только справа принимать стал – те реки, которые с родного ему Кавказского хребта к нему пробились: Сунжу принял, Сунжа приняла Ассу, Аргун, но Терек Горыныч не стал оттого доступнее, судоходство по нему невозможно: мелок он и быстр в то же время…

Терек – Теркх у армян, Терек у персов и турок, Терги и Ломехи у грузин. Из бесчисленных рукавов его дельты особенно выделяются три: Южный Аксай, который в то же время называется и Тереком, средний – Сухой Терек (Кара-Терек) и северный – Борозда, впадающий, в свою очередь, двумя источниками.

Терек замерзает из-за быстроты своего течения очень редко, и притом на три-четыре недели, не более. Кубань течет медленнее Терека, и продолжительность ее замерзания большая – с ноября до марта.

Следует сказать несколько слов о Дарьяльском ущелье, через которое прорывается Терек с гор в равнину. Грузины называют его Кхевизкари, древние арабы называли Баб-Алалак – Аланские ворота, другие древние историки – Кавказскими воротами, ибо отсюда вторгались в Грузию с севера скифы и сарматы и здесь были заграждавшие проход крепости. По народному преданию, здесь в оны времена жила разбойница по имени Дариэль, и памятником ее подвигов являются развалины замка-крепости с подземным ходом на Терек. Само по себе ущелье представляет две гигантских горных гряды, поднимающиеся отвесно справа и слева вокруг дороги, вьющейся по берегу бешено мчащегося вперед Терека. Малка, впадающая в Терек немного ниже Екатеринодара, вытекает тремя источниками из Карачаевских гор, около Екатеринодара она принимает в себя реки Баксан и Чегем, с притоками последней – Урваном, Нальчиком и Чалухвой, а также реку Черек, и, став рекою многоводною, ударяет в Терек, как бы заставляя его насильно изменить направление.

Есть еще реки, тоже горные. Но они уже прямо в Каспий текут. Таковы могучие, бурные, бешено мчащиеся по каменному руслу Самур и Сулак. Последний сразу из четырех рек составился: Аварское Койсу, Андийское Койсу, Казикумыкское Койсу и Кара-Койсу.

И Самур, и Сулак – это реки Дагестана, но они так же, как и Терек, текут по не особенно густо заселенным местам. У Черного моря чернозема много – там и люди селились охотно. У Каспийского – солончаки, пески, глина – селились лишь те, кто обрек себя на жизнь воина. И население здесь всегда было воинственно: и пришлое, и оседлое, а на Кубани все потише было, хотя и там велась с обеих сторон отчаянная кровопролитная война.

Предкавказье носит равнинный характер, Закавказье в большей своей части – нагорье. В этом отношении, прежде всего, закидал Закавказье своими южными отрогами и контрфорсами Большой Кавказ, и особенная гористость имеется здесь в средней части Главного хребта. Затем, в северо-западном углу Закавказья находится обширное нагорье – вышеуказанный Малый Кавказ, занимающий западное и срединное Закавказье; на северо-востоке – страна, занятая отрогами Понтийского хребта, обрамляющего север Малоазийского плоскогорья; юго-восток Закавказья имеет степной и равнинный характер, а на границе Персии подымаются Талышинские горы.

Остановимся ненадолго на Малом Кавказе. Эта горная страна расположена между долинами рек Куры, Аракса, Риона и Чороха. По профилю своему Малый Кавказ состоит из ряда горных перепутанных между собой цепей, изрезанных ущельями. Местность очень дикая и живописная, резко разнящаяся в различных своих частях по своей растительности. Замечательна здесь по своей красоте, густоте своих лесов горная страна Чорохский край, раскинувшийся на западе Малого Кавказа.

Наиболее значительным хребтом здесь является уже упомянутый при описании Большого Кавказа Сурамский хребет, идущий от вершины Терского Кавказа – Зикари. Этот хребет, протянувшись на юго-запад и являясь водоразделом рек Куры и Риона, делит Закавказье на две почти равные, но совершенно различные по своему климату, растительности, характеру части – западную и восточную. Заканчивается Сурамский хребет вершиною Цхал-Цители и переходит уже в северную окраину Малого Кавказа, которая разрывается живописнейшим Боржомским ущельем с спускающейся по нему на восток рекою Курою. Западные скаты хребта носят название Аджаро-Ахалцихских гор; восточные – Триалетских. В первом наиболее замечательные вершины – Ненис-Цикро, Цхал-Цители, Самомлия, Зотимери. Из перевалов наиболее удобный Зикарский, по которому через Абас-Туман проходит дорога между Кутаисом и Ахалцихом. В Триалетских горах наиболее замечательные вершины – Кара-Кая, Арджевон, Ашора. От завершения этих гор идут уже южные окрайные горные цепи Малого Кавказа – Аджаро-Триалетские горы, значительно поднимающиеся над северными. К южной подошве примыкают котловина Ахалцихская, нагорье Ахалкалакское, возвышенность Цалко-Лорийская, причем первая подходит к Ардагано-Карсскому плато, второе окаймляется на востоке так называемыми Мокрыми горами и примыкает к западной и восточной окраине Гокчинской котловины, откуда отбрасываются многочисленные отроги Триалетских гор, известные под общим наименованием Гокчинских. Наконец, Цалко-Лорийская возвышенность, вся покрытая многими отрогами и невысокими хребтами, спускаясь к реке Куре, переходит в Борчалинскую равнину. На некоторых вершинах Гокчинских гор круглый год лежит снег, ибо многие из них поднимаются на высоту полутора верст и более. Горы, окружающие Гокчинскую котловину, спускаясь во все стороны своими отрогами, образуют на северо-западе Казахскую горную страну, примыкающую к среднему течению Куры, на юге и юго-востоке Карабахское ущелье и на юго-западе Даралагезскую горную страну. На запад от Гокчи лежит Эривано-Алагезская возвышенность, название которой происходит от самой высокой вершины Малого Кавказа – потухшего вулкана Алагез, вздымающегося в высоту двух с половиною верст, и от этой возвышенности, уже на запад, начинается вышеупомянутое Ардагано-Карсское плато, сплошь состоящее из древних вулканических пород и представляющее собой ряды коротких горных хребтов и отдельных горных вершин. Заключает на крайнем юге Малый Кавказ высокий Эградигский хребет, тянущийся по восточной границе с Турцией, по правому берегу Аракса, бассейн которого отделяет от бассейна верхнего Евфрата.

Самые большие реки Закавказья – Рион и Кура с Араксом. Первый (Фазис – в древности) – самая крупная из рек Западного Закавказья, течет к Черному морю. Начинается Рион из южных склонов Большого Кавказа и течет с северо-востока на юго-запад. У Кутаиса Рион выходит из гор, круто поворачивает на запад и двумя рукавами впадает в Черное море. Другая из крупных рек Западного Закавказья – Чорох принадлежит своим низовьем России только на 84 версты.

Крупнейшая река Восточного Закавказья – Кура вытекает из находящихся на северо-западе от Карса болот Ардагано-Карсского плато. Отсюда Кура медленно течет на северо-восток, мимо Ардагана, скатывается с плато в Ахалцихскую котловину, проходит мимо Ахалциха, прорывается через Боржомское ущелье и, прорвавшись через Аджаро-Триалетские горы, повертывает у Гори на юго-восток. За Елисаветполем река выходит из гор и делает множество излучин, бежит к Каспийскому морю, принимает на пути около Джевета Аракс и двумя рукавами впадает в Каспий, образуя своею дельтою Сальянский остров. Левые, наиболее значительные, притоки Куры – Посховчай, Лиахва, Арагва, Алазань с Иорою; правые, менее значительные, чем левые, – Эрам, Акстафа, Тертер и, самый знаменитый, Аракс с Арпачаем, Карачаем, Зангой и Бергушетом.

Из озер Кавказского края наиболее замечательно озеро Бокча, в юго-восточной части Малого Кавказа. Другие озера незначительны, и о них будет упоминаться в случае надобности при описании современного Кавказа, точно так же, как и о реках, не имевших исторического и стратегического значения.

Русь на Кавказ прошла с севера. Сперва ее границей была Ея, потом Терек. С Еи уже на Кубань перебрались, а на Тереке в незапамятные времена еще русаки-казаки осели. До Закавказья им мало было дела. Знали, что там Кура с Араксом течет; знали, что у Куры Посховчай, Лиахва, Арагва, Алазань с Иорою – главные притоки, но Закавказьем Русь долго не интересовалась, довольно и того было, что Предкавказье как-то само собою под рукою Белого царя оказалось. Горы да выходы из них сторожили зорко, а там, за горами, что делалось – это не наше дело было…

А за горами была страна-страдалица, века молившая Русь Великую принять ее в свои материнские объятия, защитить от страшных, свирепых, как звери, врагов, кровью заливших весь многострадальный край, веру православную дерзко попиравших.

Этот свирепый враг многострадальной страны была Персия со своими извергами шахами.

Многострадальная страна была Грузия, хорошо знакомая русским еще со времен первых их призванных из-за моря князей.

Очерк второй

Грузия многострадальная

…И выстрел снова…

И дикий крик, и стон глухой

Промчались в глубине долины…

Недолго продолжался бой;

Бежали робкие грузины.

М. Ю. Лермонтов

Далекое прошлое многострадальной Грузии

Грузия была действительно страною-страдалицею.

Таких «стран-мучениц» совсем немного на белом свете. Если поэт говорит, что при одиночном выстреле, сразившем насмерть князя Синодала, «бежали робкие грузины», то эта робость вполне объяснима. Как тут не пугаться выстрелов и не бежать, когда про Грузию говорили, что в этой стране у каждой семьи есть в числе святых мучеников за веру родственник…

А между тем Грузия – страна с великим прошлым, страна, населенная способнейшим народом, переполненная всякими природными богатствами, страна, цивилизовавшаяся еще в то время, когда все соседи окрест ее по своему духовному и государственному развитию стояли на одном уровне с дикарями. Между тем ни величие прошлого, ни могучая цивилизация не спасли Грузию от невообразимых бед…

В чем же дело? Где корень множества постигших Грузию напастей?

Да в том, на наш взгляд, что Грузия как государственный организм пережила самое себя, одряхлела, и эта дряхлость застигла ее в то время, когда окружавшие ее народы встрепенулись после долгой спячки и, получив толчок с азиатского Востока, по воле судьбы, требующей непременного преобладания для сильнейшего, кинулись вперед, но, остановленные в своем стремлении Кавказским хребтом, всею силою своего удара обрушились на Грузию, и Грузия, изнеженная своею цивилизациею, Грузия, страна высшего духовного развития, не имела достаточно физических сил, дабы дать отпор внезапно нахлынувшим на нее живым волнам.

Теперь, говоря про Грузию, всю ее как бы вмещают в одну Тифлисскую губернию, а между тем было время, когда под именем Грузии понималась совокупность пяти могучих царств: Карталинии, Кахетии, Имеретии, Мингрелии и Гурии, да к этому можно прибавить Абхазию со Сванетией. О грузинах как о народе знали и упоминали в своих сочинениях пророки Моисей и Иезекииль; о них же говорит Геродот; греческий историк Ксенофонт, описывавший отступление греков, восхищается храбростью сражавшихся калхов и месхов – одно из указанных древними историками названий грузинского народа.

Моисей знал грузин под наименованием народа мешех (месех или позднейшее – месхи). Что народ этот мог быть известен древнему еврейскому вождю и пророку, подтверждается тем, что среди грузин есть предания, по которым они являются прямыми потомками праотца Ноя, ковчег которого после потопа остановился на недалеком от нынешней Грузии Арарате. Невозможного в этом нет. Кто-нибудь из внуков или правнуков праведного Ноя мог остаться со своею семьею под благословенным небом этого края и, следуя завету Творца, плодился и размножался, так что уже вскоре после потопа явился целый народ. Вероятность этого предположения подтверждается еще и тем, что основанием первоначальной религии грузин является вера в невидимого Творца неба и земли, то есть именно то самое религиозное воззрение, которое, судя по библейским сказаниям, сохранилось после потопа только в одном семействе праведного Ноя.

Итак, вот к какой седой древности может быть относимо возникновение грузинского народа.

Вряд ли подобной родословной могут похвастаться другие населяющие Землю народы, если, конечно, не считать евреев, ведущих, как известно, свой род от еще более отдаленного праотца – самого первосозданного Адама…

Своим родоначальником грузины считают некого Картлоса, жившего за 2100 лет до Рождества Христова. От этого Картлоса пошел картвельский народ. Картлос жил со своим семейством при слиянии Куры и Арагвы, и по его имени страна, населенная его потомками, стала называться Картлией, и потом, когда язык стал мешаться, – Карталинией.

Предания даже прямо указывают, что родоначальник грузин, Картлос, был правнуком Иафета, сына Ноя, то есть праведному праотцу, уцелевшему при Всемирном потопе, приходился праправнуком. Те же предания говорят о Мцхетосе, сыне Картлоса, по имени которого названа первая и древнейшая столица Грузии – Мцхет, затем о его сыновьях Уплосе и Джевахосе, давших первоначальное бытовое устройство разрозненным грузинам.

Этот первоначальный быт был родовой. Каждая семья со всеми последующими потомками составляла семейную общину, во главе которой стоял старейший в роде, именовавшийся «мамасахлис» и пользовавшийся неограниченною властью над всеми остальными своими сородичами.

Так, не замечаемые никем, жили «картули», как называли себя нынешние грузины с древности по первую половину VII века до Рождества Христова.

Здесь очень кстати будет сказать, что наименование «Грузия», «грузины» всегда было чуждо этому народу. Появление наименования «Грузия», «грузины» объясняется трояко. Во-первых, его производят от испорченного сирийского слова «гариз», что значит «просо». Объясняется это словопроизводство тем, что в Сирии и Палестине грузины были известны как первый народ, принявшийся за возделывание проса. Затем название Грузии производят от персидского ее наименования Гурджистан, что означает «страна силы», или арабского Джурджистан, что означает «страна Джуры», то есть реки Куры. Наконец, приписывают название Грузии тому, что в этой стране особенным почитанием пользовался святой Георгий Победоносец, являвшийся, по уверениям византийских историков, покровителем Грузии. У французов Грузия так и называется – Georgie, у англичан – Georgia, но у немцев уже – Grusien.

В 633 году до Рождества Христова Грузия подверглась первому нашествию дикарей. С севера, с нынешних Дона и Волги, явились хазары.

Они без труда покорили разрозненных и совсем невоинственных картули. Покорив их, хазары не вернулись в свои степи, а поселились среди покоренных. Так как последние превосходили своих победителей духовным развитием, то быстро и легко из побежденных превратились в победителей. Без борьбы исчезли, «растворились», так сказать, пришельцы в богатом духовными силами народе и, восприняв от него культурное развитие, заплатили за него тем, что передали последующим поколениям целиком свои воинственность и храбрость, то есть то, чего у картули до тех пор и в помине не было.

Раз в народном организме появились физические силы, то естественно, что они потребовали себе выхода. Начались упорные и долгие войны с мидянами, причем грузины ходили на Мидию с войсками знаменитого Кира Персидского. Тут они успели обратить на себя и в особенности на свою страну внимание персов.

Когда знаменитый сын Манданы, дочери Астиага, царя мидян, был убит царицей массагетов Тамарысою, его преемники кинулись с завоевательными целями на Грузию, но грузины легко и свободно дали им могучий отпор. Эта победа придала такое мужество грузинам, что они очень охотно стали давать у себя место вытесняемым царем Навуходоносором народам. Переселенцы были принимаемы с радушием. Может быть, грузины помнили ту пользу, какую получил их народ от расселившихся по Грузии воинственных хазар, но зато они не предусматривали иной опасности. Для переселенцев Грузия была совсем чужой страной, и когда эти переселения дали повод царю персов Артаксерксу напасть на Грузию, то Артаксерксовы орды без особенного труда покорили грузин.

Появление пришельцев и смешение с ними теперь не усилило, а ослабило грузин и в особенности отразилось на их духовном развитии. Быстро стало исчезать являвшееся признаком высокой культуры верование в невидимого Творца мира, и его заменило грубое обоготворение не отвлеченного, а вещественного. Сперва грузины стали поклоняться солнцу, луне, звездам, а потом перешли и к грубому идолопоклонству, но верование в невидимого Бога не исчезло. Его застал еще в Грузии всемирный завоеватель Александр Македонский, покоривший Грузию в IV веке до Рождества Христова. Он поставил над Грузией своего наместника Язона, который ради того, чтобы окончательно подавить в грузинах всякое стремление к самостоятельности, заставлял их поклоняться серебряным идолам Гацы и Гаиму. Но тогда среди грузин явился некий муж по имени Фарнаоз или Фарнаваз, бывший одним из прямых потомков Картлоса. Он уговорил мамасахлисов передать ему свои державные права, то есть объединил разрозненные дотоле роды в одно целое. Свершив это дело, он организовал войско и прогнал из Грузии Язона и его отряд. Страна была освобождена от иноплеменников, но Фарнаоз временно переданные ему державные права удержал за собой и стал первым царем объединенной им Грузии.

Фарнаоз, умерший в 337 году до Рождества Христова, дал Грузии новое административное устройство, разделив ее на восемь эриставств, то есть административных округов. Затем он из эриставов и бывших мамасахлисов создал класс азнауры – грузинское дворянство. Он же объявил грузинский язык общегосударственным и изобрел для своего народа мхедрули – гражданские письмена. Но этот царь не вернул народ к древней религии. Напротив того, в стране установилась при нем в качестве государственной религии религия Зароастра, заимствованная от персов. Фарнаоз так был увлечен идолопоклонством, что на могиле своего предка Картлоса поставил огромного идола Армаза, или Аурамазада, одетого в великолепные латы, с золотым панцирем, в венце, осыпанном драгоценными камнями. Во всем остальном мудрость Фарнаоза была несомненна: он строил города, крепости, организовал армию, установил идеальный порядок престолонаследия, оставив после себя наследником престола своего сына.

При преемниках Фарнаоза Грузия была могущественна. Хазары, мидяне, персы, являвшиеся с завоевательными целями, были отбрасываемы, и вот наконец в I веке до Рождества Христова на иберов, как назывались иногда грузины, обратил свое внимание сам Рим семихолмный.

Помните о Риме?

Рим! —

восклицает стихотворец —

Реет повсюду твоих легионов

Всесокрушающий грозный орел!

Римские легионы в 66 году до Рождества Христова сокрушили могущество Митридата Великого Понтийского, который бежал через Колхиду в свои владения на северном берегу Черного моря. Знаменитый римский триумвир Помпей преследовал Митридата со своими легионами, покорил Армению и остановился зимовать на берегу реки Куры. Впереди была Иберия (тогдашняя Грузия), царствовал в ней тогда Артаг. Он не пропустил римлян через свои владения. Помпей двинул легионы за Куру. Произошли кровопролитные битвы. Иберы сражались с поразительной стойкостью, но были поражены римлянами. Помпей принудил Артага стать в зависимость от Рима и дал ему в соправители некоего Аристарха, которого он поставил царем Колхиды (Западной Грузии). Однако, как только ушли Помпеевы легионы, иберы прогнали Аристарха и объявили себя опять независимыми. Тридцать лет без малого оставляли их в покое римляне, но в 36 году до Рождества Христова явился в Иберию римский полководец Канидий, который хотя и разбил войска царствовавшего тогда в Иберии Фарнаоза, но после этого заключил с ним союз и воспользовался его войском для покорения других народов.

Благодаря появлению римлян сохранились довольно точные сведения о Грузии того времени. Их оставил нам историк Страбон. По его описанию, Иберия изобиловала городами, постройки в которых были каменные. В долине реки Куры жило миролюбивое земледельческое население, а по отрогам гор – воинственное, мало уступавшее в этом отношении своим соседям – скифам и сарматам. Народ иберский, по Страбону, делился на четыре сословия. Из первого сословия, самого знатного, выбирались цари, верховные судьи и полководцы; второе сословие представляли собою жрецы, которые вместе с тем наблюдали и за справедливостью в сношениях с соседями; третьим сословием были воины и земледельцы и, наконец, четвертым простой народ – крепостные, обязанные беспрекословною службою на царя и верховных правителей. Сохранилось также и родовое правление; семейными общинами управлял старший в роде, которому принадлежало все имущество его сородичей и право управлять им.

Около пяти веков после этого Грузия была страною счастливою хотя бы потому, что во главе ее стояли мудрые правители. В течение с лишком пяти веков в Грузии царствовали две династии: Фарнаозианская и Аршакуниатская, что может служить свидетельством незыблемости государственных устоев страны.

В первые три века от Рождества Христова Грузия хотя и была самостоятельною и имела своих царей, но все-таки находилась под влиянием Рима. Римский император Веспасиан со своими сыновьями, Титом и Домицианом, называл своим другом Митридата, царя иберийского; император римский Адриан вызывал в Рим для оправдания другого царя иберов, Фарасмана, который успешно оправдался перед императором. Поддерживаемые римлянами, иберы вели успешно борьбу с парфянами и армянами. Римляне в Иберии улучшили пути сообщения, ввели свое устройство в армии, римская монета обращалась среди иберов, но беспрестанные, хотя и счастливые войны изнуряли народ, так что иберы стали сильно тяготиться римским владычеством.

В 352 году от Рождества Христова умер, не оставив наследника мужского пола, царь Аспагур из Аршакуниатской династии. После него осталась одна только дочь по имени Абешура. Таким образом, на престол должна была вступить женщина, и это было нарушением закона первого Фарнаоза. Эриставы и вельможи оказались в затруднении и не знали, что делать. Однако они скоро нашли выход. В Персии царствовал знаменитый своею мудростью Хозрой II, у которого был сын Мирван, обещавший во всем выйти в знаменитого своего отца. Этого-то Мирвана грузинские правители и избрали в супруги Абешуры. Они выпросили его у Хозроя, причем обязали клятвой управлять Грузией по ее законам и не вводить в ней ничего персидского. Мало того, грузинские дипломаты сумели так обставить дело, что Хозрой в приданое за сыном отдал Грузии только что завоеванную им Армению.

Мирван, женившись на Абешуре, вступил на престол Грузии под именем царя Мириана II, основав, таким образом, династию Сасанидов. Он семьдесят семь лет правил страною так, что ни разу у грузин не было повода раскаиваться в своем выборе. Когда умерла Абешура, он хотел было оставить престол, но весь народ, как один человек, слился в стремлении удержать мудрого перса на престоле Грузии. Мириан остался и женился вторым браком на Нине. Он теперь так вошел в интересы своего нового отечества, что не задумался начать войну с своим младшим братом Норех-Бартомом, который наследовал их отцу Хозрою II. Он намеревался всю Персию присоединить к Грузии и только из жалости к брату не сделал этого и ограничился тем, что отнял у него громадную Джазирехтскую провинцию, половину Сирии и Арабиджана.

При Мириане же грузины овладели Каспийским побережьем, выгнали оттуда хазар и укрепились на Кавказе, подчинив себе Осетию. Одновременно с этим Мириану пришлось в течение тридцати лет вести борьбу за Армению с сыном последнего армянского царя Турдатом Великим.

Грузия стала по своей площади более Персии, могущественнее ее по своим силам, но в то же время истощились в бесконечных войнах духовные силы народа, и свое обновление грузины нашли в христианстве.

Радости и беды прекрасной Грузии

Грузины по своим религиозным воззрениям были в одно и то же время идолопоклонники и огнепоклонники. Два различных религиозных культа совместились в один. Народ поклонялся истуканам, как, например, медному истукану Армазу, стоявшему на могиле Картлоса, поставленному их первым царем Фарнаозом, золотому Гонизу и серебряной Гаим, оставшимся народу от Язона. У них были и другие идолы, серебряные и золотые, которым они приносили жертвы: животных, плоды, цветы. В Мосхийских горах, на границе Иберии и Колхиды, стоял храм Левкотаи с оракулом Фрикса; в то же время грузины обоготворяли солнце, луну, звезды, поклонялись деревьям. Но память о невидимом божестве не могла пропасть в этом народе. В Грузии жило много евреев, поддерживавших непрерывные сношения с Иерусалимом, и вот в третий год царствования царя Адерка по Грузии пронеслась весть о рождении в Вифлееме Спасителя. Тем же самым путем проникла сюда весть и о крестной смерти Его на Голгофе.

Это свершилось так.

Евреи, жившие в столице Грузии – Мцхете, ежегодно посылали в Иерусалим своих уполномоченных для присутствования на празднике Пасхи. В год крестной смерти Спасителя мцхетские евреи послали в Иерусалим благочестивого Елиазара, или Елиоза. Он был свидетелем голгофского события и был потрясен им до глубины души. Пораженный всем виденным, Елиоз купил у римского воина доставшийся тому по жребию (Евангелие от Луки, 23: 34) хитон Спасителя. Когда он возвратился вместе с этой драгоценностью на родину и рассказал обо всем виденном им, то Сидония, по одним указаниям – его сестра, по другим – дочь, так была поражена рассказом о крестных страданиях и смерти Иисуса Христа, что схватила Его хитон и тут же пала мертвою. Ее так и похоронили вместе с драгоценным хитоном, и над ее могилой вырос высокий кедр, как бы уничтожая следы погребения благочестивой еврейки.

Прошло немного времени, и по всему Кавказу пронеслась весть о Христе: святой апостол Андрей Первозванный вместе с другим апостолом, Симоном Канонитом, принесли ее. Последний и умер на Кавказе, и в Анаконии поныне указывают его могилу, которая была предметом благоговейного почитания и поклонения даже наиболее свирепых дикарей Кавказа. Затем, в 100 году от Рождества Христова, сюда был сослан папа Климент, и от него грузины тоже просветились светом Христовой веры. Сюда же бежало из римских владений много христиан, составивших здесь церковь, относящуюся к Антиохийской патриархии, но христианство все-таки было лишь исключительным явлением. Идолопоклонство преобладало, и нужен был могучий толчок извне, дабы оно окончательно было побеждено новой религией, дававшей своим адептам величайшую нравственную силу.

И этот толчок последовал.

Царь Мириан вместе со своим племянником, персидским царем Санором, сыном Норех-Бартома, в 312 году от Рождества Христова напал на только что основанный римским императором Константином Великим Новый Рим, будущую великолепную столицу Византии. Нападение грузин и персов было отбито христианами, составлявшими войска Константина и кинувшимися в битву со знаменем, на котором был изображен крест с знаменитою надписью «In hoc vincis» («Сим победиши»). Когда Мириан узнал, что значит эта надпись и какое значение имеет крест, он приписал свое поражение чуду и ушел, заключив для себя невыгодный мир с римским императором. В это время жила в послушании у армянки-инокини Ниафары молодая девушка по имени Нина, дочь римского полководца и сестры иерусалимского патриарха Ювенала, близкая родственница святого великомученика Георгия Победоносца. Эта девушка часто слыхала от Ниафары о попавшем в Иверию через Елиоза хитоне Господнем, и ею овладело желание во что бы то ни стало найти драгоценную реликвию и проповедовать иверам слово Божие. День и ночь молилась Нина Пресвятой Деве, прося ее помощи. Богоматерь явилась ей в сонном видении, вручила крест, сложенный из виноградных лоз, и сказала: «Иди в Иверскую страну и благовествуй Евангелие. Я буду тебе Покровительницей». Проснувшись и увидав в своих руках чудный крест, Нина со слезами облобызала его и перевязала своими волосами. Вскоре святая Нина явилась на истоках неведомой ей реки (Куры) и, следуя по ее течению, достигла Мцхета в день празднования народом Армаза. На высокой горе стоял исполинский кумир, горевший золотом; по сторонам его – два других, которые, как говорит предание, поражали огнем всякого дерзавшего подступать к ним без воли жрецов. Гремели трубы, курился фимиам, текла кровь жертв; царь Мириан со всем народом простирался ниц перед идолами, и только одна чуждая, никому не ведомая дева не преклонила колен. Внезапно среди ясного дня разразилась страшная буря с молниями и громом; капище рушилось, и среди развалин его лежали остатки разбитых, поверженных кумиров. В ужасе бежал народ, и на развалинах осталась одна Нина, спокойно смотревшая на возникшую и утихшую около нее бурю стихий. Это было 6 августа, и день Преображения Господня стал для Иверии днем, сменившим тьму язычества на свет христианской истины. С этого дня начался ряд подвигов и чудес Нины, память о которых сохранилась в местных преданиях, записанных и царем-летописцем. В царском саду, у таинственного кедра, укрывавшего хитон Господень, часто молилась святая Нина, и там посещали ее дивные пророческие видения. Однажды стая черных птиц, омывшись в водах Арагвы и ставши белыми, как снег, села на ветвях кедра и огласила весь сад райскими песнями – это был символ крещения народа иверийского. В другой раз видела она страшное падение окрестных гор Армаза и Задена с их идолами, слышала звуки битв, вопли бесовских полчищ в образе персидских воинов, как бы вторгавшихся в столицу Грузии, и страшный голос царя их, повелевавшего все истребить. Пораженная видением, святая Нина подняла знамение креста и тихо сказала: «Кончилось владычество ваше, ибо вот победитель», и все исчезло. Святая Нина исцелила Нину, жену царя Мириана, лежавшую уже на смертном одре, и одного из родственников персидского царя, заболевшего в доме Мириана; оба они из первых просветились крещением. Сам царь еще колебался. Но раз, когда он был на охоте, в соседних горах его настигла страшная буря, и царь вдруг ослеп. Пораженный, он пал на колени, восклицая: «Ты Бог над богами, Господь над властителями, Бог Нины!» – и в то же мгновение прозрел. Вся царская семья и народ, узнав о чудесном событии, вышли царю навстречу. «Славьте Бога Нины, Бога вечного», – говорил он народу и, не заезжая во дворец, посетил хижину Нины, пал на колени перед животворящим ее крестом и исповедовал Христа. Нина осенила крестным знамением воды Куры и Арагвы, и в них крестились и царь, и грузинский народ. Один из потомков Елиазара, среди которых еще жило предание о хитоне Господнем, указал место его хранения. Таинственный кедр был срублен, и на его месте воздвигнут соборный храм, в котором и была положена святая одежда. Утвердив веру в Карталинии, святая Нина поселилась в Кахетии и там после тридцатипятилетнего апостольского подвига скончалась близ нынешнего города Сигнаха. Царь и епископ желали перенести останки ее в соборную церковь Мцхета, где она так часто любила молиться над хитоном Господним. Тогда совершилось новое чудо: никак не могли сдвинуть иссохшее тело подвижницы с избранного ею места для своего успокоения. Для Карталинии ею сделано было много, и она как бы хотела своим присутствием утвердить в вере вновь обращенную Кахетию. Царь Мириан соорудил здесь первую церковь во имя святого Георгия, в приделе которой и положил мощи святой проповедницы. Первое житие святой Нины описано было почти современным ей историком Руфином, который повесть о ней слышал от сына Мириана, грузинского царевича Бакура, живо помнившего еще рассказы о ней отца и его приближенных.

Ближайшим политическим последствием проповеди святой Нины было установление дружелюбных сношений с Византией. Император Константин Великий, по принятии Мирианом Христовой веры, послал ему гвоздь от креста Спасителя, часть Животворящего древа, часть мощей родственника святой Нины, великомученика Георгия, которого с того времени народ стал считать покровителем своей родины. Между Грузией и Византией установился прочный мир. Мириан, умирая, был уже убежденным христианином. Он незадолго до смерти построил в местечке Бадбе храм во имя великомученика Георгия и завещал своему сыну считать врагами Карталинии идолов, сжигать их, а «пеплом кормить тех, кто их будет оплакивать». Однако идолопоклонство в Грузии существовало еще около двухсот лет после этого.

Следует заметить при этом, что христианство в Грузии распространялось исключительно путем проповеди, и никогда для водворения его в народе не было употреблено насилие.

Несколько более ста лет Грузия пользовалась относительным спокойствием. Были войны, но незначительные. Затем иверийский престол занял знаменитый Вахтанг I Горгасал (446–499). Этот царь был столь же замечателен, как и Мириан. Он отбил у византийцев отпавшие области Мингрелии и Абхазии, усмирил кавказских князей и горцев, заставил персов отказаться навсегда от мысли ввести в Грузии огнепоклонство, путем уговоров добился того, что высшее духовенство страны уже не присылалось из Константинополя, а выбиралось из природных иверийцев. Помимо этого Вахтанг был первым собирателем народных рукописей, неутомимым строителем городов. При нем Мцхет в 469 году уступил свое первенство Тифлису. Он был необыкновенно мудрый и проницательный судья, щедрый благотворитель. Но после его смерти начинается уже падение Грузии. Восемь без малого веков величия страны словно утомили народ. Теперь персы, с одной стороны, византийцы – с другой, смотрели на Грузию как на свою добычу. Между ними уже шла борьба за нее. Царь Гурген должен был бежать в Византию, а по возвращении, в 532 году, грузинские цари называют себя уже «мтивири» – владетельные князья, потому что персы лишили грузинский народ права выбора царей.

В 536 году Иверия распадается. Часть переходит под покровительство Персии, другая – древняя Джавохетия, область внука Картлоса, – отходит под покровительство Византии, которая в 550 году подчиняет себе Абхазию. В 586 году прекращается так возвеличившая, а затем и уронившая Грузию Хозроанская династия, и Юстиниан II возводит на иверийский престол константинопольского куропалата Гурима, открывающего собою династию Багратидов, потомки которой существуют в наше время и в последние сто лет дали России много полезных деятелей. При них история Грузии становится все печальнее и печальнее. Прежнего величия, могущества как не бывало. В 626 году разорил Иверию император Ираклий, сжегший Тифлис, а в следующем году иверы (грузины) сражаются в рядах византийских легионов против персов. Затем в несчастную Иверию вторгаются арабы, в конце концов подчиняющие себе весь Гурджистан. Но как государство Грузия продолжает существовать.

В народе заметно уже стремление не к одной воинской славе. Многие грузины отправляются в Константинополь и Рим, изучают науки и, возвращаясь, устраивают школы. Развивается умственная деятельность народа, зарождается искусство, являются книги, пока переводные, – словом, наблюдается обычное явление: с упадком, так сказать, физической военной силы государства быстро и широко развивается его умственная деятельность. Люди ума сменяют людей грубой физической силы…

В то же самое время Багратидам приходит несчастная мысль делить единое государство на части. Сперва Иверийское царство было разделено на Абхазское и Грузинское, затем, около 1009 года, на мелкие уделы. Однако народное самосознание стремится к политической самостоятельности.

После смерти Василия Македонского грузины при Баграте IV свергают византийское иго, но не надолго. При сыне Баграта, Георгии, турецкий султан Жакус, овладевший Персией, покоряет всю Грузию. Персы и турки производят страшные неистовства и разоряют прекрасную страну дотла.

Но Грузия все еще сильна. На престоле является любимый народом царь Давид II Возобновитель. Давид Возобновитель (1089–1125) вступил на престол шестнадцати лет от роду. Вся Карталиния лежала в развалинах, Тифлис и многие области были заняты турками, в Имеретии самоуправно властвовали греческие императоры под тем предлогом, что они – единственные покровители единоверного царства, и лишь горы и ущелья Абхазии были безопасным убежищем для царя и народа, а царскою резиденциею был Теагулистав у горы Лихи. В то же время буйные орды мусульман, завладевши плодоносными урочищами вокруг Тифлиса, неистовствовали в Карталинии и Кахетии. Персы терзали окраины царства, и даже армяне делали беспрестанные набеги в пределы единоверной страны. Цветущие местности превратились в пепелища, плодоносные поля – в пустыни. И царю предстояла великая задача залечить тяжелые раны царства. На помощь к нему пришли начавшиеся тогда Крестовые походы, отвлекшие полчища турок и давшие возможность развернуться собственным силам отдохнувшей Иверии.

На опустошенные врагами равнины Давид пригласил горных осетин, и те охотно согласились променять свои бесплодные скалы на плодоносные земли Грузии. С помощью их он и совершил великое дело освобождения родины. Как только он узнал, что франки овладели Иерусалимом, он тотчас сбросил позорное иго турок, перестав платить им дань. И это был истинный подвиг, совершенный Давидом в самом начале царствования. Но не вдруг и не так легко отказались турки от своих притязаний на Грузию, и освобождение ее стоило много крови и им, и Давиду. С малым числом своих войск он поражал сильных врагов и, начав с Абхазии, окончил свои подвиги в Дербенте, сломив железные ворота, устроенные там со времен халифата. Нашествия врагов во все время его царствования следовали одно за другим непрерывною чередою, но в ужасе обращали перед ним тыл вожди сельджуков и персов, не знавшие дотоле поражений, и оставляли в руках его пленных и сокровища, которыми он обогатил свое царство. Так, когда осенью 1121 года несметные арабские полчища вторглись в Триалетскую область, одной битвы достаточно было, чтобы их рассеять, и весь стан Давида наполнился золотом, серебром, великолепными чашами пиршества, драгоценными коврами и оружием; арабские кони сделались обыкновенными – так их было много в грузинском лагере; сирийские вожди доставались пленниками простым поселянам. Однако Тифлис, столица Грузии, долго еще оставался в руках сарацин, крепко сидевших в его цитадели. Но Давид и не заботился об этом, зная, что, прочно утвердившись в стране, не трудно овладеть столицей, и уже только в конце своего царствования, в 1122 году, внезапным нападением захватил Тифлис в свои руки. И тогда от моря Черного до моря Каспийского все покорилось его владычеству. И силы страны настолько возросли, что она могла отрядить уже своих сынов в далекую Палестину, на борьбу с врагами креста.

Бурное море поглотило первых доблестных ратников Грузии, но бедствие не охладило ревности новых избранников, которые благополучно достигли Святой земли и заодно с крестоносцами подвизались там за освобождение Гроба Господня из рук неверных. Лично Давид, отличаясь мужеством и проводя всю свою жизнь в тревогах ратных, одною рукою сокрушая врагов и другою поднимая опрокинутое ими, умел владеть не одним мечом – он был величайшим богословом своего времени. Ничего так не любил победоносный царь, как чтение Священного Писания. При нем было два собора для исправления церковных книг, а на добытые от врагов сокровища строили церкви, и при них учреждались школы для образования юношества. Давид умер во цвете сил, пятидесяти трех лет, оставив свое царство могущественным и спокойным. Народ грузинский прозвал его Возобновителем, а церковь причислила к лику святых.

К счастливейшим временам Грузии принадлежит царствование дочери Георгия Прекрасного – Тамары Великой (1184–1212), бывшей в супружестве с русским князем Юрием Андреевичем. Двенадцатилетней девочкой очутилась Тамара на престоле, но молодость или, вернее, малолетство не помешали ей царствовать с величайшею славою. Ее царствование – золотой век Грузии.

Наука, искусство, литература, и не наносные, а свои, родные расцвели при ней пышным цветом. Знаменитые герои-завоеватели того времени, шах Атарбег и султан Нукордин, были сокрушены полководцами этой царицы, которая и доныне живет в памяти грузинского народа в легендах и песнях. Тамара – до сих пор любимейшее имя грузинских женщин…

Всю свою былую славу, все памятники этой славы благодарный грузинский народ в течение без малого восьми веков приписывает царице Тамаре. Давид Возобновитель и славный Вахтанг Горгасал почти забыты, а народ помнит Тамару и благоговеет перед ее памятью. Есть место (Сванетия), где Тамара стала предметом суеверного религиозного почитания. Кроме борьбы с персами и арабо-турками – эта царица вела борьбу с Византией при ее императоре Алексее Ангеле, и следствием победы Тамары было образование государства-буфера – Трапезундской империи. Воспользовавшись нападением султана Ардебильского, Тамара приказала своим дружинам двинуться сперва в Ардебиль, потом в Тавриз и разгромила их. Богатство Грузии при Тамаре стало несметным, счастью ее не было конца. Грузия расцвела пышно, и Тамарою руководили не одна только жажда славы или процветания родной страны, но и неусыпные заботы о распространении православия и поддержании его там, где оно уже озарило своим светом народы и племена Кавказа.

В Карталинском ущелье поныне видны развалины одного из храмов, созданных Тамарою, особенно памятного тем, что в нем некогда хранилась чудотворная икона Иверской Божией Матери, драгоценный дар Тамары осетинскому народу, родственному ей по второму мужу. Храм этот дважды был разрушен пожаром, и два раза икону Божией Матери находили под грудою развалин и пепла невредимою. Шестьсот лет пребывала святая икона в Карталинском ущелье. Но, когда магометанство ворвалось в Кавказские горы, а русское правительство пригласило горцев-христиан на Терек в Моздок, святая икона Иверии стала русскою святынею. Сохранилось предание, что когда в 1793 году партия горцев прибыла к Моздоку с иконою и тогдашний епископ Моздокский, встретив ее с крестами и хоругвями, внес в собор, то Богоматерь особенным чудом известила, что икона должна остаться вне города на том месте, где она остановилась и провела ночь на смиренной черкесской арбе. Там соорудили часовню и впоследствии воздвигли деревянный храм во имя Успения Божией Матери. И ныне русские паломники стекаются сюда на поклонение иконе со всего Кавказа и из самых отдаленных мест Русской земли.

Об этой великой царице, почитаемой народом наравне с равноапостольною просветительницею Ниною, придется сказать еще несколько слов в очерке, посвященном истории сношений и столкновений Руси с народами Кавказа. Здесь же скажем, что осталось неизвестным, где похоронена Тамара. Известно лишь, что умерла она в Верхней Карталинии в «Замке Роз». Память ее грузинская церковь чествует в неделю жен-мироносиц. Но место погребения все-таки неизвестно, и объяснить это можно лишь тем, что каждое племя хотело, чтобы прах великой царицы покоился в его земле, а затем в наступившие ужасные времена было уже не до того, чтобы помнить о чем-либо, кроме как о спасении своей жизни. Когда же ужасы прошли, то со времени кончины Тамары пронеслось около пяти веков и установить место ее погребения оказалось невозможным.

Умерла Тамара, и закатилась счастливая звезда Грузии надолго, навсегда закатилась.

После Тамары остались дети от ее второго брака с Давидом Багратионом: сын Ласс, занявший престол, и дочь Русудан. При Лассе в Грузию явились монголы и нанесли ей удар, остановивший все ее развитие. Это шли орды Чингисхана. На реке Бердусудже грузины потерпели страшное поражение, но так же, как и во время первой побывки татар на Руси, только этим пока все и ограничилось, и Грузия осталась непокоренною. Зато лет через десять явился в нее преемник Чингисхана – Гаюкхан, прошедший по всей стране и обложивший ее данью, а за ним последовал Батый, уже окончательно присоединивший Грузию на правах завоевания к своим владениям. Однако Грузия все еще представляла сильное государство, и татары устроили ради ослабления ее разделение (в 1259 г.) этой великой страны на два независимых одно от другого царства – Грузию и Имеретию.

Одновременно с монголами на несчастную страну кинулись персы и турки, а к этому еще при Русудан, правившей после смерти брата за малолетством племянника, начались внутренние междоусобия. Персидский шах Джелал эд-Дин ворвался в Грузию, разорил Тифлис, причем более 100 тысяч людей были перерезаны. В конце концов Грузия оказалась разделенною на четыре части: государства Кахетинское, Карталинское, Имеретинское и атабекство Ахалцихское. Хотя вскоре в Грузии оказались только два царя, оба – Давиды, однако царская власть была уже подорвана, и значение, а вместе с тем и самовольство мтивиров и ноинов усилились; внутреннее же безначалие и своевольство вели к тому, что Грузия стала не в силах отражать внешних врагов, и персидские шахи что хотели, то и делали в несчастной стране.

Нельзя, говоря об этом тяжелом времени, не упомянуть об одном замечательном грузинском царе, Димитрии II. Шах персидский Аргун ни с того ни с сего вздумал разорить Грузию. Димитрий, не задумавшись, предложил ему свою жизнь, только бы избавить родину от беды. Свирепый перс приказал отрубить царю-патриоту голову, а на его место назначил царем Вахтанга II, племянника погибшего мученика. В благодарность за такую жертву Димитрий II везде в грузинской истории назван Самопожертвователем. Вахтангу удалось собрать в одно целое Грузию, но персы хозяйничали в стране как им было угодно, разделяли несчастную страну на части, которые раздавали за услуги своим приспешникам, умерщвляли царей, возводили на их престолы угодных себе людей и т. д.

Но новая и более ужасная беда постигла несчастную Грузию. В 1388 году явился с монголами Тамерлан (Тимур) и камня на камне не оставил на своем пути. Уничтожены были лучшие города, перерезано было без счета людей, церкви были сожжены или разрушены. Уцелела, и то случайно, от свирепости монголов только одна Бадбийская обитель, где находились мощи святой Нины. Случилось же все это как раз после того, как грузинский народ доказал свою необыкновенную живучесть. При Георгии VI Пресветлейшем мтивиры и эриставы были усмирены. Грузия снова соединилась в целое, хотя и не в пределах своих предков; царство укрепилось, водворилось спокойствие. Но тут-то и явился Тимур. До 1407 года он шесть раз являлся в Грузию. Тифлис и Кутаис были уничтожены, даже Мцхетский храм оказался разрушенным, а грозному завоевателю мало оказалось всего этого. Он заставил несчастного царя Баграта V принять магометанство, но, к чести этого последнего, должно сказать, что Баграт стал ренегатом только по виду и бросил магометанство, едва Тимур ушел. Однако это вызвало новое появление монголов в Грузии. Наследовавшего Баграту V царя Георгия VII Тимур дважды склонял к переходу в магометанство, но этот царь был потверже и от веры отцов не отказался. Напротив того, ему удалось прогнать монголов, но в последней значительной битве он пал сам. Страна еще не оправилась от монгольского нашествия, а приходилось отбиваться сразу от турок и персов.

В такое время царем Грузии стал восьмилетний Александр I (1414–1442), за которого правила Грузией его мать. Казалось бы, именно в царствование малолетнего правителя должна более всего страдать от внутренних и внешних врагов всякая страна. Было много примеров этому: смуты, раздоры, междоусобия увеличивались внутри государства; припомним хотя бы царствование в России царя Иоанна IV Васильевича, также вступившего на престол в младенческие годы. Но, вопреки всем ранее бывшим примерам, царствование малолетнего Александра I Георгиевича было благодетельно для несчастной, исстрадавшейся Грузии. Своевольные мтивиры как-то стихли, ни персы, ни турки не являлись в разоренную Тимуром страну. Грузия быстро оправлялась от шести ужаснейших погромов. Опять грузинский народ доказал свою необыкновенную живучесть. Разбежавшиеся жители возвращались на свои насиженные веками места. Быстро зазеленели поля и нивы, снова возделанные, снова цветущие, один за другим поднимались из пепла разрушения новые деревни, села и города. Опять воздвигались храмы Божии. Оскверненный и обращенный в развалины Мцхетский собор снова вырос в восстановленной столице древней Грузии; население год от году возрастало, торговля усиливалась и развивалась. Грузия, как чудесный феникс, возродилась из своего собственного пепла. К тому времени, когда Александр начал самостоятельное царствование, это была уже снова великолепная страна, благоустроенная внутри, грозная для врагов извне. Александр оказался мудрым правителем и, кроме того, правителем счастливым. Он вел удачные войны и из своих походов всегда возвращался с множеством пленных. Их он расселял по стране, женил на туземках, пополнял ими свои дружины. Явилось ядро, преданное исключительно одному только царю. Благодаря этому Александр очень быстро управился с мтивирами и сокрушил их недавнее могущество; при нем удельные князья потеряли право собирать дань с жителей в свою пользу и облагать их новыми налогами. Напротив того, Александр отдавал десятину своих доходов в пользу беднейших жителей, но в конце своего царствования он испортил все свое дело. Процарствовав счастливо и с пользой для своей страны около тридцати лет, Александр принял постриг и ушел в монастырь, а Грузию разделил на три государства: Имеретинское, Карталинское и Кахетинское, царями которых назначил своих сыновей – Вахтанга, Димитрия и Георгия, – другими словами, он сразу вновь разрушил великое здание, которое ему и народу удалось создать с таким великим трудом.

Нужно ли говорить, что с увеличением царского потомства разделенная Грузия дробилась на еще более мелкие части? Явились самостоятельные мелкие царства: Мингрелия, Гурия, Самхетия, Ширван, Сванетия, Абхазия. Эти, в свою очередь, поделились на еще более мелкие. Каждое из новообразовавшихся слабых государств стремилось к полной политической самостоятельности. Шли постоянные междоусобные войны; родственники-правители ожесточенно боролись между собой за призрачные права, а персы и турки не упускали случая пользоваться этими внутренними усобицами. Они спорили из-за Грузии между собой, и Грузии постоянно приходилось быть ареною их битв, причем, конечно, ожесточившиеся враги не щадили страны и безжалостно разоряли ее от края до края. Ясно было, что просуществовавшее около трех десятков веков государство не могло уже существовать без поддержки извне, и тогда-то взоры всего грузинского народа с надеждою стали обращаться к могучему единоверному соседу на севере, с которым у грузин в течение предыдущих шести веков были непосредственные и сближавшие народы сношения.

Этим великим соседом была Русь.

Очерк третий

Преданья седой и не седой старины

Дела давно минувших дней —

Преданья старины глубокой!

А. С. Пушкин

Яссы и Русь

Туман седой древности окутывает густою пеленою времена отдаленнейшие. Что-то неясное, смутное, лишенное определенной формы мерещится в этом тумане; какие-то тусклые пятнышки в непросветной мгле, но с помощью истории эти тусклые пятна становятся уже не столь тусклыми; кое-что можно разглядеть в них и кое-какие заключения можно вывести из того, что разглядишь…

Когда свершилось Великое переселение и расселение народов, то в Европе появилось новое варварское племя аланов. Аланы, которых римляне называли «метанистами», или переселенцами, пришли, повинуясь грандиозному толчку судьбы, погнавшей их на новые места, с побережий Азовского и Черного морей, из степей, залегших между Кавказом и Доном и на всем перешейке Понто-Каспийском. Римские историки говорят, что аланы – это потомки массагетов седой древности; один из Птолемеев делает указание на язигов меотисских, и, наконец, под влиянием времени и тех реформ, которые производит оно в живых языках, они превратились в яссов, а этих яссов арабские и татарские историки, в свою очередь, называют аланами, то есть как бы подсказывая, что поселившиеся в Испании варвары и пришельцы и племена, жившие на Понто-Каспийском перешейке, суть родственные и последние выделили из себя первых.

На существование яссов-аланов между Каспийским и Черным морями указывается историками VI века; историки IX века говорят об аланском князе, обитавшем около нынешнего Дербента, построенного Александром Македонским; затем упоминается также о городе аланов, или, по-позднейшему, яссов, находившемся близ устья Волги. В русских же летописях по отношению к этим аланам всегда упоминается наименование яссов, которое, как можно судить, и на самом деле есть перелицованное на новый лад древнейшее наименование язигов. Кроме того, летописцы почти везде наряду с страною яссов, или аланов, упоминают страну Касохию, которую населяло воинственное племя касогов.

Очень маленькое отступление, дабы завершить эти короткие сообщения о древних яссах.

Кавказские горы в древних русских летописях назывались Ясскими и Черкасскими, и их население нельзя смешивать с потомками древних язигов, поселившихся в незапамятные времена в Дакии, на берегах Тиссы и Дуная (Штриттер). Как бы памятником этих древних времен ныне является город Яссы, древняя молдавская столица.

Точно так же в летописях и у некоторых историков есть указания, что Русь вела в древности войны с яссами, жившими на юго-западе Литвы, но тут нужно подразумевать ятвягов, а не тех яссов, которые жили на Понто-Каспийском перешейке. Чтобы ясно определить место, где жили древние яссы кавказские или, вернее, прикаспийские, назовем нынешний Дагестан с его столицею Дербентом, или «Железными вратами», как называют этот город русские летописи. По побережью Каспийского моря яссы расселились вплоть до устья Волги, где их дальнейшее распространение было остановлено другим могучим в древности племенем козар, имевших в 12 верстах от устья великой русской реки свою столицу Атель, названную так от реки Ателя – древнее наименование Волги, – и распространившихся по приволжским и придонским степям.

Козары исчезли, и след их остался только в истории, яссы оказались более счастливыми. Эти последние, яссы, существуют и поныне, но под несколько измененным наименованием: яссы, оссы и, наконец, осетины – вот кем стали эти древнейшие, по летописям, племена хорошо известного Руси Предкавказья. Что же касается до Касохии и касогов, то под этим наименованием следует разуметь то, что ныне известно под общим наименованием черкесов; осетины, например, поныне кое-где называются касогами.

Неугомонный киевский великий князь Святослав Игоревич (945–972), этот прямой потомок древних скандинавских викингов, для которых «не было в свете лучше дел войны», метался всюду, отыскивая народы, еще не подчиненные им и не обложенные в пользу Киева данью. Перед 968 годом этот «Наполеон древнего славянства» кинулся с завоевательными целями на вятичей, данников хана козарского. Последний заступился было за своих данников, но Святослав Игоревич жестоко побил на Дону его рать и даже разорил козарский город Саркел, или Белую Вежу, а так как неугомонному завоевателю показалось и этих побед мало, то он, недолго размышляя, кинулся далее, покорил козарские владения на восточном берегу Азовского моря со значительным их городом Таматарху – наименование, которое очень скоро переделано было киевлянами в Тмутаракань (нынешняя Фанагория), но не остановился и на этом, и кстати покорил яссов и касогов, которых обложил данью, уведя вместе с тем многих пленников в Киев (Татищев).

Это было первое более или менее точно определенное столкновение Руси с народами, населявшими Понто-Каспийский перешеек. Таким образом, в столь отдаленное время, как X столетие от Рождества Христова, Русь уже по праву завоевания владела Предкавказьем, но само собою разумеется, что владычество это прочным быть не могло. Сам Святослав занялся войной с Византией, потом неудачно кончившейся для него основанием царства Болгарского; наследникам его, Ярополку и Владимиру Красное Солнышко, тоже не было времени возиться с отдаленными областями, но, по крайней мере, Владимир не забывал, что страна яссов – его достояние. Владимир, умирая, прямо назначил в удел своему сыну Мстиславу Удалому Тмутаракань, то есть поставил его лицом к лицу с яссами и касогами.

Мстислав Владимирович вышел весь в своего деда, Святослава. Война была целью его жизни, и удел, приходившийся бок о бок с землями покоренных только номинально племен, пришелся как раз к этому богатырю. Политиком удалой князь никогда не был, а предпочитал ломить силой; он был просто вождь дружины, и, пожалуй, его к войне влекло не столько стремление к завоеваниям, сколько жажда сильных ощущений.

Однажды, говорит летопись, он пошел войною на касогов. Касожский князь Редедя вышел к нему навстречу с войском и сказал ему:

– Зачем губить дружину? Схватимся мы сами бороться; одолеешь ты – возьмешь мое имение, жену, детей и землю мою, я одолею – возьму все твое!

Предложение было заманчиво; отказ мог бы явиться доказательством малодушия, и богатырь Мстислав поспешил принять вызов.

Однако Редедя оказался не совсем под силу русскому богатырю. Он начал уже подминать под себя Мстислава, а тот чувствовал, что силы у него иссякли.

– Пресвятая Богородица! – взмолился тогда Удалой. – Помоги мне… Если я одолею, то построю церковь во имя твое!

Обращение к высшим силам помогло. Откуда только взялась вдруг мощь у изнемогавшего богатыря? Он приподнял Редедю, ударил его о землю, взял нож и зарезал. Потом он поступил по уговору и обещанию: взял у зарезанного все семейство и землю, а Пресвятой Богородице построил в Тмутаракани храм (Карамзин Н. М. История государства Российского. Т. II; Соловьев С. М. История России с древнейших времен. Т. I).

Благодаря победе над Редедею Мстислав Удалой стал могущественным князем, и, как это было всегда, пока на Руси господствовала удельная система, он сейчас же отправился воевать Киев, великокняжеский стол которого занимал его старший брат Ярослав Мудрый (1019–1054). Дружина Мстислава была невелика, но он усилил ее подвластными теперь ему яссами и касогами, козарами, присоединил северян, благо он принят был в их главном городе Чернигове как князь, и явился на Днепр. Это было в 1023 году. Мы останавливаемся здесь на этом походе одного русского князя на другого лишь потому, что важным является здесь то обстоятельство, что будущие черкесы впервые появились тут в недрах Руси. В происшедшей кровопролитной битве Мстислав одолел дружины Ярослава и, осматривая поля битвы, очень радовался, что осталась цела вся его дружина. «А эта дружина, – как бы с укоризной замечает историк Соловьев, – состояла из касогов и козар!»

В дальнейшем Мстислав оказался великодушным и рассудительным победителем. Он не отнял у Ярослава великого княжения, а только поделил с ним Русь пополам: себе взял восток, а Ярославу уступил запад. Мир между братьями продолжался вплоть до смерти Мстислава, последовавшей в 1036 году. Само собой разумеется, что касожские дружины, пришедшие с ним на Русь, так здесь и остались, с течением времени исчезнув в массе коренного населения.

Русь в Предкавказье

Сношения Руси с племенами, населившими Предкавказье, продолжались, но минуем их, остановившись только на двух исторических фактах.

Первый относится к тому печальному времени, когда хозяевами Руси были татары. В начале последней четверти XIII столетия аланы, или кавказские яссы, отказались повиноваться татарам. Летописи, а за ними и некоторые историки, уверяют, что в это время яссы (Asses, Adas) были уже христиане. Среди них были искуснейшие оружейники и множество кузнецов и слесарей. Отличались они отчаянною храбростью и любовью к независимости, что, впрочем, всегда являлось преимущественною чертою характера почти всех горских народов. Справиться с ними татарам оказалось не под силу. Их хан Мангу-Тимур в 1277 году призвал русских князей с дружинами и приказал им идти и покорить кавказских яссов. Пошли князья Борис Ростовский, Глеб Белозерский, Федор Ярославский и Андрей Городецкий, сын Александра Невского. Русские дружины прошли горы Ясские, то есть Кавказский хребет, проникли в Южный Дагестан и взяли там город Дедяков, или Тетяков, как его именуют летописи, близ «Железных врат», то есть Дербента. Взятый город они сожгли, взяв большую добычу и множество пленников, и своими победами, как говорит Карамзин, «заслужили отменное благоволение хана, изъявившего оное не только великою хвалою, но и богатыми дарами».

Здесь кстати отметить, что татары явились на Русь, пройдя именно через земли яссов. В 1224 году полководцы Чингисхана Джебе и Сабут прошли обычные ворота кочевников – между Каспийским морем и Уральскими горами, – покорили яссов, абезов и вошли в землю половецкую, из которой потом напали на русские дружины.

Другой эпизод имеет отношение к истории более ранних сношений России и Грузии. Мы говорим о супружестве знаменитой грузинской царицы Тамары с русским удельным князем Юрием Андреевичем, сыном Боголюбского, о чем вскользь было уже сказано несколько слов в предыдущем очерке. Вот как рассказывают об этом грузинские летописи.

Когда искали жениха для знаменитой царицы Тамары, то явился Абулизан, эмир тифлисский, и сказал:

– Я знаю сына государя русского, великого князя Андрея, которому повинуются триста царей в тех странах. Потерявши отца в молодых летах, этот князь был изгнан дядею своим Савалтом (Всеволодом?) и находится теперь в городе Свинди у царя кипчакского (половецкого).

Грузинские вельможи и воспитатели царицы Тамары одобрили мысль Абулизана, и Юрий явился в Грузию. Духовенство и вельможи упросили Тамару как можно скорее обвенчаться с ним. Став супругом молодой царицы, Юрий сперва храбро воевал с врагами своего нового отечества, но скоро между ним и женою его возникли неприятности, о которых грузинский летописец рассказывает так: «Сатана вошел в сердце презренного русского, настоящего скифа, с понятиями варвара, с чудовищными страстями. Под влиянием опьянения его поступки были неприличны, ужасны, – бесполезно их описывать; он осмелился оскорбить Тамару – солнце властителей, утренний восторг царей. Этот развратник, этот проклятый побежденный семью нечистыми духами, худшими, чем воспоминание об обитателях Содома, оказался иудой против самого себя».

Тамара долго терпела, долго увещевала Юрия исправиться и сама, и через монахов, но наконец не вытерпела и решила развестись с ним. Юрий был выпровожен из Грузии, причем его дальнейшее существование было обеспечено: его отправили в Константинополь, одарив большими богатствами.

Но Юрий не покорился такой своей участи. Он очень скоро опять появился в Грузии. Здесь у него оказалось много сторонников. За него объявили себя многие начальники городов, и сын Андрея Боголюбского был возведен на престол грузинских царей.

Однако и Тамара не сдалась без борьбы – и у нее оставалось много приверженцев. Она успела собрать себе дружины, и в Грузии началось кровопролитное междоусобие. Кончилось оно победою Тамары. Юрий был прогнан, но вернулся опять, и опять началась было борьба, на этот раз закончившаяся решительною победою знаменитой грузинской царицы.

Впрочем, брак Тамары и Юрия Андреевича был не единственным в истории сношений России с народами Кавказского края. Еще в XI столетии киевский князь Изяслав I был, как говорят летописцы, женат на грузинской княжне из Абиссинской фамилии.

Монгольское иго разрывает Русь с Кавказом. Русь молча и терпеливо сносит бедствия, ожидая, как окрепнут ее силы, дабы свергнуть невыносимый гнет; населявшие Кавказ племена меняют под давлением турок и персов свою внешность, быт, религию, нравы, и несчастную Грузию постигает ее грозная судьба.

Наконец Русь при царе Иоанне III Собирателе становится свободною, могущество ее мгновенно, в смысле жизни государства, вырастает; повсюду проносится слух о великом северном государстве, имя царя Иоанна Васильевича популярно даже в Персии, и тут изнемогшая, пострадавшая Грузия обращается уже не за одною помощью, а за постоянным покровительством к московскому государю.

Царь Грузии Александр I Кахетинский (1492–1511) (о Кахетии уже упоминалось в предыдущем очерке) в 1492 году, когда Москва под властью Иоанна Собирателя поднялась на высочайшую для того времени ступень своего могущества, послал к нему посла Дамиана Норимана с товарищами, Хоземорумом и Шекенцем, которые представили московскому царю послание, где Александр себя называет меньшим холопом московского царя, а его – «светом зеленого неба, звездою темных, надеждою христиан, подпорою бедных, законом истинного, управою всех государей и ревностным обетником святого Николая». Александр просит в этой грамоте у могущественного московского царя и военной, и духовной помощи. Он говорит, что под влиянием утеснений варваров народ грузинский коснеет в невежестве, вера православная падает: храмы разорены и грузинские христиане подвергаются со стороны варваров невыразимым мучениям. Посольство было принято, но в это время Москве совсем было не до Грузии. С одной стороны, велись переговоры с крымским ханом Менгли-Гиреем, с другой – грозила долгою и кровопролитною войною Литва, и, кажется, все на этот раз ограничилось лишь тем, что царь Иоанн изъявил лишь свое принципиальное согласие принять под свою высокую руку несчастную страну. Однако войск послано не было, и о Грузии в Москве как бы забыли.

Тем не менее при Иоанне Собирателе произошло некоторое обстоятельство, с которого, собственно говоря, началось или, вернее, возобновилось, правда в незначительных пока размерах, постепенное движение Руси в Предкавказье.

Рязанские казаки, жившие по реке Черленый Яр, так прогневали Собирателя своими озорствами и непокорствами, что, во избежание грозного военного наказания, они сочли за самое лучшее уйти куда-нибудь подобру-поздорову. Рука же у Собирателя была куда какая тяжелая, да притом настолько длинная, что, в какую сторону ни уходи, везде достал бы их грозный московский царь, и достал бы со всеми семьишками и животами. Тогда бывалые люди рассказали, что есть река Терек, что течет из Ясских гор в море «Каспицкое», а на этой реке есть не то город, не то область, не то место такое, Тюмень по названию, где живет всякий вольный люд, живет и знать себе ничего не хочет. А рядом за Тереком есть «шавкал» – князь владетельный, который живет в крепком городе Тарках и вольному люду ни в чем не препятствует. У моря же «Каспицкого» хозяина нет, всякий гуляй по нему и делай что хочешь… Если кто смел да силен, тому в тех местах не жизнь, а рай, совсем не то, что под Москвою быть…

Это предложение показалось заманчивым казакам Черленого Яра. Ближайшей весной они поднялись всей своей станицей, с семьями, пожитками и тронулись в дальний путь-дорогу. По весеннему донскому половодью выплыли переселенцы на Волгу, а по ней, матушке, на приволье Каспия, а там на Терек и в Тюмень. Но здесь им не понравилось. Должно быть, пришельцы не чувствовали себя достаточно сильными, чтобы поселиться в местности, где собирались разбойники со всего огромного края. Отправились казачки далее по Тереку, вверх к черкесам Пятигорья (нынешним кабардинцам), сумели подружиться с ними и поселились в предгорьях Кавказского хребта, там, где Аргун впадает в Сунжу.

Так как эти казаки жили на горах (на горном гребне), то очень скоро за ними установилось наименование гребенских казаков, впоследствии столь прославивших себя как первый мощный оплот Руси среди полудиких и диких горских народцев.

В сказании о Гребенской иконе Божией Матери говорится также, что гребенские казаки, или гребенцы, произошли от донских казаков, живших в XVI веке между реками Донцом и Калитвою у Гребенских гор. В значительно позднейшее время, а именно в 1582 году, триста человек казаков под предводительством атамана Андрея прошли через Маныч, Куму и Терек в ущелья Кавказских гор и поселились в гребнях на берегу горной речки Акташ, где они и прожили никем не тревожимые с небольшим целое столетие. Можно думать, что здесь митрополит Стефан Рязанский, которому принадлежит вышеупомянутое сказание, говорит о другой партии выселенцев, ибо, как мы увидим ниже, гребенцы появляются в Москве уже около половины XVI века, и не с Акташа, а с Терека.

Жили эти люди, к ним с Дона приходили земляки, некоторые из них сами уходили в пределы оставленной родины. Связь, таким образом, с Москвой не прерывалась никогда. Могучим связующим звеном являлось и православие, которое неприкосновенно сохраняли выселенцы.

Москва, впрочем, просмотрела это первое появление русских людей у самого хребта. В царствование Василия III Иоанновича, а потом и в начале царствования Иоанна IV, когда Русью правила то одна, то другая партия, не до таких «далеких дел» было. Но вот молодой царь Иоанн IV Васильевич сокрушил ханство Казанское, а затем покорилось под его высокую царскую руку ханство Астраханское; Русь стала в низовьях Волги и вышла затем на привольное раздолье «синя моря Каспицкого».

Пусть наш знаменитый историк С. М. Соловьев скажет, что было последствием этого во взаимоотношениях Руси и Кавказского края.

«Утверждение в устьях Волги, – говорит историк, – открыло Московскому государству целый мир мелких владений в Прикавказье (то есть в Предкавказье и Закавказье); князья их ссорились друг с другом, терпели от крымцев и потому, как скоро увидели у себя в соседстве могущественное государство, бросились к нему с просьбами о союзе, свободной торговле в Астрахани, некоторые – с предложением подданства, и, таким образом, незаметно, волею-неволею затягивали Московское государство все далее и далее на Восток к Кавказу и за него. Тотчас после падения Казани, в ноябре 1552 года, приехали в Москву двое черкасских князей с просьбою, чтоб государь вступился за них и взял их себе в холопы. В августе 1555 года приехали в Москву князья черкасские-жаженские (не чеченские ли?), Сибок с братом Ацымгуком да Тутарык, в сопровождении 150 человек. Били они челом от всей земли Черкасской, чтоб государь дал им помощь на турецкого и крымского царей; а они – холопы царя и великого князя с женами и детьми вовеки. Государь пожаловал их своим великим жалованьем, насчет же турецкого царя велел им отмолвить, что турский султан в миру с царем и великим князем, а от крымского государя хочет их беречь как только можно. Князь Сибок просил, чтоб государь велел окрестить сына его, а Тутарык просил, чтоб окрестить его самого. Летом 1557 года приезжали в Москву другие черкасские князья. Тогда же двое князей черкасских-кабардинских, Темрюк и Тизрют, прислали бить челом, чтоб государь велел им себе служить и велел бы астраханским воеводам дать им помощь на шамхала Тарковского. Посол говорил: только государь их пожалует, как пожаловал жаженских князей, и поможет на недругов, то князь грузинский и вся земля Грузинская будут также бить челом государю в службу, потому что грузинский князь в союзе с кабардинскими князьями. С другой стороны, из владений шамхала и князя тюменского (с берегов Терека) пришли послы с челобитьем, чтоб государь велел им быть в своем имени, приказал бы астраханским воеводам беречь их со всех сторон, а торговым людям дал бы дорогу чистую; что государь велит себе прислать, то будут присылать каждый год. Черкасские князья просили помощь на шамхала, шамхал просил помощи на черкасских князей. Тюменский мурза просил помощи на дядю своего, тюменского князя: посадил бы государь его на Тюмене, а он – холоп государев; подданные шамхала просили, чтоб государь дал им другого владетеля, а они – всею землею холопы государевы; ханы хивинский и бухарский присылали с великим челобитьем, чтоб государь дал дорогу купцам их в Астрахань. Около того же времени появились в Москве и старшины гребенских казаков, которых, как говорится в казачьей песне, приведенной во втором очерке, грозный царь пожаловал „рекою вольною Тереком Горынычем, что от самого гребня до синя моря, до синя моря до Каспицкого“. По царскому повелению на Тереке, там, где в него впадает Сунжа, была поставлена крепость, отданная царем гребенцам, причем им было повелено „служить свою службу государскую и беречь свою вотчину кабардинскую“.»

Когда наступил стихийный период царствования Иоанна Васильевича, называемый обыкновенно «мрачным», решили уйти в 1579 году навлекшие на себя царский гнев знаменитый Ермак Тимофеевич и еще два донских атамана. Совещание их происходило в устье Волги; первый ушел в Сибирь, один из остальных – на Яик, а последний – на Терек. Здесь, в устье этой реки, пришельцы срубили укрепленный городок Тюмень, или Терки, что оказалось очень кстати. Еще в 1571 году турецкий султан грозил Москве тяжелою войною, причем одной из причин выставлялось сооружение Терской крепости при слиянии Сунжи с Тереком. Чтобы устранить войну, малейший неуспех в которой мог поднять на Русь и астраханских, и казанских татар, царь Иоанн IV Васильевич послал в Константинополь посла Кузьминского сказать, что, «желая быть с тобою вперед в братстве и любви, мы показали братской любви знамя: город с Терека-реки из Кабардинской земли велели снести и людей своих оттуда свести в Астрахань». Но султан ровно ничего от этого не выиграл. Сама судьба вела Русь на Кавказ: Терская крепость исчезла, а на том же Тереке, да еще в устье его – на самом выгодном месте – появились Терки…

В этих Терках был сбор всяких воровских (беглых) казаков, сумевших привлечь к себе кабардинцев, чеченцев, кумыков и даже черкесов.

После султан не раз жаловался на терских казаков… «Русские казаки, – писал крымский хан Годунову в 1589 году, – живут на перевозах и топких местах; на них нападают», но в это время московское правительство уже понимало значение этих поселений, и терское казачество пользовалось его могучим покровительством. Кроткий царь Феодор Иоаннович, сын и наследник Грозного, а вернее, его наместник Годунов восстановил Терскую крепость на Сунже и даже предполагал поставить крепость Койсу на Сулаке, дабы сдерживать непримиримого врага Грузии, шамхала Тарковского.

Здесь необходимо опять сказать несколько слов о взаимоотношениях России и Грузии.

Лев Ирана

В Персии в это время царствовал величайший из ее государей шах Аббас (1585–1628), получивший прозвание Лев Ирана. Сохранилась легенда, что в тот самый день, когда он родился, в Грузии внезапным местным землетрясением разрушена была ее древнейшая святыня, обитель святого Георгия, в 20 верстах от Телава. Этому государю, которого история называет гениальным, нужна была Грузия как природный оплот в задуманной им борьбе с Турцией, и он все свои усилия направлял к тому, чтобы прибрать ее, так или иначе, к рукам. Давление со стороны Персии на Кахетию и Карталинию оказывается страшное, и под влиянием его кахетинский царь Александр II, угрожаемый с одной стороны персами и с другой – турками, в 1586 году отправил в Москву к царю Феодору Иоанновичу посольство, через которое бил челом со всем народом своим, чтобы единственный православный государь принял их в свое подданство – «спас жизнь и душу». Феодор принял Александра Кахетинского в подданство, в Кахетию отправлены были учителя, монахи, священники, иконописцы, чтобы восстановить чистоту православного учения и богослужения. Кроме духовной была дана и помощь вещественная: «отправлен был снаряд огнестрельный, и, кроме того, исправлена была Терская крепость и занята стрельцами. С того же времени в титул московских царей был прибавлен новый титул: „государь земли иверской, грузинских царей и кабардинской земли, черкасских и горских князей“», но, несмотря на все это, из-за Кахетии Москва не решилась вступить в борьбу с Турцией, и только после долгих выпрашиваний московский царь решил, в угоду Александру, сделать шавкалу[1] (шамхалу) тарковскому «великое утеснение», отняв у него его столицу Тарки и посадив на его место Александрова свата, Крым-Шевкала. Пятьсот ратных людей под начальством воеводы князя Дмитрия Ивановича Хворостина, усиленные терскими и гребенскими казаками, весною 1594 года тронулись из Астрахани, явились на Терек, пошли с него на Сулак и быстро взяли Тарки, разбив на Сулаке тарковцев, кумыков и ногаев. Но взять оказалось мало. Хворостину пришлось держаться во взятой столице шамхальства. Дагестан не покорялся, шамхал, дряхлый, но сообразительный старик, держался медлительной политики – «ловил скорпиона за хвост»: окружил Тарки, стал блокировать город, а когда к нему подоспел на помощь аварский хан, то положение русских, запертых в Тарках, стало критическим. Дагестанцы теснили их, беспокоили постоянными фальшивыми атаками, кахетинцы же, ради которых явились в шамхальство русские дружины, и глаз не казали. Хворостин решил отступить. Но и отступление представлялось чрезвычайно опасным; враги так и кишели вокруг Тарков, а у русских было множество больных и раненых. Однако отсиживаться далее было невозможно и уйти все-таки пришлось. Ушли ночью, бросив лишнее оружие и все тяжести. Враги проспали русских. Отойти удалось благополучно, но судьба была против русских: в беспросветном ночном мраке отряд сбился с пути и попал в болотистую низину, через которую проходит устье реки Озени; здесь на отступавших напали лезгины. Русские свернулись в кольцо, отразили натиск, но, чтобы идти далее, должны были бросить своих больных и раненых, которых тут же, почти на глазах товарищей, замучили варвары. Так продолжалось в непрестанном кровопролитном бою все утро, когда на изнемогавший уже отряд Хворостина наткнулись главные силы шамхала и аварского хана. Их вели пришедшие в неистовство муллы, поджигавшие их к бою стихами из Корана. Но герои с богатырским натиском продвигались вперед. С обеих сторон валились люди, трупы устилали путь, но ожесточенный бой все кипел и кипел, и так продолжалось до позднего вечера. Русские успели к этому времени добраться до Сулака и переправиться через него. Здесь они были уже в относительной безопасности и пошли на Терек, куда – увы! – явилась только четвертая часть тех, кто пошел отсюда на Тарки.

Это было первое вооруженное столкновение Руси с кавказскими племенами. С этого и началось уже вооруженное движение Руси в Предкавказье, закончившееся покорением его, завершившееся уже во второй половине XIX столетия полным покорением всего Кав каза.

Кахетия и Карталиния переживали в эти времена жесточайшие испытания. Шах Аббас сумел вызвать в царских семьях раздоры. Кахетинский царь Александр II был зарезан своим сыном ренегатом Константином, поставившим Кахетию в вассальную зависимость от Персии. Тогда выдвигается народная героиня Грузии, будущая святая мученица царица Кетеван, вдова сына Александра – Давида II, мать Теймураза. Она сама предводительствует войсками, уничтожает Константина и именем сына Теймураза правит государством. Аббас, занятый в это время Карталинией, притворился, что считает гибель Константина возмездием свыше.

– Отцеубийца достоин смерти, – говорит он и, отпуская в Кахетию Теймураза, находившегося при его дворе, объявляет ему: – Ступай в Кахетию, и пусть в этой стране прекратятся раздоры.

Аббасу действительно было не до Кахетии.

По его приказанию был отравлен принявший магометанство царь карталинский Георгий X, и шах отдал в 1605 году карталинский престол его сыну, Луарсабу II.

В это время карталинцам пришлось выдерживать отчаянную борьбу с турками, надвигавшимися на Грузию со стороны Триалетских гор при своем возвращении из Персии. Но среди карталинцев не ослабел еще могучий дух их предков, и народ выдвигает из своей среды героя-богатыря Георгия Саакадзе и ставшего грузинским предшественником Сусанина – священника Федора из Квельты.

Турки захватили Федора после того, как разбили наголову грузинскую армию, под начальством двух лучших полководцев Луарсаба – Захария и Яроли. Федор был довольно известный своими учеными трудами священник, явившийся к царю для ученых бесед, и победители надеялись, что через него они узнают, куда скрылся Луар саб после поражения. Но грузин Федор поступил именно так, как наш костромич Сусанин: он завел в горные дебри отряд, посланный с ним для поимки Луарсаба, и здесь объявил:

– Не пожертвую вечною жизнью временной – не буду предателем царя!

Он кончил жизнь в страшных мучениях, но Луарсаб был спасен.

Это самоотвержение, однако, спасло царя Карталинии, но не спасло самой страны. Бесчисленные турецкие войска покрыли все долины Карталинии. Тут-то выступает Георгий Саакадзе в качестве народного вождя. Саакадзе был человек невысокого происхождения, но уже двадцати семи лет был владетельным князем с титулом моурава[2]. Родовая грузинская знать смотрела на него сперва косо, а потом дошла до того, что от Луарсаба даже потребовали смерти Саакадзе. Но тут-то этот герой показал, что он необходим для родины. Вскоре после самопожертвования Федора в Схертской долине на берегах Куры произошла кровопролитная битва. Слабые численностью грузины ударили на несметные полчища турок. Предводительствовал Саакадзе. Герой князь Заза Цицианов пробился к самому главнокомандующему турецкой армией, паше Дели-Мамад-хану, отрезал ему голову и успел возвратиться со своим кровавым трофеем к Луарсабу. Турки, пораженные таким геройством, смешались. Саакадзе со своими ничтожными дружинами бросился на потерявшую вождя массу, и несметные полчища побежали перед горстью храбрецов.

Саакадзе спас отечество, а воспользовался этим Аббас. Вскоре после этого дворцовые интриги против героя, а в особенности брак Луар саба с сестрой Саакадзе, заставили героя ради спасения жизни (и своей, и близких) бежать в Персию, шаху которой он и предложил завоевать Карталинию. Аббас принял его с величайшими почестями, но воспользовался его услугами не сразу. Он направил его в Индию и против турок, но пока сберегал его для дальнейших действий против грузин.

Шах Аббас еще не начал действовать огнем и мечом. Он предпочитал более верный путь. Понимая все ничтожество Кахетии и Карталинии, он старался обращать грузин в магометанство. Царь и князья легко меняли веру, но народ оказывал энергичное сопротивление, и лишь тогда Аббас решился прибегнуть к кровопролитию. В 1615 году он появляется в Ганже (Елисаветполь) и по совету Саакадзе требует аманатов (заложников) у кахетинского царя Теймураза. Тот послал было ему своего сына с матерью своей, царицею Кетеван; Аббас отказался принять малолетка, но Кетеван оставил и потребовал уже самого Теймураза. Тот, надеясь на помощь Луарсаба, отказался и вскоре должен был вместе с этим последним бежать в Имеретию. Вскоре Аббасу удалось поймать Луарсаба, и тот, отправленный в Персию, был там задушен, а на престол Карталинии шах поставил магометанина Баграта V (1616–1619), в Кахетию же – вероотступника Исахана, бывшего царевича Иессея, двоюродного брата Теймураза. Однако у последнего были сторонники; Исахан был убит, и Теймураз снова вступил на престол. Тогда в 1617 году Аббас двинул свои войска в Кахетию. Какие ужасы произошли тогда! Война, везде война, но нет ужаснее войны, которую с успехом ведут азиатские народы. «Войска Аббаса, – говорит историк Потто в своей статье „Эпоха персидского владычества в Грузии“, – шли, все попирая на своем пути, грабя монастыри, раздирая иконы и кресты и обращая священные предметы на украшения своих гаремов. Христиане вместо защиты и отпора только и делали, что собирались в церквах – каялись, молились и вместе с церквами были сжигаемы персами. В ночь на Пасху в одном из монастырей Гареджийской пустыни по личному повелению шаха Аббаса были перебиты шесть тысяч иноков, и под развалинами монастыря и поныне стоит престол и на нем вместо священной утвари связанные крестообразно человеческие кости. Эти кости и дали название целой лавре, именующейся Моцамети, то есть лавра мучеников. Но что ужаснее всего, так это то, что войсками Аббаса предводительствовал грузинский герой Георгий Саакадзе».

Отметим здесь также, что, овладев Мцхетом, Аббас захватил величайшую святыню всех христиан – хитон Спасителя.

Кахетия была в руках Аббаса.

Спущенные им с гор лезгины овладели лучшей частью этой страны, между Кавказскими горами и рекой Алазанью. Карталиния была под властью магометанина, и в таких ужасных обстоятельствах царь Теймураз отправился в Россию искать покровительства и помощи уже у вступившего тогда на престол царя Михаила Феодоровича.

Итак, мы возвращаемся после некоторого необходимого отступления к России.

Заметим себе, прежде всего, положение: Русь стремится в Предкавказье, а в Закавказье есть Грузия – страна обширная, великолепная, – которая сама стремится к Руси.

Что вышло из этого взаимостремления, показал только XIX век.

Москва и Кавказ

Но в самом начале XVII века Русь как будто потерпела полное поражение в своих стремлениях на Понто-Каспийский перешеек. Неудачный поход в Дагестан Хворостина при царе Феодоре Иоанновиче не оказался вразумительным уроком для его преемника – талантливейшего из русских царей Бориса Феодоровича Годунова. Он делает попытку из номинального «государя земли иверской, грузинских царей и кабардинской земли, черкасских и горских князей» стать их действительным владыкою. В 1604 году из Казани и Астрахани на Терек двинут был десятитысячный отряд под начальством Ивана Бутурлина и воеводы Плещеева. Первый шел со стрельцами, второй – с боярскими детьми и казаками. Ожидалась сильная помощь из Грузии, но грузины не пришли, повинуясь воспрещению шаха. Однако русские и без них шли безостановочно на Тарки. Они поставили остроги на реках Сулаке и Акташе и быстро овладели всем шамхальством, взяв и столицу ее, Тарки, после кровопролитного штурма. Шамхал был дряхл. Он отстранился и предоставил ведение войны своему молодому, энергичному сыну, султану Муту. Тот поднял на русских весь Дагестан, уничтожил острожки на Сулаке и Акташе и пробовал даже выбить русских из Тарков. Это не удалось. Однако русский отряд настолько ослабел, что его воеводы решили вступить в переговоры с султаном Мутом. Тот тоже не чувствовал себя достаточно сильным для открытой победы, выпустил русских, давших обещание, что более они «воевать Тарки» не будут. Заключен был мирный договор, и русский отряд вышел из столицы шамхальства, но Бутурлин и Плещеев совершенно упустили из виду, что они имеют дело с азиатами. Мусульмане справляли в это время свой праздник Байрам. Под предлогом военных игр, джигитовок и прочего дагестанцы в полном вооружении следовали за уходившим отрядом. Под предлогом свадьбы шамхала с дочерью хана аварского подтянуто было еще подкрепление в 20 тысяч аварцев. Во время пира русские тоже получили в изобилии хмельную бузу и, перейдя речку Озень, на берегах которой уничтожен был отряд Хворостина, расположились на ночлег. Очень многим не пришлось увидеть следующего утра. Ночью на беспечно спавших русских опрокинулось все дагестанское скопище. Побоище вышло ужасное. Бутурлин, Плещеев и 7 тысяч человек из их отряда, не считая больных и прежде раненных, легли на месте; но главным было то, что вплоть до Петра Великого русские уже не показывались в Дагестане, и представителями Руси в Кавказском крае являлись только терские и гребенские казаки, которые и после этого поражения остались на своих местах, в горных ущельях Кавказских гор и на левом берегу Терека Горыныча.

Вскоре для Руси настало проклятое Лихолетье, и, конечно, тут уже было не до завоеваний. В это Смутное время кое-чем заявили себя терские казаки. Они, как люди воинственные, вовсе не желали ни сеять, ни жать, ни сбирать в житницы, они просто желали жить за счет соседей, грабя их как сидорову козу. Но соседи тоже были не промах и в обиду себя не давали. Терцы сперва хотели идти на Куру и грабить турецкие области, а в случае неудачи передаться все тому же персидскому шаху Аббасу, но тут до них дошел слух, что творится в Московском государстве. Терцы тогда вспомнили, что они родные и единоверные русскому народу, и решили, что «го раздо выгоднее пустошить Московское государство под знаменами самозванца и получить такую же честь, какую получили донцы и черкасы от Лжедимитрия» (Соловьев С. М. История России с древнейших времен. Т. VIII). Триста самых удалых из терских казаков под начальством атамана Федора Батырина условились выставить от себя претендента на московский престол, но так как близкое общение с восточными народами изощрило фантазию этих людей, то они не стали выставлять в качестве кандидата в московские цари подставного сына Грозного, а ударились в оригинальность. Эмиссары терцев разгласили, что жена царя Феодора Иоанновича, Ирина, в 1592 году родила сына Петра (у этой царственной четы на самом деле была дочь Феодосия, умершая в младенчестве), а Годунов подменил новорожденного мальчика девочкой, вскоре после того умершею.

Пользуясь этим, терцы выставили самозванца Илюшку Муромца, которого переправили в Астрахань. Он вначале имел успех, добрался до Тулы, этого гнезда самозванцев в Лихолетье, но был там осажден царем Василием Шуйским и преисправно повешен им «как вор и бродяга».

Здесь особенно важно то обстоятельство, что на Тереке и в то время был уже московский воевода, который отговаривал буянов от злого дела и которому эти буяны представляли самозванца. Из этого ясно следует то, что часть Предкавказья, прилегающая к Тереку на юге и к Каспию на востоке, уже прочно была присоединена к России – иначе зачем же быть на Тереке московским воеводам?…

Когда на Руси после Лихолетья восстановилось единодержавие, то мы уже видели, что царь грузинский Теймураз не замедлил обратиться к царю Михаилу Феодоровичу с просьбой о помощи.

В 1619 году в Москву является посольство Теймураза, которое передает положение своей родины так: «И вам, великому государю, свои слезы и бедность объявляем, что светлость наша превратилась в тьму, и солнце уже нас не греет и месяц нас не освещает, и день наш светлый и чинился ночью, и я [Теймураз] в таком теперь положении, что лучше бы я не родился, нежели видеть, что православная вера христианская и земля Иверская при моих очах разорилися, в церквах имя Божие не славится и стоят оне все пусты».

Кахетинский царь просил у русского царя защиты для родины и защиты перед Аббасом за свою семью, и в особенности за свою мать, царицу Кетеван, находившуюся у шаха. Но, прежде чем ходатайство русского царя достигло Персии, Кетеван уже была зверски замучена в Ганже, и испугавшийся Аббас, чтобы задобрить Михаила Феодоровича, послал ему плененную им драгоценность – хитон Господень. Царь Михаил получил эту высочайшую реликвию и успокоился, а Аббас спустил своих звероподобных дикарей-воинов на Карталинию, поставив во главе их все того же Саакадзе. Но сердце изменника-героя тронулось несчастиями родины. Он перешел к землякам и стал во главе кахетинцев. Счастье благоприятствовало ему. Он освободил Кахетию и Карталинию от персов. Аббас казнил его сына и жену его любимого друга, эристава Зубари, но Саакадзе как бы принес их в жертву своей родине. Он задумал великое дело – объединение Грузии и восстановление ее в прежних пределах, но не для себя, а для несчастного Теймураза. Много героических подвигов совершил этот грузинский Алкивиад, но эти подвиги не были угодны высшей воле. Саакадзе удивлялись, но не верили, и в конце концов он должен был удалиться к туркам в Константинополь, где потом был зарезан по требованию жены визиря Хозрева-паши, объявившей, что знаменитость моурава заслоняет знаменитость ее мужа…

Это было в 1629 году. Шах Аббас умер на год ранее.

Когда Теймураз, как мы видели выше, обращался к московскому царю Михаилу Феодоровичу с просьбой о помощи (послом Теймураза был епископ Феодосий), то царь Михаил ограничился только дипломатическими представлениями шаху Аббасу. Спустя двенадцать лет, в 1636 году, в Москву явилось новое грузинское посольство, во главе которого стоял архимандрит Грузии Никифор, который объявил о желании своего государя быть в совершенном подданстве у московского царя. По поводу этого посольства собрана была царская дума. Она долго судила и рядила, и в 1637 году в Грузию были отправлены князь Федор Волконский, дьяк Артемий Хватов и пятеро духовных с тем, чтобы взять от Теймураза и грузинского народа крестное целование на верность московскому царю. Хотя Волконский, приехав на место, увидел, что у Теймураза во владении осталась одна только Кахетия, он исполнил поручение, и царь грузинский поцеловал крест, то есть присягнул московскому государю на верность. При этом посол оказался настолько дипломатичным, что не дал на будущее никакого обещания, которое связывало бы Москву. Теймураз ввиду этого свел все свои просьбы к тому, что просил царя Михаила возобновить крепость в горах для защиты Грузии от дагестанцев, прислать лекаря и горного инженера («рудознатца»). Лекаря ему послали, крепость ставить отказались, помня погромы Хворостина, Бутурлина и Плещеева, а насчет «рудознатца» отказать не отказали, но предложили прислать в Москву образчики руды. Впрочем, посланный с таким ответом князь Мышецкий отвез Теймуразу 20 тысяч ефимков, не считая соболей: подлинно за Богом молитва, за русским царем служба не пропадает!..

Духовенство, бывшее в составе русских посольств, вынесло тяжелое впечатление из того, что оно видело в Грузии; тем более что русские-то сами с трудом в то время разбирались, что истинно, что несогласно с православием.

Однако Грузия не переставала молить Русь о подданстве под руку ее царя.

При царе Алексее Михайловиче, весною 1647 года, приехал в Москву посол от Теймураза и подал такую грамоту:

«Как у отца твоего был я с сыном своим и со всею Грузинскою землею в холопстве, так теперь и тебе, великому государю, бью челом в холопство. Отца твоего заступлением и жалованием наше Грузинское государство живо и цело; а если ты нас не пожалуешь, за нас не вступишься, то окрестные государства нас разорят без остатку и станут говорить: „Вы поддались московскому государю, и он вас выдал, за вас не вступился“. Теперь сам я Теймураз царь, с сыном своим Давидом, отдался тебе в холопство со всею Грузинскою землею; внука своего, Григорья, пришлю к тебе в холопы в Москву, а за большего моего внука, Иоасафа, изволил бы ты выдать сестру свою государыню царевну. Да вели к нам послать митрополитов, сколько изволишь; государство Грузинское – Божье да твое; и вера так же была бы справлена, как и в твоем великом государстве».

Между тем в это время, особенно в 1648 году, в Москве было не до Грузии. В 1649 году оттуда явилось новое посольство.

«Хотел я, – писал Теймураз, – отправить к тебе, великому государю, внука своего, Николая, но как узнали об этом персияне, то начали государство мое воевать с трех сторон. Мне через горы внука своего послать нельзя, а на Шемаху персияне не пропустят. Пожаловал бы, великий государь, прислал за внуком моим своих людей и велел взять его к себе в холопы».

С ответом на эти предложения отправился в Грузию в 1650 году, как свидетельствует С. М. Соловьев, Никифор Толочанов.

Толочанов объявил Теймуразу главную цель своего посольства – взять с собою в Москву внука его, царевича Николая.

– А выдаст ли за него великий государь сестру свою? – спросил Теймураз.

– С нами об этом деле не наказано, – отвечал посланник, – такое великое тайное дело, кроме Бога да великого государя, кто может ведать? Если Бог изволит, а его государская мысль будет, то дело и состоится; а если не будет воли Божией и государской мысли, то делу как состояться? Ты только отпускай с нами внука своего, исполняй перед великим государем правду свою.

– Если я внука своего пошлю, – продолжал Теймураз, – а государь не изволит государства моего, Кахетии, очистить, ратных людей и казны не пришлет, то зачем моя посылка?

– Ратных людей, – отвечал Толочанов, – послать к тебе нельзя, потому что горы снежные, высокие, в них расселины большие, ратным людям пройти, наряду и запасов провезти нельзя; у тебя государство пустое, и то за шахом; хотя ратные люди и пройдут, то им у тебя с голоду помереть; а казны тебе государь пришлет столько, сколько тебе и в ум не вмещалось, если теперь исполнишь правду свою, внука с нами отпустишь. Кроме того, государь пошлет великих послов к шаху, чтобы отдал Кахетию по совету и братству, а если не отдаст, то думаем, что великий государь пошлет войско свое Каспийским морем на шаховы города и велит городов разорить вдесятеро, – только ты совершай правду свою. Если ты отпустишь с нами и другого внука своего, Влавурсака, то великий государь даст ему свое жалование по своему милосердому рассмотрению.

– Влавурсака никому не отдам, – сказал Теймураз, – мне самому не с кем будет жить, некому будет и души моей помянуть.

– Ты нам объявил, что тебя разорил тифлисский хан, – продолжал посланник, – так если тебе в Грузинской земле жить не у чего, то ступай и ты сам к царскому величеству, – нам велено принять тебя и с подданными твоими.

– Когда будет мое время, тогда и поеду к государской милости, а теперь еще побуду здесь, – отвечал Теймураз.

Все эти разговоры кончились тем, что Теймураз не отправил внука в Москву.

Сильнее высказывал свое усердие к великому государю имеретинский царь Александр, присягнувший при Толочанове царю Алексею Михайловичу.

– Теймураз царь, – говорил Александр, – внука своего с вами не отпускает; а если бы у меня был сын мой, Баграт, да брат, Мамука, то я обоих к царскому величеству отпустил бы. Если государю угодно, то он прислал бы воеводу своего в Кутаис; если бы мне было кому свою отчину, Имеретинскую землю, приказать, то я и сам поехал бы видеть пресветлые государевы очи.

В грамоте своей к царю Александр писал: «Учинился я и сын мой, и брат, и весь духовный чин, и ближние люди, и всего государства воинские ратные и земские люди под вашего царского величества высокою рукою в подданстве навеки неподвижно, от детей на внучат; и тебе бы, великому государю, меня не презреть и от недругов неверных держать в обороне, чтобы люди моего государства в неверие не впали. Прежде были у меня в подданстве дадьяне, и несколько лет тому назад отложились, поддались турецкому султану и живут с басурманами заодно, берут себе на помощь басурманскую рать, меня разоряют и воюют. Донские казаки ходят на Черное море и басурман воюют, а православным христианам никакого вреда не делают; а дадьяне казаков к себе приманивают, будто хотят вместе с ними воевать басурман, и, приманя в свои места, их побивают и к туркам продают, и в подарок отсылают турецкому султану, который за это присылает им жалованье. Те же дадьяне крадут христиан из моей земли и у себя и отсылают к персидскому шаху, просят у него себе помощи. Дадьянский владелец сестру свою отдал к шаху и от христианской веры отрекся, зато ему от шаха жалованье и помощь. Он же, дадьянский владелец, отослал другую свою сестру Рустемхану тифлисскому, чтобы тот шел на меня войною, и Рустем-хан много раз присылал своих ратных людей на мое государство. Теперь я у царского величества милости прошу и желаю, чтобы как-нибудь с Черного моря стругами учинить над дадьянами промысл, за то разоренье им отмстить, от басурман отлучить, в православии утвердить и под мою руку привести по-прежнему. Дадьянский князь прислал ко мне, что хочет опять быть у меня в подданстве и сам ко мне приехать, чтобы только я прислал к нему сына моего в заложники; я сына своего к нему послал, а он ко мне не приехал и сына моего не отпустил. „Тогда, – говорит, – отпущу к тебе сына, когда ты поддашься турецкому султану“. Брат мой пошел на охоту, а дадьянские люди схватили его и держат у себя. Великий государь пожаловал бы меня, помог мне сына и брата из неволи освободить; а как освободятся, то к себе ли их велит взять, или мне отдать – в том его государева воля. Да пожаловал бы, велел прислать мне печать свою, чтобы во всей земле царское повеленье было вернее; да велел бы государь прислать моим ближним и ратным людям жалованье, чтобы они скудны и безконны не были и имели бы мочь стоять против своих недругов; да велел бы прислать мне пушечный наряд, чем от недругов обороняться».

С 1653 года начинаются приезды в Москву грузинских владетелей. В этом году приехал восьмилетний внук Теймураза, Николай Давидович, с матерью Еленою Леонтьевною. За внуком поднимался и сам дед. Когда в 1656 году приехал к Теймуразу государев посланник Жидовинов с ефимками и соболями, то бедный старик встретил его в Имеретии и говорил посланнику:

– Персидский шах выгнал меня из моего государства, и живу я теперь в Имеретинской земле, у зятя своего, царя Александра; но от него помощи мне никакой нет; скуден я всем, а в свое государство от неприятелей ехать не смею. Теперь я с царицею своею, со внуком и со внучкою и со всеми людьми еду служить великому государю в Москву; поедут со мною человек с триста.

В январе 1657 года в Посольском приказе дьяки расспрашивали троих грузин, приехавших из Тушетии, зачем они в Москву приехали.

– Приехали мы бить челом великому государю, чтобы пожаловал нас для православной веры, велел принять под свою высокую руку в вечное подданство.

– А прежде у кого были вы в подданстве, и кто у вас начальные люди, и вера у вас христианская ли, и как далеко вы живете от Терека и в каких местах, и города у вас есть ли, и сколько у вас служилых людей, и какой у вас бой? Кто у вас соседи, и нет ли вам от персидского шаха, от кумык и от черкес какого утесненья? Хлеб у вас родится ли, и если великий государь изволит принять вас под свою высокую руку, то на каких статьях вы хотите быть в подданстве?

– Мы хотим быть у царского величества в вечном холопстве, где велит быть на службе – и мы готовы; вера у нас христианская, живем мы в крепких местах, в горах, в трех станах, а городов и начальных людей у нас нет – всякий владеет своею деревнею; ратных людей у нас восемь тысяч, бой лучной и копейный; все бывают в панцирях; от Терека до Тушинской земли скорого хода четыре дни; прежде мы были подданные Теймураза царя, а как его персидский царь разорил, с того времени живем особо.

Наконец в 1658 году явился в Москву и сам царь Теймураз Давидович. На представлении великий государь велел царю Теймуразу приступить к своему царскому месту и изволил встать. Тут Теймураз стал бить челом, чтобы великий государь дал ему свою царскую руку целовать; но великий государь руки не дал и сказал:

– В Евангелии написано: «идеже будут собрани во имя Мое, ту есмь и Аз посреде их»; и мы воздадим хвалу Всемилостивому Богу, сотворим о Христе целование во уста, ибо ты благочестивой христианской веры.

– Я – твоего царского величества холоп, – говорил Теймураз, – такого великого и пресветлого государя недостойно мне в уста целовать.

– На то Божья воля, что ты у нас в подданстве, – отвечал Алексей Михайлович, – но ты царь нашей благочестивой христианской веры, и по Христовой заповеди сотворим целование в уста.

«Тогда, – говорит историк, – Теймураз, с великим страхом, целовал государя в уста». Государь поручил боярину Хилкову переговорить с Теймуразом. После разговора Теймураз отправился на родину. В 1660 году уехал назад в Грузию и внук его, царевич Николай Давидович, с матерью и с царским посланником Мякининым.

В Астрахани они узнали страшные новости. Имеретинского царя Александра окормили; почувствовав смерть, посадил он на свое место сына, Баграта, и велел ему жениться на внучке Теймуразовой, что и было исполнено. Но молодой царь сидел на престоле только три месяца: царица, жена Александрова, дочь Теймураза, не желая видеть на царстве пасынка, схватила его, выколола ему глаза и вышла замуж за грузина Вахтанга, с которым и начала владеть Имеретью. Говорили, что она это сделала по наговору католикоса. Встала смута; царь Теймураз бежал в персидский город Тифлис. Боярин Ерисгов привел турок, а царицу с мужем ее сослал в глухой город Черного моря. Затем пришла другая весть, что Теймураза взяли и повезли к шаху. Несмотря на эту смуту в Грузии, царевич Николай уехал из Астрахани и остался в Тушинской земле. В 1666 году он возвратился в Москву, а в 1674 году отпущен опять на родину.

Грузия не могла дождаться, чтобы Россия в царствование Алексея Михайловича управилась когда-либо со своими европейскими врагами и могла начать войну в отдаленном Закавказье. Грузинские цари указывали на персиян как на главных врагов своих, от которых русский царь должен оборонить их; но между Персиею и Россиею издавна происходили дружественные отношения, которые невыгодно было порывать. В 1650 году приехал в Москву посол шаха Аббаса, Магмет Кулыбек, и привез в подарок от шаха 4 тысячи батманов[3] селитры. И когда дело дошло до Грузии, до Теймураза, посол так объяснял дело:

– Теймуразова сестра была с старым шахом Аббасом, а Теймуразова дочь была за отцом нынешнего шаха, Сефи, и поэтому Теймураз государю нашему свой. Ссоры у грузинского Теймураза с Рустемом, ханом тифлисским, потому, что они между собою свои близкие, одного поколения, пошли от великого князя грузинского. Рустемхан теперь шахов подданный и басурманин, и половина Грузинской земли за ним, а другая половина за Теймуразом. Так ссора между ними, и шах на Рустемхана сердится, что он Грузинскую землю разорил и царевича убил. Теперь Теймураз живет у зятя своего, имеретинского царя. Если бы он бил челом, то шах велел бы ему жить по-прежнему в своей земле. Я донесу об этом шахову величеству, и шах для царя велит Теймуразу землю его отдать и вперед его велит оберегать.

Далее посол требовал наказания для терцев, грабивших вместе с горцами области шаха.

Желание было исполнено только относительно «воровских» казаков. 39 человек их сидели в то время в тюрьме на Тереке; троих «вершили», то есть казнили, при после Магмет Кулыбеке: атамана Кондратья Иванова Кобызенка с двумя другими пущими заводчиками; четверо умерли в тюрьме; остальных прислали в Москву. Большая часть их была родом из городов Восточной Украйны, трое москвичей, по одному из Великого Новгорода, Костромы, Луха, Романова и Перми, один грузин, а трое названы царегородцами. В 1653 году поехали в Персию великие послы: окольничий князь Иван Лобанов-Ростовский и стольник Иван Комынин. Послы поехали жаловаться на шемахинского хана Хосрева, который давно уже грозился пойти войной на Астрахань и на Терек, все из-за казаков, а теперь, в 1652 году, писал к астраханскому воеводе, что гребенские казаки не только грабят персидских торговых людей, но в Дагестанской области поставили городок, служилых людей в нем устроили и там будто Черкасскую дорогу закрепили. Хосрев писал, что по шахову приказу он собирает войско, чтобы взять этот город, а потом идти под Астрахань и под Терек. Кроме того, русские торговые люди бьют челом, что в Шемахе Хосрев-хан, а в Гиляни – приказные люди задержали их третий год, утеснение всякое, обиды, насильства, налоги и убытки делают большие, бьют, грабят, – тогда как в Московском государстве персидским торговым людям во всем свобода и охрана. Шах принимает русских изменников и помогает им; откочевал от Астрахани государев подданный, ногайский Чебан-мурза, и кочевал под Тереком, а потом начал кочевать по Кумыцкой стороне в дальних местах и учинился царскому величеству непослушен. В 1651 году ходили на него царские ратные люди – князь Муцал Черкасский и стрелецкие головы с ногайскими и черкасскими мурзами; но, когда государевы ратные люди пришли на Чебана, изменил подданный великого государя, вечный холоп Суркай, шевкал (шамхал) тарковский, и, сложась с Чебан-мурзою, начал с государевыми людьми биться, а ратные люди без царского указу с Суркай-шевкалом биться не смели. Потом Суркай и андреевский Каганалп-мурза с кумыками приходили войною на русский Сунжинский городок, под Барагуны, и на улусы князя Мурцала Черкасского, а к шевкалу прислано было ратных людей из Шемахи 500 человек да из Дербента 300 человек, с ними две пушки; эти шемахинские и дербентские люди с кумыками многих царских ратных людей побили и переранили, а иных в плен захватили, барагунских мурз взяли себе, город Сунжинский сожгли, взяли лошадей с 3 тысячи, верблюдов с 500, рогатого скота с 10 тысяч да овец с 15 тысяч. Великий государь надеется, что все это сделано без повеления шаха Аббаса; надеется, что шах велит Хосрев-хана переменить за это с шемахинского владения и накажет его, чтобы вперед между обоими великими государями больше ссоры не было, велит отдать пленных и все пограбленное имение. Великие послы потребовали также, чтобы шах отдал Теймуразу его землю и наказал людей, разоряющих Грузию. На все это шах велел отвечать послам через своих ближних людей: покойный шах Аббас велел на Тереке сделать одну сторожню, а других городов ставить нигде не велел; но вашего государя люди поставили города без указа и торговых наших людей побили и пограбили; ссора началась, следовательно, с вашей стороны, и шемахинский хан Хосрев послал своих людей, которые те города сожгли. Хан Хосрев умер; преемнику его, Мигир-Алей-хану, и шевкалу Суркаю шах послал приказ – вперед с людьми вашего государя не ссориться; также и ваш государь запретил бы своим людям нападать на персиян, которые на море ходят. Суркай-шевкал, Чебан-мурза и барагунские мурзы приклонились к стороне шахова величества сами собою; а по нашему закону, кто к нам приклонится, тех насильно назад отдавать нельзя; а если они сами захотят служить вашему государю, то шах за них стоять не будет. Приказным людям велено отдать назад взятки, которые они побрали у русских людей. Как скоро царское величество велит отпустить с Терека Суркаева племянника и торговых персиян, там засаженных, то и русских торговых людей из Шемахи отпустят. Что же касается Грузии, то прежние шахи за непристойные дела царя Теймураза много раз посылали ратных людей в его землю, разоряли ее и самого выгнали. Теймураз рабски вину свою прежним шахам принес, детей своих прислал, и ему область его отдали. За это у прежних шахов с великими государями российскими нелюбья не бывало. В прошлых годах Теймураз опять затеял непристойные, ссорные, худые дела, и по шахову указу посланы на него ратные люди, которые на бою сына его убили, а его самого выгнали. Если Теймураз за вину свою внука своего к шахову величеству пришлет, то опять область свою получит.

– Не только та земля, – было ответом, – где Терек и Сунжинский городок, но и та земля, где Тарки, издавна принадлежит царям российским, города здесь было вольно ставить, и сам покойный шах Аббас просил об этом царя Михаила Феодоровича. О грабеже торговых людей по сыску в Астрахани ничего не объявилось; а если бы и действительно казаки их ограбили, то эта беда им самим от себя: зачем они шли в караване вместе с тарковскими кумыками и другими воровскими людьми. Известно, что у терских и гребенских казаков с кумыками бывают ссоры большие; прежде купцы не хаживали в горы без обсылки с терским воеводою, и никто их не грабил. Кумыцкие шевкалы и мурзы – издавна холопы великих государей наших, а прежние персидские шахи в Кумыцкую землю не вступались; также и теперешний шах не вступался бы и с царским величеством за то нелюбья не начинал, а барагунские мурзы поддались шаху поневоле. Грузинская земля православной христианской веры греческого закона, и грузинские цари – издавна подданные наших великих государей.

– Нет! – начали говорить шаховые ближние люди. – Теймураз и вся Грузинская земля в подданстве у наших персидских шахов; правда, покойный шах Аббас обещал царю Михаилу Феодоровичу охранять Грузию по братской дружбе и любви; если и теперь Теймураз сам приедет к шаху или внука своего пришлет, то шах землю его ему отдаст. О Теймуразе и Грузинской земле мы в другой раз докладывать шахову величеству не станем, потому что он велел отвечать вам впрямь, и быть тому делу бесповоротно, также и всем другим делам. Нашим торговым людям в Московском государстве свободы нет, держат их на дворах за сторожами, а куда им случится выйти, то за ними также ходят сторожа.

– Это делается не для тесноты, а для обереганья, – отвечали послы.

Шаховы решения остались бесповоротны; переменилось только одно: Аббас велел отпустить всех задержанных в Персии русских купцов.

Ответ шаха насчет Грузии был слишком ясен: продолжать дело можно было только с оружием в руках, а для этого у России в царствование Алексея Михайловича не было никакой возможности.

Впрочем, несмотря на то, что московское правительство оставило как будто мысль о приобретении Закавказья, отдельные попытки русских удальцов, не имевшие, однако, серьезного характера, продолжались. Казачьи станицы на Тереке и за Тереком стойко противились чеченцам и кумыкам, а иногда и сами делали энергичные вторжения в Закавказье, проходя иногда не обычным путем – в промежуток между Кавказским хребтом и Каспием, – а и переваливаясь через самые горы. Так, когда шах Аббас вторгся со своими ордами в Грузию, на помощь несчастным кахетинцам и карталинцам явились казаки с Терека и стрельцы с Днепра, и явились добровольно, на свой страх и риск. Об этом говорят даже грузинские легенды. Они пришли к последней позиции грузин около Мцхета и участвовали в решавшей судьбу Грузии битве. Легенда сохранила даже слова, с которыми обратились к своим воинам стрелецкий и казацкий начальники.

– Ребята, – говорил стрелецкий воевода, – ляжем костьми на месте и не положим бесславия на русское имя, по заветному слову наших отцов: «мертвые бо срама не имут».

– Утекать, братцы, некуда! – объявляет «товариству» казацкий атаман. – Сами-то видите. До Днепра далеко, да там же у нас ни жен, ни детей нет, плакать будет некому. Так уж коли не то, так сложим головы добрым порядком и не покажем басурманам прорех и заплат на спинах казацких!

Битва облегчила участь Грузии, и, по словам той же легенды, воевода отошел на Терек с честью великою, казаки же не удовольствовались и отправились «пошарпать» приморские области Персии.

Подобный случай помог и ясно показывает, что русские уже прочно чувствовали себя в Предкавказье и все их удары были направлены на Восточный Кавказ.

История отмечает также факт, что не позабыл Кавказа и знаменитый понизовый атаман Степан Тимофеевич Разин. В 1689 году он явился в шамхальство Тарковское со своею удалою вольницею и произвел там такой погром, память о котором и поныне жива в легендах и преданиях. Разин пробился к самым Таркам, но взять их не мог и ограничился лишь тем, что жестоко разграбил окрестности столицы шамхальства, и лишь после этого ушел в пределы Персии, где тоже не обошлось без его «великого погрома».

История не говорит прямо, но, само собою разумеется, что, кроме военных столкновений, были и коммерческие сношения, велись торговля и неизбежно сопряженные с нею дипломатические переговоры, так что Русь, не имея пока достаточно сил пробиться в Закавказье, укреплялась все более и более прочно в Предкавказье и все ближе и ближе подвигалась к подножию Кавказского хребта на западе, прочно став около него на кавказском востоке.

Между тем в таких переговорах и взаимной нерешительности шло время. Собственно говоря, движение Руси к Кавказу приостановилось, и дипломатические переговоры не приводили решительно ни к чему. Мешали этому войны со Швецией и Польшей, которые вела Россия. Между тем около 1685 года гребенские казаки вступили в столкновение с чеченцами, постоянно осиливавшими их. В силу этого они отодвинулись к Тереку и жили там в двух урочищах – Павлове и Кошлакове.

К России клонилась, кроме воссоединенных Теймуразом Кахетии и Карталинии, еще и Имеретия. Имеретинский царь Александр III, изнемогая в борьбе с напавшим на него вассалом Леваном Дадианом Мингрельским, как мы уже видели, просил также защиты у царя Алексея Михайловича. Защита и покровительство были обещаны. Мамука, брат Александра, уверенный в поддержке Москвы, напал на Мингрелию, но очутился в плену у Левана и был ослеплен.

Наступило XVIII столетие.

Страшные внутренние раздоры не прекращались в Грузии и в следующие годы, а на Руси шло уже ее перестроение.

Царствовал царь-богатырь Петр Алексеевич. И Грузии в это время Небо даровало хорошего правителя: царь Вахтанг VI как бы возродил свою страну к духовной жизни, хотя все-таки грузины оставались ветхим, пережившим самого себя народом.

Вахтанг умиротворял, а царь Петр Великий боролся и побеждал. Развязавшись со шведами, он обратил свое внимание «на море без хозяина» и решил, что если оно никому не принадлежит, то пусть уже лучше сделается достоянием Руси православной.

Царь Петр Алексеевич и ранее окончательной победы над шведами зорко посматривал на Кавказ и Прикаспийский край.

В 1707 году терское казачество понесло ужасный погром от кубанского хана Каиб-султана. Каиб с огромным скопищем явился на Терек, разорил здесь почти все казацкие городки и поселки, но сбить окончательно казаков с Терека все-таки не мог. Терцы удержались в своих вековых гнездах, а вскоре царь Петр обратил свое внимание на удальцов и занялся и их переустройством.

Отправляясь в недоброй памяти прутский поход, царь Петр повелел воеводе казанскому и астраханскому Петру Матвеевичу Апраксину идти на Кубань, дабы привлечь на себя здесь турецкие войска, оттянув их от Прута. Апраксин пошел в августе. Это было одно из первых важных воинских движений русских на кавказский запад. Поход был удачен. Апраксин, имевший, кроме того, приказание жестоко наказать татар, грабивших русское Понизовье, добрался до Кубани, пожег там все татарские селения вверх и вниз по реке. На обратном пути он встретил огромное татарское скопище под начальством татарского мурзы Чан-Араслана, возвращавшегося с 3 тысячами всадников из пределов нынешних Саратовской и Пензенской губерний, куда татары ходили для грабежа. Чан-Араслану было нанесено столь страшное поражение, что из всего его скопища остались в живых всего-навсего один мурза и два татарина.

Однако эта победа имела неожиданные последствия. Она подняла против русских все Закубанье. Свыше 7 тысяч кубанцев и черкесов, соединившись вокруг Нурадин-султана, погнались за Апраксиным и нагнали его 5 сентября 1711 года на реке Чаны. Произошла кровопролитнейшая битва, и татары были разбиты наголову. Преследуя их после поражения, отряды Апраксина ворвались в Закубанье и страшно опустошили его.

Апраксин недаром ходил в этот поход. Этот мудрый сподвижник великого Петра сам ознакомился с положением русских дел в Предкавказье и сейчас же создал меру, которая, так сказать, обеспечивала бы Руси обладание всем этим краем. По его докладу царь Петр перевел с берегов Сунжи одиноко живших там гребенцев на Терек, где казачество не оправилось еще от погрома 1707 года. Гребенцы, видимо, были довольны этим переселением, ибо не противились ему, а, переселившись и устроившись, разбились на пять станиц-городков: Червленую, Щедринскую, Новогладковскую, Старогладковскую, Курдюковскую, существующие и поныне в местах своего основания.

Так создана была Апраксиным первая терская кордонная линия, из которой впоследствии, по словам историка терского войска, «развернулась от моря до моря Кавказская линия, прославленная столькими подвигами, проходящая сияющей полосою, как млечный небесный путь, через всю историю Кавказской войны».

Из дальнейшего может быть отмечен в качестве имеющего некоторое отношение к истории края несчастный поход 1717 года кабардинского князя Девлет-Гирея, во святом крещении Александра Бековича-Черкасского, на Хиву. Из отправившегося с Бековичем отборного гребенского и терского казачества уцелело только шесть человек. Казацкая легенда говорит, что «Терек Горыныч заплакал», слушая рассказ вернувшегося участника этой несчастной экспедиции, и объявил, что плачет он «по гребенским своим по казаченькам».

«Как я буду за них ответ держать перед Грозным царем Иваном Васильевичем!» – сокрушается, согласно легенде, Терек Горыныч.

Неудачный поход Бековича привлек особенно настойчивое внимание царя Петра к Персии, и тут он задумал прибрать к своим рукам «сине море Каспицкое».

Персия в это время испытывала величайшие бедствия, впрочем, обыкновенные на Востоке при слабых правителях.

Шах Хуссейн, недостойный потомок шаха Сефи, был всецело в руках евнухов и видел вокруг себя мятежи и восстания. Мир-Вейс, отважный предводитель афганцев, воинственного племени, обитавшего в Кандагаре, первый поднял оружие против слабого властителя, неоднократно поражал его войска и сделался наконец независимым князем Кандагара. Успех одного мятежника возбудил смелость в других, и пламя бунта быстро разлилось по Курдистану, Хорасану и кавказским областям. Для большего успеха мятежники воспользовались религиозною ненавистью, существовавшею между правоверными поклонниками Магомета и последователями Алиевой секты. Двое лезгинцев, Дауд-Бег и Сурхай, возвестили народу, «что они призваны Богом для освобождения правоверных от еретического персидского ига и для совершенного истребления ереси». Многочисленные толпы лезгинцев и других обитателей Кавказа, вняв этому воззванию, стали под их знамена, опустошили всю Ширванскую область, взяли приступом в 1712 году богатый торговый город Шемаху и, разграбив жителей, не пощадили и бывших там 300 русских купцов; они все лишились имущества и жизни. Убыток, причиненный этим русской торговле, оценили в 4 миллиона рублей. Столь значительный вред не мог быть оставлен без внимания русским правительством, тем более что волнение распространялось все дальше по Кавказу и угрожало совершенным падением торговли и опасностью самым пределам России. Астраханский губернатор по повелению государя потребовал от Персии вознаграждения за убытки и наказания мятежников. Но слабый шах, окруженный отовсюду возмутителями и едва державшийся на престоле, не только не мог доставить никакого удовлетворения, напротив, еще сам просил помощи у русского монарха. Петр не упустил случая, как говорят историки его царствования Ламбин и Брикнер, ознакомиться короче с состоянием Персии и отправил туда своего посланника, подполковника Артемия Петровича Волынского. Волынский заключил торговый договор с персидским правительством и обещал вспомогательное войско против мятежников, но не мог получить от слабого шаха ни вознаграждения за убытки, понесенные русскими купцами, ни ручательства в безопасности торговли на будущее время. Он возвратился в 1718 году и, изложив бедственное состояние Персии, предложил монарху обеспечить русскую торговлю занятием персидских областей на южных и западных берегах Каспийского моря.

Удобнее такого случая для выполнения заветных дум великого человека и быть не могло.

В принципе поход к пределам Персии был решен царем Петром немедленно; раз решено, то и остальное все у царя-богатыря очень скоро делалось.

Пехотные полки, бывшие в Финляндии на галерах, следовательно, привычные к действиям на море, еще осенью 1721 года были расставлены на зимних квартирах в Кашине, Романове, Ярославле и других местах по Волге, а морские офицеры и прочие чины отправлены в Астрахань, которая назначена сборным местом. Артемий Волынский, определенный по возвращении из Персии губернатором в Астрахань, заготовлял там магазины и суда для провианта; в Саратове, Казани, Нижнем Новгороде также работали с лихорадочною поспешностью, а в Москве сам император надзирал за постройкой судов для бывших там полков – Ингерманландского и Астраханского. Со вскрытием рек, в начале апреля, все было готово к походу: войска, артиллерия, припасы отовсюду начинали двигаться в Астрахань. Наконец 15 мая 1722 года после молебствия в московском Успенском соборе, напутствуемый благословениями духовенства и собравшегося бесчисленного народа, Петр в сопровождении супруги отправился в путь водою на москворецком струге при пушечной пальбе и звуках военной музыки. Его свиту составляли: генерал-адмирал граф Апраксин, тайный советник Толстой, генерал Бутурлин, князь Трубецкой и молдавский господарь князь Кантемир. Четыре недели продолжалось путешествие реками Москвою, Окою и Волгою до Астрахани. Целый месяц прошел среди различных распоряжений в Астрахани, и наконец 18 июля флотилия вступила под паруса. Она состояла из 274, а с малыми речными лодками из 442 судов и везла до 20 тысяч десантного войска с 5 тысячами матросов. Граф Апраксин, выкинувший здесь впервые свой генерал-адмиральский флаг, командовал над всей флотилией; государь на корабельном боте предводил передовым отделением, а капитан-лейтенант фон Верден шел с ластовыми судами. 9 тысяч кавалерии, отправленной наперед из Царицына, и два корпуса донских и малороссийских казаков следовали сухим путем через горы. Императрица с придворными дамами осталась в Астрахани. В день Гангутской победы, 27 июля, празднованной, по обыкновению, молебствием и пушечною пальбою, флотилия благополучно достигла Аграханского залива, к югу от реки Терека, русско-персидской границы со времен Ивана Грозного. Суда остановились за несколько десятков сажен от берега за мелководьем; нетерпеливый государь, приказав матросам нести себя на доске через воду, первый вступил на берег. Взошед на песчаный курган и окинув взором окрестность и море по другую сторону Аграханского мыса, он указал сухое и возвышенное место, на котором немедленно укрепили лагерь, названный Аграханским ретраншементом. Больше недели прошло здесь в ожидании кавалерии, которая, преодолев препятствия, противопоставленные природой переходу через безводные степи и горные ущелья, встретила сопротивление и от неприятелей. Ее передовой отряд под предводительством бригадира Ветерани по вступлении в Дагестанскую область был внезапно атакован в теснинах жителями многолюдной деревни Эндери и должен был проложить себе путь оружием.

Отразив нападение, Ветерани отомстил неприятелям за смерть своих 70 драгун истреблением всего их селения, в котором считалось до 3 тысяч дворов. По прибытии кавалерии, оставив небольшой отряд для охранения судов и лагеря, русское войско тотчас поднялось в дальнейший поход сухим путем к Дербенту. Сильнейший из владетелей Дагестана, Абдул-Гирей, шамхал города Тарки, выслав богатые дары, первый изъявил покорность русскому монарху и приветствовал его за несколько верст от своей столицы.

Его примеру следовали прочие владельцы.

Только султан Махмуд, владетель Утемиша, с некоторыми окрестными князьками отказался от покорности и, собрав до 10 тысяч войска, дерзнул потревожить русских на их походе от Тарков к Дербенту. Русские дошли до Дербента 23 августа, и дербентцы покорились добровольно; наиб этой столицы, Ширван, встретил их за версту от города и, преклонив колена, вручил победоносному монарху серебряный ключ от крепости. Древний крепкий Дербент, основанный, как гласит предание, Александром Великим, возобновленный шахом Кобадом и его сыном, мудрым Нуширваном, отторгнутый от Персии грозным Амуратом и покоренный снова воинственным шахом Аббасом, присоединил к воспоминаниям своего долговечного существования новое громкое имя Петра. Жители Дербента приняли русских с отверстыми объятиями. «Как бы своих из осады выручили», – пишет монарх. Город Баку также изъявлял готовность покориться им; а грузинский царь Вахтанг вступил в тайные переговоры с русским монархом и обещал соединиться с ним против Персии.

Исполинские планы, основанные на приобретении этих областей, роились в голове монарха. При устье Куры долженствовал возникнуть новый великий город, складочное место для торговли с Кавказом, Арменией и Персией. Астрабад, лежащий при юго-восточном изгибе Каспийского моря, предназначался другим пунктом, откуда Петр хотел проложить русской торговле караванную дорогу в Бухару и Индию. Оттуда же монарх хотел пройти до устья Куры, подняться вверх по этой реке до Тифлиса и восстановить христианскую религию в Грузии.

Но неожиданное несчастие заставило отложить эти предприятия: 13 судов с хлебом, стоявших при Дербенте, были разбиты бурею; другие 30 судов, шедшие из Астрахани, подверглись тому же несчастию и были загнаны на мель при Аграханском мысе. Всех припасов для войска, которые успели спасти от потопления, осталось только на один месяц. Новое доставление провианта из Астрахани в позднее время года было затруднительно и почти невозможно, а еще менее можно было надеяться собрать продовольствие в персидских областях, опустошенных мятежниками.

При этих затруднительных обстоятельствах военный совет, созванный монархом, определил отложить дальнейшие предприятия до следующего года и, оставив в Дербенте достаточный гарнизон, возвратиться с прочими войсками в Астрахань. Армия без отлагательства выступила в обратный путь и 20 сентября достигла реки Сулака, близ Аграханского ретраншемента. Петр, осмотревший еще на пути от Астрахани русскую пограничную крепость Терки и нашедший ее положение невыгодным, решился основать здесь, между реками Судаком и Аграханью, в 20 верстах от моря, новую крепость, которая бы удерживала в покорности дагестанских владетелей и облегчала сухопутное сообщение с Дербентом. За мыслью немедленно следовало исполнение, и крепость, заложенная руками Петра, получила название Святого Креста. Оставив в ней несколько полков пехоты и конницы под начальством коменданта, полковника Леонтия Соймонова, и отдав приказание о ее скорейшем укреплении и заселении, император 4 октября возвратился от Аграханского залива водою в Астрахань, куда вслед за ним прибыл и генерал-адмирал с пехотою. Кавалерия возвратилась прежним путем через горы.

По возвращении в Астрахань Петр немедленно принял меры и начертал новый план к продолжению войны с Персией. Узнав по опыту, что на Кавказе значительная армия, имея дело с слабым неприятелем и встречая на каждом шагу природные препятствия, только замедляет ход военных действий, Петр решился сосредоточить главные силы и магазины для продовольствия в Астрахани и оттуда действовать отдельными морскими экспедициями для дальнейшего распространения своего господства. Еще той же осенью ему представился благоприятный случай утвердиться на южных берегах Каспийского моря. Жители Гиляна, угрожаемые мятежниками, прибегли под покровительство России и просили вспомогательного войска. Петр немедленно снарядил туда экспедицию под начальством полковника Шипова; но, по недостатку судов, могших выдержать осеннее плавание, не мог послать более двух батальонов пехоты. Капитан-лейтенант Соймонов должен был на 14 судах перевезти этот отряд на Гилянский берег, а потом идти к устью Куры и осмотреть место для заложения там крепости. Шипов изъявил сомнение в том, что может ли он со столь малыми силами защищать целую провинцию от мятежников.

– Стенька Разин, – отвечал Петр, – с пятьюстами казаками их не боялся, а у тебя два батальона регулярного войска.

Отправив 6 ноября Шипова и Соймонова в своем присутствии в поход и отдав приказание генерал-майорам Кротопову о достроении крепости Святой Крест и Матюшкину о заготовлении к будущей весне экспедиции на Баку, государь вместе с супругою 13 ноября оставил Астрахань и, направив путь через Царицын и Воронеж, с торжеством вступил 18 декабря в Москву покорителем Дербента. Это был его последний триумф. Имя Петра Великого, по словам историка Кавказской войны В. А. Потто, доселе живет в Дагестане, и следы пребывания его там сохраняются самым тщательным образом. Каждый, кто посещает Дербент, с благоговением зайдет в скромную землянку, стоящую у самого взморья, в которой Петр прожил несколько дней в ожидании сдачи города. Теперь эта землянка обнесена решеткою, и на ней сделана надпись: «Место первого отдохновения Великого Петра».

В самом Дербенте Петр жил в цитадели, занимая в ней бывший ханский дворец. В нетерпеливом ожидании флотилии, плывшей из Астрахани, он собственными руками прорубил в одной из комнат окно, из которого открывался чудный вид на Каспий, Дербент и его окрестности. Это окно существует и поныне в доме, занимаемом дербентскими комендантами. Тут же в самой крепости сохраняются семь алебард, оставшихся со времен Петра, и пушка, на которой имеется надпись, свидетельствующая, что она отлита в 1715 году на воронежском заводе.

Своим походом в Дагестан Петр отодвинул далеко на юг русскую границу и поставил Русь лицом к лицу с горцами Кавказа.

Посмотрим же теперь, что такое представляют собой в своем общем целом эти горцы, с которыми в течение целого ряда лет Руси пришлось выдерживать кровопролитные столкновения.

Очерк четвертый

Прошлое горных орлов

Черкес оружием обвешан,

Он им гордится, им утешен.

На нем броня, пищаль, колчан,

Кубанский лук, кинжал, аркан

И шашка, вечная подруга

Его трудов, его досуга.

Ничто его не тяготит,

Ничто не брякнет: пеший, конный,

Все тот же он, все тот же вид

Непобедимый, непреклонный,

Гроза беспечных казаков.

Его богатство – конь ретивый,

Питомец горских табунов,

Товарищ верный, терпеливый.

В пещере иль в траве глухой

Коварный хищник с ним таится,

И вдруг внезапною стрелой,

Завидя путника, стремится.

В одно мгновенье верный бой

Решит его удар могучий…

А. С. Пушкин

Кавказские горцы

О доисторических жителях Кавказа решительно нет никаких известий и сведений. Находимые в могильниках и в пещерах кремневое оружие и грубые произведения первобытной культуры говорят лишь о том, что населяли ту или другую местность дикари в полном смысле этого слова, но, чтобы они были «доисторическими» дикарями, не говорит ни один факт. В то время, когда нахождение остатков каменного века где-нибудь в Новгородской или Псковской губерниях иллюстрирует доисторическую эпоху в этих местах, подобные же остатки на Кавказе ничего не говорят и не могут являться серьезными свидетелями эпохи, когда употреблялись эти предметы. Были случаи, и не раз, что в могильниках, по всем данным принадлежавших поколению, жившему до нас не далее как за 200–300 лет, находились предметы, наружный вид, выделка и применение которых с археологической точки зрения следовало относить чуть ли не за тысячелетие до нашего времени.

В настоящее время почти все народности Кавказа бросили обычай погребать с телом умершего его оружие и утварь, но если бы этот обычай сохранился во всей своей неприкосновенности, то мы могли бы и в настоящую минуту в любой могиле пшава, хевсура или сванета, а то даже и кахетинского грузина найти предметы каменного века. Дело в том, что и теперь, несмотря на то что цивилизация хлынула на Кавказ широким потоком, в самых культурных местах встречаются предметы домашнего обихода, ничем не отличающиеся от тех, которые употреблял в дело Ной. Для примера укажем на самую распространенную в Грузии, а тем более в диких уголках Кавказа молотилку и способ молотьбы. Когда хлеб сжат, то его раскладывают ровным слоем, вышиной в аршин, на ток, затем пара буйволов или быков впрягаются в особый инструмент, который представляет следующее: толстая доска из дуба или бука с загнутым с одной стороны концом усажена рядом острых, грубо отточенных кремней. Эта доска кремнями вниз ставится на ток, к ней прикрепляется дышло с ярмом, впрягаются быки или буйволы, на доску становится рабочий – и молотилка готова. Рабочий погоняет быков и ездит на своих оригинальных салазках вокруг тока; острые кремни давят колосья, выдавливают зерно и крошат солому на мелкие куски. Такая солома имеет большое применение и носит название «самана».

Разве это не доисторическая сцена? А ее можно наблюдать где угодно на Кавказе; в Тифлисе, на Майдане, вы найдете сколько угодно таких молотилок, причем у некоторых (результаты культуры) кремни заменены железными треугольниками.

Если же мы отъедем от центра Кавказа, то есть от Тифлиса, верст на восемьдесят, хотя бы в Тионеты, то мы встретим, например у хевсуров, обычаи, нравы и вооружение Средних веков: панцири, шлемы, копья, щиты с девизами, рыцарские нравы и понятия о чести и проч.; если же мы шагнем еще дальше, к коренным хевсурам, живущим около Шатиля, или к их соседям, пшавам, то попадем в область почти доисторической культуры: здесь не редкость увидеть лук и стрелы с каменными и костяными наконечниками, каменные топоры, палицы и молотки. В языческих капищах, которые еще сохранились, как и поклонники их, хранятся предметы, на которые разгорелись бы глаза любого археолога; в известные дни приносятся жертвы по всем правилам доисторического жертвоприношения, начиная с закалывания барана или быка кремневым ножом, кончая дикими плясками и воем кадагов (прорицателей), впадающих в экстаз под влиянием одуряющего дыма алтарей, где сжигаются ароматические горные травы в честь каких-то божеств Анатори, Пиркути и Нахарели, безобразные идолы которых из века в век хранятся в капищах, куда не смеет войти ни один из смертных, кроме священнослужителей-деканозов.

Эти пережитки доисторической культуры совершенно сбивают с толку исследователей, берущихся определить эпоху, когда то или другое племя прочно основалось в местности, занимаемой им в настоящее время. Только сравнение основных языков кавказских племен с языками азиатскими и европейскими позволило немного поднять туманную завесу прошлого и осветить некоторые факты былого; но все-таки многое здесь гадательно и может быть оспариваемо. Большинство ученых, совершенно отложив вопрос о действительных первозасельниках Кавказа, ибо этот вопрос абсолютно темен, занялись изучением предков тех племен, которые уже тысячелетия занимают те или другие уголки Кавказа, и исследованием, откуда эти предки могли явиться на Кавказ.

Большинство теорий сходится на том, что когда-то из глубины Азии двинулись жившие там племена и шли тем же путем, каким двигались уже в историческое время многочисленные гуннские и монгольские орды, то есть часть шла севером через Волгу и заполняла громадные равнины нынешних Терской и Кубанской областей, другие же орды шли, огибая Каспийское море, с юга через Малую Азию и попадали сначала в неприветливые южные пустыни Закавказья, затем занимали роскошные южные склоны Кавказского хребта и плодородные долины рек Куры, Алазани, на западе Риона, но, теснимые новыми полчищами, должны были вступить в глубину гор, в почти неприступные ущелья, где и остались до исторического времени. Некоторые перевалили, вероятно, через хребет на Северный Кавказ, и, наоборот, северные поселенцы переваливали на юг.

Таким образом, Кавказ отчасти служил большой дорогой для бродячих племен и населился теми обрывками, которые задерживались горами. Но есть ученые, которые, основываясь на труднопроходимости гор, думают, что Кавказ служил не дорогой, а убежищем теснимым племенам и что переходы через горы были гораздо реже, чем уходы семей и целых племен с равнин в ущелья. Если эту теорию основывать на фактах, в древности не превосходящих 2–3 тысяч лет, то она окажется не бездоказательна. Действительно, племена, живущие на юге, принадлежат к картвельскому племени, распространение которого идет лишь до Главного хребта, представители же северных склонов Кавказа ничего общего с картвельской группой не имеют. Если бы народы эти часто переходили через горы, то, наверное, они смешались бы и снабдили бы друг друга типичными характерными чертами, обычаями и, главное, языком.

Так или иначе, но какие-то племена – бесспорно степного азиатского происхождения с пастушескими, миролюбивыми наклонностями – волей судьбы загонялись и основывались в скалистых дебрях.

Попадая в суровые лощины, ущелья, в страны диких скал, вечных снегов и льдов, племена стали, конечно, перерождаться. Дело это шло медленно; целые столетия нужны были, чтобы человек вполне приноровился к новым условиям жизни; в борьбе за существование гибли многие тысячи людей, но выживавшие все больше и больше приноравливались, вырабатывали понемногу новые характерные черты и особенности и, таким образом, переродились в конце концов из миролюбивых и ленивых пастухов в удалых горцев-разбойников.

Так как условия жизни у всех горцев складывались при одинаковых условиях, то немудрено, что у всех племен, независимо друг от друга, явились общие черты, нравы, обычаи, социальные и нравственные понятия. Будучи совершенно чужды друг другу, не имея ничего общего ни по типу, ни по языку, иначе говоря, происходя от совершенно разных корней, горцы тем не менее имеют много общего, объединяющего их, и эти черты выработались не вследствие подражания или давления друг на друга, а образовались, так сказать, стихийно, в зависимости от окружающих условий; иное образование горских обществ и немыслимо там, где возможна лишь одна форма жизни и абсолютно не могут развиться другие.

Если бы возможно было лапландцев или лопарей перенести за 3 тысячи лет назад и поселить их хотя бы в Сванетии, то уж через три-четыре столетия мы не узнали бы наших поселенцев: они уже обратились бы в воинственных, свободолюбивых горцев, запальчивых, преданных обычаям гостеприимства, кровной мести и почтения к старшим. Они сохранили бы только язык, по которому явилась бы теперь возможность определить, где находилась их первоначальная родина.

Историческое время застало горцев на тех местах, где они живут и поныне. Греческие, римские и арабские писатели сообщили много сведений о Кавказе, черпая большей частью свои, иногда фантастические, рассказы из преданий, песен, сказок и легенд, заносимых в их страны пленными кавказцами. По этим легендам и россказням есть возможность несколько восстановить район поселения того или другого племени, что и дает право утверждать, что современные нам племена жили в этих местах много сотен лет тому назад. Мелкие подразделения и дробления, а также и слияния некоторых племен были и в позднейшее время, но больше в низменных, долинных районах и меньше в горах.

Так, грузины, мингрельцы, гурийцы и прочие долинные жители находились под постоянным давлением соседей – персов и турок – и, вследствие близкого соприкосновения, потеряли много из своих характерных черт; в настоящее время трудно при поверхностном взгляде поверить, что грузин и хевсур – родные братья и, наоборот, что хевсур и чеченец не имеют в прошлом, как и в настоящем, никаких общих родичей; между тем нравы и обычаи последних очень сходны, но язык выдает их происхождение: хевсуры говорят на древнекартвельском языке, а чеченцы – одном из лезгинских своеобразных наречий. Чтобы понять, что такое горец и какова его душа, необходимо, во-первых, ближе познакомиться с условиями его жизни, а также с нравственным кодексом, руководящим его поступками.

Условия жизни горцев очень тяжелы, особенно в сравнении с их близкими соседями, живущими в роскошных и плодородных бассейнах Риона, Куры, Алазани, Кубани и Терека. В первом очерке подробно описано строение горной части Кавказа. Средняя снеговая линия на Кавказе находится на высоте 12 тысяч футов. Ниже снеговой линии, до 6–7 тысяч футов, идут большей частью бесплодные места, негодные для хлебопашества, но с роскошными альпийскими лугами, дающими возможность заниматься с большим успехом скотоводством, главным промыслом горцев. Это относится, главным образом, к Западному Кавказу и к его северным склонам, сбегающим и сливающимся с Кубанской степью.

На востоке, в Дагестане, дело обстоит несколько иначе. Если мы взглянем на него с громадной высоты, то нас поразит тот хаос, который развернется перед нашими глазами. Это – дикая и величественная картина: громадные скалы, точно расколотые могучим молотом, образуют узкие долины и ущелья, в глубине которых пенятся и шумят, прыгая с камня на камень, ручьи, потоки и реки, носящие название Койсу: Аварское, Андийское, Казикумыкское и проч. Определенных хребтов здесь почти нет, за исключением нескольких отрогов Главного Кавказского хребта и Андийской цепи. Беспорядочно нагроможденные вершины не особенно высоки и далеко уступают Терскому Кавказу, но все-таки бывают иногда целое лето покрыты снежным покровом.

В смысле пастбищ и полей Дагестан, за малыми исключениями, совершенно дикая и бесприютная страна. Только в глубине долин находится плодородный слой земли, ценимый чуть не на вес золота. Участков в несколько десятин почти не встречается, зато сплошь и рядом можно видеть обработанные «поля» в две-три квадратные сажени. Такие поля всегда огорожены невысоким заборчиком из камней, чтобы вода не смыла скудного посева. Издали склон гор, покрытый такими полями, представляет оригинальную картину: на серой каменистой почве эти клочки вырисовываются зелеными заплатками самых разнообразных форм. Зачастую земля на такие участки носится руками с берегов ручьев и протоков.

По поводу таких клочков у горцев существует сказочка, не лишенная юмора. Жил-был один горец, и было у него три поля. Пошел он пахать их; вспахал одно, вспахал другое и устал; тогда он разостлал свою бурку и лег отдохнуть. Выспавшись, он хотел вспахать третье поле, но как ни искал его, а найти не мог. Рассердился горец и решил: «Поле шайтан украл, пойду домой в аул», поднял с земли бурку и видит, что его поле под буркой-то и находилось и он сам нечаянно закрыл его.

Вследствие недостатка земли цены на нее стоят непомерные, и десятина оценивается иногда от полутора до двух тысяч рублей. Скотоводство хоть процветает, но все-таки находится на более низкой ступени, чем на Западном Кавказе.

На Северо-Восточном Кавказе есть ископаемые богатства, но горцы, за редкими исключениями, по неумению, не пользовались ими и разрабатывали только соль (в окрестностях аула Энгели), серу (близ Черката, Шубута и Кикуна); селитру доставляли аулы Гуниб, Аточ, Хиндак, Толох и Хиндатль.

Кроме того, в горах Дагестана находились богатые железные руды (в окрестностях Ведено, Дарго и других местах), но горцы почти не занимались их разработкой и нужное количество железа покупали у русских. Залежи каменного угля близ Ведено по берегам реки Хулхулу совершенно не привлекали внимания горцев – очевидно, им совершенно не было известно употребление этого минерала.

Во времена Шамиля были открыты в окрестностях горы Хонотля, близ Дарго, залежи серебро-свинцовой руды, но Шамиль запретил разработку, боясь, что народ, имея собственное серебро, станет приобретать у русских массу ненужных вещей и спартанский образ жизни изменится к худшему.

Таким образом, те продукты, которые могли бы поднять местное благосостояние, оставались в земле, верхний же слой был очень скуден и едва мог пропитать даже невзыскательного горца. Лесов в Дагестане тоже немного, и знаменитые ичкерийские дебри в настоящее время сильно поредели.

В общем, это – дикая и неприглядная страна, где существование едва возможно, и потому вполне понятно, что лезгины и чеченцы, искони населявшие ее, предпочитали наживаться грабежом. Их соседи, жившие на плоскости, как, например, кумыки, ногайцы, кабардинцы, а в позднейшие времена русские казаки, жили хорошо и богато, владели табунами, стадами, виноградниками, садами и полями и постоянно мозолили глаза нищего горца, у которого, кроме оружия, коня и жалкой сакли, сложенной из плитняка, ничего не было.

Горец, отправляясь в набег, ничего не терял, но мог многое приобрести и никогда не задумывался над вопросом, имеет ли он право грабить или нет. Его право формулировалось и выражалось в кинжале, винтовке и неприступности горных ущелий.

Таким образом, на почве необеспеченности и голодовок, вследствие бедности страны, в течение столетий выработались разбойничьи наклонности горца. Набеги требовали осмотрительности, отваги, быстрого соображения, сметки, находчивости, ловкости, неприхотливости, и все эти качества развились у горца в высшей степени. Постоянные странствования и шатания из края в край явились отчасти причиной возникновения обычая гостеприимства и обычая братания случайных дорожных спутников.

Дорожный товарищ – брат родной, говорит горская пословица.

Это братство было настолько сильно, что в случае убийства одного из путников другой должен был мстить убийце и преследовать его; впрочем, эта обязанность продолжалась только сутки и, если убийца успевал скрыться, то на следующий день обязанности мстителя кончались, и если убийца захотел бы ехать с ним, то делался «дорожным братом».

Домашняя жизнь горца проходила в полной праздности: в чистке оружия, в пустячной болтовне с соседями, в случайных пиршествах по случаю каких-нибудь торжеств, до которых каждый горец большой охотник, или в слушании песен, сказок или рассказов разных бродяг. Все хозяйство лежало исключительно на женщине, положение которой было сведено до степени домашнего животного. Горец смотрел на жену как на полезное домашнее животное, но никогда не снисходил до ласки или до разговора с нею. Даже наедине с нею он обращался к ней в случае приказания в неопределенном лице: «Готов ли обед?», «Следует вычистить лошадь» и проч. Горец никогда не позволит себе приласкать собственных детей и ведет себя как будто у него нет семьи. Спросить горца о здоровье жены и семейства – значит нанести ему оскорбление. В горских песнях чаще воспеваются верный конь и гибкая шашка, чем черные очи красавицы. Впрочем, девушки до замужества пользуются большой свободой, а замужние, выдержав несколько лет деспотизм мужа и родив нескольких детей, особенно мальчиков, начинали пользоваться уважением и приобретали в семье право голоса.

Здесь мы встречаемся с теми формами семейной жизни, которые всегда имели место у дикарей, особенно восточного происхождения, со всеми их отрицательными сторонами.

Характер каждого горца складывался под давлением семейного режима и под влиянием разбойничьих рассказов и воспитывался в духе полной ненависти ко всему окружающему его узкий мир. Себя горец считает всегда центром всего, свои желания и капризы законными, желания же окружающих совершенно игнорирует. Непомерные важничанье и хвастливость дополняют отрицательные стороны его характера.

Но у него есть, впрочем, и положительные черты: верность обычаям, данному слову (но только не по отношению к неприятелю), безумная отвага, полное пренебрежение жизнью, когда это нужно, и страстная любовь к родине, как бы последняя ни была жалка и бесплодна. Горец без гор, без своих диких ущелий и бушующих потоков – это рыба без воды. В любви к своим насиженным гнездам кавказские горцы превзошли всех. Интересен, между прочим, следующий факт. На севере Кутаисской губернии, у подножия Эльбруса, находится небольшой кусок земли, носящий название Верхней Сванетии; более дикого и неприветливого уголка не найти даже в Дагестане. Достаточно сказать, что сообщение Сванетии с остальным миром возможно через единственный, существующий там Аатнарский перевал, да и то в течение двух летних месяцев, в остальное время года она отрезана совершенно от соседей. Русское правительство не раз предлагало сванетам переселиться на берега Черного моря, отводило им земли, обещало выстроить дома, но ни один, буквально ни один, сванет не мог решиться оставить свою дикую родину, где находятся могилы отцов, дедов и прадедов.

Всех горцев можно разделить на две большие группы: западную и восточную. В первую входят абхазы, черкесы, кабардинцы, сванеты, шапсуги, осетины, кистины и кое-какие мелкие племена, сплотившиеся в отдельные общества. Во время борьбы за обладание Кавказом с этой группой было сравнительно нетрудно справиться, хотя по годам Западный Кавказ покорен позднее (1864 г.), а Восточный раньше (1859 г.) Эта сравнительная легкость объясняется, во-первых, тем, что некоторые народы, как, например, осетины, маловоинственны, а черкесы были сравнительно цивилизованы и потому не противились так русскому влиянию, как восточные дикари, кругозор которых был сильно сужен. Кроме того, Западный Кавказ, как имевший доступ к Черному морю, имел сношения с внешним миром и в очень древние времена, а потому местные обычаи и воззрения не могли так вкорениться в души этих горцев, как вкоренились они в их восточных соседей. Немалое значение имело, конечно, и сравнительное плодородие страны. Абхазия – в земледельческом отношении благодатная страна, да и земли черкесов и осетин, особенно на северных пологих скатах Кавказского хребта, давали возможность населению жить честным трудом, и только те части этих племен, которым приходилось жить в самых глубоких дебрях у подножия Эльбруса и по хребту до самого Казбека, обратились в настоящих разбойников; однако они являлись таковыми не только с точки зрения русских, но и своих родичей, живших при лучших условиях и старавшихся ладить со своим могучим северным соседом.

Наконец, еще более важным фактором при покорении Западного Кавказа было то, что мусульманство, проникшее сюда только в XVII и XVIII веках из Турции, не имело того нетерпимого фанатического характера, какой выработался на Востоке. Это очень понятно: турецкий исламизм при столкновениях с Европой утратил много резких черт, во многом пошел на уступки и компромиссы и вообще значительно смягчился. Попав в таком виде на Западный Кавказ, он был принят как наиболее удобная религия, но никогда не служил, по крайней мере в больших размерах, поводом к войне и этим самым резко разнился от восточного ислама с его нетерпимостью и 72 сектами, постоянно враждовавшими друг с другом и бывшими причиной многих междоусобных войн в Аравии, Персии и Закаспийском крае.

Восточногорская группа, о которой, главным образом, мы и ведем речь в этом очерке, занимает место на восток от Казбека и Военно-Грузинской дороги. Главная часть этого края носит название Дагестана, соседние же округи давно потеряли свои исторические имена и называются теперь по именам уездных или областных городов. Но при начале активных действий в отношении покорения Кавказа, то есть в 1800-х годах, они назывались местными именами. Значительнейшими из них были Чечня, Ичкерия, ханства Казикумухское, Кюринское и проч., а в самом Дагестане – владения Тарковское, Мехтулинское, Даргинское, Аварское и проч.; кроме того, там же были, среди крупных владений, вкраплены мелкие самостоятельные общины – Ауховская, Салатавская, Гумбетовская, Чаберлоевская и масса других. Вся эта страна населена дикими и воинственными горцами, из которых лезгины и чеченцы самые типичные, но и остальные от них не особенно отстали, и в шестидесятилетней войне за обладание Кавказом наряду с лезгинами и чеченцами выступали хевсуры, пшавы, тушины, кубачи, удины, а также татары, жившие по юго-восточным склонам Главного хребта.

Определяя восточную и западную группы горцев, мы соединяем в одно целое племена, совершенно разные и связанные лишь географически; между собой многие из них, как было выше сказано, не имеют никакого родства, и лишь центр Дагестана занят племенами, родственными между собой: именно лезгины делились на массу мелких общин, из которых каждое говорило своим наречием, хотя преобладающими были наречия аварское, даргинское и кюринское. Чеченцы тоже делились на собственно чеченцев, ичкерийцев, ауховцев, ингушей и кистинов.

До тех пор, пока в Дагестане не было мусульманства, все эти разноплеменные орды враждовали друг с другом, грабили где могли и что могли; всякая гадость, сделанная соседнему, не родственному аулу, считалась добродетелью. Ни нравственных, ни государственных начал не было, и один патриархальный строй, при котором старейший в роде или семье являлся неограниченным владыкой, удерживал от кровавых распрей в самых родах и семьях. Но в VII и VIII веках мусульманство из Аравии проникло на Восточный Кавказ. Принявшие его кумухи оружием ввели его среди лезгин, и с тех пор Кумухское ханство стало называться Кази-кумык («кази» или «гази» значит «воюющий за веру»). Лезгины быстро распространили новую веру по всему Дагестану, и это явилось объединяющим звеном среди враждовавшего населения. Муллы, то есть духовные лица, к какому бы они племени ни принадлежали, стали почетными лицами, куда бы они ни попали: таким образом, явилась нейтральная сила, которая при случае могла соединить до сих пор непримиримые между собой племена и заставить их совместно выработать известный кодекс, который хоть немного ограничивал бы произвол и насилие. Есть много вероятий предполагать, что знаменитое горское гостеприимство получило свое начало или, по крайней мере, получило законную санкцию от мусульманства. Проповедники ислама, то есть арабские выходцы, знавшие эту форму общежития, не могли не ввести ее или расширить там, где она уже имелась; в противном случае их проповедь была бы бессильна.

Быт и нравы горных орлов

Один из величайших и бесспорно лучший горский обычай гостеприимства создался или развился и вошел в силу. С этих пор всякий путник, вошедший во двор горца, хотя бы своего злейшего врага, делался священной особой; за него при случае хозяин должен стоять до последней капли крови и отдать все, что находится в доме, в его полное распоряжение. Желание гостя – приказание для хозяина; последний не только должен принять его, но должен быть любезен, накормить, напоить его, и не как-нибудь, а как следует, со всем церемониалом горского этикета. После всего этого он должен проводить его до безопасного места. Горец не смеет спрашивать гостя, кто он, какой национальности, веры, куда и по каким делам едет. Особенно оригинально то, что вера в этом случае не играет роли. Христианин, если встречался где-нибудь с горцем, особенно в разгар войны, подвергался во имя Аллаха нападению, и тот же «неверный», попав в аул и обратившись за помощью, мог всегда рассчитывать на такой прием, как будто он – мулла.

Второй горский обычай – почтение к старшим; возник он, без сомнения, сначала под давлением первобытно-патриархального строя и сперва функционировал лишь в семье, затем в роде и, наконец, с некоторым развитием гражданственности, вероятно, в довольно уже поздние времена обратился в общий народный закон. Горцы – вообще люди этикета и твердо придерживаются своих правил, особенно при посторонних.

«Обычай, – рассказывает в книге „Туземцы Северо-Восточного Кавказа“ Н. Семенов, – безусловно требует уважения всех младших ко всем старшим и регламентирует свое требование таким образом. Старший, где только возможно, сидит, а младший стоит до тех пор, пока не получит приглашения садиться; когда в комнате несколько человек пожилых и несколько человек молодежи, пожилые сидят в порядке старшинства, а молодежь стоит у порога. Едят сначала старшие, а младшим передаются остатки кушанья в том виде, как они брошены первыми. В дороге старший едет справа, младший слева; если едут трое – старший в середине. Когда в дороге находится целая компания, младшие составляют как бы охранную стражу старших: часть их располагается впереди, часть сзади, остальные по бокам центра, составленного из старших. Всякий старик без церемонии требует услуг от всякого молодого человека, и последний беспрекословно исполняет их».

При всем этом необходимо заметить, что такая почтительность скорее наружная, чем внутренняя, иначе говоря, авторитет стариков далеко не так велик, как это может показаться при поверхностном взгляде: сын, выслушивая слова отца или какого-нибудь старика, почтительно молчит, соглашается, но про себя, может быть, держится совершенно другого мнения; однако, по обычаю, он не смеет, да и не хочет выразить его. Когда доходит до дела, то юноша поступает так, как находит нужным, и тот же отец не протестует, считая, что у сына своя голова на плечах, и в случае удачи в деле похвалит его, а в случае неудачи выругает, но не станет укорять в том, что сын – ослушник. Если же укорит, а в горячую минуту даже постегает его нагайкой, то сын так же почтительно и серьезно примет отцовское внушение, а при новом деле опять поступит по своему убеждению, – обе стороны это отлично знают и считают такое положение вещей самым логичным: юноша развивает природные способности и вместе с тем твердо воспитывается в правилах обычая. Собственно говоря, почтение к старшим – это, так сказать, приемы известной внешней вежливости, совершенно сходной с вежливостью в нашем обществе.

Другое дело, если горцы, отец и сын, начинают общее дело – идут, например, в набег. Здесь сын уж безусловно подчиняется старшему и беспрекословно исполняет его приказания; но выдается свободная минута – и молодой горец предпринимает что-нибудь на собственный страх и риск, не думая советоваться со старшим.

Таким образом, воспитание горца основывается, с одной стороны, на послушании, на умении сдерживать свои чувства в должных границах, с другой – ему предоставляется полная свобода развивать индивидуальные способности как ему угодно. Следствием этого явилось то, что горцы очень сметливы, ловки и находчивы, каждый из них привык полагаться только на самого себя и не рассчитывать на советы более опытных людей.

Но все это в делах частных; в делах же общественных действительно мнение старших принимается безусловно всеми. Если старики какой-нибудь общины порешили что-нибудь, что они находят полезным, то все члены беспрекословно принимают это решение, хотя бы оно противоречило их собственному мнению, твердо стоят за общую идею, и отступления в подобных случаях не может быть, ибо это противно адату (обычаю). Беспрекословное подчинение решению стариков и, мало того, действительное принятие выработанной последними идеи, без всякой критики, явилось одной из главных причин безумно отважного поведения горцев во имя «газавата», священной войны. В сущности, большинство шло не за идею газавата, которую немногие могли уяснить себе вполне, а шли за традиционную вековую идею подчинения решению старшин.

Почтение к старшим понималось не только в смысле количества лет того или другого человека, но и в смысле его общественного положения; чин, звание, титул – все это вызывало соответственное почтение. Выработалось последнее отчасти вследствие хвастливой натуры горцев, а отчасти вследствие их любви, как и всяких дикарей, к известному церемониалу.

Но, несмотря на почтение к титулованным особам, до раболепства и низкопоклонничества горцы доходили редко, и если некоторые авторы обвиняют их в этом, то это показывает их малое знание горского характера, и они были обмануты кажущейся покорностью. Действительно, во время войны в русский лагерь переходило большое количество горцев; многие из них раболепно относились к русским властям и низкопоклонничали, но при этом следует принять во внимание, что большинство перебежчиков были отбросы горского мира, люди с нечистой совестью, отступившиеся от адата, оставившие на родине лишь презрение одноаульцев, а может быть, даже и смерть. Среди этих отщепенцев попадались иногда настоящие горские рыцари, но попадали они в русский лагерь и вели себя по-хамски с дипломатической целью: дело кончалось обыкновенно тем, что такой джигит, разнюхав все, что ему было нужно, в одну прекрасную ночь исчезал, и следы его, в виде неожиданного нападения, грабежа или насилия, оказывались в самых неожиданных местах. После исчезновения этих молодцов иногда вспыхивало восстание в таких округах, на которые начальство, считая их безусловно преданными, уже переставало обращать внимание.

Нет, низкопоклонничество не в характере настоящего горца, он для этого слишком самонадеян, слишком высокого мнения о себе. Искреннее почтение он способен оказывать лишь своему беку или князю, да и тут в глубине души самоуверенного горца ворочается мысль, что, возвеличивая своего князя, он тем самым окружает и себя некоторым ореолом. В отношениях к князю он полон чувства собственного достоинства и доводит свои услуги до утонченной вежливости, которую князь принимает с необыкновенно властным видом: оба горца, оба рисуются своим благородством, оба играют, но играют искренне, убежденные, что рыцари иначе поступать не могут. В этом повторяется старая история европейских феодалов и их вассалов Средних веков – такие же дикие души, жестокие нравы и та же утонченность обращения, та же игра в благородство.

В обычае гостеприимства выразилось, так сказать, международное право, в почтении к старшим – право гражданское, право же уголовное выразилось в адате кровомщения.

Вопрос о развитии кровомщения много раз поднимался в кавказской литературе. Одни авторы признавали логичность этого обычая, другие, наоборот, нападали на него, называя его варварским и диким. И здесь, как и в другом, крайние мнения всегда грешат односторонностью. Спора нет, что в настоящее время, с введением русских законов на Кавказе, этот обычай является анахронизмом, да и то, впрочем, не во всех местах. В диких уголках сохранились и культура, и понятия первобытные. Горцы – и очень многие – не имеют ни малейшего представления о законности, никто их не просвещал, никто не пытался насадить в дикой среде новые принципы гуманности, а если бы и пытались, то сразу этого делать нельзя. Невозможно искоренить вековой обычай, въевшийся в плоть и кровь горца, связанный органически с его миросозерцанием и понятием о долге и чести. В местах многолюдных и культурных этот обычай, под столетним русским влиянием, почти совершенно исчез и проявляется единичными редкими фактами, в горных же дебрях он существует во всей своей силе, даже в тех местах, где население знает, что русские законы карают за это. Боязнь кары не останавливает горцев, так как представление о чести и долге и страх перед презрением своих одноаульцев пересиливают боязнь наказания.

На почве адата и новых, более гуманных принципов не раз разыгрывались тяжелые драмы. Если, по обычаю, предстояло выполнить священный долг горцу, уже тронутому более культурными началами, но еще цепко держащемуся за вековые традиции, то в душе его возникал сильный разлад.

Известный путешественник граф Муравьев рассказывает, между прочим, следующую историю.

Недалеко от Пятигорска, в одном ауле, жили два брата; они бывали часто в Пятигорске и относились с глубоким уважением к тамошнему окружному начальнику, которому они были многим обязаны.

Младший брат был обручен с девушкой из того же аула, но отец ее вдруг взял свое слово обратно и хотел выдать дочь за другого горца. Старший брат, как глава семейства, прискакал к начальнику с просьбой помочь делу и не допускать отца девушки нарушить слово.

– Удержи его, – сказал молодой нукер, – иначе это будет бесчестие для нашего семейства.

– Я не имею права и не хочу вмешиваться в семейные дела, – ответил ему начальник.

Горец, не удовлетворенный ответом, уехал в свой аул. Прошло несколько дней, и нукер, мрачный, как ночь, снова явился к начальнику.

– Все кончено, – сказал он, – невеста моего брата выдана замуж; я пришел спросить у тебя, как у нашего начальника, позволения убить ее мужа.

– Ты знаешь сам, – ответил тот, – что я не могу тебе этого позволить.

– Знаю, – сказал горец, – но я хотел только тебя о том предупредить для успокоения моей совести, потому что, живя при тебе, был тобою доволен и обещал всегда тебя слушаться; итак, я теперь чист перед тобою, предупредил тебя; теперь пойду убью врага, а там за Кубань в абреки.

– И потом придешь воевать против меня с абазехами, – с негодованием заметил начальник, – за мою хлеб-соль! Хороша благодарность! Я уже заметил, что тебя сманил султан их, приезжавший из-за Кубани к нам на воды.

– Нет, никто не мог бы сманить меня, – с жаром ответил юноша, – и я всегда буду тебе верным, но не могу оставаться в ауле: кровь на нашем семействе; каждая девушка нас осмеет, и никто не пойдет ни за меня, ни за брата. Я непременно должен убить недруга.

И, несмотря на увещания, он ушел с твердой мыслью выполнить свой кровавый план.

Но его уже коснулась иная жизнь, ему стали понятны законы любви, милосердия и прощения; в молодой душе началась тяжелая борьба старых и новых принципов: то любовь к начальнику одерживала верх, то вспыхивало сознание долга, наложенного обычаем. Наконец добрые чувства одержали верх, но, измученный, в тоске, мучимый угрызениями совести оттого, что он не выполнил адата, горец не в состоянии был оставаться в ауле и пришел к своему начальнику, где и слег в горячке.

– Вот до чего довела любовь к тебе, – сказал он, лежа в госпитале, – я умираю среди чуждых мне христиан; выведи меня отсюда и дай мне умереть в горах.

Чтобы успокоить больного, его отдали на руки единоверцев, и молодые силы победили его болезнь, но на всю жизнь на лице его запечатлелась глубокая дума, и нога его больше не ступала на почву родного аула. В этом случае мы имеем пример человека, значительно уже отставшего от своего и познакомившегося с иным миром, но в горах заветы старины стоят твердо до сих пор, а каких-нибудь сто лет тому назад горец и помыслить не мог отказаться от дела, раз последнее вызывалось адатом. Отказывались только трусы, малодушные и ничтожные в нравственном отношении людишки, лица же с характером, с понятием о долге выполняли последний с сознанием своего достоинства и, со своей точки зрения, были правы.

Не следует забывать, что обычай кровомщения сложился еще в те времена, когда горские общества не имели никакой организации. Старики ведали лишь дела общины, предоставляя каждому члену ее в частных делах поступать как заблагорассудится; в распри, семейные дела и проч. никто не вмешивался до тех пор, по крайней мере, пока эти частные дела не мешали общественным интересам. При таком порядке вещей, разумеется, должен был воцариться полный произвол: богатый и сильный мог безнаказанно угнетать бедного и слабого, нахальный – скромного и т. д., зная, что никто с ними ничего не поделает; вот тут-то месть за оскорбление или убийство и являлась несколько сдерживающим фактором; это, в сущности говоря, был мир на ножах и постоянно оставаться в таком положении не мог, а потому в народе понемногу выработался своеобразный кодекс с массой параграфов, устанавливавших законность мести в тех или других случаях. Войдя в обычай, этот кодекс сделался непреложным законом и, как это ни странно, явился сдерживающим элементом среди горцев.

Дело в том, что во многих случаях за смерть, увечье, ранение или оскорбление мстителем являлся не только ближайший родственник или, вернее сказать, наследник, так как право или обязанность мести переходила по старшинству, но часто обязанность мести переходила на целый род. Понятно, что родственники всегда старались не доводить двух соперников до серьезной вражды и стычек, так как в случае убийства одного из них на родственников взваливалась куча обязанностей. Это – с одной стороны, с другой – естественное желание возмездия удовлетворялось этим кодексом. Как у нас, так и у горцев оскорбление жены, матери, сестры и дочери не могло кончиться иначе как кровью; только у нас это делается вежливо, в присутствии четырех свидетелей, а в Дагестане оскорбленный выслеживал оскорбителя, как дичь, и по окончании дела во всеуслышание объявлял о нем, и его одноаульцы считали, что он поступил вполне честно – по адату.

Как ни странно, но следует сказать, что кровная месть – вещь далеко не заурядная и не так часто бывала, как это принято думать.

Многие воображают, что горцы только тем и занимались, что резали друг друга по адату, но на самом деле эти случаи бывали сравнительно редко, во-первых, потому, что горцы, зная страшные обязанности и права кровомщения, старались, насколько возможно, избегать поводов к ссорам, а во-вторых, потому, что во многих случаях допускалось примирение настолько полное, о котором мы, христиане, даже не можем помыслить.

Возьмем пример. В какой-нибудь семье убивают сына. Убийца должен сейчас же скрыться во избежание немедленного мщения; его родственники тоже временно скрываются на те несколько дней, которые необходимы для отдачи последнего долга убитому; затем они посылают к родственникам убитого депутацию, состоящую из одного или нескольких духовных лиц, а также именитых жителей с просьбой явиться им с повинной головой.

Н. Семенов так описывает дальнейшую процедуру:

«Депутация, явившись к родственникам убитого, почтительно сообщает им о цели своего прихода, выражая надежду, что те, к кому они пришли, не откажутся поступить со своими обидчиками согласно существующим искони обычаям. Люди неблагоразумные могут отказать депутации в ее просьбе, и тогда ищущие примирения посылают другую депутацию; но люди разумные и справедливые после более или менее продолжительных колебаний изъявляют готовность принять просьбу о прощении, и депутация объявляет об этом родственникам „канлы“. („Канлы“, или по-аварски „кысаз“, буквально значит „кровник“, то есть тот, над которым тяготеет мщение.)

Эти последние, извещенные о снисходительном принятии родственниками убитого их просьбы, спешат явиться к ним в дом в сопровождении значительного числа именитых жителей и, повидавшись с ними, в знак искренней приязни передают им установленные обычаем подарки (алым).

Таким образом, совершается примирение родственников канлы с родственниками убитого. Убийца же с момента убийства до момента примирения с родственниками его жертвы не должен ни брить, ни стричь волос на голове – в знак скорби и раскаяния.

Убийца же через примирившихся родственников своих и почетных и влиятельных жителей ходатайствует у родственников убитого о позволении ему явиться к ним для принесения раскаяния и испрошения прощения. Когда родственниками убитого изъявлено согласие принять от канлы просьбу о прощении, последний отправляется в дом их. Ему предшествуют почетные лица селения, а также именитые люди, приглашенные из других селений, и вместе с ними духовные лица. Сзади других идет убийца; он без папахи и без оружия; его ведет за руку мулла. Рядом с убийцею идут его родственники без оружия и с обнаженными головами.

По вступлении процессии в дом оскорбленных мулла читает молитву, произносит приличную случаю речь и затем подводит убийцу к матери убитого. Стоя на коленях, убийца кланяется матери своей жертвы, моля ее о прощении и о принятии его своим сыном на место скончавшегося. Вслед за убийцею глубокие поклоны матери убитого делаются и всеми родственниками убийцы. После матери та же честь оказывается отцу, братьям и другим ближайшим родственникам убитого.

Затем убийца передает установленные подарки, денежное вознаграждение и устраивает угощение, во время которого кто-нибудь из присутствующих обривает ему часть головы. Этим кончается акт примирения, и кончается навсегда. Между родственниками убитого и убийцею после примирения образуется родство, называемое кровным (канкардат), то есть вытекающий из дела крови. Родство это считается равным ближайшему по отцу».

И это родство не фиктивное: с момента прощения действительно забывается все старое, и убийца фактически становится сыном и вступает в семью.

Описанная процедура имела место у кумыков, но и у других народностей были почти такие же правила.

Относительно увечий и ранений дело обходилось еще проще, тоже, впрочем, с церемониями, и кончалось денежным вознаграждением. Очень редко случалось, чтобы родственники убитого отказывали в прощении, и если убийца успевал скрыться в первые минуты, то мог считать дальнейшее почти обеспеченным.

Случаи продолжительной вражды были очень редки, но, конечно, бывали. Так, пользуется известностью случай, имевший место в ауле Кадар, где дело, начавшись с украденной курицы, обратилось в мщение и тянулось между двумя семьями в течение трехсот лет. Этот рассказ, впрочем, обратился почти в легенду.

Более типичным примером может служить другой, более достоверный, случай, бывший в ауле Чох в Казикумыке.

«Один молодой человек, – рассказывает А. Руновский в книге „Записки о Шамиле“, – желая жениться на любимой им девушке, сделал предложение ее родителям. Не стесняясь полученным отказом, он возобновлял свое предложение еще несколько раз и все с одинаковым успехом. Наконец, раздраженный неудачею, он является к отцу своей любезной и требует объяснения, по какой причине он не хочет отдать за него свою дочь. Отец весьма прямодушно отвечает, что не хочет потому, что не хочет. Тогда влюбленный молодой человек вынимает кинжал и всаживает его в живот старика. Но старик очень хорошо предвидел, с каким намерением задорный горец мог прийти к нему в дом, и в то самое мгновение, как тот брался за кинжал, старик выхватил из-за пояса пистолет и, выстрелив в грудь будущего зятя, упал вместе с ним мертвым. На выстрел и на шум, произведенный домашними старика, сбежались соседи, между которыми были родственники обоих убийц. Без дальнейших околичностей взялись они за кинжалы и тут же отпраздновали тризну по убиенным: произошла резня, в которой 25 человек легли в продолжение самого короткого времени. Не довольствуясь этим, оставшиеся в живых родственники еще долго вели канлы самым ожесточенным образом. Наконец соседям и друзьям их удалось кое-как свести запутавшиеся счеты и склонить врагов на мировую».

Распри, тянувшиеся десятки лет, чаще всего бывали между владетельными домами, где действовали и яд, и кинжал, но кровомщение в этих случаях было часто лишь предлогом, а действительной причиной – честолюбивые планы того или другого бека или князя.

Таким образом, мы видим, что кодекс кровомщения далеко не представлял чего-нибудь особенно дикого, и он был вполне логичен в те времена, когда среди горцев не было никакого суда. В настоящее время, с введением русских законов, этот обычай является, конечно, анахронизмом и держится лишь в глухих уголках, мало-помалу уступая новым воззрениям.

Горные орлы и их гнезда

В целом мире нет страны, которая была бы угрюмее, суровее, мрачнее и в то же время величавее, чем Нагорный Дагестан или гористые местности Дагестана Приморского. Бесплодные, каменистые, заоблачные горы, то окрашенные в бурый с фиолетовыми оттенками цвет, то подернутые сизоватою дымкою мшистые скалы, утесы, нависшие над безднами, шумные каскады, низвергающиеся в пропасти, бешеные потоки и неистово ревущие горные реки поражают своим грозным и пустынным величием. Чем выше подниматься на горы, тем впечатления становятся суровее и могучее. Растительность постепенно беднеет, и наконец только ярко-зеленые и красноватые мхи да ягели оживляют пустынные скалы; воздух редеет, ускоряя дыхание и сжимая сердце.

Если появляются облака и скрывают солнце, то сырость и холод пронизывают насквозь, несмотря ни на какую одежду; разорванными клочьями носятся облака над головою, обращаясь мало-помалу в сплошную черную массу, скрывающую самые близкие предметы, и чувство одиночества овладевает человеком.

Разыгрывается буря. За ослепительным блеском молнии следуют непрерывные удары грома, бурно раскатывающиеся по ущельям бесчисленным эхом; их заглушает рев падения на каменные громады проливного дождя, вдруг сменяющегося то снегом, то градом; внезапно налетевший вихрь срывает снега с горных вершин и производит метель, среди которой непрестанно гремят громы и блистают молнии. И эта грозная и вместе очаровательная картина продолжается до тех пор, пока снова не выглянет солнце и не обольет миллионами искр снеговые вершины…

Так живописует Дагестан В. А. Потто в своей пространной статье, посвященной знаменитой «Стране гор». Действительно, это – самая дикая, труднодоступная часть Кавказского края. Она занимает северо-восток Понто-Каспийского перешейка. Горы, ниспадающие террасами, море на востоке, бьющие ключом реки – вот характер этой местности, населенной и поныне полудикими племенами горцев, в силу своей изолированности сохраняющих во всей своей неприкосновенности свои стародавние обычаи.

По характеру местности Дагестан можно разделить на Нагорный и Прикаспийский, а последний, имеющий более равнинный характер, некоторыми делится еще на Северный, Средний и Южный. Северный Дагестан составляли шамхальство и мехтула, Средний – бывшие Даргинский союз, ханство Казикумыкское, уцмийство Каракайтагское, мейсумство[4] Табасаранское. Под наименованием Южного Дагестана были известны бывшие ханство Кюринское и провинция Кубинская. Ныне весь Дагестан в административном отношении делится на округа: Темир-Хан-Шуринский, Аварский, Андийский, Гунибский, Даргинский, Казикумыкский, Кайтаго-Табасаранский, Кюринский и Самурский.

Читатели, может быть, помнят, что в первом очерке, посвященном описанию Главного Кавказского хребта, поминалась одна из его высочайших гор – Барбало, завершающая Терский Кавказ и начинающая собою Кавказ Дагестанский. Как раз от Барбало Кавказский хребет отбрасывает на север от себя Андийский хребет, вершины которого ниже вершин Главного хребта, но носят столь же дикий характер, как Терский и Дагестанский Кавказ; Андийский хребет является водоразделом для Терека с Сунжей и Сулака и носит также наименование Терско-Сулакского водораздела. Местные его наименования Бочху, Хиндойлам, Цобамеер, Суяби, а на западе он заканчивается хребтом Салатавским. Таким образом, естественными границами Дагестана являются Андийский хребет с реками Сулаком и Тереком, Каспийское море от Аграханского залива до устья реки Самура и Большой Кавказ до горы Барбало, образующие все вместе почти что прямоугольный треугольник.

Русские издавна привыкли называть обитателей горного Даге стана лезгинами – словом, заимствованным у грузин, причем дагестанцы, жившие на севере, назывались также тавлинцами. На самом деле лезгины – это только общее наименование многочисленных, но мелких дагестанских племен, называвших сами себя общим наименованием «маарулал». Все эти племена, из которых некоторые представляли собой ничтожные общины, резко отличались одно от другого обычаями, нравами и даже языком. Лишь изредка, ввиду предстоящей грозной опасности, они составляли федерации и примыкали к сильнейшему даже не в далекие сравнительно времена Аварскому ханству, занимавшему центр Нагорного Дагестана. Аварию окружали на севере Салатавия, Гумбет, Андия, из которых первая знаменита своими лесами, а последняя – богатством. На юге общества Гидатль, Кель, Тилитли, Куяда, Андалял с знаменитою горою Гуниб-Даг и неприступным аулом Чох, Дидойский и Анкратльский союз, граничившие с Грузией и землями лезгин-джаробелоканцев.

Здесь, однако, следует непременно оговорить то обстоятельство, что некоторые географы и этнографы отличают Дагестан от Лезгистана, определяя последний, в пределах между горами Кохмадаг, отделяющими их от Дагестана, Дербентским округом, Самуром и Кубинской провинцией на северо-востоке, Шекинской провинцией на юге и востоке, Кахетией по реке Алазани на северо-западе, невысокими горами на западе, отделяющими их от Пшавохевсурии, и там же рекою Аксаем, отделяющим Лезгистан от Чечни. На севере границею Лезгистана является Качкалыковский горный хребет.

По многим предположениям, лезгины суть потомки древнейших аланов, обитавших здесь в первые века христианской эры. Во времена борьбы Руси за Кавказ это было одно из сильнейших кавказских племен, оказавшее наиболее упорное сопротивление завоевателям севера. Образовалась эта федерация мелких племен за счет раздробленных персами и турками Армении и Грузии, что до некоторой степени доказывается тем, что первоначально лезгины были христианами и лишь впоследствии приняли под влиянием вооруженного давления магометанство. Лезгины перед началом борьбы разделялись на пять крупных обществ: Чапорское, Чебелинское, Аппианское, Кухлисское и Чанчилисское. Первоначально у них была всего только одна крепость Джары, но впоследствии, когда Лезгистан наводнился выходцами из ханства и других областей, у них явились еще крепости Белоканы, Закатала, Катехи. Однако, несмотря на некоторое свое могущество, лезгины все-таки находились в зависимости от аварского хана и лишь после долгих усилий соединились в три союза: Джаро-Белоканский – на севере, Дженихский – в центре и владения Елисуйского султана – на востоке. Много лет спустя, под тяжелейшим давлением из Чечни, часть лезгин выселилась на Кумыкскую низменность и, смешавшись с кумыками, образовала народец казикумыков, имевших некоторое время своего собственного хана, то есть сохранявших кое-какую независимость.

Пограничные с Грузией джаробелоканцы сперва были покорны грузинским царям, но по мере того, как Грузия слабела, их дерзость стала возрастать все более и более. Джаробелоканцы то врывались в Кахетию через горные ущелья, перейдя Алазань у Сичкохи, то, пройдя через Эриванское и Ганжинское ханства, грабили Карталинию и Самхетию, и даже ахалцихские паши не всегда могли остановить этих сорванцов, не признававших над собою ничьей власти, кроме власти своих ханов.

Авария, собственно говоря, принадлежит, по вышеуказанному определению, также к Лезгистану, но мы все-таки будем придерживаться ввиду сбивчивости в показании границ того определения, что в сущности своей Лезгистан есть не что иное, как Нагорный Дагестан.

Отметим здесь, что столицею Аварии был в свое время знаменитый аул Хунзах. Кроме Хунзаха, в Аварии особенно замечательны были по своему многолюдству аулы Иргеней, Гимры, Чиркей.

Владения султана Елисуйского, граничившие на северо-западе с джаробелоканцами, отделялись от ханства Шекинского отрогами Салатавских гор, от Кахетии и Ганжинского ханства – реками Алазанью и Курою, на северо-востоке с султанством граничили вольные общества Сутуль, Ахты, Серчинское и Дарчинское. Вся западная часть султанства покрыта южными отрогами Кавказа. Важнейшая река здесь Капчай. Земли вольных обществ наполнены Салатавским хребтом и орошаются рекою Самур. Дженихский союз лезгин исчез с течением времени, и следы его остались лишь в виде аула Джених на дороге из Ширвана в Джаробелоканскую область. Вольные общества на своем севере ограничиваются Алагиндагским горным хребтом.

Некоторые географы Кавказа ставят в территориальную зависимость с Нагорным Дагестаном и ханство Кюринское.

Кюринское ханство соприкасается на севере с мейсумством Табасаранским, на западе – с ханством Казикумыкским, на юге – с вольными обществами и на востоке – с Дербентской областью. Местность покрыта отрогами Салатавского хребта, значительно понижающегося к востоку. Гористость и малоорошаемость сделали почву здесь почти непригодною для земледелия, и лишь на востоке почва плодоносна и жители зажиточны. Столицею кюринцев считается аул Курах на речке Курачае.

На восток от Аварии жили койсубулинцы, занимавшие голые утесы и скалы, а на западе, в самой дикой, наиболее гористой части Дагестана, по обоим берегам реки Аварское Койсу, жили общества: Буни, Тлох, Технуцал, Карата, Ункрати.

Нагорный Дагестан, благодаря тому что всю его площадь покрывают громоздящиеся друг на друга скалы, утесы, горы, страна беднейшая по растительности и плодородию почвы. Горы не пропускают влажности с Каспия; речных же систем здесь только две: Сулакская (Андийское, Аварское, Казикумыкское и Кара-Койсу, соединяющиеся все вместе в Сулак) и Самурская. Горных речек много, но они незначительны и, срываясь с гор, бегут непосредственно в Каспий, то есть орошают уже не Нагорный, а Прикаспийский Дагестан. Наиболее влажным климатом пользуются котловины: Тушинская, Дидойская, Анкратльская и в некоторых частях Самурская, где местами есть сосновые леса.

Дикая природа и отсутствие хозяйственных интересов выработали из нагорных дагестанцев природных воителей. Никакие интересы, кроме привычки, не связывали их с домом. Ради приобретения часто самого необходимого им приходилось прибегать к насилию. Каждое племя видело в соседях врагов, всегда готовых к нападению и грабежу. Уже по одному этому мало кто из горцев Дагестана заботился о накоплении имущества, богатств, даже о своей внешности. Было бы только оружие – все остальное с помощью его приобрести всегда можно.

Дагестанский горец всегда оборван, чуть не в лохмотьях, женщины горцев никогда не щеголяли нарядами, зато мужчины обвешаны дорогим оружием, блистающим серебряными украшениями, «тавлинский» кинжал всегда отточен, винтовка с роскошно отделанным прикладом, конь – что «невеста, убранная на свадьбу». Всегда горец был готов к борьбе – все равно к какой: к нападению или отражению нападения. Селения горцев – аулы – лепились, как гнезда, по уступам гор, и каждая сакля в них представлялась способною к отчаянному сопротивлению крепостцою. Жизнь и своя, и чужая не считалась ни во что. О разбойничьих набегах на Кахетию, Персию, в занятое русскими Предкавказье и говорить нечего: грабеж здесь был почетной работой, прибыльным ремеслом, и наиболее отчаянный разбойник являлся наиболее уважаемым человеком…

Где ногой ступили мы,

Плачут матери и жены,

Слышны вопли, слышны стоны,

И среди вечерней тьмы,

Там, где реет наше знамя,

Разлилось рекою пламя —

так воспевают свои подвиги сами дагестанские горцы. Приморский Дагестан – полный контраст с Нагорным.

Спускаясь к Каспию, горы, получающие с него необходимую влажность, роскошно оделись растительностью; здесь много возделанных полей, здесь пастбища, леса чинары и орешника. Чем ближе к Каспию, тем все более местность принимает равнинный характер. Воды уже много: многоводный Сулак на севере, могучий Самур на юге, не считая многих мелких речек, орошают все Приморье. Тут же и население другое. На севере живут кумыки, в центре – казикумыки, или лаки, а на юге – татары; среди всех этих племен рассеялось и слилось с ними еще в давным-давно миновавшие времена множество евреев, проникших даже в горы и там преобразовавшихся в заправских горцев.

Наконец, Приморский Дагестан был всегда путем, по которому ходили в Европу и из Европы завоеватели. Здесь проходили в своем походе на Индию Александр Македонский, тут побывали орды Чингисхана, Тимура; наконец, русское движение с севера в Закавказье свершалось этим же путем, и в предыдущем очерке мы видели уже, что Приморский Дагестан в первой четверти XVIII века уже составлял собственность России, присоединенный к ней могучею волею великого Петра.

Приморский Дагестан отделен от Нагорного Дагестана, или Лезгистана, горными кряжами и разделялся, как сказано выше, на шамхальство Тарковское, общества Акушинское и Дженгутаевское, уцмийство Каракайдагское, мейсумство Табасаранское. Здесь нелишним будет сказать, что такие наименования, как шамхальство, уцмийство, мейсумство и прочие, суть наследие того отдаленнейшего времени, когда в Приморском Дагестане хозяевами были пришельцы-арабы, установившие здесь образ правления и разделение на административные округа. По вероисповеданию жители Приморского Дагестана в огромном своем большинстве – магометане-сунниты; по своей внешности и характеру они имеют много сходства с лезгинами. Точно так же, как и эти последние, дагестанцы склонны к разбою, ко всякому насилию и вообще своеволию, ленивы, жадны, и среди всех их особенною склонностью ко всяким мятежам и возмущениям отличались акушинцы со своими соседями, дженгутаевцами; за этим народцем, по степени своей беспокойности, следуют каракайдаки, особенно прославившиеся своими разбоями на Каспии. Наиболее мирными были здесь обитатели шамхальства, короче других знакомые с русскими и находившиеся в русском подданстве еще со времен Петра Великого. Но и тарковцы не прочь были пограбить и вообще поразбойничать, раз это могло им безнаказанно сойти с рук. Тарковцы жили между Сулаком и Большим Кавказом, Каспийским морем и Аварией. Главный город их был Тарки – тот самый, который поэт Полежаев, побывав в нем, описывает так:

Я был в горах —

Какая радость!

Я был в Тарках —

Какая гадость!

Скажу не в смех:

Аул шамхала

Похож немало

На русский хлев…

Большой и длинный,

Обмазан глиной,

Нечист внутри,

Нечист снаружи.

Мечети с три,

Ручьи да лужи.

Кладбища, ров

Да рыбный лов,

Духан, пять лавок

И, наконец,

Всему вдобавок

Вверху дворец…

Поэт, как видно, нисколько не польстил столице шамхальства, но и современный Петровск недалеко ушел от Тарков, место которых он занимает.

Акушинцы и дженгутаевцы жили на западе шамхальства и находились в зависимости от шамхала тарковского. Акушинцы жили южнее, дженгутаевцы – севернее. Занимаемая ими область вся покрыта высокими горами, и по характеру своему оба этих племени очень похожи на аварцев, с которыми живут бок о бок. Кроме многолюдных аулов Акуши и Дженгутая – столиц обществ, в их областях были еще многолюдный и богатый аул Лаваши, аул Кубечи, аул Утемишь, около которого в петровском походе 1722 года произошла кровопролитная битва наступавшего русского отряда с десятитысячным скопищем каракайдакцев, окончившаяся погромом последних.

К югу от шамхальства, за Акушинскими горами, лежит уцмийство Каракайдагское со столицей-аулом Башлы, а еще южнее его, за горами Табасаранскими, – мейсумство Табасаранское, разделенное на две области, из которых одною правил кадий, другою – бек. Столицею Табасарани был большой аул Гиммеда, где жил кадий, а наиболее недоступным по своему нагорному расположению – аул Дювек.

Кроме всего вышеуказанного, в Приморском Дагестане остается еще узкая приморская полоса от реки Дербаха до реки Самура. Длина ее около 45 верст, ширина – 15. Эта полоса именовалась Дербентскою областью – от Дербента, важного торгового города, который по справедливости мог бы называться столицею всего Дагестана, если бы Дагестан был не федерацией народцев, а крепко сплоченным государством.

О Дербенте не раз уже упоминалось в предыдущих очерках. Напомним здесь только, что основание его приписывается Александру Македонскому. Вне легенды с историческою точностью можно отметить, что стены Дербента возведены персидским шахом Кабадом, вступившим на престол в 488 году от Рождества Христова. Стены эти начинались от моря и тянулись на сто верст до гор Главного хребта, по границе Аварии и Казикумыкского ханства, как бы являясь их продолжением и ограждая дербентцев от вражеских нашествий с севера. От этого-то почти у всех историков в наименование Дербента непременно входят слова или «ворота», или «дверь». У древнейших историков Дербент именуется «Албанскими воротами», у персиян – Дербент, что значит «Запертый проход», у турок – Дамюр-капи («Железные ворота»), Бабуль-абваб («Дверь дверей»), Бабуль-ходит («Железная дверь»).

Только у арабов Дербент именовался Серир-аль-Догаб, что значит «Золотой престол». Последнее наименование можно объяснить важнейшим торговым значением Дербента, сохранившимся за ним и поныне.

Не один раз уже на этих страницах упоминалось о народе «кумыки», «казикумыки». Эти ветви одного и того же тюркского народа сыграли видную роль в истории Кавказского края. Они, прежде всего, пришельцы. Кумыки, как уже сказано, тюркского племени, и некоторые исследователи-антропологи уверяют, что это – потомки древних хазар, сдвинутых сюда еще во времена седой древности. По их имени вся обширная равнина на северо-востоке Понто-Каспийского перешейка, у подошвы Андийского хребта, ограниченная южным рукавом дельты Терека и рекою Сулаком с севера и юга, побережьем Аграханского залива на востоке и подошвами нижних отрогов Андийского хребта на юго-западе и рекою Аксаем, затем Чечней и Тереком на западе, называется Кумыкской плоскостью. По плоскости этой текут реки Аксай, Ямансу, Ярыксу и Акташ. Климат равнины благодатный, по плодородию это одна из наибогатейших местностей всего Кавказа. Население – кумыки и ногайцы. Сюда-то к ним и направлялись первые и наиболее серьезные покушения русских; по Кумыкской плоскости проходили и народы азиатского Востока в Европу. Отряды Чингисхана прошли через эти открытые ворота Азии на Русь. Но и русские впоследствии продвинулись через кумыков и ногаев в Закавказье. На Тереке и Акташе были первые поселения придвинувшихся с Дона и Волги «воровских» казаков. В дельте Терека стояла первая казацкая крепостца Терки, затем Терская крепость. Здесь же была Тюмень – сборное место всех «воровских людей» Европы и Азии. Наконец, отсюда же началось древнейшее шамхальство Тарковское со своей столицею Тарки, на месте которой находится нынешний Петровск. Благодаря тому, что Кумыкская плоскость не представляет естественных преград для вооруженных вторжений, кумыки часто входили в столкновение с лезгинами Дагестана, чеченцами, кабардинцами и осетинами. От этого здесь замечается необыкновенное смешение племен. Есть поселения, жители которых, живя вместе, говорят на резко отличающихся друг от друга наречиях. Таков, например, аул Эндери (Андреева деревня – у русских). В подданстве у России кумыки состоят с 1559 года, но подданство это было только номинальное. В Дербентский поход Петра Великого кумыки были окончательно присоединены к России и оставались ей верны во все остальное время, не участвуя, по крайней мере, в той титанической борьбе, которую вели против надвигавшейся Руси остальные народности Кавказа.

Кумыки по своему характеру резко отличаются от горцев. Они рассудительны, покорны, верны своему слову, до некоторой степени философы, но не прочь и от веселого времяпрепровождения. Хищничества в них нет, и грабежи вовсе не считаются признаками удальства или молодечества. Но вместе с тем кумыки, также и ногайцы, храбры, что не раз доказывали при совместных действиях с русскими. Кровомщение за обиды у них хотя и есть, но оно всегда может быть устранено путем примирения. Сверх всего этого кумыки легко поддаются европейской культуре и в последнее время даже меняют свое восточное, персидского и горского покроя, платье на европейские костюмы. По религии кумыки – сунниты. Живут они оседло и благодаря плодородию почвы могут считаться весьма зажиточным народом.

Таков этот народ, имевший большое влияние на ход событий во время движения Руси на азиатский Восток.

Теперь возвратимся к горским племенам, заселявшим Кавказский хребет.

Нагорный Дагестан – страна голодная, не могущая прокормить своих обитателей, зато к нему совсем тесно примыкает другая страна, которая и поныне называется «житницей Дагестана».

Это – Большая и Малая Чечня, называемая так русскими от аула Чечен на Аргуне, где организовалось самое сильнейшее сопротивление русским силам и где всегда тлели искры мятежей, восстаний, набегов и вообще всякой борьбы, когда пришло время покорения Кавказа. Чтобы ясно представить себе территорию Чечни, необходимо взглянуть на карту. С севера и запада Чечню ограничивают Терек и Качкалыковский горный кряж, отделяющий ее от Кумыкской степи; с запада же Чечня граничит с Кабардою, на юге ее границы – Андийский хребет и Большой Кавказ, а на востоке река Акташ отделяет Чечню от Дагестана. Сунжа, приток Терека, делит эту страну на две почти равные части: Большую, или возвышенную, Чечню (по правому берегу Сунжи) и Малую, или низменную (по левому берегу).

Чеченцы сами себя называют нахчойцы, нахче, что значит «народ», лезгины и кумыки называют их мисджегами, грузины – кистами; чеченцами же их, как уже сказано выше, называют только русские. Точно так же, как и горные дагестанцы, чеченцы делятся на множество племен, из которых в недавнем историческом прошлом Чечни наиболее выдающимися были албинцы, атагинцы, ауховцы, назрановцы, карабулаки, джерахи, галгаи, мичиковцы, качкалыковцы, ичкеринцы; сюда же присоединяют и ингушей. Большинство этих названий дано чеченцам уже русскими и самим им неизвестно. Соседи называют их также мычкиз.

Как можно догадываться по некоторым народным преданиям, чеченцы – это выселенцы из Нагорного Дагестана. Сперва они спустились по северным склонам Андийского и Большого Кавказского хребтов и заняли плодородные равнины по Сунже и Аргуну, Гойте, Чохе и другим притокам Сунжи.

Местность эта была сплошь покрыта лесами и представляла удобства для защиты в случае нападения; единоплеменники же чеченцев – тавлинцы – не замедлили последовать за своими выселенцами, и, конечно, с целями грабежа. Тавлинцы сдвинули чеченцев к Аргуну, но те нанесли им на берегах этой реки такое поражение, что до сих пор для обозначения ничего не стоящих вещей у чеченцев существует выражение: «дешевле, чем тавлинские папахи». Когда произошло это событие, в истории указаний нет, легенды же чеченские тоже не дали на этот счет никаких определенных указаний. Впрочем, есть сведения, что в XVII столетии чеченцы выдерживали отчаянную борьбу с ногайскими татарами, кабардинцами и кумыками. С русскими чеченцы вошли в соприкосновение лишь в 1708 году, во время похода астраханского губернатора Апраксина.

Свое происхождение или, вернее, политическое объединение пастушеских общин сами чеченцы в легендах своих и преданиях приписывают некому Али-Арабу, беглецу из Дамаска, поселившемуся в верховьях реки Ассы у галгаев. Али взял не силой, а умом и цветистым красноречием. Сын его, Начхоо, по прозвищу Тюрпиль, что значит «богатырь», стал народным героем, и чеченцы считают его своим родоначальником.

Чеченцы, как мужчины, так и женщины, наружностью чрезвычайно красивый народ. Они высоки ростом, очень стройны, физиономии их, в особенности глаза, выразительны; в движениях чеченцы проворны, ловки; по характеру они все очень впечатлительны, веселы и остроумны, за что их называют «французами Кавказа», но в то же время подозрительны, вспыльчивы, вероломны, коварны, мстительны. Когда они стремятся к своей цели, для них хороши все средства. Вместе с тем чеченцы неукротимы, необыкновенно выносливы, храбры в нападении, защите и в преследовании. Это – хищники, каких немного среди горных рыцарей Кавказа; да и сами они не скрывают этого, избирая среди царства животных своим идеалом волка.

Всех зверей сильнее лев,

Птиц сильнее всех орел.

Кто ж, слабейших одолев,

В них добычи б не нашел?

Слабый волк на тех идет,

Кто его порой сильней,

И его победа ждет,

Если ж смерть – то, встретясь с ней,

Волк безропотно умрет! —

так превозносят чеченские песни отвратительнейшего из хищников животного царства.

Неукротимость, своеволие и не дикость, а хищные инстинкты породили среди чеченцев на почве кровомщения абречество. Абрек – это нечто дико безумное по самому своему существу, это – человек, принявший на себя обряд долгой кровавой мести и отчуждения от общества под влиянием какого-либо сильного горя, обиды, потери или несчастия. Что такое абрек, лучше всего видно из клятвы, которую давал чеченец, вступая в число абреков:

«Я, сын такого-то, сын честного и славного джигита, клянусь святым, почитаемым мною местом, на котором стою, принять столькото-летний подвиг абречества, – и во дни этих годов не щадить ни своей крови, ни крови всех людей, истребляя их, как зверя хищного. Клянусь отнимать у людей все, что дорого их сердцу, их совести, их храбрости. Отниму грудного младенца у матери, сожгу дом бедняка, и там, где радость, принесу горе. Если же я не исполню клятвы моей, если сердце мое забьется для кого-нибудь любовью или жалостью, пусть не увижу гробов предков моих, пусть родная земля не примет меня, пусть вода не утолит моей жажды, хлеб не накормит меня, а на прах мой, брошенный на распутье, пусть прольется кровь нечистого животного».

Встреча с абреком – несчастие, и вот как описывает ее один из путешественников.

«Если вы, – говорит он, – завидели в горах кабардинку, опушенную белым шелком шерсти горного козла, и из-под этих прядей шелка, раскинутых ветром едва ли не по плечам наездника, мутный, окровавленный и безумно блуждающий взор, бегите от владетеля белой кабардинки, это – абрек. Дитя ли, женщина ли, дряхлый ли бессильный старик – ему все равно, была бы жертва, была бы жизнь, которую он может отнять, хотя бы с опасностью потерять свою собственную. Жизнь, которою наслаждаются, для него смертельная обида. Любимое дело и удаль абрека – надвинувши на глаза кабардинку, проскакать под сотнею ружейных или винтовочных стволов и врезаться в самую середину врага.

Слово „абрек“ значит „заклятый“. И никакое слово так резко не высказывает назначение человека, разорвавшего узы дружбы, кровного родства, отказавшегося от любви, чести, совести, сострадания – словом, от всех чувств, которые могут отличить человека от зверя. И абрек поистине есть самый страшный зверь гор, опасный для своих и чужих: кровь – его стихия, кинжал – неразлучный спутник, сам он – верный и неизменный слуга шайтана. Абреки нередко составляли небольшие партии или шли во главе партий, перенося всю силу своей ненависти на русских. И встреча с ними войск неизбежно вела за собою кровопролитные схватки. Абреков можно было перебить, но не взять живыми».

Таковы были чеченцы; совсем противоположны им по своему нраву кабардинцы и черкесы. Кабарда разделяется на Большую и Малую Кабарды. Малая Кабарда, гранича с Чечней, определяется углом, образуемым Тереком при впадении в него реки Малки. Большая Кабарда начинается от верховьев Малки, доходит по Джинальскому хребту до ее устья и затем на востоке ограничивается Тереком. На юге ее ограничивают Черные и Кабардинские горы; на западе за Большою Кабардою до восточного Черноморского побережья, ограничиваемые с севера Кубанью и Малкой и с юга Большим Кавказом, оба склона которого они занимали, жили черкесские племена, составлявшие в общем целом народ адыге. Наиболее известных их племен одиннадцать. Самым воинственным были абадзехи, жившие в долинах рек Белой, Лабы, Пшиша, Псекупса, то есть на северном склоне Большого Кавказа. Затем по реке Упсину с притоками обитали шепсуги. На берегу Черного моря, между Анапою и устьем Туапсе, а также по Кубани до Адагума – натухайцы, около них бесленеевцы, а западнее последних егарукайцы и метешенцы. Между реками Скагуаше и Пшишем обитали гатюкаевцы; севернее – темиргои и бжедухи и, наконец, джанеевцы и помесь всех черкесских племен – убыхи. За землею убыхов, по Черноморскому побережью, в нынешней Кутаисской губернии, от реки Ингура до реки Бзыба, жили абхазы, джихи, или садзы – до реки Соши и абазинцы. Последние три племени, под общим наименованием абхазов, составляют отдельную группу черкесов, которых всех вообще разделяют на адыге, кабардинцев и абхазов. Наиболее замечательным были среди этих племен кабардинцы. Кабардинцы – это аристократы Кавказа. Они никогда не были стиснуты горами. Кабарда выдвинулась в предгорные равнины Северного Кавказа, сливающиеся с южнорусскими степями. Характер местности налагает свои особенности и на характеры своих жителей. Кабардинцы храбры, честны, вовсе не склонны к вероломству и коварству, как чеченцы; они красивы собою и очень внимательно относятся к своей внешности. «Он одет как кабардинец», – говорят на Кавказе про горца, отличающегося умением хорошо одеться. Кабардинцы изящны в движениях, отличаются изысканною деликатностью и, как выше сказано, благородством своего характера. Кабардинец редко лжет и никогда не обманывает даже своего врага. Во времена глубокой древности они уже вошли в соприкосновение с русскими, ходили в Крым, где равнина между реками Бельбеком и Кагелем и до сих пор называется Черкесскою.

Кабардинцы как народ имеют свою историю. Предание говорит, что они переселились сюда в незапамятные времена, причем первым их главою был какой-то Кабарда Тамбиев. Византийский император Юстиниан распространил среди кабардинцев христианство, продержавшееся у них до половины XVIII столетия, когда оно вследствие небрежности тогдашнего русского правительства было вытеснено магометанством, благодаря чему кабардинцы стали во враждебное положение по отношению к русским. Мусульманство так глубоко овладело Кабардою, что под влиянием его кабардинцы стали считать своим родоначальником выходца араба Инала и совсем позабыли, что Редадя или Редедя, боровшийся с Мстиславом Удалым, был их князем, что Мария, дочь их знаменитейшего князя Темрюка, была женою русского Грозного царя, что при сыне этого же Грозного Кабарда вошла в состав русских владений. Забыли кабардинцы, что во время дагестанского похода великого Петра они были на его стороне и сдержали ингушей, осетин, абазинцев и горских татар от нападений на петровские дружины. Во время решительной борьбы за Кавказ Русь в кабардинцах, а также и в чеченцах встретила себе наиболее энергичных и упорных противников.

Говоря об истории кабардинцев, нельзя не отметить следующего. В недавнем еще прошлом Большая Кабарда разделялась на три поколения: Атажукова, Мисостова и Джембулатова. Все эти три колена выводят свой род от выходца из Аравии по имени Кеса. У Кесы были сыновья: вышеупомянутые Инал и Шамбок. От сыновей первого и произошли кабардинские владельцы, причем потомки младших сыновей истребили весь род старшего сына Инала – Шеченуха. От Шамбока произошли владельцы бесленеевские и абазинские. Впоследствии число владельцев так умножилось, что для них уже не стало хватать земли в качестве отдельных владений. Тогда из безземельных потомков Инала образовался класс узденей – кабардинских дворян, явившихся в Кабарде первенствующим сословием. Несмотря на то что князь, или владелец, для кабардинцев был всегда священною особою, он все-таки без узденей не имел никакого значения и во всех общественных делах непременно должен был призывать их на совет.

Нечто вроде кабардинских узденей, но с меньшим, даже ничтожным, значением, известно было и у черкесов-адыге под общим наименованием «ворк».

Адыге, что, по мнению некоторых ученых, представляет собою искажение слова «антихе» – человеки (от древнейшего «ант» – человек), представляют собой один из наиблагороднейших народов Кавказа. Отличительные свойства их характера – храбрость, удальство, рыцарство в отношении к врагам, великодушие и гостеприимность. Мужчины и женщины черкесские и поныне славятся своею красотою и грацией, но быт их гораздо грубее быта кабардинцев. Сказываются гористость и через это замкнутость их родины. Черкесы жестоки и даже свирепы, хотя ни коварства, ни вероломства в них нет.

Имя черкесов они получили от древних греков, которые называли их «керкет». В глубокой древности они занимали весь Западный Кавказ и даже Крым. Культуру свою вместе с христианством они получили из Византии, хотя по грубости своих нравов восприняли последнее только внешне, примешивая к нему всевозможные языческие обрядности. В глубокой древности черкесы были все-таки образованным и высококультурным народом. У них были и живопись, и ваяние, они знали и литейное искусство, что уже доказано раскопками.

Древнейшим городом Черкесии был Боргусант, на месте которого ныне казачья станица Боргустан.

Первый удар культурному процветанию черкесов нанес в VI веке аварский хан Байкан, разгромивший дотла всю Черкесию. За аварами сюда приходили калмыки, хазары, славяне, посетил Черкесию и «бич Божий» – Аттила, доходивший со своими скопищами гуннов до Шат-горы. Нападали на черкесов и их ближайшие соседи, и все это в конце концов обратило прекрасный мирный народ в неустрашимых воителей, для которых война явилась единственной целью жизни.

Третий черкесский народ – абхазы, как сказано выше, занимает восточное побережье Черного моря. Абхазия – прекрасная страна, дивный по своим красотам уголок. Здесь под открытым небом растут лимонные, персиковые и чайные деревья, цветут розы и лавры, растут пальмы, а громадные девственные леса неприступнее и более дики, чем леса Мингрелии и Имеретии. Всякая растительность, имеющая характер трав и кустов, под влиянием абхазского солнца принимает древообразные формы, достигая гигантских размеров. Тонколиственные азалии со своими красивыми желтыми цветами, испускающими тяжелый, одуряющий запах, вытягиваются до шести аршин и покрывают собою долины и поля Самурзакани и Абхазии. Гигантский папоротник встречается в виде густых и частых посевов, коленчатый рододендрон – краса Черноморского прибрежья, с длинными листьями и роскошными лиловыми букетами, – образует целые чащи по скатам и оврагам. И надо всем этим раскидывают темно-зеленую листву античные деревья: чинара, бук, каштан и пальма…

Край этот мог бы считаться одним из прекраснейших уголков земного шара, если бы не его нездоровый климат. Громадные леса, особенно колоссальные папоротники, скрывают под собою болота, служащие источником губительных лихорадок. Опыт показал, однако же, что если папоротник выкашивать три года кряду, то он погибает окончательно, и тогда на месте нездоровых болот образуются превосходные покосы и луга. Это обстоятельство так важно и так очевидно, что перед ним не устояла даже классическая лень абхазцев, и там, где они истребляли папоротник, климат быстро изменялся к лучшему.

Богатая почва Абхазии, казалось, должна бы служить источником довольства и даже роскоши для ее обитателей. В действительности она-то и служит причиною их крайней бедности. Абхазцы сеют только гоми (род проса) и кукурузу, которые не требуют ухода и дают чудовищные урожаи; и потому абхазец работает в течение года много 20–30 дней, а остальное время проводит в беспечной бродяжнической жизни. Только немногие из них промышляют ловлею дельфинов, которых у берегов Черного моря так много, что они нередко опрокидывают каюки охотников, но абхазцы этого не боятся, потому что плавают не хуже дикарей океанских островов.

Абхазское племя занимало не одну Абхазию; оно жило также в Самурзакани и Цебельде и, наконец, по ту сторону Кавказского хребта, в земле абазинов. Самурзакань, населенная преимущественно выходцами из Имеретии, Мингрелии и Гурии, подчинялась мингрельским Дадианам; но власть этих последних была чисто номинальною. Цебельда всегда оставалась независимою; это было просто небольшое разбойничье племя, жившее в неприступных верховьях Кодора, откуда оно не давало покоя даже самим абхазцам. Абазинцы, малочисленное племя, в сущности, те же абхазцы, которые покинули родину вследствие внутренних раздоров, ссор и кровомщений и, перевалившись через Кавказский хребет, поселились среди закубанских черкесов, между истоками Зеленчука и Белой; от коренных абхазцев они отличались более суровою воинственностью и чистотою нравов. Абазинцы делились на алтыкезеков, или «шестиродных», каковое наименование получили они от шести управлявших ими князей, кочевавших в степных пространствах Предкавказья, башилбаев, живших между истоками рек Урупа и Большого Зеленчука и славившихся удальством и разбоями, а затем гаграев, казылбеков, баракаев, обитавших между Лабой и Урупом. Эти племена, точно так же, как ногайские племена карачаевцев, чечем, жнихов и балкаров, были в большой зависимости от Кабарды, но, соседствуя с Имеретией, все-таки отличались некоторою культурностью.

Большинство абхазцев – сунниты, но они были когда-то христианами, потом под влиянием Турции приняли ислам, затем многие снова возвратились к христианству, и в конце концов не было у них ни одной религии, которая сохранила бы свою чистоту. И христиане, и магометане одинаково исполняли лишь наружные обряды, и только одни абазинцы придерживались строго магометанского закона. Не отличаясь религиозностью, абхазец в то же время не отличался ни умственными способностями, ни строгою нравственностью. В его национальном характере резко выделялись отвращение к честному труду, воровские наклонности, корыстолюбие и вероломство. «Помоги тебе Бог, – говорила мать, благословляя сына и передавая ему в первый раз шашку, – приобрести этою шашкою много добычи и днем и ночью», иначе сказать: путем правым и неправым. Вся слава абхазца состояла в том, чтобы бродить из одного места в другое, воровать чужой скот и имущество, а при удаче – и самих поселян для продажи в неволю.

Позднее, под властью русских, торговля людьми стала для них трудна, если не совершенно недоступна; но воровать можно было почти по-прежнему, отделываясь только временным заключением, а выпущенный из-под ареста абхазец не без гордости говорил, что он воротился из плена.

Убить кого-нибудь из засады было в Абхазии делом самым обыкновенным, чему способствовали густые леса, где, даже видя неприятеля, не всегда возможно было до него добраться. То и дело получались известия о солдатах, о казаках, даже о самих абхазцах, убитых в лесу неведомо кем; и хотя все это обыкновенно валилось на цебельдинцев, но справедливость требует сказать, что никто так не способен пырнуть ножом из-за угла, как житель самой коренной Абхазии. Все народы абхазского племени носили черкесскую одежду, которая отличалась, однако же, двумя особенностями, не важными, но весьма приметными для жителей гор: черкеска абхазцев была гораздо короче черкески соседних с ними племен адыге, а башлык они обвивали около шапки в виде чалмы, чего никогда не делали черкесы; кроме того, у черкесов башлык всегда был белого цвета, а у абазинцев и абхазцев черный или коричневый. Когда-то Абхазия славилась своими красавицами, и у абазинцев остались еще яркие следы женской красоты этого племени; все женщины там безусловно прекрасны, и турки, скупая горских красавиц, до последних дней предпочитали им только гуриек. Но из коренной Абхазии давно уже вывезены лучшие женские типы за море; на долю туземцев осталась только посредственность, и красота мужчин резко преобладает теперь над красотою женщин.

Говоря о населении Кавказа, никоим образом нельзя пройти молчанием незначительные по количеству, но в то же время ярко типичные горные племена пшавов и хевсуров, обитавших и обитающих частью в ущельях, частью на южных склонах Главного хребта.

Хевсуры – племя исчезающее; их теперь насчитывается всего около 7 тысяч душ обоих полов. Живут они на склонах Центрального Кавказа, в верховьях Арагвы-Аргуни, окруженные ближайшими своими соседями: пшавами, кистами или коренными чеченцами, тушинцами и грузинами. Насколько можно судить и об этом народце по его языку и по внешнему виду, это, так сказать, одичавшие еще в незапамятные времена грузины, удалившиеся в силу каких-то особенных обстоятельств в горы. К ним сходились выходцы из других племен, по большей части отверженцы, для которых родина была потеряна. В результате оказалось смешанное племя, в представителях которого можно было бы узнать все народности Кавказского края. Строго определенной масти среди хевсуров не наблюдается. Между ними есть и блондины, и брюнеты, немало также и огненно-рыжих. То же самое заметно и в отношении телостроения: есть и великаны, есть и чуть ли не карлики, но у всех хевсуров в телостро-ении заметна общая черта: хевсуры – и мужчины, и женщины – отличаются редкой худощавостью, но это ведет лишь к тому, что все они очень подвижны, ловки, неутомимы. По складу характера хевсуры храбрецы каких мало, но храбрость их честная. Они предпочитают открытый бой, и вероломство почти отсутствует в их характере. Отличительные же черты характера этого народа: добродушие, гостеприимство, общительность, любовь поговорить, часто граничащая с страстью к болтовне; хевсуры очень любят повеселиться, попраздновать, придравшись ко всякому, порой даже незначительному случаю. В то же время они необыкновенно горды, преисполнены самоуважения, и на этой почве у них развилась чрезвычайная вспыльчивость, часто ослепляющая их до того, что в своем ослеплении эти люди не останавливаются даже перед массовым кровопролитием только ради удовлетворения минутной вспышки гнева.

Себя как народ хевсуры производят от еврея, сопровождавшего знаменитую царицу Тамару при ее объездах владений; об этом говорят их легенды, но вместе с тем испокон веков хевсуры были христианами.

Пусть это их христианство было только внешнее, но все-таки они не изменили ему даже под страшным давлением персов и турок – давлением столь сильным, что ему не могли противиться даже могучие своими духовными силами кабардинцы и народы адыге. Однако следует заметить, что давление магометан все-таки оставило свой след. Так, хевсуры празднуют не только воскресенье, но и магометанскую пятницу, да к этому еще и еврейскую субботу, так что на неделе три дня у них – праздничные. Кое-что осталось в религиозном воззрении хевсуров и от отдаленного веками язычества. До недавнего времени у них существовала жреческая иерархия, были капища, приносились кровавые жертвы, но все-таки кое-что из этого приурочивалось к христианским праздникам, так что в общем получилась очень пестрая религиозная смесь христианства с магометанством, с деизмом и идолопоклонством. Хевсуры даже и в настоящее время представляют собой племя обособленное. Замкнутые в своих горах, они не поддались веяниям современной культуры. В особенности это заметно на вооружении хевсуров. Даже теперь, в XX столетии, хевсуры носят латы, кольчуги, панцири. Они недавно еще оставили луки и стрелы, заменив их отжившими свой век кремневыми ружьями. Кто помнит майские парады при императоре Александре II, тот, наверное, не забыл всегда появлявшихся в конвое государя гигантов, конных воинов в панцирных рубашках, с панцирными капюшонами, с наполненными стрелами колчанами с одной стороны седла и тугими луками – с другой. Это были именно хевсуры, всегда возбуждавшие своим появлением немалое удивление среди толпы народа.

Из-за гористости почвы Хевсурия – страна бедная. Земледелие очень затруднительно, и лучшим доказательством хевсурской бедности является тот факт, что хевсурские девушки ради того, чтобы иметь в браке поменьше детей, выходят замуж не моложе двадцати лет, да и помимо этого у хевсуров испокон веков установился обычай, имеющий среди них чуть ли не силу закона, что каждая сожительствующая пара может иметь никак не более троих детей. Вообще установившиеся обычаи хевсуров ставят всяческие препятствия чадородию. Так, например, глава семьи должен спать отдельно от жены и непременно в верхнем этаже своей сакли, тогда как жена помещается в нижнем этаже. Такие строгие обычаи ведут к тому, что численность хевсуров год от года все уменьшается, и недалеко то время, когда память об этом племени останется только на страницах истории.

Соседи хевсуров – пшавы – живут по Арагве ниже первых, а также населяют оба берега Иоры, приблизительно в нынешнем Тионетском уезде Тифлисской губернии. Несмотря на то что этот народец численностью своею едва достигает 10 тысяч душ, он все-таки делится еще на мелкие родовые союзы – общины, которые, в свою очередь, составляются из семейных союзов или просто семей. Всех таких родовых союзов у пшавов недавно насчитывалось двенадцать, делившихся на семьи. Основанием первых является культ общего предка, основанием вторых является культ умерших посредством духовного общения с ними, главою рода является хевисбери – «почетный старец ущелья», облеченный еще недавно светскою властью, а духовной и поныне. Глава семьи – мамакаци и дедакаци – «большак» и «большуха». Им принадлежала не только светская, но и духовная власть. Помимо естественного прироста общины и семьи пополнялись также путем допущения приемышей, которые, вступив в семьи, получали все права ее коренных членов. По происхождению своему пшавы точно так же, как и хевсуры, – одичавшие грузины-горцы. Отличительною их чертою является неустрашимая, даже можно сказать, буйная храбрость. Когда во времена седой древности явился на Кавказ знаменитый римский полководец Помпей, он не мог покорить Рим пшавов – такой энергичный отпор они дали его легионам. Впрочем, это можно объяснить себе, скорее всего, тем, что своими горами пшавы отрезаны от остального края и доступ к ним очень труден. Так же как и хевсуры, пшавы – христиане, но так же их христианство не без посторонних примесей. Они почитают христианских святых, а между ними особенным поклонением пользуются Богородица, Архангел (?!) и Георгий Победоносец, но вместе с тем почитанием их пользуются и языческие олицетворения сил природы. Царицу Тамару пшавы считают в числе своих святых, причем святым считают и ее сына, Лаша. Хевисбери в военное время предводительствовал дружинами пшавов, а в мирное исполнял всевозможные требы: крестил, венчал, исповедовал, причащал, хоронил и т. д. Помощник же «почетного старца ущелья» – дастури – приносил кровавые жертвы и вообще являлся жрецом уже идолопоклонников. Языческие воззрения пшавов – олицетворение сил природы, героев древности и пр. – ясно свидетельствуют о том, что этот народец одарен богатою творческою фантазиею. Последнее подтверждается и поэтическими легендами пшавов, с восторгом поющих былины о богатыре Рустеме и его сыне Зорабе. Женщина у пшавов далеко не находится в загоне. Девушки до замужества пользуются полною свободою. У пшавов существует нечто подобное малороссийскому жениханию. Каждая девушка выбирает себе цацалу – нареченного жениха, который в огромном большинстве случаев впоследствии становится ее мужем. Положение замужней женщины у пшавов, за исключением некоторых общих для всех полудиких народов случаев, не только не унизительно, а даже почетно. Женскую красоту воспевают в песнях, женщина не лишена имущественных и некоторых личных прав. В общем, пшавы представляются до некоторой степени симпатичным кавказским народцем, но так же, как и хевсуры, они близки к полному исчезновению.

Упомянем также о сванетах «вольных» и «княжеских», небольшом горском племени, живущем в котловине по верхнему течению Ингура, у южного подножия Эльбруса, и по реке Цхенис-Цхали, притоку Риона. Сванеты известны со времен глубочайшей древности под наименованием сванов и сазаков, представляют собою помесь грузинских племен с некоторыми черкесскими. Это очень быстро вырождающееся племя, христианское по внешности, но держащееся и поныне многих языческих верований. Занимаются они земледелием, скотоводством, охотой и, как все дегенераты, очень склонны к пьянству, которое влечет за собою общую их порочность. Когда-то в древние времена сванеты были культурным народом, но постоянные войны и разорения низвели этот народ на степень полудикарей.

В заключение обзора горных народцев остается сказать еще о древних яссах, или оссах, то есть о современных осетинах. Это горское племя испокон веков занимало самую середину Кавказа, то есть Большого Кавказского хребта. По характеру местности Осетия делится на горную и равнинную, то есть, другими словами, горные осетины длинною узкою полосою живут в первой на 3 тысячи футов выше по горному хребту, а равнинные – ниже 3 тысяч футов, в предгорьях подошв и на равнинах. В Предкавказье на востоке соседями осетин являются чеченцы, на западе – горские татары-балкарцы и кабардинцы, на севере – русские казаки; затем в ущельях хребта осетины соседствуют с хевсурами и пшавами (на горных перевалах).

В Закавказье, на южном склоне, осетины живут в долине Арагвы, а также в долине Лиахвы и Риона, вперемежку с грузинами, на западе Осетия примыкает к Имеретии и на юге в Закавказье она граничит с Грузией.

Осетины по обществам делятся в Предкавказье на дигорцев, алагирцев, курташинцев, тагаурцев; в Закавказье они называют себя иронами, грузины же называют их племенем туалте. По внешнему своему виду осетины очень красивы, но в силу того, что живут они среди чуждых и всегда враждебно относившихся к ним племен, они почти утратили свой собственный тип и племенные особенности своего характера; они приниженны, льстивы, ленивы, живут, даже наиболее зажиточные из них, бедно и грязно и одно время даже начали было под давлением воинственных кабардинцев вымирать, но Россия, отбросив кабардинцев и уничтожив скученность населения, дала тем самым возможность осетинам быстро плодиться, что и повело теперь к возрастанию этого угасавшего было народца. Большинство осетин – христиане, но христианство их только внешнее. В действительности осетины исполняют только обряды, а сущность христианства совсем темна для них; и до сих пор, наряду с христианскими, они исполняют и некоторые языческие обряды, сохранившиеся у них со времен самой седой древности: обращаются с мольбами о покровительстве к разным духам, значение которых соответствует некоторым христианским святым (например, Уацылла по своему значению среди осетин соответствует вполне святому Илии-пророку).

Чтобы закончить характеристику этих горцев Кавказа, особенно важных для истории сношений и столкновений Руси с народами, населявшими когда-то и населяющими ныне Кавказские горы, потому что они были первыми вошедшими в соприкосновение с Русью, следует отметить здесь, что осетины – большие мечтатели; они склонны к поэзии, к музыке, обладают известною долею природного вкуса и наравне со своими западными соседями, кабардинцами и черкесами, и западными кумыками представляются наиболее симпатичными из народцев и племен, населяющих Кавказский хребет и его отроги.

Ради полноты настоящего обозрения скажем также здесь вкратце и о других народах, населяющих этот прекрасный край, но уже по ту сторону Кавказа.

Конечно, прежде всего придется сказать о грузинах. О происхождении этого народа сказано было выше; здесь же ограничимся тем, что укажем на деление этого народа, которого он не избежал точно так же, как и все племена Кавказа.

Ядро народности – собственно грузины – ничтожно, их нет и полумиллиона, и, главным образом, они живут около Тифлиса и в пределах Тифлисской губернии. Те из природных грузин, которые, оставив христианство, перешли в магометанство, называются ингелойцами. Далее следуют грузины-горцы – вышеупомянутые хевсуры, пшавы, тушинцы. Отдельная ветвь грузинского народа – имеретинцы, населяющие страну, составлявшую лет около ста тому назад Имеретинское царство; к ним могут быть присоединены гурийцы и аджары; последние – те же гурийцы, но оставившие христианство для ислама. Упомянем также и о мингрельцах, присоединяемых к племенам картвельской группы. Все вообще картвелы, то есть грузины, в своей целокупности как народ одного корня, – один из красивейших народов не только Кавказского края, но, пожалуй, и всего мира. Они прекрасно сложены, стройны, статны, сильны, ловки, подвижны. У большинства из них темные, несколько жестковатые волосы, часто с чуть синеватым отливом; глаза голубоватые или зеленоватые, с веселым выражением и блеском; нос, загнутый на конце, с небольшой, не портящей впечатления горбинкой, лицо смуглое, но не настолько, чтобы не считаться белым. Женщины грузин очень красивы, но в умственном отношении недалеки. По своей наружности грузины напоминают семитов, что, впрочем, подтверждается и легендою об их первоначальном происхождении; но в характере этого народа нет или очень мало отрицательных качеств этого племени. Грузины честны, впечатлительны, способны к самопожертвованию, доверчивы, добродушны, откровенны, гостеприимны, эгоистическая жилка как бы совсем отсутствует в их характере. Они общительны, веселы, склонны ко всяким удовольствиям, легковерны до легкомыслия, но, как и все народы этого благодатного края, где природа как бы сама заботится о человеке, грузины порядочно ленивы, мало энергичны, недостаточно предприимчивы, мало склонны к прогрессу в проявлениях общественной жизни и потому попали в экономическую, и притом очень тяжелую, зависимость от армян, которые по обилию всевозможных отрицательных качеств в своем характере называются иногда «евреями Востока». Эта экономическая зависимость грузин тем сильнее, что у них почти не существует торгового класса, зато «князей» – таводов – у грузин видимо-невидимо. Последнее объясняется тем, что получение княжеского достоинства во время существования грузинского царства было очень легким делом. В те времена, чтобы стать князем, грузину-азнауру, то есть дворянину, достаточно было иметь поместье с церковью да несколько дворян в подчинении. Купцов же и мещан при таком изобилии высшего сословия почти не было; единственными работными классами являлись амкары – ремесленники – и члехи, или кма, – крестьяне. Амкары делились на бесчисленное множество цехов, главою каждого из которых был выборный усти-баши; члехи, или кма, – крестьяне-земледельцы, находились в крепостной зависимости от азнауров – дворян, таводов – князей-помещиков и церковников. Зависимость эта помимо правовой стороны выражалась в массе унижающих человеческое достоинство подробностей, в силу которых грузинский крепостной мало чем отличался от домашнего животного.

Впрочем, у грузин во все времена были хизаны, то есть свободные земледельцы, жившие на помещичьих землях в качестве арендаторов и во всем остальном не зависимые ни в чем от землевладельцев.

Следует сказать, что грузинское крестьянство, так же как и русское, выделяло из себя маджалобе (дворовых) и массахури (служителей).

Имеретию, Гурию и Мингрелию в историческом отношении следует до некоторой степени обособить от Грузии. Вышеупомянутые при обозрении горцев Кавказа Сванетия, Гурия, а также Мингрелия и Абхазия первоначально входили в состав Имеретинского царства. У византийских историков Имеретия известна под наименованием Лазики, где происходила борьба между византийским императором Юстинианом и персидским шахом Хозроем (VI в.). Уже в это время историки отмечают существование Кутаиса. С VIII века по конец X Имеретия была самостоятельна, и здесь царствовала Абхазская династия. Потом Имеретия воссоединилась с Грузией, и лишь в половине XIII века появляется вновь самостоятельное Имеретинское царство с столицею Кутаисом и династией Багратидов на царском престоле. В половине XV века эта самостоятельность упрочилась, но зато началась отчаянная междоусобица, и в XVII веке имеретинцы и гурийцы уже испрашивали сперва у русского царя Михаила Феодоровича, потом у его преемника, царя Алексея Михайловича, позволения вступить в их подданство. Эти ходатайства не имели успеха, и затем Имеретия подпала под власть турок, от которых освободилась лишь с помощью русских. История представляет Имеретию страной еще более несчастною, чем Грузия. Эта последняя, по крайней мере, страдала от внешних врагов, Имеретия же – от внутренних междоусобиц. Главною причиною последних можно считать изобилие высших классов при полной обезличенности в правовом отношении классов работных.

Имеретия имела феодальное устройство, и ее земельная собственность сосредотачивалась в руках таводов – князей, санатиокаци – почетных владельцев и азнауров – помещиков. Масса крестьянства была разбита по количеству этих бесчисленных владельцев на множество мелких групп, а над всеми ими стояли еще многочисленные придворные чины, истощавшие страну чрезмерными требованиями средств на свою роскошную жизнь. При современном распределении территории древняя Имеретия занимала приблизительно Кутаисский, Шаропанский и Рачинский уезды Кутаисской губернии.

Гурия как отдельная страна известна со второй половины VII века, но еще в VI веке здесь происходили кровопролитные битвы византийцев с персами (Юстиниан и Хозрой). В XIII веке Гурия является уже государством, имеющим своих собственных правителей – гуриелей, то есть владетельных князей. До этого времени Гурия составляла часть Грузии и управлялась эриставами, то есть наместниками, назначенными грузинскими царями. Род гуриелей ведет свое начало от эристава Вардонидзе. В XV веке Гурия уже самостоятельна и даже ведет войны с Имеретией, но затем вместе с этим царством всецело подпадает под власть турок, с которыми, впрочем, вела упорную борьбу, вызванную, главным образом, тем, что турки принуждали гурийцев или гурулов, как они сами себя зовут, перейти в магометанство. Усилия турок пропали даром: несмотря ни на что, гурийцы сохранили свою веру и духовное управление, во главе которых стоял шеком-медели – митрополит. В 1804 году Гурия встала под покровительство России, и полное присоединение к русской монархии состоялось лишь в 1824 году. Древняя Гурия занимала нынешний Озургетский уезд и часть Батумского округа.

Гурийцы принадлежат к грузинскому племени и сходны с грузинами по языку, наклонностям, духу, нравам и обычаям. Так же как и грузины, гурийцы красивы, стройны, подвижны, ловки, а по душевным своим качествам честны, горды, самолюбивы, благородны, воинственны, храбры, что совсем разбивает высказанное некоторыми антропологами мнение, будто гурийцы – потомки когда-то поселившихся здесь евреев, от которых они якобы получили свое наименование (урия – грузинское наименование еврея). Мингрельцы мало чем отличаются от предыдущих. Древняя Мингрелия находилась в нынешних пределах Зугдидского и Сенакского уездов Кутаисской губернии, между Черным морем и реками Рионом, Цхенис-Цхали, Ингуром. Мингрелия явилась вследствие почти насильственного выделения в 1442 году из общего состава Грузии владений крупного помещика в автономную, а потом и совершенно политически самостоятельную государственную единицу, во главе которой во все четырехвековое существование Мингрелии стоял дадиан – правитель, являвшийся единственным административным лицом во всей стране. У мингрельцев были также разорявшие народ таводы, санатиокаци и азнауры – знать, деление и преимущества которой целиком были заимствованы у соседей-имеретинцев. Сами по себе мингрельцы чуть ли не до второй половины XIX века, когда в 1867 году Мингрелия окончательно объединилась с Россией, были дикарями. О дикости их свидетельствует то обстоятельство, что во всей Мингрелии было только два города – Зугдиди и Горди, а также и то, что духовенство мингрельцев принадлежало к крепостному сословию, и мингрельские помещики могли торговать духовными особами так же свободно, как торговали ишаками, быками и пр. Подобное унизительное положение духовенства прекратилось только в 1846 году, когда князь Давид Леванович Дадиан уничтожил крепостную зависимость для особ духовного звания. Зато черное духовенство стояло у мингрельцев достаточно высоко, и их чкондидели – епископ – являлся владетельною особою. По внешности своей мингрельцы, в особенности женщины, очень красивы, и хотя определенного типа не составляют, но ближе всех других подходят к грузинам и имеретинцам. По духовным свойствам это народ ленивый, малодеятельный, но в то же время впечатлительный и обладающий музыкальными способностями.

Нельзя даже при кратком обозрении народов Кавказского края обойти молчанием армян, являющихся ныне истинными хозяевами этой страны.

Армения – древняя огромная страна, раскинувшаяся между Малой Азией и Каспийским морем, Персией, рекой Курой, Курдистаном и Месопотамией. Две трети этой древней страны принадлежат Турции, ничтожный клочок – Персии и остальная треть – северовосточная часть Армении – России. Армения имеет свою богатейшую историю. О ней упоминает еще Геродот; сами армяне называют свою родину центром Древнего мира и ведут свое происхождение от упоминаемого в Книге Бытия Гайка, сына Тогармы, себя же они называют от имени Арменона, сына Гайка, а также от имени Армения, одного из аргонавтов. Как и все древнейшие страны, Армения еще в очень отдаленные времена пережила самое себя, и история отмечает только незначительные моменты ее самостоятельного существования. В древности Армения была под властью ассирийцев, персов, потом римлян, персов, греков, египтян (арабов), туркменов, снова персов и, наконец, османов. Не вынесши давления последних, армяне, как и евреи, разбрелись повсюду, но, как и евреи, сумели сохранить даже среди совершенно чуждых им народов свою национальность и свою веру. Они стали народом торговым и, являясь всюду чужаками, выработали особенный племенной эгоизм, превзойдя в этом отношении даже евреев, причем этот эгоизм усугубляется южною пылкостью; в конце концов, прекрасный сам по себе, богатейше одаренный народ стал малосимпатичным, а там, где он разросся, то даже и ненавистным для окружающих его других народов.

На этом мы и закончим настоящий очерк народов Кавказа и в дальнейших очерках, ввиду того что читатель в достаточной мере уже ознакомился и с древней историей Кавказа, и с исторической топографией края, перейдем к той борьбе, которая привела Русь в Закавказье и поставила ее бок о бок и с Ираном – Персией, и азиатской Турцией, и всей Средней Азией, покорение которой явилось прямым последствием покорения всего Кавказского края.

Очерк пятый

Кавказ после великого Петра

Вышли мы на широту

Из теснин, где шли доселе,

Всю творенья красоту

В пышной обрели Картвеле.

Вкруг излучистой Куры

Ясным днем страна согрета,

Все рассыпаны цветы

Щедростию лета…

Из Заволжья, из родного края

Гости, соколы залетны,

Покручали сумки переметны,

Долги гривы заплетая.

Наши камни, наши кручи,

Русь! Зачем воюешь ты

Вековые высоты?

Досягнешь ли? Вон под тучей

Двухвершинный и могучий

Режется из облаков

Над главой твоих полков!

А. С. Грибоедов

Вступление Петра в Дербент

Русские живые волны так и разлились по Каспийскому привзморью, едва вступил на берег синего Каспия великий Петр. Твердыни Приморского Дагестана склонились к ногам русского царя-исполина, прокладывавшего путь Руси в далекую Индию. Впечатление, произведенное на дагестанцев появлением Петра, было громадное, разительное. Несмотря на то что о покорении Дагестана уже было сказано выше, позволим привести здесь еще несколько характерных подробностей этого события.

Первым этапом на пути к Дербенту были, конечно, Тарки, столица шамхальства. Шамхалом в то время был престарелый Адиль-Гирей, быстро понявший полную невозможность борьбы с русскими. К Таркам полки Петра подошли 12 августа 1723 года. Шли церемониально: грохотали барабаны, гремела музыка, реяли распущенные знамена. Великий Петр, в блестящей парадной одежде, ехал впереди полков на своем боевом коне. Несколько поодаль от него, в парадной карете, запряженной цугом, ехала Екатерина, тогда уже императрица.

За пять верст до Тарков шамхал на коленах встретил императора. Он целовал землю около кареты с императрицею.

Блеск парадных форм и внушительный вид петровских гвардейцев поразили азиатов, никогда ничего подобного не видавших. Они почувствовали силу – ни о каком сопротивлении не было и помину…

На третий день пребывания в Тарках, в праздник Успения Пресвятой Богородицы, после литургии в походной церкви Преображенского полка, Петр положил около нее на землю камень и приказал сделать то же самое и всем своим приближенным, и офицерам, и солдатам. Быстро вырос из камней холм, явившийся первым памятником появления царя-исполина в покоренном Дагестане, а спустя некоторое время, когда Приморский Дагестан стал уже неотъемлемым достоянием России, на этом самом месте явился Петровск – город и военный порт, заменивший собою столицу шамхальства – Тарки.

Вступление Петра в Дербент тоже произвело на дагестанцев неизгладимое впечатление. Современный историк Дербента, мирза Хедер Визеров, отмечает, что, когда Петр подъехал к дербентским воротам, чувствовалось колебание почвы, что дало возможность императору сказать встречавшим его дербентцам:

– Сама природа делает мне торжественный прием и колеблет стены перед моим могуществом!

Впрочем, при Петре, когда он был в Дербенте, кое-где произошли вспышки. Шайки лезгин грабили обозы, казикумыки даже попробовали напасть на русский редут около Дербента. Император приказал казачьему атаману Краснощекову «воздать по заслугам» мятежникам… Тот и «воздал». Подначальные ему донцы и калмыки обратили в пустыню мятежный край, и тогда, само собою разумеется, все успокоилось.

Дело великого Петра не заглохло после его отъезда из покоренного Дагестана. Распорядителем судеб этого края император оставил генерал-майора Михаила Афанасьевича Матюшкина. Из войск, подчиненных ему, образовался Низовый корпус, который впоследствии носил официальное наименование Персидского. Несколько спустя этот Низовый корпус явился колыбелью знаменитейших кавказских полков: Кабардинского, Куринского, Ширванского, Апшеронского, Дагестанского, Тенгинского, Навагинского, Ставропольского, покрывших Россию неувядаемой славой при покорении и умиротворении Кавказа.

Помимо регулярного войска прозорливый победитель Дагестана обеспечил и дальнейшее укрепление русского могущества в Предкавказье. Он воспользовался примером своего воеводы Апраксина, поселившего еще в 1711 году казаков в Предкавказье и образовавшего этим путем нечто вроде кордонной линии. По распоряжению Петра в основанную им крепость Святой Крест переведены были все жившие по Тереку казаки, а на их место по рекам Сулаку и Аграхани поселены с семействами донцы, образовавшие впоследствии войско, известное под общим наименованием «семейных казаков». При первом же своем поселении эти военнопоселенцы образовали новое Аграханское казачье войско.

На прежних насиженных местах были оставлены только гребенцы, довольно решительно отказавшиеся от переселения и объявившие, что они лучше уйдут в Закубанье к некрасовцам, чем переселятся к терцам. Терять испытанное войско не приходилось, и вот гребенцы, аграханцы и терцы образовали первую правильную Терскую кордонную линию, явившуюся живою стеною, по одну сторону которой волновались и бушевали разрозненные народцы и племена Кавказа, а по другую – незыблемо твердо стояла Русь.

Благодаря образованию этой линии, все, что примыкало к левому берегу Терека, стало навсегда русским достоянием, и вместе с тем в руках русских оказывался естественный, вполне удобный и свободный проход по Привзморью в Закавказье, а оттуда и в Персию. С линии же зорко стерегли все выходы из гор и пресекали всякие попытки вторжения за Терек. Начало тогдашнего пути на Индию было открыто, и только смерть помешала царю-исполину выполнить заветную мечту – подчинить Руси и этот драгоценный край.

Что Петр думал об открытии дороги через Иран, свидетельствуют его инструкции Матюшкину, который по приказанию императора тотчас по его отбытии из Дагестана начал готовиться к экспедиции, имевшей своей целью занятие всего западного Каспийского побережья, причем первым пунктом, который должен был быть занят, являлся приморский город Баку.

Русь, таким образом, неудержимо стремилась вперед, а положение Персии в то время было таково, что без особенных усилий и она, ослабленная внутренними неурядицами, могла стать достоянием великой России.

Политика Петра Великого была чужда всякого сантиментализма. Этот человек, сам богатырски могучий, был верным исполнителем непреложного закона природы: сильный преобладает над слабым. А Петр был так уверен в силах русских людей, что для покорения Каспийского побережья назначил отряд всего из двух пехотных батальонов, командиром которых поставил полковника Шипова.

И наделали же дел эти шиповские богатыри!

В ноябре 1722 года русские уже были в Энзелийском заливе, преспокойно высадились на берег и заняли Рящ, столицу Гилянской провинции. Все это было сделано спокойно, чисто, как говорится, без сучка без задоринки. Персы были ошеломлены вконец. Они отдали Рящ без малейшего сопротивления, а когда опомнились и потребовали, чтобы русские уходили, было уже поздно. Шипов укрепился на месте и приспособил к обороне каменный караван-сарай, обратив его в крепостцу. Русских была горсть, персов – и не сосчитать. Думая взять количеством, персы попробовали было штурмовать караван-сарай. Шиповцы отбросили их с таким уроном, что попытки прекратились. Тогда персы вздумали повести осаду, надеясь взять русских измором. Не тут-то было! По приказанию Шипова три роты произвели ночью вылазку: всего три роты, а персов было более 15 тысяч… Что же вышло? Шиповцы разделились и ударили на персов разом с двух сторон… Эффект произвели, однако, не пули, не штыки, а громовое русское «ура!». Только заслышав его, персы обезумели от страха. «Ура!» вспыхивало то здесь, то там, а в такой темноте нападавших не было видно. Обезумевшим иранцам казалось, что русские везде. В паническом ужасе они кинулись поражать друг друга, и это продолжалось вплоть до рассвета… Кто уцелел, бежал, а к утру на поле битвы лежали груды мертвых тел…

Более персы отряда Шипова не беспокоили.

Результаты этой победы были блестящи. В июле следующего, 1723 года было занято Бакинское ханство, за ним последовало занятие Ширванского ханства и персидских областей – Гилянской, Мазандаранской, Астрабадской. Петр, обрадованный таким успехом, произвел Матюшкина в генерал-лейтенанты. Особенно обрадовало царя занятие Баку.

«Оная составляет всему нашему делу ключ!» – писал он Матюшину, поздравляя его с победами. Впрочем, несмотря на эти победы, положение русских было непрочное. Персы и дагестанцы не осмеливались действовать открыто, но зато исподтишка не упускали случая чем только можно навредить русским. В Сальянах посланный туда отряд драгун под командою подполковника Зеймбулатова был встречен, как говорится, с распростертыми объятиями. Сальянский наиб Гусейн-бек кланялся до земли русским, но это нисколько не помешало ему, пригласив офицеров отряда на пир, варварски перерезать их, когда они менее всего этого ожидали. Остальные драгуны спаслись от смерти лишь тем, что, вовремя предупрежденные об убиении начальников, пробились к берегу залива и уже на судах уплыли в Баку. В Гилянской провинции персы тоже исподтишка прирезывали одиночных русских, и завоевателей было так мало, что «о воздаянии по заслугам», подобно краснощековскому, не приходилось думать.

Послепетровские успехи и неудачи

Смерть Петра Великого ободряюще подействовала на персов и дагестанцев. Они вообразили, что теперь, при столь прискорбных для России обстоятельствах, они без трудов прогонят русских. Адиль-Гирей, шамхал тарковский, возмутился первым; в Гилянской провинции, начальником войск которой был назначен молодой сподвижник Петра Великого бригадир Василий Яковлевич Левашев, от осмелевших персов не было русским покоя. В Дербенте всюду раздавались угрозы вырезать русских, но богатыри продолжали держаться стойко. Эта стойкость их прямо производит впечатление чудес… Шамхал тарковский, уцмий каракайтагский и хан казикумыкский с двадцатипятитысячным скопищем кинулись на Сулак, дабы разорить сулакскую линию. Их массовый удар обрушился на передовой Аграханский редут, ничтожный по своим укреплениям. Но нападавшие не осилили и его. Вылазки гарнизона привели их в беспорядок и заставили уйти ни с чем прочь.

Уйти ни с чем! В Аграханском редуте защитниками были всего пятьдесят пехотинцев и сто терских казаков. Таким образом, всего-навсего полтораста человек разогнали двадцатипятитысячное скопище горцев.

Вскоре после этой попытки к Матюшкину подошли подкрепления из России. Теперь уже беспрепятственно можно было «воздать по заслугам» тем, кто был того достоин. По приказанию Матюшкина полковник Еропкин разорил Тарки, а генерал-майор Кропотов выжег почти все аулы во владениях шамхала. Результатом такого «воздаяния» было то, что Адиль-Гирей явился сам с повинною и после суда, как государственный изменник, был сослан в Колу, звание же шамхала по высочайшему повелению было уничтожено.

Но это не улучшило положения русских в завоеванном крае. Надвигались сразу две грозы: одна с берегов Босфора, из Константинополя, другая из… Петербурга. Порта воспользовалась внутренними беспорядками в Персии. Шах персидский Тохмасиб должен был одновременно бороться за власть с афганским ханом Эшрефом, завладевшим уже Испаганью, с Аббас-Кули-ханом персидским и самозванцами. Порта поддерживала всех претендентов на персидский престол в надежде, что тот, кто осилит, поможет вытеснить русских из Дагестана. В Петербурге судил и рядил дела хитроумный Остерман, а вершил их «счастья баловень безродный» Меншиков, против которого бессильна была теперь петровская дубинка. Меншикову персидские завоевания никакой личной выгоды не представляли, и он желал отделаться от них. Остерман, этот придворный политик, играл в руку всесильного Меншикова и доказывал, что возиться с Персией и Дагестаном не стоит. Все, что ни предпринимали на Кавказе Матюшкин, Левашев, Еропкин, Шереметев, прекрасно видевшие, как нужно действовать с азиатами, тормозилось петербургскими кабинетными стратегами, воображавшими, что с горцами и персами можно воевать точно так же, как со шведами, поляками и вообще европейцами. Матюшкин при таких обстоятельствах заболел и ушел в отставку, а на его место из Петербурга прислали престарелого петровского вельможу, усмирителя булавинского бунта, генерал-аншефа князя Василия Владимировича Долгорукого, который был назначен главнокомандующим.

Этот Долгорукий был человек независимых убеждений. При Петре еще он был в опале за сочувствие к царевичу Алексею Петровичу и, явившись на Кавказ, не счел нужным скрывать того, что он там нашел.

«Никогда такой слабой команды я еще не видал. Прошу для интереса государственного прислать сюда доброго и искусного командира», – писал он по прибытии в крепость Святой Крест в августе 1726 года. Немного поосмотревшись, в следующем сентябре он так характеризирует кавказских начальников: «Здешний народ такой обычай имеет, чтобы командиры были везде генералы, то и боятся и в дело ставят, они того не знают, что генерал-майор или генерал-поручик; где имя генеральское помянется, то и боятся, а ежели где полковник комендантом, хотя бы он какого сословия ни был, страху от него не имеют и в дело его не ставят и называют его маленький господин. Самая нужда быть добрым командиром на Сулаке и в Дербенте, понеже между Дербентом и Сулаком всех владельцев жилище. Меня отправили для исправления дел в здешних местах и дали мне полную мочь, чтобы я привел в доброе состояние и безопасность. Как возможно мне одному здешние дела в доброе состояние привести? В такой опасности Дербент и Сулак остается, что ни малой надежды нет, кроме милости Божией. Здешнего корпуса генералитет, штаб– и обер-офицеры без прибавки жалованья пропитать себя не могут по здешней дороговизне. Офицеры пришли в крайнюю нищету несносную, что уже один майор и три капитана с ума сбрели; уже многие знаки свои и шарфы закладывают; с начала здешнего похода беспременно здесь, кроме несносного здешнего воздуху, в великих трудах обретаются, беспрестанно на караулах, в партиях, на работах, а другие их братья – все служат в корпусе на Украйне в великой выгоде и покое, а жалованье получают ровное; что на Украйне купить на рубль, здесь на десять рублев того не сыщешь, и, по моему мнению, или в жалованье прибавку учинить, или офицерам с переменою быть; еще есть из перемены офицеров и государственная польза, коли офицеры обращаются в воинских случаях всегда в практике; какая польза – один служит, другие покоятся».

Очевидно, прозорливость Петра до некоторой степени передалась и его сподвижнику. Через три четверти века после того, как написал Долгорукий эти слова, Кавказ стал именно ареною воинских кровавых упражнений, в которых вырабатывались и высокий военный дух, и военное одушевление, и стойкость русских воинов.

Тем не менее положение русских в Кавказском крае было все-таки в то время плачевное.

«О здешнем Гилянском состоянии, – писал в Петербург Долгорукий в ноябре-декабре 1726 года, – доношу о воздухе, какой зной язвительный и нездоровый; к тому же солдаты пропитание имеют зело скудное – только хлеб и вода; к тому же и жалованья солдаты не получали одиннадцать месяцев; работы великия, партии непрестанные, труд несут несносный, а выгоды не имеют, лекарств я застал ничего нету, а коли отпускают лекарства ровно, как на другие полки, на Сулак и в Дербент, а сюда надлежит, по здешнему злому воздуху, отпускать втрое против других мест; к тому же лекарей мало зело комплекту нету; надлежит здесь быть дохтуру и аптекарю с полною аптекою, а другому дохтуру в Астрахани, понеже лазарет в Астрахани великий; к Сулаку из Дербени и из Баку присылаются больные – одному дохтуру как можно везде усмотреть! Лучше людей жалеть, чем денег на жалованье дохтурам и лекарям».

Наш историк С. М. Соловьев говорит, что Долгорукий, не дожидаясь распоряжений из Петербурга, велел выдать солдатам жалованье из местных сборов персидскою монетою по настоящей цене; по недостатку лекарств велел покупать вино, уксус и другие материалы. Кавалерию содержать было нельзя, потому что прокормление каждой лошади стоило в год около 40 рублей; травы не было, кроме осоки, лошадей кормили соломою и пшеном. В отношении казаков Долгорукий предпринял также совсем новый шаг. В русском войске были две иностранные роты: армянская и грузинская; каждому человеку в них выдавалось жалованье по 15 рублей; русских же казаков было 250 человек, и они служили без жалованья. «А между тем они служат больше и неприятелю страшнее, – писал Долгорукий императрице, назначив казакам жалованье в 10 рублей на человека. – Лучше своим дать жалованье! Правда, армяне и грузинцы служат изрядно, однако казаки отважнее действуют».

Таким образом, новый главнокомандующий в первое время вводил свои новые порядки, а в это же время Порта предложила России разделить между собою Персию, обуреваемую внутренними неурядицами и в особенности страдавшую от афганцев. Русские министры не приняли этого предложения. Тогда, вопреки предшествующим договорам, Порта двинула свои войска в Персию; турки заняли Ардевиль и приблизились к Гиляни, где были русские. Петербургские дипломаты и при таких обстоятельствах зачем-то нашли нужным сохранять неприкосновенность Персии, и послу в Константинополе Неплюеву приказано было сделать соответствующие представления.

«Удивительно предложение русское! – отвечал визирь Неплюеву. – Сами вы ничего не делаете и Порте советуете, чтобы сложа руки сидела. Порта берет города только затем, чтобы охранить их от похитителя престола шахова, афганца Эшрефа, и делает это по просьбе самих жителей. То же самое нужно делать и России, с своей стороны. Порта желает, чтобы персидские города были в русских руках, а не у Эшрефа, точно так же и Россия должна быть довольна, что Порта забирает персидские города, не допуская их в руки общего неприятеля, Эшрефа. Удивительно, что Россия желает видеть персидские области в руках Эшрефа, чем у турок, не соображая того, что Эшреф, утвердившись, отберет у России и Гилянь, и Дербент!»

Неплюев, может быть, и понимал всю справедливость и разумность этих доводов, но волей-неволей должен был настаивать на переговорах с потерявшим престол шахом Тохмасибом. Визирь прочел еще более пренебрежительное наставление и согласился ждать четыре месяца, не приступая в этот срок к наступательным действиям.

За эту уступчивость визиря Порта жестоко поплатилась. Через четыре месяца усилившийся Эшреф разбил турецкие войска…

Почти то же, что и турецкий визирь, советовал российскому правительству и Долгорукий, прекрасно видевший на месте положение персидских дел, но его, конечно, не слушали…

«Видя турецкую слабость, не надо пропускать благоприятного времени и дать в силу войти туркам, – писал Долгорукий в Петербург после победы Эшрефа, – и в слабости турки вступают в наши провинции, а если бы они были в старой своей силе, то не посмотрели бы на трактаты; все по берегу Каспийского моря, что в нашу сторону надлежит, намерены они присовокупить к себе. Чего нам дожидаться, ежели ныне себе пользы не сыщем, а когда в силу войдут турки, то мы не только прибыли не получим в Персии – и старого удержать трудно. Иной надежды не находится, что в нынешнее благополучное время, согласясь, с кем надлежит, помянутых мнимых приятелей выгнать из Персии и самим в ней усилиться и утвердиться, и тем государственный убыток исправить…»

Речь, таким образом, шла о приобретении огромной среднеазиатской страны; эта страна как бы сама давалась в руки России, но обращения Долгорукого остались гласом вопиющего в пустыне…

Впрочем, действуя на свой риск и страх, Долгорукий присоединил к России Керчеруцкую область, Астару, Ленкорань и Кизыль-Агич. Удивительный старик был этот сподвижник Петра! На седьмом десятке своих лет явился он на Кавказ и проявил юношескую бодрость. Когда ему понадобилось объехать вновь присоединенные владения, он в феврале 1727 года, в страшную распутицу, не задумался отправиться в путь верхом, имея при себе лишь одни походные вьюки.

«Легко можно рассудить, что мой труд несносный, – писал он по этому поводу в Петербург, – на седьмом десятке в такое злое время такой дальний путь проходил по-калмыцки. От роду своего не видывал, чтобы кто в эти лета начинал жить калмыцким манером!»

В начале 1728 года Долгорукий, произведенный в фельдмаршалы, был отозван в Петербург, но номинально оставался главнокомандующим Низового, или Персидского, корпуса. Фактическая же власть перешла к более молодым сподвижникам великого Петра: генерал-майору Василию Яковлевичу Левашеву и генерал-лейтенанту Александру Ивановичу Румянцеву (отцу екатерининского героя Петра Румянцева). Первый начальствовал в Гилянах, второй – в Дагестане.

Тахмас-Кули-хан персидский, впоследствии знаменитый шах Надир, поддерживал восстановленного персидскими мятежниками самозваного сына умершего шаха, предшественника Тохмасиба, Измаила. Воспользовавшись отъездом Долгорукого, Кули-хан решил выгнать русских из Гилянской области. Без всякого предупреждения он двинул персидские полчища на Рящ. Сам он шел со стороны города Кескера, а Измаил – от города Лагиджана. Положение русских было критическое. Персы прямо могли задавить их своею численностью. Но Левашев был опытный воин. С ничтожным по количеству отрядом он выдвинулся вперед и стал как раз на пути, по которому сближались Кули-хан и Измаил. Первым показался Кули-хан. Не ожидая его нападения, Левашев со своим отрядом сам кинулся на него и одним ударом разбил наголову его полчища. Покончив с одним противником, русские обратились на полчища Измаила, но недаром говорится, что от великого до смешного один шаг. Измаила и его скопища преследовал по пятам персидский визирь Карчи-Баша. Мятежники успели посторониться, и левашевцы прямо ударили на полки шаха, преследовавшие как раз того, против которого вышли на поле битвы русские. Вышло, таким образом, историческое: своя своих не познаша. Удар был стремителен, произошла жестокая битва. Войско визиря было разбито наголову и бежало. Измаил тоже успел удрать. Победа не прошла безрезультатно: последствием ее было присоединение к русским владениям Лагиджана.

Но тотчас после этого русским пришлось встретиться с новым врагом: это были уже афганцы. Их хан Салдок грубо и надменно потребовал, чтобы русские немедленно ушли из Персии, очистив все уже присоединенные области. Левашев ответил тем, что послал на Салдок-хана майора Юрлова с отрядом в 50 человек. При виде новых врагов русскими овладело было смущение. Перед ними были совсем не жалкие персы, а природные воины, мощные, прекрасно вооруженные. Притом же афганцев было свыше 4 тысяч. Однако смущение владело русскими недолго. Они вспомнили, что перед ними все-таки азиаты, и, ничтоже сумняшеся, первыми ударили на них в штыки. Афганцы, дотоле никогда не слыхавшие массового «ура!», смутились и смешались еще прежде удара. Когда же юрловцы с разбегу натиснулись на них, они в паническом ужасе побежали, оставив на месте боя более шестисот трупов. Сам Салдок-хан, израненный, едва-едва не попал в плен.

Эти победы заставили притихнуть персов, но все-таки присоединение персидских областей не было прочным. И здесь, и в Дагестане то и дело вспыхивали мятежи. Особенно неспокойно было в Дагестане, где заводимые русскими порядки мешали исконному занятию горцев – разбою и грабежу.

– Воровство и грабеж, – объясняли Румянцеву старшины горцев, – наши занятия, так же как ваши – соха и торговля. Грабежом жили наши отцы и деды, и если мы оставим их ремесло, как того требуют русские, мы погибнем от голода.

Никакие увещевания не действовали. Румянцев должен был сам совершать походы на разбойников, но и погромы и экзекуции не производили впечатления: массовые грабежи не прекращались.

Между тем на русский престол вступила императрица Анна Иоанновна. Ее правительство нашло нужным окончательно развязаться с персидскими делами. 21 января 1732 года был заключен Гилянский мир, по которому Персии были возвращены все завоеванные области, а за Россией осталась только полоса земли между Курою, Тереком с Дербентом и Баку. Персия между тем по-прежнему была истощаема внутренними неурядицами. Всесильный уже Тахмас-Кули-хан свергнул шаха Тохмасиба и, объявив повелителем Ирана новорожденного сына свергнутого шаха, стал через это неограниченным властителем Персии. Впрочем, Порта в это время не могла воспользоваться внутренними неурядицами Персии – в Константинополе происходили волнения, и оттоманскому правительству было не до внешних дел. Однако оно все-таки воспользовалось уступчивостью русского правительства. Кабарда, страна Адыге отошли из сферы русского влияния; Имеретия и Грузия тоже начинали подпадать под турецкую руку. Кочевавший в Предкавказье калмыцкий народ со своим ханом Дундуком-Омбо отложился от России и перешел под руку крымского хана. Вышло, что Бирон и его приспешники общипали Россию, лишив ее ни за что ни про что приобретенных ценою русской крови завоеваний.

Левашев должен был уйти в отставку после заключения Гилянского мира; Румянцев, возвратившийся ко двору, был сослан в казанские деревни за то, что с откровенностью солдата высказал мнение о том, что русские финансы не приходится все целиком тратить на придворные роскошества; князь Василий Владимирович Долгорукий только за то, что он был из семьи, пользовавшейся фавором в предыдущее царствование, был заточен в Шлиссельбургскую крепость. Главнокомандующим на Кавказ был прислан оклеветавший ложным доносом Долгорукого генерал-лейтенант принц Людвиг Гессен-Гомбургский, вояка такого сорта, что современник его, адъютант знаменитого Миниха Манштейн, в своих записках отмечает, будто он всегда старался находиться на почтительном расстоянии от неприятеля и обладал способностью заболевать, когда предполагалась решительная битва. Такой-то главнокомандующий и явился на Кавказ весною 1732 года предводительствовать войсками, в течение без малого десяти лет не знавшими ничего иного, кроме побед… Положение дел было таково, что и более талантливому человеку было бы трудно управляться со всеми неожиданностями, случайностями, явлениями, проистекавшими из самого хода дел. Горцы были ободрены уходом русских из персидских областей; для них это являлось прямым доказательством бессилия России. Затем со свойственной народам Востока проницательностью и хитростью эти полудикари сообразили, что новый главнокомандующий приходится совсем не по месту, а его офицеры с немецкими и английскими фамилиями сплошь никуда не годны. Дерзость горцев возрастала не по дням, а по часам. Разбои уже приняли характер партизанской войны. Русских – и солдат, и офицеров – убивали и замучивали чуть ли не на виду главной квартиры. Поднялось самое отчаянное и беспокойное из горских племен – чеченцы. Они то рассыпались по своим лесам, то скапливались в массы. Принц же бездействовал, засев в Тарках. Наконец один из привезенных им с собою иностранных генералов – генерал-лейтенант Дуглас, начальствовавший на Сулаке, должно быть, воин храбрый, хотя совсем незнакомый с условиями горской войны, – не вытерпел положения, становившегося позорным, и решил разгромить Чечню. К сожалению, он вообразил, что может действовать на основании правил и предписаний европейской стратегии. Чеченцы на первых же порах обманули его. Как только прошла весть о предстоящей экспедиции, все скопища чеченцев рассеялись. Успокоившийся Дуглас не пошел сам, а послал вместо себя с 500 солдатами привезенного принцем Людвигом полковника Коха. Тот пошел, забрался в непроходимые лесные дебри Чечни, и отряд был разгромлен так, что пришлось думать уже не о победах, а о том, чтобы уносить подобру-поздорову ноги… Одних только убитых в отряде Коха было 200 человек…

Впечатление этого поражения было таково, что горцы потеряли всякое уважение к русским, да и не одни горцы: крымские татары, действовавшие заодно с турками, тоже поняли, что у русских сильной руки на Кавказе нет.

Турция в это время искала поводов к разрыву с Россией. Порта по-прежнему вела войну с Персией, а так как регулярное ее войско было приготовлено на случай войны с Россией, то Порта кинула в Персию орды крымских татар. Крымцы никогда церемонными не были и уважали всякие трактаты и им подобные продукты дипломатии лишь тогда, когда почему-либо их нельзя было нарушить. В остальных случаях все дороги вели их к цели. Так было и в 1733 году. Хан крымский направил свои орды в Персию ближайшим путем – через занятый русскими Дагестан. Это была столь дерзкая наглость, что даже принц Людвиг возмутился и отдал приказание князю Волконскому и Еропкину преградить на Сунже путь татарам. Волконский был совершенный новичок в деле кавказской войны, но воин храбрый и решительный. С татарами – а крымцев было 25 тысяч – ему пришлось встретиться приблизительно около того места, где ныне стоит Горячеводск.

Отряд был разделен на три колонны. Колонна Волконского являлась передовою, Еропкин должен был поддерживать Волконского, принц с третьей колонной находился в резерве. Всего людей в отряде было 2500. Татары с ужасающей силой навалились на передовой отряд. Они давили русских своею массою. Сопротивление было невозможным, но Волконский не уходил, решившись погибнуть на месте. Был уже прорван левый фланг и дошло до рукопашной схватки. Гибель русского отряда представлялась неизбежною. В это время подоспел на место боя принц с пехотой. Но и его появление не изменило положения русских. Начиналась уже не битва, а бойня. Главнокомандующий бросил отряд и умчался в ужасе в крепость Святой Крест. В критический момент, однако, подоспел с привычными к кавказской войне солдатами Еропкин, предводитель опытный и знавший, чем воздействовать на азиатов. Он сперва было кинулся на татар с «ура!», но крымцы были привычны к боевому кличу русских. Отчаянный натиск не остановил их. Они продолжали ломить, прорывая то там, то тут слабую боевую линию. Еропкину при рукопашной схватке разрубили лицо, но он не покинул боя. Быстро сообразив положение нападавших и оборонявшихся, он увидал, что густейшие массы крымцев прут на левый фланг, где уже был прорыв. В одно мгновение против этого опаснейшего пункта поставлена была вся, какая только была при русском отряде, артиллерия, и по татарам открыт был жесточайший огонь. Это явилось полною неожиданностью для крымцев, уже торжествовавших победу. Русские ядра сразу произвели страшное опустошение в их рядах. Татары смешались, и в это время Еропкин бросил на них всех остававшихся в его распоряжении людей.

Эффект был поразителен. Массы, недавно с остервенением лезшие на изнемогавших русских, дрогнули и подались назад. Новый натиск, новое громоподобное «ура!» – и перевес был уже на стороне русских. Теперь они уже наступали, крымцы же, и прежде не выдерживавшие натиска, отходили все дальше и дальше. Еще несколько усилий – и они побежали…

Победа была полная. Двенадцать крымских знамен явились ее трофеями. Разбитые татары снова почувствовали на себе русскую силу, но принц Людвиг воспользовался этой блестящей победой очень своеобразно. Знамена он отправил в Петербург с реляцией о своих подвигах, а сам отвел войска за Сулак и без всякой нужды заперся в крепости Святой Крест, более не препятствуя проходу крымцев вовнутрь Дагестана…

Геройство русских воинов, очутившись в руках немецкого «стратега», пропало для России даром. Историк Кабардинского полка Зиссерман говорит по этому поводу следующее: «Ни один из предшественников немецкого принца, ни Матюшкин, ни Левашев, ни Румянцев, не заперлись бы в крепости, что было даже противно духу нашего войска. Боевые кавказские генералы не дали бы татарам опомниться и горячим преследованием заставили бы их рассеяться. Вышло же совсем иначе. Пока русские сидели в крепости, разбитые татары бросились на гребенские городки, полонили сотни русских людей, взбунтовали весь Южный Дагестан и даже пытались овладеть Дербентом. Три дня главные их силы бились под стенами этого города с небольшим отрядом полковника Ломана, но, будучи отражены, потянулись, наконец, к Шемахе, в персидские владения. Часть их с награбленною добычею пошла обратно в Крым и на реке Куме, повыше урочища Можар, столкнулась с полуторатысячной партией донцов, шедших на Сулак под начальством атамана Краснощекова. На помощь крымцам подоспели десять тысяч калмыков, казаков-некрасовцев и закубанских горцев. Окруженный со всех сторон, Краснощеков устроил вагенбург и засел в засаду. Бой длился двое суток, а на третьи на помощь русским подошли кабардинцы, под предводительством одного из старейших владельцев своих – Бамата Курюника. Этот Курюник оказался шурином предводителя калмыков – Дундука-Омбо, и потому, свидевшись с ним, в тот же день стал уговаривать его пропустить казаков без боя.

– Русские идут на Сулак, а не на тебя, – говорил Дундуку Курюник, – тебе мой совет не ввязываться в чужое дело. Если же ты станешь драться заодно с татарами, то я стану за русских!»

Угроза эта подействовала. Дундук, отложившийся перед тем от подданства России, теперь искал случая опять войти в соглашение с русским правительством и заслужить благоволение русской государыни. Он послушался Курюника и отошел. Татары и закубанцы сняли немедленно осаду. Краснощеков беспрепятственно достиг Сулака.

Принц вдруг расхрабрился с прибытием донцов; он даже нашел теперь возможным предпринять кое-какие меры против бунтовавших дагестанцев и послать Еропкина хорошенько проучить уцмия каракайтагского, наиболее упорного из мятежников. Еропкин исполнил поручение. Столица уцмийства – считавшийся неприступным аул Башлы – был взят и разорен.

После такого урока горцы присмирели, но упущенное уже нельзя было вернуть: крымцы-татары наводнили весь Дагестан, да на подмогу им шел туда же с новыми ордами сам крымский хан. При первом же известии об этом расхрабрившийся было принц опять притих, но тут совершенно неожиданно у хана оказался враг, исполнивший то, что должны были бы сделать русские. Этим врагом крымцев явились чеченцы. Они преградили путь хану в горном ущелье, ныне носящем название Ханкальского, за Сунжей, и почти истребили весь надвигавшийся татарский отряд. Памятником этой победы чеченцев над грозным ханом явилась поставленная ими в ущелье башня Хан-Кале, от которой получило свое наименование и самое ущелье.

После всего этого даже в далеком Петербурге главари господствовавшей тогда при дворе немецкой партии поняли, что принц Людвиг совершенно не годен для роли главнокомандующего на Кавказе, и поспешили его убрать оттуда, заменив его предшественником Василием Левашевым. Сразу же дела пошли на иной лад. На военные экзекуции Левашев не скупился. Малейшее поползновение к мятежу – и сейчас же являлся к волнующимся Еропкин с военными командами. Всякие сентиментальности были оставлены. Когда на Самуре попробовали было забунтовать горцы, Еропкин выжег четырнадцать аулов, и, конечно, от мятежа не осталось и следов, но все-таки дни пребывания русских в Дагестане были сочтены. России грозила война с Турцией, и потому русские дипломаты спешили поскорее развязаться с Персией. 10 марта 1735 года в Ганже (Елисаветполе) русским послом Голицыным был заключен с Персией мир, по которому Тахмис-Кули-хану, будущему шаху Надиру, были возвращены все города и области, завоеванные у персов Петром Великим, русская граница отодвинулась на Терек, где была основана на левом берегу новая крепость Кизляр; крепость Святой Крест была уничтожена, а терцы и аграханцы переселены с Сулака на Терек.

Русь вернулась в прежние свои границы. Все дело великого Петра пошло насмарку…

На Кубани и на Тереке

В 1736 году весною началась война с турками. Персы сидели смирно, на Тереке тоже не было военного дела, исключая разве мелких схваток с лезгинами и чеченцами. Зато полилась кровь на Кубани. Как только открылись военные действия, в Предкубанье явился со своими страшными воинами калмыцкий хан Дундук-Омбо, примирившийся с русским правительством и действовавший теперь в качестве союзника России. Калмыки явились с Егорлыка, прошли за Кубань и в верховьях Урупа вырезали поголовно все мужское поселение в становищах ногайцев. Покончив здесь свое кровавое дело, Омбо двинулся на Зеленчук, усиленный казаками, пришедшими к нему с Дона и Терека. Страх перед калмыцким нашествием был так велик, что ногайцы, 10 тысяч кибиток которых стояли в верховьях Зеленчука, поспешили передаться в русское подданство и спасли себя тем, что немедленно выселились в русские пределы – на Куму и Терек. Верная добыча ускользнула от Омбо, но калмыцкий хан нашел другую. Со своими калмыками, донцами и терцами он прошел по всей Кубани, от истоков ее до устья. На это ему понадобилось всего четырнадцать дней! В две недели богатый, густо населенный край был обращен в пустыню. Огонь истребил все города, становища и аулы. Турецкая крепость Копыл, где пребывали турецкие сераскиры, была разрушена до основания. Подвернувшиеся на пути калмыкам станицы некрасовцев были разорены и сожжены. Каково было разорение края, лучше всего свидетельствует тот факт, что после ухода Омбо некому было прибирать валявшиеся трупы…

Весною следующего, 1737 года Дундук опять побывал в Закубанье. Ничто, никакие силы турок не могли остановить калмыков. Янычары, лучшее турецкое войско, некрасовцы, храбрецы, каких немного, бежали в ужасе перед калмыками в плавни Кубанского устья. Богатейший турецкий город Темрюк не смогла защитить его крепость, снабженная превосходной артиллерией. Калмыки не оставили в этом городе камня на камне, а гарнизон крепости, состоявший из янычар, был весь вырезан. Черкесские племена адыге спаслись от истребления лишь тем, что ушли в горы, куда калмыки не могли проникнуть. Императрица Анна Иоанновна была так довольна этою деятельностью Дундука-Омбо, что пожаловала ему соболью шубу и драгоценную саблю.

Едва только кончилась турецкая война, как левому флангу, то есть русским на Тереке, пришлось встрепенуться. Тахмас-Кули-хан, вступивший на персидский престол под именем Надир-шаха, вдруг поднял военное могущество Персии. Это удалось ему сделать удачным походом в Индостан против Великого Могола: Индостан был покорен персами; при взятии столицы Великого Могола – Дели – погибло 200 тысяч человек. Успех вскружил голову Надиру. Новый Навуходоносор совсем обезумел.

– Стоило мне ногой лягнуть, – говорил он, – и вся Индия рушилась с престолом Великого Могола! Если обеими ногами лягну, весь свет в пепел обращу…

В конце концов этот шах стал думать о покорении России…

Русский резидент в Персии Колюшкин доносил, что шах, однажды разговаривая с ханом афганцев, вдруг начал кричать:

– Персия скверная, достойна ли ты такого великого государя иметь! Един Бог на небе, а мы – единый государь на земле, ибо ни один монарх на свете о нас без внутреннего страха слышать не может. Если бы мы теперь саблю нашу на Россию обратили, то легко могли бы завоевать это государство, но оставляем его в покое по той причине, что нам от этого завоевания пользы не будет: в России больше казны расходится, чем сбирается, о чем я подлинно знаю, следовательно, надобно такое государство искать, от которого была бы прибыль.

Однако задор шаха прошел, как только он получил известие, что к Кизляру идут русские полки. Не осмелился он пойти и на Турцию, воевать с которой он хотел ради религиозных целей. Зато он кинулся на Дагестан, и лезгины жестоко проучили «грозу вселенной». Ни одной победы не одержал Надир в борьбе с народами Нагорного Дагестана. Напротив того, в кровопролитной битве с андаляльцами под аулом Чох в 1745 году андаляльские женщины, явившись на помощь бившимся с персами своим отцам, мужьям и братьям, решили участь битвы: персы при неожиданном появлении андаляльянок бежали, несмотря на то что они одною своею численностью могли бы задавить горцев.

Надир должен был спешно отступить от Аварских гор.

Об этом походе шаха Надира на Дагестан сохранилось следующее народное предание, рассказывающее о попытке Надира овладеть Чохом, аулом андаляльцев.

Вот это предание:

Словно тучи в день осенний,

Надвигаются иранцы.

Как на дне морском песчинок,

Сосчитать их невозможно.

Слышен рокот, словно волны

Разлились живого моря,

Разлились – вот-вот затопят

Наши горы, наши гнезда!

Блещут ратные доспехи,

Копий вырос лес дремучий, —

То идут на нас афганцы,

С ними курды и трухменцы;

Посредине выступают

Силачи мазандеранцы;

Эта шахова пехота

Все с лица земли стирает!

Перед нею врассыпную,

Но готовые для битвы,

Идут стройные красавцы —

То стрелки Адербейджана.

Весь Иран на нас поднялся —

Реют шаховы знамена!

Столько их, что даже мулла

Не сочтет с утра до ночи…

Все равнины на предгорьях

Затопили орды злые.

Во главе их всепобедный

Шах-Надир – гроза вселенной.

С ним Шах-Ман, изменник подлый,

От которого и дети,

Сыновья его, любимцы,

Отказалися навеки.

Изгнан был Шах-Ман презренный.

На родимые аулы,

Ради мести за обиду

Он привел теперь иранцев.

Пусть проклято будет чрево,

Что его в себе носило!

Пусть сосцы прокляты будут,

Что изменника вскормили!

Пусть его презренной кровью

И кинжал не обагрится!

Пусть умрет он, как собака,

Проклинаемый в аулах!

Надвигаются иранцы.

Вот пред ними наши горы…

Топот ног людских и конских

Заглушает рев потоков.

Ой, беда! Родные горы!

Как бы с места вас иранцы

Не подвинули, чтоб в море

Побросать вас вместе с нами!

Вот пришли… Пришли и стали.

Шах-Надир с Шах-Маном подлым

Из долины смотрят зорко

На утесы, на вершины.

Говорит Надир Шах-Ману:

«На подоблачных высотах,

Где орлы одни летают,

Вижу я людей каких-то.

Верно, страх передо мною,

Пред моей великой силой,

Нет которой равной в свете,

Их загнал на эти кручи!»

Отвечал изменник шаху,

Потупляя долу очи:

«Нет, не страх туда загнал их

Пред твоей великой силой!

Страх сердцам их неизвестен,

Битва – радость им и счастье…

Берегися, повелитель:

Там ты видишь андаляльцев.

То гнездо над облаками

Не орлам приютом служит —

Чох аул-то андаляльский.

Берегись, гроза вселенной!»

Шах-Надир, гроза вселенной,

Услыхав ответ Шах-Мана,

Засмеялся, словно шутку

Он веселую услышал.

«Не смеши, – в ответ промолвил, —

Разве есть на белом свете,

Кто противиться мне мог бы,

Повелителю вселенной?

Сокрушу я андаляльцев,

Так, что память их исчезнет!»

И, сказав такое слово,

Он послал спросить в аулы:

«Что за мыши это лезут

На моих котов иранских?»

И владыке полумира

Отвечали андаляльцы:

«Погляди, шиит презренный,

На своих ты куропаток,

Что осмелились подняться

На орлов из Лезгистана!»

И тогда вскипела битва.

Загремели наши ружья,

Засверкали наши шашки,

Полилися реки крови.

Лезут на горы иранцы,

Нет числа их ратной силе,

Но пред ними оживают

Камни, скалы и утесы.

Из-за них бойцам навстречу

Смерть холодная несется,

Но их столько, что и смерти

Подбирать их не под силу.

Добрались до нас… Стеною

Встали мы живой пред ними,

И схватилися грудь с грудью

Мы с иранскими бойцами.

Солнце вышло, и на солнце

Сталь каленая сверкает.

И заржавели кинжалы

От иранской подлой крови.

На горах другие горы

Поднялись высоко к небу, —

То тела бойцов Надира,

Павших в битве перед Чохом.

Полдень знойный, андаляльцы

Не отдвинулись ни шагу

И стоят средь грозной сечи

Пред иранскими бойцами,

Что по воле Шах-Надира

На смерть идут неотступно,

Как гранитные утесы

Пред морским прибоем в бурю.

Но и капля долбит камень!

Лишь один Аллах всесилен,

А людским ничтожным силам

Им положены пределы.

Андаляльцы все на месте —

Взад не двинулись ни шагу,

Все остались, но немного

На ногах средь них стоящих.

Большинство легло, как ветром

В ниве сбитые колосья.

В дикой радости иранцы

Заревели, словно звери!

Верх за ними остается!

Погибают андаляльцы…

Ждать им помощи откуда?

Разве только от Аллаха!

Но и тот разгневан, верно,

А не то такой победы

Он отверженцам-шиитам

Никогда не даровал бы!

Шах-Надир уже ликует.

Конь под ним арабской крови,

Разукрашенный, как в сказке,

Удила грызет свирепо.

А Шах-Ман главой поникнул:

Знать, ему под броню в сердце

Заползла змеею совесть,

Заползла и душу точит.

Говорит Надир, надменно

На изменника взгляд кинув:

«Поглядим-ка мы на дерзких,

Что противиться нам смели!»

Тронул он коня и скачет.

Визирь скачет вслед за шахом,

И блестящая вся свита

Потянулася за ними.

Вдруг – о, ужас! – что такое?

Потемнел Надир… Он видит,

Что к бойцам последним помощь

Из аула подоспела;

Видит, будто в пять раз больше

Стало сразу андаляльцев.

И опять бой затихавший

Загорелся с силой ярой.

Что за воины такие?

Место им не в жаркой сече…

Не отточенною шашкой

Наносить им людям раны.

Нет! Не шашкой… Поцелуем

Им разить сердца людские

И в гаремах им любовью

Услаждать бы жизнь на свете!

То не мужи, что для битвы

Родились и с колыбели

Приучалися с врагами

В жаркой схватке биться насмерть,

Андаляльские то девы,

Жены, матери и вдовы

В миг последний на подмогу

В бой кровавый поспешили.

Умереть они готовы

С теми, кто был дорог сердцу.

Только б смерть их подороже

Обошлась врагам свирепым!

Блещут шашки и кинжалы

В их руках, что лишь недавно

В праздник светлый и веселый

Бубны звонкие держали,

И не песня – клич свирепый

С уст срывается их нежных.

Будто смерть сама несется,

Предводительствуя ими.

Сонм ли гурий, злые ль духи

Появились столь нежданно?

Распознать того не могут

Пораженные иранцы.

Опустилися их руки,

Робость их сердца объяла,

Вместе с нею смертный ужас

Помрачил их слабый разум.

Миг еще – они шатнулись…

Миг еще – и в беспорядке

Побежали вспять от Чоха

Все бойцы Надира-шаха.

Шах-Надир глядит на битву

И глазам своим не верит:

Как напуганное стадо,

Орды катятся от Чоха;

Побежали вспять афганцы,

Что закованы в железо,

Понеслись адербейджанцы

С наших гор быстрее ланей.

Силачи мазандеранцы

Покатилися за ними;

Курды, лазы и трухменцы

С диким гиканьем помчались…

Удержать их невозможно,

Даже шаховых велений

Беглецы в испуге диком

На пути своем не слышат.

Вслед им смех несется женский,

Смех и радостный, и звонкий…

Всемогущему Аллаху

Похвала гремит несмолчно.

Со стыдом от андаляльцев

Шах ушел в Иран свой бедньй.

Был слабейшими руками

Посрамлен гроза вселенной.

(Стихотворная передача этой легенды исполнена А. Эльским.)

Эта битва происходила в 1742 году. Здесь кстати сказать, что упоминаемый в легенде Шах-Ман был далеко не презренный человек. Напротив, Шах-Ман, один из богатых аварских владельцев, был крупной величины общественный деятель. Он задумал провести благодетельные для Дагегестана реформы: объединить все племена, смягчить нравы путем уничтожения грабежа, но, видно, тогда время еще не подошло для задуманных Шах-Маном реформ. Отчасти ему удалось сделать кое-что, но горцы никак не могли примириться с невозможностью прибегать к грабежу и насилию.

Они изгнали Шах-Мана, и во главе подготовивших это изгнание были его сыновья. Через три года Шах-Ман повел на родные горы персов.

Нельзя сказать, чтобы и сами дагестанцы не были без греха при этом нападении шаха Надира. При первых битвах персы постоянно побеждали их. Одна битва произошла при Чир-Викиате, но здесь победителями вышли дагестанцы. Они захватили предводителя персов Курбана, брата Надира, и сожгли его живым. Это так озлобило шаха, что тогда-то он порешил завоевать весь Дагестан, а на том месте, где сожжен был Курбан, сделать холм из голов дагестанцев. Это было исполнено. Затем с несметными полчищами Надир тронулся на Дагестан и покорил его. Осталось непокоренным только жившее в Обохских горах племя андаляльцев, с которыми персы и встретились под аулом Чох, в долине, омываемой горной речкой Орди-Ором. Поражение персов было полнейшее.

Шах-Ман кончил благородно. Он сам явился в родной аул в полном вооружении и объявил там собравшемуся народу, что он был оскорблен несправедливостью и привел персов ради отмщения. Теперь, удовлетворив мстительное чувство, он не находит себе цели жизни, просит своих земляков убить его, но вместе с тем требует, чтобы были казнены и его сыновья, осмелившиеся пойти против родителя.

И просьба, и требование Шах-Мана были удовлетворены. Поражение под Чохом удручающе подействовало на Надира. Историк говорит, что он плакал от досады при этом отступлении. По ночам он выбегал из гаремных палаток в свой шатер и сидел там часа по два, по три, придумывая, кого бы ему казнить. Иногда он кричал, что счастье покидает его, но он, вопреки судьбе, овладеет Дагестаном, хотя бы ради этого ему пришлось потерять все свое войско. Однажды он призвал к себе индийского факира, чтобы тот предсказал ему будущее.

«Напрасно он столько труда принимает, – писал по этому поводу в Петербург Колюшкин, – потому что и без волшебства знать можно, что он скорее все свое войско потеряет и сам пропадет, нежели лезгинцев покорит».

Такой сосед представлял опасность для России. При очевидной ненормальности Надира можно было ожидать внезапного вторжения персов в Предкавказье. Приняты были меры. На Терскую линию в качестве командующего ею был прислан уже прославивший себя на Кавказе подвигами генерал Еропкин; с Волги и с Дона были приведены войска, в Астрахани принялись за сооружение флота для Каспийского моря. Последнее явилось следствием того, что около Надира явился некий англичанин Элтон, который, подстрекая его к нападению на Россию, приступил к сооружению военных судов, пригодных для плавания по России.

В 1747 году в Персии вспыхнул мятеж, и Надир был убит своим племянником Али-Кули-ханом. Эта смерть положила конец тревогам на Тереке. Пригнанные туда из России полки были возвращены обратно, и Кавказ замер вплоть до вступления на престол императрицы Екатерины II.

Слово «замер» вовсе не значит здесь, что на Кавказе царили тишь да гладь да божья благодать. Ничего подобного не было. Лилась кровь, происходили и мелкие схватки, и крупные битвы, но прекратилось наступательное движение Руси, и борьба шла лишь за то, чтобы русским людям удержаться на насиженных местах.

Ареною этой борьбы была Терская линия, на которой жили гребенские, кизлярские и терско-семейные казаки. Против них были тавлинцы-лезгины, чеченцы и обе Кабарды, признанные по договору с Турцией в 1739 году нейтральными, но подпавшие под влияние турок настолько, что древнее христианство здесь заменилось мусульманством, и кабардинцы из друзей и союзников русских стали их заклятыми врагами.

Это касается Терской линии.

На западе, в Предкубанье, от Еи, Дона и Маныча до подножия Кавказских гор свободно кочевали дикие орды ногайцев, калмыков, порою тоже набрасывавшихся на пограничных казаков.

Позволим себе вкратце резюмировать все то, что сказано в предыдущих очерках относительно пограничной Терской линии. Первыми поселенцами здесь были гребенские казаки, и первоначальное устройство линии должно быть отнесено к 1711 году, когда генерал-адмирал Апраксин поселил по левому берегу Терека сперва часть гребенских казаков, а затем казаков, вызванных по повелению Петра с Дона вместе с семьями. Эти последние казаки с присоединившимися к ним впоследствии казаками, приведенными с Дона атаманом Краснощековым, основали Терско-семейное казачье войско. Сперва поселенцы в местности, которая впоследствии составила Кизлярский уезд, поставили пять станиц: Новогладовскую, Шадринскую, Старогладовскую, Курдюковскую и Червленую; приведенные Краснощековым семейные донцы прибавили еще станицы Кургалинку, Дубовскую и Бороздинку, находившиеся по Тереку между Кизляром и станицами гребенских казаков и образовавшие вместе с последними Терскую пограничную линию. Поселенные здесь казаки постоянно пополнялись как новыми выселенцами из России, так и пристававшими к ним татарами и горцами, принимавшими православие.

В сравнении с тою задачею, которая сама собою создалась для них удерживать горцев от вторжений, пограничных или «линейных» – как их тогда стали называть, – казаков было мало, но зато жизнь, полная постоянных опасностей, выработала из них людей, каждое мгновение готовых к борьбе, для которых всякая боевая схватка, всякая смертельная опасность представлялась забавою. Даже как будто образовалась особая порода воинов, которые всю свою жизнь, с детского возраста и до преклонной старости, были готовы ко всяким опасностям.

И отношения начальников к линейным казакам были совсем иные, чем в других войсках. Начальство смотрело на линейного казака как на боевого товарища, а вовсе не как на живую и дешево стоящую машину для истребления врагов России. Обе стороны связывало взаимоуважение, а это вело лишь к тому, что начальники и подчиненные, проникнутые одним духом, составляли общее целое и могли выдерживать непрерывный напор горских народцев, никогда спокойно не сидевших в своих ущельях и подоблачных гнездах.

В Петербурге во все время царствования императрицы Елизаветы Петровны Кавказом мало или, вернее сказать, совсем не интересовались. Али-Кули-хан, занявший престол Надир-шаха, не беспокоил Россию. Не до того ему было в то время. Персию продолжали раздирать внутренние неурядицы. Али-Кули-хан, убив дядю, перерезал всех наследников. Только старший сын Надира успел бежать и скрылся в Австрии при дворе императрицы Марии-Терезии, где и принял крещение. Тем не менее против Али-Кули-хана не прекращались восстания, и он не только не думал о войне с Россией, но даже должен был оставить без внимания Грузию, для которой как будто вернулись счастливые времена.

Грузия накануне своего конца

Грузия действительно как будто начала переживать новую эпоху.

Под влиянием персов некоторая часть ее высших классов восприняла обычаи завоевателей, их культуру, но большая часть грузин по-прежнему тяготела к России. Однако это тяготение было тайное. Грузинская самобытность исчезала, и многие знатнейшие грузинские роды переселялись в Россию, дабы там сохранить себя от персидского и турецкого давления, путем которого туркам удалось почти окончательно подчинить себе Имеретию, Мингрелию, Гурию, Сванетию, не говоря уже об Абхазии, стране Адыге и обеих Кабардах.

Несмотря на подчиненность этих областей туркам, ядром Грузии все-таки оставались Кахетия и Карталиния.

В то самое время, когда Россия переживала прутский погром и его последствия, царем Грузии был знаменитый Вахтанг VI (1711–1724), мудрый законодатель и политик, истинный христианин в душе, только путем насилия обращенный в магометанство. Он воссоздал грузинскую письменность и литературу, дал своему народу точные уголовные и гражданские законы, сделал очень много для восстановления и распространения христианства, но конец его царствования не был счастливым. Турки, подчинившие себе Имеретию, нахлынули с завоевательными целями и в Грузию. Грузины не были в состоянии дать энергичный отпор завоевателям. В 1724 году грузинские войска были разгромлены турками, и Вахтанг был принужден бежать в Россию, где надеялся найти помощь у императора Петра Великого. Но он уже не застал в живых покорителя Дагестана и сам умер в один год с ним. Грузия же в 1729 году была объявлена турецким владением.

Впрочем, власть турок была номинальною. Истинными хозяевами Грузии были все-таки персы, и шах Надир отнял навсегда Грузию у турецкого султана. Случилось так, что Надир в это время ударился в религиозность и разыгрывал из себя правителя, жаждущего для своего народа познания истинной веры. Он призывал к себе христианских священников, еврейских раввинов, мулл-суннитов и заставлял их знакомить его с основаниями их религии; христианские священники (армянские архиереи и католический епископ с патерами) перевели для Надира на персидский язык Евангелие, еврейские раввины – Талмуд. Шах, ознакомившись с тем и другим, сам сказал собранным духовным такую речь:

– Вы совершили богоугодное дело, за что будете нами пожалованы. Вы видите, что Всевышний даровал нам величество, власть и славу и в сердце наше вселил желание рассмотреть различие столь многих законов и, выбрав из всех них, сделать новую веру, такую, чтобы Богу угодна была и мы бы от того спасение получили. Для чего на свете столько разных религий и всякий своею дорогой идет, а не одною: если Бог один, то и религия должна быть одна.

Вряд ли увлечение шаха Надира было неискренно; вскоре он погиб из-за того, что хотел объединить в Персии шиитов и суннитов, что и стало непосредственною причиною к роковому для него возмущению народа, которым сумел воспользоваться его племянник. Как бы там ни было, а Надир не последовал примеру своих предшественников и дал Кахетии и Карталинии царей-христиан, и притом, подчиняясь неизвестно какому порыву (соображать Надир в это время вряд ли что мог), в Карталинии он назначил в 1744 году царем одного из Багратидов, Теймураза, вступившего на престол под именем Теймураза II, а в Кахетии – его сына, знаменитейшего впоследствии предпоследнего грузинского царя Ираклия, также начавшего царствовать под именем Ираклия II. Отец и сын немедленно стали союзниками, и Кахетия с Карталинией начали сливаться в одно целое. Теймураз, престарелый, одряхлевший, в конце концов удалился в Петербург, тем более что у него возникли раздоры с сыном; Ираклий же поспешил соединить Кахетию и Карталинию в одно целое. Народ стал на его сторону. Теймураз в 1762 году умер в Петербурге, и прах его был перевезен в Астрахань, где и погребен в местном соборе, рядом с Вахтангом VI. Смерть Теймураза напомнила находившемуся в России сыну Вахтанга, Бакару, что он, Бакар, законный наследник карталинского престола. Бакар, оставив в России сына своего Александра, отправился в Тифлис и попробовал поднять грузин против Ираклия. Это предприятие ему не удалось. Как сказано выше, народ был на стороне Ираклия, в котором народная проникновенная мудрость предугадывала великого правителя. Восстание было подавлено в самом зародыше, Бакар бежал в Россию, а с его сторонниками Ираклий расправился по персидскому способу: все они были заживо сожжены в Авлабарском предместье Тифлиса.

В то время, в один и тот же 1762 год, когда воссоединились Кахетия и Карталиния, умер Теймураз и пробовал возбудить восстание Бакар Вахтангович, на русский престол вступила императрица Екатерина II; резко выделявшиеся события в Кавказском крае привлекли ее внимание. Но, прежде чем на Грузию, эта мудрая государыня обратила свое внимание на горсть казаков, с непоколебимым упорством отстаивавших свои гнезда против бешеных натисков горцев, не дававших защитникам линии ни отдыха, ни покоя.

Блестящий поход Петра Великого на Дагестан не имел, в силу особых обстоятельств, никаких последствий. Что приобрел великий Петр, то было потеряно почти тотчас после его кончины. Великая Екатерина, по крайней мере в первую наиблестящую пору своего царствования, во всех своих начинаниях брала за образец великого Петра. Она как бы являлась продолжательницею, а в некоторых случаях и завершительницею его дел. Что касается Кавказского края, то Екатерина во все свое долгое царствование не упускала из виду этой далекой, но необходимой для России окраины. Конечно, политикою государыни руководило не стремление к земельным приобретениям; императрица понимала значение для России Кавказа в качестве страны-буфера между враждебными Руси Турцией и Персией, но дальновидная правительница в то же самое время прекрасно понимала, что это – буфер ненадежный, что он будет служить противной стороне, в особенности Турции, под влияние которой подпали наиболее значительные горские племена.

Однако обстоятельства складывались так, что о покорении Кавказа думать не приходилось – войны с турками, поляками сильно мешали этому. Тем не менее при Екатерине II сделано было очень многое в смысле укрепления русского владычества в Предкавказье, а под конец своего царствования государыня пошла даже по стопам великого Петра и вернула Руси потерянный было Дагестан, подчинив ее влиянию и многих закавказских владельцев.

Наиболее важнейшими начинаниями императрицы в отношении Кавказа было устройство Моздокской казачьей линии, перенесение кордонной линии с Еи на Кубань, что отдало во власть России все Предкавказье, упрочение русского влияния в Грузии, поход на Дербент, окончившийся завоеванием Дагестана. Все это свершено было «екатерининскими орлами», но прежде чем перейти к описанию событий этого времени, никоим образом нельзя обойти молчанием одну из замечательнейших личностей XVIII столетия – грузинского царя Ираклия II.

Жил-был в Пруссии король. Звали его Фридрих. Говорят, что он был очень умен, но говорят это, конечно, немцы. Они даже назвали этого своего короля Фрица Великим. Пожалуй, что для Пруссии, очень мизерной в то время, король Фриц и в самом деле был велик, но главная суть в том, что он был умнее многих своих современников, а потому эти последние, ничтоже сумняшеся, признали и в свою очередь короля Фрица тоже великим. К его мнениям прислушивались, его каждое изречение считалось непреложной истиной. Даже такая умная женщина, как бывшая принцесса Ангальт-Цербстская София, ставшая по воле судьбы матушкою-государынею почти ста миллионов русских людей, императрица Екатерина II Алексеевна, и та считала короля Фрица великим… А этот король страдал величайшим самомнением. В Европе он никого равным себе не считал. Но так как даже «великому», хотя бы он и был прусским, все-таки уникумом быть не совсем удобно, то король Фриц, поискав немного, нашел, кого без всякого ущерба для своего величия можно было поставить наравне с собою.

– В Европе царствую я, – объявил он, – а в Азии – непобедимый Ираклий, царь Грузии…

Вместо того чтобы обидеться, ибо грубость этого изречения по отношению к другим царствующим на европейском материке особам очевидна, в Европе это самохвальство прусского короля принято было за святую истину.

Впрочем, король Фриц польстил этим сравнением более себе, чем Ираклию. Если сравнивать их обоих, Ираклия следует поставить куда выше прусского короля. Ираклий Теймуразович действительно был умница, каких мало. Это был царь, который при иных обстоятельствах мог бы восстановить Грузию во всем ее прежнем блеске и могуществе, но – увы! – против судьбы не пойдешь. Судьба и так побаловала Ираклия, позволив ему умереть на престоле…

Интереснее, правдивее и, стало быть, ближе к истине отзыв об Ираклии Теймуразовиче императрицы Екатерины.

«Ираклий – могущественный владелец, человек с головой и храбрый», – писала русская государыня французскому философу Вольтеру.

Ираклий, сын царя Теймураза, внук Николая, грузинского царевича, по воле сумасшедшего персидского шаха Надира стал царем кахетинским одновременно с тем, как его отец Теймураз II, по милости все того же шаха Надира, стал царем карталинским. Отец и сын жили сперва дружно. Когда Надир был зарезан своим племянником Али-Кули-ханом, то в Персии явилось множество претендентов на шахский престол. Большинство из них, приобретя кое-какую власть и собрав полчища персов, – такого добра, как люди, в Персии всегда было видимо-невидимо, – считали своею непременною обязанностью кинуться на Грузию, привлекавшую их своими богатствами. Ираклий незваным гостям спуску не давал. Почти всегда пришельцев ожидали жестокие трепки…

Вот как, например, рассказывает грузинское предание о нашествии персов на Грузию в 1752 году.

Ираклий, в то время только еще царь кахетинский, жестоко потрепал незадолго до этого персов под Эриванью, и нашествие явилось как бы местью за эриванскую трепку…

Посетила Кахетию злая беда!

Нет спасенья для бедного края:

Из Ирана идет за ордою орда,

На пути своем все разоряя.

Только ночь наступает – по небу плывут

До рассвета багровые тучи,

И багрянцем, как кровью, они обдают

Диких гор неприступные кручи.

О беде неминуемой всем говорит

Этот отблеск пожаров далеких —

Где иранцы, там все, все пылает, горит

В кахетинских долинах глубоких.

Там грузинская кровь разлилася рекой;

Где иранцы прошли – там пустыня…

Трупы, пламя и кровь… Нечестивой рукой

Оскверненная всюду святыня…

Царь Ираклий, печален и грустен, сидит

Под шатром на равнине приречной;

Быстрокрылою птицею время летит

Над дружиною царской беспечной.

Слышит царь, что веселые песни поют

Те, кому надлежало б молиться.

Мало, мало дружины, а дни настают,

Когда нужно с врагами сразиться.

Вся надежда царя на наемных татар,

Вспомнил царь об их хане лукавом:

Не поможет ли он персов грозный удар

Отразить в столкновенье кровавом.

Были верны татары союзу с царем

И на слове своем были тверды.

«Что же, – думает царь, – пусть мы все здесь умрем,

Но отбросим иранские орды.

И спасем мы от них нашу родину-мать;

От разора, грозящего явно,

Все равно умирать, а в бою умирать

И почетно, и сладко, и славно!»

Вдруг прервал голосов без числа разговор

Эти царские тяжкие думы,

И вожди всех дружин наводнили шатер,

Как один, все печальны, угрюмы.

«Царь великий, взгляни на тот берег реки, —

Говорит полководец суровый, —

Там стоят, подойдя к нам врасплох, персюки,

И дружины их к битве готовы.

Словно звери, что спущены только с цепи,

Кровожадны иранские орды.

Царь великий, мы молим тебя: отступи!

Хотя мысли твои все так горды,

Ты смири их теперь перед грозной судьбой,

Отступленье в твоей еще воле!

Ведь бедою для нас кончен будет тот бой:

Все погибнем на ратном мы поле.

Все погибнем, а кто же тогда защитит

И столицу твою от погрома?

Ведь в Тифлисе орда, прилетев, разорит

Все, что есть, до последнего дома.

Ведь не раз и не два мы изведали встарь,

Что погром завершается грозно!»

И в ответ произнес им взволнованный царь:

«Отступать пред врагами нам поздно!

Шаг один лишь назад – и наступят они,

И числом нас, как мух, передавят,

И погибели нашей на долгие дни

Никакие бои не исправят.

Нет! Ударю на них, вы идите со мной,

Победим иль погибнем мы с честью!»

Вдруг вбегает гонец, бледен, будто больной,

Он пришел с удручающей вестью:

Отказались на персов татары идти,

Изменяют они обещаньям,

Хан лукавый стоит на обратном пути.

Не внимая вождей увещаньям,

Говорит, что погибнет от персов страна

И что шах противленья не любит…

Вопль раздался вельмож… Царь бледней полотна.

Та измена всю Грузию губит…

Ждет дружины его неизбежный полон,

Торжество доставляя Ирану.

И пошел из шатра на смиренный поклон

Царь Ираклий к изменнику-хану.

Вот татары. Их хан отошел к стороне —

Состраданья ли ждать в иноверце?

Царь от гнева, стыда весь горит, как в огне,

Но смирил он мятежное сердце.

Хан-изменник насмешками злыми царя,

Как раба унижая, поносит,

Но Ираклий молчит, в сердце гневом горя,

И о помощи ратной лишь просит;

Наконец, издевательства он не стерпел,

Потемнел весь, как небо полночи,

Стал, как прежде, он духом и бодр вдруг, и смел,

И огнем загорелися очи.

Не для просьб униженных отверзлись уста —

Он промолвил: «Тебя нам не нужно!

Уходи же! Под сенью святого Креста

На врага мы ударим все дружно!

Нас он силой своею в бою оградит

И от грозной беды нас избавит,

И незримо врага посрамит, поразит,

А с ним вместе и тех, кто лукавит!

От святого Креста было много чудес,

Берегися и ты посрамленья!

О всесильный Господь! С выси горних небес

Ты услышь ныне наши моленья.

Помоги, заступи перед грозной бедой —

Каждый час, каждый миг в Твоей власти,

Да избавит теперь Крест Господень святой

Нас от смерти и грозной напасти».

В умиленье Ираклий возвел к небесам

Увлажненные слезами очи…

А кругом насмехались, и хан даже сам

Хохотал над царем что есть мочи.

«Гей, послушай ты, царь, – закричал он ему, —

Одолей-ка иранцев ты битвой,

Одолеешь – тогда я Кресту твоему

Поклонюся с усердной молитвой.

Слышишь – я поклонюсь! Разгони только всех,

Сделай лагерь иранцев пустыней».

И гремит средь татар несмолкающий смех

Над великой Христовой святыней.

Царь смолчал, но его просветлело лицо:

В нем надежда на чудо проснулась…

А персидская рать, как живое кольцо,

Вкруг грузинских дружин обвернулась.

Копий вырос вдруг лес, засверкали мечи,

Вот-вот жаркая сеча начнется.

А с небес голубых льются солнца лучи

Над равниной, где кровь разольется.

Словно пламень – лучи: были знойные дни,

Раскалилися камни и пышат.

Даже те из бойцов, что остались в тени,

Истомяся, едва-едва дышат;

Ветерок ни на миг животворной волной

Не смягчает палящего зноя.

Но иранцев вожди, пусть сильней еще зной,

Не отложат кровавого боя.

Удалося грузин им застигнуть врасплох,

Так спешили победой упиться.

Видят царских дружин ханы переполох

И готовы над ними глумиться.

Вот пред ратью вперед на коне боевом

Предводитель ее выезжает.

Он коня горячит, потрясает мечом

И погибелью всем угрожает.

«Гей, где царь ваш? – кричит. – Пусть он выйдет сюда,

Если только меня не боится!»

И, не помня себя, вспыхнув весь от стыда,

Царь на дерзкого ворога мчится.

Меч в руке у него, клич его боевой

Пред дружинами звонко раздался,

Но в мгновение то хан поник головой,

Весь багровый, в седле закачался,

И с коня он упал, хриплый стон, как больной,

Из могучей груди испуская…

Поразил же его солнца горного зной,

А не слабая сила людская.

А иранская рать вся смущенья полна

И бежать прочь в испуге готова.

В этот миг на нее, как живая волна,

Налетела дружина царева.

* * *

Упоением полны горячим сердца,

Славный мир та победа готовит,

Громко царь пред дружинами славит Творца,

Хан татарский с ним крест славословит…

(Стихотворная передача этого предания исполнена А. Эльским.)

Такие легенды создали Ираклию величайшую славу в народе – славу настолько прочную, что он не задумался спугнуть с карталинского престола своего батюшку Теймураза Николаевича, и, когда тот поехал на него жаловаться в Петербург, где и умер, Ираклий воспользовался этим отсутствием карталинского царя и соединил Карталинию с Кахетией.

Пятьдесят три года он был царем и из них тридцать пять лет был царем воссоединенных Кахетии и Карталинии. И не столько своими победами прославился Ираклий в народе, сколько своею мирною деятельностью. Главная его заслуга перед Грузией в том, что он, твердый и решительный, сломил и укротил силу и своеволие бесчисленных мелких владельцев и князей Грузии, объединив, таким образом, всю власть в своих руках. С этой стороны он как бы воспользовался примером, который показал первый русский царь Иоанн III Завоеватель. С другой стороны, Ираклий стремился подражать Петру Великому. Заботясь о прогрессе Грузии, он старался пересоздать ее на европейский лад: открывал школы, возобновлял православные церкви, поощрял книгопечатание, устраивал типографии. При нем в Грузии началась разработка руд, явились заводы и фабрики, для которых царь призвал из Европы опытных мастеров и инженеров; при нем начали расцветать торговля и промышленность; мало-помалу установился внутренний распорядок. Ираклий перевел на грузинский язык немецкое полицейское право и ввел его в своей стране. Сила перестала, таким образом, быть в Грузии правом. Внедрялись законность и уважение к личности. Сам Ираклий, дабы поощрить на первых порах возникновения искусства и ремесла, ввел при своем дворе необычайную роскошь и требовал того же от своих многочисленных вельмож. Для охраны страны от набегов буйных лезгин Ираклий построил много крепостей, из которых в живописных развалинах сохранилась до настоящего времени крепость Сигнах на высоком горном кряже, между реками Порой и Алазанью.

Однако, несмотря на такие успехи своего царствования, Ираклий видел, что Грузия не может существовать самостоятельно и единственным мощным государственным организмом, к которому она должна тяготеть, является не Персия, не Турция, а великая Россия. По его настоянию 24 июня 1783 года в Горийской крепости состоялся дружественный договор, по которому императрица Екатерина II, склоняясь на просьбы Ираклия принять Грузию в вассальное подданство, за себя и за преемников своих обещала «светлейшего царя Ираклия Теймуразовича и его дома наследников и потомков сохранить беспеременно на царстве». Со стороны русского правительства было дано обещание прислать войска; для удобства сношений в Петербурге и в Тифлисе были назначены министры-резиденты. Впрочем, внешние знаки внимания были оказываемы Ираклию беспрерывно.

По заключении дружественного договора из Петербурга от императрицы Екатерины были присланы в Тифлис Ираклию знаки назначения и признания царем Грузии и вассалом России (инвеститура). Ираклий, принимая эти знаки в самой торжественной обстановке, клялся на верность и усердие Российской империи и открыто признал верховную власть над собой и Грузией русских императоров. Собственно говоря, с этого времени началось уже воссоединение одряхлевшей Грузии с могучей Россией.

Судьба, вообще милостивая к Ираклию-царю, была совсем не милостива к Ираклию-человеку. Ираклий Теймуразович был очень несчастлив в своей частной жизни, и причиною этого была его многосемейность. Ираклий был женат трижды (царицы: Мария, Анна, Дарья) и умер, оставив после себя семейство в двадцать четыре души. Последняя его супруга, Дарья Георгиевна, от которой у Ираклия было шестеро сыновей, отличалась необыкновенным честолюбием. Она никак не могла помириться с тем, что после Ираклия престол переходил к Георгию, сыну ее предшественницы Анны, а не ее старшему сыну Юлону. Из-за этого в своей семье царь никогда не имел покоя и умер глубоко несчастным, пережив перед смертью такой ужас, каким было для Грузии нашествие персидского шаха Ага-Магомет-хана.

Первые шаги в Закавказье

В год восшествия на престол императрицы Екатерины II комендантом Кизлярской крепости, а вместе с тем и командующим Терской линией был генерал-майор Потапов. Во время его командования кабардинский князь Коргоко-Кончокин с дозволения русского правительства переселился с частью своих подданных из Малой Кабарды на Терек и в урочище Моздок построил крепостцу. Кончокин объявил, что отсюда он будет сдерживать осетин, чеченцев и других горцев. Он перешел в православие с именем Андрея Ивановича. Императрица утвердила за ним княжеское достоинство с фамилией Черкасского-Кончокина, осыпала его многими милостями и, вместе с тем сообразив, что возникшая в Моздокском урочище крепостца может явиться важным стратегическим пунктом, повелела полковнику Гану обратить первоначальный форпост в солидное укрепление. Постройка крепости переполошила кабардинцев. Они усмотрели в этом нарушение своих территориальных прав, протестовали, как только могли, но в 1765 году Моздокская крепость уже выросла на кабардинской земле.

«То, что было сделано императрицею Екатериною в Моздоке, – говорит В. А. Потто в своей „Истории Кавказской войны“, – было только началом великой программы, на выполнение которой понадобились целое столетие и миллионы материальных жертв и нравственных усилий. Первоначальная идея, так счастливо и вовремя подсказанная Кончокиным, с течением времени развилась до колоссальных размеров, и при основании Моздока едва ли кто подозревал, что мы кладем краеугольный камень завоевания Кавказа…»

Другими словами, сооружением Моздокской крепости на земле, которую кабардинцы считали своею, как бы вновь началось поступательное движение Руси на Кавказе.

Кабардинцы, протестуя против захвата, отправили своих депутатов с представлениями в Петербург, когда же депутаты возвратились ни с чем, кабардинцы решились уже на активный протест. Соединившись с закубанскими черкесами, они двинулись на Кизляр и полтора месяца держали его в осаде. Пробовали они кидаться на штурм, но были отбиты с жесточайшим уроном. Видя бесполезность своих усилий, осаждавшие бросили крепость и прорвались в кочевья астраханских татар. Степь обезлюдела после этого набега, но он был не последним. Вплоть до 1780 года не прекращали кабардинцы и закубанцы своих набегов, но с каждым из них встречали все более и более энергичный отпор.

Русская сила в Предкавказье росла не по дням, а по часам. При основании Моздока в нем сперва были поселены принявшие крещение горцы. Вскоре к ним были присоединены пятьдесят семейств донских казаков, а в 1769 году между Моздоком и гребенскими городками были поселены волжские казаки, образовавшие Моздокский полк. Эти новые поселенцы основали пять станиц: Калиновскую, Мекени, Науру, Ижорскую и Калюгай. Таким образом, являлся будущий левый фланг Кавказской линии.

Императрица Екатерина вряд ли серьезно думала о покорении Кавказа. Цель, которую преследовала она, была совсем другая. России угрожали серьезные и продолжительные войны с Турцией, и появление русских военных сил в Предкавказье должно было отвлечь малоазиатские турецкие армии и крымцев от участия в действиях на Европейском театре войны.

Припомним, что именно то же самое имел в виду великий Петр, когда перед Прутским походом 1711 года послал в Предкавказье Апраксина.

Новым поселенцам на Тереке пришлось сперва туговато. Левый и правый берега реки были покрыты густыми лесами, в которых постоянно ютились враги. Горцы часто, как снег на голову, скатывались на непривычных к постоянной опасности казаков и, заставая их врасплох, производили кровавые опустошения. Тяжелую кровавую школу пришлось пройти новым людям, но они прошли ее очень быстро, и ее, эту школу, прошли не одни только мужчины, но и женщины, с той поры мало в чем уступавшие в доблести своим отцам, мужьям и братьям.

Геройская защита Науры служит разительным подтверждением доблести казачек.

Вскоре после того, как образовался Моздокский полк, вспыхнула первая турецкая война. Несмотря на то что новые станицы только еще устраивались, строевые казаки ушли в поход. Дома оставались только старики, женщины и дети, да еще легионная команда – нечто вроде милиции. Кабардинцы, не упускавшие случая посчитаться с русскими за Моздок, решили воспользоваться беззащитностью новооснованных казачьих станиц и уничтожить их. Соединившись с татарами и турками, они кинулись на станицу Науру, почему-то казавшуюся им самою слабою из всех пяти станиц Моздокского полка. Скопище нападавших, по мере приближения к Тереку, возросло до 8 тысяч; предводительствовал ими родственник крымского султана.

10 июня 1774 года они накинулись на беззащитную станицу. Каково же было удивление диких воинов, когда они увидели, что большинство защитников Науры – женщины… Казачки в красных сарафанах пестрели всюду, куда только ни кидались нападавшие. Ни жужжание кабардинских и турецких пуль, ни свист татарских стрел, ни отчаянное гиканье диких наездников не пугали этих героинь. Они дрались серпами, косами, перевозили на своих плечах пушки с одного места станичного вала на другое, где особенно сильно напирали осаждавшие, лили на них с валов кипящую смолу, кипяток и даже, за неимением другого более подходящего материала, опрокидывали котлы со щами, которые готовили на обед мужчинам…

Все приступы были отбиты, а эти приступы продолжались в течение целого дня 10 июня.

Насколько неожиданно было нападение, можно было судить по тому, что в соседней станице, Червленой, находившейся всего в 40 верстах, слышали выстрелы, и никто оттуда не двинулся на помощь Науре: в Червленой были убеждены, что в Науре просто справляют веселый праздник, а потому и палят из пушек…

Чуть только забрезжил рассвет следующего дня, казаки и казачки опять принялись за пушки, но тут и они диву дались… Все осаждавшее Науру скопище быстро снялось с места и в беспорядке ушло прочь. Никто не понял причины этого, и сейчас же создалась легенда. Стали говорить, что на самом рассвете внезапно появились два светлых всадника в белых одеждах и на белых конях, промчавшиеся по вражьему лагерю и наведшие ужас на осаждавших. Раз создался такой рассказ, то сейчас же простодушные люди сообразили, что чудесные всадники – святые апостолы Варфоломей и Варнава, память которых празднуется в этот день православною церковью. Благодарные наурцы соорудили в честь апостолов придел в своей церкви, и

11 июня празднуется у них до сих пор, хотя и получило наименование «бабьего праздника». Много времени спустя, когда война поуспокоилась и моздокцы повидались кое с кем из татар, стало известно, что выстрелом из казачьей пушки был убит предводитель татар, что и заставило их уйти, а за ними уже отошли и кабардинцы с турками. Стало известно также, что этот спасший Науру выстрел сделан казаком Перепорхом.

Память о наурской защите долго жила на Тереке. Если казаку попадался кабардинец с обожженным лицом, последнему непременно задавался вопрос, не хлебал ли он в Науре казацких щей. Создалось даже особое присловье о том, как Кабарда пошла воевать, да не управилась с казацкими бабами… Казачкам, участвовавшим в защите станицы, были пожалованы государынею медали.

Как сказано выше, этот характерный эпизод произошел в то время, когда происходила или, вернее сказать, уже оканчивалась первая турецкая война при императрице Екатерине.

Эта война была объявлена в ноябре 1768 года. На Днестре и в Крыму загремели русские пушки, а в Предкавказье появились два отряда, предназначенные для отвлечения турецких сил от Европейского театра войны. Один из этих отрядов пошел на Кубань, другой был кинут в Закавказье, в Имеретию, уже сто двадцать лет находившуюся под властью турок.

В Имеретии в это время царствовал Соломон I – царь, порвавший с прошлым и поставивший себе задачею освобождение своей страны из-под власти турок. Соломон обладал железною волею, несокрушимой энергией и был любим своими подданными. Такой правитель вассального государства был совсем неудобен для Порты, и Соломон был прогнан с престола. Он не упал духом, сумел найти столько средств, что смог нанять лезгин и с их помощью возвратил себе царство, но столица Имеретии Кутаис и важнейшая крепость Поти были в руках турок. Желая вернуть их, Соломон обратился с просьбой о помощи к России.

Сведения о Закавказье в то время даже у петербургских ученых были самые ничтожные. Знание географии, как подметил это сатирик Фонвизин, было обязательно только для извозчиков… Когда императрица Екатерина запросила у Коллегии иностранных дел, где находится Тифлис, коллегия ответила ей, что Тифлис находится на берегу Каспийского моря… Но, на счастье России, природный ум государыни подсказал ей, что должно предпринимать. Екатерина оказалась более осведомленною, чем ее профессиональные дипломаты. Сообразив по карте, где находится Имеретия, она поняла, что из этой страны можно попасть в Царьград, и потому даже небольшой отряд русских, появившись там, может отвлечь на себя турецкие силы, уменьшив тем количество турецких войск на Дунае. Ввиду этого она обещала Соломону подать помощь и действительно послала в Закавказье небольшой отряд.

В это время в числе высших офицеров русской армии находилась личность, и поныне представляющаяся загадочною. Это был генерал-майор граф Готлиб Генрихович Тотлебен. Он очень высоко стоял по своим способностям и храбрости. В Семилетнюю войну Тотлебен взял у Пруссии Берлин, но вскоре был уличен в измене и военным судом приговорен к смертной казни четвертованием. К счастью, на престол вступила Екатерина, которая заменила Тотлебену смертную казнь лишением чинов и орденов и изгнанием из России. Однако она настолько высоко ценила воинское дарование этого генерала, что когда он при начале турецкой войны просил о помиловании, то императрица приняла его на службу с прежним чином и назначила главнокомандующим отрядом, отправленным для действий против турок в Закавказье. Этот отряд состоял из Томского пехотного полка, четырех эскадронов драгун, 500 казаков и 12 орудий. Тотлебен, приняв командование, с частью этого отряда перешел Кавказ. Чтобы судить, каков был этот подвиг, приведем здесь слова одного из позднейших писателей, которому проводник при путешествии через Кавказ указал «на высокие горные утесы, вздымающиеся по левую сторону Девдоракского ущелья, во впадинах между которыми виднелся лед и снег». Через этот самый гребень прошел зимою 1769 года первый русский отряд из России в Грузию в то время, когда еще о Военно-Грузинской дороге и помину не было. «Смотря на эти едва доступные глазу вершины, не верится, чтобы там могло пройти войско, да вдобавок еще с орудиями».

Однако Тотлебен перешел эти вершины и даже не потерял ни одного орудия. Но тут-то и начались прискорбные недоразумения. Тотлебен перессорился со своими офицерами – и грузинами, и русскими; перессорился с царем Ираклием и его наследником, царевичем Георгием. На пути к Ахалциху между русским главнокомандущим и грузинским царем произошла столь сильная ссора, что Тотлебен отделился от Ираклия и не помог ему, когда грузинскому войску пришлось вступить в битву с лезгинами и турками. Только личное мужество Ираклия помогло грузинам в этой битве одержать победу.

Зато, оставшись один, Тотлебен показал себя выдающимся полководцем. Он на глазах имеретинского царя Соломона брал крепость за крепостью, возвратил ему Кутаис, с ничтожными силами разбил наголову двенадцатитысячный турецкий корпус и осадил Поти. Взять эту крепость ему помешали интриги. Жалобы и доносы на него так и сыпались. Несмотря на признание воинских заслуг, императрица к нему не чувствовала полного доверия и решила отозвать его. На смену Тотлебену был прислан генерал Сухотин, но этот воитель, увидав, что Поти взять трудно, сказался больным и уехал в Тифлис, бросив осаду. Императрица после этого повелела в 1772 году возвратиться всему закавказскому отряду обратно на линию, и в Закавказье остались только одни русские дезертиры, а их оказалось там много, и они могли составлять настолько сильные шайки, что являлись грозой и для Закавказья, и для Персии, и даже для далекой Астрахани…

Пока Тотлебен был в Закавказье, в Предкавказье управлялся с закубанцами генерал-майор Медем. Он был прислан на Кавказ в 1769 году в качестве начальника отдельного отряда, и ему были подчинены все терские казаки. Отряд Медема был невелик – не более трех тысяч человек пехоты и конницы с десятью орудиями, но главнейшую силу его составляла двадцатитысячная орда калмыцкого хана Убаши, о присоединении которой ничего не знали ни на Кубани, ни в Крыму. Напротив того, два крымских султана – Максюта-Гирей и Араслан-Гирей, вообразив, что калмыки отправились вместе с русской армией на Дунай, решили не упускать случая пограбить их улусы и с отборной конницей двинулись к русской границе. На реке Калаус 24 апреля 1769 года их совершенно неожиданно встретил Убаша со своей ордой. Дикие воины встретились с полудикими. Калмыки с такой свирепой яростью кинулись на татар и черкесов, что те не выдержали даже первого натиска и ударились в бегство. Убаша вел столь энергичное преследование, что немногим из шести тысяч султанского войска удалось уйти с поля сражения, еще меньше было взято в плен – почти все полегли на берегах Калауса и в прибрежных болотах.

Медем, стоявший наготове, воспользовался этим, занял войсками Кабарду и заставил кабардинцев присягнуть в верноподданничестве императрице Екатерине. В это же время калмыки хана Убаши прорвались за Кубань и по примеру хана Дундука-Омбо страшно опустошили весь край. Русские отряды прошли за ними за Кубань, но нападение чеченцев-кистов на Кизляр заставило Медема вернуться вместе с войсками на линию. Кисты были отброшены, но на следующий год с новыми силами явились к Кизляру и почти разорили его. Генерал Медем в это время был в Прикубанье ради выполнения общего стратегического плана первой екатерининской войны с Турцией – отвлечения малоазийской турецкой армии от появления на Европейском театре войны. Кизлярский погром заставил его вернуться на линию. Чеченцы, конечно, убрались подобру-поздорову до прихода русских, и кампания закончилась ничем.

Медем был безусловно храбрый генерал, но администратору для того, чтобы быть на высоте своего положения, необходимо еще обладать тактом и в особенности умением ладить с людьми. Генерал повел себя чересчур высокомерно с калмыцким ханом Убашою, этим неоценимым союзником русских, в отношении которого генерал имел высочайшее повеление действовать так, чтобы Убаша даже и не замечал своей подчиненности русским. Он стал делать хану резкие замечания, даже выговоры, и разобидевшийся Убаша, считавший себя владетельным лицом, а Медема – простым генералом, оставил Прикавказье, а в 1771 году перебрался с 28 тысячами кибиток через зауральские степи в пределы Китая.

Последствия ухода калмыков сказались немедленно. В том же 1771 году черкесы сделали набег на земли Войска Донского и начали там разорять казачьи станицы, так что понадобились регулярные войска, дабы прогнать их обратно за Кубань. Мало того, уход калмыков связал Медему руки. Отряд его войск был слишком незначителен для наступательных действий; приходилось стоять на линии, и это бездействие продолжалось около трех лет. А между тем в конце 1773 года Порта послала на Кубань свои войска под начальством крымского хана Девлет-Гирея, занявшего Тамань и укрепившегося в ней. Уже в начале следующего года Девлет-Гирей начал решительные действия, прежде всего направившись на преданных России татар-ногайцев. Однако среди последних совершенно случайно оказался русский кавалерийский отряд под начальством подполковника Бухвостова. Русские, нападая сами, а не дожидаясь нападения, трижды разгромили надвигавшиеся на них турецкие и крымские полчища. В особенности замечательна третья и последняя битва, в которой турками и крымцами предводительствовал сам хан Девлет-Гирей. В этой битве отчаянный натиск будущего героя Отечественной войны, тогда еще казачьего полковника, Платова решил битву. На глазах татар Едичанской орды тысяча русских погнала двадцатипятитысячную вражескую армию. Едичанцы, дотоле бездействовавшие в ожидании, кто возьмет верх, русские или турки, теперь сами накинулись на последних. Преследование велось горячо. Бухвостов последовал за разгромленными войсками противника в Закубанье и взял сильнейшую крепость Копыл. Но тогда на помощь туркам поднялись кабардинцы и, соединившись с ними, кинулись было на линию. В этот набег и произошла знаменитая оборона Наурской станицы казачками. В отмщение за него казацкий атаман Савельев кинулся за Терек и разгромил чеченцев, спешивших на помощь кабардинцам; Бухвостов в это же время громил турок за Кубанью, а Медем уничтожил остатки войск Девлет-Гирея.

Заключенный 10 июля 1774 года Кючук-Кайнарджийский мир остановил военные действия. По этому миру границею России на Кавказе стала Кубань и, кроме того, Турция отказалась от своих притязаний на Имеретию и Грузию, которые, таким образом, перешли в сферу русского влияния.

Медем оставался на Кавказской линии до весны 1777 года.

Мир, заключенный с Турцией, не распространялся на Кавказ. Покоя там по-прежнему было мало. В Кабарде и около нее было тихо, но эта тишина была только относительною. Кабардинцы, черкесы, чеченцы, татары-ногаи в прикубанских степях только что не были в открытом возмущении. Поселенцам-казакам постоянно приходилось быть начеку. Партии горских разбойников то и дело врывались за линию, грабили, угоняли скот, жгли станицы и, неуловимые, скрывались обратно в своих горных трущобах.

С большей откровенностью вели себя народцы Приморского Дагестана и Южного Закавказья. После удаления русских за Терек всех уцмиев, кадиев, беков, султанов, наконец, шамхала сдерживать было некому. Лезгины также признавали себя ни от кого не зависимыми и, группируясь около аварцев, то и дело кидались на грузин, не забывая в то же время и русских.

Случилось так, что в 1774 году уцмий каракайтагский захватил возвращавшегося через Дагестан из Персии известного ученого того времени академика Гмелина, путешествовавшего на Восток с научной целью. Этот захват был совершен с помощью вероломства. Уцмий заманил к себе Гмелина в качестве гостя, а когда тот прибыл к нему, немедленно выдал его лезгинам. Лезгины потребовали с русского правительства за Гмелина выкуп в 30 тысяч рублей. В Петербурге было решено сперва повести переговоры, но Гмелин умер, не дождавшись конца их. Тогда императрица приказала Медему наказать уцмия. Тот явился в Дагестан и так разгромил уцмийство, что долго после этого матери-лезгинки пугали его именем беспокойных детей.

Однако в дальнейшем Медем повел себя с величайшей бестактностью. Он захватил Дербент, принадлежавший персам, и нашел нужным помочь Фет-Али-хану кубинскому в его войне с горцами, послав против последних отряд с малоопытным офицером Криднером во главе, едва не погубившим весь свой отряд в Табассаранских горах и потерявшим в бою с горцами два знамени. Вскоре обстоятельства доказали, что Фет-Али никоим образом не заслуживает внимания русских. Он разграбил возвращавшееся из Персии русское торговое судно и, чтобы скрыть свое преступление, приказал перерезать всех находившихся на нем людей. Медем в это время был уже на линии, где ему пришлось усмирять возмутившихся в его отсутствие чеченцев. Только этим он избавился от больших неприятностей, явившихся следствием преступления кубинского хана. Из Петербурга было приказано оставить Дербент, и Криднер, начальствовавший в нем по отбытии Медема и считавшийся благоприятелем Фет-Али-хана, был отдан под военный суд и разжалован в солдаты.

Суворов на Кавказе

После Медема на Кавказе в качестве главных начальников появились два генерала – Иван Варфоломеевич Якоби и знаменитейший Александр Васильевич Суворов.

Русь в это время подошла уже вплотную к Кавказу, а поэтому понадобилось образование двух корпусов: кавказского и кубанского. Якоби был назначен командиром первого, Суворов – второго, причем Якоби вместе с тем был назначен и астраханским губернатором, то есть явился первым на Кавказе высшим русским административным деятелем, как бы предсказывая этим недалекое уже по времени учреждение Кавказского наместничества.

Якоби пробыл недолго – всего лишь до 1779 года, но успел сделать для Кавказа очень многое. Он основал при слиянии Малки и Терека Екатериноград, сильную крепость, ставшую вскоре резиденцией кавказского наместника, потом поставил крепости Георгиевск и Ставрополь, потом организовал новую Азово-Моздокскую военную линию, начинавшуюся от Моздока и проходившую через Екатериноград, Александровск и Ставрополь до границ Войска Донского и состоявшую из крепостей: Моздокской, Екатериноградской, Павловской, Марьевской, Георгиевской, Александровской, Андреевской, Ставропольской, Московской и Донской. Первая крепость заканчивала поселения Моздокского полка, пять следующих за ней, со многими станицами между ними, составляли крепости нового явившегося на Кавказе Волжского полка, а четыре последние со станицами принадлежали новому поселенному на Кавказе Хоперскому полку. От крепости Донской линия шла через Дмитриевскую крепость (ныне Ростов-на-Дону) вплоть до Азова. Целью создания этой линии явилось стремление пересечь степи между Кубанью и Доном, где до тех пор бродили никем не сдерживаемые скопища кубанцев, калмыков и татар-ногайцев.

В это же время Суворов организовал Кубанскую линию, начинавшуюся от нынешней станицы Кавказской и дотягивавшуюся до устьев Кубани. Линию эту составляли четыре крепости: Александровская (у устьев Лабы), Марьинская, Копыл и Новотроицкая. В промежутках между крепостями были поставлены двадцать редутов. Одновременно с этим Якоби начал заселять местность около Ставропольской крепости казенными крестьянами, которых привлекал сюда всевозможными льготами.

Таким образом, кочевники прикубанских и придонских степей были поставлены в строго определенные пределы, так сказать, между двух огней.

Этим путем образовалась к началу кавказских войн знаменитая Кавказская линия, с ее левым флангом по Тереку до Моздока, центром до Владикавказа и правым флангом по Кубани до Черного моря.

Горцы прекрасно понимали, какое значение имеет для них основание этих линий. В особенности ясно соображали это черкесы и кабардинцы, сплоченнейшие и разумнейшие из племен Кавказа. С весны 1779 года они сами, на свой страх и риск, начали войну с Россией. Шеститысячное скопище кабардинцев кинулось за Малку на Павловскую крепость, а 4 тысячи черкесов под начальством весьма уважаемого в стране Адыге владельца Дулак-султана ударили на русские крепости за Кубанью. Вместе с ними более мелкие партии горцев бросились на станицы Моздокского полка.

Нападая, кабардинцы были уверены в своем успехе. По их соображениям, на линии должны быть люди новые, совсем незнакомые с условиями борьбы в этом краю, да и командующий казался им малоопытным. Но кабардинских удальцов всюду ожидал самый решительный отпор. Дважды они нападали на Павловскую крепость, и каждый раз войска Якоби отбрасывали их со страшным уроном. У редута Алексеевского прогнала их кинувшаяся в шашки сотня Хоперского полка с есаулом Михеевым во главе. Подкупленный черкесами изменник поджег строения в Андреевской крепости в тот момент, когда черкесы шли на приступ, но и тут они были отбиты. Под Ставропольской крепостью две казачьих сотни из полка Кутейникова разбили наголову полуторатысячную черкесскую партию.

Особенно кровопролитная битва произошла 10 июня 1779 года под крепостью Марьевской. Кабардинцы повели правильную осаду и в два дня добрались до крепостного вала. К защитникам крепости подоспел на помощь сам Якоби и разбил кабардинцев. После этого они несколько поуспокоились, но в сентябре кинулись на Георгиевскую крепость и пробовали взять ее штурмом. Конечно, это им не удалось, но зато 27 сентября, захватив врасплох русский отряд в 80 человек с пушкою, кабардинцы вырезали его наполовину и захватили орудие. Торжествуя свою «победу», они расположились на одном из островов, образуемых Малкою. Случилось так, что в самый день несчастия с русским отрядом к Якоби прибыли подкрепления из России, приведенные генерал-майором Фабрицианом. Прямо с похода новые войска были введены в дело, и после пятичасовой битвы все кабардинцы, засевшие на острове, были перебиты.

Последствием этого было то, что кабардинцы признали себя рабами русской императрицы, выплатили контрибуцию и отказались навсегда от всяких притязаний на земли за Малкой.

Пока Якоби управлялся с Кабардою, Суворов, устроивший Кубанскую линию, оставил Кавказ, и вместо него Кубанским корпусом командовали один за другим генералы Рейзер, Бринк, Леонтьев и Пилль.

Однако Суворову вскоре пришлось вернуться на Кубань.

В прикубанских и придонских степях кочевали четыре наиболее могущественных ногайских орды: Едичанская, Едишкульская, Джембулацкая и Будмацкая, выгнавшие отсюда за Кубань татар: касаевцев, наврузцев и бесленеевцев. Татары-ногайцы, потомки тех завоевателей, которые двести лет являлись хозяевами Руси и только милостью русской государыни попали в пределы Предкубанья, или нынешней Черноморской области, вели себя смирно в течение лишь недолгого времени после своего переселения. Когда на крымский престол по воле России вступил бывший ногайский султан Шагин-Гирей, ногайские султаны и мурзы, стоявшие дотоле по своему положению выше Шагина, заволновались; нашлись у них противники, и между обеими партиями началось кровопролитное междоусобие. Как нарочно, случилось, что одновременно с этим в степи были неурожай и скотский падеж; к этому прибавилось новое бедствие – среди ногайцев начала свирепствовать чума, занесенная к ним из Турции. Обезумевшие от бедствий, несчастные, отыскивая себе пропитание, врывались в Манычские и Егорлыкские степи, но здесь встречали их донцы, которым принадлежали эти степи и которые вовсе не желали пускать к себе незваных гостей.

Необходимость заставила ногайцев, недовольных появлением на крымском престоле Шагин-Гирея, вступить в тесный союз с черкесами, а те, в свою очередь, стали пользоваться их силами для нападений на русскую кордонную линию, вторгаясь сами в то же время и в пределы ногайских орд. Русские отражали эти непрерывные нападения, но сами не двигались с линии из опасения, что оставленные в тылу ногайцы окажутся серьезными врагами.

Наконец весною 1781 года в ногайских степях вспыхнул настоящий бунт против крымского хана, в сущности своей направленный, однако, против русского правительства. Турция поддержала, с своей стороны, мятеж. Опять с особенной яркостью проступило деление ногайцев на противников и сторонников русских. Во главе первых стоял ногайский богатырь, едичанский мурза Джаум-Аджи, во главе последних – едишкульский мурза Мамбет Мурзабеков. В первой битве Мамбет разбил Джаума, но вскоре тот явился с новыми силами и разгромил Едишкульскую орду так, что едишкульцы бросили кочевья и бежали в Ейск.

Крым отвлекал внимание русского правительства от положения дел в ногайских степях, но, лишь только с Крымом было покончено, в ногайские степи вновь был прислан А. В. Суворов, только что покончивший к тому времени с превращением Крыма в русскую провинцию. У Суворова в этот второй приезд на Кубань было особенное и очень ответственное поручение, возложенное на него самим Потемкиным. Александр Васильевич должен был не только укротить беспокойные орды ногайцев, но переселить их в пустовавшие после пугачевского бунта приуральские степи. Суворов должен был сделать это по возможности мирным путем, без кровопролития. Мало этого, Суворов же должен был объявить высочайший манифест о присоединении к России Тамани и всего Прикубанья. Лучший из историков великого российского полководца, Петрушевский, так рассказывает об этом. Суворов, призванный заменить графа де Бальмена, получил, однако, по прибытии на место другое назначение. Прежде всего, он повидался в Херсоне с Потемкиным по его приглашению и оттуда поехал в Дмитриевскую крепость у устьев Дона для командования Кубанским корпусом, который составляли 12 батальонов, 20 эскадронов и 6 казачьих полков. Корпус его предназначался «как для ограждения собственных границ и установления между ногайскими ордами нового подданства, так и для произведения сильного удара на них, если б противиться стали, и на закубанские орды при малейшем их колебании, дабы тех и других привесть на долгое время не в состояние присоединиться к туркам». Суворов стал стягивать войска, чтобы занять линию Ейско-Таманскую, особенно самый Ейск, свою главную квартиру. Когда Ейск был достаточно обеспечен, Суворов, исполняя программу, принятую при совещании с князем Потемкиным, послал в ногайские орды приглашение на праздник по случаю своего прибытия. Собрались в степи под Ейском до 3 тысяч человек; Суворов, которого ногайцы знали и помнили с 1778 года, принял их как старых знакомых, обошелся весьма дружелюбно и радушно и угостил на славу. На другой день гости отправились обратно восвояси, довольные и приемом, и угощением. Доволен был и Суворов, положив, таким образом, начало развязки.

Развязка уже разрешилась дипломатическим путем, только еще не осуществилась на деле.

Екатерина издала в апреле 1782 года манифест о принятии под свою державу Крымского полуострова, Тамани и всей Кубанской стороны. Надлежало теперь привести татар к присяге на подданство и сделать это подданство насколько возможно фактическим.

Присяга была назначена на 28 июня, день восшествия Екатерины на престол. К этому дню степь под Ейском покрылась кибитками 6 тысяч кочевников. Русские войска держались наготове, но не выказывали и тени угрозы. После богослужения в православной церкви были созваны в одно место ногайские старшины; им был прочитан манифест об отречении Шагин-Гирея, и в присутствии Суворова они беспрекословно принесли на Коране присягу. Затем старшины разъехались по ордам и приняли такую же присягу от своих подвластных, без всяких затруднений, спокойно и торжественно, причем многим мурзам были объявлены чины штаб– и обер-офицеров русской службы.

Затем начался пир. Ногайцы расселись группами; вареное и жареное мясо, воловье и баранье, составляло главные блюда; пили водку, так как виноградное вино запрещено Кораном. Старшины обедали вместе с Суворовым; большой кубок ходил вокруг; здравицы следовали одна за другой при грохоте орудий, при криках «ура!» и «алла». Русские перемешались с ногайцами; не было и признаков чего-нибудь неприязненного. По окончании пира открылись скачки, казаки соперничали с ногайцами. Вечером второе угощение, продолжавшееся далеко за ночь. Съедено 100 быков, 800 баранов, кроме разных второстепенных припасов; выпито 500 ведер водки. Ели и пили до бесчувствия; многие ногайцы поплатились за излишество жизнью.

Следующий день, 29 июня, именины наследника престола, ознаменовался новым пиром; 30-го числа утром опять угощение. Гости, вполне довольные гостеприимством хозяев, простились с ними дружески и откочевали восвояси, сопровождаемые русскими офицерами. Там в присутствии последних состоялась присяга народа, остававшегося дома.

В конце июля последовал благодарственный рескрипт Екатерины на имя Суворова; государыня пожаловала ему только что учрежденный орден Святого Владимира 1-й степени.

Однако подчинение ногайцев русской власти, достигнутое с формальной стороны, нельзя еще было принимать за действительное. Признаки непокорности и своеволия ногайцев обнаружились скоро, даже скорее, чем можно было ожидать. Турки, избегая явно враждебных действий, сеяли смуту исподтишка. Видя это, Суворов для сохранения в крае спокойствия приступил к переселению покорившихся ногайцев в Уральскую степь. Случилось так, что в это самое время Потемкин прислал предписание повременить с переселением, но операция уже началась. Переселение совершалось под присмотром войск, малыми частями; сам Суворов наблюдал за ним и ехал позади всех орд. Дабы отнять от переселяемых возможность покушения на донские земли, протянута была цепь казачьих постов от Ейска до половины Дона.

Как и следовало ожидать, большинство ногайцев было недовольно переселением; Уральская дальняя и незнакомая степь их страшила, а ближнюю – лакомую Манычскую – степь им не давали. 31 июля, отойдя от Ейска всего с сотню верст, ногайцы внезапно напали на русскую команду и на верных России своих соплеменников. Произошел бой с большим числом убитых и раненых; ранен был и Муса-бей, стоявший за переселение. Суворов обратился к ногайцам с увещанием, но оно не подействовало; тогда, следуя инструкциям Потемкина, он дал им волю идти, куда хотят. 10 тысяч джамбулуков повернули назад и бросились на встречный пост; пост подкрепили; произошло жестокое сражение, одолели русские. Ногайцы пришли от неудачи в исступление, не знавшее пределов; не будучи в состоянии спасти свое имущество, они его истребляли, резали жен, бросали в реку Малую Ею младенцев. Погибло до 3 тысяч; в плен попало всего 60 стариков, женщин и детей; русских убито и ранено до 100. Добыча простиралась до 20 тысяч голов лошадей и рогатого скота. Разбитые бежали без оглядки; многие из них умерли потом в степи от голода.

Таким образом, операция переселения не удалась, но она принесла не одни отрицательные результаты: поражение джамбулуков распалило злобу кочевников, и между мурзами составился заговор, душою которого был Тав-султан. Мятеж запылал почти общий; несколько русских мелких отрядов или были изрублены, или принуждены ретироватся; Тав-султан сделал отчаянное нападение на Ейскую крепость, в течение трех дней пытался овладеть ею, но, не имея ни пушек, ни ружей и действуя одними стрелами, потерпел неудачу. Из опасения ежеминутного прибытия Суворова ногайцы бросили Ейск и удалились за Кубань, причем лишь трое старых мурз остались верны России, и в числе их Муса-бей.

Понимая, что при подобных обстоятельствах более всего окажет воздействие быстрота, Суворов для закубанской экспедиции сформировал отряд из 16 рот пехоты, 16 эскадронов драгун, 16 донских полков и 16 орудий артиллерии. Большей части казачьих полков налицо не было; Иловайский получил приказание идти с ними прямо к одному из конечных пунктов. Ногайцы были противником не страшным, и вся задача заключалась в том, чтобы их настигнуть прежде, чем они успеют уйти в горы. Успех экспедиции зависел исключительно от соблюдения ее в тайне, и потому Суворов прибегнул к двум средствам: ночному скрытному походу и распусканию ложных слухов.

Экспедиционный корпус выступил из Копыла 19 сентября. Пущен был слух, будто Суворов уехал в Полтаву, что большая часть войск Кубанского корпуса обращена внутрь России для близкой войны с немцами, а меньшая часть назначена против Персии, что приказано императрицею закубанских горцев не трогать и ногайцев оставить в покое. Отряд пошел по правому берегу Кубани, двигался только ночью, соблюдая строгую тишину и не употребляя сигналов, ибо по ту сторону реки тянулись пикеты чутких горцев. Днем войска отдыхали с соблюдением всех предосторожностей в скрытых местах. Поход был очень утомителен; 130 верст едва успели пройти в десять суток. При всех принятых предосторожностях Суворов все-таки не мог пройти совершенно незамеченным. Комендант крепости Суджука, принадлежавшей тогда Турции, проведал про движение отряда и послал о нем разузнать. Суворов отвечал, что идет небольшая команда на помощь гарнизонам Моздокской линии. В другой раз войска проходили открытым безлесным местом, где река неширока; хатюкайцы открыли с того берега пальбу. На пальбу не отвечали, но Суворов потребовал к себе хатюкайского бея, сказал ему то же самое, что суджукскому турку, и сделал жестокий выговор, после чего бей стал плетью разгонять своих стрелков. Однако и тот и другой случаи остались ногайцам неизвестны или, по крайней мере, не возбудили их подозрений.

29 сентября отряд с присоединившимися казаками Иловайского подошел поздно вечером к месту, напротив которого Лаба впадает в Кубань. На основании полученных сведений Суворов предупредил войска, что будут четыре переправы: брод обыкновенный, брод в семь четвертей глубины, брод по быстрине и, наконец, переправа вплавь.

«Войскам отдыха нет до решительного поражения, истребления или плена неприятелей. Пули беречь, работать холодным оружием! Драгунам и казакам с коней не слезать для добычи; на добычу идет четвертая часть, другая четверть прикрывает, остальная половина наготове. Добыча делится пополам: одна половина на государя, другая – войскам; из этой половины казакам две трети!» – таков был приказ Суворова.

Чтобы захватить ногайцев врасплох, необходимо было произвести переправу ночью; поэтому 30 сентября войска простояли до 8 часов вечера. Броды были глубоки; пехоте пришлось раздеваться донага; переходила она, коченея в холодной воде, которая местами покрывала плечи. Для уменьшения быстрины конница переправлялась несколько выше, везя на лошадях одежду пехотинцев и артиллерийские заряды.

Несмотря на многие препятствия, переправа была совершена вполне успешно, и ногайцы остались в полном неведении близкой беды.

Пехота оделась и построилась; отряд тронулся дальше. Авангард наткнулся на ногайский разъезд и взял его живьем; пленные послужили проводниками. Пройдя 12 верст от Кубани, близ урочища Керменчик, накрыли ногайцев совершенно для них неожиданно. Они сначала оторопели, потом стали защищаться с отчаянием, но это продолжалось недолго. Русские были страшно утомлены, так что бой и преследование возобновлялись два раза. Сеча была жестокая и дело кровавое; с обеих сторон ярость и злоба доходили до крайнего предела. Казаки мстили хищникам, от которых давно и много страдали их земли, и никому не давали пощады. Ногайцы, хуже вооруженные, хуже предводимые, недисциплинированные, не могли противостоять русским и гибли в огромном числе. Тягостное чувство бессилия доводило их до исступления. Одни убивали своих детей и жен; другие при последнем издыхании силились нанести какой-нибудь вред русским. Больше 4 тысяч ногайских трупов валялись на десятиверстном расстоянии; взято было в плен до 700 ясырей и немалое число женщин и детей. Потеря русских немногим превышала 50 человек, а добыча досталась большая: рогатого скота приблизительно 6 тысяч голов, овец 15 тысяч; на обратном пути отряда она еще увеличилась.

Впечатление этого разгрома на татар было большое, но различное. Ногайские мурзы прислали Суворову в знак покорности белые знамена, каялись и обещали вернуться на прежние кочевья, за исключением Тав-султана и некоторых других, которые не надеялись на искреннее прощение. На крымских же татар побоище при Керменчике навело оцепенение и ужас; опасаясь такой же участи, они стали тысячами переселяться в Турцию.

Войска пошли на зимние квартиры; Суворов с небольшою частью отряда направился прямо степью на Ейск. Путь лежал длинный, без малого 300 верст, и трудный; время стояло позднее; пришлось переправляться через большое число рек, настилать мосты из чего попало либо переходить вброд по пояс.

На беду, мурзы с несколькими ногайцами, служившими проводниками, взяли направление слишком к северу, так что прибавили несколько десятков верст пути, и в отряде стал ощущаться недостаток продовольствия. Харчевого запаса достало в обрез, в последний день похода все было съедено без остатка. Пришли в конце октября.

Суворов посетил аулы окрестных покорных ногайцев и свиделся там со многими старыми знакомыми. В числе их первое место занимал джамбулукский мурза, столетний Муса-бей, бывший враг русских, но с недавнего времени их приверженец. Он был человек хорошего сердца, помогал бедным, отличался верностью и постоянством, ненавидел роскошь, наблюдал в своем быту замечательную чистоту и европейскую опрятность, был лихой наездник и веселый собеседник, любил хорошо покушать и порядочно выпить; вдобавок ко всему оказывал Суворову расположение, похожее на отеческую любовь. Узнав по возвращении из экспедиции, что бодрый, крепкий старик собирается обзавестись новой женой, Суворов купил у казаков молодую красивую черкешенку и подарил ее Муса-бею.

Зиму 1783/84 года Суворов провел в крепости Святого Димитрия. Тут часто посещали его ногайские старшины, отсюда же он продолжал свою служебную переписку с Потемкиным, который, будучи закуплен успехом закубанской экспедиции, уже никаких неудовольствий и замечаний ему не заявлял.

Действия великого русского полководца в Прикубанье, отличавшиеся обычною «суворовской» экстренностью, произвели на полудиких кочевников такое впечатление, что ногайцы более уже не осмеливались восставать против русских и перестали смотреть на придонские и манычские степи как на свою собственность. Огромный край с береговой черноморской полосой благодаря Суворову сам собою отошел к России, но энергией русского полководца впечатление было произведено не на одних только дикарей.

Первый наместник Кавказа

В начале 1784 года Порта торжественным актом признала подданство Крыма и всего Кубанского края русской императрице, и, таким образом, Россия и на правом фланге подвинулась совсем близко к Кавказу: ей принадлежало уже все пространство степных земель с правым берегом Кубани и Черноморское побережье вплоть до устья этой реки. В этих степях, где кочевали дикие орды ногайцев, было поселено впоследствии Черноморское казачье войско, в течение долгих лет почти на свой риск и страх выдерживавшее отчаянную и кровавую борьбу с черкесами адыге и давшее России воинов, которым равных нет ни у одного из государств на земном шаре. Мы говорим здесь о черноморцах-пластунах, но о них речь будет впереди, а здесь мы вернемся к левому флангу, где совершались события, упрочивавшие положение Руси в Предкавказье.

После энергичного Ивана Варфоломеевича Якоби Кавказским корпусом до осени 1782 года командовал его сотрудник и соратник, генерал Фабрициан, победитель кабардинцев на Малке. Он сумел нагнать такого страха на беспокойных соседей, что только самые отчаянные из чеченцев – атагинцы – время от времени осмеливались нападать на русские пределы и оставались единственным племенем, которое не признавало своей зависимости от русских и не дало русскому правительству аманатов[5]. Фабрициан – воин высокой храбрости, вместе с тем не был уполномочен на самостоятельные действия и ограничивался только тем, что отражал горцев, не предпринимая карательных экспедиций. Такой образ действий всегда производил на горцев ободряющее впечатление. Этим наивным детям природы начинало казаться, что русские обессиливали и становились неспособными к мести, обязательной, по их понятиям, за всякое кровопролитие. Атагинцы становились все более и более дерзкими; соседние чеченские племена начинали примыкать к ним, и набеги на Терек все учащались.

При таких обстоятельствах в октябре 1782 года императрица Екатерина назначила командиром Кавказского корпуса двоюродного брата светлейшего князя Тавриды Григория Потемкина – генерал-поручика Павла Сергеевича Потемкина, выказавшего себя с наилучшей стороны в предшествовавшую турецкую войну.

Потемкин был облечен почти неограниченною властью, и в недалеком будущем он явился первым «протектором» Кавказа, каковым впоследствии по могуществу своей власти был только один знаменитый Ермолов. По складу своего характера и по воспитанию Павел Сергеевич являлся не только героем-воином, но и «екатерининским аристократом» в полном смысле этого слова. Он любил роскошь, заботился о том, чтобы его в этом полудиком краю окружала пышность, превосходившая бы пышность, господствовавшую при дворе персидских шахов. Но это нисколько не мешало ему быть прозорливым правителем бурного края.

Павел Потемкин, этот первый наместник Кавказа (с 1786 года), перенес свою резиденцию из отдаленной Астрахани в городок Екатериноград, стоявший при впадении Малки в Терек. Благодаря этому высшая власть в завоевываемом крае не была удалена от полей кровавой борьбы. В Екатеринограде появился великолепный дворец наместника, около Потемкина образовалась блестящая свита из высших офицеров и наиболее влиятельных горских владельцев и князей. Великолепие екатерининского вельможи произвело на наивных горцев поражающее впечатление, но граф Павел Сергеевич не забывал, с кем ему приходится иметь дело. В октябре 1782 года он явился на Кавказ, а в марте следующего, 1783 года буйные атагинцы потерпели такой погром, что после него не могли уже оправиться. Посланный против них отряд полковника Кесса, перейдя Сунжу, сжег главный аул Атаги. Атагинцы, выбитые из своего гнезда, пока шел погром, кинулись было на русский отряд, занимавший Ханкальское ущелье. Произошел кровопролитный бой. Чеченцы как будто сами приговорили себя к смерти; были моменты, когда русским приходилось плохо; однако в конце концов в ущелье подоспел отряд, посланный разорять атагинские аулы, и нападавшие горцы оказались сами атакованными с двух сторон. Это решило исход боя: чеченцы бежали, оставив на месте около пятисот трупов. Ближайшим следствием и победы, и погрома явилось признание атагинцами и союзными с ними племенами своей зависимости от России, но, конечно, по самому ходу дела эта зависимость, как и зависимость других горских племен, была довольно-таки призрачною. Впрочем, атагинцы присягнули на подданство России, и, таким образом, русское правительство приобрело право распоряжаться с ними не как с воюющей стороной, а как с простыми мятежниками, – право, чрезвычайно важное ввиду усиленных притязаний на Кавказский край и Турции, и Персии.

Картина отношения Руси к населявшим Кавказ народам ко времени образования первого наместничества в кратких чертах представляется такою. Кази-кумыки, чеченцы, обе Кабарды и черкесы так или иначе находятся в подданстве России. По крайней мере, Россия имеет на них неоспоримые права. Совершенно независимыми от нее являются только оба Дагестана – Нагорный и Приморский, но для последнего были уже сочтены дни его независимости…

Граф Павел Сергеевич Потемкин явился на первых порах мудрым администратором. Благодаря его настояниям густо заселилась казенными крестьянами нынешняя Ставропольская губерния. Так как эти крестьяне были свободны от крепостной зависимости, то быстро выросло благосостояние края; стали процветать ремесла и торговля, образовалось население бодрое, предприимчивое и настолько густое, что оно само могло пополнить число защитников края.

Не менее важным делом Потемкина была прокладка Военно-Грузинской дороги, соединившей Предкавказье с Закавказьем и ускорившей присоединение к Руси Грузии. До Потемкина единственный путь в Закавказье проходил через Кабарду и представлял столько опасностей, что даже курьеры в Тифлис отправлялись не иначе как под надежным конвоем. Потемкин начал с того, что поставил между Моздоком и Владикавказом три новые крепости или, вернее, редута: Григориополь – в Малой Кабарде, Кумбелеевскую и Потемкинскую. Подход к подножию Кавказского хребта был обеспечен, и немедленно после этого Потемкин приказал прокладывать путь через горы на Тифлис. Послано было около тысячи солдат, и работа их шла так энергично, что в октябре 1783 года граф мог уже приехать в Тифлис в дорожной коляске, запряженной восемью лошадьми.

Проведение Военно-Грузинской дороги, получившей, впрочем, свое окончательное устройство лишь много спустя, при знаменитом Алексее Петровиче Ермолове, подняло на русских все горские племена, находившиеся в зависимости от левого фланга Кавказской линии. На русских поднялись не только неукротимые кабардинцы, отчаянные чеченцы и лезгины, но даже сравнительно спокойные кумыки. Волей-неволей Потемкину пришлось действовать силою оружия. В ту же самую осень, когда было закончено проложение нового пути через горы, в Чечню был тронут сильный отряд генерала Самойлова. Экспедиция была очень непродолжительна – всего несколько дней, но и в течение этого короткого времени произошли кровавые битвы с чеченцами на берегах Валерика, Гойты, Рошны и Чехи; сам Потемкин принял на себя командование войсками и подошел к Ханкальскому ущелью. Подполковник Пьери, командовавший двумя батальонами Астраханского полка, после кровопролитного сражения, происходившего в октябре 1783 года, очистил ущелье от горцев; ворота в Чечню были открыты, и после понесенных поражений горцы присмирели.

Проведение Военно-Грузинской дороги явилось настоятельной необходимостью для русских. Именно в этом, 1783 году, 24 июля, был подписан в городе Гори акт о присоединении Грузии к России, и в Тифлис Потемкиным были отправлены два батальона кавказских егерей под начальством полковника Бурлашова. 3 ноября 1783 года егеря, приветствуемые радостными восклицаниями грузин, вступали уже в столицу Грузии.

Появление русских войск в Грузии, по словам историков кавказских войн Потто и Дубровина, переполошило всю Азию. Это было событие, в котором суеверные мусульмане увидали зловещий призрак близкого падения своего могущества. До какой степени паника охватывала население всякий раз, когда оно узнавало о приближении русских, можно судить по тому, что в это же самое лето все поморские жители Трапезонда бежали в глубь страны от одного только известия, что русский флот появился у берегов Черного моря. Смущение в Турции и Персии возросло еще более, когда 24 января 1784 года царь Грузии Ираклий, а вместе с ним и весь его народ торжественно приняли присягу на подданство России. Не смея действовать открыто, Порта сумела подстрекнуть лезгин, и эти воинственные племена, не обращая внимания на то, что Грузия стала уже частью России, спустились со своих гор и начали грабить берега реки Алазани, сжигать и вырезать целые селения и вообще повторять ужасы, какие уже испытала Грузия от лезгин при шахе Аббасе.

Потемкин понял, что необходимо наказать лезгин, и эта необходимость представлялась тем более настоятельною, что к нападению на Грузию начало готовиться могущественнейшее из племен Нагорного Дагестана – аварское, во главе которого стоял неукротимый

Омар-хан, располагавший с лишком 15 тысячами испытанных воинов. В то же самое время среди всех горских племен Кавказа пошли недобрые слухи о появлении в Чечне «пророка», проповедовавшего среди горцев «газават» – священную войну против русских.

Шейх Мансур

Кто был этот «пророк», принявший имя шейха Мансура, с точностью неизвестно и поныне. По одним указаниям, он был оренбургский татарин, учившийся в Бухаре, представлявшей тогда один из могучих центров мусульманской образованности, по другим (Дубровин) – это был чеченский пастух из аула Алды по имени Учермак, по третьим (Потто) – итальянский монах-доминиканец Джиованни Батиста Боэтти, смелый авантюрист, возмечтавший о новом переустройстве мусульманского мира и об уничтожении с помощью объединенных новым верованием магометан папского Рима. Некоторые историки уверяют, что Мансур был просто турецкий агент-подстрекатель, подосланный Портою, чтобы поднять против России магометан Кавказа.

Слухи о том, что число сторонников Мансура возрастает и его речи действуют поджигающе на пылких горцев, не могли не беспокоить Потемкина, и он, воспользовавшись набегами лезгин, нашел нужным показать им силу русского оружия.

В октябре 1784 года генерал Самойлов, командовавший русскими войсками в Грузии, был отправлен в экспедицию против лезгин, готовившихся напасть на берега Алазани при возвращении своем из-под Ганжи. Самойлов двинулся на Алазань, и 11 октября у селения Мусаулы произошло столкновение. Лезгины были разбиты наголову. Перебито их было в течение пятичасового боя так много, что вода в Алазани окрасилась кровью и запрудилась людскими и конскими трупами.

Однако это поражение не образумило неукротимых храбрецов. В апреле следующего года они, соединившись с турками, прорвались в Грузию со стороны Имеретии через Боржомское ущелье и опустошили все прилегающие к Сурамскому хребту местности, не обращая внимания на то, что в Сураме, всего в семи верстах, стоял белгородский батальон. Командовавший белгородцами майор Сенненберг кинулся преследовать разбойников, нагнал их на берегу Куры около деревни Хошура и так «поучил» их здесь русскими штыками и картечью, что только на одном месте битвы осталось более тысячи двухсот трупов, да, кроме этого, быстрая Кура понесла в Тифлис еще сотни тел погибших во время бегства… Через месяц с небольшим Сенненбергу с белгородцами пришлось выдержать еще один натиск лезгин и турок, завершившийся для нападавших не менее печальными последствиями, чем первый.

Эти победы были очень кстати. Омар-хан аварский все-таки напал на Карталинию и, избегая открытого столкновения с русскими, разорил всю несчастную страну, и русские не могли подать грузинам существенной помощи, ибо как раз в это время им пришлось очень серьезно возиться с шейхом Мансуром и поднятым им газаватом.

Шейх Мансур, выступив в роли вероучителя, сперва проповедовал братскую любовь между всеми людьми, раздал все, что имел, неимущим и среди корыстолюбивых чеченцев сумел привлечь к себе такое внимание, что вся Чечня стала считать его посланником Магомета, явившимся на землю для возвещения новых истин пророка. Мансур, страдавший падучей болезнью, – что, по убеждениям полудиких народов, является свидетельством пребывания в человеке высшего духа, – воспользовался этим и сумел уверить народ, что его припадки суть не что иное, как исходящее к нему от Аллаха вдохновение. Но, проповедуя любовь и братство, Мансур говорил, что братья между собою – только его последователи и что «неверных» (под этим словом он подразумевал русских) следует беспощадно истреблять, а имущество их брать себе. Это был уже призыв к грабежу и насилию. Горцы живо откликнулись на него, тем более что Мансур распускал слух, будто на помощь к ним во время войны с русскими явятся войска из Стамбула.

Случилось так, что одно «пророчество» этого фанатика и в самом деле исполнилось. Тогда слава Мансура распространилась по всей Чечне, проникла в обе Кабарды и Дагестан. В это-то время Мансур и объявил газават. Отправленный против него отряд полковника Пьери был разбит, а состоял этот отряд из Астраханского полка, батальона Кабардинского и двух рот Томского полка с сотней терских казаков при двух орудиях. Впрочем, разбит был отряд не в открытом бою, а при возвращении на линию через леса Чечни. Главною причиною несчастия явилось то, что одним из первых был убит Пьери и тяжело ранен командир Кабардинского батальона майор Комарский. Потерявшие начальников солдаты смешались, а чеченцы, заметив это, усилили свой натиск. Погибли восемь офицеров, более четырехсот нижних чинов да пропало без вести свыше полутораста. Оба орудия достались горцам, но что явилось наиболее печальным следствием этого первого поражения русских на Кавказе, так это то, что Мансур сумел воспользоваться своею нечаянною победою, поднял обе Кабарды и с увеличенными силами кинулся за Терек на Кизляр; на пути ему встретилось Карчинское укрепление, которое ему удалось взорвать, что также было принято горцами за решительную победу. На Кизляр пока Мансур не пошел, а вместе с кабардинцами ударил на укрепление Григориополь, в котором стоял батальон пехотинцев под начальством подполковника Вреде. Вероятно, он рассчитывал и здесь одержать верх и таким путем увеличить свое обаяние. Но Вреде сумел прогнать скопище Мансура, и только тогда тот кинулся на Кизляр.

В. А. Потто в своей статье о шейхе Мансуре рассказывает, что он поразил воображение не одних только горцев, но и русских. Кизлярцы были в унынии. Один из очевидцев рассказывает, что Кизляр действительно представлял печальную картину. Испуганные дети кричали, женщины плакали, многие бежали в астраханские степи. Чтобы ободрить смятенный народ, русские и армянские священники ходили по улицам города, пели молебны, кропили христиан святою водою. Это было 20 августа 1785 года. Пять раз кидались горцы на приступ Кизляра, но были отбиваемы с огромным уроном и в конце концов отброшены за Терек Томским полком. Особенно отличились при отражении штурма гребенские и терские казаки.

Неудачи под Кизляром расхолодили чеченцев настолько, что они оставили Мансура, зато кабардинцы приняли его у себя с восторгом. Собралось более 20 тысяч воинов, и с ними Мансур бросился и на Науру, и на Моздок, но взять их не был в состоянии.

При таких попытках разраставшееся движение приняло опасный характер. Незначительные в сущности своей победы горцев поднимали их дух, разжигали на дальнейшую борьбу с русскими, а в это время России уже грозила вторая турецкая война, и возмутившиеся горцы могли отвлечь русские военные силы от Европейского театра войны. С Мансуром приходилось покончить во что бы то ни стало. Потемкин послал против шейха отряд из Кабардинского полка, двух эскадронов астраханских драгун, полка казаков-моздокцев и трех сотен донских, гребенских и терских казаков. Командование отрядом было поручено полковнику кабардинцев Нагелю. Войска так и рвались на «пророка-волка», как прозвали Мансура казаки. Первая встреча произошла под Моздоком 30 октября 1785 года. Пять часов длился отчаянный бой и закончился, когда наступила темнота. Из битвы никто из противников не вышел победителем: обе стороны сохранили свои позиции; однако Мансур отвел свое скопище. Русские энергично преследовали горцев, и 2 ноября у кабардинского аула на Тереке, в местности, где за четыре века без малого до этого бились два грозных завоевателя – Тохтамыш и Тамерлан, произошла решительная битва. Чеченцы, тавлинцы, кабардинцы, кумыки окружили отряд Нагеля. Над ними реяло священное знамя пророка; обезумевшие от фанатизма муллы поджигали их в бой. Самое отчаянное нападение произвели лезгины-тавлинцы; русским пришлось этих удальцов, кинувшихся на них в шашки, принять на штыки; с чеченцами и кабардинцами отряд управился сравнительно легко, но грозную опасность представили кумыки. Их была масса; они придумали приспособление особого рода – подвижные щиты, благодаря которым на них не действовали ни ружейный огонь, ни орудийный. Эти воины надвигались на небольшой отряд, грозя раздавить его. Спасло русских лишь то, что в самый критический момент весь отряд по команде Нагеля кинулся в штыки на тучи врагов. Никогда еще горские народцы не выдерживали стремительного русского натиска, сопровождаемого громовым «ура!». Наступавшие были смяты и бежали с поля битвы. От почти неизбежного плена Мансура спасла только быстрота его коня.

Эффект этого поражения был совсем неожиданный. Недавние союзники стали врагами. Лезгины и чеченцы пошли друг на друга, и между ними началась отчаянная резня, которой русские, конечно, не мешали. Ожесточение между этими горскими племенами было так велико, что побеждавшая сторона, захватывая пленных, продавала их, своих единоплеменников и единоверцев, в рабство…

Мансур, несмотря на это поражение, не унялся. Он убежал за Кубань и с помощью турок, занимавших крепости по Черноморскому побережью, сумел поднять на русских закубанских горцев. Уже весною 1786 года черкесы кинулись на Моздокскую линию, сожгли крестьянское село Новосильцево и едва не разгромили Александровск. Полковник Муфель успел отразить нападение и прогнать черкесов опять за Кубань. Успокоились они, впрочем, только до осени. С наступлением темных ночей опять начались их вторжения. Они прорывались даже до Черкасска; в начале ноября их двухтысячная партия, которую турки снабдили орудиями, разорила Болдыревский редут на реке Ее, разогнала три донских казачьих полка и перерезала полтораста донцов вместе с их полковником Грековым.

Опять приходилось приниматься за поконченное, как казалось, дело, а время подошло такое, что России было вовсе не до черкесов. В 1787 году началась вторая турецкая война. Незадолго перед этим, в 1786 году, из областей Кавказской и Астраханской образовано было Кавказское наместничество, и во главе его поставлен был Потемкин; но он понадобился на Дунае и был отозван туда с Кавказа. Однако звание наместника было сохранено за ним, а вместо него командующим войсками на Кавказе был назначен генерал-аншеф Петр Абрамович Текели, серб происхождением, известный тем, что он именно уничтожил Сечь и разогнал из нее запорожцев.

Пока он был в дороге, Потемкин, остававшийся еще на Кавказе, расправился-таки с Мансуром… Три сильных отряда были двинуты осенью 1787 года за Кубань к истокам Зеленчука и Лабы. Командовали ими уже испытанные в боях с черкесами вожди – генерал-майоры Ратиев, Елагин и полковник Ребиндер. Мансур в это время стоял в укрепленном лагере между Лабою и Урупом. С ним были самые отчаянные из фанатически преданных ему приверженцев, готовых к бою насмерть.

Честь встретиться с Мансуром выпала на долю отряда Ребиндера. Черкесы устроили вагенбург из шестисот оказавшихся в их отряде повозок и приготовились к смертному бою, ожидая, что русские пойдут на штурм их лагеря. Но Ребиндер на этот случай изменил обычную тактику. Он был уже уведомлен об отчаянной решимости противника и не стал штурмовать черкесский вагенбург. Загрохотали вместо штурма пушки; русские ядра и гранаты дождем посыпались на черкесское скопище. Не ожидавшие ничего подобного воины Мансура не выдержали русского орудийного огня, бросили свой вагенбург и бежали, даже не подобрав своих убитых, а их осталось на месте более четырехсот.

Ребиндер энергично преследовал врага и 21 сентября нагнал Мансура у Чильхов-Коша. Началась кровопролитная битва. Верх сперва остался за черкесами, сбившими кинувшийся было на них в атаку ростовский коннокарабинерный полк. На помощь ростовским карабинерам подоспели астраханские драгуны, так стремительно ударившие на закубанцев, что те не выдержали натиска и отошли. Исход боя, однако, представлялся нерешенным, хотя русскому отряду давала огромное преимущество его артиллерия. Видно было, что черкесы не уйдут, что они обрекли себя на смерть. Из массы их громко доносилась предсмертная песнь, с которой они всегда кидались в бой, если не надеялись выйти из него живыми. Русские тоже не отступали, за удар они сейчас же отплачивали ударом, но решительной победы все-таки не предвиделось.

Встретиться с Мансуром – «пророком-волком» – опять выпало отряду Ребиндера. Пока этот отряд расправлялся с фанатиками, другой отряд генерал-майора Елагина, выпустивший вперед два налетных отряда, Булгакова и Депрерадовича, громил черкесские гнезда за Кубанью. Пылали недавно богатые аулы, пушечный гром и треск ружей не умолкал ни днем ни ночью. Скопища черкесов рассеивались после кровопролитных битв, и, таким образом, дружинам Мансура неоткуда было получить необходимые подкрепления. У русских же оставался третий, совершенно свежий отряд – генерал-майора Ратиева. Ратиев, как только узнал, что Ребиндер преследует главные скопища Мансура, быстро поспешил на подмогу и явился как раз в день нерешительного боя 21 сентября. Шейх Мансур, узнав о прибытии к русским подкреплений, поспешил отойти, но от боя все-таки не отказался.

Этот бой загорелся на следующий день – 22 сентября, и дружины лжепророка на этот раз были жесточайше разгромлены. Однако Мансур и на этот раз успел убежать. Черкесские племена были жестоко наказаны. Все их аулы на берегах Кубани были выжжены, население разогнано, и турки на этот раз не успели ничем помочь своим кавказским союзникам.

Перед отъездом графа Потемкина с Кавказа произошло еще малозаметное, но знаменательное событие. Порядочное количество запорожцев, разогнанных в 1775 году Текели из Днепровской Сечи и ушедших было в Турцию, при начале войны возвратились в русские пределы и просили себе, как милости, позволения поселиться в Прикубанье. Им это было позволено, и переселившиеся запорожцы образовали из себя Черноморское казачье войско, о котором уже упоминалось выше. От них и Прикубанье, в особенности прибрежная полоса Черного моря, стало называться Черноморией. Новым поселенцам было оказано высокое доверие, они получили многие льготы и с первых же дней своего поселения оправдали возложенные на них надежды. Черноморские казаки явились прочнейшим оплотом русского могущества на Кубани и Черноморском побережье – настолько надежным, что правый фланг общекавказской военной линии явился как бы самостоятельно действующим, и центр тяжести всей борьбы с кавказскими племенами стал переходить на левый фланг.

Первым кошевым атаманом черноморцев был знаменитый Харько Ченега (генерал-майор Захар Иванович Ченега) с не менее знаменитым войсковым писарем Антоном Головатым…

Впрочем, правому кавказскому флангу пришлось сыграть некоторую роль в наступившей второй турецкой войне.

Заместивший Потемкина генерал-аншеф Петр Абрамович Текели был человек суровый, даже жестокий, не задумывавшийся ни перед чем ради достижения своей цели. Массовая резня ему, сербу, видавшему всякие такие виды на порабощенной турками родине, вовсе не претила. Напротив, он считал ее одним из вернейших средств к укрощению непокорных. В конце сентября он явился на Кавказ, а 13 октября 1787 года за Кубань перекинуто было 10 тысяч русского войска. В несколько дней было истреблено все население между Лабою и Кавказскими горами; замечательно, что в составе русского действовавшего за Кубанью отряда были недавно еще столь враждебные русским кабардинцы, последовавшие за находившимся на русской службе бригадиром Горичем, кабардинцем по происхождению. Постарались над опустошением края и казаки-донцы со своим знаменитым впоследствии атаманом Иловайским. Затем Текели разгромил на реке Убыни вновь набравшего себе дружины Мансура, и на этот раз погром был уже окончательный, хотя Мансур опять успел спастись от плена и укрылся в турецкой крепости Анапе. Более он уже не выступал серьезным противником русских, ибо доверие к нему горцев было подорвано.

Кабардинцы сперва оказались ревностными союзниками русских. Они даже выступали против чеченцев, когда те кидались на терские станицы, но это усердие продолжалось недолго. Кабардинские князья домогались прежнего: получить обратно отошедшие под русские укрепления земли. Конечно, им было отказано в этом, и дружба немедленно порвалась. Кабардинцы отказались от участия в походах русских и вместе с чеченцами стали кидаться на Терскую линию.

Турки на Кавказе

Возгоревшаяся вторая турецкая война как бы приостановила борьбу с горскими племенами. Все удары русских в Кавказском крае были направлены на турок. Текели, явившись на Кавказ, имел специальное поручение от светлейшего князя Григория Потемкина: действовать на Черноморском побережье против турецких крепостей Анапы и Суджук-Кале. Согласно этим планам, Текели, разгромив Закубанье, осенью 1788 года повел свои поиска на Анапу, но взять эту крепость не смог. Эта крепость, татарское наименование которой означает «материнская доля» (черкесское наименование – Бугур-Кале), была укреплена французскими инженерами и представляла собой твердыню, в которую всегда могли явиться подкрепления с моря. Овладеть Анапой для русских было делом первейшей необходимости. Здесь был центр религиозной пропаганды среди мусульманских племен Кавказа, да и, кроме того, Анапа являлась «ключом азиатского берега Черного моря». Так, по крайней мере, смотрела на нее Порта.

Поход Текели к Анапе продолжался два месяца. Русские покрыли новою славою свое оружие, но Анапа, постоянно поддерживаемая с моря турецким флотом, оказалась неприступною. Текели возвратился ни с чем в Прикубанье, вышел в отставку и в том же году умер.

Его заместителем явился генерал-аншеф граф Иван Петрович Салтыков, но он в истории борьбы на Кавказе не оставил даже следа, ибо пробыл главнокомандующим кавказским (на левом фланге) и кубанским (правый фланг) всего несколько месяцев. Назначенный главнокомандующим финляндской армии, Салтыков уехал, не оставив себе преемника, пока же таковой не был назначен, командир Кавказского корпуса генерал-поручик Георгий Богданович Бибиков отправился в январе 1789 года в поход на Анапу без предварительного разрешения хотя бы графа Павла Потемкина, который все еще оставался – положим, лишь номинально – кавказским наместником, и даже без предварительного ознакомления с причинами, побудившими Текели после ряда блестящих побед возвратиться, не взяв Анапы. Этот поход Бибикова был предпринят с совершенно непонятным легкомыслием и полнейшим непониманием местных условий войны. Войска пошли в самое неудобное время – перед весной. Не было запасено достаточно провианта. Сперва, когда приходилось сталкиваться с незначительными аулами, русские, конечно, одерживали верх. Но черкесы-то знали, что такое поход в эту пору года! Они незначительными, но частыми нападениями то и дело останавливали русских. Отряд двигался вперед медленно. Начались последние предвесенние горные вьюги, а затем сразу наступила оттепель; дороги стали непроходимыми, ручьи раздулись в бурные реки; провиант истощался; лошадей стали кормить рублеными рогожами, люди питались кореньями и сырой кониной.

К Анапе подошли в Страстную субботу 24 марта. В самое Светлое Воскресенье пошли на штурм, и только в то время, когда штурмовые колонны подходили к крепости, Бибиков узнал, что в Анапе сосредоточен сорокатысячный гарнизон… Барабаны забили отбой, и штурмующие возвратились ни с чем, осыпаемые турецкими гранатами и картечью. Три дня простоял отряд под крепостью. Турецкие паши позволяли себе наглейшие выходки по адресу неудачливого главнокомандующего. Например, Бибикову присылали хлеб, причем высказывалось, что это делается из сожаления к нему, ибо ему грозит голодная смерть… Приходилось уйти ни с чем, но, как только русские начали отступление, на них кинулись громадною массою турки и черкесы. Весь путь до Кубани пришлось идти, отбиваясь. На пути был даже случай, когда войска, видя неразумное распоряжение командира, отказались от повиновения. Погибли от вражеского оружия, холода, голода и болезней из восьмитысячного отряда более 5 тысяч человек. Остатки отряда спасло только то, что командовавший Кубанским корпусом генерал-лейтенант барон Розен поспешил на помощь к Бибикову. «Офицеры и нижние чины, – писал Розен Потемкину в своем донесении, – находятся в таком жалком виде, какой выше всякого выражения. Все они опухли от голода, истомлены маршами, стужею, непогодами, от которых не имели никакого укрытия. Солдаты и офицеры лишились в этом походе всего своего имущества и остались в рубищах, босые, без рубах и даже без нижнего белья, которое погнило на людях».

Бибиков военным судом после строгого расследования был отставлен от службы, а командиром Кавказского корпуса назначен генерал-майор Иван Иванович Герман фон Ферзень, командующим же войсками на Кавказской линии – генерал-аншеф граф Антон Богданович де Бальмен. Несмотря на неудачу в походе и на оказанное неповиновение, отряд Бибикова был награжден особенною серебряною медалью на голубой ленте с надписью «За верность».

«Экспедиция Бибикова, – писала об этом походе императрица Екатерина II, – для меня весьма странна и ни на что не похожа. Я думаю, что он с ума сошел, держа людей сорок дней в воде и без хлеба. Удивительно, как единый остался жив. Я почитаю, не много с ним возвратилось. Если войска взбунтовались, то сему дивиться нельзя, а более надо дивиться сорокадневному их терпению…»

Неудачный поход Бибикова повлек за собою много печальных последствий. Наиболее прискорбным явилось то, что турки, до сих пор не осмеливавшиеся вступить в открытую борьбу с русскими, теперь решились на нее, а расстроенный и сильно поредевший Кавказский корпус не имел сил, чтобы помешать турецкому вторжению на Кавказскую линию.

Турки терпели неудачи на Дунае и, так как целью их в этой войне было возвращение потерянного в предыдущую войну Крыма, то Порта поспешила создать новый театр военных действий на западных берегах Черного моря и в Прикубанье. Порта назначила здесь своим главнокомандующим Батал-пашу, в течение 1789 года организовала сильную армию, авангард которой стал на левом берегу Кубани в устье Зеленчука, и призвала на борьбу с Россией все горские народы. Дать отпор отличному и многочисленному неприятелю выпало на долю как раз ослабленному Кавказскому корпусу, не имевшему даже надежды на прибытие подкреплений из России.

Наступило грозное время. Надвигался враг, который был совсем не чета разным черкесам, кабардинцам, чеченцам, лезгинам. Против кавказцев шла регулярная армия, в изобилии снабженная всеми боевыми средствами, опиравшаяся в своем движении на сильнейшие крепости Суджук и Анапу, выходившая из единоверной ей и из исстари враждебной Руси страны с воинственным населением, всегда готовым биться с русскими не на живот, а на смерть… И к такому невыгодному для русских положению прибавилось еще обстоятельство, сильно осложнившее его: кавказское войско по-прежнему оставалось без единого начальника. Вновь назначенный главнокомандующий граф де Бальмен сильно занемог еще на пути в Георгиевск, ставший при Текели главною квартирою. Состояние здоровья де Бальмена было таково, что внушало сильнейшие опасения за его жизнь, а Батал-паша, уверенный в победе, уже предполагал поднять против России всех мусульман не только на Кавказе, но и на Урале и на Волге.

Несомненно, что турецкий сераскир был большой руки фантазер, но несомненно также, что все его фантазии имели некоторое основание. Батал-паша был уверен прежде всего в помощи кабардинцев, потом он знал, что персидский шах Ага-Магомет, жалкий, полупомешанный маньяк, кастрированный по приказанию Надир-шаха и мстивший за свое несчастие всему человечеству, спит и во сне видит, как бы разгромить русских, и дожидается только турецкой победы, чтобы кинуться в Закавказье. Далее, разве могли быть сомнения в пятидесятитысячной армии, усиленной горцами, подготовляемой к походу два года, в течение которых в Закубанье явилось множество складов провиантских и боевых запасов. При всем этом смертная болезнь главнокомандующего внесла такой беспорядок в общий план действий, что Кубанский корпус барона Розена совершенно спокойно стоял на своих местах, не участвуя в обороне границы. Затем лазутчики донесли Батал-паше, что Кавказский корпус, против которого он направлял свой главный удар, разделился на три отряда: генерала Булгакова – между Кубанью и Кумою, бригадира Беервица – у крепости Прочный Окоп и генерала Германа, ставшего на Куме в 60 верстах от Георгиевска, которым Батал-паша решил завладеть прежде других.

Однако действительность превзошла даже пылкую фантазию восточного человека… У нас, русских, есть приговорка о «чудесах в решете». Вот эти-то «чудеса» и произошли при встрече вторгнувшихся турок с русскими.

Генерал Герман, узнав о наступлении турок к Георгиевску и опасаясь, как бы эта крепость не была взята врагами, что подняло бы Кабарду, подтянул к себе отряд бригадира Беервица, и, таким образом, у него оказалось 3600 человек пехоты и конницы при артиллерии, состоявшей всего из шести полевых орудий. Отряд Булгакова находился в 80 верстах, а Кубанский корпус стоял на Лабе, даже не зная о наступлении неприятельской армии…

На соединившийся отряд Германа шли свыше 40 тысяч регулярных турецких войск с десятитысячной черкесской кавалерией, но Герман уже четырнадцать лет пробыл на Кавказской линии и не задумался двинуться сам на турецкую армию, прекрасно понимая, что день промедления – и вся масса вторгнувшихся расплывется по всей линии, тогда как в этом случае можно нанести ей удар, пока она находится еще в полном своем составе. 30 сентября на реку Тохтамыш двинулся русский авангард под командою майора князя Орбелиани. В авангарде были всего 700 человек и два орудия. Орбелиани отдано было приказание стоять на надбрежных высотах Тохтамыша до последнего человека. Отдавая это приказание, Герман надеялся, что к нему подоспеет со своим отрядом Булгаков, но, когда авангард был уже под турецким огнем, от последнего было прислано уведомление, что ранее ночи он подоспеть не может. Герману ввиду такого уведомления не оставалось ничего иного, как, не дожидаясь Булгакова, принять бой.

Когда он подошел к Тохтамышу, одновременно подоспели туда же и главные силы Батал-паши. Было всего десять часов утра. Горы за Тохтамышем (Таплицкие и Тохтамышевы) были покрыты массами турок. На берегу реки тридцать вражеских орудий громили русский отряд. Герман выдвинул против мощной турецкой артиллерии всего только одну батарею, которой командовал майор Офросимов, участник бибиковского похода на Анапу, сперва выказавший себя в схватке с турками героем, каких было не много и среди старокавказцев, а потом явившийся зачинщиком неповиновения при отступлении. Офросимов отличился. С своими полевыми пушками он ослабил турецкий огонь по всей линии артиллерийского боя, но лишь только турецкая канонада стала слабеть, конные черкесы переправились через реку и начали обскакивать русские фланги, стараясь пробраться в тыл отряду. Герман пустил против них полковника Буткевича с драгунами. После недолгой схватки черкесы, никогда еще не выдерживавшие упорного русского натиска, показали тыл и ударились прямо на своих. Этим моментом воспользавался Герман и кинул на турок весь свой отряд, в то время когда удиравшие черкесы произвели среди них сумятицу. Драгуны полковника Муханова бешено врубились в самую гущу стоявшей на своем левом фланге турецкой пехоты; следом за драгунами, поддерживая их, с громовым «ура!» ударили в штыки егеря из отряда бригадира Беервица.

Левый русский фланг, которым командовал полковник Чемоданов, опрокинулся на правый турецкий фланг, а русский центр со своим командиром Матценом обрушился на турецкий центр. В то же самое время раздалось неистовое гиканье: это понесся на врагов Донской казачий полк со своим командиром-юношей, восемнадцатилетним вой сковым старшиной Луковкиным, будущим героем войн с Наполеоном.

И случилось то, чего ожидать нельзя было: пятидесятитысячная армия была обращена в неистовое бегство тремя тысячами русских храбрецов. Луковкин взял в плен самого Батал-пашу; лагерь, обозы и артиллерия – все досталось победителям, но пленных было взято немного: русских было слишком мало, чтобы брать в плен неприятелей… Остатки турецкой армии нарвались на войска Кубанского корпуса, окончательно уничтожившие их и овладевшие всеми магазинами и провиантскими складами, заготовленными турками.

На долю графа де Бальмена выпала счастливейшая смерть: он умер, подписав в качестве главнокомандующего донесение императрице об этой блестящей победе. Все герои ее получили повышения в чинах и были награждены орденом Святого Георгия. На месте же этой сказочной победы была основана казачья станица, названная Баталпашинской.

Впечатление, произведенное на горцев поражением Батал-паши, было огромно. Престиж турок оказался подорванным среди них на очень долгое время.

Хорошая копия с великолепного оригинала

В следующем, 1791 году вместо графа Павла Сергеевича Потемкина наместником Кавказского края был назначен граф Иван Васильевич Гудович, соединявший в себе способности выдающегося гражданского администратора с храбростью героя-воина, покрывшего себя славою в только что закончившейся турецкой войне. Гудович стоял под Измаилом, когда к войскам был прислан непобедимый Суворов с приказанием взять эту неприступную крепость. Прямо из-под Измаила Иван Васильевич отправился на Кавказ и в конце января 1791 года был уже в Георгиевске. Немного нужно было ему времени, чтобы оглядеться и понять, что покоя не будет на Кавказской линии, если не от турок, то от горцев, пока существует Анапа. В этой крепости находили себе приют все агитаторы, мутившие горские племена; в Анапе же жил шейх Мансур, влияние которого на горцев, несмотря на понесенные им поражения, было все-таки еще велико. В Анапе горцы Закубанья имели для себя постоянный оплот и рынок, снабжавший их порохом и оружием для борьбы с русскими, через Анапу горцы сбывали в турецкие гаремы своих девушек, – словом, эта крепость была для них всем, и только переход ее в русские руки мог уничтожить это гнездо всевозможных волнений.

Находившийся под впечатлением измаильского штурма, Гудович решил, что Анапа должна быть взята во что бы то ни стало. Но, прежде чем пойти на крепость, он послал к Анапе разведчиков и через них ознакомился с положением этой турецкой твердыни.

Анапа была твердыней столь же, если не более неприступной, чем взятый Суворовым Измаил. Главная ее сила была в том, что она примыкала прямо к морю, откуда всегда могла получить подкрепления, да и флот всегда мог поддержать ее своими пушками. С суши крепость защищали семь бастионов, соединенных между собою фронтами; глубокий, местами выложенный камнями ров опоясывал ее. 15 тысяч отборного войска составляли гарнизон Анапы, и притом можно было предполагать, что на помощь анапцам не замедлят явиться черкесы с суши и флот с моря.

Но после измаильского штурма Гудович стал великим поклонником суворовской тактики, предпочитая быстрое нападение с шансами победы всякому топтанию на месте.

Как только он узнал, что такое Анапа и каковы ее укрепления, Иван Васильевич быстро сформировал отряд из 15 батальонов пехоты, 3 тысяч егерей с 54 эскадронами кавалерии и двумя полками терцев и гребенцев. Артиллерию отряда составляли пятьдесят орудий. Желая стать Суворовым, Гудович с действительно суворовскою быстротою двинулся за Кубань и 16 июня 1791 года уже обложил Анапу, а утром на следующий день начал бомбардировку этой крепости.

Русские ядра так и сыпались на турецкую твердыню, но пользы бомбардирование приносило немного. Стены крепости не давали брешей, а тут как раз были получены тревожные вести. Порта, как только узнала об осаде Анапы, выслала к ней свой флот. Мало того, были получены также известия, что о приближении турецкого флота уведомлены черкесы. В самом деле, в тылу отряда начали показываться спускавшиеся с гор и скапливавшиеся в массы черкесские партии, где каждый горел единственным желанием, чтобы ни одного русского не ушло живым из-под Анапы. Штурм нельзя было откладывать, и Гудович назначил его на 22 июня.

Граф Иван Васильевич оказался хорошей копией с великолепного оригинала… Подобно бессмертному Суворову, он сумел «подготовить» свои войска к штурму. Частенько он появлялся запросто среди солдат и рассказывал как бы невзначай о том, как суворовские богатыри брали неприступный Измаил. Мало того, Гудович старался внедрить в солдатские массы убеждение, что Анапа, пожалуй, будет покрепче Измаила… Этим он рассчитывал приучить солдат к мысли, что им придется совершить подвиг труднее, чем он был на самом деле.

И Гудович не ошибся. Солдаты готовились к совершению подвига невероятного, невозможного и быстро привыкли к мысли, что невероятный подвиг должен быть во что бы то ни стало совершен… Привыкли они и к мысли, что очутились под Анапой между двух огней: впереди были турки, позади – черкесы; смерть одинаково ожидала бойцов и при наступлении, и при отступлении, и единственное, что могло их спасти от нее, было взятие Анапы…

В глухую ночь на 29 июня загремели русские пушки, начавшие огневую подготовку к предстоящему штурму. Из русского лагеря при первых выстрелах бесшумно отделилась большая колонна, двинувшаяся от берега к горам, – это генерал Загряжский повел войска к черкесским скопищам, которые он должен был удержать на месте, если бы они кинулись в тыл штурмующим. Пушки – и русские, и турецкие – между тем грохотали не смолкая. Анапа, казалось, нарядилась ради последних часов своего существования в огненный венец – так част был орудийный огонь с ее стен. Но вдруг русские пушки смолкли все разом, но как бы взамен их рева грянуло русское громоподобное «ура!». Это подобрались к крепости две штурмовые колонны генералов Булгакова и Депрерадовича. Быстро скатились они в крепостной ров, пройдя с большими потерями площадь крепостного огня. Здесь штурмующие поступили «по-измаильски». По лестницам вскарабкались они на стены – и закипел отчаянный рукопашный бой. Бились с остервенением, но и с уверенностью в победе. Наконец непреодолимая настойчивость русских восторжествовала. Турки штыками были сброшены с укрепления, а русское «ура!» вспыхнуло уже в самой крепости. Однако ему ответило радостное, торжествующее «алла» анапцев. У нас еще была третья штурмовая колонна – генерала Шица, но и она на первых порах потерпела неудачу: войска попали под перекрестный огонь и были отброшены им в беспорядке от крепости.

Положение стало критическим: у Гудовича в резерве было всего только четыре конных полка. Но граф Иван Васильевич недаром прошел суворовскую школу. Русский чудо-вождь, когда представлялось нужным, кидал конницу в атаку на вражеские окопы, завалы, батареи, и Гудович, воспользовавшись его примером, пустил конных егерей и драгун, все четыре полка разом, на штурм турецкой твердыни. Вихрем пронеслись под свинцовым дождем удальцы и, побросав под самою крепостью коней, через ворота ворвались в нее. В это время отброшенная было колонна Шица оправилась и с чудотворной храбростью повторила атаку, окончившуюся на этот раз удачею.

Но до победы было еще далеко. Резервы были израсходованы, а в тылу бой шел не менее, чем на крепостных стенах. Почти 10 тысяч черкесов всей своей тяжестью опрокинулись на отряд Загряжского. Первый их удар пришелся по терцам и гребенцам. Непостижимо, как могла жалкая, сравнительно с массой наступавших, горсть этих героев выдержать массовый удар живого тарана. Но факт налицо. «Отменно храбрые казаки не подались ни шагу назад», – отмечал в своем рапорте Гудович. Они схватились с черкесами и удержали их на себе, а пока длилась эта схватка, остальные полки отряда охватили черкесов с флангов и дружным напором обратили их в бегство. Однако черкесы быстро оправились, снова кинулись на отряд Загряжского, но было уже поздно: штурм кончился, русские были в Анапе всюду, и залитый турецкой кровью город с неприступной крепостью уже не оказывал сопротивления… Да и некому было противиться… Из всего анапского гарнизона уцелело только полтораста человек… 8 тысяч турок были перебиты при штурме, остальные потоплены в море, где они на лодках искали себе спасения. Зато и русским штурм Анапы обошелся не дешево: Гудович потерял половину своего отряда, 93 офицера и до 4 тысяч солдат…

Боевое возбуждение еще не улеглось, в Анапе еще доканчивали дело с турками, когда с моря загремели пушечные выстрелы. Это подходила турецкая эскадра. Всего на несколько часов опоздала она, – подойди суда ранее, исход штурма был бы другой…

Появившиеся турки ничего не знали о падении Анапы; суда стали на якорях верстах в пятнадцати от берега и спустили на лодки десант. Было уже темно, и десантные войска, ничего не подозревавшие, были немедленно захвачены русскими. Турецкие адмиралы и об этом не узнали, только массы трупов, проплывавших мимо их судов, навели их на догадку о случившемся. Эскадра поспешила уйти, и вместе с тем турки очистили другую побережную крепость – Суджук-Кале, которую Гудович поспешил занять.

Несмотря на победу, русские не были в силах удержаться в крепостях и, стало быть, в их краю. Поэтому Гудович ограничился только уничтожением обеих твердынь. Анапа и Суджук-Кале были сровнены с землей, и русские после этого ушли обратно.

В. А. Потто так говорит о штурме Анапы: «Кровопролитный анапский штурм, совершенный годом позднее измаильского, хотя и не получил такой же громкой и всеобщей известности, но, по справедливости, стоил Гудовичу едва ли не больших усилий, чем измаильский Суворову. Довольно сказать, что Измаил был окружен со всех сторон русскими войсками, тогда как Гудович мог обложить Анапу только с сухого пути, а с моря она имела возможность всегда получить подкрепление. Суворов знал одного неприятеля, бывшего впереди его на стенах крепости, а Гудович поставлен был между двумя огнями и бился лицом в две разные стороны; при неудаче Суворов мог всегда отступить, Гудович был окружен и в случае отступления неминуемо погиб бы со всем своим отрядом».

Императрица щедро наградила всех героев штурма. Гудович получил орден Святого Георгия 2-й степени и золотую, украшенную лаврами шпагу.

Кроме уничтожения двух могучих крепостей, было и еще одно в высшей степени благоприятное последствие взятия Анапы: в Анапе был захвачен наконец шейх Мансур, по своему влиянию на горцев стоивший, пожалуй, столько же, сколько и самые крепости. Мансура отправили в Россию, где его представили императрице. По одним источникам, этот загадочный человек умер и похоронен в Шлиссельбургской крепости (Дубровин), по другим (Потто) – в Соловецком монастыре.

По своем возвращении на линию Гудович занялся гражданским устройством. Были тут у него и удачи, и неудачи. Так, взбунтовались донские казаки из-за того, что Гудович насильно хотел расселить их на линии. Этот бунт потребовал подавления с помощью регулярных войск. Донцы все-таки были поселены, но явились теперь по собственному своему желанию. Они образовали Кубанский линейный казачий полк и расселились в крепостях Усть-Лабинской, Кавказской и станицах Григориопольской, Прочноокопской, Темнолесской и Воровсколесской. Таким образом, в Предкавказье явился новый оплот русского могущества.

Гудовичу же удалось провести некоторые преобразования в Малой и Большой Кабардах, где он устроил более правильные суды, ограничив своевольство отдельных личностей; при этом же наместнике персы уничтожили последнее русское торговое поселение при порте Энзели; при нем же выведены были из Грузии все русские войска и уничтожены все укрепления, построенные Павлом Потемкиным по дороге в эту страну.

Очерк шестой

К порогу Индии

…Один старик седой,

Развалин страж полуживой,

Людьми и смертию забыт,

Сметает пыль с могильных плит,

Которых надпись говорит

О славе прошлой – и о том,

Как, удручен своим венцом,

Такой-то царь, в такой-то год

Вручал России свой народ.

И Божья благодать сошла

На Грузию! Она цвела

С тех пор в тени своих садов,

Не опасаяся врагов,

За гранью дружеских штыков.

М. Ю. Лермонтов

«Ужас Ирана»

Отозванием своих войск Россия как бы отказалась от приобретенных ею прав на Грузию, и этим сейчас же воспользовался шах персидский Ага-Магомет-хан.

Этот «ужас Ирана», как его прозвали современники, этот правитель, который по своим способностям мог бы украсить собою престол, в то же время по свойствам своего характера отличался безумно свирепою жестокостью. Кастрированный по приказанию шаха Надира, он перенес ненависть за свое уродство на все человечество, и, живи этот изверг в другое время, его кровопролития затмили бы собой ужасы Тимура и шаха Аббаса…

Ага-Магомет-хан давно уже добирался до Грузии, царя которой Ираклия он считал своим личным врагом, и лишь одно присутствие русских удерживало его от нашествия. Русские покинули несчастную страну, и Ага-Магомет сейчас же поднял свои орды. Начал он с того, что ханов Эривани и Ганжи, за сорок лет до того признавших власть грузинского царя, заставил возвратиться в его подданство. Из закавказских владельцев только хан шушинский отказал Ага-Магомету в повиновении; тогда под предлогом наказания этого хана Ага-Магомет двинул свои орды в поход, не скрывая, впрочем, того, что он идет на Ираклия…

Шушинский хан Ибрагим, непокорность которого Ага-Магомет выставлял причиною своего похода, был вернейшим союзником русских. Во всем Закавказье только один этот владетель понимал, что с русскими лучше дружить, чем ссориться, а ссора была бы неизбежна, если бы Шуша передалась персам. Да и, кроме того, хан был уверен, что его шушинская крепость неприступна. Действительно, ее как бы создала сама природа. Она возвышалась на отвесных скалах и неприступных кручах, и к ней вела столь незначительная тропка, что здесь, как в древних Фермопилах, достаточно было нескольких человек, чтобы сдержать и не допустить сделать шаг вперед огромной армии. В этом своем неприступном гнезде Ибрагим-хан чувствовал себя совершенно спокойно и слал насмешливо-ядовитые ответы Ага-Магомету. Тот, даже в гневном ослеплении своем понимая, что Шуша действительно неприступна, рассыпался в яростных угрозах.

– Нагайками моей кавалерии будет закидано все Шушинское ущелье, – приказывал он передать Ибрагиму, – а все-таки я доберусь до ее хана!

Карабахцы вместе со своим правителем были уверены в неприступности крепости-столицы и не обращали внимания на эти угрозы.

До поры до времени Ага-Магомет оставил Шушу в покое и пошел, как сказано выше, со своими ордами к границам Грузии, уничтожая города и селения, почему-либо отказывавшиеся изъявить ему покорность.

Не скрывая того, что он идет на Грузию, Ага-Магомет вместе с тем не скрывал и своей уверенности в том, что Россия не найдет возможным оборонить Грузию от его нашествия. Он уже заранее обрекал несчастную страну на гибель, обещая воскресить в памяти грузин все ужасы нашествия шаха Аббаса. Этому несчастному человеку доставляло наслаждение массовое пролитие человеческой крови, и он шел не завоевывать, а разорять и убивать…

Лишь немного более столетия отделяет наше время от времени нашествия Ага-Магомета на принадлежащее ныне России Закавказье, и память этого «ужаса Ирана» еще жива среди грузин. Уверяют, что в Грузии есть старики, которые видели этого несчастного, а вспоминая все это, странным казалось, что в тогдашней Европе не было никого, кто решился бы остановить изверга…

Понятно, какой ужас распространился в соседних с Грузией ханствах, когда туда пришло известие, что шах идет к их пределам. Обезумевшие от страха люди кинулись в Грузию, захватив с собою свое имущество. Сперва беглецы почему-то были уверены, что персидский шах не осмелится напасть на грузинского царя, находившегося под покровительством России, но, желая избежать всех ужасных последствий персидского вторжения, они из огня попали в полымя.

От персов они ушли, зато попали к грузинам… «Грузины, – говорит в своей истории Артемий Араратский, – чего не успели лишить их путем купли-продажи, то отняли у них силою, и даже весьма многих из них обобрали совсем, то есть сняли рубахи и оставили нагих. Доведенные до отчаяния, томимые голодом, несчастные отдавались богатым грузинам в рабство, только бы избавиться от голодной смерти; умершие из них валялись на полях непогребенными, потому что у остававшихся в живых пришельцев не было лопат, чтобы зарывать в землю тела…»

Но именно на Грузию и шел с своими полчищами Ага-Магомет. Напрасно царь Ираклий просил у России помощи. Из Петербурга к главнокомандующему на тогдашней Кавказской линии графу Гудовичу приходили предписания, чтоб он в случае действительного намерения Ага-Магомета вторгнуться в Грузию «обнадежил» Ираклия своею помощью, только «обнадежил» и более ничего. А персидские орды уже вступили в пределы Грузии и шли к Тифлису. Обнадеженный Ираклий, в полной уверенности, что помощь подоспеет вовремя, все-таки призвал к себе имеретинского царя Соломона с его войсками. Имеретинцы явились на этот зов.

За воротами Тифлиса собрались чуть ли не все его жители на торжественную встречу союзников. Со стен навстречу подходившим имеретинцам гремели пушечные салюты. Народ ликовал, уверенный теперь, что персы не осмелятся напасть на столицу царства. Эта уверенность усилилась еще более, когда по Тифлису прошел слух, что будто имеретинцев пришло до 8 тысяч отборнейших воинов.

Между тем на самом деле их было не более 2 тысяч. Начальствовавший над имеретинцами князь Зурад Церетели очень ловко обманул царя Ираклия: он разбросал свой отряд по равнине небольшими кучками, так что получалось впечатление, будто войск прибыло великое множество, хотя на самом деле союзников была всего только горсть.

Но, как бы то ни было, прибытие их ободрило тифлисцев.

– Пускай покажется теперь Ага-Магомет-хан! – кричали одни из них с сознанием собственного достоинства, ходя по городу.

– Кто устоит против нас! – выкрикивали другие.

– Хотя персы в сражении нападают, как львы, – рассуждали между собой в толпах, – но весь успех полагают только на первую свою удачу, в противном же случае тотчас же обращаются в бегство.

– Город – крепок, жители все – герои! – успокаивали перепуганных соотечественников четвертые. – Сверх того, царевичи из каждой удельной области пришлют по тысяче воинов; нет сомнения, что мы истребим все персидское войско и завладеем его достоянием…

– В городе тогда все будет дешево!

«Вот чем, – говорит историк, – успокаивал себя народ, когда в Тифлисе распространилось известие, что шах, миновав Шушу, вступил уже в Ганжинское ханство и что все по пути победоносных его войск покоряется ему, а непокорные предаются огню и мечу».

Остановившись в Ганже, Ага-Магомет отправил к царю Ираклию посланца с требованием изъявления покорности, но Ираклий, надеявшийся на помощь России, отверг его требование. Супруга Ираклия, царица Дарья Георгиевна, со своей стороны, обратилась к Гудовичу с просьбой о помощи; сам Ираклий настоятельно просил о присылке ему 8 тысяч русских войск, но граф в ответ на это указал, что соединенных сил грузин и имеретинцев вполне достаточно для отражения персов, и обещал донести императрице о том положении, в каком находится Грузия, но помощи царю Ираклию не посылал, хотя признавал всю ее необходимость в этом случае.

А между тем выступившее навстречу персам грузинское войско с царем Ираклием во главе должно было вернуться в Тифлис. Имеретинские войска отказались вступить в битву с персами, ушли обратно и, проходя при своем возвращении Тифлис, нападали на спасавшихся из него жителей и грабили их… Положение становилось все хуже и хуже, границы Грузии остались без всякой обороны.

Ага-Магомет, узнав об уходе имеретинцев, тронулся прямо к Тифлису, и 10 сентября 1795 года авангард персов, подошедший было к столице Грузии, был наголову разбит войсками Ираклия.

Какое ликование пошло повсюду после этой победы! Из Тифлиса помчались во все стороны гонцы с известиями об уничтожении персидской рати. Находившийся в своем уделе, в Сигнахе, престолонаследник, царевич Георгий, устроил торжественный праздник. Он выехал на загородный луг и предался народному ликованию.

«И царевич, и народ, – по словам современника Артемия Араратского, – стреляли из находившихся там четырех пушек, пили, ликовали, радостно кричали, возвещая погибель шаха».

Тифлисский разгром

Но – увы! – ликование было преждевременным. Разбить грузинам удалось только авангард персов. Ага-Магомет со своими главными силами стоял в укрепленном лагере в семи верстах от Тифлиса и на другой же день после своего первого поражения повел все свои полчища на штурм несчастного города. Царь Ираклий вышел со всем своим войском из Тифлиса и приготовился к отчаянной битве…

Утренние лучи восходившего солнца озарили четыре мощных отряда, готовых к бою не на живот, а на смерть с ужасным врагом. Спешно покидали Тифлис не успевшие еще выбраться жители. Недавно еще так громко кричавшие о своей победе, они теперь потеряли всякое присутствие духа и наводили уныние на стоявших в зелени сайдабадских садов последних защитников столицы. В центре расположения войск стоял сам царь Ираклий с сыном, царевичем Вахтангом, и своим любимцем князем Амилахваровым; на левом фланге стоял со своим отрядом князь Иоанн Мухранский, на правом фланге, в неудобной для боя местности, внук Ираклия, сын его престолонаследника – царевич Давид. Авангард находился под начальством другого внука царя – царевича Иоанна.

Полчища Ага-Магомета наступали на защитников Тифлиса четырнадцатью отрядами…

Злой рок тяготел над столицею Грузии… Тифлис был сильно укреплен. На его стенах находились тридцать пять орудий, в то время, когда у Ага-Магомета было всего только две дрянные пушчонки. Отсидеться за стенами такого укрепленного города было легко. По крайней мере, граф Гудович в своем рапорте императрице Екатерине говорит, что «при тех средствах, какие имели грузины, взятие Тифлиса персами могло бы быть отсрочено на продолжительное время. Но подданные царя Ираклия, не жалея ни его, ни имущества, не думали об обороне, а надеялись, как писал сам Ираклий, на одни только руки российские». Всего только 1500 человек мог собрать царь для защиты своей столицы!

Паника охватила весь Тифлис, лишь только показались войска Ага-Магомета. Жители искали спасения в беспорядочном бегстве. Царица Дарья одна из первых уехала за 60 верст от Тифлиса в горную деревушку Ананур, находившуюся по дороге к Моздоку. За царицей все побежали из столицы в горы. Никто не заботился о защите, а все только и думали, как бы подальше убраться от поля закипевшей вдруг битвы.

Как лев, кинулся первым на подходивших персов со своим отрядом царевич Иоанн. Закипел отчаянный рукопашный бой. Схватывались грудь с грудью. Дрались с ожесточением, но львиная храбрость грузин разбилась о непоколебимую стойкость персов.

Ага-Магомет прекрасно знал своих воинов и прибег к средству, оказавшемуся в этой битве действенным.

В его войсках было до 6 тысяч трухменцев горского племени, которое отличалось необыкновенною ненавистью к персам, несмотря на то что как те, так и другие были единоверцы. Для этой ненависти у трухменцев существовали какие-то древние родовые причины, и для каждого трухменца убить перса было наслаждением. Этих-то дикарей Ага-Магомет поставил в тылу своего войска с строгим приказанием убивать каждого, кто осмелится отступить с поля битвы. Таким образом, у наступавших на грузин персов оставалось только одно: теснить вперед врага, не отступая ни на пядь назад.

В седьмом часу утра дравшийся с самого рассвета отряд царевича Иоанна дрогнул. Храбрецов оставалось уже немного; большинство легло костьми на поле битвы. Персы сломили отчаянное сопротивление передового отряда; грузины подались назад.

Но как раз в последний момент из центра подоспел со своим отрядом дядя Иоанна, царевич Вахтанг, с отрядом из храбрецов-горцев кизихцев, пшавов и хевсуров. Снова закипел отчаянный бой. Кровь с обеих сторон лилась рекою. Враги наносили удары друг другу молча, с остервенением; бойцы падали один за другим, но персы не отступали, а, напротив того, теснили грузин. Вахтанг и Иоанн бились впереди всех, но они видели, что сопротивление становится невозможным. Персы превосходили их численностью и медленно подвигались вперед. Вахтанг послал гонца к отцу, прося возможного подкрепления.

Желая поднять упавший дух защитников Тифлиса, Ираклий приказал начальнику над шутами и музыкантами Мочабелову принять командование над небольшим отрядом и вести его в бой. Расчет царя оказался верным. Мочабелов, взяв свой чонгур[6], с веселой песней кинулся с порученным ему отрядом в самый пыл схватки. Это ободрило воинов, и они кинулись на персов с такой яростью, что опрокинули их ряды и на глазах самого Ага-Магомета овладели персидскими знаменами. Теперь победа как будто клонилась на сторону грузин.

– Я не помню, – воскликнул с гневом шах, – чтобы мои враги когда-либо сражались с подобным мужеством!

Он сделал знак, и на грузин кинулись пешие мазандеранцы, составлявшие арьергард персидских войск. Один за другим вмешивались в битву их отряды, а следом за ними кинулись на поле битвы свежие резервы.

Теперь уже сам царь Ираклий кинулся со всеми своими силами на врага; но персы так и прибывали. Трижды отбрасывали их грузины от стен своей столицы. Царь вспомнил свою молодость и дрался с врагами, как простой воин.

Но, несмотря на это, царь видел, что персы уже обошли отряды Вахтанга и Иоанна и наступали с тыла на позицию самого Ираклия. Гибель была совсем близка от знаменитого старика. Да и сам он – ясно было это – искал ее. Когда под натиском персов дрогнули и побежали последние ряды его воинов, Ираклий застонал и кинулся один на наступавших врагов.

– Царь, куда?! – воскликнул в ужасе князь Амилахваров, стараясь поймать лошадь Ираклия за повод.

– Прочь! – не своим голосом крикнул ему несчастный. – Грузия гибнет, и мне жить незачем…

Он рванулся вперед; в одно мгновение персы охватили его живым кольцом.

– Спасите, спасите деда! – пронесся средь шума битвы душу надрывающий вопль царевича Иоанна. – Грузины, вспомните, кто гибнет!.. – и храбрец-внук один кинулся выручать своего деда.

Этот пример подействовал. Последние триста воинов Ираклия, как львы, кинулись на персов. Произошла короткая схватка. В это время лошадь под Ираклием была уже убита, и царь пеший отбивался от окружившей его толпы врагов. Царевич Иоанн врубился в эту толпу и подхватил старика к себе на седло. Повернуть коня и помчаться назад с дорогой своей ношей было для царевича делом одного мгновения. За ним ударились в беспорядочное бегство и все остальные соратники Ираклия. Не все ли было равно? Дело грузин было проиграно: они не были в состоянии отстоять от свирепого врага свою столицу…

Давя на узких улицах Тифлиса своих, промчался царевич Иоанн с бесчувственным дедом через столицу и по Авлабарскому мосту скрылся на берегах Арагвы. А в это время рукопашный бой уже кипел на тифлисских улицах. Персы ворвались в столицу Грузии. Их толпы, как потоки всепоглощающей лавы вулкана, расплывались по улицам и переулкам.

Еще сопротивлялся на своей горной позиции отряд царевича Давида; здесь грузины не один раз отбрасывали персов, но их сопротивление и их геройская храбрость были уже совершенно бесполезны, и царевич Давид с великим трудом отступил через горы к Арагве, где решился до последней капли крови защищать своего деда, пока не уберутся восвояси персы.

Иоанн и Давид – вот два героя, которыми совершенно справедливо гордится грузинский народ… Поразительно общее безучастие, с которыми было встречено ужасное бедствие отдельными правителями страны. Еще до приближения Ага-Магомета Ираклий чуть ли не слезно просил своего старшего сына, Георгия, и других царевичей поспешить присылкою к нему войска. Царевич Георгий, находившийся в Сигнахе, принялся было формировать дружины и одну за другой отправлял их к Тифлису, но дружинники разбегались и окольными путями возвращались домой.

Понятно, что при таком равнодушии народа к участи родины невозможно было сопротивление грозному врагу. Тифлис в злосчастный для него день 11 сентября 1795 года уже к наступлению ночи оказался весь в руках победителей…

Начались ужасы… С каждым рассветом дня толпы персов, вместе со своим повелителем, устремлялись в столицу Грузии. Там победители предавались невозможному неистовству. Они отнимали у матерей грудных младенцев и, хватая их за ноги, рассекали своими мечами с одного удара, дабы попробовать, не затупилось ли их оружие. Женщины сотнями уводились в лагерь, и их в бесчувственном состоянии бросали прямо на дорогу. Выставив на мосту через Куру икону Богоматери, персы заставляли грузин, по словам историка Романовского, издеваться над образом и потом убивали без пощады. Кура была запружена грузинскими трупами. Ага-Магомет, вступив в Тифлис, прежде всего явился ко дворцу Ираклия и, осмотрев все внутренние покои, присвоил себе наиболее понравившиеся ему драгоценности, а остальные сокровища отдал на разграбление своему войску, которому приказал также ограбить и разрушить до основания все христианские храмы.

Полному разгрому подверглись и ближайшие окрестности Тифлиса: Мцхет был выжжен персами, которые хотели сжечь и знаменитый мцхетский храм, но были остановлены начальником отряда, нахичеванским ханом.

– Не следует осквернять святыню и гроб царей, – сказал он, удерживая своих людей от разгрома знаменитого храма.

Тем не менее монастырское имущество все было разграблено и повсюду валялось множество убитых. Монахи разбежались, предоставив на разграбление персам веками собранные сокровища.

Отряды персов проникли за Тифлисом в Мухнар и Джили, не встретив на своем пути ни одного человека. Села и деревни были пусты. Близ Гори отряды собрались было около крепости, но отступили, не предприняв против них ничего. Они бродили по всей верхней Карталинии, но нигде не находили себе добычи и возвратились к Тифлису ни с чем.

В окрестностях Тифлиса началось опустошение. По дорогам открылись грабежи и убийства. Бежавшие из столицы грузины убивали друг друга, чтобы завладеть чужим имуществом… Страна, казалось, совсем погибала…

Когда в Сигнах пришли вести о тифлисском погроме, все там, даже и сам престолонаследник, царевич Георгий, пришли в панический ужас. Городские жители стали оставлять город и искать спасения в бегстве. Должен был бежать и Георгий, будущий последний царь Грузии.

Все его имущество было уже навьючено на лошадей, когда в городе узнали о желании царевича оставить Сигнах. Собравшись огромною толпою вокруг дома, грузины кричали Георгию, что они его не выпустят, и лишь с помощью подкупа и отказа от своего имущества Георгию удалось бежать в одном кафтане к отцу в Телав.

А разгром несчастного Тифлиса все еще продолжался.

Дотла было выжжено Авлабарское предместье, и в нем уцелел только один дом князя Бебутова, в котором ежедневно останавливался Ага-Магомет.

Шесть дней продолжались грабежи и неистовства в грузинской столице.

Но наряду с персами неистовствовали и имеретины. Мало того что они трусливо бежали с поля битвы от неприятеля, они также грабили и разоряли Карталинию и уводили в плен тысячи беззащитных семейств.

Из одной только столицы Грузии были выведены в плен более 3 тысяч человек. Из других мест персами были уведены до 10 тысяч грузин да столько же союзников – имеретин и других соседей, и, наконец, более 10 тысяч разбежались в Ахалцих и Карс, отыскивая там себе безопасное убежище.

Страна была окончательно опустошена.

Народ, за неимением хлеба, питался лесными орехами и травою, когда пришло известие, что Ага-Магомет оставляет Грузию и отходит со своими полчищами к Ганже. Только тогда укрывавшиеся в лесных трущобах за Душетом и Анануром беглецы из Тифлиса и его окрестностей стали выходить в селения. В Анануре, где укрылся и царь Ираклий, собралось огромное кочующее население. Пришельцы проводили день и ночь под открытым небом, без одежды, без насущного пропитания. Со всех сторон вопли и стоны отчаянно оглашали улицы Ананура.

Спасенный внуком Ираклий тоже весь предался отчаянию.

В полуразрушенном старинном грузинском монастыре Ананура, в одной ветхой келье, бывшей в углу монастырской ограды, можно было видеть в дни всенародного горя закрытого простым овчинным тулупом старика, сидевшего лицом к стене… Этот старик еще недавно был грозою всего Закавказья, имя его было царь Грузии Ираклий.

Подобное положение продолжалось в Ананурском монастыре до тех пор, пока царица Дарья чуть ли не силою увезла своего расхворавшегося супруга в Телав, древнюю столицу Кахетии, любимейшее местопребывание Ираклия.

Да и пора уже было оставить отчаяние и сетование на судьбу; приходилось действовать, тем более что Ага-Магомет хотя и отошел от Тифлиса, но продолжал грозить новым нашествием.

Опять несчастный царь обратился с мольбою о помощи к графу Гудовичу, указывая ему, что если эта помощь не будет дана в возможно скором времени, он должен будет признать себя вассалом Ага-Магомета.

Гудович не решался без разрешения императрицы оказать существенную помощь Ираклию, но в то же время он ясно сознавал, что положение Грузии критическое, и приказал части своих войск перейти к Моздоку, другой переправиться за Терек и принять меры для исправления дорог.

Это было далеко не то, что нужно было Ираклию. Ему необходимо было не только устрашить шаха Ага-Магомета возможностью войны с Россией, но и показать своему народу, что русские не оставляют его своею помощью и даже склонны отомстить Ага-Магомету за его нашествие на дружественную им страну.

Но граф Гудович все медлил и медлил.

Тогда Ираклий решился на последнее средство. Он написал письмо своему сыну, царевичу Мириану, находившемуся в Петербурге на русской военной службе.

«Мириан! – писал Ираклий сыну. – Вот время принять тебе возможный труд за отечество, за церковь и христианский народ. Ничего уже у нас не осталось, всего лишились. Ты сам знаешь, что ежели бы мы присягою к высочайшему двору привязаны не были, а с Ага-Магомет-ханом согласны были, то сего бы приключения с нами не сбылось. Для Бога, приложи возможное старание, чтобы ускорить исходатайствование войск, пока Ага-Магомет-хан не усилился, не успел овладеть всем и отогнать находящийся при нас кочующий народ до прибытия помощи. Войско получит Богом данную знаменитую победу, страны же сии навеки славою своею освободит».

Персидский поход

Мольбы грузинского царя о помощи и ужасы персидского нашествия обратили на себя внимание русского правительства. Престарелая монархиня решила, воспользовавшись обстоятельствами, привести в исполнение один из проектов Потемкина об образовании «греческого королевства», которое императрица Екатерина предполагала создать для своего второго внука, великого князя Константина Павловича. Да и самое нашествие иранцев было оскорблением достоинства великой державы, прямым вызовом ее на борьбу, и под влиянием таких соображений решено было начать войну с Персией.

План войны был таков. Персов не считали особенно могучими противниками, и предполагалось, покончив с Персией, захватить Анатолию и придвинуться к Константинополю со стороны Малой Азии. В это время Суворов должен был перейти с армией Балканы, взять Адрианополь и появиться перед столицею Турции на европейском берегу Босфора, а русский Черноморский флот, при котором императрица Екатерина предполагала находиться сама вместе с Платоном Зубовым, должен был осадить Константинополь с моря.

Конечно, этот план держался в секрете, и сводилось все лишь к войне с Персией, которая должна была начаться завоеванием, то есть возвращением обратно завоеванного еще великим Петром Приморского Дагестана с его важнейшим городом Дербентом. Для этого похода сформирован был отдельный Каспийский корпус, командование которым было поручено графу Валериану Александровичу Зубову, брату всесильного в то время Платона Зубова.

Это назначение до глубины души обидело графа Гудовича, считавшего, что ему как кавказскому наместнику, должно принадлежать главнокомандование в начинавшейся войне. Но Гудович был честный русский человек. Он затаил в себе чувство обиды и энергично принялся подготовлять все необходимое для похода. Сформированы были две пехотные и две кавалерийские бригады. Одной из пехотных бригад, состоявшей из двух батальонов кубанских егерей и стольких же батальонов кавказских гренадер, командовал генерал-майорБулгаков; командиром другой, образованной из сводно-гренадерского батальона Воронежского полка и двух Тифлисских мушкетерских полков, назначен был генерал-майор Римский-Корсаков. В состав первой кавалерийской бригады, командиром которой был назначен генерал-майор Бенигсен, вошли владимирские и нижегородские драгуны, а в состав второй – драгуны астраханцы и таганрогцы, ставшие под команду бригадира графа Апраксина. На линию были стянуты войска с Дона, из Тавриды, из Воронежской и Екатеринославской губерний; командиром всех иррегулярных войск был назначен будущий герой Отечественной войны, «вихорь-атаман» генерал-майор Платов. Кроме того, был сформирован еще отряд под начальством генерал-майора князя Цицианова да была организована каспийская флотилия под командой контр-адмирала Федорова. Не считая людей последней, весь отряд, порученный Валериану Зубову, состоял из 12 323 человек при двадцати одном орудии полевой артиллерии.

Как только пошли приготовления, в Дагестан был пущен передовой отряд под командою старого героя-казака генерала-майора Савельева, состоявший из трех батальонов пехоты, эскадрона конницы и калмыков при шести полевых орудиях.

Движение русских войск в Закавказье сейчас же возымело свое действие. Ага-Магомет, занимавший Ганжу, поспешил уйти в Муганскую степь, многие владельцы Дагестана заявляли о своей покорности русской императрице, и лишь один молодой Шейх-Али, хан дербентский, уверенный в том, что Ага-Магомет не оставит его, решился оказать русским сопротивление. Сбор войск происходил в Кизляре, и Валериан Зубов прибыл туда 25 марта 1796 года.

Этот Зубов был противоположностью своему брату, известному временщику. Несмотря на молодость – ему было только двадцать четыре года, – он уже был боевым генералом, и притом «суворовского пошиба». Десять предшествовавших лет он провел на войне, участвовал во взятии Измаила, где был отличен самим Суворовым, потом был с ним в его польских походах и в одном из сражений с поляками – на реке Буге – потерял ногу, оторванную ядром. Ему удалось заменить ее искусственною, и за это горцы и персы, когда узнали про то, прозвали его «золотоногим генералом». В войсках Зубов пользовался популярностью за свою личную храбрость. Один из его братьев, Николай, был мужем «Суворочки» – Натальи Александровны Суворовой, дочери обожаемого в то время всеми без исключения русскими «чудо-вождя».

С молодой горячей поспешностью начал Зубов дело. Он повел войска за Терек, но должен был возвратиться: суровые метели и снежные бури, свирепствовавшие в горах, несмотря на то что стоял уже апрель месяц, сделали поход невозможным, а между тем генерал-майор Савельев со своим отрядом уже стоял под Дербентом, и Шейх-Али-хан оказался настолько дерзким, что осмелился задержать посланного к нему для переговоров майора Ахвердова.

Шейх-Али-хану было в то время всего лишь восемнадцать лет, и огромное влияние на все общественные дела имела его сестра Переджи-Ханум – «роза Дагестана», без совета которой хан решительно ничего не предпринимал. Вероятно, по ее совету юный правитель решился на борьбу с противником, которого боялся даже сам «ужас Ирана» – шах Ага-Магомет.

Однако подошедшему к Дербенту русскому отряду Савельева волей-неволей приходилось бездействовать.

Перед Дербентом

Генерал Савельев хорошо знал тех, с кем ему приходилось теперь стоять лицом к лицу. К тому, что происходило около Дербента, зорко присматривались ханы шекинский, шемахинский и в особенности бакинский, который был известен как ревностный сторонник шаха.

Известно было также Савельеву, что соседние владельцы: хамбутай казикумыкский, уцмий каракайдагский, кадий акушинский и султан дженгутайский, а вместе с ними и сам грозный шах Ага-Магомет – все ждали первой неудачи русских под Дербентом, чтобы кинуться на Северный Кавказ и предать весь этот край такому опустошению, на которое способны только одни варварские народы.

Ханы ганжинский, нахичеванский, эриванский, а вместе с ними и мелкие владельцы уже признали своим повелителем Ага-Магомета и ждали только его приказания, чтобы кинуться на Грузию. Лишь один шушинский Ибрагим-хан оставался верным другом России, но на него и не могло быть особенной надежды, потому что Ага-Магомет стоял в его области и даже столица ханства Шуша была занята персами.

Таким образом, создавалось положение, при котором приходилось мечтать уже не о завоевании Персии, а о сохранении русского владычества в своем собственном крае.

И все, главным образом, зависело от того, как выкажут себя русские под Дербентом. На азиатов действовала одна только сила. Малейшее проявление слабости – и русское дело легко могло бы погибнуть, ибо там, где против русских стоял со своими сторонниками один хан, в последнем случае явились бы все дагестанские владельцы, по следам которых не замедлил бы пойти и сам Ага-Магомет.

Все это ясно сознавал генерал Савельев, но сознавал он также и то, что не с его ничтожным отрядом возможно было предпринять что-либо серьезное против Дербента.

Однако, боясь какого бы то ни было проявления слабости, Савельев в ответ на отказ хана впустить его войска в Дербент приказал послать Шейх-Али-хану уведомление, что если ворота не будут отперты, он начнет бомбардировать и город, и крепость.

Дербент, который всеми признавался столицей и сильнейшею крепостью Дагестана, состоял из трех превосходно укрепленных частей. Первая из них была укрепленная самою природою крепость-замок Нарын-Кале, которая, примыкая к горам, являлась почти неприступною.

Нарын-Кале защищала самый город, примыкавший к подножию скал, на которых он был возведен и обнесен со всех сторон стенами. Между Каспийским морем и обращенным к нему стеною Дербентом лежало укрепленное пространство, которое туземцы называли «Дубари». Окружавшая со всех сторон самый Дербент стена была сложена из дикого камня и имела до семи сажен высоты. В основании толщина ее была в две сажени, и стена, поднимаясь на высоту, все суживалась и заканчивалась зубцами, среди которых с разных сторон было возведено до восьмидесяти каменных башен, вооруженных пушками и фальконетами. Впереди города, с той стороны, откуда должны были явиться русские, высилась башня, не взяв которую штурмом, нечего было и думать о приступе к Дербенту.

Угроза бомбардировать город мало подействовала на Шейх-Али-хана. Образ действий его становился все более и более вызывающим. Он выслал из Дербента толпу всадников, которые открыли огонь по авангарду Савельева, состоявшему из казаков. Молодцы не уступили полудикарям-противникам и с гиканьем и свистом кинулись на них. Дербентцы не выдержали натиска и рассыпались. Во время этой схватки русские успели занять высоты, командовавшие над Дербентом, и немедленно менее чем в двухстах саженях от Дербента начали возводить батарею. Отряд же расположился несколько далее – верстах в двух от Дербента.

Русские, таким образом, стояли под стенами того города, который уже видел около себя великого Петра.

Смелость Савельева сильно смутила Шейх-Али-хана. Дербентцы видели, что они имеют дело не с робкими и жалкими грузинами, а с противником, который не дожидается нападения, а нападает сам. Впечатление, произведенное появлением Савельева под Дербентом на враждебных России дагестанских владельцев, было настолько сильно, что замутивший и заволновавшийся было Дагестан вдруг затих, ожидая, чем кончится борьба между могущественным ханом и пришельцами.

Даже грозный Ага-Магомет почувствовал, что ему не под силу борьба с русскими; он отказал Шейх-Али-хану в помощи и со всеми своими ордами ушел из Муганской степи к себе в Персию.

У Савельева было всего четыре с небольшим тысячи людей, и он, не желая потерпеть неудачу, послал запрос Зубову, как поступить ему в этом положении. Ответ получился неожиданный. Главнокомандующий приказал передовому отряду отойти от Дербента и не предпринимать ничего без особого распоряжения…

Савельеву волей-неволей пришлось бездействовать, хотя это бездействие и не могло длиться долго, ибо Каспийский корпус спешными маршами уже шел к Дербенту, везде встречаемый изъявлением покорности.

Граф Валериан Александрович был так мало знаком с условиями войны в этих местах, что принимал все выражения преданности со стороны мелких владельцев за чистую монету. Он воображал, что его слава проникла в эти отдаленные места и устрашила всех ханов, султанов, кадиев, уцмиев, шамхалов и даже самого грозного Ага-Магомета. Только себе одному он приписывал то обстоятельство, что поход от Кизляра обходился без битв. Но впереди, как раз на пути, высились Табасаранский и Каракайдагский горные хребты. Всему Каспийскому корпусу было нужно перейти их, и только за ними открывался путь на Дербент.

В одну из ночей, когда корпус стал на ночлег у речки Озень, случилось происшествие, ускорившее движение вперед. Невольное бездействие генерала Савельева под Дербентом ободрило нескольких из союзников Шейх-Али-хана. Один из них, хамбутай казикумыкский, привел в Дербент 3 тысячи отборных джигитов и предложил хану обойти савельевский отряд и затем разгромить его. Это известие принес астраханец Сергей Богданов, служивший при штабе корпуса чем-то вроде разведчика. Зубов понял, что должен торопиться во что бы то ни стало. Разгром савельевского отряда мог испортить все дело. Тогда только главнокомандующий заспешил. 27 апреля корпус был у речки Мониса, откуда должен был начаться переход к горам. Когда войска начали переход, пришлось то подниматься на совершенно отвесные скалы, то спускаться в глубочайшие ущелья, оказывавшиеся подчас чуть ли не пропастями. Там, спустившись, приходилось идти по излучистому и узкому дну их, то и дело прерываемому то водостоками, то провалами. Артиллерия и обоз растянулись на десяток верст. Лошади и волы не в состоянии были тащить по такой дороге пушки и фуры. Солдатам волей-неволей пришлось тащить их на себе, то поднимая на гору, то спуская в ущелье. В 12 часов пути успели сделать всего только 29 верст. Но, как бы то ни было, русские преодолели препятствия; горы были пройдены, и у реки Урусай-Булак корпус остановился на отдых. До Дербента было еще далеко. Зубов решил обложить войсками дагестанскую твердыню и, усилив бригаду генерала Булгакова двумя ротами владимирских гренадер, Астраханским и Таганрогским драгунскими полками, казаками и шестью орудиями полевой артиллерии, приказал ему через горы обойти Дербент с южной стороны, дабы окружить крепость со всех сторон. Вместе с тем Зубов послал в Дербент к Шейх-Али-хану парламентеров, требуя безусловной сдачи. Шейх-Али-хан отвечал презрительной насмешкой, и Зубов решил, что Дербент должен быть взят во что бы то ни стало.

1 мая русские войска начали последний переход к стенам дагестанской твердыни и на другой день уже были в виду ее. Впереди шли гребенские и волжские казаки, зорко присматривавшиеся к гористым окрестностям. Неприятеля нигде не было видно. Но это была обычная уловка азиатов. Едва только передовые казачьи разъезды подошли к окружавшим Дербент горам, утесы, скалы, бесчисленные овраги словно ожили. Засвистели и зажужжали пули. Отчаянно смелые джигиты совершенно преградили путь передовому русскому отряду. С возвышений дербентские стрелки били русских наверняка. Редкая пуля не нашла бы себе жертвы, если бы только сами казаки не были так увертливы и знакомы с особенностями местной войны. Они сейчас же рассыпались, сами засели за камни и в овраги, и в ответ на выстрелы дербентцев загремели выстрелы с русской стороны. Когда главнокомандующему было донесено об этом, он отдал короткое, но категорическое приказание:

– Выбить засаду и разогнать неприятеля!

Не было сомнения, что предстояла лихая схватка. Спешены были гребенские и волжские казаки, а за ними шел рассыпанный в цепь третий батальон егерей Кавказского корпуса. Спешившиеся казаки поползли по земле к утесам, где был виден пороховой дым. Егеря шли в некотором отдалении за казаками, отвлекая на себя от них внимание врага. Когда гребенцы и волжане были уже у подножия утесов, где засели защитники Дербента, егеря перешли в открытое наступление. Дербентцы приготовились было к встрече их, но вдруг загремело могучее русское «ура!». Это подползшие к утесам казаки кинулись с шашками наголо к неприятелю.

Нападение вышло почти неожиданным. Завязался рукопашный бой; защитники Дербента грудь с грудью схватились с казаками, но как раз в это время подбежали егеря и со штыками наперевес кинулись вперед. Натиск был стремителен, «ура!» гремело не смолкая. Такого боя не могли выдержать джигиты Шейх-Али-хана и бежали к Дербенту врассыпную, очистив засады и, таким образом, пропустив русских к воротам своей твердыни. Русские войска подошли к городу и расположились по окружающим его высотам.

Граф Зубов сам произвел рекогносцировку.

Прежде чем штурмовать самый Дербент с его сидевшим на отвесной скале Нарын-Кале, русским необходимо было овладеть передовой башней, прикрывавшей большую часть стен и мешавшей не только устройству батарей, но даже сообщению между отдельными частями корпуса. Дербентцы засели в этой башне и встречали приближавшихся русских пушечными и ружейными выстрелами.

Но граф Валериан Зубов решился начать штурм, даже не ожидая прибытия отряда Булгакова, о движении которого не приходило никаких известий.

– Сколько может быть защитников в этой передовой башне? – скорее разговаривая с самим собой, чем обращаясь к генералу Римскому-Корсакову, бывшему около него, сказал Зубов.

– Точно неизвестно, ваше сиятельство, – отвечал тот.

– Я думаю, что их не больше семидесяти человек.

– Очень может быть! Но башня в четыре яруса и стены ее на вид столь прочной кладки…

– Все это так, – перебил главнокомандующий генерала, – но эта башня должна быть не далее как завтра на рассвете взята вами.

– Но у нас в обозе нет лестниц достаточной высоты.

– Зато в нашем распоряжении без числа удальцов. Какой полк, по вашему мнению, наиболее готов к штурму?

– Воронежского пехотного полка батальон, ваше сиятельство…

– Кто командует?

– Полковник Кравцов, ваше сиятельство.

– А, знаю! Храбрый солдат! Усильте его двумя гренадерскими ротами – и завтра с Богом…

– Слушаю, ваше сиятельство! – отвечал Римский-Корсаков, но таким тоном, что, не будь Зубов увлечен своими мыслями, он понял бы, что боевой кавказский генерал совсем не уверен в успехе дела, на которое было отдано ему ясное и точное приказание главнокомандующего.

Он откланялся Зубову и, возвратившись к своей бригаде, приказал позвать к себе Кравцова.

– Что, голубчик, не за добром тебя зову, – встретил он Кравцова, – завтра, чем свет, тебе и твоим воронежцам придется на расстрел идти… Граф-то наш приказал штурмовать эту проклятую башню, нелегкая ее побери! Говорит, что там не более семидесяти человек гарнизона.

Лицо полковника на мгновение потемнело, но он сейчас же справился с чувством своего невольного смущения.

– Что же, ваше превосходительство, – отвечал он, – авось как-нибудь с Божией помощью…

– Только на это надежда… Нет лестниц, нет никакого прикрытия… Идти придется по ровному месту… Из башни-то на выбор бить будут…

– Ослушаться, ваше превосходительство, невозможно…

До палатки, где происходил этот разговор, доносились удары пушечных выстрелов. Римский-Корсаков прислушался, улыбнулся и покачал головой.

– Из полевого орудия крепость с стенами в две сажени толщины бомбардируется, – произнес он, – как бы азиаты не стали хохотать, видя наши тщетные усилия… Но, что бы то ни было, а приказание должно быть исполнено! – И он начал передавать Кравцову составленный им план штурма.

Зубов, впрочем, и сам понимал, что бомбардирование Дербента ничем не кончится, и вскоре приказал прекратить огонь, так как снаряды не производили никакого разрушительного действия на крепость.

Видя неудачу, Зубов отправил нарочного к Булгакову с приказанием поторопиться с прибытием к Дербенту и занять немедленно высоты, командующие над крепостью со стороны, противоположной той, на которой стояла главная сила корпуса.

А между тем отправленному в обход отряду Булгакова пришлось преодолевать на пути такие затруднения, о каких и не думали при выступлении в поход. Сам по себе переход был невелик, всего 80 верст, но в числе этих верст было двадцать, которые пришлось сделать по совершенно непроходимым дорогам.

Двинувшись в поход, отряд Булгакова стал подниматься близ селения Дорбах на главный Табасаранский хребет. Первой преградой на пути явился дремучий лес. Через него вилась вверх на крутизну тропинка столь узкая, что по ней могла пройти всего одна только фура, да и то ее должны были поддерживать люди.

Подниматься же приходилось по крутизнам вверх более чем на три версты. Подъем был так крут, что орудия и обозные повозки приходилось втаскивать на руках. С рассвета и до полудня взобрались на вершины всего только один батальон пехоты и казаки. В довершение затруднений после полудня этого дня (1 мая) пошел проливной дождь, не перестававший лить до следующего утра. Глиняная почва размякла, превратилась положительно в месиво, так что шесть лошадей не были в силах сдвинуть с места двенадцатифунтовое орудие, и в помощь им приходилось посылать до 200 солдат, но и те едва могли передвигать орудия.

Но и тут русские люди воочию доказали, что нет для них ничего невозможного.

К 11 часам утра 2 мая весь отряд был уже на горной вершине… Предстоял спуск еще более затруднительный, чем подъем. И думать не приходилось при спуске брать с собою обоз. Это замедлило бы переход настолько, что к Дербенту отряд попал бы неизвестно когда. В силу этого Булгаков решил оставить свой обоз на горах, а самому спуститься в долину Девечумигатан налегке. При обозе его были оставлены две гренадерские роты, а остальной отряд с артиллерией начал спуск в долину.

С 11 часов утра и до часу ночи продолжался этот спуск. С вершины гор отряд попал в тесное и глубокое ущелье, по дну которого протекала пенившаяся от дождя речка. Ночь застала отряд в Девечумигатанской долине, и здесь усталым людям дан был отдых до утра. Но что это был за отдых, что за ночлег! Проливной дождь, переставший было к утру, под вечер пошел опять с такой силой, что вода горной речки быстро поднялась и вышла из берегов. В несколько часов наводнилась вся окрестность. Люди до утра простояли в воде, не смыкая глаз и не имея возможности отдохнуть…

Зато утро наступило теплое и ясное. Солнце появилось и сразу разлило свои живительные лучи. Речка так же быстро, как накануне разлилась, вошла в берега. Солдаты могли обогреться и высушиться. К 11 часам утра они были готовы в путь и пошли в поход, уверенные, что главная цель его – Дербент – близка.

При выходе из гор отряд был встречен посланцем главнокомандующего. Булгаков получил приказание поторопиться, а от гонца узнал, что случилось с Каспийским корпусом в утро этого дня…

3 мая оказалось злополучным днем для русских.

Едва только появилось солнце, воронежцы под командою своего полковника Кравцова двинулись к башне, которую им было приказано взять в это утро. Готовясь к штурму, который для многих должен был иметь роковой исход, солдатики переоделись в чистые рубахи. Они видели, что идут на верную смерть…

– Отступления быть не может! – сказал накануне их командир.

Много вздохов из русских грудей вырвалось тогда, когда было приказано идти на штурм. Вряд ли кто не думал о том, что вот-вот придется умереть, что не для одного, а для многих близок смертный час. О близости смерти вообще кавказские орлы мало когда думали, но здесь было не то, неизбежное кровопролитие всем казалось напрасным. Так и вышло.

Воронежцы окружили со всех сторон башню… Но что они могли поделать, когда у них не было лестниц, чтобы подняться хотя на высоту первого ее этажа? Прикладами да захваченными с собой бревнами стены из дикого камня не удалось разбить. Беспомощно толкались у стены крепости бедные солдаты, стреляя безо всякой цели вверх по хорошо укрытому врагу. А дербентцы со всех четырех ярусов своей башни так и сыпали свинцовый град на беззащитного и даже беспомощного неприятеля…

Но никто из солдат не сделал шага назад, Кравцов и все офицеры были переранены, а штурмующая колонна оставалась на месте, предпочитая верную смерть позору отступления…

Распоряжавшийся штурмом генерал Римский-Корсаков прекратил бесполезную бойню, прислав приказание немедленно отступить, и воронежцы отошли, захватив с собой всех убитых и раненых. Штурм совсем не удался, и только одной беспорядочности стрельбы со стороны дербентцев можно приписать сравнительно незначительный урон, понесенный столь неудачно штурмовавшей передовую башню колонной: убитых было 25, легко раненых – 72.

Результаты неудачного штурма не замедлили сказаться: Шейх-Али-хан сейчас же усилил гарнизон башни на 500 человек, а против Булгакова, уже подвигавшегося к Дербенту, выслал сильный отряд всадников. Но это еще было бы ничего. Сразу же после отражения русских заволновался и загудел весь окрестный край. Местные владельцы начали смелеть день ото дня; в тылу русских начались грабежи и стали скапливаться партии не только дагестанцев, но и лезгин, которые спускались со своих гор, воображая, что русские бессильны и их можно уничтожить, пока не явились к ним подкрепления…

Старые кавказцы, бывшие при Зубове, объяснили ему, что здесь не Европа, даже не Турция, в войне с которой можно было бы прилагать то, что предписывает стратегия. Они указали Зубову, что здесь главный залог успеха – быстрота, которой только и возможно подействовать на пылких азиатов. Граф Валериан Александрович успел к кое-чему присмотреться и решил не откладывать штурма.

На военном совете этот штурм был назначен на 7 мая.

Штурм Дербента

В этот день еще до восхода солнца весь русский лагерь был уже на ногах. Утро наступило, был седьмой час. Люди казались сумрачными и как будто даже и не думали о новой попытке к бомбардированию крепости. Пушечные удары были слабы, даже эхо совсем тихо повторяло их, разнося среди гор, окружавших город и крепость.

– Из двенадцатифунтовиков эдакую толщу пробить! – говорили среди солдат. – Эх! Придется, видно, ни с чем уходить!

Большинство солдат чувствовало, что вся слава Кавказского корпуса висит на волоске. Уже больше полусотни ядер были выпущены из русских орудий, а на дербентской стене оказывался сбитым всего только один зубец. Бомбардирование оказывалось, очевидно, неудачным. Наибы Шейх-Али-хана вывели на стены всех своих людей, и было видно, что дербентцы глумились над бесполезностью русской пальбы по их крепости.

– Эх, кабы теперь да на штурм послали! – переговаривались те самые воронежские гренадеры, которые за три дня до того так неудачно штурмовали передовую башню. – Полегли бы все, а своего добились бы!

Не раз кавказские егеря и гренадеры схватывались грудь с грудью с противниками. Они знали, что здесь, в этих местах, смелость – это все, и сами теперь рвались на штурм, не будучи в силах перенести глумление над собой таких противников, побеждать которых они привыкли.

Вдруг, словно молния, пронеслась по лагерю весть: «Приказано штурмовать защитную башню!»

И сразу, лишь только пронеслась эта весть, почувствовали богатыри, как будто какая-то тяжесть спала с их сердец: легко вздохнули, встрепенулись – предстояла славная работа, а не удручающее дух топтание на одном месте.

В восьмом часу по всему отряду пронеслось известие, что в состав штурмующих колонн назначены те же две гренадерские роты Воронежского полка и третий батальон Кавказского корпуса.

– Счастливцы! – пронеслось по рядам солдат.

– Теперь-то они маху не дадут: выбьют бритоголовых.

– Как не взять? В прошлый раз осрамились, теперь поправиться надо…

– Возьмут! Возьмут! Полковник Кравцов головную колонну ведет…

– Да ведь он в первом штурме ранен!

– Оправился, на ноги встал… Что, не кавказец разве?

– Ему поручика Чекрыжева в товарищи дали!

– С этим возьмут! Орлы они!

Пока такие толки шли в разных частях отряда, воронежцы и кавказские егеря серьезно готовились к штурму. Молодцы знали, на какое дело они идут. В этот раз отступления для них быть не могло – довольно и одной неудачи, стало быть, или они возьмут защитную башню, или все погибнут под ее стенами… Другого исхода штурма быть на этот раз не могло, и закаленные в полном пренебрежении к смерти люди совершенно хладнокровно готовились к близкому смертному часу. Среди русского лагеря вдруг воцарилась мертвая тишина. Притихли и засевшие в защитной башне дербентцы. И они почувствовали, что решительный момент недалек. Ровно в восемь часов утра с той стороны, где стояла палатка Зубова, громыхнул одинокий пушечный выстрел, и сейчас же по всему отряду пронеслось:

– Главнокомандующий!

На довольно высоком кургане, находившемся вне сферы выстрелов, показался граф Валериан Александрович, разодетый в полную парадную блиставшую золотом форму. Позади главнокомандующего следовала вся свита. Тут лица были сумрачны, и оживления почти не было заметно. Затею главнокомандующего – штурмовать защитную башню, не пробив в ней предварительно бреши, большинство считало нелепой; ведь новый штурм должен был происходить при тех же условиях, как и неудачный первый, то есть без лестниц, и большинство было уверено, что гренадеры и егеря посылаются Зубовым прямо на расстрел.

Распоряжавшийся штурмом генерал Римский-Корсаков, получив от главнокомандующего разрешение начать штурм, дал шпоры коню и помчался к штурмующим колоннам, бесшумно замершим в ожидании приказаний.

– Братцы! Товарищи! – воскликнул генерал, очутившись перед фронтом. – Пришло время послужить матушке-государыне… Взять эту башню нужно, непременно нужно… Не посрамим своей былой славы!

Гул голосов пронесся по рядам солдат.

– Веди, веди нас! – раздались отдельные голоса. – Умрем все до единого, а не сдадимся врагу.

Генерал, говоривший с солдатами с обнаженной головой, надел шляпу.

– Верю вам, ребята! – воскликнул он. – Коли так, вперед! Бог впереди, вы с Ним!

Громоподобное «ура!» ответило Корсакову. Генерал отъехал в сторону и движением руки пустил вперед штурмующие колонны.

Путь воронежцев и егерей лежал как раз мимо холма, где был с своей свитой Зубов. Воронежские гренадеры шли, выдерживая шаг, как на параде.

Зубов снял шляпу и, размахивая ею, кричал:

– Не посрамите, ребята, русской славы!

– Ты увидишь нас! – грянули в ответ гренадеры и с громким «ура!» кинулись, уже не держа фронта, к башне.

Град пуль встретил их. Они сыпались и из бойниц башни, и со стен Дербента, сплошь унизанных его защитниками. Едва гренадеры очутились в сфере огня, как несколько из них с тяжелыми стонами брякнулись на землю. Остальные даже не обратили внимания и без выстрела бежали к окутанной пороховым дымом башне. Эти, казалось, обреченные на смерть люди даже не кричали. Они берегли свое грозное «ура!» для решительного момента.

Наконец у башни вдруг вспыхнуло мощное русское «ура!»… Это гренадеры, не обращая внимания на град пуль, сыпавшихся на них, окружили башню.

Поручик Чекрыжев с десятком нижних чинов совершили подвиг, который возможен только для русского солдата.

Поднявшись на стены до той высоты, до которой хватило лестниц, герои начали карабкаться далее, втыкая штыки в расщелины между камнями и подымаясь на руках все выше и выше. В несколько секунд они достигли верхнего этажа и очутились на крыше. Началось горячее дело. Одни из удальцов работали штыками, другие ломали кровлю, чтобы проникнуть через пролом в средний этаж. Все шло в дело, что попадалось под руку. Ломали до тех пор, пока не рухнула вниз кровля, увлекая вместе с собой и трупы павших, и продолжавших бой живых. Все это – трупы, камни, доски – упало на головы защитников башни, засевших в ее втором этаже. Это была неожиданность для последних, никак не предполагавших чего-либо подобного. Они растерялись, и, прежде чем успели прийти в себя, все были переколоты.

Перебраться из среднего в нижний этаж и кинуться там на ошалевших от страха врагов было уже совсем легко.

Пока гренадеры работали в башне, егеря, прибежавшие им на помощь, кинулись на прикрытие. Завязался отчаянный бой. Русские кололи врагов штыками, те кидались на них с своими кривыми саблями. Бой длился беззвучно. Слышались только стоны раненых, хрип умиравших, лязг оружия. Вдруг вспыхнуло, как вспыхивает огонь, «ура!»! В то же время раздались отчаянные крики «алла». Дербентцы не выдержали натиска и отступили из прикрытия к стенам города. Егеря преследовали их под огнем со стен Дербента. Только вогнав неприятеля в ворота, отошли они к башне, где гренадеры кончили уже свою кровавую работу. Полдень еще не наступил, а оплот Дербента был уже в руках русских. Словно какая-то волна пронеслась по всем русским людям после того, как защитная башня была взята.

Нарын-Кале перестала казаться неприступной, а между тем, в сущности говоря, взятие защитной башни нисколько не изменяло общего положения. Дербент по-прежнему не открывал своих ворот победителям.

Но после первой удачи никто уже в Каспийском отряде, начиная с самого главнокомандующего, не сомневался, что так или иначе, а Дербент все-таки падет.

В тот же день русским не посчастливилось.

Оставленный генералом Булгаковым в урочище Девечумигатан отряд почти весь был захвачен казикумыками, и хотя были высланы отряды для преследования горцев, но те разбежались, увозя с собой и обозные фуры, и взятых в плен их конвоиров.

Зубов решил осадить Дербент, блокировать его и принудить к сдаче во что бы то ни стало.

Шейх-Али-хан, увидав, что русские траншеи подошли почти к самому Дербенту, все-таки решил сопротивляться – он был так уверен, что шах Ага-Магомет успеет подойти к нему на помощь. Однако дербентские старейшины на этот раз были совсем другого мнения. Они знали, что русские, раз подступили к Дербенту, уже не уйдут от него. Да и прихода Ага-Магомета они боялись, пожалуй, еще больше, чем появления внутри города русских солдат. Персидский шах, являясь в чужую страну, не разбирал, завоевана она или покорилась добровольно, и немедленно по вступлении персидских войск начинались грабеж и неистовое насилие. О русских же, с которыми дербентцы были в постоянных торговых сношениях через Кизляр и Астрахань, им было хорошо известно, что это – такие враги, которые никогда не обижают и не разоряют сдавшихся на их милость мирных жителей.

Таким образом, дербентцам волей-неволей приходилось из двух зол выбирать меньшее, и все те, которым было выгодно сохранение мира, приступили к своему хану с требованием сдать Дербент русским.

Шейх-Али-хан сперва пришел в безумное неистовство при одном только упоминании о сдаче, но затем послал к генералу Булгакову одного из мулл просить русских прислать кого-либо из знающих местное наречие людей для переговоров с ханом. Зубов по единогласному решению военного совета без всякого ответа отослал посланца обратно в Дербент, а затем приказал собрать все, какие только были в отряде, орудия и, едва только забрезжило утро 10 мая, начал из них бомбардировать Нарын-Кале. Прицел орудий был рассчитан так, что удары ядер приходились все по одному и тому же месту в стене замка. До двух часов пополудни гремели пушки. Свистя и шипя, резали воздух ядра, но стены Нарын-Кале по-прежнему выдерживали их удары. Канонада все усиливалась. Артиллеристы пристрелялись так, что ядра ударяли одно в другое с последовательною точностью. Ровно в два часа пополудни раскаты русского громоподобного «ура!» заглушили гром пушек. Не выдержал камень, и рухнули стены, образовав брешь – через которую уже легко было проникнуть в замок.

Смолкли орудия, и вместо них сверкнули на солнце штыки солдат, назначенных для немедленного штурма Нарын-Кале.

В то же самое время от Зубова полетел в Петербург гонец.

«Через образовавшийся пролом, – доносил граф Валериан императрице, – блеснуло в очи неприятелю победоносное оружие вашего императорского величества, приготовленными к штурмованию замка воинами носимое!»

Сдача Дербента

Но штурмовать Нарын-Кале не пришлось…

Из-за стен Дербента до слуха русских донесся громкий крик, потом вдруг все смолкло, и ворота оплота Дагестана широко распахнулись.

На площади перед воротами показалась процессия. В разноцветных халатах и в белых чалмах шли первыми старейшины городского населения Дербента. Впереди их двое юношей вели под руки едва передвигавшего от дряхлости ноги старца, также в белоснежной чалме; в некотором отдалении шли старшины и представители горских и дагестанских племен, явившихся для защиты своей твердыни. Наконец, последними, далеко за предыдущими, следовал верхом сам Шейх-Али-хан, на шее которого висела его кривая сабля. Дербент сдавался на милость победителя…

Все эти люди, увидев издали русского главнокомандующего, разом остановились и упала на колени. Лишь один дряхлый старец, сопровождаемый юношами-поводырями, шел вперед. Тяжело дыша и кряхтя, добрался он до графа Валериана и опустился на колена около его стремени. Голова старика касалась ноги русского вельможи. Зубов ожидал, что будет далее. Не приподнимаясь с колен, старик чуть слышно заговорил что-то на своем наречии. Не понимавший его лепета Зубов тем не менее уловил одно слово, показавшееся ему похожим на русское имя Петр.

В заключение своей речи старец протянул Зубову серебряные ключи.

– Что он говорит? – спросил граф у переводчика. – Мне посльшалось, что он упоминает имя Петра.

– Так точно, ваше сиятельство, – последовал ответ. – Он говорит, что ему уже сто двадцать лет и семьдесят четыре года тому назад он поднес императору Петру Великому эти самые ключи склонившегося к стопам великого Петра Дербента.

– Да, – воскликнул Валериан Александрович, – какая прекраснейшая фраза для донесения моего… Запишите: «Оруженосец Екатерины II те же ключи и от того же старца, что и Петр Великий, принял 10 мая 1796 года». Так и напишем в реляции!

Потом он соскочил с коня, поднял коленопреклоненного старца, обратился к ожидавшей своего посланца толпе старейшин с уверением, что, раз они сдаются добровольно на милость победителя, им страшиться нечего: город разорен не будет и все частное имущество останется нетронутым, и затем прошел в свою палатку. А в это время к открытым настежь воротам Дербента, с распущенными знаменами и радостно звучавшей музыкой, подходили кавказские егеря и московские мушкетеры из савельевского отряда.

У ворот города русские были встречены армянским духовенством с крестами и иконами.

Покорение Дербента стоило Каспийскому отряду трех офицеров убитыми и восьми ранеными. Нижних чинов было убито сорок семь и ранено – сто шестьдесят.

«Крепость войсками вашего императорского величества занята, – писал во всеподданнейшем донесении императрице граф Зубов. – Хан, с саблей на вые, в знак, по их обычаю, признания преступления и повиновения без изъятия, предстал мне с своими чиновниками и содержится в стане моем. Гарнизон обезоружен. Я даровал всем жизнь, да лобызают мысленно с благоговейным ужасом и любовью побеждающую и вместе всех милующую десницу Вашу».

На третий день после того, как старейший из дербентцев отдал ключи от своего города русскому полководцу, торжественно въезжал покоритель Дербента в павшую перед ним твердыню Дагестана.

У ворот графа Зубова встретили армянский архимандрит с крестом и армянское духовенство. Старейшины покоренного города поднесли полководцу хлеб-соль, по русскому обычаю, и униженно просили его милости, покровительства и защиты. Зубов обещал все это.

После этих первых приветствий он последовал в незаселенную часть города, где расположился в своей ставке генерал-майор Савельев, первый в эту кампанию подошедший к стенам дагестанской твердыни.

Здесь в походной церкви было отслужено благодарственное Господу Богу Победодателю молебствие, а после него новый хозяин Дербента, генерал Савельев, по русскому обычаю, предложил своему гостю-соратнику и всем боевым товарищам трапезу…

Почти одновременно со взятием Дербента были заняты отрядом генерала Рахманова Баку и генералом Булгаковым Кубинское ханство. Через две недели посланный Зубовым отряд овладел Шемахою, владелец которой, Мустафа-хан ширванский, должен был бежать к персам. Отказались покориться русским из боязни шаха ханы шекинский и карабахский.

Вскоре после этого Зубову грозила смертельная опасность. В его свите был брат шаха, Нури-Али-хан, бежавший к русским, когда Ага-Магомет занялся ради политических целей истреблением всех своих ближайших родственников. Этот Нури-Али-хан побывал в Петербурге, где был встречен весьма милостиво, и Зубов, отправляясь в поход, взял его с собою. Между тем, уже после падения Дербента, Нури-Али дал себя подкупить карабахскому и шекинскому ханам и обещал зарезать Зубова при первой возможности. Наградой за это преступление должна была быть красавица-дочь карабахского хана. Случай спас русского главнокомандующего – заговор был открыт. Нури отправили в Астрахань, а оба ханства были заняты русскими.

Приближалось время, когда Зубов должен был прийти в столкновение с самим «ужасом Ирана». «Лев львов», как именовали Персию, был уже перед русскими орлами…

Оставшийся в Кизляре Гудович не мог справиться с горьким чувством обиды.

«Питерский орел за мои труды все награждения получил, – писал Иван Васильевич в Петербург графу Салтыкову. – Дербент он взял готовый, пришедши туда со всем от меня приготовленным, и тут еще сколько людей потерял напрасно, приказавши из Кизляра тайно от меня отступить генерал-майору Савельеву, по отступлении коего Шейх-Али-хан сделал башню, на высоте поставленную и городом командующую, которую граф штурмовать был принужден дважды. А Грузию он, что ли, спас от Аги-Магомета? Нет, посланные мною два батальона с Сырохневым да движение к Дербенту Агу-Магомета испугали и уйти заставили…»

Этому письму предшествовало прошение Гудовича об отставке по причине крайнего расстройства здоровья. Императрица приняла отставку, но щедро наградила Ивана Васильевича: ему были в знак особого благоволения пожалованы 1800 душ крестьян в Подольской губернии и сохранено все содержание. На Кавказскую же линию был назначен не наместником Кавказа, а только начальником линии генерал-лейтенант Исленьев.

Но пробыть Ивану Васильевичу долго в отставке не удалось.

В боях с горцами

Граф Валериан Зубов действительно был мало знаком с условиями местной войны. Он брал главные города областей и, по-видимому, воображал, что этим достигается полная победа и край с потерею своего главного центра подчиняется русским. Не тут-то было! Потеря своих аулов-столиц ровно ничего не представляла в глазах горцев, а только еще более разжигала их ненависть к русским. Доверчивость же, великодушие к врагу являлись в воззрении их непростительной слабостью. Зубов, именно благодаря тому, что хотел показать себя великодушным, не сумел удержать Шейх-Али-хана дербентского, а тот, убежав, взволновал легковерных горцев, успел соединиться с Сурхай-ханом, хамбутаем казикумыкским, и внезапно выросшие скопища двинулись на Кубу, занятую в это время отрядом генерала Булгакова. Горцы скопились на Самуре и с него продвинулись к аулу Алпан, находившемуся у входа в ущелье, через которое был проход в Кубинское ханство. Этим они обеспечивали себе путь на Кубу, и Булгаков, старый кавказец, не мог допустить, чтобы столь важный пункт оставался в руках неприятеля. На разведку послана была рота кавказских егерей под командою капитана Семенова, и вслед за ним был отправлен подполковник Бакунин с тремя егерскими ротами и казачьей сотней.

Бакунин был человек новый, незнакомый с условиями здешней войны, и, пожалуй, был уверен, что суворовские «быстрота и натиск» приложимы всюду, даже без особенного разумения. Он даже не обратил внимания на то, что ущелье перед Алпаном сплошь было покрыто густым лесом из чинар, втянулся в него со всем отрядом, измучил переходом и людей, и лошадей и, не видя нигде около себя врагов, вообразил, что они рассеялись при первом известии о его приближении. К несчастью, около Бакунина, кроме Семенова, были все новички-офицеры, и никто разумного совета ему подать не мог. Ночь провели на бивуаке в ущелье, и, когда наступило утро 29 сентября, бакунинский отряд увидал себя окруженным со всех сторон горцами, число которых, только по приблизительному расчету, доходило до 15 тысяч. Горцы стояли тихо, творя утренний намаз; между ними были Шейх-Али, хан дербентский, Сурхай-хан казикумыкский, Магомет-бек, старейшины Алпана, муллы, хаджи, и, когда русские узнали об этом, они поняли, что спасения им не будет и всему отряду придется лечь костьми.

Некоторое время обе стороны стояли в бездействии, но вот горцы кончили свой намаз, и словно ожили неподвижно стоявшие дотоле их толпы. «Алла» – заунывно, как вой диких зверей, пронеслось среди гор, переливаясь на тысячи ладов. Еще мгновение – и десятки тысяч шашек сверкнули на солнце, и через мгновение, как лавина, только живая, горцы ринулись с высот на обреченный на гибель отряд врага. Казалось, что их собралось без числа. Из оврагов, с утесов, с гор спускались все новые и новые толпы, оглашавшие воздух своим диким ревом. Горы заговорили. Все разом ожило и несло смерть к горсти русских людей…

– Братцы, – крикнул своим Семенов, – татары ружья побросали, в рукопашную идут, все равно умирать; перекреститесь и встретьте их так, чтобы памятно им было это утро!..

– Умрем, все умрем, отец наш, а не посрамим русской славы! – раздались крики.

А живые волны катились все ближе и ближе. Было что-то ужасное, стихийное в этом массовом движении сразу нескольких тысяч людей. Так катятся морские валы, вздымаясь, пучась и поглощая все, что ни попадается им на пути. Нападающие шли в полном безмолвии: слышны были только топот тысяч ног да лязг холодного оружия. На расстоянии выстрела русские встретили их залпом и тоже смолкли; не было времени заряжать снова ружья. Слабо пыхнули в общем хаосе звуков две пушчонки и тоже замолчали. Горцы навалились на отряд всей своей массой. При залпе первый ряд их словно скосило, но остальные не смутились и шли все вперед, пока не наткнулись на русские штыки. Начался отчаянный рукопашный бой, схватились грудь с грудью. Ружья превратились в бесполезные палки, шашки горцев взвивались в воздухе и, сверкнув на солнце, со свистом опускались в серую массу. Кровь текла по их лезвиям. Егеря без стона, без жалоб падали один за другим. Орудия были отбиты в самом начале боя. Бакунин и Семенов пали в первой же схватке.

Солнце поднималось все выше и выше. Первый пыл боя уже прошел. Горцы, окончательно уверенные в своем успехе, дрались уже не с прежним остервенением и ловко увертывались от ударов штыками, но гибель отряда или, вернее, жалкой кучки русских солдат все равно была неизбежною.

Теперь, когда исход боя был вне всякого сомнения, враги заботились уже о другом. Они старались брать в плен живыми как можно более русских. Появились всадники. На всем скаку пролетая мимо жалкой горсти егерей, они выхватывали арканом то того, то другого из солдат. Напрасно казаки выскакивали вслед за ними. Смельчаков осыпали градом пуль, и для тех, кто попадал на аркан, уже не было надежды избавиться от позорного плена…

Чудо спасло русскую славу.

Совершенно случайно генерал Булгаков выслал не для подкрепления Бакунина, а для передвижения к главным силам отряда Углицкий пехотный полк с четырьмя орудиями.

Командовавший угличанами полковник Стоянов лишь только узнал о том, что происходит в горах, бегом повел своих солдат к месту бойни и подоспел, когда из бакунинского отряда оставалось всего несколько десятков людей. Горцы так были увлечены своим кровавым делом, что даже не заметили приближавшихся русских. Они уже собирались кинуться в последний раз на горсточку оставшихся в живых егерей и казаков, как вдруг позади них, словно гром небесный, грянуло «ура!» и град картечи из четырех орудий брызнул в самую их гущу.

Неожиданность нападения произвела эффект. Лишь только угличане со штыками наперевес кинулись с могучим русским кликом вперед на врага, недавние победители, забыв, что численностью они во много раз превосходят и новых своих противников, ударились в беспорядочное бегство. Панический ужас овладел ими. Горцы, что редко бывает с ними, оставили даже на поле битвы своих убитых и раненых, в числе которых был и сын Сурхай-хана.

Русские герои отстояли свою славу. Немного сохранилось из бакунинского отряда в живых, но все-таки каждый из русских до конца остался верен своему долгу: поле битвы не было уступлено врагу. Спасенные плакали от радости, но радовало их более всего то, что, как бы то ни было, а победа все-таки осталась за ними.

Да и на ханов, уже готовых начать и даже начавших наступление на русских, которых они считали совершенно отрезанными от Терека, где можно было бы получить подкрепление, неожиданное поражение у Алпана подействовало до некоторой степени отрезвляюще. Они воочию убедились, что русские еще сильны и не пришло еще время разбивать их силы даже по частям. Сейчас же все владельцы Дагестана круто изменили свою политику, и даже сам Сурхай-хан, главный виновник алпанской битвы, поспешил поклясться в верности России.

Все эти происшествия задержали Каспийский корпус в Шемахе порядочно долго, но дела потом пошли живее. Зубов выслал Корсакова к Ганже, которая и занята была русскими войсками; главные же силы в это время подошли к слиянию рек Куры и Аракса. Персия была перед русскими. Война в Закавказье кончилась, и начиналась уже персидская война – первая, если не считать малозначительных походов в пограничные области Персии при Петре Великом и первых его двух преемниках.

До сих пор война была победоносною. В короткое время были покорены и присоединены к России ханства Казикумыкское, Дербентское, Бакинское, Кубинское, Ширванское, Карабахское, Шекинское, Ганжинское и весь берег Каспия от устья Терека до устья Куры. И далее русских ждали победы. Персия была беззащитна; Ага-Магомет был отвлечен от границ внутренними делами и бросил их без прикрытия. Не встречая сопротивления, русские кавалерийские отряды перешли Куру и вошли в Муганскую степь; русские отряды появились в Гилянской провинции. Азербайджан весь был открыт дальнейшему наступлению; дорога в Тегеран оставалась незащищенною…

Валериан Зубов и в самом деле оказался увенчанным лаврами победителя… Императрица Екатерина, которую персы на своем образном языке называли «солнцешапочной царицею», назначила Зубова наместником всего Кавказского края, предоставив ему в отношении Персии полную свободу действий… Но вдруг все изменилось: 6 ноября 1796 года императрица Екатерина внезапно скончалась и вступивший на престол император Павел круто изменил всю политику. Первым его делом было прекратить так удачно начатый и обещавший полный успех персидский поход, во главе которого стоял один из ненавистных ему как человеку Зубовых… Все результаты похода, все плоды побед сведены были к нулю. Командиры полков, помимо своего главнокомандующего, получили приказание немедленно возвращаться в прежние границы. Наместничество на Кавказе было передано только что получившему увольнение Гудовичу. Сама судьба и на этот раз спасла Персию, отдалив с лишком на шестьдесят лет фактическое присоединение всего Кавказского края к России…

Возвращение русских назад – возвращение победителей! – походило на позднейшее бегство французов из России. Не было ничего приготовлено для поспешного отступления. Оборванные, голодные, удрученные, возвращались беспорядочными толпами русские войска. Горцы не преминули воспользоваться благоприятными обстоятельствами и нападали на возвращавшихся. Много погибло тут русских людей, а на линии их ждал своенравный Гудович, готовый свести личные счеты с теми, кого заподозревал в преданности Зубову. А сам Валериан Зубов, вернувшийся в Россию, жил в это время в Курляндии, отданный под присмотр полиции…

Так печально кончился первый персидский победоносный поход…

Здесь следует отметить его малозаметную, но весьма характерную черту: в этом походе в качестве его участников выступили почти все герои будущей Отечественной войны, и среди них был будущий покоритель Кавказа Алексей Петрович Ермолов.

Битва при Иоре

Уход русских из Закавказья прежде всего сулил новую беду несчастной Грузии. Царь Ираклий умер, и престол Кахетии и Карталинии перешел к его сыну от второго брака – Георгию, человеку больному, слабому характером. В царской семье шли страшные раздоры. Вдова Ираклия, царица Дарья, стремилась к тому, чтобы на престоле был ее старший сын, Юлон. Здесь кстати сказать, что сыновья Ираклия от брака с Дарьей отличались грубостью характера, дикой неукротимостью, полным отсутствием понимания положения. Таковы были царевичи Юлон и Парнаоз, такими же обещали быть малолетние Баграт и Теймураз. Царевич Александр Ираклиевич явно склонялся на сторону персов и, тоже мечтая о престоле, в то же время мечтал и о слиянии с Персией. Некоторое исключение составлял царевич Вахтанг; он не был так дик и груб, как братья, но зато он был коварен, и для него его личные интересы стояли неизмеримо выше интересов его родины. Дарья заставила Ираклия разделить царство на уделы между сыновьями, и это по смерти его вызвало ужасные смуты. Ко всему этому нужно было прибавить, что жена царя Георгия XII Ираклиевича, царица Мария, из рода Цициановых (вторая его жена; первая – Кетеван, из рода Андроникашвили, была обожаема всею страною), блистая красотою, особым умом не отличалась и вела борьбу с мачехой и братьями мужа, помимо его самого. Несчастная страна гибла от внутренних смут, а в это время Ага-Магомет, приписавший внезапное отступление русских «страху перед персами», снова двинулся с огромными полчищами на Грузию, обещая на этот раз обезлюдить всю ее… Грузию спасло только то, что Ага-Магомет, вошедший уже с бесчисленными ордами в Карабах, был убит своими приближенными, а его преемник Баба-хан особенно воинственными наклонностями не отличался и отвел свои войска обратно.

Царь Георгий, обессиленный неизлечимым недугом, видел полную невозможность управиться с внутренними неурядицами и, страдая за участь Грузии, обратился к императору Павлу с мольбами о помощи и о принятии Грузии в вечное русское подданство. Мольбы умирающего царя были услышаны, и командовавший в то время Кавказскою линиею генерал-лейтенант Кнорринг получил повеление отправить в Тифлис для постоянного пребывания там 17-й егерский, ныне лейб-гвардии Эриванский, полк под командой его шефа генерал-майора Ивана Петровича Лазарева, а вместе с тем был назначен русским полномочным министром для Грузии петербургский чиновник статский советник Коваленский, по свойствам своего характера представлявший прямую противоположность Лазареву.

Иван Петрович Лазарев, выдвинувшийся из простых капралов личными храбростью и заслугами, был человек открытый, честный, суровый, но в то же время чрезвычайно правдивый. Коваленский был мелочен, лукав, недальновиден и, как все ограниченные люди, считал себя выше остальных и воображал, что все, что он ни делает, делает хорошо. Вместо того чтобы идти в новом деле рука об руку с Лазаревым, он повел с ним борьбу, причем повел ее исподтишка, путем интриг, доносов, неосновательных жалоб, что, конечно, не могло вызвать особенного уважения к русским среди грузин. Зная о Грузии только то, что она лежит где-то там за Кавказскими горами, Коваленский задумал стать в ней первым лицом и, прикрываясь именем больного царя, управлять страною самовластно… Лазареву пришлось тратить время на борьбу, тогда как кругом него все волновалось, все кипело, не доверяя русским и в то же время боясь их…

Егеря вступили в Тифлис 26 ноября 1799 года. Через несколько дней последовало торжественное объявление о том, что «Всероссийский император Павел Первый принимает Грузию под свой Высочайший покров и утверждает царя Георгия законным наследником грузинского царя, а старшего его сына, царевича Давида Георгиевича, будущим по нем наследником». Затем 12 декабря происходило торжественное коронование Георгия, и с этой поры Грузия фактически стала частью России.

Актом присоединения Грузии в состав Российской империи вошли Карталиния, Кахетия с Самхетией, делившейся тогда на Триалетскую и Борчилинскую провинции, провинции Бомбанская, Шамшадильская, земли осетин, тушинцев, пшавов и хевсуров. Таким путем Русь уже окончательно перевалила через горный хребет в Закавказье, и теперь ей оставалось, упрочившись там, распространять свое влияние между мелкими горскими народами, из которых каждый, даже в отдельности, представлял серьезного врага.

Признание со стороны русского правительства Георгия царем Грузии, а престолонаследия – за его потомством лишило сыновей царицы Дарьи всяких надежд на будущее, и наиболее решительный из них, царевич Александр, поспешил скрыться в Персии, где начал подбивать шаха Баба-хана к походу на Грузию. Георгий встревожился и снова обратился с просьбами о помощи к русскому правительству. Тогда в Тифлис был прислан Кабардинский полк под командою генерал-майора Василия Семеновича Гулякова. Лазарев и Гуляков явились двумя честными силами, беззаветно послужившими Руси во вновь приобретенном крае и сложившими свои головы ради великого дела служения своей родине.

У Грузии в это время явился враг, грозивший этой несчастной стране всевозможными бедами. Этот враг был Омар, хан аварский, являвшийся, в сущности, господином всего Лезгистана.

Омар-хан был человек предприимчивый и смелый до дерзости. Авария в то время была центром Нагорного Дагестана, и все лезгинские племена, так или иначе, находились или в зависимости, или под влиянием аварского хана. Омар же, несмотря на несомненный природный ум, нисколько не задумался над тем, что Грузия уже принадлежит России, борьба с которой для ничтожного народца была невозможна, и, собрав лезгин, вошел в пределы этой страны, предавая все на своем пути истреблению. Лезгинские скопища шли прямо на Тифлис, и Лазарев с Гуляковым быстро выступили им навстречу. На пути к русскому отряду, состоявшему из полков 17-го егерского и Кабардинского, примкнула грузинская милиция, во главе которой были царевичи Баграт и Иоанн. 5 ноября 1800 года русские сблизились с лезгинами до расстояния в шесть верст, но Омар ночью обошел русских и направился на Тифлис. Приходилось спасать столицу, и Лазарев, совершив удивительное по своей быстроте движение, обогнал лезгин и 7 ноября уже был впереди их, преграждая им путь через реку Иору вблизи кахетинской деревни Кагибет.

Омар-хан, очевидно, не ожидал русских так скоро. Он своими лучшими дружинами занял лесную опушку, вдоль нее повсюду были разложены костры, а, по донесению разведчиков, большая часть всадников была отправлена ханом отыскивать в окрестности провиант.

Тихо втянулся русский отряд в долину реки Иоры. По приказанию Лазарева сейчас же началось наступление двумя колоннами, за которыми следовали грузины. На половине пути стояла ветхая сторожевая башня. Прежде чем русские успели осмотреться, засевший там настороже лезгин выстрелил, и на правом берегу Иоры вдруг все всполошилось.

Слишком поздно был дан сигнал. Русские находились уже на таком расстоянии, что в случае, если бы лезгины опять начали отступление, догнать их не представляло бы труда.

Впрочем, и Омар-хан понял, что отступление ни к чему не поведет. Так или иначе, а битва была неизбежна. Смелость словно проснулась в лезгинах; в русском отряде ясно видно было, как неприятели стягиваются к реке, готовясь перейти через нее и первыми ударить на наступавших.

Наступило решительное мгновение.

– Братцы! – громко воскликнул Лазарев, указывая на лезгин. – Видите, вот враги! Мы их не тронули, они же своей дерзостью осмелились оскорблять славу русского имени! Покажите им, что всякую обиду русские смывают кровью… Вперед, братцы, не в первый раз вам побеждать татар!

– Рады стараться, отец наш! – как раскаты грома, вырвался крик из сотен солдатских грудей. – Не бойся за нас, мы постоим за русскую славу, покажем бритолобым себя!

Отряд быстро перестроился в боевой порядок. Каре из лазаревских егерей составило правый фланг, гуляковцы стали на левом, в промежутке между ними стали грузины под командой царевичей Иоанна и Баграта.

В грозном молчании стоял весь этот отряд, ожидая уже переправившегося через Иору на ее левый берег врага.

Омар-хан, даже не дожидаясь, пока все его дружины перейдут реку, с одними только своими всадниками кинулся на правый фланг русских войск. Эта атака была верхом дерзости. В первые мгновения казалось, что лезгины сомнут, раздавят русскую пехоту, так стремителен был их натиск.

Русские подпустили врага совсем близко к себе.

Вдруг в то самое время, когда неистово оравшие горцы были всего в нескольких сотнях шагов, раздалась ровная, спокойно и отчетливо произнесенная команда:

– Пли!..

Грянул ружейный залп, и к треску ружейных выстрелов присоединился гром орудий. Пули и картечь свинцовым дождем брызнули по наседавшим… Раздались отчаянные крики, стоны, вопли, проклятия; у лезгин все перемешалось, перепуталось; люди сбились в кучи; еще мгновение – и живая волна отхлынула…

Ей вслед грянул еще залп…

«Не малое число от сего приема, – доносил после боя Лазарев Кноррингу, – начало лбами доставать землю и доискиваться в оной мнимых прав, которых Омар-хан был мнимым поборником…»

Волнующиеся от вполне понятного первого напряжения солдаты готовы были кинуться на сбившегося в одну общую массу врага. Только одна воинская дисциплина сдерживала егерей на своих местах.

Генерал Лазарев медленно выехал вперед, осматривая расположение лезгин. Вдруг он вздрогнул – лезгины неслись на грузинскую милицию. С диким гиканьем кинулись они, обнажив шашки, на своих робких врагов. Уж здесь-то они были уверены, что их нападение не пропадет даром. Картечь из двух орудий грузинского отряда не остановила их. Начался рукопашный бой. Вдруг крики ужаса раздались с тыла. Сардар Омар-хана (главный начальник) Искандер-бек, обойдя грузин, напал на самую слабую часть отряда царевичей. Здесь не было не только пушек, но даже и ружей. Грузины приняли неприятеля «в палки». Началась безобразная бойня. Несчастные не могли даже прибегнуть к своему обычному в таких случаях приему – к бегству: лезгины окружили их, но как раз в это время на нападавших со штыками наперевес кинулись солдаты генерала Гулякова. Натиск их был бурно стремителен. Забывшие совсем в своем увлечении о русских лезгины начали отступать.

Теперь они действительно попали в ловушку. При отступлении им никак нельзя было миновать лазаревских егерей; аварцы попали под перекрестные выстрелы пехоты и артиллерии.

«Победоносное российское „ура!“, – рапортовал Лазарев об этом сражении Кноррингу, – раздавалось по обоим крылам, и с последними выстрелами погибла неприятельская сила. Наконец, были принесены две жирные головы, одна – сардара Омар-хана, другая – якобы Джен-Гутая, громада которого представилась первая перед лицом всех победоносных российских воинов. Казалось, она дышала варварским свирепством, а обширность и толстота ее доказывали, что она упитана была туком злодеяний и набита одною буйственностью».

Наступивший вечер прекратил трехчасовой бой.

Бежавших лезгин не преследовали. Вся местность в долине Норы была покрыта то лесом, то колючим терновником, то перерезана множеством оврагов, и движение по ней в темноте было просто невозможно.

Лазарев отошел со своим отрядом к деревушке Кагибету и здесь расположился на ночлег.

Настало утро, и с первыми же лучами солнца открылась картина того страшного побоища, какое испытали накануне лезгины. «Камыши, кустарники, рвы, – говорит историк, – были наполнены трупами, между которыми слышались стоны раненых и умирающих. По всему полю солнечные лучи освещали траву, обагренную человеческою кровью. Местами кровь стояла на каменистой почве лужами. За Иорой на месте неприятельского становища были видны следы страшного смятения и ужаса, охватившего лезгин. Они побросали все свои съестные припасы, так что во многих местах найдены были ножи в таком положении, которое можно себе представить при полуразрезанной пище».

Потери лезгин простирались до 2 тысяч человек убитыми и ранеными. Сам Омар-хан, по сведениям, полученным генералами, был тяжело ранен пулей в бедро. Потери русского отряда состояли из одного убитого, одного раненого и одного контуженного в ногу офицера.

Битва на Поре имела важные последствия. Омар-хан, тяжело раненный, вскоре умер «от досады» на поражение; вместе с тем горцы воочию увидали, какого врага они имеют перед собой, и уже не осмеливались вступать с русскими в открытую борьбу. Даже в Петербурге поняли значение этой битвы. Император Павел пожаловал за победу Лазареву и Гулякову, а также царевичам Баграту и Иоанну командорские кресты ордена Святого Иоанна Иерусалимского; нижние чины, участвовавшие в битве, получили по рублю на человека. В русских воинов вместе с тем вселилась полная уверенность в своей непобедимости.

Лазарев и Гуляков, Эриванский (17-й егерский) и Кабардинский полки стали, по словам историка Кабардинского полка, «первыми камнями того фундамента, на котором построилась вся вековая слава геройской кавказской армии…».

Мало того, битвой на Иоре началась та великая Кавказская война, которая через шестьдесят с лишком лет закончилась пленением Шамиля. К описанию событий этой войны мы и переходим в дальнейших очерках, а здесь, в заключение, скажем лишь о конце самостоятельного существования Грузии.

Умиравший царь Георгий, ясно понимая, что страшное междоусобие между его наследниками и его братьями разразится немедленно после его смерти, с одра болезни писал императору Павлу, «что Грузия, так или иначе, должна покончить свое самобытное политическое существование и что грузинский народ желает вступить единожды и навсегда в подданство Российской империи с признанием всероссийского императора за своего природного государя и самодержца».

В этом смысле 18 декабря 1800 года был издан высочайший манифест, и через десять дней после этого Георгий умер. С его смертью упразднился грузинский престол и перестала царствовать династия Багратидов, а 16 февраля 1801 года Грузия окончательно и навсегда воссоединилась с Россией.

В первое время шли неурядицы, являвшиеся, главным образом, следствием того, что генерал Кнорринг и министр Коваленский совершенно не понимали своего положения в новоприобретенной стране. Кнорринг, например, заставлял под угрозой штыков присягать добровольно присоединявшийся народ на подданство государю, чем едва не вызвал на первых же порах всенародного бунта. Уехав на линию, он передал управление страной Коваленскому, а тот стал действовать так, что, по словам историка, «анархия и неурядицы в Грузии еще более усилились». Всем этим пользовались горские народцы и жестоко грабили страну. В это время в Тифлис был прислан Кавказский гренадерский полк, которым командовал генерал-майор Тучков, были выставлены военные прикрытия на границах Карталинии и в Нижней Кахетии, но нападения горцев так участились, что русские войска потеряли возможность оказывать им противодействие. Особенно дерзки были лезгины. Внутри страны оставшиеся без надежд на престол царевичи мутили народ. С таким положением должно было покончить во что бы то ни стало, и осенью 1802 года Кнорринг и Коваленский были убраны с Кавказа, а главнокомандующим в Грузию высочайше назначен был князь Павел Дмитриевич Цицианов.

Новая эпоха началась для Кавказского края, и лучшей характеристикой этой эпохи являются следующие вдохновенные строки незабвенного Пушкина:

Я воспою тот славный час,

Когда, почуя бой кровавый,

На негодующий Кавказ

Поднялся наш орел двуглавый;

Когда на Тереке седом

Впервые грянул битвы гром

И грохот русских барабанов,

И в сече, с дерзостным челом,

Явился пылкий Цицианов…

Очерк седьмой

Борцы за Кавказ

Все то минуло, остались

Лишь могилы в поле, —

Те высокие могилы,

Где лежит зарыто

Тело белое казачье,

Саваном повито!

Солнце Руси и его кавказские враги

В самом начале XIX века над Русью засияло солнце, яркое животворное солнце… Была непогода, стоял душу щемящий сумрак – и вдруг разом, рассеивая тучи, полились благодатные лучи… Все ожило, все зашевелилось, новые птицы запели новые песни – хорошие песни…

12 января 1801 года на всероссийский престол вступил юный император Александр Павлович – впоследствии Благословенный, по единодушному признанию всех русских людей.

Он-то и был ярким животворным солнцем, вдруг осиявшим всю Русь.

Много света, много тепла обещало русскому народу начинавше еся царствование, к тому же и всемогущая и всеведающая судьба в первые же дни подарила юного императора великолепным подарком, новым царством, Грузией прекрасной…

Ну уж и подарок! Хотя бы его вовсе не было! Во столько он денег да крови обошелся русскому народу, что и сам того не стоит… Грузия прекрасная! Была она когда-то прекрасной, а после того, как похозяйничал там Ага-Магомет, от прекрасного одни обломки да осколки остались, да и те пришлось своею собственною кровью отстаивать… Персы и турки так и зарились на остатки когда-то действительно великого царства, а тут еще с одной стороны лезгины, с другой – имеретинцы, впереди – чеченцы, кабардинцы да черкесы, а в середине – грузинские царевичи. От всех отбивайся, всех укрощай; и диво бы в такое время, когда досуг был, а то как раз в ту самую пору, когда сперва на Западе приходилось Европу от Наполеона спасать, потом собственными русскими боками за это «спасение» с тем же Наполеоном рассчитываться и его из величия в ничтожество приводить. Тут уже не до Грузии да Имеретин, не до Мингрелии и им подобных, сколь бы они прекрасны ни были…

Пусть так, но против судьбы не пойдешь. Судьба триста лет толкала Грузию в объятия России, наконец, Грузия сама склонилась к подножию русского престола, нельзя же было не наклониться, чтобы поднять то, что само в руки дается. А если ради этого пришлось «поучить» русским оружием персюков, то так им и следовало: сами виноваты – смирно не сидели, тоже с Русью воевать вздумали; вот и поплатились… У Руси для них нашлись прекрасные учителя: Цицианов, Тормасов, Паулуччи, Котляревский. Их имена ярко сияют на скрижалях русской военной истории, столь же ярко, как потом засияли имена Ермолова, Паскевича, Муравьева-Карского… Великие имена, славные имена, память о них должна бодрить, воскрешать дух во всякие годины испытаний, ибо ослепительный блеск славы предков, несомненно, должен воспламенять и потомков…

А что касается борьбы, то разве без нее можно обойтись? Жизнь – борьба. Человек борется за существование, а отвоевав себе право на него, продолжает бороться за улучшение своего положения. Сильные одолевают и живут в свое удовольствие, слабые погибают или влачат жалкое существование. Так же и государство должно бороться и побеждать, победитель же всегда пользуется плодами своих побед.

Присоединилась бы Грузия к России или нет, а для последней борьба на Кавказе была неизбежна, – и борьба длительная, борьба, в которой победы ничего не приносили, если, конечно, не считать славы. Борьбу на Кавказе и за Кавказ можно сравнить с какой-нибудь кропотливою работою, вышиванием по канве например. Сколько бы ни вышито было красивейших узоров, а работа все-таки будет кончена лишь тогда, когда будет расшито этими узорами все полотнище. На полуделе тут не остановишься, ибо даром пропадут все исполненные труды, и только один конец может увенчать дело…

Много-много пришлось Руси «расшить узоров», пока не было покончено ее дело и весь Кавказский край на вечные времена не стал ее достоянием…

Действительно, не совсем ко времени пришлась для Руси эта работа, но и то сказать, что после, когда появились всякие «европейские концерты», вряд ли удалось бы довести ее до такого конца, к какому она была приведена Русью сорок лет тому назад. Было то время «временем богатырей». На екатерининских походах развился воинский дух; Отечественная война укрепила в русском народе уверенность в своей непобедимости, а Кавказ с его более чем шестидесятилетнею борьбою непрерывно поддерживал эту уверенность. С далекой окраины чуть не ежедневно приходили в русские места вести о блестящих победах. Как тут не укрепляться было сознанию собственного могущества, уверенности в талантах вождей, в непобедимости плоти от плоти, кости от костей России – великой русской армии.

Таково нравственное значение Кавказской войны.

На Кавказе люди приучились любить Россию. Не говоря о русских, а даже чужаки – попадавшие на Кавказ иностранцы – стремились умереть во славу России. Кавказ для Руси являлся отводным клапаном, через который сбывался весь избыток ее народных сил. Буйство и возмущение нетерпимы в благоустроенном обществе, а между тем они заложены в самой природе человека. Те, у кого в натуре их было чересчур много, всегда могли сбыть избыток сил под черкесскими пулями, чеченскими кинжалами, лезгинскими шашками. И уходили на Кавказ все буйные элементы, а в недрах России оставались и трудились на пользу родины те, кому по сердцу был мирный труд. А буяны и ушкуйники, порастрясши на Кавказе свою силушку, поустав, возвращались назад шелковыми и ни о чем, кроме отрадного покоя, не думали. Но они возвращались назад с великою добычею – с пламенной любовью к родине, за которую они и силы свои полагали, и жизнью жертвовали: ведь всегда особенно дорогим становится нам, людям, то, над чем мы потрудились, чему мы жертвы принесли, и чем более жертва, тем дороже кумир, которому она приносится…

Кумир же русских людей – Россия-мать; так было всегда, так и вечно будет…

А все-таки, как только была присоединена Грузия, пришлось сразу с четырьмя и даже пятью врагами бороться.

Первым таким врагом явились персияне. Десять лет задавали им кровавые уроки русские богатыри, прежде чем могли образумить их. Очень уже много народа было у «повелителя Ирана» (еще бы много не быть: у Фетх-Али-шаха – он же Баба-хан, – племянника евнуха Али-Магомета, от тысячи жен, одно только мужское потомство явилось в 935 сыновей и внуков!), будь его поменьше – поскорее образумились бы персюки…

Вторым врагом явились закубанские горские племена. С ними пришлось вести борьбу повседневную, мелкую, упорную, то оборонительную, то наступательную. Это не была война, а просто борьба, и борьба без ощутительных результатов, ибо в то время главною целью русских было обуздание этих народцев, а не покорение их.

Затем Кабарда, Чечня, Лезгистан и Дагестан, бывшие ареною такой же борьбы, как и с черкесами. Врага приходилось уничтожать, так как остававшиеся в живых враги о покорности не думали, пощады не просили и всегда были опасны, как опасен для дома огонь, тлеющий около него.

Наконец, со стороны Черного моря постоянною угрозою являлись турки, а в первые годы по присоединении Грузии приходилось еще возиться с то и дело возмущавшимися народцами и племенами, населявшими южные склоны Кавказа.

Итак, с самого начала XIX столетия борьба или война из Предкавказья оказалась перенесенною в Закавказье. Народ там был более пылкого темперамента, способный ко всевозможным увлечениям, готовый волноваться и проливать кровь в своих ни чем не обуздываемых порывах. Но русские люди всегда славились своим умением приспособляться к обстоятельствам. Приспособились они и в этой борьбе, тем более что на первых порах судьба даровала русским воинам таких вождей, какие именно были надобны по условиям местной борьбы.

«Грозный князь»

Наиболее блестящими из этих вождей в начале кавказских войн являются князь Павел Дмитриевич Цицианов и Петр Степанович Котляревский. Около них ютятся dii minores (меньшие боги) тогдашнего Кавказа: генералы Иван Петрович Лазарев, Василий Семенович Гуляков, Петр Данилович Несветаев, Федор Филиппович Симанович, Григорий Иванович Глазенап, Петр Гаврилович Лихачев, Семен Андреевич Портнягин, Федор Яковлевич Бурсак, Иван Петрович Дельпоццо. Их имена навсегда остались в истории. Они вписаны на ее скрижали рядом героических подвигов, прославивших Россию и подготовивших почву к покорению Кавказа при бессмертном Ермолове.

Существует мнение, что для того, чтобы быть полководцем, необходимо обладать пылкой фантазией. Пожалуй, это и так. Суворов и Наполеон воображали свои победы, прежде чем совершали их, а когда воображение создавало им план будущей битвы непременно с желаемым результатом, они только исполняли этот план; но так как их противники не всегда были одарены фантазией, то их и ждал проигрыш. Одарен был пылкой фантазией и князь Цицианов, сын ученого и племянник литератора. От отца – ученого-геодезиста – он унаследовал способность к точным выводам из отдельных наблюдений, умение обобщать эти выводы в нечто целое и направлять их в желаемую сторону. Цицианов происходил из древнейшего грузинского рода, ставшего княжеским еще при грузинской царице Тамаре Великой, то есть в XII столетии. Предки его были славными полководцами и нередко роднились с царскими домами. Двоюродная сестра князя Павла Дмитриевича, Мария Георгиевна, была последнею грузинскою царицею – супругою царя Георгия XII, но сам он, несмотря на тесную кровную связь с грузинским народом, был чисто русским человеком, горячо любившим Русь, за которую он и сложил, в буквальном смысле этого слова, свою голову.

Прадед князя Павла, князь Паати Евсеев Цицианов (Цицишвили), выехал вместе со знаменитым царем Кахетии и Карталинии Вахтангом в Россию. Это случилось в 1725 году, и знатные выходцы не застали в живых великого Петра, к которому они направлялись. Вахтанг умер в Астрахани, а Цицианов со всем своим семейством принял русское подданство. Князь Павел и родился в Москве 8 сентября 1754 года, и детство прожил там, записанный, по обычаю того времени, с первых дней своего существования в Преображенский полк. Впрочем, сравнительно с другими, он по службе двигался медленно и был произведен в полковники лишь тридцати двух лет от роду. Под его команду был отдан Санкт-Петербургский гренадерский полк, и с ним он так отличился в турецкую войну под Хотином (1788), что сам фельдмаршал Румянцев восхитился его энергией. Отличил Цицианова и Суворов, под начальством которого князь Павел был в польской войне 1794 года. Русский чудо-вождь даже в своих приказах предписывал «сражаться решительно, как храбрый генерал Цицианов». Князь Павел был произведен в генерал-майоры в 1793 году. Когда в 1796 году императрица Екатерина II послала свои войска к границам Персии, князь Павел был назначен командиром всей иррегулярной конницы и после взятия Дербента и присоединения окрестных ханств был первым комендантом Баку.

Как и все, кто чем-либо выдавался при императрице Екатерине, Цицианов должен был уйти в отставку при вступлении на престол императора Павла, и лишь при его преемнике, императоре Александре I, он снова был призван на службу с назначением главнокомандующим в Грузии.

Цицианов отличался острым умом, редкой проницательностью и дальновидностью, хотя эти два последние качества не сослужили ему службы в последний день его жизни. Князь Павел обладал железною волею, но в то же время был несколько суеверен. Ради пользы русского дела в Грузии он не задумался арестовать свою двоюродную сестру, царицу Марию, и выслать ее в Воронеж в монастырь. О той настойчивости, с какой он вел сражения, сложились легенды, и не его вина была в том, что ему не дали взять Эривань, как он взял Ганжу. Вместе с тем Цицианов прекрасно знал, с кем он имеет дело, и умел говорить с кавказцами таким языком, какой внушал им величайшее почтение к России. К тому же в характере Цицианова была сатирическая черточка, и, пользуясь ею, он умел придавать своим словам едкость, порою действовавшую не хуже любого оружия. Его сатира на Потемкина «Беседа русских солдат в царстве мертвых» одно время шумела в тогдашнем петербургском высшем обществе, а горцам он писал воззвания в роде нижеследующего: «Истреблю вас всех с лица земли, пойду с пламенем и сожгу все, чего не займу войсками; землю вашей области покрою кровью вашей, и она покраснеет, но вы, как зайцы, уйдете в ущелья, и там вас достану, и буде не от меча, то от стужи поколеете».

Такие многообещающие в будущем обращения действовали на горцев, которые прозвали Цицианова «грозным князем». Да и подчиненные главнокомандующего тоже быстро уверились в его решительности.

– Наш князь, – говорили в войсках о Цицианове, – сделав музыку из пуль и ядер, всякого хана заставит под свою дудку плясать!..

Но грозен был князь Павел только с врагами. О своих офицерах и солдатах он заботился с небывалой по тому времени нежностью. Он выхлопатывал пенсии и вспомоществования раненым и искалеченным, и семьям убитых в сражениях, щедро награждал отличившихся, находил для всех доброе, ласковое слово и во время походов наравне со всеми делил все труды, лишения и опасности. Но, проводя большую часть времени в походах, князь Павел находил еще возможность заботиться и о благоустройстве доверенной ему страны. Более всего он в этом отношении обращал внимание на развитие просвещения среди грузин. Он устраивал школы, гимназии и, понимая, что Грузия слилась с Русью уже навсегда, особенно старался, чтобы насаждаемое в грузинском народе просвещение было исключительно русским: русский язык при Цицианове был введен во всех школах, русские книги старательно распространялись в народе и т. д.

Таков был этот человек, этот полководец, какого дотоле еще не видал Кавказ, таков был этот государственный деятель, весь ушедший в дорогое ему дело устройства родной страны…

Чудо-вождь

Нечто иное представлял собою Котляревский. Котляревский был блестящим метеором, пронесшимся с быстротою над Кавказом или, вернее, над севером Персии, осиявшим русских чудо-богатырей своим ослепительно-ярким светом и по воле судьбы бесследно угаснувшим в то время, когда впереди у него была молодая жизнь. Петр Степанович не был великим стратегом, как Суворов или Наполеон, только потому, что сошел с жизненной сцены слишком молодым, но по своим личным свойствам, по воздействию на воинские массы это был дважды, трижды Скобелев, и то, что свершил он в недолгие годы своей боевой жизни, ныне представляется поистине изумительным, прямо чудесным и вряд ли для кого достижимым… Прежде всего, вот что о Котляревском. Цицианов был природный аристократ, потомок полководцев и героев; свой талант он унаследовал от долгого ряда предков, да и, наконец, по самому положению его семьи князю Павлу было нетрудно занять выдающееся место. Котляревский был сын деревенского бедняка священника (по некоторым указаниям, даже дьячка). Он родился 7 июня 1772 года в селе Ольховатовке Харьковской губернии. На что он мог бы рассчитывать при начале своей жизни? Самое большее – на то, чтобы пристроиться к какому-нибудь сельскому причту, потом, в наилучшем случае, «попеть» в какой-нибудь захолустной церковке. Вряд ли у него могла бы быть какая-нибудь иная жизненная дорога, и вдруг про этого жалкого, ничтожного поповича сам великий Пушкин поет:

Тебя я воспою, герой,

О, Котляревский, бич Кавказа!

Куда б ни мчался ты грозой,

Твой путь, как черная зараза,

Губил, ничтожил племена!

Но как же могло случиться, что ничтожный попович вдруг попал «из грязи да в князи»?

Судьба, случай, может быть, предопределение свыше – вот что вывело его на путь славы. Генерал в двадцать девять лет от роду, герой Мигри, Ахалкалак, Асландуза, Ленкорани, человек, к которому впоследствии ездили на поклон и за советом кавказские наместники, деятель, которого в трудную кавказскую годину просил принять на себя бремя проконсульства над Кавказом такой гордый монарх, как император Николай Павлович, – Петр Степанович Котляревский был случайно замечен в доме своего отца поневоле приютившимся там в снежную бурю кавказским героем меньшей величины и славы – Иваном Петровичем Лазаревым. Должно быть, от скуки (из-за бури Лазареву пришлось просидеть в Ольховатовке около недели) Иван Петрович стал наблюдать за подростком-поповичем и подметил в нем черточки совсем не «духовного свойства». Двенадцатилетний Петруша бредил войной, говорил о сражениях, а в это время Россия уже была полна славою Суворова, тоже еще в дни детства бредившего битвами, составлявшего такие диспозиции боев, какие были не по плечу и умудренным опытом генералам. Вот эти-то «суворовские черточки» и подметил Лазарев в подростке. Иван Петрович был добрый, честный, чуткий человек. Он смекнул, что этот попович создан природой вовсе не для того, чтобы петь на клиросе да учить крепостных мужиков христианскому смирению. Лазарев сумел уговорить о. Степана поручить ему сына. Уговоры подействовали, и на тринадцатом году Петр отправился на Кавказ. Лазарев не забыл талантливого юношу, устроил его в четвертом батальоне Кубанского корпуса, и Котляревский четырнадцати лет от роду уже начал свою боевую карьеру, приняв «огневое крещение» под стенами Дербента, куда привел русские войска Валериан Зубов. До двадцати лет Петр Степанович тянул солдатскую лямку. Лазарев, под начальством которого он служил, не оставлял его своим вниманием, но и не потакал ему. Котляревский последовательно был произведен в фурьеры, сержанты и лишь в 1794 году получил первый офицерский чин. Его покровитель выхлопотал ему перевод в 17-й егерский (Эриванский) полк, шефом которого он был, и взял его к себе адъютантом. Вплоть до трагической кончины Лазарева не разлучался с ним Котляревский, а после него отказался от лестного предложения Цицианова, тоже заметившего выдающиеся способности молодого офицера и предложившего поступить к нему адъютантом. Чести быть при главнокомандующем Котляревский предпочел строй и получил в командование егерскую роту.

С Лазаревым Петр Степанович совершил поход в Грузию; при Лазареве он впервые заявил себя в битве с лезгинами на Поре 7 ноября 1800 года и за этот бой получил сразу две награды: чин штабс-капитана и крест Святого Иоанна Иерусалимского. С Цициановым он начал совершать в первую персидскую войну свои удивительные подвиги, был впервые изранен, двадцати девяти лет от роду он уже был генералом русской армии, тридцати – генерал-лейтенантом, тридцати одного года – кавалером ордена Святого Георгия 2-го класса и… жалким инвалидом.

Дорого заплатил судьбе Котляревский за все ее милости.

Ты днесь покинул саблю мести,

Тебя не радует война;

Скучая миром, в язвах чести

Вкушаешь праздный ты покой

И тишину домашних долов! —

поет, обращаясь к нему, Пушкин.

Тридцать девять лет тяжелых страданий были расплатою за двенадцать лет блестящих успехов. При штурме Ленкорани у Котляревского были разбиты черепные кости. Хирургия в то время не стояла еще на такой высоте, как ныне. Из головы героя были вынуты сорок осколков костей, и хотя Петр Степанович уцелел, но каковы были его страдания, можно судить уже по тому, что он не был в состоянии выносить ни малейшего шума, свежим воздухом он мог дышать только в жаркие летние дни, всякое движение приносило ему муку, – и такая жизнь длилась тридцать девять лет!

«Ура, Котляревский! – восклицает в своей биографии этого мученика дед другого русского героя, Белого генерала, Иван Никитич Скобелев. – Ты обратился в драгоценный мешок, в котором хранятся в щепу избитые, бесценные геройские твои кости. Но ты жестокими муками своими продолжаешь еще служить государю с пользою, являя собою достойный подражания пример самоотвержения воина и христианина!»

В самом деле, какая глубокая вера должна быть у человека, чтобы почти сорок лет сносить физические мучения без всякой надежды на избавление от них! Какая громадная сила воли нужна для этого! Ведь оборвать муки было так легко. Один миг – и для героя наступил бы вечный блаженный покой, но Котляревский предпочел мученическую жизнь радостной смерти, памятуя, что всякая жизнь исходит от Бога и никто, кроме Него, не может распоряжаться ею…

Обнаженный мозг Котляревского был здоров, жив и работал. Герой слышал, знал, что там, где так ярко сияла его слава, явились новые люди, новые титаны войны. Он слышал об их подвигах, победах, славе, и ведь он был человек! Что он должен был перечувствовать, когда Русь снова двинулась на Иран и снова солнце славы засияло над русскими воинами, и его, победоносного вождя, не было на полях битв, уже прославленных им… Что он должен был почувствовать, когда его, немощного, никуда не годного инвалида, император Николай Павлович, произведя в 1826 году в генералы от инфантерии, просил принять командование войсками, отправлявшимися в новый персидский поход!

«Уверен, – писал Котляревскому император, – что одного имени вашего достаточно, чтобы одушевить войска, вами предводительствуемые, устрашить врага, вами пораженного и дерзающего снова нарушить тот мир, к которому открыли вы первый путь вашими подвигами!»

Котляревский заплакал, получив этот рескрипт, но отказался от командования…

Почти сорок лет своей мученической жизни Котляревский провел в селе Александрове, Бахмутского уезда. Здесь он построил церковь, священником которой, по его просьбе, стал его старичок-отец. В 1838 году по настоянию врачей Петр Степанович перебрался на Южный берег Крыма под Феодосию, где приобрел себе мызу Добрый Приют. Единственные люди, которые находились при нем во все годы его страданий, это были его двоюродная племянница и изувеченный в знаменитой Асландузской битве боевой товарищ Котляревского майор Шультен. В Александрове над обоими инвалидами прогремели громы Отечественной войны, потом парижского похода, потом второй персидской и первой освободительной турецкой войн; там же раздавалось эхо ермоловского покорения Кавказа. В «Добрый приют» то и дело долетали отзвуки кавказских побед при бесконечной борьбе преемников Ермолова. Сюда к герою-инвалиду приезжал его боевой товарищ, наместник Кавказа, князь Михаил Семенович Воронцов; здесь же в 11 часов ночи на 22 октября 1851 года смерть прекратила мучения этого богатыря…

Удивителен Котляревский. Он, дитя бедняков, прожил жизнь только на свою пенсию; особых достатков у него никогда не было, но с какой трогательной заботливостью помнил он о своих боевых товарищах. Из собственных, не особенно обильных средств, он уделял часть на постоянные пенсии беднякам-инвалидам; он до конца своей жизни выдавал пенсию доктору Грузинского полка, заботам которого под Ленкоранью он был обязан жизнью; наконец, чувствуя приближение смерти, Котляревский задумал обвенчаться с старушкой двоюродной племянницей, дабы пенсией, следуемой вдове полного генерала, обеспечить ее дальнейшее существование. Смерть помешала ему, и он, уже умирая, со слезами твердил: «Боже мой, я умру неблагодарным!» Государь, узнав, о чем тосковал в последние часы своей жизни Котляревский, щедро обеспечил самоотверженную женщину, пожертвовавшую герою лучшими годами своей жизни…

На Кавказе память о Котляревском была жива.

Вот приказ кавказского наместника Муравьева, прочитанный в войсках Кавказского корпуса спустя сорок два года после ленкоранского штурма.

«Среди вас, – говорится в приказе, – возрос и прославился герой Котляревский. Пусть имя его всегда будет в памяти и сердце вашем как пример всех военных доблестей».

Воин-христианин, строгий к себе, Котляревский был строг и к подчиненным, уклонявшимся от исполнения своего дела. Он любил и сберегал солдата, сам разделял с ним труды и лишения, неразлучные с военным бытом. Он не пренебрегал строем, в дисциплине он видел залог нравственной силы, а потому и успеха, и войско понимало и любило его, а с именем Котляревского переданы потомству имена Ахалкалака, Асландуза и Ленкорани, где с малыми силами поражал он массы врагов.

«Благоговея перед Котляревским, – заканчивает Муравьев о герое, – среди вас, воины Кавказа, буду искать ему подобных и найду их!»

Вот справедливая оценка, данная преемником предшественнику.

Из позднейших героев к Котляревскому ближе всего подходит Скобелев, но Белому генералу более посчастливилось, чем Котляревскому, и в жизни, и после смерти. Скобелев – народный герой, хотя у Скобелева на счету всего только одна «третья Плевна» да ахалтекинская экспедиция. Котляревский – только кавказский герой. О Котляревском даже мало знают в России; имя его ныне почти ничего не говорит русскому сердцу, а между тем этот «генерал из поповичей» своими подвигами куда повыше Белого генерала, исключительное геройство которого создано народной фантазией, всегда созидающей для толпы ярко блестящих кумиров. Котляревский не стал таким народным кумиром – слишком мало талантов подарил XIX веку XVIII век, но имя его не должно быть забыто, и потому в заключение его краткой характеристики скажем вместе с поэтом:

О, Котляревский! Вечной славой

Ты озарил кавказский штык!

Помянем путь его кровавый,

Его полков победный клик!

Сделав характеристику двух знаменитых вождей русских войск на Кавказе в эпоху Александра I, перейдем теперь к характеристике их соратников.

Отцы-командиры

19 апреля 1803 года генерал Иван Петрович Лазарев, сопровождаемый полицмейстером Сургуновым и несколькими офицерами, отправился в царский дворец Тифлиса. Накануне там по приказанию князя Цицианова была задержана его двоюродная сестра, вдовствующая последняя царица Мария Георгиевна, с сыном – царевичем Жабраилом и дочерью – царевною Тамарою.

Хорошо знал князь Павел Дмитриевич своих земляков. Грузии была нужна твердая власть, но власть единоличная. От двух царей – Ираклия и Георгия – царевичи, поддерживаемые грузинскою знатью, терявшей при русском правительстве свои привилегии грабить и разорять народ, всегда готовы были начать в стране бесконечную смуту. Пьяница Юлон, полудикарь Парнаоз, лукавый хитрец Вахтанг, не говоря уже об их малолетних братьях и о внуках царя Ираклия – все добивались восстановления престола грузинских царей с тем, конечно, чтобы занять его. Да к этому еще следовало прибавить неукротимого царевича Александра Ираклиевича, разжигавшего горцев против русских и открыто выступавшего против последних. Смуту в Грузии должно было пресечь в самом ее зародыше, и энергичный Цицианов не задумался убрать из Грузии все царское семейство. Особенно непокорна была царица Мария. Она даже задумала бежать из Тифлиса, но Цицианов приказал Лазареву арестовать свою сестру-царицу, а генералу Тучкову – взять царевичей. Тучков с царевичами справился и уже увез их в Мцхет; Мария же Георгиевна объявила себя больною и наотрез отказалась уехать из Тифлиса. Цицианов подтвердил Лазареву свое приказание, и вот Иван Петрович шел исполнять решительное повеление своего главнокомандующего.

Когда он явился во дворец, царица лежала в своей спальне. Она была одета и вовсе не казалась больною. Около постели царицы стояли ее дети – Жабраил и Тамара. С первых же слов Мария Георгиевна наотрез отказалась добровольно исполнить повеление главнокомандующего, и тогда Лазарев, объявив ей об аресте, оставил при царице для присмотра за арестованными офицера, а сам отправился отдать необходимые распоряжения. Однако, едва он вышел из покоя царицы, как до него донеслись шум борьбы, крики и лязг холодного оружия. Лазарев поспешил вернуться и увидал, что царевич и царевна с кинжалами в руках нападают на оставленного им офицера. Тот, не осмеливаясь поднять на царских детей оружие, оборонялся, как мог, голыми руками.

– Ваше высочество! Уймите их, иначе я позову солдат! – кинулся к царице Лазарев, но та вдруг приподнялась на своей постели.

– Так, дети, так! – завопила она, и в то же мгновение отчаянный вопль заглушил крики боровшихся.

Лазарев шатающейся походкой кинулся к дверям покоя; левый бок его был весь залит кровью. На пороге генерал зашатался и тяжело, со стоном рухнул на пол и забился в предсмертных конвульсиях!..

В тот самый момент, когда он подошел к кровати, царица Мария ударила его в бок кинжалом.

Рана оказалась смертельною – Лазарев умер, прежде чем успели оказать ему помощь…

Во дворце начался страшный переполох. Мария, Тамара и Жабраил с кинжалами в руках готовились оказать сопротивление каждому, кто решился бы к ним подступиться. Нужно было их взять, а чтобы взять – необходимо было обезоружить их. Никто не решался подступиться. Конечно, не боялись раны или смерти, но брать приходилось «деликатно» – ведь Мария Георгиевна была не только царицей, но и двоюродной сестрой главнокомандующего, а кавказские воины на деликатность не чувствовали себя способными.

Однако нужно было что-нибудь предпринимать. Полицмейстер Сургунов решился. Он, запутав руку в папаху, кинулся на царицу. Царевна Тамара взметнула было кинжалом, но Сургунов отбил удар папахой, и, промахнувшись, царевна вместо него ранила свою мать. Этим моментом воспользовались, и обе женщины вместе с юношей Жабраилом были схвачены.

Цицианов не пощадил преступной сестры. Он приказал генералу Тучкову препроводить Марию Георгиевну с детьми в Россию не как особ царского дома, а как простых преступников… (После высылки из Грузии царица Мария семь лет провела в воронежском Белогородском монастыре, затем была отпущена в Москву, где и умерла в 1850 году, на восемьдесят первом году жизни. После смерти прах ее был перевезен в Грузию и предан земле в мцхетском соборе.)

Но как бы справедливо ни было это возмездие, а Иван Петрович Лазарев, один из выдающихся кавказских генералов того времени, все-таки был мертв. Его погребли в Тифлисе в Сионском соборе.

Однако «война родит героев…».

Еще в битве на Иоре выделился своею храбростью шеф Кабардинского полка генерал-майор Василий Семенович Гуляков, и Лазарев считал его одним из главных виновников побед над Омар-ханом аварским.

«Геройские поступки его, – доносил Лазарев главнокомандующему Кноррингу, – и неустрашимость превосходят всякое засвидетельствование. Скажу только, что он во время сражения (Гуляков в бою на Иоре командовал правым крылом) находился всегда впереди каре, служа во всем примером для своих подчиненных, которые единодушно воздают ему справедливую признательность и выказывают к нему непреоборимую в подобных случаях доверенность».

Гуляков по происхождению был небогатый дворянин-калужанин и на Кавказ явился уже с солидным боевым прошлым. Он начал военную службу рядовым в 1768 году и участвовал в турецких, польской и шведской войнах. В последней войне Василий Семенович был ранен и по выздоровлении получил генеральский чин с назначением шефом Кабардинского полка. Сперва он оставался с полком в Георгиевске, затем был передвинут в Тифлис, куда его Кабардинский полк вступил 23 сентября 1800 года. После победы на Иоре Кабардинский полк занял Телав и Сигнах. Когда после смерти царя Георгия его брат Юлон был провозглашен царем Кахетии, Гуляков так решительно воспрепятствовал упрочению Юлона на престоле, что царевич и его приверженцы сами отказались от своих планов и, что было наиболее замечательно в этом случае, так это то, что Гуляков ухитрился подавить начавшуюся смуту без всякого кровопролития…

При Цицианове на долю Гулякова достались лезгины, которых ему удалось покорить и от руки которых он после пал на поле битвы.

При Цицианове борьба в Закавказье распадается на две стороны: борьбу с Персией и борьбу с царевичами, сыновьями Ираклия. Кроме неукротимого Александра в горы успели бежать еще царевичи Парнаоз и старший Юлон, «неудавшийся» царь Кахетии. Они-то и вызывали волнения среди горских народов и племен. Гулякову пришлось бороться и погибнуть в борьбе с царевичем Александром.

С Александром же и его братьями выпало на долю бороться генералам Петру Даниловичу Несветаеву и Федору Филипповичу Симановичу.

Первый из них был мелкопоместный ярославский дворянин, начавший службу в 1773 году в лейб-гвардии Измайловском полку рядовым. Покровителей у него не было, ему пришлось тянуть сперва солдатскую лямку, а потом офицерскую с лишком четверть века. Он участвовал в финляндской кампании, потом в польской войне 1794 года. Здесь Несветаеву пришлось служить под начальством Цицианова, который заметил молодого офицера и помог ему выдвинуться. При императоре Павле Несветаеву повезло. В течение двух лет он повысился из майоров до генерал-майора и был назначен шефом Саратовского пехотного полка, с которым простоял в Рязани до 1804 года. В этом году Саратовский полк был назначен в состав армии, действовавшей против персов, но Несветаеву не удалось принять участие в походе. Полк пошел за Кавказ, а его шеф застрял на линии, где его задержали служебные дела. Пока Несветаев кончал с этими делами, из-за грузинских царевичей вспыхнуло восстание осетин, и генерал должен был остаться во Владикавказе. Однако он не бездействовал, а принимал столь деятельное участие в прекращении восстания, что по представлению Цицианова государь пожаловал ему орден Святого Владимира 3-й степени, даже минуя 4-ю, которой у Несветаева не было. Впрочем, после этого Петр Данилович успел отличиться и в войне с персами, а потом в войне с турками, во время которой взять Карс помешало ему полученное от главнокомандующего тогда Гудовича приказание ничего не предпринимать против этой крепости.

Несветаев представляет собой тип генерала, каких в то время было и на Кавказе не много. Прежде всего это был человек непомерной доброты. Он вел спартанский образ жизни, ел солдатскую пищу, был доволен самой убогой обстановкой жилья и все, что оставалось у него от генеральского жалованья, отдавал солдатам и «в долг» своим беднейшим офицерам. Но эти «долги» были особенные. Хотя Несветаев аккуратно записывал их в особую книгу, но никогда не требовал возврата. Даже эти записи являлись с его стороны деликатностью: записывая долг, Петр Данилович не хотел смутить бедняков мыслью о том, что он дает им подачку. Если кто-либо из должников-офицеров уходил из полка, генерал целовал его и, открывая долговую книгу, вычеркивал фамилию должника, говоря:

– Христос, брат, с тобой! Прощай, брат, не поминай нас, брат, лихом, а мы с тобой, брат, совсем квиты.

При таком добродушии Несветаев был человек глубокой искренней религиозности. Перед выступлением в поход, все равно куда бы то ни было, его ротные командиры были обязаны читать перед фронтом молитву Господню, «Живый в помощи Вышняго» и «Да воскреснет Бог». И офицеров, и солдат Несветаев снабжал ладанками, в которых был зашит собственноручно написанный им вышеупомянутый любимый его псалом «Живый в помощи Вышняго». Перед сражением он нередко обходил ряды, крестя готовившихся к бою солдат. Вместе с тем Петр Данилович обладал хотя и грубоватым, но бодрящим юмором. Перед одним сражением с лезгинами он попросил у Цицианова подкрепления… в виде рома к чаю, и, когда понявший эту выходку главнокомандующий прислал ему шесть бутылок этого напитка, Несветаев объявил офицерам, что «подкрепление пришло», и так одушевил их, что очень серьезное сражение было выиг рано легко и без особенных потерь. Умер Несветаев в разгар турецкой войны, 7 июня 1808 года, от желтой горячки. На Кавказе он носил прозвище «горского генерала», и память о нем надолго оставалась среди осетин и лезгин.

Федор Филиппович Симанович был серб по происхождению и в ранней молодости служил в австрийской армии. В России вся его боевая деятельность протекла на Кавказе, где он пятнадцать лет подряд громил лезгин, осетин, хевсуров, пшавов, совершая при этом такие переходы через горы, что даже те, кто был в альпийском походе великого Суворова, прямо сознавались, что Альпы давались им легче, чем Кавказ. Симанович с своими богатырями появлялся в таких недоступных местах, куда даже горцы не всегда осмеливались заходить, и им, по словам историка, «в первый раз побеждены были народы, которые никогда побеждаемы не были…».

«Как велик был страх, наведенный на горцев Симановичем, – говорит Зиссерман, – можно судить по тому, что тридцать лет спустя не изгладилось еще впечатление его побед. Приходилось в разговоре с стариками хевсурами и пшавами замечать, с каким ужасом они вспоминали об участи, постигшей тогда их села…»

Но не одних горцев устрашал этот генерал: он был грозою имеретин, мингрельцев, и те надолго сохранили о нем приводившие их в трепет воспоминания…

Умер Симанович 2 ноября 1815 года – скоропостижно, во время занятий делами за столом в своем рабочем кабинете.

Несветаев и Симанович принадлежат Закавказью; наряду с ними необходимо поставить видного героя первой персидской войны – «храбрейшего из храбрых», по отзывам Цицианова, генерал-майора Семена Андреевича Портнягина.

«Храбрейший из храбрых»

Портнягин, как и его предшественники, начал военную службу рядовым – во Владимирском пехотном полку. По производстве в первый офицерский чин он перешел в Сумский гусарский полк и в его рядах участвовал в войне против польской конфедерации. Затем он отличился в турецкую войну под Очаковом, а в суворовском штурме Измаила вел на стены неприступной крепости отдельную колонну и заслужил за взятие батареи похвалу великого русского чудо-вождя. После турецкой войны он участвовал в третьей польской войне и потом успел заслужить внимание императора Павла, который в течение трех лет повысил его из майоров до чина генерал-майора и назначил шефом нарвских драгун, стоявших на Кавказской линии.

Портнягин показал себя замечательным командиром. Нарвский полк по своим боевым качествам высоко стоял среди всех кавказских кавалерийских полков, новый же командир сумел так поставить его, что он и с внешней стороны не оставлял желать ничего лучшего. В боях с персами, турками и черкесами Семен Андреевич выказал себя храбрецом, вызывавшим удивление даже среди кавказцев, которых трудно было удивить геройством, но, когда ему при возвращении на линию пришлось вступить в борьбу с подлой клеветой и канцелярскими изветами, он пропал – слишком был честен этот храбрец.

Он командовал Терской линией и в качестве командира отрешил от должносги одного презренного труса, опозорившего славу кавказского оружия сдачей своего отряда горцам. В то время главнокомандующим был Ртищев, человек неглубокого ума, малой проницательности, хотя безусловно честный. Между тем еще до случая с трусом у Портнягина шла ожесточенная война с гражданскими канцеляриями. Канцеляристы ставили Портнягину всякие препятствия в его начинаниях к упорядочению линейских дел. Например, было обыкновение, которое велось еще с времен Кнорринга: давать денежные подачки горским князьям и старейшинам с тем, чтобы они удерживали своих подвластных от набегов. Горцы брали эти подачки вовсе не как милостыню, а как дань и твердо были уверены, что Россия платит эту дань только потому, что боится их. Портнягин, да и не один он, тщетно боролся против такого порядка вещей, но борьба кончилась тем, что из-за случая с презренным трусом этот честный солдат подпал под следствие. Следствие вел владикавказский комендант, генерал-майор Дельпоццо, отлично знавший, по словам историка, «все те тайные пружины, которые двигали всею этой историей», но совершенно умолчавший о них в донесении главнокомандующему. Он даже вполне оправдал поступок труса, заявляя, «что самое благоразумие побуждало его исполнить так, как это было им сделано». Потом Дельпоццо раскопал историю с удалением от должности ногайского пристава Менгли-Гирея, который якобы один держал в повиновении ногайцев, и кончилось все это тем, что Портнягин был предан военному суду и отрешен от должности начальника линии, командиром которой немного времени спустя стал генерал-майор Дельпоццо.

Впоследствии «проконсул Кавказа» Ермолов совсем по-иному расправился с другим трусом… К счастью, канцеляриям не удалось совсем съесть честного солдата. На Кавказ явился честный и притом всемогущий вождь – Ермолов, который призвал Портнягина к делу, и Семен Андреевич, умерший в 1827 году, в последние пять лет своей жизни был командиром (окружным генералом) восьмого округа внутренней стражи и с честью закончил свою жизнь на службе отечеству.

При упоминании о Портнягине невольно вспоминается один чрезвычайно таинственный и оставшийся неясным эпизод, происшедший как раз в то время, когда линией командовал Семен Андреевич.

В Георгиевске, тогдашнем центре военно-административного управления краем, явился конногвардейский поручик Соковнин, флигель-адъютант императора Александра Павловича. Соковнин представил Портнягину высочайшее предписание сформировать полк из черкесских всадников и отправить его в действующую армию. Был как раз 1812 год; ожидалась война с французами, и Портнягин с величайшей энергией принялся за дело. Кабардинские князья тоже горячо приняли его к сердцу. Быстро собирались уздени, дворяне, уорки, явились и закубанские черкесы. Все приходили со своими конями, оружием и даже продовольствием на первое время. Вырос не полк, а целый отряд в несколько тысяч превосходных всадников, удалых бойцов, для которых битвы и сражения были природным делом. Вместе с тем эти несколько тысяч воинов являлись лучшими заложниками верности кавказских горцев России, лучшими уже потому, что они являлись добровольцами, но – увы! – это прекрасное дело рушилось в прах. Соковнин оказался вовсе не Соковниным и вовсе не государевым флигель-адъютантом, а состоявшим при донском атамане Платове корнетом Медоксом, сыном проживавшего в Москве англичанина. Он был симпатичен по внешности, превосходно образован, говорил почти на всех европейских языках, знал некоторые кавказские и сибирские наречия, держал себя непринужденно, но никто не посылал его собирать кавказское ополчение, и все представленные им бумаги, даже высочайшее предписание, оказались с подложными подписями. Медокс даже ухитрился получать ответы «из Петербурга», – на самом деле эти ответы фабриковались в одной близкой к Георгиевску станице, где у авантюриста был сообщник и откуда ответы посылались под видом петербургских. Подписи подделывал сам Медокс, обладавший удивительным талантом подражать почеркам. Конечно, Медокса арестовали и отправили в Петербург. Началось формальное строжайшее следствие…

Что же оказалось?

Медокс действовал при сборе ополчения с идеальным бескорыстием. Он не присвоил себе ни одного гроша казенных денег (кстати сказать, самозванство Медокса было раскрыто чиновником Георгиевской казенной палаты), на каждую выдачу у него имелся официально засвидетельствованный оправдательный документ. Мало того, этот человек ухлопал на сбор горского ополчения единственные 3 тысячи рублей, доставшиеся ему по наследству от отца.

Но чего же он добивался?

– Я хотел услужить отечеству в смутные времена, – сказал он Портнягину, – и если нарушал закон, то ничего не делал против своей совести. У меня не было никаких своекорыстных целей: вы сами видели, кому и когда я выдавал деньги. Наконец, меня легко проверить. Черкесы готовы к походу, и я советовал бы не распускать их.

Так говорил этот загадочный человек при аресте. Был ли он искренен? Кто может знать: тайна осталась неосвещенною. Разве один только государь Александр Павлович знал истину – он же, отменив приговор суда, строжайший и по тому вовсе не сентиментальному времени, просто выслал Медокса на житье в Иркутск, где этот человек пользовался полною свободою и был принимаем во всех домах. В царствование императора Николая Павловича он был возвращен в Россию, жил в Петербурге и умер лишь в 1859 году.

Пишущему эти строки приходилось говорить с людьми, лично знавшими Медокса, и отзывы о нем были самые хорошие. Медокс представлялся безукоризненно честным, в высшей степени симпатичным человеком, правда, энтузиастом, но всегда сдержанным в своих порывах. Он очень любил рассказывать о Кавказе, однако так и умер, ни слова не сказав, какие причины толкнули его на преступную по внешности, но благородную по сущности авантюру.

Происшествие с Медоксом не прошло даром для кавказских деятелей. Кавказскому начальству был объявлен выговор; горское ополчение, уже готовое к походу, разогнано; потраченные на сбор его деньги взысканы с одного из второстепенных начальников.

Припутан был к этому делу и Портнягин, и даже понес, хотя и небольшую, материальную ответственность за проделку Медокса…

Был на линии и другой генерал, съеденный до косточек канцелярщиной.

Это был старый соратник Гудовича, герой Анапы, генерал от инфантерии Сергей Алексеевич Булгаков, кавказец до мозга костей. Он не принадлежит к цициановскому времени, потому что находился в отставке в те годы, когда начальствовал в Грузии князь Павел, но он явился как бы мстителем за его смерть. Булгакова послали рассчитаться с бакинским ханом за смерть главнокомандующего, и он рассчитался тем, что взял и присоединил Баку 3 сентября 1806 года к русским владениям. Не довольствуясь этим, он присоединил к России Дербент и Кубу, усмирил казикумыков, потом разгромил Чечню, привел к покорности обе Кабарды, но… этот храбрый и честный генерал погиб в чернильной борьбе с гражданскими канцеляриями. В чем только не обвиняли этого героя! В Кабарду была занесена чума – виноват Булгаков! В Георгиевске случился пожар – виноват Булгаков! Горцы то и дело наскакивают на линию – виноват Булгаков! Каждое ничтожное лыко ставилось в строку, и в Петербург летели бесчисленные доносы. А герой считал оправдание ниже своего достоинства. Он был удален от службы и умер в 1811 году от апоплексического удара.

По своей борьбе с канцелярщиной и по своей злополучной участи Булгаков был предшественником Портнягина.

Портнягин и Булгаков своими подвигами принадлежали и Предкавказью – Кавказская линия, и Закавказью – персидская война. Генералы Бурсак, Глазенап, Дельпоццо принадлежали, за малым исключением, линии.

Последние сечевики

Федор Яковлевич Бурсак был третьим по счету войсковым атаманом Черноморского войска и последним по духу, типу и даже внешности представителем переселившейся из Запорожья Сечи. Это был «казацкий батька», именно такой, какими рисовали нам их историки и поэты Сечи.

Сечь была уничтожена в июне 1775 года. Последние ее кошевой Колнышевский и войсковой писарь Глоба были пострижены в монашество и кончили свои дни в монастырях. 12 тысяч запорожцев (а их всех было 13 тысяч) ушло к туркам. Однако, хотя Сечь и уничтожили, а вскоре пришлось о ней пожалеть: самая опасная граница осталась без надежного прикрытия. Тогда петербургские умники принялись создавать нечто вроде новой Сечи, и вот между Бугом и Днестром на Черноморском побережье появилось «верное Забугское (Черноморское) казачье войско». Оно появилось всего через пять лет после уничтожения Сечи. Разбредшиеся по Турции сечевики, конечно, те, кто уцелел к тому времени, прослышав, что Сечь, хотя на иной лад, все-таки восстанавливается, поспешили вернуться к старым товарищам – уж очень им не по сердцу было воевать «за турецкого султана». В таких удальцах всегда нуждались, а потому за ними ухаживали. Казацким гетманом стал сам светлейший князь Григорий Потемкин; бывшим сечевикам оставили все их внутренние распорядки: выборное начальство и т. д. Сечь как будто возродилась, хотя и под другой кличкой. Новые сечевики были довольны установившимся порядком, – им не мешали жить, как им было по душе, и они рядом блестящих подвигов во вторую турецкую войну (истребление турецкого флота в Днестровском лимане в июне 1788 года, осада Очакова, взятие Березани, штурм Измаила и пр.) отблагодарили и матушку-царицу, и наияснейшего своего гетмана Грицко Нечосу. Когда война кончилась, не стало и надобности в «верном Забугском войске», а когда умер Потемкин, среди столичных вершителей судеб создался проект преобразовать забугцев в легкоконные полки и заставить казаков тянуть обычную солдатскую лямку. В то время войсковым атаманом забугцев был Харько (Захар) Чепега, а войсковым писарем (начальник штаба) – Антон Головатый.

Кстати сказать, этот Головатый был человек, превосходивший по своему образованию многих тогдашних генералов. Он учился в Киевской духовной академии и по своему происхождению принадлежал к высшей малороссийской знати. Очутился же он в Запорожье лишь по страсти к свободной жизни. Но малороссы всегда стараются быть себе на уме, Головатый ловко прикидывался простаком, а когда почему-либо это было ему нужно, поражал даже общепризнанных умников своим умом, знаниями, находчивостью, ловкостью, умением везде поддерживать свое достоинство и меткостью суждений.

Вот этот-то Головатый, узнав о предстоящем «перелицовании» казаков в солдат и провидя все печальные последствия этого, успел добиться от императрицы Екатерины II того, что Черноморскому (Забугскому) войску было разрешено переселиться из Забужья в Прикубанье, причем переселенцам был оставлен в полной неприкосновенности весь их сечевой уклад.

Это переселение началось в октябре 1792 года:

Ой, годы нам журиться,

Пора перестати,

Дождалися от царици

За службу заплати:

Дала хлиб-силь й грамоти

За вирнии служби,

От теперь ми односуми,

Забудемо нужди! —

Распевали, отправляясь в новый край, казаки сочиненную Головатым песню.

Так выросло лицом к лицу с неукротимыми народами адыге воинство, ни храбростью, ни подвижностью, ни неукротимостью – ничем им не уступавшее. Создалась сила, которая надолго развязала Руси руки в Прикубанье.

С тех пор и вплоть до Ермолова все Прикубанье, или Черноморье, стало жить как бы отдельной жизнью, хотя в то же время оно было тесно связано в политическом и административном отношениях со всей остальной Россией. Центром Прикубанья явился Екатеринодар. Но уже некоторые права черноморцами были утрачены. Приведший казаков из Забужья в Прикубанье Захар Алексеевич Чепега, скончавшийся (в один и тот же январь 1797 года вместе с Головатым) в чине генерал-майора, был вторым и последним выборным атаманом (первым был Сидор Белый) новых сечевиков. Следующие атаманы уже назначались, и первым из них был Тимофей Терентьевич Котляревский, при котором после царившей сперва дружбы вспыхнула упорная и кровопролитная борьба между черкесами и черноморцами.

Впрочем, начало этой вражды, даже яростной племенной ненависти черкесов к черноморцам, относится еще к последним годам атаманства Чепеги. Черкесские племена шапсугов и абадзехов прогнали от себя своих князей, всю свою аристократию, а третье черкесское племя, бжедухов, приняло прогнанных. Эти три народца были самыми могучими в стране Адыге, но, когда шапсуги и абадзехи из-за приема их эмигрантов напали на бжедухов, эти последние обратились за помощью к черноморцам. Чепега имел неосторожность вмешаться в чисто «семейную» распрю и послал бжедухам небольшой отряд. Никакой существенной помощи этот отряд по своей незначительности не оказал; бжедухи в кровавой битве на речонке Бзийка нанесли страшное поражение шапсугам. Распря между родственными племенами на этом и кончилась, но шапсуги, а с ними и абадзехи не забыли участия черноморцев в несчастной для них бзиюкской битве и стали с тех пор заклятыми врагами не только своих недавних друзей, но и всех русских вообще. Ненависть их, переходившая от поколения к поколению, была так упорна, что шапсуги были покорены самыми последними из всех племен адыге. Они увлекли за собой бжедухов, натухайцев, джанинцев, и началась беспощадная, упорная, непрерывная борьба. Запылали казачьи станицы, невольничий рынок в Анапе, возобновленной турками после разорения этого города Гудовичем, переполнился русскими пленниками и пленницами, казачье добро, награбленное в набегах, продавалось в аулах целыми возами, атаман же Котляревский оказался человеком слабым, склонным к полной всяких удовольствий жизни в Петербурге, и черкесы при нем постоянно брали верх над черноморцами.

Эта удача черкесов-шапсугов ободрила и подтолкнула на борьбу не только племена адыге, но и других народцев Кавказа. В Шапсугию ради разбоя стали стекаться сорвиголовы из Чечни, Кабарды, даже Дагестана. Лучшие из шапсугов, в особенности те из них, кто был против изгнания знати, ушли к русским на правый берег Кубани, а на прежних местах оставались только те, которым терять было нечего, и борьба пошла не на живот, а на смерть; притом эта борьба происходила при самых невыгодных для черноморцев условиях: по распоряжению из Петербурга они даже для преследования разбойников не смели переходить на левый берег Кубани, чем, конечно, черкесы и пользовались.

В 1799 году Котляревский от атаманства сам отказался, и на его место был назначен полковник Федор Яковлевич Бурсак, или просто атаман Бурсак, ставший таким же «казацким батькой», какими были

Чепега и Белый. Это был человек гигантской силы воли, большого ума, острой дальновидности и несомненных административных способностей. Он сумел обособить Черноморье и переустроить его на новый, более соответствовавший времени лад. При Бурсаке в 1803 году было покончено навсегда со старинным сечевым устройством и учреждены черноморские полки на общих основаниях с другими казачьими полками. И все это было совершено вполне мирно, без насилия и угнетения, так что черноморцы и сами не заметили, как их «старинка», за которую они дотоле держались с непоколебимым упорством, отошла в область преданий. Но зато они очень хорошо приметили, что их «батько Бурсак» понастроил везде школы, обставил торговлю так, что Черноморье начало богатеть не по дням, а по часам; заметили они также, что их атаман сумел добиться отмены распоряжения о непереходе через Кубань и с такой энергией укротил черкесов, что те в конце концов не осмеливались даже показываться на правом берегу Кубани. Вследствие этого черноморцы поступились прадедовской стариной, тем более что и сами видели, что она отслужила свой век…

Атаманствовал Бурсак до 1816 года.

Преемники «грозного князя»

Григорий Иванович Глазенап командовал Кавказской линией при Цицианове и сменил ее временного командира генерал-лейтенанта Шевелева, назначенного на линию после отозвания оттуда Кнорринга. На линии в то время были пехотные полки: Казанский, Суздальский и Вологодский, 16-й егерский и кавалерийские драгунские: Нижегородский, Борисоглебский, Владимирский, Таганрогский; линейные казачьи полки: Моздокский, Волжский, Хоперский, Кубанский и впоследствии Кавказский; затем казачьи войска: Терскосемейное, Кизлярское и Гребенское. Войск, в сравнении с обширностью края, было мало, и Глазенап среди них особенно отличал линейных казаков. Линейцы были его любовью, его гордостью. Он старался усиливать их количество, и при Глазенапе появились на Кубани станицы Темишбашевская, Казанская, Лидовская и Тифлисская, которые Глазенап населил остатками уничтоженного при императоре Павле Екатеринославского казачьего войска, сформировав из него Кавказский линейный казачий полк. Отличительным свойством этого старого воина была честность, доведенная до педантизма. Он отказывался принимать даже ничтожные подарки, объявляя, что он может взять лишь то, что принадлежит ему по неоспоримому праву.

В то же время он был правдив до того, что не задумался открыто высказывать правду-матку своим начальникам. Последнее, как кажется, имело своим последствием его уход с линии. Честно относился Глазенап и к врагу. Он так характеризирует кабардинцев, своих наиболее ярых врагов в годы командования линией:

«Не какие-либо оскорбительные с нашей стороны поступки вызывали горцев на разбои. Ими чаще всего руководила природная удаль, презрение к опасностям, а главное – ненасытная алчность к золоту, которое они по роду своей жизни употреблять не умели. Правда, они приобретали за него из Багдада и Дамаска дорогое оружие, но оно обыкновенно доставалось в добычу линейным казакам, которые почти все имели их шашки, кинжалы, пистолеты, даже седла и бурки, отнятые с бою».

Честный генерал Глазенап был боготворим казаками и солдатами, в особенности нижегородскими драгунами, этою гордостью кавказских войск, и любим своими подчиненными офицерами. Офицеры Глазенапа наперебой друг перед другом старались заслужить похвалу старика. В особенности из ближайших сотрудников Глазенапа выделялись генералы Мейер, Лихачев и полковник Сталь, кордонные командиры на линии. Их схватки с кабардинцами и победы над ними – просто «чудеса в решете». Фантастические подвиги героев Майн Рида и Густава Эмара бледнеют перед действительными подвигами казанцев-егерей, драгун-нижегородцев и, конечно, казаков-линейцев. Памятником этим подвигам остались простые, но выразительные песни старых кавказцев, в которых они воспевали свои дела.

Вот одна из таких песен:

Кабардинцы, вы не чваньтесь!

Ваши панцири нам прах!

Лучше все в горах останьтесь,

Чем торчать вам на штыках.

На конях своих лихватских

Вы летали, как черн вран,

Но споткнулись на казацких

Дротиках, крича яман.

Басурманы, не гордитесь

Вы булатом и конем,

Златом, сребром поступитесь

И, к земле склонясь челом,

Александра умоляйте

О пощаде ваших дней

И колена преклоняйте

Пред великим из царей!

Он вам даст благоволенье,

Мир, щадя своих людей,

Вашей кротостью смягченный,

Не лишит вас ясных дней.

Вы ж гоните к нам в подарок

Волов жирных и овец,

Нам их нравится поярок

И опоек от телец.

Мы за ваше здесь здоровье

Кашу маслом обольем,

На углях мясца коровья

Мы поджарим и попьем…

Когда хочете, идите,

Кабардинцы, к нам сюда,

Но свои дары несите,

А то будет вам беда!

Без даров мы вас не примем,

Нам не нужен супостат;

Принесите – вас обнимем,

Скажем: сядь, любезный сват!

Песенка очень наивная, но глазенаповское время на линии было уж такое певучее. При Глазенапе очень много пели и… танцевали. Чуточку немец по крови, Глазенап не был чужд и немецкой сентиментальности; он очень любил смотреть, как танцуют, любил быть любезным, и, кажется, в особенности нравилось ему это веселье тем, что все это были, так сказать, «танцы на вулкане». Кружатся пары, веселье царит самое непринужденное, старик-генерал любезничает напропалую с дамами, – вдруг треск выстрелов, тревога… Картина разом меняется: дамы забыты, веселые танцоры обращаются в суровых воинов и через мгновение уже несутся навстречу кабардинским пулям, навстречу смерти…

Несмотря на танцы, веселость и кровавые бои с горцами, Глазенап держал линию в образцовом порядке, но ему не повезло в одном: при нем в Предкавказье вдруг вспыхнула со страшной силой и яростью занесенная из Астрахани, с низовьев Волги чума. Она бушевала, уничтожая и русских, и горцев. Особенно пострадали от этого бедствия обе Кабарды. Чума их так почистила, как русские штыки никогда еще не чистили. Плохо приходилось и русским в прилинейских городках. Даже Георгиевск, центр управления линией, был охвачен паникой. Люди беспомощно умирали на улицах. Но Григорий Иванович, как говорится, оказался на высоте своего призвания. С непостижимой быстротою он завел чумные бараки и карантины. Целые полки отправлял он в последние, а с докторами Гинафельдом и Геером разъезжал по улицам зачумленного города, бесстрашно помогал заболевавшим, посещал карантины; он даже побывал в Большой Кабарде, когда там начала свирепствовать чума, устроил карантины и старался локализировать очаги заразы, словом, со страшным стихийным бедствием боролся с такой же энергией и неустрашимостью, с какой боролся с горскими врагами.

А горцы и в это ужасное чумное время не сидели тихо. Кабардинцев чума несколько поусмирила, зато чеченцы то и дело наскакивали на линию, держа в постоянном напряжении всех линейцев. Командующие на линии были в полной зависимости от главнокомандующих в Грузии, и Глазенап должен был уйти, будучи оскорблен отношением к себе графа Гудовича. Это было в 1807 году. Кавказский герой возвратился сперва к своему любимцу – Нижегородскому драгунскому полку, шефом которого он был, а вскоре затем был назначен начальником Сибирской линии и командиром Отдельного Сибирского корпуса. Здесь деятельность Глазенапа была мирная, и он умер в 1819 году в Омске семидесятилетним стариком.

Выше было сказано, что хозяевами Кавказского края являлись главнокомандующие в Грузии.

Когда погиб Цицианов, на Кавказ уже в третий раз явился распоряжаться его судьбами граф Иван Васильевич Гудович. Но на старости лет герой Анапы стал совсем другим человеком. Это был уже невозможный брюзга, порицавший все, что исходило не от него. Чужого дела он не видел – хорошо было только свое. Он даже не сообразил, чем был для Закавказья его предшественник Цицианов, не видел, что покорены и присоединены к России все наиболее крупные царства и ханства края. Он усматривал во всем беспорядки и воображал, что Кавказ все таков же, как и в первое его «пришествие». Все порицалось, все уничтожалось, все вывертывалось на иной, но худший вид. Гудович третьего своего пришествия на Кавказ помнил только, что ему удалось взять и разрушить Анапу, и воображал, что память о нем жива среди впечатлительных кавказских народов.

«Будучи старшим генералом русской армии, – кстати и некстати твердил он, – я недаром прислан сюда водворять между вами порядок!»

Вот он и «водворял». При нем возобновилась уничтоженная Цициановым система подарков горским князьям и старейшинам. Горцы сейчас же почувствовали, что рука у нового главнокомандующего не «цициановская». Подарки они брали, клялись во всем, в чем им предлагали клясться, но сейчас же после этого их партии врывались за линию, и даже за Ставрополем рассыпались шайки закубанцев и кабардинцев, дерзко грабя край. Гудович же брюзжал, распекал, говорил о своем прошлом и не замечал того, что даже характер войск при его управлении стал меняться к худшему. Кавказские воины, для которых не в диковину было десятками и жалкими сотнями отбиваться от бесчисленных персидских орд и сдерживать их своим богатырским натиском, вдруг стали заметно «сдавать» персам, терять свою приобретенную кровью славу непобедимых, и при Гудовиче даже лезгины, усмиренные героем Гуляковым, стали терять уважение к русским и открыто нападать на них. Горы зашевелились, между русской линией в Предкавказье и русскими войсками за Кавказом вдруг выросла живая стена, только недавно еще разрушенная доблестью русских воинов. А Гудович все это приписывал своим предшественникам, не замечая того, что сам он являлся виновником нового положения в завоеванном крае. Он воевал с турками, персами и если в его главнокомандование были блестящие победы, то как им и не быть, когда судьба подарила его таким полководцем, как Котляревский? Куда ни пробовал пойти сам этот «былой сокол» – его ждала неудача. Он напрасно ходил с войсками под турецкие крепости, напрасно напоминал пашам о своих прошлых победах. Эти победы были делом прошлого, в настоящем же у Гудовича были только одни неудачи. Ахалкалаки, Поти, Эривань были свидетелями этих неудач русского главнокомандующего в войну, где победы, ввиду начавшейся борьбы с Наполеоном, были как манна небесная необходимы для русского оружия.

И так длилось до 1809 года. В этом году Гудович был сменен, и главнокомандующим русскими войсками в Грузии и на Кавказской линии был назначен генерал от кавалерии, впоследствии граф, Александр Петрович Тормасов, будущий герой Отечественной войны.

Тормасов прошел боевую школу в турецкие войны императрицы Екатерины II и затем был в польской войне с Суворовым. Он вступил в управление краем 12 апреля 1809 года и сразу увидел, что пало на Кавказе обаяние русского имени, созданное Цициановым. Персияне открыто грозили вторжениями в русские области, турки на западной границе тоже не бездействовали, горцы волновались и открыто помогали врагам русских. Тормасов был человек энергичный, умевший пользоваться обстоятельствами. Всю свою энергию он приложил к делу нового возвеличения русского имени и успел в этом. Энергия не пропала – край при Тормасове всецело был под обаянием русского имени…

Отечественная война потребовала Тормасова на поля других битв. В борьбе с Наполеоном ему принадлежит первая победа, одержанная русскими над наполеоновскими войсками (под Кобрином 15 июля 1812 года), затем Тарутинское сражение прославило его; в походе после 12-го года Тормасов дошел с русскими войсками до Люцена, но отсюда недуги заставили его вернуться в Россию, где он умер в 1819 году.

После отбытия Тормасова с Кавказа командование кавказскими войсками было разделено на две части, совершенно не зависевшие друг от друга. Главнокомандующим в Грузии был назначен маркиз Филипп Осипович Паулуччи, а на линии главнокомандование перешло к генерал-лейтенанту Николаю Федоровичу Ртищеву, впоследствии занявшему пост первого.

Паулуччи, итальянец родом (он родился в Модене, в юности служил в рядах итальянской армии и на русскую службу перешел лишь в 1807 году), был человек-огонь по свойствам своего характера. Личная храбрость его была так высока, что он заслужил ею под Ахалкалаками и чин генерал-лейтенанта, и искреннее уважение кавказских храбрецов. При этом у Паулуччи была бездна энергии. Такой живой, такой подвижный человек, деятельность которого представлялась изумительною, был редкостью даже для Кавказа. Но при этом он знал себе цену. Обладая замечательною прямотою характера, Филипп Осипович ни в чем и нигде не любил окольных дорог, шел всюду напрямик и в то же время был во всех своих действиях вполне самостоятелен. Характер его был независимый, и, поступая по полной справедливости, Паулуччи не терпел вмешательств в свои распоряжения. Он умел воодушевлять людей, и при нем кавказские войска поднялись на прежнюю свою высоту. Персы при нем действовали нерешительно; вспыхнувший было в Кахетии бунт был укрощен без особенно плачевных последствий даже для самих бунтовщиков. Его энергия обратила на себя внимание императора Александра Павловича, и государь, подготовляя людей ввиду близившейся войны с Наполеоном, повелел Паулуччи быть при себе в Петербурге.

Лучшим доказательством того, чем сумел стать Паулуччи для Грузии, является уже то, что когда туда пришло известие об отозвании Паулуччи в Петербург, грузинское дворянство посылало к императору депутацию с просьбой об оставлении маркиза в Закавказье.

Государь не признал возможным изменить свое решение, и в Грузию был назначен Ртищев, а командующим Кавказской линией – уже известный читателям генерал Иван Петрович Дельпоццо.

Ртищев был слишком недальновидным, хотя безукоризненно честным правителем. Это был человек в высшей степени нерешительный, не отличавшийся ни военными заслугами, ни какими-либо особенными дарованиями. Притом же он прибыл на Кавказ уже почтенным старцем, а свое назначение в Грузию принял с крайней неохотою, как излишне тяжелое, даже, пожалуй, непосильное, по собственному его сознанию, бремя. Свою недальновидность он обнаружил уже на линии, где «уговорил» кабардинцев послать в Петербург депутацию с подтверждением признания Кабардами российского подданства. Это не удавалось самым энергичным, самым разумным из командовавших на линии предшественников и вдруг удалось ограниченному генералу… Ртищев ликовал… Он и не знал того, что в отправляемую им депутацию пошел всякий кабардинский сброд, презираемый всею кабардинской и черкесской знатью… Депутаты в Петербурге были щедро награждены, получили чины, некоторые из депутатов – даже штаб-офицерские, а набеги и дерзкие грабежи на линии после возвращения депутатов, не осмелившихся побывать у себя на родине и оставшихся после у русских, только участились. С чеченцами у Ртищева вышло еще хуже. Он собрал их старшин, осыпал подарками и отпустил их, вполне уверенный, что умиротворил необузданных дикарей своей лаской. А те в следующую за приемом ночь напали на обоз Ртищева и разграбили его на глазах самого генерала.

Слабое правление Ртищева имело обычное последствие. Русским связывала руки война с Персией и Турцией, а тут еще так и кипел возмущением весь Дагестан: в Кахетии бурлили только что усмиренные Паулуччи народы, лезгины грозили Тифлису; Кабарда была готова к мятежу; осетин, хевсуров, пшавов и тушинцев поднял против русских все тот же не успокоенный еще царевич Александр Ираклиевич; ко всему этому прибавилась еще чума в Предкавказье; ханы Приморского Дагестана тоже были готовы к восстанию… Но Бог хранил Россию. Ртищев кое-как управлялся со всеми врагами Руси в этом крае, а ему на смену явился 12 октября 1816 года грозный «протектор Кавказа», русский чудо-богатырь Алексей Петрович Ермолов, при котором началось и закончилось покорение Кавказа. Вот теперь читатель знаком со всеми предшественниками этого вождя, доставившего Руси целый край. Как ни коротка характеристика их, но все-таки по вышеприведенным чертам их деятельности можно составить себе некоторое представление об этих людях, стоявших без малого шестнадцать лет во главе русских чудо-богатырей и подготовивших почву для покорения великолепного края. Нелишне в дальнейшем познакомить читателей с подвигами этих воителей, и описания этих подвигов читатели найдут в следующем очерке.

Очерк восьмой

Персидско-турецкая война

Гром победы, раздавайся,

Веселися, храбрый росс!

Лезгинский погром

Грузия присоединилась к России, – Грузия, на которую испокон веков повелители Ирана смотрели как на свое неотъемлемое достояние… В Грузии – Цицианов, распоряжающийся самостоятельно и ни во что не ставящий Баба-хана, наследника страшного Ага-Магомета, и даже к Ахалцихскому паше относящийся без всякого «уважения»; Цицианов, разогнавший всех сыновей блистательного царя Ираклия, вывезший в Россию семейство последнего царя – Георгия. Русские распоряжаются в Закавказье, повелевают недавно независимыми ханами, все близятся и близятся к границам Ирана…

При таких обстоятельствах борьба Персии с Россией ради Закавказья становилась неизбежною.

Князь Павел Дмитриевич Цицианов прекрасно понимал это, готовился к борьбе и только выжидал момент, когда ему самому удобнее было бы нанести персам первый ошеломляющий удар.

«Страх и корысть, – писал он императору Александру Павловичу, – вот две пружины, которыми руководятся все дела и приключения… У здешних народов единственная политика – сила, лучшая добродетель – деньги, нужные владельцам для найма лезгин…»

На последних «грозный князь» – так прозвали Цицианова в Закавказье – прежде всего обратил свое внимание. Лезгины были для края именно стихийной силой, которую каждый, имевший средства, мог направить в любую сторону. Надлежало укротить эту силу. Первыми подвернулись под руку лезгины джаро-белоканцы. Повод к их укрощению оказался налицо: у белоканцев нашли себе приют беглые царевичи, сыновья Ираклия, и Цицианов потребовал их выдачи.

«Приди и покажи свою силу!» – последовал гордый ответ.

«Грозный князь» не стал терять время: в Джаро-Белоканы был отправлен с сильным отрядом генерал Гуляков.

Джары, Белоканы, Катехи – вот три аула, около которых, как около центра, ютились вообще разрозненные в остальных местностях вольные общества кахетинских лезгин. Белоканы были центром всех лезгинских предприятий, – отсюда выплескивались в Кахетию живые волны, здесь постоянно тлела искра волнений, подготовлялись всякие буйные набеги. Должно сказать, что белоканские лезгины, когда-то отразившие войска Надир-шаха, и сами себя считали, и всеми прочими вокруг считались непобедимыми. Аул Белоканы лежал на открытой местности, но каждая сакля в нем представляла собой крепость. Впереди аула в лесной чаще находилось прикрывавшее его укрепление.

Цицианов отправил Гулякова прежде всего на Белоканы, ибо взятие этого аула, подействовав на лезгин устрашающе, могло повлечь за собой сдачу Джар и Катехи и затем и переход в русские руки всей области.

«Не мухе с орлами переговоры вести!» – выразился «грозный князь», отправляя Гулякова на Алазань.

Отряд, посланный в экспедицию, состоял из трех батальонов пехоты, двухсот казаков, сопровождаемых восемью орудиями. Кроме разорения центральных аулов, Гулякову было приказано выбрать на Алазани места для постройки укреплений, которые могли бы преградить путь лезгинам в Кахетию и из Дагестана на Ахалцих.

В первых числах марта отряд Гулякова был уже на левом берегу Алазани у брода Урдо. На противоположном берегу засели лезгины, осыпавшие русских градом пуль.

Гуляков не думал переводить войска к этому броду, ибо противоположный берег был до невозможности крут, тем не менее он приказал одному батальону Кабардинского полка демонстрировать против засевших здесь лезгин. Несколько орудий было оставлено для поддержки кабардинцев, а весь остальной отряд перешел к более удобному для переправы месту у Анага и, перейдя здесь через Алазань, появился перед Белоканами, прежде чем там могли ожидать русских.

Переход от Алазани к Белоканам был нечто невозможное. Приходилось пробираться через лесные чащи, вязнуть в болотных топях, переправляться через реки – и все это выпало в раннюю весну, когда и без того разверзшиеся хляби небесные испортили все пути, обратили в сплошное месиво все дороги… Но молодцы все преодолели. Мокропогодица не остановила похода ни на час. Где не смогли тащить орудия лошади, там впрягались в них солдаты. Казаки далеко забирались вперед, подготовляя путь для пехоты, и наконец весь отряд так и уперся своей «головой» в защищавшее Белоканы укрепление. Оно было устроено с прекрасным пониманием местности – как раз на сухом полуостровке, с обеих сторон которого залегли непроходимые трясины и болота. Миновать или обойти укрепление нельзя было никоим образом, нужно было пройти через него, а за укреплением и в нем самом набралось до 10 тысяч лезгин, к которым подоспели на помощь войска нухинского хана. Гуляков сообразил, что ему следует воспользоваться неожиданностью появления своего отряда, упавшего с этой стороны на лезгин как снег на голову. Прямо с похода, не тратя времени на обстреливание, храбрый генерал повел свой отряд в штыки на штурм лезгинского укрепления и положительно шутя выиграл дело. Ошеломленные неожиданностью лезгины сопротивлялись слабо и после первого русского штыка показали тыл. Солдаты следовали за ними по пятам. «Ура!» так и вспыхивало за спинами беглецов. Казаки вынеслись вперед и на скаку своими пиками кололи лезгин. Увлеченные – одни ужасом, другие пылом преследования, – и не заметили, как выбрались из лесу на равнину, где стояли Белоканы. Тут уже кавказцы и сами сообразили, в чем дело. Они с еще большею энергией натиснулись на неприятеля и, рассеяв его, ворвались в оставшийся беззащитным аул. Лезгины же бежали в горы, преследуемые кабардинским батальоном. Белоканы оказались занятыми без боя, и немедленно весь аул, оставленный жителями, был разорен, а Гуляков повернул свой отряд на аул Джары, перед которым и выдвинулись было нухинцы. Однако весть о разгроме Белокан опередила русских. Нухинцы ушли, не дожидаясь их удара, а джарцы поспешили изъявить покорность, и вслед за тем явились с тем же и старшины аула Катехи, едва только перед этим аулом появились казачьи разъезды. Царевич Александр Ираклиевич, находившийся в Джарах, успел бежать.

Гуляков не тронул Джар, но, когда к нему явились на поклон старшины других лезгинских аулов, объявил, что Джаро-Белоканский вольный союз, Самухские владения и султанство Елисуйское вступают на вечные времена в подданство России и все жители их облагаются данью. Дабы сдержать новоприобретенный край в повиновении, немедленно были поставлены три укрепления: одно у брода Урдо, другое – в местности, названной Царские Колодцы, и третье – в Караагаче. Так были покорены наконец давнишние враги несчастной Кахетии, и вся слава этого подвига выпала на долю храбреца Гулякова.

Гроза врагов Кахетии

Уничтожен был одним мощным ударом приют свирепых хищников, причинявших ужасные бедствия страстотерпице Кахетии; теперь оставалось нанести решительный удар и в другую сторону – ахалцихским лезгинам, не менее страшным для Карталинии, чем джаробелоканцы для Кахетии.

После присоединения Грузии к России Гуляков с отрядами занимал Кахетию, в Карталинии же был генерал Федор Филиппович Симанович. Под командою его был Кавказский гренадерский полк (гренадерский Тучкова), не менее прославившийся своими подвигами на Кавказе, чем Кабардинский полк Гулякова. Кавказские гренадеры приобрели боевую опытность еще тогда, когда содержали кордон между Георгиевском и Екатериноградом, прославили себя в битве с Батал-пашою, затем в штурме Анапы, и, наконец, после присоединения Грузии им пришлось стать грозою ахалцихских лезгин и осетин.

Вслед за окончательным присоединением Грузии кавказские гренадеры немедленно были размещены в пограничных крепостях – Гори, Сураме и Цхинвали, причем в первой находился батальонный штаб и жил сам Симанович.

Когда он появился на границе, лезгины еще не знали, с кем им приходилось иметь дело. Они так привыкли к постоянным победам над слабыми грузинами, что со свойственной им пылкостью вообразили, что им и над русскими с прежнею легкостью удастся одерживать победы. Русских было мало, тогда как вместе с ахалцихскими лезгинами были турки, которых они считали первостатейными воинами. Однако Симанович поспешил доказать своим новым противникам, что они ошибаются. Весною 1801 года он явился в Карталинии и в июле того же года дал на турецкой границе жесточайшую трепку скопищу зарвавшихся лезгин и турок. Это скопище появилось в окрестностях Гори как раз тогда, когда у Симановича было под рукою не более полуторы сотни его удальцов-гренадер. Федор Филиппович не стал ждать подкреплений; подобрав кое-где два десятка казаков, он построил гренадер в боевой порядок, выдвинул хор музыки, развернул батальонное знамя и повел свой отряд в штыки на лезгин. Последние не видали никогда ничего подобного. Музыка не умолкала, рокотали барабаны, гремело «Ура!», передаваемое во все стороны горным эхо, холодным отливом сверкала сталь наклоненных штыков; впечатление было новое и ужасное. Лезгинское скопище всполошилось и начало сперва медленно, а потом все быстрее и быстрее отодвигаться назад, спеша втянуться в узкое горное ущелье, но казаки успели обскакать их, а за ними врага обошли и гренадеры. Началась битва, и скопище было разгромлено и рассеяно, причем это поражение нагнало на горцев такой страх, что они не осмеливались более являться с этой стороны в новые русские владения. Только изредка показывались отдельные разбойничьи шайки, да и с теми Симанович расправлялся, уничтожая разбойников на месте встречи.

После лезгин наступила очередь осетин, тоже волновавшихся и тоже воображавших, что русские – столь же слабосильный враг, как и грузины, которых они привыкли безнаказанно грабить.

Симанович и их постарался убедить в противном.

Покорность осетин была необходима для русских в их новом положении в Закавказье. Через Осетию проходила Военно-Грузинская дорога, и невозможно было оставлять ее, этот важнейший, связывавший Предкавказье с Закавказьем путь в руках ненадежных горцев, способных на всякое вероломство. Необходимо было, чтобы Военно-Грузинская дорога была прочно обеспечена за русскими, чтобы волнения были разом прерваны, и вот Симанович в феврале 1802 года получил приказание успокоить осетин силою оружия…

К оружию прибегать не пришлось.

Горцы, услыхав, что для похода против них в Мцхете собран отряд, побросали свои аулы и ушли в недоступные, как им казалось, горные ущелья. Здесь они чувствовали себя в полной безопасности. Стоял февраль, и весна только еще начиналась. Все горные дороги обледенели, ослизли, и переходы по ним казались невозможными. Тропы всюду пересекались горными ручьями, только еще начинавшими пробиваться, но вместе с тем почти готовыми обратиться в реки. Со стремнин срывались каскады, охваченные еще льдом, снежные лавины скатывались с высочайших вершин…

И что же?…

Симанович с семью ротами пехоты, полусотней казаков и двумя полевыми орудиями прошел по горам там, где не всегда рисковали проходить горцы, и совершенно неожиданно появился среди осетин, даже не подозревавших возможности такого перехода…

Горцы были настолько поражены этим появлением русских, что без всякого сопротивления, даже без прекословия положили оружие, и умиротворение их обошлось без малейшего пролития крови.

Симанович, имевший тогда чин подполковника, за эту экспедицию получил при высочайшем рескрипте орден Святого Владимира 3-й степени.

Результаты этой экспедиции были втройне благотворны. Помимо того что сравнительно легко удалось успокоить осетин, Симанович воспользовался случаем напомнить им, что мусульмане они, так сказать, всего только со «вчерашнего дня», что с небольшим за пятьдесят лет до того они были христианами. Дабы напоминание не прошло бесследным, среди осетин были оставлены христианские священники. В-третьих, Симанович, переходя через горы, снял подробную карту местности – первую с появления русских на Кавказе. А это явилось чрезвычайно важным. Благодаря карте Симановича русские перестали бродить наудачу по горам, как было доселе.

Итак, правый фланг, то есть граница с Турцией, был успокоен, спокойствие Карталинии было обеспечено, но – увы! – ненадолго. Здешние лезгины сидели спокойно только до тех пор, пока перед ними в Гори и Сураме были кавказские гренадеры с Симановичем; случилось же, что этот полк понадобился Цицианову для похода в Персию, и, как только ушли с границы гренадеры, с лезгин все их смирение как рукой сняло…

Во славу русского оружия

Войсками в Карталинии командовал генерал-майор князь Дмитрий Захарович Орбелиани, ревностный помощник Цицианова во всех его начинаниях, прекрасно понимавший характер азиатской войны, но в первое время у него под рукою оказались молодые войска, еще не искушенные в битвах с горцами. Эти войска были полны боевого увлечения, храбрость их была львиная, но в то же время это были неопытные бойцы, плохо представлявшие себе, какой враг перед ними.

К числу таких молодых войск принадлежал 9-й егерский полк, явившийся в Гори на смену ушедшим в персидский поход кавказским гренадерам. Командовал егерями полковник Цехановский, и ахалцихские лезгины, как только явились на границу новые войска, сейчас же попробовали узнать, каковы они и нет ли возможности бороться с ними с большим успехом, чем с их предшественниками.

С запада, то есть со стороны Ахалциха, Тифлис прикрывали русские отряды, поставленные в крепостях Гори и Цалки. Разработанной дороги между ними не было, и Цицианов приказал капитану Енохину проложить путь, по которому можно было бы направлять артиллерию. Для обеспечения работ на левом берегу Куры были выставлены небольшие отряды, и между ними в деревушке Корели стояла рота егерей под командою капитана Секерина и с двумя офицерами, братьями Рогульскими. В роте было всего только сорок четыре человека, но и этого, казалось, было вполне достаточно: кругом царило спокойствие, лезгины не показывались, и молодцы скучали, не подозревая даже того, что гибель их была не за горами, а за плечами…

Был поздний июньский вечер 1803 года, когда в Гори примчался всего только с шестью казаками окровавленный и израненный Енохин. Он и его люди задыхались от устали, изнемогали от ран.

Оказалось, что почти под самыми Цалками совсем неожиданно разразилась катастрофа. Из-за ахалцихской границы внезапно появилось лезгинское скопище, простиравшееся, как узнали впоследствии, до 800 человек. Лезгины напали на возвращавшийся рабочий отряд Енохина и изрубили его. Капитан и казаки спаслись только благодаря своим коням, промчавшимся без отдыха более 70 верст в три часа времени. По соображениям Енохина, лезгины направились в прикурскую деревушку Хавли, но Енохин ошибся: страшная кровавая драма произошла у Корели, где стояли егеря Секерина…

Лезгины, подойдя к Корели, не осмелились напасть на русских, но начали отбивать скот и лошадей у крестьян. Секерин со всеми своими егерями храбро кинулся на разбойников. Однако те сейчас же ударились назад к дремучему лесу, находившемуся за деревушкой. Русские последовали за ними, по неопытности не соображая, что в лес-то их и заманивают враги. Едва только увлекшиеся преследователи вошли в него, горцы окружили их сплошным живым кольцом. На каждого из русских приходилось человек по двадцати лезгин. Но егеря сомкнулись и штыками трижды отбрасывали врагов. К несчастию, Секерин, незнакомый с приемами азиатской войны, нашел нужным растянуть цепь. Лезгины воспользовались этим, ударили на егерей в шашки и в нескольких местах прорвали их линию. Секерин, тяжело раненный в ногу, был окружен лезгинами, егеря было рванулись на помощь своему командиру, но их отделила от него непроходимая живая стена.

– Помни, русские не сдаются! – успел только крикнуть Секерин и пал, изрубленный шашками.

Старший из братьев Рогульских тоже был искрошен и умер, крикнув младшему брату, последнему офицеру роты:

– Помни слова Секерина: «Русские не сдаются!»

– Ребята! – воодушевленно крикнул юноша. – Отмстим за них и… Но юноша даже не договорил своей фразы: лезгинская пуля поразила его насмерть. Солдаты остались без начальника; из толпы лезгин кричали им, чтобы они бросали оружие и сдавались, но «русские не сдаются». Решившиеся умереть храбрецы отвечали на эти предложения выстрелами и, когда расстреляны были все патроны, кинулись на врагов. Лезгины приняли их в шашки… Недолог был бой. Смолкло «ура!», смолкли стоны. Все секеринские егеря легли на месте.

Немного времени спустя подоспел на место боя Цехановский с отрядом, но в живых он нашел только четырех умиравших от ран егерей, которых не успели докончить лезгины.

Так погибли эти беззаветно храбрые воины, жестоко поплатившиеся за неосторожность и увлечение начальника. Возмездие не замедлило последовать.

Цицианов не задумывался никогда, если чувствовал, что нужно действовать с энергией. Он не стал разбирать, что уничтожившие отряд Секерина лезгины явились из-за турецкой границы.

– С морского дна достану их, ежели понадобится! – восклицал Павел Дмитриевич и приказал Орбелиани немедленно двинуться к Ахалциху и разгромить там все лезгинские аулы, если ахалцихский паша осмелится не выдать разбойников.

Орбелиани был энергичен не менее своего начальника. С пехотой и артиллерией он пошел на Ахалцих и так напугал пашу, что тот поспешил выслать к нему шесть сотен лезгин. Те явились, ожидая кровавой расправы. Но русские ограничились только тем, что, пожалуй, для отчаянных горцев было хуже смерти.

Выданные ахалцихским пашой лезгины явились на конях и вооруженными. У них отобрали оружие, спешили их и под конвоем прогнали по всей Карталинии и Кахетии за Алазань. Грузины со всей страстностью, на какую способны только южане, всюду насмехались и издевались над своими недавно грозными врагами. Всякий страх, всякое уважение к горцам были подорваны навсегда. За Алазанью лезгин разогнали на все четыре стороны.

Это также произвело впечатление: грузины, да и сами горцы увидали, что русские не только не боятся таких врагов, как они, но даже настолько пренебрегают ими, что оставляют в живых и на свободе…

Гибель генерала Гулякова

Казалось, что все эти победы обеспечили покой Кахетии и Карталинии, но, когда удалось унять ахалцихских лезгин и джаро-белоканцев, у русских чудо-богатырей явился новый и еще более дерзкий и упорный враг – аварцы.

Впрочем, аварцы, собственно говоря, явились только ширмою для джаро-белоканцев. Никак не могли они примириться с новым порядком и более всего с невозможностью безнаказанно грабить кахетинские села и деревни. В то же самое время они не осмеливались действовать открыто. Участь Белокан не позабылась еще. Как бы то ни было, а в июле 1803 года на лагерь Кабардинского полка вдруг скатилась с гор сильная лезгинская партия. Как и всегда, нападавшие более всего надеялись на то, что им удастся застать русских врасплох. Не тут-то было! Кабардинцы Гулякова хорошо знали, с кем им приходится иметь дело, и были настороже. Они встретили лезгин таким ружейным огнем, что те сейчас же ударились вспять, но все-таки из пасшихся в поле табунов успели отхватить более двух сотен казачьих лошадей.

Едва только они скрылись, как к Гулякову явилась депутация от лезгин-джарцев. Депутаты казались растерянными и смиренно уверяли, что они ни при чем в этом набеге, что весь переполох наделали лезгины, пришедшие из Дагестана. При этом депутаты обещали возместить потерю отряда своими лошадьми.

Гуляков хорошо знал цену всем этим оправданиям и уверениям, но неизвестно, поддался ли он на удочку или почему-либо находил невозможным предпринять карательную экспедицию, – только на этот раз он удовлетворился объяснениями джарцев. Сейчас же после этого в горах пошел слух, что русские бессильны, что русские даже не в состоянии отомстить за нападение. Этот слух очень пришелся по сердцу легковерным аварцам; среди аварских племен созывались «джамааты» (народные собрания), на них толковали о борьбе с русскими; заволновались даже подстрекаемые горцами спокойные дотоле казикумыки.

Но энергичнее всех оказывались все-таки аварцы, еще не испытавшие всей тягости борьбы с русскими и позабывшие свое поражение на Иоре. Гуляков стоял настороже. Лагерь его бдительно охранялся днем и ночью, но горцы выжидали, пока наступит осень, и обрушились на русских только в конце октября. Как и всегда, нападение было ночное, внезапное. На русский лагерь скатились более 10 тысяч лезгин; на этот раз вместе с дагестанцами были джарцы. Нападавшие пытались вызвать на себя русских из лагеря. Они не кинулись в атаку, а ограничились только ружейным огнем, гамом и гиканьем, ожидая, что русские кинутся на них в ночной тьме. Однако Гуляков разгадал этот маневр. Вместо того чтобы, как ожидали лезгины, немедленно кинуться на них, что могло перепутать все части русских войск, он ограничился лишь тем, что вплоть до рассвета громил нападавших из орудий, и, может быть, вследствие этого, как только ночь приблизилась к концу, все лезгины отошли от лагеря и на рассвете перед русскими уже никого не было. Гуляков кинулся вслед за ними и настиг горцев у Алазани. После недолгой схватки на берегу реки остались триста лезгинских трупов, не считая тех, кто утонул и был унесен волнами Алазани. Хотя Цицианов в это время всецело был занят последними приготовлениями к персидскому походу, он все-таки не стал откладывать наказания горцам, тем более что хан казикумыкский уже явился с войском на Алазань.

– Не слабой мухе, каков аварский хан, – объявлял «грозный князь», – против непобедимого русского оружия брать гордый голос и думать устрашить меня, поседевшего под ружьем!

Он приказал Гулякову разогнать казикумыков и примерно наказать джаро-белоканцев.

У Гулякова войска были уже готовы. У него были: грузинская милиция, конная и пешая, кабардинский и тифлисский батальоны, 15-й егерский полк и одно орудие. Казикумыки стояли на правом берегу Алазани. Хан их оказался весьма недурным стратегом. С боков у него были непроходимые болота, спереди – густой лес; он был уверен, что эта позиция неприступна для русских, но перед Гуляковым была такая же позиция, когда он шел на Белоканы. Явившись к казикумыкам, он отвлек их внимание артиллерийским огнем, а в это время отряд охотников, предводительствуемый полковником Григорием Евсеичем Эрнстовым, пробрался через лес и с громовым «ура!» ударил на казикумыков прямо «в лоб». Хан никоим образом не ожидал нападения с этой стороны. Он был уверен, что русским не пройти через густой терн, которым был покрыт лес. Но русские были тут, их «ура!» гремело, производя панику среди опешивших казикумыков, подумывавших, какими это судьбами перед их фронтом появились главные силы Гулякова. Между тем русские охотники уже опрокинули первую линию казикумыков и овладели завалами. Шесть казикумыкских знамен перешли в руки удальцов. Гуляков ухитрился вовремя поддержать охотников, и тогда начался беспримерный бой. Русские гнали врага прямо в Алазань; казикумыки, окончательно ошеломленные и потерявшие голову, теснились у самой воды, а тут так и рвала их русская картечь; наконец, они кинулись в реку, русские пули свинцовыми роями посыпались вслед за ними, и мало кто целым и невредимым выбрался на противоположный берег. Но и там спасшимся было не слаще. Русские охотники успели перебраться за Алазань, и их пули били врагов на выбор, не позволяя им прийти в себя, опомниться и дать хотя малый отпор победителям…

Дело на Алазани кончилось сплошным бегством казикумыков. Поражение этих союзников лезгин было полное. Джаро-Белоканы были открыты, Гуляков немедля вступил туда и в две недели опустошил всю область. Сотни лезгинских трупов оставались на его пути вперед. От аулов не оставлялось камня на камне; на этот раз не уцелели и Джары. Гуляков взял и сжег их…

Однако он не остановился здесь и решил проникнуть в Нагорный Дагестан, дабы столь же примерно наказать и аварцев. Войск у генерала было достаточно, и он не сомневался, что экзекуция будет произведена и надолго отобьет у аварцев охоту нападать на русские владения. А между тем перед ним поднялись уже высокою стеною горы. Путь лежал через Закатальское ущелье, перед которым раскинулось урочище Пейкоро. По обеим сторонам ущелья щетинился густой, таинственно молчавший лес. Гуляков смело повел вперед свой отряд, в котором были молодые столичные офицеры – графы Бенкендорф и Воронцов, один – будущий «всемогущий жандарм», другой – будущий наместник Кавказа. С ним были и опытные кавказские бойцы – генерал-майор князь Дмитрий Захарович Орбелиани и командир тифлисцев Алексей Алексеевич Леонтьев. Есть указание (письмо Воронцова к Цицианову), что они отсоветовали Гулякову идти через Закаталы; он сперва согласился было повернуть назад, потом все-таки повел отряд, уверяя, что должен «открыть место». Видно, не пришла еще пора Дагестану покориться России. Кому, как не Гулякову – грозе лезгин, – было знать противника, понимать, что значит это молчание леса в ущелье? Но Василий Семенович пошел навстречу своей судьбе. Мало того, он, превосходно знавший, какой боевой материал представляют собой грузины, пустил их в головной части своего отряда; на разведку же Гуляков пошел сам, взяв с собой орудие и надежный конвой. Лес угрюмо молчал, пока в ущелье втягивался отряд, но вдруг оживились запорошенные снегом деревья; со всех сторон – и справа и слева, и с земли и с высоты – загремели выстрелы, завыли пули; в то же мгновение с неистовым криком в голову отряда кинулись лезгины с обнаженными шашками. Гуляков не успел даже крикнуть: какой-то лезгин выстрелил в него в упор, и генерал упал, пораженный насмерть. Нападавшие заметили эту удачу, их торжествующий крик пронесся среди гор и привел в ужас трусливую грузинскую милицию. Милиционеры, ослепленные ужасом, кинулись назад на шедшую за ними пехоту. В самую страшную минуту в рядах начался невозможный беспорядок. В страхе за свою ничтожную жизнь грузины мчались вперед, сбрасывая с дороги в стремнину всех, кто попадался им навстречу. Были сброшены Орбелиани и Леонтьев; отряд оставался без главных начальников, а впереди кипел бой. Неустрашимые кабардинцы, как львы, дрались с лезгинами за труп своего любимого вождя. Судьба, однако, спасла русских от поражения. На радостях лезгины не приметили, что творится позади, и не воспользовались происшедшей там сумятицею. Они с остервенением кидались на кабардинцев, стремясь лишь к одному – отнять у них труп вождя, голова которого должна была явиться их победным трофеем. В это время успел выкарабкаться и оправиться Орбелиани, являвшийся после смерти Гулякова командиром отряда. Он кое-как прекратил беспорядок, но идти вперед не решился и повел отряд назад. Лезгины бешено наседали на отступавших, и бой в ущелье длился без малого восемь часов. Зато, выведя отряд, Орбелиани расположил его на равнине у урочища Пейкоро и так ударил на продолжавших преследование лезгин, что в одно мгновение там, где столкнулись с ними русские, выросла груда тел. Но и в русском отряде были крупные потери: раненых, пропавших без вести и убитых насчитывалось свыше пятисот. Лезгин легло на месте в несколько раз более.

Так отомстили русские богатыри за гибель своего вождя.

Увы, людская злоба, а может быть, просто людское скудоумие преследовали Гулякова даже после смерти. Офицеры Кабардинского полка вознамерились похоронить прах героя в сигнахском монастыре, но бадбийский митрополит воспротивился этому. Цицианов должен был пригрозить ему лишением сана, и только тогда тело Гулякова, жизнь свою положившего ради обеспечения покоя Грузии, упокоилось вблизи мощей просветительницы Грузии, святой Нины.

Когда тело Гулякова опускали в могилу, из Петербурга примчался курьер: император Александр Павлович посылал своему герою в награду за подвиги Анненскую ленту.

Спустя с лишком сорок лет, когда Закатальское ущелье уже принадлежало России, на том месте, где погиб геройской смертью этот честный сын России, был воздвигнут ему памятник.

Поход Гулякова и самая смерть его не прошли даром. Лезгины, как равнинные, так и горные, а вместе с ними и аварцы были настолько устрашены, что сидели с тех пор смирно, давая русским возможность управиться с персюками.

На Кубани

Линейные войска, переброшенные в Закавказье, лихо, без устали бились с врагом. Жесточайшие бои, схватки и сечи шли непрерывно. Лихой враг был здесь перед русскими, враг отчаянный, беспощадный, которого необходимо было добивать насмерть, чтобы обезопасить себя от него; в это же самое время не отставали от своих закавказских товарищей и выселившиеся в Прикубанье черноморцы.

Что за чудо-войско создалось у русского царя из этих «последышей» знаменитой Запорожской Сечи – ни в сказке про него рассказать, ни пером его описать!.. Таких молодцов-удальцов ни у кого никогда не было. Прежде всего, переселившись в Прикубанье, эти люди ухитрились по внешности приспособиться к окружающей их обстановке и в то же время по сущности своей остаться чисто русскими людьми, и в Бога верующими, и царя чтущими. Поглядеть в праздничный день на казака-черноморца – картина. На плечах червонный кунтуш, на ногах шаровары шириною «с Черное море», кушак – настоящая парча, и расшит он так, что весь блестит драгоценными украшениями; сапоги красные, с выгнутыми кверху узкими носками; шапка высокая смушковая, с красной тульей; за кушаком пара пистолетов да разукрашенный серебром кинжал. Все блестит на таком «праздничном» казаке, все горит. Винтовка легкая, дальнобойная, сабля, непременно отбитая у турка-янычара или черкеса; конь тоже всегда легкий, быстролетный, добытый из закубанских табунов. Жизнь такому воину – копейка, и не потому, чтобы он уже такой озорник или буян был по самой своей природе, – нет, черноморцы того времени, по всем характеристикам своих современников, были добряки, но вместе с тем мечтатели. Они выработали для себя свой собственный взгляд на жизнь. Это были рыцари, которые на свет Божий появлялись, чтобы вести войну. Часто первым, что поражало слух младенца в казачьей станице, были грохот пальбы и шум боя. Часто только что приучавшиеся смотреть глазенки видели зарево пожаров, трупы, кровь. Вырабатывалась привычка к смерти. Смерть была всегда около казака, и он был к ней совершенно равнодушен. «Убивай, чтоб самому не быть убитым!» – вот основное руководящее правило всей тогдашней жизни на Кубани. И «убивали, чтобы не быть убитыми», на берегах Кубани все. Женщины, девушки, старцы, подростки, дети – все умели при случае всадить кинжал в горло врага, пустить в него без промаха пулю, но в то же время и сами умели умереть, не прося пощады, не выказывая ни малейшего страха. Подвиги, иногда прямо чудесные, никогда не вызывали удивления – слишком обычным делом они были. Храбрецов, особо признанных, не было, ибо все на Кубани были храбрецами. Путем приспособления «к жизни перед смертью» выработалось особое племя, пришедшееся как раз по плечу тому врагу, против которого оно выступало на защиту Руси.

Должно сказать, что и враги у черноморцев были тоже особенные. Шапсуги, бжедухи, абадзехи, жанинцы и пр., и пр. – тоже были «рыцарями». Жизнь для них также ничего не стоила, ибо и они выработали себе привычку к смерти. Все племена адыге жили в постоянной кровавой борьбе между собой. Когда в Прикубанье явились черноморцы, то вышло так, как будто одним черкесским племенем стало больше, только и всего. Лишь впоследствии, когда черкесы сообразили, что черноморцы всегда могут получить помощь из России, они стали к поселившимся во враждебные отношения. В первые же годы поселения то или другое племя, начиная войну против соседа, обращалось к черноморцам с предложением союза, но в то же время черкесы были не прочь переправиться за Кубань, похозяйничать в казачьих станицах, поживиться казачьими красотками, на которых был хороший спрос в Анапе, и было время, когда черноморцы не могли отплачивать свирепому врагу око за око, зуб за зуб…

Петербург был во все времена Петербургом… В нем на все смотрели с точки зрения кабинета, канцелярии, и живая жизнь в расчет не принималась. Петербургские чиновники надумывали правила, требовали, чтобы они исполнялись, и знать не хотели, насколько сочиненные в тиши кабинета предписания соответствовали действительной жизни. Так, петербургские вершители всякого рода судеб надумали, что если черноморцам запретить переходить с их правого берега Кубани на левый черкесский берег, то сразу воцарятся в Прикубанском крае тишь да гладь да Божья благодать… Кстати сказать, в то время, когда появилось подобное предписание, в Петербурге не знали, где находится Тифлис… Знали, что где-то «за горами, за долами», а где именно – на берегу ли Каспийского моря или Черного – было неизвестно. Увы, это – факт, подтвержденный историками кавказских войн. Понятно, что о характере черкесов в Петербурге имели еще меньшее представление, чем о местонахождении Тифлиса. Вероятно, в Петербурге представляли, что вся причина постоянных кубанских столкновений заключается в черноморцах и стоит только унять их, чтобы на Кубани началось райское мирное житье, а вышло совсем иное.

Черкесы беспрестанно появлялись на казачьей стороне, грабили, убивали, жгли целые станицы и уходили на свою сторону совершенно безнаказанно. Они приучились смотреть на черноморские станицы как на свое достояние. Надобилось что-либо черкесу – он собирал шайку себе подобных сорванцов; затем выбирали удобное место для переправы, являлись, грабили, уводили в полон, и, какая бы ни была погоня, казаки не осмеливались даже отбивать своих, если они были уведены черкесскою шайкою за Кубань.

В Петербурге никаким представлениям о неудобствах подобного положения на Кубани не верили, и только в марте 1800 года, когда черкесы уже слишком зарвались и едва не разорили самого Екатеринодара, казачьему атаману Бурсаку удалось наконец добиться отмены нелепого распоряжения.

Сейчас же показали себя черкесам преемники запорожцев.

Летом того же 1800 года они под предводительством самого Бурсака ворвались в черкесскую землю и так похозяйничали там, что одним этим набегом покрыли все потери, понесенные ими в последнее время от черкесов. Спустя немало времени есаул Кобеняк всего с двумя сотнями товарищей снова ворвался к черкесам. Против него выдвинулся было славившийся во всей Черкесии Явбук-бей с пятьюстами наездников, но казаки разгромили их, разграбили их аул Махмета-Паки, отбили всех своих пленных и вернулись с громадной добычей на линию.

Черкесы после этого попритихли. Они сообразили, что их «золотые времена» миновали, что удальцы-черноморцы, раз им развязаны руки, в обиду себя более не дадут и сумеют постоять за себя.

Тогда-то и началась не прерывавшаяся в течение почти шестидесяти лет борьба, вся сплошь состоявшая из мелких схваток, причем главное значение борьбы было в том, что черноморцы привлекли на себя племена адыге и, таким образом, помешали им принять общее участие в борьбе горцев с Русью за Кавказ. Началась на Кубани борьба, которую поэт Полежаев, участник ее, описывает так:

Бывало, бодрый и безмолвный

Казак на пагубные волны

Вперяет взор сторожевой:

Нередко их знакомый ропот

Таил коней черкесских топот

Перед тревогой боевой;

Тогда винтовки смертоносной

Нежданный выстрел вылетал.

И хищник смертию поносной

На бреге русском погибал.

Или толпой ожесточенной

Врывались злобные враги

В шатры защиты изумленной —

И обагряли глубь реки

Горячей кровью казаки…

Однако во времена поэта, то есть в 30-х годах минувшего столетия, уже видно было, что конец недалек, и было ясно, на чьей стороне победа. Немного далее поэт говорит:

Но миновало время брани,

Смирился дерзостный джигит,

И редко, редко на Кубани

Свинец убийственный свистит.

Молчаньем мрачным и печальным

Окрестность битв обложена,

И будто миром погребальным

Убита бранная страна…

Подвиги черноморцев

Уже в то время, когда Цицианову пришлось вести борьбу за Грузию сперва с лезгинами, а затем с Персией, черноморцы оказали общему делу существенную помощь тем, что командующим на линии совсем не нужно было заботиться о правом фланге. Он был так надежно прикрыт казаками, что совсем обособился в отдельный театр военных действий, на котором воюющие управлялись с врагом своими собственными силами. Черноморцы, руководимые сообразительным Бурсаком, так приспособились к своему положению, что даже пустились на нововведения, немыслимые ни в какой иной войне, кроме той, полной ожидания смертельной опасности, которую приходилось вести им.

После погромов Бурсака и Кобеняка черкесы сидели на своем берегу смирно. Острастка подействовала, но в этом случае «смирно» вовсе не значит, что на Кубани не происходило схваток, не лилась кровь. Это было, но в столь незначительных размерах, что казаки на подобные «мелочи» не обращали внимания. Черкесы являлись на казачьем берегу Кубани мелкими шайками. О массовых набегах ничего не было слышно. Однако это было затишье перед грозой, и на Кубани понимали это и бдительно сторожили безмолвствовавший левый берег. На Кубани появились «плавучие пикеты» – выдумка самого Бурсака. Это были плоты, на краях которых было приспособлено прикрытие от выстрелов. Каждый плот поднимал десяток, а иногда и более людей, вооруженных винтовками, шашками и почти всегда имевших у себя орудие: фальконеты или трехфунтовую пушку. На таких плотах казаки разъезжали от Екатеринодара вниз по Кубани, ни на час не оставляя без надзора черкесского берега. Иногда на тех же плотах перевозился груз, большей частью казенный: порох, оружие и т. д. Черкесы долго приглядывались к этим плавучим махинам, не мешали им плавать, и лишь изредка в камышах левого берега вспыхивал выстрел и в сторону байдака – так назывались у казаков эти плавучие пикеты – свистела черкесская пуля. На такие пустяки не обращали внимания и разве изредка на выстрел отвечали выстрелом. Так шло до февраля 1802 года. Тут случилось, что один из байдаков переправлял в Екатеринодар порох, которого было много – свыше четырехсот пудов. Черкесы пронюхали об этом грузе, и так как добыча для них была слишком соблазнительна, то они и попытались завладеть ею. И завладели. На одной кубанской отмели плот остановился, и случилось это как раз около густой камышовой заросли. В одно мгновение затрещали выстрелы, град пуль осыпал казаков, и, прежде чем плот успел сдвинуться с мели, на него уже вскочили черкесы, и началась рукопашная схватка. Все казаки, которые были на плоту, а среди них и два офицера, легли на месте под черкесскими шашками. Спаслись только двое и то потому, что нападавшие приняли их за убитых и бросили без внимания. Плот, порох, оружие и пушка стали добычей черкесов.

Спасшиеся принесли ужасную весть в Екатеринодар, и Бурсак решил жестоко расправиться с черкесами, не разбирая, кто из них прав, кто виноват в нападении. Но он не пошел на левый берег сейчас же. Три месяца выжидал атаман, давая черкесам время увериться, что их дерзость пройдет безнаказанною, а сам тем временем с замечательной скрытностью готовился к походу. Казалось, будто никто, кроме него, не знал о том, что предстоит, а между тем к концу мая у Бурсака были собраны 6 тысяч казаков, да с линии он ухитрился прихватить еще два егерских полка. Отряд был в изобилии снабжен всем необходимым. 29 мая он уже переправился через Кубань, а на следующее утро казаки, пробравшиеся через плавни, окружили аулы, принадлежавшие черкесскому князю Буджаку. С первыми солнечными лучами начался отчаянный бой. Черкесы знали, зачем появились черноморцы, пощады не просили и бились с остервенением. Черноморцы тоже наседали, горя одним только стремлением сокрушить и уничтожить врага. Весть о набеге уже пролетела среди закубанских черкесов. На помощь к окруженным аулам откуда-то вихрем примчались с полтысячи наездников, успевших прорвать живое кольцо. Но и эта подмога оказалась напрасною. Черноморцы остервенели сами. Они еще раз обошли черкесов и ударили на них с четырех сторон. Удар был решительный и неотразимый. Оборонявшиеся были смяты, большинство их легло на месте, казаки ворвались в аулы. Четыре из них были стерты с лица земли, семьи черкесов, а в их числе и княжеская семья вместе с самим Буджаком, более пятисот пленников, весь скот, все табуны, все, что уцелело в саклях, стало добычей казаков.

Черноморцы возвратились из набега в свои станицы гордыми победителями, но и противники их были не из тех, кто смиряется перед силой и оставляет поражения без отмщения. В это же лето участились нападения мелких шаек. Во всех камышах левого берега черкесы сторожили казаков, и, стоило кому-либо из них появиться без предосторожности, меткая черкесская пуля укладывала насмерть несчастного; чуть ли не каждую ночь то там, то тут срывались казачьи пикеты, а иногда черкесские шайки прорывались в глубь страны и неистовствовали даже в далеких от Кубани станицах. Но все это были мелкие отдельные нападения; массы пока хранили грозное спокойствие. Между тем на Кубань доходили час от часу все более тревожные вести. Рассказывали о постоянных и бурных собраниях у черкесских князей и старшин, о том, что горцы крупными партиями уходят куда-то. Однако на самой Кубани, то есть на левом берегу ее, было тихо, и даже отдельные хищники исчезли из камышей, словно усыпляя этой напряженной тишиной бдительность русских.

Гром грянул 19 января 1803 года. В ночь огромные скопища прекрасно вооруженных черкесов, скрывавшихся до того в отдалении от берегов, внезапно перешли Кубань и всей своей тяжестью опрокинулись на Александровский казачий пост. Начальствовавший здесь хорунжий Коротняк храбро встретил нападение. Но ведь сила всегда солому ломит, – Коротняк был убит одним из первых; черкесы ворвались за валы укрепления и буквально вышвырнули вон его защитников. Однако и черноморцы были врагом, вполне достойным напавших храбрецов. Они с поразительной быстротой оправились и открыли по засевшим в укреплении черкесам адский огонь, расстреливая врагов чуть ли не на выбор. Потом черноморцы сами бросились на черкесов и выбили их вон.

Черкесы отхлынули, а в это время по берегу во все стороны уже мчались конные казаки, предупреждая обычным криком «Черкесы, черкесы! Бог с вами!» о близкой опасности.

А опасность становилась все более и более грозною. Пока одно скопище громило Александровский пост, другое, еще большее, опрокинулось на Копыльский кордон. Тут начальствовали подполковник Блюдов и капитан Ерько. Они были предупреждены и встретили врагов картечью и сплошным ружейным огнем. Это не остановило нападавших. Они, будучи отброшены, опять бешено кидались на укрепление. Картечь укладывала передних, задние, словно ослепленные, лезли вперед. Таких ожесточенных приступов было семь. Среди черкесов появились бесновавшиеся муллы, подстрекавшие храбрецов к бою пением Корана. У оборонявшихся истощались боевые припасы, и кто знает, уцелел бы Копыл, если бы в то время, когда шел особенно ожесточенный приступ, не примчались казаки с ближнего Протоцкого поста. Они ударили на врагов с тыла, и лишь это заставило черкесов отойти от укрепления ни с чем. Они сделали вид, что уходят за Кубань, но вдруг почти от берега повернули назад и обрушились на помогший Копылу Протоцкий пост. Тут они даже не могли ожидать себе особенно мощного сопротивления, однако «долг платежом красен». На помощь Протоцкому посту подоспел Ерько из только что спасенного Копыла и отогнал черкесов. Набег не удался. Множество храбрецов осталось на русском берегу Кубани. Но и это не укротило горцев. Вскоре они снова собрались с силами, пробились через линию и навалились на Петровский пост. Но, видно, пыл их уже поостыл, энергия была не та, и нападавшее скопище было сравнительно легко отбито. Черкесы снова притихли уже вплоть до осени 1804 года. Опять началась мелкая одиночная борьба, опять на Кубани защелкали одиночные выстрелы, но скопищ более не появлялось. Такое положение было, пожалуй, еще хуже, чем открытые бои. Казаки изнемогали от вполне понятного нервного напряжения, и вот в сентябре 1804 года за Кубань ворвались неукротимые шапсуги. Их попробовал было остановить при переправе сам Бурсак, у которого оказался отряд в триста казаков, но шапсуги смяли и отбросили противника; однако, к счастью Бурсака, на место боя успела прискакать артиллерия, и губительный огонь пушек остановил черкесов и дал время оправиться казакам. Зато после этого начался бой, о котором ныне вряд ли можно иметь представление. Дрались грудь с грудью. И черкесов, и казаков уже не манила цель битвы, а просто охватили ярость, ослепление борьбы, жажда убийства. Бились кинжалами, душили друг друга, впивались друг другу в горло; бились не только люди, но даже кони, в особенности черкесские, грызли, лягали друг друга. Пушки прервали огонь из боязни бить по своим – так перемешались и нападавшие, и защищавшиеся. Наконец, у шапсугов у первых улеглось боевое одушевление. Они почувствовали, поняли, что русской силы им не сломить, и кинулись назад к реке. Но тут заговорили русские пушки. Картечь так и рвала беглецов, казаки преследовали их по пятам, нанося кинжалами раны даже в спину, что считалось позором среди этих храбрецов.

Немного шапсугов перешло Кубань после этого боя.

Но это еще были цветочки…

Бурсак решил, что без примерного наказания оставить черкесов нельзя. Да иначе он и не мог поступить. За Кубанью были не одни шапсуги. Нужно было абадзехам, натухайцам, бжедухам, темиргоям, убыхам, бесленеевцам – словом, всем черкесским племенам показать, что с русскими шутки плохи, что нельзя безнаказанно врываться в русские владения. Бурсак, несмотря на то что стоял декабрь, с отрядом из восьми конных и пяти пеших черноморских полков при шести орудиях вломился в земли шапсугов. Запылали аулы, полилась кровь, черкесские барды припомнили походы Дундука-Омбо; как и тогда, оголился весь край, все было уничтожено, разорено, и лишь эта жестокая экзекуция смирила неукротимое племя. Оставшиеся зимой без жилищ горцы смиренно просили пощады, выслали заложников. Кубанская линия успокоилась почти на три года…

Но военная гроза все еще продолжала бушевать над Кавказом: на юго-востоке как раз в это время гремели цициановские громы…

Ганжа – Елисаветполь

Восток Закавказья был так или иначе успокоен Гуляковым, запад – Симановичем, но на южной границе Грузии оставалось Ганжинское ханство, в котором был ханом любимец изверга Ага-Магомета – Джават-хан, участвовавший с ним в разорении Тифлиса и наотрез отказавшийся признать какую бы то ни было зависимость от русских.

Цицианов понимал, что, пока Ганжа не будет покорена, нечего и думать о походе на Персию, которая, в свою очередь, являлась постоянной угрозой для русских, тем более что у ничтожного шаха Баба-хана оказался весьма энергичный и талантливый наследник престола – Аббас-мирза, приблизивший к себе в качестве советников нескольких англичан. Ганжинское ханство лежало между Россией и Персией, и под влиянием его находились все прикаспийские ханства; чтобы ослабить Персию, нужно было уничтожить самостоятельность Ганжи и присоединить ее к русским владениям в Закавказье.

Для этого у «грозного князя» был налицо благовиднейший предлог.

«Ганжа со времени царицы Тамары принадлежала Грузии, – написал Цицианов Джават-хану, – и слабостию царей грузинских была отторгнута от оной. Всероссийская империя, приняв Грузию в свое высокомощное покровительство и подданство, не может взирать с равнодушием на расторжение Грузии, и недостойно было бы с силой и достоинством высокомощной и Богом вознесенной Российской империи оставить Ганжу, яко достояние и часть Грузии, в руках чужих…»

Если тут пояснить, что послание к гордому ганжинскому хану было отправлено в то время, когда «грозный князь» подходил уже к Ганже с шестью батальонами пехоты, полком нарвских драгун и двенадцатью пушками, то понятно будет и такое окончание его:

«Пришед с войсками брать город, я, по обычаю европейскому и по вере, мной исповедуемой, должен, не приступая к пролитию крови, предложить вам о сдаче города. Буде же завтра в полдень я не получу от вас ответа, то брань возгорится, понесу под Ганжу огонь и меч, и вы узнаете, умею ли я держать свое слово…»

Ответ Цицианов получил.

«Видно, несчастный рок доставил вас сюда из Петербурга, и вы испытаете его удар!» – написал «грозному князю» ганжинский хан…

Цицианов на другой же день ответил, в свою очередь, гордому Джавату тем, что разгромил ядрами все защитные укрепления и окружил ганжинскую цитадель, но почему-то весь декабрь не предпринимал решительного штурма, а только требовал от Джавата сдачи.

Ганжинский хан смотрел на эту нерешительность со своей точки зрения и словно дразнил русского главнокомандующего своими насмешками.

«Ежели у русских пушки длиною в аршин, – осмеливался он писать Цицианову, – так мои пушки длиною в четыре аршина!»

Пылкий грузин все медлил со штурмом, наконец и его терпение истощилось.

«Где это видано, – написал „грозному князю“ Джават-хан, – чтобы вы были храбрее персиян?»

«Я возьму твою крепость и предам тебя смерти!» – приказал ответить на это Цицианов.

«Ты найдешь меня мертвым на крепостной стене, если это случится», – приказал передать Джават.

Цицианов уже решил, что стоять под Ганжей более нечего, и на 3 января 1804 года назначил штурм Ганжи.

Настала непроглядно темная ночь. Тихо поднимались полки, строились в штурмовые колонны и расходились в заранее указанные диспозицией места. Шли без барабанного боя, даже знамена были отнесены подальше. На штурм были назначены только русские солдаты: татарской милиции Цицианов не пустил из опасения измены. Штурмовых колонн было составлено две: одна из кавказских гренадеров и севастопольцев (по батальону от каждого полка) и двух эскадронов спешенных нарвцев; другая – из двух батальонов егерей 17-го полка. Первой колонной командовал уже прославившийся на Кавказе генерал-майор Портнягин, второй – полковник Корягин, тоже храбрец, каких было немного в Кавказском корпусе. Темною массою чернела перед солдатами ганжинская цитадель. Оттуда доносились гул, шум, крики. У Карабахских ворот русскими ядрами была пробита перед самым штурмом брешь, и сюда-то Цицианов направлял удар штурмовой колонны Портнягина. Но не дремал и Джават; он, может быть, предусмотрел направление удара, может быть, какой-нибудь изменник из числа татар уведомил его о направлении штурмовых колонн, но только у бреши были собраны все главные силы ганжинцев. Джават-хан так пылко желал сразиться с русскими, что осветил со стены путь колонне Портнягина. Русские не заставили себя ждать. Рассвет еще не начался, а у ганжинского рва вдруг вспыхнуло русское «ура!». Перегоняя друг друга, кинулись к бреши гренадеры и севастопольцы, но тут их остановила живая стена. Ободряемые своим ханом, ганжинцы не только приняли удар, но и отразили его. Как ни могуч был натиск портнягинской колонны, но первый приступ был отбит. Портнягин под крепостным огнем привел в порядок отхлынувшие от Ганжи войска и опять повел их к бреши. Но воодушевление после первой удачи еще не остыло. Джават-хан сам распоряжался обороной, и – увы! – второй удар пропал для штурмовавших даром. Русские вторично были отброшены, радостные крики татар уже разливались в полусумраке наступившего утра. Два приступа стоили уже больших потерь, а между тем ничего еще не было сделано. Ганжу должно было взять во что бы то ни стало; падение ее было непременным условием умиротворения всего Закавказья, залогом будущих побед в Персии, и вот Портнягин сам с небольшой кучкой храбрецов ударился на штурм. Теперь он вел свои войска уже не к бреши, а, изменив направление, решил перекинуться в цитадель прямо через стену. Словно на крыльях, первым взлетел генерал на вражеское укрепление; за ним сейчас же взобрались и его храбрецы. Ганжинцы не ожидали нападения отсюда. Они были уверены, что русские в третий раз попробуют ворваться в крепость через брешь. А там храбреца Джавата не было. Русское «ура!» гремело с другой стороны – от Тифлисских ворот, куда Цицианов направил колонну Корягина. Туда и кинулся Джават, чтобы руководить отражением нового неприятеля. Портнягин между тем был со всех сторон окружен подоспевшими на стены ганжинцами. Горсточка русских храбрецов билась отчаянно, но врагов было так много, что они успевали отбивать всех, кто кидался на помощь генералу. Были отброшены нарвские драгуны, за ними и севастопольцы. Командовавшие ими офицеры были убиты на месте; казалось, Портнягин должен был неминуемо погибнуть со своими храбрецами, однако в самый решительный момент удалось взобраться по лестницам подполковнику Симановичу с несколькими десятками кавказских гренадер. Пошел рукопашный бой, ожесточенный с обеих сторон. Татары не сдавали, но и русские все сильнее и сильнее укреплялись на стене, и теперь уже не было сомнения в исходе боя. Корягин овладел наиболее укрепленной башнею цитадели, а один из его офицеров – майор Лисаневич – успел выбить татар из остальных двух башен. Несмотря на то что удачный исход штурма склонялся на сторону русских, Джават-хан продолжал биться с упорством ослепленного яростью человека. Кругом его легли все его соратники, но неукротимый хан не сходил со стены. Он стоял около пушки, все снаряды которой были уже расстреляны, и отчаянно рубился шашкой. На хана кинулся командир одной из егерских рот Каловский и ловким ударом положил его на месте. Кинувшиеся на помощь к своему хану татары изрубили этого смельчака, но хан был мертв, а его смерть лишила защитников Ганжи всякого мужества. Они побросали стены и кинулись в узкие улицы. Гренадеры, драгуны и егеря живой волной перекатывались вовнутрь города, и скоро бой закипел уже между домами. Разгоряченные упорным сопротивлением победители штыками разбрасывали во все стороны последних защитников Ганжи; улицы были завалены мертвыми телами, кровь была всюду, и только после полудня закончилась эта штыковая работа: Ганжа вся перешла в руки русских.

При штурме из числа участвовавших в нем войск были потеряны 17 офицеров и 227 солдат. Этой ценой Россией приобретен был обширный пограничный край, и вместе с тем было внушено грозное уважение всем татарским племенам Закавказья.

Желая уничтожить в крае даже память о некогда могущественном ханстве, Цицианов переименовал Ганжу в Елисаветполь, а самое ханство объявил навсегда присоединенным к русским владениям.

Персидская война

Ганжа была «ключом» к северным областям Персии, и для Цицианова настало время наконец помериться силами со старинными врагами его отечества – Грузии. Он знал, что падение Ганжи произвело на персов удручающее впечатление, и решил воспользоваться этим. Летом 1804 года русские войска уже тронулись в пределы «Леса львов» – так в своей гордости называли персы свое отечество. Главною целью похода Цицианов ставил Эривань, сопредельную с Ганжею персидскую область. Теперь война переносилась в пределы древней Армении, и впервые еще Русь готовилась помериться силами с врагом, наводившим ужас на ее новые владения в Закавказье. Грозный пример Ганжи и его несчастного хана Джавата не образумил эриванского хана, и он то и дело писал Цицианову дерзкие письма, предлагая ему уходить поскорее не только от границы Персии, но и из Грузии. Письма были полны надменных угроз, и Цицианов ответил на них тем, что выставил у границы Персии, вблизи персидской деревушки Караклис, полк кавказских гренадер под командою генерал-майора Тучкова и Тифлисский полк Леонтьева.

Было начало июня 1804 года. Война с Персией еще не была объявлена, но это не мешало персам стрелять по русским передовым постам. Русские на эти отдельные нападения не отвечали, а утверждались в крепкой оборонительной позиции, из которой они могли действовать наступательно на огромный персидский лагерь, раскинувшийся несколько далее Караклиса, в местности, носившей наименование Гумри.

Персидская армия стояла совершенно готовая к бою. Командовал армией сардар[7], и около него были беглые грузинские царевичи, успевшие уверить персидского военачальника, что разбить русских не составит для него никакого труда. Сардар поверил этому: русских было немного – всего два полка с несколькими сотнями казаков, у персов же одной только конницы было более 8 тысяч. Уверенность в победе была настолько велика, что сардар решился напасть на русский отряд, даже не ожидая объявления войны.

Цицианова при отряде не было. Тучков же, как только узнал о предстоящем нападении, решил, что должно предупредить удар со стороны персов и напасть на них самому. На рассвете 10 июня русские войска уже выступили из лагеря и двинулись по направлению к Гумри. У Караклиса русским преградила путь персидская кавалерия. Тучков выдвинул против нее пушки и без особенного труда очистил путь. Казаки пустились преследовать убегавших персюков и в пылу этого преследования заняли курган перед персидским лагерем. Сардар пустил на них свою пехоту. Тучков, уже ознакомившийся с местностью, поддержал казаков батальоном пехотинцев и в то время, когда между русскими и персами завязалась перестрелка, обошел противника и со всеми имевшимися у него налицо батальонами ударил на него с тыла. Персы были до того непривычны к битвам с европейскими войсками, что даже не позаботились обеспечить себе путь к отступлению. Между персидскими войсками и их лагерем оказался небольшой узкий горный проход, и его занял Тучков. Ужас обуял персов, когда в них совершенно неожиданно брызнула русская картечь. Как ослепленные, кинулись они назад к лагерю, но картечь сделала свое дело: целые ряды персюков легли у входа в ущелье. Тех, кому удавалось пробиться вперед, встречали русские штыки. Когда же русские перешли в наступление сразу с двух сторон, персы, перепуганные до последней степени, ударились бежать в горы. Весь отряд сардара оказался рассеянным, а в добычу победителю достался весь персидский лагерь.

12 июня к отряду прибыл князь Цицианов, а с ним подошли и все назначенные им в эриванский поход войска. Теперь в Гумри скопились Кавказский гренадерский полк, Саратовский полк, два батальона Тифлисского полка, шесть рот 9-го полка егерей, Нарвский драгунский полк и около пяти сотен линейских и донских казаков. Всего, впрочем, было не более 4 тысяч человек с артиллерией из двенадцати орудий. С такими-то силами Цицианов начинал борьбу с Персией, выставившей против него на первую только встречу сорокатысячную армию под командой самого наследника иранского престола Аббас-мирзы. Но количество врагов не устрашало русского вождя. «Грозный князь» знал цену своим неприятелям и стремился лишь к одному, чтобы самому наносить удары, а не принимать их. Через два дня после его прибытия в Гумри весь русский отряд уже шел к Эчмиадзину, древнему армянскому монастырю, по преданию, построенному на том месте, где после потопа жил праотец Ной. Позиция около Эчмиадзина и самый монастырь были важным стратегическим пунктом, и Цицианов послал вперед генерала Портнягина, приказав ему занять монастырь. Князь был уверен, что персов нет на пути, и даже, когда он услыхал звон монастырских колоколов, то выразил уверенность, что армянское духовенство готовит русским торжественную встречу.

Но под звон колоколов русский авангард был встречен градом пуль: Эчмиадзин оказался занятым персами. Портнягин послал казаков сбить персидских стрелков и очистить подступы к монастырю для пехоты, и хотя линейцы лихо выполнили это, однако о штурме Эчмиадзина нечего было и думать. Невыносимый летний зной совсем обезлюдил ряды русских. У Портнягина в авангардных батальонах оставалось человек по шестидесяти – не более, когда он подошел к монастырю. Остальные, истомленные зноем, тянулись позади, и приходилось еще ожидать, пока все подтянутся и настолько соберутся с силами, что будут в состоянии принять бой.

Но персы не ждали. 19 июня подошел Цицианов со своим отрядом к Эчмиадзину, а 20-го на русских уже обрушились 20 тысяч конных персов, явившихся авангардом армии Аббас-мирзы. Картечь опять забрызгала по нападавшим, но все основания военной тактики персов состояли в том, чтобы подавить неприятеля численностью. Русских было мало, персов – густые массы. Они охватили русский отряд с флангов, но в это время высланные генералом Тучковым в сторону сорок кавказских гренадер совершенно неожиданно для персов открыли по ним огонь с такой стороны, с какой они не ожидали. Нападавшие смутились и затоптались под русским губительным огнем. Оборонявшиеся воспользовались моментом и с громким «ура!» ударили на всадников в штыки. Картечь, громоподобное «ура!» и быстрое движение ощетинившихся штыками рядов произвели на уже потерявших бодрость персов ошеломляющее впечатление. Они дрогнули и побежали еще до нанесения русского удара. Сам Аббас-мирза пробовал было остановить эти тысячи потерявших головы людей, но и он ничего не мог поделать. Персы бежали из-под русских выстрелов, как обезумевшее стадо, и три дня не осмеливались приближаться к русскому лагерю.

В эти дни Цицианов осмотрел местность и убедился, что с теми войсками, которые были у него налицо, взять Эчмиадзин невозможно. Тогда он обвел свое войско через речку Зангу, около Эривани, и напал на лагерь самого Аббас-мирзы, находившийся за Эриванскою крепостью. Местность, где был разбит лагерь, была почти неприступная – вся в горах, но егеря и гренадеры, поддержанные казаками – семейными и гребенцами, выбили персов с их позиций, и 2 июля русские начали блокаду Эривани.

Аббас-мирза поспешил уйти за Аракс.

Обложение Эриванской крепости не удалось Цицианову: слишком мало было у него войск. С юга пришлось ограничиться только сооружением редута, который был занят всего только полутора ротами Саратовского полка под командою майора Нольде. А с этой стороны, скорее всего, можно было ожидать нападения неприятеля. Энергичный Аббас-мирза собрал новые армии и стал с ними на реке Гарничай. Вместе с тем прошел слух, что к шах-заде, то есть Аббас-мирзе, прибывает сам повелитель Ирана Баба-хан, или, как он стал называть себя со дня вступления на престол, Фетх-Али-хан. Цицианов, насколько мог, усилил южную сторону блокады, соорудил на кургане редут и выставил часть Тифлисского полка. Персы явились 14 июля и в ночь на 15-е уже опрокинулись на тифлисцев, которыми командовал генерал Леонтьев. Завязался ночной бой. Осажденные сделали из Эривани вылазку двумя колоннами. Одна из них напала на батальон саратовцев, при которых находился Портнягин, и была рассеяна, другая проявила совершенно необычное для персов упорство и пробилась до дома, где жил Цицианов. Только стойкость караула спасла главнокомандующего. Отбитые эриванцы подались в сторону, где, по их предположениям, должны были быть войска Аббаса, но наткнулись на кавказских гренадер Симановича, ударивших на них в штыки и окончательно рассеявших их.

Главные силы персов между тем ломили всей своей тяжестью на юг.

Здесь поистине чудесное геройство выказали на своем редуте Нольде с саратовцами. Перед нападением часть гарнизона редута была услана с провиантским обозом, и у Нольде оставалось всего только 56 человек. Свыше пяти тысяч персов окружили редут, и Нольде с саратовцами защищались в нем подряд пять часов. Были расстреляны все патроны, и тогда защитники редута стали обороняться от нападавших штыками, прикладами, камнями, пока не подоспел на помощь полковник Цехановский, прогнавший персов артиллерийским огнем.

Тифлисцы вынесли на себе всю тяжесть боя. Они не только отшвырнули персов по всей южной линии, но успели даже отбить у них несколько знамен и артиллерийских орудий.

После полудня персы стали сами отходить за Гарничай: победа русских была несомненна…

Неукротимый «грозный князь» немедленно перешел в наступление и послал на персов Портнягина всего только с 900 пехотинцев и кавалеристов. «Храбрейший из храбрых», как называл Портнягина главнокомандующий, смело принял на себя совершение подвига. По приказанию князя он должен был внезапно напасть на лагерь Аббас-мирзы, но персидские шпионы уведомили наследника престола об этом движении русских, и Портнягин со своим ничтожным отрядом очутился окруженным сорокатысячной персидской армией. Здесь совершился подвиг беспримерный. Портнягин повел своих солдат назад через всю армию Баба-хана. Около пятнадцати часов пробивался он сквозь густейшую живую стену. Баба-хан был так уверен, что ему удастся перехватить русских, что заранее послал в Эривань уведомление о своей победе. Эриванцы пушечными выстрелами встретили это известие, успели даже каким-то путем передать его в русский лагерь, но как должно было быть велико их разочарование, когда отряд Портнягина возвратился в строгом порядке, потеряв всего только 64 человека убитых, зато ранены были почти все…

Это отступление Портнягина и сам Цицианов называл «превышающим славою всякую победу…».

Подвиги русских львов

Вскоре в тылу русских прогремела весть еще об одном геройском подвиге, покрывшем вечно блещущею славою Кавказскую армию.

В тылу русских появился с большими персидскими силами грузинский беглый царевич Александр. Он ворвался в Бомбакскую провинцию и грозил прервать эриванскому отряду сообщение с Грузией. В Караклисе, около которого происходила первая битва, в это время занимал караул малодеятельный армянин майор Ходжеев. Цицианов, узнав, что тот ни предприимчивости, ни энергии на своем посту не проявляет, послал ему на смену майора Монтрезора со сборной командой в 109 человек. Почти весь путь Монтрезор сделал в непрерывном бою с персами, а в виду Караклиса его отряд был окружен всеми силами царевича Александра. Русские были истомлены страшной усталостью, зноем и жаждою, но Монтрезор не принял предложения о сдаче. Массы персов навалились на отряд. Патроны были быстро расстреляны, большая часть людей была убита. Все остальные были переранены. Когда исчезла всякая надежда на спасение, Монтрезор сбросил с себя мундир и объявил остававшимся на ногах товарищам, что он более им не начальник, и кто хочет, может искать спасения, как сумеет. Кроме одного барабанщика, все остались около командира, и все легли на месте. Тело Монтрезора найдено было изрубленным на пушке, около которой он бился до последнего мгновения своей жизни.

Осада Эривани была неудачною и кончилась тем, что Цицианов должен был отойти от крепости. Много было причин этой неудачи. В отряде не было осадных орудий, и подготовить штурм крепости было нечем. С наступлением осени в войсках вдруг возросла смертность, в тылу неистовствовал с персидскими ордами царевич Александр, нагнавший на Тифлис такого страха, что там начали свозить казенное имущество, архивы и казну в крепость. Наконец, вспыхнул осетинский бунт; вся грузинская конница была взята царевичем в плен и угнана в Тегеран. Мало того, персы всюду выжгли стоявший на корне хлеб, и цициановскому отряду грозил голод. При таких обстоятельствах военный совет высказался против штурма Эривани, и Цицианов должен был уйти.

Ликование охватило всю Персию, но близорукие персидские вершители судеб не заметили, что Эриванское ханство ослаблено до последней степени; зато Цицианов прекрасно понимал это. Он ушел от Эривани, но мир не был заключен, и война продолжалась.

В январе следующего, 1805 года генерал Несветаев без потерь взял Эчмиадзин и присоединил к России принадлежавшую дотоле Эривани богатейшую Шурагельскую область. Перед этим Несветаеву удалось успокоить вызванный беглым царевичем Парнаозом осетинский бунт, причем Парнаоз был захвачен в плен и выслан в Россию.

Присоединение Шурагеля явилось чрезвычайно важным в истории войны за Закавказье. Шурагельская область, в которой русские не замедлили укрепиться, прикрыла Грузию и со стороны Персии, и со стороны Турции, а последнее было прямо-таки необходимо ввиду приближавшейся войны России с Турцией – войны, вызванной происками Наполеона, стремившегося по возможности ослабить Россию и отвлечь ее силы от участия в западноевропейских войнах. Цицианов использовал впечатление, произведенное штурмом Ганжи. Как бы эхом этого блестящего подвига его армии явилось добровольное присоединение к России Мингрелии и Гурии, а вслед за этим и присоединение Имеретии, последний царь которой, Соломон, не находя поддержки со стороны турок, должен был отдаться в подданство русского императора.

Не менее удачно воспользовался Цицианов обстоятельствами в отношении Карабаха, или Шушинского ханства. Даже после возвращения из-под Эривани обаяние Цицианова было так сильно, что тушинский хан Ибрагим добровольно принял русское подданство, а когда персидский шах Баба-хан послал в Карабах свои войска, он разбил их наголову в кровопролитной битве при Дизане.

Шуша была одной из сильнейших крепостей Закавказья. Вместе с ханом Ибрагимом принял русское подданство и его зять Селим, хан шекинский, опасавшийся, что его сосед, хан ширванский, разгромит его владения.

И Шуша, и столица шекинцев Нуха были заняты русскими войсками. Благодаря этому неукротимые лезгины джаро-белоканцы оказались, так сказать, между двух огней. Русские стояли с обеих сторон, и волей-неволей лезгины должны были прекратить свои набеги.

Лезгины были укрощены, зато в Карабах вторглась огромная персидская армия. Стоявший в Шуше с шестью егерскими ротами майор Лисаневич попробовал было остановить вторжение, но должен был укрыться за стенами Шуши. Цицианов же выслал против персов полковника Корягина с четырьмястами егерей.

С Корягиным случилось почти то же, что во время эриванского похода с генералом Портнягиным. Наступая на персов, он столкнулся с отрядом персидского сардара не менее как в 4 тысячи человек. Он раскидал этот отряд, пошел дальше и вышел на двадцатитысячный персидский корпус, бывший под начальством самого Аббас-мирзы. Встреча эта произошла 21 июня 1805 года на берегу реки Аскорани. Едва-едва успел окопаться Корягин на одном из надбрежных холмов, как Аббас-мирза устремился на него всею массою своих войск. Началась бешеная атака. Приступы следовали один за другим в течение целого дня. Корягин потерял половину своего отряда, но персы были отбиты, и потери их были настолько велики, что Аббас на новый приступ не осмелился и решил взять русских измором.

В первый день осады Корягин не унывал. Он был уверен, что Ибрагим, хан Карабаха, окажет ему помощь, но вышло то, что не раз уже случалось с закавказскими владельцами. Карабахский хан, увидев, что персы сильнее, передался на их сторону, и карабахская конница, недавно еще громившая войска Аббас-мирзы, стала теперь на его сторону, против русских. Видя, что на занятой позиции не удержаться, Корягин ухитрился увести свой отряд так, что беспечные персы даже не заметили его исчезновения. Когда же они хватились русских, Корягин был уже у персидской крепостцы Шах-Булах, заграждавшей дорогу из Елисаветполя в Шушу. Крепостца была взята штурмом, и только что русские успели разместиться, как вновь были окружены персами.

Положение отряда не изменилось к лучшему. У егерей не было провианта, персы отвели воду. Корягин нашел возможным уведомить о своей беде Цицианова.

«Если не поспешите на помощь, – писал он главнокомандующему, – то отряд погибнет не от сдачи, к которой не приступлю, а от голода…»

У Цицианова не было войск, чтобы идти на выручку, и он ответил Корягину, что «в отчаянии неслыханном просит его подкрепить духом солдат, а он же, в свою очередь, просит Господа Бога подкрепить его самого…»

Тогда Корягин со своим отрядом совершил прямо легендарный подвиг. Он вторично ухитрился совсем незамеченным уйти от персов. Трудно себе представить, как могло это удасться! Персы заметили, что русские оставили Шах-Булах, только тогда, когда те были уже на порядочном от них расстоянии. Корягин направлялся к крепостце Мухрат, бывшей уже сравнительно недалеко от Елисаветполя.

Враги преследовали русских по пятам.

На этом переходе случился трогательный эпизод, показавший, на что способен русский воин.

Уходившим пришлось идти по горам, и вдруг путь преградила промоина, через которую невозможно было перевезти две бывшие при отряде пушки. Бросить их было тоже нельзя. И вот батальонный запевала Сидоров предложил перекатить пушки на ружьях. Несколько ружей воткнуты были штыками в землю, образовав из себя как бы сваи, на них положили настилку тоже из ружей. Несколько солдат подперли их плечами, и пушка была перекачена. Одна прошла благополучно, другая, сорвавшись, убила колесом двух из героев. Жертвой ее стал и тот солдат, который первым предложил устроить «живой мост».

Мужество этих самоотверженных людей поразило даже их товарищей, которым не в диковинку были героические подвиги. Несмотря на то что персидские войска преследовали корягинский отряд по пятам, удальцы не оставили без погребения своих товарищей, погибших при устройстве «живого моста». Солдаты вырыли глубокую могилу, офицеры сами опустили тела в нее, Корягин с увлажненными слезой глазами сам благословил их.

– Прощайте, воины русские! – говорил он после прочтения молитвы, и голос героя заметно дрожал от волнения. – Прощайте, православные, слуги царевы верные… Вечная память вам!..

– Молите, братцы, Бога за нас! – крестились солдаты, разбирая ружья, послужившие мостовинами для небывалого еще сооружения…

А тучи персов наседали-таки. В тылу уходившего отряда происходили жаркие схватки. Преследование со стороны персов было так упорно, что им удавалось не раз захватывать русские орудия, но солдаты яростно кидались на выручку своих «барынь» (так они величали пушки) и отбивали их у персов обратно.

Только ночью корягинскому отряду удалось войти в крепостцу Мухрат. Здесь русские были в сравнительной безопасности. Местность была так гориста, что Аббас-мирза не мог свободно действовать своими массами и ограничился только тем, что окружил русских. Но и это продолжалось недолго. На выручку Корягину пошел со всеми, какие только успел собрать, войсками Цицианов. При одном известии, что идет сам «грозный князь», Баба-хан, явившийся уже в предвкушении победы в русские пределы, спешно ушел за Аракс. Аббас-мирза попробовал было удержать цициановский отряд, но его двухтысячная конная орда была разбита сотнею донских и гребенских казаков, и после этого Аббас поспешил повести персов вслед за своим отцом в пределы Персии.

Главнокомандующий встретил Корягина с его героями на пути в селение Маздыгерт. Встреча была торжественная. Встречавшие войска были одеты в парадную форму и стояли развернутым строем. Сам Цицианов командовал парадом. «Ура!» в честь героев не смолкало. Подвиг корягинского отряда казался чудом даже на Кавказе. Оказывалось, что Корягин и его герои сражались каждый против двухсот противников, и из этого сражения, которое, можно сказать, продолжалось три недели без перерыва, эти чудо-богатыри вышли несомненными победителями.

Подвиг Корягина и его отряда спас Закавказье от персидского нашествия, положительно спас! Корягин отвлек на себя все направленные Аббас-мирзой в Закавказье войска, продержал их в сравнительном бездействии три недели и этим дал Цицианову возможность собрать войска, которых у него не было под руками после возвращения из неудачного эриванского похода.

Но судьба еще хотела увенчать славою этого героя. В вечер после торжественной встречи Корягин отвел остатки своего отряда в Елисаветполь. Сам он нуждался в отдыхе не менее своих героев. Еще в начале своего изумительного отступления, в первой же битве на Аскорани, он был ранен, и вот, когда герой только что успел принять врачебную помощь, получено было известие, что оставшийся в Елисаветпольском округе сардар Пир-Кули-хан успел зайти в тыл Елисаветполю и прервал пути сообщения между ним и Тифлисом. Корягин, забывая о своих страданиях, собрал отряд в 500 человек и спешно кинулся к Шамхору, где, согласно полученным сведениям, стал лагерем со своей армией Аббас-мирза. Случилось так, что Пир-Кули-хан напал с большими силами на военный транспорт, шедший из Тифлиса в бывшую Ганжу. Этот транспорт вел поручик Донцов. Персы окружили его отряд и потребовали сдачи. Донцов отвечал, что «русские умирают, но не сдаются», и начал бой, не обращая внимания на то, что на каждого человека в его отряде, считая и грузинских погонщиков волов, приходилось по сотне врагов. Отряд ждала неизбежная гибель. Донцов был смертельно ранен, но, умирая, продолжал командовать боем. С его кончиною русский отряд остался без начальника, но солдаты продолжали драться, как львы. Больше половины их уже легло на месте, и в это-то время подоспел Корягин. Русские штыками разогнали персов и следом за ними ворвались в лагерь Аббас-мирзы, где никто не ждал этого нападения. Первыми были отбиты у персиян пушки. Русские сейчас же обернули их жерлами против недавних хозяев и начали поражать персов их же собственной картечью. Это произвело страшный переполох. Когда же атакованные узнали, что против них вышел их «гроза» – Корягин, в лагере начался панический ужас, завершившийся беспорядочным бегством всей армии наследного принца. Весь персидский лагерь, весь обоз, все орудия, знамена и бесчисленное множество пленных стали добычей победителей. Среди пленников русским попался один из младших грузинских царевичей – Теймураз Ираклиевич. Аббас-мирза после этого поражения поспешил уйти обратно в Персию, а кампания этого года закончилась сама собою, хотя война не прекратилась.

Гибель «грозного князя»

Цицианов поспешил воспользоваться наступившим сравнительным затишьем. Он вел с Турцией переговоры об уступке крепости Поти, когда же уговориться с Портой об этом не удалось, заложил в принадлежащей уже России Мингрелии, в устье реки Хопи, крепостцу Редуткале. Таким образом, Закавказье было хотя несколько обеспечено с турецкой стороны. Цицианов, не удовлетворяясь этим, решил, что Россия должна возвратить свои прежние завоевания на берегу Каспия, и еще летом 1805 года отправил войска под командою генерал-майора Завалишина морем к Баку, где ханом был его старинный приятель Гусейн-Али. Завалишин совсем не имел «кавказского духа» и, узнав, что на помощь бакинцам идут кубинцы, поспешил уйти прочь. Гневу Цицианова, болевшего в то время изнурительной лихорадкой, не было пределов. После резкого выговора Завалишину князь, несмотря на то что стояла уже зима, собрал отряд в 1500 штыков и 200 казаков с десятком орудий и сам повел его на Баку. Был уже декабрь, но зима не страшила «грозного князя». Он прекрасно понимал, что уход Завалишина ободрит все только притихшие, но не усмиренные окончательно прикаспийские ханства и должно действовать с возможной энергией, чтобы восстановить уважение к русскому оружию. Гусейн-Али-хану Цицианов приказал сказать, что он или возьмет Баку, или умрет под его стенами… Увы! Эти слова оказались пророчеством. Герой сам себе предсказал свою участь…

На пути к Баку Цицианов покорил ханство Ширванское и наконец после труднейшего перехода через Шемахинские горы вступил в пределы Бакинского ханства. В конце января 1806 года он уже подходил к Баку. Гусейн-Али-хан прислал сказать князю, что отдается в русское подданство, и день 8 февраля был назначен для встречи русского главнокомандующего с бакинским ханом. Какое-то непонятное ослепление овладело Цициановым. С Гусейн-Али-ханом он дружил еще со времени своего участия в походе Зубова, тем не менее должен же он был знать, чего стоила дружба этих закавказских владельцев! С непонятной доверчивостью Цицианов в назначенный день отправился сам, в сопровождении всего только одного своего адьютанта, князя Эристова, и вестового казака, к воротам Бакинской крепости. Войска остались в порядочном отдалении. Гусейн-Али-хан выехал навстречу Цицианову в сопровождении тоже небольшой свиты. Когда обе стороны сблизились, один из спутников хана быстро бросился вперед и почти в упор выстрелил в Цицианова. Князь был убит наповал. Эристов был застрелен вслед за ним, казак успел спастись. Жители Баку, стоявшие на крепостных стенах, радостными кликами приветствовали это злодеяние. Убийцы подхватили тела Цицианова и Эристова, а Завалишин, оставшийся старшим начальником русского отряда, так растерялся, что поспешил отвести от крепости войска, немедленно усадил их на суда и через шамхальство Тарковское увел на линию, оставив гибель грозного главнокомандующего без отмщения. Гусейн-Али-хан послал голову Цицианова к шаху Баба-хану в Тегеран, а обезглавленное тело «грозного князя» было зарыто у ворот бакинской крепости с тем расчетом, чтобы прах его могли попирать своими пятами все проходящие через крепостные ворота. Гибель главнокомандующего и поспешное, похожее на бегство отступление русских войск, дотоле известных своею непобедимостью, могли оказаться пагубными для России, но, к счастью, на Кавказской линии командовал войсками решительный генерал Глазенап, который только что покончил тогда с покорением Кабарды. Как только до него дошли известия о бедственном положении отряда Завалишина, он в качестве старшего генерала в крае принял на себя главнокомандование и двинул войска в Приморский Дагестан. Войск налицо у него оказалось самое ничтожное количество, и с ними нужно было проходить через волновавшиеся ханства. Шел же Глазенап с непременным намерением отомстить за смерть Цицианова и покорить уже не одно только Бакинское ханство, а и Дербент, и Кубу. Он так сумел обставить дело, что шамхал тарковский стал ему верным союзником и помог овладеть Дербентом без выстрела. Дербентцы сдались добровольно, и ключи от города вынес русскому генералу тот же – уже столетний – старец, который выносил их императору Петру Великому и потом графу Валериану Зубову. Больше уже дербентские ключи никогда и никому не выносились: с той поры Дербент стал навсегда русским достоянием. Однако овладеть Кубою и Баку Глазенапу не удалось. На Кавказ прибыл назначенный вместо несчастного Цицианова главнокомандующим в Грузии граф Иван Васильевич Гудович, являвшийся сюда уже в третий раз. Гудович недолюбливал Глазенапа и поспешил сменить его, назначив начальником действующего отряда генерала Булгакова, своего старого сотоварища, участвовавшего еще в штурме Анапы. Булгаков явился в Баку, и город сдался без боя на милость победителя, причем выяснилось, что Гусейн-Али-хан не желал убийства Цицианова и истинным виновником его являлся Ибрагим-хан, двоюродный брат Гусейна, нукер которого Амар-Амза и застрелил русского главнокомандующего. Сдача Баку последовала 3 сентября 1806 года. Вслед затем Булгаков также без боя овладел Кубою и присоединил Кубинское ханство к русским владениям. Обезглавленное тело Цицианова перенесено было на время из своей первой могилы в армянский храм Баку, а затем уже в 1811 году было перевезено в Тифлис и предано земле в тифлисском Сионском соборе.

Успехи и неудачи

Несмотря на эти успехи Глазенапа и Булгакова, положение, созданное гибелью Цицианова, было очень тревожное. Имеретинский царь Соломон, лишь только не стало «грозного князя», поднял открытый мятеж, ахалцихские лезгины возобновили свои набеги на Грузию, и ахалцихский паша явно покровительствовал им. Возмутились опять джаро-белоканцы. В Кахетии и Карталинии мутили народ царевичи Юлон и Александр Ираклиевичи; под их влиянием заволновались осетины, пшавы, хевсуры. Карабах, а за ним и Шекинское ханство открыто отложились от русских. Черкесы и кабардинцы, зная, что войск на линиях нет, опять возобновили свои набеги и заходили даже к Ставрополю. Ко всему этому присоединились персы. Аббас-мирза нашел время вполне удобным для возвращения Ирану отнятых у него при Цицианове областей. Гудович уже был стар для особенно решительных действий и воображал о себе, что одно только имя его – покорителя Анапы – может устранить всех многочисленных неприятелей. Однако он ошибался: его подвиг уже был забыт и его имя оказывалось совсем теперь неизвестным в Закавказье. А там приходилось сызнова начинать то, с чем было уже покончено. Гудович, однако, сумел усмирить возмущавшиеся ханства, лезгин и горцев, он даже умудрился заключить перемирие с Персией, зато явился новый враг, более всех других опасный для России – Турция. В 1806 году началась турецкая война, затянувшаяся на пять с лишком лет. На все это время Кавказский край был предоставлен исключительно одним только своим собственным силам: император Александр Павлович повел русские войска спасать чужие престолы от великого Наполеона, над Европою собирались уже грозы Иены, Аустерлица и Прейсиш-Эйлау.

Гудович не стал ждать, пока турки вторгнутся в Закавказье, и, собрав все, какие только возможно было, войска, повел их сразу в трех направлениях: на Ахалцих, Поти и Карс.

В это время высланному из Крыма с небольшой черноморской эскадрой контр-адмиралу Пустошину удалось овладеть почти без боя Анапою. Это была единственная удача русских в эту первую кампанию войны. Карс осадить оказалось невозможным; с Поти пришлось снять осаду, а сам Гудович напрасно штурмовал 9 мая 1807 года крепость Ахалкалаки – взять ее не удалось, хотя в числе начальников штурмовых колонн был цициановский «храбрейший из храбрых» – генерал Портнягин. Гудович напрасно потерял под Ахалкалаками свыше 900 человек и три орудия.

Как только русские начали отступать, турки перешли в наступление. Эрзерумский паша Юсуп надвигался на наших со стороны Карса. У местечка Гумри произошло сражение, напомнившее отступление Корягина. Генерал Несветаев с четырьмя неполными пехотными батальонами и двумя казачьими полками сдержал напор составлявших анатолийскую армию 20 тысяч турок, курдов и аджарцев, трижды кидавшихся штурмовать его. К Несветаеву подоспел Портнягин с драгунами, а за ним и Гудович с войсками, отступавшими от Ахалкалак. 18 июня произошла на реке Арпачай кровопролитная битва, и турки были разбиты наголову. Победный для русских исход битвы был решен внезапным появлением на поле боя батальонов Несветаева, которые турки считали почему-то совершенно уничтоженными. Гудович за эту победу получил чин генерал-фельдмаршала. Впечатление арпачайской победы было таково, что сам персидский шах поздравлял с нею Гудовича и начал переговоры о мире. Эти переговоры тянулись так долго, что Гудович в нетерпении решил оружием заставить персов принять его условия и осенью 1807 года начал поход на Эривань.

Поход начался удачно. Небольсин и Котляревский взяли Нахичевань и присоединили это ханство к России. Но, выступая в осеннее время, в конце сентября, он не только повторял, но еще усугублял ошибку Цицианова, потерпевшего под Эриванью неудачу потому только, что осада этой крепости затянулась на осень; тем не менее Гудович в своем обращении к эриванцам заявил, чтобы они не брали примера с прежней неудачной блокады.

«Тогда предводительствовал войсками князь Цицианов, – объявлял он, – из молодых генералов, не столько еще опытный в военном искусстве, а теперь командую я, привыкший водить более тридцати лет сильные русские армии…» Похвальбы своей, однако, Гудович не оправдал.

Прежде всего повторилось то же самое, что при Цицианове. С наступлением зимы в русских войсках, осадивших Эривань, развились болезни и усилилась смертность. С 16 на 17 ноября 1807 года русские пошли на штурм, но были всюду отбиты, причем выяснилось, что эриванцами руководят французские инженеры. Да и достоинство русских войск как будто стало ниже. Из цициановских командиров под Эриванью был только один полковник Симанович – остальных, даже прославившегося в то время Котляревского, Гудович разослал по второстепенным отрядам, а на их место выдвинул других, малоопытных в войне с азиатами. Неудачный штурм Эривани стоил небывалых еще в битвах с персами потерь – восьмисот человек, выбывших из строя. Оказалось, что одной из причин эриванской неудачи была измена бывшего елисаветпольского коменданта, подполковника Кочнева, предупреждавшего эриванцев о движениях русских и передавшего им весь план похода. Как бы то ни было, а волей-неволей пришлось уходить, пока не слег в госпитали весь отряд. Пошли назад во вьюги и метели, при пятнадцатиградусном морозе. Каждое утро находили ознобленных и замерзших. Бывали ночи, когда первых оказывалось по шестидесяти человек сразу. Достаточно сказать, что во время этого отступления от стужи погибло до тысячи человек, а Борисоглебский драгунский полк потерял всех лошадей. Сам Гудович получил сильнейший ревматизм, от которого вскоре лишился одного глаза. Но этого было мало; на изнеможенных стужею отступавших напирали персияне, намеревавшиеся истребить весь отряд до последнего человека. В непрерывном бою дошли до Шуши, и тут были получены известия, что против русских восстали кубинцы. Пришлось отправить экспедицию против них, и в начале 1808 года Куба была умиротворена, так что более серьезных восстаний против русских уже не повторялось.

По возвращении войск из-под Кубы расхворавшийся не на шутку Гудович просил государя об увольнении с Кавказа. Просьба эта была уважена, и главнокомандующим в Грузии и на Кавказской линии был назначен в марте 1809 года генерал Тормасов. Гудович оставил Тормасову неважное наследство. Его неудачи под Ахалкалаками и Эриванью ослабили обаяние русского имени, высоко поднятое Цициановым. Турция снова готовилась к наступательным действиям; персы подготовляли вторжение в Грузию сразу с двух сторон: в Карабах и Ширван, в Бомбак и Шурагель. Неспокойны были и горцы: осетины, хевсуры, пшавы, черкесы, усмиренные атаманом Бурсаком, снова начали свои набеги за Кубань; заметно волновались имеретины, карталинцы, кахетинцы, среди которых действовали приверженцы беглых царевичей; не сидели смирно и лезгины, особенно ахалцихские. Набеги последних были так свирепы и часты, что в Карталинию пришлось отправить войска с Алазани.

Наконец, хотя и покоренные, но ненадежные Дербентское, Кубинское и Бакинское ханства сдерживались всего только одним Севастопольским полком.

Все это было тем более печально, что так же, как и при Гудовиче, Кавказский край предоставлен был одним своим силам. Россия, стоявшая лицом к лицу с грозным Наполеоном, не могла оказать ни малейшей помощи, но зато и Тормасов был не старик Гудович.

На Кавказ он явился и вступил в командование в апреле 1809 года и попробовал начать мирные переговоры с правителями Персии. Баба-хан и Аббас-мирза от переговоров не отказались, повели их, но в конце июня персидские полчища вломились в Грузию: одни со стороны Карабаха, Эривани и озера Гокча, другие, под начальством Баба-хана, – в Бомбакскую область. В трехдневном бою под Амамлы, Беканом и Гумри русские разбили их и принудили бежать за Арпачай. До сентября персы успокоились, но в сентябре разорили находившееся под покровительством России Талышинское ханство. Этим они и ограничились пока. Между тем оставленная Гудовичем после своего вторичного падения Анапа в третий раз была взята – и опять моряками под командою капитана Верхунова, и это дало Тормасову возможность обратить внимание на Имеретию, к тому времени почти отложившуюся от России. Тормасов ясно видел, что необходимо для обеспечения за Россией этого царства взять турецкую крепость Поти, и послал туда командовавшего войсками в Имеретии генерал-майора князя Орбелиани с отрядом, в котором было особенно много мингрельцев и гурийцев. На помощь к Поти явился трапезундский сераскир Шериф-паша с 9 тысячами отборного войска. 2 ноября произошла битва, и Орбелиани наголову разбил турок, причем слава этой победы в одинаковой степени принадлежит как русским, так и мингрельцам с гурийцами. Через несколько дней после этого крепость Поти сама сдалась русским.

Главное было сделано. Тормасов вернул Орбелиани в Грузию и командующим войсками в Имеретию назначил энергичного полковника Симановича.

Симанович не стал церемониться с мятежным царем Соломоном, как церемонились с ним его предшественники. Едва прибыв в Кутаис, он объявил 10 февраля 1810 года царя Соломона низложенным с престола со всем его потомством. Соломон, из-за которого покоя не было имеретинцам то от турок, то от русских, так надоел своим подданным, что кутаисцы совершенно спокойно приняли это событие и даже не прервали из-за него обычных масленичных увеселений. Вслед за столицей так же спокойно приняла присягу на верность русскому царю и вся Имеретия, вошедшая ныне в состав Российской империи под наименованием Кутаисской губернии. Низложенный Соломон попробовал было бежать в Ахалцих к туркам, но был пойман полковником Лисаневичем и отправлен в Тифлис. Из Тифлиса Соломон успел бежать с помощью полицмейстера Боритова и оказался настолько силен, что с помощью турок смог поднять серьезное восстание против русских. Высланный для усмирения мятежа генерал Орбелиани на этот раз действовал очень нерешительно и даже был вынужден отступить перед скопищами мятежников. Тормасов заменил Орбелиани генерал-майором Розеном, который за бегство Соломона по высочайшему повелению был предан суду, но вышел из-под него оправданным. Розен наголову разбил главные силы мятежников, а неукротимый Симанович рассеял их окончательно и овладел укрепленным замком Койхосро Церетели, самого значительного приверженца успевшего бежать в Трапезунд бывшего имеретинского царя.

Последствием окончательного присоединения Имеретии явилось окончательное присоединение к России Гурии, объявленное 19 июня 1810 года, а в июле русские овладели с боем столицей Абхазии Сухумом, причем правителем этой страны, под именем князя Георгия Шервашидзе, русскими был объявлен избранник абхазского народа Сефер-Али.

Между тем наступила пора, когда русским было не до новых приобретений. Пришлось оружием укрощать волнения в Осетии; в то же время табасаранцы из Приморского Дагестана вторглись в Кубу, персы – в Карабах; турки начали наступление от Ахалциха. Всюду нужны были войска, а их у Тормасова было мало. Кубинцев и табасаранцев усмирил полковник Лисаневич, не задумавшийся кинуться на огромные скопища татар всего с двумя пехотными ротами; персам в Карабахе при Мигри и на Араксе нанес страшные поражения Котляревский и в Бомбакской области – стоявший там Портнягин. Тогда эриванский хан вошел в соглашение с ахалцихским пашой и с 10 тысячами отборного войска, во главе которого находился бывший грузинский царевич Александр Ираклиевич, обойдя стороной Карс, через Ахалцих пошел к пределам Грузии.

Положение русских становилось чрезвычайно опасным. Малейший успех персов в этой стороне мог снова поднять против русских имеретин, абхазцев, гурийцев и вызывал усиленные нападения турок. Ввиду всего этого Тормасов решил, что нужно действовать с возможною быстротою, и послал против наступавшего сардара генерал-майора Паулуччи с двумя егерскими полками без артиллерии, приказав ему «перейти снежные горы и разбить неприятеля ночью». Паулуччи немного нарушил приказание главнокомандующего: вместо двух полков егерей он взял всего только два батальона их, но зато захватил с собою два полевых орудия. Геройским подвигом был переход этого отряда через покрытые снегом горные вершины при отсутствии дорог, но зато неприятель был застигнут врасплох и разбит наголову в ночь с 5 на 6 сентября у крепости Ахалкалаки. Эриванский сардар, ахалцихский паша и царевич Александр Ираклиевич спаслись от плена отчаянным бегством, полунагие – они даже не успели одеться, так неожиданно было нападение русских. Тут было уже не поражение, а прямо погром. Аббас-мирза, чтобы спасти остатки своей эриванской армии, вторгся в Шамшадильскую область Грузии, но был разбит татарской конницей, и это поражение было довершено генералом Небольсиным, подоспевшим на место боя и 18 верст гнавшим врагов. После ахалкалакского погрома ахалцихский паша рассорился с сардаром Эривани, и союз между ними был прерван. Тормасов попробовал воспользоваться всеми этими обстоятельствами и отбить у турок Ахалцих, являвшийся до сих пор главным питомником всех волнений в новоприсоединенных к России областях. В половине ноября 1810 года эта крепость была обложена русскими войсками. Имена командиров – Портнягина и Симановича – являлись ручательством взятия Ахалциха, но на этот раз судьба воспрепятствовала успехам русского оружия: на десятый день в русском лагере обнаружились признаки чумы, уже развившейся в Ахалцихе, и Тормасов, спасая отряд от губительной эпидемии, снял осаду и увел войска, немедленно заградив всю границу карантинами.

Накануне Ермолова

После Ахалциха Тормасову пришлось пробыть в Закавказье около года. Государь призвал его на более высокий пост, а правителем Грузии был назначен боевой кавказский генерал, маркиз Паулуччи. Этому главнокомандующему, вступившему в управление Грузией 22 сентября 1811 года, пришлось во все свое недолгое время правления Закавказьем вести войну на два фронта: против персиян в Карабахе и против турок, надвигавшихся со стороны Карса. Персы и турки действовали между собою в союзе, но этот союз в августе 1811 года распался из-за покушения какого-то курда на жизнь турецкого сераскира. Паулуччи поспешил воспользоваться благоприятным обстоятельством, и в декабре того же года два батальона Грузинского гренадерского полка под начальством прославившего уже в то время свое имя полковника Котляревского взяли почти неприступную турецкую крепость Ахалкалаки, из-под которой должна была уйти ни с чем целая армия Гудовича.

Взятие Ахалкалак прикрыло Грузию со стороны Ахалциха, и теперь Паулуччи обратился против племен и народцев Дагестана. Лезгины, аварцы и казикумыки не давали покоя присоединенным к России ханствам. Паулуччи послал против них пользовавшегося на Кавказе громкою славою шефа Ширванского полка генерал-майора Хатунцова, и тот в Кубинском ханстве, у аула Рустовой, разгромил громадные скопища горцев и образовал новое Кюринское ханство, которое, по мысли Паулуччи, будучи в теснейшем союзе с русскими, должно было сдерживать, главным образом, казикумыков, хан которых Сурхай был заклятым врагом русских. При Паулуччи же вторгшиеся в январе 1812 года в Карабах под предводительством Аббас-мирзы персы одержали первую и единственную победу над русскими. 1 февраля в местечке Султан-Буда-Керче 18 тысяч конных и пеших персов окружили находившийся там батальон Троицкого пехотного полка. Произошла жаркая битва, почти все офицеры были перебиты, и командование перешло к капитану Оловяшникову. Аббас-мирза потребовал сдачи оставшихся в живых русских, и Оловяшников малодушно сложил оружие, несмотря на то что карабахский хан Мехти-Кули уговаривал его не сдаваться. Эта позорная сдача возмутила всю Кавказскую армию, и Паулуччи поспешил вызвать в Карабах Котляревского, сам же занялся усмирением внезапно вспыхнувшего в Кахетии народного бунта.

Бунт этот начался и развился исключительно на экономической почве. Кахетинцы платили все налоги и повинности хлебом, а хлеба у них почти не было, ибо главное занятие страны было виноделие. На Кахетии накопилось много недоимок, уплачивать которые было нечем, недоимки же взыскивались с усиленной строгостью, и это вызвало волнение, быстро перешедшее в бунт. Мятежники, поджигаемые сторонниками бывшего царевича Александра, действовали решительно. Телавский и Сигнахский уезды были охвачены мятежом. Началось повсеместное избиение русских команд, расквартированных по деревням, и вначале мятеж имел успех. Был момент, когда в самом Тифлисе началась паника в ожидании взятия его бунтовщиками. Генерал Портнягин с малочисленным войском ничего не мог поделать. Был вызван из Карталинии подполковник Ушаков с батальоном Грузинского полка. Случилось так, что перед самым его прибытием мятежники одержали верх над высланным против них довольно большим отрядом капитана Сагинова. Они праздновали победу, когда неожиданно для них появился Ушаков с грузинцами. Он взял штурмом Душет, главное гнездо мятежников, овладел их опорным пунктом – селением Ананур – и перевешал нескольких зачинщиков волнений. Это произвело впечатление, и мятеж стал быстро затихать.

Между тем ахалцихский паша, пользуясь смутою в Кахетии, сделал попытку вернуть Ахалкалаки. 21 февраля 1812 года он с пятитысячным отрядом пробовал было взять эту крепость, но был отражен после отчаянного многочасового боя. Это была двойная победа. Если бы турки взяли Ахалкалаки, возможно было бы их нашествие на самый Тифлис, не говоря уже о том, что мятеж в Кахетии вспыхнул бы с новой силой.

Окончательно прекратить бунт удалось только тогда, когда был взят штурмом Телав, где скопились последние силы бунтовщиков.

По усмирении бунта в Кахетии Паулуччи был отозван государем в формировавшуюся по случаю войны с Наполеоном западную армию, а правителем Грузии, то есть главнокомандующим всех войск в Грузии и на Кавказской линии, был назначен Ртищев.

Ртищев был уже в преклонном возрасте и отличался крайнею нерешительностью, а между тем положение Кавказского края было плачевное. Персы уже вытеснили русских из Карабаха и ворвались в Елисаветпольскую область, а бывший царевич Александр даже вторгся в саму Грузию. Турки напрягали все силы, чтобы вернуть Ахалкалаки; кахетинский бунт был только подавлен, но не удовлетворен; лезгины огромными скопищами неистовствовали в Карталинии; волновались Дагестан, Чечня, Кабарда; в горах восстали осетины, пшавы, хевсуры, тушины, прервавшие сообщение по Военно-Грузинской дороге; на Кубани черкесы осмелели до того, что при одном из набегов чуть было не утащили в плен генерал-губернатора Новороссийского края, герцога Ришелье. В довершение всего этого чума свирепствовала в обеих Кабардах и на линии.

К счастью, России удалось в это время заключить с Турцией Бухарестский мир. Все, что ни приобрела Россия в Закавказье ценою блестящих подвигов, побед и потоков крови – Анапа, Поти, Ахалкалаки, – было возвращено Турции. За русскими остался только Сухум. Зато с одной стороны, и притом самой опасной, оказались развязанными руки. Генерал Хатунцов с небольшим отрядом был двинут в Дагестан и сумел сдержать там беспокойных горцев. Генерал Симанович, совершив в 1813 году беспримерный поход через горы, укротил осетин и пшаво-хевсуров с тушинами; генерал Орбелиани усмирил снова вспыхнувший в Кахетии мятеж, разогнал лезгин и окончательно лишил всякого значения царевича Александра, которого возмутившиеся кахетинцы вздумали было провозгласить царем.

Оставались только персы, но против них был с кавказскими чудо-богатырями Котляревский.

Персы чувствовали всю трудность положения русских, овладели Талышинским ханством, взяв там чрезвычайно сильную крепость Ленкорань. Нужно было во что бы то ни стало остановить их победное движение, и 19 октября 1812 года перед армией Аббас-мирзы, стоявшей на Араксе, появился двухтысячный отряд под командой Котляревского. Молодой вождь прямо с похода перешел в наступление и наголову разбил персидскую армию. Аббас-мирза успел, однако, немедленно после поражения собрать свои силы в Асландузе, где было укрепление, построенное на высокой горе, и вечером того же дня стоял у впадения в Аракс реки Дори-Урты, но ночью явился со своими богатырями-победителями Котляревский и нанес персидскому наследнику столь тяжкое поражение, что на месте асландузской битвы осталось около 11 тысяч персидских трупов.

Гоня перед собой персов, Котляревский 26 декабря подошел к Ленкорани и в ночь на 31 декабря 1812 года после отчаянного, беспримерного в истории по ожесточению и неравенству сил (штурмующих было гораздо меньше, чем обороняющихся) штурма взял ее.

Гарнизон Ленкорани, комендант ее Садык-хан и с ним десять ханов погибли во время этого страшного дела, русские потеряли до тысячи человек, что составляло две трети всего отряда. Сам Котляревский получил столь тяжелые ранения, что остался – в молодых еще годах – калекою-инвалидом на всю жизнь.

Зато эти победы так устрашили персов, что они запросили мира. Мир им был дарован в 1813 году и получил наименование Гюлистанского. По этому миру Персия навсегда отказалась от всяких притязаний на Дагестан, Грузию, Мингрелию, Имеретию, Абхазию и признала принадлежащими на вечные времена России ханства Карабахское, Ганжинское, Шекинское, Ширванское, Дербентское, Кубинское, Бакинское и Талышинское по Ленкорань.

С главными врагами Россия разделалась. Остались только в Кавказском крае не признававшими зависимости от нее Нагорный Дагестан и народы адыге. За покорение их не принимались. На Кавказе воцарилось спокойствие. Конечно, это можно сказать только относительно. Борьба с горцами не прекращалась, кровь лилась беспрестанно, но это была не общая война, а просто единичные случаи схваток между двумя одинаково храбрыми и постоянно враждовавшими сторонами.

Но наконец настало время заняться непокорными народцами. И вот:

От Урала до Дуная,

До большой реки,

Колыхаясь и сверкая,

Движутся полки…

И, испытанный трудами

Бури боевой,

Их ведет, грозя очами,

Генерал седой…

Этим генералом был Алексей Петрович Ермолов.

Очерк девятый

Алексей Петрович Ермолов и его дело

Хоть дел великих окончанья

Рукою ты не довершил,

Но дух твой из глуши изгнанья

Других к победам приводил.

Свершить тебе не дали время,

Но всюду там твои следы;

Тобою брошенного семя

Россия соберет плоды.

«Петрович»

Ермолов по времени своего рождения принадлежит к замечательному XVIII веку, подарившему мир гениями и талантами на всех поприщах. В самом деле, кого бы ни отмечала история из выдающихся деятелей нового времени, при первом знакомстве с биографией такого исторического лица оказывается, что он родился в XVIII веке.

Алексей Петрович Ермолов, сын гражданского чиновника, родился 24 мая 1777 года в Москве. По обычаю того времени, еще в младенчестве он был записан в гвардию и пятнадцати лет от роду уже имел чин капитана и был зачислен в Нижегородский драгунский полк, стоявший на Кавказе. Однако Ермолов не пошел в строй, а принялся за изучение военных наук и в 1793 году выдержал экзамен, необходимый для перевода в артиллерию. С этого года начинается боевая жизнь будущего «протектора Кавказа». Определенный в корпус Дерфельдена, Ермолов вместе с ним участвовал в польском походе и отличился при штурме Праги так, что Суворов собственноручно навесил ему за этот штурм орден Святого Георгия. По возвращении из Польши Ермолов участвовал в походе Валериана Зубова на Дербент и получил здесь Владимирский крест. При вступлении на престол императора Павла I Ермолов подвергся опале и был удален в Кострому. С величайшим трудом удалось Алексею Петровичу вернуться на службу при императоре Александре Павловиче, но вначале он оставался незамеченным, «в загоне был», как он сам выражался, и лишь в походе 1805 года за Аустерлицкое сражение он получил чин полковника, приобрел дружбу знаменитого князя Петра Багратиона и внимание графа Кутузова. С той поры Ермолов быстро пошел в гору. Он участвовал почти во всех сражениях с Наполеоном; Багратион считал личною обидою, если Ермолов не получал той награды, какой он, по его мнению, заслуживал; государь Александр Павлович узнал его и полюбил. Кончил войну Ермолов уже в чине генерал-майора и получил в командование гвардейскую артиллерийскую бригаду, а затем лично государем был назначен командиром гвардейской пехотной дивизии. Когда он, прежде вступления в эту должность, заболел (он сломал руку и лежал в Киеве), государь ежедневно присылал справляться о его здоровье.

Когда началась Отечественная война, государь назначил А. П. Ермолова начальником штаба армии Барклая-де-Толли, несмотря на то что против этого назначения были все русские полководцы с немецкими фамилиями и даже сам всемогущий в то время Аракчеев. После, когда «немцы» стушевались и во главе русской армии стал русский, Кутузов, Ермолов остался несколько в тени, потому что будущий «князь Смоленский» выдвигал вперед более известных ему людей. Однако Ермолов все-таки прославил свое имя под Бородином, под Тарутином, Малым Ярославцем, Вязьмой и Красным. Он своими подвигами заставил Кутузова говорить о себе: «Вот этот орел рожден командовать армиями». Тем не менее его подвиги замалчивались в реляциях, но зато вместо славы «бумажного героя» Ермолов создал себе славу героя народного. Солдаты видели его подвиги, распространяли всюду восторженную хвалу ему, обожали его до самозабвения, и все это, вместе взятое, заставило пробиравшегося в то время в придворные поэты стихотворца Жуковского так охарактеризировать Ермолова в «Певце во стане русских воинов»:

Ермолов, витязь юный,

Ты – ратным брат, ты – жизнь полкам,

И страх – твои перуны.

Более для Ермолова у Жуковского вдохновения не нашлось, но за русского генерала стоял русский царь, и в заграничном походе 1813 года Ермолов командовал, хотя и недолго, артиллерией всех действующих армий. Витгенштейн успел «ссадить» его с этого поста, но государь назначил своего генерала немедленно командиром русской гвардии, а вслед за тем, при взятии Парижа, Ермолов уже командовал соединенными русской и прусской гвардиями. После низложения Наполеона Алексей Петрович командовал восьмидесятитысячным наблюдательным корпусом, расположенным на границах Австрии; государь желал, чтобы он стал военным министром, но Алексей Петрович сам попросил, чтобы его назначили в Грузию, и вот 24 мая 1816 года последовал высочайший приказ, которым Ермолов назначался главнокомандующим в Грузию и чрезвычайным посланником в Персию.

В то время Алексею Петровичу было всего тридцать девять лет от роду.

Несмотря на свою молодость, Ермолов к этому времени был вполне установившимся человеком, с твердыми убеждениями, с глубокой любовью к родине. При выдающемся уме, громадном военном и администраторском таланте этот человек обладал замечательным, чисто русским, грубоватым, но всегда острым юмором, умением привлекать к себе сердца людей и вместе с тем редким умением с первого взгляда распознавать, чего стоит находившийся перед ним человек. Современники, даже из числа тех, кто недолюбливал Ермолова, не осмеливались не воздать ему должное. А он, будто нарочно, дразнил людей остротами, которые носили чисто суворовский характер. Когда после битвы под Прейсиш-Эйлау его конно-артиллерийская рота отстояла левый фланг русской армии, а считавшийся его начальником молодой граф Кутайсов затребовал список достойных наград, Ермолов поблагодарил Кутайсова за то, что тот этим требованием известил его, что он, Кутайсов, был его начальником во время битвы. Когда кто-то из высокопоставленных лиц спросил у Алексея Петровича, какой бы он желал милости, тот отвечал: «Пусть меня пожалуют в немцы, тогда я получу сам все, что мне угодно». В другой раз, на приеме у императора, он спросил у собравшихся многочисленных генералов, не говорит ли кто-нибудь хотя немного по-русски. Про штаб своего начальника Барклая-де-Толли Ермолов отозвался, что «там все немцы, есть лишь один русский, да и тот Безродный…» (Фамилия одного военного чиновника, служившего при штабе.) Само собой разумеется, что все те, в кого попадали эти стрелы ермоловского юмора, недолюбливали его, но это не мешало им, как сказано выше, воздавать ему должное. После битвы под Бауценом Витгенштейн сообщил государю, что благодаря Ермолову России сохранено более пятидесяти орудий. Прямым начальником Ермолова в этом бою был граф Остерман, и он, когда ему прислали знаки ордена Святого Георгия 2-й степени, просил передать государю, что этот орден по справедливости принадлежит Ермолову. Сильно не любивший Алексея Петровича Аракчеев указал на него как на деятеля, вполне достойного занять пост военного министра, но все-таки многие были очень довольны, когда Ермолов «убрался» на Кавказ.

На Кавказ Алексей Петрович явился с большими полномочиями.

Он давно уже составил себе план действий здесь. «Кавказ, – высказывал он, – это огромная крепость, защищаемая полумиллионным гарнизоном. Штурм ее стоит слишком дорого, поведем же осаду».

И он с величайшим успехом вел эту осаду в течение девяти лет.

С первого момента своего прибытия на Кавказ Алексей Петрович показал, что кавказские войска получили командира, вполне достойного их. Главнокомандующий явился в Тифлис 10 октября 1816 года и въехал в столицу Закавказья в простой рогожной кибитке.

При первой же встрече с войсками он поразил их своею внешностью. Алексей Петрович был высок ростом и крупен фигурою.

«Его величавая фигура, выдающаяся из всех других, – рассказывает про него историк Ковалевский, – мужественная голова, со смелой и гордой посадкой на мощных плечах, привлекательные черты лица, соразмерность членов, самые движения свидетельствовали о великой нравственной и физической мощи Ермолова, этого необыкновенного человека».

В одном стихотворении так описан Ермолов в надписи к его портрету, принадлежащему кисти знаменитого художника Доу:

На снежном подножье кавказских вершин

Угрюм, одинокий стоит исполин;

Он буркой косматой картинно одет,

Вокруг его блещет румяный рассвет;

На шашке булатной покоится длань,

Могуч он и грозен, как смертная брань.

Свинцовая дума в морщинах чела

Всей тяжестью смело и грозно легла!

Поездка Ермолова в Персию показала всю великую мощь его духа. Он сумел так высоко поднять обаяние России во мнении персов, что был в состоянии уладить многие недоразумения и отсрочил близкую войну на восемь лет, чем получил в свое распоряжение время, вполне достаточное для покорения Кавказа.

Ермоловский гром

Определяя Кавказ как крепость, которую нужно было осаждать, Ермолов больше всего внимания уделял Предкавказью и самому Кавказу, то есть горским народам, населявшим Главный Кавказский хребет. Перед ним была не одна, а несколько крепостей: Чечня и Дагестан – на восток от Военно-Грузинской дороги, Кабарда и Закубанье – на запад.

Ермолов начал с Чечни. Чечня была покрыта непроходимыми лесами, являвшимися для чеченцев естественными крепостями. Чеченские аулы подходили к самому Тереку, что облегчало чеченцам набеги на русских. Ермолов прогнал чеченцев за Сунжу и начал прорубать в чеченских лесах обширные просеки, подводившие русские отряды к наиболее значительным чеченским гнездам. В конце просек он ставил крепости, которые связывал и между собою, и с Владикавказом, приобретшим значение центра Предкавказья, рядом параллельных укреплений, стоявших у самых проходов в горы. Первая такая крепость – Грозная – появилась в низовьях Сунжи в 1818 году. В следующем году у казикумыков, близ главного их аула Эндери, появилась крепость Внезапная, соединенная с Грозной рядом укреплений и сторожившая проход в Салатавские горы. Не успели еще чеченцы понять, что могут значить движения русских, как их лесные дебри стали уже доступны русским полкам. Укрепления окружили их тесным кольцом. Чеченцы, жившие между Тереком и Сунжей, вспыхнули было, но грозный Ярмул – так называли Алексея Петровича горцы – уже успел показать им свою систему борьбы с ними. Горцы, пока Ермолов был в Персии, вероломно захватили в плен русского офицера Швецова и требовали за него выкуп в восемнадцать телег серебра, воображая, что захваченный ими офицер – важный начальник. Ермолов собрал старшин чеченских аулов и объявил им, что все они будут повешены, если к назначенному сроку пленник не будет возвращен. Горцы знали, что русский вождь сделает, как говорит, и Швецов был возвращен русским.

Покончив с Чечней, Ермолов принялся за Нагорный Дагестан.

Дагестан и этому герою представлялся неприступною крепостью. В особенности неприступною была Авария, лежавшая в центре свободных дагестанских обществ. Ермолов поставил себе задачей если не покорить, то сделать Дагестан совершенно безопасным для русских, и вот начались передвижения войск вскоре после того, как на страже Дагестана появилась крепость Внезапная. В 1819 году в покоренное уже русскими Кубинское ханство прибыл один из самых храбрейших сподвижников Ермолова, генерал-майор князь Мадатов. В Кубе в то время стоял небольшой отряд генерала Пестеля. Мадатов же, происходивший из знатного рода карабахских армян, был в то время окружным начальником ханств – Шекинского, Ширванского и Карабахского. Поводом к вторжению в Дагестан были попытки аварского хана Султан-Амеда оказать помощь чеченцам. Мадатов без пролития крови покорил Табасарань и вслед за тем проник в уцмийство Каракайдагское. Нижний Каракайдаг (то есть равнинный) покорился русским добровольно, но уцмий Адиль-Гирей укрепился в Верхнем (нагорном) Каракайдаге, в столице своих владений ауле Башлы. 5 октября Башлы были взяты Мадатовым штурмом, а 20-го были разгромлены главные силы уцмия, укрепившиеся на горах около аула Сумси. После этого погрома весь Каракайтаг признал себя подвластным России. В то время, когда Мадатов действовал с юга, сам Ермолов шел на Дагестан с севера. Еще перед появлением Мадатова горцы разбили высланный против них отряд Пестеля и произвели ряд нападений на шамхальство Тарковское. В особенности непримиримыми были мехтулинцы, хан которых Гассан был личным врагом тарковского шамхала. Ермолов решил, что Мехтуле первой придется пасть под его ударами, и вошел в ее пределы. Неприятель встретил его на Аскорайских горах, и у Талгинской горы произошла кровопролитная битва. В ней особенно отличился Швецов, тот самый офицер, которого Ермолов вызволил из плена. Лезгины были сбиты с гор, и проход в Мехтулу был свободен. Ермолов повел войска на аул Большой Дженгутай, а в это время к мехтулинцам прибыли на помощь акушинцы, одно из храбрейших лезгинских племен Дагестана. Произошла новая битва, и Дженгутай был взят русскими. Мехтулинский хан был лишен владения и объявлен изменником, так же поступил Ермолов и с аварским ханом, попробовавшим было просить русского вождя о помиловании.

Разгром Мехтулы предшествовал покорению Каракайтага и Табасарани. Когда Мадатов покончил с ними, Ермолов двинулся далее, в самые недра гор, на вольный Даргинский союз, лежавший между Мехтулой, Каракайдагом, Казикумыком и Андалялем по берегам рек Кара-Койсу и Кумыкского Койсу. Так или иначе, уничтожить это гнездо было необходимо. Здесь собрались и аварский, и мехтулинский ханы, и Шир-Али дербентский, действовавший при помощи Персии; сюда же укрылся уцмий каракайдагский. Во главе даргинцев стали акушинцы, самое могучее из союзных обществ, и к ним примкнули казикумыки со своим яростным противником русских Сурхай-ханом. Вместе с казикумыками были койсубулинцы. Мехтула позабыла о недавнем погроме и тоже поднялась на покорителей; взволновались даже Тарки, и в шамхальстве поднялся мятеж, усилившийся после того, как под Тарки подошли мехтулинцы.

Теперь перед русскими вставал могучий враг, воодушевленный слепою ненавистью к победителям, готовый к борьбе до последней капли крови. Ермолов предварил акушинцев, что они будут пощажены, если останутся спокойными и выдадут всех укрывшихся у них ханов. Те отвечали отказом. Тогда русский вождь, приказав Мадатову наступать с юга, сам пошел с севера. Акушинцы ожидали неприятеля у горного аула Лаваши. 19 октября 1819 года здесь произошло кровопролитное сражение, окончившееся полнейшим разгромом горцев, и результатом этого разгрома было то, что союз распался; казикумыки, койсубулинцы и мехтулинцы оставили даргинцев. Ермолов прошел весь Даргинский союз и 21 декабря 1819 года праздновал в столице его, ауле Акуш, свою победу. Явились депутаты от всех даргинских общин и торжественно признали весь союз подвластным России. Кстати сказать, даргинцы оставались спокойными и верными своей присяге вплоть до того времени, пока на Кавказ, уже после Ермолова, не распространился мюридизм, о котором будет сказано несколько ниже.

В то самое время, когда Ермолов был в Дагестане, русскими был совершен выдающийся подвиг. На границе Кюринского ханства, покорного России, и Казикумыка было поставлено небольшое Чирагское укрепление для наблюдений над казикумыками. В Чираге были всего две неполные роты Троицкого полка. Когда казикумыкский хан Сурхай вел свои скопища на помощь акушинцам, он кинул более 5 тысяч горцев на Чираг.

Русские были застигнуты врасплох, часть солдат была перерезана, Уцелевшие заперлись в минарете и в крепостце. В первом оставался всего с четырьмя стрелками юноша-прапорщик Щербина, в полуразрушенной крепостце – штабс-капитан Овечкин с сотнею раненых солдат.

Щербина целый день оборонялся от лезгин. Когда перебиты были его товарищи, он остался один, и лезгины все-таки не смогли взять его. Они подкопали башню минарета, и лишь тогда Щербина достался им в руки. Юноша кончил жизнь в страшных муках. Овечкин, израненный пулями, оборонялся со своими четыре дня, но спасло русских лишь появление отряда генерал-майора Вреде, окружного кюринского начальника, и, главным образом, то, что лезгины узнали о падении Акуши, и это повлияло на них так, что они поспешили удрать от Чирага. После Акуши настал черед казикумыков. Кавказские воины были хорошо знакомы с этими лезгинами. Это они при графе Зубове уничтожили под Алпанами отряд Бакунина, но затем, после Цицианова, генерал Булгаков покорил их. Однако эта покорность продолжалась лишь до тех пор, пока русские войска стояли в их аулах. Их хан Сурхай, отличавшийся непоколебимой энергией, был даже одно время изгнан ими, но потом вернулся и поспешил поднять казикумыков на ненавистных ему русских. Он остался в Казикумыке и после падения Акуши. Ермолов воспользовался этим появлением изгнанного хана и 19 января 1820 года объявил Казикумык присоединенным к подвластному России Кюринскому ханству. Но одного объявления было мало, казикумыков нужно было покорить силою оружия. Был послан Мадатов, и 12 июня он уже подошел к столице Казикумыка аулу Хозрек. Горцы оказали упорнейшее сопротивление; русские едва не были отбиты и взяли Хозрек только после героических усилий. Сурхай-хан успел убежать в аул Кумух. Там его не приняли, и когда Мадатов подошел к Кумуху, то здесь он сопротивления не встретил, и русские войска вошли в аул, добровольно принятые лезгинами. 16 июня Казикумык был объявлен подвластным России, а 19-го добровольно покорилось соседнее могущественное племя горцев – кубачинское. Сурхай-хан бежал в Персию.

Без малого год спустя, в апреле 1821 года, Ермолов навсегда присоединил к России шамхальство Тарковское и заложил здесь крепость Отрадную, впоследствии переименованную в Бурную. Аварский хан, узнав об этом, попытался поднять на русских Дагестан, но ермоловские победы над Мехтулой, Акушей, Каракайдагом и Казикумыком были так памятны, что Султан-Амед смог набрать только тысячу всадников, с которыми и ворвался в шамхальство. Ермолов послал против аварцев начальника штаба своего корпуса генерал-майора Вельяминова, и тот выгнал их в Мехтулу, а там разгромил их у аула Аймяки.

Таким образом, весь Дагестан был покорен, и только у аварцев сохранился призрак независимости, но и Авария была со всех сторон окружена русскими, так что опасности для русских уже не представляла.

Мятежи и усмирения

Итак, главное было сделано: создано было положение, против которого спорить не приходилось. Так или иначе, а несокрушимый Кавказ с его воинственными горскими племенами стал достоянием России…

Тем не менее Дагестан не оставался спокойным. В 1823 году поднял смуту Амалат, бек буйнакский, влюбленный в дочь Султан-Амеда – Салтанету. Ради этой любви Амалат пристал к непокорному хану и стал его союзником. После падения Акуши он был прощен Ермоловым (кажется, это был единственный случай, когда Ермолов простил бунтовщика), но Султан-Амед поджег честолюбие и ревность Амалата. Он пообещал ему и Салтанету, и помощь, чтобы отвоевать у русских шамхальство Тарковское, если Амалат убьет Верховского, начальника отряда, посланного для покорения аула Аймя ки. Верховский же был благодетелем Амалата – этот офицер умолил Ермолова простить молодого бека. Ослепленный любовью горец исполнил это, появившись в Хунзахе, столице Аварии, но не нашел в живых Султан-Амеда, а предательство бека по отношению к Верховскому возбудило к нему такое презрение, что вдова Султан-Амеда выгнала его вон из своего дома. Гибель Верховского, между тем, явилась как бы сигналом к восстанию в Дагестане. Остались спокойными только даргинцы, но зато восстали добровольно покорившиеся койсубулинцы, среди которых приютился Амалат-бек.

Усмирять их явился сам Ермолов и целую зиму провел в ауле Казанищи. После этой ермоловской стоянки вплоть до персидской войны 1826 года в Дагестане не происходило сколько-нибудь крупных беспорядков.

При своем огромном уме и всеобъемлющей наблюдательности Ермолов, однако, просмотрел одно явление, имевшее огромные последствия и почти на тридцать лет отдалившее полное умиротворение Кавказа. Именно при нем явился в своем зародыше мюридизм, родоначальниками которого явились фанатики-муллы – Магома и Кази-мулла, начавшие с 1824 года распространять новое учение, имевшее целью объединение всех племен Кавказа.

Покорив и укрепив за Россиею восток, Алексей Петрович обратил свое внимание на запад, постаравшись прежде всего укрепиться в Кабардах. Во время покорения Дагестана Кабарда, расположенная между реками Кубанью, Малкою и Тереком, оставалась спокойною. Ермолов воспользовался этим и в долинах рек Малки, Баксана, Чегема, Уруха и Нальчика поставил крепости, обеспечившие за Россией весь этот край. Вместе с тем он перенес Военно-Грузинскую дорогу на левый берег Терека и провел хорошо прикрытую от черкесов дорогу от Владикавказа на Кубань. Обеспечив, таким образом, пути сообщения, Алексей Петрович занялся правым флангом Кавказской линии. Прежде всего он выхлопотал включение Черноморского войска, стоявшего дотоле отдельно, в состав Отдельного Грузинского корпуса, но труды Ермолова по устройству Черноморья пропали даром. С черкесами он ничего не мог поделать. К воинственным племенам Закубанья была слишком близка Турция, и черкесы, встречая в турках поддержку, были положительно неукротимы. Может быть, если бы у Ермолова было более времени, он и с ними справился бы, но Закубанью Алексей Петрович мог посвятить только 1823 и 1824 годы, так как в следующем 1825 году вспыхнул страшный мятеж в Чечне, потребовавший самых энергичных действий со стороны главнокомандующего.

Этот мятеж явился следствием того, что Алексей Петрович не предугадал значения нового религиозного учения, появившегося в Казикумыке и уже распространявшегося по Дагестану. Всю осень 1824 года по Чечне шныряли какие-то неизвестно откуда появившиеся горцы, возвещавшие чеченцам, что появился имам, который призывает всех правоверных на газават, то есть священную войну против христиан. Чеченцы чересчур заспешили. У них явились и свой проповедник, мулла Магома, и народный вождь, знаменитый наездник Бей-Булат; нашелся и свой собственный пророк, герменчугский чеченец Яук. По всей Чечне появились гонцы с вестью об этом и с призывом на священную войну. Магома объявил себя великим имамом Чечни, и в конце июня 1825 года мятеж вспыхнул. Мичиковцы, ичкеринцы, качкалыковцы и вся Большая Чечня поднялись на русских и заняли аул Атаги за Ханкальским ущельем, против крепости Грозной. Эти простые, полудикие люди были так ослеплены Магомой, что искренне верили в свою легкую победу. Им казалось, что стоит только Магоме сказать слово, как все русские сами убегут за Терек. Но русские вместо этого пошли на них. Их повел гроза чеченцев, полковник Греков. Русские шли вперед, а не назад. Чеченцы не удержались и до боя ударились вспять, очистив Ханкальское ущелье. А у Грекова был всего один батальон 43-го егерского полка, так как более Ермолов не мог ему дать: одновременно с Чечней, по тем же причинам, вспыхнул бунт в Кабарде. Греков занял аул Атаги и, видя перед собой бегущих чеченцев, вообразил, что с них и этого будет вполне достаточно. Он возвратился в Грозную, а Бей-Булат воспользовался этим и распустил слух, будто русские бежали перед ним.

Этого было достаточно, и поднялась вся Чечня. Мятеж охватил весь левый фланг от Аксая и Сулака до Владикавказа. Прежде всего чеченцы всею своею массою опрокинулись на укрепление Амир-Аджа-Юрт на Тереке и благодаря беспечности командовавшего там капитана Осипова взяли его. Благодаря их неосторожности взорвался пороховой склад. Много погибло тут и русских, и чеченцев, но последние разъярились еще более и массами повалили на укрепление Герзель-аул и крепость Внезапную в кумыкской земле. 12 июля Герзель-аул был осажден. Окружной начальник генерал Лисаневич и генерал Греков поспешили ему на выручку. Под Герзель-аулом произошла битва, и мятежники здесь были разогнаны.

Вступив в укрепление, Лисаневич потребовал, чтобы были собраны все кумыкские старшины, которых он подозревал в сношениях с чеченцами и которым он хотел сделать приличное внушение. Старшины были собраны, их оказалось 318 человек, наиболее уважаемых среди народа. Лисаневич, прекрасно знавший татарский язык, вышел к ним вместе с Грековым и не щадил ни упреков, ни угроз в своем увещевании. После грозной речи Лисаневич стал вызывать по списку наиболее подозрительных, и вышедший на вызов третьим мулла Учар-хаджа, прежде чем можно было бы угадать его замысел, заколол генерала Грекова и нанес смертельную рану Лисаневичу. У последнего при виде падающего товарища совершенно невольно вырвалось слово: «Коли!», и ожесточенные солдаты положили на месте всех собранных старшин. Лисаневич, герой зубовского похода, персидской и турецкой войн, умер через несколько дней в крепости Грозной.

После этой герзель-аульской катастрофы мятеж принял такой угрожающий характер, что Ермолов, как раз в то время тяжко больной, должен был встать с постели. Грозна была его расправа с мятежниками. Поход начался 26 января 1826 года. Ермолов, до которого уже дошла, пока неофициально, весть о кончине императора Александра Павловича, словно провидя будущее, спешил укрепить непокорные кавказские народы за Россией. 30 января на Аргуне произошла решительная битва. Почти все чеченские племена, а вместе с ними и лезгины вышли против русских.

Честь сразиться с ними выпала на долю двух батальонов Ширванского полка, которыми командовал подполковник Ковалев. Натиск чеченцев был необычайно стремителен. Среди нападавших был сам их имам, Магома. Чеченцами овладел религиозный экстаз, и тогда среди них раздалась песнь газавата:

О, братья, творите молитву,

С кинжалами ринемся в битву!

Ломай их о русскую грудь!

По трупам бесстрашного путь!

Слава нам! Смерть врагу!

Алла-га! Алла-гу!

Остервенение чеченцев было так велико, что у русских офицеры должны были драться, как простые солдаты; орудиям приходилось действовать на расстоянии 10–15 сажен, но и картечь не останавливала нападавших. Трижды бросался неприятель на ширванские батальоны и трижды был отбит.

Как раз в это время среди чеченцев разнеслось известие, что к ширванцам с большими силами подходит сам Ермолов. Боевое воодушевление уже оставило недавно безумно храбрых полудикарей, и они после третьего своего натиска на ширванцев ударились в беспорядочное бегство за Аргун.

Путь вперед был открыт. Ермолов прошел всю Чечню, стирая с лица земли аулы, вырубая леса. Чечня вся оголилась после этого похода, но зато на этот раз она была успокоена так основательно, что долго-долго чеченцы не осмеливались восставать на русских.

Бунт в Кабарде был не так грозен, как в Чечне. Начали его черкесы, которых поддержали только кабардинцы. Кабардинский князь Джембулат Кучуков, ворвавшись за Кубань, уничтожил русское поселение Марьевка, остававшуюся почти беззащитною, и ушел назад, пройдя незамеченным Баксанское укрепление. У Чегемского ущелья он наткнулся на командира Кабардинского полка Булгакова, шедшего с ротой пехоты и артиллерией из Баксанского укрепления на Малку. Вероятно, Булгаков был поражен неожиданностью появления черкесов и растерялся. Он не только не ударил на них, но позволил им беспрепятственно уйти за Кубань и увести весь полон, выведенный ими из Марьевки.

«Мне нужно было проехать всю Кабарду, – писал Булгакову Ермолов, – чтобы удостовериться, до какой степени простиралась подлая трусость ваша. Слышны были голоса наших, просящих о помощи, но вас заглушила подлая трусость; подчиненные ваши рвались освободить своих соотечественников, но вы удержали их. Из мыслей нельзя изгнать, что вы – или изменник, или подлый трус. И с тем и с другим титулом нельзя оставаться между людьми имеющими право гнушаться вами!»

Действительно, оплошность Булгакова принесла очень плачевные результаты. Набеги кабардинцев, которым случай с Булгаковым дал повод думать, что они останутся безнаказанными, участились до того, что стали почти ежедневными.

К счастью, все эти набеги носили характер разрозненных разбоев, вызванных жаждою наживы, а не были соединены, как у чеченцев, одной общей идеей возвращения самостоятельности. Их усмиряли, как разбойников, карательными экспедициями, и пойманных предавали военному суду, как заурядных грабителей. Последнее особенно подействовало на гордых кабардинцев, и они сами собою утихли.

Конец славного времени

Для полноты очерка следует сказать несколько слов о правом фланге, то есть о Предкубанье. Там общее положение дел и характер войны мало чем изменились. Кубань разделяла два враждующих лагеря: на правом берегу – казаки, на левом – черкесы. Усугублялось это положение еще тем, что течение Кубани делилось на два округа: собственно правый фланг, или Кубанская линия, и Черноморье. Кубанская линия шла по правому берегу Кубани от Баталпашинска до устья Лабы и заканчивалась под Усть-Лабинским укреплением. В административном и военном отношениях она была подчинена командующему Отдельным Грузинским корпусом. Черноморье тянулось по Кубани до ее устьев и было подчинено херсонскому губернатору, то есть существовала разность в управлении. После чумы снова последовало воспрещение переходить на левый берег, и это воспрещение осталось неотмененным. Черкесы осмелели до невозможности. Русские на правом берегу как бы только и существовали для того, чтобы приносить им всяческий доход. Ермолов послал на Кубань и за Кубань своего начальника штаба генерала Алексея Александровича Вельяминова, свою «правую руку», и тот, проникнув в Закубанье, быстро успокоил военными экзекуциями неукротимых черкесов. Конечно, это спокойствие было условное. Борьба продолжалась, но уже кубанцы получили возможность не только отражать набеги черкесов, но и самим вторгаться в их области. После Вельяминова его преемник Георгий Павлович Коцырев сдержал железной рукой все попытки закубанцев возобновить прежние разбои в русских владениях.

В Черноморье было сперва все спокойно. Кровавые уроки Бурсака надолго успокоили шапсугов и абадзехов. Преемником Бурсака был атаман Григорий Кондратьевич Матвеев, человек очень слабого характера, подпадавший под всевозможные влияния. При нем в Черноморье появился присланный из Петербурга чиновник государственной Коллегии иностранных дел де Скасси. Он вообразил, что можно успокоить черкесов, организовав в их землях торговлю. Вышло из этого то же, что выходило и прежде: черкесы из заигрывания с ними составили себе предположение, что русские слабы, и принялись за свои набеги. В это время, 11 апреля 1820 года, Черноморье перешло в управление Ермолова, и он назначил туда командующим генерал-майора Михаила Григорьевича Власова. Шапсуги и джанинцы первыми подвернулись под руку этому генералу. В октябре 1821 года огромные скопища их появились на берегу Кубани. В Калаусском лимане произошла битва, в которой горцы, попавшие в устроенную Власовым засаду, потеряли только утонувшими в лимане 20 князей и 1200 всадников, не считая погибших в камышах и от русских пуль. Последовавшая затем экспедиция за Кубань могла бы надолго отбить у горцев охоту тре вожить русских, если бы не подстрекал их турецкий паша в Анапе. С 1823 года начались набеги, принявшие характер войны, и это совпало с бунтом в Чечне, Дагестане и Кабардах. Власов укротил горцев, но в это время, в 1826 году, он был сменен, и Ермолов в Черноморье лишился помощника, на которого мог бы положиться…

Между тем поднимался новый враг – после четырнадцати лет мира в июле 1826 года совершенно неожиданно без объявления вой ны в Закавказье вторглись персидские полчища, которыми предводительствовал все тот же шах-заде (наследник престола) Аббас-мирза. Начиналась новая война, даже две войны: с Персией и почти одновременно с Турцией…

Ермолов отправился, чтобы отразить нападение персов, его сподвижник Мадатов с первого же раза выгнал вторгшегося неприятеля из пределов России и вступил в Эриванское ханство, но Алексею Петровичу не удалось провести эту войну. На русском престоле был император Николай Павлович, и враги «протектора Кавказа» воспользовались новым царствованием, чтобы устранить того с его поприща: на Кавказ мчался облеченный обширнейшими полномочиями генерал-адъютант Паскевич. 28 марта 1827 года после ревизии, негласно произведенной Паскевичем, прибывший по высочайшему повелению для проверки доносов Паскевича генерал Дибич объявил Ермолову высочайшую волю об отозвании его в Россию и о назначении Паскевича командующим войсками.

Так сошел с политической арены этот замечательный человек, память которого должна быть священна для России, как память Суворова. В унижении покидал Алексей Петрович покоренный им Кавказ, людская же зависть не смела помрачить его славу. Рыцари русского духа – русские поэты – проникновенно заговорили о Ермолове.

Великий Пушкин пел:

Но се, Восток подъемлет вой!..

Поникни снежной головой,

Смирись, Кавказ: идет Ермолов!

Домонтович восклицает:

И ты, Ермолов незабвенный,

России слава, горцам страх,

Чье имя, как завет священный,

Штыками врезано в горах!

Жуковскому теперь вдохновение продиктовало о Ермолове такие строки:

Пред ним, за ним нет пышных титл,

Не громок он средь гордой знати,

Но за него усердный глас молитв

Непобедимой русской рати.

Ермолов ушел. Паскевич увлекся легкими победами над персами, Кавказ был оставлен без внимания, а в Дагестане, Чечне, у казикумыков уже гремело имя Шамиля, появились полные фанатического воодушевления мюриды, громко произносилось слово «газават», озна чавшее священную войну с русскими… Кавказ пылал, а пламя нового пожара тушить было некому…

Очерк десятый

Кавказские горцы и газават

Слуги вечного Аллаха,

К вам молитву мы возносим:

В деле ратном счастья просим.

Пусть душа не знает страха,

Руки – слабости позорной!

Чтоб обвалом беспощадным

Мы к врагам слетели жадным

С высоты своей нагорной, —

Помогите, помогите!

О, святые, к вам взываем,

Магомета вы молите —

Без него мы погибаем;

Нет у нас иной защиты,

Нет заступника иного,

Без него мы все разбиты,

С ним сразим врага любого!

Дверь победы растворяя

Для рабов своих покорных,

О, пророк! аулов горных

Не забудь в утехах рая!

Наша кровь рекой польется,

Но за муки и страданье,

Кто томится в ожиданье,

Тем сторицей воздается!

В. И. Немирович-Данченко

Религиозные воззрения горцев

Трудно в настоящее время сказать что-нибудь о первобытной религии горцев и об их религиозных воззрениях, но, основываясь на тех обрывках, которые дошли до нас, можно заключить, что кавказские горцы подчинялись тем же непреложным законам, которые порождают религию у всех народов, находившихся на одинаковой степени культуры. Религия у горцев, бесспорно, была, ибо как бы дик человек ни был, сознание того, что окружающее его логично, но вместе с тем непонятно, – это сознание должно было родить мысль о существах разумных и превышающих людей как разумом, так и силой.

Дикарь выбирает, конечно, предметами своего первого поклонения формы и явления из окружающей его природы.

«Нетрудно понять, – говорит Мензис в своей „Истории религий“, – почему первобытный человек обратился к великим стихиям природы, как к существам, которые могут помочь ему и с которыми поэтому он должен поддерживать сношения. Чем менее цивилизованы люди, чем менее защищены от непогоды, тем более их существование и благосостояние зависит от действия солнца, ветров, дождя. Если, согласно с приемами первобытной мысли, дикарь представляет себе эти существа живыми, подобно себе самому, и исполненными чувств и желаний, подобных его собственным, то он непременно захочет вступить в сношения с ними. Для сношений подобного рода достаточно простого убеждения, что это – живые существа, одаренные такими же чувствами, как и он сам. Нуждаясь в пище и тепле, он, дикарь, невольно думал о существах, которые, по его убеждению, обладали силой для того, чтобы снабдить его этими благами, думал о дожде, который, как он заметил, заставляет расти хлеб, о солнце, теплота которого была ему хорошо известна. Гроза представлялась ему силой, способной положить конец долгой засухе; ветры могут ломать деревья, осушают сырую землю, приносят дожди. Над всем простирается небо, земля же все поддерживает и производит, от нее исходит всякая жизнь. Луна так же, как и солнце, сила благая и даже в некоторых климатах благодатнее солнца. Огонь, несомненно, живое существо, от которого многое зависит; то же самое можно сказать о больших озерах, об океане».

К этому мы прибавим еще, что и высокие горы или отдельные места, отличавшиеся чем-нибудь оригинальным, также привлекали внимание дикаря и заставляли его или населять подобные места неведомыми духами, или одухотворять самый предмет. На Кавказе до сих пор существует фетишизм, то есть обоготворение разных предметов. Эти пережитки доисторических воззрений не только удержались против давления мусульманства в одних местах и христианства – в других, но неразрывно слились с ними и явились как бы догматами этих религий. Так, у всех горцев в большом почете Уастырджи (святой Георгий) и Уацилла (Илья-пророк), местопребывание которых обязательно вершина какой-нибудь недоступной горы, которая вследствие этого и обожествлялась. Многие рощи, камни, ущелья, пещеры, водопады также обожествлялись в стиле настояшего фетишизма, то есть с ними не соединялись даже представления о духе, а они были просто священны сами по себе. Впрочем, это освящение неодушевленных предметов, может быть, и не пережиток первобытной эпохи, а непосредственное влияние магометанства, ничего не имевшего против таких священных мест. Мы думаем, что обе причины действительны, то есть обоготворение какого-нибудь предмета, начавшись до введения мусульманства, с введением послед него осталось неприкосновенным. Это доказывается еще тем, что в Абхазии и у черкесов масса таких древнейших священных мест, камней, рощ и проч., между тем как ислам проник туда в довольно позднюю эпоху. Впрочем, надо заметить, что в Абхазии так же, как в Грузии и Мингрелии, задолго до мусульманства было христианство, впоследствии совершенно исчезнувшее, но остатки которого в виде небольших церквей и крестов относятся к глубокой древности, по крайней мере ко II или III векам. Многие из этих церквей почитаются до сих пор и завалены всевозможными приношениями, что очень характерно именно для мусульманского края.

Таким образом, фетишизм, без сомнения, процветал в свое время в горах Кавказа, но со временем его неудобные стороны – в виде бесчисленного количества божеств – заставили народ несколько изменить свою религию, то есть соединить отдельные божества в небольшое количество, но более сильных; таким образом, создался идолопоклоннический культ с преобладанием нескольких божеств над мелкими духами. Так, в Грузии до III века в большом почете был идол Армаза, у осетин почитался идол Саурего – бог разбоев, у пшавов и хевсуров – Анатори, Нахарели и Пиркуши; последние три божества владычествуют и поныне среди этих младенческих племен.

Когда религия перешла в стадию идолопоклонничества, тогда недалеко стало время, когда в народном сознании должно было явиться представление о едином верховном божестве и когда ислам вводился огнем и мечом в Дагестане, то лезгины не оказали особенно упорного сопротивления, довольно быстро освоились с новой религией и приняли догматы ее без возражений, тем более что она решительно ничем не нарушала обычного строя их жизни. С кавказскими горцами случилось то же самое, что было с арабами, в среде которых зародился ислам, а так как арабский быт VII века близко совпадал с бытом и взглядами тогдашних лезгин, то немудрено, что магометанство пожало обильную жатву в горах Дагестана.

Для нашей цели небезынтересно проследить развитие магометанства в Аравии, так как это выяснит основные принципы этой религии, очень важные, как данные, на которых таким пышным и кровавым цветком распустился дагестанский мюридизм.

Арабы, жившие в центре Аравийского полуострова, во многом были схожи с кавказскими, особенно дагестанскими племенами; они не составляли цельной сплоченной нации, а представляли собой отдельные группы. Природа внутренней Аравии была камениста и бесплодна, что повело к тому, что, как и на Кавказе, арабы занялись разбойничеством. Некоторые ученые считали, что у арабов религии совершенно не было, но это – большая ошибка. Новейшие изыскания показали, что у них была религия, но она выражалась лишь в форме фетишизма. Каждое племя имело своего бога, которого изображало чаще всего в виде камня. Такому богу обыкновенно отводился участок земли, которая считалась священной. Но, как известно, племена кочевали, священные же места и боги оставались на местах; новое племя, приходя в покинутое место, брало на себя обязанности культа местного божества, но одновременно с этим не могло забыть своих старых богов. В свою очередь, племя, бросившее свое священное место и переходя в новое, сохраняло память о старом, но вместе с тем начинало служение и божеству нового места поселения.

Между тем образовались некоторые города, среди которых Мекка приобрела особенное значение. Не было ни одного племени, которое не имело бы там своих идолов. В результате этот город сделался собранием всех племен. В это же время впервые возникло представление об Аллахе как о едином божестве. Тысячи идолов должны были невольно навести на мысль, что есть же над ними хоть кто-нибудь главный, какой-нибудь верховный дух, от которого все зависит. Кроме того, понятие о едином Боге уже бродило среди арабов задолго до появления Магомета, причем на это влияли иудейство и христианство, развившиеся по соседству и, как свидетельствует Коран, давшие магометанству много своих принципов и догматов.

В истории ничего не случается «вдруг» и внезапно; еще Бокль указал на неизменные исторические законы, по которым всегда из толпы в нужную минуту выдвигается человек, объединяющий отдельные, порой спутанные тенденции в одно целое. Такое время в Аравии назрело в конце VI и в начале VII века. Повсюду находились люди, недовольные старым культом и стремившиеся создать новую религию. Люди, стремившиеся к этому, назывались ганифами, то есть кающимися, и их проповедь сильно дискредитировала старых богов и подготовила почву для проповеди Магомета.

История Магомета и его жизнь достаточно всем известны, чтобы их повторять. Мы должны только указать на то, что в самом начале Магомет проповедовал чисто философскую теорию, возвышенную, приближавшуюся к христианству и буддизму; проповедовал он ее в кругу своих близких, которые частью приняли его учение, частью равнодушно отвернулись. Неугомонный дух Магомета не мог, конечно, остановиться на этом, и под влиянием новых откровений он выступил с публичной проповедью, в которой ему сначала не повезло. Среднему человеку, человеку толпы, нет никакого дела до философских истин, но Магомет не замедлил присоединить к своему философскому учению еще речь о переустройстве общественного строя, бывшего для большинства в Мекке весьма тягостным. Однако в богатой Мекке он встретил мало сочувствия и, разгневанный равнодушием мекканцев, сделался суровым и стал громить всех старых аравийских богов. Но последним шагом он привел всех в негодование и навлек на себя вражду жителей Мекки.

Несмотря на это, Магомет с каждым днем становился резче и резче. Он обличал мекканцев и предсказывал им такие муки ада, которые могли возникнуть только в фанатичной восточной голове. Возбудив всех против себя, он этим самым создал свое дело: преследование, воздвигнутое на него со стороны многих лиц, сделало его популярным и дало право считать его силой.

Медина, конкурировавшая с Меккой, с удовольствием приняла учение Магомета, когда он туда явился, чтобы избегнуть неприятностей в Мекке. Там он явился действительным главой новой общины, установил обряды и вообще принял образ действия обыч ного восточного деспота, и там же впервые выработался принцип войны как средства распространения новой религии. Арабы, оторванные новой религией от всех заветов старины, слились в компактную массу, соединенную новыми догматами. Но надо было дать им какое-нибудь утешение, и Магомет, никогда не стеснявшийся компромиссами и противоречиями, стал проповедовать идею Бога милосердного по отношению к своим приверженцам и Бога-мстителя для неверных. По отношению к неверным все было дозволено, все законно. Добыча, захваченная у неверных, считалась законным призом, а павшим в борьбе обещались в загробном мире всевозможные блага, правда, невысокого, но зато доступного пониманию этих воинов качества.

Теория газавата (священной войны) получила основание не только теоретически, но и практически: сам Магомет оказался беспощадным военачальником и однажды умертвил целое племя, сдавшееся ему на милость. Прощение побежденных и пленных считалось диким, и судьба их была известна заранее. Этим зверством Магомет достиг того, что вся Аравия подчинилась новой вере, приняла ее догматы, обезличилась в смысле разницы племен и обратилась в могучую силу, одушевленную самыми зверскими инстинктами, нашедшими законную санкцию в словах самого пророка. Этим-то и объясняется такое быстрое распространение магометанства у всех малокультурных народов, которые, принимая его, теряли очень мало, но получали возможность потворствовать всем своим низменным инстинктам.

Магомет отлично знал, среди каких людей он находился, и свой нравственный кодекс совершенно приноровил к их понятиям. Он требовал следующее: 1) Признание единства Божия и посланничества его, Магомета, что формулировалось так: «Нет Бога, кроме Аллаха, и Магомет – пророк Аллаха». Этот догмат, конечно, не трудно было принять дикарям, которые окончательно спутались в классификации своих богов. 2) Молитва. Она не требовала настроения человека, молящийся вовсе не должен был сливаться душой с Аллахом, молитва считалась совершенно действительной, если выполнена внешняя форма, то есть известная молитвенная формула с соответствующими жестами была повторена в течение дня пять раз. По пятницам (в отличие от иудейской субботы и христианского воскресенья) происходит особое богослужение в мечети. 3) Подача милостыни. Но это не была милостыня в нашем смысле слова; это был скорее налог, собираемый в определенное время и в определенных размерах, и шел он не на помощь страждущим и бедным, а всецело поступал на нужды войны с неверными. 4) Пост, цель которого – особенно сильно дисциплинировать массу, а также дать возможность преступившим установленные правила раскаяться и искупить воздержанием свою вину. Наконец, 5) «Гааг» – не требуемое, но очень желаемое, то есть паломничество в Мекку. В самой Аравии эти паломники ввиду их громадного числа не отличались чем-нибудь особенным, но такие же паломники из дальних стран по возвращении на родину начинали пользоваться громадным авторитетом и, польщенные этим, становились особенно суровы, фанатичны, приобретали звание «святых людей» и оказывали большое давление на умы своих соплеменников, а при случае становились во главе того или другого религиозного учения.

В той форме, о которой мы говорили, исламизм проник на юго-восточный Кавказ в VII и VIII веках, непосредственно от арабского халифа, а затем был введен в Дагестан, который довольно быстро покорился этому учению. Только самый центр Дагестана покорился после борьбы: уж очень независимы были там племена, уж очень индифферентно относились они к каким бы то ни было религиозным вопросам, чтобы брать на себя даже такие несложные обязательства, которые накладывал на них ислам. (К слову сказать, «ислам» значит подчинение, «мусульманин» – человек, подчиняющийся единому Богу). Однако в конце концов горцы подчинились новой религии и впоследствии не раскаялись в этом.

«Горцы, – говорит Р. Фадеев в своей книге „Шестьдесят лет Кавказской войны“, – потому и поддались исламизму, что он оправдывал их свирепый характер, придавал ему законное освящение. Шариат проповедовал личную месть дома, войну за веру на соседей, потакал страстям, не тревожил совести никаким идеалом, ласкал надеждою соблазнительного рая, и все это за соблюдение нескольких ничтожных обрядов. Исламизм действовал в горах, как и везде. Шумное появление его на свет, имевшее бесчисленные материальные последствия, не имело никакого влияния на духовную сторону человека, не внесло ни одного нового побуждения в жизнь покорившихся ему народов. Европейцы, наблюдавшие черные африканские племена, принявшие исламизм, были поражены коренным бессилием этой религии в нравственном отношении; ничто не отличает негров-мусульман от негров безверных, кроме чалмы на голове значительных лиц. Иначе и быть не может. Мусульманство, смотря по обстоятельствам, более или менее ему благоприятствующим, или вовсе вытравляет народность, оставляя на месте ее одно численное собрание единиц, или остается лишь внешним обрядом, без всякого отношения к жизни. Язычники еще не гражданственные, принявшие мусульманство, говорят „Бог“ вместо „боги“, совершают пять умовений в день и продолжают жить по-прежнему. Коран внушает им только невозмутимое довольство собою и фанатическую ненависть ко всему немусульманскому, апатию при обыкновенных обстоятельствах и нервический энтузиазм при взрывах фанатизма. Со всем тем при первой, самой слабой степени развития, как только мусульманин начинает мыслить, он уже не может смотреть на мир глазами пантеиста-язычника. Он видит в природе уж совсем другое, чем закон беспричинной необходимости, под властью которого человек так равнодушно проводит жизнь в полусонных мечтаниях. Озаренный идеею единого Бога, Творца и Промыслителя, мусульманин не считает себя минутным проявлением вечной силы, сознает свою свободную личность и чувствует естественное стремление к высшему образцу. Но, обращаясь к религии за удовлетворением этой первой потребности пробужденной души, он находит в ней один бесплодный догматизм, без любви и без нравственного идеала. Трудно человеку помириться с таким положением. В продолжение веков лучшие люди мусульманского мира силились открыть в своем богословии ответ на голос совести и породили множество толков, безразличных в отношении теологическом, но различных в определении того коренного вопроса, как должен человек понимать свои обязанности перед Богом. Жаждая более сердечного отношения к Творцу, чем исполнение материальных обрядов, и не доискавшись в своем законе любви, мусульманские учителя поневоле заменили ее усердием – напряженною ненавистью к иноверцам и фанатическим преувеличением всех положений веры. Мюридизм есть последнее историческое явление в этом роде, самое преувеличенное из всех».

(Шариат – учение, по которому Коран является не только священной книгой, но и судебным кодексом, которым руководятся уцмии, кадии, муфтии и муллы при разборе всяких тяжб. В частности, под словом «шариат» понимается учение об обязанностях мусульманина по отношению к «неверным».)

Муршиды

В последних словах почтенный автор показывает неполное знакомство с некоторыми деталями мюридизма, что и немудрено, так как его книга написана в 1859 году, а в 1862 году в «Русском вестнике» появилась очень интересная статья А. Руновского, изложившего основания мюридизма со слов самого авторитетного свидетеля, а именно Шамиля, проживавшего на покое в Калуге. Мы воспользуемся этой статьей, разъясняющей задачи тариката (учения об обязанностях человека) и задачи газавата (священной войны с неверными). По словам Шамиля, тарикат и газават – понятия, исключающие друг друга Газават не только не последствие учения тариката, но совершенно несовместим с основными догматами последнего. Газават, поставивший своим принципом убийства, насилие и грабеж неверных, не мог иметь ничего общего с тарикатом, идеалом которого была аскетическая жизнь с лишением всего необходимого и полная созерцания божественных истин. Основа тариката – гуманность в самом широком смысле слова.

Последователи тариката составляли род монашеского ордена. Главой являлся муршид – наставник, человек, указывающий путь; учениками же его были мюриды, то есть люди, желающие идти по указанному пути. Мюридом мог сделаться всякий желающий, не удовлетворенный внешними обрядами и жаждущий понимания высших божественных истин. Такой мюрид вступал в число учеников муршида и под руководством последнего начинал изучать как Коран, так и известные догматы, выработанные орденом.

Нравственные догматы состояли в том, что мюрид должен был уничтожить в себе все порочные наклонности и сделаться незлобивым, прощающим врагов своих, великодушным, милосердным, равнодушным к земным почестям и вообще ко всему земному, должен воздерживаться от излишеств, поститься и, главное, постоянно устремлять свои помыслы к Аллаху.

«Как можно меньше говори, – разъясняет этот догмат Шамиль, – ушам и глазам воли не давай; как можно меньше ешь, как можно меньше спи и как можно больше молись Богу».

Молитва, конечно, считалась основой всего; при посредстве молитвы мюрид возвышался над земными помыслами, переходил в экстаз и этим самым приближался к Богу. Экстаз признавался необходимой частью молитвы, а у муршида эта способность должна быть развитой в высшей степени. Для скорейшего возбуждения экстаза были выработаны практические приемы: когда молящийся кончал чтение священных книг, то он начинал призывать имя Божие, то повышая, то понижая голос, иногда в течение нескольких часов подряд, и, наконец, его охватывало «джязбе» (влечение духа к Божеству), он впадал в «гышкулла» (обморок), и в это время его посещали видения: молящийся видел Аллаха, беседовал с ангелами, видел ад и рай и все подробности загробной жизни.

Вполне понятно, что подобные упражнения вели к потрясению всей нервной системы, и через несколько времени у такого мюрида начинались внезапные каталепсические припадки, которые считались второй степенью джязбе и носили название «зульмат», то есть потемнение. Человек, достигавший такого состояния, считался избранником Божиим.

Впрочем, мусульмане допускали возможность зульмата и у иноверцев, если последние отличались строгим образом жизни и усердием в исполнении требований религии.

Но высшей степени джязбе достигает только муршид.

«Муршид посвящает всю свою жизнь созерцанию божественных истин, поддерживая сношения с внешним миром только посредством своих учеников. С самого рождения отмеченный рукою судьбы будущий муршид идет сначала посреди мирской суеты наравне с прочими людьми до тех пор, пока не настанет его час. Об этом времени он узнает или потому, что получает призвание от наставника, которому указанием свыше велено поучать его, или же по внутреннему голосу, который зовет его часто в край неведомый. Голос этот наружным образом проявляется в состоянии джязбе, о котором сказано выше. Присутствие в человеке способности к джязбе обозначает призвание его к тарикату: это – будущий мюрид. Достигая полного развития, джязбе обращается потом в зульмат, который, в свою очередь, обращается в „карамат“ – в прозорливость, и мюрид через это вступает в область „хякитата“, то есть становится муршидом. Он становится с этого времени чист, как стекло, и, в свою очередь, видит, как сквозь чистое стекло, все помыслы людей, не только входящих с ним в сношения, но и отсутствующих, которых он даже не знает. Из числа последних он при свидании узнает людей доброжелательных, называет их по имени, никем не предуведомленный, и обходится с ними ласково; от людей же дурных, питающих недобрые замыслы, муршид старается заблаговременно удалиться, и если это исполнить невозможно, то, не задумываясь, обличает их намерения и дела».

Муршид старался хранить свой дар в тайне от всех, но, конечно, это невозможно; слава о нем быстро распространялась, и к нему стекались со всех сторон толпы, желавшие поступить в мюриды. После первоначального ознакомления с вновь поступившими учениками муршид выбирал из них лиц, наиболее способных к восприятию тариката, а остальным советовал или совсем отказаться, или поступить в ученики к другому наставнику, от которого они скорее могли получить пользу.

Свое звание муршид передавал не всем своим мюридам, а выбирал из них наиболее подходящих и назначал их в другие области, ибо в одной области двух муршидов быть не могло; остальные ученики по окончании всего курса учения делались обыкновенными гражданами; но, соблюдая во всей строгости постановления тариката, они, конечно, пользовались глубоким уважением местного населения. Главный муршид иногда назначал из их среды несколько человек в помощники областным муршидам, и они тогда назывались «маазунами». Преемником главного муршида мог быть или назначенный им самим один из областных, или же старший из учеников. Муршидом мог быть даже неграмотный человек, ибо его сила не в учености и знании, а в силе вдохновения, получаемого свыше и все верили, что такой муршид без особенного изучения, только силой молитвы, приобретал самые отвлеченные познания и становился ученейшим из смертных.

Таковы в общих чертах были задачи, основы и организация мюридизма как религиозного учения. Кроме излишней доверчивости к «прорицателям», которую они сумели возбуждать среди своих последователей, их, в сущности, не за что укорить; эти люди были, бесспорно, большой честности, а гуманные начала, руководившие ими, заслуживали уважения и ставили их высоко над уровнем тупой массы народа. В дела политические мюридизм не вмешивался, никому не мозолил глаз и мирно процветал рядом с ханскими дворцами с их беспутной роскошью, деспотизмом и прожиганием жизни. Восточные народы вообще привыкли к самым неожиданным контрастам, и потому никого не удивляло, что самый суровый аскетизм уживался рядом с разнузданностью и роскошью. Между этими крайностями не только не происходило недоразумений, но даже были хорошие отношения, и случалось, что какой-нибудь хан приглашал к себе уважаемого аскета-муршида или даже сам отправлялся к нему и беседовал о высоких истинах; этим они взаимно возвышали друг друга в глазах народа: муршид приобретал еще большую известность после посещения высокопоставленного лица, а хан становился популярнее как человек, интересующийся высокими истинами.

Темная масса народа, совершенно незнакомая с догматами религии, имела крайне преувеличенное представление об учености своих мулл, чему способствовали та важность и глубокомыслие, которые последние старались проявить даже в мелочах повседневной жизни.

Безвредность тариката в смысле социальном была еще в том, что муршиды проповедовали свои догматы только желающим; они никому не навязывали своего учения, не требовали и не ждали, чтобы народные массы примкнули к ним, они не громили во всеуслышание порок и не призывали на порочных небесного грома. Про них можно сказать, что они воздавали «кесарю – кесарево, Богу – божье»; им лично не было никакого дела ни до развращенности высших классов, ни до униженного положения низших слоев населения, они не имели и не хотели иметь никаких социальных идеалов; они только указывали желающим, как достигнуть личного счастья, личного совершенства при тех формах жизни, которые имелись в наличности.

Правда, муршиды посылали и областных муршидов проповедовать тарикат, но это надо понимать не в смысле публичной проповеди и призыва к покаянию населения; они знали, что в каждой области найдутся люди, жаждущие духовного совершенствования, и вот для таких-то жаждущих и велась проповедь. Проповедники «передавали тарикат» обыкновенно ночью, когда человека сильнее может охватить молитвенное настроение и когда лучше и сильнее может сосредоточиться внимание на предмете разговора или учения.

Тарикат

История возникновения и развития на Кавказе учения тариката очень интересна и характерна, во-первых, потому, что рисует нам нравы тогдашних мусульман и страстное стремление лучших из них вырваться из области сухого догматизма и найти область, где могли бы успокоиться мятежная душа и сердце, а во-вторых, еще потому, что она показывает, что теория – одно, а практика – иногда совершенно противоположное ей.

Основателем учения о тарикате Шамиль считал одного багдадского ученого по имени Халид-Сулейман, жившего в самом начале прошлого XIX столетия. Отличаясь богобоязненной и примерной жизнью, ревностью к религии и громадными знаниями, он скоро стал известен всему тогдашнему мусульманскому миру, и даже после смерти его имя было внесено в список святых. Где получил Халид-Сулейман воспитание, у кого приобрел мудрость, никому неизвестно, да мусульмане этим мало интересовались, так как он был муршидом в полном смысле этого слова и, по мнению единоверцев, мог приобрести свою мудрость и ученость от непосредственного сношения с Аллахом.

Учение тариката перешло на Кавказ именно от него. Шамиль, подробно рассказывая об этом, называл многих лиц, известных в истории Кавказа, и его рассказ можно считать более достоверным, чем те сведения, которые дают некоторые авторы, как, например, профессор А. Казембек, Р. Фадеев и другие. По мнению последних, мюридизм получил начало и перешел на Кавказ из Бухары, и многие пытались связать его с сектами гашишинов и измаэлитов. Называли некого бухарца Хас-Магомета как принесшего новое учение, а также заменяли его иногда другим лицом – шейхом Мансуром, но Шамиль опровергал эти мнения, говоря, что Хас-Магомет не имел никакого значения и никогда не был проповедником тариката, и тем менее таковым был шейх Мансур, природный чеченец, который просто волновал горцев и разбойничал до тех пор, пока русская власть не прекратила деятельности этого отважного рыцаря большой дороги.

В то время, когда Халид-Сулейман жил в Багдаде, некто Измаил, известный впоследствии под именем шейха Измаила, решил на время оставить свое селение Курдомир, Ширванского ханства, и отправиться в Мекку поклониться гробу пророка. Приехав туда, он так много наслышался рассказов о мудрости и святости Халид-Сулеймана, что решил на обратном пути непременно заехать к нему, что вскоре исполнил, и был им радушно принят в число мюридов. Через несколько времени шейх Измаил изучил под руководством своего муршида все правила и толкования тариката, и Халид-Сулейман передал ему звание муршида с наставлением и приказом передать тарикат жителю селения Яраглар Курали-Магоме, а тот, в свою очередь, должен передать тарикат одному из нукеров Аслана, хана казикумыкского – Джемал эд-Дину. Шейх Измаил выразил сомнение, может ли быть муршидом человек, который жил при дворе хана, а потому не мог не быть порочным, но Халид-Сулейман заявил, что Джемал эд-Дину назначено от Бога быть муршидом, и когда придет время, то он оставит свои пороки и заблуждения и будет достоин своего призвания. Тогда успокоенный шейх Измаил простился со своим наставником и вернулся на родину.

История добавляет еще, что ни Халид-Сулейман, ни шейх Измаил никогда раньше не знали и не слыхали о Джемал эд-Дине и Курали-Магоме, и Сулейман говорил о них под влиянием карамата. Тем не менее оба этих лица существовали в действительности. Джемал эд-Дин вел веселую и распутную жизнь при казикумыкском дворе и был одним из блестящих щеголей, нимало не задумывавшимся над религиозными проблемами, а Курали-Магома, наоборот, славился своей ученостью, суровой жизнью, и к нему со всех сторон сходились ученики, которых он наставлял в правилах шариата.

Шейх Измаил находился в недоумении, как ему выполнить свое поручение: Курали-Магома славился как своей ученостью, так и непреклонностью своих убеждений, и шейх Измаил не решался идти и учить такого ученого человека, но вскоре ему на помощь пришел простой случай.

Среди учеников Курали-Магомы был один, по имени Хас-Магомет; он отличался большим усердием и любовью к исследованию новых высоких истин; узнав, что шейх Измаил вернулся из Мекки, Хас-Магомет отправился к нему в надежде почерпнуть хоть часть той мудрости, которую последний вывез из Мекки, где, без сомнения, имел беседы с ученейшими людьми. Приехав к шейху Измаилу, Хас-Магомет вместо более подробного толкования шариата вдруг нашел у него новое учение тариката, которое своей возвышенностью, строгостью и чистотой так подействовало на Хас-Магомета, что у него с этих пор явилась мысль, как бы поскорее познакомить с новыми истинами своего учителя. Конечно, шейх Измаил с радостью ухватился за эту идею и послал Хас-Магомета к Курали-Магоме. Приехав в Яраглар, Хас-Магомет не решался высказать свои думы строгому учителю и чувствовал себя в крайне затруднительном положении. Курали-Магома заметил смущение своего бывшего ученика, а затем увидел, что во время намаза последний употребляет новые молитвенные приемы, но решил пока не добиваться от ученика, что значит эта перемена. На следующий день при совершении намаза Курали-Магома назначил имамом Хас-Магомета, чтобы, стоя позади него, внимательнее заметить те странности, которые проявились в нем накануне. (Имам – народный предводитель; так же называется тот, кто стоит впереди молящихся и руководит молитвенными приемами.)

Во время молитвы Хас-Магомет с особенным усердием прочел: «Скажи им: вы бегаете от смерти, но смерть настигает вас; и тогда вы предстанете перед Всеведущим Богом, и Он напомнит вам о делах ваших…» В эту минуту Курали-Магома упал в обморок, пораженный припадком джязбе. Хас-Магомет, видя в этом припадке указание свыше, рассказал своему учителю все, что услышал от шейха Измаила о тарикате. Курали-Магома, принявший свой припадок тоже за указание Аллаха, внимательно выслушал ученика и, уверовав в свое призвание, немедленно отправился к шейху Измаилу, у которого провел семнадцать ночей, изучая тайны тариката и беседуя о высоких истинах. Затем, назначенный муршидом, он вернулся в Яраглар и сделался центром кавказского мюридизма.

Шейх Измаил в дальнейшем оказывал немного услуг, а роль Хас-Магомета этим посредничеством между первыми муршидами завершилась, и его имя не связано ни с одним из дальнейших значительных событий.

Проповедь Курали-Магомы нашла массу приверженцев, стекавшихся со всех сторон слушать поучения и раньше еще известного своей ученостью кадия. Джемал эд-Дин также, почувствовав стремление к новому учению и пресытившись суетой ханского дворца, пришел к Курали-Магоме, сделался его ревностным мюридом, но тот долго не решался назначить его муршидом и назначил только тогда, когда в припадке карамата почувствовал, что должен это сделать.

Таким образом, на юго-восточном Кавказе явились два муршида, которые оказали впоследствии громадное влияние на местное население и на дагестанских горцев. Для понимания дальнейшего поведения обоих муршидов во время начала священной войны необходимо уяснить себе характер этих двух людей.

Курали-Магома был человек ученый, с юношества искавший удовлетворения духовных стремлений и волнуемый потребностью найти нечто новое, высшее, стоящее вне сухого догматизма. Он нашел это в шариате, но основа шариата – нетерпимость; шариат, доведенный до крайности, должен привести к идее газавата. Тарикат же, которым он увлекся уж на старости лет, показался ему возвышенным, достойным благоговения учением, и Курали-Магома отдался ему со всем пылом восточного человека, обрадованного достижением истины; но впоследствии, когда в Дагестане во имя Аллаха было поднято знамя газавата, его мусульманское сердце с шариатской закваской не могло выдержать, и он, забыв заветы тариката, осуждавшего какую бы то ни было войну, стал покровительствовать священной войне.

Совершенно другой характер представляет нам Джемал эд-Дин. Живя при дворе Аслана, хана казикумыкского, предаваясь всяким забавам, излишествам, потворствуя без удержу своим страстям, он никогда не задумывался над религиозными вопросами, но пришло время, когда окружавшие блеск и шум ему надоели, все приелось, все показалось скучным, а слухи о том, что есть люди, живущие другой жизнью и наслаждающиеся действительным счастьем, доступным человеку, натолкнули его на мысль познакомиться с ними и узнать их догматы.

С первых же уроков тариката в Джемал эд-Дине совершилась перемена, о которой предсказывал Халид-Сулейман: под предлогом болезни он заперся в своем доме, долгое время никому не показывался и вскоре затем из щеголя-мирзы казикумыкского хана обратился в птицу небесную, которая не сеет, не жнет, а еще менее заботится о своей наружности, даже не принимает необходимых мер для соблюдения чистоплотности. (Таковы, впрочем, были, по словам Шамиля, и все муршиды.)

Не будучи подготовлен раньше, не имея никаких предвзятых идей, Джемал эд-Дин отдался тарикату весь, всецело, со всем сердцем и пылом души, случайно нашедшей спасительный путь. Это был единственный муршид, который способен был отстаивать возвышенное учение в то время, когда кругом уже гремела буря газавата, вызванная к жизни восторженным и пылким Гази-Мухаммедом. Но – увы! – и этому лучшему из мусульман, человеку великой и незлобивой души, не удалось довести твердость своих принципов до конца, и он, измученный и обессиленный гонениями, махнул рукой и впоследствии тоже благословил газават.

Лет через пять после начала проповеди Джемал эд-Дин стал чаще и чаще слышать о каком-то новом вожде, который проповедовал шариат среди лезгинских племен. Это был Кази-мулла (мы будем называть его этим, хорошо знакомым русским читателям именем). Кази-мулла успешно проповедовал, имел много поклонников, и проповедь его носила сначала довольно мирный характер: он учил народ вести более благочестивую жизнь, уважать мулл и прочих мудрых людей, которые могут посоветовать только хорошее. Ненависти к неверным он не возбуждал, но и не препятствовал делать набеги в русские владения, и если слава о нем далеко разошлась и дошла даже до Джемал эд-Дина, то это объясняется тем, что Кази-мулла отличался мужественной наружностью, громоподобным голосом, страстной верой в свои убеждения и пылким красноречием. «Сердце человека, – образно выражались о нем горцы, – прилипало к его губам; он одним дыханием будил в душе бурю». Это был народный вождь в полном смысле слова, он верил в себя, в свое учение, в свою силу и знания и, когда Джемал эд-Дин, узнав о нем, написал ему письмо с предложением оставить шариат, который не что иное, как азбука тариката, и лучше изучать последний, то Кази-мулла иронически ответил, что он «не считает себя способным к восприятию таких высоких истин, каковы истины тариката».

Но, несмотря на этот отказ, до Кази-муллы все чаще и чаще стали доходить известия о богоугодной жизни Джемал эд-Дина, его высоком учении и чудесах, которые он творил. Наконец Кази-мулла не выдержал и, воспользовавшись первым же случаем, отправился в Казикумык и явился к Джемал эд-Дину. Но хитрый горец хотел испытать прозорливость муршида, а потому явился не один, а с товарищем Гасаном, которого уговорил назваться хозяином, сам же под именем Гусейна хотел изобразить слугу. «Гасан и Гусейн, – рассказывает история, – были приняты Джемал эд-Дином с обычным радушием и с обычною фразою: „Милости просим, дорогие гости; садитесь, отдохните!“» Сообразно принятой роли Кази-мулла при входе в комнату пропустил вперед Гасана, а сам остался позади и, когда тот занял почетное место на ковре, уселся у дверей, скорчившись, как ясырь[8].

Джемал эд-Дин скоро это заметил и, обратившись к Кази-мулле, сказал с таким спокойствием и уверенностью, как будто знал его с малолетства: «Что ты там уселся, Гази-Мухаммед? Иди сюда, твое место здесь, впереди всех!»

Можно себе представить, как был удивлен Кази-мулла. Однако природный скептицизм взял верх, и он вступил с муршидом в спор, пытаясь доказать, во-первых, лживость его учения и, во-вторых, подстроенность его прозорливости. Однако ни то ни другое сделать ему не удалось, и он почувствовал, что начинает склоняться на сторону противника. Самолюбие заговорило, и Кази-мулла поспешил уйти от Джемал эд-Дина, обещая, впрочем, опять при случае заехать.

В течение недели Кази-мулла нашел случай посетить муршида и пришел к нему вместе с ученым Багантом, скептиком, тоже желавшим испытать муршида. Это испытание кончилось так же блестяще, как и первое, и Кази-мулла окончательно уверовал в силу муршида, стал с ним изучать тарикат и вскоре был назначен маазуном в Северном Дагестане, о чем Джемал эд-Дин известил Курали-Магому.

Газават

Кази-мулла из проповедника шариата обратился вдруг в проповедника тариката. Эффект получился довольно сильный, но вера в мудрость вождя и привычка повиноваться ему сделали то, что горцы смирили разбойничьи наклонности, и только некоторые приближенные Кази-муллы были очень недовольны его обращением, которое прекратило набеги и обещало обратить всех горцев в святош. И действительно, этот абсурд начал было осуществляться, но дальнейшие поступки Кази-муллы повернули дело опять-таки совершенно неожиданно в другую сторону.

В самом начале проповеди тариката в Дагестане выдвинулась на историческую арену самая видная фигура человека, которому впоследствии пришлось держать в руках весь Дагестан. Это был гимринский житель Шамуиль, или, как обыкновенно зовут его, Шамиль. Серьезный, вдумчивый, любознательный и ищущий истины, Шамиль работал в Белоканах над разрешением старых проблем шариата со своим учеником Амир-ханом под руководством ученого Лачинляу. Однажды ему надо было побывать на родине, в ауле Гимры, и он нашел там своего приятеля и бывшего учителя Кази-муллу, который только что вернулся от Джемал эд-Дина и деятельно проповедовал тарикат. Пылкий и увлекающийся Шамиль сразу принял новое учение и так увлекся им, что решил немедленно ехать к Джемал эд-Дину и по дороге заехал проститься со своим учителем и учеником; но Лачинляу и Амир-хан, услышав от Шамиля о тарикате, тотчас же собрались и поехали с ним вместе. Из них троих только Лачинляу впоследствии остался при старых убеждениях, да и то потому, что не мог выполнить все требования и не в силах был отказаться от вина. Молодые же Шамиль и Амир-хан приняли учение и сделались мюридами.

Однако Шамиль не был вполне удовлетворен Джемал эд-Дином и собрался ехать к авторитетнейшему муршиду – Курали-Магоме, но заехал сначала в Гимры за Кази-муллой, который с радостью согласился сопутствовать своему приятелю. Шамиль и Кази-мулла горели нетерпением видеть знаменитого муршида и вскоре прибыли в Яраглар.

С первого взгляда на Кази-муллу сметливый или прозорливый Курали-Магома убедился, что он видит перед собою не монаха, готового подставить ближнему свою ланиту, а человека энергического, проникнутого убеждениями тариката; что под холодной наружностью этого неофита скрывается изувер, готовый пожалеть о том, что у противников его верования не одна голова, чтоб отсечь ее разом. Однако Курали-Магома ничего ему не сказал и подтвердил ему назначение Джемал эд-Дина, а последнему написал: «Ты назначил Гази-Мухаммеда муршидом, и я это сделал; но ты живешь вблизи от него и потому прошу тебя именем Бога: наблюдай за ним неослабно и не позволяй ему сойти с дороги, на которую мы его наставили».

Недолго муршидам пришлось ждать; быть может, сам Курали-Магома подал неумышленно мысль, что тарикат далеко не может удовлетворить всех. Во время бесед и поучений знаменитый муршид и Кази-мулла не могли, вероятно, не коснуться и шариата, крайние выводы которого должны довести до газавата, в противоположность тарикату, идеал которого – полный аскетизм и отвращение к войне. Едва ли на последнем догмате Курали-Магома особенно настаивал, так как сам был воспитан, как сказано выше, на шариате. Быть может, зерно сомнения пало на душу пылкого Кази-муллы от каких-нибудь неосторожных слов Курали-Магомы. Недоразумение уси ливалось тем, что два противоположных вывода получались из изучения священного Корана, написанного Магометом по внушению Аллаха. Значит, есть две истины? И они обе угодны Аллаху? Значит, всякий может взять ту или другую и в том и другом случае угодить Богу? Значит, можно выбрать то, к чему чувствуется большее стремление?

Такие мысли, вероятно, вертелись в голове Кази-муллы, когда он возвращался с Шамилем обратно в Дагестан. Сердцем он признавал тарикат выше, но душой, рассудком, всем своим существом коренного отважного горца стремился к догматам шариата.

Вернувшись в Гимры, он впал в задумчивость и в такое мрачное расположение духа, что удивил этим всех окружающих и особенно Шамиля, ожидавшего от него особенной энергии, но увидавшего вместо этого какие-то новые симптомы.

И вот однажды во время чтения книг с Шамилем Кази-мулла вдруг заговорил:

– Что бы там ни говорили Курали-Магома с Джемал эд-Дином о тарикате, как бы усердно мы с тобою ни молились и каких бы чудес ни делали, а одним тарикатом не угодим Богу: без газавата не будет нам спасения!.. Давай, Шамиль, газават делать!

Шамиль был сначала ошеломлен, но вера в авторитет учителя и приятеля была так сильна, что он согласился с Кази-муллой. Пылкий Кази-мулла немедленно взялся за дело; отложив в сторону нравственные догматы, Кази-мулла обратился к конечным выводам шариата, то есть к ненависти к неверным, которых надо было стереть с лица земли.

На призыв Кази-муллы немедленно откликнулось около 6 тысяч горцев, и этот отряд двинулся в 1830 году в Аварию, уже покоренную в 1822 году русскими, но под Хунзахом потерпел поражение, а Шамиль вдобавок был дочиста ограблен союзниками-гумбетовцами. Этот поход интересен тем, что он начал собою целый ряд походов, то есть был первым серьезным шагом дагестанского газавата.

Между тем Джемал эд-Дин, узнав о похождениях Кази-муллы, написал ему письмо, уговаривая бросить затею, оставить газават и вернуться к заветам тариката, то есть к молитве, посту и созерцанию; но ничто уже не могло удержать народного вождя-имама. Это был сорвавшийся с цепи зверь. Ни слова окружающих, ни письма Джемал эд-Дина, который писал ему еще два раза, ни уговоры и убеждения приятеля Шамиля – ничто не могло подействовать на Кази-муллу, и он всем отвечал, что «настоящее дело мусульманина – газават», и продолжал формировать отряды, продолжал свою проповедь священной войны. Однако многие из его приближенных, проникнувшиеся правилами тариката, стали отходить от него; в числе других покинул его и Шамиль, который заперся в своем доме и занялся, как истинный мюрид, чтением священных книг и молитвой. В народе стали ходить слухи, что Джемал эд-Дин не одобряет газавата, первая неудача под Хунзахом тоже огорошила многих, и с каждым днем все больше и больше народа оставляло Кази-муллу. Последний, видя, что один он ничего не поделает, обратился к Курали-Магоме с письмом, в котором привел несколько зажигательных, фанатических стихов из Корана и спрашивал муршида, что он может возразить против этого. Курали-Магома, вопреки тарикату, отнесся к делу Кази-муллы сочувственно и даже написал Джемал эд-Дину письмо с приказанием не препятствовать газавату, но Джемал эд-Дин не послушался своего бывшего наставника и по-прежнему продолжал уговаривать Кази-муллу отказаться от войны.

Небезынтересно подробнее проследить вопрос о том, как могли муршиды, отвергавшие войну, в конце концов не только согласиться с газаватом, но даже поощрять его. То, что сделал Курали-Магома в самом начале, то сделал впоследствии, как будет сказано далее, Джемал эд-Дин.

По всем данным и по словам Шамиля, тарикат исключает газават. Следовательно, все муршиды изменили своим принципам? Так, но не совсем.

Дело в том, что тарикат воспрещает войну не потому, что считает ее безнравственной, нет, ни один мусульманин это говорить не может, так как это было бы равносильно отрицанию Корана и его творца Магомета, распространявшего свою религию огнем и мечом. Вопрос о воспрещении газавата опирается на два серьезных пункта: во-первых, сам Магомет запрещает войну с врагами бесспорно сильнейшими, а таковыми в глазах туземцев, конечно, были русские, уже покорившие к тому времени почти весь Кавказ.

Вот что писал Джемал эд-Дин в одном из своих писем к Кази-мулле: «И без тебя было много ученых людей, которые тоже хорошо знали о необходимости газавата; однако они ничего не предпринимали, считая это дело невозможным: сам Коран воспрещает вести войну против неприятеля сильнейшего. Если найдутся такие люди в настоящее время, пусть они и ведут газават; но тебе как последователю и проповеднику тариката это неприлично».

Из этих строк видно, что самый ярый противник газавата не мог сказать ничего существенного против последнего и признавал его при известных условиях, каковых только не находил в ту минуту, когда писал это письмо.

Вторая причина, почему Кази-мулле не следовало вести газават, определяется словом «неприлично». Тарикат требует, чтобы человек отдал бы всего себя, все помыслы, желания и стремления нераздельно единому Аллаху; никакие земные интересы не должны мешать непрестанному общению с Богом, ничто не должно занимать муршида и мюрида, кроме высоких священных истин; газават, хоть дело, бесспорно, богоугодное, однако все-таки отвлекает человека от непосредственного общения с Аллахом, от прямой обязанности к последнему и служит вдобавок поводом к разгару страстей, уменьшая тем самым религиозное усердие. Кто взял на себя обязанности отшельника, тот должен нести их, не поддаваясь страстям и никаким желаниям своей натуры. Незлобие, по смыслу этого учения, является не совсем таким, как понимаем его мы, христиане. Тарикат ни слова не говорит о любви к ближнему больше самого себя, а говорит лишь о любви к Аллаху больше самого себя и попутно о любви и милосердии ко всем признающим Аллаха и пророка его Магомета. Это – очень важный принцип, на основании которого можно многое объяснить в развитии мюридизма и в кажущемся происхождении из него газавата. Мы теперь видим, что газават действительно не имел в мюридизме своего основания, найдя последние в общем учении ислама и, в частности, в шариате, но одновременно мы должны признать тот факт, что мюридизм не сильно противодействовал священной войне и даже в конце концов благословил ее.

Необходимо заметить только одно, что всякий муршид или мюрид, взявшиеся за газават, переставали быть членами мюридизма и становились обыкновенными мусульманами. Кази-мулла перестал называть себя муршидом и принял титул народного предводителя – имама; его же сподвижники продолжали называться мюридами отчасти по старой памяти, а отчасти потому, что в Дагестане задолго до появления мюридизма были так называемые наибские мюриды, то есть просто приближенные владетельных князьков. Это звание осталось неприкосновенным, так как в нем соединились оба понятия – и ученика, и подчиненного.

Если бы мюридизм был основан на более высоких началах, если бы он даже проповедовал любовь к ближним и прощение врагам в более обширном смысле, то и тогда не трудно было бы объяснить его симпатию к газавату. Люди – везде люди: стоит вспомнить только историю христианства. Высочайшие, гуманнейшие догматы Христа, несмотря на всю их понятность и ясность, были истолкованы так, что вместо проповеди любви, милосердия и всепрощения человечество сделалось свидетелем ярости, дикости, беззаконий и насилий, производившихся не только над «неверными», а часто над самими же христианами. Стоит только вспомнить гонения на еретиков, а также расцвет инквизиции, иезуитизма и разных рыцарских монашеских орденов, чтобы сознать, что для изуверства и фанатизма совсем не нужны свирепые догматы, что величайший идеализм можно при помощи казуистики обратить в нечто ужасное. Надо еще заметить, что в Европе резали, мучили, жгли и грабили люди сравнительно цивилизованные, уже не чуждые науке и искусству, но бесчинствовавшие исключительно во имя извращенной идеи.

В мусульманском же мире подобные явления совершенно понятны: священная война – не выведенный казуистическим путем догмат, а основа, суть мусульманского миросозерцания. На Кавказе же к основной идее присоединились еще любовь к родине, защита своих веками насиженных гнезд, ненависть к русским, подходившим к родным углам местного населения, и вдобавок разбойничий характер горцев, нашедших в газавате идеал всех своих стремлений.

Нам остается сообщить, по каким причинам главные муршиды – Курали-Магома и Джемал эд-Дин – перешли на сторону газавата, и затем рассказать дальнейшую историю последнего.

Распространение учения о газавате

Как мы видели раньше, Курали-Магома ответил Кази-мулле вполне сочувственно; этому были две причины: во-первых, старая шариатская закваска в нем сидела крепко и обстоятельства сложились так, что он нашел газават своевременным и вследствие этого осознал, что проповедь тариката может отнять у дела много воинов, и, во-вторых, он получил оскорбление от казикумыкского хана, начавшего в то же время гонение против Джемал эд-Дина. Курали-Магома направил свою ненависть против хана и одновременно против русских, ибо хан был русским подданным и начал гонение на мюридизм, чтобы обелить себя в глазах властей, укорявших его в том, что он потворствует похождениям Кази-муллы в Дагестане.

Казикумыкское ханство отдалось под власть России еще в 1812 году, но, конечно, это было очень ненадежное подданство, и только в 1822 году, во времена Ермолова, русские окончательно закрепили этот край. Аслан-хан, присягнув на верность, получил чин генерала, и ему, как владетелю, выдавалась ежегодно крупная сумма денег. Вполне понятно, что ему не хотелось лишиться такой благодати, и он приложил все меры, чтобы обвинить муршидов в возмущении населения против русской власти, и подтвердил, что Кази-мулла действует под влиянием Курали-Магомы и Джемал эд-Дина. Хан отлично знал, что говорит ложь, но ему это приходилось делать не впервые, а потому, конечно, он не смущался, тем более что против Джемал эд-Дина у него накипела злость, основанная на популярности муршида в народе.

Зависть ко всему выдающемуся – характерная черта восточных и горских племен. Аслан-хана уже несколько лет грызла зависть к Джемал эд-Дину, к которому со всех сторон сходились сотни уважаемых людей и ученых слушать его поучения. Меряя на свой аршин, Аслан-хан стал подумывать о том, что муршид, опираясь на народную силу, может свергнуть его, хана, с занимаемого места и занять ханский трон. Ничего особенно несуразного в этом подозрении не было, ибо история восточных народов нам показывает, что у них вполне возможны подобные пертурбации, и не раз бывало, начиная хотя бы с Магомета, что проповедник делался администратором и забирал себе в руки всю власть, а законных владетелей отправлял к праотцам. Аслан-хан ошибался только, приписывая подобные происки именно Джемал эд-Дину, незлобивейшему и миролюбивейшему из всех кавказских проповедников.

Как бы то ни было, но Аслан-хан, призвав к себе Джемал эд-Дина, встретил его попреками и бранью. Никакие оправдания не действовали на хана, да и как они могли подействовать, когда он сам отлично знал о безвредности муршида и тариката; Аслан-хану нужен был просто козел отпущения; хан велел избить муршида до полусмерти и отпустил его со строгим внушением, что если из Дагестана опять придут вести о газавате, то он вторично и окончательно разделается с муршидом. Все мюриды последнего, а также толпы народа, собиравшегося на проповедь, были разогнаны. Одновременно с этим Аслан-хан послал и Курали-Магоме грозный приказ явиться, но дальновидный и хитрый муршид, зная, чем это пахнет, заблаговременно уехал в Табасарань, где был в полной безопасности.

Избитый и измученный Джемал эд-Дин не оставлял, однако, своих идей и по-прежнему восставал против газавата, чем окончательно вооружил против себя Кази-муллу, который даже поклялся отомстить ему и продолжал проповедовать священную войну. Вскоре из Дагестана пришли новые известия о делах Кази-муллы, и Аслан-хан, верный своему слову, вновь призвал Джемал эд-Дина и решил забить его насмерть, что и было бы, без сомнения, сделано, если бы муршида не спасла ханская жена, которая набросила на истязуемого свою чадру и тем остановила экзекуцию. Замученный Джемал эд-Дин был отнесен на руках домой, где не скоро пришел в себя, и, когда немного оправился, то бежал из Кумыка сначала в Цудахар, а потом в Коппу.

Здесь Джемал эд-Дин написал письмо Курали-Магоме в совсем другом тоне, чем раньше, просил прощения у Кази-муллы за то, что противодействовал войне. Через несколько времени он отправился и сам к Курали-Магоме, который утешал Джемал эд-Дина, говоря, что его мучения и гонения не что иное, как очистительная жертва, после которой тарикат расцветает еще пышнее. Воодушевленные муршиды запели гимн: «Бизинь тарикат Дагестан гетты-га!» (Тарикат наш теперь в Дагестан пошел!)

Но муршиды ошиблись: тарикат кончил свое существование, и в Дагестане воцарился опять шариат, и, как следствие его, пожаром запылала священная война – газават. Через много лет тарикат вновь был отчасти введен в обиход горцев Шамилем, но он обратился тогда в государственную религию, а потому принял другой характер, о чем и будет речь далее.

Явный переход к газавату Курали-Магомы и, главное, Джемал эд-Дина, поставленного народным сознанием в число мучеников, придал сил Кази-мулле. Шамиль вновь присоединился к нему, проникнувшись идеей газавата до самозабвения; со всех сторон к ним примыкали толпы горцев, жаждавших отдать свою жизнь за святое дело и тем самым приобрести вечное блаженство в раю.

Кази-мулла повел свои отряды в 1830 года к крепости Бурной, затем с 10 тысячами горцев осадил крепость Внезапную, но генерал Емануель заставил его отступить. Не смущаясь этим, Кази-мулла направился к Дербенту и осаждал его в течение восьми дней; в 1831 году он взял и разграбил дочиста Кизляр. В это время генерал Вельяминов усмирил Чечню, и Кази-мулла должен был скрыться в глубину Дагестана, откуда он делал постоянные набеги на Кавказскую линию; однако в 1832 году Розен осадил его в ауле Гимры, который и был взят штурмом, а Кази-мулла был убит в башне, где он заперся с шестьюдесятью мюридами.

Так кончил свою бурную жизнь первый дагестанский имам; горцы чтут его память как мученика за веру и берегут до сих пор его могилу, над которой поставлен памятник в виде небольшого мавзолея. Так закончился первый акт газавата.

Идея священной войны охватила весь Дагестан и со смертью Кази-муллы не исчезла, хотя временно притихла. В горских обществах под впечатлением предыдущих событий стали бродить новые идеи, а именно: о равенстве или, скорее, об освобождении из-под власти местных владетелей, которые чаще держали сторону русских и подчас тормозили народное дело. Несколько лет имамства Кази-муллы показали горцам, что они могут быть действительно свободны.

До этих пор горцы в силу долголетней привычки подчинялись почти безропотно своей аристократии и только в редких случаях возмущались, свергали какого-нибудь тирана, сажали вместо него другого, который обыкновенно оказывался не лучше первого. Семьям, которым приходилось от правителей особенно тошно, некуда было идти: переход в другие общества был сопряжен с большими трудностями, так как общества часто враждовали друг с другом, – газават же сплотил воедино самые разнохарактерные элементы, главным лицом в стране явился имам, у которого в случае нужды можно было найти помощь и покровительство. Горцы почувствовали себя свободнее, а аристократия, наоборот, увидела, что попала в крайне неприятное положение. Идея свержения всех аристократических родов смутно зародилась в головах дагестанцев.

В это время выдвинулся на арену истории некто Гамзат-бек. Он совершил темное, кровавое дело: убил аварских ханов.

Как, при каких обстоятельствах произошла эта драма, ничего не известно. По словам Шамиля, это было «нечаянное» убийство; что хотел он этим сказать, так и осталось неизвестным. Русские власти удовольствовались показаниями Аслан-хана и ему подобных правителей, которые ничего существенного по этому делу не сообщили.

Так или иначе, но факт, что Гамзат-бек покончил с такими сильными ханами, какими были аварские, обратил на него внимание всего народа; последний стал видеть в нем избранника, который освободит народ, во-первых, от ига, а во-вторых, поведет газават еще с большим успехом, чем Кази-мулла. По своему происхождению Гамзат-бек – «чанка», то есть сын хана и простолюдинки, и это невольно давало мысль, что он особенно ненавидит аристократию, а с другой точки зрения, наоборот, считая себя также принадлежащим к последней, старался ладить с ней и удерживал взрывы народного негодования, прорывавшегося против нее.

Ввиду того что Гамзат-бек имамствовал всего полтора года (по словам Шамиля), подробных сведений о нем сохранилось немного, и о нем сложилось двоякое мнение. «Гамзат-бек, – говорит Р. Фадеев, – набожный, молчаливый и безжалостный, глубоко обдумывавший свои предприятия и исполнявший их быстро и без огласки – „для Бога, а не для себя“, как говорил он, в три года достиг цели, утвердил мюридизм в горах на трупах друзей и недругов; ему это было все равно. В этот период и были вырезаны лучшие люди в горах для утверждения всеобщего равенства».

По словам же Шамиля, характер Гамзат-бека является в несколько ином виде: «Убийство аварских ханов обратило на Гамзат-бека внимание народа и доставило ему средства, несмотря на всю его административную неспособность продержаться в звании имама целых полтора года. Но Гамзат-бек, будучи отчасти сам аристократом, не хотел или не умел унизить аристократию. Эта нерешимость была причиною его смерти столько же, сколько и недальновидность его в делах административных». К этой характеристике не мешает прибавить, что Гамзат-бек не пользовался большим уважением своих единоплеменников, так как предавался пьянству.

В результате Гамзат-бек был убит в Хунзахе, в мечети кем-то из своих приближенных, но была ли это месть аристократов или же народная расправа за покровительство знатным родам или, наконец, по существующему тоже мнению, убийство из страха перед жестоким правителем, который резал и правого, и виноватого, – это покрыто мраком неизвестности. Весьма вероятно, что Гамзат-бек действительно вырезал цвет дагестанской аристократии, но столь же вероятно и то, что народ, надеясь на имама, сам вырезал своих беков и князей, что и приписано было имаму; увидев же несочувствие последнего, покончил и с ним.

Вопрос этот не важен; здесь интересно лишь то, что в результате аристократические роды частью были уничтожены, частью бежали в русские пределы, частью слились с народом, вошли в его интересы, воспылали ненавистью к русским и впоследствии стали мюридами и муртазигатами Шамиля. Такое положение подготовило почву для деятельности Шамиля, первого, сказавшего вслух слово «равенство» и этим привлекшего на свою сторону всех горцев.

Для понимания дальнейших событий нам теперь необходимо возвратиться к событиям из истории завоевания Кавказа и очень ненадолго остановиться на войнах России с Персией и Турцией.

Очерк одиннадцатый

За Кавказ – на персов и турок

Мы вспомнили прекрасно старину:

Через Кавказ мы пушки перемчали;

В один удар покончили войну,

И Арарат, и мир, и славу взяли.

И русский в том краю, где был

Утешен мир дугой завета,

Свои знамена утвердил

Над древней колыбелью света!

В. А. Жуковский

Вторжение персов

Новое религиозное движение на Кавказе росло и крепло в то время, когда за Кавказом – в пределах древнего Ирана и в пределах Турции – кавказские войска покрывали себя новою ярко блещущею славою…

Герой Котляревский Асландузом и Ленкоранью нагнал на персюков страху – нагнал так, что его хватило на четырнадцать лет. Ермолов тоже сумел им показать, что с русскими шутки плохи. Однако одно дело видеть на месте, что происходит перед глазами, другое – судить да рядить о происходящем из-за нескольких тысяч верст. Положение, приведшее к новой Русско-персидской войне, было создано петербургскими кабинетными стратегами, судившими и рядившими об окраинных делах только с кабинетной точки зрения. Тысячи верст, отделявшие Петербург от Ирана, в расчет не были приняты, а в основу действий заложены были только далекие от действительности рассуждения дипломатов, судивших о происходящем только по «входящим» да «исходящим», к которым прилагались доклады столоначальников и пр., и пр.

Аббас-мирза, ярый противник русских, сын шаха Баба-хана, был объявлен наследником иранского престола вопреки существовавшим в Персии законам – он был второй сын шаха. Первенец Баба-хана Мегмет-Али был сторонником России, а в Тегеране и Персии в это время упрочивались англичане, прилагавшие все усилия, дабы ослабить там русское влияние. Они тратили громадные деньги на подкупы, на представительство, и благодаря их интригам Мегмет-Али был устранен. Аббас-мирза, подстрекаемый английскими советниками, спал и во сне видел борьбу с Россией, и в Петербурге вопреки представлениям Ермолова его признали наследником престола благодаря тому, что тогдашний министр иностранных дел не благоволил к Алексею Петровичу. Благодаря этому признанию Аббас-мирза стал уже царственною особою, тогда как до того он был только правителем пограничных областей, не имевшим даже права самостоятельных действий.

Шах-заде не замедлил показать себя. Он отдал в правление пограничную с Карабахом область беглому грузинскому царевичу Александру Ираклиевичу, в смежные с Талышинским ханством земли назначил Гусейн-Али, хана бакинского, убийцу Цицианова; он принял в Персии Сурхая, хана казикумыкского, в надежде с помощью его поднять лезгин. Царевич Александр волновал и мутил Закавказье, рассылая в него своих агентов-подстрекателей, принимал и защищал дезертиров и вообще беглых; то же было и у Гусейн-Али-хана. Благодаря этому на границах Закавказья выросли гнезда мятежа и всяких волнений. Ермолов все это видел, сдерживал, сколько мог, но решительного шага не предпринимал, ибо обстоятельства переменились и герой оказывался связанным по рукам и по ногам предписаниями петербургских канцелярий.

При таких обстоятельствах в Персию было отправлено посольство с извещением о вступлении на престол императора Николая Павловича. Персюки так обнаглели, что только благодаря вмешательству англичан русское посольство благополучно выбралось из пределов Персии, где его задержал было эриванский сардар. Но и выпустив русское посольство, сардар направил его таким путем, что оно должно было быть во время дороги перебито курдами.

К счастью, Ермолов проник в вероломные замыслы и вызволил посольство.

В это время война уже началась.

Пограничными с Персией областями были области Бомбакская с Лорийской степью и Шурагельская. Граница была защищена всего двумя батальонами, которыми командовал один из последних цициановцев – полковник князь Леонтий Северсемидзе, «бешеный князь», по прозвищу персов, обожаемый и войсками, и населением. Ему-то и пришлось выдержать первый натиск персидских полчищ.

Войны персияне не объявили, а 16 июля 1826 года прямо вторглись со стороны Эривани в русские пределы. Северсемидзе не был застигнут врасплох, но все-таки должен был уступить превосходству сил и отступил к Гюмри, главному городу Шурагеля. Персы воспользовались этим и начали истреблять отдельные русские пограничные посты и грабить и жечь армянские селения. 19 июля они уже вторглись в Карабах.

Война для персов начиналась счастливо, и это счастье было не в том, что им удалось оттеснить немногочисленные русские отряды, а в том, что Ермолов благодаря своей полной зависимости от Петербурга не знал, началась ли постоянная война, или произошло вторжение, которое могло быть приравнено к разбойничьему набегу. А персы между тем «побеждали». 26 июля их армии после целого дня боя удалось до последнего человека уничтожить роту Тифлисского полка, шедшую из Караклиса в Балыкчай. В Лорийской степи поднялись татары. Ермолов прислал Северсемидзе приказание отступить за Бомбакский хребет. В Карабахе в это время Аббас-мирза осадил Шушу, где находился командовавший войсками Карабахской провинции полковник Осип Антонович Реут, тоже из числа последних цициановцев. Персам и здесь «повезло». Они совершили неслыханное на Кавказе дело: на реке Ахкарачае был разгромлен отступавший к Шуше батальон полковника Назняки, причем большая часть солдат и офицеров, а также и бывшие при отряде два орудия были взяты в плен. Осадивший Шушу Аббас-мирза уже объявил, что мир с русскими он подпишет «только на берегах Москвы-реки». В Елисаветполе в ночь на 28 июля были перерезаны все находившиеся там русские, и сын Аббаса – Мамед-мирза – беспрепятственно вступил в этот город, покоренный для России Цициановым. Мало того, возмутились ханства: Талышинское, Текинское, Бакинское, Кубинское, Ширванское, принявшие наследников своих изгнанных ханов; Сурхай, хан казикумыкский, появился в Дагестане.

Положение русских на Кавказе становилось тяжелым; Ермолов, ожидавший Паскевича, действовал без обычной решительности, но

Шуша с самоотверженным Реутом спасла Закавказье от персидского погрома: сорок дней простояла, безрезультатно осаждая ее, армия Аббас-мирзы, а в это время обстоятельства переменились, Ермолов стянул войска и пошел сам на персидские полчища.

Шамхорская битва

Ермолов оправился от неожиданности нашествия тогда, когда Аббас-мирза совсем собрался было идти из Карабаха на Тифлис. С Лезгинской линии был двинут грузинский батальон под командой графа Симонич. По мере того как отряд шел вперед, к нему присоединялись новые войска. Симоничу, с которым были казаки и два орудия, пришлось идти с боем среди возмутившихся шамшадильских татар, но движение было благополучно. В одной из схваток с бунтовщиками был ранен майор Князев. 3 августа Симонич стал на реке Акстафе, заняв Делижанское ущелье, через которое был проход в Грузию. Здесь к нему присоединились батальон Херсонского полка и две роты грузинских гренадер. Несколько ранее их подошел батальон Ширванского полка. Отряд увеличился настолько, что стало возможно движение дальше. Херсонцы и гренадеры перешли через реку Храм и стали на отдых у Красного моста, на границе древних владений Грузии.

Тут в этот отряд пришла весть, что Ермолов присылает к ним вождем храбрейшего из своих сподвижников, князя Мадатова.

– Теперь персюкам шабаш! – решили солдаты, узнав о том, что больной Мадатов бросил лечение и мчится к ним.

Ну, скорее марш навстречу!

Граф наш Симонич готов:

Он в Европе научился,

Как разбить своих врагов.

Генерал храбрый Мадатов

Нас к победам поведет;

Он военные ухватки

Персов знает напролет! —

пели ликующие солдаты, и действительно, достаточно было вести о прибытии генерала Мадатова, как уже сам собою начал утихать бунт среди шамшадильцев. Войска персидского сардара Амир-хана, воспитателя царевича Мамед-мирзы, тоже начали отходить, и впереди оставалась только персидская конница, начальник которой Зураб-хан должен был провести к лезгинам царевича Александра Ираклиевича. Но быстрыми передвижениями Мадатов настиг Зураба на реке Астрике и здесь разгромил его. Царевич ускакал в Эривань, а пораженные разгромом персы без боя очистили Елисаветполь.

В это время отряд Мадатова усилился еще одним батальоном херсонцев, и ермоловский герой с этими силами перешел в наступление.

Персы, однако, были так ободрены своими удачами, что без боя не отступили. Их десятитысячный корпус под начальством Мамед-мирзы и Амир-хана ожидал русских у Шамхора, в 30 верстах от Елисаветполя. Шамхор – это древняя столбообразная башня, ныне обрушившаяся, прежде же, в незапамятные времена, служившая тогдашним ученым для астрономических наблюдений. Около него протекала речка того же наименования; там стояли персы, русские шли на них из-за Дзигамских гор. Столкновение произошло 3 сентября 1826 года. Все вражеские орудия открыли огонь из-за реки Шамхора по надвигавшимся русским, но те шли, сверкая на солнце своими штыками. По численности отряд Мадатова был в пять раз слабее отряда Амир-хана, но это не помешало богатырям, перейдя реку, ударить на врагов. Пехота с громовым «ура!» кинулась в штыки, казаки, грузинские конные милиционеры и татарские всадники понеслись с флангов. Персы дрогнули и не устояли, хотя натиск русских встретило отборное персидское войско, шахская гвардия, состоявшая из русских дезертиров. Битва предстояла отчаянная. Отпор мог бы ободрить всех остальных, но в это время в тылу русского отряда вдруг показались огромные облака пыли, как бы происходившие от движения по дороге больших сил. После оказалось, что это шел провиантский обоз, но персы в пылу боя приняли его за приближение подкреплений и смутились. Кавалерия ударилась в бегство, приводя в беспорядок пехоту. Новый удар русских сдвинул с места всю живую массу. Началось паническое бегство. Амир-хан был заколот пиками казаков; Мамед-мирза умчался, не захватив даже бывших с ним в походе красивых мальчиков; шахская гвардия почти вся легла на месте; вся дорога до самого Елисаветполя была устлана трупами; потеря же русского отряда была всего в 27 человек.

На следующий день Мадатов занял оставленный врагами Елисаветполь. Эта победа, одержанная с ничтожными силами над превосходящим неприятелем, положила предел удачам Аббас-мирзы, но, конечно, это стало ясным только значительно позже. Пока же русские, по крайней мере, их вожди – Мадатов, Симонич и командир Херсонского полка Попов, – чувствовали себя неважно. 4 сентября занят был Елисаветполь, а 5-го уже было получено известие, что Аббас-мирза бросил осаду Шуши и со всей своей армией пошел на бывшую Ганжу. По расчетам, подкрепления могли явиться лишь 10 сентября, а Аббас-мирза вполне легко мог подойти и ранее. Мадатовский отряд был ничтожен, и персам ничего не стоило раздавить его своею численностью. «Свое беспокойство, – пишет Симонич в своих записках, – мы, конечно, никому не показывали: ни жители, ни солдаты не подозревали даже, какие кошки скребут у нас на сердце». К счастью русских, Аббас опоздал и 9 сентября подошел только еще к реке Тертеру, а в этот вечер елисаветпольские армяне уведомили Мадатова, что русские войска близко и ведет их генерал, «которого никто не знает».

Этот генерал был Паскевич.

«Петербургский налет»

Счастье чаще всего изображается слепым. Пожалуй, что оно не совсем так – иначе не было бы у него своих баловней-любимчиков, которых оно безмерно осыпает своими дарами в ущерб множеству достойных. Паскевич является явным примером тому.

Это – крупная историческая личность XIX столетия, прославленный русский вождь, победитель французов, персов, турок, поляков, но если приглядываться к сущности всего этого, то слава этого человека – слава по недоразумению. Это был, несмотря на свою несомненную даровитость, даже талантливость, человек, созданный недоразумением, легкомысленный по характеру, двуличный, хотя и не из корыстных побуждений, человек с огромным самомнением, и притом лишенный всякого понимания сущности человеческой природы, а потому невозможно недоверчивый.

Вся история его появления на Кавказе свидетельствует об этом.

Паскевич явился на Кавказ с предвзятым намерением видеть одно лишь дурное. Паскевич еще в Петербурге знал, что судьба Ермолова предрешена, и явился как бы собирать улики против «Петровича». Явившись на Кавказ, он немедленно произвел смотр знаменитому Ширванскому полку, сплошь состоявшему из героев Дагестана, Чечни и страны Адыге. И что же? Последовал страшнейший разнос представившегося полка за то, что тот маршировал неумело, был обмундирован не с иголочки. Полк этот – «легион героев», как его называли тогда, – строгий ревизор прогнал с глаз долой. К счастью, ширванцы даже уяснить себе не смогли, за что постигла их немилость «петербургского налета», а Ермолов, воспользовавшись тем, что он еще стоял у власти, отдал в приказе по полку горячую благодарность ему за чудеса храбрости. В. Потто в своей «Истории Кавказской войны» говорит, что Паскевичем было послано в Петербург донесение, согласно которому «кавказские войска находились в совершенном беспорядке; они представляются необученными, оборванными, грязными, в ветхих, покрытых заплатами мундирах без пуговиц, в брюках разного цвета (в Ширванском полку не было даже и таковых!), с изорванными ранцами, вместо портупей – веревочки… Выучки нельзя от них требовать, ибо они ничего не знают», – говорит Паскевич. О войсках, немного спустя покрывших его же самого славой, Паскевич говорит: «Сохрани Бог быть с такими войсками в деле!..» В другом донесении он пишет: «Я заметил, что войска не привыкли драться в горах». «Это ширванцы-то!» – комментирует такое замечание Паскевича В. Потто в своей статье «Ермолов в Персидской войне». «Сделав такую характеристику войск, – находим мы в том же источнике, – Паскевич старается уронить в глазах государя и признанную всеми высокую репутацию Ермолова, его военные дарования, даже его политическую благонадежность. Он старается подорвать даже репутацию сподвижников Ермолова – Мадатова и Вельяминова – и для этого пользуется услугами презренных армян-шпионов, которые шпионили для него не за персами, а за Ермоловым и его соратниками-героями. После елисаветпольской битвы он в глаза хвалит ее героев, а государю пишет, что насилу мог подвинуть в бой резервы». Даже предубежденный против Ермолова государь увидал явное пристрастие в донесениях Паскевича и послал проверить их Дибича, выразившись, однако, в письме к нему относительно Ермолова так: «Надеюсь, что вы не позволите обольстить себя этому человеку, для которого ложь составляет добродетель, если он может извлечь из нее выгоду…» После такого ясного указания что было делать Дибичу? Однако Дибич был все-таки настолько честен, что оправдал и Ермолова, и Мадатова, и Вельяминова, но в угоду существовавшему направлению вместе с тем высказал, хотя и не прямо, а только стороной, что лучше было бы, если бы Ермолов был сменен.

Царская немилость продолжалась, однако, недолго. Скоро рассеялся туман, нагнанный клеветою, и Алексей Петрович вновь получил царское благоволение…

А между тем сам по себе Паскевич был храбрец, каких немного. Турецкая война 1806–1812 годов и затем Наполеоновские войны прославили его. Но это была личная храбрость. Подарив ею этого человека, судьба отказала ему в верном взгляде на существо вещей. По отзывам современника, если нужно было добиться чего-либо от Паскевича, то говорили ему о просимом наоборот. Например, если нужно было наградить кого-либо, то говорили, что такой-то награды не стоит, и тогда награждение следовало немедленно. Уже судя по одному этому, Паскевич по личным своим свойствам не заслуживал того, чтобы быть верховным распорядителем чьих-либо судеб, а лишь второстепенным исполнителем чужих указаний, но тем не менее счастье вынесло его на высоту, которой он вряд ли был достоин по своим личным качествам.

Чтобы не быть голословными, приведем здесь отзыв о Паскевиче его современника и ратного товарища Д. В. Давыдова.

Вот что говорит знаменитый партизан-поэт: «Не принадлежа никогда к числу почитателей этого хитрого баловня судьбы, оказавшего, однако, своему отечеству немаловажные заслуги, я всегда отдавал полную справедливость его примерному бесстрашию, высокому хладнокровию в минуты опасности, решительности, выказанным во многих случаях, и вполне замечательной заботливости его о нижних чинах; к сожалению, отсутствие обширного и просвещенного ума, недостаток возвышенного и твердого характера, старание окружать себя ничтожными льстецами и лицами, хотя и одаренными некоторыми способностями и со сведениями, но лишенными всякой самостоятельности, коих он преимущественно выдвигал и выдвигает вперед, – все это соделывает его, по моему мнению, совершенно неспособным стоять в главе школы, в которой могли бы образоваться полезные военные люди. Ко всему этому надо присовокупить самонадеянность и заносчивость, достигшие невероятных размеров, примерное попечение приписывать себе все, совершенное подчиненными, умалчивая либо искажая заслуги их и удаляя вскоре по одержании успеха тех из них, коим он, по общему мнению, был тем обязан; страсть, столь сильно ныне распространенная, прибегать в донесениях к вымыслам тысячи одной ночи и некоторые другие большие пороки, – все это вынудило не одного человека, уважающего свое собственное достоинство, удалиться с поприща, на коем возможны служебные с ним столкновения».

Вот отзыв о Паскевиче другого его современника и даже родственника, знаменитого писателя А. С. Грибоедова.

«Каков мой-то… – говорит автор „Горя от ума“, – как вы хотите, чтобы этот человек, которого я коротко знаю, торжествовал над одним из самых умнейших людей в России (Ермоловым)?» Поэт ошибся: Паскевич восторжествовал. Ермолов ушел, оскорбленный при уходе тем, что ему, недавнему проконсулу Кавказа, отказано было в конвое, который давался в защиту от горцев каждому заурядному смертному. Но и люди все вообще оказались близорукими: середина XIX столетия вся полна именем Паскевича, явившегося победоносным вождем русских войск. Вот он-то и вел к Мадатову, засевшему в Елисаветполе, подкрепления.

Елисаветпольская победа

10 сентября Паскевич прибыл с Нижегородским драгунским полком в Елисаветполь. Алексей Петрович Ермолов, зная, какой важный подвиг предстоит «питерскому налету», дал ему цвет и красу кавказского войска: в действующем корпусе при 24 орудиях были семь батальонов от Карабинерного, Херсонского, Грузинского, Ширванского и 41-го егерского полков, весь полк нижегородских драгун, два казачьих полка и вся татарско-грузинская милиция. С такими силами русские еще никогда не выходили против персов: слишком много было войска, но Ермолов хотел во что бы то ни стало обеспечить за Паскевичем победу. Мало того, Ермолов послал с ним способнейшего стратега, начальника своего штаба генерала Вельяминова. Паскевич начал с того, что разнес на смотру войска за то, что они не умеют маршировать, как маршируют гвардейцы на петербургских парадах. Он и в Петербург послал донесение, смысл которого был тот, что «войска никуда не годятся»; впрочем, такое донесение современники объясняют желанием остаться в случае неудачи неповинным в ней.

Между тем враг надвигался. 11 сентября у Елисаветполя появилась персидская конница. Ее, конечно, разогнали, но на этот раз персы выказали упорство и отошли так недалеко, что на другой день появились снова. В это же время были получены сведения, что подходит со своей армией и Аббас. Паскевич созвал военный совет и настаивал на том, чтобы ожидать персов в самой Ганже, то есть добровольно попасть в ловушку, которую наступавшие могли захлопнуть, окружив город. Лишь благодаря энергичным настояниям Мадатова и Вельяминова командующий отказался от своей пагубной выдумки и решил сам идти навстречу неприятелю. Это решение было принято ночью, и сейчас же был отдан приказ выступать. Однако, когда войска были готовы к походу, татарин-лазутчик принес известие, что войска эриванского хана обошли русских и находятся у них в тылу.

– Что же нам теперь делать? – спрашивал растерявшийся Паскевич.

– Идти и побить Аббас-мирзу, тогда и сардар уйдет! – отвечал один за всех Симонич.

Паскевич согласился, и сражение было решено.

Известие, принесенное татарином, оказалось ложным. Эриванский хан хотел сделать это движение, но не успел. О его намерениях своевременно был уведомлен Ермолов, который демонстративным движением на него сдержал его на месте.

Русские приготовились встретить персов в семи верстах за Елисаветполем. Войска построились в две линии с резервом. В интервалах линии стояли нижегородские драгуны. Командовал боем Мадатов.

Около десяти часов утра 13 сентября перед ними словно из-под земли выросла тридцатипятитысячная армия Аббас-мирзы. Впереди вогнутой линией растянулись 18 батальонов сарбазов (регулярная пехота), прикрытых на левом фланге густой конницей, с артиллерией в центре и курдской конницей на правом фланге. В резерве стояли джамбазы – гвардейская пехота, а за ними – регулярная кавалерия.

Аббас-мирза был уверен в победе. Он сам начальствовал боем и был у центра войска. Русские войска в безмолвии стояли на высотах Зазал-Ах.

Паскевич на первых же порах показал себя храбрецом. Он вышел за фронт и уселся один впереди на барабане, открытый для всех неприятельских выстрелов. Когда к нему подъехал Вельяминов и доложил, что пора атаковать неприятеля, главнокомандующий, «сурово» взглянув на него, сказал:

– Место русского генерала под ядрами! Вельяминов, ничего не сказав, отъехал.

Сам храбрец, но храбрец не показной, не гнавшийся за дешевыми эффектами, этот кавказский герой знал, что главнокомандующий, держащий в своих руках судьбу целого отряда, исход всего сражения, не имеет права рисковать собой… Впрочем, Паскевич, показавший свою храбрость, и сам скоро ушел со своего места…

Между тем время подходило к полудню. Неприятельская армия Аббаса, распустив знамена, с барабанным боем стала приближаться к русской позиции и, остановившись не далее пушечного выстрела, стала развертываться вправо и влево.

Русские войска тоже приготовлялись к бою. Князь Мадатов обходил ряды пехоты, располагал орудия на позициях и ободрял солдат. Его спокойствие служило ручательством победы.

– Ребята, не жалейте пролить кровь за государя, – говорил он солдатам. – Подпускай персиянина, ему труднее будет уходить.

Подъехав к казакам, начальник боевых линий продолжал:

– Держитесь час – неприятель подается!

Местность, на которой находились оба противника, представляла равнину, имевшую весьма малую покатость к Куре. Позиция русских пересеклась несколькими оврагами, где часть войска могла укрываться до самой решительной минуты атаки. Персияне расположились полумесяцем, за которым стояли в резерве телохранители Аббас-мирзы. В таком боевом положении неподвижно стояли друг перед другом две враждебные армии; ни та ни другая не хотела начинать сражение.

Так прошло около часа.

Сравнивая свои и неприятельские силы, Паскевич начал колебаться и даже, по словам известного партизана Отечественной войны Давыдова, намерен был отступить под защиту города, но только настояния Мадатова и Вельяминова, прекрасно знавших нравственный дух персов, заставили его принять сражение.

Этого колебания не отрицал и преданный Паскевичу граф Симонич, так описывающий момент нерешительности обеих армий:

«Боясь упустить благоприятный случай, он обратился к Паскевичу со следующими словами:

– Позвольте нам атаковать неприятеля. Наши кавказские солдаты не привыкли обороняться – они нападают.

– Уверены ли вы в победе? – спросил Паскевич.

– Да, уверен, – отвечал Симонич, – и вот мой товарищ Греков тоже отвечает головой за успех.

– Ну так идите с Богом! – объявил Паскевич».

Обрадованные офицеры поскакали к своим частям, и первый из них, подъехав к войскам, сказал:

– Братцы-ширванцы, ступайте смело: грузинцы за вами, вас не выдадут!

И русские линии, крикнув «ура!», зашевелились.

Вскоре неприятельская пехота, поддержанная своей артиллерией, начала наступать фронтально и действовать правильным батальным огнем; вслед за этим загремели и русские орудия. Ввиду этого персияне изменили свою атаку и двинули пехоту на левый фланг русского расположения, а конницу послали в обход его, на крайний дивизион нижегородских драгун.

Персидская конница обскакала первую линию и, опрокинув казаков, понеслась на две роты Грузинского полка. Молодцы-гренадеры отбили атаку ружейным огнем, потому неприятельская конница была принуждена отхлынуть назад; но за нею показались густые массы персидской пехоты.

Настала критическая минута. Паскевич, все время следивший за ходом боя, обходил пешком интервалы русских войск. Видя смелое движение сарбазов, он подозвал к себе командира Нижегородского драгунского полка генерала Шабельского и, указав рукою на подходившие неприятельские батальоны, сказал:

– Истребите их.

Шабельский поскакал к полку, подал сигнал, и 3-й дивизион, взяв правым плечом, начал развертывать фронт. Вот грянула команда «марш-марш» – и дивизион понесся. Послышался оглушительный залп в атакующую конницу. Под Шабельским была убита лошадь. Несмотря на это, драгуны вломились в неприятельский батальон, и персы были вмиг стоптаны и ложились один за другим под ударами шашек нижегородцев. Когда же неприятельская конница бросилась помогать своей пехоте, то 2-й дивизион Нижегородского полка направился мимо скалистого оврага и обхватил неприятеля с флангов и тыла. Началась страшная, беспощадная рукопашная схватка. Персидская конница бежала с поля сражения. Неприятель, разбившись на мелкие кучки, залег в канавах и густом кустарнике. Храбрые нижегородцы стремительным ударом выбили врага и из этого последнего прикрытия. Здесь был ранен штыком ворвавшийся в ряды неприятеля прапорщик Язон Чавчавадзе. Персидское знамя с изображением золотого льва, который держит в лапе обнаженный меч, развевалось над головой какого-то всадника, но во время этой атаки оно было взято драгунским унтер-офицером.

Между тем князь Мадатов с батальонами Грузинского, Ширванского и 41-го егерского полков совместно со 2-м дивизионом нижегородских драгун перешел в решительное наступление. Едва рассеялся дым и немного улеглась поднятая скачкою пыль, как далеко вдали, на горизонте, виднелись остатки разбитой и бежавшей с поля сражения конницы, а вокруг валялись обезглавленные и раненые сарбазы. Видя бегство персов, генерал Шабельский, построив свои дивизионы, направился на помощь русской пехоте, сражавшейся в центре, которая, двинувшись на 18 неприятельских батальонов, опрокинула персиян. Как раз в эту минуту показался Шабельский со своими нижегородцами. Драгуны кинулись в ряды смятых персидских батальонов и стали рубить их. Персы были опрокинуты, и горячее преследование их продолжалось 12 верст, до самой Куракчайской почтовой станции, где драгуны с казаками захватили весь неприятельский лагерь.

На правом фланге русской позиции две роты Херсонского полка, два орудия и 1-й дивизион нижегородских драгун были принуждены отойти к Елисаветполю, но присланные Паскевичем шесть рот 7-го карабинерного полка помогли отбросить неприятеля к пограничным горам и отрезать персиянам путь к отступлению. Здесь они были настигнуты князем Мадатовым, который с восемью ротами, эскадроном драгун, четырьмя орудиями и двумя казачьими полками, окружив неприятельскую пехоту, удачным картечным огнем заставил персиян сложить оружие.

Сейчас же после сражения был сформирован особый отряд под начальством князя Мадатова, который и двинулся по пятам бежавших персиян, но неприятель, поспешно отступив, вышел из-под ударов русских войск.

Персы отошли к границам, так что 15 сентября они были уже в Хачине, отстоящем в 60 верстах от места боя, а 18-го числа Аббас-мирза при устье Асландуза перешел вброд реку Аракс.

Таким образом, все земли, занятые неприятелем, сразу были очищены.

Персидский поход

Нашествие Аббас-мирзы не прошло бесследно для только что присоединенных к русским владениям татарских ханств. В них началось открытое возмущение, потребовавшее для своего укрощения самого Ермолова. Когда Алексей Петрович явился туда, пройдя все возмутившиеся ханства до Баку, возмутились лезгины-джарцы, и их многочисленные скопища ворвались в Кахетию. Против них двинулся с войсками уже хорошо известный им князь Эристов. Он перешел со своим отрядом Длазань, но для полного успокоения лезгин понадобился опять-таки Ермолов. Только когда он появился в охваченных возмущением местностях, лезгины успокоились и даже беспрекословно выдали грозному русскому вождю заложников.

Здесь уместно будет сказать, как отнеслись горцы к Алексею Петровичу. Много лет спустя, когда Ермолов проживал в России в качестве частного человека, достаточно было одного только слуха, что он снова назначается на Кавказ, чтобы восставшие горские племена не только смирялись сами, но даже приготовляли заложников, которых непременно должен был потребовать от них «грозный Ярмул». Так велики были у горцев почтение к Алексею Петровичу и страх перед ним.

Когда Ермолов был занят в ханствах, Паскевич, ставший лагерем на реке Черекене, рвался за Аракс, намереваясь вторжением в Иран и покорением Тавриза победоносно закончить войну. Но Ермолов, бывший в то время все еще полновластным распорядителем края, не допустил этого похода до конца 1826 года. Русские войска, составлявшие отряд Паскевича, зазимовали в Карабахе. Во время этой зимовки Мадатовым была совершена экспедиция за Аракс в Муганскую степь. Целью этой экспедиции было очищение степи от кочевых племен, которые, будучи вытеснены из нее в Карадаг, принадлежавший Персии, должны были произвести там беспорядки, что, по мнению Ермолова, отвлекло бы внимание персов и их армию от нового вторжения в пределы русского Карабаха. Начальство в этой экспедиции Ермолов поручил Мадатову, блистательно выполнившему все предприятие.

Паскевич принял за личное оскорбление неразрешение продолжать поход после елисаветпольской победы и экспедиции Мадатова, и с этого времени особенно усиленно посылались в Петербург доносы, вызвавшие присылку на Кавказ Дибича.

Когда Дибич явился, Ермолов уже имел предписание о весеннем походе на Эривань и был занят подготовлением к этому походу, конечной целью которого являлся Тавриз, откуда, но уже в следующем, 1828 году предполагался поход на Тегеран. Однако император Николай Павлович решительным предписанием Дибичу ограничил все предположения Ермолова лишь присоединением Эриванского ханства и запретил принятие всякого подданства на той стороне Аракса.

Вместе с тем 28 марта 1827 года Ермолов был уволен, и 29-го на место его командиром Отдельного Кавказского корпуса со всеми правами, властью и преимуществами главнокомандующего действующей армией был назначен Паскевич.

С удалением Ермолова произошли большие перемены в составе высшего начальства Кавказского корпуса. Сошли со сцены все сподвижники Алексея Петровича, покорившие вместе с ним для России Кавказ. Явились новые люди, незнакомые ни с краем, ни с кавказскими войсками. Начальником штаба корпуса вместо Вельяминова был назначен генерал-лейтенант Крассовский, храбрец и герой, но человек слишком односторонний и личный враг Ермолова; место Мадатова, начальствовавшего до того в Карабахе, занял только что перед тем просившийся в полицмейстеры генерал-майор Панкратьев. Управление гражданскою частью в крае и начальство над оставляемыми в Грузии резервами было поручено тифлисскому военному губернатору генерал-адъютанту Сипягину. В распоряжение Паскевича были присланы из Петербурга два генерала: К. Бенкендорф и граф Сухтелен; начальником инженеров был назначен генерал-лейтенант Трузсон.

Паскевич очень спешил с началом военных действий, и уже в начале апреля 1827 года русский авангард из двух батальонов Грузинского, двух батальонов Ширванского полков и батальона карабинеров под предводительством генерала Бенкендорфа вступил в пределы Эриванского ханства. Этот авангардный отряд не был даже в достаточной мере снабжен провиантом. Паскевич рассчитывал, что армянское население персидской области будет само продовольствовать войска. Но расчет не оправдался; армяне были истощены постоем персидских войск. Отряд Бенкендорфа, занявший Эчмиадзин 13 апреля, голодал; послать провиант из Грузии было невозможно: его не было там в достаточном количестве, а также не было организовано транспортирование обозов. Попытки Паскевича вызвать волнение в Тавризе тоже не удались – край остался спокойным; самого его держали в Тифлисе подготовления к походу, и держали так, что он мог выехать из столицы лишь в половине мая и только через месяц добраться до главных сил своего корпуса.

Еще при выезде из Тифлиса Паскевич получил частное уведомление о том, что умер шах персидский Фетх-Али (Баба-хан). Официального уведомления об этом еще не было получено, и, когда Аббас-мирза попробовал было начать переговоры о мире, Паскевич отказался от них, заподозрив, что Аббас только с тем и посылал к нему уполномоченных, чтобы разведать о силах его корпуса.

Под Эриванью Паскевич, убедившийся, что взятие этой крепости без предварительного ее подготовления к штурму артиллерией невозможно, а также знавший, что осадной артиллерии у него не было, решил ограничиться пока только блокадою крепости. В то же время он решил овладеть Нахичеванью, что должно было повести за собою успокоение всех окрестных кочевых племен.

По армянским легендам, Нахичевань – это место первого поселения праведного Ноя после его выхода из ковчега; в переводе с армянского языка самое слово это означает «тихое пристанище». Позднейшие предания указывают, что Нахичевань – это место поселения выведенных после покорения Иудеи Навуходоносором евреев; отсюда же армянские историки выводят знаменитую армянскую династию царей Багратидов. История Нахичевани, в древности одного из богатейших городов Востока, полна всяких бедствий. Этот город много раз переходил то к армянам, то к туркам, то к персам. Каждый завоеватель разрушал его; не раз все население Нахичевани было поголовно вырезываемо. Шах Аббас уничтожил Нахичевань, не желая, чтобы она доставалась туркам; только при шахе Надире этот город и его область были окончательно укреплены за Персией. Когда явились русские, Нахичевань была жалким городишком всего только с 5 тысячами населения. Овладеть Нахичеванью Паскевичу удалось 29 июня без боя, но, чтобы укрепить ее за собой, он должен был взять сильную персидскую крепость на Араксе – Аббас-Абад. 1 июля крепость была осаждена, а 4-го на выручку ее явился со своей армией Аббас-мирза. На военном совете, собранном по этому поводу, было решено атаковать персов. 5 июля произошел за Араксом, куда выдвинулись русские войска, бой у ручья Джеванбулак, и персы были разбиты наголову. Честь решительной победы принадлежала русским кавалеристам, и последствием ее была сдача 7 июля Аббас-Абада.

После сдачи этой крепости Аббас-мирза снова начал мирные переговоры. Паскевич приказал объявить, что мир может быть заключен, но Россия должна получить по нему Эриванскую и Нахичеванскую области и, кроме того, Персия должна возместить все военные издержки. Вести переговоры с Аббас-мирзою Паскевич отправил знаменитого уже в то время А. С. Грибоедова. Переговоры не привели ни к чему. Аббас-мирза не соглашался на уступку областей, а требовал десятимесячного перемирия.

Паскевич решил продолжать военные действия.

Русским приходилось спешить. В отряде Паскевича были войска, недавно только явившиеся в Закавказье и непривычные к климату. Среди них развились болезни, значительно уменьшившие их численность. Персы же между тем становились все деятельнее и деятельнее. Они пользовались каждым случаем тревожить русские отряды. Аббас-мирза принудил оставленного для блокады Эривани генерала Крассовского отойти от крепости, а затем нападением на Эчмиадзин вынудил его принять сражение при очень невыгодных для русских условиях. Это сражение произошло 17 августа. С 2 тысячами солдат Крассовский пробился через тридцатитысячную армию персов в Эчмиадзин и заставил этим Аббас-мирзу отступить к реке Занге. В это время явилась осадная артиллерия, но Паскевич по-прежнему мечтал о походе на Тавриз и мало обращал внимания на Эривань. Однако вступление Аббас-мирзы в Эриванскую область, кровавый бой с Крассовским 17 августа, а еще более того – настоятельное предписание из Петербурга вынудили его покончить прежде Тавриза с Эриванью.

Эриванская победа

Эривань, которую напрасно старались взять Цицианов и Гудович, также в армянских легендах отмечена как место, известное еще праотцу Ною. Когда Ноев ковчег приткнулся на Арарате и патриарх стал выпускать птиц, дабы определить, убывает ли вода, одна из них в виду ковчега опустилась на обнажившуюся от воды площадку. «Эривуме!» – будто воскликнул тогда Ной и по выходе из ковчега раскинул здесь первое свое поселение. Слова праотца в переводе значат: «Вот видно!», и от этого восклицания получило свое наименование и его первое селение. Итак, Эривань, если верить преданию, существовала еще в библейские времена. В историческое время она принадлежала то персам, то туркам и осталась за первыми со времен шаха Аббаса. Было, впрочем, недолгое время, когда грузинскому царю Ираклию удалось подчинить эриванского сардара себе, но шах Ага-Магомет снова возвратил Эривань Персии.

По внешности своей Эривань казалась неприступною. На крутом утесистом берегу реки Занги стояла защищенная поразительно крепкой кладки стенами крепость с многочисленными бастионами и башнями.

Крепость с суши опоясывал глубокий, полный воды ров; из-за стен глядели купола многочисленных мечетей и тонкие, как иглы, башни минаретов. Начальствовал в крепости сардар Гасан-хан, уже отстоявший Эривань от грозного Цицианова. Подходы к Эривани защищались другой крепостью, Сардарапатом, которую русским необходимо было взять для того, чтобы подойти к первой.

Обладание Эриванью в это время представлялось для России более важным, чем покорение Тавриза. Готова была вспыхнуть война с Турцией, и Эривань вместе со взятою уже крепостью Аббас-Абадом должны были явиться конечными пунктами операционной линии, продовольственными пунктами для предстоявшей войны на два фронта. Поэтому-то Паскевичу и дано было из Петербурга категорическое предписание взять Эривань.

Обстоятельства благоприятствовали Паскевичу: Аббас-мирза, ожидавший движения русских на Тавриз, отступил в свои владения, предоставив Эривань ее участи. Этим воспользовался главнокомандующий, и 12 сентября его отряд окружил Сардарь-Абад. В два дня были закончены все осадные работы, и 15 сентября уже загрохотала русская артиллерия, пока еще не осадная, незадолго перед тем подвезенная к отряду. Орудия были установлены в таком секрете, что персияне растерялись при первых же выстрелах и почти беспрепятственно позволили русским установить осадные орудия.

18 сентября персы впервые услыхали залпы этих громадных чудовищ, от рева которых «тряслась земля, сыпались верхушки башен в глубокий ров и крепость представлялась окутанной дымом. Непрочные азиатские строения рушились с шумом и грохотом, хороня под развалинами своих несчастных жителей, искавших в них убежища. Особенное впечатление производила бомбардировка ночью, когда на темном небе зловещими огненными точками вспыхивали гранаты, бомбы, вносившие смерть и опустошение в самые дома обывателей».

В крепость явился сам эриванский сардар Гасан-хан. Он сразу понял, что против осадных орудий, громивших Сардарапат двое суток, ему не устоять, и, воспользовавшись взрывом порохового погреба в одной из русских траншей, успел вывести из крепости весь свой гарнизон. Русских уведомил об этом кто-то из армян. Сардарапат был занят карабинерной ротой полковника Золотарева, а в погоню за Гасан-ханом были отправлены нижегородские драгуны и чугуевские уланы. Им удалось нагнать отступавших уже ночью, и среди тьмы завязалась горячая битва.

Рубиться приходилось наобум, но к утру на месте боя оказалось более пятисот трупов изрубленных персов, да около трех сотен их было взято в плен. Гасан-хан с остатками успел уйти в Эривань.

20 сентября Паскевич вступил в крепость. Путь русским на Эривань был открыт.

В Сардарапате русские не засиделись. После тщательной рекогносцировки Эривани на военном совете 24 сентября был составлен план овладения ею, и 25-го уже началось предварительное обстреливание из полевых орудий. В этот же день закипела в войсках спешная работа: готовили туры и фашины, и на следующий день на крутом и высоком Георгиевском холме, всего в 300 саженях от восточной стены крепости, были установлены шесть тяжелых орудий. 27 сентября, после того как целую ночь проработали над сооружением батарей свыше 2 тысяч человек под жестоким огнем персов, на Эривань смотрели жерла восемнадцати русских пушек. Саперные работы велись с замечательным воодушевлением. «Лунный свет, – говорит о них всеподданнейшее донесение Паскевича, – открытие неприятелем работающих, живая ружейная пальба, ничто не остановило ни инженеров, ни пионеров, ни гвардейский батальон, бывший в прикрытии, ни работающих из числа солдат Ширванского карабинерного, 39-го егерского и Севастопольского полков».

29 сентября полдня работали осадные орудия, и под их жестоким огнем рухнула часть стены Эривани с юго-восточной башней. Гасан-хану после этого было предложено сдаться, но он даже не дал ответа; тогда решено было в ночь на 1 октября штурмовать крепость. На другой господствующей над Эриванью горе, Ираклиевой, была поставлена еще шестиорудийная батарея, и весь день 30 сентября продолжалось жесточайшее бомбардирование крепости. Пушки метко делали свое дело разрушения. Бреши в крепостной стене все увеличивались. Большинство домов Эривани было разрушено. Самая крепость была вся укутана в облака порохового дыма, и под прикрытием его русские подвигались летучею сапою все ближе и ближе к крепостной насыпи. Наконец рабочие подошли так близко, что из Эривани были ясно слышны вопли женщин и детей, умолявших сардара о сдаче. Гасан-хан оставался непреклонным, а в это время русские были уже под самым глассисом. Тогда неукротимый сардар решился на последнюю отчаянную попытку. Вдруг в ночной тьме эриванские стены разом были ярко освещены, так что неприятель сразу обнаружил и русских рабочих, и русские батареи. Сейчас же с крепостной стены в русских посыпался град пуль и картечи, понеслись ядра. Неприятельский огонь был настолько силен, что должны были ударить отбой. Сводный гвардейский полк, прикрывавший рабочих, стал отходить, но опять загрохотали сорок русских пушек, и грохот их не смолкал уже до рассвета. Эривань горела, пушки сардара были принуждены молчать, но Гасан-хан по-прежнему отказывался от сдачи. Со своими уцелевшими войсками он попробовал было пробиться, но егеря, чугуевские уланы и казаки не пропустили его через русское живое кольцо, и отчаянный сардар вернулся в Эривань.

Крепость была уже вся в огне. По словам историка В. Потто, ни одно строение не уцелело от разрушительного действия русских снарядов на плоские кровли домов, на купола мечетей. Многие жители погибли под развалинами. Смятение в городе было ужасное. Женщины и дети с воплями бегали по узким улицам Эривани, стараясь укрыться от носившейся над ними смерти. Наконец огромная толпа жителей бросилась к Гасан-хану с требованием, чтобы он сдался, но сардар на просьбы отвечал проклятиями…

Так прошла эта страшная для эриванцев ночь.

Наступил рассвет, и жители увидели, что русские войска уже подошли к самому рву и стоят на краю его. Тогда отчаяние овладело несчастными. Не зная, куда укрыться от русских снарядов, они бросились на башни и валы. Одни, становясь на колени, махали белыми платками, другие кричали, что они сдаются, третьи под градом пуль спускались в ров и перебегали в русские траншеи.

Пора было кончить с Эриванью.

Шесть рот сводного гвардейского полка по приказанию командовавшего в траншеях генерала Лаптева, несмотря на ружейный огонь неприятеля, овладели юго-восточной башней, остальные же роты вместе с рабочими от Севастопольского и 39-го егерского полков подошли к северным воротам и стали вольным строем в ожидании, пока отворят их. Начальствовавший в осадном отряде генерал Крассовский с генерал-адъютантом Сухтеленом, генерал-майором Лаптевым и обер-аудитором Беловым, владевшим татарским языком, смело перешли ров и остановились у самых ворот крепости. Из-за них доносился шум, ясно показывавший, что там спешно разбрасывают завалы, но вместе с тем слышались крики, по тону которых можно было судить, что кто-то энергично воспрещает это. Крассовский приказал Белову громко сказать, чтобы ворота немедленно были отворены. Тот едва успел исполнить это распоряжение, как был насмерть поражен пулей. Это был последний выстрел, раздавшийся из Эривани. По рассказам очевидцев, стрелял сам Гасан-хан. Немедленно после этого ворота распахнулись, и русские войска вступили в побежденную ими крепость.

Однако Гасан-хан был неукротим. Он успел заложить и поджечь фитиль к пороховой башне, и крепость взлетела бы на воздух, если бы опасность не была вовремя замечена поручиком лейб-гвардии Финляндского полка Демяниным, успевшим погасить фитиль. После этого гарнизон сдался, но Гасан-хан с несколькими из своих приверженцев успел запереться в мечети. Крассовский сам должен был штурмовать это здание, но зато он своими руками имел удовольствие обезоружить сардара, а вместе с ним шесть главных ханов Эриванской области.

Так пала Эривань – последний оплот персов в Закавказье.

Потери русских в сравнении с важностью этого приобретения были незначительны: Эривань досталась Паскевичу почти даром.

Замечательно, что сам главнокомандующий узнал об этом важнейшем событии одним из последних. Посланный к нему со словесным донесением князь Голицын разбился при падении с лошади и был привезен без чувств. Замечательно также и то, что взятие Эривани не сопровождалось разграблением города, как это бывало в подобных случаях ранее. Через несколько часов после штурма в Эривань начали возвращаться бежавшие перед началом осады жители ее; явились даже купцы. Но вид города был ужасен: «Всемогущее время в четыре века не могло сделать то, что в четыре дня сделала русская артиллерия…» 2 октября русские праздновали свою победу. Огромным каре войска были построены перед южными воротами крепости, и там был прочитан следующий приказ главнокомандующего:

«Храбрые товарищи! Вы много потрудились за царскую славу, за честь русского оружия. Я был с вами днем и ночью свидетелем вашей бодрости неусыпной, мужества непоколебимого: победа везде сопровождала вас.

В четыре дня взяли вы Сардарапат; в шесть – Эривань, ту знаменитую твердыню, которая слыла неприступным оплотом Азии. Целые месяцы прежде осаждали ее, и в народе шла молва, что годы нужны для ее покорения. Вам стоило провести несколько дней без сна, и вы разбили стены ее, стали на краю рва и навели ужас на ее защитников. Эривань пала перед вами, и нет вам более противников в целом Персидском государстве: где ни появитесь – толпы неприятелей исчезнут перед вами, завоевателями Аббас-Абада, Сардарапата и Эривани; города отворят ворота свои, жители явятся покорными и, угнетенные своими утеснителями, соберутся под великодушную защиту вашу. Россия будет вам признательна, что поддержали ее величие и могущество. Сердечно благодарен вам. Поздравляю вас, храбрые офицеры и солдаты Кавказского корпуса! Мой долг донести великому государю истину о подвигах и славных делах ваших».

Здесь было совершено благодарственное Господу Богу молебствие за дарование победы; по окончании его Паскевич пропустил мимо себя церемониальным маршем ликующие войска. Шли мимо него непобедимые кавказские батальоны, проходила красиво колышущимся строем вслед за стариками нижегородскими драгунами новичок-кавалерия, уланы с колыхавшимися над ними пестрыми значками, прогромыхала полевая артиллерия, проползли чудовища, разгромившие Эривань, – осадные орудия, и каждую часть, может быть, в эти минуты искренним приветствием встречал и провожал надменный главнокомандующий…

Память эриванской победы осталась в такой сочиненной тут же, на месте, солдатской песне:

Не туман из-за моря тучей поднялся,

Не туман, не дождичек – нет! – орел взвился.

Белый, как лебедушко, зоркий, как орел,

Он полки российские в Персию повел.

Первый подвернулся нам сам Аббас-мирза,

Мы мирзе с мирзятами плюнули в глаза.

И, в глаза им плюнувши громовым огнем,

К Эриванской крепости шли минуту с днем…

А пришедши, начали, видя вражью мочь,

Шанцы, батареюшки строить день и ночь.

А построив, в нехристя прежде чем палить,

Пушечки, мортирочки стали наводить;

А потом, ребятушки, как пришла пора,

Крикнули по-нашему русское «ура!».

Крикнули, ударили, понеслись на брань

И в секунду с четвертью взяли Эривань.

Граф же Иван Федорыч, наша голова,

Тотчас в ней отпраздновал праздник Покрова,

И, Мирзе Мирзовичу снова дав трезвон,

Царство басурманское все забрал в полон.

Гремит слава трубой

Паскевич утопал в лучах своей славы. Взятие Эривани обеспечивало ему Тавриз, а обладание Тавризом знаменовало обладание всем севером Персии. Тавриз, Тавриз! Столица могучего Азербайджана, великолепнейший город сказочного Востока, родина Зороастра, величайшего из иранских вероучителей, основателя религии огнепоклонников, Тавриз – город знаменитого Гарун аль-Рашида, этого героя-калифа, перед которым благоговел весь Восток, – Паскевич видел Тавриз уже покоренным и даже не стремился к нему, дабы славою взятия Эривани не умалить славы взятия Тавриза…

Но – увы! – судьба на этот раз не побаловала новыми лаврами своего баловня… Славу взятия Тавриза вырвали из рук Паскевича, и вырвали совершенно неумышленно, два второстепенных начальника – князь Аристов и полковник Муравьев, впоследствии знаменитый наместник Кавказа, Муравьев-Карский…

Паскевич, взяв Нахичевань, оставил там с небольшим отрядом старого кавказского вояку князя Эристова, сподвижника еще Цицианова. Эристов не был политиком и совершенно не ведал «науки угождать сильным мира сего». Он умел побеждать горцев, татар, персов, любил кавказского солдата, в котором видел героя, но «держать политику» не умел. Солдаты звали его в глаза «батушкой», передразнивая его нечистый выговор, и только посмеивались, когда он вместо «Здорово, ребята!» выкрикивал фронту: «Как ваше здоровье?», но войска любили и уважали его и готовы были идти за ним и в огонь и в воду. Паскевич не особенно доверял сообразительности Эристова, а потому и оставил при нем начальника своего штаба Николая Николаевича Муравьева. Этот Муравьев был человек громадного ума, величайшей честности и, пожалуй, еще более, чем Эристов, не умел «делать политики». Оставлены были Эристов и Муравьев, чтобы соответствующими демонстрациями отвлечь от Эривани к Нахичевани Аббас-мирзу и его армию. Это вполне удалось им. Но мало того, что удалось, Аббас-мирза стал отступать перед ними, и русский отряд незаметно для самого себя вышел на прямую дорогу к Тавризу.

В это время между иранцами распространилась весть о взятии Эривани, и Аббас-мирза был так перепуган, что отошел в глубь страны, оставив Тавриз без прикрытия. Эристов не сообразил, какой перед ним удобный случай овладеть столицей злейшего врага, но Муравьев знал не только о том, что Тавриз беззащитен, но и о том, что азербайджанцы ненавидят Аббаса и готовы сдаться русским, и решил воспользоваться обстоятельствами и овладеть столицей Азербайджана, хотя знал, что Эристов ни за что не согласится действовать без предварительного приказания Паскевича.

Солдатский «батушка» оказался настолько недальновиден, что шел да шел все вперед, пока не очутился со своим отрядом под самым Тавризом и из города навстречу русским не вышли старейшины города с ключами. Тут уже ничего иного не оставалось сделать, как занять Тавриз. Эристов ввел войска, и столица Азербайджана с восторгом встретила русских…

Гнев Паскевича не знал пределов, но против такой действительности ничего нельзя было поделать, и он ограничился лишь тем, что устроил себе триумфальный въезд в Тавриз, мечтая уже о походе на Тегеран. Однако лишь только Тавриз был занят, персидский шах, который, как теперь оказалось, и не думал умирать, стал просить о мире и беспрекословно соглашался на уступку Эривани и Нахичевани с их областями, но Паскевич требовал теперь, кроме того, еще контрибуцию в 30 миллионов рублей. Шах заупрямился на этом последнем условии и начал тянуть переговоры, а потом вдруг объявил, что он отказывается от всех уже последовавших соглашений и требует, чтобы русские очистили Эривань и Нахичевань. Вместе с тем стало заметно, что дотоле приниженно покорные персы вдруг подняли головы и начали вести себя с непонятною дерзостью. Вскоре оказалось, что между Турцией и Россией последовал разрыв и война между ними представлялась неизбежною. Это и ободрило персов. Они вообразили, что ввиду войны на два фронта русские пойдут на всякие уступки, но жестоко ошиблись. Паскевич повел русские войска на Тегеран, и последствием этого движения было то, что шах поспешил согласиться на все условия, выторговав себе лишь небольшую уступку из общей суммы военной контрибуции.

Мир был подписан в ночь с 9 на 10 февраля 1828 года в бедной деревушке Туркманчай, и по тому миру, получившему название Туркманчайского, были присоединены к России Нахичеванское и Эриванское ханства, и, кроме того, Россия приобрела исключительное право плавания по Каспийскому морю.

Успехи русских в этой войне были таковы, что за Россией тогда легко мог остаться и весь Азербайджан с Тавризом. Это и предлагал, и советовал Паскевич, но всесильный в то время министр Нессельроде настоял на том, чтобы он ограничился приобретением только двух ханств.

Туркманчайский мир еще не был подписан, как разразилась уже война с Турцией из-за освобождения Греции. На Кавказе или, вернее, в Малой Азии военные действия открылись 14 июня 1828 года движением русских войск к Карсу. Командовал русскими войсками Паскевич. 18 июня он подошел к Карсу и после четырехдневной осады взял его 23 июня; 15 августа после отчаянного сопротивления был взят князем Чавчавадзе Ахалцих. Появление чумы в Закавказье остановило победное движение русских, и в 1829 году турки перешли в наступление. Они напрасно старались взять Ахалцих у русских. Паскевич превосходным труднейшим движением через Саганлыг обошел турецкую армию и нанес ей полное поражение у местечка Кашанлы, а после этого взял Эрзерум. Победы русских подействовали устрашающе на Порту, и в Андрианополе был подписан мир, по которому Турция уступила России почти все Черноморское побережье с крепостями Анапою, Поти, Ахалцихом, Ацхуром и Ахалкалаками. Границей России и Турции в Закавказье был признан западный Арпачай.

Вскоре после этого император Николай I вызвал Паскевича для начальствования армией, действовавшей против польских мятежников, и Кавказ на некоторое время остался без хозяина…

А в это время мюридизм уже принял среди кавказских горцев вполне определенную и грозную для русских форму.

Очерк двенадцатый

Начало борьбы с мюридизмом

Гремит слава трубой,

Мы дралися за Лабой,

По горам твоим, Кавказ,

Гремит слава о нас.

Солдатская песня

Под сиянием побед

Ярким солнцем горела над мусульманским Востоком русская слава. Будто в предсмертной агонии, трепетал «Лес львов» – древний Иран – под богатырскими ударами русских войск. Но эта слава сияла впереди, а позади героев все еще оставался неприступный, неукротимый Кавказ. Блеск славы слепил вождей-героев, и они, ведя войска к новым, но бесполезным победам, равнодушно относились к тому, что делалось в оставленных позади горах.

Позволим себе здесь для очень краткого напоминания маленькое отступление, которое вместе с тем будет и сводом всего, что сказано о Кавказе ранее, и что необходимо повторить при начале этого обзора.

Кавказ, то есть Кавказский горный хребет, заселен семью основными народами, или племенами. На востоке его, в Дагестане, на неприступных кручах и высотах и в прикаспийских равнинах, засели, как орлы, три кавказских племени, известные у русских под общим именем лезгин-цунта – вдоль станового хребта, обращенного к Грузии, аварское – на севере Нагорного Дагестана и казикумыкское – к востоку от первых вплоть до Каспия. На северном склоне горного хребта, перерезающего группу Восточного Кавказа, по диагонали с юго-запада на северо-восток жили чеченцы, или нохче; центр Кавказа, самая его узкая и высокая часть, была заселена осетинами, называвшими себя также иронами; вся западная группа Кавказских гор, вплоть до Черного моря, и Кабардинская равнина были заняты народом адыге, или черкесами, и, наконец, между западным хребтом, Черным морем и Мингрелией сидело абхазское племя. Итого семь народов, многочисленных, стойких, способных к упорному сопротивлению, занимавшие местности, обращенные самой природой в неприступные крепости. Но эти народы были в то же время бессильны. Каждый из них дробился на множество вольных обществ, или кланов, и эти общества представляли собой государства в миниатюре. Они считали себя независимыми ни от кого, кроме Аллаха да своего народного собрания. Единения между ними не было. Изредка несколько обществ вступали в союз и совершали набеги за Терек, за Кубань, впоследствии в Грузию и вообще в русские владения. Случалось, что из-за пустячной ссоры между предводителями союз распадался и недавние союзники становились врагами. С таким разрозненным противником управляться было не трудно, и вот эти-то разрозненные, боровшиеся друг с другом мелкие общества объединил в нечто целое мюридизм, зарождение которого просмотрел или, вернее, не успел разглядеть Ермолов. Увлеченному легкими победами в Персии Паскевичу было не до того, чтобы приглядываться к чему-либо, что не обещало ему немедленного прославления, а мюридизм все рос и рос, охватывая и воссоединяя горцев в один могучий народ, обуреваемый жаждой геройской смерти, ослепленный религиозным фанатизмом, стремившийся лишь к одному – борьбе с русскими. Понадобились тридцать шесть лет кровавой упорной борьбы, понадобилось содержать в течение этого периода из года в год с лишком 200 тысяч войска, чтобы справиться с этой легендарной гидрой, но и победа над нею была одержана лишь потому, что эта гидра сама пришла к естественному концу: истощилась духовная энергия, потеряла свой смысл и прелесть основная идея всеединения; не будь этого, быть может, Кавказ и до сих пор оставался бы прежнею неприступною крепостью, уносившею в огромном количестве и русскую кровь, и русские деньги.

Мюридизм выразился весь целиком, со всеми своими оттенками в лице четырех человек, по очереди сменявших друг друга. Первым из них был мулла Магомет Кюринский, основатель мюридизма в смысле религиозного учения; затем любимый ученик Магомета – Кази-мулла, человек недалекого ума, неглубокий богослов, нехитрый политик, но зато талантливый, умевший увлекать массы проповедник, сам глубоко и горячо убежденный в том, в чем он убеждал других. «Сердце человека прилипало к его губам, он одним дыханием будил бурю», – говорили горцы про Кази-муллу. Когда он погиб при штурме аула Гимры, мюридизм сразу пресекся и замер, пока его не возродил Гамзат-бек, человек набожный, молчаливый, безжалостный, глубоко обдумывавший свои предприятия, исполнявший их быстро, без огласки, «для Бога, а не для себя», как говорил он сам. Он дал мюридизму политическую окраску, утвердив его на столь лестном для всех принципе всеобщего равенства, и, наконец, выступил Шамиль, давший горцам государственное устройство, объединивший горские племена и сумевший создать из них величайшую по упорству своего сопротивления живую силу. Выступив вначале только как религиозный вождь, он, как подтверждает историк, исследователь мюридизма и борьбы с ним генерал Р. Фадеев, слил горцев в одно общественное тело, создал средства до него невиданные, осуществил политический идеал мюридизма. Шамиль стал повелителем Кавказа и вел войну с русскими как равный им противник, вырывая из их рук все плоды прошлых побед, заставляя Россию напрягать все свои усилия, чтобы удержать за собою край, приобретенный десятками лет кровавой борьбы. И – увы! – после Ермолова и вплоть до Воронцова на Кавказе не было человека, который сумел бы понять настоящее положение дела.

Были храбрые солдаты, вожди, полководцы, но не было кому разумно распоряжаться их храбростью. Были исполнители, но не было руководителя…

Все это привело к тому, что Чечня была вырвана из наших рук, слабые войска были сбиты с полей в Дагестане, и там только крепость Темир-Хан-Шура да укрепление Низовое и остались за русскими. Русские войска должны были действовать на Кавказе уже не отрядами, как прежде, а целыми корпусами, и, как ни странно сказать это, нравственный перевес в эту пору оставался за горцами. Власть России на Кавказе стала призрачною. Стратегические линии существовали, но они были совершенно незаметны. На Кавказ не смотрели, как указал Ермолов, как на крепость, которую нужно было взять осадой, измором; Кавказ хотели взять штурмом и брали… тридцать шесть лет. В течение этого времени, за исключением немногих последних лет, Кавказ для России явился местом негласной ссылки. Туда отправляли офицеров, которых не желали видеть в России, на

Кавказ отправлялось большинство замешанных в политических преступлениях. Это пренебрежение к «краю гордой красоты», как называют теперь Кавказ, даже вошло в систему, и счастье для России, что в Крымскую войну не воспользовались им ни Франция, ни Англия для того, чтобы добить здесь побежденного на берегах Черного моря противника. А между тем отдельные подвиги русских войск прямо-таки изумительны, и теперь, когда мы отошли от них на расстояние сорока лет, они прямо представляются волшебною сказкою. К таким подвигам принадлежит Карачаевская экспедиция генерала Емануеля.

На карачаевцев

Почти в самом центре Кавказа, около «царя Кавказских гор» Эльбруса, по его горным отрогам и в верховьях Кубани жили карачаевцы, племя пришлое на Кавказе. Можно думать, что карачаевцы вышли на Кавказ из Крыма. По типу это были чистокровные татары, и главным их занятием были скотоводство и, в особенности, овцеводство, благодаря которому они могли выделывать славившиеся на всем Кавказе сукна и бурки. Карачаевцев было к 1828 году не более 8 тысяч человек, но их положение на Кавказе было совсем особенное. Они жили в такой горной трущобе, которая была непроходима даже для русских. Кручи, теснины, ущелья, покрытые то непроходимо дремучим лесом, то снегом, путь по которому был невозможен, совершенно оградили этот народец от русских, и карачаевцы никогда не видали на своей земле русского солдата. А между тем через владения карачаевцев проходили все наиболее удобные и короткие пути, выводившие с Западного Кавказа на Восточный. Благодаря последнему обстоятельству, а главное – благодаря своей неподступности карачаевские аулы стали убежищем для всех хищников гор. Здесь укрывались абреки, разбойники и все те, кто не мог бы показаться даже между своими без опасения быть убитым. Ко всему этому в 1828 году прибавилось еще то, что при возникновении войны с турками земли карачаевцев наполнились эмиссарами, склонявшими их признать себя подданными турецкого султана. Так как карачаевцы были не против, то русским не оставалось ничего другого, как самим занять эту область, обладание которой для Кавказа представлялось более важным, чем все победы Паскевича за Араксом.

Эльбрус в наших руках мог служить, по словам историка Кавказской войны В. Потто, буфером между покорными нам кабардинцами и непокорными нам кубанскими народами. Тогда абреки были бы лишены возможности укрываться от наших преследований, и хищнические партии сделались бы осторожнее, зная, что Карачай не может оказывать им прежнее гостеприимство. Командовавший на линии генерал-лейтенант Емануель, руководствуясь этими соображениями, решил покорить Карачай и временем для этого избрал вторую половину октября, когда суровая осень препятствовала неприятелю долго находиться в сборе.

Вышеупомянутый историк рассказывает, что, как ни скрытно делались приготовления к этой экспедиции, в горах узнали о ней, прежде чем собрались войска, узнали даже и цели движения, и карачаевцы приготовились к отпору. Они только не знали, с какой стороны ожидать русских.

В Карачай вели две дороги. Одна шла по левому берегу Кубани, у верховьев которой лежала скалистая котловина – сердце карачаевских владений, другая – со стороны Пятигорья. Это был кружной путь, пролегавший по горным тропам под самой снеговой линией, где неприятель менее всего мог ожидать появления русских. Но карачаевцы и этого пути не оставили без наблюдения – где только могла ступить нога человека, везде они стояли наготове. Нужно было, так или иначе, отвлечь их внимание, и генерал послал небольшой отряд из егерей и казаков с тремя орудиями в верховья Кубани к Тебердинскому ущелью. Здесь был проход в земли карачаевцев, но настолько неприступный, что он даже у горцев назывался «гибельный путь». Главные же силы отряда пошли нагорным путем, и 19 октября обе колонны соединились на одной из северных террас Эльбруса, находившейся более чем на семи с половиной тысячах футов высоты. Отсюда весь отряд в боевом порядке тронулся на Карачай.

Горцы узнали и об этом движении. Они перекинулись по горным тропинкам от Тебердинского ущелья и заняли лесистую гору Хоцек, преграждая здесь дальнейший путь русским. Хоцек, весь покрытый лесом, был усеян обломками скал, и движение по нему было невозможно до тех пор, пока его склоны были заняты неприятелем. Однако Емануель не остановился: он приказал штурмовать гору.

В десять часов утра 20 октября начался бой. Затрещала перестрелка, загромыхали русские пушки. Под прикрытием артиллерийского огня с густой стрелковой цепью впереди взбирались штурмовые колонны все выше и выше на Хоцек, опоясанный завалами, за которыми сидели горцы. Град пуль не останавливал удальцов. Горцы, как видно, избегали штыкового удара. По крайней мере, они бросали передовые линии своих завалов и отходили назад по мере приближения русских. Через час после начала подъема русский авангард был уже на вершине Хоцека.

Здесь оказалось, что дело только-только началось. За Хоцеком возвышалась другая гора, известная под названием Карачаевский перевал. Горцы сосредоточили здесь все свои силы и приготовились к отчаянному бою. Русским колоннам приходилось сперва спуститься с Хоцека, потом подниматься на Карачаевский перевал. Полтора часа продолжался спуск, и все это время войска были под непрерывным ружейным огнем противника. Карачаевцы оказались лучше вооруженными, чем русские: у них были винтовки, тогда как наши войска были вооружены гладкоствольными ружьями. Притом же карачаевцы были прикрыты лесом и благодаря этому почти недоступны для русских выстрелов. Штурмующими уже начала овладевать усталость, и генерал дал отдых войскам, когда они спустились с Хоцека и стали у разделявшей горы речки Хоцексу. Русские орудия начали громить карачаевские завалы и после недолгого обстреливания все-таки заставили врага отойти еще выше.

В третьем часу пополудни начали подниматься авангардные колонны на Карачаевский перевал. Как раз в это время к карачаевцам подоспело подкрепление – явилась партия человек в двести; огонь горцев так усилился, что перешел в батальный. Но, хотя и медленно, колонны все-таки всползали по неимоверно крутому подъему. Крутизна была такая, что солдатам приходилось буквально карабкаться. И вот, когда они были почти у самой вершины, вся гора словно вздрогнула, раздался оглушительный грохот, и на штурмующих посыпался град камней, обрушились громадные утесы, целые скалы и камни в десятки и сотни пудов. Это горцы взорвали гору. Атака была отбита, и дело казалось проигранным.

Но генерал Емануель и ранее предусматривал трудности фронтальной атаки. Он двинул в обход свой последний резерв, и горцы, увлеченные своим успехом, не заметили этого движения. Когда они уже торжествовали победу, в их фланг полился свинцовый дождь – это обходной отряд подошел к перевалу. Загремело «ура!», и, прежде чем карачаевцы успели опомниться, в их завалах закипел уже штыковой бой. В тот же момент кинулись и авангардные колонны с фронта. Одновременного натиска двух колонн атакуемые выдержать не сумели и кинулись врассыпную, громко вопя: «Нет более Карачая, нет более нашего отечества!» Их не преследовали – вечерняя мгла уже окутывала горы, да бесполезно было бы преследование: с падением Карачаевского перевала все пути внутрь области были открыты.

На другое утро русские войска, пробывшие накануне двенадцать часов в бою и потерявшие семь офицеров и 156 нижних чинов, снова двинулись в боевом порядке на аул Карт-Джурт, столицу Карачая. Однако сражаться им более не пришлось: когда они были уже в виду аула, из него вышла депутация с правителем Карачая валием Ислам-Крым-Шамхалом во главе. Емануель, уже осведомленный о целях этой депутации, остановил войска.

– Генерал! – подойдя, сказал ему валий. – Мы были до сих пор верными союзниками турецкого султана, но он изменил нам и оставил нас без защиты. Будьте же вы теперь нашими повелителями; мы же, со своей стороны, никогда не изменим своему слову.

– Меч отражен мечом, – ответил на слова валия Емануель, – теперь вы встречаете меч с пальмовою ветвью мира, и мир даст вашему народу счастье и благоденствие, которых карачаевцы не знали до сего времени…

С карачаевцами обошлись как с воюющей, а не как с усмиряемой страной. Их аулы не были разорены, во время стоянки у жителей Карт-Джурта установились дружеские отношения с солдатами. Карачаевцы тоже сдержали свое слово и оставались верными России.

«Фермопилы Северного Кавказа взяты нашими войсками, и оплот Карачая у подошвы Эльбруса разрушен!» – так начинался приказ по войскам, отданный генералом Емануелем 30 октября 1828 года.

Приобретение Карачая обеспечивало России спокойствие в Кабардах и вообще на всех центральных склонах Северного Кавказа, и экспедиция Емануеля явилась наиболее заметным русским подвигом в то время, когда Паскевич с русскими войсками громил персов и турок в Закавказье.

Начало борьбы с мюридами

Пока это происходило на Кавказской линии, новое учение муллы Магомета, распространяемое его учеником Кази-муллой, все с большей и большей силой охватывало восток Кавказа – Нагорный Дагестан – и разливалось в Приморском Дагестане. К 1829 году только одна столица Аварии, аул Хунзах, где правил юный хан Абу-Нуцал, оставалась верною русским. Все другие аулы уже приняли сторону Кази-муллы, и «священная война» против русских готова была вспыхнуть во всем Дагестане.

В 1830 году Кази-мулла с восьмитысячным скопищем явился к Хунзаху и потребовал, чтобы аварцы примкнули к нему и помогли ему уничтожить русские крепости Внезапную и другие, возведенные русскими в бывшем шамхальстве Тарковском. Абу-Нуцал отвечал отказом. Произошла битва, и хунзахцы разгромили мюридов Кази-муллы, хотя их было вчетверо больше. Император Николай Павлович в награду за эту победу пожаловал аварцам георгиевское знамя.

Поражение у Хунзаха не остановило, однако, успехов мюридизма. Новое учение принимали одно за другим горные общества, и, наконец, в апреле 1830 года на Северный Кавказ был послан трехтысячный отряд под командою полковника Мищенко. Очень скоро после этого, в том же апреле, главнокомандующий на Кавказе, Паскевич, готовившийся к более грозному походу в горы, был отозван для начальствования в Царстве Польском, а командующим войсками в Закавказье был назначен генерал-адъютант Панкратьев; командующим же на линии и в Астрахани остался генерал от кавалерии Емануель.

Между тем Кази-мулла, провозглашенный уже имамом, успел поднять газават. Огромные скопища мюридов день ото дня становились все более и более дерзкими. Они – чего еще дотоле не бывало – штурмовали русскую крепость Бурную, и хотя штурм был отбит, но Кази-мулла и его могущественный сторонник Гамзат, бек гоцатлинский, сумели придать этому штурму вид успеха. Осмелевшие казикумыки вместе с мюридами осадили крепость Внезапную и шестнадцать дней держали ее в осаде, пока на выручку гарнизону не подоспел генерал Емануель. Последний заставил горцев снять осаду, но во время преследования неприятеля был разбит горцами в ауховских лесах и сам получил столь тяжелую рану, что о дальнейших действиях пока нечего было и думать.

Этот успех доставил новое торжество Кази-мулле. Южный Дагестан примкнул к газавату, Кумыкская равнина, за исключением немногих крепостей, также подчинилась ему. Кайтаг и Табасарань готовились примкнуть к газавату. Мюриды были намерены овладеть Дербентом и одновременно угрожали Кизляру. Это подняло Чечню, что и доставило Кази-мулле возможность в ноябре 1830 года овладеть последним. Удержаться в Кизляре мюриды не могли, но зато разграбили его почти дотла.

Между тем власть на Кавказе была снова объединена. В октябре 1831 года командующим Отдельным Кавказским корпусом был назначен генерал от инфантерии генерал-адъютант барон Розен. Сперва новый главнокомандующий не понял, с кем ему приходится иметь дело, и вздумал было успокаивать фанатиков-мюридов разными мирными средствами, предлагая им, отрешившимся от всякого богатства, всякие торговые выгоды. Это действовало разжигающе, и горцы в подобных предложениях усматривали бессилие русских. Лишь тогда Розен решил прибегнуть к оружию, и против Кази-муллы и Гамзат-бека был отправлен с десятитысячным отрядом старый кавказский воин – полковник Клюге фон Клюгенау. Он по пятам преследовал имама и наконец в июне 1832 года заставил его уйти в аул Гимры, который был гнездом мюридизма.

Шестьдесят аулов были разорены русскими на пути, и вот в сентябре 1832 года, перевалив через покрытый лесом Качкалыковский хребет, русские отряды вошли в землю кумыков и достигли реки Сулак.

Барон Розен был при отряде и 10 октября послал войска на Гимры, где укрепился имам.

Гимры по своему положению считались почти неприступными; войска пошли к ним двумя колоннами. С запада был отправлен генерал-лейтенант Вельяминов с пятью с половиною батальонами пехоты, 11 орудиями и небольшим отрядом конных грузин; с востока на Гимры должен был наступать с батальоном Апшеронского полка, тремя орудиями и отрядом казаков Клюге фон Клюгенау. В тыл Гимрам, чтобы сдерживать горцев, спешивших на помощь имаму, была отправлена татарская конница. Сам Розен с резервами остался в Темир-Хан-Шуре.

Каков был этот поход, можно судить по следующему описанию пути, приведенному Розеном в его донесении о штурме Гимров.

«Чтобы с вершины скалистого хребта, составляющего правый берег Сулака, – говорит Розен, – приблизиться к Гимрам, нужно на пространстве четырех верст спускаться по узкой каменистой тропинке вдоль косогоров и обрывов. Тропинка эта была так крута, что даже пешие спускались по ней с опасностью для жизни. Далее спуск продолжался на расстоянии тоже около четырех верст многочисленными узкими уступами, из которых один переходил на другой, по тропинкам, высеченным на камне и возможным только для пеших. С одного из таких уступов можно было сойти только по деревянной лестнице; были на пути такие места, где на пространстве саженей тридцати приходилось перескакивать с камня на камень, и, наконец, дорога выводила к ущелью, образованному отвесными скалистыми кручами. Это ущелье вело уже на Гимры, но оно было преграждено тремя каменными стенами, и на скалах по его бокам горцы возвели в несколько ярусов каменные завалы…»

Недаром горцы говорили, что «русские могут попасть в Гимры только в виде дождя».

И такую позицию, занятую 3 тысячами горцев, одушевленных присутствием Кази-муллы и лучших его мюридов, предстояло атаковать русской пехоте почти без содействия артиллерии…

Генерал Вельяминов, прежде чем начинать штурм, пустил вперед саперов, чтобы несколько подготовить дорогу, и только 17 октября русские подошли к ущелью, через которое лежал путь на Гимры. Историк Эриванского полка Бобровский рассказывает, что для атаки преграждавших его трех каменных стен были назначены два батальона Бутырского полка, батальон Тифлисского, батальон херсонских гренадер, спешенные грузины, закавказские всадники и линейные казаки. Первая атака против стенок была неудачна; но, пока она происходила, батальон бутырцев под командой полковника Пирятинского успел совершить обходное движение и, вскарабкавшись на гору, очутился над головами засевших в ущелье горцев. В то же самое время взобрался на горы отряд Клюге фон Клюгенау. Гамзат-бек, оборонявший ущелье, должен был выйти из него. Последний путь к Гимрам был очищен. Разъяренные упорным сопротивлением, кинулись с трех сторон штурмовые колонны на обреченный гибели аул. Закипела отчаянная рукопашная битва. Мюриды не сдавались и не уходили. Они гибли под русскими штыками, но бились до последнего издыхания.

– Чувствую, что приближается конец мой, – сказал Кази-мулла. – Умираю, где родился, умираю за истины тариката, за святой шариат. Кто хочет так же умереть, тот останется со мною!

Шестнадцать мюридов заперлись с своим имамом в башне. Русские сейчас же окружили последнее убежище Кази-муллы. Имам решился на отчаянную вылазку; с шашкой наголо, надвинув на глаза папаху, кинулся он из башни и был принят на штыки. От него не отставал его друг и ученик Шамиль и тоже был насквозь проколот русским штыком, но каким-то чудом уцелел. Лишь когда стемнело, кончился бой, и победители могли передохнуть от всех ужасов кровавого дня.

Немедленно барон Розен разослал во все горные общества такое воззвание, которым желал устрашить легко поддающихся впечатлению горцев: «Правосудие Божие постигло возмутителя общего спокойствия, изувера Кази-муллу. Он, первые его последователи и множество обманутых им людей истреблены победоносным российским воинством в известном неприступностью своей Гимринском ущелье. Гимринцы говорили, что „русские могут к ним сойти только дождем“, но забыли, что и камни с гор ниспадают, и гром, и молния поражают злодеев. Да послужит сие примером для всех врагов спокойствия, да прибегнут они с раскаянием к могущественному российскому правительству – и, по милосердию великого государя, будут прощены; но, если кто вперед осмелится возбуждать злоумышления, тот подвергнется неминуемому строгому наказанию. Не спасут его ни горы, ни леса, ни ущелья: везде пройдут победоносные русские войска, везде непокорные изменники будут наказаны. Это испытали галагаевцы, ичкеринцы, чеченцы, гимринцы и другие. Имеющие уши да слышат и разумеют».

Командовавший штурмом аула Гимры генерал-лейтенант Вельяминов так отзывается о действиях русского отряда:

«Природные жители сих мест не могли видеть без удивления, как всходили наши войска по крутизнам, едва доступным для искуснейших из здешних пешеходов. Трудности эти должно было преодолеть под меткими выстрелами неприятеля, заблаговременно засевшего в завалах. Неутомимость в трудах, бесстрашие в опасностях должны были одушевлять всех и каждого. Сей славный подвиг российского войска в теснинах Кавказа, почитавшихся неприступными, должен убедить буйственные народы оного, что нет для нас непроходимых мест и что они в одной покорности должны искать спасения».

Подвиг русских войск под Гимрами нашел оценку и в следующем высочайшем приказе императора Николая Павловича:

«Храбрые воины! Непоколебимому мужеству вашему вверил я усмирение диких и необузданных племен дагестанских: лезгин, чеченцев, галагаевцев и карабулаков, увлеченных к восстанию изувером Кази-муллою, водворение прочного между сими народами спокойствия и покорности правительству. Подвиг сей совершен вами с успехом, с ожиданием моим вполне соответствующим. Повсюду поражали вы непокорных, и быстрого действия вашего не могли остановить ни бесчисленные препятствия, воздвигнутые на пути вашем самою природою, ни отчаянная храбрость мятежников. Толпы их истреблены в стремнинах и в ущельях Кавказа, в продолжение многих веков считавшихся неприступными и непроходимыми, и сам глава мятежей, хищный Кази-мулла, пал, тщетно защищая против вас последнее убежище диких своих однородцев, знаменитое на Кавказе неприступностью своею, – Гимры. Воины! Вы стяжали полное право на мою благодарность, и я исполняю долг приятный, торжественно изъявляя вам оную столь же за примерную храбрость и неустрашимость вашу, сколько за мужественное терпение и твердость в бесчисленных трудах и совершенной вами экспедиции, соблюдение во всех частях строгого воинского порядка и благоустройства и все похвальные качества, коим и вы и в достопамятные кампании 1827, 1828 и 1829 годов стяжали удивление и справедливое уважение окружающих вас иноплеменных народов и упрочили между ними славу оружия российского. Я уверен, что слава сия будет вашим уделом».

Разгорающийся газават

Мюридизм не погиб со смертью Кази-муллы, но все-таки он несколько затих, и как-то само собою внимание правителей Кавказского края перешло к Западному Кавказу.

Еще в 1830 году Паскевич предпринимал экспедицию за Кубань и прошел по стране Адыге вплоть до берегов Черного моря. Памятью его было появление на землях черкесов трех укреплений: на Кубани – Мостовое-Алексеевское, на реке Афинсе – Георгие-Афинское и на реке Шебске – Ивано-Шебское. Когда Паскевич был отозван в Польшу, то дело усмирения черкесов продолжал Вельяминов. Он завершил устройство Геленджикской кордонной крепости, построив на границе земель натухайцев и шапсугов крепость Абинскую и укрепление Николаевское в 1835 году и в 1836 году в устье реки Доб – Кабардинское укрепление, почти на самом Черноморском побережье. Затем в 1837 году были поставлены укрепления Новотроицкое у реки Пшада и Михайловское у реки Валано.

Таким образом, черкесы были отодвинуты от Кубани.

Построенные крепости и укрепления были как бы островами среди вечно бурного моря. За крепостные ворота, вечно запертые, никто не рисковал выходить: неосторожного ждала верная смерть от пули черкесов, вечно стороживших здесь русских. Если нужно было заготовить отопление, посылался вооруженный отряд с артиллерией. Раз в год из-за Кубани приходила «оказия», то есть отряд, доставлявший продукты и людей на смену гарнизона. Жизнь была невыносимо скучною, люди хворали, но все-таки эти укрепления являлись постоянною грозою для черкесов.

Черкесы не могли, однако, смириться. То Турция, то Англия высылала к ним множество агентов-подстрекателей, доставлявших им оружие, порох и постоянно разжигавших их против русских. За поимку одного из таких эмиссаров, англичанина Беля, даже была назначена довольно крупная премия. То и дело возникали из-за закубанских народов серьезные дипломатические осложнения. Все это повело к тому, что император Николай Павлович пожелал лично ознакомиться с положением дела на Кавказе и сентябрь 1837 года назначил временем своего посещения. Желание представить государю умиротворенный край побудило правителей Кавказа – Розена и Вельяминова – послать к черкесским племенам флигель-адъютанта полковника Хан-Гирея и ротмистра барона Вревского с поручением склонить их к изъявлению покорности и преданности русской державе, но это дело не удалось, и императору пришлось посетить далеко не умиротворенный край.

Государь высадился с парохода в Геленджике 20 сентября. Он прибыл с наследником цесаревичем, впоследствии императором Александром Николаевичем, посетил Анапу, Редут-Кале и отсюда отправился в Зугдиди, столицу Мингрелии, где посетил мингрельского владетельного князя Левана Дадиани. Из Зугдиди государь проследовал в Кутаис и после него посетил вновь приобретенные владения: Ахалкалаки и Гюмри, на месте последних приказал быть городу Александрополю. Отсюда его величество проследовал в Сардарь-Абад и Эчмиадзин, а затем в Эривань, из которой отправился в Тифлис. Здесь он отрешил от начальствования в крае барона Розена, уличенного в попустительстве многих должностных злоупотреблений, отправил в Бобруйскую крепость, предварительно сняв флигель-адъютантские аксельбанты, полковника князя Дадиани, уличенного в злоупотреблениях, и отдал под суд тифлисского полицмейстера полковника Ляхова, явившегося на его зов в безобразно пьяном виде. 12 октября государь отбыл из Тифлиса, и в полуверсте от города понесшие лошади опрокинули экипаж. Его величество спасся тем, что вовремя успел выскочить. До Мцхета государю пришлось ехать на казацкой лошади. Далее путь императора был через Владикавказ, Екатериноград, Пятигорск на Ставрополь, где он имел совещание с генералом Вельяминовым и, уезжая, выразил ему свое удовольствие за все виденное в пределах управляемого им края.

Еще будучи в Редут-Кале, государь выразил барону Розену неудовольствие за медленность, с которой велось умиротворение края, и вскоре после этого последовало назначение командиром Отдельного Кавказского корпуса вместо Розена генерал-адъютанта Евгения Александровича Головина.

Государь имел причины быть недовольным. Пожар газавата все разгорался в Дагестане и Чечне. Гамзат-бек, ставший преемником Кази-муллы, овладел Хунзахом, перебил всех аварских ханов, но сам погиб от руки мстителей за смерть последних.

Смерть третьего имама не повела к распадению мюридизма. Во главе мюридов встал друг и ученик Кази-муллы – Шамиль.

Сперва этого, впоследствии знаменитого, имама преследовала неудача. На первых же порах он был разбит наголову полковником Клюге фон Клюгенау, взявшим с бою аул Гоцатль, который после Гимров стал столицею мюридов. Хунзах не признал нового имама, и во главе хунзахцев стал полковник русской службы Ахмет-хан. Однако уже в следующем году силы Шамиля настолько увеличились, что он решил наказать хунзахцев за убийство Гамзат-бека. Против него был послан с сильным отрядом генерал Фези, который занял Хунзах и, окружив Шамиля в ауле Тилитль, заставил его принять присягу на подданство России. Произведенный в генералы Клюгенау был после этого прислан к Шамилю с предложением явиться с покорностью к императору Николаю Павловичу, ожидавшемуся тогда на Кавказе, но Шамиль наотрез отказался от этого. С приездом императора, а потом при перемене главнокомандующего кавказским властям было вовсе не до него. Шамиля оставили в покое, и он в это время успел так расширить свою власть, что весь Дагестан признал его своим неограниченным властелином.

Шамиль – одна из замечательнейших личностей XIX века, а поэтому необходимо сказать о нем несколько подробнее.

Шамиль

Шамиль родился в 1797 году в ауле Гимры и был единственным сыном у своих родителей; была у него и сестра, но девочки горцами не принимаются во внимание, так как только сыновья считаются продолжателями рода. При рождении он получил очень распространенное и любимое в Дагестане имя – Али. Будучи еще маленьким ребенком, Али заболел настолько серьезно, что родители его пришли в отчаяние, стали обращаться к знахарям и муллам, но ничего не помогало; тогда обратились к последнему, самому верному, по мнению горцев, способу, то есть решили переименовать больного и назвали его Шамилем, что значит «всеобъемлющий», оставив, впрочем, и старое имя. Мальчик выздоровел и стал называться Шамиль-Али.

Сведения о детстве Шамиля очень скудны, и те небольшие данные, которые нам удалось добыть, представляют интерес с той точки зрения, что опровергают мнение, будто Шамиль в детстве был слабым мальчиком. Года два тому назад в ауле Гимры жил, а может быть, живет и до сих пор столетний старец Магома-Али, сверстник Шамиля, хорошо помнивший его и свое детство, и он охотно поделился теми сведениями, которые сохранились в его памяти.

Шамиль, по его словам, в ранней молодости отличался силой, ростом и умом; сверстники побаивались его, и Магома-Али не запомнил ни одного случая, чтобы Шамиль был кем-нибудь обижен, но сам Шамиль постоянно заступался за обиженных, и обидчику обыкновенно жестоко доставалось даже в том случае, если обидчиком являлся его близкий родственник. В пятнадцать лет молодой Шамиль страстно увлекался джигитовкой, фехтованием и вообще всяким спортом, где можно было выказать силу, ловкость и отвагу. В искусстве прыганья с ним никто не мог сравняться, и он свободно перепрыгивал через плетни, широкие канавы и камни. В Гимрах до сих пор показывают громадный валун, через который перепрыгивал Шамиль, не зацепляя папахи, положенной на камень. Во время джигитовок он выделывал самые головоломные упражнения и, в довершение всего, был отличный стрелок. В восемнадцать лет это был уже вполне сформировавшийся горец, имевший большое влияние на своих сверстников и пользовавшийся уважением одноаульцев.

Наряду с физическим развитием шло развитие умственное. Одним из любимых занятий пятнадцатилетнего Шамиля было чтение священных книг. Часто, собрав 5–6 человек товарищей, он уходил с какой-нибудь священной книгой в горы, читал там, делал выписки и затем толковал текст своим слушателям. Таким образом, уже с самых юных лет Шамиль привыкал подчинять своему нравственному авторитету окружающих и развивал свое природное красноречие. Учился он в школе при мечети, и его учителем был Кази-мулла, который уже тогда полюбил своего талантливого ученика и не раз говаривал про него:

– Пока его не трогайте. Придет время, наступит такой возраст – и Шамиль сам займет первое место, как ему и подобает.

Одним из заметных качеств Шамиля, по словам Магомы-Али, было еще крайнее самолюбие. Этим оканчиваются скудные сведения Магомы-Али о его знаменитом товарище.

Известно, что Шамиль поступил в школу двенадцати лет и с успехом прошел весь курс мукаддамата, то есть грамматики, логики и риторики арабского языка, и двадцати лет приступил к изучению высшего курса: философии, толкования Корана, преданий законоведения.

Духовная жажда Шамиля была так велика, что он не удовольствовался официальным прохождением курса и постоянно искал ученых, чтобы в беседах с ними расширить свое миросозерцание и укрепить выработанные догматы. Долгое время он учился в Аварии у некого Хаддиса, затем у Лачинляу в Белоканах и, кроме того, постоянно вел беседы с Кази-муллой, знатоком шариата. Услышав о Джемал эд-Дине и Курали-Магоме (см. очерк десятый), Шамиль, не медля ни минуты, отправился сначала к одному, потом к другому. В это время ему было около тридцати лет, когда характер человека почти сложился и когда он способен особенно настойчиво и энергично добиваться поставленной цели.

Когда Шамиль после некоторого колебания примкнул наконец к газавату, то сделался самым серьезным и упорным из всех сподвижников Кази-муллы; он был одним из очень немногих, которые сознательно шли в дело во имя идеи исламизма. Большинство все-таки преследовало свои личные цели, одни – честолюбивые, другие – просто радуясь возможности потешить свои страсти. Шамиль явил первый пример беспрекословного повиновения имаму, что в соединении с почти аскетической жизнью и с беззаветной безумной храбростью создало ему репутацию славнейшего из славных. Одним из его первых подвигов, особенно возвысившим его в глазах народа, был тот, который совершен им при штурме Гимр.

«В то время, когда пал Кази-мулла под ударами русского оружия, – писал в статье „Мюридизм и Шамиль“ профессор Казем-бек, – его любимец защищал его тело. В жарком рукопашном бою вдруг штык рядового пронзил насквозь грудь Шамиля, боровшегося в это время против другого врага; конец штыка вышел из спины у левой лопатки.

Несмотря на эту смертельную рану, Шамиль отнял ружье из рук рядового, выдернул штык из раны и им же убил своего противника. Сила рассказа не в одном этом подвиге, но еще в том, что Шамиль в ту минуту не упал, а еще дрался, и изнеможение преодолело его только тогда, как он уже был вне дальнейшей опасности от преследования. Эта рана, этот героический подвиг были одною из главных причин его успеха в достижении степени имама».

Своей храбростью, самоотречением и безусловным повиновением Шамиль воскресил образы легендарных мюридов. На одном из орденов, учрежденных Шамилем в период его могущества и славы, имелась надпись: «Кто думает о последствии, тот никогда не может быть храбр».

Сам повинуясь безусловно и беспрекословно, Шамиль того же требовал и от своих подчиненных, даже вопреки своим собственным интересам. Так, когда Гамзат-бек захватил имамство почти силой, но народ разочаровался в его способностях и все чаще и чаще стал указывать на Шамиля как на самого достойного преемника Кази-муллы, Шамиль не только не поддержал этих желаний, но, опасаясь внутренних раздоров, написал воззвание и в качестве высшего духовного лица разослал его муллам во все концы Дагестана. В этом письме он говорил:

«Урусы торжествуют; Гимры взяты, имама нашего больше нет. Для поддержания ислама нужно единодушие. Кто бы ни был предводителем мюридов – внушите народу повиноваться ему покуда; да не будут наши горцы подобно собакам – прости, Господи! – да не грызутся они из-за кости властолюбия, тогда как кость эта может быть похищена неверными. Соединимся все против неверных новыми силами, призвав Аллаха на помощь и избрав одного для исполнения Его воли. Так делали наши отцы, первые мусульмане. Вот и все. Мир вам».

Из этого письма видно, что Шамиль, несмотря на все самолюбие и честолюбие, которые бесспорно у него были, искренне любил родину и понимал значение момента, а может быть, предугадал, что все равно Гамзат-бек скоро кончит свою карьеру, так как озлобление против последнего все росло, и предоставил делам идти своим путем.

Если же письмо Шамиля было дипломатической уловкой, то, бесспорно, она вполне удалась, и сердца горцев склонились еще больше в его сторону. Такой акт великодушия и отречения от первого места ради интересов народного дела не мог не подействовать на население, и этим самым было подготовлено единогласное избрание Шамиля имамом.

Шамиль очень заботился, чтобы его избрали, а не он сам себя провозгласил имамом. Он с самого начала хотел стоять на законной почве, а не являться в глазах народа узурпатором, и потому постоянно отказывался от имамата при жизни Гамзат-бека. Когда же последний был убит и все мюриды всех партий и обществ единогласно выбрали Шамиля, то последний не только не отказался, но немедленно взял в свои твердые руки бразды правления.

Первое, чем он связал разрозненные дагестанские общества, было равенство, но под этим словом не следует понимать равенство во всем.

Этого не было и быть не могло. Шамиль провозгласил равенство всех в смысле одинакового подчинения религии, он почти сравнял знатных и незнатных, подчинив и тех и других своей воле. Князья, беки и прочие исчезли из горского обихода, и их заменила целая иерархия духовных властей. Восторженность, фанатизм и поклонение новому имаму дошли до того, что горцы беспрекословно подчинились тысячам мельчайших религиозных предписаний, безусловно отдали свои души в руки имама и – что еще удивительнее – не протестовали и приняли даже введение телесного наказания.

В Дагестане случилось нечто неслыханное и небывалое в истории человечества: создался чудовищный союз, монашеский воинствующий орден, устав которого до такой степени порабощал отдельных лиц и сливал их в могучее и грозное целое, о чем никогда не могли даже мечтать последователи Лойолы, основателя ордена иезуитов.

Весь Дагестан обратился в монастырь, рабски преданный своему настоятелю имаму. Личная воля перестала существовать, все было подчинено правилам, «как в книгах написано», и единая воля имама, представителя пророка на земле, царила над толпой в несколько сот тысяч человек. Во время апогея славы и могущества под предводительством Шамиля было 60 тысяч отчаянно храбрых воинов и 100 пушек; остальное население Дагестана также несло свои обязанности по народной войне: готовили запасы, строили крепости, мосты, прокладывали дороги, работали на пороховых и литейных заводах и проч. Одним словом, никто не оставался без дела, всякий был обязан оказывать посильную помощь.

Как администратор Шамиль был одной из гениальнейших личностей XIX века. И действительно, ввести законность и порядок там, где искони царило лишь кулачное право, заставить уважать и подчиняться своим словам и приказаниям мог только человек, выдававшийся из ряда, и человек с огромной силой воли и энергией, а таковым и был Шамиль. Он разделил весь Дагестан на наибства и во главе каждого поставил верного, испытанного человека; малейшее отступление от законности жестоко наказывалось, хотя бы провинившийся был ближайшим другом имама.

Одной из лучших его мер было урегулирование дел о кровомщении. Совершенно уничтожить кровомщение ему не удалось, да он и не хотел, ибо с принципом «око за око» был вполне согласен, но он приложил все меры к тому, чтобы большинство распрей кончалось примирением, чего и добился благодаря тому, что горцы под влиянием газавата стали более единодушны и ради народного дела забыли свои мелкие ссоры. Отчасти кровомщение сократилось еще оттого, что при Шамиле убийца не мог безнаказанно скрыться, так как имам завел нечто вроде паспортов, которые должны были быть предъявляемы в каждом ауле, куда приезжал горец.

Для возвышения своего авторитета в глазах горцев Шамиль во всем, даже в мелочах, старался поступать так, как поступал пророк Магомет. В подражание последнему он переселился из Гимр в Ашильту и назвал это бегством (хиджра), а сопутствовавших ему наградил званием мугаджиров, и им было обещано вечное блаженство в будущей жизни. По примеру Магомета Шамиль назвал жителей Ашильты и всех, которые его принимали, ансарами, то есть помощниками, сподвижниками. Своим близким сподвижникам он еще давал название асхаб, а всех прочих называл общим именем мюридов.

Не только всем приближенным, но и отступникам, которые возвращались к нему, он давал всевозможные преимущества и не жалел обещаний относительно загробной жизни.

Все эти подразделения, а также установленный этикет и богослужебный ритуал сильно действовали на воображение наивных горцев, а справедливость и аскетическая жизнь имама и его глубокая ученость заставили дагестанцев действительно видеть в нем прямого наследника пророка, и потому каждое его слово считалось непреложным законом, переданным Аллахом народу через посредство имама.

Когда Шамиль сделался особенно сильным и могущественным вождем, он прибавил к своему званию еще более пышный титул амируль-муминина, то есть повелителя правоверных.

Приводя в должный порядок гражданскую и духовную часть, Шамиль деятельно организовал и часть военную. Все свои войска он разделил на полки (альф), каждый по тысяче человек, полк делился на два батальона (хамса-миа), батальон – на пять рот или эскадронов (миа), рота – на два взвода (хамсин) и каждый взвод – на пять капральств (амара). Начальники всех этих частей имели особые знаки отличия, состоявшие из небольших серебряных пластинок разной формы с гравированными на них изречениями из Корана. В первое время Шамиль страдал отсутствием орудий, но со временем этот пробел был заполнен: частью захваченными русскими пушками, а частью теми, которые были отлиты в ауле Ведено, сделавшемся первой столицей имама.

Однажды к Шамилю пришел некто Хидатли-Магома, отливавший снаряды, и предложил сделать пушки из кожи и железных полос, причем ручался головой за их прочность, но Шамиля не прельстила эта идея.

– Пожалуйста, брат, – сказал он, – не хлопочи о твоей пушке: и голова твоя для меня дорога, да и не хочется мне, чтобы русские над нами посмеялись и назвали нас с тобой дураками.

Настоящие орудия отливались из меди, и процессом отливки заведовал оружейник Джабраил, но его пушки были плохи.

Насколько несовершенны были шамилевские пушки, настолько же плохи были и снаряды. Чугуна для ядер у горцев не было, и они собирали русские ядра иногда даже в минуты схваток. Случалось иногда, что несколько человек бросались вслед за катящимся ядром, и каждый старался поймать его раньше товарищей. Эта единственная в своем роде «охота» кончалась нередко довольно печально, если ядро оказывалось гранатой. Ядер, собранных на полях битв, было настолько много, что Шамиль не терпел в них особенной нужды. Собранные снаряды переливались по калибру пушек и при первой же схватке отправлялись в русские ряды.

Свинца у дагестанцев не было, и они его доставали контрабандой у мирных горцев или добывали таким же образом, как и ядра, или же довольствовались аварскими пулями, отлитыми из меди с небольшой примесью олова. Ружья были большею частью турецкой и крымской работы, а также много было их добыто у раненых, убитых и пленных русских. Зато холодное оружие было превосходно, и дагестанские кинжалы и шашки славились по всему Кавказу так же, как в Европе – толедские клинки.

Порох, приготовлявшийся в каждом ауле, был очень плох, так как нужные вещества брались в неопределенных пропорциях. Немного лучшего качества порох изготовлялся на больших заводах в Гунибе, Унцукуле, Ведено и Дарго. Здесь пороховая мякоть толклась уж не руками, а были устроены водяные мельницы и большие каменные ступы с массивными деревянными пестами, обитыми листовой медью.

Кое-где в горах Шамиль выстроил новые укрепления, собственно говоря, ничтожные, но сильные тем, что они усиливали и без того неприступные места. Над дорогами в тех местах, где можно было ожидать неприятеля, были навалены бревна и кучи камней, которые сбрасывались на головы осаждающим.

С такими-то ничтожными силами и примитивными предметами обороны и нападения выступил Шамиль против закаленных уже в предыдущих боях русских войск, и выступил с твердой уверенностью, что он победит. Уверенность имама, его громадный авторитет и сплоченность горцев, одушевленных идеей газавата, сами по себе уже представляли громадную силу; недоступная же местность, малое знакомство с краем начальников русских отрядов, принужденных подчас руководствоваться указаниями проводников-горцев, чаще всего вводивших в заблуждение, сделали то, что покорение Дагестана стало делом нешуточным.

Как выше сказано, главные силы русских были обращены в это время на Западный Кавказ, который был присоединен к России по Адрианопольскому трактату. Несмотря на официальное присоединение, черкесы, конечно, не хотели подчиняться, и их надо было усмирять оружием, что и тянулось с 1832 до 1839 года. Это была довольно крупная ошибка Розена. Подавив восстание Кази-муллы и не зная об идее газавата, он совершенно успокоился относительно Дагестана и счел более важным скорее привести к повиновению Западный Кавказ. Ему, впрочем, простительна эта ошибка: в Дагестане действительно с виду все было спокойно. Небольшие отряды, державшиеся в крепостях, не решались проникнуть внутрь страны, а если и знали, что происходит там и что готовится, то, во всяком случае, не могли изменить своей властью и силой, а донесениям начальников отрядов ввиду спокойствия горцев не придавалось большого значения.

Все это дало Шамилю возможность организовать и вооружить все население, и наконец когда русские власти поверили донесениям дагестанских отрядов о готовящейся грозе и приказали всем местным силам прозондировать и исследовать обстоятельства, то было уже поздно. Войска, предпринявшие походы в 1837–1838 годах, наткнулись на совершенно готовую сплоченную и грозную организацию, во главе которой стоял во всеоружии своего гения и фанатизма Шамиль.

Вновь в Дагестане были собраны почти все наши войска. В 1839 году генерал Граббе взял после кровопролитного штурма аул Ахульго, бывший также резиденцией имама; здесь был уничтожен цвет горской молодежи, и Шамиль должен был бежать, но не только этим не проиграл дела, а еще более усилился: озлобленные неудачей горцы сплотились еще сильней, еще более фанатично отдались под руководство Шамилю и решили победить или умереть. Нейтральная до сих пор Чечня, с виду мирная, вдруг, зараженная примером, также вспыхнула и примкнула к имаму.

Весь Восточный Кавказ вспыхнул, как порох, и вновь должно было начаться покорение его, но при условиях несравненно худших, чем раньше. Прежде приходилось иметь дело с отдельными обществами, легко подчинявшимися русскому оружию, теперь же перед нами выросло могучее государство, управляемое твердой рукой, где каждый гражданин – воин, не задумывавшийся ни на минуту, если надо было отдать свою жизнь.

Русские, обозленные неудачами и невозможностью сломить горские твердыни, безумно бросались в ущелья, думая сломить врага одним ударом и отомстить за поражения, но эти экспедиции кончались тем, что войска находили пустые аулы, разоряли их, а горцы из неприступных засад охотились на солдат, которые гибли сотнями и тысячами, не принося никакой пользы: горцы все более и более вытесняли русских из своих пределов.

Такое невозможное положение дел вызвало то, что на Кавказ был прислан для исследования дел военный министр князь Чернышев. Незнакомый с местными условиями и видя, в каком ужасном состоянии возвращались наши отряды из гор, он в 1842 году совершенно прекратил военные действия в Дагестане.

Шамиль достиг зенита своего могущества: русские отступили! Он – владыка Дагестана и Кавказа, ему стало казаться уж нетрудным завоевать весь Кавказ, но Дагестан он считал своим оплотом, своей крепостью и поспешил занять главные твердыни – Аварию и Койсубу. В 1843 году ни одного русского, кроме массы пленных, не оставалось в Дагестане, и наши войска едва могли удержать только два пункта: укрепление Низовое и город Темир-Хан-Шуру.

В 1844 году был опять принят наступательный образ действий. С Днестра был вызван на помощь на Кавказ 5-й пехотный корпус, а в 1845 году главнокомандующим был назначен граф Воронцов, немедленно начавший энергичные действия против Шамиля. По примеру прежних лет Воронцов начал с того, что хотел сразу сломить горцев, и предпринял экспедицию против аула Дарго с большим отрядом, что увенчалось такой же неудачей, какие постигали мелкие отряды. Этот одиннадцатидневный поход, знаменитый под именем «сухарной экспедиции», стоил нам 3 тысяч солдат, 141 офицера, 3 генералов, 3 орудий и массы лошадей. Но так как аул был все-таки взят, то есть цель достигнута, то Воронцову в награду был пожалован княжеский титул.

С этих пор русские благоразумно оставили идею немедленного покорения Дагестана и стали постепенно занимать аул за аулом, главным образом в Чечне, прорубать леса, прокладывать дороги, закладывать крепости и вообще укреплять занятые места так, чтобы они не могли вторично примкнуть к восстанию. В 1846 году Дагестан был охвачен плотным кольцом русских войск, кое-где врезывавшихся и в глубину края. Горцы уж не могли оттеснить врагов, и русскими мало-помалу были взяты Андия и большие аулы Салты и Гергебиль. До 1853 года дела были почти в одном положении, но затем наступили критические минуты. Настала Севастопольская кампания (1853–1856), и опять масса войск была отозвана из Дагестана, но там осталось все-таки достаточно войск, чтобы хоть с трудом, но сдерживать горцев; с третьей стороны нежданно и негаданно налетел на Мингрелию из Турции Омер-паша, и мы не могли дать ему серьезного отпора. Бог знает, что случилось бы с Кавказом, если бы французы и англичане, бросив Крым, устремились на Черноморское побережье, но, к счастью, этого не случилось – в 1856 году был заключен мир, и в этом же году на Кавказ был назначен главнокомандующим знаменитый кавказский герой князь Барятинский, который выработал строгий план покорения Дагестана и выполнил его с пунктуальной точностью ровно в три года – с 25 августа 1856 года (день назначения его главнокомандующим) до 25 августа 1859 года (день пленения Шамиля).

Князю Барятинскому удалось достигнуть цели по многим причинам: во-первых, он был опытным боевым кавказским генералом и участвовал во многих боях в Дагестане, был при штурмах Дарго, Гергебиля, Гоцатля и других аулов и потому превосходно знал и страну, и население; во-вторых, он, пользуясь наступившим миром, мог стянуть большую часть кавказских войск, которых насчитывалось до 270 тысяч, к границам Дагестана; в-третьих, будучи сам опытным полководцем, он имел под своим руководством много таких же опытных генералов, воспитанных и крещенных огнем в горных ущельях; в-четвертых, обаяние его имени было так же сильно для солдат, как имя Шамиля для горцев, и, в-пятых, главная причина была в том, что и Шамиль, и горцы были уже не те, какими они являлись лет десять-пятнадцать тому назад. Шамилю минуло пятьдесят восемь лет, и в нем не могло быть той энергии, которая охватывала его в 1834 году, когда он начал свое дело. С годами имам становился набожнее, строже к себе и строже к другим. Свое мнение он считал законом и не выносил противоречий, то есть обратился в обыкновенного восточного деспота, хотя смягченного гуманностью и законностью.

Его подданным надоело вечно находиться под началом; им стали казаться утомительными и лишними многие предписания религии. Горцы с грустью вспоминали о прежних веселых минутах, когда по вечерам в аулах пелись песни, звенели незатейливые музыкальные инструменты, когда молодежь весело танцевала свою знаменитую и изящную лезгинку, когда можно было пить араку (водку) и чувствовать себя вольными птицами. Наставшие при Шамиле молчаливые дни казались долгими и скучными. Первый взрыв фанатизма, когда они готовы были жертвовать не только жизненными мелочами, но и самой жизнью, понемногу прошел. Простой народ не приобрел никаких привилегий – жизнь осталась такой же бедной, как и была, и выгоду извлекали лишь начальствующие и приближенные имама.

Увлечение обратилось в тяжелый долг, ненависть – в службу, а ни первое, ни второе не вязались у горцев с представлением о личной свободе. Не будь у Шамиля железной энергии, не обладай он всесокрушающим авторитетом, не держи в руках своих приближенных, а главное, потерпи он несколько крупных поражений – и его союзники отпали бы от него гораздо раньше, чем это случилось. Но стройно и разумно устроенное государство не могло разрушиться в одно мгновение и шло своим обычным ходом, без энтузиазма, восторгов, а просто в силу инерции и благодаря тому, что главный механик был еще жив и был силен своим авторитетом и славой, а его энергия хоть и ослабела немного, но не настолько, чтобы выпустить из рук бразды правления.

И вот наконец настал момент, который должен был решить судьбу Кавказа. Друг против друга стали две энергии, две силы, два врага, оба убежденные, что они совершают народное дело.

План Барятинского был таков: он решил начать наступление с трех сторон одновременно и со всеми силами, бывшими в его распоряжении. Армию он разделил на три корпуса, поручив каждый опытному начальнику и дав каждому из последних возможность действовать вполне самостоятельно, руководясь лишь общим планом, выработанным главноначальствующим. Наступление началось с востока от Каспийского моря, от Лезгинской линии и от Кавказской линии. Прошло несколько месяцев – и с театра военных действий уже пришли вести о победах: русские занимали неприятельскую территорию и зимой 1856/57 года прочно утвердились в Большой Чечне, Аухе и в Салатавии, а летом генерал Вревский перешел главный хребет Кавказа и занял Дидойский округ. Шамиль, обративший все свое внимание на Чечню, послал против Вревского сына своего, Кази-Магому, но тот был разбит и прогнан. В 1858 году зимой граф Евдокимов окончательно покорил Большую и Малую Чечни и выселил самых фанатичных горцев за реку Аргун. Шамиль, теснимый со всех сторон, поднял было возмущение среди назрановцев, но это не удалось. Целый ряд поражений, нанесенных Шамилю, необыкновенная храбрость и настойчивость русских солдат привели горцев в страшное замешательство. После взятия громадных укрепленных аулов Шатоя и Ведено горцы окончательно пали духом, возмутились против собственного духовенства и стали присылать русским депутации с изъявлением покорности, и наконец к концу 1858 года у Шамиля не осталось ни клочка Чечни, и он бежал в дикую и неприступную Андию.

И вот наступил наконец знаменитый 1859 год. Весь Дагестан, за исключением небольшого клочка Андии, где укрепился Шамиль, был в русских руках. Весь этот поход представляет одну из удивительных страниц нашей военной истории. Недаром наши ветераны, сами еще хорошо помнящие эту войну, говорят: «С такими солдатами, как русские, нет недоступных крепостей».

Когда нужны были охотники для совершения какого-нибудь головоломного дела, то являлись сотни желающих рискнуть своей жизнью. Просто не знаешь, чему удивляться: геройским ли атакам батальонов, бросавшихся на аулы по отвесным скалам, под градом пуль, камней и бревен, сбрасываемых сверху, или холодному мужеству саперов, прокладывавших дороги, прорубавших леса в то время, когда из-за каждого дерева, куста или камня выглядывало дуло длинной горской винтовки, посылавшей смерть в ряды солдат, работавших лопатами и кирками.

И вот русская настойчивость и мужество сломили храбрость и отвагу горцев. Весь Дагестан был прорезан сетью дорог, дававших возможность быстро передвигать отряды и подвозить необходимые снаряды и припасы.

Настало лето. Песня Шамиля была окончательно спета, раздоры и ссоры среди мюридов разгорались больше и больше; у имама явился соперник – Кибит-Магома, собравший большую партию недовольных. Он думал при помощи русских сделаться имамом вместо Шамиля и стал преследовать последнего. Два раза Шамиль был даже ограблен людьми Кибит-Магомы, и наконец, как затравленный зверь, потеряв всякую надежду вернуть свою силу, бежал и заперся в горном ауле Гуниб с тремястами верными мюридами, решившимися бороться до последней капли крови и умереть со своим имамом.

18 августа князь Барятинский лично прибыл к Гунибу, который был плотно охвачен нашими войсками.

В следующие дни наши войска занялись приготовлением к штурму. Князь Тарханов и Кононович со своими отрядами стали у подошвы горы, оттеснив оставшегося неприятеля на верхнюю площадь.

В ночь на 25 августа с одной стороны князь Тарханов, с другой – Тергукасов со страшными трудностями, при помощи веревок и лестниц взошли на верхнюю площадь Гуниба. Бой продолжался недолго, мюриды были перебиты, и только горсть их с Шамилем заперлась в последнем небольшом ауле, который был окружен четырнадцатью батальонами.

Выхода не было. В полуразрушенной сакле, опустив седую голову на руки, сидел Шамиль, бывший владыка Дагестана, державший в своих руках в течение двадцати лет полчища горцев.

Угрюмо теснились кругом своего вождя верные мюриды, решившиеся разделить с ним судьбу, какова бы она ни была. В углу сакли рыдали женщины. Кази-Магома, как затравленный зверь, судорожно сжимал рукоятку кинжала и сверкал глазами. Он ждал от отца только приказа, чтобы заколоть женщин, а самому броситься на русские штыки и выпить до дна кровавую чашу.

Но сердце старого имама болело за свою семью. Два часа он просидел молча, переживая мучительную борьбу, и наконец встал. Все окружающие впились в него взглядами и ждали слова.

Печально оглядел Шамиль скользящим взглядом своих приближенных и тихим голосом сказал, обращаясь к сыну:

– Оставь кинжал… Сдаюсь…

Тяжелая слеза покатилась по седым усам и белой бороде имама. Все головы опустились, но никто не возражал. В четыре часа пополудни 25 августа 1859 года Шамиль сдался князю Барятинскому, который принял имама в березовой роще, сидя на камне, на котором теперь вырезана надпись об этом событии.

26 августа главнокомандующий отдал приказ по армии: «Шамиль взят – поздравляю Кавказскую армию!»

В начале сентября эта весть пронеслась из конца в конец России, возбуждая удивление. Все так свыклись, что на Кавказе вечная война, что известие, присланное Барятинским, казалось невероятным.

Однако факт совершился. С великим удивлением смотрело русское общество на пленного Шамиля, присланного в Петербург, где его милостиво встретил государь и пожаловал ему и всем его приближенным подарки.

Шамиль был растроган до слез и впоследствии постоянно с восторгом вспоминал о милостях русского царя.

Так кончилась многолетняя борьба с могучим имамом. С его падением кончились волнения в Дагестане, по проложенным дорогам потянулись местные повозки – арбы, завязались постоянные сношения между соседями, и горцы получили возможность увеличивать свое хозяйство не грабежами и убийствами, а мирной торговлей. Фанатизм совершенно улегся, и если были еще кое-где небольшие вспышки, то они чаще имели разбойничье происхождение. В 1877 году в Дагестане вспыхнуло было нечто похожее на восстание, но оно было быстро подавлено. В 1899 году на Кавказе ходили слухи, что в предгорьях снова произошло небольшое восстание, но достаточно было одного батальона, чтобы его прекратить. Впрочем, об этом говорили так туманно и неясно, что было ли там в самом деле что-нибудь серьезное, ручаться нельзя. Если бы даже что-нибудь и случилось, то удивляться нечему: среди мусульманского населения всегда можно ожидать тех или других сюрпризов на религиозной подкладке. Бывает это в Закаспийском краю, может случиться и на Кавказе, где еще жива память о Шамиле и его подвигах, но подобная вспышка не может разрастись в нечто серьезное при настоящем положении дел: слишком многими нитями связаны горцы с русскими, и их миросозерцание за сорок с лишком лет сильно изменилось по сравнению с тем, каким было во времена Шамиля.

В заключение бросим краткий взгляд на нравственный облик Шамиля. Это был один из гуманнейших людей, насколько ему позволяло его положение имама. Казнить он казнил и даже, по обычаю, допускал побивание каменьями за преступления, связанные с нарушением супружеской верности, но никогда никого не мучил. О последнем, то есть об умышленной жестокости, вообще среди горцев почти ничего не было слышно. Большинство пленных отзывались впоследствии с похвалой о своих хозяевах. Были, конечно, и изверги, но таких было не много, да и то, если до Шамиля доходили вести о жестоком обращении с пленным, он не только отбирал пленного, но и наказывал его хозяина. Русским же дезертирам жилось в Дагестане даже очень хорошо, особенно если они знали какое-нибудь ремесло. Шамиль предоставлял им всякие льготы, превосходившие иногда даже привилегии мюридов.

Разумеется, люди интеллигентные, избалованные несли тяжелый крест, попадая в плену в дикую обстановку. Зачастую им приходилось голодать, но это не было умышленным делом горцев, ибо последние сами голодали иногда по целым неделям.

Когда Шамиль жил в Калуге, то в местном гарнизоне было несколько солдат, побывавших у него в плену и пожелавших повидать своего бывшего «хозяина». Все они единогласно отзывались с похвалой о бывшем имаме, а один из них даже когда-то нянчил его детей, которые полюбили пленного солдата. Шамиль был тронут внимательностью и доброй памятью бывших пленных и звал бывшего «нянькой» приходить, когда приедет в Калугу с Кавказа все его семейство.

Этот солдат, между прочим, при встрече с Шамилем поцеловал его руку, и когда его спросили, почему он это сделал, то солдат ответил, что сделал это так, «по душе».

– Как это «по душе»? – спросили его.

– Да так, ваше благородие, что человек-то он – стоящий: только тем пленным и бывало хорошо, где Шамиль жил али где проезжал он… Забижать нас не приказывал нашим хозяевам; а чуть, бывало, дойдет до него жалоба, сейчас отнимет пленного и возьмет к себе, да еще, как ни на есть, и накажет обидчика. Я это сам видел сколько раз.

– Так он хорош был для вас, для пленных?

– Хорош, ваше благородие, одно слово – душа. И даром, что в Христа он не верует, одначе стоящий человек.

Проживая в Калуге и приглядываясь к русским нравам, обычаям и воззрениям, а также к религиозным христианским догматам, Шамиль постоянно одобрял и хвалил то, что действительно было достойно похвалы, и много раз выказывал сожаление, что не был знаком с русскими раньше. «Тогда не было бы войны», – замечал он не раз.

Нравился ему догмат давать милостыню так, чтобы левая рука не знала, что делает правая, а один из ближайших его мюридов стал выполнять это буквально, то есть, встречая нищего, прятал одну руку за спину, а другой доставал кошелек и с трудом при помощи зубов открывал его и доставал деньги, стараясь, чтобы спрятанная рука «не видела и не знала».

Вообще в Шамиле было много душевной теплоты и любви к ближнему. Учение тариката упало на благодатную почву, и его семена не могли погибнуть, несмотря на последующие треволнения и обращения Шамиля к шариату со всем ужасом его выводов.

В плену, глубоким старцем, Шамиль вновь стал «муршидом», вновь обратился к высоким истинам, чуждым всего земного. Целые дни он проводил на молитве, увеличив обычные пять намазов до девяти, постился два раза в неделю и читал священные книги, давшие ему опять душевный покой и равновесие.

Знаменитый пленник мирно скончался в Мекке в 1871 году, полный твердой надеждой, что Аллах и Магомет с радостью примут его в лоно вечного покоя и блаженства, ибо он честно выполнил свой земной долг.

Очерк тринадцатый

Подвиги русских орлов на Кавказе

Взгляни, наш царь, на грозные стремнины,

На неприступные громады гор,

Где верные твои дружины

С врагом ведут кровавый спор.

Там выше туч штыков сверкают грани,

С громами неба гром войны гремит,

От Эвксина до Кубани

Твой враг испуганный дрожит.

Кавказская песня 1837 г.

На Шамиля и Дагестан

Рассказывают, что смененный Розен, возвращаясь с Кавказа, приехал в Москву посоветоваться с Ермоловым, не следует ли ему отправиться в Петербург для объяснений. Алексей Петрович усмехнулся и сказал:

– Погоди немного: скоро вернется Головин, и тогда мы все трое поедем в Петербург…

Действительно, скоро пришло известие, что главнокомандующий Головин заменен генерал-адъютантом Нейдгардтом.

– Нейдгардт, видно, что немец, – заметил по поводу этого назначения Ермолов, – предусмотрительный он: нанял себе заранее дом в Москве и задаток дал – знает, что скоро вернется…

Узнав, что Розен и Головин все-таки собираются в Петербург для дачи объяснений, Алексей Петрович при первой встрече с ними сказал им:

– Знаете ли что, любезнейшие? Не обождать ли нам Нейдгардта? Он, вероятно, не замедлит приехать. Тогда наймем четырехместную карету, да и отправимся все вместе в Петербург…

Эта «уверенность» имела свои полнейшие основания. Следовавшие за Паскевичем главнокомандующие были совсем не по месту. Они не усвоили себе характера войны, которую приходилось вести им, не проявляли своей личной инициативы, не вникали в дух кавказских войск, а между тем горели желанием славы.

При Головине снова начались наступательные движения русских на Кавказ, восток которого был охвачен уже пламенем мюридизма. В 1839 году действия велись тремя отдельными отрядами. На западе – на Черноморском побережье – действовал отряд генерала Раевского, принявшего прежнюю систему устройства крепостей и укреплений в завоевываемом краю. Раевский шел в глубь страны, возводя форты: Головинский, Лазаревский, Раевский. Но крепости, укрепления и форты возводились, а об упрочении их положения думали не особенно много. Как будто все и кончалось только тем, что срубят крепостцу да посадят в нее гарнизон: живи, как знаешь, и покоряй народы… Но, за исключением такого отношения к построенным укреплениям, система в общем была правильная. Русская сила проникала все глубже и глубже в страну непокорных черкесов. Являлись опорные пункты, страна мало-помалу входила в сферу русского влияния. Кубань уже давно перестала быть границею; последняя отодвигалась все далее и была там, где стояли русские укрепления.

Одновременно с Раевским двигался на реке Самур дагестанский отряд, находившийся под командою самого корпусного командира, Головина, принявшего на себя покорение самурских вольных обществ. Против усилившегося Шамиля был направлен третий отряд – чеченский, которым командовал генерал Граббе. Этот отряд состоял из 8 тысяч человек. Шамиль, узнавший о его движении, успел собрать огромные скопища лезгин и чеченцев и предсказал по всему Дагестану и Чечне, что вступление русских войск в долину реки Андийское Койсу будет для них гибелью. Всякого, кто сомневался в этом предсказании, имам жестоко наказывал и даже объявил, что повесит каждого, кто осмелится предложить ему вступить в мирные переговоры с русскими.

Дагестанский отряд, продвигаясь к Самуру, сбил горцев с их сильной позиции на Аджиахурских высотах. Это было 31 мая, а 3 июня Головин овладел аулом Ахты, у которого было заложено укрепление; но вся тяжесть борьбы с Шамилем выпала на долю отряда Граббе.

Первая битва с мюридами у чеченского отряда произошла 31 мая за аул Аргуань. В этом ауле укрепился сам Шамиль с десятитысячным скопищем лезгин. Граббе явился со стороны крепости Внезапной и попробовал бомбардировать Аргуань. Бомбардировка оказалась бесполезною: ядра не брали прочно построенные сакли, и войскам пришлось идти на штурм. С барабанным боем кинулись на завалы апшеронцы, куринцы и кабардинцы. Они образовали три штурмовые колонны. Лезгины встретили их губительным огнем, а затем кинулись на атакующих в шашки. Сам Шамиль ободрял своих воинов, но натиск русских был настолько стремителен, что после отчаянного боя горцы, несмотря на свое численное превосходство, разбежались, и сам Шамиль укрылся в горном ауле Ахульго.

Ахульго – не один аул, а два: Старый и Новый Ахульго. Вот как описывают их историки Кавказской войны. Старый и Новый Ахульго занимали два огромных утеса, разделенные между собою глубоким ущельем речки Ашильты. Оба вместе они составляли полуостров, огибаемый с трех сторон рекою Койсу. Верхние площадки этих утесов, огражденные кругом отвесными и каменистыми скалами, суживаясь к югу, примыкают к окружающим горам только двумя узкими перешейками. От Старого Ахульго тянется хребет вдоль берега Койсу, над Новым высится, почти отвесно, остроконечная вершина, на которую можно было взобраться только поодиночке. На этой вершине горцами была возведена башня, носившая наименование Сурхаевой. Обрывы обоих утесов, изрытые множеством пещер, ниспадали к Ашильте и к самому Койсу. В одном месте оба утеса сближались между собою до того, что между ними было перекинуто несколько бревен, под которыми была пропасть более чем в 20 сажен глубины. Оба Ахульго стояли гораздо выше этого моста, и спуски к нему из аулов были так круты, что даже привычные ко всяким кручам горцы должны были кое-где устроить деревянные подмостки. Река Койсу, протекая между утесистыми берегами, также суживается, и в одном месте, напротив Старого Ахульго, через нее были набросаны бревна, заменявшие мост. Вообще вся местность вокруг обоих Ахульго чрезвычайно сурова и дика. Горы каменистые, бесплодные, как будто все в трещинах. Шамиль, кроме того, укрепил это неподступное горное гнездо еще многими искусственными укреплениями. Оба гребня, которыми Старый и Новый Ахульго примыкали к соседним горам, были глубоко перекопаны и над ними высились каменные постройки с бойницами. В Новом же Ахульго, перед переднею башнею, было устроено нечто вроде бастиона: две каменные постройки, соединенные траншеей, откуда можно было бы обстреливать все передовые подступы, если бы была взята передняя башня. Кроме того, были устроены боковые ложементы и множество завалов, возведенных с таким расчетом, что впереди не было ни одной точки, которая во время штурма осталась бы не осыпанною пулями.

После поражения в Аргуани Шамиль засел в Ахульго с 4 тысячами своих приверженцев, из которых более тысячи имели прекрасное вооружение. Сотня отчаянных фанатиков-мюридов заняла Сурхаеву башню, и вот теперь русским войскам предстояло штурмовать это неприступное дикое горное гнездо.

Взятие Ахульго

О штурме этой горной твердыни без продолжительной подготовки нечего было и думать. Граббе решил осадить сперва Шамиля и штурмовать лишь тогда, когда удастся подойти к Ахульго как можно ближе. 12 июня 1839 года начались осадные работы. На правом берегу Койсу укрепились два батальона кабардинцев, у переправы, нанеся завалы и сняв с моста настилку, засели две роты апшеронцев. Но нужно было избрать наиболее выгодные пункты и для других войск. Эти пункты приходилось разыскивать, можно сказать, на ощупь – путем усиленных рекогносцировок в невозможно пересеченной и гористой местности. Были раскинуты колонны, бродившие по горам под меткими выстрелами из Ахульго и с Сурхаевой башни.

Шамиль тоже не бездействовал. Во все лезгинские общества им были разосланы гонцы, призывавшие горцев на помощь имаму. Лезгины откликнулись, и 18 июня 1839 года перед Ахульго появилось четырехтысячное скопище под начальством Ахверды-Магомы. Это скопище было отогнано колонною генерала Лабинцева, но оно не ушло совсем и остановилось в нескольких верстах, постоянно грозя русскому расположению. Было получено известие о приближении новой партии горцев, и Граббе, чтобы обезопасить себя, двинулся сам на Ахверды-Магому. 21 июня произошло сражение, и горцы были не только разбиты, но даже рассеяны. Однако Шамиль, воспользовавшись уходом главных сил русского отряда, произвел вылазку и уничтожил осадные работы. Граббе вернулся 23 июня и возобновил их, но вместе с тем решил уничтожить Сурхаеву башню, наиболее мешавшую штурму Ахульго. Штурм Сурхаевой башни был произведен 29 июня, но русские были отбиты. Тогда Граббе начал 4 и 5 июля бить по башне из пушек. Бомбардировка оказалась вполне удачным средством, и башня была разрушена русскими ядрами, а пробравшиеся во время артиллерийского боя охотники выбили с утеса уцелевших мюридов. Ликованию в русском лагере конца не было. Взятие Сурхаевой башни, командовавшей над всею местностью, обещало и взятие Ахульго. А в это время прибыло еще подкрепление – три батальона ширванцев под командою полковника Врангеля и четыре орудия.

С прибывшими подкреплениями под Ахульго собрались теперь тринадцать батальонов и тридцать орудий. Граббе 16 июля рискнул штурмовать горное гнездо. Однако, несмотря на геройские усилия, штурм был неудачен.

Наступление русских на завалы не поддается даже описанию. Люди гибли, но продолжали бой. Тяжело ранен был командир ширванцев Врангель. Русские герои ворвались было в передовые укрепления, и даже отчаянные фанатики-мюриды начали отступать перед ними; мало того, они уже побежали было, но в это время женщины с малолетними детьми кинулись перед бежавшими, остановили их и повернули на русских, сами вмешавшись в их толпу и рядом с ними ударив на врага. Штурм был отбит всюду.

Известие о неудаче русских разнеслось по горам, и к Шамилю стали отовсюду прибывать подкрепления. Даже Гимры и те выслали своих воинов. Привозили съестные припасы, порох.

Но только через месяц Граббе нашел возможным возобновить свои попытки. В это время русские войска успели приблизиться к Ахульго, устроить подступы, возвести батареи, и наконец новый штурм был назначен на 17 августа.

«В этот день, – рассказывает А. Юров в своей статье „Три года на Кавказе“, – с рассветом, едва солнечные лучи скользнули по вершинам угрюмых ахульгинских утесов, загремели все наши орудия. Первый батальон Куринского полка, имея во главе охотников, спустился крытою галереею и быстро начал подниматься на скалу, несмотря на град камней и пуль из всех завалов. Отчаянное мужество мюридов, засевших в передовом укреплении, не могло остановить наших солдат с генералом Пулло и подполковником Цыклауровым, лично ставшими впереди штурмующих; передовое укрепление Новое Ахульго частью было занято, а вслед за тем наши саперы успели проделать всход и втащить туры и фашины для устройства ложемента. Егеря, стесненные на узком пространстве, ограниченном с обеих сторон обрывами, не могли даже выстроить взводную колонну, а между тем горцы, засыпая их пулями, по временам бросались в шашки. Не видя спасения и решившись дорого продать свою жизнь, они с диким отчаянием прорывали наш строй и погибали на штыках или же умирали на скалах, постепенно взламываемых. Кровопролитный бой за обладание этим ключом неприятельской позиции, всю важность которого отлично сознавали горцы, длился до полудня. Потеряв надежду удержать за собою Новый Ахульго, Шамиль в час пополудни поспешил выставить белый флаг и, когда пальба с нашей стороны прекратилась, немедленно выслал к генералу Граббе в аманаты своего любимого старшего сына Джамалэддина.

Урон неприятеля был так велик, что в сутки горцы едва успели убрать все свои тела. Преданнейшие и испытанные мюриды имама до того пали духом, что умоляли его скорее согласиться на все требования русского начальства. Переговоры начались 17 августа. Для ускорения их хода было решено, что исправлявший должность начальника отрядного штаба генерал-майор Пулло будет иметь личное свидание с Шамилем впереди расположения наших войск, в самом Ахульго. Имам долго колебался, опасаясь какого-нибудь злого умысла с нашей стороны, но наконец согласился, и 18-го числа Пулло с небольшою свитою взошел на Ахульго. Шамиль вышел навстречу, усадил гостя на разостланный ковер и беседовал с ним около получаса.

Все старания и убеждения Пулло оказались бесплодными: горский предводитель не соглашался именно относительно главного пункта – он просил себе разрешения жить в горах, а сыну, отданному уже в аманаты, – в Чиркее под присмотром Джамала. Свидание оказалось бесполезным вопреки всем нашим ожиданиям. Переговоры опять затянулись; Граббе получил от Шамиля два письма, на которые нельзя было согласиться, а между тем условленный трехдневный срок перемирия уже истекал. Видя, что Шамиль начинает становиться все более неуступчивым, Граббе, озабоченный скорым наступлением дождливой и холодной осени, решил не терять более драгоценного времени и во что бы то ни стало покончить с Ахульго.

На рассвете 21-го числа штурм возобновился. Генерал Лабинцев двинул 1-й батальон кабардинцев на неприятельскую постройку бастионного начертания, обороняемую пробравшимся в крепость Ахверды-Магомою. По первым выстрелам у перекопа Шамиль направил сюда большую часть гарнизона; завязался кровопролитный бой не на жизнь, а на смерть. Вскоре левая сакля была взята, правая же, наиболее недоступная по своему положению, держалась целый день, несмотря на то что мы испробовали все средства: бросали на дно рва ручные гранаты, заваливали его фашинами и турами и проч. Наконец ночью саперы начали устраивать мину, высекая галерею в сплошной глыбе камня. Сакля была обрушена, и все ее защитники погибли под развалинами или пали под штыками ожесточенных упорною защитою солдат. Кабардинцы немедленно заняли взятую с боя постройку и наскоро прикрылись от неприятельских выстрелов. Все было подготовлено для последнего решительного боя, но наступившее утро ясно показало нам упадок духа гарнизона, оставшегося без главы, так как имам, видя, что дело проиграно, поспешил бежать с семьею и несколькими преданными мюридами, приказав горцам перейти для последней отчаянной обороны в Старый Ахульго.

С рассветом было замечено большое движение на Новом Ахульго: женщины с детьми поспешно уходили в старый замок, унося все свое имущество. Этой минутой тотчас воспользовался Граббе; он приказал артиллерии усиленно обстреливать неприятельские завалы, а двум апшеронским ротам и двум ротам Кабардинского полка перейти в наступление. Кабардинцы и апшеронцы быстро бросились к аулу, опрокидывая перед собою толпы горцев, изумленных неожиданным натиском. Вслед за ними двинулись: слева – шесть кабардинских рот, а справа – второй куринский батальон. Очистив все траншеи и завалы и обойдя пещеры, где засели мюриды, войска проникли в самое селение. Завязался отчаянный бой; даже женщины оборонялись с исступлением, бросаясь без всякого оружия на сплоченный ряд наших штыков. Вскоре сопротивление горцев было сломлено, и они бросились бежать в ущелье реки Ашильты, в старый замок и пещеры; лишь двести отчаянных фанатиков, окруженные со всех сторон, заперлись в саклях и продолжали отстреливаться. Бой разбился на мелкие рукопашные схватки, и к полудню на Новом Ахульго не осталось ни одного неприятеля.

Между тем на Новом Ахульго, напротив Старого, были поставлены два орудия. Там замечалась большая суматоха; часть горцев еще не успела перейти мостик и спускалась к нему по весьма трудной тропинке; за ними бросились войска правой колонны, а в это время туда уже вторгся 3-й апшеронский батальон майора Тарасевича. В то время, когда на Новом Ахульго бой был уже в полном разгаре, около десяти часов утра генерал Пулло по приказанию Граббе двинул 3-й батальон апшеронцев на приступ к Старому Ахульго. Апшеронцы, воодушевленные успехом правой колонны и личным примером храброго майора Тарасевича, не дали врагу опомниться – они быстро начали подниматься на утес, где толпы Шамиля искали последнего убежища.

Путь колонне указывал Генерального штаба штабс-капитан Шульц, тяжело раненный в третий раз во время блокады, но тем не менее не пропускавший ни одного штурма. По узкой тропинке для одного человека поднялись апшеронцы на плоскость Старого Ахульго, изрытую пещерами и подземными саклями, покрытую башнями и завалами, и мгновенно заняли главнейшие пункты. Неприятель, сосредоточивший все свое внимание на происходившем в новом замке, как видно, вовсе не ожидал натиска. Он заметил голову колонны только тогда, когда она уже поднялась на утес, и встретил ее залпом; но уже было поздно: апшеронцы ринулись вверх и опрокинули горцев штыками. Часть гарнизона положила оружие, но около 600 мюридов продолжали защищаться с ожесточением. По прибытии передовых частей войск с Нового Ахульго и после продолжительного боя фанатики были истреблены до последнего. В два часа дня 22 августа на обоих Ахульго развевались русские знамена.

Потери неприятеля были огромны: до 700 тел устилали поверхность обоих утесов, вообще же насчитано было более тысячи трупов; много убитых было унесено быстрым течением Койсу. В плен было взято до 900 человек, большею частью стариков, женщин и детей. С трудом мирились гордые горцы со своим положением; несмотря на полное изнурение и раны, некоторые бросались на штыки часовых, предпочитая смерть позорному плену. Наш урон в бою 21 и 22 августа был велик, но не настолько, как следовало ожидать, судя по обстановке, в которой войскам пришлось драться. Из строя выбыло: убитыми 6 офицеров и 150 нижних чинов, ранеными 1 штаб– и 15 обер-офицеров, 494 нижних чина и контуженными 2 офицера.

Так окончилась осада Ахульго, составляющая одну из блистательнейших страниц истории Кавказской армии».

Генерал-адъютант Граббе благодарил войска за их подвиги в следующем приказе по Чеченскому отряду от 22 августа 1839 года:

«Гг. генералы, штаб– и обер-офицеры и вы все, нижние чины отряда! Вы совершили подвиг необыкновенный, достойно увенчавший ряд успехов этой экспедиции. Вы отпраздновали высокоторжественный день венчания на царство великого государя славным боем, в котором каждый вел себя так, как будто чувствовал на себе ободрительный взгляд любимого монарха. Я знал вас, когда при начале действий приказом объявил, что не признаю с вами ничего недоступного и неодолимого. Я всего от вас требовал, потому что всего надеялся, – и вы все оправдали. Благодарю вас!»

Сороковой год

Потеряв Ахульго, Шамиль приобрел Аварию… Этот человек как будто был любимцем слепого счастья. Аварию, из-за которой лили кровь его предшественники – Кази-мулла и Гамзат-бек, – Шамиль приобрел без выстрела… Русские распорядители судеб края страдали сильнейшею близорукостью. Авария еще со времен Ермолова была верна русским. Аварские ханы одни отсиживались в своем Хунзахе против неистовых мюридов. Когда Гамзат-бек перебил аварских ханов, правителем Аварии стал юный Хаджи-Мурат, о котором И. Н. Захарьин в своей книге «Кавказ и его герои» говорит, что этот аварский наиб соединял в своем лице почти все, что, по понятиям горцев, должен был иметь истинный герой: высокий рост, громадную физическую силу, красоту лица, беззаветную храбрость и отвагу, сильное самолюбие и не менее сильное чувство мести. Жизнь этого человека была полна самыми удивительными приключениями, а смерть исполнена высокого трагизма. Родись этот даровитый несчастливец не в горном ауле Аварии, а среди какой-либо другой нации, более цивилизованной, из него вышел бы знаменитый герой. Это была сильная даровитая натура, но не туда кинула его судьба.

Хаджи-Мурат при избрании аварским ханом сам чувствовал себя настолько юным, что добровольно уступил правление Ахмету, хану мехтулинскому. Когда после убийства Гамзат-бека Шамиль пробовал овладеть Аварией, только благодаря влиянию Хаджи-Мурата Авария осталась верною России, и вот этого преданного России владельца Головин по непроверенному доносу его личных врагов обвинил в сношениях с Шамилем, приказал схватить, заковать в кандалы и под конвоем отправить в Темир-Хан-Шуру. Это было неслыханным унижением и позором для гордого родовитого горца.

По дороге конвойный начальник из жалости заменил кандалы веревкою, так как идти по горам пришлось пешком. При переходе по горной тропинке Хаджи-Мурат бросился в пропасть, куда увлек и своих конвойных. Остальные были уверены, что отчаянный горец разбился, и даже не стали искать его труп. Однако каким-то чудом Хаджи-Мурат спасся, и вскоре после этого Шамиль, противником которого он был до тех пор, получил от него такое письмо:

«Ты узнал мою храбрость, когда я защищал против тебя Хунзах. Желать ли испытать ее теперь, когда я хочу биться рядом с тобой?»

Шамиль, незадолго перед тем потерявший Ахульго, с величайшей радостью и поспешностью принял предложение Хаджи-Мурата, имевшего громадное значение и влияние в Аварии и Дагестане. С переходом Хаджи-Мурата к Шамилю дело газавата, то есть священной войны против русских, меняло свой характер в Аварии, и власть Шамиля получила новый блеск и распространение.

Имам тотчас же послал Хаджи-Мурату письменный ответ, в котором раскрывал ему свои объятия и предсказывал, что скоро русский двуглавый орел сожжет свои крылья на сияющем полумесяце, красующемся на знамени правоверных…

По прибытии Хаджи-Мурата Шамиль оказал ему величайшее доверие и сделал его своим первым наибом. А за Хаджи-Муратом действительно перешла на сторону мюридизма и вся Авария. Чего не смогли сделать долголетние усилия Шамиля и его мюридов, то сделало влияние одного человека – Хаджи-Мурата. Потеряв из среды своего влияния Аварию, русские власти окончательно потеряли и свое влияние над Дагестаном, через что и отдалили на много лет его подчинение и завоевание.

Что за храбрец был Хаджи-Мурат, лучше всего рисует его попытка выкрасть во время бала из занятой двадцатипятитысячным гарнизоном Темир-Хан-Шуры главного начальника края, генерал-лейтенанта Орбелиани. Попытка не удалась лишь потому, что Хаджи-Мурат, не знавший расположения Темир-Хан-Шуры, принял ярко освещенный госпиталь за дворец генерала и ворвался в него. Несмотря на поднявшуюся тревогу, он успел ускакать от погони.

При наместнике Воронцове Хаджи-Мурат явился к русским с покорностью, но, оскорбленный недоверием наместника, бежал от конвоя и при погоне был убит.

Хаджи-Мурат, увлекши за собой Аварию, перешел на сторону Шамиля в «сороковом году», то есть в 1840 году – самом тяжелом из всех годов борьбы за Кавказ. Авария была потеряна, с нею вместе и весь Нагорный Дагестан, а вскоре отложилась и Чечня. А к этому еще прибавилось полное успехов возмущение горцев на Западном Черноморском Кавказе. Чечня восстала из-за несвоевременно сделанной попытки обезоружить чеченцев. Шамиль ловко воспользовался озлоблением, вызванным приказом о разоружении, и поднял против русских сперва ауховцев, потом ичкерийцев, а за ними и остальные чеченские племена. В Чечню был послан отряд под начальством генерала Галафеева. Этот отряд ходил на поиски, искал скопища чеченцев в непроходимых лесах; происходили ожесточенные схватки и битвы, из которых особенно кровопролитною была битва на реке Валерик, описанная Лермонтовым:

Едва лишь выбрался обоз

В поляну, дело началось;

Чу! в арьергард орудья просят;

Вот ружья из кустов выносят,

Вот тащат за ноги людей

И громко кличут лекарей;

А вот и слева, из опушки,

Вдруг с гиком кинулись на пушки;

И градом пуль с вершин дерев

Отряд осыпан. Впереди же

Все тихо – там между кустов

Бежал поток. Подходим ближе.

Пустили несколько гранат;

Еще подвинулись; молчат;

Но вот над бревнами завала

Ружье как будто заблистало;

Потом мелькнули шапки две;

И вновь все спряталось в траве.

То было грозное молчанье,

Недолго длилося оно,

И в этом странном ожиданье

Забилось сердце не одно.

Вдруг залп… глядим: лежат рядами,

Что нужды? здешние полки

Народ испытанный… «В штыки,

Дружнее!» – раздалось за нами.

Кровь загорелася в груди!

Все офицеры впереди…

Верхом помчался на завалы,

Кто не успел спрыгнуть с коня…

«Ура!» – и смолкло. «Вон кинжалы,

В приклады!» – и пошла резня.

И два часа в струях потока

Бой длился. Резались жестоко,

Как звери, молча, с грудью грудь,

Ручей телами запрудили.

Хотел воды я зачерпнуть…

(И зной, и битва утомили

Меня), но мутная волна

Была тепла, была красна.

И такая битва была не единственная. Победы в этой галафеевской экспедиции не принесли пользы; самые ничтожные неудачи по последствиям их были тяжелее серьезных поражений.

Пока возились с Малой Чечней, Шамиль подчинил себе Салатавию, занял Аварию, и к нему присоединился старшина горских обществ на Андийском Койсу знаменитый Кибит-Магома. Силы имама возросли так, что бороться с ним Кавказской линии было уже не под силу. Чеченцы осмелели и делали набеги на Терек, причем скопища их были так велики, что однажды они чуть не овладели Моздоком.

На Черноморском Кавказе, или на правом фланге линии, дела русских были еще хуже.

Еще до экспедиции Раевского там поднялись против русских убыхи, во главе которых стоял уважаемый ими уздень[9] Хаджи-Берзек; в то же время среди черкесов появился убежавший из Сибири сосланный туда артиллерийский поручик Якубович, один из выдающихся героев ермоловского времени. Он принял ислам, устроил лабораторию для выделки пороха, дал горцам некоторую военную организацию. Европейские – главным образом турецкие и английские – агенты-подстрекатели тоже не дремали; они всеми силами разжигали ненависть черкесов против русских и наконец так наэлектризовали простодушных и легковерных дикарей, что те поклялись или победить, или погибнуть.

Экспедиция генерал-лейтенанта Раевского состоялась в 1839 году. Головинское укрепление было возведено при устье реки Субаши, Лазаревское – при устье реки Псезуапе, укрепление Раевского – между Анапою и Новороссийском. Эти укрепления образовали Черноморскую береговую линию, но они были построены кое-как, вооружены тоже небрежно, а в Лазаревское даже не была доставлена артиллерия.

Между тем ослепленные фанатизмом и яростью черкесы сходились к Хаджи-Берзену из самых дальних аулов Закубанья. Каждое племя составляло особый отряд, имевший определенную организацию. Вооружение черкесов было превосходное – они в изобилии получали его через Турцию из Европы; боевых снарядов тоже было много, и вот в феврале 1840 года черкесы двинулись на Лазаревское укрепление. Они были так уверены в своем успехе, что захватили даже арбы для увоза добычи. 7 февраля они уже нахлынули к Лазаревскому. Гарнизон укрепления был захвачен почти врасплох. Ворвавшись, черкесы кинулись прямо к казармам и офицерскому зданию. Командовавший в Лазаревском капитан Марченко, офицеры и почти все солдаты были изрублены (гарнизон Лазаревского укрепления был от Тенгинского полка). В плен к черкесам попали только десять человек.

После Лазаревского черкесы овладели 29 февраля Вельяминовским укреплением и 10 марта ударили на Головинское, но здесь были разбиты.

Эта неудача не охладила их пыла. Отхлынув от Головинского, двенадцатитысячное скопище черкесов всею своею массою навалилось на устроенное еще в 1837 году Вельяминовым укрепление Михайловское, названное так в честь великого князя Михаила Павловича.

Укрепление Михайловское

В Михайловском укреплении было 500 человек гарнизона, набранного из полков Тенгинского и Навагинского и из Черноморского линейного батальона. Солдаты были старослуживые, привыкшие к боям с черкесами и, кроме того, беззаветно любившие своего начальника, капитана Лико. Лико сумел своим справедливым отношением к солдатам сплотить их около себя. Его слово было для них законом. При первом же известии о взятии черкесами Лазаревского укрепления он понял, что и Михайловскому не миновать той же участи. Хотя в гарнизоне числилось 500 человек, но среди них было столько больных, что оставшихся на ногах солдат не хватало для непрерывной линии ружейной обороны. Лико созвал офицеров и в их присутствии сообщил гарнизону о близкой опасности и о том, что «русские не сдаются». Ответом ему было единодушное «ура!». Тогда Лико объявил, что он взорвет пороховой погреб, в случае если черкесы ворвутся в укрепление. Новое «ура!» явилось как бы подтверждением общего согласия на это. Были вызваны охотники, которые в случае несчастия должны были бы взорвать порох. Вышло десять человек, и из числа их Лико выбрал рядового Тенгинского полка Архипа Осипова. Иеромонах Паисий, находившийся в Михайловском укреплении для отправления духовных треб, благословил героя на верную смерть. После этого Лико распределил всех по местам, и гарнизон замер в напряженном ожидании беспощадного врага.

Ночью на 22 марта, рассказывается в истории Тенгинского полка, часовые на валах заметили сигнальные огни, расположенные в трех местах. У многих защемило сердце, и все почувствовали, что наступает торжественный момент. Молча, осеняя себя крестным знамением, солдаты выходили из казарм и занимали заранее назначенные места: на фасе, обращенном к реке Пшаде и Джубгскому ущелью, стала третья рота Черноморского линейного батальона, напротив на фасе, обращенном к реке Волане, вторая рота того же батальона; гребень бруствера северной батареи заняли тенгинцы и навагинцы. Первые флангом примыкали к Богатырской, а вторые – к Джубгской батареям. Резерв в 40 человек от роты Навагинского полка расположился между гауптвахтой, пороховым погребом и цейхгаузом; в последнем, вследствие недостаточных размеров порохового погреба, были сложены гранаты и патроны.

Ночь выдалась особенно темная; ни зги не было видно вокруг; море бушевало; ветер чуть слышно доносил отдаленный лай собак, выгнанных за укрепление. Едва стало рассветать, как вдали обозначились темные толпы горцев. Когда передовые части неприятеля подошли наконец на пушечный выстрел, с Джубгского бастиона грянуло орудие; вслед за тем раздался неистовый гик, и неприятель, неся в руках лестницы и двигаясь стройною массою с развевающимися значками, бросился на штурм. С бастиона успели сделать вдоль рва укрепления еще один выстрел картечью, наполнивший ров множеством трупов. Это не остановило горцев: взбираясь по лестницам и цепляясь крючьями за туры и углы бойниц, они полезли на гребень бруствера. Здесь завязался отчаянный рукопашный бой. Несколько раз рота линейного батальона с подоспевшими взводами тенгинцев и навагинцев штыками опрокидывала черкесов, сталкивала их лестницы, но они, как саранча, шагая через трупы своих товарищей, снова появлялись на валу и снова опрокидывались. После нескольких подобных неудач пешие горцы обратились в бегство, но расположенная сзади них конница без милосердия стала рубить шашками малодушных и вернула их обратно. Тогда вторично раздался ужасный гик, и громадная толпа, подобно волне, снова хлынула на укрепление и смяла последние остатки третьей роты линейного батальона. Подпоручик Краумзгольд, видя, что Джубгская батарея уже занята неприятелем, со словами: «Не робеть!» – бросился туда с намерением возвратить обратно потерянный пункт, но, будучи ранен и споткнувшись, упал и был увлечен горцами в плен. Подавляя своею численностью, неприятель успел разделить гарнизон на две части: девятая рота тенгинцев отступила на кавалер-батарею, шестая же навагинцев и вторая рота линейного батальона были притиснуты панцирниками к пороховому погребу и гауптвахте, где и завязалась главная схватка. Здесь руководил боем сам Лико. От полученной раны в левую бровь кровь заливала ему глаза; кость правой ноги выше ступни была раздроблена, но доблестный начальник продолжал отдавать приказания, опираясь на шашку и в левой руке сжимая кинжал. В это время из толпы выделился горец, тот самый, который был нашим лазутчиком и предупредил о готовящемся нападении. Выйдя вперед, он обратился к начальнику гарнизона и предложил добровольно сдаться.

На это Лико крикнул: «Ребята, убейте его! Русские не сдаются!» Приказание в точности было исполнено. Тогда озлобленные горцы с еще большею яростью накинулись на горсть храбрецов; силы наши быстро начали таять. Три часа уже длилось сражение, все офицеры были перебиты, начальство перешло в руки юнкеров и нижних чинов из дворян.

Ружья до того накалились, что невозможно было их держать в руках. В одном месте укрепления шла неравная борьба. Рядовой Тенгинского полка Александр Федорович, прижавшись спиною в угол бруствера и лихо работая штыком и прикладом, отбивался от нескольких десятков горцев…

Укрепление уже пылало; больница раньше всех была подожжена горцами, и в пламени пожара погибло до ста человек тяжелобольных. На всех бастионах уже развевались красные значки горцев, знаменуя их победу. Последняя горсть тенгинцев, отступившая к внутренней батарее, оборотила четыре орудия внутрь укрепления и совместно с оставшимися в живых артиллеристами обдавала картечью толпы горцев, которые рыскали с окровавленными кинжалами и шашками по укреплению в поисках добычи.

Архип Осипов все время находился здесь и подносил заряды к орудиям; он два раза уже успел сбегать к пороховому погребу и каждый раз по возвращении сообщал, что там толпится несметное число горцев. Действительно, черкесы густою толпою окружили пороховой погреб, рубили двери, разрывали крышу, разбивали стены. Видя, что настал момент выполнить данную клятву, Осипов со словами: «Пойду, сделаю память!» – с пылающим фитилем устремился в промежуток между казармою и цейхгаузом. Тенгинцы в числе 40 человек, имея во главе рядового Иосифа Мирославского, бросились вслед за ним, штыками пролагая дорогу к батарее, обращенной в сторону моря, с намерением присоединиться к навагинцам и совместными усилиями выбросить неприятеля за валы. Едва тенгинцы достигли цейхгауза, потеряв по пути 20 человек убитыми, Архип Осипов крикнул: «Пора, братцы! Кто останется живым, помни мое дело!» – и с этими словами побежал к пороховому погребу.

Вслед за тем раздался страшный треск, все содрогнулось, и целый столб дыма с пламенем, с человеческими трупами, с камнями, взвился на воздух!..

Все смолкло, и солнце, не дойдя еще до полудня, осветило только кровавую картину смерти и разрушения.

В первый момент у защитников и нападающих опустились руки, и все застыли на своих местах. Очнувшись, горцы в ужасе торопливо стали убегать и только через несколько времени, видя, что удар не повторяется, пришли в себя и стали по одному возвращаться обратно; тогда они взяли в плен двух офицеров, в том числе и Лико, и до 80 человек израненных нижних чинов.

Геройская защита Михайловского укрепления на Черноморской береговой линии обратила на себя внимание императора Николя I, который, в воздаяние отлично усердной службы и особенных трудов, переносимых войсками, щедро наградил их.

Высочайше повелено было штаб– и обер-офицерам Михайловского гарнизона убавить один год к выслуге ордена Святого Георгия, а всем нижним чинам уменьшить один год службы. Вместе с тем в приказе по военному ведомству от 8 ноября 1840 года было объявлено следующее:

«Устроенные на восточном берегу Черного моря укрепления, основанные для прекращения грабежей, производимых обитающими на том берегу черкесскими племенами, и в особенности для уничтожения гнусного их промысла – торга невольниками, – в продолжение зимы и начала весны нынешнего года подвергались непрерывным со стороны их нападениям. Выбрав это время, в которое береговые укрепления, по чрезвычайной трудности сообщения, ниоткуда не могли получить помощь, горцы устремились на оные со всеми силами. Но в ожесточенной борьбе с горстью русских воинов они встречали везде мужественное сопротивление и геройскую решимость – пасть до последнего человека в обороне вверенных им постов.

Гарнизоны всех этих укреплений покрыли себя незабвенною славою. Из них в особенности гарнизон укрепления Михайловского явил пример редкой неустрашимости, непоколебимого мужества и самоотвержения. Состоя из 500 только человек под ружьем, он в продолжение двух часов выдерживал самое отчаянное нападение свыше 11 тысяч горцев, внезапно окруживших укрепление, несколько раз отбивал их и принуждал к отступлению. Но, когда наконец потерял в жестоком бою большую часть людей, гарнизон не видел уже возможности противостоять неприятелю, в двадцать раз его сильнейшему, он решился взорвать пороховой погреб и погибнуть вместе с овладевшими укреплением горцами.

На подвиг этот, по собственному побуждению, вызвался рядовой Тенгинского пехотного полка Архип Осипов и мужественно привел его в исполнение. Обрекая себя на столь славную смерть, он просил только товарищей помнить его дело, если кто-либо из них останется в живых. Это желание Осипова исполнилось. Несколько человек храбрых его товарищей, уцелевших среди общего разрушения и погибели, сохранили его завет и верно его передали. Государь император почтил заслуги доблестных защитников Михайловского укрепления в оставленных ими семействах. Для увековечения же памяти о достохвальном подвиге рядового Осипова, который семейства не имел, его императорское величество высочайше повелеть соизволил: сохранить навсегда имя его в списках 1-й гренадерской роты Тенгинского пехотного полка, считая его первым рядовым, и на всех перекличках, при опросе его имени, первому отвечать: „Погиб во славу русского оружия в Михайловском укреплении“.»

На горцев эта удача подействовала воспламеняюще. Они уже считали себя победителями и двинулись было к Кубани. Здесь сперва их тоже ожидал успех. Они взяли и разорили укрепление Николаевское и ударились на Абинскую крепость. Но здесь все их попытки овладеть ею кончились неудачею. Трижды кидались горцы на штурм, и каждый раз русские отбивали их, нанося страшный урон. Абинска горцы так и не смогли взять. Они отхлынули в свои земли, не упрочив за собой ничего, что дали им первые весенние успехи. За лето русские успели оправиться, и к осени на правом фланге появились укрепления Зассовское, Махошевское, Темиргоевское – на Лабе, а на Черноморской линии были возобновлены укрепления Вельяминовское и Лазаревское. Русские опять прочно стали на Западном Кавказе, и тогда началась борьба упорная, беспощадная. Не было того, что обыкновенно принято называть сражением, битвою, происходили отдельные схватки, стычки, – словом, началась «малая война», в которой противники постоянно менялись своими ролями. Не было ни обороняющихся, ни наступающих, были только отчаянные борцы, стремившиеся лишь к отдельным победам. Весь огромный край был охвачен войною, которой и конца не предвиделось. Упорство горцев объяснялось, главным образом, тем, что они получали все необходимое для борьбы из соседней Турции. Россия же не могла уделять много сил правому флангу, то есть Закубанью. Борьба на левом фланге, несмотря на победы под Ахульго и в лесах Чечни, все разгоралась и разгоралась, а тут еще приходилось напряженно следить за центром, то есть за обеими Кабардами. С этого времени почти все усилия русских были направлены на Дагестан и Чечню; правый же фланг был предоставлен своим собственным силам.

Успехи Шамиля

Выше упоминалось об экспедиции в Чечню генерала Галафеева и о битве на реке Валерик 11 июля 1840 года. Эта битва окончилась для русских неудачею, точно так же, как и ряд последовавших за нею более мелких сражений, но особенностью этой войны было то, что русские, несмотря на свои частичные неудачи, все-таки шли вперед и даже преследовали отходившие перед ними скопища лезгин и чеченцев. В сентябре генерал-майору Клюге фон Клюгенау удалось настигнуть Шамиля у аула Гимры, уже прославленного победою русских над Кази-муллою, и здесь имаму было нанесено страшное поражение, на несколько времени значительно охладившее боевой пыл горцев. Шамиль затих, и русские, воспользовавшись этим затишьем, организовали для борьбы с горцами четыре отряда: Дагестанский – в Темир-Хан-Шуре, Чеченский – в крепости Внезапной, Назрановский отряд и Лабинский – в Прочном Окопе. Последний отряд, которым командовал генерал Засс, предназначался для действия на правом фланге; первыми тремя командовали генералы Головин, Граббе, Барятинский. Сперва казалось, будто Дагестан и в самом деле смирился перед грозной русской силой. По крайней мере, один из самых выдающихся сподвижников Шамиля, Кибит-Магома, потерял всех своих воинов, разошедшихся по домам после сражения под Гимрами. Но это был ничтожный успех. У Шамиля была уже прочная власть, распространявшаяся далеко за пределы Аварского Койсу, Казикумыкского ханства и почти до Главного Кавказского хребта. Вся Авария благодаря его сближению с Хаджи-Муратом признавала его своим повелителем, и в руках русских оставался только один Хунзах, представлявшийся как бы маленьким островком среди бушующего моря. Дабы успокоить аварцев, против них был послан сильный отряд генерала Бакунина, но этот отряд потерпел столь тяжелую неудачу при штурме аула Цельмес, что сменивший смертельно раненного Бакунина подполковник Пассек с величайшим трудом привел в Хунзах незначительные его остатки.

Как и всегда, успех сразу поднял дух горцев. Чеченцы кинулись на Военно-Грузинскую дорогу и разграбили там Александровское военное поселение. Шамиль тоже начал наступательное движение и, выйдя со своими мюридами из горных теснин, где в ауле Дарго была его резиденция, кинулся на Назрань, защищаемую небольшим отрядом полковника Нестерова. Здесь нападение было отбито, а вскоре после этого Головин и Граббе атаковали имама в ауле Чиркей. Битва произошла 15 мая 1841 года. Горцы были выбиты из Чиркея, и Шамиль бежал; но это не остановило его. Не остановило его и то, что на месте Чиркея появилось русское укрепление Евгениевское. Шамиль вскоре появился в Чечне и овладел аулом Гергебиль, преграждавшим проход в Мехтулу. Это было одной из величайших его удач в этот период войны: все пути сообщения русских с Аварией были прерваны и борьбу приходилось начинать почти снова…

В это-то время Головин и был заменен генерал-адъютантом Нейдгардтом, человеком педантического склада ума, более обращавшим внимание на внешность и форму, чем на существо дел.

Нейдгардт был назначен командиром Кавказского корпуса в 1842 году. В начале этого года дела русских на Восточном Кавказе как будто стали поправляться. Начальствовавший в Северном Дагестане генерал Фези нанес мюридам несколько поражений, а в Казикумыкском ханстве генерал князь Аргутинский-Долгоруков разбил наголову самого Шамиля. Чтобы «доконать» имама, генерал Граббе двинулся со своим отрядом через Ичкерию к его столице Дарго. Четыре дня с беспрестанным боем шли русские дремучими ичкерийскими лесами, и шли для того лишь, чтобы на пятый день убедиться, что дальнейшее движение невозможно. Лес как будто оживал при каждом шаге вперед. С высоты деревьев сыпались пули, вырывая из рядов лучших солдат; горцы были невидимы в лесной чаще, и о штыковом бое нечего было думать. Граббе решил отступить; пошли назад, а враг преследовал по пятам. 60 офицеров и 1700 солдат были потеряны при этом отступлении, и эта потеря ничего не принесла русским. Ичкерийская экспедиция повела лишь к тому, что притихший было Дагестан опять поголовно поднялся вокруг Шамиля. В Дагестан немедленно двинулся в 1843 году командовавший дагестанскими войсками Клюгенау, человек высокой личной храбрости, но у него был перед глазами несчастный пример Граббе. Клюгенау, как подтверждает история, растерялся, действовал нерешительно. На помощь к нему поспешил, совершив переход через главный хребет Кавказа, князь Дргутинский-Долгоруков, но исход экспедиции был все-таки неудачным. В Аварию в это же время опять двинулся с сильным отрядом Граббе и взял с боя аул Игали, но ни там, ни тут русские не могли удержаться, и дошло до того, что подполковнику Пассеку было приказано очистить единственный остававшийся в русских руках аул Хунзах и отойти в Темир-Хан-Шуру.

Пассек, один из тех героев, которыми так гордятся старые кавказские войска, прославил свое имя этим отступлением. Прежде всего, он, покидая Хунзах, устроил так, что пороховой погреб покидаемого укрепления был взорван как раз в то время, когда туда всей своей массой кинулись обрадованные неожиданным успехом горцы, тут же и взлетевшие на воздух. Затем при отступлении около местечка Зиряны огромные скопища горцев окружили отступавшую колонну. Лихим натиском Пассек откинул неприятеля и укрепился в Зирянах. Горцы окружили его, и колонне пришлось отсиживаться более месяца.

Каково было это «отсиживание», лучше всего говорит солдатская песня, сочиненная именно по поводу этого «сидения». Солдаты пели:

Стали есть мы лошадину,

И варили, и пекли.

Вместо соли мы солили

Из патрона порошком.

Сено в трубочках курили,

Распростились с табачком.

Обносились, оборвались —

Все валилось с плеч долой.

Мы рогожки надевали

Вместо бурок и плащей;

Ноги кожей обшивали

После съеденных коней.

Выручил отступавших отряд генерала Гурко, только что, в свою очередь, освобожденный генералом Фрейтагом из блокированной горцами Шуры. Пассек за это геройское отступление из Хунзаха был произведен из подполковников прямо в генерал-майоры и награжден Георгиевским крестом.

Как ни печальны были все эти неудачи, но в такой войне, какая велась на Кавказе, они особенно серьезного значения не могли иметь, ибо никоим образом не влияли на конечную цель всех вообще операций. Силы Шамиля в конце концов должны были бы очутиться в живом кольце, которое, сдавливаясь, уничтожило бы их, но, как и всегда, вмешались кабинетные стратеги, и в несчастном 1843 году был совершенно изменен характер войны.

Еще в 1842 году Кавказ посетил тогдашний военный министр Чернышев. Он был свидетелем возвращения из Ичкерийской экспедиции отряда Граббе и вообразил, что мирное воздействие будет более успешно, чем наступательные движения. Вскоре после возвращения Чернышева в Петербург последовало высочайшее повеление, которым воспрещались всякие экспедиции и предписывалось ограничиваться только обороною. Таким образом, войска должны были оставаться в бездействии, но ближайшим последствием этого было то, что Шамиль двинул на русских всю Чечню, Дагестан и казикумыков. В августе 1843 года мюриды взяли укрепление при ауле Унцукуль, причем был истреблен русский отряд, шедший на выручку осажденным; затем русские были выбиты еще из нескольких укреплений; 11 сентября был взят у русских аул Гоцатль, что прервало пути сообщения Кавказской линии с Темир-Хан-Шурой. Чтобы представить себе трагическое положение, в котором очутились кавказские войска, достаточно сказать, что с 21 августа 1843 года по 15 сентября русские потеряли 55 офицеров, 1500 нижних чинов, 12 орудий, почти все склады провианта и боевых припасов. Все горные общества, дотоле сдерживаемые страхом карательных экспедиций, отложились и восстали против русских. В ноябре Шамиль отнял Гергебиль, возвращенный России генералом Фези. Многочисленные скопища горцев прервали сообщение с Дербентом, Кизляром и всем левым флангом. Выше сказано, что Темир-Хан-Шура была блокирована неприятелем, и эта блокада продолжалась более полутора месяцев. Крепость Низовая, защищаемая гарнизоном в 400 человек, более десяти дней выдерживала атаки многотысячного скопища горцев. К концу 1843 года в руках русских оставались лишь незначительная часть бывшего шамхальства Тарковского, побережье Каспия да клочок Дагестана. Менее чем в полгода было потеряно все, что приобреталось годами тяжелых усилий, ценою тысяч жизней…

К счастью, распоряжение об оборонительной войне было объявлено лишь на 1843 год. Кавказские вожди воспользовались тем, что подтверждения его не последовало, и попробовали возвратиться к прежней своей тактике. В апреле 1844 года князь Аргутинский, действовавший в Кумыке, разбил близ селения Марги мюридов, которыми предводительствовали знаменитые наибы Шамиля – Кибит-Магома и Хаджи-Мурат. Сам Шамиль был разбит у аула Эндери полковником Козловским. В июне у аула Гиллы Пассек с полуторатысячным отрядом разгромил 20 тысяч горцев.

Однако эти погромы не останавливали гордившихся своими недавними успехами горцев. Совершенно неожиданно на Лезгинской линии восстал покорный до сих пор султан елисуйский Даниель-бек, и для рассеяния мятежников понадобился значительный отряд, который под начальством генерала Шварца прошел в Елисуй и овладел главным его аулом, принудив Даниель-бека бежать к Шамилю.

Вообще с возвращением к прежнему характеру войны успехи русских становятся все заметнее и заметнее. Вновь был покорен Даргинский союз (Акуша), на реке Аргуне явилось укрепление Воздвиженское, которым была начата новая Чеченская линия, и вот, когда положение русских войск стало несколько поправляться, пришла радостная весть, что государь, увидав необходимость сосредоточения власти на Кавказе в одних руках, обратил Кавказский край снова в наместничество и званием наместника облек старого кавказца, человека испытанных военных и административных способностей, генерал-адъютанта графа М. С. Воронцова. Это имя говорило Кавказу о том, что пойдут иные порядки и борьба с Шамилем не будет носить тот беспорядочный, неустойчивый характер, которым она отличалась до тех пор.

Воронцов

Имя Воронцова должно быть столь же священно для Кавказа, как и имя Ермолова. В. И. Немирович-Данченко в одном из своих сочинений, посвященных Кавказу, говорит, что Воронцов явился сюда истинным Геркулесом. Это была не только твердая воля, но и воля творческая. Он не знал слова «невозможно», но вместе с тем умел убеждать, не нуждаясь в жестокости. Всегда спокойный, изящно вежливый, он умел выше всего ставить человеческое достоинство. Скромный в своих личных требованиях, Воронцов никогда не принижал своих подчиненных, чтобы тем лучи славы сосредоточивать на себе одном. На похвалы государя он обыкновенно отвечал, что это сделано не им, а таким-то и таким-то. Служба при нем теряла свой бесцветный казенный характер и делалась не простым отбыванием принятых на себя скучных обязанностей. Каждый отдавал ей все свои силы и способности, вносил в нее лучшие стороны своей личности. С легкой руки Воронцова боевое товарищество Кавказа приняло рыцарский характер, которому так удивлялись впоследствии. За его столом, в его кабинете, в его залах не было ни начальников, ни подчиненных – встречались только братья по оружию, слуги одного и того же дела, величием которого они были проникнуты. Он был доступен всем и каждому, и все-таки престиж власти возрос при нем до недосягаемой высоты. Воронцов гнушался мер, вызывавших ужас; зато в его распоряжении были средства, привязывавшие к нему души и сердца. С Воронцовым никто не чувствовал себя жутко, неловкость и робость первых мгновений скоро проходили, и оставалось одно только уважение. Его не боялись, потому что он понимал недостатки людей и умел прощать их ради их достоинств. Его глубокое и разностороннее образование избавляло его от обычных ошибок бездарностей. С ним легко работалось, ибо каждый и в нем видел неутомимого работника. Это был человек, являвшийся противовесом Шамилю. Великого имама выдвинула отжившая свой век дикая мощь Чечни и Дагестана, Воронцов явился на Кавказ представителем и делателем цивилизации. Он создавал в то время, когда его противник стремился к разрушению. Он принял Кавказ в развалинах, оставил его обновленным на новый не азиатский, а европейский лад.

И этот деятель, этот высокоталантливый администратор на первых же порах совершил ошибку своих ближайших предшественников. Дело в том, что на Кавказ смотрели как на крепость, и такой взгляд подтверждали ссылками на Ермолова. Но Алексей Петрович, говоря, что «Кавказ – крепость», добавлял, что эту крепость нужно осаждать, а все преемники Ермолова, вплоть до Воронцова, были убеждены, что Кавказ – крепость, которую нужно штурмовать. Говорили это, стремясь покончить с Кавказом как можно скорее, а Кавказ для штурма был неприступен. Его нужно было сперва ослабить; необходимо было постепенно проникнуть во все его твердыни, брать же его «в лоб» значило терпеть только одни потери. Так и выходило. Розен, Головин, Нейдгардт, недолго управлявший краем после Нейдгардта генерал Чернышев – все кидались на дикие кручи Дагестана и только даром губили наши превосходные войска, ибо и для русских героев есть невозможное. Воронцов на первых порах своего наместничества пошел было тем же путем, и следствием его уступки господствовавшему убеждению была Даргинская экспедиция, которая поистине явилась несчастною для кавказских войск.

Как сказано выше, Воронцов был назначен на Кавказ в конце 1844 года, а явился в свое наместничество в апреле 1845 года. Едва вступив в правление, он уже решился на поход в Андию и затем к столице Шамиля – аулу Дарго. Разорение этого гнезда представлялось ему важным уже потому, что Шамиль строил в Дарго огромные склады провианта и боевых запасов и даже небольшой арсенал, в котором отливались, между прочим, и пушки. Вместе с тем, разорение столицы мюридов представлялось Воронцову чем-то таким, что должно было произвести удручающее впечатление на горцев. Против Дарго был пущен чеченский отряд, силы которого были повышены до 23 батальонов пехоты, 16 сотен конницы, тысячи человек грузинской милиции и 46 орудий. В отряде были храбрейшие кавказские генералы – Пассек, Клюгенау, Фок, Викторов; грузинская милиция шла под начальством испытанного храбреца князя Меликова. Воронцов принял на себя главное начальствование. Шамиль в это время засел в знаменитом Ичкерийском лесу, прикрывавшем дорогу на Дарго. 3 июля 1845 года отряд вступил в лесистую область Андии; 5-го произошло сражение с горцами у горы Анчимеер, в котором отличились милиционеры-грузины и куринцы с апшеронцами. Горцы были откинуты и допустили русских свободно пройти «Андийские ворота». У аула Андия наступавшие были встречены самим Шамилем, который потерпел тут жестокое поражение. 6 июля аул Дарго, столица Шамиля, был уже взят. Но тут-то русские и очутились в очень невыгодном положении. У них истощались продовольственные запасы, кругом в непроходимых лесах кишели горцы. Наконец было получено известие, что из Темир-Хан-Шуры идет под начальством князя Бебутова продовольственный транспорт, и Воронцов поспешил выслать навстречу ему часть своего отряда.

Вот как описывается во втором томе «Кавказского сборника» в статье Горчакова движение войск навстречу этому транспорту:

«Этим встречным отрядом командовал генерал Клюгенау, авангардом – генерал Пассек, а арьергардом – генерал Викторов. Войска выступили из лагеря в должном порядке, забрав с собою все, какие было возможно, вьюки. Впереди шел батальон Кабардинского полка. Генерал Клюгенау повел его вдоль хребта по ужасной лесной дороге, а остальные войска оставил на произвол судьбы. На долю их выпала дорога так же дурная; а тут еще, как на беду, пошел дождь и размыло глинистую почву. От этого крутые подъемы сделались до того скользки, что войска поневоле должны были идти враздробь, вследствие чего утратили строй, растянулись до невероятности и пришли в беспорядок. Горцы воспользовались этими обстоятельствами и начали самое отчаянное и жестокое нападение. Милиционеры, составлявшие левую цепь, были почти все перерезаны; рота Куринского полка, находившаяся в правой цепи, растянулась, растеряла своих людей и растерялась вообще; в обозе произошел страшный хаос: горцы врывались в средину его, хватали солдат за перевязи, убивали их, грабили все, что попадалось под руку. Из саков, изрезанных шашками и кинжалами, сыпались по дороге золотые и серебряные монеты; из бурдюков, пробитых пулями, лился спирт; по земле, в бутылках, валялось дорогое вино и множество съестных припасов, везенных маркитантами для отряда. Солдаты с жадностью кидались на добычу и тут же погибали от метких выстрелов неприятеля; узкие места дороги были буквально загромождены их телами. Арьергард выдержал первый натиск неприятеля довольно стойко и мужественно, но потом дрогнул и отступил, оставив в руках его, между прочим, два орудия и гроб убитого при штурме Дарго генерала Фока. Галуны на этом гробе более всего привлекли внимание горцев; они тотчас оборвали их, а тело выбросили на съедение зверям. Один из батальонов войск 5-го корпуса, находившийся в арьергарде, был отброшен в обоз, оставил тела убитых и раненых и еще более усилил и без того крайний беспорядок отряда. Всем этим горцы, конечно, пользовались с успехом.

Генерал Клюгенау, пройдя лес, остановился в ожидании колонны; между тем она в то самое время была уже разбита, потеряла своего начальника и лучших офицеров. Только в полночь прибыли к нему остатки ее – в самом жалком виде, в раздробленном и расстроенном состоянии. Оказалось, что головной батальон, объятый паническим страхом, отказался идти на завалы. Генерал Пассек не мог уговорить растерявшихся солдат и воскресить в них мужество. Батальон, о котором идет речь, принадлежал к 5-му корпусу. Каждый шаг нашего движения доставался нам ценою десятков наших воинов – убитых и раненых. Солдаты, потеряв своих храбрых и лучших офицеров, никого и слушать не хотели – они бежали толпою или поодиночке, но при этом в каждом из них замечалось стремление продвигаться вперед, по направлению к цели. Горцы же старались каждому из них преградить дорогу: врезывались в средину, били, убивали, сбрасывали в пропасть.

Когда головной батальон дрогнул и остановился перед завалом, мы лишились последней надежды поддержать в войсках порядок. Генерал Пассек, как говорили, изрубил знаменного унтер-офицера, бросил батальон, один побежал вперед, вскочил на завал – и тут же поплатился жизнью за свою отвагу и геройство. В то время подоспели к завалу около двух взводов нашей роты, выбили горцев и чуть живого Пассека подняли на руки. Едва успев проговорить: „Прощай, моя бригада!“ – он скончался, и с последними словами его кавказские войска лишились наилучшего и храбрейшего генерала.

Труп генерала Пассека был передан головному батальону все того же 5-го корпуса, но куда он потом девал эти драгоценные останки – Бог его знает.

Все эти несчастья опять-таки произошли от нераспорядительности генерала Клюгенау: колонна шла туда и обратно – на протяжении 8 верст – двое суток. И это произошло не от медленности марша, а от беспорядка.

Беспорядок царствовал до самого возвращения колонны в Дарго, куда она явилась толпою. Убитые и раненые в батальонах, кроме кабардинского, находившегося в арьергарде, были брошены, исключая убитых и раненых куринцев и кабардинцев, которые были взяты своими товарищами и с горем пополам доставлены в лагерь. Вообще, поражение операционной колонны было полное и совершенное.

Теперь вопросом первой необходимости было немедленно выйти из затруднительного положения. Возвратиться, однако, через лес, где только что совершилась ужасная катастрофа, было невозможно, так как отступавший отряд, значительно ослабленный, не мог и думать пробиться в Андию. Главнокомандующий решился двигаться вперед, чтобы выйти к Герзель-аулу. Ввиду этого было сделано распоряжение уничтожить все войсковые тяжести и даже палатки.

Воронцов, оставив в Дарго некоторую часть войска, 13 июля с 5 тысячами человек предпринял наступательное движение. На высотах Цонторой показались скопища горцев. Сбив с этой позиции неприятеля, отряд продолжал следовать левым берегом реки Аксай, причем непрестанно выбивал горцев из сильных завалов, устроенных ими на всем протяжении пути. В продолжение четырех дней отряд пробирался сквозь скопища неприятеля, еще потеряв более 50 офицеров и до тысячи нижних чинов, и лишь 16 июля после упорного боя в лесу войска вышли на небольшую поляну близ селения Шаухал-Берды, где они остановились для отдыха. Отряд представлял печальную массу людей более тысячи человек. Такое трудное положение отряда не могло ускользнуть от зорких глаз горцев, которые неоднократно мелкими кучками врывались в средину раненых и безоружных людей и производили страшные опустошения, пока на помощь погибающим не подоспевали ближайшие конвойные.

Было такое положение, что все находившиеся в авангарде генералы, боясь за жизнь Воронцова, просили его оставить войска и самому пробраться ночью под конвоем на линию.

Поговорив с генералами, он громко воскликнул: „Еще далеко до беды: у меня есть кабардинцы!“

– Ну что, – сказал граф, обратившись к солдатам, – отдохнули? Молись Богу! Ура! за мной! – И, выхватив саблю, он направился к неприятельскому завалу.

Мгновенно все встрепенулись и с криком „ура!“ ринулись вперед. Завал был взят, и неприятель бежал.

Несмотря на это, Шамиль не переставал стрелять через реку в русский лагерь. В таких перестрелках прошло два дня. Наконец 18 июля послышались выстрелы со стороны Мискита: это были первые вестники помощи отряду. На другой день рано утром показались передовые войска генерал-майора Фрейтага, следовавшего из Герзель-аула навстречу главному отряду. Затем подошли главные силы.

Узнав о прибытии к Мискиту помощи, граф Воронцов снялся с позиции и в тот же день, пробившись сквозь скопище горцев, старавшихся преградить ему путь, наконец соединился с Фрейтагом и, таким образом, под прикрытием его направился к Герзель-аулу, куда и прибыл 20 июля в 4 часа пополудни».

Так закончилась даргинская экспедиция, в летописях Кавказской войны названная Сухарной. Экспедиция эта, однако, стоила русским дорого: они лишились трех генералов, 186 офицеров и до 4 тысяч нижних чинов убитыми и ранеными.

О даргинском походе граф Воронцов отправил подробное донесение императору Николаю Павловичу, который, получив донесение, собственноручно изволил начертать на нем: «Читал с большим любопытством и почтением к блестящей храбрости войск». Тем не менее Сухарная экспедиция имела свое несомненное значение. Она показала Шамилю, что против него выступает со стороны России вождь, который никогда не задумался бы перед жертвами ради интересов родного дела. Ошибка со стороны Воронцова была лишь в том, что он пустил привыкшего к войне в Дагестане Клюгенау действовать почти самостоятельно в Чечне, где образ войны был совсем иной. Клюгенау, цициановский герой, сплоховал, но этого нельзя поставить ему в вину. Всеобъемлющих умов нет, и способность приноровления к обстоятельствам присуща только одним русским славянам. Как бы то ни было, а, несмотря на небывалую потерю, даргинская экспедиция все-таки имела своим конечным результатом то, что власть Шамиля была подорвана и русские могли продолжать свое наступательное движение.

Но поход на Дарго имел еще и другое, чисто практическое значение, из которого последовали все остальные события воронцовского времени.

Воронцовское время

Даргинская экспедиция указала Воронцову истинный путь, по которому он должен был идти в горы. Началась медленная наступательная война, война на всех пунктах. Воронцов одинаково уделял внимание свое и правому, и левому флангам, везде действуя осторожно, без эффектных, но бесполезных и истомляющих экспедиций. В недра Дагестана русские стали проникать без особенной торопливости, но зато это было уже движение наверняка. На правом фланге действовали путем возведения новых линий и расширения их районов. Из событий этого времени должно отметить прежде всего героическую защиту Головинского укрепления, на которое черкесы напали 16 июля 1844 года. В 1845 и в 1846 годах черкесы снова пытались взять Головинское, но были отбрасываемы с жесточайшим уроном. Так же тщетно пытались они взять форт Раевский 24 мая 1845 года. Здесь, в Закубанье, горцы серьезных успехов не имели. На левом фланге с 1846 года русские начали уже закреплять за собою земли, отнятые у горцев области, устраивая казачьи поселения и вырубая непроходимые леса. Шамиль сопротивлялся с несокрушимой энергией. Он отнял в Среднем Дагестане у русских важный аул Куташи, но генерал князь Бебутов успел вернуть эту позицию из рук горцев. Театр войны все суживался. Шамиль из Дарго переселился в аул Ведено. Но русские все еще продолжали терпеть неудачи, когда приступали к более решительным действиям. К таким неудачам принадлежит попытка овладеть в 1847 году аулом Гергебиль. Воронцов пустил на этот аул, бывший «бельмом на глазу» у русских, два сильных отряда – князя Бебутова и князя Аргутинского-Долгорукова. Несмотря на чудеса храбрости, аул не был взят. Отряды должны были отойти, потеряв при штурме до 600 человек убитыми и ранеными. Впрочем, неуспеху этого предприятия много содействовало появление холеры, напугавшей наместника более, чем все скопища Шамиля. Зато более удачным был поход на Салты – один из сильных аулов на юге Дагестана. Салты находились на реке Кара-Койсу и сторожили выход из горных теснин в долину реки Самура. Этот аул был центром распространения мятежа, и уничтожить это гнездо было необходимо.

Собрав припасы, Воронцов сам стал во главе Самурского отряда, состоявшего из восьми батальонов пехоты, двух рот стрелков, роты саперов, полутора тысяч конной и пешей милиции при шестнадцати полевых и осадных орудиях и особых ракетных командах.

Движение отряда началось 25 июля 1847 года. По дороге русским пришлось преодолевать громадные препятствия, особенно при разработке дороги. Войска ночевали близ аула Кегер, в виду неприступного аула Гуниб, одного из самых прочных оплотов мюридизма. Один из историков Кавказской войны, Б. С. Эсадзе, в своем «Описании замечательных событий во время борьбы русских на Кавказе» говорит, что русские к вечеру 26 июля были уже в виду Салтов и расположились неподалеку от них лагерем. Шамиль, прекрасно понимая важное значение аула, где был собран многочисленный храбрый гарнизон горцев, прибывших из разных аулов Дагестана, сильно укрепил его. Сюда стекались самые верные и испытанные мюриды, и не было, кажется, ни общества, ни одного аула в непокоренных еще горах, которые не имели бы представителей в Салтинском гарнизоне. Внешнею оградою укрепления, вооруженного двумя орудиями, служила толстая казематированная стена, которая фланкировалась построенными в нескольких пунктах башнями. Горцы приготовились к упорной защите.

Конец июля и начало августа прошли в устройстве батарей и в расположении по позициям войск. Осадные работы велись под руководством инженер-подполковника Кесслера. По сооружении батарей и ложементов и по прибытии к отряду еще двух батальонов и акушинской милиции был открыт сильный артиллерийский огонь. Видя, что русские заняли сильные позиции и уже приблизились к аулу, горцы делали вылазку за вылазкою, нападали на русские передовые посты, а затем в значительном числе стали показываться днем на окрестных высотах, а ночью приближались к лагерю для воспрепятствования траншейным работам; попытки эти, однако, были тщетны; их отбивали, и осадные работы шли вперед успешно.

4 августа после рекогносцировки в отряде получили сведения о нахождении вблизи Салтов 8 тысяч конных и пеших скопищ, собравшихся против левого фланга русской позиции, в оврагах и ущель ях высоких гор, между Кегером, хидатлинским и салтинским мостами, и предводимых наибами Хаджи-Муратом, Кибит-Магомой и Даниельбеком, султаном елисуйским.

Князь Воронцов решил разбить вспомогательные скопища горцев. Для этого охранение лагеря и осадные работы он поручил начальнику штаба Коцебу, а Аргутинскому-Долгорукову вверил подвижную колонну, состоявшую из шести батальонов, двух рот стрелков, дивизиона нижегородских драгун, 200 казаков и 900 милиционеров, сам же с шестью горными орудиями и ракетной командой в ночь на 7 августа выступил против Хаджи-Мурата. Стало рассветать. Авангард приблизился к оврагу, тянувшемуся перед неприятельской позицией. Войска кинулись на передовые горские пикеты. Воронцов направил против левого неприятельского фланга два батальона, четыре орудия и ракетные станки, а князю Аргутинскому послал приказание стягиваться к авангарду всею кавалерией, которая должна была, перейдя овраг, обойти горцев с правого фланга. Согласно этому приказанию, дело завязали отважные милиционеры полковника Бакиханова с дивизионом нижегородцев, которые, преодолевая чрезвычайные затруднения на отвесных спусках и подъемах, обскакали горцев с тыла, а два батальона эриванцев с мингрельцами бросились на завалы с фланга.

Противник, отрезанный от главного пути отступления, не выдержав натиска, начал бросать оружие, бурки – все, что только его стесняло, и, опережая и давя друг друга, с гиком и шумом кинулся толпами в кручу с отвесных скал между салтинским и хидатлинским мостами. Бегущих горцев русские солдаты с криками «ура!» поражали штыками, пулями и камнями… Не менее успешна была и атака завалов на левом фланге неприятельской позиции, произведенная шестью ротами ширванцев и милицией. Таким образом, горцы были сброшены в глубокое ущелье на всей линии и, не имея возможности пробиться к реке Кара-Койсу, пришли в отчаяние и рассеялись в разные стороны.

После этого дела Воронцов передвинул свою колонну на высоты, прилегавшие к правому флангу позиции. Войска, поднявшись ночью на эти высоты, к рассвету рассеяли и здесь неприятеля. Одновременно с этим рота Дагестанского полка овладела мостом, который находился между двумя глубокими оврагами у правого фланга траншей, откуда горцы тревожили рабочих. Несмотря на перечисленные успехи, взять сильно укрепленный и хорошо вооруженный аул Салты открытою силою не представлялось возможным.

Вследствие этого главнокомандующий решил вести правильную блокаду. Батареи и брешь-батареи открыли убийственный огонь и стали громить аул; галереи же были подвинуты под самые стены. Горцы тоже не оставались праздными и поражали траншеи беспрерывным ружейным огнем. Так продолжалось изо дня в день до половины августа, но горцы не помышляли о сдаче. Ввиду этого было приказано теснее обложить Салты и овладеть находившимися в тылу укрепления садами, которые составляли ключ позиции. Занятие этих садов должно было повлечь за собою падение твердыни, а потому можно было заранее предвидеть жестокий бой. С этою целью в ночь с 22 на 23 августа, когда салтинские сады покрылись густым мраком, генерал-майор Бюрно с двумя батальонами Ширванского и Самурского полков занял сады с западной стороны аула и, таким образом, замкнул круг осады.

Как раз в это время для отвлечения внимания неприятеля со всех батарей был открыт сильнейший огонь по аулу, а два батальона с барабанным боем и криком «ура!» заняли передовые траншеи. Занятие садов поставило горцев в затруднительное положение, вследствие чего они задумали взять их обратно и в ту же ночь бросились на батальоны, но были отбиты. Упорный бой продолжался до рассвета. Войска восемь раз ходили на штурм, и восемь раз приступы были отбиты. Хотя позицию отстояли, но это стоило русским пятнадцати офицеров и более трехсот нижних чинов, то есть почти половины высланного отряда. Несмотря на упорство неприятеля, сады были заняты и положение горцев становилось безвыходным. Осада продолжалась. Настал последний и самый решительный период осады: 6 сентября по прибытии мортир и легких орудий начались общая бомбардировка и подготовление к штурму. На другой день снова загрохотали брешь-батареи и был заложен горн (минный заряд) под большую башню, а 8-го в шесть часов утра сразу был открыт огонь со всех батарей. Центральная башня была взорвана и исчезла со стенами, а на ее месте образовались две огромные воронки, и все задернулось густою черною тучею. Страшный треск пронесся в ущельях гор. Два часа земля буквально стонала от грохота орудий.

Вслед за этим было решено овладеть наружною оградою аула. На рассвете 9-го числа предполагалось занять штурмом южную стену аула. По условному сигналу с батарей был открыт усиленный огонь. Затем были двинуты на штурм охотники и под начальством командира Дагестанского полка полковника Евдокимова – четыре батальона от Дагестанского и Самурского полков, быстро овладевшие передней линией неприятельских укреплений. Неприятель из траншей открыл ружейную пальбу, сопровождая ее тучею камней, и все время упорно держался за весьма искусно расположенными верками второй и первой линий; он даже предпринимал смелые вылазки. Дагестанцы и самурцы проявили еще раз примеры мужества и стойкости и, отстаивая позиции, гибли рота за ротой. Раненых уносили, но в тот же момент на их месте спокойно вырастали новые фигуры. Примером для солдат были храбрые офицеры.

Уже двенадцать часов продолжался бой. Солнце садилось за горы. Русские и горцы стояли лицом к лицу в каких-нибудь сорока шагах. Шамиль издали следил за ходом кровавого побоища и все время ободрял правоверных. Начинало темнеть. Наконец были подведены пять орудий, и после бомбардировки из двухпудовой мортиры обороняющиеся заметно стали колебаться, чему много способствовало то обстоятельство, что горцы остались без воды, так как русским удалось испортить протекавшую к аулу воду. Кроме того, стояла невыносимая жара, а от гниения неприбранных трупов заразился воздух; в то же время совершенно прекращено было сообщение с окрестностями. Все это решило участь гарнизона, который стал гибнуть сотнями.

Несмотря на такие бедствия, неприятель готов был на новые предприятия: ночью на 11 сентября горцы у подножия занятой русскими стены зажгли кучу сухого хвороста и, кинувшись под прикрытием дыма на батарею, овладели ею, а затем бросились на прикрытие, и хотя были отброшены, но у орудия вся прислуга была перебита. Заметив это, полковник Манюкин с горстью офицеров Мингрельского полка подоспел и, отважно действуя, не уступил занимаемой позиции. Он был изранен несколькими ударами в лицо и голову; несмотря на это, герой выхватил пушку из рук неприятеля и с помощью офицеров оттащил ее назад. 12-го числа бомбардировка продолжалась: в этот день в самом ауле действовали уже восемь орудий, а на другой день к их разрушительному действию прибавился еще сильный огонь с фланговых батарей.

Аул стал пустеть. Оказалось, что горцы попрятались в подземелья. Положение их становилось критическим, так как они уже третий день не получали продовольствия, жажда же томила их больше голода. Несмотря на это, Салты еще держались; между начальниками мюридов шли совещания: одни находили, что дальнейшее упорство послужит к напрасной гибели храброго гарнизона, другие, и главным образом Умар-Дебор, не соглашались с мнением большинства. Горячий спор происходил до поздней ночи на 13-е число, после чего горцы, не слушая уже приказаний Дебора, начали готовиться к выступлению из аула. С рассветом 14 сентября защитники, истощив все свое геройство, очистили аул и направились в разные стороны. Русские войска ворвались в аул и завязали на улицах кровопролитный бой, в котором ширванцами были отбиты пушка и знамя Умар-Дебора.

Такой же адский бой происходил и на левом фланге, где во главе охотников действовал линейного батальона штабс-капитан Бухаров, пока не был поражен насмерть. Везде неприятель защищался отчаянно, и нелегко представить себе этот лабиринт завалов, баррикад, укрепленных саклей, крытых ходов и подземелий, которыми неприятель пользовался для поражения наших войск.

В самом начале боя 1-я гренадерская рота Самурского полка была отправлена к башне номер один на правом фланге для устройства сообщения между нею и передовыми саклями, а вслед за тем к батарее, сооруженной 9-го числа на стене, был поставлен 1-й батальон эриванцев в общий резерв.

Все же части штурмующей колонны поочередно были введены в бой: одни роты сменялись другими. К полудню гренадерская рота самурцев, сильно поредевшая и изнуренная тягостной работой, была заменена 2-ю егерскою ротою Эриванского полка. Прапорщик Калиновский со своею командою, приводя сообщение уже к концу и следя за неприятельскими выстрелами, поражавшими его рабочих, заметил, что они направлены из какого-то подвала. Обнаружилось, что этот подвал проходил по всему занятому на нами в тот день пространству и имел два выхода: один из них был завален в начале штурма разрушенною саклею, а другой открывался в овраге. Для овладения подвалом были вызваны охотники из эриванской роты, которые вместе с саперами под командою инженер-поручика Попова приступили к выходу и потребовали сдачи засевших в подземелье мюридов. В ответ просвистало несколько пуль. Вызваны были охотники из артиллерии с ручными гранатами. В зияющее отверстие по разным направлениям полетело до пятнадцати гранат, и вслед за сим раздались голоса, возвещавшие готовность сдаться. Метание гранат было приостановлено, и на свет Божий стали выползать озлобленные мюриды. Их набралось четырнадцать человек, и столько же, по их словам, осталось в подвале: они обрекали себя на смерть во имя Аллаха. Снова полетели в подземелье ручные гранаты, а затем вбежали карабинеры. Осмотревшись, они заметили фанатиков, забившихся в отдаленные углы; по ним карабинеры открыли огонь, постепенно наступая; мюриды бросились на них с обнаженными шашками и кинжалами, но пали на сплотившихся штыках…

Пока в ауле происходил ожесточенный бой, с северной стороны появились толпы неприятеля, чтобы через сады прорваться на помощь гарнизону, а Хаджи-Мурат с партией в 10 тысяч человек конных спустился с высот по дороге от селения Купны, угрожая нашему правому флангу; в то же время другая партия появилась в тылу нашей позиции от селения Кудали, и с этой же стороны от Хаджал-Махи ожидалось прибытие в Салты транспорта с артиллерийскими снарядами. Генерал-адъютант Коцебу, взяв из боевого резерва две роты Эриванского карабинерного полка, одною из них с горным орудием занял редуты на дороге в Купну, а с другою, также при одном орудии, двинулся против Хаджи-Мурата; сюда же поскакали дивизион драгун, сотня казаков, конная ракетная команда и 50 человек аварской милиции. Навстречу же транспорту, правее, была отправлена особая колонна пехоты под командою полковника Минквица. Хаджи-Мурат, приняв, вероятно, это движение за обход его отряда, бросил свою весьма сильную позицию, перерезанную глубокими оврагами, и стал отступать с такою поспешностью за крутую гору, что его не могли нагнать карабинеры. Горцы, провожаемые ракетами и гранатами, скоро скрылись из виду…

Рукопашный бой, продолжавшийся семь часов, прекратился после трех часов пополудни. Наши войска овладели большим пространством, чем было предположено. Охранение занятой нами части аула было возложено на майора Асеева с двумя с половиною батальонами; прочие войска были отведены в лагерь, чтобы наутро окончательно вытеснить упрямых горцев из непокорной части аула. Все знали об отчаянном положении гарнизона, и не без основания можно было рассчитывать на попытку остатков гарнизона, пользуясь покровом ночи, бежать из аула. В этих видах были усилены секреты и выставлены сильные пикеты, а в удобных местах для действия артиллерии поставлены орудия.

Салты пали, но штурм и взятие их стоили русским огромных потерь, простиравшихся до 1200 человек убитыми, ранеными и контуженными; в том числе были убиты около ста офицеров. Горцев при обороне аула было убито тоже громадное число. По дороге к укреплению лежало более 200 тел с разбитыми черепами, с пронзенными грудями… Аул представлял картину страшного разорения…

Отдавая должное горцам, князь Воронцов писал военному министру: «При долголетнем опыте мне редко случалось видеть неприятеля более упорного и стойкого, как гарнизон укрепления Салты, который составлен был из лучших и храбрейших людей Дагестана. Упрямое сопротивление этого гарнизона превосходят все, что в европейской войне может быть известным».

Падение Салтов было событием великой важности, так как после того все горские общества и предводители местных племен не считали себя безопасными и уже потеряли всякое доверие к стенам и башням. Немало поколебалось и доверие к имаму, на глазах которого был истреблен храбрый гарнизон Салтов. С другой стороны, падение этого укрепленного аула обеспечивало спокойствие правого берега Казикумыкского Койсу и замирение Цудахара, связывающего Северный Дагестан с Южным. В то же время весть о погроме Салтов, быстро разнесшаяся в горах, как и всегда бывает с впечатлительными южанами, в значительной степени охладила их боевой пыл, ослабила их напряжение. По крайней мере, хотя елисуйский султан Даниель-бек и успел в следующем, 1849 году поднять лезгин, но вторжение их скопищ в Джаро-Белоканскую область не отличалось особенной энергией, и лезгины были наголову разбиты под аулом Чардахлы. Когда же дагестанские горцы попробовали вторгнуться в пределы Казикумыкского ханства, то на этот раз поднять казикумыков не могли и были рассеяны без особого труда. Вообще, после разорения салтинского гнезда мятежей и бунта воинское счастье заметно перешло на сторону русских. В том же 1848 году, в июне, был взят наконец неприступный Гергебиль. Шамиль, прекрасно понимавший значение позиции, поручил защиту аула отчаяннейшим из своих мюридов. Из Гергебиля были выведены семейства горцев, увезено все имущество. В ауле остались только те, кто решился умереть на месте. Штурм Гергебиля представлял трудности необыкновенные. Аул стоял на вершине утеса, вздымавшегося на 8 тысяч футов над уровнем моря. С одной стороны он был обнесен широким и глубоким рвом, с другой – зияла пропасть. Высокие толстые стены с башнями опоясывали аул со всех сторон. Чтобы подобраться к нему, войскам пришлось подняться и втащить пушки на горные вершины, вздымавшиеся еще выше Гергебиля. И этот подвиг был совершен, несмотря даже на то, что на береговых высотах Койсу стоял сам Шамиль с огромными скопищами. Штурм был назначен на 6 июля, но горцы не дождались его и покинули свое неприступное гнездо, прежде чем последовал решительный русский удар.

Вскоре после этого была вписана новая славная страница в летописи Кавказской войны. Эту страницу дала чудесная, прямо сказочная защита самурского укрепления Ахты, на которое насел великий имам Чечни и Дагестана со всеми своими силами. Шамиль заметил, что после падения Гергебиля его влияние стало заметно ослабевать, и решился победою восстановить его. Он избрал для нападения небольшую крепостцу Ахты, построенную на правом берегу Самура, недалеко от впадения в него реки Ахтычай. Гарнизон крепостцы состоял всего из двух рот шестого линейного грузинского батальона под командою начальника Самурского округа полковника Рота. Шамиль был уверен, что он возьмет Ахты, прежде чем на Самур успеют собраться утомленные Гергебильской экспедицией войска. Осада Ахты началась в сентябре. Горцев собралось небывалое количество – сошлось чуть ли не все способное к войне мужское население подчинявшихся имаму горных обществ. Защитники Ахты решили стоять до последнего. На бастионах во время отчаянных штурмов дрались с врагами даже жены офицеров. О сдаче никто и не думал. Штурмы производились горцами по нескольку раз в день. Наконец дальнейшее сопротивление даже героям стало казаться невозможным. О подкреплениях не было и слуху, боевые припасы истощились. Решено было взорвать крепость в то мгновение, когда в нее прорвутся горцы. Под всеми бастионами были заложены фугасы, но как раз в то время, когда горцы готовы были двинуться на свой последний приступ, в горах загремели выстрелы. Подоспел отряд князя Аргутинского-Долгорукова, и осаждавшие все разбежались при первом же известии о его приближении. Крепость была спасена.

Здесь, на левом фланге, точно так же, как и на правом, военные действия приняли особенный характер. Успехи и неудачи чередовались друг с другом, но ни для той, ни для другой стороны они не имели решающего значения. В следующем, 1849 году князь Аргутинский осаждал знаменитый аул Чох, но взять его не был в состоянии; зато на Лезгинской линии генерал Чиляев разгромил горцев у аула Хупро. Но, повторяем, успехи и неудачи в этой войне не имели никакого решающего значения. Полный успех сулил только «ермоловский способ», и Воронцов широко применял его в последние годы своего наместничества. Войска постепенно вырубали леса на склонах гор. Особенно настойчиво это производилось в Чечне, где ни одно из обществ не признавало своей зависимости от русских. Расчистив местность, русские сейчас же укрепляли ее за собой устройством форта, крепостцы или просто устройством на освобожденном от леса месте новых поселений. Таким образом, была возобновлена и заселена Сунженская линия. Чеченцы противились отчаянно. Ни одного дня не проходило без жарких схваток, но, несмотря на энергичное сопротивление, русские шли все далее и далее, и непокорные аулы волей-неволей должны были забираться в глубину страны.

Из русских героев Чечни в этот период войны история отмечает удивительного храбреца генерал-майора Н. П. Слепцова. Слепцов был душою войны. Его храбрость была беспримерна. Во время схваток с горцами не было такого опасного места, где бы не появлялся герой. И смерть как будто щадила его. Он оставался невредимым там, где чеченские пули вырывали его солдат десятками. Но – увы! – от смерти не уйдешь… 10 декабря 1851 года во время незначительной схватки с чеченцами, в тот момент, когда Слепцов вел навагинцев на чеченские завалы, его поразила шальная пуля. Рана оказалась смертельною; через полчаса после рокового момента Слепцов был уже мертв.

Этому герою было всего тридцать три года, но имя его гремело на всей Кавказской линии. По описанию современников, Слепцов был среднего роста, худ и сух. Бледное лицо его, покрытое загаром от солнца Чечни, было очень красиво. Строгий, благородный профиль, орлиный нос, густые, короткие усы, бакенбарды, обходившие кругом лица, и черные глаза, обычное выражение которых было мягкое и ласковое, но которые в минуты воодушевления или гнева сверкали, как угли, составляли в общем своем целом одну из тех физиономий, которые нельзя забыть, видя их хотя однажды. Волосы его были густые, курчавые, черные как смоль, с пробивающимся серебром седины. Он быстро ходил, его движения и жесты были резки; говорил он скоро, а когда был чем-либо взволнован, то начинал заикаться. Голос его был приятен, имел особенный тон, в моменты же гнева и раздражения делался необыкновенно звонким и крикливым.

Главнокомандующий почтил память Слепцова и отдал по войскам такой приказ: «10 декабря отряд, собранный в Малой Чечне, произвел вполне удачную атаку неприятельских завалов при входе в долину реки Гехи, где чеченцы потерпели сильное поражение и понесли весьма большой урон. С нашей стороны по числу убитых и раненых потеря маловажная, но она невознаградима, потому что в этом деле мы лишились храброго генерал-майора Слепцова, сраженного пулею в грудь. С прискорбием извещая о том войска вверенного мне корпуса, остаюсь вполне уверенным, что все знали его подвиги и все разделят чувство горести, возбуждаемой утратой этого доблестного генерала, но в особенности Сунженский казачий полк, которым он командовал с 1845 года, который он устроил, поселил, воодушевил и прославил, с которым сделался грозою неприятеля, постепенно изгнанного из Малой Чечни, и в рядах которого он пал на поле чести».

Память Слепцова увековечена переименованием Сунженской станицы в Слепцовскую, в которой впоследствии был воздвигнут памятник герою. В его же честь названы Слепцовскими минеральными водами серные источники, находящиеся недалеко от Михайловской станицы.

Слепцов пал на поле брани, и память его навсегда осталась в кавказских войсках, но то время было не такое, чтобы отдаваться печали. События не заставляли себя ждать.

Шамиль, отброшенный от аула Ахты, принужден был бежать в Прикаспийский край и только выжидал время для возобновления наступательной борьбы. Но влияние и власть его в Дагестане, главном его оплоте, стали заметно ослабевать. Имам и сам заметил это. Отыскивая себе новых приверженцев, он обратил внимание на черкесов адыге, боровшихся против правого фланга Кавказской линии. Как раз в это время русские здесь перешли в наступление и начали вытеснять абадзехов из плодородных местностей между реками Белой и Лабой. Борьба происходила отчаянная, и вот во главе черкесов Шамиль поставил одного из своих способнейших наибов – Магомет-Эмина. Черкесы снова получили правильную организацию, сплотились вокруг своего вождя, и даже поражение, нанесенное им русскими 14 мая 1851 года, ненадолго охладило их пыл.

Зато на левом фланге, начальником которого стал князь Барятинский, успехи следовали за успехами. Русские отряды проникали в непроходимые горные трущобы; аулы горцев положительно сметались с круч. В течение 1852 года окончилась неудачею только одна экспедиция – полковника Бакланова к аулу Гурдали. Но зато лишь только наступил 1853 год, как разом встрепенулись горцы всего Кавказа. Пошли слухи о неизбежной войне России с Турцией. Турецкие эмиссары появились среди горских племен. Шамиль и Магомет-Эмин получили от турецкого султана фирманы, призывавшие всех мусульман на священную войну с русскими. Но на призывы своих вождей горцы отзывались слабо. Мюридизм потерял свою остроту, а тяготы, налагаемые этим учением, утомили горцев. Тем не менее Шамиль собрал достаточно сил и готов был вторгнуться в Кахетию и в Джаро-Белоканский округ. Это вторжение предупредил князь М. З. Аргутинский-Долгоруков, совершив в сентябре 1853 года неимоверно трудный переход через горы Дагестана в Закаталы. Около этого же времени Магомет-Эмин со скопищем закубанских горцев был наголову разбит генералом Козловским. При таких обстоятельствах разразилась Восточная война, перешедшая в Крымскую кампанию. Загремел над Русью севастопольский гром. Тут уже не до Кавказа было России. На правом фланге пространство между Анапою, Новороссийском и устьями Кубани было оставлено; гарнизоны Черноморской линии были увезены в Крым и укрепления взорваны. На левом фланге Шамиль, вошедший в соглашение с командовавшим турецкой анатолийской армией, ворвался в Кахетию, и его нападение не имело успеха лишь потому, что обаяние его почти пропало и горцы неохотно отзывались теперь на призывы своего имама. Вскоре после этого набега граф М. С. Воронцов оставил пост наместника, и главнокомандующим войсками на Кавказе был назначен генерал-адъютант Н. Н. Муравьев, на долю которого выпала борьба не с горцами, а уже с турками.

Восточная война на Кавказе началась вторжением сорокатысячной турецкой армии в Ахалцихский уезд. Из эпизодов ее необходимо отметить блистательные дела 1853 года князя Бебутова, князя Андроникова, князя Орбелиани, князя Чавчавадзе и Муравьева. Баяндурское, Башнадикларское, Ацхурское и Ахалкалакское сражения покрыли новою славою кавказские войска. В следующем, 1854 году произошли сражения у реки Чолока в Гурии и на Чингильских высотах. В первом из них князь Андроников и во втором барон Врангель нанесли туркам серьезные поражения, а 24 июля того же года князь Бебутов у селения Курук-Даре наголову разбил главные турецкие силы. В 1855 году русские вели сперва оборонительную войну, но в октябре тридцатитысячная армия Омар-паши, высадившись в Сухум-Кале, вторглась в Имеретию и доходила почти до самого Кутаиса, зашищенного слабым, не имевшим продовольствия отрядом князя Багратиона-Мухранского. Только движение Муравьева к Карсу предотвратило бедствие. 16 ноября 1855 года Карс сдался на капитуляцию, а весною следующего, 1856 года Парижским миром была закончена Восточная война, причем русские границы в Закавказье остались прежними.

Шамиль во время Восточной войны, кроме окончившегося для него неудачно набега в Джаро-Белоканы, ничего не предпринимал против русских, но зато события на правом фланге, где черкесы оказали туркам серьезную помощь, показали, что России необходимо во что бы то ни стало развязаться с Кавказом. Несмотря на несчастную войну, были напряжены все силы, и для решительной борьбы с горцами было собрано 270 тысяч войска, во главе которого был поставлен уже прославленный кавказский воин князь А. И. Барятинский, назначенный кавказским наместником.

Барятинский и его время

Князь Александр Иванович Барятинский, которому выпала на долю честь взять в плен Шамиля, вскоре после производства в офицеры был командирован на Кавказ. Это случилось в 1835 году, в 1836 году он уже возвратился в Петербург, успев отличиться в делах против закубанских горцев, причем он был ранен пулею в бок. В 1845 году он состоял при наследнике цесаревиче, впоследствии императоре Александре Николаевиче. В этом году он по высочайшему повелению был послан на Кавказ, где получил в командование третий батальон Кабардинского егерского полка. Со своим батальоном он участвовал в воронцовском походе в Андию и Даргинской экспедиции; в последней Барятинский был ранен пулею и для лечения уволился за границу. Возвратился он в 1847 году и с тех пор непрерывно принимал участие в покорении Чечни. За особенное отличие в бою у аула Гергебиль, где Барятинский успел занять командующие над горным гнездом высоты, он был произведен в генерал-майоры с назначением в свиту его императорского величества. В 1850 году он был назначен командиром Кавказской резервной гренадерской бригады, а в следующем – командующим 20-й пехотной дивизией и исправляющим должность начальника левого фланга; в 1853 году Барятинский был назначен начальником штаба Отдельного Кавказского корпуса и получил звание генерал-адъютанта. В Восточной войне Барятинский принимал близкое участие, отличился в бою при Курук-Даре, но в 1855 года назначен состоять при его императорском величестве и получил в командование гвардейский резервный корпус. В июле 1856 году Барятинский был назначен кавказским наместником и произведен в генералы от инфантерии.

В лице нового наместника край получил такого правителя, который являлся в него не новичком, а хорошо знакомым со всеми местными условиями и особенностями. При этом Барятинский искренне желал покончить с Кавказом. Он, понимая, что одному ему ничего не удастся сделать, прежде всего учредил пост отдельных командующих войсками, облеченных правами корпусных комендантов. Начальником своего штаба, то есть ближайшим своим помощником, он избрал и тогда уже пользовавшегося громкою известностью генерала Д. А. Милютина. Способ войны остался прежним: правильная осада гор, прокладка дорог и очищение местности от непроходимых лесов. В Чечню, на которую главнокомандующий обратил особенное внимание как на область с неукротимым хищным населением, им назначен был опытный кавказский воин, начальник левого фланга линии генерал Евдокимов. Вновь были заняты оставленные в Восточную войну Анапа, Новороссийск и Сухум-Кале и возобновлены уничтоженные укрепления на Черноморском побережье. Но главное внимание наместник все-таки пока отдавал Чечне. Шли, правда, медленно, но зато совершенно верным путем. За два года, 1856-й и 1857-й, были достигнуты очень крупные успехи. На правом фланге занята Адагумская равнина и возведено укрепление Майкоп. На левом фланге от Владикавказа проложена укрепленная дорога параллельно хребту так называемых Черных гор до Куринского укрепления на Кумыкской плоскости. Почти вся Чечня была подчинена установленному Барятинским и Милютиным военному управлению; на землях сильнейшего из чеченских племен – ауховцев – развилось сильное русское укрепление; была возвращена Салатавия; на Лезгинской линии истреблением лесов были уничтожены разбои. В 1858 году генерал Евдокимов прошел считавшееся неприступным Аргунское ущелье и заложил сильное укрепление на реке Аргун, от имени реки названное Аргунским. После того были покорены шатоевцы, и на их землях была заложена крепость Евдокимовская. Одновременно с Евдокимовым, действовавшим в Чечне, из Прикаспийского Дагестана двигался в горы отряд генерала Врангеля, а с Лезгинской линии – отряд генерала барона Вревского. К концу

1858 года Черные горы были пройдены русскими, а Чеченская плоскость вся очищена от мятежников…

Стесненный Шамиль бросался из стороны в сторону, стараясь вновь сплотить горцев, но все его попытки оставались тщетными. Желая отвлечь русских, имам с остатками своих дружин ударился было на Назрань, но тут он был разбит генералом Мищенко. Тогда Шамиль ушел в свой аул Ведено, но Евдокимов явился и сюда. 17 марта

1859 года была начата осада последней столицы мюридов, и 1 апреля аул Ведено был взят. Шамиль бежал, но теперь дни его были сочтены.

Взятие в плен Шамиля

Великий имам Чечни и Дагестана решил бороться до последней возможности. Он ушел за трудно переходимую реку Андийское Койсу и укрепился на правом берегу ее. Быстро выросли завалы, за которыми сели храбрейшие из воинов Шамиля. Сам он поселился в ауле Килятль, заградив доступы в Нагорный Дагестан с севера и с юга.

Но и Барятинский тоже организовал поход на врага. План этого похода и все подготовительные работы были возложены на генерал-адъютанта Милютина и удостоились высочайшего одобрения государя императора. Для последнего удара по Шамилю были назначены три отряда: Чеченский, действовавший с запада, Дагестанский – с востока, и Лезгинский – с юго-запада. Всего назначалось 35 с половиной батальонов пехоты, 7 эскадронов нижегородских драгун, 61 конная сотня при 38 орудиях.

Движение началось в половине июля 1859 года. Отряды шли, кольцом охватывая горы и громя последние шайки сторонников имама. Принимались все меры, чтобы Шамиль не мог бежать в Персию. Наконец и сам он увидел, что бежать некуда и на Андийском Койсу держаться невозможно. Он бросил свои укрепления и бежал в аул Гуниб, куда к нему собралось около четырехсот мюридов.

Наспех укрепили осажденные и без того неприступную гору, выставили имевшиеся у них четыре пушки и приготовились дорого продать свою жизнь.

Гуниб высится между реками Аварское и Кара-Койсу на 4 тысячи футов над поверхностью моря. По виду своему Гуниб походит на усеченный конус с чрезвычайно крутыми скатами. Верхняя площадка его имеет вид котловины; стоит Гуниб одиноко, ничем не соединяясь с другими горами. На самой его вершине расположились аул, несколько хуторов, мельницы, пастбища, пахотные поля. Такова эта историческая гора.

К 10 августа высоты Гуниба были уже окружены сплошным кольцом русских войск, и выход Шамилю был заперт. Ему оставалось или умереть смертью героя, или сдаться военнопленным. Б. С. Эса дзе в своем «Описании подвигов кавказских войск» говорит, что окружавшие Шамиля верные ему до последней минуты мюриды были твердо убеждены, что имам погибнет во славу проповедуемого им Корана с оружием в руках, но они забыли, что Шамиль уже был не тем, чем был в 1843 году, когда перед ним в несколько месяцев пали двенадцать русских укреплений с артиллерией, снарядами, патронами, где потери русских достигли с лишком трех тысяч человек. Вся его энергия пропала бесследно, он состарился, но, несмотря на это, имам, как бы утешая себя, отдал приказ своей артиллерии стрелять по видневшемуся русскому лагерю.

18 августа в дагестанский отряд прибыл главнокомандующий. Приняв начальствование войсками, он начал переговоры о сдаче, которые, однако, не привели ни к чему, так как Шамиль рассчитывал удержаться здесь в надежде, что позднее время года заставит русских отступить от Гуниба, и на предложение князя Барятинского старый предводитель мюридов дал следующий ответ:

– Гуниб – гора высокая; я сижу на ней. Надо мной, еще выше, – Бог. Русские стоят внизу – пусть штурмуют!

После такого дерзкого ответа упрямого старика дальнейшие переговоры были немыслимы, и оставалось прибегнуть к силе оружия.

Был произведен подробный осмотр подступов на вершину Гуниба. Осмотр показал, что восточный скат горы хотя и был слабейшим и доступнейшим по условиям местности, но в то же время представлял значительные препятствия для атаки, так как тропинки преграждались искусными заграждениями и бдительно охранялись мюридами.

23 августа начальником передовых войск был назначен генерал-майор Кесслер, который приказал войскам готовиться к штурму и продвигаться вперед.

Было решено постепенным наступлением со стороны восточного ската при помощи осадных работ все время отвлекать сюда внимание неприятеля, а нападение произвести с какого-либо другого фаса. Для осады и штурма были заготовлены все материалы, а блокирующие войска усилены двумя батальонами и четырьмя горными орудиями. В ночь на 24 августа стрелки Ширванского полка двинулись к укреплениям восточного фаса, а на следующую ночь войска приблизились и к скалистым обрывам северного фаса. Неприятель обстреливал ширванцев из своих орудий и вел довольно жаркую перестрелку. В отряде было объявлено, что первые трое, вошедшие на Гуниб, имеют право на знак отличия военного ордена 2-й степени. Такая высокая награда невольно заставляла храбрецов, не думавших о предстоящей опасности, гореть желанием первыми взойти на вершину, чтобы заслужить достойную подвига награду – солдатского Георгия. И не у одного офицера в пылком и вполне понятном воображении рисовался белый крест. Батальоны Апшеронского полка, при которых находилась охотничья команда в составе двух офицеров, шести юнкеров и сотни нижних чинов этого же полка, сформированная на случай штурма Гуниба, стояли лагерем близ селения Куяда. От этого селения террасами гордо поднимался грозный Гуниб, на вершине которого, как в орлином гнезде, приютился знаменитый старик.

В атаку первыми двинулись апшеронцы.

Ночь на 25 августа была очень темна. Команда охотников Апшеронского полка, обутая в чувяки, чтобы не слышно было движения, и взявшая с собою лестницы, крючья, веревки и фашины, стала подниматься на крутизны Гуниб-Дага.

До половины пути впереди шел начальник охотников Скворцов, а затем пошли юнкера Сресули и Териев. Тихо, неслышными шагами подымалась команда… Перед рассветом охотники поднялись довольно высоко по вьющейся змейкой горной тропинке, но вдруг тропинка пропала, и солдаты стали искать другую, как услышали голоса над собой: «Ля-Иль – Ля-Иль – Алла!» Боясь быть обнаруженными, охотники мгновенно припали к земле и замерли на месте. Но вот голос смолк, и снова наступила мертвая тишина. Оказалось, что смельчаки подошли уже под самую шамилевскую караулку. Настала минута, от которой зависело все. Тишина не прерывалась. Все озирались кругом с замирающим сердцем. Над охотниками высилась первая терраса. Рядовой Молодых первым укрепил под террасу веревочную лестницу и полез вверх. Он быстро поднялся по ней и, карабкаясь по отвесной скале, стал хвататься за кусты. За ним поднялись юнкера Териев и Сресули; затем поднялись другие. Они, как кошки, цеплялись руками за камни, обрывая себе ногти и локти.

Как раз в это время густое белое облако стало спускаться с вершины Гуниба, мало-помалу затягивать окружавшую местность и, наконец, закрыло ее совершенно. Когда три смельчака поднялись еще выше, то перед их глазами находилась уже вторая терраса. Здесь они укрепили веревку за дерево и сбросили ее вниз к идущей команде охотников.

До сих пор все благоприятствовало, но, когда храбрецы стали подниматься на вторую террасу, вдруг затрещали над их головами частые ружейные выстрелы; вскоре пули перестали визжать, и видно было, что выстрелы были направлены в поднимавшихся снизу солдат батальона Апшеронского полка.

Дело в том, что перед рассветом 25 августа, в то время, когда охотники были уже впереди, командир Апшеронского полка полковник Тергукасов, командовавший войсками против южного фаса, направился на Гуниб с 1-м батальоном своего полка и охотниками 21-го стрелкового батальона.

Подойдя к скалистому обрыву и видя, что неприятель не заметил движения за густым туманом, командир 1-го батальона Апшеронского полка подполковник Егоров решился двинуться далее на вершину. Приходилось подниматься на три подъема, каждый в 8-10 сажен, возвышавшиеся один над другим, подобно стенам. Считая их вполне недоступными, горцы ограничились только небольшим караулом. Апшеронцы подошли как раз в то время, когда команда охотников поднималась на вторую террасу, и, услышав тревогу, поднятую неприятелем, стали тоже подниматься на террасу. Имея во главе охотников, батальон апшеронцев, подсаживая друг друга при помощи лестниц, начал взбираться в совершенной тишине. Впереди находились рядовые Афанасьев, Шмелев, унтер-офицеры Демин, Чернышев, которые вместе с другими образовали команду человек в тридцать. При подъеме на вторую террасу охотники были обнаружены караулом, открывшим огонь. Не дожидаясь приказания, они бросились с криком «ура!» к самой караулке, окружили караул, частью перебили его, в том числе и трех вооруженных женщин, частью взяли в плен; после того, разделившись на две партии, храбрецы очутились уже на третьей, последней террасе, где захватили до тысячи штук баранов, а затем сбили стерегущих их пастухов, которые, сделав несколько выстрелов по русским, бросились бежать вниз, прыгая, как козы, по уступам гор.

В это время стало более рассветать, и взорам уже ясно видна была вся впереди лежавшая местность. Мюриды, застигнутые врасплох, приготовились к отчаянной борьбе. Началась стрельба. Охотники во главе с юнкером Сресули были уже около шамилевской башни, из которой выбежал с кинжалом в руках юноша лет пятнадцати с намерением дорого отдать свою жизнь, но тут же под ударом штыка Сресули упал раненым на землю. Вслед за ним выбежал другой горец с обнаженной шашкой и, заметив направившегося к нему командира охотников, капитана Скворцова, бросился на него. Вторичный меткий удар храброго юнкера Сресули, бросившегося на горца, поверг и этого головореза на землю убитым.

К шести часам утра путь везде был очищен, и на вершине грозного Гуниба находился 1-й батальон Апшеронского полка, к которому вскоре присоединился 4-й батальон того же полка с командиром полка полковником Тергукасовым во главе. Войска двинулись к аулу.

Тем временем 21-й стрелковый батальон, взобравшись правее апшеронцев и овладев с боя завалами, примкнул к апшеронцам.

Одновременно с этим войска северного фаса, верстах в пятнадцати от апшеронцев, произвели ночью на 25-е число фальшивую атаку, заставившую горцев сбросить вниз заготовленную ими груду камней. Два часа гора гудела под прыгающими обломками скал. Когда каменный град утих, командовавший этим фасом генерал-майор князь Тарханов направил свою колонну вверх к прорыву; таким образом, и войска северного фаса одновременно поднялись на Гуниб, а шедший во главе батальон Грузинского полка был отправлен в обход аула к палатке Шамиля и в тыл укреплениям восточного фаса.

Немного спустя с западной стороны взобрался полковник Радецкий с двумя батальонами Дагестанского полка. Войска с барабанным боем стали окружать аул.

Защитники Гуниба были озадачены появлением русских со всех сторон и в беспорядке бросились бежать в разные стороны, падая один за другим под ударами солдат. Часть же мюридов во главе с Шамилем ускакала в аул Гуниб и засела по саклям, сбросив с кручи свои орудия. В то время к месту боя прибыл князь Барятинский, который приказал прекратить все еще продолжавшуюся перестрелку. Начались переговоры, тянувшиеся два часа, после которых показалась толпа горцев и среди нее верхом на лошади красовался во всеоружии Шамиль.

«Ура!» потрясало воздух… Напуганные горцы оторопели и остановились; видно было, что этот победный крик оглушил Шамиля, надрывал его сердце… Успокоившись, он направился далее к березовой роще, находящейся в версте от аула, где, сидя на камне, ожидал его князь Барятинский.

Подъехав шагов на тридцать к роще, Шамиль слез с коня и, убитый горем, растерянный, что-то лепеча себе под нос, подошел к главнокомандующему, окруженному блестящей свитой. Ожидая, что его встретят словами: «Что, донгуз [свинья], где твоя шашка, которую ты мне предлагал взять самому?» – и потребуют отдачи оружия, Шамиль решился тотчас же заколоть себя, если б это ожидание исполнилось. Но когда с ним заговорили ласково, он сначала не поверил своим ушам, побледнел и приготовился было сказать речь, но слова замерли у него на губах, а язык не повиновался.

Барятинский, сделав шаг вперед, громко сказал:

– Шамиль! Ты не принял условий, которые я тебе предлагал, и не захотел приехать ко мне в лагерь. Теперь я приехал за тобою. Ты сам захотел предоставить войне решить дело, и она решила его в нашу пользу.

После этой речи знаменитый пленник взволнованным голосом ответил:

– Сардар! Я не внял твоим советам – прости и не осуждай меня. Я простой уздень, тридцать лет дравшийся за религию; но теперь народы мои мне изменили, наибы мои разбежались, да и сам я утомился борьбою.

Таким образом, Гуниб очутился в русских руках.

При штурме было взято в плен около 100 мюридов и 4 орудия. Потеря русских заключалась в 9 офицерах, 162 нижних чинах и 9 милиционерах убитыми, ранеными и контуженными.

Занятием Гуниба и пленением Шамиля закончился ряд геройских подвигов кавказских войск, поведших к окончательному покорению Восточного Кавказа. 26 августа было отслужено торжественное молебствие и произведен парад войск, которым был объявлен следующий лаконичный приказ: «Шамиль взят, поздравляю Кавказскую армию!», а в столицу была отправлена такая депеша: «Гуниб взят; Шамиль в плену и отправлен в Петербург». На нее Барятинский получил ответ от императора Александра II, в котором, между прочим, вот что было написано: «Слава Тебе, Господи, и честь, и слава тебе и всем нашим кавказским молодцам!»

Плененный Шамиль со всем своим семейством был отправлен через Харьков в Петербург. В это время император Александр II смот рел войска в Чугуеве. Бывший великий имам Чечни и Дагестана был отвезен туда и удостоился представиться императору.

После этого он был поселен на жительство в Калуге, где и прожил до 1870 года. В этом году он был переведен в Киев, а отсюда со всем своим семейством отпущен в Мекку. В 1871 году Шамиль умер во время пребывания в Медине. Так кончил свою жизнь этот замечательный человек, оставивший по себе в истории неизгладимый след.

Последние годы борьбы за Кавказ

Восточный Кавказ пал к ногам русского царя. Чечня, оба Дагестана – Нагорный и Прикаспийский, – казикумыки, ханства Закавказья потеряли в Шамиле свою душу, потеряли вождя, за которым привыкли следовать беспрекословно. В Чечне в 1860 году вспыхнуло было восстание, но оно теперь было без труда подавлено; заволновался было вместе с Чечней и Дагестан, но и его русские войска успокоили без особенных усилий. Теперь о войне и речи не было. С исчезновением Шамиля горцы Восточного Кавказа перестали быть воюющей стороной. Они являлись мятежниками, бунтовщиками и более ничем.

По отзывам современников, Европа была поражена усмирением Восточного Кавказа. Европейским вершителям политических судеб, страшившимся России и после севастопольского погрома, нужен был бурный, волнующийся Кавказ, связывавший руки России. Один из крупных дипломатов Европы, когда пришло известие о сдаче Шамиля, выразился даже, что вместе с этим не стало ни независимой Турции, ни независимой Персии.

А в это время русским предстояло еще развязаться с Западным Кавказом и этим завершить умиротворение края. В предыдущей главе было уже упомянуто, что на правом фланге занята была Адагумская равнина и возведено укрепление Майкоп. Вскоре после этого по Лабе и Урупу было устроено несколько новых казачьих станиц, а затем на берегу Черного моря вторично были заняты Гагры, чем обеспечивалась Абхазия от набегов черкесских племен. В 1860 году начальником правого фланга был назначен покоритель Чечни генерал Евдокимов, возведенный в графское достоинство. Еще до появления его в Закубанье генерал Филипсон энергически действовал против черкесов, применяя к ним те же меры, какими пользовался Евдокимов при умиротворении Чечни. Племена черкесов, добровольно покорявшиеся, должны были переходить на новые места, отводимые им по указаниям русских властей с таким расчетом, что они должны были селиться среди русских. Племена же, отказывавшиеся от покорности, отбрасывались в бесплодные горы, оттеснялись к морю, а здесь им только и оставалось, что уходить в Турцию, если они не соглашались отдаться под русский надзор. Особенно энергично приходилось действовать против шапсугов, абадзехов, бжедухов, убыхов и натухайцев, самых неукротимых из черкесских племен. Русские отряды шли от Кубани к берегу Черного моря и от Лабы и Белой в глубь страны, шли не столько сражаясь, сколько колонизируя страну. 20 ноября 1859 года генерал Филипсон заставил абадзехов принести присягу на верность России. Вслед за абадзехами подчинились бжедухи и натухайцы, селившиеся в устьях Кубани. Напрасно пытался знаменитый Шамилев наиб Магомет-Эмин поднимать их против русских, – с падением имама умалилось до ничтожества и его значение. После целого ряда неудачных попыток Магомет удалился в Турцию, и, таким образом, черкесские племена лишились единственного вождя, который мог бы сплотить их и стать во главе их. В это время на правый фланг прибыл граф Евдокимов. Он повел наступление на закубанских горцев с еще большею решительностью. Свои войска он разделил на два отряда – Адагумский, действовавший против шапсугов, и другой отряд, направленный с Лабы и Белой в низовья реки Пшиш. Где только ни проходили русские отряды, везде вырастали казачьи станицы. Край быстро изменялся; воинственное, буйное население его сменялось мирным. Осенью 1861 года Кубанскую область посетил император Александр Николаевич, оставшийся вполне довольным достигнутыми результатами. Ободренный этим, Евдокимов с усиленной энергией продолжал свое дело, причем, по мысли императора, всем черкесским племенам, не пожелавшим перейти в русское подданство, было предоставлено право выселиться в Турцию. Но черкесы, очевидно, еще ясно не представляли себе своего положения и продолжали борьбу. Тогда Евдокимов в феврале 1862 года двинулся сам с сильнейшим отрядом в глубь страны Адыге на реку Пшеха. Абадзехи оказали ему упорнейшее сопротивление, но были рассеяны; через их леса были прорублены просеки, проложены дороги. Все племена, жившие между реками Ходзь и Белой, были выселены на Кубань и Лабу. С 8 по 29 марта были перенесены на новые места с лишком девяносто аулов. В апреле Евдокимов проник, перейдя Черные горы, в считавшуюся недоступной Даховскую долину, в которой поставил казачью станицу. Путем устройства тридцати пяти станиц на своем пути Евдокимов создал Белореченскую кордонную линию, благодаря чему было обеспечено укрепление русских по рекам Пшиш, Пшеха и Курдумис.

В декабре того же 1862 года произошла очень важная для Кавказа перемена в составе его высшей администрации. Наместник князь Барятинский по расстроенному здоровью вышел в отставку, а его пост занял августейший брат государя императора, его императорское высочество великий князь Михаил Николаевич, на долю которого и выпало окончательное замирение Кавказа. Новому наместнику вскоре после своего прибытия в 1863 году на Кавказ пришлось руководить военными действиями. Возмутились племена, жившие в устье Кубани и на берегу Черного моря.

Против них были направлены Адагумский и Пшехский отряды, предводимые лично его императорским высочеством. Были пройдены земли шапсугов и убыхов. К осени оба этих племени соединились и с прежней яростью попробовали было кинуться на русские укрепления. Они были всюду отбиты, но тогда составился союз из всех непокоренных еще горских племен. Выборные этого союза предполагали послать посольства в Турцию, Францию, Англию с просьбою о защите против России, но среди них не нашлось никого, кто мог бы принять на себя такую задачу, и мысль о посольстве была оставлена. Это было в октябре 1863 года. К Евдокимову явились черкесские старшины и подписали договор, согласно которому все изъявлявшие покорность племена должны были не позже 1 февраля 1864 года переселиться на указанные им места. От выражения покорности отказались только шапсуги и убыхи, занимавшие земли между Главным хребтом и Черным морем. Тогда граф Евдокимов направил на них Даховский отряд, которым командовал генерал Гейман. Отряд пошел в феврале 1864 года с реки Пшиш на Туапсе. Евдокимов сам находился при нем. Был пройден труднейший Гойхтский перевал. Горцы оказывали отчаянное сопротивление, но русские всюду разбрасывали их. Из Туапсе отряд пошел берегом моря к Сочи. У реки Годлик произошло 19 марта последнее сражение, в котором горцы опять были разбиты. Вскоре русские заняли округ Ахчипсхоу на южных склонах Кавказа, последнюю область, дотоле не подчинявшуюся России. Теперь на Кавказе не оставалось и пяди земли, которая не принадлежала бы Российской империи. Кавказ был покорен, перед силою русского оружия пала гигантская, созданная самою природою крепость, пала после шестидесяти лет упорного сопротивления…

21 мая 1864 года на поляне Кбаада, в округе Ахчипсхоу, собралось русское воинство во главе со своими победоносными вождями и августейшим наместником края, и был отслужен благодарственный молебен по случаю окончания титанической борьбы.

Много племен, а шапсуги почти все поголовно, переселились в Турцию. Их земли были заняты частью казаками-переселенцами, частью мирными племенами, в верности которых не могло быть сомнения. В 1865 году был учрежден Кавказский военный округ, и началось гражданское устройство Кавказского наместничества.

В 1871 году император Александр Николаевич вторично посетил покоренный Кавказ.

Прошло сорок лет с того знаменательного дня, когда русские воины благодарили в Кбааде Господа Бога за ниспослание решительной победы. «Край гордой красоты», как называют теперь Кавказ, пышно расцвел под разумным и благодетельным русским управлением. Способное к культуре, даровитое население его, пользуясь благами мира, богатеет не по дням, а по часам. Там, где лилась кровь, гремели пушечные выстрелы, свирепствовали отчаянные горские джигиты, теперь всюду процветает торговля, и главное благо края в том, что он почти еще не тронут промышленностью и эта страна до сих пор полна неистощимых богатств. Теперь уже никто из горцев Чечни, Дагестана, Адыге и не думает о борьбе с русскими, и доказательством тому – освободительная война 1877–1878 годов, когда поднятое было несколькими безумными головами восстание было усмирено самими же кавказцами.

Закончив здесь историю покорения Кавказа, в следующем очерке мы познакомим читателя с современным Кавказом.

Очерк четырнадцатый

Современный Кавказ

Кубанская область

В первых очерках настоящего труда, как вспомнят, вероятно, читатели, мы делили Кавказский край на Предкавказье, Кавказ (горный хребет) и Закавказье. При обозрении современного Кавказа мы предполагаем держаться того же плана и начнем с северо-запада Предкавказья, а именно с Кубанской области, рассмотрим ту часть Кавказа, где находятся знаменитейшие в мире целебные минеральные источники, затем опишем путь, которым Предкавказье соединяется с Закавказьем – живописнейшее место Кавказа, Военно-Грузинскую дорогу, и, как конечный пункт ее, древнюю столицу Грузии – Тифлис, после чего снова вернемся в Предкавказье – к Терской области. Итак, начнем с Кубанской области, прославленной в течение целого столетия подвигами русских богатырских войск.

Кубанская область занимает нижнее течение реки Кубани, северные склоны Главного Кавказского хребта, Черные горы и побережье Азовского моря с полуостровом Таманским. По берегу Черного моря тянется Черноморская губерния, преобразованная из округа Кубанской области 1 сентября 1896 года. Черноморская губерния в административном отношении составляет часть Закавказья. Рекою Кубанью Кубанская область разделяется на две части: северо-восточную – степную, покрытую многими курганами, и юго-западную – гористую и лесистую. Первая, в свою очередь, может быть подразделена на равнинную, занимающую более значительную часть и носящую степной характер, и холмистую, занимающую меньшее пространство и наполненную отдельными возвышенностями и отрогами, отброшенными Эльбрусом; здесь проходит водораздельная линия между восточною частью Кавказа и западной. Юго-западная часть Кубанской области, как мы сказали, представляет гористую местность. Сюда входит западная часть Кавказского хребта, который, замыкаясь Эльбрусом, составляющим самый высокий пункт Европы, тянется с побережья Черного моря по направлению к юго-востоку, переходя постепенно в область вечных снегов и всюду отбрасывая от себя второстепенные хребты, узлы и отроги. Самая северная часть Кубанской области лежит у Ейского лимана, а самая южная – на Главном Кавказском хребте, недалеко от Эльбруса. Общая площадь Кубанской области выражается в 82 928 квадратных верстах, или 9 638 396 десятин, то есть занимает одну пятую часть Кавказского края. На западе Кубанская область омывается Азовским морем, Керченским проливом и небольшою частью Черного моря, на юге граничит с Черноморской и Кутаисской губерниями, от которых отделяется Главным Кавказским хребтом, на востоке – с Терской областью, отделяясь от нее Эльбрусом, и с Ставропольской губернией, а с севера – с землею Войска Донского, причем река Ея и ее приток Кугу-Ея служат пограничной линией.

Первая часть Кубанской области – северо-восточная, степная, занимает почти все пространство по правому берегу Кубани до границы с Ставропольской губернией и с землей Войска Донского. Климат ее более континентальный с очень жарким летом и довольно суровой зимой. Что же касается юго-западной части, то климат ее влажный, сравнительно теплый зимой и нежаркий летом. Такую разницу в климате можно объяснить тем, что юго-западная часть отличается обилием лесов, которые во многих местах сохранили свой вполне девственный характер. Вся эта часть Кубанской области пересекается более или менее высокими хребтами и прорезывается многими ущельями, которые, по мере приближения к Главному Кавказскому хребту, становятся глубже и обрывистее.

К особенно живописным ущельям надо отнести так называемое Кубанское, о котором мы будем говорить ниже. Что касается той части Кавказских гор, которые проходят через Кубанскую область, то нужно сказать, что они очень характерны. Начиная с Оштеня, кряжа гор, имеющего высоту 9360 футов над уровнем моря, Кавказские горы становятся выше, начинают попадаться высокие скалы, покрытые вечными снегами, и кое-где ледники. Еще далее на восток встречаются вершины, поднимающиеся выше 12 тысяч футов над уровнем моря. Первая из них – Псыш, имеющая высоту 12 427 футов. Еще дальше на восток подобные вершины встречаются не только в Главном хребте, но и в его отрогах. К ним принадлежат, например, Кашкадер, возвышающийся между ущельями Даута и Теберды. В этой части находятся и довольно большие ледники первого разряда. Особенно замечательны из них Даутский в верховье Даута и Марухский, питающий реку Маруху. Последний имеет несколько верст в длину и в некоторых местах версту в ширину.

В верховьях реки Кубани горы становятся еще выше, и там попадаются опять значительные ледники; из них самым замечательным надо признать ледник реки Учкулана.

В Кубанской области находится и высочайшая гора всего Кавказа – Эльбрус, составляющая самый высокий пункт Европы. Эльбрус имеет несколько ледников, из которых Баксанский как самый значительный может быть сравним с ледниками Швейцарии.

Важнейшая река Кубанской области – Кубань, о которой было уже подробно сказано в первом очерке настоящего издания, здесь же отметим, что по берегам Кубани разбросаны прекрасные сады абрикосов, персиков, грецких орехов, кизила, слив, черешен, яблонь, груш и проч.

Вообще нужно сказать, что садоводство и огородничество развиваются в Кубанской области очень заметно, благодаря школьным садам и огородам. Земледелие является главнейшим занятием сельского населения и дает 75 % населения главный источник средств к жизни. Возделываются преимущественно озимая и яровая пшеница, затем рожь, овес, ячмень, просо, картофель и проч. В двадцать лет посевная площадь увеличилась вдвое и за отсутствием свободных мест угрожает истощением почвы. В более чем 80 селениях существуют общественные запашки, и среди населения заметно стремление к введению усовершенствованных земледельческих орудий. Табаководство развито, но не в значительной степени и то только в юго-западной части.

Соляной промысел сосредоточен на западной и северной окраинах войсковой территории. Находящиеся в районе приморской полосы пять групп самосадочных соленых озер – Бугасско-южные, Петровские, Ачуевские, Ахтарские и Ясенские – составляют собственность войска Кубанского, и доход от эксплуатации приозерных земель поступает в войсковой капитал Кубанской области. Самые богатейшие из рыбных промыслов – Ачуевские, находящиеся при впадении Кубанского притока в Азовское море.

Следующею после хлебопашества важною отраслью хозяйства является скотоводство. В 1896 году оно достигало 5 444 224 голов. Собственно войсковому казачьему населению принадлежало 2 708 000 голов. Коневодство под влиянием значительного спроса на строевых и нестроевых лошадей стало в области весьма важным промыслом населения, развитие которого тормозилось недостатком свободных пастбищных земель, необходимых для табунного коневодства.

Что же касается фабрично-заводской промышленности, то она пока еще стоит на очень низком уровне развития.

Главный предмет вывоза – хлеб. Из минеральных богатств в Кубанской области попадается в значительной массе нефть, а затем каменный уголь, алебастр, железо, серебро и пр. Каменный уголь попадается в изобилии во многих местах в долине реки Белой; но нет предпринимателей к разработке, а потому все это, можно считать, нетронутые места, так как добывание в последние годы не превышало 400 000 пудов, и его при богатстве залежей можно считать ничтожным. Нефть найдена около станиц Шевровской, Кабардинской и Нефтяной, находящейся в Майкопском отделе; но гораздо более нефти на Таманском полуострове. В Карачае, в верховьях Кубани, найдены во многих местах залежи свинцово-серебряной и цинковой руды.

К достопримечательности Кубанской области надо отнести присутствие минеральных вод, но большая часть их не имеет практического значения. Самые замечательные – Псекупские и Таманские воды. Затем еще надо упомянуть о грязевых вулканах и сальзах, находящихся на Таманском полуострове по линии, составляющей продолжение Кавказского хребта. Здесь можно видеть все переходные формы от небольших пригорков, едва выплевывающих глинистую грязь, и почти до настоящих вулканов. Последние у здешних малороссов называются «пеклом» и выбрасывают кроме грязи камни, корни растений, иногда обломки древних вещей и проч. Как на более значительные можно указать на Фанагорийский вулкан, который имеет высоту в 177 футов; Куку-оба – 365 футов; попадаются еще большие. Переходя далее к населению Кубанской области, нужно сказать, что оно смешано. Общая численность народонаселения по переписи 1897 года, как войскового, так и невойскового, равнялась 1 922 773 душ обоих полов. Самые населенные округа: Темрюкский – 343 679, Лабинский – 307 837, и менее всех населены: Туапсинский – 8020 и Сочинский – 13 153. Большинство населения состоит по преимуществу из лиц христианского вероисповедания (94 %), иноверцы – остальное. Главная масса иноверцев – горские племена Кубанской области; они исповедуют магометанскую религию и составляют 98,05 % всего иноверческого населения; затем следуют евреи и караимы – 1,78 % и лица иных исповеданий – 0,17 %.

Заселение западных предгорий Кавказского хребта началось в 1861 году, и переселенцами по преимуществу были казаки, но заселение шло очень медленно. Так, в период времени с 1861 по 1865 год поселено было всего около 16 тысяч семейств. Но когда с 1868 года было разрешено селиться лицам и невойскового сословия, то прилив переселенцев стал очень заметен. Малоземельные и безземельные крестьяне из южных губерний тысячами перекочевывали на Кубань, и в течение пятнадцати лет число их возросло до 250 тысяч. Казенного же поселения тут, по последним сведениям, не более 200 тысяч. Абхазских племен в области 15, самое значительное – абазинцы. Из 15 тюркских племен более значительны – карачаевское, затем следуют: бесленеевцы, абадзехи, бзедух-чечжай, кемчун, шапсуги, бзедух-хамэсти и еще шесть черкесских племен. В незначительном количестве живут убыхи, хакучи, чеченцы, сванеты, горские евреи и проч. В 1871–1884 годах из Кубанской области горцев и других иноверцев переселилось в Турцию около 14 тысяч человек.

Наиболее значительными племенами являются карачаевцы и абазинцы; что же касается черкесов, называющих себя адыге, то раньше их было очень много, и обитали они у прибрежья Черного моря. Они распадаются на несколько групп (кабардинцы, абадзехи и проч.) и говорят на нескольких наречиях. Между народами, исследованными наукою, черкесы не имеют родичей; до появления на Кавказе ислама черкесы, как и карачаевцы, исповедовали христианство. После того как Кавказский край был умиротворен, закубанские черкесы начали эмигрировать в Турцию, и в течение семи-восьми лет большая часть их переселилась туда. Остатки черкесских племен живут отдельными аулами среди казачьего населения. Черкесы и черкешенки очень красивы, с правильными чертами лица. Нужно отдать справедливость, что много хороших патриархальных черт, как, например, большое уважение к старшим и широкое гостеприимство, и посейчас царит в убогих черкесских аулах. В военном, административном и полицейском отношениях Кубанская область разделяется на 7 отделов: Екатеринодарский – с городом Екатеринодаром, Ейский – с городом Ейском, Кавказский – со станицей Кавказской, Лабинский – со станицей Лабинской, Баталпашинский – с городом Баталпашинском, Майкопский – с городом Майкопом и Темрюкский – с городом Темрюком. Эти 7 отделов заключают в себе 11 округов. В церковно-административном отношении Кубанская область причислена к Ставропольской епархии и заключает в себе 21 благочиннический округ.

Главный город Кубанской области – Екатеринодар на правом берегу Кубани. Основан он в 1794 году и назван в честь императрицы Екатерины II. Расположен он на Новороссийско-Тихорецкой ветви Владикавказской железной дороги. Вокзал, находящийся в нескольких верстах от города, производит очень приятное впечатление, чего нельзя сказать о самом городе, так как он очень пыльный и грязный. Главная улица Красная освещается электричеством. В Екатеринодаре находятся войсковая мужская, 2 женские гимназии, 2 реальных училища, учительская семинария в с. Ладанской, 6 городских училищ, духовное училище, Мариинское женское училище, женская профессиональная школа, военно-фельдшерская школа. Из достопримечательностей города Екатеринодара можно указать на войсковой собор с богатою ризницею, в которой хранятся очень ценные предметы старины, принесенные в дар черноморцами из Запорожской Сечи. Для полноты описания Екатеринодара следует упомянуть об экономическом и благотворительном обществах, местных управлениях обществ спасения на водах и Красного Креста, отделении государственного банка, общественном банке и т. д. Из других городов, кроме вышеперечисленных, более или менее значительными являются Новороссийск, Анапа, Тамань – порты, служащие, главным образом, складочными пунктами вывозимого хлеба, причем Новороссийск занимает первое место.

Наша статья была бы неполна, если бы мы в заключение не сказали несколько слов о состоянии народного образования в области. Заимствуем статистические сведения из «Отчета попечителя Кавказского учебного округа за 1893 год» и из «Страниц из истории народного образования в Кубанской области» А. Ф. Селиванова.

Н. Н. Кармалин, бывший начальником области в 1873–1881 годах, обратил большое внимание на крайне незначительное количество школ в области, и благодаря содействию попечителя Кавказского учебного округа К. П. Яновского дела насаждения образования пошли успешно. При Н. Н. Кармалине для 144 училищ были выстроены новые здания, вполне отвечающие своему назначению, число школ возросло со 100 в 1873 году до 2134; в такой же прогрессии число учащихся: в 1873 году – 5467 человек, а в 1881 году – 13 187. Школам были отведены земельные участки, устроены библиотеки; дабы привлечь более лиц со специальным образованием для руководства школами, учителям были увеличены оклады, что отразилось очень благотворно: состав учителей с 403 возрос до 2455. Правда, в следующий период 1881–1891 годов школы возрастали не так заметно, тем не менее насчитывалось уже 291 (министерских) при 21 187 детях. Выше было упомянуто, что садоводство и огородничество поставлено более или менее рационально; объясняется это преподаванием в школах сельского хозяйства. Садоводством в области занимались в 249 школах, огородничеством – в 41, шелководством – в 18, пчеловодством – в 44, ремеслами – в 10, рукоделием – в 59, пением – в 231 школах. В городе Екатеринодаре ежегодно устраиваются в Кубанской учительской семинарии курсы для ознакомления учителей школ с садоводством, шелководством и проч. Знания, приобретаемые на курсах теоретически и практически, потом разносятся по всей области и приносят благотворные результаты.

Теперь, как сказано уже выше, мы перейдем к знаменитым Кавказским Минеральным Водам, находящимся как бы в центре Предкавказья.

Кавказские Минеральные Воды

1. Общий обзор

Под общим именем Кавказских Минеральных Вод принято считать четыре отдельные группы: Пятигорскую (серные источники), Железноводскую (углекисло-железистые), Ессентукскую (солено-щелочные) и Кисловодскую с ее знаменитым углекислым нарзаном. Все вышепоименованные группы связаны между собою и с общею сетью железных дорог рельсовым путем. Общее протяжение железнодорожного пути от станции Минеральные Воды Владикавказской железной дороги до конечного пункта ветви Кисловодска составляет 60 верст. Вся дорога удивительно живописна и проходит все время по красивой горной местности. В особенности следует упомянуть о тех местах, где дорога идет от станции Бештау по направлению к Пятигорску и затем далее между Ессентуками и Кисловодском.

Кавказские Минеральные Воды ежегодно посещает огромнейший контингент как больных, так и желающих провести сезон в чудном уголке нашего отечества. Все это дает нам повод думать, что небезынтересно будет познакомить наших читателей с историческим ходом развития этих курортов и постепенно проследить главнейшие фазы их развития.

Кавказские Минеральные Воды делаются известны в России с 1717 года, когда по указу Петра Великого лейб-медику доктору Шоберу было поручено искать «в нашем Государстве ключевых вод, которыми можно пользоваться от болезней», а в частности горячих вод на реке Тереке, известных под именем Брагуновских. Во время своей поездки Шобер из рассказов горцев узнал о горячих бештаугорских ключах и о знаменитом ныне кислом источнике Нарзан. По возвращении доктор Шобер представил подробный отчет своей поездки и, заканчивая описание «теплиц св. Петра», как назвал их Шобер, говорит: «Находится еще более теплиц в сей стране, да и почти только на два или на три дня езды от вышеописанных. Также есть в земле Черкасской изрядной кислый родник; но понеже мне приказано было только в Его Царского Величества землях искать минеральные воды, сверх же того, с данным мне конвоем ехать туда было опасно, того ради я не мог, по желанию моему, того сделать».

Только пятьдесят лет спустя, в 1773 году, А. И. Гюльденштедт, путешествовавший по Южной России и Кавказу по поручению Академии наук, проехал Пятигорский край, но почтенный ученый в своем отчете довольно кратко описывает источники, видимо не придавая им особенно большого значения.

Достоверная история Кавказских вод, судьба которых шла рука об руку с завоеванием края и распространением в нем русских поселений, начинается с 1780 года, когда по проекту князя Потемкина в долине гор Бештау и Машук, в верстах четырех от последней, на реке Подкумке было заложено для стратегических целей Константиногорское укрепление, следы которого сохранились и по настоящее время.

Начало пользования водою «горячего источника» положили солдаты 16-го егерского полка, составлявшего первый гарнизон Константиногорского укрепления, купаясь в высеченной еще до прихода сюда русских туземцами ванне у самого источника. Источник понемногу стал входить в известность на Кавказе и соседних губерниях, и приезд больных с каждым годом увеличивался.

В 1793 году воды посетил ученый Паллас, сделавший по возвращении подробный доклад в Государственную медицинскую коллегию о целебности вод, почему коллегия командировала сюда для исследования штаб-лекаря Левенеца и аптекаря Кернера, которые признали полезным ввести названные воды во всеобщее употребление. Ввиду этого с 1798 года правительство стало командировать сюда служащих военного звания, главным образом из Кавказской армии, для лечения, а через несколько лет воды стали посещать также больные из России. Медицинская коллегия, оставляя вопрос об устройстве вод открытым, признала нужным определить туда двух постоянных врачей, и в апреле 1803 года состоялось высочайшее повеление об определении «одного из опытнейших и искуснейших врачей» с жалованьем от 800 до 1000 рублей в год и другого ему в помощники с жалованьем в 400 рублей.

Для помещения больных военное ведомство признало полезным устроить летние временные лазареты; для жительства же частных лиц поселить поблизости источников казаков, от которых больные могли бы пользоваться квартирою и всем нужным для жизни, и «жители, видя от того свои выгоды, – по словам Нелюбина, составлявшего в 1825 году описание Кавказских Минеральных Вод, – время от времени старались бы о лучшем построении домов и сею обоюдною частных людей выгодою казна была бы предохранена от чрезвычайных издержек, на таковое построение потребных».

В 1809 и 1810 годах воды посетил известный врач и филантроп Ф. Гааз, который открыл ессентукские источники и горячие железноводские ключи, куда ему удалось попасть благодаря знакомству с черкесским князем Измаил-Беем. Правда, железноводские источники быстро вошли в употребление, чего нельзя сказать об ессентукских, или бугунтских, которые были преданы полному забвению. Причину того надо искать в том, что Гааз, оставив без исследования собственно щелочные источники, сосредоточил свои исследования исключительно на серно-щелочных, вода которых была открыта раньше и уже устроена для пользования. Ессентукские источники вошли в известность лишь с 1823 года, когда их изучил и анализировал доктор Нелюбин.

Пока вопрос о поселении казаков оставался решенным только принципиально, приезжающим приходилось пользоваться услугами абазинцев, которые и снабжали посетителей вод жизненными припасами; но все-таки, несмотря на все это, население относилось к русским недоверчиво и подчас даже довольно враждебно, так что жить там в то время считалось небезопасным. Тем не менее в 1811 году из России частных лиц прибыло на воды до 200 семейств. Для того чтобы хоть сколько-нибудь обеспечить спокойствие, было по приказанию князя Цицианова заложено близ Нарзана постоянное укрепление, которое получило название Кисловодского. Гарнизон, состоящий из двух рот, в сезонное время увеличивался.

Люди со средствами ставили близ Нарзана свои кибитки с деревянными ваннами, остальные же купались прямо в наполненной водой яме, вырытой вблизи источника и обнесенной плетнем. В 1812 году были построены первые купальные здания – мужское и женское. В том же году константиногорский чиновник Чернявский построил в Горячеводской долине два дома, что и послужило началом возникновения Пятигорска. Так как население поняло, что дома дают хорошие доходы во время сезона, то начали быстро обстраивать эти места, и уже в 1824 году насчитывалось там до ста домов.

В 1816 году в высшей администрации Кавказа произошла крупная перемена, которая дала также заметный толчок развитию Кавказских Минеральных Вод: на пост главноуправляющего в Грузии и командира Отдельного Грузинского корпуса был назначен А. П. Ермолов. Ермолов в 1819 году посетил Кавказские Минеральные Воды, и на группах начались некоторые улучшения: были исправлены старые здания, а в Пятигорске построено новое, получившее название Ермоловских ванн. В том же году Ермолов распорядился построить при Железных водах жилой дом в семь комнат, которые и отдавались внаймы по 5 рублей ассигнациями в сутки. Для жительства солдат, составляющих военное прикрытие, было выстроено несколько балаганов.

В 1822 году правительство отпустило 550 тысяч рублей и принялось за составление плана и проекта устройства Кавказских Минеральных Вод, для чего была учреждена особая строительная комиссия, на которую впоследствии было возложено и управление водами.

Комиссия пришла к заключению, что необходимо «сначала самые воды подвергнуть точному химическому анализу при самых источниках, потому наиболее, что все исследования, сделанные поныне над самыми водами, произведены были не на самом месте; притом же в продолжение значительного времени могла произойти в самых водах некоторая перемена». И вот в 1823 году профессор Нелюбин произвел ряд анализов разных источников, и пользование водами было поставлено на научную почву.

Работая по высочайшему повелению, Нелюбин в Железноводске открыл семь новых источников; близ Кисловодска же, в ущелье, по которому течет река Березовка, был открыт им так называемый Березовский источник. Но особенно важное значение имели работы Нелюбина для Ессентуков, где он указал на присутствие настоящих щелочных ключей, до тех пор нигде не известных на Кавказе.

Во время управления краем Ермоловым было много сделано для Минеральных Вод: так, в 1824 году положено основание в Пятигорске казенной гостиницы, в Железноводске построены здания для приезжих, в 1825 году проложена новая дорога из Георгиевска в Горячеводск и, наконец, 25 июля 1826 года было заложено каменное здание Николаевских ванн.

С 1826 по 1831 год начальником края генералом Г. А. Емануелем было много сделано для устройства вод, и этот период можно назвать самым благоприятным. Под руководством архитекторов братьев Бернардацци были построены в Пятигорске: казенная гостиница, Николаевские ванны, первая церковь во имя Скорбящей Божией Матери, офицерский дом для бедных офицеров, устроен бульвар, грот Дианы, беседка «Эолова арфа», дорога для восхождения на гору Машук, начат водопровод пресной воды с Бештау и многое другое. По ходатайству генерала Емануеля Горячеводское поселение было переименовано в уездный город и получило название Пятигорска.

В 1837 году Пятигорск посетил император Николай Павлович, после чего он повелел отпускать ежегодно на устройство и поддержку вод 200 тысяч рублей ассигнациями. В 1846 году последовало высочайшее повеление: «Передать в полное и непосредственное ведение и распоряжение наместника кавказского минеральные воды, все управление ими и суммы, как отпускаемые на содержание их, так и назначенные по особому высочайшему повелению 1837–1838 гг. на их устройство».

С переходом минеральных вод в заведование кавказского наместника начался новый период улучшения и их развития. Князь Воронцов лично вникал во все и изучал недостатки бывшего тогда управления водами. Следствием этого было то, что строительная комиссия была упразднена и в 1847 году была учреждена Дирекция кавказских вод.

При следующем затем кавказском наместнике генерале Н. Н. Муравьеве (1854–1856) особых перемен не произошло. С новым наместником А. И. Барятинским начинается и новый фазис их развития.

Новый наместник, понимая, что в будущем воды должны иметь общегосударственное значение, обратил на них более серьезное внимание, признавая, что на первый план должно быть выдвинуто внутреннее благоустройство. Было признано наилучшим сдать воды в аренду частному лицу, и с 1861 года воды перешли к Н. А. Новосельскому, который поручил заведование ими московскому врачу С. А. Смирнову. По мысли последнего возникло в Пятигорске первое Русское бальнеологическое общество, которое в первые семь лет своего существования издало 4 тома записок, где помещено много самостоятельных исследований и анализы кавказских минеральных вод.

В 1870 году воды были сданы в аренду статскому советнику А. М. Байкову; он пригласил на воды специалистов-гидротехников Жюля Франсуа и инженера Леона Дрю, которые и положили прочное основание общему переустройству вод.

В 1883 году кончился срок аренды с Байковым, и было решено учредить временный порядок заведованию водами, с особым правительственным комиссаром. Одновременно Министерство внутренних дел пришло к заключению, что для наилучшего осуществления предположенных на Кавказских Минеральных Водах технических усовершенствований управление этими источниками должно быть подчинено Министерству государственных имуществ, имеющему в своем распоряжении необходимых специалистов, и на это последовало высочайшее повеление от 13 декабря 1883 года.

С 1885 по 1895 год на поддержание существующих учреждений и на некоторые новые устройства, как постройки павильонов, устройство хирургических покоев и т. д., правительством затрачено свыше 1 миллиона рублей из особо ассигнованных кредитов.

В 1898 году на благоустройство вод было израсходовано 300 тысяч рублей, а в 1899 году ассигновано 5 миллионов рублей на расходы по благоустройству по 1905 год. Отсюда ясно, какое доброе внимание оказывается правительством Кавказским Минеральным Водам, помогающим в многочисленных случаях больным русским людям.

Переходя далее к описанию каждой группы в отдельности, начнем с Пятигорска, на который, как видно из истории, было положено более забот об его благоустройстве.

2. Пятигорск

Крутясь по степи, дорога подходит к Пятигорску, расположенному на высоте 1741 фут над уровнем моря, в ущелье, образуемом отрогами Машука и Горячей горы, на левом берегу реки Подкумка, и окруженному так называемой Бештаугорскою цепью, состоящей из Лысой горы, Машука, Змеиной, Бештау и Железной. «На западе, – описывает Лермонтов, – пятиглавый Бешту синеет, как последняя туча рассеянной бури; на север поднимается Машук, как мохнатая персидская шапка, и закрывает всю эту часть небосклона; на восток смотреть веселее: внизу передо мной пестреет чистенький, новенький городок, шумят целебные ключи, шумит разноязычная толпа, – а там, дальше, амфитеатром громоздятся горы все синее и туманнее, а на краю горизонта тянется серебряная цепь снеговых вершин, начинаясь Казбеком и оканчиваясь двуглавым Эльбрусом».

Горы расположены на более или менее значительном друг от друга расстоянии и производят впечатление как бы отдельных высот, разбросанных на гладкой поверхности. Возвышенность Бештау считается самою высокою, имеет 4554 фута над уровнем моря. Затем следует Машук (3258 футов), Змеиная (3254 фута) и т. д. Эти горы состоят из вулканических масс (порфиров и трахитов), которые во время поднятия гор не обнажились, не достигли поверхности земли и только позднее, вследствие размыва лежащих на них более рыхлых осадочных пластов, выступили наружу.

Климат Пятигорского округа и, в частности, Пятигорска более или менее здоровый; исключение составляют некоторые лихорадочные места, расположенные по долинам Кумы и Терека.

Гора Машук имеет вид большого конуса, покрытого, кроме самой верхушки и отчасти подножия, невысоким лесом. Река Подкумок, протекающая по подножию Машука, как все горные речки, очень быстра, шумлива, но не отличается глубиною. Весною, во время таяния снега, в ней бывает много воды, но летом ее почти всюду можно переехать верхом, к тому же дно ее ровное песчаное.

Так как Пятигорск расположен по склону горы, то и высота его не везде одинакова. Самые лучшие виды на город, окрестности и на Кавказские горы, которые тут в хорошую погоду бывают видны, открываются из беседки «Эолова арфа» в Емануелевском парке, с дороги, ведущей к Машуку с Горячей горы, от памятника Лермонтову. Центр города – Соборная площадь, с большим зданием собора, окруженная бульваром, на котором расположены киоски и рестораны с музыкой. Здесь толпится народ у киосков, раскупая виды Минеральных Вод и окрестностей, здесь продают цветы, здесь гуляют после ванн, здания которых находятся тут же. Говоря короче, центр пятигорской жизни постоянно, с утра до поздней ночи, наполнен народом.

Город имеет свой водопровод из источников, вытекающих у подножия горы Юцы, в 8 верстах от города.

Что касается населения Пятигорска, живущего, главным образом, на сезонные заработки, то оно крайне разношерстное: вы встретите русских, немцев, горцев, армян и евреев. Вся эта публика с начала сезона энергично принимается за эксплуатацию курортных, доходя подчас до невероятных размеров. Чтобы убедиться в справедливости сказанного выше, достаточно сказать, что на базарах существуют одни цены для коренного населения и двойные, подчас и тройные, для пришлых.

Из достопримечательностей укажем на памятник М. Ю. Лермонтову, домик, в котором он жил, но, к сожалению, – что у нас случается сплошь и рядом, – он совершенно переделан и отдается внаем. Только следующая надпись на стене: «Здесь жил М. Ю. Лермонтов в 1837–1841 гг.» – напоминает о том, что здесь некогда жил знаменитый поэт. Недалеко от Елизаветинской галереи находится грот Лермонтова, закрытый для доступа публики железною дверью. Грот этот – маленькая пещерка, в глубине которой стоит металлическая доска со стихотворением помещика Козлова, на средства которого был отделан грот, следующего содержания:

Под сень твою он приходил,

Приют, для сладкого мечтанья,

И ты один свидетель был

Его сердечного страданья.

С площадки грота открывается чудный вид на город.

В городе на Соборной площади стоит памятник М. Ю. Лермонтову, исполненный по проекту академика Опекушина. На памятнике следующая надпись: «М. Ю. Лермонтову», а ниже: «16 августа 1889 года». Вокруг памятника разбит садик.

Особого внимания туристов заслуживает грот Дианы недалеко от Николаевского вокзала, а также беседка под названием «Эолова арфа», находящаяся в Емануелевском парке на одном из отрогов Машука.

Можно часы просидеть в таких уголках, из которых открываются чудные виды Машука, всюду высовывающего то свои скалы и свои белые камни, то свои зеленые ясеневые рощи, полные треска кузнечиков, то поля, покрытые розовыми гвоздиками.

Помимо чудного Емануелевского парка, сам Пятигорск богат растительностью, например, казенный сад, занимающий площадь в 18 десятин, имеет чудные тенистые аллеи, со вкусом разбитые цветники, оранжерею, три фонтана, солнечные часы с циферблатом из цветов, цветочный календарь и много другого. В саду играет музыка.

Пятигорск вообще богат окрестностями; как на наиболее интересные для прогулок, укажем на вершину Машука, озеро Провала и Перкальский родник. Всюду есть рестораны, где можно выпить молока, чаю, кофе, шоколада и отдохнуть.

Провал представляет собой грот, который кверху суживается наподобие усеченного конуса. На дне грота озеро в 4–5 саженей глубины, с очень прозрачной голубого цвета водою. К этому озеру проложен туннель. Внутри Провала находится киот с образами Божией Матери всех скорбящих и великомученика и целителя Пантелеймона.

В трех верстах от Провала находится Перкальский родник. Родник ютится в тени леса и привлекает массу посетителей как своим живописным местоположением, так и чудной водой. Недалеко от Перкальского родника, влево от дороги, стоит небольшая каменная пирамидка с следующею надписью: «М. Ю. Лермонтов. 15 июля 1841 года». Делают предположение, что здесь произошла роковая дуэль поэта с Мартыновым, но это предположение оспаривается, и, собственно говоря, до сих пор еще точно не установлено, где погиб творец «Демона».

Как бы то ни было, но все те места, которые так усердно посещаются публикою, – и вполне заслуженно, так как в действительности они очень красивы, – носят курортный характер, а потому те лица, которые хотят насладиться прелестью природы, делают экскурсии в колонии: Константиновскую, Николаевскую, Горячеводскую.

Вблизи Пятигорска, в 8 верстах, находится гора Юца с ее очень красивым источником, который бьет каскадами. Мы уже упоминали, что этот источник питает водами город Пятигорск. Публика охотно посещает это местечко.

В 7–8 верстах от Пятигорска, в очень красивом уголке, находится горный источник Марии-Терезии, названный так в честь жены и дочери одного из иностранных гидрологов, посетившего Кавказские Минеральные Воды.

Кончая более или менее беглый очерк этого курорта, мы еще укажем вкратце те достопримечательности, на которых мы не останавливались подробно.

Это – трещина Горячей горы, памятник генералу Евдокимову (часовня около собора), вершина Машука и соленое озеро Тамбукан близ Пятигорска.

Пятигорские минеральные воды служат для излечения хронического ревматизма, сифилиса и отравления металлами, далее от золотухи, рахита и геморроя.

3. Железноводск

Железноводск расположен на южной покатости Железной горы, в 12 верстах от Пятигорска и в 18^1/2 верстах от станции Минеральные Воды Владикавказской железной дороги. В 7 верстах от Пятигорска шоссе разветвляется: один путь ведет на станцию Минеральные Воды, а другой в Железноводск. Дорога очень живописна, виды сменяются с каждым шагом. К северо-востоку от Железноводска расположен густой парк, составляющий часть леса, покрывающего всю Железную гору вплоть до самой вершины.

Железноводск расположен на высоте 2070 футов над поверхностью моря и отличается климатом, присущим нагорным местностям. Здесь господствуют ветры, в силу чего грозы с дождями бывают очень часто, но вода быстро стекает, и грязь держится очень недолго. Наиболее дождливый период – конец мая и июня. В июне и июле – частые грозы, в августе обыкновенно стоит очень хорошая погода. Самым жарким месяцем считается июль, причем максимальная температура редко превышает 27R, но это в Железноводске не особенно ощутительно благодаря большому парку. В отношении безопасности распространения эпидемических болезней Железноводск занимает одно из первых мест.

Источники и бальнеологические учреждения разбросаны на большом расстоянии, по положению которых курорт можно разделить на две части: западную и восточную. Центр курорта – Конторная площадь.

Основание поселения Железноводска положено 40 семействами, которые в 1842 году были выселены сюда из Кисловодской станицы. Коренного населения, собственно говоря, нет, и зимой Железноводск почти безлюден. Во время же лечебного сезона сюда съезжается много временных торговцев с самым разнообразным товаром, и они, пользуясь случаем, дерут втридорога.

Достопримечательностями Железноводск не богат. Очень хорош парк, из которого открываются прелестные виды и откуда взору во всей красе представляется Бештау, как бы задрапированный густым лесом до самой макушки, которая лишена растительности.

Одна из излюбленных прогулок – это на вершину Железной горы, куда ведут прелестные дорожки, которые изрезывают всю гору, полную железных источников, разбросанных на довольно большом расстоянии один от другого. Публика ходит по этим дорожкам к источнику великого князя Михаила, запрятанному в мрачный грот в таинственном уголке леса, к Мариинскому источнику, богатому кислотою, к знаменитой Грязнушке, лежащей в глубине завитой виноградом галереи, около террасы, откуда открывается восхитительный вид на Змеиную гору, за которою видны бесконечные дали степей, заканчивающиеся чуть заметными контурами Кавказского хребта.

Из Железноводска обыкновенно совершают поездки на вершину Бештау любоваться восходом солнца. При восходе солнца Бештау бросает от себя тень верст на двадцать пять, панорама же, открывающаяся с вершины, не поддается описанию.

Железноводские источники назначают при малокровии, хроническом катаре желудка и кишок, при хронической опухоли селезенки, при хроническом воспалении почек, при спинной мозговой сухотке, при истерике, мигрени и седалищной невралгии; страдающим же сердцем и легкими пребывание в Железноводске как лечебном пункте ввиду его климатических условий докторами не рекомендуется.

4. Ессентуки

Ессентуки расположены в долине вдоль левого берега реки Подкумок на высоте 2000 футов над уровнем моря, в 15 верстах от Пятигорска.

Первоначально все место, где находятся источники, принадлежало казачьему войску, которое поселилось тут в 1826 году в одной версте от источников по берегу реки Ессентук, впадающей в реку Подкумок; но в 1847 году источники со всей окружающей местностью перешли в собственность казны и до 70-х годов влачили жалкое существование, пока на них не обратили серьезного внимания и не привели их в то положение, в котором они находятся в настоящее время.

Ессентукские воды очень благотворно действуют при хроническом катаре желудка и кишок, затем при заболеваниях печени, почек, мочевого пузыря, при мочевых и желчных камнях и подагре. Наибольшею известностью пользуются источники № 4, 17 и 18.

Климат в Ессентуках мало отличается от климата Пятигорска, дождей бывает здесь меньше, чем в Железноводске, но зато бывают сильные ливни.

Ессентуки не могут похвалиться ни окрестностями, ни теми удовольствиями, которыми пользуются приезжие на других группах. Развлечения сводятся, главным образом, к посещению парка, в котором играет музыка, да концертов, спектаклей и танцевальных вечеров, часто устраиваемых в казенном ресторане.

Окрестностей, достойных внимания, почти нет, если не считать прогулок к Капельному источнику и Воронцовскому водопаду, отстоящему на расстоянии приблизительно 12 верст от Ессентуков.

5. Кисловодск

Кисловодск, или Кисловодская слобода, расположен в долине правого притока реки Подкумок на высоте 2762 футов над уровнем моря, в пространной котловине, окруженной горными возвышенностями и прорезанной реками Ольховкою и Березовкою, около знаменитого источника Нарзана, в 36 верстах от Пятигорска и в 21 версте от Ессентуков, с которыми он соединен шоссейными дорогами и железнодорожным путем.

Жители в количестве до 3 тысяч человек происходят из потомков храбрых солдат, занимавших Кисловодское укрепление еще до завоевания Кавказа, и занимаются земледелием и в небольшом размере скотоводством, но главные заработки их во время съезда больных, которым они отдают свои дома и отдельные комнаты. Кисловодск является прекрасною климатическою станцией при средней температуре года 6 градусов Реомюра.

В Кисловодске самый лучший парк, расположенный по обеим сторонам реки Ольховки, с очень живописными уголками, как, например, Семиградусный источник, Великокняжеская скамейка, Царская площадка, но гвоздем, конечно, является знаменитый Нарзан.

Нарзан, что в переводе означает «богатырский источник», находится в конце длинной галереи, выходящей в парк. Сам он заключен в колодезь в 7 аршин глубины и 1 сажень ширины. Вода в колодезе бурлит, пенится и вырывается огромными клубами, которые, достигши поверхности, волнуются и пенятся. Вода Нарзана на вкус очень приятна, кисловата и действует крайне освежающе. По лабораторному анализу источника Нарзана, оказалось: температура по Реомюру – 11,5°; удельный вес при 15° R – 1,00313. На 1000 см^3 воды найдены следующие составные части: сухого остатка – 3,03 г, натрия – 0,023 г, кальция – 0,514 г, магния – 0,094 г, железа – 0,002 г, хлора – 0,231 г, сульфатов – 0,568 г, гидрокарбонатов – 1,602 г.

Из окрестностей укажем на Крестовую гору, снизу одетую красивыми дачами, между которыми находится красивый дом княжны Мери – серый дом с старыми полинялыми ставнями, с большими белыми колоннами, между которыми два балкона веют стариной. Большая плакучая ива свесила свои ветви около дома, да живописная группа тополей и каштанов таинственно скрыли его от глаз прохожих. На вершине Крестовой горы находится большой каменный крест с надписью: «Кресту Твоему поклоняемся, аминь!»

В 5 верстах от Кисловодска находится так называемый «Замок коварства и любви», одно из излюбленных мест для прогулок. Из более отдаленных мест для прогулок следует указать на Бермамут, куда ездят наблюдать восход солнца. В 7 верстах от Бермамута расположен Хасаутский аул, где находится источник, по составу одинаковый с Нарзаном.

Из других интересных мест следует упомянуть о тополевой аллее, о скале, на которой была дуэль Печорина и Грушницкого в Лермонтовских скалах, и о водопаде на реке Ольховке.

Кисловодск – самый живописный и интересный пункт для желающих любоваться красивыми видами. Недаром Лермонтов посвятил ему в «Княжне Мери» нижеследующие строки: «Здесь все дышит уединением; здесь все таинственно – и густые сени липовых аллей, склоняющихся над потоком, который с шумом и пеною, падая с плиты на плиту, прорезывает себе путь между зеленеющими горами, и ущелья, полные мглою и молчаньем, которых ветви разбегаются отсюда во все стороны, и свежесть ароматического воздуха, отягощенного испарениями высоких южных трав и белой акации, и постоянный сладостно усыпительный шум студеных ручьев, которые, встретясь в конце долины, бегут дружно взапуски и, наконец, кидаются в Подкумок. С той стороны ущелье шире и превращается в зеленую лощину; по ней вьется пыльная дорога».

Заканчивая очерк о Кавказских Минеральных Водах, нельзя пройти молчанием, что устройство их на должную высоту еще находится на полупути. Когда представится возможность ездить туда больным с небольшими средствами, которые могли бы прожить лечебный сезон на скромные сбережения, когда будет положен конец эксплуатации больных населением и пришлым элементом, устройством дешевых гостиниц и ресторанов, тогда мы будем иметь лечебное место во всех отношениях безукоризненное. Все это требует много и труда, и денег. Сделанное до сих пор – половина, остальное ждет своей очереди в будущем.

Кавказские Минеральные Воды находятся в центре Предкавказья, которое, как сказано уже выше, сообщается с Закавказьем через Военно-Грузинскую дорогу, проходящую по самым живописным местностям Кавказского горного хребта.

Военно-Грузинская дорога

1. По северному склону Кавказа

Под именем Военно-Грузинской дороги известен путь, соединяющий Владикавказ с Тифлисом на протяжении 200^1/2 верст. Передвижение совершается в пятиместных каретах, в шестиместных омнибусах, на линейках и, наконец, на тройках. Плата за проезд во внутренних местах карет, включая все сборы, за первый класс 19 рублей 60 копеек, за второй – 13 рублей 20 копеек, в третьем же классе открытые места и позади карет – 5 рублей 40 копеек. Помимо этого, контрагентство отдает напрокат кареты, коч-коляски и проч., стоимость которых колеблется между 78 рублями 52 копейками и 54 рублями 32 копейками.

Весь путь разделен на двенадцать станций, включая и конечный пункт. Четыре лежат на северном склоне гор и носят названия: Балта, Ларе, Казбек, Коби. Со следующей станции, Гудауты, начинается перевал, и путь до Тифлиса разделен на семь станций: Гудауты, Млеты, Пасанаур, Ананур, Душет, Цилканы, Мцхет и Тифлис.

Уже по выезде из Владикавказа открываются величественные картины цепей Кавказских гор: с востока на запад идет Главный хребет с вершинами, покрытыми вечными снегами, над которыми в ясную погоду можно наблюдать и снежную шапку Казбека. Прежде чем вступить в горы, дорога верст шесть стелется по широкой зеленой равнине, которая с левой стороны заканчивается у подножия горы Иль, окутанной сплошным густым лесом до самой вершины, а с правой стороны – у подножия Черных гор. В этом месте дорога всту пает в ущелье, идя сперва по равнине, подходит к самому Тереку, извиваясь вместе с ним среди угрюмых скал, все более и более приближающихся к шоссе, по мере того как подъезжаешь ближе к станции Балта.

He доезжая станции Балта, живописно раскинулся, утопая в зелени, духан с очень красноречивой вывеской, которую помещаем здесь, сохранив ее орфографию: «Не уежай голюбчик мой, а заежай повеселица в садек мой».

Пишущий эти строки несколько лет тому назад прошел Военно-Грузинскую дорогу пешком, и ему не раз приходилось бывать дорогою в таких «садеках», в которых все веселье сводится к тому, что старый дребезжащий орган наигрывает затасканные мотивы, а вечно сонливый духанщик угощает кислятиной, по недоразумению именуемой вином, и закусками, вроде сушеных рыб, сомнительной свежести яиц и проч. В семи верстах от Владикавказа, у подножия гор, недалеко от дороги, находятся два небольших укрепления: Редант и Дудераховское, служившие в старое время князьям Дударовым, владельцам этой земли, местом наблюдения за проезжими, которые до покорения Кавказа не пропускались тут без выкупа, заключавшегося в куске грубого полотна на рубаху. В настоящее время эти укрепления обращены в пикеты и на вышке Реданта дежурят казаки.

За Редантом дорога вступает в долину Терека, идет по левой стороне зеленой поляны и, не доезжая станции Балта, исчезает в горах. Громады, которые, казалось, загораживали путь, с приближением к ним раздвигаются, и Кавказ, по выражению Пушкина, «принимает путешественника в свое святилище».

В 12,5 верстах от Владикавказа находится первая почтовая станция – Балта, получившая свое название от селения того же имени, которое находится вблизи станции. Чем ближе подвигаешься к следующей станции, Ларсу, отстоящему в 16 верстах, тем ущелье все более и более суживается, и горы становятся выше. Дорога прорезывает Скалистые, или Пестрые, горы, среди которых заслуживает особого внимания Столовая гора. В 8 верстах от Балты, вблизи дороги, находится Джерахомское ущелье, в нем живут казаки, а разбросанные по обеим сторонам аулы населены ингушами.

От Ларса дорога переходит с левого берега на правый и вступает в знаменитое Дарьяльское ущелье. Кто хоть один раз видел знаменитый Дарьял, тот, наверное, его никогда не забудет. Невозможно себе представить более мрачную, грозную и величественную природу. Здесь самая узкая теснина Терека, сдавленная голыми, отвесными громадами ужасающей величины. Терек здесь действительно косматый. Его грязная, буро-серая пена всплескивает, мечется, кружится, завиваясь в громадные кудри. Стон, вопли и глухой гул сталкивающихся волн, не находящих выхода, не смолкая, стоят в воздухе, заглушая все другие звуки. А посмотришь вниз на бушующий Терек – голова кружится: все мрачно, неприветливо, небо представляется в виде узкой полосы – кругом все мертво, разве только покажется горный орел или пролетит вихрем быстрокрылая ласточка.

Название свое Дарьял получил от двух татарских слов: «дере» – ущелье и «иол» – дорога, то есть «путь по ущелью». Другие придерживаются иной комбинации слов: Дар – door – Thur – дверь, что означает дверь или ворота аланов, то есть осов – осетин, называвших себя аланами и обитавших в этих местах. У персов проход известен под именем Дар-и-алан; арабское наименование – Баб-аль-алан (ворота аланов). Грузины переняли от персов их название; на чисто грузинском языке это ущелье называется Хевис-Кари (дорога ущелья), называют также Раль-ани, Даргани, Даргали, Дариан, Дариальскали и проч.

В самом узком месте ущелья в Терек впадает приток Кабахи, берущий начало в Девдоракском леднике Казбека и низвергающийся вниз по дикому и суровому ущелью того же названия.

В прежние времена через различное число лет отсюда низвергался в Терек огромный ледяной завал, который ложился сплошною массой в 40–60 сажен высоты на протяжении почти двух верст. Через завал, лежавший иногда в продолжение двух лет, приходилось устраивать временные тропы для сообщения. Последний завал, свалившийся 15 августа 1832 года, загородил ущелье Терека на две версты и запрудил реку. Течение Терека в силу этого приостановилось, и образовалось огромное озеро, которое потом, после того как Терек промыл себе проход в ледяной плотине, ринулось вниз по Дарьялу, причиняя всюду громадные опустошения, уничтожая посевы, жилища и проч. С тех пор по настоящее время обвалов с Девдоракского ледника не было, что заставляет думать, что ледник нашел себе другую дорогу для низвержения тающего льда.

Около самого ледника постоянно живут в специально построенном доме лица, на обязанности которых лежит изучать свойства ледника, его уклонения и т. д., для того, чтобы в случае обвала предупреждать несчастье. Наиболее правдоподобное объяснение падения завала принадлежит Статковскому и Фавру; по их мнению, ледник при своем увеличении, выйдя в узкое место ущелья, сильно увеличивается в толщину (до 100 сажен) и образует ледяную гору, которая закрывает истоки водам, происходящим от его таяния и дождевым; под напором скопившейся воды и ледника ледяная запруда наконец разрывается и со страшною быстротою, увлекая камни и обломки скал, стремится вниз по ущелью, образуя при выходе из него завал.

Посреди Дарьяльского ущелья по настоящее время сохранился один из замечательных исторических памятников, так называемый Дарьяльский замок. Основание его приписывают Мириану, жившему за 150 лет до Рождества Христова, обновлен же он был царем Давидом Возобновителем в XII веке. Легенды, сохранившиеся об этом замке, приписывают основание его царице Тамаре, и самая большая башня носит название «замок Тамары». Легенда говорит, что в этом замке когда-то жила прекрасная, но злая царица Тамара, которая завлекала к себе путников, но наутро, после ночи, проведенной в блаженстве, бросала их в Терек. Лермонтов обессмертил эту легенду в своем известном всем стихотворении.

От замка Тамары дорога начинает круто подниматься. Тут путешественник находится в царстве гор: они и справа, и слева, позади вас, впереди, они защищают за вами узкие входы ущелья, они распахивают перед вами, словно ворота неприступной крепости, надвинутые отовсюду высокие стены скал и пропускают вас вперед по едва прорезанной дорожке навстречу безумно несущемуся, неистово ревущему и скачущему Тереку.

В конце ущелья помещается станция Казбек, приютившаяся под сенью горы Казбек. По левую сторону дороги – двухэтажный дом, при котором церковь, построенная в 1809 году владетельницей этой местности, вдовой генерала русской службы, происходящего из старинной фамилии Цобиханшвили. Русские, чтобы избегать трудно выговариваемой фамилии, стали величать владетеля этой долины Казбеком, потому что грузинские цари дали предкам его титул Кази-бек. Этим именем стали называть и гору, и его деревню, расположенную близ станции. Аул Казбек заселен грузинами, которые, кроме земледелия и скотоводства, занимаются охотою на туров, горных баранов. Охота очень трудная, так как малейший шорох, запах человека и ружья заставляют животное скрываться, как молния. Если ему не представляется возможность скрыться, то он бросается в пропасть головою вниз и, ударившись лбом о камень, становится на ноги. Рога туров в тех местах считаются лучшими кубками, а потому очень ценятся. Ими горцы украшают дома, храмы, алтари, и даже больше – рога эти служат жертвой, которую горцы приносят горному духу Мягкинену, живущему, по их поверью, на Бешламкорте (Казбеке).

Казбек – одна из вершин Главного Кавказского хребта, возвышается на 16 546 футов над уровнем моря. Хотя Казбек и уступает по своей величине пяти вершинам (Эльбрус, Дыхтау, Коштантау, Шхара, Джангитау), тем не менее он и Эльбрус являются самыми популярными вершинами Кавказа. Казбек находится в средней части Кавказского хребта, на границе Душетского уезда Тифлисской губернии и Владикавказского округа Терской области.

Гора Казбек (по местному названию Бешлам-корт, у осетин Урсхох (Белая гора), у грузин – Мкинвари-мта (Ледяная гора) принадлежит к числу потухших вулканов, застывшие потоки лавы которых наполняют большинство ущелий на его склонах. Склоны Казбека совсем лишены лесов, потому что подошва его лежит недалеко от пределов древесной растительности. Вечные снега питают восемь ледников, из которых укажем на Анабот, Орувери, Суатис, Мна и на более известный Девдоракский.

Академик Абих причисляет этот ледник ко второму разряду. Берет он начало из обширного, около двух верст в ширину, снежного поля, лежащего на высоте 12 560 футов, и образуется из трех рукавов, питаясь еще, кроме того, четырьмя второстепенными, расположенными в больших боковых оврагах. Оконечности его находятся на высоте 7580 футов, при толщине льда до 300 футов.

По народному поверью, вершина Казбека – место святое, которого никто не может достигнуть, на ней пребывает сам Бог; лишь только охотник или другой кто-нибудь достигает большого камня, видимого от Стефан-Цминды (см. ниже), его останавливает невидимая сила, или же поднимается буря, и он должен вернуться назад; на вершине горы разбит шатер Авраама из материи, лучше которой никто не видал; в шатре ясли, которые поддерживает невидимая рука, и в них спит младенец; ясли окружены несметными сокровищами; тут же находятся невиданное дерево и пшеница, зерна которой величиной по четверти. Никто не проникал туда, кроме одного священника и его сына, совершенно чистых и душою, и телом. Это было при Ираклии II; отец погиб, а сын возвратился с куском невиданного дерева, лоскутком материи от шатра и несколькими зернами пшеницы; подошвы его ног оказались убранными серебряными монетами, приставшими к ним; все эти сокровища были тогда же отправлены к царю.

Несмотря на поверье туземцев о недоступности вершины Казбека, первая попытка подняться была сделана 6 сентября 1811 года дерптским профессором Парротом, который впервые познакомил образованный мир с наружным и внутренним образованием горы Казбек. Паррот достиг только высоты 13 863 фута, но в 1829 году совершил подъем Майер, достигший высоты 14 840 футов, в 1844 году – доктор Коленати подымался до 14 597 футов и сообщил свои новые наблюдения. Только 18 июня 1868 года члены лондонского альпийского клуба Фрешвильд, Мур и Теккер достигли вершины. С этого времени на вершину Казбека было сделано несколько удачных восхождений: так, в июле 1873 года русский турист Козьмин достиг вершины Казбека. Но самое богатое по научным результатам восхождение принадлежит классному топографу Пастухову, который первый в 1889 году нарисовал план этой вершины, представляющей кратер.

Говоря о Казбеке, нельзя не упомянуть о монастыре Стефан-Цминда, то есть монастыре Святого Стефана, основанном, по словам предания, одним святым, Стефаном. Это – та самая церковь, в которой, по словам Лермонтова, покоятся кости знаменитого разбойника, пожелавшего выстроить ее «грехов минувших в искупленье». И вот по обету его:

На вышине гранитных скал,

Где только вьюги слышно пенье,

Куда лишь коршун залетал…

…Меж снегов Казбека

Поднялся одинокий храм,

И кости злого человека

Вновь успокоилися там…

Этот монастырь или, лучше сказать, несколько келий в скале доступен в хорошую погоду и, несомненно, был обитаем: жернова и остатки ручных мельниц, сохранившиеся в кельях, свидетельствуют об этом. Рассказывают, что где-то высоко на Казбеке существуют таинственные, мрачные монастыри, где жили благочестивые старцы. Легенда говорит, что много людей пыталось дойти до этих монастырей и келий и, в особенности, до одиноко стоящего в снегах Казбека каменного креста. Одна девушка, движимая чувством любопытства, кое-как проникла в святую обитель старцев. Иноки не пустили ее, но один из них, младший, поддался искушению и впустил ее. За это Бог отнял у них даже солнечный луч, и долго-долго молились старцы, пока Господь опять не сжалился над ними и не взял их к себе на небо, где они засияли в созвездии Большой Медведицы; а пещеры среди вечных снегов глядят черными щелями, как бы указывая на ту тучу, которая когда-то набежала на эти кельи благочестивых старцев.

От станции Казбек идут два самых доступных перевала в средней части Кавказа: один через Гуд-гору (7659 футов над уровнем моря) и другой Буснагирский (7746 футов). Первый из них идет по Военно-Грузинской дороге из долины Терека по Мтиулецкой Арагве, другой, восточнее, по Гудо-Макарской Арагве к станции Пасанаур. Последний перевал избран был в 1836 году для дороги, так как он значительно короче и избавлял от снеговых завалов между Коби и Гуд-горой, но с 1858 года эта дорога оставлена по причине очень трудного Буслачирского подъема. На второй версте от станции Коби дорога по железному мосту пересекает правый приток Терека, Черную речку. Тут уже едущие прощаются с Тереком, который остается справа. Долина же большого Терека упирается в котловину Коби, известную у грузин под именем Хеви, в которой сливаются в одно все три верховья Терека, и дальше дорога идет уже руслом Урсдона, малого Терека, до самой Крестовой горы.

Тут особого внимания заслуживает аул Сион с храмом, построенным во времена могущества Грузии. Храм очень интересен в архитектурном отношении. На отвесном мысе скал, словно составленном из сплошных колонн глинистого сланца, высится старая крепость Сион. Храм этой крепости очень характерной формы, напоминающий длинное домообразное здание, верхняя часть которого в виде второго этажа сужена против нижнего на всем своем протяжении и которое поэтому имеет двойную крышу. Как Сион, так и Георгий-Циле, расположенный на другой стороне Терека, в котором сохранились церковь и стены башни, в доброе старое время привлекали сюда толпы богомольцев.

За Сионом дорога начинает подниматься зигзагами, причем шоссе огорожено маленькими каменными пирамидами. Тут сходятся четыре ущелья: Хевское, Трусовское, Ухатское с речкою Ухатдаг, впадающею с востока в Терек, и Байдарское, поднимающееся к Крестовому перевалу.

Начиная от аула Коби, в котором находится церковь во имя святого Георгия Победоносца с утварью и облачением, дарами покойной императрицы Марии Александровны, подъем начинается все заметнее. На десятой версте у самой дороги находится обелиск с надписью: «Крестовый перевал, 7694 фута»; обелиск стоит на наивысшей точке перевала. Выше обелиска, на высоте 7714 футов, стоит только шоссейная казарма, при которой помещается метеорологическая станция. Крест, по преданию, поставлен грузинским царем Давидом Возобновителем, дедом царицы Тамары, но это не выдерживает критики, равно как и название его крестом Петра Великого, который там никогда не бывал. Крест этот поставлен в 1824 году Ермоловым, проложившим Военно-Грузинскую дорогу. По одному древнему преданию, на том месте, где теперь стоит крест, было расположено большое селение Фостафари, в котором апостол Андрей Первозванный в I веке проповедовал осетинам Евангелие.

За Крестовою начинается спуск, с которого видна Гуд-гора, названная так от имени деревни Гуд, лежащей вправо от дороги, в глубине пропасти, где бушует Арагва, берущая начало недалеко, в ущелье Гуда. Место это также называется «каменным хаосом» по причине гигантских камней, скатившихся в далеком прошлом с вершины Гуд-горы. Образование этого «каменного хаоса» осетинская легенда объясняет следующим образом.

Давно, очень давно, в Гуде жила бедная семья; Господь, милосердный к беднякам, благословил ее рождением дочери Нины, красивее которой не было ребенка во всей Осетии. Не только все население аула, но и далекие путники, видя малютку, взбирающуюся на гору, останавливались и, любуясь ею, забывали свои обязанности; проезжавшие с караванами купцы дарили ее блестящими безделушками и кусками яркой ткани. Влюбился в Нину также и старый Гуд – дух, властитель Гуд-горы. Он полюбил ее со всею пылкостью юноши. Хотела ли Нина подняться на гору – влюбленный старик выравнивал тропинку под ее ножкой; искала ли Нина со своими подругами цветы и травы – Гуд собирал и прятал лучшие цветы и травы под сводом камней, рассыпавшихся при приближении красавицы. Никогда ни один из пяти баранов, принадлежавших отцу Нины, не падал в кручу и не делался добычей злых волков. Одним словом, Нина была царицей всего пространства, где царствовал старый Гуд, – так любил ее могучий старец. Прошло пятнадцать лет; из хорошенького ребенка Нина сделалась невиданной красавицей, и любовь старого Гуда разгорелась еще сильнее; он стал даже подумывать, нельзя ли как-нибудь из могучего духа сделаться простым смертным, хоть бы даже и бедным осетином. Но молодая девушка не замечала любви Гуда, – она засматривалась на молодого красавца, своего соседа Сасико. Сасико был молод, статен, славился силой и ловкостью, отлично стрелял из винтовки и умел танцевать не только свой осетинский танец, но даже и лезгинку, чем могли похвалиться немногие. Старый Гуд стал ревновать Нину к Сасико, начал преследовать его, заводить в трущобы во время охоты, застилать туманом пропасти под его ногами или засыпать его неожиданно метелью. Однако же все хитрые замыслы старого ревнивца были тщетны. Наступила зима, и Гуд лишился возможности часто видеть свою любимицу; зато Нина и Сасико стали видеться чаще и чаще. Гуд все это видел, ревновал, бесился, и наконец ярость его достигла крайних пределов. Однажды, когда Нина и Сасико, оставшись одни в сакле, не могли наговориться, Гуд сбросил на них огромную лаву снега. Обвал этот скорее обрадовал, чем испугал влюбленных, и они были рады, что на некоторое время могут остаться наедине друг с другом. Разведя огонь, они сели около него и беспечно предались мечтам и разговорам. Так прошло несколько часов. Сердца влюбленных были полны любовью, но желудки просили пищи; отысканные две лепешки и кусок сыра утолили ненадолго их голод. Прошел еще день, и вместо веселого разговора в сакле послышались вопли отчаяния; узники не думали больше о любви – они думали о хлебе. Прошел и третий день, голод еще больше усилился, а надежды на освобождение не было. На четвертый день голодная смерть казалась неминуемой. Сасико кидался из угла в угол, но вдруг остановился; впалые глаза его устремились на Нину, – он бросился к ней, обхватил ее руками и впился зубами в ее плечо. Девушка вскрикнула, упала на пол, но в это время послышался говор, и дверь, очищенная от завала, открылась для узников. Нина и Сасико бросились к своим избавителям, но уже с чувством ненависти и отвращения друг к другу. Обрадовался старый Гуд, узнавши, что любовь Нины и ее возлюбленного заменилась взаимной ненавистью; не утерпел старик и разразился таким смехом, что целая туча камней посыпалась с горы в долину. Большое пространство ее и до сих пор густо усеяно осколками гранита.

Заканчивая описание Военно-Грузинской дороги до перевала, коснемся и тех племен, которые населяют эти места, а именно: ингушей и осетин.

Ингуши принадлежат к народностям чеченского племени и получили свое название от аула Ангушт, или Ингушт, в Тарской долине; сами ингуши себя называют ламур и разделяются на отдельные народности, если так можно выразиться, причем имена получились или от аулов, или рек, или гор, где те или другие проживали. Так, известны джераховцы, кистины (кисты), галгаевцы, назрановцы и галашевцы. Каждая из вышепоименованных групп ведет свое происхождение от общего родоначальника, за исключением назрановцев и галашевцев, которые переселились сюда из гор.

В 1817 году Ермолов, желая охранить Владикавказ от нападения чеченцев, решил переселить ингушей, в то время уже дружественных России, в редут Назрань на реке Сунже, почему они и называются назрановцами. В 1830 году большая часть ингушей была выселена из гор в окрестности Назрани. Ингуши живут по нескольку семей в одном жилище, причем каждая отделяется от остальных толстыми каменными стенами. Главные занятия ингушей скотоводство и земледелие; землю ингуши обрабатывают особым туземным плугом, который требует пять-шесть пар волов, что вызвало обычай не делить землю на паи, а обрабатывать общими силами ее владельцев. Большая часть ингушей исповедует магометанскую веру суннитского толка, шафиэ, перешедшую к ним из Дагестана в половине XVIII столетия. В древности же ингуши были христиане, о чем можно заключить из остатков часовен и церквей, в которых они совершают свои жертвоприношения, справляют разные празднества, представляющие собой смесь христианских преданий с язычеством.

Осетины до покорения кабардинцев жили в горах и влачили жизнь крайне плачевную, что отражалось на их численности. Когда же после оттеснения кабардинцев от гор и осетинам дозволено было селиться по обоим берегам среднего течения Терека, то благоприятные экономические условия быстро сказались на таком жизнеспособном племени, каким оказались оссы. На плоскогорьях они живут в мазанках, в горах же, где нет леса или он малодоступен, складывают сакли из камней без цемента. Жилища обыкновенно состоят из двух частей – большой общей комнаты и столовой, которая в то же самое время и кухня. Посреди кухни помещается очаг, над которым на железной цепи висит медный или чугунный котел. Главные этические начала, руководящие жизнью осетин, – уважение к старшим по возрасту, кровомщение и гостеприимство. В семье отец – глава дома, это – живой закон. Он входит в саклю – и все встают, все умолкает и ждет, что скажет и велит сделать хозяин. Отец семейства обедает отдельно от семьи. Отец не только хозяин семьи, он – ее царь; женщина – признательная раба мужчины.

На обязанности осетинки лежит все: она ведет хозяйство, она сама прядет шерсть своих овец, а из нее приготовляет прекрасные ткани для черкески, шьет мужу сапоги из кожи, папаху из домашней овчины, позументы для отделки платьев.

Брак у осетин до последнего времени был основан исключительно на калыме, то есть на уплате известной суммы денег, которая идет на приданое. Свадьба обставлена многими обрядами, сохранившими много интересных следов старины. Из похоронных обрядов следует упомянуть о так называемом посвящении коня покойному, совершаемом на могиле, и поминки. Цель первого обряда, чтобы покойник имел коня в загробном мире и мог благополучно добраться до назначенного ему места.

Положив покойника в могилу, приводят к могиле коня, туда же приносят шкуру барана, зарезанного в день погребения, и ушат браги. На шее у коня два аршина белого коленкора, под седлом, вместо подседельника, новый неношеный сафьян; седло не имеет подушки. Человек, ведущий коня, держит новую плеть в руках. Для коня берут с собой пригоршню проса, то есть провизию на дорогу в царство мертвых. Когда покойника зароют, коня подводят к изголовью могилы, и кто-нибудь более почтенный, становясь перед конем, начинает свою речь. После речи коня обводят три раза вокруг могилы и дают ему попробовать браги. Потом дают коню просо и отрезают ему кончик уха.

2. По южному склону Кавказа

От станции Гудауты, как мы сказали, начинается спуск, и, спустившись в Млеты, вы очутитесь в другом климате. Дорога на этом спуске местами настолько узка, что можно с трудом разъехаться; сам же спуск, ведущий в цветущую долину Грузии, называется Земомлецким. На последнем зигзаге в скале вделана мраморная доска со следующею надписью золотыми буквами: «Шоссе сооружено при наместнике князе Барятинском в 1857–1861 гг. подполковником Статковским и по его же проекту в управление VIII округом путей сообщения ген. – майора Альбранта». Езда по спуску очень скорая, и только замечательная крепость ног и изумительная поворотливость здешних почтовых лошадей могут выдержать эту безостановочную скачку. Отсюда с птичьего полета открываются очаровательные виды на всю долину реки Арагвы, густо засеянную, покрытую полями, жилищами, стадами овец, а сама Арагва, как серебряная нить, уходит далеко-далеко, утопая во мгле.

Взору кругом открывается чудная панорама. Позади вас какое-то хаотическое нагромождение скал, сцепление оврагов и ущелий и ряд столпившихся гор, которые нередко поднимаются за линию вечного снега.

Вот как объясняет легенда образование этой причудливой панорамы. Было время, когда Кавказ представлял ряд плодоносных гор, вполне доступных и покрытых зеленью. В те времена на самой высокой горе жил один любимый Богом отшельник, которого постоянно приходил мучить дьявол. Наконец отшельник испросил у Бога позволение заставить сатану раз навсегда раскаяться за причиняемые ему соблазны. Бог разрешил ему. Отшельник раскалил щипцы и, когда дьявол, по обыкновению, просунул голову в дверь, схватил раскаленными щипцами сатану за хвост. Сатана почувствовал такую боль, что совершенно растерялся и начал плясать по горе, ударяясь своим хвостом по Кавказу, от Черного до Каспийского моря. От ударов хвоста сатаны и образовались эти долины, ущелья и овраги.

Со станции Млеты, расположенной в конце Земомлетского спуска, развертываются ландшафты грузинских гор, глядя на которые невольно вспоминаешь стихотворение Лермонтова:

И перед ним иной картины

Красы живые расцвели.

Роскошной Грузии долины

Ковром раскинулись вдали.

Счастливый, пышный край земли!

Это так называемая прелестная Квишетская долина с ее живописно разбросанными аулами, старыми, полуразрушенными башнями, окруженными группами деревьев и заповедных рощ.

Далее следующая станция Пасанаур, что в переводе значит «святая возвышенность», расположенная в узком месте долины, среди гор, покрытых лесом. Хорошенькая небольшая церковь в честь святого Александра Невского дополняет прелесть этого живописного уголка. Отлогий спуск ведет от этой станции к селению и станции Ананур, в переводе означающий «святая мать».

Около самой станции Пасанаур в Арагву, называемую на всем предыдущем протяжении Белой, впадает Черная Арагва. Белая Арагва берет свое начало в 9 верстах выше станции Млеты, недалеко от истоков Терека. В Арагву впадает с левой стороны Пшавская Арагва, несколько выше Душета и около станции Мцхет, то есть в расстоянии 80 верст от своих истоков, Арагва впадает в Куру. Долина Арагвы до станции Ананур очаровательна. Леса состоят из самых разнообразных лиственных пород: каштана, дуба, граба, бука, липы, яблонь, груш и проч. Горы покрыты цветущими лесами, теснят реку, и в одной из таких теснин возвышаются две башни: Черчали и Ванселоб, защищавшие когда-то вход в ущелье, в котором расположен Ананур. Ананур является как бы воротами к центру Грузии, концом горных ущелий и был когда-то крепостью, где хранились сокровища арагвских правителей (эриставов). Крепость расположена на вершине скалы, поднимающейся посреди тесного ущелья. В ней в XV столетии была выстроена прекрасная церковь, на наружных стенах которой сохранились замечательные барельефы и, между прочим, гигантское изображение креста святой Нины, составленного из виноградных лоз, перевитых волосами проповедницы; он занимает целую стену собора. Тут же высечены два льва, херувимы и какие-то другие неизвестные звери.

За Анануром дорога поворачивает в сторону от долины Арагвы к подъему к Душетским горам, то лесистым, то населенным и сравнительно хорошо обработанным. Летом эти места необыкновенно цветущи, особенно когда колосится пшеница, а покосы убраны и поля покрыты кустами белого шиповника и коврами красного мака, который местами цветет в таком обилии, что образует пунцовые ковры.

Старый городок Душет, сияя куполом собора, остается несколько в стороне от станции. По некоторым указаниям, он уже существовал в начале XIII столетия. В XVII–XVIII веках Душет служил отчасти резиденцией арагвских эриставов. В 1756 году, с падением Арагвского эриставства, Душет был передан царем Ираклием II в удел сыну его, Вахтангу, а с удалением последнего, в 1808 году, в Россию был сначала заштатным городом, а с 1876 года опять уездным, Тифлисской губернии. Из древних построек сохранились остатки дворца прежних эриставов, а также армянско-григорианская церковь во имя Николая Чудотворца.

От станции Душет дорога спускается в Карталинскую долину, затем вновь выходит в долину Арагвы и по ее правому берегу доходит до станции Цилканы. Чем ближе к Цилканам, тем чаще попадаются виноградники. Сама станция расположена в 5 верстах от селения, в котором находится старинная церковь VI века во имя Богородицы. По преданию, одна из икон, принесенных сюда из Царьграда, писана евангелистом Лукою на доске, взятой из яслей Спасителя.

По выходе из Цилкан дорога проходит станцию Мухрен, славящуюся своими виноградниками, после чего идет по берегу реки Арагвы вплоть до слияния ее с Курою, где находятся почтовая станция и город Мцхет. Мцхет, древняя столица Грузии, ныне небольшое селение Душетского уезда Тифлисской губернии, находится в 20 верстах от Тифлиса. Памятником прежнего величия является здесь грандиозный собор Двенадцати Апостолов, который был первою церковью в Грузии. Его построил царь Мириан в начале IV века, но после разгрома Грузии Тамерланом весь Мцхет, а с ним вместе и собор был обращен в груды камней, вследствие чего царь Александр (1413–1442) вновь выстроил его по старому плану. В настоящий свой вид мцхетский собор приведен уже в XVIII столетии царем Вахтангом V. Внутри собор двумя рядами колонн разделен на три части: северную, среднюю и южную. Среди колонн стоит массивный четырехугольный стол, который является главною достопримечательностью собора. На этом столе в древнее время хранился хитон Спасителя, взятый шахом Аббасом при разрушении города в XVII веке и посланный в дар царю Михаилу Федоровичу. Ныне хитон находится в Успенском соборе в Москве.

Внутри собора находится много гробниц грузинских царей. Из других достопримечательностей укажем на каменную купель, в которой, по преданию, был крещен святою Ниною царь Мириан, патриаршее и царское места и колоссальный лик Спасителя на горнем месте. Между монастырем Самтаври и Военно-Грузинскою дорогою находятся замечательные гробницы, открытые в 1871 году во время прокладки дороги.

Ф. С. Байерн первый произвел их раскопки. Он открыл множество гробниц, расположенных в два, три и четыре этажа и устроенных из каменных плит, кирпича и черепицы. Во многих было до двенадцати, даже двадцати скелетов, но не сохранившихся. Около скелетов лежали кости рогатого скота, баранов, лошадей, рыб, раковины, бронзовые гребни, ожерелья, браслеты и бронзовые печати с надписью: «Ех officina Calpurnii». Но были гробницы и другого типа – выбитые в скале.

Найденные в гробницах предметы указывают, что это место служило кладбищем в разное время и разным народам. Так, в самом нижнем ярусе были найдены предметы, относящиеся к железному веку, а в верхнем – к христианской эре (здесь найдены монеты императора Августа), и можно сказать, что на Самтаврском кладбище погребения лет тысячи до Рождества Христова и около тысячи лет после него. Вся коллекция Самтаврского кладбища, собранная Ф. С. Байерном, находится в Кавказском музее в Тифлисе.

За Арагвой, где святая Нина впервые водрузила свой крест, помещается часовня Джварис-Сагдари, или в переводе «монастырь креста». Лермонтов в одном месте своей поэмы «Мцыри» так описывает этот монастырь:

Там, где, сливаяся, шумят,

Обнявшись, будто две сестры,

Струи Арагвы и Куры,

Был монастырь. Из-за горы

И нынче видит пешеход

Столбы обрушенных ворот,

И башни, и церковный свод.

Внутри все камни фундамента соединены между собой толстыми ржавыми железными скобками, которые сумели сдержать старые стены в сохранности, несмотря на многие века. Внутри несколько барельефов и полустертых надписей. Существует легенда об этом монастыре, которая говорит, что эта церковь когда-то была соединена длинною цепью с мцхетским собором, и монахи, которые отличались особенно святою жизнью, переходили из собора в нагорную церковь, где совершались службы, и возвращались тем же путем, чтобы не соприкасаться с мирянами. По одному варианту по мере того, как оскудевала вера, цепь делалась все тоньше и тоньше и наконец совсем пропала. Часовня эта построена в 575 году, в настоящее же время там живет один монах с послушником.

В трех верстах от Мцхета, на левой стороне Арагвы, лежит пещерный город Зедазнийский, названный так, по преданию, потому, что здесь в числе тринадцати сирийских отцов, пришедших в Грузию в V веке, жил Иоанн Зедазнийский.

По выходе из Мцхета дорога переходит на правый берег Куры, спускается в ущелье реки Веры и поднимается на крутой правый берег ее. Выйдя из ущелья, она пересекает два больших поля, Дигомское и Верийское; далее, минуя предместья города, окруженные виноградниками, дорога по хорошему мосту через речку Веру вступает в город. За мостом стоит высокий чугунный крест с изображением Всевидящего Ока. На гранитном пьедестале креста находится следующая надпись золотыми буквами: «Живый в помощи Вышняго в крове Бога небесного водворится. 12 октября 1837 года». Крест поставлен в память избавления от опасности императора Николая I, проезжавшего здесь по еще не оконченной дороге. Император, выпав из коляски, каким-то чудом спасся от смерти.

Конечный пункт Военно-Грузинской дороги – Тифлис, бывшая столица Грузии, один из оригинальнейших и многострадальных городов Закавказья.

В заключение скажем несколько слов о народах, населяющих горы долины реки Арагвы. В восточной части ее живут три племени, в количестве не более 35 тысяч душ, очень выделяющиеся между остальными кавказскими племенами; племена эти – пшавы, хевсуры и тушины. Пшавы (по последней переписи – 9155 душ) живут в Тионетском уезде Тифлисской губернии, занимая среднее течение Арагвы и оба берега Иоры, притока Алазани. Соседние с ними земли занимают хевсуры и тушины.

Эта небольшая горсть народа, проведшая всю историю в горах, по своим обычаям, нравам и образу жизни очень похожа друг на друга. Но самыми интересными из них надо считать хевсуров. Некоторые этнографы считают хевсуров потомками крестоносцев, с которыми они имеют много общего по своим обычаям и особенно своим вооружением. Боевой наряд их состоит из железного шлема с сеткой, проволочной рубахи, железных наколенников, налокотников и рукавиц. Наряд дополняется палашом и щитом, которые украшены надписями «Vivat Stephan Batory», «Vivat Husar» или «Souvenir», «Genua», «Solingen» и рисунками с изображением корон, орлов и всадников.

В грузинских летописях эти три племени известны за буйных, непокорных и неустрашимых. Живет каждое племя отдельно, причем пшавы разделяются на двенадцать обширных кровных союзов, или родов. Каждый из этих союзов имеет своих покровителей, своих святых и свои праздники. Но связывающим звеном всех родов является верховный патрон всех пшавов – Латарис-Джвари, крест Георгия Лаша, грузинского царя, и Тамара-мене – царица Тамара, которую пшавы причисляют к лику святых.

Вера их представляет смесь язычества с христианством. С одной стороны, им известны святой Георгий и Богородица, которым они молятся, но в то же самое время не меньшим уважением пользуются местные герои и создания фантазии, как Копала, Пиркута. Главным духовным лицом является хевис-бери, что означает почетный старец ущелья. Кровная месть применяется в случае убийства, увечий и прелюбодеяния, но в то же самое время народы эти очень гостеприимны и радушны и по складу своего характера много напоминают тех горцев, о которых было говорено раньше. Женщина считается существом нечистым, но пользуется значительной свободой, имущественной и личной. Сам по себе народ одарен богатой фантазией и впечатлительностью.

Тушины, хевсуры и пшавы – грузины-горцы. О тех же грузинах, которые живут в долинах Арагвы и Куры, то есть в Карталинии, мы будем говорить подробно в статье «Закавказье».

Так как последняя станция Военно-Грузинской дороги – Тифлис, то мы, несколько отступив от обозрения Предкавказья, познакомим читателя с этой древнейшей столицей великолепной Грузии.

Тифлис

1. Краткая история Тифлиса

Тифлис расположен на обоих берегах реки Куры, которая берет свое начало в Таврских горах, в Турецкой Армении, протекает через Ахалцихский уезд и Боржомское ущелье, потом через Гори, Мцхет, Тифлис к границам древней Армении и впадает в Каспийское море, принимая на своем пути, кроме многих незначительных притоков, обильные воды Арагвы и Аракса.

В древности по Куре до впадения в Каспийское море существовало судоходство; Тифлис же служил передаточным пунктом торговли Индии с Европою. Путь направлялся сначала по Риону, где на месте нынешней Шаропани было складочное место, шел через Сурамский перевал, Мцхет, Тифлис и далее по Куре.

Тифлис считается одним из древнейших городов в мире. Еще Моисей и Иезекииль под именем Тюбана разумели Тифлис, который видел появление и исчезновение исторических народов: греков, римлян, арабов, монголов и византийцев. Он был поочередно под влиянием этих народов, оставивших свои следы в языке, нравах и учреждениях грузин. Грубые религии, сменявшие одна другую – язычество, огнепоклонство и магометанство, пытались утвердиться в Тифлисе, как и во всей Грузии, но христианство взяло над ними верх и навсегда водрузило в нем свое знамя.

Из существующих преданий об основании Тифлиса, как на более интересное, следует указать на следующее. Там, где ныне стоит Тифлис, 1500 лет тому назад было раскинуто небольшое село и лес, об искусственном разведении которого теперь так усердно заботятся, густой стеной окружал его со всех сторон. Один грузинский царь охотился в лесу и ранил оленя. Раненое животное бросилось к одному из горячих серных источников, которыми эта местность изобиловала, обмыло свои раны и, немного подкрепившись, исчезло в густоте первобытного леса. Грузинский царь, исследовав воду, приказал заселить это место и назвал его Тбилиси. Название это происходит от грузинского слова «тбили» – теплый. В некоторых местах такое же название носят города с горячими источниками, например: Tibilis – в древней Нумидии, Toeplitz – в Богемии. Таким образом, исторические указания и предания говорят, что Тифлис 1500 лет тому назад уже существовал. Некоторые ученые, в частности, Платон Иоселиани в своем труде «Описание древностей Тифлиса» высказывает предположение, что «теплые воды еще в глубокой древности могли привлечь сюда значительное население… Волней, – продолжает он, – не без основания предполагает, что пророк Иезекииль в описании всемирной торговли финикийского Тира, упоминая о „Тоболе“, или „Туболе“, мог разуметь под этим именем Тифлис». Ни Страбон, ни география Птоломея, ни, наконец, армянские писатели IV и V столетий о Тифлисе ничего не упоминают, и вероятнее всего, что такое предположение сложилось по сходству названий.

По сказанию грузинских историков, город Тифлис основан грузинским царем Вахтангом Горгасалом в 455 году от Рождества Христова. Построив город, он разделил его на три части: собственно Тобилиси, где ныне находятся минеральные бани, Калиси – крепостную часть и, наконец, Нисани, или Исани, по другую сторону реки Куры. Эта часть города соединялась с остальной мостом. Затем царь-осно ватель начертал план по созданию пяти храмов: один во имя Успения Пресвятой Богородицы, с названием Сиона, другой – Метехский, как придворную церковь, третий – Святого Креста, под названием Голгофского, четвертый – Вифлеемский, получивший после в руках армян имя Петхаинского, и пятый – во имя святого Архангела Михаила.

После этого Вахтанг Горгасал перенес из Мцхета свою столицу, оставив Мцхет метрополией духовной власти и резиденцией архиепископа, и начал строить в Исани дворец. Пришедшим послам Персии, данницей которой состояла Грузия, эти работы царя очень не понравились, следствием чего был набег на Грузию, и в одном сражении Вахтанг был ранен, а молодой Тифлис был разрушен. По смерти Вахтанга Горгасала на грузинский престол вступил сын его, Дарчи, который продолжал начатое отцом дело. Он построил новые стены, усилил укрепления, выстроил себе дворец на месте нынешнего Метеха, при дворце – церковь, которая, как свидетельствуют старинные грамоты, была и подворьем католикоса (Метех-подворье).

В 574 году грузинский престол занимает царь Гурам-Багратид, и этим кончается непосредственное влияние персов, так как до этого года в Грузии были правители родом из персов и назначались от верховного владыки Сасанидов. Такая перемена имела очень благотворное влияние на Грузию; во-первых, она начала отдыхать от погромов, а вместе с этим стало прекращаться и давление на религиозную и общественную жизнь страны, так как каждый новый правитель приносил из своей родины ее нравы, учреждения и религиозные верования и старался привить их тут, следствием чего было то, что христианство подвергалось преследованию и страна развивалась слабо.

Один армянский летописец времен царствования Гурама называет Тифлис великой столицей Грузии, «чудесно построенным, чудным и замечательным».

Правда, Гурам много заботился об украшении города: он обнес Тифлис новой каменной стеной, увеличил крепость, построил новый дворец, несколько храмов и возобновлял те, которые от разгромов и времени приходили в ветхость. Но это мирное время продолжалось только в течение царствования Гурама. Со смертью этого правителя «изнеженный, торговый, славный и великий город Тифлис», как его характеризует армянский летописец Моисей Качанкатваци, опять постигают бедствия. Персы при царе Стефане подчиняют его себе, и когда персидский царь Хозрой объявил византийскому императору Ираклию войну, то последний, призвав себе на помощь хазар, в 625 году подошел и окружил Тифлис. Город был разграблен, и все ценное было унесено.

К концу X столетия заметно слабеет власть арабов, и грузинские цари Багратиды стремятся отнять у аравитян, отнявших у хазар власть, свою столицу, которая, несмотря на все, быстро отстраивалась и богатела.

В 1042 году престол занял Баграт IV, и Тифлис стал отдыхать, но это продолжалось недолго, так как уже в 1073 году сельджуки напали на Грузию; овладели Карталинией, Кахетией, Ахалцихом и опять разорили Тифлис. Следующие цари, Давид III Возобновитель и сын его Дмитрий I, старались как бы подготовить Тифлис к царствованию знаменитой и славной в истории Грузии царицы Тамары, грузинской Семирамиды, которое считается веком процветания Грузии.

Тамара вступила на престол двадцати четырех лет и была обвенчана с сыном князя Андрея Боголюбского, Георгием, который впоследствии, как недостойный своей супруги, был изгнан в Константинополь, а Тамара по просьбе духовенства, дворян и народа вступила в новое супружество, избрав себе в супруги осетинского князя из фамилии Багратидов, Давида Сослана. Сама царица Тамара по матери была также из рода осетинских царей, чем отчасти и объясняется вассальная зависимость Осетии от Грузии и переполнение Осетии воспоминаниями о Тамаре. Особенную заботу Тамары составляли сооружения храмов, на украшение и устройство которых она жертвовала большие средства.

В царствование Тамары жил знаменитый певец, автор поэмы «Витязь в тигровой шкуре» Шота Руставели, который под именем дочери индийского царя Нестан Дереджаны воспевает царицу Тамару. Эта поэма пользовалась большою славою, служила настольной книгой каждого образованного грузина и заучивалась наизусть.

О царствовании царицы Тамары уже подробно говорилось на страницах этого издания (см. очерк второй). После смерти царицы Тамары, при Георгии Лаша и следующей за ним сестре его Русудан, Грузия начала меркнуть и была вовлечена в войну с хоросанским султаном. Поводом к войне послужил отказ Русудан, славившейся красотою и еще больше безнравственностью, хоросанскому султану, который, узнавши об ее красоте, предложил ей руку. Оскорбленный султан с громадной армией направился в Грузию, опустошая проходимые им земли, взял Тифлис, перерезал почти все население и уничтожил все церкви до основания; число жертв этого погрома доходило до 100 тысяч. Той же участи подверглись и другие места.

Занятие и опустошение Грузии продолжалось целых пять лет. По словам летописца Киракоза Гопдзакского, «край был так опустошен, что не уцелело ни одного жилища, кроме цитаделей и укрепленных мест».

В царствование той же злополучной царицы Русудан (1223–1247) в 1238 году в Тифлис нагрянули монголы и предали все огню и мечу. Они мучили и терзали жителей, требуя от них налогов; те же, которые скрывались, будучи пойманы, умерщвлялись. У тех, кто не мог заплатить, брали детей.

Такая зависимость продолжалась более столетия. С этого времени цари грузинские были назначаемы монголами, которые зорко следили за тем, чтобы не произошло отпадение Грузии, но время взяло верх, и при царе Георгии IV Блистательном (1318–1346) монголы принуждены были покинуть страну, и Грузия наконец могла вздохнуть свободно, что опять продолжалось недолго, так как при пра внуке Георгия IV, Баграте V (1360–1395), и при сыне его, Георгии VI (1395–1467), Грузия выдерживает ряд набегов монголов, которые в 1388 году взяли Тифлис и разрушили его, увели тысячи пленных, не меньше оставив убитыми. Предводитель этого полчища дикарей Тимур перед уходом из Тифлиса приказал собрать со всего города подростков на гумнах, находившихся на том месте, где ныне Калоубанская церковь, и затем пройтись по ним своей дикой кавалерии.

С 1518 года опять начинается персидское владычество, с приходом шаха Измаила, который разгромил церкви, побросал святыни церквей и самое икону Сионской Божией Матери в Куру, а затем, укрепив город, поставил свои войска.

Царствования следующих царей: Луарсаба (1534–1558), Симона (1558–1601), Теймураза (1601–1636) – ознаменованы постоянными войнами за владычество над Тифлисом.

После похода в 1616 году персидского шаха Аббаса I произошла перемена в назначении грузинских царей. Молодые грузинские царевичи стали воспитываться при персидском дворе, участвовали в войнах против врагов Персии, получали высокие должности, затем отправлялись в Грузию, предварительно будучи обращены в магометанство. Отсюда ясно, что персидские цари хотели всеми силами сделать из верховных правителей Грузии преданных себе людей.

В 1636 году в Грузии на престол вступил Ростам – магометанин, большой поклонник всего персидского, который ввел при дворе роскошь и любовь к удовольствиям. Дворец, воздвигнутый им, поражал всех своей ослепительной роскошью.

1722 год в истории Грузии ознаменовался тем, что Вахтанг VI, царь карталинский, публично принял христианскую веру. Нужно заметить, что к этому времени Грузия разбилась на несколько отдельных царств, и сын одного из таких владетелей, всею душою преданный персам, предложил шаху низвергнуть Вахтанга, на что тот согласился и дал подкрепление; но попытка оказалась неудачной, и Константин, так звали молодого царевича, потерпел поражение и бежал к лезгинам, обещая им дать Тифлис на грабеж, если они окажут ему помощь. Лезгины согласились, и Вахтанг VI, не ожидая их, был разбит, город взят, а Вахтанг бежал в Имеретию.

Вахтанг, принужденный скрываться, обратился в 1723 году к покровительству Петра Великого и всю остальную свою жизнь посвятил служению интересам России.

По заключенному 13 июня 1724 года между Россией и Портою трактату за Портою была оставлена Грузия, в том числе Тифлис, Эриванская, Тавризская и Казвинская провинции, Россия же получала Каспийское побережье.

Последний, но и самый смутный период времени Грузии начался со вступлением на престол Ираклия II, которому пришлось вести беспрерывные войны с лезгинами и персами. Помимо внешних врагов у Ираклия были и внутренние, глава которых князь Александр Грузинский вознамерился отбить корону у Ираклия, для чего обратился за помощью к персам, что побудило Ираклия обратиться к покровительству России. 29 декабря 1782 года последовало соизволение императрицы Екатерины II на заключение трактата с Грузией, а 3 ноября 1783 года как результат этого трактата последовало вступление в Тифлис русских войск в числе двух батальонов.

Но в сентябре 1787 года русские войска, находившиеся в Грузии, получили приказ возвратиться в Россию, чего требовал разрыв с Портой.

Не прошло после того и восьми лет, как в слабую Грузию ворвался персидский шах Ага-Магомет, и Тифлис был разрушен почти до основания.

Ираклий II скончался в Телаве 11 января 1798 года, семидесяти восьми лет от роду, пережив своего врага Ага-Магомета, который был убит в Шуше любимым своим слугою 4 июня 1797 года.

Старший сын Ираклия Георгий XII, вступивший на престол, обратился к императору Павлу Петровичу с просьбой утвердить его грузинским царем и наследником назначить сына Давида. Царствование его было кратковременно, а покушения разных царевичей отнять у него престол побудили его перед смертью просить Россию о присоединении Грузинского царства. Георгий XII скончался 22 декабря 1800 года, а 18 января 1802 года был объявлен манифест о присоединении Грузии к России. Русское правительство застало Тифлис в жалком состоянии, так что Кноррингу, Коваленскому и Ермолову, представителям административной власти, пришлось положить много труда и энергии, чтобы возродить Грузию к жизни.

Несмотря на все, развитие шло довольно туго до назначения главнокомандующим князя Воронцова, обладавшего способностью вызывать к жизни все, к чему бы он ни прикасался. Знание, искусства, торговля, промышленность, сельское хозяйство, о котором, по-видимому, дотоле мало думали, стали находить себе или обширное применение, или развитие на новых, рациональных началах.

Не прошло и года со дня назначения князя Воронцова, как в Тифлисе устроился первый русский театр, начала издаваться газета «Кавказ», открылось несколько школ и женское училище Святой Нины, учрежден самостоятельный Кавказский учебный округ, и в довершение всего 6 марта 1856 года была открыта первая выставка естественных произведений и образцов ремесленной и фабричной промышленности Закавказского края. В том же году исходатайствованы высочайшие повеления об учреждении в Тифлисе публичной библиотеки, отдела Русского географического общества и Тифлисской обсерватории.

Наряду с этим М. С. Воронцов заботился и об украшении города. Во время его правления краем в Тифлисе был выстроен великолепный Михайловский мост, самая главная часть города – Головинский проспект – стал обстраиваться, покрываться тротуаром и обсаживаться деревьями, на пустопорожних местах начали воздвигать новые роскошные здания, а Сололаки, покрытые садами, превратились в одну из лучших и красивых частей города.

В 1859 году, при князе Барятинском, было начато разведение большого публичного сада на том месте, где был ипподром, на котором происходили конские и другие народные игры, равно как и военные парады и разводы.

В настоящее время сад, названный Александровским, великолепно разросся и составляет украшение города, и в нем городское население находит убежище в невыносимую летнюю жару.

2. Современный Тифлис

Тифлис разделяется на несколько частей, из которых на правой стороне Куры находятся: Вера с ее садами, Сололаки, Орточалы; на левой – Куки, Авлабар, Чугуреты и Навтлуг. Через Куру перекинуто несколько железных мостов, из которых наиболее значительны Воронцовский, Михайловский и Верийский.

Тифлис, расположенный в котловине, открыт только с севера, и такое положение его очень благоприятно отражается на нем, так как постоянный незначительный ветер с Кавказского хребта очищает воздух и тем самым не дает возможности развиваться разным повальным болезням.

Достаточно сказать, что во время холерной эпидемии в 1891 году Тифлис дал незначительный процент заболеваний, несмотря на то что бедное население продолжало питаться зеленью и фруктами как более дешевым продуктом, а сам город совсем не отличался чистотой.

Город состоит из двух частей, совершенно непохожих друг на друга. Новый – европейский – город носит вполне благоустроенный характер, с очень хорошими постройками и улицами, с обеих сторон обсаженными деревьями. Старый – азиатский – город сохранил по настоящее время свой восточный характер, с его узкими улочками, скученностью построек и грязью.

С Головинского проспекта открывается хороший вид на церковь Святого Давида, расположенную на горе, на уединенном уступе отвесной скалы Мта-Цминда (Святой горы), где в дремучих лесах скрывался один из тех сирийских отцов, которые пришли в VI веке в Грузию. Церковь основана в VI веке, вновь перестроена в XVI веке, настоящая же церковь перестроена уже русскими. Предание о церкви говорит, что дочь одного знатного человека, жившего недалеко от горы, забеременела и оклеветала отшельника. Святой Давид, потребовавший ее на суд, всенародно изобличил клеветницу: он дотронулся посохом до ее чрева, и на вопрос старца, он ли его отец, ребенок из чрева назвал имя человека, обольстившего девушку. Внезапно она почувствовала тяжкие боли и, по молитве святого отца, родила камень, который и послужил основанием Квашвецкой церкви («ква» – камень, «шва» – родила), находящейся около Головинского проспекта. В награду за возведенную на него клевету святой Давид испросил у Бога источник живой воды, которая имела бы силу оплодотворять бесплодность. На заднем углу, где гора возвышается отвесною скалою, из-под нее выходит источник ключевой воды. Грузинки с благоговением относятся к этому месту, и в четверги, а в особенности в четверг на седьмой неделе после Пасхи, стекается масса народа, по преимуществу женщин, пить воду и служить молебны святому Давиду Гореджельскому. Приложившись к иконе Богоматери, грузинки три раза обходят церковь, обвивая ее в знак благоговения кругом ниткою, и приносят к ней из-под горы небольшие камушки, вероятно, в воспоминание древнего чуда, – если камушек пристанет, то, значит, молитва услышана: засидевшаяся девушка будет иметь жениха, бездетная женщина родит ребенка. Этот старый обычай объясняется тем незаслуженным презрением, которым наделяют на Востоке женщин; матери, у которых часто умирают дети, даже посвящают новорожденного покровительству святого Давида на определенное число лет, с известными обрядностями: например, ребенку не стригут волос, не снимают белой одежды и т. д.

В архитектурном отношении церковь Святого Давида не представляет ничего особенного, но дорога русскому сердцу, потому что под нею, около каменной лестницы, находится прах А. С. Грибоедова, перевезенного сюда в 1829 году из Тегерана. Тут за решеткой видны три памятника: первый – направо, поставлен над могилой Грибоедова. Печальная бронзовая женщина припала ко кресту, воздвигнутому из черного мрамора, и крепко обняла его обеими руками. Тут же лежат две книги – одна на другой, – на корешке верхней следующая надпись: «Горе от ума», сверху их лира, переплетенная лаврами.

Под портретом поэта, врезанным в пьедестал, надпись: «Александр Сергеевич Грибоедов, род. в 1795 году генваря 4 дня, убит в Тегеране в 1829 году, генваря 30 дня». На левой стороне начертана женою великого писателя трогательная эпитафия; с одной стороны: «Незабвенному от Нины», а с другой: «Ум и дела твои бессмертны в памяти русской, но для чего пережила тебя любовь моя!» Слева находится такой же формы памятник супруги покойного – Нины Александровны Грибоедовой, родившейся в 1812 году 4 ноября и скончавшейся 24 ноября 1857 года. Третий памятник – малолетней Нины Николаи – белый мраморный крест сверх черного камня.

Трудно выбрать более поэтичный уголок для гробницы поэта, как этот горный монастырь, висящий орлиным гнездом над живописным лабиринтом садов Тифлиса.

Переходя далее к описанию города, следует упомянуть о находящемся на Головинском проспекте «Храме Славы», в котором помещаются трофеи кавказских войн, громадные полотна на сюжеты из истории Кавказа профессора живописи Ф. Рубо, Айвазовского, Самокиша, равно как портреты всех выдающихся кавказских героев.

Музей построен при главноначальствующем князе Дондукове-Корсакове, для чего пришлось уничтожить часть Александровского сада, а именно ту, которая выходила на проспект, что нельзя назвать особенно удачным, так как Тифлис при его климате требует присутствия большей растительности, чем в настоящее время он располагает.

Напротив «Храма Славы» помещается чудное здание 1-й тифлисской гимназии, занимающее целый квартал. При гимназии пансион на 175 человек, сама же гимназия считается самою лучшею на Кавказе по постановке приватных занятий учащихся и тех пособий, которыми она располагает.

Рядом с гимназией находится военный собор, который снаружи не может похвастаться своей архитектурой – нет легкости линий, и производит впечатление чего-то неоконченного, чего нельзя сказать о Тифлисском казенном театре, находящемся также на Головинском проспекте. Театр выстроен в мавританском стиле и является одним из украшений города. Зимой тут имеется хорошая постоянная труппа, причем приглашаются и итальянцы.

Рядом с собором – великолепный дворец, в котором имеет пребывание главноначальствующий края, а напротив него – публичная библиотека, здание 1-й женской гимназии и музей.

Кавказский музей открыт 1 января 1867 года. Несмотря на свое сравнительно короткое существование, музей заключает в себе массу интересных коллекций. Тут при входе – что прежде всего бросается в глаза – стоят два больших сосуда для вина, называемые кевры. Залы первый и второй заключают современную кавказскую этнографию: одежду, оружие, музыкальные инструменты, предметы роскоши, домашней утвари и прочее; все находится в изобилии и расставлено с большим вкусом. Следующие два зала посвящены антропологии древности и нумизматике. Тут же знаменитый камень императора Веспасиана с надписью о постройке крепости Митридатом, царем иверийским. Залы пятый, шестой, седьмой посвящены зоологическим, ботаническим и геологическим отделам. Во втором этаже помещаются модели развалин, на дворе же клетки с дикими зверями и хищными птицами. Недалеко от выхода стоит памятник археологу Кавказа Адольфу Петровичу Берже.

Продолжением Головинского проспекта служит Дворцовая улица с роскошными, лучшими в городе магазинами. Дворцовая улица упирается в Эриванскую площадь, где находится стильное здание городской думы. Вправо вверх дорога идет в самую красивую часть города – Сололаки, к жилищам аристократии и денежных тузов, а влево вниз – к Воронцовскому мосту, в начале которого стоит чудный памятник князю Воронцову. От этого памятника начинается Михайловский проспект, густо обсаженный пирамидальными тополями, и заканчивается садом Муштаид. Сад расположен на берегу Куры и служит любимым местом для прогулок. За Муштаидом находится церковь, называемая по-местному Дидубе.

С той же Эриванской площади можно попасть и в азиатскую часть города – на Майдан, где вы будете поражены пестротой суетящейся толпы. Тут попадаются жители чуть ли не всего Востока. В некоторых тесных улицах, в которых подчас нельзя разъехаться и двум экипажам, кишат и люди, и животные, виднеются человеческие головы, морды лошадей, ишаков (ослов), нагруженных дорогим здесь древесным углем, зеленью, фруктами, а то прямо каким-нибудь долговязым персом, ноги которого чуть ли не волочатся по земле. Вот перс, окрашенный хной, будто в какую-то огненную краску, дородный армянин в туземной чохе и московском картузе, мулла в белой чалме, а вот тип, уже исчезающий с проведением водопроводов, – это тулухчи медленно подвигается в массе со своею лошадью, через спину которой перекинуты меха, наполненные водой. Как везде на Востоке, бесчисленные лавчонки, маленькие, скученные, служат вместе с тем и открытыми мастерскими. Портные, поджав ноги, с нитками в зубах, спокойно шьют черкески, снимают мерки, утюжат, стегают, а заказчики их так же хладнокровно снимают с себя при всей честной публике шаровары и бешметы. Цирюльник откровенно мылит щеки и бороду какому-нибудь франту или громко стрижет ножницами, перебрасываясь шутками с соседями и прохожими. Все моются, бреются, стригутся, одеваются, раздеваются на этом родном для всех, гостеприимном базаре, точно у себя в спальне.

Минуя Майдан, попадаете к главной достопримечательности Тифлиса, к горячим серным источникам, в которых температура доходит до 32° по Реомюру. «Славны тифлисские бани», как называет их Пушкин, показавшиеся ему роскошнее всего, что он видел в России. Лучшими считаются бани князя Ираклия Грузинского и князя Сумбатова. Пушкин, описывая их, говорит, что, зайдя в тифлисские бани, он прежде всего наткнулся на грузинскую красоту.

Е. Марков, описывая свое посещение бани, говорит: «Что только не делал со мной этот азиатский мучитель!.. Он мял меня, он бил меня, он меня всячески щипал и трепал, он тряс и дергал руки и ноги, словом, хотел вылущить их из суставов, он крутил их назад, как разбойнику, пойманному с поличным, он неистово топтал меня, вспрыгнув в каком-то гимнастическом упоении мне на плечи своими худыми босыми ногами, и выделывал на мне, на моей грешной спине, по моим многострадальным ребрам такие отчаянные антраша, которым позавидовал бы любой балетчик. Я переносил все эти дикие упражнения этого азиата в немом ужасе и с суеверной покорностью, согнув под ним шею и терпеливо неся его на своем хребте, как гоголевский Хома Брут послушно носил вскочившую на него ведьму».

И все-таки после всего этого, выходя из бани, чувствуешь себя обновленно.

В азиатской же половине города находится древний храм – Сионский собор. План этой церкви был составлен в конце V века Вахтангом Горгасалом, но, по-видимому, он им не был выполнен. Не подлежит никакому сомнению, что Сионский собор подвергался бесчисленным разрушениям и не раз возобновлялся. Последняя реставрация его была произведена в 50-х годах прошлого, XIX столетия князем Гагариным. В средине храма находится скромная могила князя Цицианова, имя которого будет жить до тех пор, пока будет существовать Тифлис. На левой стороне царских дверей, за образом скрыт крест святой Нины, просветительницы Грузии, перевитый ее волосами. Крест святой Нины прежде сохранялся в фамилии у грузинских царей, причем во время нашествий его клали на время в мцхетский собор, но, когда в 1720 году Грузия была подвержена нападению персов, его перенесли в ананурский храм, где он и хранился, пока митрополит Тимофей не увез его в Москву к царевичу Бакару Вахтанговичу. Грузины неоднократно просили вернуть дорогую святыню, но просьба оставалась не исполненной до тех пор, пока внук Бакара, царевич Георгий, в 1801 году не поднес креста святой Нины императору Александру I, который и препроводил эту драгоценную святыню в Грузию. 9 апреля 1802 года она была торжественно внесена в Тифлис, в Сионский собор.

Недалеко от Сионского собора находится Ванкский собор, вблизи же ботанического сада очень хорошо сохранились развалины старинного дворца грузинских царей.

В заключение коснемся народного образования в Грузии, а в частности в Тифлисе.

Во дни присоединения Грузии император не мог ответить царю на письмо его, потому что писарь уехал в Тифлис, а между приближенными царя не было никого грамотного, а сам он также был неграмотный.

Когда русские пришли в Тифлис, в крае не было нигде никаких школ, и первая попытка открыть школу, в 1802 году, окончилась очень комично – все учащиеся этого «Тифлисского благородного училища для грузинских благородных юношей», как гласило его название, разбежались почти сейчас же после его открытия, так что, когда князь Цицианов приехал в Тифлис в 1803 году, он не нашел ни учителей, ни учеников, ни самого училища. Можно представить, сколько труда надо было приложить, чтобы ввести в Грузии первые лучи просвещения, «буде не вообще народного, то хотя здешнего дворянского», как писал князь Цицианов в донесении императору Александру I. В 1830 году училище это было переименовано в гимназию, в ту самую 1-ю тифлисскую гимназию, о которой мы упомянули раньше.

В настоящее время в Тифлисе три классические гимназии, одно реальное училище, три женские гимназии, Закавказский девичий институт, учебное заведение Святой Нины, несколько специальных училищ, как Михайловское железнодорожное, земледельческие школы, юнкерское училище, кадетский корпус, учительский институт, семинария и т. д. Как-то был поднят вопрос об устройстве в Тифлисе университета для окончивших курс в кавказских гимназиях, но почему-то этот вопрос не двигается вперед, о чем только можно сожалеть, так как свой кавказский университет лишил бы местных уроженцев, не особенно хорошо переносящих климат России, необходимости обучаться в российских университетах.

Таков современный Тифлис. Конечно, былой древневековой пышности никогда не воротить городу, но из настоящего очерка читатель мог видеть, каким благодеянием для Тифлиса был переход его в русские руки.

Познакомив читателя со столицей древней Грузии, вернемся снова в Предкавказье, в Терскую область, с которой соприкасается и степная Ставропольская губерния.

Терская область и Ставропольская губерния

Терская область расположена, главным образом, по течению реки Терека, за исключением юго-восточной ее части, лежащей в бассейне рек Аксая и Акташа, и небольшого пространства на северо-западе по верхнему течению Кумы и Подкумка. Южною своею границею она прилегает к Главному Кавказскому хребту, а восточной частью – к Каспийскому морю и соприкасается своей территорией на юге с двумя губерниями Закавказья – Кутаисской и Тифлисской, на востоке – с Дагестанской областью, на севере – с Ставропольской и Астраханской губерниями, а на западе – с Кубанской областью. В пределах Терека область содержит 6 675 000 десятин земли, что составляет 64 060 квадратных верст, самой разнообразной в топографическом и почвенном отношениях.

Терская область с 1 июля 1888 года делится на три отдела – Пятигорский, Кизлярский и Сунженский и четыре округа – Владикавказский, Хасавюртовский, Нальчикский и Грозненский.

Самыми населенными из вышепоименованных отделов и округов считаются: Пятигорский отдел – 180 204 души, Грозненский округ – 227 676 душ; самым малонаселенным Хасавюртовский округ – 69 230 душ.

Во главе Терской области стоит начальник области и наказной атаман Терского казачьего войска, который в военном отношении пользуется правами начальника дивизии: в его подчинении находятся и войсковой штаб, и Терская казачья бригада, равно как по гражданской части все права и обязанности, присвоенные губернаторам.

Каждым отделом заведует атаман отдела, каждым округом – начальник округа. В отношении церковно-административном область составляет епархию, подчиненную епископу Владикавказскому и Моздокскому, в учебном же отношении она входит в район Кавказского учебного округа.

Переходя к описанию поверхности и климата Терской области, нужно сказать, что на таком относительно небольшом пространстве, как Терская область, встречаются не только вечноснеговые горные вершины и непроходимые дебри северного склона Главного Кавказского хребта и его отрогов с бесплодными известняками и трахитовыми скалами, но и степные пространства с тучным черноземом или с переносными движущимися песками, а также болотистые низменности, расположенные ниже уровня Каспийского моря.

Что касается климата, то он, как и поверхность области, разнообразен. Климат Владикавказского округа к югу, ближе к снежным вершинам Кавказского хребта, делается суровее и холоднее, к северу же, наоборот, знойнее и суше. Здоровый климат нагорных местностей переходит по нижнему течению реки Терека в сырой, болотистый, почти с непрекращающейся малярией. Самая главная река Терек, древняя Алонта, именем которой называется и область, берет свое начало в ледниках Казбека тремя ручьями, причем так называемая Ресдан, то есть настоящий Терек, вытекает из Трусовского ущелья. Несколько выше Кизляра он распадается на две группы рукавов, впадающих – восточные в Аграханский залив, северные же в Каспийское море при селении Черный Рынок.

Постоянные, ежегодные разливы Терека причиняют громадные убытки, что принуждает устраивать береговые дамбы в местах разлива, которые в общей сложности составляют 50 верст, но и это не в силах удержать рассвирепевший Терек, который рвет и уничтожает на пути все.

Из притоков Терека с левой стороны следует упомянуть об Ардоне (в переводе «бешеная река»), Урухе и Малке (165 верст длины), которые берут свое начало на ледниках Главного хребта, причем Малка является самой значительной. Она берет свое начало у подошвы Эльбруса двумя источниками, из которых правый известен по своему замечательному водопаду, падающему с высоты 17 сажен, – Кенрек. Водопад помимо своего чисто художественного значения имеет и историческое: он увенчан площадкой, на которой на скале можно еще прочитать надпись: «11 июля 1829 г. здесь стоял лагерь генерала Емануеля».

Главный приток Терека с правой стороны – река Сунжа (165 верст). Сунжа берет начало из гор Чечни и составляется из двух источников – Большой и Малой Сунжи. Прорезав значительной высоты кряж гор, она входит в лесистое ущелье и течет на север между лесистыми хребтами, в крутых каменистых берегах; с правой стороны принимает в себя много горных речек. От станицы Карабулакской она делает поворот на восток и в этом направлении сливается с Тереком.

Сунжа, большею частью спертая крутыми берегами глинистого свойства, имеет весьма быстрое течение. Вследствие этого переправы через нее затруднительны, и они устроены только в известных местах. Правый берег Сунжи почти весь покрыт сплошным строевым лиственным лесом, за исключением пространства впереди города Грозного, этот лес чеченцы срубают и весною сплавляют его для продажи в Кизляр.

С левой стороны Сунжа, кроме нескольких незначительных ручьев, не принимает в себя никаких рек, между тем как с правой в нее впадает множество рек и горных потоков. Укажем только на главнейшие притоки Сунжи, питающие Большую и Малую Чечню: Асса, Аргун (149 верст длины), Хулхулау; они берут начало в Андийском водораздельном хребте. Общее протяжение реки Сунжи – 165 верст, а Терека – 480 верст; весь же бассейн его занимает площадь в 450 квадратных верст. В связи с естественным орошением рек в Терской области есть и искусственное – посредством каналов, из которых проводится вода в поля, сады и огороды. Такая ирригация для поливки садов и полей находится на Кумыкской плоскости и в дельте Терека. Первым по времени является Эристовский обводнительный канал, выведенный из левого берега реки Малки, выше станицы Павловской. Длина его 200 верст. Второй канал длиною всего в 17 верст – выведенный также из Малки в безводную реку Куру, текущую в степи между Кумою и Тереком. Третий – Щедринский – отведен от Терека. Прямое назначение этого канала, имеющего 39 верст длины, отводить во время весеннего половодья воду из Терека и тем самым хоть отчасти ослаблять разорения, причиняемые им.

В Чечне есть несколько оросительных канав, выведенных из Аргуна и других рек. Самая значительная канава – Ново-Атагинская – имеет в длину 40 верст, разветвляется на четыре рукава и орошает более 15 тысяч десятин земли.

Главное занятие народонаселения Терской области – земледелие; им занимаются более 80 %, чем вполне определяется первенствующее значение в области этой отрасли сельского хозяйства. Из хлебов возделываются пшеница, озимая рожь, овес, ячмень, кукуруза, просо и проч. Кроме этого, в области сеют лен и коноплю, причем в 1897 году под посев льна было занято 48 тысяч десятин, а конопли – 2 тысячи десятин.

Виноградарство и виноделие особенно развиты в Кизлярском отделе, на долю которого приходится более половины всего производства области.

Однако, к сожалению, приходится констатировать не развитие дела виноделия в Терской области, а его упадок. Сбор винограда понижается ежегодно, а случались годы, когда он был ниже одной трети нормального.

Садоводство в общем не имеет в экономии области существенного значения. Больше всего оно развито по казачьей территории – в Пятигорском отделе, а по туземной – во Владикавказском округе. В окрестностях города Владикавказа есть более или менее правильно поставленные сады, где попадаются сорта груш и яблок, обладающие высокими достоинствами. Население же станичное занимается культурой фруктовых деревьев постольку, поскольку это нужно для домашнего обихода. Огородничество занимает гораздо более видное место, чем садоводство, что нужно сказать и о пчеловодстве, особенно распространенном в Чечне и Кабарде; благодаря обилию дикорастущих медоносных растений пчеловодство всегда давало обильное количество воска и меда, несмотря на примитивный уход за пчелами.

Второе после земледелия место в Терской области занимает скотоводство, значение которого определяется как родом службы войскового сословия, требующего значительного числа лошадей, так и большим пространством пастбищ в горах, непригодных ни для какой культуры, но производящих обильный и хороший корм для скота.

Что же касается существующих в Терской области видов горной и горнозаводской промышленности, то в настоящее время, – как по количеству производства, так и по возможности будущего развития, – первое место занимает нефть, за которою следуют: серебро, свинцовые руды, соль и т. д. Фабрично-заводская промышленность в области стоит на очень невысоком уровне развития.

Переходя далее к обозрению народного образования, надо сказать, что имеющиеся местные средние и низшие учебные заведения, как правительственные, так и частные, нельзя сказать, чтобы вполне удовлетворяли потребностям местного областного населения. Учебные заведения Терской области содержатся частью на средства правительства, частью на средства войскового капитала и, наконец, на средства городских, станичных и сельских обществ, духовенства и проч. Несмотря на все это, почти во всех учебных заведениях чувствуется недостаток мест, и последний особенно ощущается по отношению к туземному населению, которое до сих пор находится на очень низкой ступени развития, а потому тем более нуждается в поддержке.

Прежде чем перейти к описанию главнейших городов Терской области и народностей, населяющих ее, укажем, что с историей ее читатель уже знаком из первых очерков настоящего издания. Здесь же укажем, что особенно многим Терская область обязана знаменитому А. П. Ермолову, а затем скажем, что, постепенно расширяясь и увеличиваясь, как приростом местного населения, так и пришлым элементом, Терская область в 1856 году по инициативе князя Барятинского была отделена от Кубанской, причем начальник области был в то же самое время и командующим войсками. В 1870 году в Терской области были введены общие губернские учреждения, а в 1888-м – новое положение, которое действует в Терской области и поныне.

Главный город области Владикавказ (у осетин – Капкай, то есть «горные ворота», у черкесов – Терек-Кола, «город на Тереке») расположен у подошвы Черных гор, на обоих берегах реки Терек. История этого города следующая. В 1784 году, дабы соединить Кавказскую линию с Грузией, около ингушского урочища Заур, на месте небольшого осетинского аула Капкай, при входе в ущелье Кавказских гор была построена крепость Владикавказ. В 1788 году отряды войск, расположенные в укреплениях, устроенных для безопасного сообщения с Грузией, теснимые кабардинцами, были выведены, но по истечении семи лет Владикавказское укрепление вновь было восстановлено, и в него возвратились из гор мирные осетины, пользовавшиеся ранее предместьем, которое ныне составляет часть города. В 1820-х годах солдатам, окончившим службу, и их семействам были отведены наделы, и Владикавказ стал увеличиваться народонаселением, в особенности с приходом переселенцев с России, так что явилась возможность в 1860 году переименовать Владикавказское укрепление в город, а в 1863-м сделать его областным.

Главная и лучшая часть города расположена на высоком правом берегу Терека, соединенном чугунным мостом с другой частью города, называемой Тенгинской слободой; последняя половина города, главным образом, промышленная. Общее население города доходит до 32^1/2 тысячи и состоит из смеси разных народностей – русских, осетин, чеченцев, ингушей, евреев, армян, казаков; немало и переселенцев из России.

Из достопримечательностей Владикавказа укажем на памятник штабс-капитану Лико и рядовому Тенгинского полка Архипу Осипову, защитникам бывшего черноморского Михайловского укрепления (1840 год). В городе находятся одна классическая гимназия, реальное училище, Ольгинская женская гимназия и 18 низших учебных заведений, каменный театр, два клуба и два сада, причем один, расположенный на берегу Терека, очень красив и содержится в образцовой чистоте. Там устроены искусственные пруды с островками, вокруг которых идут дорожки, содержащиеся очень опрятно. Зимою тут устраивается каток, а летом сад служит местом гулянья; в особенности большое стечение публики бывает в так называемые семейные вечера.

Из других городов Терской области следует упомянуть Пятигорск (о нем мы уже говорили), Георгиевск, Моздок, Грозный и Кизляр.

Георгиевск, построенный в течение 1777 года, вначале был крепостью. Историческое значение этого города заключается в том, что в 1783 году в Георгиевске был подписан русскими и грузинскими уполномоченными трактат с царем карталинским и кахетинским Ираклием о передаче его и грузинского народа под верховную власть и покровительство России. В 1871 году город Георгиевск был причислен к Терской области и сделался окружным городом.

Моздок по-кабардински значит «дремучий лес» («моз» – лес, «док» – густой, дремучий), потому что в то время вся местность нынешнего Моздока была покрыта непроходимыми лесами. Основал Моздок владелец Малой Кабарды Кургоко Кончокин, который в 1762 году, приняв в Санкт-Петербурге вместе со своим семейством святое крещение под именем Андрея Иванова и получив чин подполковника, вызвался с частью своих подвластных положить начало новому русскому поселению в урочище Моздоке. Выбранное место и в стратегическом отношении было очень удобно, так что в 1776 году Моздок вошел в состав Кавказской оборонительной линии, а в 1784 году сделался уездным городом.

Грозный, расположенный на обоих берегах реки Сунжи, был построен генералом Ермоловым при проложении Сунженской линии в 1818 году. В истории Кавказской войны он играл важную роль как местопребывание начальника левого фланга и сборный пункт отрядов, направлявшихся в Чечню. В 1870 году он был переименован в город Грозный, а в следующем году, при введении в области гражданского управления, стал окружным городом.

Наконец, Кизляр, центр виноделия Терской области, расположенный на левом берегу Старого Терека, в 60 верстах от впадения его в море, был основан в 1735 году генерал-аншефом В. Я. Левашевым, взамен упраздненной крепости Святого Креста. По-татарски Кизляр означает «потонувшая дева» («киз» – дева, «ляр» – потонувшая). Сюда были переведены казаки из оставленной крепости, равно как грузины, армяне, мирные кабардинцы и тезики – персидские купцы. Город рос очень быстро и вел оживленную торговлю, так что в 1755 году в Кизляре была учреждена пограничная таможня. Карабахские мелики с подвластными им армянами в количестве 11 тысяч семейств приняли подданство России и переселились из Карабаха в Кизляр и его окрестности. В 1867 году Кизляр был приписан к Терской области.

Население Терской области по переписи 1897 года состояло из 933 485 душ обоих полов, причем преобладающим элементом в крае являлись кавказские горцы, которых насчитывали 487 тысяч, затем русские – 303 тысячи и т. д.

Кавказские горцы разделяются на много народностей, между которыми первое место занимают чеченцы (208 тысяч), затем осетины (96 тысяч), кабардинцы (79 тысяч), ингуши (46 тысяч) и кумыки (36 тысяч). Насколько разнообразен племенной состав народонаселения Терской области, настолько же и разнообразны его вероисповедания. Численное преобладание кавказских горцев обусловливает и численное преобладание ислама, хотя и не в весьма большой пропорции, уже потому, что часть горцев, как, например, большинство осетин, исповедуют православие. Среди христианских вероисповеданий первое место занимает православное, но и раскольников, равно как и последователей других христианских исповеданий – армяно-григорианского, римско-католического и протестантского – довольно значительно. В глухих песчаных степях Каспийского моря среди калмыков и караногайцев и по настоящее время попадаются еще язычники. Из статистических сведений, помещенных в Терском календаре за 1896 год, видно, что число всех христиан в 1894 году составляло 46,9 % всего народонаселения области, а остальное приходилось на последователей других исповеданий.

Переходя к описанию народностей Терской области, надо остановиться, главным образом, на кавказских горских племенах, которые, по последним статистическим сведениям, составляют 56,8 % общего населения, за ними идут русские – 34,1 %, кочевники – 4,4 %, армяне – 1,5 %, немцы – 0,8 %, евреи – 0,6 %, разные татарские племена – 0,6 %, грузины – 0,4 %, поляки – 0,2 % и остальные национальности – 0,4 %. Иностранные подданные по совокупности всех национальностей составляют 0,2 % всего населения. Из кавказских горских племен первое место занимают чеченцы, которых насчитывают, по последней всеобщей переписи, 208 тысяч, почему мы и остановимся поподробнее на них.

Берже под именем Чечни разумеет земли, лежащие между Тереком, Сунжей и Малою Кабардою, и засунженское пространство, разделяемое рекой Гойтой на две части: лежащая по левую сторону ее границы называется Малой Чечней, а по правую – Большой Чечней. Места, заселенные чеченцами, составляют совершенную, за немногим исключением, равнину, прорезанную множеством рек, текущих почти параллельно и вытекающих из второстепенных гор. Чеченцы делятся на много племен, из которых укажем на главнейшие: назрановцы, карабулаки, галашевцы, джерахи, кисты, галгаевцы, качкалыки, мичиковцы, ауховцы, брагуны и т. д.

Наружность чеченца вообще очень благообразна: он стройно сложен, приемы его отличаются живостью и проворством. Одевается он в чекмень, обыкновенно желтого или серого сукна, собственного изделия, бешмет, который бывает разного цвета, и, наконец, чирики – род обуви без подошвы. Нарядный костюм обшивается узким позументом, который горцы делают сами довольно прочно и красиво. Женский костюм почти ничем не отличается от костюма татарки: голову чеченки также повязывают длинными платками, но покрывал (чадр) не носят и не прячутся от мужчин.

Несмотря на то что чеченцы вышли из первобытного состояния и ведут оседлую жизнь, нравы их все еще находятся на степени полудикости. Как пишет Берже, жестокость, корыстолюбие, недоверчивость и мщение составляют преобладающий элемент в характере чеченца; но он не чужд и добрых качеств: так, он всегда чтит права гостеприимства. Если странник, даже незнакомец, проездом остановится у чеченца на ночлег, то хозяин не преминет в честь гостя зарезать одного или несколько баранов. Чеченец обязан проводить гостя до безопасного места и передать другому чеченцу и вообще заботиться о личной безопасности и неприкосновенности своего гостя. Вообще обычаи чеченцев мало разнятся от обычаев других горских племен.

Чеченцы вообще склонны к праздности, женщины же, напротив, трудолюбивы: на них лежат все хозяйственные заботы. Они же ткут сукно для домашнего обихода, делают ковры, войлоки, бурки, на мужчин шьют платье и обувь.

Положение женщины тут гораздо лучше, чем у других горских племен. Правда, она подчинена мужу как своему законному и полновластному господину, обязана на него работать и раболепно его уважать, не имеет права сесть при муже и есть вместе с ним, но все-таки, несмотря на такое рабство, она пользуется некоторыми правами, будучи ограждена обычаем от чрезмерного самовластия мужа. Жена во всякое время может развестись с мужем и по своей воле, но в таком случае должна удалиться из его дома, оставив мужу свой калым и все находящееся у нее имущество.

Над детьми мать не имеет никакой власти и едва пользуется тем уважением, которое сама природа вложила в человека к виновнице его существования. Отец же полновластен над сыном до тех пор, пока тот малолетен. Но, лишь он достиг того возраста, в котором он в состоянии владеть оружием, власть родительская теряется и отношения между отцом и сыном определяются правом сильного. На домашнее имущество отец и сын имеют одинаковые права, и последний во всякое время может заставить разделить. Насколько сын пользуется свободой, настолько дочь подчинена отцу, пока она не выдана замуж.

Женитьбе, как и у всех горских народов, предшествует уплата калыма, так что иногда между сговором и женитьбой проходит несколько лет, потому что жених не в состоянии бывает заплатить дань, которую по выходе замуж отец обязан передать сполна дочери. Чтобы избежать уплаты калыма, практикуется похищение невесты. Молодой человек, сговорившись с несколькими своими приятелями похитить его нареченную, в известный день похищает ее и уводит в дом жениха, где их запирают вдвоем. Невеста обязана перед товарищами жениха сказать, желает ли оставаться или вернуться домой. По большей части она выбирает первое и становится законной женой похитителя.

О родоначальнике чеченцев сохранилось несколько преданий, из которых одно гласит, что когда-то в старину молодой одноглазый араб пришел из Аравии в Константинополь, откуда он, боясь преследования за несчастный случай, в котором он нанес сыну одного знатного вельможи смертельный удар, бежал и на купеческом судне прибыл на Кавказ. Здесь, странствуя из одного места в другое, он наконец зашел в нынешние Чеченские горы, где в то время жили три одноплеменные фамилии из рода Галгай, Аки и Шаты. Галгаевцы радушно приняли Али (так звали пришельца), который был восхищен простотой и независимостью жителей и дикими красотами здешней природы. Ловкость, смелость и блестящее красноречие Али, столь свойственное арабам, очаровали, в свою очередь, жителей. Али навсегда поселился у галгаевцев и, женившись, вскоре прижил сына, которому дано было имя Нахчи. По смерти Али Нахчи сделался предприимчивым и отважным галгаевцем. Предание говорит, что он увез какую-то калмыцкую ханшу с ее прислужницей в то время, когда она купалась на минеральных водах в Пятигорске. Нахчи женился на ханше и ее прислужнице. После этого брака у него родились три сына от ханши и два от прислужницы. По смерти Нахчи сыновья его женились и разделились. И так умножались потомки Нахчи, удержав за собою родовое имя Нахчуцо и Нахчой.

Другой рассказ говорит, что у одного хана, имя которого неизвестно, остались три сына. Младший из них – Нахчуцо, по прозванию Турпал (богатырь), – недовольный разделом, собрав себе дружину и будучи не в состоянии овладеть с помощью оружия землями братьев, ушел искать счастья на чужой стороне. Наконец после долгих мытарств он попал в Кабарду и захватил тут земли. Соседние кабардинские князья, не будучи в состоянии силою вытеснить Турпала, решили прибегнуть к коварству, для чего притворились кающимися в своих враждебных помыслах и предложили ему жениться на их сестре. Турпал согласился, но предполагаемая невеста разделяла помыслы братьев. Войдя в дом Турпала, она скоро воспользовалась случаем застать его спящим и опутала ему ноги и руки шелковыми нитками. Братья тотчас же в сопровождении своих людей явились в дом Турпала и объявили его своим невольником. Связанный богатырь, не будучи в состоянии ничего сделать, покорился участи, и князья приговорили его к сожжению на костре – единственному роду казни, существовавшему в то время у различных племен Кавказа. Но вдруг любовное чувство заговорило в груди молодой жены Турпала, когда богатырь, связанный по рукам и ногам, лежал на приготовленном для него костре и уже готовились зажечь его, и она спасла Турпалу жизнь словами, которые произвели поразительное впечатление на ее братьев. «Я уже ощущаю, – говорила она, – в своем чреве плод от общения с Турпалом; если у меня родится сын, то, по обычаю нашей страны, когда он подрастет, должен будет мстить за смерть своего отца родным дядям, а если их уже не будет на свете, то их поколению; чтобы этого не случилось, не благоразумнее ли даровать жизнь Турпалу». Таким образом, он был спасен. Когда у него родился сын, то кабардинские князья, явившись приветствовать новорожденного, уговорили Турпала покинуть их владения и удалиться в страну по ту сторону Терека. Турпал согласился, и его с большим почетом проводили до Сунжи, где он остался навсегда, и со временем племя его распространилось.

Слово «чеченцы» – позднейшее. «Говорят, что русские, – передает А. П. Берже, – живя в старину по Тереку и находясь в близких отношениях с монголами, знали язык их, говорили на нем и вообще привыкли к его звукам. Но когда вследствие движения из Нашихэ прибыло на плоскость племя, говорившее особенным наречием, то русские, слыша горловые и шипящие звуки, дали этому племени название чечетка, намекая на то, что пришельцы говорили как бы по-птичьи. „Они чеченят (щебечут)“, – говорили про них русские; отсюда название „чеченец“, и с ними вскоре свыклось и то самое племя, которое получило это прозвище».

«Достоверно, – говорит А. П. Берже в своем очерке „Чечня и чеченцы“, – что слово „чеченцы“ произошло от аула Большой Чечен, находившегося на берегу Аргуна у подошвы Сюир-Корта Чачани, одной из двух гор, возвышающихся на плоскости Большой Чечни и образующих между Грозным и станицей Воздвиженской так называемое Ханкальское ущелье».

Из горских народов Терской области следует еще упомянуть о кабардинцах, которые составляют отрасль черкесского племени.

Кабарда всегда была и есть поныне для горцев школа хорошего тона и манер. Все горцы Северного Кавказа заимствуют у кабардинцев форму одежды, вооружение и проч. Об обычаях и нравах Кабарды мы не будем говорить, потому что они тождественны с обычаями и нравами других горских племен. Можно только сказать, что кабардинцы – единственное черкесское (адыге) племя, не задетое выселением. Как известно, большая часть черкесов, о которых мы говорили выше, по окончании кавказских войн переселилась в Турцию.

Что касается гражданского устройства кабардинцев, то оно, как и у всех вообще западных горцев, было чисто аристократическое. У них были князья (пши), их было четыре главные фамилии: Кайтукины, Бекмурзины, Мисостовы и Атажукины; дворяне (уорки, или уздени), крестьяне и рабы. Отношения между сословиями были феодальные. Уважение к князьям в народе было так велико, что покусившийся на жизнь князя в прежнее время истреблялся со всем семейством. О податях не имелось никакого понятия; каждый владелец жил тем, что для него сделают крестьяне. Телесное наказание, как и у всех горцев, никогда не было известно. Рабы считались чем-то вроде несовершеннолетних членов семейства и держали себя независимо от своего господина, хотя тот и имел над ними право жизни и смерти. Раб исполнял беспрекословно то, что следовало, но для заявления своей нравственной независимости при разговоре с господином держался несколько грубого тона, хотя готов был в то же время стоять за него горой и не дозволил бы никому сделать на его счет ни малейшего заочного оскорбительного намека. Господин тоже остерегался требовать от раба чего-нибудь лишнего. Глубокое чувство справедливости, прирожденное горцу, поддерживало эти несколько непонятные для нас отношения.

Величественная и грозная природа Кавказа и ее необъяснимые для необразованного ума явления сделали горцев чрезвычайно суеверными. Почти каждая речка и каждое ущелье имеют у них своих духов и богинь. Пылкое воображение населило горы бесчисленным множеством сверхъестественных и таинственных обитателей и создало множество поэтических легенд.

Расскажем одну из них.

«На снеговой вершине Эльбруса есть громадный шарообразный камень, на котором сидит старик с длинною, до ног, бородою; все тело его обросло седыми волосами; длинные ногти на руках и на ногах похожи на орлиные когти; красивые глаза горят, как раскаленные угли. На шее, посредине тела, на руках и на ногах у него тяжелая цепь, которою он прикован к камню с незапамятных времен. Он был прежде близок к великому Тха (Богу), но задумал свергнуть его и был за то прикован к скале на вечные времена. Не многим удавалось видеть прикованного старика, а тот, кто хотел добраться до него во второй раз, погибал. Иногда он пробуждается от оцепенения, в котором обыкновенно находится, и спрашивает своих стражей: „Все ли еще растет на земле камыш и родятся ягнята?“ – „Растет камыш, и родятся ягнята“, – отвечают ему стражи. Великан, зная, что он осужден томиться до тех пор, пока будут расти камыш и родиться ягнята, с отчаянием рвет на себе оковы. Тогда земля дрожит от его движений; звук цепей родит гром и молнию, тяжелое дыхание – порывы урагана, стоны – подземный гул, а слезы его – та бурная река, которая с неистовством вырывается из подножия снежного Эльбруса». Очевидно, что это – измененный миф о Прометее, прикованном к скале Кавказа.

По кабардинскому преданию, на том же Эльбрусе обитает Джин-падишах, властитель духов и царь птиц, которому известно все будущее. Он также провинился перед Тха и знает, что тот в наказание ему пошлет из полуночных стран великанов, которые покорят его мрачное заоблачное царство. И вот в мучительной тревоге седовласый старец поднимается со своего ледяного трона и зовет со всех высей и из всех пропастей Кавказа полчища духов против ожидаемых великанов – русских. Когда он летает, то от ударов его крыльев трясется земля, поднимается буря, бушует море; иногда от трона царя, со снежной вершины, несутся плач и стоны, – тогда умолкают птицы, вянут цветы, подымаются потоки, горы одеваются туманом, трясутся и стонут скалы, гремит гром и все покрывается мраком. Порою же несутся гармонические звуки и пение блаженных духов, витающих над троном грозного владыки гор и желающих пробудить в нем покорность великому Тха. В это время исчезают облака с лазурного неба; снеговые вершины сверкают, как алмазы; ручьи тихо журчат; цветы благоухают и повсюду водворяются мир и тишина. Но грозный старик не внемлет зову небес, угрюмо глядит на будущее и ждет из преисподней помощи против великанов – русских.

Перед каждым Новым годом многие из кабардинцев считают своею обязанностью идти на поклонение к Джин-падишаху; исполнившего этот обряд не берет ни пуля, ни шашка до следующего Нового года, и ему удаются все предприятия. Но так как до Эльбруса добраться трудно, то обыкновенно ходят к урочищу Татартупа, на западном берегу Терека.

Между другими сказаниями о снеговой стене Кавказа особенно важно одно, имеющее политическое значение. В одном месте Корана Магомет говорит: «По ту сторону Кавказских гор живут Гог и Магог. Наступит время – они перейдут через эту стену и уничтожат царство правоверных».

Для мусульман Кавказа это предсказание уже исполнилось.

Смежная с Терской областью на юге и востоке Ставропольская губерния занимает площадь в 53 246 квадратных верст при населении, по данным 1898 года, 912 639 душ, из которых 51 324 приходится на городских жителей. На западе губерния граничит с Кубанскою областью, на севере – с землею Войска Донского и Астраханскою губерниею. По своему свойству она представляет обширную равнину с очень незначительной впадиной, по которой протекает Маныч, и по мере приближения к Каспийскому морю переходит в так называемые Караногайские степи, которые очень недавно отделены от губернии и присоединены к Терской области.

Из речек, орошающих Ставропольскую губернию, первое место занимает Кума, получающая свое начало в горах Терской области и принимающая в себя Карамык, Томузловку, Буйволу и несколько более мелких речек. Наибольшее значение из этих притоков имеют Буйвола и Томузловка, протекающая по очень бедной водой степи и селениям. Следующая за Кумой по величине река – Большой Егорлык, в который впадают реки Гок, Большая и Малая Кугульты, затем Калаус и Маныч, орошающие северную границу.

Все названные реки и их притоки, протекая через глинистую, содержащую много солей почву, делаются совершенно негодными для питья, так что приходится пользоваться почти исключительно колодезной водой.

Климат, вследствие большой сухости воздуха, имеет характер вполне континентальный, со всеми его недостатками – жарким летом, суровой зимой и резкими суточными колебаниями температуры. Ветры, в особенности восточные, сухие и пыльные, дуют здесь очень часто, достигая нередко силы настоящей бури, а в летнее время порождают многие глазные заболевания. Вред, наносимый ветрами, громадный: зимою он понижает температуру, в мае и июне пыльный, горячий восточный ветер иногда в 3–4 дня губит траву и хлеба, а в апреле – цветы плодовых деревьев; в июле и августе, дуя иногда в течение целых недель, ветры так переполняют воздух мелкой пылью, что он становится непрозрачным, туманным, осенью же выдувают из земли семена озимых хлебов, причиняя тем неурожай. Совершенно иной характер носят западные и юго-западные ветры, которые умеряют зимний холод и приносят влагу, выделяющуюся из воздуха в виде дождя и снега, одинаково необходимых для сухой Ставропольской губернии. По фауне и флоре Ставропольская губерния резко отличается от других местностей Кавказа, напоминая собою пустынные и сухие степи Азии.

Ставропольская губерния делится на 4 уезда: Ставропольский, Александровский, Новогригорьевский и Медвеженский, причем последний уезд считается наиболее густо заселенным. Преобладающий процент племенного населения приходится на русских, которых 90 %, затем следуют калмыки – 4,7 %, ногайцы – 3,7 %, остальное – армяне, грузины, немцы, греки, эстонцы, евреи, поляки и проч. По вероисповеданию вслед за православными (89,27 %) идут магометане, буддисты, раскольники, лютеране и т. п.

Население губерний занимается главным образом земледелием и скотоводством, высевая преимущественно озимую и яровую пшеницу, рожь, овес, ячмень, просо, лен и в ничтожных размерах коноплю, арбузы, гречиху и картофель.

Видную роль в хозяйстве губернии играет виноградарство и виноделие. Оно сосредоточено в юго-восточной части губернии по реке Куме. Общая площадь, занятая под виноградники, по данным 1896 года, равнялась 3404 десятинам, при сборе винограда в 434 600 пудов. Несмотря на то что почва благоприятствует культуре винограда, виноделие находится в примитивном состоянии, и вино низкого качества потребляется главным образом местным населением.

Что же касается фабрично-заводской промышленности и промыслов кустарно-ремесленного характера, то они развиты очень слабо. Главная отпускная торговля губернии заключается в вывозе пшеницы, которая направляется главным образом в Новороссийск и Ростов-на-Дону. По данным 1898 года, было отправлено 948 811 четвертей разных хлебов и льна.

Переходя к описанию городов, напомним историю губернии.

В 1775 году Потемкиным была проектирована постройка ряда укреплений от Терека до Дона, так называемая Моздокско-Азовская линия, и к 1777 году было сооружено 10 крепостей, в том числе и Ставропольская, ныне губернский город. В 1785 году была устроена Кавказская губерния, в число уездов которой вошла и Ставропольская, причем губернским городом был назначен Екатериноград. С упразднением в 1790 году Кавказской губернии все присутственные места были переведены в Астрахань, и в таком неопределенном положении эта местность находилась до 1805 года, когда она была восстановлена вновь, но с преобразованием Кавказской губернии в область, причем областным городом был сделан Ставрополь. Такое наименование она носила до 1847 года, когда вновь переименована в Ставропольскую губернию, а округи ее стали называться уездами. С 1898 года губерния в административном отношении отделена от Кавказа. Губернский город – Ставрополь, расположен в верховьях реки Ташлы и окружен лесами, которые, можно сказать, только и сосредоточены в этих местах, и имеет жителей до 50 тысяч (44 679), причем главный контингент населения составляют русские. В городе имеется 55 учебных заведений, в том числе мужская гимназия с реальным отделением, две женские гимназии, городское шестиклассное училище, ремесленное училище, семинария, женское епархиальное училище и т. д.

Несколько лет тому назад Ставрополь соединили с общей сетью железных дорог. Дорога, идущая к нему, начинается от станции Кавказской Владикавказской железной дороги. Общее протяжение ветки – 143 версты. Следующая за Кавказской большая контрольная станция – богатое торговое село Армавир, населенное почти исключительно армянами, далее Невинномысская, с которой открывается чудный вид на Пятигорскую долину. Она представляется зеленым морем, среди которого, как острова, возвышаются: Железная, Бештау, Машук, Змеиная и другие горы, а далее на горизонте громадная, слегка раздвоенная сверху, белоснежная голова Эльбруса.

Еще немного – и наконец станция Минеральные Воды, где слезают все едущие на группы, описанию которых мы уже посвятили вторую главу настоящего очерка, а теперь, покончив с Терской областью и Ставропольской губернией, перейдем к обзору Каспийского побережья.

Каспийское побережье

1. Седой Каспий

На западном берегу Каспийского моря, в пределах русских владений, расположены Бакинская губерния, Дагестанская область и часть Терской области.

Бакинская губерния, занимающая площадь в 34 353 квадратных версты при населении в 708 085 душ обоего пола, состоит из шести уездов: Бакинского, Кубинского, Ленкоранского, Шемахинского, Геокчайского и Джеватского. Первые образовались из бывших ханств: Бакинского, уничтоженного в 1806 году за измену хана, Кубинского, присоединенного к России в 1806 году, Ленкоранского, или Талыша, приобретенного в 1813 году по Гюлистанскому трактату, и Шемахинского, или Ширванского, отдавшегося добровольно в подданство России в 1805 году.

Бакинская губерния – одна из самых богатых в крае, за исключением Бакинского уезда, отличающегося безводным характером местности; земледелие составляет главный источник благосостояния края. Количество всего хлеба, оказывающегося в избытке, в губернии 7 миллионов пудов. В губернии находятся следующие города: главный город Баку, затем Куба, Ленкорань, Шемаха.

Смежная с Бакинской губернией Дагестанская область как страна по преимуществу горная весьма бедна равнинами, которые встречаются только вдоль побережья Каспийского моря. Города, находящиеся в области, следующие: Темир-Хан-Шура, Дербент, Петровск, слобода Ишкарты, слобода Чир-Юрт и Гунибское укрепление.

С Дагестанской областью по побережью граничит Терская область, в пределах которой находится 6 404 085 десятин земли, с населением 2836 душ обоих полов, и следующие города: главный город Владикавказ, затем Грозный, Пятигорск, Моздок, Кизляр, Георгиевск.

Прежде чем приступим к описанию Бакинской губернии и Дагестанской области, скажем несколько слов о самом Каспийском море.

Каспийское море, наибольшее из озер земного шара, расположено в одной из самых замечательных впадин земной поверхности, называемой Арал-Каспийскою низменностью. Название Каспийского моря встречается уже у Геродота, но в позднейшие эпохи встречаем и другие названия – Гирканское, Хазарское и Хвалынское; у турок оно известно под именем Куцгун-Денизи, у татар – Ак-Дениз, у персов – Дорца и Шизир и у туркменов – Кюккюз.

Поверхность моря равняется 463 244 квадратным километрам, причем самая узкая его часть – на параллели Апшеронского полуострова. В гидрографическом отношении Каспийское море становится более известным с времен Петра Великого, когда по повелению императора впервые была составлена русскими гидрографами карта моря. Впоследствии гидрографические работы возобновлялись неоднократно, и работы контр-адмирала Ивашинцева по своим размерам в особенности обширны.

В море впадают следующие реки: Урал, Эмба, Атрек, Сефидруд и Кура – с азиатской стороны, и Терек, Кума и Волга – с европейской.

Из промыслов на Каспийском море укажем на добывание рыбы и тюленей. В целом свете едва ли найдется море, столь богатое различного рода рыбою, как Каспийское; преимущественно вблизи устьев Урала, Волги, Куры и Терека. Главнейшие виды – белуга, осетр, шип, севрюга, сом, лосось, шемая, сазан и судак, причем каждая местность отличается одним каким-либо видом лучшего качества; так, лучшая севрюга идет в Куру, лучшая шемая – в Терек. Самый жирный и вкусный осетр – в Сефидруд (Персия). Бой тюленей составляет другую видную промышленность Каспия. Тюленей бьют на всех островах, из которых мы укажем на Челекен, Огурчинский и Ашур-Адэ, на низменных косах, преимущественно в северной части моря, и бой производится как на льду, так и на берегу весною и осенью.

Что касается торговли, то, по данным 1890-х годов, она совершалась на 123 паровых судах и на 350 парусных судах, с общею грузоподъемностью в 177 540 тонн, Каспийское море – главный путь нашей торговли со Средней Азиею и Персиею.

Возвращаясь к истории моря, нужно сказать, что греческие и римские авторы, знавшие Каспийское море более понаслышке, приписывали ему больший объем – вдвое более настоящего. По словам древних, оно соединялось с Аральским и Черным морями: с первым посредством Окса (древнегреческое название Амударьи), с вторым или, точнее, с Азовским морем – посредством Маныча. Об этом соединении говорили и арабские писатели, и средневековые европейские. Некоторые утверждали, что еще в 1660 году Окс одним рукавом впадал в Каспийское море, но обыкновенно прекращение впадения Амударьи в Каспий относят к XII веку. Достоверные сведения о море начинаются только с XV века, когда генуэзские и венецианские купцы отправились на Каспийское море для торговли шелковыми изделиями с Астраханью и Персиею. После покорения Казани и Астрахани первыми плавателями по Каспийскому морю, не считая прибрежных туземцев, были английские купцы, которым Иоанн IV дал право свободной беспошлинной торговли. Однако грабежи казаков, не совсем приязненное отношение татар, турок и персиян и частые крушения заставили англичан оставить свои путешествия, и до XVII века, до Олеария, который дал фигуру моря, на Каспийском море путешественников не было.

Первыми оседлыми жителями по побережью моря были хазары, появившиеся приблизительно в III веке от Рождества Христова; затем более многочисленными обитателями берегов его были хвалисы, половцы и монголы. Хотя русские познакомились с морем еще при хазарах, но колонизация побережья начинается только со второй половины XVI века и лишь со времен Петра I идет правильно.

Первый поход русских для ограбления берегов Каспийского моря обыкновенно относят к 880 году; затем арабские жители Табары и Масуди сообщают о походах 909, 913, 943 и 968 годов. О дальнейших походах у арабских писателей нет сведений до 1175 года, начальный же летописец указывает еще на поход 1043 года. Известия о торговле восходят к IX–X столетиям, когда с одной стороны приезжали к главному торговому пункту на Каспийском море – нынешней Астрахани – болгарские купцы, с другой – персияне и арабы.

Попытка голштинцев в XVII веке завести торговлю с Персией окончилась неудачей. Царь Алексей Михайлович желал прийти этому делу на помощь и повелел построить торговую флотилию из нескольких судов, но эти суда были разбиты Стенькой Разиным. Только Петру Великому удалось завести правильные торговые сношения с Персией, с которой в 1715 году был заключен «коммерческий трактат», и только с этого времени торговля на Каспийском море стала обширной и прибыльной для России. Впоследствии характер ее несколько раз изменялся, главным образом под влиянием политических событий, но рост ее не прекращался до последнего времени.

Что касается рейдов, то самый удобный петровский. Дербентский, ничем не закрытый от ветров, неудобен; открытый сальянский рейд важен по обширным торговым оборотам рыбою, и, наконец, важен еще рейд бакинский.

Переходя к описанию городов побережья, начнем его с Ленкорани.

2. Юг Каспийского побережья

Ленкорань – уездный город Бакинской губернии, расположен на низком болотистом берегу Каспийского моря, у впадения реки Ленкораньчай, в 32 верстах к северу от персидской границы, где лежит крайнее русское поселение Астара. Город, насчитывающий до 12 тысяч жителей, состоит из двух частей, туземной и русской, и благодаря близлежащим болотам и рисовым полям не может быть назван здоровым. С общею сетью железных дорог Ленкорань связана почтовым трактом, идущим на станцию Аджикабуль Закавказской железной дороги, и правильными пароходными рейсами с Баку и Персией. Город пристани не имеет, и суда останавливаются на рейде, в полуверсте от берега, с которым сообщается плоскодонными лодками (киржимами). Из окрестностей Ленкорани следует указать на сохранившиеся остатки персидской крепости и на Миакунские серно-щелочные горячие (37,5° R) минеральные воды, расположенные в 12 верстах от города и посещаемые довольно большим количеством больных.

Ленкорань, бывшая столица Талышенского ханства, была взята генералом Котляревским 1 января 1813 года после кровопролитного штурма, продолжавшегося три часа. Персы оборонялись очень упорно и все были истреблены, русский же отряд потерял 350 человек. Котляревский был ранен тремя пулями, из которых одна раздробила ему челюсть, и генерал навсегда оставил после этого Кавказ. Покорение Ленкорани поколебало самоуверенность персов и содействовало открытию переговоров, закончившихся Гюлистанским трактатом.

Окрестность Ленкорани славится злокачественной малярией от громадных болот, называемых «морцы», заросших камышами, куда на зимовку слетаются птицы, охота на которых да на кабанов, а подчас и тигров, правда забегающих сюда нечасто, составляет почти единственное развлечение ленкоранцев.

В Ленкорани всего одна православная церковь, на весь же Ленкоранский уезд приходится два православных храма.

На юг от Ленкорани лежит небольшой порт Астара и река того же названия, которая служит границей русских владений от персидских. Тут производится меновая торговля: хлопок, сушеные фрукты и прочее персы меняют на бумажные ткани.

Баку расположен на западном берегу Каспийского моря. Название этого города – Баку, или Бакуиэ, производят от персидского слова «бадкубе» – удар ветра, что указывает на давнишнюю известность здешних сильных ветров, дующих, главным образом, с севера. Под этим именем Баку существует с начала мусульманской веры, но, впрочем, он был основан ранее, так как выходы газа вблизи Баку, или вечные огни, были известны огнепоклонникам. Полагают, что здесь при Сасанидах был город, называвшийся армянами Багавам. С VIII века Баку был под владычеством арабов, потом ширванских ханов, с XVI столетия до начала XVII столетия был большею частью во владении персов. В 1723 году, после продолжительной осады, Баку сдался эскадре адмирала Матюшкина и был присоединен к России, но в 1735 году опять уступлен Персии и управлялся ханами, находившимися в зависимости от персидского шаха. В 1796 году бакинский хан присягнул на подданство России бывшему в Баку графу Зубову, но потом опять отпал, а когда после присоединения Грузии в 1801 году появились русские, то хан изъявил покорность, и сдача города была назначена на 8 февраля 1806 года; при сдаче главнокомандующий князь Цицианов был предательски убит, и город сдался лишь осенью после бегства хана и был сделан уездным, а в 1859 году – губернским.

С постройкой железной дороги к Баку, с развитием пароходства по Каспийскому морю, а главное – с развитием нефтяных промыслов в окрестностях, с открытием десятков перегонных нефтяных заводов в городе Баку изменился до неузнаваемости. Город стал расти с каждым днем, и население, еле-еле доходившее в 1860 году до 13 тысяч, в настоящее время возросло до 179 тысяч. На берегу моря, в южной части города, версты на две тянется превосходная набережная, заменившая старую городскую стену, которая отделяла город от морского берега и препятствовала свободному движению воздуха. На набережной находятся пристани пароходных обществ, дом губернатора, бывший ханский дворец, множество роскошных магазинов, общественный сад и бульвар, особенно драгоценные в Баку как местности, лишенной всякой растительности. За набережной тянется ряд хорошо мощенных улиц, украшенных трех– и четырехэтажными зданиями. На широкой площади стоит величественный пятиглавый православный собор.

По склону холма террасами построен азиатский город с плоскими крышами и узкими улицами. Здесь находятся развалины дворца хана красивой мусульманской архитектуры XV столетия, а рядом шахская мечеть, построенная в 1678 году.

На берегу моря, около крепостной стены старого города, находится круглая башня – Киз-каласы, то есть «девичья башня», обращенная в маяк. Об этой башне существует легенда, что какой-то хан, влюбившись в свою дочь и добиваясь ее любви, по ее желанию построил для нее эту башню и не прекращал своих ухаживаний за ней; желая избавиться от них, девушка бросилась с вершины башни в море.

К северу от пристани, на берегу моря, находится так называемый Черный город, где сосредоточены нефтяные заводы. Имя его произошло от густого черного дыма, выделяющегося при отоплении нефтяными остатками.

В 14 верстах от Баку находятся Сураханы, близ которых горят «вечные огни», привлекавшие сюда огнепоклонников. Тут вечером чудный вид на огни, которые вырываются из ям и щелей соседней степи всюду, где земля не очень плотная, и языками своими подымаются вверх. Огни не имеют дыма и светятся, как очищенное золото. Сохранился тут храм огнепоклонников.

На север от Сурахан расположены Балаханы, где сгруппированы нефтяные колодцы, которые в числе восьмидесяти одного разбросаны на пространстве десяти квадратных верст.

Прежде чем будем говорить об апшеронской нефти, скажем несколько слов о Шемахе, недавно так жестоко пострадавшей от землетрясения.

Шемаха, в древности столица Ширвана, была до 1859 года губернским городом. В былое время тут происходила огромная меновая торговля, и сюда приезжали караваны из далекой Индии. Теперь Шемаха соединена почтовым трактом с Баку.

3. Нефтяной промысел

Апшеронская нефть была известна еще за несколько столетий до нашей эры. Есть основание предполагать, что в VI веке до Рождества Христова в Баку уже существовали вечные огни, на поклонение которым стекались тысячи пилигримов. Возможно даже, что сам Зороастр, живший на северо-восточном склоне Кавказа, под влиянием наших бакинских подземных источников газов и горючих масел создал свое учение о свете и огне. Более определенные сведения о нашей нефти встречаются впервые у арабских историков Масуди и Катиб-Челяби. По словам последнего, «Баку – укрепленный город; окрестности его состоят из камня; некоторые из этих камней горят, как дрова. В округе этого города находятся около 500 колодцев, из которых добывают белое и черное нефтяные масла».

Заслуживает внимания также сообщение Марко Поло, посетившего Баку в XIII веке. Он описывает употребление нефти как осветительного материала, говорит о том, как развозилась она на верблюдах, доходя даже до Багдада. Марко Поло упоминает, между прочим, о нефтяных фонтанах, бивших с такою силою, что в течение одного часа можно было наполнить нефтью сотню судов.

В XVIII столетии Баку посетил академик Кемпфер, подробно описавший нефтяные источники. Вслед за ним на Апшеронском полуострове побывали академики Гапвай, Гмелин и Лерхе. «30 июня 1735 года, – говорит Лерхе, – проехал я 5 верст от неугасимого огня до Балахан к черным нефтяным кладезям. Кладезей оных находилось во время персидского шаха 52, посредством коих великий тогда отправлялся торг; теперь же неповрежденных остается только 26. Нефть из кладезей выливают в большие и глубокие каменные ямы, а отсюда в больших кожаных мешках на арбах возят в Баку. Кладези глубиной в 20 сажен, из коих один весьма сильно бьет и ежедневно доставляет 500 батманов (по 15 фунтов каждый); он шибко кипит, так что слышать можно». Между прочим, академик Лерхе отмечает один чрезвычайно интересный факт. Он говорит о существовавшей уже тогда перегонке нефти. По его словам, «нефть не скоро начинает гореть, она темно-бурого цвета, и когда ее перегоняют, то делается светло-желтою. „Белая нефть несколько мутна, но по перегонке так светла делается, как спирт, и сия загорается весьма скоро“.» К сожалению, Лерхе ничего не говорит о практическом применении продуктов перегонки нефти, не говорит он и о самых размерах и технических приемах перегонки нефти. Керосин, таким образом, был известен в Баку еще в ханские времена, лет двести назад. Во времена русского владычества это важное открытие было, очевидно, забыто, и нефть, как говорили тогда даже ученые, признавалась годной только для «обмазки колес и других махин». Нефть употреблялась как топливо и с лечебною целью – против ревматизма, цинги и различных накожных болезней. Ее обыкновенно сжигали в чираках (особых глиняных сосудах), и она пользовалась значительным распространением, благодаря чему нефтяной промысел являлся и тогда уже, во времена владычества персов и арабов, довольно крупным источником государственных доходов.

Бакинские ханы доход от нефти брали в свою пользу, и, если верить Гмелину, они получали от продажи нефти до 40 тысяч рублей в год.

В 1813 году по Гюлистанскому трактату Бакинское, Кубинское и Дербентское ханства были окончательно присоединены к России. Ханские нефтяные колодцы перешли в казну и были объявлены государственной собственностью. Тем не менее казна не обращала внимания на эти колодцы, и нефтяной промысел был свободен от всяких налогов. И только в конце 1820 года экспедиция верховного грузинского правительства отдала все нефтяные источники в откупное содержание на четыре года. В это время нефть давала казне по 100 тысяч рублей дохода в год. По окончании откупа, в 1825 году, все нефтяные источники перешли в казенное управление, и правительство само стало эксплуатировать их, и доход казны понизился до 76 тысяч рублей в год. Нефтяные источники были снова сданы частным лицам, затем опять перешли в казенное управление, и так продолжалось до 1850 года, когда откупная система окончательно восторжествовала и все нефтяные колодцы были сданы на различные сроки частным лицам до 1873 года, вплоть до окончательного уничтожения откупов.

Во все это время казна получила с нефтяного промысла до 4^1/2 миллиона рублей. Переходя из рук в руки, то в казну, то к откупщикам, нефтяной промысел не мог, конечно, развиваться. Никто не помышлял о создании промышленности. Довольствовались и тем, что могли продавать нефть по высокой цене. Да, наконец, и самое применение нефти было слишком ограничено, чтобы можно было рассчитывать на развитие потребления ее. Перегонка нефти была забыта, и никому не приходило в голову возобновить ее, никто не думал о превращении нефти в товары, пригодные для более широкого распространения. Казна, получая в год по 85 тысяч рублей, не желала ничего лучшего и вполне довольствовалась этими скромными доходами. Насколько ничтожна была добыча нефти тогда, можно видеть из того, что в 1825 году из всех колодцев было получено около 200 тысяч пудов нефти, и столько же получалось ее в 50-х годах XIX столетия.

Цены на нефть стояли чрезмерно высокие, и казна не спускала их ниже 35–40 копеек. Все это, конечно, в значительной мере препятствовало развитию спроса на нефть, а стало быть, и увеличению добычи ее.

Так продолжалось до 1860 года, пока нефть не стала перерабатываться в фотоген. С этого момента и начинается, строго говоря, нефтяная промышленность.

В 1832 году Селик устроил в Бургунде небольшой завод и, перегоняя смолистый шифер, получил прекрасный осветительный продукт, названный им фотогеном – в буквальном переводе «светород». Всюду в Европе стали возникать фотогеновые заводы, занимавшиеся перегонкой шифера. Благодаря своей дешевизне фотоген стал всюду вытеснять растительные масла. Эта широкая популярность фотогена совпала с открытием нефти в Америке. Явилась мысль о возможности получения фотогена из нефти путем перегонки ее. Предприимчивые американцы не замедлили воспользоваться этим, и в продаже появился фотоген, полученный из нефти. Возникла целая промышленность, чему немало способствовало и то обстоятельство, что в 1859 году нефть стали добывать в Америке не из ручных колодцев, а из скважин, пробуренных машинами. Впервые американский фотоген появился в Европе в 1860 году под именем керосина. У нас в России в 1850-х годах под влиянием фотогеновой горячки в Германии барон Торнау задумал воспользоваться бакинскою нефтью и получать из нее путем перегонки фотоген. Он вошел в соглашение с возникшим в Петербурге «Закаспийским торговым товарищест вом», во главе которого стояли Кокорев и Губонин, и предложил им устроить в Баку фотогеновый завод.

В 1863 году в Баку появился первый керосиновый завод Меликова, который перегонял нефть в керосин, но дело развивалось довольно медленно, и в первой половине 1860-х годов было построено всего лишь несколько заводов. Фотоген получался отвратительный, очистке не подвергался, поступал в продажу в сыром виде и на месте шел по 4 рубля 50 копеек за пуд.

Нефть добывалась из колодцев, конечно, самым примитивным образом – кожаными мешками (бурдюками), с помощью веревок, перекинутых через блок и привязанных к лошади. О технических усовершенствованиях не было и помина. Все делалось руками, начиная с рытья колодцев и кончая добычей нефти. Она перевозилась на арбах в бурдюках. Нефтепроводов не было, железной дороги тоже. На море не было судов. Понятно, что при таких условиях нефтяная промышленность не могла развиваться, не могло двигаться вперед и производство керосина. Виною всему, конечно, была откупная система. Благодаря ей частной предприимчивости был положен предел. Весь нефтяной промысел находился в руках откупщика. По договору с казною он не мог отпускать нефть на рынок по цене выше 45 копеек за пуд, и откупщик с особым удовольствием пользовался предоставленным ему правом и даже шел дальше.

Так, доставляя нефть заводу Кокорева, Мерзоев обязал его все нефтяные остатки сбывать ему по 15 копеек за пуд. Мерзоев прибавлял к остаткам немного нефти и снова сбывал ее Кокореву, но уже по 45 копеек за пуд, в силу этого все заводчики находились в тяжелой зависимости от откупщика. Между тем ввоз американского фотогена увеличивался с каждым годом: в 1854 году было ввезено его 189 135 пудов, в 1869-м – 1 049 472 пуда, а в 1872 году – 1 790 335 пудов.

Всего в это время Россия уплатила американцам 35 миллионов рублей. И это та Россия, в распоряжении которой находились богатейшие в мире залежи нефти! Такой порядок вещей, естественно, не мог долго продолжаться. Назначенные комиссии, а также заключение знаменитого химика Д. И. Менделеева повели к тому, что откуп в 1872 году был отменен и балаханская площадь, где прежде была мертвая пустыня, с двумя одинокими буровыми вышками, стала оживляться; уже к 1878 году число вышек возрасло до 301, и количество нефти, добытой в 1872 году, – 1 395 114 пуда, дошло до 9 895 125 пудов. При таком быстром увеличении добычи и цены после откупа спустились с 45 до 30 копеек.

Так шло дело до появления на горизонте бакинской нефтяной промышленности крупных капиталов, а вместе с ними и технических знаний, и разумного понимания истинных задач промышленности. В 1874 году в Баку приехал Роберт Нобель, увлекся нефтяным делом, приобрел небольшой завод и нефтяные участки и совместно с братом Людвигом Нобелем создал одно из наиболее крупных предприятий России. Ими впервые были поставлены вагоны-цистерны американского типа и в центрах России устроены обширные склады и хранилища керосина, а на Каспийском море появился в 1878 году первый наливной пароход Нобеля «Зороастр». Благодаря замене перевозки нефтяных продуктов в бочках пуд керосина в Нижнем обходился потребителю в 70–80 копеек.

В 1889 году в Баку появился Ротшильд со своими миллионами; им было куплено обширное дело Палашковского, и возникло «Каспийско-Черноморское общество». Появились такие крупные фирмы, как Шибаев, «Каспийское товарищество», Тагиев и другие.

С открытием Закавказской железной дороги нефтяное дело еще более быстрыми шагами пошло вперед.

Но по мере того, как наш керосин получал все большее распространение в Европе, дорога эта оказалась неспособной выполнять свое назначение, несмотря на то что в настоящее время на дороге имеется 5379 вагонов-цистерн. В то время как вывоз нефтяных продуктов по Каспийскому морю неуклонно и довольно быстро рос, вывоз по Закавказской дороге, особенно в последнее пятилетие, подвигался вперед черепашьим шагом. В 1898 году дорога развила до maximum'a свою провозоспособность, но свыше 83 миллионов пудов не в силах была перевезти. И только с 1900 года, с открытием керосинопровода от станции Михайлово до Батума длиною в 214 верст, провозоспособность дорог несколько возросла; впрочем, не настолько, чтобы вполне удовлетворить все требования вывоза нефтяных продуктов на Батум.

Отмена акциза в 1877 году, появление на нефтяной арене крупных капиталов, открытие Закавказской дороги, при всей ограниченной ее провозоспособности, – все это факты огромной важности в истории нефтяного дела, и благодаря им наша промышленность, утратив свой домашний, туземный характер, стала быстро развиваться. В этом отношении чрезвычайно интересна следующая табличка, показывающая рост добывающей промышленности с 1880-х годов.

В настоящее время добыча нефти производится 146 фирмами.

Говоря о быстром росте нефтедобывающей промышленности, нельзя умолчать о возникновении у нас некоторых побочных производств. В 1900 году на топливо для добычи нефти ушло на промыслах до 70 миллионов пудов нефти, что составит расход почти в 11 миллионов рублей. Некоторые крупные нефтепромышленники заменили пар электрической энергией, следствием чего было возникновение нескольких фирм, занимающихся доставкою электрической энергии. Явилась потребность в механических заводах – они появились, создалась химическая промышленность, возникли канатные и кирпичные производства. На промыслах и заводах работают до 40 тысяч человек, и одной заработной платы на их долю приходится в год до 13 миллионов рублей. 10 тысяч человек служат на судах наливного флота.

Наш керосин отвоевал у американского внутренний рынок и вступил в борьбу с ним за границей.

В 1897 году мы вывезли туда нефтяных товаров на 25 миллионов рублей, а в 1900 году – на 46 миллионов рублей. И сам знаменитый американский Standart не гнушается входить в соглашение с нашими фирмами и полюбовно делить с ними иностранные рынки.

Наши нефтяные остатки отапливают обширный флот Каспия и Волги, многие железные дороги и целые фабричные районы. Пусть говорят, что это хищничество – сжигать так варварски остатки, не получая из них дорогих товаров. Пусть так, но это хищничество дало возможность России сберечь миллионы десятин леса. В одно только последнее десятилетие было сожжено 1896 миллионов пудов остатков, а если принять, что 70 пудов нефти по своей теплопроизводительности соответствуют одной кубической сажени дров, окажется, что в это только десятилетие нефтяное топливо сберегло стране 26 миллионов кубических сажен дров.

Акциз на керосин, введенный в 1888 году, дал государству 217 миллионов рублей; Закавказская дорога почти наполовину живет нефтяными грузами, и в общем, во все время существования дороги эти грузы дали ей чистой прибыли до 40 миллионов рублей. В 1900 году акциз с керосина принес 26 миллионов рублей, Закавказская дорога дала чистых 7 миллионов рублей за провоз нефтяных продуктов; итого казна получила 33 миллиона рублей, а если прибавать к ним до 5 миллионов попудной платы за казенные участки нефтеносной земли, то получим, что в одном только 1900 году нефтяная промышленность дала казне до 40 миллионов рублей, и это не считая пошлин на ввозимые из-за границы машины, пароходы, железо, не считая доходов железных дорог в Европейской России.

Таково экономическое значение нефтяной промышленности.

С открытием сквозного железнодорожного движения от Дербента до станции Баладжар Закавказье тесно связано с Европейской Россией рельсовым путем.

4. Север Каспийского побережья

Давно, очень давно, еще во времена царя Бориса Годунова, русские пытались проложить себе путь по Прикаспийской равнине. Грузия призывала к себе русских, просила взять в подданство. В 1605 году двинулся через Дагестан в Иверию сильный отряд под начальством Бутурлина и Плещеева. Не в добрый час был задуман этот злополучный поход; в Дагестане на наших воинов налетел внезапно шамхал тарковский. «Семь тысяч русских, – повествует С. Соловьев, – пали вместе с воеводами, и владычество Москвы исчезло в этой стране». Впоследствии, в 1722 году, Прикаспийский край видел победоносные полки Петра Великого, видел в 1796 году и екатерининских орлов. Оба великих монарха понимали, что основательно завладеть Кавказом можно было со стороны Каспийского моря, двигаясь по ровной местности, а не стучась бесполезно лбом в горные громады. Однако в XIX столетии мы как будто забыли старый путь, а всемерно стали карабкаться в Закавказье и через горы, и через какие горы!.. «Когда, – пишет В. С. Кривенко, – приспело время строить железную дорогу, по инерции явилось предположение во что бы то ни стало проложить рельсы по горам. Люди, охваченные этою мыслью, не хотели слушать никаких доказательств нецелесообразности выбранного ими направления, закрывали уши и настойчиво твердили: „Прямо, через горы!“ Упрямство „перевальников“ затормозило надолго осуществление железной дороги, которая могла бы быть построена еще до последней кампании и принесла бы тогда огромную пользу. По Прикаспийской плоскости до последних дней приходилось ездить на почтовых и ждать от кубинских разбойников участи царских воевод Бутурлина и Плещеева».

Начиная с Баладжар дорога пролегает по пустынным берегам Каспийского моря. Вечно бурливое море, волны которого подчас видны в 10–15 саженях от железнодорожного полотна, да скалистые, лишенные растительности, неприветливые горы – крайне скучный пейзаж, который тянется вплоть до станции Хачмас.

Хачмас – самая нездоровая местность. Выйдите на станцию, и вы увидите десятки изнуренных лихорадкою лиц, бледных, утомленных. Чем ближе к Дербенту, тем дорога становится интереснее, и, наконец, у самого Дербента она идет уже между сплошными фруктовыми садами и виноградниками. Полотно проходит на пути через бурный Самур, и сооружение моста через эту реку является самым значительным в этом участке. Постройка его была сопряжена с громадными трудностями; река не раз сносила временные сооружения и приостанавливала работы. Величина моста 225 сажен.

Дагестанский город Темир-Хан-Шура, ставший областным в 1866 году, расположен в земле кумыкских татар, и в стратегическом отношении здешнее укрепление имеет большое значение. В городе поставлен памятник князю М. З. Аргутинскому-Долгорукову, основателю Темир-Хан-Шуры.

Темир-Хан-Шура когда-то была важным военным центром русской армии, а в настоящее время, с окончательным присоединением Дагестана, ее крепость почти упразднена, хотя город продолжает быть средоточием областного управления. Город хотя грязный, но торговый.

Из Темир-Хан-Шуры идет почтовый тракт через Хунзах на Гуниб, расположенный на 8 тысячах футов над уровнем моря, у самой отвесной скалы. На верхней равнине, в тенистой роще Гуниба, еще до сих пор сохранился камень с надписью, на котором сидел «25 августа 1859 г., в 4 час. пополудни» окруженный блестящею боевою свитою князь Барятинский, принимая побежденную наконец грозную саблю имама дагестанцев Шамиля. К числу достопримечательностей нужно отнести и разработанную дорогу с верхнего плато Гуниба, через туннель длиною в 47 сажен, пробитый сквозь скалистый пояс горы, откуда она спускалась к Мурадинским высотам.

Дербент – портовый город, расположен на отрогах Табасаранских гор и замыкает собою узкую береговую полосу, известную под названием Дербентского прохода и представляющую единственный удобный путь для прохода из Предкавказья в Закавказье. В древние времена здесь происходили постоянные передвижения народов. Хазары долгое время отвоевывали у персидских Сасанидов этот проход, который, по уничтожении Сасанидской монархии, перешел в руки арабов. Полчища Тамерлана проникли через него в Предкавказье, где произошло сражение их с ордою Тохтамыша. Еще древние писатели упоминают об Албанских воротах на западном берегу Каспийского моря, подразумевая под ними укрепление, которое с давних времен было построено тут.

Нынешний Дербент построен, надо полагать, на этом самом месте в конце V века персидским шахом Кабаду из династии Сасанидов. Владетелями города были большею частью персидские шахи, но нередко город попадал в руки хазар, турок, аравитян или соседних ханов. Русские впервые вели о нем переговоры в царствование Феодора Иоанновича с персидским шахом Эмир-Гамзе, который хотел уступить его за союз против турок, но это осталось без последствий. В 1722 году, во время персидского похода, Дербент был завоеван Петром I, и тут находился русский гарнизон до 1736 года, когда все прикаспийские владения были возвращены Персии. В 1796 году город был занят Валерианом Зубовым и окончательно присоединен по Гюлистанскому договору в 1813 году.

В настоящее время Дербент – оригинальный, живописный городок, расположенный узкой полосой по склону горы. Длина его 3 версты, наибольшая ширина по берегу не превышает 320 сажен. Город с севера и юго-запада обнесен высокими стенами, которые заканчиваются с западной стороны цитаделью – Нарын-Кале, расположенной на вершине горы и обнесенной стеной; камни, из которых сложены стены, имеют от 4^1/2-6 сажен вышины и от 4 до 7 футов толщины; на стенах видны арабские и сасанидские надписи.

К западу от города на протяжении 80 верст видны развалины стен и башен, сооружение которых приписывают Александру Македонскому. По последним сведениям, число жителей в Дербенте доходит до 16 тысяч, причем до 11 тысяч приходится на долю мусульман, 2496 евреев, 1319 православных, армян около тысячи и т. д. В окрестностях города до 1500 садов, где разводятся персики, абрикосы, груши, сливы и другие фрукты, а также виноград.

В нижней части города остались от времен Петра Великого земляные укрепления близ моря, с которых он осаждал крепость. В самой крепости памятью о Петре Великом служит пробитое им для защиты сбоку окно, известное под именем «Красного».

К северу от Дербента расположено мусульманское кладбище Кырхляр – сороковик. Здесь происходила четырехдневная битва между аравитянами и хазарами. Сорок аравитян, оставшихся последними, после отчаянных усилий пали, и тела их погребены на этом месте.

Порт Петровск возник в 1857 году из форштадта укрепления Петровского, основанного в 1844 году на месте, где, по преданию, был лагерь Петра Великого 12–16 августа 1722 года. Раньше близ этого места существовало Низовое укрепление, заложенное в 1839 году, но скоро оставленное нами, существовавшая же крепость была упразднена в 1867 году. В настоящее время в Петровске жителей до 10 тысяч, из них православных 5600, армян до 1000, остальное приходится на магометан, протестантов, евреев и проч.

В Петровске сосредоточены все казенные учреждения, таможни, конторы нескольких пароходных обществ, отделения банков и проч. Из окрестностей следует указать на серно-щелочные минеральные грязи при озере Ах-Гель, Тангинские серно-щелочные воды и нефтяные источники. Большая часть судов, идущих из Астрахани в Баку и обратно, пользуется здешней якорной стоянкой. С сооружением рельсового пути, соединяющего этот город с Владикавказом, Петровск ожидает блестящая будущность.

Недалеко от Петровска, в высоком ущелье обнаженных гор, находится аул Тарки с замком шамхала тарковского.

Эти горы составляют северный склон Кавказского хребта, а Тарки замечательны тем, что они являются крайним пределом распространения гвоздеобразных письмен на север. Сен-Мартен полагает, что гвоздеобразная надпись иссечена здесь на скале по распоряжению армянского царя из поколения Арзакидов для увековечения его победы над хазарами, разгромленными им в их собственной земле.

Далее, после Петровска, побережье вступает во владения Терской области, описанию которой был посвящен самостоятельный очерк, и о ней мы говорить не будем и далее, прежде чем перейти к Черноморскому побережью, остановимся на Закавказье.

Закавказье

1. Кахетия и Карталиния

Под именем Закавказья разумеется часть Кавказского края, расположенная к югу от Кавказского хребта, следовательно, губернии: Кутаисская, Тифлисская, Бакинская, Елисаветпольская, Эриванская, Карсская область, Черноморский и Закатальский округи.

Большая часть Закавказья занимает нагорье и горные страны, меньшая же – низменность и степные равнины, которые располагаются узкими полосами по берегам Черного и Каспийского морей, занимают значительное пространство в бассейне Риона и в среднем и нижнем течении Куры.

Что касается климата, то самым теплым является Черноморский округ, средняя годовая температура которого равняется 15 градусам, самыми холодными оказываются Ардаган и Карс, средняя температура которых несколько ниже такой же в Санкт-Петербурге. К самым здоровым местностям в Закавказье принадлежат открытые северным и северо-восточным ветрам нагорные страны средней высоты, самыми нездоровыми считаются низменные береговые полосы Каспийского и Черного морей, защищаемые от ветров горами и покрытые роскошной растительностью, а также места, поросшие камышами, и в особенности рисовые поля. В таких местах сильно развита малярийная лихорадка.

Что касается флоры Закавказья, то она очень разнообразна, а в Западном Закавказье, простирающемся на восток до Сурамского хребта и отличающемся теплым климатом и замечательным обилием выпадающих осадков, флора представляет большое разнообразие и роскошное развитие. Вся эта область, за исключением культурных пространств, представляет, в сущности, первобытные леса, опутанные лианами и растущие иногда на болотистой почве, а потому почти непроходимые. В этих лесах множество вечнозеленых форм, которые напоминают присредиземноморские страны Южной Европы, но, вследствие более влажного климата, развиты роскошнее. Из животных, характерных для Закавказья, можно назвать кабана, бурого медведя, шакала, гиену, барса и тигра; из птиц – розового скворца, голубого дрозда, колхидского фазана; из насекомых – тарантула, скорпиона, фалангу и др.

Столицей всего Закавказья является древняя столица Грузии, о которой мы уже имели случай говорить в одной из предыдущих глав. Поэтому, не касаясь более Тифлиса, мы здесь считаем необходимым прежде всего сказать несколько слов об окрестностях его, а затем перейдем к древним Кахетии и Карталинии.

Почтовая дорога из Тифлиса в Кахетию, огибая Иорские степи с севера и северо-востока, идет в Сигнах, с которого и начинается Кахетия. Отсюда дорога разветвляется: одна ветвь поворачивает направо, к Каспию, другая – круто налево, в глубь Кахетии, в Телав, к подножию великого хребта.

Сигнах, по-грузински «убежище», один из самых красивых и оригинальных городов Закавказья, раскинутый на нескольких холмах и утесах, сбившихся в тесную кучку естественных редутов, расположен в 100 верстах от Тифлиса на высоте 2600 футов и имеет, по последней переписи, 8998 жителей, из которых на долю армян приходится 55 %, грузин – 44 % и русских – 1 %. Улицы в городе узкие, извилистые, грязные, дома одноэтажные, редко двухэтажные. В городе имеется несколько училищ, четыре православные церкви, общественное собрание, две гостиницы, типография. Из города, в особенности из крепостных ворот, открывается превосходный вид на лежащую глубоко внизу долину реки Алазани и снеговые вершины Главного Кавказского хребта.

Недалеко от Сигнаха на высоте 3 тысяч футов расположен Бадбийский монастырь, построенный в начале IV века первым грузинским царем-христианином Мирианом по убеждению святой Нины, просветительницы Грузии, которая и похоронена в 334 году в Бадбийской обители в простой деревянной раке, чуть украшенной золоченым убором.

Кроме храма, украшенного внутри чудным резным иконостасом и фресками, в Бадбийском монастыре сохранились в целости палаты прежних митрополитов с оригинальным балконом старинной деревянной резьбы, который обходит кругом массивные каменные стены дома. Палаты внутри расписаны, потолки узорчатые с позолотой, а стены покрыты портретами митрополитов и проч.

От Бадбийского монастыря открывается чудный вид на широко раскинувшуюся внизу панораму Сигнаха, Кахетии и Кавказских гор, синеющих за нею.

Говоря о Сигнахе, нельзя пройти молчанием роскошную Алазанскую долину, покрытую сплошным садом, а у подножия горного ската – зелеными виноградниками. Это поистине страна, текущая вином, медом и млеком, но, к сожалению, приходится констатировать, что виноделие, за немногим исключением, оставляет желать многого и пока населением ведется примитивным путем.

Обыкновенно около виноградников расположена марана, давильня, состоящая из нескольких каменных столбов, чуть прикрытых навесом, и под нею в земле погреб. У мараны стоит много громадных обожженных из крепкой красной глины кувшинов, называемых чоры, или квеври, наследие глубокой древности; они знакомы еще Библии и до сих пор еще не вытеснены из кахетинского виноделия. Кувшины эти вмещают в себя от 80 до 100 ведер, а в богатых княжеских хозяйствах сохранились еще старинные чоры, вмещающие в себе 2 тысячи бутылок, глубиною до трех сажен при двух саженях в ширину. Кувшины эти зарываются в землю, и таким способом хранится вино; затем оно поступает в бурдюки – мешки, сделанные из шкур буйволов, быков, коз – то, что называлось в Библии «мехом вина».

Дорога из Сигнаха в Телав идет сплошным садом, и в восьми верстах от него на пути находится самое значительное из родовитых княжеских имений – Цинандали, принадлежащее князю Чавчавадзе, которое славится своим вином. Телав – уездный город Тифлисской губернии, расположен на правой стороне Алазанской долины, у подножия Гомборских гор, на высоте 2420 футов, в 93^1/2 верстах от Тифлиса. По грузинским источникам, он основан в 893 году правителем Кахетии Кириком I. Особого промышленного и торгового значения город не имеет; главнейшим предметом торговли служит виноградное вино, вывозимое из Кахетии через Телав и Гомборский перевал в Тифлис. Жителей – 11 810. В городе 8 церквей, клуб, библиотека, среднее женское учебное заведение и гостиница, мостовых же и освещения нет. В Телаве сохранился дворец грузинских царей, в котором в настоящее время помещается женское учебное заведение Святой Нины. Некоторые комнаты дворца сохраняют свой прежний вид. Спальня, где умер в 1798 году царь Ираклий II, со старинными нишами и сводами, обращена в класс, а тронный зал – в столовую. Вокруг дворца идет крепостная ограда, какою окружен и старинный собор.

Недалеко от Телава, около селения Енисели, находятся развалины древней столицы Кахетинского царства – Греми, которая была одним из древнейших городов Грузии, возникшим еще до Рождества Христова. В IV веке она была уже значительным городом и крепостью.

С этим городом связана легенда о чуде Григория, просветителя Армении, скитавшегося в то время в лесу у Марткоби. Памяти этого чуда посвящен уцелевший до нашего времени монастырь Алаверды, недалеко от Греми, глубоко почитаемый во всей Грузии. В Греми в древности была основана, между прочим, единственная высшая школа, откуда грузинские юноши отправлялись доканчивать свое образование в Афины, к мудрецам Греции.

Масса сохранившихся древних гробниц напоминает по характеру гробницы Самтавра близ Мцхета и дала бы богатый материал для археологических раскопок. В соборе монастыря хранятся Евангелие на пергаменте, написанное в XI столетии, и несколько древних икон.

Первый пункт после Тифлиса, заслуживающий внимания, – Караязы, где находится знаменитый Мариинский канал, замечательнейшее по размерам ирригационных работ и их технике, а также по количеству орошенной земли сооружение подобного рода на Кавказе. Он устроен в 1864–1867 годах и принадлежит Обществу восстановления христианства на Кавказе, для усиления средств которого правительством было отпущено 30 тысяч десятин земли. Общая стоимость этого сооружения около 800 тысяч рублей. Этот канал, назначение которого питать Караязские степи, начинается у старинной крепости Решид-Кале и первые 4 версты идет вдоль Куры, скрываясь в мелком лесу, потом, делая крутой поворот влево, доходит до самых гор. Главный канал, Мариинский, выводящий воду из реки Куры немного выше крепости посредством барража (вода поступает в канал с помощью 24 железных шлюзов), тянется на 3^1/2 версты; ветвь его, Кичик-Кясык, на 5 верст, а 16 второстепенных каналов имеют в длину до 104 верст, которые все в совокупности орошают до 15 тысяч десятин земли. В 1885 году Караязское имение, с орошаемыми землями, перешло в казну.

Далее, вторым замечательным после Тифлиса является Гори, один из лучших уездных городов во всей губернии. Он расположен при слиянии рек Лиахвы и Меджуды с Курою. Из зданий, по древности и характерности своей, замечательны: церковь Аконской Богоматери и старый армянский собор с высокою готическою кровлей и маленькой башенкой над входом. У слияния Меджуды с Лиахвою, на уединенном пике, расположена древняя крепость; еще многие ее башни, с бойницами, с площадками для защиты, вполне уцелели. Путь к крепости шел через свод, устроенный под стенами террас. Напротив Гори, на правом берегу Куры, на высоком пике стоит Гори-джвари – «крест Гори» – замок с монастырем, обнесенный высокими стенами. Народная святыня этого монастыря – серебряный крест с мощами святого Георгия.

Гори в древности считался одною из неприступнейших крепостей Грузии, что подтверждается сохранившейся по настоящее время крепостью, увенчанной зубчатыми стенами и башнями. Сам же Гори прилепляется с двух сторон к крепости, подымаясь на скаты скалы. Прежде вход в крепость вел через трое ворот, из которых сохранились только одни, идущие сквозь башню, выстроенную в персидском вкусе. Из крепости открывается красивый вид на город, Куру, реку Пшенку, которые кажутся как бы на дне крепости.

В углу крепости сохранилась церковь с высокими арками, и на остатках ее штукатурки еще можно различить характерные грузинские наряды, венчики святых, святого Георгия с копьем и другие обрывки фресок. Тут же, в притворе, стоят несколько старинных каменных гробниц, а немного далее чернеет начало подземного хода из крепости в город.

Время постройки крепости Горис-Цихе неизвестно, но о ней уже упоминается в грузинских летописях VII столетия как об одном из надежнейших укреплений во всей Грузии. Ираклий II не раз находил в ней убежище при нашествии лезгин, персов и турок. В опасное время, говорят, мимбаши (комендант) пропускал в крепость окрестных жителей, осаждавших ее ворота при наступлении вечера. Впустив их, мимбаши запирал ворота сам и хранил ключи у себя, а жители, разместившись в тех помещениях, которые видны в стенах еще и теперь, забывали опасность. Внутри крепости до сих пор еще видна глубокая яма, выложенная камнем и служившая для сбора дождевой воды.

В нескольких часах езды от Гори, по дороге, идущей по левому берегу Куры, расположен пещерный город Уплис-Цихе, доисторическая древность, что в переводе означает «Божья башня» или «Божья крепость». Но, прежде чем будем говорить о ней, скажем несколько слов о троглодитах, обитателях пещерных городов. Страбон говорит, что на северном скате Кавказа находится народ троглодиты, живущий, вследствие стужи, в пещерах и имеющий изобилие в хлебе и овощах. Но что это были за люди и что заставляло их жить в вырубленных высоких пещерах – неизвестно. Можно одно предположить, что в доисторические времена жизнь людей складывалась так, что для сохранения ее приходилось жить в недоступных пе щерах.

Говоря об основании Уплис-Цихе, грузинские летописцы повествуют так: от Ноева сына Иафета произошел в 3-м или 4-м колене родоначальник армян и грузин Таргамос, у которого было восемь сыновей, и по имени одного из них, Картлоса, произошло имя карталинцев. Сын Картлоса, Мцхетос, построил город Мцхет, сын же Мцхетоса, Уплис, города Касп, Урбнис и Уплис-Цихе.

Уплис-Цихе стоит особняком среди существующих пещерных городов в Персии, в Азиатской Турции и у нас в Крыму. Тут видно, что хотя начало его и было положено троглодитами, но, видимо, в силу его благоприятного положения и народы исторические располагали в нем свои жилища, распространяли и доканчивали работы дикарей. Заметно, что здесь господствовали просвещение, роскошь и даже любовь к искусствам. Тут встречаются памятники греческой, римской, арабской и даже готической архитектуры. Полуразвалившаяся кирпичная христианская церковь, существующая тут же, по-видимому, несколько столетий, кажется, в сравнении с окружающим ее, новой постройкой. Тут целые улицы пещерных жилищ, разрушенных и сохранившихся, покрывают вершины скалы, поднимаясь этажами одна над другой. Пещеры очень разнообразны: есть небольшие, почти круглые, есть в несколько отделений, с каменными лесенками и отверстиями, проходящими в соседнее жилье, – по-видимому, дома семейных людей, некоторые же настолько сложны и обширны и отличаются такой тщательностью своей отделки, что позволяют думать, что здесь жили прежде знатные и начальствующие и что эти пещеры есть сооружения позднейшие, в века цивилизации. Но всего интереснее так называемый дворец Тамары, расположенный вблизи церкви. Высокие комнаты покрыты красивой скульптурной отделкой, а две круглые колонны, украшенные резьбою, отделяют главный зал от прихожей. По сторонам высокие окна арками, с карнизами кругом, выходящие в боковые помещения; вверху правильное круглое отверстие для пропуска света; вдоль задней стены каменное возвышение вроде эстрады со ступенями к нему; в глубине альков с каменным ложем. Рядом же с дворцом ряд простых пещер, похожих на казарму или на кельи монастыря.

Церковь хорошо сохранилась и помещается на видном месте. Она сложена из кирпича и окружена полутемной галерейкой, где разбросаны частью разбитые и вросшие в землю огромные глиняные кувшины, в которых благочестивые люди приносили Богу жертвы вином после счастливой уборки садов. Из окон этой галереи открывается обширная панорама на долину Куры, а глубоко внизу расположилась, точно муравейник, деревня того же названия, в которой сохранились древняя церковь и развалины крепостных стен. Обратный путь со скалы можно совершить через прорытый в скале туннель.

В Горийском уезде, в 27^1/2 верстах от станции Михайлово, при впадении реки Боржомки в Куру расположен курорт Боржом, к которому идет ветвь, соединяющая его с общею сетью железных дорог. Боржом – один из очаровательных и роскошных по своей богатой растительности уголков России. Первые сведения о боржомских минеральных водах появились в 1832 году, когда командир Херсонского гренадерского полка В. П. Попов, испытавший на себе целебное действие вод, стал посылать туда для лечения солдат. К Боржому вела лишь тропа по ущелью, по которой можно было проехать только верхом; но с течением времени усердием Грузинского гренадерского полка были устроены удобные пути сообщения, и Боржомом стали пользоваться не только больные военные, но и горожане Закавказья.

В конце 40-х годов по распоряжению князя Воронцова в Боржоме были выстроены каменные галереи и устроены ванны, причем князь выбрал его местом для своего летнего пребывания. Боржом с каждым годом принимал более благоустроенный вид, а к живописным окрестностям были проложены дороги, на оголенных местах разбиты роскошные парки, через реки переброшены мостики и т. д.

К 1859 году Боржом настолько разросся, что пришлось для этого поселения учредить особое управление; в 1869 году был назначен особый медицинский чиновник, в ведении которого и находились воды. В 1870 году Боржом и минеральные воды перешли в вечное и потомственное владение великого князя Михаила Николаевича. Благодаря заботам его высочества Боржом стал быстро развиваться и процветать, достигнув того образцового положения, в котором он находится в настоящее время.

«Несмотря на кажущееся однообразие, – говорит Г. А. Джаншиев в своем описании Боржома, – на каждом шагу вы встречаете все новое и новое сочетание форм, красок и освещения. То выпуклый массив, словно грудь великана, стоит одиноко и преграждает вам путь, то стройные гряды ровными ступеньками постепенно спускаются к ущелью, образуя как бы колоссальный амфитеатр… На светло-зеленом поле рассыпаны пятнами желтые, палевые, ярко-красные и розовые листья замирающей на зиму растительности».

Боржом, расположенный на высоте 2800 футов, относится к так называемым подальпийским местностям и помимо целебных минеральных источников является прекрасной климатолечебной горной станцией.

Особого внимания в Боржоме заслуживает дворец, живописно расположенный на левом берегу Куры. Дворец – деревянное на каменном фундаменте двухэтажное здание – построен в мавританском стиле и поражает своим изяществом. Он весь утопает в зелени, окружен прекрасными оранжереями и фонтанами, состоит из 32 комнат и во время отсутствия великокняжеской семьи доступен для осмотра. Из комнат особенно интересна столовая, в которой люстры, канделябры и прочее сделано из рогов оленей, диких коз и лосей, убитых семьею великого князя. Постройка дворца, относящаяся к 1865 году, говорят, обошлась более чем в 200 тысяч рублей.

Недалеко от дворца расположен кавалерский дом, а в зелени дворцового парка – фрейлинский домик и небольшая детская ферма в русском стиле, населенная преимущественно пернатыми обитателями.

На отдельном возвышении, совершенно особняком, выделяется церковь в древнегрузинском стиле из вытесанного камня с такою же крышей.

Из парков Боржома укажем на Реммертовский, расположенный на мысе при впадении Боржомки в Куру и названный в честь устроителя вод доктора Реммерта. При входе в парк «Минеральные воды» находится выстроенный в 1897 году небольшой, но изящный театр в русском стиле; тут же новое здание розлива боржомских вод, потребление которых увеличивается с каждым годом.

В этом парке находятся источники – Екатерининский (24° R) и Евгениевский (18° R). Вода Екатерининского источника по вкусу походит на нарзан, но гораздо вкуснее последней. Источник закрыт сверху стеклянным колпаком. По дороге к этому парку, на берегах Боржомки, расположены лучшие дачи и гостиницы. Весь Боржом и все дачи освещаются электричеством.

Из окрестностей Боржома, богатых своим живописным положением, укажем на Ликан, лежащий в 2 верстах от курорта, на пути в Абас-Туман. Дорогой местами видны следы древних развалин, по пути, в боковом ущелье, находятся развалины Ликанского монастыря. Тут среди зелени сосновой рощи расположен небольшой, но очень изящный дворец великого князя Николая Михайловича. В 6 верстах от дворца раскинулся Зеленый монастырь, прекрасно сохранившийся памятник христианской старины, затем Львиная гора, получившая свое название якобы от сходства со львом. В 11 верстах от Боржома расположен Дабский монастырь с высеченными на каменных плитах узорами, поражающими своим художеством.

Из дальних мест, наиболее посещаемых публикой, упомянем о Бакуриани, отстоящем от Боржома в 20 верстах, и о Цагверском минеральном источнике.

Бакуриани соединен с Боржомом узкоколейной железной дорогою, и будущность этой удобнейшей и лучшей климатической горной станции Кавказа блестяща.

Из Боржома идет прекрасная шоссированная дорога в Абас-Туман, расположенный в 70 верстах, и удовольствие проехать это расстояние в двухместной коляске обходится в 15 рублей 50 копеек, а в четырехместной – 18 рублей 50 копеек. На пути расположены пять станций, все же время пути колеблется между 7 и 8 часами.

Вся дорога до Абас-Тумана очень живописна и вначале идет ущель ем, покрытым хвойными деревьями. Местами посреди Куры видны островки – это сорвавшиеся с незапамятных времен огромные гранитные глыбы. На 14-й версте горы по правую сторону дороги уходят в глубь открывающейся широкой долины, на 16-й же версте картина резко меняется, и роскошная растительность сменяется голыми скалами и долинами, оживленными лишь водами Куры.

В 6 верстах от границ Боржома находится у дороги деревня Ацхур, с замечательными остатками обширного храма VII столетия, построенного греческим императором Ираклием и существовавшего до XVIII века, когда он был разрушен турками. Тут и новая церковь, сооруженная в 1896 году на средства государыни императрицы Марии Феодоровны и в Бозе почивающего наследника цесаревича и великого князя Георгия Александровича.

Далее, не доезжая города Ахалциха, стоит скромный монумент в византийском стиле, поставленный в 1861 году «в память воинам, павшим при осаде и взятии войсками в 1828 году Ахалцихской крепости». Ахалцих – уездный город, расположен на берегу реки Посховчай. Ахалцих, во время турецкого владычества носивший позорное имя «Разбойничье гнездо», был важным торговым пунктом, куда привозили товары из Карса и Эрзерума, также невольников, похищаемых из Грузии. Ахалцих разделяется рекою Посховчай на две отличные друг от друга части: старый и новый город. С городом соединяется крепость, с трех сторон окруженная оврагами. В крепости заслуживает внимания православная церковь, носящая следы глубокой древности. Храм этот переделан из Ахметовой мечети, с которою связано в Ахалцихе много славных преданий. Она построена была в 1161 году хиджры по образцу Софийской мечети в Константинополе. Минарет переделан в колокольню. Посреди двора находится фонтан, для которого вода проведена за 15 верст. На втором внутреннем дворе помещался известный Ахалцихский лицей, при котором находилась одна из богатейших восточных библиотек; последняя вывезена в Петербург для хранения в Публичной библиотеке.

Проходя по городу, замечаешь целые ряды мастерских. Из Ахалцихских изделий большой сбыт находят мохнатые хлопчатобумажные простыни, железные, медные и кожевенные изделия. Ахалцих щеголяет выделкою и окраскою шелковых шнурков, тесем, вышиванием седел, выделкою пистолетных стволов с резьбою, в особенности же своими филигранными серебряными изделиями.

Дорога от Ахалциха до самого Абас-Тумана очень живописна; сначала она идет между гор, покрытых зеленью, затем выходит в долину, и чем ближе к Абас-Туману, тем она становится уже, горы обрывистее и лесистее, и дорога вступает в Абас-Туманское ущелье, по которому протекает река Абас-Туманка. В Абас-Тумане заслуживают особого внимания осмотр дворца, в котором жил наследник цесаревич и великий князь Георгий Александрович; «Ворота очарованья», где на пути находится место скорбной кончины наследника, над которым выстроена часовня с надписью: «Подаждь Господи усопшему рабу государю цесаревичу великому князю Георгию Александровичу во блаженном успении вечный покой! Во имя Отца и Сына и Святаго Духа. Аминь».

В Абас-Тумане находятся три источника: Богатырский, Змеиный и Противозолотушный; все они расположены на левом берегу реки Абас-Туманки. Наблюдения врачей показали, что пребывание в Абас-Тумане особенно полезно для страдающих в начальном периоде чахоткою, при верхушечных катарах легких, при малокровии; в то же самое время для одержимых легочной чахоткой, когда уже произошли обширные разрушения легочной ткани, а также больным с пороком сердца пребывание в Абас-Тумане крайне вредно.

Все дачи и ванные здания Абас-Тумана сгруппированы в центре Абас-Туманского ущелья, которое далее сходится и образует тесную расщелину, называемую Воротами очарования.

В Абас-Тумане устроена в 1892 году первая в России горная астрономическая обсерватория. Она возведена на скале (4500 футов). Постройка и устройство обсерватории произведены были под непосредственным наблюдением профессора Глазенапа. На ней установлен девятидюймовый рефрактор.

Здесь мы приблизились уже к Имеретии, но пока не войдем в нее, а обратимся к древним ханствам, нынешним Бакинской, Елисаветпольской, Эриванской губерниям.

О Бакинской губернии нам пришлось уже говорить в главе, посвященной описанию Каспийского побережья, а поэтому здесь мы прямо перейдем к описанию Елисаветпольской губернии – древнему Ганжинскому ханству.

2. Древние ханства

Елисаветпольская губерния состоит из 8 уездов; из них 5 – Нухинский, Арешский, Казахский, Елисаветпольский, Джеванширский и Шушинский – принадлежат к бассейну Куры, Зангезурский занимает бассейн реки Бергушета, и Джебраильский лежит в бассейне Аракса. Елисаветполь – губернский город, расположен в 181 версте от Тифлиса на высоте 1442 фута, в 5 верстах от одноименной станции Закавказской железной дороги. До взятия в 1804 году князем Цициановым Елисаветполь был известен под именем Ганжи и переименован в честь императрицы Елисаветы Алексеевны, причем князь Цицианов установил 1 рубль серебром штрафа с того, кто будет называть город прежним именем.

Ганжа была древним и обширным городом, о чем свидетельствуют ее обширные кладбища. Она принадлежала по очереди народам, ведшим постоянные войны на равнине реки Куры; при Тигране VII она была разорена персами, около половины VII века – арабами, в VII веке была центром военных действий между хазарами и арабами. В 1136 году, после сильного землетрясения, разрушившего почти весь город, Ганжа была перенесена на новое место. В конце XIV века она была разорена Тимуром, а в начале XVI много пострадала от борьбы, сопровождавшей распространение шиизма. В начале XVII века шах Аббас перенес город на ныне занимаемое им место, перевел сюда из Персии персов и азербайджанских татар и много заботился об украшении и процветании города.

В начале XVIII столетия Ганжа, принадлежавшая дотоле Грузии, перешла к туркам, которые владели ею тридцать лет. С 1735 года, когда Надир-шах разбил при Ганже турок, она до XIX столетия существовала сначала в виде персидского, потом самостоятельного владения, частью в зависимости от Грузии.

Впервые русские заняли Ганжу в 1796 году, но ненадолго, а в 1804 году Ганжа была взята окончательно, причем пал Джавад-хан, последний хан ганжинский. По Гюлистанскому трактату в 1813 году город вместе с Ганжинским ханством остался за Россиею и был сделан уездным городом Тифлисской губернии.

В июле 1826 года, когда персидские войска под начальством Аббас-мирзы неожиданно вторглись в наши владения, Елисаветполь, очутившийся в весьма опасном положении, был оставлен русскими, но 4 сентября снова занят отрядом князя Мадатова. Главными последствиями победы под Елисаветполем были предупреждение опасности, угрожавшей Тифлису, освобождение занятых неприятелем областей и отступление персов за границу.

В 1868 году была образована Елисаветпольская губерния. И Елисаветполь был сделан губернским городом.

Остатки сохранившейся крепости были срыты несколько лет тому назад, ханский же дворец существует по настоящее время.

Говоря о климате Елисаветполя, надо сказать, что он летом очень жаркий, а зимой холодный. Из болезней в особенности обыкновенны лихорадки, поносы, а также особый, свойственный Елисаветполю «нарыв-годовик», но он в последнее время, с улучшением санитарного состояния города, почти исчез.

Город насчитывает 25 758 жителей, из которых татар-мусульман 13 392, армян 10 524, остальное незначительное количество приходится на русских и других. В городе имеются 2 православные церкви, 13 мечетей, 10 учебных заведений, из них 1 гимназия, 2 клуба и т. д.

В последние годы Елисаветполь значительно расширился и украсился новыми зданиями; на месте бывшей крепости возник вполне европейский квартал с широкими улицами и т. д.

Из достопримечательностей укажем на мечеть Джумма, построенную шахом Аббасом в 1620 году. Мечеть увенчана огромным куполом и окружена многими кельями и помещениями для учащихся мусульман. Перед громадными воротами мечети обширная базарная площадь, окруженная лавками и окаймленная великолепными платанами.

В окрестностях Елисаветполя среди развалин старой Ганжи находится хорошо сохранившаяся Зеленая мечеть, украшенная изразцами и арабскими надписями. Мечеть имеет большие вакуфы, считается особо священною и в известное время года посещается множеством богомольцев. Другая достопримечательность – мавзолей с куполом, под которым похоронен один из знаменитейших персидских поэтов – Шейх-Низам (Низамеддин).

Шуша, уездный город, построен на высоте 3870 футов, на мелафировой крутой горе. Улицы города широки и вымощены плитняком, дома построены из тесаного камня. Укрепленные здания с башнями и подземными выходами придают Шуше вид средневекового европейского города. Город населен армянами и татарами. Армянские купцы преимущественно торгуют шелком, имеют несколько шелкомотальных фабрик, ведут прямые сношения с Тифлисом, Москвою и Марселем.

Нуха, иначе Шеки, город Елисаветпольской губернии, расположена у подошвы Главного Кавказского хребта на высоте 2454 футов над уровнем моря в северо-восточной части ущелья, по которому протекает река Кишчай. Жителей в нем 25 тысяч, из которых 81 % татар и 18 % армян. Нуха была столицей Шекинского ханства до 1819 года, когда окончательно была присоединена к России. Жители ее, главным образом, занимаются шелководством. Нуха – важный торговый центр по вывозу шелка-сырца.

Эриванская губерния занимает бассейн среднего течения Аракса и небольшую полосу земли в северо-западном углу ее, принадлежащую бассейну реки Куры, и включает 7 уездов – Эриванский, Александропольский, Нахичеванский, Новобаязетский, Сурмалинский, Шарудо-Даралагезский и Эчмиадзинский. Из городов укажем на Эривань, главный город губернии, Александрополь, Нахичевань, Ново-Баязет; общее количество пространства, занимаемого губернией, выражается 22 819 квадратных верст при населении 662 404 души обоих полов.

Эривань расположена на левом берегу реки Занги и вместе с обширными садами занимает до 35 квадратных верст. Город, считавшийся долгое время неприступным, был взят генералом Паскевичем 6 октября 1827 года после шестидневной осады.

Эривань, когда смотришь на нее сверху, кажется очень красивой: беленькие домики утопают в зелени садов, занимающих широкое пространство, изящные тонкие минареты возносятся к темно-синему небу, а округленные контуры старинной крепости и вьющаяся змейкой Занга дополняют картину чисто восточного характера. Но стоит лишь спуститься вниз и пройтись по городу, чтобы убедиться в противном.

С. Зелинский в статье «Эривань» говорит: «Жаркий и удушливый воздух Эривани происходит от ее баснословной нечистоты. В продолжение существования в ней успело накопиться такое неистощимое количество всяких отбросов, что Эривань в настоящее время представляет из себя сплошную канаву, отравляющую окружающий воздух. По общему отзыву, Эривань безусловно вредна вследствие жаров, но достаточно пройтись по городу, чтобы убедиться в настоящей причине. „Старый базар“ буквально обращен в громадную помойную яму: на огромном пространстве лежат развалины сотен лавок, и в этих развалинах, а также и на открытых местах находятся чудовищные груды мусора, грязи, гнили, кожи, шерсти, корок арбуза и дыни, кусков всякого рода материй, костей всех животных и пр. Понятно, что эти вещества постепенно гниют и наполняют воздух таким зловонием, какого не может безнаказанно переносить даже привычный организм туземца.

Стоит подойти к „Старому базару“, чтобы почувствовать тошноту… Прибавьте к этому очагу зловоние старых и новых кладбищ, множество конюшен и постоялых дворов, остающихся без присмотра, плохое содержание улиц, гниющую грязь в водосточных каналах, которые проходят по всем направлениям и представляют болото в буквальном смысле этого слова, тогда будет понятно, почему эриванский воздух служит отравой здешнего люда».

То же самое надо сказать и о воде, которая берется из Занги, бассейнов и колодцев – всюду она скверна, а на вкус отдает гнилью. Единственная более или менее порядочная вода считается в бассейне Крх-бухах, помещающемся в городском саду; вода в этот бассейн проведена из речки Крх-бухах-чай, принимающей в себя несколько родников.

Из достопримечательностей Эривани укажем на дворец сардара, находящийся в старой крепости, ныне упраздненной и метко названной императором Николаем I «глиняным горшком». Внутри этого дворца особенно интересен зеркальный зал, потолок и стены которого украшены разнообразными кусочками зеркал, вставленных в цветные рамки и составленных в виде различных рисунков. В глубине зала – мраморный фонтан и ниша, а по стенам несколько портретов шаха Аббас-мирзы и проч.

Рядом с дворцом помещается гарем, с которым связано предание об одной молодой грузинке, захваченной персами в плен и взятой Гусейн-ханом, последним сардаром (наместником) Эриванской губернии, в число своих жен.

В Грузии захваченная девушка оставила красавца-жениха, любившего ее безумно. Услышав, что его невеста взята врагами, смелый малый решился, как говорится в легенде, искать ее по всему свету. Случайно во время своих странствований он попал в Эривань и, идя по мосту, услышал песнь своей возлюбленной. Не раздумывая долго, грузин решился выкрасть из плена свою невесту и ночью, взяв лодку, подъехал к окну гарема и ответной песнью дал понять невольной узнице, что он близко и готов ей помочь. Охваченная страстью грузинка забыла все окружающее и, открыв окно, бросилась, рискуя жизнью, прямо в воду с высоты нескольких сажен. Провидение ей благоприятствовало, и она осталась жива. Узнав о таком удивительном и обоюдном постоянстве, Гуссейн-хан великодушно простил виновную и отпустил ее на волю вместе с любимым женихом.

Рядом с дворцом находится мечеть, лицевой фасад которой выложен цветными изразцами. «Это там, – говорит Дюбуа де Монпере, – когда ни одна крыша, ни одна терраса, ни один погреб не могли защитить народ от целого ливня бомб и огня, летевших из русских батарей, собралось испуганное население, думавшее, что Бог и Магомет не допустят выстрелам русских достигнуть их в этом святом убежище. Вдруг слышится треск. Одна бомба проникает сквозь купол и разрывается вдребезги на 10 футах над землей. Пусть вообразят себе ужас и отчаяние, охватившие всех. Если Бог оставил их, то следовало покориться, и крепость после того была беспрекословно сдана на капитуляцию».

Это было в 1827 году. Крепость, построенная в 1582 году, перейдя к русским, потеряла всякое значение.

Из Эривани открывается хороший вид на Арарат, который почти постоянно бывает виден.

Арарат, Большой и Малый, у армян называемый Массис – «мать мира», у татар – Агри-Даг – «тяжелая гора», у персов – Кули-Нух – «гора Ноя», вулканического происхождения, о чем свидетельствуют известные в истории 6 страшных землетрясений: первое – в царствование Астиага Мидийского, второе – в 139 году от Рождества Христова при царе Артаваде, третье – в 341 году, четвертое – в VIII веке, продолжавшееся 40 дней, причем погибло до 10 тысяч человек, пятое – в 1783 году и, наконец, шестое – в 1840 году, имевшее последствием знаменитый обвал.

Вышина Большого Арарата – 16 536 футов, Малого – 12 565 футов. Высота Арарата над соседним нагорьем, его уединенное положение и прозрачность воздуха объясняют, почему он виден издалека, за 200 верст и более. Снежная линия его лежит высоко, что происходит от сравнительно малого количества выпадающего снега и сильного нагревания солнцем. Вершины Арарата впервые достигли Паррот с Федоровым в 1829 году.

На север от горы замечательна долина Святого Иакова. Бывший тут монастырь Святого Иакова и соседнее селение Архури были разрушены потоком грязи с Арарата в 1840 году.

«Нет ничего прекраснее великолепного вида на Арарат, – говорит французский путешественник Морье, – ничего удивительнее и поразительнее его величины. В сравнении с ним все соседние горы исчезают, его вид – совершенство во всех частях: ни одной грубой черты, ни одного неестественного возвышения, повсюду гармония, и все, по-видимому, соединилось для того, чтобы представить одно из самых величественных явлений природы».

Туземцы, глядя на вечные снега и вершины Арарата, уходящие за облака, создали десятки легенд о нем. Одно армянское сказание говорит, что Ноев ковчег, носясь над водами, ища себе пристанища, дошел наконец до горы Гергур, расположенной в турецкой Армении, и обратился к ней с просьбой: «Гергур, прими меня». Гора на эту просьбу отвечала: «Ступай к Арарату, он выше меня». Арарат приютил ковчег и с тех пор стал святой горой.

В 18 верстах от Эривани при селении Вагаршапате находится главнейший армянский монастырь, Эчмиадзинский, в котором живет католикос армян, глава армянского духовенства.

Приближаясь к Эчмиадзину, путник видит три церкви. По преданию, сохранившемуся у армян, в местности, где лежит Эчмиадзин, находился земной рай, и огнедышащий Арарат был тот пламенный меч Архангела, посредством которого тот охранял врата роскошных райских садов, не допуская в них после изгнания ни Адама, ни его потомства. Всемирный потоп потушил огненный меч и разрушил сад Эдем, но именно поэтому Ной должен был пристать к горе Арарату (миновав Эльбрус, за который он зацепился), и человеческий род вторично произойти из этого пункта. Здесь Ной увидел радугу примирения и тут же нашел остатки райских плодов, между прочим, виноград, который он и развел на земле.

Эчмиадзин, в переводе означающий «сошел Единородный», по словам армянской истории, построен в 303 году от Рождества Христова по указанию самого Спасителя, сошедшего в солнечном луче к святому Григорию, просветителю Армении, и повелевшего построить на этом месте храм.

Внушительный по размерам храм, обделанный плитами из порфира, потемневшего от времени, внутри довольно мрачен. Посреди храма, под куполом, престол с четырьмя колоннами из таврского алебастра; место, где, по преданию, сошел Иисус Христос; по бокам приделы, устроенные на возвышении.

В ризнице монастыря хранится масса древних вещей – коллекции монет, посохи патриархов, драгоценные украшения, кресты, митры, убранные драгоценными камнями, жемчугом и бриллиантами.

При монастыре шестиклассная духовная семинария, синодальная типография и старинная библиотека, богатая рукописями (до 2 тысяч экземпляров), из которых самая древняя – Евангелие 989 года и Библия 1151 года, писанные на пергаменте, а также несколько рукописных томов так называемых «Избранных речей армянских проповедников», заключающих в себе каждый до 3 тысяч страниц инфолио, то есть в 1/2 бумажного листа.

Александрополь расположен на реке Арпачай, которая несколько южнее впадает в Аракс, в 11 верстах от Карса. Александрополь – чисто военный город, располагает военным помещением на 10 тысяч человек, имеет пять церквей, шесть караван-сараев и прочее. В 1807 году турки, которым принадлежал Александрополь, были разбиты генералом Гудовичем, в 1853 году – генералом Барятинским. В 1877 году главные русские силы против Карса и Эрзерума двинулись из Александрополя.

Из всех городов Закавказья Александрополь наименее имеет характер азиатского города: улицы здесь прямы и широки, с тротуарами. Город отличается здоровым климатом, жаров почти не бывает. В городе находится кладбище русских воинов, павших в битве с турками, именуемое Холмом чести. С тех пор как крепость Карс осталась в наших руках, Александрополь потерял свое прежнее значение первоклассной пограничной крепости.

Ново-Баязет (6 тысяч футов) возведен в 1850 году из селения Кавар на степень уездного города. Он расположен на левом берегу реки Каварчай. Внешний вид города крайне непривлекателен: низкие сакли разбросаны в беспорядке, узкие улицы, груды кизяка распространяют отвратительный запах.

Нахичевань, уездный город, лежит в 2 верстах от реки Нахичеваньчай и в 8 верстах от Аракса, на краю последнего уступа Карабахских гор. По преданию, Нахичевань построена патриархом Ноем. Этот город описан Птолемеем под именем Наксуана. Нахичевань окружена развалинами. Некоторые здания более или менее еще уцелели. На главном портале древнего дворца стоят ворота прекрасной архитектуры с двумя минаретами по бокам в 10 сажен высоты; около этого же места возвышается Атабекова башня в виде десятисторонней призмы высотою в 13 сажен; вся она покрыта барельефными куфическими надписями. Нахичевань – вполне азиатский город и может служить образцом грязнейшего восточного города. Климат его крайне нездоровый. Жители Нахичевани преимущественно занимаются садоводством. Сотни фруктовых и виноградных садов обильно орошаются окрестными источниками, а также водою, проведенною из Аракса.

Карсская область состоит из четырех округов: Карсского, Ардаганского, Ольтинского и Кагызманского, приобретенных Россией от Турции по Берлинскому трактату в 1878 году.

Исторические памятники, во множестве разбросанные по всей стране, свидетельствуют, что здесь когда-то христианство было в цветущем состоянии.

С половины 1878 года по 1 августа 1881 года из Карсской области выселилось в Турцию 82 760 душ обоих полов, причем из одного Карса ушло более 11 тысяч человек. На место выселившихся мусульман пришли из Турции армяне, греки с берегов Черного моря, русские – молокане, духоборцы, немцы и др.

Из городов в Карсской области укажем на Карс, Кагызман, Ардаган и Ольты.

Карс, расположенный на высоте 6173 футов над уровнем моря, при входе реки Карсчай в скалистую теснину, первоклассная крепость и областной город Карсской области, получил свое название от грузинского слова «кари» – ворота, которое определяло его положение на границе Армении и Грузии. Впервые Карс упоминается в IX веке у армянского историка под именем «Сильная крепость». После падения армянского царства Карс переходит в руки других завоевателей и в конце концов укрепляется за турками. В 1579 году, во время войны с Персией, Мурат III построил в нем сильное укрепление и сделал Карс оплотом Малой Азии со стороны Персии и Грузии. С присоединением Кавказа к русским владениям Карс не раз находился на пути наших операций в Малой Азии. В первый раз Карс был взят графом Паскевичем в 1828 году, во второй раз он сдался Муравьеву только 16 ноября 1855 года, после штурма, стоившего русским огромных потерь в 7500 человек, и, наконец, в 1877 году Карс окончательно перешел в наши руки после блистательного штурма, предпринятого главнокомандующим великим князем Михаилом Николаевичем в ночь с 5 на 6 ноября.

Достопримечательностью Карса служит древний собор, построенный в 928 году армянским царем Аббасом II и обращенный потом турками в мечеть. В настоящее время это – православный храм.

Современный Карс – неприступная твердыня, благодаря тем грандиозным сооружениям, которые продолжались более 15 лет и стоили государству огромнейших затрат. Четырнадцать фортов, расположенных на высотах и отстоящих на более или менее значительном расстоянии, опоясывают город, причем ближайший форт – Карадаг. С форта Карадаг спускается к речке лестница, откуда подымается к другому форту, Мухлису. Назначение этих лестниц – сокращать время при передвижении войск взамен обхода многочисленных зигзагов, которые делает шоссе. Оборудование этих двух лестниц, имеющих более 1200 ступеней, стоило казне до 800 тысяч рублей.

Ани, в Средние века одна из великолепнейших царских резиденций в Передней Азии, находится в Эриванской губернии при реке Арпачай между отвесными скалами. Землетрясение в 1319 году разрушило город, и в настоящее время о его прежнем величии свидетельствуют одни только руины, покрывающие пространство в 7 верст в окружности. Из памятников, сохранившихся в Ани, следует указать на церковь Святого Георгия, в алтаре которой помещаются несколько икон большого размера, исполненных армянскими художниками. В западной части города, над обрывом, сохранились развалины дворца Сумбата Багодирианца, которые свидетельствуют о совершенстве архитектуры, а также громадное количество пещер и гротов; они расположены на значительной высоте по крутым берегам Цархацара и Арпачая, некогда были обитаемы и образуют как бы особый пещерный город.

«Название Ани встречается впервые в IV столетии. Тогда это был незначительный городок на берегу Ахур-сана (Арпачая), в округе Ширак (ныне Шурагель), принадлежавшем армянским князьям Камсараканам. После разгрома Армении арабами на берегах Арпачая в VIII столетии образовалось владение фамилии Багратионов, которые сумели приобрести расположение завоевателей и под их покровительством основали новое армянское царство в Шираке. Династия Багратионов продолжалась до 1079 года, когда умер последний царь Гагик. В короткое время Ани, сделанный при царе Ашоте III (961–977) столицей царства, достиг цветущего состояния и украсился многими зданиями, о великолепии которых и ныне свидетельствуют развалины. Но положение города на большом пути из Персии в Малую Азию, способствовавшее его процветанию, сделало его также и невольным участником борьбы между этими двумя странами. В 1046 году городом овладели византийцы, в 1064 году он перешел во власть сельджукских турок, которые разорили его и заставили население искать спасения в бегстве. В 1239 году нашествие монголов вызвало новое переселение армян в чуждые страны. По словам армянских историков, окончательное опустошение города произошло в 1319 году, после сильного землетрясения. Но, как доказывают чеканенные в Ани монеты, он существовал еще в конце XIV столетия. Бывшее население города рассеялось во все стороны. Полагают, что армяне, обитающие ныне в Галиции, происходят от жителей Ани. Ныне среди развалин бродят только кочевые курды» (Вейденбаум Е. Путеводитель по Кавказу).

Ардаган, игравший столь видную роль в последнюю русско-турецкую войну, расположен в верховье реки Куры на высоте 1800 футов; основание его относят к XV столетию. Ардаган, имея около тысячи жителей, расположен на обоих берегах Куры у подножия гор, замыкающих с востока возвышенную Ардаганскую долину. К нему сходятся единственные в той местности колесные пути, связывающие его с Батумом, Ахалцихом, Карсом и Эрзерумом.

Перед войною 1877–1878 годов Ардаган был сильно укреплен турками, так как овладеть им в первый период кампании составляло особую заботу русских. 4 мая отряды генералов Девеля, Лорис-Меликова и Геймана, овладев главным фортом, предприняли окончательный штурм города ввиду того, что было получено известие, что турки отводят свои войска из города. Стройное и отважное наступление так устрашило защитников Ардагана, что они обратились в позорное бегство.

Занятием Ардагана обеспечивался правый фланг главных русских сил, действовавших в Карсской области, и разъединились войска Дервиша-паши и Мухтара, а вместе с тем явилась возможность угрожать Батуму.

По Сан-Стефанскому миру и Берлинскому трактату Ардаган с прилегающими к нему областями включен в состав Российской империи.

Ольты – окружной город с таможней. Он покрыт обширными садами и благодаря им издали кажется довольно живописным. В Ольтинском округе, в ущелье реки Пенякчай, находятся обширные развалины кафедрального храма, или грузинской баны, в три яруса. Баны, по описанию археолога Бакрадзе, относятся к X веку. Здесь сидели епископы. Кругом баны – целая группа церквей с куполами древнейшего стиля. На северо-восток от Пенякчая можно видеть пещерный монастырь в восточной части Соломон-кала с надписью «1488 г.».

Кагызман, окружной город, лежит на правом берегу Аракса и является главным центром садоводства в области. Летом кагызманцы уезжают на дачи – в сады, где женщины из плодов варят сласти, мужчины развозят вьюками фрукты в Карс, Александрополь и проч. Для орошения садов греки провели множество канав.

3. Имеретия

После обозрения древних ханств перенесемся опять в Карталинию и, возвращаясь обратно к линии Закавказской железной дороги, идущей от Тифлиса в Батум, скажем несколько слов о Сураме.

Сурам расположен на границе Имеретии и Карталинии, недалеко от станции Михайлово, и в настоящее время является довольно оживленным дачным местечком, в особенности летом, во время лагерей. Недалеко от него высится на отдельной скале старинный замок, напоминающий собою Горис-цихе в малом виде; он, по преданию, построен Фарнаджаном за 200 лет до Рождества Христова.

Про этот замок существует следующая легенда. Когда-то здесь властвовал сильный князь Тавас. На юго-восточной части замка возвышается стена над глубокой пропастью; она так крепка, что кажется выросшей из скалы. Тавас прилагал всевозможные старания, чтобы возвести эту стену, но все усилия его были напрасны: что было сделано днем, ночью проваливалось в бездну. Наконец дознались, что стена, должно быть, заколдована. Спрошенный по этому делу персидский колдун объявил, что стена будет окончена лишь тогда, когда под фундаментом ее похоронят живого единственного сына вдовы. Отыскали мальчика и над ним окончили стену. Но она никогда не высыхала, поверхность ее всегда была сыра: это – слезы несчастной матери. Сохранилась народная песня, в которой приводится последний разговор матери с ее сыном, которого звали Цурабом… «Что, ты жив еще, милый сын?» – «Ах! Матушка, меня замуровали до колен!» – «Что, ты жив еще, милый сын?» – «Ах! Матушка, стена подымается до пояса, до груди, до шеи. Прощай, матушка, все кончено!»

До устройства в 1900 году Сурамского туннеля полотно железной дороги шло через так называемый Сурамский перевал, что представляло массу трудностей. Несмотря на то что обыкновенный пассажирский поезд тащили два локомотива, расстояние в 60 верст до конечного пункта, станции Бежетубани, преодолевалось за 4 часа.

Два локомотива системы Ферле, двойной силы каждый, с большими усилиями втаскивали наверх поезд. Один локомотив прицеплен спереди, другой подталкивает сзади, и, несмотря на это, бывали случаи, что поезд сползал назад вниз и возвращался задом наперед без всякого своего желания на станцию, из которой вышел. Выйдя со станции Сурам в ущелье, поросшее чинаровым лесом, поезд вскоре достигал высшей точки перевала – полустанка Понги. Растительность тут удивительная: зеленые ущелья, в которых по лужайкам, среди сплошного леса, видны грузинские сакли, похожие на муравьиные кучи; по обеим сторонам дороги – дикий виноград, барбарис и тысячи разных цветов. С каждым поворотом железнодорожного полотна все новые и новые панорамы, среди которых иногда видны снеговые вершины. Тут все другое – и природа, и люди, и воздух.

Устройство туннеля стоило страшных денег и трудностей, которые пришлось преодолеть при прокладке, и в настоящее время Сурамский туннель является единственным в России по длине в 3 версты 374 сажени. Устройство туннеля обошлось в 5 224 996 рублей. Пропускная способность туннельного участка – до 30 пар поездов в сутки.

От Шаропани идет ветка на Дарквети, на линии которой, в 38 верстах, расположены Чиатуры, большое селение, раскинувшееся амфитеатром по горам вокруг железной дороги; около Чиатур шесть групп марганцевых месторождений: Перевиси, Шукрути, Итхвиси, Зедаргани, Гвимеви и Даркветы. Дорога от Шаропани в Чиатуры, идущая почти все время в виду беспокойной реки Квирилы, очень живописна. Следующая за Шаропанью станция Квирилы находится в коренной Имеретии; на станции преобладают имеретинские костюм и язык. Минуя станции Свири, Аджаметы, вблизи которого находится одно из богатейших имений, занимающее площадь в 5 тысяч десятин и принадлежащее князю Святополк-Мирскому, который получил его в подарок, когда был помощником кавказского наместника, поезд подходит к станции Рион, откуда идет ветка через Кутаис, расположенный в 8 верстах, до Тквибули. Общее протяжение ветки – 49 верст.

За станцией Рион полотно проходит по прекрасному мосту через широкий и шумящий Рион, берущий начало на высоте 7 тысяч футов из ледников одной из величайших вершин Кавказа, Пасис-мты (то есть Пас-горы), и в настоящее время судоходный до впадения в него Цхенис-Цкали, то есть «Конской горы», Гиппуса древних греков, отделяющей Мингрелию от Имеретии. Тут начинается знаменитая Рионская долина, которая стоит особняком от всего остального края. Горы, покрытые густыми лесами, совершенно защищают ее от холода, и подчас в январе цветут там фиалки. Сила растительности тут удивительна: громадные вековые дубы, бук, тополь, каштан, орех – все перепутано диким виноградом, хмелем, плющом и лианами, которые, перекидываясь с дерева на дерево, делают места эти непроходимыми. Низменности этой местности подвержены страшной малярии, от которой страдают даже куры, возвышенные же места пользуются прекрасным климатом.

Рион, так много оживляющий эту местность, – Фазис у древних, Фаш у турок, – до Кутаиса течет быстро и имеет характер горной реки, ниже этого города – сравнительно медленно и несет массу ила, который, осаждаясь при устье, загромождает последнее мелким баром и выдвигает в море его дельту. При впадении в Черное море – около Поти – Рион образует два рукава. Из притоков Риона заслуживает внимания Квирила, которая в древности была судоходна до Шаропани и служила складочным местом для товаров, направлявшихся через Сурамские горы на Восток.

Кутаис – один из древнейших городов Европы (некоторые археологи насчитывают ему более 3 тысяч лет). Он был еще городом царицы-волшебницы Медеи. Еще в глубокой древности Кутайя была уже колонией милетцев и родиной царя Аэта. Кутайя была уничтожена лазами, и на месте ее в VI веке возник Кутатиссиум, построенный персидским царем Мермероисом. Впоследствии этот город сделался столицей лазов и всей Колхидской страны, цари которой часто жили в его укрепленных замках, господствуя над всей долиной Риона. По грузинским источникам, Кутаис основан в 806 году абхазским царем Леваном, который, вероятно, был лишь возобновителем существовавшего здесь более древнего города. При царях абхазских и карталинских Кутаис достиг значительного процветания.

В 1800 году он был окончательно занят русскими, а в 1846-м – сделан губернским городом Кутаисской губернии.

В Кутаисе много древностей, расположенных на высотах правого берега Риона, где некогда была крепость Ухимерион. При выезде из Кутаиса в Гелатский монастырь на вершине скалы, над самыми волнами Риона, сохранились развалины часовни, на которой в 1830-х годах были видны грузинские надписи 1109 года. Часовня эта, вырытая в скале, считается одним из древнейших памятников Кутаиса.

Затем замечателен собор Баграта, построенный грузинским царем Багратом III, законченный Багратом IV в 1003 году и считающийся самым замечательным памятником Закавказья и образцом армяно-грузинской архитектуры. Собор наполовину разрушен, за исключением западной стены, где видна надпись о годе построения, сделанная крайне оригинальным очертанием арабских цифр, а также горельефы, изображающие царя Баграта и ангела, фигуры льва и грифов. Повыше собора возвышается древний акрополис, полный храмов и других построек. Его стены и башни были разрушены в последний раз, вместе с другими укреплениями и зданиями Кутаиса, в 1769 году, когда отряд генерала Тотлебена перешел непроходимые хребты Кавказа через горную Осетию и спустился в Рачинский округ, а оттуда – в Кутаис. С акрополиса открывается чудный вид на современный Кутаис, с пестротою его церквей, домов и улиц, которые стелятся у ног за неистово несущимся Рионом, на всю цветущую низину рионской равнины, на зеленые ущелья темнеющих гор, покрытых лесами, на синие туманы далекого хребта. Белые сверкающие черепа далекой Пас-горы и ее соседей-великанов сурово выглядывают из-за голой отвесной стены Квамли, этой «скалы Прометея», и других гор, подымающих свои громады за ближними лесистыми горами, сквозь теснины которых прорываются Рион и Красная речка. Отсюда видна и долина Гелата, где расположен древний Гелатский монастырь.

В настоящее время Кутаис, расположенный на левом берегу Риона в том месте, где река с шумом вырывается из меловых гор и вступает в равнину, имеет очень привлекательный вид: каждый дом окружен зеленью, которой много и на улицах. Вид на Кутаис особенно хорош от развалин крепости, с правого берега реки. Природа всем одарила Кутаис: и чудным местоположением, и здоровым климатом, и хорошей водой, и лесом, и плодороднейшей почвой, и каменным углем, и, наконец, великолепной флорой, какой не встретишь нигде на Кавказе. В городе сосредоточены все казенные губернские учреждения, имеются 12 православных церквей, 2 армяно-григорианские, 2 синагоги, 4 книжных магазина, библиотека для чтения, Общество взаимного кредита, Михайловский дворянский земельный банк и учебные заведения. Общее количество жителей достигает 30 тысяч, из которых 18 тысяч приходится на грузин, 3 тысячи армян, около 2 тысяч русских, около 3 тысяч евреев, остальное – греки, турки, персы, поляки, французы. Большинство жителей православные.

Из достопримечательностей укажем на дворец живущего постоянно в Кутаисе принца К. П. Ольденбургского, у которого имеется завод шампанских вин, вырабатывающий его на 150 тысяч рублей в год, а также на Окрос-Чардахи – «Золотую галерею», – остатки которой, ныне переделанные в жилой дом, находятся во дворе мужской гимназии. Из ближайших окрестностей Кутаиса следует упомянуть об образцовой ферме, расположенной у шоссе, где много редких растений, а также о берегах Красной речки, где находится прекрасная сталактитовая пещера, к сожалению закопченная дымом от огня, разводимого в ней пастухами, загоняющими сюда скот в жаркое время, и, наконец, Гелатский монастырь, расположенный в 8 верстах от города.

Гелатский монастырь для всей Грузии – то же, что Сергиево-Троицкая лавра для русских. Дорога из Кутаиса сначала идет по левому берегу вверх по Риону, который, вырвавшись из ущелья, кружится в своих высоких берегах, над самым обрывом. Проехав версты три, шоссе сворачивает вправо, в ущелье притока Риона, Цхал-Цители (Красной речки). Подъем с каждым шагом делается все круче, и наконец показывается монастырь, одиноко стоящий над самой вершиной лесной и скалистой горы. Его белые храмы и крепостные стены живописно вырезаются на фоне зеленых гор, под знойным куполом неба. От монастыря открывается удивительный вид на снеговой хребет Кавказа – до Казбека, на Черное море, на Аджарский хребет со снеговой вершиной Брутенбзели.

Монастырь, в котором сохранились три древних храма, основан в XI веке Давидом Возобновителем (1089–1125) в память присоединения Кахетии и побед над сельджуками и сначала служил просто обителью иноков, но в начале XVI века он был обращен в епископскую кафедру. По упразднении в Пицунде патриаршего престола в Гелатский монастырь были перевезены все сокровища. Пройдя через ворота, первая церковь, которую видишь, это – церковь Святого Георгия, самый древний памятник, затем следует собор Богоматери в средине обширного монастырского двора и, наконец, храм Святого Николая. Собор Богоматери очень напоминает собою Софийскую церковь Киево-Печерской лавры. Иконостас этого собора весь заставлен и завешан знаменитыми чудотворными иконами Грузии: тут и Хахульская Божья Матерь, и Ацхурская, и Бичвинтская, и Гелатская. Все они огромных размеров и неописуемого богатства. Внутри храм имеет шесть отдельных круглых сводов в обычной форме креста, кругом которых идут хоры; как стены, так и потолки украшены фресками, а алтарь украшен знаменитой мозаикой – изображением громадной фигуры Богоматери и двух ангелов. В алтаре замечательное Евангелие, писанное в IX веке на Афоне, с картинами на золотом фоне, крест с изображениями из Священной истории, два архиерейских посоха с частицами Животворящего Креста, а также замечательные золотые дискосы и чаши, осыпанные бирюзой, митра католикоса Максима, два креста царя Баграта, перстень царя Давида Возобновителя и т. д.

Посреди двора находится усыпальница грузинских царей – простая темная часовня из огромных грубых камней. Громадные плиты прикрывают собою простые гробницы царей Грузии: Давида Возобновителя, Тамары и других. В притворе часовни, у могил царей, находится один замечательный исторический памятник – железные ворота Дербента высотою в две сажени. На воротах выбита арабская надпись, гласящая, что они сделаны в 1063 году по повелению Шавира из династии Бень-Шедадов ганжинских. Этими воротами запирали знаменитые Каспийские ворота, то есть крепость Дербентского ущелья; они были взяты из Ганжи как трофей Давидом, отцом Давида Возобновителя.

Наконец, церковь Святого Николая, более поздняя, а вблизи развалины старинной колокольни и трапезной, от которой сохранились лишь наружные стены и портик с роскошной орнаментацией, поросшие плющом.

Посещение Гелата безусловно интересно; не говоря уже о том, что здесь все веет стариной, отсюда открываются дивные панорамы на лежащую внизу долину и хребты вечных снегов.

Возвращаясь к описанию мест, расположенных по линии Закавказской железной дороги, остановимся на станции Самтреди. От этой станции начинается ветка, соединяющая дорогу с Поти, по которой направляется большинство товаров, отправляемых за границу.

От Самтреди дорога очень живописна. Ближе к Батуму полотно проходит в виду моря, минуя несколько маленьких туннелей. Тут уже начинаются дачные места батумцев, среди которых надо отдать предпочтение Кобулетам, расположенным в 22 верстах от Батума. Перед Кобулетами на высокой скале, царящей над берегом, очень картинно вырисовываются развалины большой крепости. Зубчатые стены, башни с разбитыми амбразурами, почерневшие от копоти веков, живописно задрапированы шпалерами плюща. По преданию, Юстиниан построил здесь крепость, которая называлась Петра. Кобулеты славятся своими купаньями. Чем ближе к Батуму, тем богаче растительность и тем более сыро… Болотистыми местами и их спутником, маляриею, в особенности богата Чаква, где в настоящее время под культурой чая находится до 200 десятин земли, увеличивающиеся с каждым годом. В Чакве возможна культура самых нежных растений юга.

Наконец, перед самым Батумом, в 6 верстах, расположено дачное место, называемое Махинджаури. Оно раскинуто амфитеатром между двумя горными мысами: Кара-дере – со стороны Батума, и Ишимбурун – со стороны Чаквы. В Махинджаури много растительности, журчат ручейки, много дач и несколько десятков турецких жилищ. Махинджаури тем заслуживает особого внимания, что, несмотря на близость к Батуму, в нем не наблюдается заболеваний малярией. Махинджаури мало известен публике как климатическая станция, но ему предстоит, несомненно, большая будущность, как и другим уголкам Кавказского побережья, ожидающим только первых шагов оживления края и первых признаков благоустройства и предприимчивости. Может быть, это время теперь уже не за горами.

Черноморское побережье

Вновь образованная в 1896 году Черноморская губерния разделяется на три округа: Новороссийский, Туапсинский и Сочинский; она занимает пространство в 6455 квадратных верст с населением в 60 тысяч душ и заключается, главным образом, в побережье, длина которого немного более 300 верст, а ширина в южной части 50 верст, в северной – 15 верст. Общий характер губернии гористый, к морю спускающийся террасами. Почва как долин, так и возвышенностей состоит из особого сорта известкового камня, по местному названию – трескуна, и мало пригодна для хлебопашества. От Новороссийска к югу находятся большие залежи кремниевокислого известняка, служащего для приготовления цемента, что способствовало устройству двух громадных заводов в Новороссийске и франко-русской компании в Геленджике.

Растительность составляют дуб, бук, ясень, клен, граб, липа, дикая яблоня, груша, каштан; все эти породы принадлежат горным лесам, что же касается луговой флоры по склонам гор, то она крайне разнообразна. Тут можно встретить дикие розы, горные фиалки, гиацинты, тюльпаны, множество кормовых трав, которых некому есть, потому что скотоводством не занимаются.

Из диких зверей, которые водятся в изобилии в Черноморской губернии, кроме медведей, волков, куниц, шакалов, следует упомянуть о кабанах, охота на которых составляет излюбленное времяпрепровождение местных жителей. Попадаются и туры, живущие высоко на ледниках, олени, козы и серны, но не в том изобилии, как перечисленные выше.

Что касается виноделия и культуры винограда, то они особенно развиты в Новороссийском округе, и вообще северная часть побережья представляет собою одну из лучших местностей в мире для разведения виноградников. «Исследовав этот край, – читаем в докладе комиссии, назначенной для исследования побережья, – в климатическом, почвенном и топографическом отношениях, нельзя не прийти к заключению, что он предназначен природой производить вино высоких качеств и что это производство со временем будет одним из первостепенных источников богатства нового населения Западного Кавказа. Северо-восточное побережье по удобству виноделия и по обширности своей предназначено не только сделать ненужным ввоз заграничного вина, но производство этого продукта в будущем в состоянии достигнуть таких размеров, что можно будет выступить на мировом рынке конкурентом Франции. Наука в этом отношении, конечно, может дать указания, но эти указания будут приблизительны, потому что один и тот же сорт, посаженный в двух различных местностях, имеющих одинаковую почву, климат и местоположение, дает совершенно различные результаты. Науке не удалось уловить все те оттенки физических и химических свойств почвы, все те бесчисленные колебания климата и местоположения, которые имеют нередко решающее влияние на качество продукта. Что же касается этого края, то трудно отыскать в мире какую-нибудь хотя бы несколько сходную местность. Ни Бургонь, ни Шампань, ни Рейнская область, ни Венгрия, ни Кахетия, а тем более Крым не могут служить примером и образцом для подражания в нашем крае».

Прежде чем перейдем к описанию главного города губернии, Новороссийска, скажем несколько слов об Анапе, приморском городке Кубанской области, расположенном по берегу Черного моря, близ устья реки Бугур, в 40 верстах от Новороссийска. Сюда съезжается уже много курортной публики: летом на купанья, которые тут действительно хороши, а осенью – на виноград, который здесь необыкновенно дешев. После дороговизны Ялты публика, не располагающая большими средствами, ищет на побережье моря другие места и в маленькой Анапе находит все необходимое. Неудобство Анапы то, что она может служить только летним курортом, потому что пароходы в осеннюю и зимнюю непогоду не всегда рискуют заходить в открытую и опасную Анапскую бухту.

Новороссийск, главный город губернии, расположен при бухте Черного моря. В 1722 году здесь была построена турецкая крепость Суджук-Кале, взорванная в 1812 году русскими войсками, а к началу 30-х годов XIX века на развалинах ее возродился русский укрепленный город. В настоящее время город, имеющий население около 23 тысяч, заметно растет, вместе с тем увеличивается и его жизнедеятельность, чему много способствуют развитие нефтяной промышленности и постройка в 1894 году элеватора вместимостью до 4 миллионов пудов хлеба, устройство которого способствовало более широкому отпуску за границу зерна и масляничных семян.

Своим возрождением и широкой будущностью Новороссийск всецело обязан железной дороге, соединившей его с общей сетью железных дорог, а проведенная в 1898 году новая Тихорецко-Царицынская железная дорога, соединившая Черное море с Волгой, увеличила еще более жизнедеятельность этого портового города.

О том, какую ведет Новороссийск торговлю – главным образом, хлебом с иностранными государствами, – можно судить по предлагаемым цифрам: в 1901 году в Новороссийск приходило английских пароходов – 187, греческих – 59, итальянских – 40, французских – 30, германских – 25, бельгийских – 14, русских (дальнего плавания) – 12, датских – 8, турецких – 7, норвежских – 6, австрийских – 5, голландских – 2, шведских – 1 и испанских – 1, которые вывезли за границу: зерна – 36 040 510 пудов и нефти – 10 701 153 пудов. Цифры сами за себя говорят, какая оживленная жизнь кипит в Новороссийске во время отправки хлеба.

Что касается ввоза в Россию заграничного товара через Новороссийск, то он в том же 1901 году выразился в цифре 1 365 000 пудов, причем одной из важных статей был увеличивающийся с каждым годом ввоз земледельческих орудий и машин из Филадельфии и Нью-Йорка. Будущность Новороссийска, отнявшего всю торговлю у Феодосии, на которую возлагалось так много надежд, несомненно, блестяща; единственной помехой для него является ужасный и свирепый норд-ост – вихрь, ураган, приносящий много опустошений городу и дующий с одинаковой силой по три, а то и по шесть и двенадцать суток, причем зимний – самый страшный. Весенние и осенние норд-осты переносятся сравнительно легче зимних, летние же – это жаркий ветер-вихрь, несущий смерть всей растительности.

«Визг, вой, шум, треск, когда он срывает крыши с домов, валит телеграфные столбы, гонит и переворачивает, как дети игрушки, груженые вагоны, – говорит господин С. Васюков в сочинении „Край гордой красоты“, – опрокидывает людей и экипажи с лошадьми, когда из дома выйти нельзя, потому что грозит верная, если не смертельная опасность».

Собственно говоря, город Новороссийск неприветлив. Турист, который попадает в него, спешит при первой же возможности уехать – так надоедливы его вечно несущаяся по грязным улицам пыль, его летняя нестерпимая жара. Он состоит как бы из трех частей: элеватор с прилегающими к нему постройками, так называемый французский городок Стандарт, где расположен цементный завод, и собственно город, лежащий на горе в западной части недалеко от бухты.

В городе имеются все казенные учреждения, театр, а на главной Серебряковской улице и базаре сосредоточены лучшие гостиницы и магазины.

Новый порт устроен очень удобно и защищен молом. Бухта глубокая, позволяющая подходить самым большим океанским пароходам.

От Новороссийска начинается так называемое Голодное шоссе, построенное генералом Аненковым в 1891 году – голодный год, – которое идет по всему побережью до самого Сухума. Недалеко от Новороссийска с парохода видна Михайловская станица, бывшее Михайловское укрепление, славное в летописях русской истории по подвигу офицера Лико и рядового Архипа Осипова.

В 38 верстах от Новороссийска по шоссе расположен Геленджик, маленький курорт, куда ездит на купанье небогатая трудящаяся интеллигенция. Заселение Геленджика (название происходит от турецкого слова, означающего в переводе «маленькая невеста») относится к 1831 году, когда здесь было заложено русскими войсками укрепление, уничтоженное вместе с другими приморскими крепостями и занятое горцами в 1853 году. В 1857 году Геленджик вновь был занят русскими, а с 1864 года начинается правильное его заселение пришедшими из-за Кубани семьями теперь упраздненного шапсугского батальона, которые получили по 20 десятин на каждую мужскую душу. С проведением шоссе через Геленджик местечко это оживилось, стали строиться цементные заводы, подыматься цены на продукты, которые ложились, конечно, на тех, кто приезжал сюда пользоваться морскими купаньями, и в настоящее время спекуляция довела до того, что мы видим в любом курорте: та же дороговизна, то же желание коршуна-домовладельца или торговца – сорвать за все, что можно. Из окрестностей интересен «фальшивый Геленджик», названный так потому, что он имеет небольшую бухту с очертаниями, очень похожими с моря на те, которые имеет настоящий Геленджик: как та, так и другая бухты имеют при входе в море с южной стороны толстый, а с северной – тонкий лес. Еще далее, верстах в 18, на берегу моря расположено ущелье, называемое Джанхот – излюбленное место курсовых.

Помимо шоссе с Геленджиком поддерживают сообщение и пароходы Русского общества пароходства и торговли, совершающие круговой рейс.

После Геленджика следует Джубга, раскинутая в долине реки Джубги, в лесистой местности, окруженной хребтом Кавказских гор. Джубга до 1892 года, когда туда впервые стали заходить пароходы крымско-кавказской линии Черного моря, представляла собой небольшой поселок, в котором жило около 40 беднейших русских семейств из разных неудачников, теперь же насчитывается более 150 домов переселенцев. Джубга по своим климатическим условиям стоит выше Геленджика и в последние годы стала привлекать лиц, ищущих летнего отдыха, уединения и покоя. Курортная публика устраивается у поселян, платя за дом в 3–4 комнаты 15 рублей в месяц, а за комнату со столом – 25 рублей в месяц. Джубга славится табаководством.

Следующая остановка после Джубги – Туапсе, называвшееся ранее Вельяминовским укреплением. Последнее было выстроено для воспрепятствования сношениям горцев с турками, особенно торговле рабами и оружием. В 1840 году горцы напали на укрепление и, изрубив обессиленный от лихорадки гарнизон, ушли, разграбив форт. Вскоре форт был отстроен вновь, но во время Восточной войны 1854 года был взорван и покинут. При покорении приморских черкесов в 1864 году генерал Гейман занял Вельяминовский пост и сделал из него базис для своих операций. В 1875 году укрепление было переименовано в посад, а с образованием Черноморской губернии – в Туапсе, что означает по-персидски «персик». С Туапсе начинаются и богатая растительность, и горы, покрытые зеленью, в противоположность Новороссийску и Геленджику.

Туапсе расположено на холмистой местности у правого берега речки того же названия и представляет собой довольно миленький уголок. Широкие улицы, масса зелени, чистота – все говорит в пользу этого посада. Имеются церковь, два двухклассных училища – мужское и женское, городское управление, окружная больница, почта, казначейство, две гостиницы, типография, общественное здание, масса магазинов самого разнообразного характера. Жителей – 1419, из них коренных – 290. Вблизи Туапсе среди зеленых гор виднеется здание Варваринского пятиклассного училища плодоводства, виноградарства и виноделия, открытого в 1898 году на средства Министерства земледелия и государственных имуществ, комплект учащихся которого пока доходит до 70 человек. Немного далее, в 5 верстах от посада, находится прекрасно сохранившийся дольмен.

Дольмены ранее признавались археологами за алтари или жертвенники, но в действительности они были каменными гробницами доисторического времени. В простейшей своей форме дольмен состоял из пяти каменных плит и представлял собою род запертого каменного ящика: на четырех плитах, поставленных стоймя, лежала пятая. В передней, поперечной плите обыкновенно прорезывалось круглое отверстие. Материал, из которого складывался дольмен, был различный, смотря по местности: в Дании и Бретани – гранитные плиты, в Центральной и Южной Франции, Голландии, Испании – известковые. Что касается дольменов, находящихся на этом побережье, то черкесы считают их жилищами каких-то карликов, основываясь, по-видимому, на малой величине отверстия в них (с человеческую голову), казаки же называют их «богатырскими» могилами, так как только богатыри могли стаскивать с гор, по их мнению, такие каменные глыбы весом в сто и более пудов. В этих дольменах находили кости людей, похороненных, по-видимому, в сидячем положении и отличавшихся высоким ростом и крепким сложением. Находили при них черепки глиняной посуды, каменные бруски, кольца, стрелы, зеркальца, а найденная в одном из дольменов босфорская монета Рискупориса IV 215 года до Рождества Христова дает возможность определить хотя бы приблизительно эпоху кавказских дольменов.

Чтобы добраться к дольмену, находящемуся у Туапсе, нужно пройти по густой чаще дубовой рощи; на угрюмом, лишенном солнца месте расположены огромных размеров каменные плиты. Стены этого богатырского дома ушли частью в землю, а гигантская по величине и толщине крыша производит впечатление сурового величия.

Туапсе пока еще не заражено специфическим запахом «модных курортов», и его можно рекомендовать как хорошее место для летнего отдыха.

Следующий за Туапсе курорт – это «знаменитое» Сочи, получившее свое название от слова Соатше – так называлось черкесское племя, заселявшее прежде это место. Сочи расположено при устье речки того же названия и с севера и северо-востока защищено отрогами Кавказского хребта, покрытыми густыми лесами. Жителей в этом посаде – 1809, из них коренных – 91 и пришлых – 1308.

Благодаря своему живописному положению и климатическим особенностям Сочи имеет богатое будущее как дачное место и климатическая станция. Средняя температура года +13,6°. Сезон для климатической станции – с 15 апреля по 1 декабря, и по условиям своим Сочи может быть сравнено с приатлантическими Пиренеями и Западной Францией. Сочи – один из прелестнейших уголков Черноморского побережья. Широкая сочная долина врезается глубоко в хребты гор, и ее отлогие скаты, покрытые красивыми долинками, виноградниками, кипарисами, составляют собою очень эффектные ворота в этот живописный горный проход. Православный храм с высокой колокольней весело вырезается на зелени садов своими изящными белыми башнями; храм построен на средства московских фабрикантов Мамонтова, Хлудова и др. Сочи – незаменимое место для дачи, цветущее, плодородное, с живописными окрестностями и с неизбежными лихорадками.

«Общественная жизнь, как и общественная деятельность, развита в Сочи в слабой степени. Чопорность и скука напоминают атмосферу всякого модного курорта. Шикарные туалеты дам, франтоватые костюмы кавалеров вместе с их скучающими, унылыми лицами, жара, постоянная почти влажность – вот впечатление жизни улиц и бульваров. Если бы не богатая, роскошная растительность и живописные горные виды, совсем грустно было бы жить в Сочи. Прибавить к этому частые дожди и глинистую почву, да угрюмый каменистый берег моря с постоянным прибоем, во время которого трудно и крайне неудобно купаться, то удобства и привлекательность Сочи представляются сомнительными. Дороговизна, плохое качество жиз ненных продуктов, всевозможного рода барышничество, земельная спекуляция, продажа и перепродажа участков и планов, все это – печальные особенности модного курорта» (Васюков С. Край гордой красоты).

Несмотря на все, мода взяла свое, и земля дорожает с каждым годом: в настоящее время, начиная с 8 рублей, доходит в лучших местах до 30 рублей за квадратную сажень.

Жизнь в Сочи очень дорога, в особенности во время съезда, осенью. Цены в гостиницах, которых в Сочи семь вместе с меблированными комнатами, доходит до 15 рублей, то же самое можно сказать и о столе. Лучше устроиться в частных домах, где можно в среднем получить сносную комнату за 35–40 рублей в месяц. Имеются, конечно, общественное собрание, библиотека, народная бесплатная читальня в память Пушкина, народный дом с театральным залом, училища, городская больница, а в недалеком будущем предполагается открыть мужскую прогимназию, на что городом ассигновано 8 тысяч рублей и отведен участок земли в 2 тысячи квадратных сажен.

Что касается климата Сочи, то он мягкий, хотя и влажный. Флора крайне разнообразна: тут масса роз, которые цветут даже в декабре, лимоны, пальмы, маслины, магнолия, лавр и наряду с этим дубы и буки. Небольшие уютные домики утопают в роскошной зелени садов, и воздух наполнен ароматом, а ко всему этому синее небо, сочная зелень и яркое, блестящее южное солнце.

Из окрестностей Сочи, многие из которых заслуживают особого внимания, следует упомянуть об опытной станции Министерства земледелия с питомником декоративных и фруктовых садов; крупные имения государя императора, Вардане, имение бывшего наместника Кавказа, великого князя Михаила Николаевича; имение великого князя Константина Константиновича и др.

По дороге от Сочи к Адлеру расположены культурные участки, принадлежащие лицам или родовитым, или высоким по занимаемым должностям: князьям Юсуповым, князю Оболенскому, князю Долгорукому, графу Бобринскому, председателю Комитета министров С. Ю. Витте, министру путей сообщения князю Хилкову, князю Ливену, князю Гагарину, господину Щербатову и др.

Недалеко от Сочи, в 2 верстах от шоссе, на реках Мацесте и Агуре, имеются богатейшие серные источники, находящиеся пока в первобытном состоянии, но которых ожидает богатая будущность. Источники эти вытекают из двух гротов, идущих горизонтально из глубины гор, образуя при выходе природные ванны. Здесь в сентябре 1902 года министром А. С. Ермоловым устроено небольшое ванное здание, в которое по трубам проведена минеральная вода.

Не доезжая 12 верст до Адлера, расположен город Хоста, искусственно созданный Н. С. Абазою, в котором всего 200 душ населения, фельдшерский пункт да гостиница, – вот и весь город. Назначением этого города было дать необходимых работников для оживления культурных участков.

Недалеко от Адлера дорога разветвляется: одна идет на Адлер, другая – на Красную поляну, до которой 50 верст.

Адлер в настоящее время селение, ранее был крепость – Святого Духа, из стен которой построена церковь; вблизи нее находится братская могила 11 нижних чинов, убитых при бомбардировании села Адлер во время войны 1877–1878 годов. Занятие Адлера русскими войсками относится к 1837 году и памятно русским потому, что при этом был убит один из известных русских писателей того времени Марлинский (Александр Бестужев), служивший офицером и бывший в это время адъютантом начальника штаба Кавказского корпуса Вольховского.

Адлер расположен на низменном месте и по красоте много уступает Сочи: тут нет ни обрывов скал, ни храмов, ни хорошеньких дач с барскими садами. Жизнь в Адлере дешевле на 20 процентов, чем в Сочи. Кроме гостиниц можно устроиться у адлерских поселян, платя за комнату по 8-10 рублей в месяц. В настоящее время здесь имеются училище, почтовая контора и довольно хороший базар. Население самое пестрое: тут встретишь и турок, и греков, и грузин, и русских земледельцев – крестьян Херсонской и Бессарабской губерний, поселенных в 1869 году в горах, откуда они в 1878 году были переведены в Адлер с наделом по 9 десятин на двор.

Между Адлером и Сочи помимо пароходов поддерживается ежедневно сообщение в дилижансах, по 80 копеек с человека за конец.

Дорога от Адлера до Гагр очень живописна: синее море, скалы и речки сменяют одну картину другой. Не доезжая 10 верст до Гагр, кончается Черноморская губерния и начинается Абхазия – Сухумский округ.

Ныне модный курорт Гагры, в древности Пагры, принадлежит к числу греческих колоний на берегу Черного моря, основанных в VII веке до Рождества Христова. Гагры лежат на берегу моря, у входа в глубокое ущелье того же названия, в котором в древние времена высилась крепость для защиты от морских пиратов, самое же ущелье, по словам Скасси, служило единственным, хотя и тесным сухопутным проходом, через который черкесы делали свои набеги на Абхазию, и потому еще Сафар-бей Шервашидзе находил необходимым обеспечить Абхазию, заняв гагрское ущелье русскими войсками. Здесь вновь были выстроены укрепление и лазарет, просуществовавшие до 1876 года.

«Пришли русские, и страна, – говорит профессор Пастернацкий, – имевшая более чем 2000-летнюю древность, опустела. Каким-то смертельным холодом веет от этих серых развалин. Зловеще высятся над ними неприступные горы. Кругом ни звука, кроме глухого ропота горного потока да грозного раската морских волн, подступающих к развалинам как бы с намерением окончательно стереть Гагры с лица земли». В древности Гагры, будучи укрепленным фортом, были окружены двойными стенами, которые отделялись друг от друга длинною галереею, и тянулись от моря до скалы. Вход через эти стены вел в массивные, хотя низенькие круглые башни, примыкавшие к стенам и служившие жильем.

Из памятников в Гаграх уцелела лишь церковь, построенная из того же камня, из которого построены стены и башни. От этой церкви остался корпус, имеющий одни полузакрытые, полукруглые хоры в восточной части, сени с западной части и два портика извне. Виноградные лозы и ползучие растения гирляндами вьются на ее грубых стенах; фиговое дерево, пробившись на самом верху свода, увядает от старости.

По некоторым данным можно допустить, что под укреплением существует громадное подземелье, а легенда добавляет, что там, в недоступных комнатах, зарыты богатства. Турист, посетивший Гагры лет двадцать назад, описывает их так: «Не весела была здесь жизнь в то время (во время занятия русскими), не весела она и теперь. Гагры состоят из каменной крепости, построенной из крымского привозного камня, нескольких домов, расположенных на площадке впереди ее, и нескольких духанов. На берегу разведен бульвар. Сообщение с остальным миром производится только водою на „Эльбрусе“ и „Псесуапсе“, приходящих два раза в месяц, да на „Звездочке“, которая делает рейсы между Гаграми и Поти, смотря по надобности».

А теперь к югу от развалин вырос блестящий курорт, воздвигнуты чудные гостиницы, пароходы ежедневно заходят, привозя и увозя бар с хорошими средствами. Людям среднего достатка жить в Гаграх немыслимо, можно приехать на один-два дня, чтобы осмотреть, и уехать. Чудное здание гостиницы построено на скале, на высоте 75 футов над уровнем моря; стены ее сложены из тощего цемента толщиною в 15 сантиметров.

В гостинице 70 номеров по цене от 12 рублей до 1 рубля 25 копеек в сутки, устроенных по последнему слову строительной техники; в каждой комнате телефон, электрическое освещение, автоматический аппарат, регулирующий температуру, сигнализационный аппарат для предупреждения о пожаре и т. д. Роскошная мебель в номерах выписана из Вены. Перед гостиницею разбит парк с аллеями из пальм, украшенными множеством фонтанов. Всюду электрическое освещение. Рядом с гостиницей ресторан, в котором помещаются бильярдные и карточные комнаты, читальня и прочее. Так как все продукты привозятся из соседних городов и преимущественно высокого качества, то цены в ресторане довольно дорогие.

В Гаграх все хорошо – и удобства для публики, и богатые живописные окрестности, и парки, и фонтаны, только одного недостает… хорошего климата. Если со временем удастся постоянною настойчивою борьбою уменьшить заболевания малярией, этого бича всего побережья, и в конце концов осушить близлежащие за горами болота, рассадник ее, то Гагры займут первое место и затмят собою и Ялту, и другие курорты; а в деле оздоровления роскошных и плодородных мест побережья в последнее время сделано много.

Идеей устройства в Гаграх курорта мы обязаны его высочеству принцу А. П. Ольденбургскому, в пользовании которого находится огромная площадь в 15 тысяч десятин удобной и неудобной земли. Земли эти принадлежат Министерству земледелия и государственных имуществ и сданы принцу на десять лет. Из числа этих земель 1 тысячу десятин его высочество может продать посторонним лицам, чтобы эти средства употребить на развитие курорта, и 1 тысяча десятин поступает в собственность принца Ольденбургского по установленной министерством цене (30 тысяч рублей десятина). В настоящее время нарезаны участки по 1 десятине, которые продаются по цене 15–20 тысяч рублей, но пока находится мало охотников, что объясняется дороговизною, и всего продано несколько участков.

В заключение о Гаграх надо добавить, что над морем, на грандиозном утесе, построен дворец принца Ольденбургского, который является как по архитектуре, так и по роскоши удивительным. Недалеко от Гагр, влево от берега реки Бзыбь, в трех верстах от конечности мыса Пицунды и в одной версте от берега, расположен древний Пицундский храм, возобновленный Ново-Афонским монастырем. Еще в I веке до Рождества Христова, по Страбону, в этих местах был великий город в 30 верст окружности, Питиунт. Недалеко от берега в лунообразной бухте, заросшей сосновым лесом, в 551 году византийским императором Юстинианом I, по свидетельству Прокопия, был построен величественный храм Святой Софии, образцом для которого приблизительно послужил константинопольский Софийский храм в уменьшенном размере, какое название удержалось за ним до XVI века; а самый мыс именовался мысом Святой Софии (capo santa Sophia). Мысль о восстановлении храма относится к 1822 году, когда император Александр I поручил А. П. Ермолову возобновить храм, но военное положение Абхазии помешало осуществлению этой мысли. В 1830 году, когда русские заняли Пицунду, на престоле было найдено грузинское Евангелие XV столетия, хранящееся в настоящее время в Публичной библиотеке в Санкт-Петербурге. Вопрос о восстановлении храма был вновь поднят в 1846 году по ходатайству одесского общества древности, на что и было отпущено 35 тысяч рублей, но возникшая затем Восточная война помешала этому, и только в 1869 году удалось воспроизвести его по первоначальному плану, без изменения архитектуры. С присоединением Пицундского храма по высочайшему повелению с поземельным наделом в 1049 десятин к Ново-Афонскому монастырю было докончено то, чего за отсутствием средств нельзя было сделать раньше.

Вид с моря на окрестности храма восхитителен. Вправо расстилается великолепная долина, которая едва заметно поднимается к горному хребту, покрытому зеленым лесом, а из-за него встает снежный Кавказский хребет с красавцем Эльбрусом; а у подошвы его проходит ущелье, из которого вытекает река Бзыбь.

Небольшое местечко Гудаур, следующая остановка после Гагр, – один из красивейших уголков побережья. Небольшие домики, раскинувшись на ровном месте, утопают в садах, а на фоне – две огромных, покрытых зеленью горы; сходясь, они образуют щель, сквозь которую открывается очаровательная панорама снеговых гор. Характер населения самый разнообразный: на прямых и широких улицах вы встретите и типичных абхазцев, и греков, и турок, и русских. Небольшая православная церковь на берегу моря говорит о преобладающем элементе населения этого уголка. Гудаур – центр ловли устриц, благодаря присутствию поблизости нескольких богатых устричных гряд. Пока еще можно там прожить недорого, но со временем, если пыл устройства курортов на побережье коснется и этого чудного уголка и превратит его в шаблонную Ялту, беги, скромный приезжий, куда-нибудь подальше, где нет еще ни чудных гостиниц, ни декоративной флоры, ни фонтанов и парков с электрическим освещением, а где только природа – не исковерканная, а девственная.

Следующим чрезвычайно интересным и важным на побережье пунктом является Новый Афон. Вид на него с моря очарователен. На склоне величественных гор, защищающих монастырь от северных холодных ветров и покрытых густою зеленью, среди которой выделяются масса кипарисов и рощи масличных деревьев, рисуется большое трехэтажное здание нового нагорного монастыря, построенного четырехугольником, по примеру всех афонских строений. На переднем фасаде этой постройки высятся купола с вызолоченными крестами трех церквей. Из-за этой наружной постройки нагорного монастыря величественно возвышаются над всей окружающей местностью стены и купола громадного собора во имя святого великомученика Пантелеймона, с четырьмя приделами. Вниз от нагорного монастыря по террасам тех же гор, спускаясь к морю, белеют постройки прежнего монастыря, которые заканчиваются рядом каменных строений у самого моря, причем двухэтажное здание гостиницы для приезжающих занимает самое большое место. Над монастырем возвышается гора, называемая Иверскою. С нее открывается роскошный вид на море и строения монастыря.

Пароходы, поддерживающие сообщение с Новым Афоном, не подходят к его берегу, и пассажиры, чтобы попасть в монастырь, должны сперва совершить небольшое путешествие в тяжелых монастырских баркасах. На пристани, прочно устроенной на железных сваях, приезжих встречают гостиники-монахи. В конце ее помещается красивая часовня, построенная на том месте, где настоятель монастыря архимандрит отец Иерон имел счастье встретить их императорских величеств при посещении ими монастыря 24 сентября 1888 года. Часовня воздвигнута в память чудесного избавления их величеств от угрожавшей 17 октября 1888 года опасности.

Пройдя пристань, посетители через святые ворота входят в монастырский двор и, миновав ряд построек, по лестнице вступают в каменный корпус гостиницы, отделанной просто, но уютно. Комнаты светлые, с кроватями, покрытыми чистым бельем.

День в монастыре распределяется следующим образом. В час ночи посетители гостиницы приглашаются в церковь. «Бдения время, молитв час!» – раздается у дверей голос послушника. Вставать не считается обязательным, и исполняется это аккуратно только теми, которые говеют. Резкие, унылые удары колокола, раздающиеся среди ночной тишины, нарушаемой только шумом морских волн, мелькающие силуэты иноков, направляющихся в храмы, едва заметные очертания грандиозных скал – все это охватывает душу каким-то трепетом. Служение начинается полуношницей, за которой следует утреня, затем ранняя обедня, оканчивающаяся в 6 часов утра, и, наконец, за нею – поздняя.

По окончании богослужения посетители приглашаются к чаю. В большой светлой, по шесть окон с каждой стороны, столовой, находящейся тут же при номерах, накрываются два стола, идущих через всю комнату. Ряды чайников с кипятком и чаем, белый и черный хлеб, сахар в изобилии предоставляются в распоряжение посетителям. Желающим чай подается и в номер. В 11 часов подается обед, состоящий из трех блюд, причем одно постоянно – рыба, свежая или копченая (судак). Во время сезона фруктов подаются арбуз, яблоки и проч. Красное виноградное вино и квас усердно наполняются, раз только посуда опустевает от содержимого. В 3 часа чай и в 7 часов вечера ужин – повторение обеда.

Гостиница делится на три отделения, которым богомольцы дали названия: дворянское, купеческое и простонародное. Каждое имеет свою кухню. Богомольцы из простого класса ходят в общую трапезную, в которой одновременно питаются и духовным брашном, так как во время трапез при полной тишине ведется чтение поучений или житий святых. Все проживающие в монастыре пользуются совершенно безвозмездно и помещением, и пищей; в коридорах же гостиницы вывешено извещение, что желающие благодарить за проживание могут вносить свои пожертвования или лично отца игумену, или через гостиника, для чего имеется книга, куда каждый жертвователь и записывает свою лепту. Больные богомольцы, желающие получать особую пищу, испрашивают благословение отца игумена и тогда получают особые кушанья.

Самое интересное место в Новом Афоне – это водопад. Выйдя из монастырских ворот и минуя все постройки, вы входите в роскошную кипарисовую аллею, в конце которой помещается церковь во имя святого апостола Симона Канонита, и тут же около нее водопад. Древняя, возобновленная церковь Симона Канонита в настоящее время приняла вполне благолепный вид. В недрах этого храма, по преданию, сохранившемуся у абхазцев, почивают мощи святого апостола, и, несмотря на полное уничтожение к началу нынешнего столетия христианства в Абхазии, богомольцы чтили ее ежегодным посещением. Но всеразрушающее время коснулось и этой старины Абхазии, и церковь начинала уже походить на живописную развалину. А. Н. Муравьев, посетивший в 1840-х годах развалины древней Анакопии (Никопсии), описывает ее так: «Мы вышли на берег, чтобы посетить церковь, на которую указывает местное предание как на место погребения св. апостола, и долго искали ее посреди развалин Никопсии, ибо, по незнанию языка, не могли объясниться с жителями, дико на нас смотревшими. Нам пришло на мысль, что она должна быть в горном замке, и мы уже хотели туда подыматься, как один из проводников с ближайшего казачьего поста вызвался указать нам желаемую церковь. Он возвратил нас к развалинам Никопсии и позади ограды вывел на довольно обширную поляну, усеянную также обломками. Она была ограждена прибрежными возвышенностями реки Псыртсхи, которая омывала своими волнами дикое, живописное место, как бы нарочно созданное природой, чтобы принимать на жительство людей. Посредине площадки стояла церковь, небольшая, но почти совершенно уцелевшая, кроме обвалившегося купола; западный ее притвор был завален камнями и зарос дикими растениями, как и самая вершина церкви; вход – от южного придела, над коим виден еще полуистертый лик Спасителя. Устройство храма совершенно греческое, с тройным разделением алтаря и полукружием горнего места; поразительна тонкость стен, выложенных из римского кирпича, и высота стройных сводов, которые опираются на чрезвычайно легкие столбы. Живопись уже стерлась, но на западной стене еще видны Успение Богоматери и два мученика. Гробницы апостольской нельзя распознать, но, предполагая, что святые мощи положены были, по древнему обычаю, под самым престолом, я помолился над тем местом, где он стоял, и призвал имена обоих апостолов: Симона и Андрея, просветивших эту страну».

Мысль об устройстве в Закавказье Ново-Афонского монастыря принадлежала настоятелю русского Афонского Пантелеймонова монастыря архимандриту отцу Макарию и духовнику его – иеросхи-монаху отцу Иерониму. Бывший в то время посланник и полномочный министр при Оттоманской Порте граф Н. И. Игнатьев принял очень благосклонно предложение и взял на себя ходатайствовать о его осуществлении. Ходатайство имело благоприятный исход, и уже в сентябре 1875 года с разрешения его императорского высочества великого князя Михаила Николаевича, бывшего тогда наместником Кавказа, посланными с русского Афонского Пантелеймонова монастыря иноками было осмотрено и выбрано место на развалинах Анакопии, у древнего храма Святого Апостола Симона Канонита, на берегу речки Псыртсхи, в виду дикого и живописного ущелья и развалин крепости Аспара, которая, по преданию, была основана еще в III веке от Рождества Христова римским императором Траяном.

Получивши землю, монахи тотчас же приступили к заготовлению материалов для восстановления древней церкви и других монастырских построек.

В конце того же 1875 года приехал со старого Афона в качестве эконома и архитектора отец Иерон и приступил к сооружению большой двухэтажной постройки, где ныне находятся гостиница и церковь во имя Покрова Пресвятой Богородицы; постройка эта благодаря неусыпным заботам отца Иерона была через год окончена. Церковь Святого Апостола Симона Канонита была возобновлена в 1882 году.

Водопад, находящийся около церкви Симона Канонита, представляет собой искусственное сооружение. Из озера, образовавшегося вверху ущелья заграждением реки Псыртсхи, вода поверх плотины падает вниз красивым водопадом и затем по каналам разводится в разные места для удаления нечистот нижнего монастыря, для поливки садов, огородов и даже на протяжении двух верст посредством чугунных труб на кирпичный завод.

В начале плотины, к которой ведет от водопада каменная лестница, в скалу вбита каменная доска в ознаменование посещения этого места императором Александром III. Дорога, идущая над краем озера, выходит к реке Псыртсхе, протекающей ущельем среди развесистых деревьев. Недалеко отсюда находится на отвесной скале поросшая зеленью пещера, которая, как говорит абхазское предание, принадлежала святому апостолу Симону Канониту. Действительно, высеченный на стене ее четырехконечный крест свидетельствует о ее глубокой древности.

Но вернемся к истории монастыря. Во время турецкой войны по приказанию начальника сухумского военного отдела монастырь был оставлен, а братия, желая чем-либо помочь, примкнула к санитарному отряду.

По окончании турецкой войны иноки вернулись в старое пепелище и с тою же энергиею, как и в первый раз, принялись восстанавливать из развалин прежние постройки. В один год была вновь отстроена церковь во имя Покрова Пресвятой Богородицы, и началось в ней богослужение по афонскому уставу. В 1883 году были начаты постройки по возведению нового нагорного монастыря во имя великомученика и целителя Пантелеймона. Сооружение этих грандиозных построек продолжалось семнадцать лет, и они были освящены 28 сентября 1900 года, в день, совпавший с двадцатипятилетием основания Ново-Афонского монастыря.

В громадных четырех корпусах, окружающих новый нагорный собор, помещается братия. С балкона одного из корпусов, выходящего фасадом на море, открывается дивная картина: внизу раскинулись постройки монастыря, подходя к самому берегу, а дальше безбрежное море, горизонт которого сливается с небом.

Значительный интерес в монастыре представляет трапезная. Это – большое светлое помещение, уставленное столами; у каждого прибора кладут по большому куску хлеба и ставят жестяные кувшины с местным виноградным вином, кружки с водою и миски с супом, каждая на четыре человека. Стены трапезной украшены живописью – работы монахов-живописцев. Обед происходит при следующей обстановке. Сперва раздается колокольный звон; он возвещает о выходе отца игумена из внутренних покоев. Настоятель входит в трапезную в черной одежде, с золотыми крестами и с большим посохом в руках. Впереди его идут два священника с зажженными свечами в золотых светильниках, за ним священник с частицами святого хлеба, которые и кладет на трапезный стол; конец мантии настоятеля несет один из монахов.

После того как прочитают житие святого, память которого чтится в описываемый день, все садятся за столы. Трапеза происходит при молчании присутствующих, нарушаемом только чтением поучений монаха на особо возвышенном месте. Послушники, служащие при столах, быстро меняют кушанья и ставят другие. Трапеза оканчивается очень быстро. По-нашему, по-мирскому, можно успеть в это время съесть одно горячее. По окончании трапезы при пении и колокольном звоне игумен, а за ним вся братия двигаются к выходу, причем настоятель, став у дверей, благословляет всех мимо проходящих.

Новый Афон замечателен также своими прудами, обсаженными по берегам прекрасною растительностью; по тихим волнам их гордо, величаво, вытянув шеи, плавает множество лебедей, придавая красоту и поэтичную окраску этому месту. В прудах разведена масса рыбы, которую ловят только в крайних случаях, по благословению отца настоятеля, для приехавших почетных гостей; для довольствия братии рыба приобретается из разных мест Кавказа, преимущественно с берегов Каспийского моря, где, кажется, у монастырей есть свои промыслы. Иногда же иноки сами отправляются рыбачить, и, если на следующий день за обедом в гостинице подается свежая отварная рыба, то это значит, что улов был хороший.

От виноградников, расположенных на горе, вправо извивается дорожка на Иверскую гору, на вершине которой высятся три башни и развалины крепости Аспар, построенной римлянами в III веке от Рождества Христова. В расщелинах крепости растут деревья, стены и верхи бойниц покрыты мхом. В нише одной из развалин целая куча черепов, сложенных в беспорядке и защищенных спереди стеклянным окном; прибитая сбоку надпись гласит следующее:

Любовно просим вас,

Посмотрите вы на нас.

Мы были все, как вы,

И вы все будете, как мы.

Живущие тут два монаха угощают приходящих чаем, который после значительного подъема на гору пьется с большим аппетитом.

На самой верхней точке горы устроена площадка, с которой открывается очаровательный вид на лежащий глубоко внизу монастырь, на берега, убегающие от монастырской пристани массою извилин, на могучий простор изумрудного моря, на зеленые горы с их склонами, перевалами и ущельями.

Монастырь ведет очень обширное хозяйство и имеет кирпичный и свечной заводы, лесопильню и каменоломни.

В верстах двух от монастыря, высоко на скале, среди ползучей зелени, среди деревьев, растущих по камням, словно прилепленный, висит на воздухе небольшой домик, называемый «Ласточкино гнездо» и служащий жилищем для главного садовода монастыря. Домик состоит из двух комнат. В одной живут послушники, а другая, с балконом на море, убранная заботливою рукою, служит летней резиденцией отца садовода. Комната убрана массою картин, фотографий, и в центре их находится несколько свидетельств о наградах, полученных монастырем за выставленные им на выставках садоводства и плодоводства экспонаты.

Самое интересное в келье отца садовода – это Голгофа. На природной скале вышиною аршина в полтора, оставленной при постройке домика, поставлен крест в полтора аршина вышины с написанным масляными красками изображением распятого Иисуса Христа и внизу коленопреклоненными фигурами, писанными на дереве и вырезанными по контурам; ниже вделан в скалу череп.

Чтобы осмотреть великолепный монастырский сад, необходимо от «Ласточкина гнезда» спуститься вниз. В этом саду много экзотических растений, масличные, а также лимонные и апельсиновые рощи, дающие превосходный урожай. Необыкновенную красоту сада дополняют цветущие деревья, магнолии, бассейны и фонтаны. Ограда сада почти вся из кустов олеандра и роз. А над всей этой изумительной роскошью – темно-голубое небо, жгучее солнце, зеленые горы, а внизу море, море далекое, вечно живое, могучее море.

Южнее Нового Афона на берегу обширной и глубокой, но открытой к югу Сухумской бухты лежит Сухум-Кале. Все постройки расположены главным образом по побережью и отчасти на прибрежных холмах. На фоне города видны высокие покрытые лесом горы, за которыми бывает виден в хорошую погоду и Кавказский хребет, с его блестящими вечными снегами.

Климат Сухума отличается мягкостью и ровностью, и такое благоприятное его состояние привлекает с каждым годом все более больных, что, однако, ему не препятствует оставаться таким же грязным, плохо освещенным, каким он был 30–40 лет тому назад.

По сказаниям древних писателей, на месте Сухума находилась знаменитая в древности милетская колония Диоскурия, основанная, по преданию греков, полумифическими героями «похода аргонавтов» – Кастором и Поллуксом, что отчасти подтверждается находимыми здесь монетами. При римском владычестве в Абхазии на месте греческой колонии возник город Севастополь, процветавший еще во времена генуэзского господства на Черном море. В 1455 году Севастополь был взят турками, и самое имя этого города было забыто. При турецком владычестве, продолжавшемся до начала XIX столетия, Сухум, называемый в грузинских летописях Тцхуми, был одним из главных центров торговли рыбою. В начале XVIII века турки построили здесь на развалинах генуэзской крепости укрепление, развалины которого сохранились поныне. В 1816 году Сухум был занят русскими, в 1832 году в нем была учреждена таможенная застава, а в 1848 году Сухум был возведен в степень портового города, и с 1866 года в нем имел свою резиденцию начальник Сухумского военного округа. В 1877 году Сухум был вновь занят турками после двухдневного бомбардирования, но в августе того же года, когда к Сухуму подступили русские отряды, турки, ограбив и поджегши город, ушли в море.

В настоящее время, как мы сказали, приезд больных в Сухум увеличивается, и если бы только он сделался более благоустроенным и понастроил удобных жилых помещений, то мог бы конкурировать с другими климатическими станциями побережья. Начиная с осени по июнь – наилучшее время для жизни в Сухуме, летом же невыносимо жарко и свирепствуют сильные лихорадки.

Растительность в Сухуме очень богатая и разнообразная, в садах акклиматизировано множество американских, китайских, японских, австралийских и иных декоративных и плодовых растений – маслины, апельсины, лимоны, мандарины, чай, магнолии, камфарное дерево, бамбуки, пальмы и т. д.

В окрестностях Сухума находится опытная сельскохозяйственная и садовая станция с ботаническим садом, сады великого князя Александра Михайловича, Рукавишникова, садоводство Ноева с обширной культурой луковичных и пальм. При посещении садов приходится останавливаться чуть ли не перед каждым экземпляром. Тут забываешь русскую природу – ее нет. Тут чуждый мир богатейшей растительности. Все цветет и растет тут пышно, красиво, горделиво. В саду Рукавишникова заслуживает особого внимания целая роща стройных высоких бамбуков, которым на Кавказе пророчат серьезную будущность.

От Сухума же начинается дорога в Кубанскую область, по Клухорской тропе, через ущелье Кодора и Клухорский перевал, ущелье Теберды в Баталпашинск.

С тех пор как на Сухум обратили серьезное внимание как на роскошную климатическую станцию для слабогрудых и чахоточных, был поднят вопрос об устройстве сухумского порта, на что будто бы даже ассигновано 17 миллионов; с тех пор как на северо-восточных склонах было построено несколько санаториев, из которых в особенности хорош городской, сооруженный при содействии московского профессора А. А. Остроумова, значительно вздорожали и жизнь, и земля. Достаточно сказать, что десятина земли, стоившая несколько лет тому назад в среднем 70–90 рублей, в настоящее время доходит до 1500 рублей.

В 24 верстах от Сухума, на правой стороне реки Кодор, недалеко от берега, в чудной живописной местности приютился один из древнейших памятников Абхазии – Драндский храм. Все богомольцы, посещающие Новый Афон, считают своим долгом совершить паломничество и в Дранду.

Дорога туда из Сухума сначала пролегает морским берегом до знаменитой своими массивными стенами времен греческих колоний Келасуры, потом проходит прекрасной лесною чащею из орешника и ольхи. Сама Дранда, расположенная на плоскости, имеет оригинальный вид и построена из кирпича больших размеров, какой встречается лишь в древних греческих постройках Западной Грузии. Она снабжена куполом в 18 окон, и еще в 1860 году было видно фресковое изображение Спасителя в своде, Преображение Господне и несколько святых рост. Драндская церковь должна быть произведением глубокой древности, хотя на ней нет никакой надписи и грузинские летописцы о ней почти молчат. Известно лишь то, что в исходе XVII века в Дранде уже не было епископа. В последнее время в Дранде одним из афонских иноков-келиотов был возобновлен монастырь, который в настоящее время находится в ведении Сухумской епархии.

Следующая за Сухумом остановка пароходов, совершающих круговой рейс, Очемчиры – место поражения турок генералом Алхазовым, – небольшое селение, в котором живут греки, турки и армяне. Могучая тропическая растительность окружает этот уголок, а там, далеко-далеко, горы и горы, непроходимые дебри и леса, в которых хранятся горные богатства, еще не найденные, не расследованные – богатства будущего.

Недалеко от Очемчир находятся Моквы со знаменитым храмом, ныне реставрированным.

«Здешние воды, – пишет господин Бакрадзе, – лихорадочны и крайне опасны, и среди этой местности неожиданно предо мною встал величественный памятник прошлого, заставивший забыть все, что испытал доселе. В 1859 году он был найден мною в том же самом виде, в каком в 1848 году его нашел академик Броссе, который так же, как и я, был поражен его величием. Обширные размеры церкви, опутанной сетью ползучих растений, ее крыша, превращенная в воздушный сад, ее прекрасные купола, удлиняемые высокими стволами деревьев, – все это приводит зрителя в удивление. Внутри стрелою уходящие вверх столбы из превосходно вытесанного камня, помост, весь устланный белым мрамором без пятен, осколки цветного стекла, остатки карнизов с замечательной резьбой свидетельствуют о большом великолепии и искусстве, достигшем высшей степени совершенства. К сожалению, паперть обрушилась, в окнах стекла выбиты, помост покрыт на полфута сором. Вне храма – большая колокольня; вправо – руины помещения епископа, влево – маленький придел, обвалившийся и окутанный растительностью».

Грузинские летописцы приписывают постройку Моквского храма абхазскому царю Леону III, умершему в 957 году, тому самому Леону, при котором воздвигнут величественный Кумурдский храм в нынешнем Алхалакском уезде.

Следующая станция – Поти, древняя Колхида. Поти, портовый город Кутаисской губернии и станция Закавказской железной дороги, расположен при устье реки Риона, на левом берегу южного рукава, в низменной, болотистой и лихорадочной местности. Полагают, что невдалеке от Поти находился знаменитый греческий торговый город Фазис, главный пункт древней Колхиды. Потийская крепость (турецкое название ее Кала-Фаш) была построена в 1578 году и возобновлена после разрушения в 1640 году имеретинами. В 1809 году главнокомандующий на Кавказе граф Тормасов, признавая, что положение наше в Имеретии и Мингрелии не обеспечено, пока Поти остается в руках турок, сначала пытался овладеть ею посредством переговоров с начальником крепости; когда это графу не удалось, он послал против нее отряд, состоявший из 12 рот пехоты и 50 казаков при 5 орудиях, под командою князя Орбелиани. Последний успел овладеть крепостным форштадтом, но в это время к туркам морем прибыли сильные подкрепления. Начальник их расположил свои войска лагерем в 20 верстах от Поти, но Орбелиани, получив подкрепление от гурийцев, 2 ноября атаковал этот лагерь и совершенно разбил турок, остатки которых едва спаслись на лодках. После этого крепость сдалась на капитуляцию, но в 1812 году была возвращена Турции. В русско-турецкую войну в 1828 году Поти была осаждена отрядом генерал-лейтенанта Гессе и мингрельцами генерал-лейтенанта князя Дадиани, и комендант крепости Аслан-бек, тщетно прождав подкреплений, сдался на капитуляцию.

После Батума и Новороссийска Поти занимает первое место как торговый пункт Черноморского побережья, которое особенно усилилось с постройкой Поти-Тифлисской железной дороги. С покорением Батума значение Поти много упало, что отчасти следует приписать недостаткам самого порта. Через порт направляется главным образом вывоз, ценность которого к концу прошлого столетия доходила до 6 миллионов рублей. В городе имеются мореходные классы, конторы пароходных обществ, шесть лесопильных заводов.

Особого внимания в Поти заслуживает знаменитый порт, прозванный «порт-могила». «Порт, – говорит господин Васюков, – построен именно так, как не надо строить портов. Назначение портов – служить спокойной стоянкой и убежищем судов во время бури. Потийский порт устроен совершенно наоборот. Узкий проход, ведущий в порт, всего 48 сажен, устроен как раз с той стороны, откуда дуют соответствующие ветры. В непогоду ни войти, ни выйти из порта невозможно: в воротах суда рискуют разбиться, что нередко и бывает. Мало того, по причине тесноты порта и того обстоятельства, что волнение вследствие положения ворот (входа) в порту бывает сильное, так что суда бьются друг о друга и подвергаются опасности быть выброшенными на берег, последние при непогоде стараются и спешат выйти из порта в открытое море, где гораздо безопаснее».

На постройку порта, начатого еще в 1870-х годах, когда Батум еще не принадлежал русским, а для Закавказья нужен был непременно порт на Черном море, ухлопали ни более ни менее как 18 миллионов, переустраивая, расширяя и углубляя по наши дни, а в результате – «порт-могила».

Насколько печальной известностью пользуется порт, настолько город может похвастаться своим общественным садом, составляющим его гордость. Сад, занимающий площадь в 8 десятин, был разведен в 1870 году и теперь является в высшей степени интересным парком. Достаточно сказать, что в нем есть некоторые экземпляры растений, которые цветут зимою. Благоприятное положение Поти, защищаемое от холодных северных ветров и открытое для теплых южных, дало возможность культивироваться японской флоре, не говоря уже о бамбуках, магнолиях, китайских розах, пальмах, бананах и т. д., словом, всей тропической флоре, включая и африканский банан, дающий листья до 1^1/2 сажен длины.

В заключение рассказа о Поти скажем несколько слов о долине Колхиды – естественных воротах Кавказа. Слева глазам зрителя открываются бесплодные хребты снегового Кавказа, дикие пропасти Сванетских гор, направо – тоже убранные снегом гребни более близкого Аджарского кряжа, а внутри между ними виднеются заманчивые дали роскошной расселины, долины Колхиды. Рион, проходящий посреди долины, уходит далеко-далеко, где он передает своих пловцов Куре, реке степей, реке дальнего Каспия.

Весьма понятно, что первые греки-торговцы, греки-колонизаторы, прославленные в легендах истории под именем аргонавтов, уже на заре европейской исторической жизни направились именно сюда, в эти великие ворота Азии, искать «золотое руно».

От Поти до Батума всего несколько часов езды. Едущие в Кутаис, Тифлис и далее по Закавказской железной дороге обыкновенно избирают Поти конечным пунктом, который соединен веткой со станцией Самтреди. Таким способом поездка укорачивается на значительное время, но не бывшим в Батуме рекомендуется не пропускать случая осмотреть этот дивный город с его гаванью, наполненной множеством судов ближних и дальних стран. В Батуме встретишь представителей всех стран, приехавших сюда подчас прямо на гигантских пароходах «за светом», то есть за керосином.

Батумский округ, входящий в состав Кутаисской губернии, граничит на севере с Черным морем, на востоке – с Тифлисской губернией, на юге – с Артвинским округом Кутаисской губернии и на западе – с Трапезундским санджаком Эрзерумского вилайета Азиатской Турции. Поверхность округа, заключающаяся в 3040 квадратных верстах, гористая; за исключением узкой береговой полосы, дельты реки Чороха и волнистого гребня Арсианского хребта, покрытого великолепными лугами, которые служат пастбищами для окрестных жителей и курдов, кочующих зимой у моря, весь округ состоит из глубоких ущелий, отделенных друг от друга высокими, крутыми и лесистыми отрогами гор.

Климат округа очень мягкий и влажный, а дождей, в особенности в приморской подгорной полосе, выпадает очень много. Растительность богатая и роскошная; низкие склоны гор одеты непроходимыми лесами съедобного каштана, бука, грецкого ореха и т. п.

Население Батумского округа состоит главным образом из гурийцев-мусульман, лазов, живущих между низовьями Чороха и турецкой границей, а также курдов, проводящих зиму в низменной прибрежной полосе, а лето на пастбищах Арсианского хребта; кроме того, в состав населения входит незначительное количество русских, турок и абхазцев. Население занимается земледелием, скотоводством, садоводством и торговлею, а в береговой полосе, кроме того, рыболовством и боем дельфинов. По реке Чороху, в пределах округа, производится судоходство на больших плоскодонных лодках (каюках), которые вниз по течению делают до 15–20 верст в час; сообщение вверх производится лямкой и весьма медленно и затруднительно.

Административный центр округа – Батум, расположеннный в 12 верстах от турецкой границы на юго-восточном берегу Черного моря. Батумская бухта, защищенная от северных и северо-восточных ветров горами, а от западных – косою, может считаться одним из лучших убежищ на анатолийском берегу Черного моря. Город – военный порт и имеет сильную батарею, Бурун-табиэ, расположенную на оконечности косы. Тут же сохранилась от турецкого владычества замечательная большая мечеть.

Вследствие мягкого климата в Батуме на открытом воздухе растут камелии, магнолии, лимоны, апельсины и пальмы; но все-таки Батум нельзя назвать хорошей зимней климатической станцией: резкий переход от тепла к холоду и масса выпадающей влаги действуют крайне неблагоприятно на больных. Кроме того, вследствие обилия влаги, роскошной растительности в окрестностях города, болот и сильной жары летом господствуют тяжкие формы лихорадок, иногда оканчивающиеся смертью, а также дизентерии.

Батум соединен железной дорогой с Тифлисом; другие пути сообщения с внутренностью страны неудобны и представляют тропы. Такими тропами он соединен с городами Артвином и Ардаганом, а также Ахалцихом.

Что касается исторических сведений, то известно, что во время Римской империи при императоре Адриане Батум назывался Батис и служил военной станцией. Впоследствии Батум с окрестными землями составлял владение князей Гуриели; при одном из последних – Кахабере – турки в XV веке завоевали его. Спустя некоторое время один из Гуриели, Растима, отнял Батум, но вскоре за тем турки вновь овладели им и построили укрепление.

Развитие Батума началось с 1850-х годов, когда Русское общество пароходства и торговли устроило здесь агентство. В 1878 году, после занятия Батума русскими, он был, согласно Берлинскому трактату, объявлен порто-франко, что способствовало оживлению торговли, а с проведением железной дороги, соединившей его с Тифлисом и Баку, торговля увеличилась в несколько раз. Порто-франко было уничтожено в 1886 году, что, однако, нисколько не отразилось на богатстве и развитии Батума.

Население города состоит из русских, турок, гурийцев, персов и других, и число его в настоящее время доходит до 30 тысяч человек. Одна из особенностей Батума – то, что новые дома, и особенно казенные учреждения, обиты рубчатым оцинкованным железом во избежание в них сырости во время проливных дождей.

По ценности отпускаемых товаров Батум занимает одно из первых мест. Вывозятся главным образом нефть и нефтяные продукты, пшеница, кукуруза, марганцевая руда, ореховое и пальмовое дерево и т. п.

Развиваясь наподобие американских городов, Батум в 25-летнее существование, исполнившееся в августе прошлого года, из нескольких сотен деревянных домишек и нескольких торговых будок, бывших в нем в 1878 году, превратился вполне в европейский город. Он имеет электрическое освещение, улицы его широки, прямы и снабжены асфальтовыми тротуарами. Большинство зданий, а в том числе и новый православный собор, отличаются прекрасной архитектурой, а огромные гостиницы, рестораны и магазины придают городу эффектный западноевропейский облик.

Имея право назваться одним из самых крупных городов России, Батум еще с большим правом может считаться одним из красивейших и живописнейших городов. Кругом его тянутся величественные горы, поросшие богатой растительностью, а прямо перед ним плещется лазурное море.

Прекрасный климат Батума обратил на себя внимание врачей, и многие авторитеты – в том числе и знаменитый Вирхов – считают его вполне пригодным для климатической станции на Кавказе.

В 80 верстах от Батума находится Артвин, окружной город. Он расположен амфитеатром по крутому скату отрогов горы Куап. Невысокие каменные дома его обрамлены живою зеленью, выше – горы, покрытые мелким дубняком; живописные остатки старинной грузинской крепости стоят высоко на скале, в стороне от города; глубокое ущелье реки Чороха опоясывает Артвин естественным рвом. Как красив город издали, так внутри его всюду восточная грязь и вонь; грязные ручьи воды бегут прямо по улице; улицы узкие, местами с крутыми каменными лестницами, по которым возможно подниматься только пешком; внизу города расположены на террасах сады и оливковые рощи. В Артвине особенно бросается в глаза множество лавок с готовым платьем и обувью, которые славятся во всем чорохском крае своим качеством.

Описанию живописных окрестностей Батума: Махинджаури, Кабулет, Чаквы отведено место в очерке «Закавказье».

Заключение

1. Сельское хозяйство и промышленность

Познакомив наших читателей с Предкавказьем, Кавказом и Закавказьем, мы позволим себе в заключение сказать несколько слов о роли сельского хозяйства и промышленности (о нефтепромышленности мы уже говорили) в жизни Кавказа, а также и о путях сообщения на Кавказ из Европейской России. Главный источник благосостояния как Северного Кавказа, так и Закавказья – земледелие. Из числа общеизвестных культурных растений на Северном Кавказе возделываются пшеница – усатка, безусая, или гирка, яровая пшеница – кубанка или арнаутка, овес, ячмень, греча, просо, частью кукуруза и рис; что же касается Закавказья, то там возделываются те же зерновые хлеба, причем культуры кукурузы и риса занимают обширную полосу.

Основным земледельческим орудием на Северном Кавказе и в восточной части Закавказья служит плуг первобытной конструкции, причем в первом обрабатывают землю на лошадях, во втором – запряжкой от 7 до 10 пар быков и буйволов. Что же касается Западного Закавказья, то там ввиду отсутствия орошения, без которого в Восточном Закавказье нельзя обойтись, существуют довольно своеобразные условия земледельческой культуры: земля распахивается с помощью особой сохи – кацви – только поверхностно, без опрокидывания почвы, боронится волокушей, к которой прикрепляются древесные ветви. На полях Западного Кавказа кукуруза, преимущественно американская («конский зуб»), является главным, а местами исключительным предметом производства.

По степени урожайности первое место занимают Кубанская область, Александропольский уезд и Тифлисская губерния, которые по праву могут считаться житницами Кавказа. В самых неблагоприятных условиях находится Дагестанская область, где земледелие не обеспечивает существования земледельца.

На Северном Кавказе из огородных растений успешно растут огурцы, стручковый перец и т. д., а также большие площади занимает посадка арбузов, дынь, тыкв, в Закавказье же – бобы, горох, красный перец, бураки, картофель, огурцы, репа и т. д.

Что касается садоводства, виноградарства и виноделия на Кавказе, то нужно сказать, что они очень распространены. Ставропольская губерния, в которой под виноградниками находится 3568 десятин, производит вино, не отличающееся хорошими качествами. Что же касается вин Терской области, известных под названием чихиря, из которых кизлярское считается лучшим, то 4/5 всего продающегося вина на Нижегородской ярмарке идет на фабрикацию и фальсификацию вин. В Закавказье виноградарство особенно процветает в Кахетии, несмотря на то что способ возделывания винограда, за редкими исключениями, остался тот же, что был сто лет тому назад. По словам европейцев, знатоков дела, лучшие сорта кахетинских вин не уступают бургунскому, мадере и имеют все свойства шипучих вин Шампани.

Насколько широко развита эта отрасль хозяйства в Закавказье, можно судить по тому, что там под виноградниками считается до 100 тысяч десятин, доставляющих около 9 миллионов ведер вина.

Виноградарство и виноделие развиты в большей или меньшей степени и в других губерниях: так, в Елисаветпольской губернии было добыто вина в конце XIX столетия 538 915 ведер, в Эриванской было снято 1 329 846 пудов винограда и т. д. Говоря об эриванском винограде, нужно добавить, что лозы были занесены сюда из знаменитых ширазских садов Персии и отличаются поразительной величиной и вкусом. Лучшими сортами считаются аскяри (без зерен), обладающие необыкновенной нежностью и вкусом.

Что касается садоводства Закавказья, то оно всюду занимает одну из важных отраслей сельского хозяйства, но в особенности развито в Кутаисской губернии, Сухумском округе и Елисаветпольской губернии. В Черноморской губернии культурные нежные фруктовые деревья подвержены ветрам, морским туманам, которые убивают цвет дерева; в хорошие же урожайные годы приносят громадные доходы. Яблони и груши здесь достигают до 2^1/2 фунта, сливы – до 1 фунта. Крымский виноград – «изабелла» – один из наивыгоднейших сортов по всему побережью. Из благоустроенных крупных хозяйств Черноморского побережья укажем на Ново-Афонский монастырь, Рейнгардта, Введенского, ныне «Флора», принадлежащее великому князю Александру Михайловичу, Кристофовича, Штенгеля, Пенджула и др.

Курение водки и отчасти спирта из различных плодов в Закавказье давно известно, и первое место занимает Елисаветпольская губерния, второе – Тифлисская, третье – Эриванская. Продуктами для водки служат всевозможные дикие фрукты, которыми изобилуют леса Закавказья, а также шелковица (тута), которая курится в некоторых местностях Елисаветпольской губернии.

Профессор Воейков находит, что климат Черноморского побережья Кавказа очень сходен с климатом острова Нипон в Японии, и признает, что это место очень благоприятно для культуры чая. Опытом доказано, что семена чайного дерева оказываются такими нежными, что при перевозке из Китая утрачивают свою живучесть, а потому стали вывозить сеянцы и затем уж выращивают их на месте для получения семян. В окрестностях Батума и Сухума возникли в последнее время чайные плантации, на которых начинают культивировать чай; его ожидает богатая будущность. Некоторые чайные торговые дома, например Попова в Москве, учредили товарищества кавказских чайных плантаций, и чай их, правда пока в незначительном количестве, уже поступает на рынок.

В Закавказье с успехом произрастает оливковое дерево, в особенности вокруг города Артвина, откуда ежегодно вывозится более 4 тысяч пудов маслин; производство же масличных растений: конопли, горчицы, сурепицы – преимущественно распространено на Северном Кавказе.

К особенностям земледелия Бакинского уезда надо отнести возделывание шафрана, марены, приходящее с каждым годом благодаря анилиновым краскам в больший и больший упадок, и китайской крапивы – на южном побережье Черного моря.

Что касается культуры хлопчатника и табака, то она на Кавказе приняла обширные размеры. Хлопководство производится по долине среднего течения рек Куры и Аракса, и Эриванская губерния до последнего времени была главной поставщицей хлопка. Под хлопковые плантации в этой губернии отведено 27 605 десятин, сбор с которых достигает полумиллиона пудов. Второе место после Эриванской губернии занимает Елисаветпольская, где благодаря лодзинским и московским мануфактурным фирмам которые раздают бесплатно жителям семена ташкентского и американского хлопчатника, хлопководство принимает обширные размеры.

Табаководство прочно установилось в Кубанской и Черноморской областях, производящих лучший, нисколько не уступающий турецкому по качеству табак, а также в Сигнахском уезде, Тифлисской губернии, в Восточной Грузии, в Северной Мингрелии и, наконец, в Артвинском округе, откуда Арданучские сорта (самсун) отправляются за границу.

Как на один из новых источников дохода от полей нужно указать на добывание дикорастущего солодкового корня, из которого выделывается экстракт лакрицы. Корень вывозится в прессованном виде, для чего английскими фирмами устроены заводы, расположенные возле станций Закавказской железной дороги. Корень растет в изобилии по равнинам восточной части Елисаветпольской и в западной части Бакинской губерний, а также в Дагестанской области.

Лесопромышленность при почти полном отсутствии лесоводных дорог, расположении лесов в малодоступных местностях, а также отсутствии технических приспособлений для сплава леса по горным рекам мало развита и пока представляет мертвый капитал. К числу пород деревьев, вывозимых за границу через Батум, Поти, Очемчиры и Гудаур, относятся: орех в виде толстых брусьев, восточная ель, каштан. В прежнее время в большом количестве вывозился за границу тис, или так называемое красное дерево, но с уменьшением запасов в лесах вывоз его почти прекратился.

Скотоводство, овцеводство, коневодство и рыболовство занимают важное место по количеству своей доходности, благодаря роскошным пастбищам в степных и нагорных местностях края и рекам, изобилующим рыбою. На Северном Кавказе разводится крупный рогатый скот черкасской породы, в Закавказье – местами племенной скот швейцарской породы, а в Сванетии при наличности туземной малорослой разводится и крупный, приобретаемый от баксановских татар и напоминающий великолепную украинскую породу.

Хорошие пастбища способствовали образованию на Кавказе нескольких крупных молочных хозяйств, из которых укажем на ферму «Мамутлы» барона Кученбаха, занимающую 1500 десятин, подаренных ему правительством; сыры этой фермы, выделанные по способу швейцарского сыроварения, нисколько не уступают настоящим и в Петербурге продаются под названием кавказского сыра по 45 копеек фунт. В этой же отрасли хозяйства видное место занимают немецкая колония Александерхильф (Тифлисская губерния) и несколько больших сыроварен на Северном Кавказе.

Народное молочное хозяйство развито в широких размерах, но работа крестьян отличается неопрятностью и нечистотою.

Овцеводство, доход с которого в южных губерниях Закавказья составляет главное подспорье в жизни кочевников, требует более правильной постановки этого дела, и тогда возможен громадный сбыт на постоянных рынках. На Северном Кавказе, где это дело постепенно переходит в руки специалистов-овцеводов, переселившихся сюда из Екатеринославской, Таврической и Херсонской губерний, овцеводство заметно улучшается. Из шерсти выделывают: войлок, сукна, бурки, ковры и проч., и работа производится почти исключительно женщинами.

Коневодство особенно процветает в Терской области, в Бакинской и Елисаветпольской губерниях, где местная порода «карабахов» славится на всем Кавказе. Кроме лошадей на Северном Кавказе и в прикаспийской части Закавказья во множестве разводятся мулы и ишаки (ослы). Те и другие как перевозочная сила незаменимы в горной местности. Продукты, получаемые от коневодства и скотоводства, производятся в крае при помощи народной кустарной промышленности, отчасти при помощи небольших кожевенных и овчинных заводов.

Рыболовство в крае производится как в трех морях, так и в устьях рек, впадающих в эти моря, причем по количеству и качеству добываемой рыбы лучшими считаются Сальянские Божьи промыслы в Куре, принадлежащие казне и отдаваемые в аренду. Рыба ловится в изобилии, начиная с весны, когда вся рыба из глубины моря приближается к берегам, идет в пресную воду, входит в гирла и устья рек, против течения для метания икры. С этого времени наступает на промыслах то горячее время, которое называется беляком. На укрепленные поперек реки с одного берега на другой снасти с крючьями и в невода попадает масса всевозможной рыбы: белуги, осетра, севрюги, стерляди, лосося, сома, шемаи, сельдей, судака, сазана, леща, окуня, тарани и проч. Второй лов начинается летом, когда рыба возвращается в море, и, наконец, третий осенний лов, когда рыба ложится на зиму в теплых речных ямах.

Вместе с рыбным промыслом процветает и бой дельфинов, из которых добывают ворвань.

Пчеловодство на Кавказе ведется в небольших размерах и имеется повсюду, причем по постановке дела и доходности первое место занимает Сухумский округ.

Шелководство насчитывает тысячу лет своего существования на Кавказе и перешло сюда из Персии. Петр I всевозможными льготами и пособиями частным лицам старался привлечь Терскую область к занятию им. Устроенные впоследствии школы способствовали распространению знаний среди населения, а открытая в 1887 году в Тифлисе Кавказская шелководная станция, деятельность которой заключается в выкормке шелкопряда, гренаже, преподавании шелководства и распространении о нем сведений, обратила более серьезное внимание на правильную постановку этой доходной отрасли народного богатства. По заключению директора станции, туземное шелководство находится в сильнейшем упадке вследствие полного научного невежества местных хозяев-шелководов. Устраиваемые при станции ежегодно летом курсы для учителей народных училищ и семинарий имеют назначение распространять через них самые широкие сведения среди населения.

Как на более развитые горные промыслы укажем на каменноугольные копи Кубанской области и Тквибульские залежи в Кутаисской губернии, причем запасы угля в месторождениях последних громадные. Залежами марганцевой руды особенно богаты берега реки Квирилы на пространстве 125 верст. Серебросвинцовые руды находятся в Осетии по ущельям притока реки Ардон, в Кубанской области, а также в Нижне-Аджарском округе, богатом, кроме того, цинковыми и медными рудами. Залежами каменной соли особенно богаты Карсская область и Эриванская губерния.

Что же касается нефтяной промышленности, которой посвящено место в очерке «Побережье Каспийского моря», скажем еще, что на Северном Кавказе заслуживает особого внимания Грозненская группа, отличающаяся нефтью хорошего качества.

В общем, фабрично-заводская промышленность Кавказа развита сравнительно слабо, несмотря на обилие и разнообразие сырых земледельческих продуктов, счастливое положение между двумя морями, богатство полезных ископаемых и предприимчивость части населения.

В большинстве случаев она является в виде промышленности мелкой, граничащей с занятием ремеслами и работой кустаря, сосредоточиваясь в то же время на предметах ближайшей необходимости весьма нетребовательного, в общем, населения. Лишь в последнее время некоторые отрасли промышленности, вследствие особо благоприятных условий, возникли и развились до весьма значительных размеров. Причины небольшого развития фабрично-заводской промышленности в крае: отсутствие капитала, недостаток удобных путей сообщения, ведущих к существующим железнодорожным линиям, наконец, бытовые и исторические условия и косность мусульманского населения.

Первое место по сумме оборотов занимает производство фотогенное, посудное для нефти, смазочных масел, винокуренное, табачное, кожевенное, маслобойное, медноплавильное, мукомольное.

По приблизительному расчету, в пределах края находится до 20 тысяч фабрик и заводов, производство которых выражается в 55 миллионах рублей при 64 тысячах рабочих. При общей производительности всех фабрик и заводов в 55 миллионов на каждого жителя приходится около 7 рублей. Насколько эта сумма незначительна, можно судить из того, что в московском районе на жителя приходится 38 рублей.

2. Пути на Кавказ

Кавказ соединяется с Россией как железнодорожными путями, так и морскими. Едущие с севера направляются через Москву, Рязань, Козлов, Воронеж, Ростов, Беслан, Баку и т. д., или по другому пути: на Курск, Харьков, Ростов и т. д., или через Харьков на Севастополь, откуда на пароходе до Новороссийска, где едущие на Кавказские Минеральные Воды пересаживаются в поезд Владикавказской железной дороги и через Тихорецкую направляются на станцию Минеральные Воды. Желающие проехать с Волги на Кавказ доезжают на пароходе до Царицына, а оттуда по царицынской ветви Владикавказской железной дороги до станции Тихорецкой, или же до конечного пункта на Волге – Астрахани, где пересаживаются на морской пароход и – через Петровск, Дербент, Баку, – следуя дальше по Закавказской железной дороге, в Тифлис. От станции Минеральные Воды идет ветвь Владикавказской железной дороги на группы. Общее протяжение ветви – 61 верста; на ней расположены следующие остановки: первая Бештау, откуда идет маленькая ветка в 5 верст на Железноводск, Каррас, Пятигорск, Ессентуки, Кисловодск.

Во время сезона установлены билеты-карточки на 25 поездок между станциями Минеральных Вод, которые значительно удешевляют поездки.

Поездки в Закавказье совершаются или по железной дороге на Баку через станцию Беслан Владикавказской железной дороги, или же по Военно-Грузинской дороге, для чего надо доехать до Владикавказа.

Из Владикавказа идут две пятиместные кареты: в 7 часов утра, с ночлегом на станции Млеты, и в 9 часов утра, с ночлегом на станции Гудаут; первая приходит в Тифлис на следующий день в 6 часов 30 минут вечера, вторая – в 8 часов вечера. Кроме карет существуют шестиместные омнибусы и линейки; как первые, так и вторые следуют без ночлега. Омнибусы из Владикавказа отходят в 11 часов утра и в 8 вечера, а линейка – в 3 часа дня.

Проездная плата за все расстояние

Помимо этого контрагентством даются на проезд и экипажи, плата за которые установлена в 78 рублей 52 копейки, 63 рублей 86 копейки, 66 рубля 35 копеек и 54 рубля 32 копеек, включая сюда прогоны и государственный и шоссейный сборы.

Некоторые предпочитают брать биржевые экипажи, которые во Владикавказе очень хороши, что обходится и дешевле, и удобнее, потому что можно ехать не торопясь, и путь этот обыкновенно совершается в два дня. Ввиду того что летом наплыв проезжающих громадный и приходится ждать места в срочных экипажах по нескольку дней, рекомендуется места заказывать заблаговременно, адресуя заказы и деньги: «Владикавказ (или Тифлис), конторе движения почтовых дилижансов по Военно-Грузинской дороге». Заказы телеграммами не принимаются.

Из Тифлиса в Кахетию ведет почтовая дорога протяжением в 100 верст, и сообщение очень удобное: из Тифлиса каждый день ходят срочные кареты с кондуктором и несколько частных экипажей. Цена в карете – 4 рубля за место, в омнибусе – 3 рубля. Экипажи выходят из Тифлиса в 7 часов утра и в 8 часов вечера приходят в Сигнах. Из Сигнаха почтовая дорога идет в Телав и далее в Тионеты, летнее лагерное место кавказских войск.

Желающим посетить дачные места Тифлиса укажем на следующие: Коджоры, в 18^3/4 верстах, с которыми Тифлис сообщается посредством дилижансов по шоссе несколько раз в сутки. Цена за конец 90 копеек. Следующее за Коджорами дачное место – Манглис – отстоит в 38 верстах от Тифлиса. Место в дилижансе стоит 3 рубля 44 копейки; и, наконец, в 34 верстах по другому пути – Белый Ключ, чудное дачное место со здоровым климатом.

С постройкой Карсской дороги существовавшая ранее шоссейная дорога через Дилижан в Эривань и далее заброшена, и в настоящее время движение исключительно железнодорожное. От Тифлиса до Эривани 352 версты; едущие в Карс имеют пересадку в Александ рополе, откуда до Карса всего 72 версты. Посещение других городов Карсской области возможно или на почтовых, или в экипажах, нанятых у биржевых извозчиков. Поездка в Эчмиадзин, от стоящий в 18 верстах от Эривани, совершается в фаэтоне, биржевом экипаже.

На главной линии Закавказской железной дороги, пересекающей хребет, расположены следующие города: Баку, Елисаветполь, Тифлис, Гори, Батум.

От станции Евлах, находящейся между Уджарами и Елисаветполем, идет шоссейная дорога в Нуху и Шушу; со станции Михайлово – железнодорожная ветвь в 28 верст в Боржом и ветвь в 6 верст в Сурам; со станции Шаропань – в Чиатуры, в Даркветы (44 версты); со станции Рион – ветвь до Тквибули, через город Кутаис, и, наконец, со станции Самтреди – в Поти, отстоящий от главной линии Закавказской железной дороги в 62 верстах. Сообщение станции Михайлово с Боржомом очень удобное: ежедневно отходит 7 пар поездов, и путь в 28 верст совершается в 1 час 10 минут. Из Боржома есть дорога в Абас-Туман, протяжением в 70 верст, так называемая Ахалцихская дорога; она вся шоссирована и содержится в образцовом порядке. Двухместная коляска стоит за весь путь, который длится 6 часов, 15 рублей 50 копеек, а четырехместная – 18 рублей 50 копеек с включением государственного сбора. Кроме того, существуют и омнибусы с платою за место по 4 рубля 10 копеек.

Что же касается поездки по побережью, то рекомендуется ездить на пароходах Русского общества, которые круговым рейсом останавливаются в следующих пунктах: Анапа, Новороссийск, Геленджик, Джубга, Туапсе, Сочи, Адлер, Гагры, Новый Афон, Сухум, Очемчиры, Поти, Батум.

Можно также проехать от Новороссийска до Сухума и на почтовых по хорошему шоссе, что для лиц, не переносящих морской качки, может с успехом заменить поездку по морю.

Наконец, переходя к путям сообщения по Каспийскому морю, кроме железнодорожного сообщения, соединяющего Баку, Дербент, Петровск с Владикавказской железной дорогой, укажем и на поездки на пароходах, лучших на Каспийском море, общества «Кавказ и Меркурий».

Путь между Баку и Петровском совершается в сутки; желающие же ехать далее на вторые сутки вечером прибывают в Астрахань, откуда подымаются по Волге. На этом мы и закончим наше обозрение современного Кавказа. Думается, что оно дает читателям полное представление о положении этой великолепной окраины Руси, которую справедливо называют «краем гордой красоты».

Главнейшие пособия, которые послужили при составлении издания «Покоренный Кавказ»

Абих Г. Объяснение геологического разреза северной покатости Кавказского кряжа от Эльбруса до Бештау.

Бакрадзе Д. Кавказ в древних памятниках христианства.

Бакрадзе Д. З., Берзенов Н. Г. Тифлис в историческом и этнографическом отношениях.

Берже Д. Кавказ в археологическом отношении. Чечня и чеченцы.

Броневский С. Новейшие исторические и географические сведения о Кавказе.

Васюков С. Край гордой красоты.

Вейденбаум Е. Путеводитель по Кавказу.

Владыкин М. Путеводитель и собеседник в путешествии по Кавказу.

Воронов Н. Из путешествия по Дагестану.

Дебу И. О Кавказской линии.

Джаншиев Г. А. Перл Кавказа (Боржом, Абастуман).

Дубровин Н. История войны и владычества русских на Кавказе.

Захарьин И. Кавказ и его герои.

Зелинский С. Эривань.

Зубов П. Картина Кавказского края.

И. Н. Абхазия и в ней Ново-Афонский Симоно-Канонитский монастырь.

Ковалевский Е., Марков Е. На горах Араратских.

Кривенко В. По Дагестану.

Марков Е. Очерки Кавказа. Побережье Кавказа.

Миллер В. Горские общества Кабарды. В горах Осетии.

Москвич Г. Путеводитель по Кавказу.

Надеждин П. П. Кавказский край. Природа и люди.

Потто В. Кавказская война в очерках, биографиях и легендах.

Путник (П. Лендер). По Черному морю. Азовское побережье. Закавказье. Новороссийский край и южный берег Крыма.

Сидоров В. Очерки Кавказа.

Фадеев Р. 60 лет Кавказской войны.

Эсадзе С. Штурм Гуниба и пленение Шамиля.

Акты, собранные Кавказской археографической комиссией.

Известия Кавказского Отдела Императорского Русского географического общества. Кавказский календарь Кавказ. Терский календарь.

Кавказский сборник.

Сборник материалов для описания местностей и племен Кавказа.

Сборник сведений о Кавказе. Т. I–VII.

Терский сборник.

Кроме того, многие отдельные статьи, помещенные в исторических журналах, воспоминания участников войны, как уже обнародованные, так и устные, многие ученые работы современных исследователей и путешественников.

Примечания

1

Титул правителей в Дагестане с XI века по 1867 год.

2

Управляющий провинции, округа, города, селения.

3

Мера веса, равная 10 пудам.

4

Мехтула, уцмийство, мейсумство – государственные образования.

5

Аманат – заложник; обыкновенно юноша знатной фамилии.

6

Чонгур – грузинский музыкальный инструмент.

7

Сардар – правитель, вождь.

8

Пленник.

9

Уздень – представитель служивого сословия.

Content

Альвин Каспари
Покоренный Кавказ

Предисловие

Очерк первый Предкавказье, Кавказ, Закавказье

Кавказ

Очерк второй Грузия многострадальная

Далекое прошлое многострадальной Грузии

Радости и беды прекрасной Грузии

Очерк третий Преданья седой и не седой старины

Яссы и Русь

Русь в Предкавказье

Лев Ирана

Москва и Кавказ

Очерк четвертый Прошлое горных орлов

Кавказские горцы

Быт и нравы горных орлов

Горные орлы и их гнезда

Очерк пятый Кавказ после великого Петра

Вступление Петра в Дербент

Послепетровские успехи и неудачи

На Кубани и на Тереке

Грузия накануне своего конца

Первые шаги в Закавказье

Суворов на Кавказе

Первый наместник Кавказа

Шейх Мансур

Турки на Кавказе

Хорошая копия с великолепного оригинала

Очерк шестой К порогу Индии

«Ужас Ирана»

Тифлисский разгром

Персидский поход

Перед Дербентом

Штурм Дербента

Сдача Дербента

В боях с горцами

Битва при Иоре

Очерк седьмой Борцы за Кавказ

Солнце Руси и его кавказские враги

«Грозный князь»

Чудо-вождь

Отцы-командиры

«Храбрейший из храбрых»

Последние сечевики

Преемники «грозного князя»

Очерк восьмой Персидско-турецкая война

Лезгинский погром

Гроза врагов Кахетии

Во славу русского оружия

Гибель генерала Гулякова

На Кубани

Подвиги черноморцев

Ганжа – Елисаветполь

Персидская война

Подвиги русских львов

Гибель «грозного князя»

Успехи и неудачи

Накануне Ермолова

Очерк девятый Алексей Петрович Ермолов и его дело

«Петрович»

Ермоловский гром

Мятежи и усмирения

Конец славного времени

Очерк десятый Кавказские горцы и газават

Религиозные воззрения горцев

Муршиды

Тарикат

Газават

Распространение учения о газавате

Очерк одиннадцатый За Кавказ – на персов и турок

Вторжение персов

Шамхорская битва

«Петербургский налет»

Елисаветпольская победа

Персидский поход

Эриванская победа

Гремит слава трубой

Очерк двенадцатый Начало борьбы с мюридизмом

Под сиянием побед

На карачаевцев

Начало борьбы с мюридами

Разгорающийся газават

Шамиль

Очерк тринадцатый Подвиги русских орлов на Кавказе

На Шамиля и Дагестан

Взятие Ахульго

Сороковой год

Укрепление Михайловское

Успехи Шамиля

Воронцов

Воронцовское время

Барятинский и его время

Взятие в плен Шамиля

Последние годы борьбы за Кавказ

Очерк четырнадцатый Современный Кавказ

Кубанская область

Кавказские Минеральные Воды

Военно-Грузинская дорога

Тифлис

Терская область и Ставропольская губерния

Каспийское побережье

Закавказье

Черноморское побережье

Заключение

Главнейшие пособия, которые послужили при составлении издания «Покоренный Кавказ»

Примечания