Иоан Грошан

НОЧНОЙ ПОЕЗД

— Кыш! — произнес господин Фотиаде и пошевелил ступней правой ноги. Курица подняла голову и растерянно закудахтала.

Было жарко. По розовой груди господина Фотиаде ручеек пота сбегал к животу и, встретившись с его спокойной и величавой округлостью, превращался в озерцо, растекавшееся двумя обходными рукавами — один направо, другой налево.

— Пожалуйста, господин начальник, угощайтесь…

Господин Фотиаде открыл один глаз.

— А ты что не раздеваешься? Дохнешь в этой чертовой… — И он выразительно посмотрел на железнодорожную форму угощавшего.

— Да мне не жарко, господин начальник. Я привыкший. Возьмите еще, пожалуйста.

— Ну как это не жарко? — лениво удивился господин Фотиаде.

Кряхтя, он перегнулся через ручку шезлонга к стоявшей рядом миске, взял горсть малины и откинулся назад.

Ел он медленно, с закрытыми глазами. Ягоду не разжевывал сразу, а перекатывал языком взад-вперед и, только перед тем как проглотить, быстро придавливал на нёбе с глухим, довольным урчанием. Стрелочник сидел рядом, на краю платформы, поставив ноги между ржавыми рельсами запасного пути. Он заломил фуражку назад, вытащил портсигар и закурил. В застывшем, прозрачном воздухе дым поднимался столбом.

— Кыш! — повторил стрелочник. Он поискал под ногами камень, но когда выпрямился, курица уже обогнула миску с малиной и, прошествовав под шезлонгом, удалилась.

Стрелочник наблюдал за ней, держа камень наготове. Подбросил его в воздух, камень, описав дугу, плюхнулся оземь. Кинул еще один — громким сухим хлопком отозвалась деревянная вывеска.

— Эту вывеску… надо бы покрасить, господин начальник.

— Зачем?

— Буквы стерлись.

Лицо господина Фотиаде расцвело в улыбке. Кончиком языка он облизал губы и, полуприкрыв глаза, лениво сказал:

— Думаешь, кто-нибудь смотрит на твою вывеску?

Стрелочник глубоко затянулся сигаретой. И тоже — к удивлению господина Фотиаде — улыбнулся:

— Почему же не смотреть?

Господин Фотиаде рассмеялся:

— Ладно, крась, коли хочешь.

— Без вывески вроде как мы и не станция, — сказал стрелочник.

— А оно и на самом деле так, — уточнил господин Фотиаде. — Разве это станция? Так, полустанок. Можно еще?

— Пожалуйста, специально для вас собрано.

— Не знал, что она в этих краях родится, — сказал господин Фотиаде, опуская в миску тяжелую руку. — Я думал, малина растет только на юге.

— У нас тоже родится, — ответил стрелочник. — Да вам так несподручно, господин начальник, поставьте миску на колени.

— И то правда, — сказал господин Фотиаде и поднял миску. — Сам-то больше не хочешь?

— Мне она надоела.

— Надо же, — отозвался господин Фотиаде. — Видно, ты, когда собираешь, ешь.

Стрелочник не ответил. Загасил сигарету о край платформы и плюнул сквозь зубы на вторую, главную линию.

— Хорошо бы ее вымыть… — заметил он раздумчиво.

Господин Фотиаде с отвращением махнул рукой.

— Слишком далеко. Нет у нас времени.

— Э-э-э, далеко!.. Пять минут — и мы там. — Он поглядел на солнце. — Сейчас два. До трех обернемся.

Господин Фотиаде сделал над собой усилие и поглядел на часы.

— Одиннадцать минут третьего. Я не пойду. Знаешь, может, придет кто…

— Да кто сюда придет? Сюда ни один черт не придет, — сказал стрелочник. — А на случай, если кто и придет, оставим Мишку.

Он свистнул. По другую сторону полотна, из зарослей бурьяна, показалась большая сонная голова собаки. Стрелочник еще раз свистнул, и Мишка не спеша затрусил к ним.

— Нет, не пойду, — сказал господин Фотиаде. — Может, тем временем они еще позвонят.

— Сейчас не позвонят. Они известили вас, назначили час, значит, все. Пока не пройдет четыре тысячи пятый, больше не позвонят.

— Кто ж его знает… — сказал господин Фотиаде и вдруг отдернул ноги. — Возьми ты отсюда этого проклятого зверя.

— Пшел! — мирно произнес стрелочник и толкнул пса сапогом. Мишка поднялся, тяжело прыгнул на перрон, пересек его и скрылся в темном зале ожидания. — Старый, бедняга, — сказал стрелочник, глядя вслед собаке. — Старше станции.

— Как это старше?

— Когда станцию строили, Мишка щенком был.

— А, так ты о вокзале, — сообразил господин Фотиаде. — Не о самой станции.

— Да, когда строили канцелярию, зал ожидания и комнату для вас… то есть не для вас, а для другого начальника, для господина Казаку, ведь он вначале был…

— М-да, — произнес господин Фотиаде.

— Станция была и раньше, поезд останавливался, а вокзала не было, была только моя будка.

— Тогда ты был начальником, да? — улыбнулся господин Фотиаде

— Ну был, — улыбнулся стрелочник. Он встал. — Водички дать?

— Чуть-чуть, — сказал господин Фотиаде.

— Чтобы тяжести на желудке не было. После малины…

Господин Фотиаде заглянул в миску: еще не пустая.

— Рот ополоснуть, — сказал он.

Стрелочник подошел к колодцу, отпустил ведро — оно с грохотом ухнуло вниз. Покрутил ворот, вытащил ведро. Склонился над ним напиться, но, будто вспомнив что-то, весело глянул через плечо:

— А что, господин начальник, не зарезать ли нам курицу?

Господин Фотиаде перестал жевать.

— Говорю, не зарезать ли курицу?

— Зачем?

— Ну… когда еще выдастся такой случай. Жаркое сделаем.

Господин Фотиаде тихонько охнул и повернулся к колодцу.

— Ну и ну… Еще вчера ты был Фома неверный, а сейчас… гм… Ну что ж, ладно, режь.

— Зарежу, господин начальник, ну что такое курица?

Он выпил из ведра, отъединил жестяную кружку от цепи, зачерпнул воды и принес господину Фотиаде. Господин Фотиаде пил медленно, большими глотками, тяжело отдуваясь.

— Хорошо по крайней мере, что вода здесь добрая, — сказал он.

Стрелочник взял кружку и пошел прицепить ее к цепочке. Потом огляделся по сторонам. Куры куда-то попрятались. Только одна, на другом конце платформы, огибала диспетчерскую. Сперва надо затопить печь и нагреть воду, подумал он.

— Симион, — позвал господин Фотиаде.

— Слушаю, господин начальник.

— Будь другом, подойди ко мне, помассируй меня немножко.

— Как бы вам не обжечься, господин начальник. Вон как порозовели.

Вместо ответа господин Фотиаде поставил миску на землю, опустился перед ней на колени и пригнулся. Стрелочник подошел к шезлонгу и положил руки на округлые плечи начальника.

— Ох! — вырвалось у господина Фотиаде.

— Вот видите? Я же говорил.

— Чертово солнце… Я и не заметил… — пыхтел господин Фотиаде.

Стрелочник приступил к массажу. Две белесые полоски, наподобие железнодорожной линии без шпал, параллельно прорезали мягкую шею господина Фотиаде. В одной из них, как в размытой колее, зарылась цепочка.

— Я все думаю, господин начальник, — заговорил стрелочник, — в конце концов вам повезло.

— Мне? Почему?

— Ведь здесь тоже неплохо. Ну какие здесь дела? Много ли поездов проходит? Один грузовой да один пассажирский. И все. Спокойно, никто тебе не морочит голову.

— Ах да, и ты полагаешь, это жизнь… Нажми-ка там посильнее.

— Где?

— Там. Вот так.

— А чем не жизнь? — продолжал стрелочник. — Хочешь поспать? Спи. Хочешь так отдохнуть? Отдыхай. Хочешь поработать? Покопался немного в саду, сделал грядку, а тут, глядишь, стрелки проверил…

— Эх, Симион, да что ты знаешь?! — вздохнул господин Фотиаде и покачал головой. — Да и откуда тебе знать, коли ты, кроме этой станции, ничего и не видел.

— Ладно, господин начальник, и вы привыкнете. А теперь… если пройдет и этот поезд…

— Ну пройдет, так ведь оно нечасто… — печально вымолвил господин Фотиаде. — Ну два, три раза…

— И то хорошо, господин начальник. Я хоть гляну на него.

— Тебе без толку на него и смотреть.

Стрелочник перестал массировать.

— Как это без толку?

— Да так, без толку. Когда я тебе рассказывал, ты и верить мне не хотел, что он существует. Ну пройдет он здесь теперь — какая тебе польза?

— Увижу, что он существует, — сказал стрелочник.

— Так ведь я тебе сказал, что существует, — рассердился господин Фотиаде.

— Да вы чего мне только не рассказывали, а потом вроде и на попятный…

— Вот что, любезный, заруби себе на носу: поезд существует, — отчеканил господин Фотиаде.

— Может, и существует… — откликнулся стрелочник. — Как, господин начальник, продолжать?

— Еще немного.

Стрелочник положил руки на лопатки господина Фотиаде и глянул на его спину. Тяжелая спина, спина человека, который много сидит. Потому-то и трудно ему было двинуться в эту глушь. Кто знает, что он такое натворил, за какие грехи его сюда сослали? Может, пил, пустил под откос поезд или, как это называется, взяточничеством занялся. Бедняга. Впрочем, человек он добрый, одинокий. Всего и привез имущества — сундучок, а в сундучке две формы начальника станции, из первоклассной материи — сразу видно, что был большой начальник, книги, удочки да матерчатый стул. Правда, была у него еще эта птица, попугай, только сдохла через неделю, как он сюда приехал, и из-за этого начальник весь день смурной ходил, только что не плакал, и когда Симион сказал ему: «Господин начальник, вы как мать хороните, да плюньте на эту синицу, я вам другую поймаю», начальник ответил, как он любил говаривать: «Эх, Симион, да что ты знаешь?» — и он не обиделся, но когда начальник прибавил, что, мол, вот эта пичуга кое-что в жизни повидала, тут уж он немного обиделся. Чертова птица. Яиц не несет и петь не поет, только что разноцветная и много повидала. За одно это он бы ее и кормить не стал. А начальник, тот вырыл для своей птицы могилу и похоронил ее по всем правилам, только что панихиду не отслужил. Хороший человек. И нравилось ему рассказывать о большой станции, где он раньше служил. Привирал он — что правда, то правда, — всему нельзя было верить, но зато так время шло быстрее. Потому — что им вдвоем было делать после того, как прошел товарный и пассажирский? Пускай рассказывает. Рассказывал начальник красиво, а Симион слушал, и чему верил, а чему нет. Но начальнику не нравилось, когда ему не верили, — мол, у него все правда. Особливо об этом поезде любил рассказывать. Бывало, о чем ни заговорит, а все на него сворачивает. Видел, что ему не верят, вот и злился, конечно, а однажды даже дураком Симиона обозвал. Он, Симион, и тут не обиделся, только рассказал, как в его деревне, что за холмом, жила одна бабка по имени Тудосия, так она каждое воскресенье приходила к ним на станцию за семь километров, — говорила, встречать поезд с цитрами. Со скрипками, объяснил Симион начальнику, который не знал, что такое цитры. Тут эта бабка и померла, прямо на перроне, на скамеечке, в одно воскресное утро, посинела от холода — дело-то было зимой. Напрасно господин Казаку, предыдущий начальник, отсылал ее домой, она все ждала свой поезд. С поездом, бедняга, и уехала, потому что из деревни никто за ней не пришел, — была бабка ничейная. Господин Казаку позвонил в город и ее, закоченевшую, так и погрузили в почтовый вагон и, кто знает, где похоронили или что с ней еще сделали. «Значит, ты хочешь сказать, этот поезд просто моя выдумка?» — возмутился начальник, когда Симион закончил рассказ о Тудосии. «Да нет, господин начальник, — возразил он. — Я хочу сказать, может, этот поезд не совсем такой, как вы его описываете». — «Дело твое, — сказал начальник. — Хочешь верь, хочешь не верь, но знай: все так, как я тебе рассказываю». Только совсем так быть не могло. Что же это за поезд, о котором не знаешь, куда он и откуда едет? Начальник станции должен был знать и тебе сказать. Он так понимал: это, верно, товарный, товарный иногда перевозит секретные вещи, у него специальные обозначения, но начальник говорил, что вагоны у поезда пассажирские. А если поезд международный, в нем должно было быть освещение, однако на той станции, по словам начальника, международный останавливался. А этот и не останавливался, и вагоны не были освещены, ни одно окно не светилось. И проходил он всегда ночью, в три часа семь минут, и ни секундой позже. Ну, уж этому он не верил! Какой поезд хоть раз не опаздывает? Даже несчастный их четыре тысячи пятый, и тот опаздывает на пять — десять минут. Хотя линия эта была второстепенная и на разъездах стоять ему не приходилось.

— Хватит, — выпрямляясь, вздохнул господин Фотиаде. — Спасибо. — Он посмотрел на часы. — Без девятнадцати три. Сейчас придет пассажирский. Я пошел одеваться.

— Время еще есть, — сказал стрелочник. — Можете отдохнуть чуток. В восемь я вас подниму.

— Мне спать не хочется, — возразил господин Фотиаде и поднялся с шезлонга. — А где собака?

— Тоже где-нибудь спит.

Господин Фотиаде беспокойно огляделся.

— Идите, господин начальник, он вас не тронет! — с улыбкой сказал стрелочник. — Теперь он вас знает.

Господин Фотиаде шаткой походкой направился к диспетчерской. Он был в широких белых трусах до колен и в домашних тапочках с красными кисточками. Эти кисточки ужасно смешили стрелочника, но он всякий раз сдерживался, когда хотелось рассмеяться, — чтобы не огорчить начальника. И потом, коли начальнику они нравятся, ему-то, Симиону, не все ли равно? Господин Фотиаде собирался уже войти в свою комнату, когда стрелочник спохватился.

— Господин начальник, а где затапливать: у меня или у вас? — крикнул он.

— Где хочешь! — ответил господин Фотиаде. — Можно и у меня!

— Тогда я здесь, у вас, затоплю. Нет смысла таскаться туда-сюда с кастрюлями.

В последнее время он все чаще затапливал в комнате начальника. Господин Фотиаде не готовил, питался колбасой или консервами, которые привозил из города машинист пассажирского четыре тысячи пятого. Раза два-три стрелочник зазывал его к себе в сторожку поесть горяченького, сторожка стояла поодаль, метрах в ста от станции, там у Симиона было и небольшое хозяйство: куры, утки, огород. В прошлом году, еще при Казаку, зарезал Симион свинью. Господину Фотиаде было трудно ходить по каменистой тропинке к будке стрелочника, вот Симион с разрешения начальника и стал готовить на станции, благо оказалось что печка тут получше. Обедали вместе, когда холодно — в диспетчерской, а в жару — за плетеным столом на перроне. Иной раз машинист пассажирского подгадывал с мясом, за которое всегда платил господи Фотиаде. И оба были довольны.

Стрелочник отправился на зады вокзала к поленнице — настрогать лучин. Когда он вернулся в комнату, начальник гладил форменные брюки. Это была его болезнь: проезжал ли товарный, или пассажирский, или какая-нибудь несчастная дрезина везла рабочих с насыпи, он всегда был, как штык, на перроне, одетый с иголочки, чистый и выбритый. Предыдущий начальник, господин Казаку, с тем, бывало, одна беда! — одежда на нем такая выгоревшая, будто года два на солнце в жарких странах пролежала. А этот и лопатку поднимет, а покажется — поднял знамя. Фуражка чуть набок сдвинута, животик человека, пожившего всласть, а любо-дорого на него смотреть. Все машинисты в окно паровоза выглядывают и берут под козырек.

— Ты что собираешься из курицы готовить? — поинтересовался господин Фотиаде.

— Токэницу[1], господин начальник.

— Хорошо, — сказал господин Фотиаде и положил на гладильную доску рубашку.

— Ну, будем здоровы! — сказал господин Фотиаде.

— Будем, господин начальник, и дай бог, не последнюю!

— Эхе-хе! — скептически откликнулся господин Фотиаде. Они чокнулись, и стрелочник залпом выпил. Господин Фотиаде пригубил немного, поставил рюмку на стол и склонился над тарелкой.

Вечерело. Но вдалеке, за рекой, небо было еще красное. Они сидели на перроне при свете лампочки в проволочной сетке, висевшей у входа в канцелярию. Господин Фотиаде, в коричневом халате, заткнул за пазуху салфетку. Время от времени он поднимал взгляд от тарелки и краем глаза наблюдал за Мишкой, который, лежа рядом, помахивал хвостом. Из-за полотна, из зарослей бурьяна, доносился стрекот кузнечиков.

— А знаете, господин начальник, что было бы самым поразительным? — сказал стрелочник и потянулся за бутылкой. — Самым поразительным было бы, если б он не пришел.

— Кто? — спросил господин Фотиаде.

— Поезд.

Господин Фотиаде медленно жевал, изо рта его, благодаря маневрам кончика языка, показалась косточка, которую он извлек и положил рядом с тарелкой. Потом сделал глотательное движение. Наконец поднял голову и улыбнулся:

— Тебе было бы жаль курицы… Признайся.

— Что курица! — сказал стрелочник. — Мне было бы жаль его не увидеть.

— Придет, не беспокойся. Ночью его увидишь. Ну, конечно, насколько тебе удастся его разглядеть.

Господин Фотиаде взял рюмку, но не выпил, а поднес ее к глазам. По очереди закрывая то один, то другой глаз, он глядел сквозь цуйку[2] на стрелочника.

— Тут другое, — произнес он медленно. — Ты ничего не заметил?

— Ничего, — отозвался стрелочник.

— Тут самое поразительное, что прибывает он в три часа семь минут, как и туда, на ту станцию.

Стрелочник вытаращил глаза:

— Как так?!

— А вот так. Это самое поразительное: в три часа семь минут. Ну что, теперь ты снова скажешь, будто я придумываю? — Он выпил на этот раз до дна, аккуратно поставил рюмку на стол и в упор посмотрел на стрелочника. — Когда я впервые сказал тебе об этом поезде?

— Давно… примерно через неделю после приезда.

— Сказал я тебе или не сказал часы его прибытия?

— Сказали, господин начальник: три часа семь минут.

— Вот видишь? — торжествующе произнес господин Фотиаде и снова склонился над тарелкой. У него был нож с рукояткой в виде женского торса. Он резал этим ножом хлеб на маленькие кубики, которые бросал на тарелку, чтобы они пропитались соусом. Потом из женской головы вытаскивал вилку и извлекал с ее помощью пропитанные соусом кубики.

— Господин начальник, — сказал стрелочник, — а что, если это не тот поезд?

— Тот, — пробурчал господин Фотиаде с полным ртом. — Я еще вчера, по тому, что они мне по телефону сказали, понял.

— А что они сказали?

— Сказали, как и прежде говорили: чтобы основной путь был свободен, что в три часа семь минут пройдет ночной состав.

— Так и сказали — состав?

— Да, состав.

— Хорошо, но какой — пассажирский, скорый, экспресс? А номера у него нет?

— Нет. Я спрашивал. Просто железнодорожный состав. Они сами больше ничего не знали или не хотели мне сказать.

— Вот так дело, господин начальник! — воскликнул стрелочник. — Состав! Какой же это состав, у него небось и паровоза нет, своим головным вагоном двигается.

— Паровоз есть, — сказал господин Фотиаде. — Да еще какой! Ты в жизни ничего подобного не видел. Послушай, можно дать ему косточки?

— Дайте, — задумчиво ответил стрелочник. — Но скажите, пожалуйста, с чего ему здесь проходить?

— Не знаю, не спрашивал. Это не мое дело, — сказал господин Фотиаде и наклонился, чтобы положить косточки на перрон. — Мое дело — обеспечить ему зеленую улицу. Кто знает, может, другой путь не в порядке, и он делает крюк… На! Пойди сюда, пес!

Мишка вытянул шею, обнюхал косточки и подвинул их лапой.

— Видишь, от меня не берет! — озабоченно прошептал господин Фотиаде.

— Сейчас съест, — сказал стрелочник. — Мишка! Видите? Уже ест.

— Какая у него голова большая! — заметил господин Фотиаде. Он поднял рюмку: — Ну, твое здоровье!

— За вас, господин начальник, будьте здоровы и ни о чем не беспокойтесь. Да черт с ним, с этим поездом, а то мы только про него и разговариваем!

— Коли он того заслуживает… почему и не поговорить? — улыбнулся господин Фотиаде. — Я возьму еще кусочек.

— Возьмите грудку, господин начальник.

— Нет, ты это брось, сам возьми грудку, а то ты почти ничего не ел, а мне дай пупок.

— Ни в коем случае! — запротестовал стрелочник. — Вы же знаете, я не люблю белое мясо.

— В самом деле, не любишь, — вспомнил господин Фотиаде. — Тогда я возьму грудку, а ты возьми… да вроде ты и пупок не любишь. Ты что же вообще-то ел, дружище?

— Крылышки, господин начальник, — ответил стрелочник. — Изо всей курицы я только крылышки люблю.

— Самые хорошие куски ты не любишь, — с упреком сказал господин Фотиаде, стараясь не капнуть соусом на стол. Он переложил грудку из кастрюли на тарелку и на несколько мгновений застыл, ее разглядывая. — Я не верующий, — сказал он, отыскивая ощупью вилку, — но всякий раз, когда вижу подобные чудеса, явленные человеку, я говорю… все же ведь… что-то, наверно, есть…

Стрелочник не счел нужным отвечать. Он взглянул на светофор около своей будки — там горел зеленый свет.

— В детстве, когда был маленький, — продолжал господин Фотиаде, кладя хлебные кубики в тарелку, — я больше всего любил воскресенье. Мама резала курицу, этакую большую и рыжую — не знаю, знакома ли тебе эта порода Род-Айленд, чудо-курица, — и все утро, с девяти до одиннадцати, дом полнился запахом супа, а с одиннадцати до часу, когда вареную курицу обжаривали, — запахом жаркого. В час или чуть позже садились за стол… мама вносила кастрюлю… это был торжественное действо… все эти запахи… печеный перец… отец первым брал грудку… и ты чувствовал, что это праздник. Увы, нынче этот обычай утрачен… едят на ходу… исчез праздник…

— Все бы хорошо, господин начальник, — сказал стрелочник, разливая в рюмки, — только вывеску мы так и не покрасили.

— Что-что? — переспросил господин Фотиаде. — Вывеску? Да ну ее, эту вывеску. — Он слегка промокнул салфеткой уголки рта и взял со стола рюмку. — Никто не умел так готовить суп, как моя матушка. Там, где я служил начальником станции, была женщина, работящая немка — бывают такие: румяные, дома от горшков не отходят. По воскресеньям просил ее варить мне суп. Не могу сказать, чтобы у нее не получалось, но такого, как у мамы… — Он выпил и слегка откинулся назад, правая рука у него покоилась на животе. — И воскресенья больше не были воскресеньями, — продолжал он с некоторым усилием. — И то сказать, по воскресеньям в поездах народу бывало меньше, и если я выходил на площадь перед вокзалом, то видел, как гуляли две-три пары, но знаешь, это были не те прекрасные городские гулянья, на которые ходят людей посмотреть и себя показать; нет, здесь люди куда-то спешили, то и дело оглядывались, одна-две пары пересекали полотно, направляясь в лес… И когда вечером возвращались, то шли так же быстро, даже чудно было на них смотреть — будто возвращались с работы. А после того как проходил экспресс, и делать-то мне особенно было нечего.

— И экспресс останавливался? — спросил стрелочник.

— Останавливался, но кто выходил? Зимой — несколько туристов — покататься на лыжах. И садились они же. По ночам шли товарные, но эти все одинаковые. До часа-двух мы играли в карты с диспетчером, потом я шел спать.

Стрелочник зажег сигарету.

— А когда проходил состав?

— Состав проходил редко, — ответил господин Фотиаде. — Примерно по три-четыре раза в году. Помню, однажды прошел весной, в апреле, когда расцветает чертополох. Другой раз — на Крещение, в снежные заносы, я два дня чистил полотно. А тут, три года назад глядь — в октябре прошел.

— Господин начальник, — стрелочник улыбнулся, — скажите прямо: когда проезжал состав, вы ведь не спали?

— Мог и спать, если было желание, — возразил начальник. — Я диспетчера оставлял. Не важно, кто стоит на перроне.

— Но вам не хотелось спать, вы выходили на перрон, — настаивал стрелочник.

— Да, не спал, — признался господин Фотиаде. — И диспетчер тоже выходил. Мы оба смотрели.

— И что вы видели? — все так же улыбаясь, расспрашивал стрелочник.

Господин Фотиаде ответил не сразу. Он глубже уселся в шезлонг и вздохнул. Прикрыв глаза, будто засыпая, он глядел на стрелочника.

— Что видели? — произнес он медленно. — Ну, я ведь уже тебе сказал… Это самый красивый поезд из всех, какие мне приходилось видеть, а видел я много, можешь мне поверить… его цвет… и как он сверкал…

— Цвет всегда был одинаковый?

— Да, — ответил господин Фотиаде. — Что-то вроде индиго, синий, а на большой скорости он казался почти черным.

— Должно быть, санитарный, для мертвецов, — пошутил стрелочник.

— Иди ты! — отмахнулся господин Фотиаде. — Небось я знаю, как выглядит санитарный поезд. У этого окна были низкие, много ниже обычных, примерно вот такие, — он показал рукой, — и более широкие.

— А занавески были?

— Насколько я мог заметить, были.

— И внутри ничего не было видно?

— На такой-то скорости, — сказал господин Фотиаде, — что увидишь? Кроме того, в нем не было огней.

— Ни одного?

— Ни одного.

— Черт-те что за поезд! — с отвращением произнес стрелочник. — Ну, по мне… — но он замолчал и глянул в сторону.

— Колеса были повыше, чем у обычного поезда, — продолжал господин Фотиаде, — но вот я не заметил ступенек. Возможно, они внтури и видны только при открытой двери. И еще одно… я тебе не говорил… ты бы мне не поверил… но теперь, раз он все равно придет, ты и сам почуешь…

— Что? — спросил стрелочник.

— Знаешь, — господин Фотиаде смешался, — ты не смейся, это очень странно… сперва я подумал, что мне одному померещилось… я спросил диспетчера, и он сказал, что тоже почувствовал… знаешь, когда этот поезд проходил, такой был запах, понимаешь?.. он оставлял запах… потом еще полчаса этот запах чувствовался.

— Какой запах?

Господин Фотиаде опустил глаза и сказал тихо, как бы стыдясь:

— Запах роз. Он оставлял сильный запах роз.

Стрелочник мгновение глядел на господина Фотиаде серьезно, потом плечи его затряслись — он засмеялся. Господин Фотиаде помрачнел. Он собрал с тарелок кости и, пока стрелочник хохотал, положил их перед собакой. Мишка подтолкнул кости лапой и, на сей раз без понукания, съел.

— Ох, господин начальник, — сказал стрелочник, утирая слезы, — вы уж меня извините, но с этими розами… Хорошо еще, что не куличом он пахнул…

— Вот видишь? — оскорбленно заметил господин Фотиаде, глядя на собаку. — Ты мне не веришь. Дело твое. Но если сегодня ночью ты тоже почувствуешь запах роз, с тебя причитается.

— Господин начальник, — торжественно произнес стрелочник, — если сегодня ночью этот поезд оставит запах роз, то утром я донесу вас на закорках до реки и обратно.

— Нет, — сказал господин Фотиаде, — тогда ты зарежешь еще одну курицу.

— Трех зарежу, — согласился стрелочник. — А если он не пахнет?

— Если не пахнет, не зарежешь. Ну, твое здоровье!

— Ваше, господин начальник! — весело отозвался стрелочник.

Они чокнулись и выпили. Господин Фотиаде посмотрел на часы:

— Еще осталось пять часов. Пойду прилягу. Подними меня, пожалуйста, в два.

— Всенепременно. Будьте спокойны.

— Ты уберешь? — спросил господин Фотиаде, поднимаясь.

— Конечно, — ответил стрелочник. — Спите спокойно, господил начальник.

— Только бы он пришел, — сказал господин Фотиаде, сложил шезлонг и понес его в комнату.

Стрелочник погасил сигарету, встал, бросил остатки костей собаке, завернул хлеб в полотенце, собрал вилки, тарелки, закрыл кастрюлю и все это сложил в корзину. Потом отнес плетеный стол и стулья в зал ожидания. Вернулся за корзиной и направился с ней по каменистой дорожке к своей будке. Мишка не спеша следовал за ним. В сторожке он оставил корзину и, не зажигая света, вышел и сел на ступени. Закурил сигарету, глянул вдоль железнодорожного полотна. И, словно о чем-то вспомнив, покачал головой и улыбнулся.

— Господин начальник, вставайте! Господин начальник!

— Что? — вздрогнул господин Фотиаде и открыл глаза.

— Вставайте, господин начальник, едет это страшилище! — весело возвестил стрелочник.

Господин Фотиаде вытащил руку из-под одеяла и посмотрел на часы. Потом со стоном потянулся и приподнялся на локте. Потер, точно ребенок, глаза кулаками, глянул на стрелочника и сел.

— Ты тоже побрился, — заметил он.

— Что поделаешь, — сказал стрелочник.

— И надушился, — прибавил господин Фотиаде. — Будто к девушке собрался.

— Для дезинфекции, господин начальник.

— Да-да! — иронически произнес господин Фотиаде, — конечно, для дезинфекции. — Он пошарил ногами и, отыскав тапочки, встал. В пижаме он казался особенно старым. Волоча ноги в тапочках с красным кистями, он направился к шкафу, и тут в диспетчерской зазвонил телефон. На мгновение они уставились друг на друга, потом с неожиданной для его дородности прытью господин Фотиаде в три прыжка оказался у телефона и снял трубку.

— Фотиаде. Да. Здравия желаю, — сказал он, задыхаясь и кивая головой, словно собеседник мог его видеть. — Разумеется… да… да… три часа семь минут… никаких проблем, какие проблемы?.. да… И завтра… До четверга?.. По четверг включительно или?.. Включительно, да. Да… конечно. Здравия желаю.

Он положил трубку на рычаг и стал шарить по карманам пижамы. Платок оказался в нагрудном кармане, и господин Фотиаде высморкался.

— Ну что? — спросил стрелочник.

— Что может быть? — сказал господин Фотиаде. — Ничего.

— Он придет?

— Разумеется, — ответил господин Фотиаде. — Я же сказал, что придет, значит придет.

— А я услышал звонок и думаю: ну — все, прощай, состав не придет.

— Такого не бывает, — сказал господин Фотиаде. — Маршрут, наверное, устанавливается заранее. Проверяется каждая станция, каждый полустанок, весь личный состав по ходу маршрута, чтобы не возникло никакой проблемы. Этот поезд не везде проходит.

Большими уверенными шагами господин Фотиаде вернулся в свою комнату и открыл шкаф.

— Господин начальник, — сказал стрелочник, присаживаясь на краешек кровати, — если поезд здесь проходит, это значит, как сказать… значит, нам доверяют.

— Разумеется, — согласился господин Фотиаде. — Если бы было известно, к примеру, что ты любишь выпить, не видать бы тебе этого поезда как своих ушей.

— Что же, господин начальник, разве я люблю выпить?!

— Нет, вот я как раз и говорю: если бы ты любил выпить, это было бы известно, и его бы здесь не пустили.

— Сколько я пью, так он может хоть каждый день проходить, — сказал стрелочник.

— Он пройдет сегодня, завтра и в четверг, — сказал господин Фотиаде. — Так мне соообщили.

— Всего три дня? — удивился стрелочник и тихо добавил: — Вы, может, чего сделали, почему он всего три дня проследует…

— Пока и трех дней достаточно, — сказал господин Фотиаде, натягивая форменные брюки. — Он и там ходил не чаще.

— Стало быть, господин начальник, коли он три дня подряд ходит, надо полагать, мы можем гордиться, а?

— Можем, но не зазнаваться. Он больше за весь год, возможно, и не появится. Ладно, отправляйся в свою будку. Уже половина третьего. Как линия?

— Свободна, как же иначе?

— Закрой ее, откроешь, когда я скажу, — распорядился господин Фотиаде. Голос его стал немного жестче.

— Иду, — сказал стрелочник и вышел.

На улице было душно. Он свистнул Мишку, и собака появилась из темного зала ожидания. Двинулся по тропинке. Через несколько шагов ударил ботинком пустую консервную банку. Наклонился и отбросил ее в бурьян. Войдя в сторожку, зажег лампу и вытащил из-под кровати фонарь. Закопченное стекло было засижено мухами. Он попытался вытереть его снаружи, но грязь не отходила. И он бросил. В темноте, да на такой скорости, сам черт не разглядит, каков его фонарь. Лишь бы было видно, что зажжен.

Потом вышел на крыльцо. После вчерашней жары небо заволокло тучами и вдали за речкой огнем вспыхивали зарницы. В бочажке за сторожкой что-то плеснулось — рыба или утка. Он спустился вниз и направился к стрелке, установленной на главной линии. Протянул руку, ухватился за рукоять и потянул вниз. Послышался скрежет железа. Побеги пустырника между шпалами маневренной линии вздрогнули. На такой-то скорости этот состав мог бы врезаться прямо в дощатый сарай. Стрелочник дернул рукоять вверх, и стрелки снова придвинулись к главной линии. Затем он отправился к сигнальному рычагу и поставил красный круг перед фонарем. Таково желание бедняги начальника. Хочет сам дать составу зеленый свет. Начальник всегда начальник. Стрелочник вернулся в сторожку и взглянул на большой будильник, тикающий на окне. Оставалось еще семнадцать минут. Он вынул из портсигара сигарету и вышел на улицу. На вокзале горели все огни — начальник зажег свет и в зале ожидания, и в сарае. Как на Рождество, когда ждут колядующих. Если они приходили — семь километров по рытвинам и ухабам из-за каких-нибудь десяти — пятнадцати леев и стопки цуйки идти не стоило.

Звякнул телефон.

— Сию минуту, господин начальник, — сказал он, взявши трубку. Вернулся на линию и поднял рычаг: в фонаре снова появился зеленый круг. Путь свободен. Теперь состав может идти.

Он сел на ступеньки. Расстегнул верхнюю пуговицу рубахи и отер голову платком. Начался дождь. Пускай пройдет за эту ночь, а завтра нужно покрасить вывеску. Из поезда название станции не прочтешь. И все равно надо покрасить. Лягушка прыгнула к его ногам и исчезла в траве. Начальнику нравятся лягушки. И ему, Симиону, тоже, но меньше. Завтра пойду к болоту и поймаю. То есть не завтра, завтра, если поезд в самом деле пахнет розами, как сказал начальник, зарежу еще одну курицу. При воспоминании о начальнике он улыбнулся. Большой выдумщик этот начальник. Надо же, поезд с розами…

Мишка, лежавший рядом, вдруг сел, навострил уши и тихонько зарычал.

— Ты чего? — удивился стрелочник. И взглянул на полотно. Должно быть, заяц. Когда Мишка был помоложе, то летом гонял зайцев. Иногда брал, а иногда нет. Теперь они хоть через его хвост будут прыгать, он не пошевелится. Бедняга растолстел, шерсть вылезает.

Мишка вскочил на ноги и зарычал громче. Встал и стрелочник. Может, на полотне волк. Ничего не видать, только рядом сверкают прямые полоски рельсов, но и они теряются, уходя в темноту.

— А ну замолчи! — прикрикнул стрелочник и повернулся к реке. Прислушался. Вроде что-то слышно. Торопливо вошел в сторожку и посмотрел на часы: три часа четыре минуты. Вот оно что, сообразил он. Взял фонарь, поднял стекло и с трудом зажег фитиль. Руки дрожали. Он спустился с крыльца на гравий перед сторожкой и, пока поправлял фуражку, услышал вдали, сквозь вой собаки, шум.

— Пшел! Пшел отсюда! — прикрикнул он на собаку и наклонился, чтобы взять камень. Мишка не убежал, только отполз подальше. Распрямившись, стрелочник увидел силуэт господина Фотиаде на середине перрона и поднял фонарь — пускай знает, что стрелочник на посту; кинул камень туда, где была собака, Мишка залаял хрипло, как волк. Промахнулся. Хотел взять еще камень, но шум поезда приблизился, стал явственным. Он повернул голову на шум и засек взглядом ветви плакучей ивы на краю бочажка — их всегда задевала труба паровоза, если проходил пассажирский. И когда локомотив состава вошел в слабо освещенную зону вокруг сторожки, убедился, что действительно этот паровоз выше, потому что на сей раз задела ветви не труба, а часть гигантского горизонтального цилиндра, и еще успел заметить темные окна, и большие колеса, и темно-синий цвет двух первых вагонов, а потом поднятая составом пыль ударила в лицо, и он невольно зажмурился. И тогда в мозгу пронеслось, что запаха не чувствуется. Он быстро отер лицо левой рукой, открыл глаза и успел увидеть последний вагон, проносившийся перед ним, а потом задние буфера, между которыми не было ни огонька; тень вагонов становилась все короче и исчезла вовсе, когда поезд проходил перед станцией. Он опустил фонарь и принюхался. Пахло обычным поездом, только, пожалуй, запах был сильнее обычного. Шум постепенно стихал, и только Мишка из кювета как скаженный заливался лаем.

— Черт бы тебя подрал, — пробурчал стрелочник. — Будешь теперь надрываться.

Он погасил фонарь и вошел в сторожку. Потом снова вышел, перевел светофор на красный свет и двинулся по тропинке к станции. Господин Фотиаде по-прежнему стоял на середине перрона с фонарем в руке. Ждал его. Стрелочник стал перед ним и сказал:

— Да, господин начальник, он и вправду существует.

— Ты видел? — прошептал господин Фотиаде, и по его лицу можно было прочесть, как он счастлив. — Теперь ты видишь, что он существует? Скажи, разве я тебя обманывал?

— Нет, господин начальник, не обманывали, — ответил стрелочник. — Что говорить, он существует, я сам его видел.

— Видел ли ты когда-нибудь поезд прекраснее?

— И то сказать, не видел. Только знаете, он не пахнет.

— Как не пахнет? — удивился господин Фотиаде. — Ты не чувствуешь запаха?

Стрелочник глубоко вдохнул воздух.

— Запаха роз?

— Конечно, роз.

— Нет, господин начальник, не чувствую.

— Ты простужен, — убежденно сказал господин Фотиаде. — Пойдем, я дам тебе пирамидон.

— Ну его к черту, этот пирамидон, господин начальник. Я никогда не принимал лекарств.

— Послушай, — с подозрением заметил господин Фотиаде, — ты просто не хочешь резать курицу.

— Зарежу, господин начальник, но коли не чувствую — значит не чувствую.

— Ладно, — сказал господин Фотиаде, — но знай: я тебе не верю.

— Воля ваша.

Господин Фотиаде взглянул на часы:

— Двенадцать минут четвертого. Что собираешься делать, может, сыграем в карты?

— Нет, господин начальник. Теперь я спать пойду.

— Тогда спокойной ночи. Будь добр, разбуди меня к товарному, в девять.

— Хорошо, господин начальник. Спокойной ночи.

Весь день шел дождь, и только к вечеру расчистилась узкая полоска неба над рекою, и на ней проступили звезды. На сей раз ели в комнате господина Фотиаде, печка еще топилась, и господин Фотиаде вспотел. Он отер лоб, расположился поудобнее и взял половник.

— Суп у тебя тоже неплохой, — заметил он и налил себе добавку, — хотя в этот час у супа будто другой вкус, чем в обед.

— Что поделаешь, господин начальник, — сказал стрелочник. — Пока-то я ее изловил, пока зарезал, пока изжарил…

— Изловить было трудно, это я видел, — сказал господин Фотиаде.

— Будто она знала, что я собираюсь ее зарезать, — сказал стрелочник.

— Если бы этот поезд проходил всю неделю подряд, ты остался бы без кур, — сказал господин Фотиаде.

— Есть еще утки, господин начальник, — сказал стрелочник.

— Для уток нужен международный, — заметил господин Фотиаде.

— Нет, господин начальник, — ответил стрелочник. — Так будем здоровы?

— Ты прав, — сказал господин Фотиаде. — Ну, будь счастлив!

— Ваше здоровье, господин начальник.

Они выпили, потом стрелочник встал и принес с печки кастрюлю. Снял крышку, и господин Фотиаде наклонился, чтобы понюхать:

— Ты и чеснок положил?

— Два зубчика, господин начальник.

— Ты, Симион, настоящий повар, — сказал господин Фотиаде.

— Так ведь я все время один… Нужда научит.

— И я был один, — сказал господин Фотиаде, — но с готовкой у меня не получается. Вот, пожалуйста, крылышки.

— Спасибо, господин начальник.

— Завтра — все, больше не будем резать курицу, — сказал господин Фотиаде. — Из-за этого поезда черт знает как растолстеем. Завтра посидим на картофельном супе.

— Нет, зарежу, господин начальник. Чтобы запомнились эти дни, потому что потом — кто знает, когда он еще придет.

— Может, на следующий год, — ответил господин Фотиаде. — Основные дороги ремонтируются, поэтому можно ждать его в любое время.

— Не верю я, господин начальник. Он больше не придет. Ни в коем разе.

— Как знать, — ответил господин Фотиаде.

Стрелочник взял бутылку и, пока разливал по рюмкам, сказал безразлично:

— Хоть бы мне разок его остановить.

— Что ты такое говоришь? — Господин Фотиаде поднял голову.

— Остановить бы его да разглядеть получше.

— Не понимаю, — сказал господин Фотиаде. — Как ты его остановишь?

— Очень просто, господин начальник, как вообще останавливают поезда: включим красный свет.

— Ну ладно, хватит шутить, а то остынет еда, — сказал господин Фотиаде, глядя на него недоверчиво.

— Я не шучу, господин начальник. Можем и его остановить. Ненадолго, только посмотреть, что там такое.

— Ты с ума сошел, — объявил господин Фотиаде. — Слишком долго просидел у печки, тебе жар в голову бросился.

— Можем и предлог найти, господин начальник!

— Какой?

— Оползала насыпь, рядом болото, шел дождь, и линия просела… На его скорости это опасно. Остановим, а потом отпустим, так, потихоньку.

— Слушай, ты это брось, занимайся своим делом! — возмутился господин Фотиаде. — Кто тебе поверит? В таких случаях заранее предупреждают.

— Да когда же предупредить, если только что случилось? — сказал стрелочник.

— А если приедут проверять и увидят, что его остановили напрасно, мы оба тут же вылетим отсюда, и очень далеко.

— Куда вылетим-то? — сказал стрелочник. — Большей глуши, чем здесь, не найти.

— Ладно, ты эти разговоры прекрати, — сказал господин Фотиаде. — Нет у тебя никакого права его останавливать! Да и не уверен я, что он остановится.

— Как так — не остановится? — удивился стрелочник.

— А очень просто, — ответил господин Фотиаде. — Проследует дальше, и дело с концом.

— Не остановится даже перед красным светом?

— Даже перед ним!

— Э-э-э, хотел бы я посмотреть на поезд, который не останавливается перед красным светом, хотел бы я посмотреть, какой он такой выискался!

— Если он знает, что путь свободен, он, может, на твой захудалый светофор и не смотрит.

— Как это не смотрит? — удивился стрелочник. — Что же, господин начальник, этот поезд никто не ведет?

— Да откуда мне знать, ведет кто его или нет? Я ведь не был на его паровозе. Может, никто и не ведет, может, он автоматический.

— Автоматический? — удивился стрелочник. — Как это — автоматический?

— Автоматический-неавтоматический, — рассердился господин Фотиаде, — ну его к черту, этот поезд, дай мне спокойно поесть! Ишь что надумал!.. Поезд остановить! Ты лучше вывеску покрась!

Стрелочник промолчал. Положил вилку и зажег сигарету.

— Ты что это больше не ешь? — осведомился господин Фотиа;

— Больше не хочу, — сказал стрелочник. — Господин начальник, я бы прилег на полчасика.

— Ладно, я сам уберу. Чего тебе оставить? — И он указал на кастрюлю.

— Это крылышко, господин начальник. Если позволите, я его назад положу.

— Давай сюда… Вот так. Послушай, возьми это псу.

— Если Мишка сообразит, что все эти кости ему из-за поезда достались, не будет больше на него лаять.

— Да, в самом деле, я слышал, он лаял и выл, как волк, — сказал господин Фотиаде. — Что это с ним?

— Не знаю. Не нравится ему этот поезд, — ответил стрелочник. — Ваше здоровье.

— Благодарствуйте, за твое. Свет ведь сейчас красный?

— Да, господин начальник.

— Хорошо, я позвоню тебе, когда надо будет переключить.

Выйдя из диспетчерской, стрелочник направился к колодцу. Побрызгал себе лоб, намочил платок и приложил его к шее. У себя в сторожке он разделся, но не лег, а переменил рубашку, носки, почистил щеткой форму, привел в порядок ботинки, потом надел форму и вышел. Мишка спал на тропинке у сигнального рычага. Он бросил собаке кости и пошел за сторожку, к бочажку. Спать совсем не хотелось. Он немного постоял, глядя на неподвижную воду, затянутую ряской. Из сторожки на воду падал свет, и вдруг он увидел водяную крысу, беззвучно плывущую вдоль берега. Крыса собралась было выйти из воды, но, завидев его, быстро поплыла прочь. Потом стало слышно, как вдали она шуршит сухим камышом. Стрелочник вытащил портсигар и поднялся к сторожке. Когда зазвонил телефон, он сидел на ступеньках и курил третью сигарету. Поговорив с господином Фотиаде, он зажег фонарь и направился к светофору. Толкнул рычаг, и красный кружок переменился на зеленый. Переступая со шпалы на шпалу, он пошел по полотну в сторону речки. Пройдя метров сто, остановился и поглядел туда, где осталась сторожка. Зеленый свет подмигивал, фитиль в фонаре горел слабовато. Но сигнал был виден. Повернул назад и дошел до столба. Взобрался на металлическую лестницу, раскрыл дверцу фонаря и подкрутил фитиль. Потом спустился и, достигнув земли, увидел, как на станции вспыхнули все огни.

Когда Мишка начал рычать, стрелочник зажег фонарь и вышел. Однако не спустился на тропинку, а остался стоять на крыльце — отсюда и видно лучше, и вихрь от поезда не такой сильный. После дождя не должно быть пыли. Он поднял фонарь так, чтобы не слепил свет, и стал ждать.

Паровоз надвигался из темноты с той же скоростью, сбивая ветви плакучей ивы перед светофором. Стрелочник заметил у переднего цилиндрического котла толстые щиты; потом увидел, что первый вагон, который обычно бывает почтовым, примыкал к паровозу так близко, точно между ними не было буферов. Он начал было считать вагоны, но взгляд его последовал за третьим — ему показалось, будто под дверью выступает подножка. Он впился глазами в вагон, когда тот мчался мимо светофора, и, проводив его взглядом до сарая, убедился, что был прав: под дверью, примерно на расстоянии метра от необычно большой ручки, действительно была подножка. Он поставил фонарь и снова вдохнул воздух, но ничего не почувствовал, кроме привычного запаха угля и пара.

С перрона господин Фотиаде делал фонарем призывные знаки. Стрелочник загасил свой фонарь, отнес его в сторожку и позвал пса. Собака, скуля, прижалась к его ногам. Она дрожала всем телом.

— Что с тобой, а? — ласково спросил стрелочник и погладил Мишку по спине. — Что ты такое увидел, а, Мишка?

На третий день тоже стояла хорошая, хоть и прохладная погода. Тонкая завеса облаков дымкой обволакивала солнце, не давая ему как следует выглянуть, и все было облито мягким, бледным, будто лунным, светом. После обеда, когда прошел четыре тысячи пятый, стрелочник собрал в огороде спелые помидоры и отнес их в комнату господина Фотиаде. Попробовал было яблоки с яблони у колодца, но они были еще маленькие и кислые. Когда господин Фотиаде напомнил ему, что можно бы покрасить вывеску, стрелочник указал на штабель неколотых дров: нечем топить печку. Он колол дрова до самого вечера и носил их кошелками в сарай. Вечером господин Фотиаде отказался от курицы, заявив, что мясо ему обрыдло. Решили пожарить картошку на сале и приготовить салат из помидоров. Господин Фотиаде почистил картошку своим ножом с рукоятью в виде женского торса и нарезал ее по своему вкусу тонко-тонко.

Они сидели на перроне за плетеным столом и играли в карты, в американскую семерку, господин Фотиаде говорил, что он в этом деле мастак. Поверх халата он был закутан в казенное одеяло. На одеяле название станции тоже было уже неразличимо.

— Пики! — произнес господин Фотиаде, превозмогая икоту. — Последняя!

— Трефы! — сказал стрелочник.

— Ага! — воскликнул господин Фотиаде. — Да ты мошенник, попридержал семерку. Я взял карту. Давай сюда.

— Я тоже одну возьму, — сказал стрелочник.

— У тебя тоже нет? — удивился господин Фотиаде. — Ну, тогда я тебя обштопал: пики! И последняя.

— У меня нет, — сказал стрелочник.

— Вот так, возьми карту, вот так… И все! Счет!

— Шестнадцать, — сказал стрелочник.

— Давай посмотрим, — сказал господин Фотиаде и посчитал карты противника, потом взял карандаш. — Шестнадцать плюс пятьдесят семь… шестьдесят семь… и шесть… семьдесят три. Еще немного, и ты выходишь из игры. Кто сдает?

— Вы.

Господин Фотиаде стал тасовать карты.

— Вот увидишь, завтра и послезавтра, когда уже не будет поезда, пропадем с тоски, — задумчиво сказал он. — Надо купить табле[3].

— В шахматы вы не умеете? — спросил стрелочник.

— Умею двигать фигуры, — ответил господин Фотиаде. — Мне трудно сосредоточиться, я начинаю сердиться… — И он ткнул указательным пальцем в лоб. — Сколько у тебя?

— Четыре, — ответил стрелочник. — Дайте мне еще одну.

— Вот, возьми, — сказал господин Фотиаде.

— Знаете, что я видел в поезде, господин начальник? — сказал стрелочник, раскладывая карты. — Вы говорили, что у него нет подножек. Есть. Я сам видел.

— Да? — удивился господин Фотиаде. — А я не заметил. На самом деле, подножки должны быть. Иначе как садиться пассажирам? Мне нужны пики.

— Каким пассажирам? — спросил стрелочник.

— Ну… — замялся господин Фотиаде, — пассажирам, которые в нем едут, ведь не идет же он пустой.

— Никого в нем не видел, а я смотрел внимательно, — сказал стрелочник.

— Я тоже не видел, — признался господин Фотиаде, — но это не значит, что в нем никого нет. Может быть, они спят?

— Кто?

— Пассажиры, — ответил господин Фотиаде. — Ты что, не играешь?

— Так все и спят? В этаком грохоте? И проводники? Я бы побоялся ехать в поезде, где все спят.

— Может, проводника в нем нет, — сказал господин Фотиаде. — Тебе дают билет на станции отправления до станции назначения, билет проверяют на перроне при посадке, а дальше — спи себе…

— Не может быть, господин начальник! Свет все же должен где-то быть зажжен — в уборной, в умывальне… Иначе все как слепые будут друг с другом сталкиваться лбами. Я думаю, этот поезд обкатывают, и вагоны пустые. А коли они пустые, зачем напрасно жечь свет? Экономят.

— А паровоз? — спросил господин Фотиаде. — На нем тоже экономят?

— Глядите, вы ошиблись, господин начальник, — указал стрелочник.

— Ой, прости, — извинился господин Фотиаде. — Всегда я путаю эти карты.

— Черви, — попросил стрелочник. — Насчет паровоза я тоже знаю, что сказать. Вы видели, какие там окна?

— Конечно, видел. Они больше обычных.

— Больше и будто замазаны дегтем, — сказал стрелочник. — Вот я и думаю: что может видеть машинист сквозь этакую черноту. Опять черви.

— У меня нету. Беру еще карту, — сказал господин Фотиаде.

— Берите еще две, и я скажу — последнюю. Все.

— Мамочка родная! — воскликнул господин Фотиаде. — Ты удвоил. Дай-ка я посмотрю, сколько у меня… М-да, вроде я вышел из игры, давай еще разок!

— Господин начальник, что-то не хочется. У вас и так большое преимущество.

— Послушай, у нас еще полчаса! — Господин Фотиаде посмотрел на часы.

— Да, но пока вы переоденетесь… пока я надену чего-нибудь потеплее.

— Ладно, как знаешь. Но сыграем, когда он пройдет.

— Сыграем, господин начальник. Позвоните мне, когда дать зеленый свет.

Стрелочник встал и помог господину Фотиаде подняться из шезлонга. Потом унес плетеный стол и стул в зал ожидания. В сторожку он пошел не прямо, а кружным путем, мимо сарая. Отпер замок и вынес из сарая жестяную канистру. В сторожке отлил из нее в большую кружку, потом закупорил канистру и с кружкой вышел из сторожки. Пошел к светофору, оставил кружку у столба, а сам поднялся по лестнице, вынул фонарь из гнезда светофора и спустился с ним вниз. Отвинтил крышку резервуара и налил из кружки столько, сколько в него поместилось. Снова завинтил резервуар, поднялся по лестнице и поставил фонарь на место. Прибавил фитиль до упора и спустился вниз. Отошел на несколько шагов и оглянулся. Сейчас светофор был прекрасно виден. Вылил то, что осталось в кружке, в кювет и вернулся в сторожку. Взял канистру и отнес ее в сарай. Запер сарай на замок, посмотрел на освещенное окно господина Фотиаде и закурил сигарету. Постоял немного и отправился в сторожку. В сторожке, стоя на коленях, он перерыл сундучок под кроватью, вытащил из него цепь и вышел. Посвистел. Мишка прибежал откуда-то из-за сторожки и остановился перед ним в ожидании. Он склонился над собакой и, закусив сигарету, стал прицеплять к ошейнику цепь. Другой конец цепи он прикрепил к скребку для очистки обуви, вбитому на пороге. Выбросил сигарету. Пес стоял спокойно. Давненько он не привязывал пса — с тех пор, как тот был молод и зол, однажды даже прыгнул на Тудосию и чуть не разорвал ее, беднягу, на куски.

Стрелочник распрямился и сел на ступеньку. Прошло несколько минут. На вокзале загорелись огни. Зазвонил телефон.

— Да, господин начальник, сейчас, — сказал стрелочник в трубку, надвинул на лоб фуражку и взял фонарь. Зажег спичку — руки не дрожали. Оставив фонарь у порога, он отправился к светофору и переключил на зеленый свет. Потер руки и похлопал себя по плечам. Было холодновато. Поглядел на Мишку. Собака, растянувшись на животе, дремала. Левый глаз у нее гноился, скоро совсем закроется. Сколько она еще протянет, а потом… в болото.

Стая уток прошуршала над головой. Он поглядел вверх, но увидел только большую круглую луну, освещавшую речную пойму. Вот почему такими белыми кажутся руки. Он спрятал их в карманы брюк, нащупал там портсигар и спички. Курить не хотелось, во рту был кисло-горький вкус. Он сплюнул и угодил как раз на рельс главного полотна. Плевок напоминал серебряную монетку — будто ее положили на рельсы, чтобы поезд ее расплющил. Так он делал мальчишкой, когда хотел, чтобы монетка стала побольше, — для игры. Сам он выигрывал редко — ладонь у него была маленькая и пальцы короткие, не покрывали монеты других игроков. Но не огорчался: монетки, расплющенные поездом, все равно не будут годиться.

Он глянул на станцию. Господин Фотиаде как раз вышел на перрон проверить, как светит его фонарь. Фонарь у него был трехцветный, не простой: этот особый фонарь — единственное, что осталось у него от той, прежней, станции. Все-таки что-то. Стрелочник повернулся и посмотрел вдоль линии в сторону реки. Вот-вот придет. Вынул правую руку из кармана и положил ее на рычаг сигнала. Рычаг был холодный. И рука в лунном свете будто припорошена мелом. Сколько раз он дергал к себе и толкал от себя эту рукоятку! Если бы за каждое движение полагалось по пятаку, он был бы сейчас богачом. Ведь прежде, когда было что возить, в день проходило по пять товарных. В те времена между шпалами не рос пустырник, не то что теперь. Понемножку все отсюда уехали, остался он один, чтобы…

Мишка зарычал и поднял голову. Стрелочник вздрогнул и сжал пальцами рукоятку рычага. Пока ничего не было слышно, но он верил чутью собаки. Мишка встал и не отрываясь глядел в сторону реки. Цепь натянулась, она была слишком коротка. Потом услышал шум. Еще десять секунд — и состав будет на мосту. Стрелочник прошептал: «Помогай Бог» и дернул рычаг на себя. Посмотрел на светофор: красный. Он стоял пригнувшись, напряженно вслушиваясь. Теперь пора бы тормозить. Но до него доносились только равномерно растущий шум, заливистый лай собаки и еще — будто крики со станции. Поезд не останавливался. Стрелочник хотел толкнуть рукоятку назад, но тут увидел приближающийся паровоз, искрящиеся колеса и наконец услышал, как скрежещет сталь о сталь, выпрямился и почувствовал, что у него дрожит подбородок и задрожал еще сильнее, когда черный паровоз надвинулся на него и остановился в нескольких шагах. Он толкнул рукоять назад и побежал на теперь уже зеленый круг к паровозу; потом крался, пригнувшись рядом, как будто сверху его могли ударить, и так добрался до третьего вагона. Прыгнул и ухватился левой рукой за сверкающую ручку, а ногами стал шарить в поисках подножки. Нашел ее в тот момент, когда поезд медленно двинулся, и увидел ветви плакучей ивы, скользящие у окон. Нажал ручку, толкнул дверь плечом, но она не поддавалась. Столб светофора, подмигивая зеленым светом, проплыл мимо, а он продолжал биться плечом и правым коленом в темную дверь и только уголком глаза заметил собаку, рвущуюся с цепи, и фонарь на пороге своего жилища, а потом сторожка скрылась из виду, и вертикальные балки дровяного сарая замелькали все быстрее, а чуть повернувшись, он увидел, как стремительно убегали плиты перрона, увидел господина Фотиаде, его грозное лицо в зеленоватом свете его собственного фонаря, и колодец и подумал, что еще можно было бы спрыгнуть в заросший травой кювет, который должен сейчас появиться, но тут дверь распахнулась, затягивая его внутрь, и в это мгновение в нос ему ударил душный запах роз.

Примечания

1

Токана (уменьшительное — токэница) — мясо с луком, приготовленное в соусе. (Прим. перев.)

2

Цуйка — фруктовая водка. (Прим. верст.)

3

Табле — игра в кости. (Прим. перев.)

Content

Иоан Грошан
НОЧНОЙ ПОЕЗД

Примечания