Андреева Юлия Игоревна

Ох уж эти Шелли

Юлия Игоревна Андреева

© Андреева Ю.И., 2022

© ООО «Издательство „Вече“, 2022

ОБ АВТОРЕ

Андреева Юлия Игоревна родилась в Ленинграде в 1969 году. Печататься начала с 1993 года.

В настоящее время член Союза писателей Санкт-Петербурга, автор 70 книг, из которых большую часть составляют исторические романы, биографическая литература, а также книги нон-фикшн.

Кроме того, к настоящему времени Ю.И. Андреева издала более шестидесяти сборников стихов и прозы, выступая как автор и как составитель. Регулярно публикуется в средствах массовой информации, есть заграничные публикации (Австралия, США, Эстония, Украина, Германия).

Жизнь Юлии Андреевой тесно связана с ее произведениями. С семнадцати лет она служила в театре. Будучи прекрасным импровизатором, создавала моноспектакли и литературно-музыкальные композиции, с которыми выступала на различных площадках страны и зарубежья. Неудивительно, что из-под ее пера вышла книга "Айседора Дункан. Жрица любви и танца". Танцевала с творческим коллективом в Японии, две поездки на три и шесть месяцев — и появилась книга "Изнанка веера, или Приключения авантюристки в Японии" — документальный роман. А также остросюжетный роман "Трансмиссия", действие которого тоже происходит в Стране восходящего солнца, повесть "Прикосновение" и тетралогия "Геймер".

Любимый исторический период Юлии Андреевой — XII век, Лангедок (юг Франции — Тулузское графство). Об этом периоде автором написаны книги "Рыцарь Грааля", "Последний рыцарь Тулузы", "Тюремная песнь королевы".

Роман "Фридрих Барбаросса" — тоже XII век, только теперь уже место действия — Германия и Италия. А роман "Святы и прокляты" повествует о внуке Фридриха I Барбароссы, Фридрихе II, и детском крестовом походе.

Посещение Египта, а именно монастыря Святой Екатерины, там, где с незапамятных времен находится неопалимая купина и возвышаются горы Синай (библейская Хорив), и поездка в Израиль, с его Мертвым морем, змеиной тропой к крепости Масада, навели на мысль написать об этих библейских местах и об Ироде Великом. На ее счастье, как раз в то время в Израиле начались интенсивные раскопки, поэтому очень многие детали в описании дворцов Ирода писательница брала непосредственно из отчетов археологов.

В настоящий момент Юлия работает над биографией Ференца Листа.

Избранная библиография Ю.И. Андреевой:

"Рыцарь Грааля" (2006)

"Последний рыцарь Тулузы" (2006)

"Двойник Жанны д’Арк" (2006)

"Король Лебедь" (2006)

"Ирод Великий" (2011)

"Свита мертвой королевы" (2013)

"Тюремная песнь королевы" (2013)

"Карл Брюллов" (2013)

"Палач сын палача" (2014)

"Святы и прокляты" (2014)

"Метресса фаворита" (2018)

ОХ УЖ ЭТИ ШЕЛЛИ

От автора

"Мамочке" Франкенштейна посвящается

Кто сказал, что биография — скучный жанр? Покажите мне этого брюзгу, а потом отойдите и не мешайте. Убеждена, что нет ничего более интересного, чем жизнь человека, тем более, если это жизнь творца, гения, того, кто не просто проводит время в ожидании неизбежного заката, но творит, создает, падает в пропасть и поднимается в небо!.. Какое удовольствие — писать о людях, тонко чувствующих, людях неординарных, противоречивых. И кто, хотелось бы знать, определил, что биографии следует писать по раз и навсегда утвержденным лекалам, от которых мухи дохнут, а молоко скисает?

Сегодня я хотела бы рассказать вам о жизни удивительной женщины и талантливого писателя-фантаста Мэри Шелли, женщине, которая не принимала двойных стандартов, даже если они были ей выгодны, которая была изгнана из дома отцом за то, что оставалась верна идеалам, воспринятым еще в юности. Я буду говорить о женщине, которую называли падшей, в то время, когда она знала только одного мужчину, о женщине-переводчике, редакторе, любящей жене и нежной матери. О женщине, за которой неустанно следила полиция, в каком бы городе она ни находилась, какую бы государственную границу ни пересекала.

Я буду рассматривать жизнь реального человека — Мэри Шелли — через призму полицейского расследования. Ведь мы знаем, что и на нее, и на ее мужа неоднократно заводилось судебные дела, что за супругами была установлена слежка. За что отдельное спасибо тем, кто следил, и, в свою очередь, позволил нам идти по все еще не остывшему следу двухвековой давности!

"Все жанры хороши, кроме скучного", — произнес когда-то Вольтер, пусть же это изречение будет нашей путеводной звездой, которая поможет увидеть Мэри не забронзовевшей статуей, а такой, какой она была: реальной и одновременно совершенно фантастической женщиной, опередившей самое время, в котором ей довелось жить.

Юлия Андреева

Есть радость не склоняться пред судьбой,

Ту радость мы изведали с тобой.

Перси Биши Шелли

Глава 1

РАССЛЕДОВАНИЕ НАЧАЛОСЬ

1818 год. Лондон

Суперинтендант лондонской полиции Роберт Вильсон с неудовольствием разглядывал явившихся для очередной начальственной выволочки констеблей. Вопреки ожидаемому, сегодня эти типы хотя бы догадались застегнуть свои тёмно-синие куртки на все пуговицы, и даже попали этими самыми пуговицами в правильные петли, что с похмела, как правило, не удается, так что у Вильсона не было шанса придраться к парням за неряшливость. Да, форма на месте, несмотря на стойкий запах перегара, никто в этот раз не догадался пропить форменные штаны или куртку, чудны дела твои, Господи. Вся экипировка как будто бы на месте и даже местами выглаженная, высокие кожаные воротники — защита от удушения — торчат по установленным правилам, чёрные шляпы с кожаной тульей на головах. Хотя в помещении могли бы и снять, никакого уважения. Впрочем, ладно, какой смысл тратить время и силы на этих болванов, после которых в участке приходится открывать окно?

Что осталось? Проверить наличие трещоток и дубинок, да и разогнать весь этот вонючий сброд по участкам.

— Молодцы.

— Рады стараться.

— Вольно. Разойтись по местам. — Суперинтендант проследил за последней скрывшейся за дверьми синей спиной и, сладко потянувшись, только теперь заметил притулившегося в углу агента Гарри Александра Нокса.

— А, это ты, мой мальчик, что привело тебя на Уайтхолл? — Вильсон прищурился отчего стал похож на здоровенного рыжего кота. Должно быть, для устрашения подчиненных суперинтендант отрастил пышные, торчащие во все стороны рыжие усищи, когда Вильсон ел или разговаривал, мохнатые усы шевелились, так что создавалось впечатление, будто у него под носом не пышные усы, а какое-то животное вроде взъерошенной белки. Да, усищи рыжие, а глазищи зеленые и хитрые. Такому коту на зуб не попадись, вмиг проглотит. То, что он только что отпустил с миром готовых к выволочке констеблей, нисколько не успокоило нервного Нокса. Даже наоборот, после того как Вильсон определил бедолагу в тайную полицию, ни дня у него не проходило без того, чтобы несчастный не подумал, как вернуться к нормальной полицейской рутине. Служить в полиции, конечно, скучно, ходи себе по одному и тому же маршруту да знай по сторонам поглядывай. Зимой, летом, весной или осенью в любую погоду, работа простая, каждый дурак справится. Другое дело — задание, данное Ноксу якшаться с господами литераторами и их жадными издателями. Народишко — нарочно не придумаешь: ушлые, наглые, нахрапистые или, наоборот, не в меру робкие, такие, что готовы в обморок грохнуться от первого грубого слова. А уж чего-чего, а бранных слов он там наслушался, сапожники так не выражаются, как иные господа литераторы. Иному, с позволения сказать, автору, в приличный дом двери не откроют. Что он такого написал? Тьфу — и растереть! А тут такого павлина из себя скорчит, смотреть противно, губку выпятит, брюшко выставит, думает, что, если скорчить из себя этакого Байрона, то за умного как-нибудь сойдет, а копнешь такого поглубже — фетюк и цена ему грош в базарный день. Другой же — человек талантливый, скромный и богобоязненный, является в контору словно за милостыней, корчится, кашляет, в глаза господам издателям заглядывает. Смотреть противно: ну как можно так унижаться, нося под жилетом, аккурат напротив, сердца рукопись, которой цены нет — подлинное сокровище? Этого бедолагу вурдалак-издатель разденет донага, а потом еще и благодарить заставит.

В былые годы еще по молодости Гарри Нокс тоже пытался стишками баловаться, читал, читал, даже от учебы отказался, потому как учеба эта от романов отвлекала, ему же не терпелось узнать, что там дальше произойдет, чем в конце концов дело закончится. Дурак! Сейчас был бы стряпчим, имел бы свою контору. Когда опомнился, сообразил, что потерял, поздно было.

Вот так Гарри Нокс и дошел до полицейской службы, сначала, как все, на улицах патрулировал, где от холода чуть все себе не отморозил, продрог, озяб и прямо во время обхода зашел в кабак, да и принял там малость для согрева. Конечно, во время службы пьянка не допустима, но да он по-другому все равно бы не выдюжил, потому как непривычен весь день по морозу ходить. Вот в том кабаке его и сцапал рыжий суперинтендант, зыркнул на несчастного Нокса своим зеленым кошачьим оком, пронял горе-констебля начальственный взор до самых печенок, так что весь дурной хмель в мгновение ока из головы вышел. Вытянулся по струнке смирно бедолага Гарри Александр Нокс, куда глаза виноватые деть не знает, а суперинтендант только что не мяукает от радости, что подчиненного на горячем споймал, знай, вокруг его незначительной персоны круги нарезает. Глаза сверкают, усищи врастопырку, только хвоста не хватает, но да хвост Нокс себе как раз живо вообразил, да так явственно, что совсем ему от этого плохо стало.

Нокс вытаращился на Вильсона, вздохнуть не смеет, боится, как бы гад сивушные пары не учуял, на месте замер, не дышит, а потом мухи перед глазами замелькали — раз, и темнота, только глаза зеленые кошачьи светятся.

Потом Ноксу сказали, что он в обморок грохнулся, суперинтендант его, полудохлого, собственноручно положил в карету и в участок привез. Самое странное, что в тот день, угощая Нокса горячим травяным взваром с патокой, рассказал ему Вильсон, что де есть при полиции особенная структура "полиция тайная", вроде той, что обычно при королевских дворах держат. И набирает туда Вильсон толковых парней. Нокс ему для этого дела вполне подходит, потому как грамотный и даже в университете какое-то время обучался. Кроме того, — Вильсон прищурился, внимательно вглядываясь в боящегося пошевелиться констебля, — кроме того, ему, суперинтенданту, доложили, что Нокс известный книгочей поэтому и пост он ему подыскал соответствующий — наборщиком в издательство "Лакингтон, Хьюз, Хардинг, Мейвор и Джонс".

Нокс поначалу даже подумал, что, может, оно и неплохо, что работать теперь будет не на лютом ветру, не в снег и дождь, а в чистеньком теплом издательстве и общаться станет с небожителями, издателями да писателями известными. Официально хитрый Вильсон уволил его из полиции, запретив рассказывать о своем задании, и буквально на следующий день Нокс заступил на предложенную ему должность помощника типографского наборщика.

Задание было не бог весть какое сложное, первое и самое главное — внимательно слушать и привечать и, как только кто заведет разговор о лорде Гордоне Байроне, сразу же сие брать на заметочку и, в условленный день явившись в трактир "Корона" или на другую указанную ему явочную квартиру, где будет ждать его суперинтендант, все, что удалось узнать о данном предмете, рассказать. Кроме того, должен был он отслеживать и брать на карандаш любой готовящийся к печати материал, который, с точки зрения Нокса, сможет вызвать нарекание властей, негодование прессы или вообще оскорблять корону, церковь или господ, занимающих серьезные должности на государской службе и пользующихся особенным уважением общества.

Каких только страхов не натерпелся в издательстве "Ла-кингтон, Хьюз, Хардинг, Мейвор и Джонс" после этого несчастный Нокс, как только его судьба не пытала, сколько раз мечтал он покинуть вверенный ему пост и, пока не поздно, даже бежать из города, но робость мешала ему послать всю эту тайную службу куца подальше.

— Что же ты замолчал? Или специально приперся, чтобы кто-нибудь из пишущей братии случайно заметил тебя близ полицейского управления и сделал соответствующие выводы? Разоблачения всей сети добиваешься, каналья?

— Я… нет, что вы, я верой и правдой. — Нокс сделал над собой усилие и улыбнулся, испуганно таращась на рыжую белку, шевелящуюся под начальственным носом.

— Чего тогда тебе здесь понадобилось? Я, кажется, предупреждал о повышенной секретности, тебе, идиоту, даже жалованье на дом приносят, я сам раз в месяц бегу на свидание с тобой, словно ты не черт знает кто, а Роза Испании, чтобы только никто не заподозрил, на кого ты работаешь, а теперь посреди бела дня — и в главную контору!.. Я же говорил, исключительно в случае крайней необходимости…

— Но дело как раз крайней важности, как вы и изволили предупреждать, угроза общественной нравственности, заговор, убийства…

Вильсон заметил, что у Нокса затряслись губы, да и вообще агент производил крайне нездоровое впечатление, того и гляди снова в обморок брякнется.

На самом деле полиция в настоящем ее виде в столице еще только-только сформировалась, народишко, служивший здесь, в основном выходцы из деревень, был непроходимо глуп, констебли хорошо выучили лишь маршруты, которые были обязаны патрулировать, что же до тайной полиции, она находилась, мягко говоря, в зачаточном состоянии. И не последнее место в этом деле занимало плохое финансирование и, следовательно, никуда не годное обучение персонала. А ведь совсем недавно, всего-то три года назад, лондонские преступники на три дня полностью парализовали Вест-Энд, взяв его под свой полный контроль. Мерзавцы грабили, насиловали и убивали зажиточных горожан, сжигали городские дома дворян, в том числе и дома министров.

Три года прошли, как сон пустой, а ведь агенты, внедренные в самые проблемные районы города, уже давно докладывали об участившихся политических митингах в районе Манчестера. Ни сегодня-завтра все повторится. Вот и Нокс, кстати, человек с образованием и вовсе не дурак, принес какую-то весть.

Суперинтендант подозвал дежурного и приказал ему подать чая.

— В издательстве "Лакингтон, Хьюз, Хардинг, Мейвор и Джонс" принят в печать очень странный роман, — нетерпеливо отхлебывая горячий чай, начал осведомитель.

— Тоже мне беда, опять господа литераторы сочинили какие-нибудь фривольные похождения кавалера, — улыбнулся в усы Вильсон. — Ты у нас из семьи уважаемого пастыря и, понятное дело, не одобряешь такие вольности.

— Ах, на похабщину я уже перестал обращать внимание, — махнул рукой Нокс. — Не в том дело. Просто… — Он отставил стакан и затравленно воззрился на суперинтенданта. — Просто директора издательства нет, а роман срочно принят в печать и уже даже набирается… — Он опасливо покосился на занятого какими-то бумагами дежурного. — Без имени автора…

— Анонимно — значит, и в отсутствие директора, — занятно.

— Анонимно — и совершенно вне очереди, — закивал Нокс.

— Так уж и вне очереди? Кто приказал? На каком основании?

— Приказ отдан давно, дело в том… — Нокс снова прихлебнул чаю, издав горлом булькающий звук. — Дело в том, что директор еще года три назад повелел принимать от поэта сэра Перси Биши Шелли все, что тот ни принесет, потому как стихи Шелли…

— Ну да, я знаю. — Вильсон с удовольствием улыбнулся. — Что же, он новый сборник сдал в печать, пьесу, поэму? Что-нибудь политическое, в духе "Королевы Мэб"? Не дай бог! В стихах или прозе? Мне у него особенно нравится:

Уже горит в рассеявшемся дыме

Полоска предзакатного огня,

Ночь заслонила косами своими

Объятые истомой очи дня.

Туда, где скоро в тьму сольются,

Безмолвие и Сумерки крадутся[1].

— Каково?

— Это "Летний вечер на кладбище" мне тоже нравится, даже очень. Но тут совсем другое дело.

— Так в стихах или прозе?

— В прозе. Но только, сдается мне, это не просто роман. Это — Нокс замялся, подыскивая слова. — Это как будто бы крик о помощи, как будто автор узнал, что некий преступник совершил что-то страшное против Бога и человеческого общества, невозможное кощунство и теперь то ли просит, чтобы ему помогли это нечто уничтожить, то ли, наоборот, похваляется.

Я в издательстве скоро три года, там многие хорошо знают мистера Перси Шелли, и в описании главного героя с этим Перси много сходного. На меня, понятное дело, там никто внимания не обращает: мол, наборщик — набирай. Поэтому я много всего такого слышу.

— О чем роман? Можешь вкратце рассказать?

— Да так сразу всего и не перескажешь. — Нокс подергал бородавку над верхней губой. — Это история английского капитана Роберта Уолтона, который набирает команду в России, после чего отправляется с экспедицией к полярному кругу и при этом пишет письма своей сестре Маргарет. Так вот, этот капитан находит во льдах чуть живого человека, как оказывается, ученого, спасает его, и тот рассказывает свою историю. И вот тут самое зловещее… — Нокс отставил пустой стакан, на секунду бросив умоляющий взгляд в сторону дежурного и, ничего не добившись, со вздохом продолжил: — Молодой ученый создал в своей лаборатории некое существо. Для этого он, то есть ученый, выкапывал на кладбище мертвецов и затем сшивал отдельные их части. В общем, достаточно мерзкое дело, доложу я вам. — Нокс облизал пересохшие губы, и Вильсон был вынужден попросить принести еще чаю.

— Кража трупов, м-да… господа медикусы и студиозусы совсем обнаглели, ради своих занятий не гнушаются копаться на христианском кладбище и вытаскивать тела усопших из могил. Впрочем, мы же говорим о литературе, возможно, автор лично никогда трупов не крал, а просто слышал об этом.

— Но он описывает это дело достаточно убедительно, как он возится с мерзкой мертвечиной, вдыхая миазмы, как… — Агент извлек из внутреннего кармана тетрадь в кожаном переплете и прочитал: "Как рассказать об ужасных тех ночных бдениях, когда я рылся в могильной плесени или терзал живых тварей ради оживления мертвой материи?"

— Так значит, автор — студент-медик, анатом или цирюльник, купивший патент на врачебную деятельность? Тоже мне большое дело, всем нужно тренироваться. Впрочем, Шелли, насколько мне это известно, не врач.

— Не врач, но его друзья еще по Итону рассказывают, будто бы, приезжая в гости к Шелли во дворец Филд, принадлежащий его деду, эсквайру Биши Шелли, неоднократно посещали его лабораторию, где будущий поэт проводил химические опыты, а также опыты с электричеством, и этой… гальваникой! Сестрам же он рассказывал о том, будто бы изучает работы великих алхимиков и… об этом же говориться в романе: "С того дня естествознание, и особенно химия, в самом широком смысле слова, стало почти моим единственным занятием… Одним из предметов, особенно занимавших меня, было строение человеческого и любого живого организма". Заметили сходство? Но это еще не все. — Нокс невольно перешел на шепот. — у нас в типографии один малый, оказывается, в прошлом служил камердинером у соученика Шелли по Итону, потом его за пьянку выгнали с места, так вот, он говорил, что в этом самом Итоне была одна забавная традиция: если ученик собирался что-то сделать или если его заставали за чем-то и требовали объяснения, он должен был ответить, добавив в конце предложения: "с вашего разрешения", после чего покорно склонить голову. Например, "я отойду, с вашего разрешения", или "я спущусь в столовую, с вашего разрешения".

— Понятно. Что дальше? — нетерпеливо перебил говорившего суперинтендант.

— Так вот, однажды учитель латыни зашел в комнату Шелли и застал его там, колдующего над свечами, зеркалом и произносящим какие-то заклинания. "Чем вы заняты, Шелли?" — очень удивившись, спросил тот. "Вызываю дьявола, с вашего разрешения, сэр", — автоматически ответил Перси.

— Меня не интересует, как развлекался маленький Перси Шелли. — Отсмеявшись, Вильсон вытер рукой выступившие было слезы. — Если дед и отец позволили ему держать в их родовом дворце лабораторию, значит, в ней не было ничего такого, за что их отпрыска могли бы посадить в тюрьму или подвергнуть общественному порицанию. В наше время многие молодые люди увлекаются наукой. Скажите лучше, что опасного вы обнаружили в романе?

— Этот ученый создал человека и вдохнул в него жизнь, как мог бы это сделать только Творец.

— Ага. Церковь, скорее всего, будет против подобных инсинуаций. Впрочем, для протестов необходимо, чтобы хотя бы один ленивый священник прочитал роман. Что еще?

— Даже не знаю, как и сказать. Вот я скопировал, послушайте: "Как описать мои чувства при этом ужасном зрелище, как изобразить несчастного, созданного мною с таким неимоверным трудом? А между тем члены его были соразмерны, и я подобрал для него красивые черты. Красивые — Боже великий! Желтая кожа слишком туго обтягивала его мускулы и жилы; волосы были черные, блестящие и длинные, а зубы белые, как жемчуг; но тем страшнее был их контраст с водянистыми глазами, почти неотличимыми по цвету от глазниц, с сухой кожей и узкой прорезью черного рта". Это я к тому, что у нас есть словесный портрет, м-м-м, подозреваемого. Зачем, вы скоро поймете. Далее ученый заснул в изнеможении и проснулся от того, что монстр нависал над ним, точно скала. В результате он так испугался, что выгнал творение, над которым так долго трудился, из дома, и спустя какое-то время узнал, что кто-то задушил его младшего брата и в убийстве обвинили служанку, хотя Виктор, так зовут ученого, знает, что она не могла этого сделать. Потом становится ясно, что убийца — тот самый искусственный человек, который…

— Стоп! — Суперинтендант поднялся со своего места и подошел к окну, агент застыл на месте, боясь шелохнуться. — Нокс, вы что-нибудь слышали о художественном вымысле? Зачем нам ловить существо, убившее ребенка, если и само существо, и мертвый ребенок — не более чем плод писательского воображения?

— Может, да, но мне кажется… — Желтоватое лицо Нокса напряглось, обычно невыразительные глаза горели неистовым пламенем, на висках вздулись желваки. — Я думаю, господин суперинтендант, что автор пытается рассказать не историю великого ученого Виктора Франкенштейна, посмевшего посягнуть на привилегию Творца, это скорее история отвергнутого и изначально невинного существа, которого его создатель выбросил из дома, словно ненужный хлам, даже не дав парню имени. Во всей книге он даже не пытается как-то назвать свое порождение. Я думаю, это история отвергнутого ребенка, возможно урода, бастарда, и тут мне вспоминается лорд Байрон.

— Что? При чем здесь Байрон?! — Вильсон так поспешно сел, что стул под ним затрещал.

— Когда вы приказали мне устроиться на службу в издательство, вы сказали, что мое особенное внимание должно быть уделено любой заслуживающей доверие информации о лорде Байроне. — Лицо Нокса порозовело от гордости. — Разумеется, сам лорд в издательство не приходил, не того полета птица, да и теперь он проживает в Венеции, но я изучил весь собранный о нем материал и могу сказать, что они с Шелли друзья.

— Ну, удивил! Так это же всем известно, — с облегчением вздохнул Вильсон. — Во напугал!

— А что, если Шелли говорит о внебрачном сыне Байрона? О сыне-уроде, сыне-убийце, которого отец скрывает от общества?

— У Байрона законная дочь Ада трех лет от роду, я лично не видел, но, по слухам, отнюдь не урод и уж совсем не убийца. Есть еще бастардка Элизабет Медора Ли, этой четыре года.

— Зато Байрону тридцать. А значит, он вполне мог заделать бастарда, скажем, в четырнадцать-пятнадцать лет, а может быть, и раньше, и тогда все вполне складывается, мальчик, от которого его отец отказался в младенчестве, воспитанный бог ведает где и кем, может быть, в приюте для сирот, а потом в работном доме, начинает искать своих родителей и убивает невинных людей, как бы мстя им за собственные страдания. Кстати, не так давно в Челси, у меня кузен оттуда, был найден труп задушенного мальчика лет восьми, и тогда обвинили и повесили служанку, у которой нашли медальон убитого. Кузен говорит, тогда многие не верили, что девушка могла совершить убийство, да и вещица была редкая и приметная. Такую не вдруг продашь. Вот я и подумал… ведь Шелли мог слышать эту историю от самого Байрона или от кого-то из его окружения, да хоть от доктора Полидори, лорд недавно выгнал его из дома. А когда человека ни за что ни про что не просто увольняют, а прогоняют с места, он в запальчивости вполне может рассказать что-то такое, что не имел права разглашать. Вы меня понимаете? Но Шелли, он же благородный человек, почти баронет, он не может просто прийти и наябедничать на лучшего друга властям, и при этом, зная, что по земле ходит убийца, ублюдок, которого покрывает семья его знаменитого отца… Шелли человек чести. Его прозвали рыцарем эльфов, а иногда сравнивают с духом воздуха Ариэлем, как бы это сказать, да вот хотя бы:

Будь я листвой, ты шелестел бы мной.

Будь тучей я, ты б нес меня с собою.

Будь я волной, я б рос пред крутизной

Стеною разъяренного прибоя.

О нет, когда б, по-прежнему дитя,

Я уносился в небо голубое

И с тучами гонялся не шутя[2].

— Черные волосы, говоришь, серые глаза? М-да… у Байрона как раз черные, а глаза, черт его знает, какие у него глаза… — Он задумался. — Вот что, Нокс, соберите мне как можно больше сведений обо всем, что происходит вокруг этого романа, и почему Шелли, если он автор, не желает поставить свое имя на обложке? Вот ведь петрушка какая…

— Так если он хочет таким образом раскрыть правду о бастарде…

— Понятно. — Вильсон закусил губу. — Вы считаете, что Шелли хочет сообщить нам, что людей убивает ублюдок Байрона? Каким способом он убивает?

— В основном душит своими огромными ручищами. На шее жертв остаются два красноватых следа от пальцев. Он вообще обладает нечеловеческой силой и ловкостью.

Глава 2

МЭРИ

Мэри Шелли вздохнула и отложила очередную книгу, которую она приобрела только вчера. Как же быстро все хорошее заканчивается!

Ее жизнь всегда была тяжелой. Все началось с того, что за право подарить жизнь дочери, ее мама взамен была вынуждена пожертвовать своей, оставив Мэри мучиться от вины за гибель родительницы, с самого раннего возраста считая себя убийцей. Да, убийцей или отвергнутой. Иногда она представляла, что мама оставила ее ради лучшей жизни на небе. Ушла, даже не подумав, как ее крошечная доченька останется одна-одинешенька в большом пугающем мире, а могла, кажется, забрать с собой, и теперь бы они, взявшись за руки, гуляли по просторам прекрасного рая. Тяжело быть брошенной в день своего рождения. Мэри никогда не слышала, как мама разговаривает, как смеется. От матери она унаследовала зеленые выразительные глаза, золотистые волосы и имя. Мать также звалась Мэри. В девичестве — Мэри Уолстонкрафт.

Это была удивительная и совершенно необыкновенная дама. Настоящая леди из будущего — знаменитая писательница, она боролась за права женщин, проповедовала и учила, объясняя таким же, как она, женщинам их право на свободу и счастье. Прогрессивная пресса еще назовет ее одной из самых ярких звезд в плеяде деятелей революционно-демократического движения Англии.

В книжном магазине отца Мэри всегда можно было найти публицистические манифесты Мэри Уолстонкрафт, ее трактаты, путевые очерки. Мэри Уолстонкрафт любила путешествовать и общаться с новыми людьми, заражая их своими идеями. Писательница смело отстаивала идеи Французской революции от нападок реакционеров, пропагандировала принципы гражданственного, просветительского искусства и, разумеется, была горячей поборницей женского равноправия.

Маленькая Мэри много раз читала знаменитую книгу своей матери — "Права женщины" и всегда мечтала стать такой же сильной, свободной, честной и независимой. И писать такие же нужные, умные книги.

Отец маленькой Мэри — философ и журналист Уильям Годвин, также придерживавшегося либеральных, анархистских и атеистических взглядов. Слава его социальноутопического "Исследования о политической справедливости", в котором он призывал человечество ни много ни мало ниспровергнуть тиранию государства, церкви и частной собственности и перестроить жизнь в соответствии с требованиями разума и справедливости, гремела до сих пор. Во всяком случае, водившие детей на воскресные мессы соседи, чурались мистера Годвина и запрещали своим детям якшаться с его семейством, считая их неблагонадежными.

Маленькая Мэри была вынуждена проводить почти все свое время с сестрами Фенни и Клэр. Здесь она тоже была изгоем, но несла свой жребий с гордо поднятой головой. Сначала удивленно спрашивая отца, отчего соседские дети не желают с ней играть и получая на свои конкретные вопросы пространные ответы, она не понимала ни слова, но верила, что такой прекрасный человек, как ее отец, просто не может врать или поддерживать то, что не считает правильным и разумным. Она должна была поверить ему окончательно и бесповоротно, потому что отец всегда стоял за правду, и маленькая Мэри была готова пойти за правду на крест или на костер, лишь бы оправдать доверие этого великого человека, подтвердив право называться его дочерью.

Отец был светом в ее жизни. Если бы в доме произошел пожар и не нужно было спасать людей, а только быстро схватить пару вещей и бежать, она знала, что вынесет из огня: портрет матери и сочинения родителей. О себе она не думала, ей ничего не было нужно лично для себя.

Маленькая Мэри вызвала в памяти старое, заросшее травой кладбище у церкви Святого Панкратия и могильный памятник, на котором было высечено: "Мэри Уолстонкрафт Годвин, автор эссе "Защита прав женщины": родилась 27 апреля 1759 г., умерла 10 сентября 1797 г.". Тыча в буквы указательным пальцем с искривленным ногтем, отец учил ее читать. Она помнила, как славно пахла в тот день трава, какими яркими были цветы, над головой пели птицы и могильный камень, когда она прикоснулась к нему, оказался шершавым и теплым от солнечного света.

Оставшись с двумя маленькими дочерьми, Уильям Годвин женился во второй раз. Старшая внебрачная дочь Мэри Уолстонкрафт — Фенни — была удочерена Годвином, когда он сочетался браком с мисс Уолстонкрафт. Маленькая Мэри родилась в законном браке.

Оставшись вдовцом, Годвин женился на своей соседке, которую также звали Мэри — миссис Мэри Джейн Виал Клермонт. Этот брак принес ему сына Чарльза и дочь Клэр Клермонт — дети его новой супруги от первого брака. А после у четы родился сын Уильям.

У новой миссис Годвин было столько хлопот с мужем и пятью детьми, что она буквально разрывалась на части. Иногда в доме не было еды, но детям строжайше запрещали даже упоминать о том, что они голодны, или, упаси боже, клянчить пищу. Новая жена отца, как мачеха из старой сказки, то и дело шпыняла дочек мужа, требуя от них помощи по дому. Девочки, которых никто не учил как следует одеваться и вести себя, росли словно полевые лилии, которые не заботятся о своей внешности, но все равно прекрасны.

Миссис Годвин держала книжный магазин, а при нем — издательство и типографию, где пропадала полдня, а потом, вернувшись домой, пыталась хоть как-нибудь наладить быт. Хуже всего ей приходилось с Мэри: зловредная девчонка так и норовила забраться на чердак, а то и на крышу, где целый день читала книги или писала в блокнот стихи и страшные рассказы, которыми ночью пугала младших.

— Почему ты не можешь читать в магазине? Неужели не понимаешь, что, пока никого нет, сюда могут пробраться воры и растащить все новинки? Я же тебе сто раз говорила: в магазине всегда кто-то должен находиться. Если Фенни занята на кухне, а Клэр с самого утра занимается с братом, ты бы могла сидеть в магазине. Ну, что тебе стоит?

Читать в магазине, где в любой момент может зайти покупатель и начать пространные разговоры? Скажите еще — писать… много она поймет из прочитанного, если будет отвлекаться на каждую кумушку, явившуюся за учебником для сынишки. Но что могла понимать в этом мачеха! Книги так не читаются, в хорошую историю нужно погружаться, чтобы она втягивала тебя, чтобы несла по волнам повествования, увлекая настолько, что в результате ты теряешься во времени и пространстве, переставая принадлежать не только себе, но и этому миру.

— О чем ты читала? — спросила вбежавшая в магазин Клэр. — Матушка говорит: опять застала тебя с книгой.

— Вот. — Мэри не без удовольствия продемонстрировала черную обложку, на которой золотыми буквами было выведено: "Амбросио, или Монах", готический роман Мэтью Грегори Льюиса.

— Что может быть интересного в монахе? — Клэр зевнула, забрасывая в рот пригоршню очищенных подсолнечных зерен. — Перескажи вкратце, а то мистер Годвин опять пристанет, что я ничего не читаю, так хотя бы будет чем отбрехаться.

— Кратко, это не то. Тут сама атмосфера, постепенно нарастающее напряжение — Мэри задумалась. Хотела бы я так писать, чтобы мурашки по коже, чтобы человек, читая мою книгу, то и дело оглядываясь, ощущая на затылке чужой взгляд.

— Ну, в двух словах? — Взмолилась Клэр.

— Ладно. В общем, Амбросио был идеальным монахом. Он испанец, а у испанцев, ты знаешь, горячая кровь. Но однажды Амбросио влюбился в своего юного ученика и возжелал его с такой силой, что уже не мог терпеть. Не помогали ни молитвы, ни покаяния, ни вериги.

— Надо было к шлюхам сходить, его бы и отпустило. — Клэр протянула Мэри семечки: — Хочешь?

— В конце концов он сорвал монашескую рясу со своего избранника…

— Ого! А я думала, они там скучно живут! — Клэр отправила в рот еще порцию семечек.

— Под монашеским одеянием таилась прекрасная женщина — Матильда. Когда его страсть была удовлетворена, монах немного успокоился. Но через некоторое время почувствовал пресыщение и переключил внимание на невинную Антонию. Матильда узнала о его новой страсти и помогала своему любимому изнасиловать и убить девушку. — Мэри понизила голос до хриплого шепота. — А потом выяснилось, что Антония была родной сестрой Амбросио, а Матильда — посланец Сатаны, цель которого состояла в искушении благочестивого отшельника и доведении его до грехопадения.

— Ага, значит, изнасилование, инцест да еще и сношение с врагом рода человеческого? — Клэр хихикнула. — Да, я бы такую книгу точно не стала в магазине читать.

— Ну, в общем, ты просила кратенько, больше сократить просто не сумею. В конце книги Амброзио попадает в руки инквизиции и, чтобы спасти себя от смерти, предаёт душу дьяволу.

Прекрасно понимая, что мачеха пытается вытащить их семью из нищеты, Мэри Годвин и не думала делать хоть что-то, чтобы помочь ей в этом нелегком деле, помня, как отец цитировал ей из Писания: "Взгляните на птиц небесных: они ни сеют, ни жнут, ни собирают в житницы; и Отец ваш Небесный питает их". То, что Годвин был атеистом, не мешало ему подчас восторгаться Евангелием как литературным произведением. В доме действительно то не было хлеба, то кто-то из друзей или последователей отца, заехав пообщаться со знаменитым в прошлом журналистом, приносил к столу вино и головку сыра, окорок или связку колбасок. Каждому по вере его. Мэри откровенно призирала мелочность мачехи, считая ту ограниченной мещанкой, не способной понять действительно возвышенные натуры. Да уж, миссис Годвин № 2 не шла ни в какое сравнение со святым образом миссис Годвин № 1. Мэри казалось, что мачеха порочит светлые имена ее родителей, и только Фенни, несчастный незаконнорожденный ребенок, точно добрая Золушка, делала все, что та только ей поручала. Несмотря на то что Годвин удочерил ее, все в округе знали, что мать прижила девчонку от любовника. Мэри презирала старшую сестру за рабскую покорность, отчего бедняжке жилось еще хуже.

В то время отец был вынужден выпрашивать у правительства всевозможные пособия, и господа-чиновники смотрели на постаревшего и сломленного революционера, заставляя того унижаться еще больше. Не получив пособия по многодетству и крайнему безденежью, Годвин тащился в банк клянчить заем и, получив, шел прямой дорогой в ломбард, дабы выкупить и тут же снова заложить последние ценные вещи.

Когда Мэри вступала в пору девического цветения, ее отец уже не был тем пламенным революционером, который выступал один против всех и нередко одерживал победу. Например, в 1794 году состоялся судебный процесс, подсудимыми на котором были руководители революционно-демократических "Корреспондентских обществ" — Годвин написал памфлет в защиту обвиняемых, который сначала издал огромным тиражом, потом распространил в народе и наконец прочитал перед высоким судом. И что же, впечатление от его речей оказалось таким сильным, что, вопреки изначальным мрачным прогнозам, подсудимых оправдали.

Об этом славном подвиге Мэри слышала множество раз, отец не уставал расписывать ей, как выглядели судейские чиновники, с какими каменными, надменными рожами они начали слушать его и как затем их лица менялись. В тот день он полностью подчинил себе этих людей, завладел их разумом и сердцами. Вот что значит быть истинным литератором, писателем, способным влезть в души людей и сделать их лучше. Да, славные были времена.

Когда Мэри была маленькой в их доме часто собирались литераторы, но потом, постепенно, по мере того как меркла слава Уильяма Годвина, его окружение стало меняться и редеть, последователи и ученики, утомленные пустой болтовней уходили один за другим, дольше всех продержались поэты Вордсворт и Кольридж. Но и те в результате оставили своего старого учителя и теперь открыто порицали то, что еще совсем недавно прославляли.

В результате те, кто еще совсем недавно говорил о Годвине как о современном пророке, отступили от него, а иные перешли в стан врага. Но для Мэри отец все равно оставался рыцарем на белом коне, благородным победителем великанов. Добрый, смелый, удивительно правильный отец не терпел даже самой невинной лжи, требуя, чтобы его дети всегда поступали по совести. Чтобы не шли против своего я, не наступали на горло собственной песне.

Мэри выполнила все в точности, влюбившись в шестнадцатилетнем возрасте в поэта Перси Биши Шелли, когда тот явился с визитом в их скромное жилище в Лондоне. Перси ничего не знал о нынешней жизни некогда славного философа и журналиста Уильяма Годвина, он вырос на его памфлетах и статьях, оттачивая на их примерах свой слог и соизмеряя свое представление о чести и доблести по деяниям некогда великого, а ныне, как он считал, давно почившего борца за справедливость, поэта и журналиста, на могилу которого он собирался возложить букет из живых роз. Каково же было его удивление, когда в один из дней он вдруг узнал, что Уильям Годвин не умер, что он живет в Лондоне, где держит книжный магазин. Шелли даже записали адрес, по которому старика можно найти. В волнении Шелли сразу же сел писать письмо великому человеку, предвкушая радостную встречу.

Получив письмо от пока никому не известного литератора Перси Биши Шелли, отец заметно приободрился, особенно ему понравился следующий пассаж из послания его юного корреспондента: "Имя Годвина всегда возбуждало во мне чувства благоговения и восторга. Я привык видеть в нем светило, яркость которого чрезмерно ослепительна для мрака, его окружающего… Я занес было ваше имя в список великих мертвецов. Я скорбел о том, что вы перестали осенять землю славой вашего бытия. Но это не так; вы еще живы и, я твердо уверен, по-прежнему озабочены благоденствием человечества".

Весьма довольный отец передал тогда Мэри письмо, чтобы она переписала его для памяти в блокнот, и та с восторгом выполнила просьбу, наслаждаясь и великолепным литературным слогом и тем вниманием и почтительностью, с которой поэт (а он присылал в письмах и свои стихи) говорил об ее отце.

Род Шелли был древним и достаточно богатым. Его старшая ветвь, к которой и принадлежал юный Перси, получила от короны баронетаж аж в 1611 году, тогда как младшая достигла того же в 1806-м. Но Годвин все равно потрудился навести справки. И те не могли его не порадовать: Перси Биши Шелли был из тех самых Шелли баронетов из графства Суссекс. Его семья издревле проживала во дворце Филд около Хоршема, где Перси и родился. Мало того, юный поэт являлся первым ребёнком в семье своего отца — Тимоти Шелли, который в свою очередь был старшим сыном эсквайра Тимати Биши Шелли.

Конечно, сейчас баронетский титул у деда Перси, потом по праву перейдет к его отцу, но дальше он непременно достанется Перси. При этом юноше уже исполнилось двадцать один год, следовательно, он совершеннолетний.

У Годвина зачесались руки. Неужели ему наконец повезло, юный мечтатель, считающий его, старого журналиста, чем-то вроде своего духовного учителя, небожителя, перед которым он будет заискивать, ища расположения великого человека? А тут, точно специально, две дочери на выданье — его любимица, умница и красавица Мэри и ее сводная сестра Клэр, обеим по шестнадцать — самое время выйти замуж. Конечно, если смотреть с высоты баронетов, кто такие Годвины — нищета и голодранцы, но Перси совершеннолетний, да еще и восторженный поэт, никуда не денется — влюбится и женится. Да непросто женится, а будет умолять учителя отдать за него одну из девочек. Потому как, если все, что он пишет, правда, ему будет лестно породниться с таким литературным светилом, как Уильям Годвин. Что же до отца и деда, поворчат для порядка, но только законный, освященный Церковью союз не такая вещь, чтобы от него можно было легко откреститься.

Если провернуть эту партейку по-умному, глядишь, и Мэри Годвин, его зеленоглазая Мэри, баронетесса! И обращаться к ней следует как к жене рыцаря — леди. С ума сойти — его Мэри, ну или Клэр — леди, а он, Уильям Годвин, — эсквайр, тесть нового баронета Перси Биши Шелли, и, чем черт не шутит, члена парламента. По происхождению ему там самое место. Вот это взлет!

Но торопиться не следовало. Годвин выяснил, что у Перси четыре сестры и брат. Последнее ему не сильно понравилось, ведь если родители озлобятся на неравный брак сына, они вполне могут лишить того наследства в пользу младшего. Но тут уж придется рискнуть. В настоящее время Перси имел 200 фунтов ежегодной пенсии, которую выплачивал ему дед. Не слишком много для аристократа, привыкшего жить на широкую ногу, но целое состояние для бедного книготорговца.

Завязалась переписка, из которой старый журналист выяснил, что впервые Шелли открыл для себя "Политическую справедливость" Уильяма Годвина, еще будучи студентом Оксфорда. После чего они на пару с другом Шелли Томасом Хоггом написали и издали на собственные деньги брошюру "Необходимость атеизма". Шелли распространил её по всему Оксфорду среди студентов и рассылал по почте всем, чьи адреса только сумел раздобыть. Он желал привлечь внимание к своему творчеству журналистов, прогрессивных писателей и издателей, философов, политических деятелей и просто влиятельных граждан. Брошюра была издана анонимно, но все в Оксфорде прекрасно знали ее авторов. Университетское начальство вызвало Шелли и Хогга на суд, и когда те отказались отвечать на заданные им вопросы, их, недолго думая, отчислили.

Последнее сделало Шелли в его собственных глазах чем-то вроде политического изгоя. Остроту ситуации добавило и то, что расторгалась помолвка Перси с его кузиной — Херриет Гров, которую он любил с самого детства. Вместе с кузеном Томасом Медвиным, кузиной Херриет Гров и старшей сестрой Элизабет Перси сочинил первый черный роман с, как ему тогда казалось, впечатляющим названием "Кошмар". Но издатель, которому рукопись была послана, скаламбурил, что если судить о литературных достоинствах присланного произведения, то лично его оценка прочитанного полностью согласна с названием рукописи. То есть полный, абсолютный кошмар. Но тогда подростки не бросили своей затеи и принялись за второй роман — "Застроцци", который удалось издать в нескольких экземплярах.

Думая о своей дальнейшей жизни вместе с Херриет, Перси прежде всего представлял себе, как они будут писать вместе. Но когда молодой человек после отчисления был вынужден вернуться домой и сообщить о случившемся родственникам, нашла коса на камень, родители девушки были возмущены нападками юного вольнодумца на церковь.

На прямой вопрос, действительно ли Перси отрекся от Бога, он ответил чистосердечным "да", и тут же потрясенные до глубины души родители невесты, да и она сама, ответили решительным "нет".

А чего он хотел? Законного брака с любимой девушкой, освященного святой Церковью, авторитет которой он не признавал? Конечно, со временем он сделался бы мягче и признал необходимость соблюдать законы социального общества, в котором живет, в частности идти к алтарю. Но в тот момент, когда его напрямую спросили, является ли он атеистом, он с мальчишеским максимализмом ответил: "Да. Я атеист". Мог ли он сразу после этого признания пойти на попятную и сообщить, что готов, желает и даже жаждет вступить в законный освященный церковью брак? Это значило бы перечеркнуть все ранее сказанное, доказав тем самым, что сам не знает, чего хочет.

С другой стороны, невозможно было даже подумать о том, что мисс Гров, воспитанная в любви и почитании родителей, ослушается их воли и согласится жить с ним во грехе.

Перси метался из крайности в крайность, не находя разумного выхода из создавшегося положения. Как ладно все выходило на бумаге, в прожектах, и как все эти воздушные замки рушились, столкнувшись с суровой действительностью.

Ситуацию усугубил отец Перси, Тимоти Шелли, взбешенный поведением старшего сына и наследника, отец в ка-чсстве наказания запретил Перси появляться дома, высылая ему содержание. Получалось, что, таким образом, Шелли уже три года жил не контролируемый отцом, не общаясь с семьей и, следовательно, запросто мог жениться на одной из дочерей Годвина.

Весной Шелли обещал навестить своего духовного учителя, что и сделал.

Глава 3

ПЕРСИ

Могилу роет землекоп,

Усердный плотник ладит гроб,

И белый саван шьет швея

Тебе, Британия моя[3].

Перси Биши Шелли "Мужам Англии"

Перси был божественно красив и так же, как и отец Мэри, отстаивал идеалы свободы, требуя отбросить условности и жить по совести. Мэри слушала, как отец и его гость рассуждают об отсталых церковных традициях, о тех правилах общества, которые уже давно пора упразднить, как поднимают тосты друг за друга.

В душе Мэри всегда была верна идеалам свободы, она и сама давно уже прикидывала, как бы ей тоже отбросить условности света и раскрепоститься согласно учению, которое проповедовал ее папа. Отец всегда говорил, что она должна слушать свое сердце и делать то, что считает правильным и справедливым, не обращая внимания на то, что скажут окружающие. Она так и сделала — призналась в любви к прекрасному, точно ангел, Шелли. Это произошло над могилой ее матери, следовательно, так или иначе было освящено ее памятью. После чего они сбежали из дома и отправились во Францию, взяв с собой сводную сестру Клэр — ровесницу и лучшую подругу Мэри, мечтающую о сцене и свободе от диктата родителей.

Это время было наполнено страхами и волнениями, безудержным весельем и мыслями о том, что они наконец позволили себе вылететь из родительского гнезда. В утро запланированного побега сестренки встали задолго до рассвета и, стараясь лишний раз не дышать, вышли из дома. Солнце еще не показалась из-за горизонта, а небо сияло нарастающим светом. Девушки шли по Скиннер-стрит (улице Живодеров), неся по узлу своих вещей, книги Мэри, тяжелую пачку девушка перевязала бечёвкой, тетради сложила в удобный сундучок с замком. Еще в одном сундучке лежали их вещи. По сравнению с книгами они были практически невесомы. Мэри слышала, как бывалые грузчики рассказывали, что тяжелее всего переносить свинец. Идя по улице Живодеров и чувствуя, как веревки врезаются в сгибы пальцев, она могла поклясться, что свинец — ничто в сравнении с книгами.

В конце улицы их уже поджидал прекрасный, точно юный Аполлон, Шелли. Его коляска, запряженная четверкой рыжих лошадок, должно быть, уже давно стояла в этом месте, ожидая только их. Потом Мэри откинулась на мягкую спинку сиденья, стараясь вобрать в себя впечатления сегодняшнего утра, дабы сохранить их навечно в своем сердце.

В то время она сочиняла роман "Ненависть" и не могла бросить работу, даже видя перед собой счастливую улыбку возлюбленного и понимая, что уже началось их "свадебное путешествие". Впрочем, кто сказал, что нельзя писать на контрасте?

Они должны были переправиться через Ла-Манш, и Перси уже купил билеты на пакетбот, который в пять часов вечера отходил из Дуврского порта.

Ночью разразилась самая настоящая буря, точно морские боги, русалки и тритоны разгневались на беглецов, желая во что бы то ни стало погубить их. Мэри с трудом переносила качку, и Шелли был вынужден уложить любимую на скамью и сам сел рядом, утешая ее и читая стихи.

Затем предстоял ночлег в Кале. Шелли велел вознице везти их в ближайшую гостиницу, где они смогут переночевать и получить горячую еду. Когда они со своими вещами входили в гостиницу, Мэри переполняли неясные предчувствия и предвкушения их первой с Перси ночи любви, после чего они станут единой плотью, как на алхимических картинках, на которых муж и жена, сливаясь воедино, образуют святую материю королей. В этот момент Мэри вдруг столкнулась нос к носу с разъяренной мачехой. Оказывается, та, заметив их побег, забрала все деньги из дома и ринулась вдогонку, но перегнала несчастных и теперь была готова торжествовать победу.

Целую ночь миссис Годвин пыталась образумить Клэр, умоляя хотя бы ее вернуться домой, пока никто ничего не понял и ее репутация не пострадала, но та была непреклонна.

К слову, 1814 год не самое удачное время для путешествий, особенно по Франции. Всего четыре месяца назад Наполеон подписал акт об отречении, власть была нестабильна, а по дорогам бродили шайки разбойников и дезертиров, которые грабили, насиловали и убивали. А тут молодой человек, такой хрупкий и тоненький, что, надень на него платье, вполне сойдет за девушку, и в компанию к нему две юные девицы.

Миссис Годвин оказалась перед нелегким выбором. Обратиться к властям? Они, разумеется, вернут беглянок домой, но в этом случае огласка будет такой, что небу станет жарко. Но если сказать соседям, что Клэр уехала в Шотландию к родственникам, то, когда эта безмозглая девица поймет, что она не нужна ни Перси, ни Мэри, и вернется, можно сказать, что она гостила у тетки. Понятно, что мать первым делом думала о своей собственной дочке, а потом уже о дочке мужа, да и, по большому счету, Клэр в этой авантюре все равно была третьим лишним.

Теперь репутация обеих девушек была погублена навсегда. После длительных уговоров, взываний к совести и запугиваний миссис Годвин была вынуждена убраться ни с чем.

Знала ли Мэри, что Перси женат? Прекрасно знала. Через пару недель, после того как Перси Шелли в первый раз перешагнул порог дома Уильяма Годвина, его супруга Херриет Шелли (в девичестве Уэстбрук) явилась за своим благоверным в Лондон, точно фурия, ворвавшись в их книжный магазин и бросив взгляд на стоящих рядом девушек, моментально определила свою соперницу.

Эта вульгарная особа сразу не понравилась не ожидавшей подобного подвоха от судьбы Мэри. Она даже подумала, а не процитировать ли нахалке из "Политической справедливости", но опасалась, что вспомнит цитату недостаточно четко и эффект получится смазанным. Когда за Херриет закрылась дверь, Мэри взяла с полки книгу и сразу нашла: "Брак является проявлением дурной стороны закона, ибо пытается увековечить выбор, сделанный в какой-то один момент жизни". Да, жалко, что, увидев перекошенное от злобы лицо Херриет, она так оробела, что не догадалась просто принести книгу и прочитать нахалке из нее.

Позже она узнала, что, расставшись с нареченной и нежно любимой невестой, Перси предсказуемо пустился во все тяжкие, в частности влюбился в дочь трактирщика, носящую то же имя, что и его утраченная навсегда любовь, и к тому же внешне немного напоминающую ее. Он даже называл ее Херриет № 2.

Красавец Перси — аристократ, принц из сказки, моментально покорил сердце своей избранницы. Так что нетрудно было бы предположить, что очень скоро простушка сдалась перед его напором. Шелли действительно выкрал девушку из родительского дома. Весьма распространенный сюжет любовного романа. Но на самом деле все происходило не столь стремительно. Знакомство было долгим, Херриет училась вместе с сестрами Перси в женской школе, и поначалу Перси ее не замечал.

Данный пансион отличался весьма строгими нравами: за любую самую незначительную повинность на шею девушки надевали специальный жесткий воротник, который был и болезненным наказанием, и позором, так как учащаяся продолжала ходить на занятия, гуляла и даже спала в этой колодке для шеи. Подобная жестокость не могла не взволновать юного романтика. Херриет, которая не получила такого домашнего образования, каким могли похвастаться мисс Гров или сестра Перси, Элизабет, часто подвергалась этому наказанию, а Шелли был склонен сочувствовать всем несчастным, всегда вставая на сторону угнетенного и обиженного.

Перси стал писать к ней, отсылая письма по знакомому адресу в школу, это были самые обычные письма, какие молодой человек может писать девушке: немного о погоде, о прочитанных книгах, несколько слов об общих знакомых, стихотворение в подарок.

Но, заметив у Херриет письма, подписанные Перси Биши Шелли (автором брошюры "О необходимости атеизма"), соученицы стали обзывать ее распутницей и греховодницей. Почему? Но ведь все понимали, что она связалась с безбожником, стало быть, с человеком, который не скрепит их союз законным браком. А какие еще могут быть отношения между юношей и девушкой, не являющимися родственниками? Либо брак, либо блуд. Херриет писала из школьных застенков, точно бесправная узница, вынужденная влачить свое существование в слезах и цепях, она молила его, рыцаря света, открыть двери ее темницы. Перси всегда был на стороне преследуемых и угнетаемых, он был готов пожертвовать всем и даже собственной жизнью, лишь бы вызволить Херриет из ее тюрьмы. Что значит недолгая прогулка к алтарю рядом с обещанием отдать свою жизнь? Ничто. Добавим к этому, что невеста Шелли, Херриет № 1, после разрыва с ним успела выйти замуж, после чего Перси признал, что его жизнь закончилась и он никогда больше не будет счастлив, а следовательно, может пожертвовать своими принципами ради счастья другого человека, поэтому он похитил Херриет № 2, они повенчались и сразу же устремились сначала в Эдинбург, к оксфордскому другу Перси, Томасу Хоппу, и затем уже втроем в Ирландию, где Шелли издал и затем распространял свою новую политическую брошюру, на этот раз о даровании равноправия католикам.

Любовь к дочери трактирщика ярко вспыхнула и скоро погасла, об этом Перси честно поведал Мэри. Ошибка стоила ему ненавистных брачных оков, которые он теперь был принужден влачить, пока смерть не соизволит разлучить мужа и жену, открыв для одного из них милостивые объятия.

На самом деле теперь он и сам не мог достаточно разумно объяснить порыв, толкнувший его к столь опрометчивому шагу. Может быть, решил, что душа настоящей Херриет — прекрасной возлюбленной из страны поэтических грез — рано или поздно возродится в теле его новой супруги. Или просто надеялся обучить дочь трактирщика той же плавной походке, покорному наклону головы, песням, которые пела для него неподражаемая Херриет. Но, что бы он ни делал, жена его упорно не желала меняться, она не сделала ни одного шага для сближения со своим странным мужем, по доброй воле не прочла ни одной из принесенных им книг, не написала ни одного стихотворения.

Мэри сразу заметила, что у Перси с Херриет нет ничего общего. И если, разговаривая с Мэри, он мог начать цитату, а она ее заканчивала, то Херриет, как девочка из богатой семьи, хоть и училась в одном пансионе с сестрами Перси, но читала исключительно по настоятельной просьбе мужа. Мэри же читала запоем, зачастую забывая поесть или проводя за книгой всю ночь, и утром ходила, шатаясь и не понимая, что с ней происходит.

Но главная проблема была отнюдь не в фатальном несходстве характеров юных мужа и жены, оказавшись в бегах, они столкнулись с проблемами, о которых прежде ничего не знали. Оба из богатых семейств, никогда себе ни в чем не отказывали, а тут молодые оказались вообще без помощи. Деньги таяли, Херриет вообще не умела вести хозяйство, ее не учили готовить, убирать в доме, выбирать продукты на базаре… Перси никогда прежде даже не пытался зарабатывать деньги. Все трудности, которые он знал в жизни, встретили его в школе Итон, в которой мальчиков часто брали в походы, заставляя их самостоятельно таскать рюкзаки, бегать по пересеченной местности, ставить палатки, разводить костры или идти на лодке, гребя против течения. Впрочем, все это "спартанство", весь этот строгий аскетизм, ни в коем случае не отменяли четырехразового питания с непременным пудингом, кружкой пива или бокалом хорошего вина, мягкой удобной постели с балдахином, а также оравы слуг, которые убирали в комнатах и палатках, чистили одежду и обувь, усталых путешественников, приносили еду или бегали по многочисленным поручениям учащихся.

Шелли много читал и писал, издавал свои брошюры за собственный счет, но вот как можно прокормиться, публикуя стихи? Это ему еще только предстояло узнать.

От этого брака у Шелли осталась дочь Ианти, названная так в честь героини его первой напечатанной поэмы "Королева Мэб"[4], но Шелли редко виделся с ребенком, ограничиваясь отправкой Херриет денег на ее воспитание и оплачивая счета своей супруги.

Все это Перси честно и без утайки сообщил семейству Годвина: "Ей не надо от меня ничего, кроме денег. Я сделаю распоряжение, чтобы большая часть моего годового содержания поступала ей". После чего, томно глянув в сторону, как обычно, сидящей в комнате с книгой в руках Мэри, Перси произнес: "Все, кто знает меня, должны понимать, что спутницей моей жизни станет та, кто умеет чувствовать поэзию и разбираться в философии. Херриет — породистое животное, но она ни на что подобное не способна".

Уильям Годвин с трудом подавил в себе жгучее разочарование, опечаленной казалась и его супруга, которая еще с утра посчитала, во сколько обойдется библиотека поэтов "Озерной школы", которую и собиралась предложить профинансировать их юному гостю и, возможно, будущему родственнику.

Мэри все поняла и сделала соответствующие выводы: ничего не поделаешь, Шелли женат — это факт, с которым придется мириться. Но и ее любовь к нему — факт неменьший. О браке отец всегда говорил, что тот существует, пока жива любовь, но, когда любовь умирает, брак превращается в каторгу, а такой брак "самый худший из видов собственности". Несомненно, Мэри была достойной ученицей своего отца и знала его работы чуть ли не наизусть. Именно к ним она и обратилась, пытаясь осмыслить возникшую проблему.

Что же остается? Перси все равно не живет с Херриет, следовательно, их брак, в котором больше нет любви, закончился. О нем невозможно говорить как о браке реальном, пусть даже он остается таковым на бумаге. У жены Перси нет повода обидеться на Мэри, так как Перси она потеряла еще задолго до того, как тот узнал, что у Уильяма Годвина есть дочь. Что же до денег семейства Шелли, до их титула и общественного положения, они ей не нужны. Все это она честно изложила отцу, и когда тот не желая вступать в дискуссию, которую бы проиграл, попросил ее ради их хороших отношений перестать общаться с Шелли, не писать ему и не отвечать на письма, Мэри была вынуждена дать ему в том торжественное обещание.

Она действительно сделала все, что только зависело от нее, не писала и не читала его писем, хотя больше всего на свете ей хотелось это сделать, почти не выходила из дома, дабы не встретиться с ним даже случайно. Она страдала, но это страдание немного сглаживалось от мысли, что она приносит в жертву любовь к Перси ради любви и уважения своего отца. Так бы поступили героини ее любимых романов, так поступала и она сама.

Мэри лежала в постели и читала при свече, на ратуше часы пробили полночь, когда послышались шаги за окном, громкий стук, голоса и наконец дверь с грохотом распахнулась. Накинув на плечи шаль, она выбежала из своей комнаты и застала отца и мачеху уже в дверях, оказалось, Шелли отравился, но еще жив и требует к себе мистера Годвина, дабы проститься с ним.

После того как Мэри увидела своего возлюбленного на смертном одре, слабым после выпитого опия и промывания желудка, не способным руки поднять, но прощающим и благословляющим ее, она уже не могла сдерживать своих порывов. Переписка и встречи возобновились с новой силой, и 28 июля 1814 года она позволила Перси похитить ее из родительского дома и после ни разу не пожалела о соделанном.

А потом действительно была их первая ночь, и дальше они путешествовали из одной деревни в другую, наслаждаясь прекрасными видами природы и друг другом. Денег было, что называется, в обрез, но сестры давно уже привыкли не обращать внимания на такие мелочи: хлеб, сыр, вино, лесные ягоды — что может быть прекраснее? Перси давно отказался от мяса, так как считал, что человек изначально создан вегетарианцем, его ногти и зубы не предназначены для того, чтобы разделывать и есть сырое мясо, следовательно, мясо ему вредно. В доме Годвина мясо было редкостью, поэтому Мэри и Клэр поддержали Перси, согласившись довольствоваться плодами, злаками, молоком и сыром.

Как же хорошо бывает бродить по полям и лесам, подставляя лицо ласковому теплому ветерку, вдыхая дивные запахи трав и слушая пение птиц. Приятно бывает просто прилечь в теньке, устроившись на мягчайших мхах точно на роскошной перине. Лето — благословенное время, когда не нужно кутаться в теплые одежды, повязывать шею шарфом, носить тяжелую неудобную обувь. Проходя мимо пестрого коровьего стада, можно остановить пастуха, и за пару монет он даст путникам по кружке ароматного парного молока — дивное лакомство!

В таких местах хочется читать простые и светлые стихи Роберта Бернса, вот, например, как раз в тему:

Так хорошо идти-брести

По скошенному лугу

И встретить месяц на пути,

Тесней прильнув друг к другу,

Как дождь весной — листве лесной,

Как осень — урожаю.

Так мне нужна лишь ты одна.

Подруга дорогая!

Второго августа они наконец добрались до Парижа — города влюбленных и поэтов. В совместном дневнике, который Перси и Мэри вели ежедневно, Шелли написал: "Сегодня мы с Мэри перебирали сундучок с ее бумагами. Там хранятся ее сочинения, письма отца, друзей и мои письма. Вечером пошли гулять в Тюильри… Вернулись поздно и не могли заснуть от ощущения счастья".

О Париж! Сколько раз Мэри представляла, как однажды окажется там и будет бродить по его узким улочкам и площадям, останавливаясь в крошечных кафе или покупая на улице горячие, буквально только из огня, каштаны. Много раз она думала, что, возможно, со временем сможет устроиться гувернанткой или компаньонкой, дабы выбраться из родительского дома и наконец повидать мир.

И вот мечта сбылась, да не как-нибудь, а рядом с любимым человеком и сестрой, с которой с самого раннего детства привыкла делиться самыми сокровенными мыслями. Они сидят в самом настоящем парижском кафе, точнее, на улице у кафе, но это еще веселее, потому как можно разглядывать прохожих. В Париже странное правило: одна и та же чашка кофе стоит по-разному, в зависимости от того, где ты предпочтешь ее выпить. Стоя перед барной стойкой — одна цена, за столом в кафе — другая, на улице — третья. Если бы шел дождь или было холодно, наверное, она и сама предпочла бы заплатить пару лишних монет, лишь бы выпить свой кофе под крышей, но летом сам Бог велел пить кофе на улице.

Расторопный слуга с завитыми, точно у мамзель, волосами тут же поставил перед ними медную посудину с ароматным дымящимся напитком, три чашечки с наперсток, тарелку с какими-то белыми хлебцами. А также по стакану воды. Заплативший только за кофе Перси удивленно осведомился о дополнительных угощениях и узнал, что все это прилагается к кофе. Меж тем на специальной черной доске, установленной справа от прилавка, ни о чем таком не было сказано. Приятный сюрприз. Булочка оказалась такой свежей, что Клэр моментально проглотила угощения, а Мэри, которая поначалу подумала, что к кофе лучше бы пошло печенье, была вынуждена признать, что может хоть каждый день есть такие хлебцы и они ей не наскучат.

Во время этого путешествия, которые влюбленные называли свадебным, Шелли научил Мэри и Клэр мастерить бумажные кораблики, которые они потом торжественно спускали на воду в одном из красивейших парков Женевы, городе, где беглецы прожили пару недель.

Когда садилось солнце, они втроем штудировали книги, взятые с собой Шелли, или зачитывали друг другу фрагменты сочиненного за день. Кстати, Перси считал, что у Мэри особенно хорошо выходит все мрачное, страшное и трагическое. Она и сама выглядела, точно героиня какого-то модного готического романа: хрупкая, золотоволосая с белым нежным личиком и огромными зелеными глазами — образ идеальной жертвы. Мэри мало смеялась, и окружающие чаще видели ее склоненной над очередной книгой, нежели играющей с подружками или танцующей. Она не обращала внимания на то, в чем ходит, а если ее начинали стыдить, отвечала словами Иоанна Златоуста: "И об одежде что заботитесь? Посмотрите на полевые лилии, как они растут: не трудятся, не прядут; но говорю вам, что и Соломон во всей славе своей не одевался так, как всякая из них".

В пылу великодушия и христианской любви ко всем и вся Мэри и Перси не могли не вспомнить об оставленной в Англии Хэрриет и написали ей, предлагая присоединиться к их дружной компании. Шелли просил законную жену поселиться вместе с ним, с Мэри и с Клэр на правах нежной сестры и доброго друга, как вариант, где-нибудь в живописном уголке полюбившейся им Швейцарии. Желая помочь бедняжке принять решение, Мэри выписывала фрагменты из книг "Права женщины" и "Политическая справедливость" и вложила листки в конверт Перси. И что же? Неразумное создание продолжало плеваться ядом и злобиться.

Глава 4

ПЕРЕОЦЕНКА ЦЕННОСТЕЙ

Любовь Перси и дружба Клэр, новые впечатления и взаимные восторги. Через пару месяцев безмятежного счастья компания вернулись в Лондон, причем Мэри предвкушала встречу с отцом, что-то он скажет своей любимой дочери, которая, не побоявшись общественного мнения, в точности выполнила все его заветы? Готовясь к радостной встрече, Мэри специально переписала некоторые особенно выразительные постулаты из "Политической справедливости", которые заучивала, восторгаясь гением своего родителя, его верности идеалам добра и свободы.

Уильям Годвин не пустил их на порог дома, велев Фенни вынести вещи Мэри и Клэр. Удар был настолько неожиданным, что, не окажись рядом Перси, ее сердце разорвалось бы на куски. Обожая отца, считая его своим духовным наставником, Мэри не могла постичь, что же произошло, она была умной девушкой, много читала, выписывая особенно понравившиеся места из произведений философов и поэтов, и вот теперь, сидя в дрянной гостинице с подавленными не меньше нее Перси и Клэр, она пыталась собрать по крупицам свой разрушенный мир и осознать, что же она не так сделала. Чем оскорбила отца и память незабвенной матери?

Она не могла поверить, что ее отец, всю жизнь ратующий за свободную любовь, вдруг разгневался из-за того, что она связалась с женатым мужчиной, который по определению не мог жениться на ней, вернув ей тем самым честь и доброе имя. Да, Херриет Шелли была молодой и вполне здоровой. Мэри не желала ей зла и не собиралась ждать, когда та преставится, чтобы выйти наконец замуж за Перси. Три года назад Перси бежал с Херриет из дома, и какое-то время они были счастливы. Но, когда Перси приехал в Лондон повидаться с Годвином, между мужем и женой уже не было огня, их любовь умерла, превратившись в привычку, а Мэри считала постыдным жить с человеком, к которому ничего не чувствуешь. Так учил ее отец, он много раз повторял, что церковные понятия устарели и обветшали и что, если женщина ничего не чувствует к своему мужу или если муж разлюбил жену, дальнейшее их пребывание под одной крышей приводит к ненависти и взаимным попрекам. Опять же с Пэрси у Мэри было много общего, они могли часами разговаривать о поэзии и литературе, чего он не мог делать с ограниченной, малообразованной Херриет.

Упорно думая об отце и о его реакции, Мэри не отдавала себе отчета, что Уильям Годвин давно и непоправимо изменился, утратив прежний блеск и апломб. Что движение "Корреспондентских обществ" давно уже было разгромлено и, пока она изучала философские трактаты или переписывала стихи в блокнот, силы тьмы одержали решительную победу.

Теперь пламенный революционер с Живодерной улицы был вынужден довольствоваться литературной подёнщиной. Он уже давно ничего не подписывал своим некогда громким и славным именем, а под различными псевдонимами сочинял школьные пособия и книги для детского чтения, занимался составлением сборников. Словом, был защитник "Политической справедливости", да весь вышел. Счастье, что хозяйкой издательства числилась его новая жена. Он же был принужден сидеть тише мыши, не смея лишний раз носа высунуть, так как любое упоминание о журналисте Уильяме Годвине повлекло бы за собой немедленное закрытие издательской фирмы, а с чего тогда жить?

Недалеко от дома находилась лондонская живодерня, и летом, когда ветер дул со стороны скотобойни, от запаха крови и разложения было не продохнуть. Пока Мэри жила в доме отца, она как-то приспосабливалась к неприятным запахам, но после того, как однажды вдохнула воздух свободы, о, она ощутила разницу! Вот если бы отец мог бросить это место и переселиться на природу, насколько бы очистились его мысли, как бы он задышал полной грудью и тогда, может быть, снова начал писать. Но отец отверг в гневе свою, как ему казалось, "падшую", а на самом деле лишившую его последней надежды дочь, предпочитая и дальше заниматься нелюбимой работой и вдыхая миазмы разлагающейся плоти.

Такая бурная реакция со стороны отца была связана не только с непослушанием дочери, утратившей девичью честь. После их опрометчивого поступка мистер Годвин просто уже не мог принять падшую дочь обратно и при этом надеяться и впредь получать пособия от государства и церкви.

Изначально он питал надежды относительно юного Перси Биши Шелли, который смотрел ему в рот и открыто называл учителем. Ведь кто такой Шелли? Наследник баронет-ского титула и крупного состояния, когда он получит все это, неизвестно, но рано или поздно получит. Баронет имеет все шансы со временем сделаться весьма влиятельной фигурой в политических кругах. Следовательно, сохрани они добрые отношения учителя и ученика или, еще лучше, отца и сына, поднявшись на гору, Шелли втащил бы за собой и старика Годвина. То есть, мечтая заполучить Шелли в зятья, старый Годвин грезил не новым домом и приличным доходом, он спал и видел, как снова окажется в гуще политической борьбы, как расправит плечи и…

Конечно, все портили политические взгляды неофита. Его отнюдь не бездарная брошюра "Необходимость атеизма" настолько не понравилась руководству Оксфордского университета, что юноша был исключен. Не помогло даже высокое положение, которое занимала его семья. Не помогли обычные отсылки к юношескому максимализму и просьбы простить неразумное чадо.

Потом следующий, не менее глупый шаг — Шелли женился на дочке трактирщика Херриет Вестбрук. Чего ради было жениться, когда дуреха явно сама вешалась на шею красавчику Шелли? Такая была бы счастлива, одари её Перси ночью любви, в дальнейшем хорошие воспоминания помогли бы ей скрасить тяжесть предстоящей жизни. Но юный глупец решил поступить благородно. Молодая дурь и неоправданное донкихотство. Рыцарь на белом коне пожелал спасти прекрасную Херриет от деспотичного папеньки. В результате родители Шелли не только указали молодоженам на дверь, но и, назначив денежное содержание, предложили заранее отказаться от баронства в пользу младшего брата.

Хорошо еще, что в те дни, когда юный романтик вел переписку и затем навещал Годвина в его берлоге, хитрый пройдоха сумел-таки уговорить благородного дурака подписать некоторое количество векселей под ростовщические проценты. Деньги были срочно нужны для издательства. Отдавать долги предполагалось после того, как Шелли получит наследство от деда или отца. Так что Годвин рекомендовал ему пока что не думать о вдруг открывшейся перед юным мечтателем финансовой пропасти.

Когда же Шелли в порыве истинной любви, не требующей соблюдения условностей, все, как говорил и писал учитель, забрал из дома дочь Годвина — Мэри — и падчерицу Клэр, соседи, помятуя о пирушках, устраиваемых на Живодерной улице юным аристократом, пришли к заключению, что Годвин, на котором клейма некуда ставить, выгодно продал заезжему баронету двух бесполезных в хозяйстве девок.

Слух распространился так быстро, что бывший журналист не скоро сумел сообразить, что делать. Если бы он принял в своем доме потерявшую девичью честь Мэри и, возможно, такую же Клэр и продолжал общаться с Шелли, как будто бы все так и должно быть, соседи забросали бы их семью камнями, ну или, по крайней мере, больше Годвин уже не мог бы рассчитывать на пособия и дотации. Короче, хотел поживиться за чужой счет и в одночасье лишился двух дочерей и видов на богатенького почитателя.

Шелли тоже был подавлен подобным поведением "небожителя". Как можно проповедовать одни истины, а жить по другим? Нет, здесь определенно что-то не так, он в чем-то не разобрался, чего-то не понял. Ослепленный святой верой в людей, Перси не мог свыкнуться с мыслью, что великого Годвина больше нет и все это время он общался не с великим человеком, а с его тенью, с кривым отражением в не менее кривом зеркале окружающей действительности.

Потом, немного придя в себя и обдумав ситуацию, в которой они оказались, Мэри предложила Перси переписывать его произведения, у нее был хороший, понятный почерк. Совместная работа сблизила их еще больше, и теперь Мэри мечтала только о том, чтобы всегда соответствовать его идеалу "истинной любви", которой Перси преданно служил.

Наследник баронетского титула и его возлюбленная с сестрой ютились в плохих меблированных комнатах, не зная заранее, удастся ли заплатить за следующую неделю и будет ли при этом что положить в тарелку. Шелли не каждый день мог ночевать дома, так как опасался, что там его арестуют и посадят в долговую яму. Теперь все силы у него отбирало общение с требующими погасить долги заимодавцами. Он наделал долгов ради великого учителя Годвина, которого молодой мечтатель все еще не смел обвинить в мошенничестве и обмане. К этим долгам регулярно добавлялись счета от любящей роскошества Херриет. Вся эта свистопляска мешала влюбленным подолгу находиться подле друг друга, и зачастую Мэри узнавала о своем возлюбленном только из записок, которые тот присылал ей с уличными мальчишками. Например, таких: "Прощай, любимая… тысяча сладчайших поцелуев живет в моей памяти. Если ты расположена заняться латынью, почитай "Парадоксы" Цицерона".

Время от времени Шелли наведывался сам, принося с собой связки новых книг. Латинский Мэри знала на уровне молитв, которые заставляла зубрить мачеха, теперь же она с радостью взялась за этот язык и, освоив его настолько, что могла читать сложные тексты, взялась за греческий, а потом за итальянский.

В ее дневнике рядом с мыслями и повседневными делами всегда можно было найти название книги, которую она в данный момент читает.

Теперь ей приходилось одной коротать дни и даже ночи. Мэри забеременела еще во время их "свадебного путешествия". С огромным животом она лежала в их с Перси спальне с книгой в руке, осматривающий ее врач запретил половые сношения, так как это могло навредить ребенку, на этом основании Перси теперь по нескольку дней не являлся домой, а когда все же осчастливливал ее своим появлением, от него неизменно несло вином и женскими духами.

В самый первый раз учуяв волнующий аромат, исходящий от сорочки Перси, она спросила, и тот честно ответил, что проводил время в компании друзей и шлюх. А что ему оставалось делать, когда он, молодой, здоровый мужчина, не может иметь альковных отношений со своей возлюбленной! Зато, когда появится ребенок и все страхи останутся позади, они наверстают упущенное.

А потом Шелли снова уходил, и она неделями не слышала о нем ничего, или он присылал записки, дабы успокоить Мэри, внушив ей мысль, что он жив и с ним все в порядке.

Должно быть, из-за плохого ухода и постоянной нервотрепки Мэри родила недоношенную дочь, которая вскоре умерла.

"Нашла мою малютку мертвой. Злополучный день. Вечером читала "Падение иезуитов"", — записала она в дневнике 6 марта 1815 года. А через три дня в дневнике появляется следующая запись: "Все думаю о моей малютке — как действительно тяжело матери терять ребенка… Читала Фонтенеля "О множественности миров"". 19 марта: "Видела во сне, что моя крошка опять жива; что она только похолодела, а мы оттерли ее у огня — и она ожила. Проснулась — а малютки нет. Весь день думаю о маленькой. Расстроена. Шелли очень не здоров. Читаю Гиббона".

Глава 5

КТО НАПИСАЛ "ФРАНКЕНШТЕЙНА"?

К своему очередному визиту в явочную квартиру тайный агент полиции Гарри Нокс приготовил сногсшибательную новость об авторе "Франкенштейна": им вполне могла оказаться жена Перси Биши Шелли Мэри. Дотошный Нокс имел доказательства последнего, но убедить эти доводы могли только человека, хорошо разбирающегося в мире литераторов и литературе вообще, подействуют ли они на суперинтенданта Вильсона, Нокс не ведал. В поисках материальных подтверждений своей версии он дождался, когда Перси Шелли зайдет в кабинет директора издательства, и тихо умыкнул по забывчивости оставленную поэтом на столе в конторе записную книжку. На счастье агента, выяснилось, что данной тетрадкой муж и жена пользуются по очереди. Почерк Мэри он знал, так как она чаще, чем сестра Клэр, переписывала набело стихи Перси для печати и несколько раз являлась в издательство, когда наборщик не мог разобрать поправок, присланных автором. Однажды доставивший рукопись мальчишка по дороге свалился в лужу, так что чернила растеклись. Изуродованные, почти нечитаемые листки были разложены по всей редакции на просушку, но от этого написанное на них не сделалось более различимым. Что делать? Тут же послали за Шелли, Нокс ожидал увидеть поэта, которого он немного знал, но на пороге стояла хрупкая девушка в зеленой шляпке с клетчатым платком, завязанным крестом на груди. Нокс поднялся из-за наборной кассы, как раз в тот момент, когда помощник заполнял ячейку с большими "М", которая отчего-то оказалась полупуста. Поздоровавшись с гостьей и назвав свое имя, Нокс пригласил ее пройти. На столе лежали выложенные для просушки листы рукописи. Оглядев их и глубоко вздохнув, Мэри взяла первый и начала диктовать. Это было удивительно, Нокс только и успевал доставать из ячеек нужные буквы. Уже тогда агент был поражен хрупкостью фигурки Мэри Шелли, нежностью печального личика и тем напором, тем азартом, с которым она принялась за работу, не только разъясняя, что означали те или иные каракули, выведенные пьяной рукой ее возлюбленного, но вспоминая или догадываясь, что должно было скрываться за кляксами и водными размывами. Все это говорило о детальном знании творчества Шелли и глубоком понимании его творческого метода. Удивительная, фантастическая женщина.

И вот теперь Нокс держал в своих руках свидетельство мыслей Мэри Шелли. Страница, которая открылась как бы сама собой, содержала начало новой повести Мэри "Матильда" и тут же, буквально бок о бок с ним, рукой Перси была начата "Ода к Неаполю", дальше черновые фрагменты "Защиты поэзии" и "Освобожденного Прометея". Перечитав все записи до последней, которые содержали пометки обеих супругов, когда те читали и редактировали друг друга, Нокс уразумел, что известный поэт Шелли на полном серьёзе предлагал своей юной супруге самой разрабатывать темы "Ченчи" и "Карла I", так как считал, что ей лучше, чем ему, дается трагедия. И только когда она отказалась, взялся за них сам.

Непостижимо, обычно литературно одаренные женщины берут сюжеты из своего круга, из того, что они видят каждый день, или черпают из прочитанных ими ранее книг. Но Мэри Шелли была особенной женщиной, она критиковала своего мужа, указывала ему на ошибки и предлагая замены неудачных слов и оборотов. Описывая картины природы от лица Виктора Франкенштейна, она явно взяла за образец их с Перси свадебное путешествие, когда они то и дело переезжали с места на место, дни напролет бродя по горам и долам. Кстати, своего героя она поселила в Женеве, где они с Перси задержались на несколько недель и Мэри могла без спешки изучить обстановку. Она вспоминала запахи улицы Живодеров, когда описывала лабораторию ученого, где он трудился над разлагающимися останками. Да. она прекрасно знала, как это все должно было смердеть, и могла по собственному желанию воссоздать в памяти запах во время написания этих сцен.

— Я уже разобрался. Автор "Франкенштейна" Перси Шелли, — устало отмахнулся суперинтендант Вильсон. — Судите сами. Предисловие Перси Биши Шелли — это раз, и в десятой главе цитируется раннее стихотворение Шелли "Изменчивость" — это два. Что это, если не авторская подпись?

— Я бы сказал, что это цитата. — Нокс неуверенно развел руками. — Я больше готов поверить, что писала женщина уже потому, что, когда, чудовище потребовало, чтобы Виктор создал для него подругу, тот уезжает черт знает куда, колесит из города в город и затем в течение нескольких месяцев мастерит нового человека вдали от цивилизованного общества. Уверен, что автор-мужчина решил бы, что, если Франкенштейн один раз уже слепил гомункула из мертвой плоти, что ему стоит воспользоваться готовыми чертежами и сотворить другого? Но женщина, которая много месяцев вынашивает ребенка, не может свыкнуться с мыслью, что подобное возможно впопыхах.

— М-да… — только и мог ответить Вильсон.

— По их записям я понял, что Мэри не только очень хороший писатель, она обладает критическим умом и чутьем, во всяком случае, Перси показывает ей свои свежие вещи, и нередко она жестоко критикует и редактирует его.

— Критикует самого Перси Биши Шелли?! — не поверил суперинтендант. — Каково! Представляю, если бы моя жена начала критиковать мою полицейскую работу. Не дай бог, ведь вслед за Женевьевой это бы начали проделывать мои дочки. Брр…

— Я нашел там начало поэмы "Атласная колдунья", так вот, судя по датам, он него несколько раз переделывал, а потом новый вариант вдруг начал обращением к своей жене. Сначала он посвятил ей саму поэму, там так и написано… — Нокс пошуршал листами. — А вот: "Посвящение (Мэри, упрекнувшей мою поэму в том, что она лишена человеческого интереса)".

И дальше разговор с ней и опять по имени:

Как, Мэри? Ты ужалена хулой

(Змея страшна и мертвая) газеты?

Мою поэму ты зовешь плохой

За то одно, что лишена сюжета?

Мышей не ловит котик молодой,

Но он прелестен, несмотря на это,

Резов и смел. Я просто в этот раз

Фантазию слагал, а не рассказ[5].

— Получается, что это… она ему выговорила "фи", а он взял да и включил свои оправдания в поэму. Уму непостижимо!

— Но роман, о котором мы спорим, назван "Франкенштейн, или Современный Прометей", а Шелли уже осмыслял образ Прометея в поэтической драме "Освобожденный Прометей", я присутствовал в салоне мадам Рекарди, где он читал отрывки. Помню, тогда я не решился вступить в дискуссию, хотя кто-то из присутствующих вскоре припомнил Перси трагедию Эсхила "Прометей прикованный", и он подтвердил, что замысел подсказало ему именно это произведение. Помню, читал когда-то, там прикованный к горе Прометей с горделивым презрением отвечает на упреки Зевса.

Нокс кивнул, Эсхила изучали в школе, где он учился. И он прекрасно помнил эту вещь.

— Кстати, Шелли тогда высказался в таком роде, что лично для него де неприемлема традиционная концовка мифа, там, где происходит примирение повелителя Олимпа и гордого титана — защитника и учителя людей. Он тогда озорно ухмыльнулся, от чего стал похож на уличного озорника, и сказал, что в его представлении подобная концовка не достойна гения Эсхила, так как она слаба и лишена зубов. И добавил, что, безусловно, святош должен устраивать такой итог — полное примирению между Защитником человечества и его Угнетателем, эдакое возвращение блудного сына. Нет, Прометей уже не будет Прометеем, если перестанет быть бунтарем. Революционер, отказавшийся от идеалов революции и согласившийся быть как все, вставший, так сказать, в среднюю линию, перестает быть самим собой. Таким образом, бунтарь, освободитель угнетенных, революционер исчезает вместе со своим некогда гордым именем, дабы превратиться в среднестатистического гражданина.

Шелли не только восхищался бунтарем Прометеем, но и освободил своего героя, а вместе с ним и все человечество, которое вслед за своим лидером сбрасывает с себя цепи рабства и угнетения. Потому как ясно как день: даже если автор освободит одного только Прометея, тот не успокоится, пока не дарует свободу всем до последнего человека на земле, а потом спустится в Аид и освободит обретающиеся там души грешников.

Ну или как-то так. А ведь название книги — "Франкенштейн, или Современный Прометей".

— Мэри, безусловно, отлично знает эту вещь, если, конечно, Перси уже закончил ее. — Нокс примиряюще улыбнулся, как человек, знающий намного больше, нежели его собеседник, но не желающий это лишний раз подчеркивать. — Можем поспорить, что в издательство рукопись придет перебеленная ее рукой, так что ей эта тема тоже хорошо знакома, не удивлюсь, если они обсуждают ее дома…

— Значит, вы все же настаиваете, что "Франкенштейна" написала женщина? Женщина, не имеющая должного образования или опыта? Сколько, говорите, ей?

— Девятнадцать.

— Чушь. Я бы скорее предположил, что автор романа сам Байрон. Этому все нипочём.

— А вы прочитали книгу? — Нокс затаил дыхание.

— Прочитал, в последний момент изъял из типографии, прочитал, был под впечатлением и разрешил издание. И теперь, насколько я знаю, книгу уже можно приобрести в магазинах. Но женщина… нет, в голове не укладывается. "В твою брачную ночь я буду с тобой", как сказано! Вы помните, существо требует сотворить для него подругу, и, когда мастер уничтожает уже готовый задышать и открыть глаза образец, он произносит эту фразу, имея в виду, что, раз создатель не дал ему возможности наслаждаться семейным счастьем, этого счастья будет лишен и он сам. Нет, что ни говорите, женщина не может так мыслить, ей это просто не дано.

— Почему не дано? — пожал плечами Нокс.

— Да потому, что таким образом чудовище дает своему создателю шанс одуматься и попытаться все исправить. Автор-женщина должна была либо отправить монстра восвояси, где бы он проклинал творца и плакал, либо он бы напал на создателя и убил его. Но это… — Какое-то время они сидели молча, каждый думал о своем. — В одном ты прав, — первым нарушил молчание суперинтендант, — жалобы на "Франкенштейна" уже поступают, и мы должны с ними что-то делать. Глупо отрицать, что полиции уже известно имя автора, твоими стараниями мы теперь знаем даже больше, чем вся эта свора репортеров. Но вот только что нам делать с этим знанием?

— Что вы имеете в виду?

— Ты сам заметил, что в романе слишком много неприятных вещей. Вся эта возня с дохлятиной, брр, так вот, если мы разгласим, что все эти мерзости и непотребства — плод воображения юной дамы… общественность вправе потребовать медицинского освидетельствования Мэри Шелли, и в результате ее отправят в Бедлам.

— Полагаю, не нам это решать, — криво усмехнулся Нокс.

— Нет уж. — Суперинтендант с размаху хлопнул себя по коленке. — Знаем мы, что делает с людьми Бедлам. Сам посиди годик на цепи, повой на луну. Если женщину провозгласят сумасшедшей, ей уже не жить, это я тебе говорю. Они будут бить ее, связывать, заставлять часами сидеть в холодной ванной или крутиться на специальной карусели, пока она не выблюет все свои потроха, а заодно и мозги. Если Мэри Шелли действительно автор "Франкенштейна", я бы хотел узнать о ней больше. Вот, к примеру, что она пишет сейчас, есть ли готовые тексты и можно ли это почитать? Кто ее родители? Как она воспитывалась? Откуда в ней все это?

В любом случае, прежде чем арестовывать порядочную женщину и мать семейства за неподобающее поведение, требуется разузнать о ней больше, чтобы было что предъявить в суде. Так что с этого дня Мэри Шелли — твое задание наравне с Гордоном Байроном. Усек? Я тебе не говорил, за Перси Шелли наблюдает один наш агент и он во многом преуспел. Я сообщил ему о тебе, и сегодня он будет ждать тебя возле дома Шелли. Не удивляйся. Этот мазурик, кстати, его имя Паоло итальянец, умудрился устроиться к ним слугой. Тебе нужно будет подойти сегодня к дому Шелли. Напротив них находится мелочная лавка. Придешь туда часа в два, как бы за покупками, корзинку или котомку можно взять. Он в это время будет выглядывать тебя в окно и, когда приметит, выйдет, и там уж вы сами. — Суперинтендант подошел к стене и снял висевшую на гвозде красноватую потертую шляпу. — Я сказал ему, что на тебе будет эта шляпа. Он не очень-то хорошо видит, да и мало ли кто явится в лавку, а красное пятно уж как-нибудь заметит. В общем, удачи.

— Премного благодарен! — Нокс сорвался с места, прижимая к груди красную шляпу, свою он предусмотрительно засунул за пазуху и, мелко кланяясь, скрылся за дверью.

Ни поэт Шелли, ни его жена понятия не имели, какая туча нависла над их домом.

Глава 6

ПАОЛО

Понимая, что агент, работающий в доме Шелли, может не заметить его появления возле означенного дома и тогда он попусту потратит время, Нокс вошел в лавку не сразу, а сначала потоптался у дверей, разглядывая выставленный для всеобщего обозрения прилавок, за которым стоял мальчик лет двенадцати. Подросток буравил незнакомца злыми маленькими глазками, должно быть, ожидая, что тот вдруг схватит какую-нибудь ерунду с его прилавка и даст деру.

Заметив, как в доме супругов Шелли открылась дверь, Нокс вошел в лавку и, осмотревшись, приметил в дальнем углу мальчугана лет десяти. Последний поспешно поднялся со своего места и, поклонившись, как это обычно делают готовые к услугам приказчики, поинтересовался, чего желает благородный господин.

Еще дорогой Нокс решил, что купит карандаш и тетрадь, и уже потянулся за небольшим блокнотом в синей обложке, как за его спиной появился еще кто-то.

— Добрый день. — Незнакомец поздоровался с мальчиком и, кинув выразительный взгляд на Нокса, попросил показать ему щетку для обуви. И, пока мальчик раскладывал на прилавке имеющиеся в наличии щетки и бархотки для полировки голенищ, шепнул Ноксу, что будет ждать его в трактире "У паяца", после чего, кинув на прилавок монетку и прихватив покупку, неспешно пошел к дверям.

Дело было сделано, они узнали друг друга, но Нокс все равно сначала выбрал карандаш и тетрадь, рассчитался с мальчиком и только после этого, никуда не торопясь, отправился к указанному трактиру.

Паоло выбрал ближайшее к дому заведение, в котором, должно быть, привык бывать, так что, обнаружь его там хозяин или домашние слуги, это не вызвало бы вопросов. Другое дело Нокс, который жил и работал на другом конце города, впрочем, вряд ли Шелли узнал бы скромного наборщика, даже столкнись он с ним нос к носу.

Паоло сидел за небольшим столиком в дальнем углу, так что Нокс его ни сразу обнаружил. На столе уже стояли две кружки пива.

— Угощайтесь, — дружелюбно предложил Паоло.

— Ну что вы, я же мог сам, — попытался отказаться Нокс.

— Забудь. Хозяин платит, — ухмыльнулся Паоло. — Точнее, денег не считает. Итак, к делу, мне сказали, что вы собираете сведения о Перси Биши Шелли.

— Точнее, о его супруге. — Нокс отхлебнул немного пива. Напиток оказался, на удивление, приличным.

— Хотите узнать что-то конкретное? — Паоло вальяжно облокотился о стену. Ну просто не агент тайной полиции, а заправский чичероне, в распоряжении которого целый комплект интереснейших экскурсий.

— Ну, например, как они познакомились?

— В то время я еще не служил мистеру Шелли, — немного растягивая слова, как это обычно делали люди, вынужденные говорить на неродном языке, начал Паоло, — впрочем, в этой семье чтут некоторые даты, одна из них — 3 июня 1814 года — день, когда они познакомились в книжном магазине ее отца. — Паоло улыбнулся, оценив удивление, отпечитавшееся на лице его нового знакомого. Вряд ли агент мог хотя бы надеяться получить столь исчерпывающую информацию, и так быстро. Поэтому Паоло не без самодовольства продолжил: — Вторая важная дата этой семьи — 26 июня того же года, в этот день Мэри призналась Перси в любви. Это произошло на могиле ее матери. — Итальянец улыбнулся. — Некоторое время назад мне удалось столковаться со слугой мистера Годвина, ну, отца Мэри, и тот позволил переписать некоторые хранящиеся дома письма. Полагаю, когда Перси увез Мэри из дома, Годвин планировал обратиться в суд или написать отцу, или деду коварного соблазнителя, чтобы вытрясти из них как можно больше. Во всяком случае, он не только писал об этом одному своему другу, кстати, юристу, но и после скопировал и сохранил текст себе для памяти. Вот он. — Паоло извлек из кармана черную, весьма потрёпанную книжицу и, полистав, раскрыл ее перед Ноксом на нужной странице: "В воскресенье, 26 июня, Шелли сопровождал Мэри к могиле матери, кладбище находится в миле от Лондона; и, кажется, именно там ему в голову пришла нечестивая мысль соблазнить мою дочь, предав при этом меня и бросив свою жену. Я увещевал его со всей энергией, на которую был способен, и это возымело действие. Потом я приложил все усилия, чтобы пробудить в Мэри чувство чести и природных привязанностей, и тоже, как мне казалось, добился успеха. Но они обманули, обманули меня…" На самом деле пикантность ситуации заключалась еще и в том, что Шелли свел со двора ни одну, а сразу двух дочек. — Паоло тихо засмеялся. — Но Годвин решил, что за двух стрясет с родителей Перси вдвое больше, ан нет, не вышло.

— Странно, Годвин, называющий брак "самым худшим из всех видов собственности", резко сделался ревнителем нравственности, когда дело коснулось его семьи.

— Вот именно! — Паоло тихо засмеялся. — Представляю, как был изумлен Шелли, всегда считавший Уильяма Годвина самым прогрессивным, свободомыслящим философом современности. Вся эта философия, все эти свободы хороши, пока находятся в границах литературы, но вот коснись они личности… да еще и собственной дочери, тут уж извините.

Они сделали еще по глотку, Нокс подумал, что будет правильно, если, когда они допьют пиво, он купит им по второй, сама мысль, что Паоло ворует у хозяина, была неприятна.

— А вот, извольте видеть, один из друзей Шелли пишет своему приятелю о том, как выглядел влюбленный поэт, пока его мечты не были воплощены в жизнь. — Паоло хрюкнул и ткнул грязным пальцем в страничку, помеченную черепом и костями. — Не просите, чтобы я выдал имя корреспондента, я все равно не могу этого сделать без дозволения мистера Вильсона, да оно вам и не нужно. Вот слушайте: "Ничто, доселе прочитанное мною, не могло дать представления о такой внезапной, неистовой, непреодолимой страсти, как та, что охватила Шелли. Его глаза были налиты кровью, волосы всклокочены, одежда в беспорядке. Разговаривая со мной, он указал на бутылку с опием: "Я теперь никогда не расстаюсь с ней"".

— Это что же, перед тем как отравиться? — Не поверил Нокс.

— Вот именно!

— Как они вообще ладят? — Нокс допил свою кружку и знаком попросил трактирщика принести еще по одной, сразу достав кошелек.

— Первое время, когда я только-только попал к Шелли, мне казалось, что я угодил в дом умалишенных, — зевнул Паоло. — Впрочем, люди, которые живут в своем мире, мало обращают внимание на то, что происходит вокруг них. К примеру, никому нет дела до того, что я сейчас отошел пропустить стаканчик. Кухарка, конечно, заметила, но даже если и пожалуется господину или госпоже, те только пожмут плечами. Мол, им-то какое дело.

Тут главное — не перегнуть палку, к примеру, если они тебя послали по делу, тут уже лучше не задерживаться и, упаси боже, проявить самостоятельность. К примеру, когда я только-только заступил на этот пост, хозяин был вынужден обратиться в один архив. Когда же это было?.. Полагаю, на следующий год, после того как помер старый баронет, ну да, правильно. Меня сразу же наняли, когда купили этот дом, очень удачно, доложу я вам, получилось. Суперинтендант приставил меня тенью к Шелли, а я как раз бродил возле их старого жилья и раздумывал, как буду наблюдать за ним, если Перси такой шустрик, ну, в плане беготни от кредиторов. Разве такому можно незаметно на хвост сесть? А тут отец возьми да и подними ему ежегодное содержание, и не чуть-чуть, а прямо по-королевски, с двухсот до тысячи! Дом купили, слуг начали нанимать. Ну, я тут как тут. Отрекомендовался будьте нате. В полиции мне выдали несколько лестньгх рекомендательных писем. Ну, в общем, они были в восторге.

— Вы начали рассказывать о каком-то архиве, — невежливо перебил говорившего Нокс.

— А, ну да. Работал он в архиве. Документы какие-то искал, а потом поручил местному клерку, мол, сил моих больше нет, да и живот уже от голода свело, оставляю моего парня, когда нужную книгу сыщите, скажете, и он меня найдет. И мне сообщил название трактира, где он, значит, обедать изволил. А я посидел-посидел и тоже отправился пожрать. Вернулся, архив уже закрывали, бежать за Шелли некогда, клерк книгу обратно в хранилище волочет, ругается, что зря столько времени потратил. Что тут было делать? Хошь не хошь, пришлось признаваться, что и сам грамотен. Сел да и переписал требуемый материал, его всего-то на страничку и получилось.

Трактирщик принес две кружки, но Паоло снова не позволил Ноксу заплатить.

— А что он искал? — напрягся Нокс.

— К их жизни это мало отношения имеет, — махнул рукой Паоло. — Искал сведения относительно немецких баронов, живших еще в прошлом веке, как бишь их фамилия? — Он порылся в карманах и извлек еще один блокнот. — А, вот же! Франкенштейны!

— Как?! — Нокс вскочил, задев свою кружку, отчего та чуть не перевернулась. Немного пива действительно разбрызгалось по столу.

— Да ты что — бешеный? — Паоло с неудовольствием отряхивал свою куртку. — Теперь Лиззи скажет, что пивом разит, впрочем, не страшно. — Он снова привалился к стене, наблюдая за тем, как появившаяся из кухни миловидная прислужница вытирала со стола. Когда девушка наклонялась, в широком вороте отлично просматривались пара хорошеньких пышных грудок.

— Простите меня. — Нокс не знал, куда глаза девать.

— Да ладно. С кем не бывает. Через чур ты впечатлительный для агента-то. — Последнюю фразу он произнес, когда девушка отошла на приличное расстояние и не могла подслушать разговор. — Вот я выписал: род немецких баронов Франкенштейнов известен с десятого века. Йохан Конрад Диппель фон Франкенштейн окончил Страсбургский университет. И еще в студенческие годы увлекся идеей раскрыть тайну бессмертия.

Нокс оторопело уставился на своего собеседника.

— Да ты пей или хотя бы кружку в руку возьми, а то хозяин нас за так просто здесь держать не станет. В общем, для своих экспериментов он был вынужден раскапывать свежие могилы. Самое начало семнадцатого века, сам должен понимать, какие времена, гробокопателей, мягко говоря, не жаловали. Поймают, штрафом не отделаешься, повесят по решению суда, а тело — господам анатомам для изучения и опытов. Да и скрывать такое дело, как доставка трупов по определенному адресу, долго не получалось. Рано или поздно соседи обратят внимание: виданное ли дело, когда к дому, где никто не умирал, то и дело катафалк наезжает.

— Я слышал, в то время трупы доставлялись в бочках из-под рыбы, — неуверенно вставил агент.

— А, да, но это же когда водным путем из-за границы, а свои, местные, по старинке. Выкапывают гроб, извлекают тело, раздевают до нитки, потому как, если поймают с трупом, — это одно дело, всегда можно попытаться взятку сунуть, в полиции жалованья во все времена не очень, многие брали грех на душу. Но это только когда у преступника в телеге обнаруживали тело, я если еще и с крадеными вещами, тогда уж никакими пряниками не отделаешься. Пеньковый галстук — и не горюй. Помню мое предыдущее задание, пришлось выслеживать банду гробокопателей, прикинулся студентом-медиком, с горем пополам вышел на подозрительных парней, представился перед ними богатым клиентом…

— Вы лучше о Франкенштейне расскажите. — Нокс сосредоточенно чесал бородавку над верхней губой.

— Ну что Франкенштейн, местные решили устроить над ним самосуд. Мало, что ли, во все времена пропадало людишек, одним больше, одним меньше. Но он, хитрая каналья, умудрился обмануть своих преследователей и бежать в Германию, где ездил с лекциями по хиромантии и алхимии. Побывал в Германии, Голландии, Дании, Швеции, России. Писали, будто бы он создал эликсир бессмертия, который состоял из крови, костей и других частей животных, а может быть, и не только животных. Лично мое мнение, что Франкенштейн пытался создать своего собственного гомункула или что-то в этом духе, для чего в большом чане вываривал части человеческого тела, кроме того, делал попытки переместить душу из одного тела в другое при помощи воронки, шланга и смазки.

— Душу из одного тела в другое? — заинтересовался Нокс.

— Ну да, вот смотрите, идея такая: человек стар или парализован, сам двигаться не может, а соображает нормально, находите ему новое тело и переносите в него душу из старого. После того как человек осознал себя и начал осваивать приобретение, старое тело можно похоронить, а больной, который уже ничем не болен, продолжает жить. Как по мне, так полезнейшее открытие.

— Откуда только они бы брали неповрежденные тела? — задумался Нокс.

— Я бы на это дело предложил преступников, о которых известно, что из тюрьмы они никогда не выйдут, или приговоренных на казнь. Представляете, тюрьмы были бы не нужны, зато уважаемые люди — государи, ученые, поэты, полководцы — получали бы возможность продолжать жить в новом теле. — Он замолчал, ища что-то в блокноте. Не знаю, окончил ли Франкенштейн на самом деле университет или нет, но он взял патент и какое-то время врачевал больных. Дела пошли что надо. Сколотил состояние, вернулся в родной замок и оборудовал там себе лабораторию, по последнему слову, так сказать, науки. В общем, после этого трупы везли прямо к нему в замок Франкенштейн, что в горах Оденвальд, к югу от немецкого города Дармштадт. В его смерти тоже не все гладко. — Паоло снова отпил из своей кружки. — По одним сведениям, Франкенштейн был найден мертвым в своей лаборатории. Предположительно умер от отравления, производя очередной опыт. Хотя была и другая версия, согласно которой Франкенштейн пропал без вести. То есть никто не знает, где он на самом деле похоронен и что привело к его гибели. А может, научился переносить свою душу из одного тела в другое, тогда ищи ветра в поле, потому как бесполезно словесный портрет составлять. В общем, темная история.

— И вы доставили эти сведения Шелли. Получается, что он написал "Франкенштейна", основываясь на жизни реального исторического персонажа.

— Нет, "Франкенштейна" написала Мэри. — Паоло отставил кружку. — Перси собирал материал, который она бы не смогла получить в архиве, будучи женщиной. К тому времени у нее было уже порядком написано, что же до меня, после того как Вильсон, тогда он еще не был суперинтендантом, узнал о том, что я выдал Шелли, что умею писать, он орал так, я думал, его кондратий хватит. Но снять меня с наблюдения за Шелли после того, как я стал его доверенным слугой, невозможно. Так что я, конечно, выслушал нотации да и пошел себе с Богом.

— А почему вы не должны были выдавать, что обучены читать и писать? — не понял Нокс.

— Ну ты спросил! Чудак-человек, — рассмеялся Паоло. — Да чтобы Шелли не прятал от меня своих бумаг. Они ведь… — Он почесал затылок. — Когда уверены, что слуги неграмотны, оставляют свои письма на видном месте, а что скрывать, когда никто не прочитает. Но Шелли все равно очень неаккуратен со своими бумагами, и я обычно успеваю их проглядеть. Вот и тебе службу сослужил. Клэр говорила, будто бы они с Мэри впервые услышали о сумасшедшем докторе, режущем в своем замке трупы, во время их с Перси свадебного путешествия. Мол, тогда им преподнесли это как местную легенду[6], они тогда как раз находились где-то в гессенских землях, точнее не скажу. И, как бывает, рассказка быстро забылась, но потом, когда они гостили у Байрона на вилле Диодати и Мэри искала сюжет для своего романа, она вспомнила о Франкенштейне, и после, вернувшись в Лондон, Перси отправился в архив, чтобы отыскать хоть что-то. Ну а дальше ты знаешь.

Глава 7

ФРАНКЕНШТЕЙН — НАЧАЛО

После смерти деда Шелли в 1815 году баронетство перешло к отцу поэта, благодаря чему Перси как наследник теперь получал тысячу фунтов в год. Последнее обеспечило ему и подобающее его происхождению положение в обществе, семья сразу же переехала в двухэтажный деревянный дом, у маленького Уильяма, родители назвали сына в честь мистера Годвина, появилась бонна, на кухне трудилась кухарка, комнаты убирали симпатичные горничные.

Первой жене Шелли, Херриет, сразу же было выделено содержание в двести фунтов. И это было только начало. Перси спешил рассчитаться с долгами и со временем планировал переехать в центр города, где они наконец-то будут жить, как это и подобает сыну баронета и известному поэту. Тогда же Годвин снова написал Шелли, продолжая порицать того за похищение любимой дочери и прося выдать ему весьма значительную сумму на поддержание жизни, издательства и книжного магазина.

"С этого времени наши отношения будут только деловыми, — отвечал Шелли. — Согласно Вашему желанию я займу необходимую Вам сумму под залог моих годовых получений. Я вижу, как велика сейчас Ваша нужда в деньгах, и всеми силами постараюсь помочь Вам".

Бедность отступила, отхлынула, подобно воде во время отлива, тем не менее и три года спустя, вполне освоившись с жизнью в достатке, Мэри не отказывала себе время от времени пройтись по книжным магазинам, выбраться на рынок за клубникой или в пекарню за горячими, славно пахнущими корицей и ванилью булочками.

Вот и в этот день Мэри сама отправилась на базар, прихватив с собой корзину для продуктов, но по какой-то великой странности оказалась в парке с книгой в руках. И когда только умудрилась прихватить ее с собой? Должно быть, взяла только на минуточку с полки, а в результате корзинка осталась в кабинете Шелли, а она вышла из дома, привычно сжимая в руке кожаный переплет и думая бог знает о чем.

Миссис Шелли взглянула на книгу. Это был томик Китца, Мэри нравилось иногда перечитывать его. Но отчего же сегодня ее рука потянулась именно к Китцу, если бы хотела почитать на свежем воздухе, вполне подошла бы новая рукопись Перси, вчера во время чтения она уловила какую-то несообразность или сбой ритма, но потом позабыла о ней. Надо вернуться домой и попробовать найти досадную заковыку.

Она открыла томик Китца и прочла:

"О Байрон! Песней сладостной печали

Ты к нежности склоняешь все вокруг,

Как будто с арфы, потрясенной вдруг

Сочувствием, рыданья в прах упали"[7].

Да, Байрон именно такой. По крайней мере, сначала она видела его певцом печали, неким отвергнутым обществом мятежным демоном, а потом. Нет, сравнить Гордона с Прометеем, как подчас делал Шелли, она не могла. Какой он Прометей, всю жизнь живет исключительно ради собственного удовольствия. Мыслями Мэри вернулась в январь 1816 года. Да, все началось именно тогда, два года назад, когда она родила сына Уильяма. Перси признал ребенка, но в то время они еще не были женаты, и малыш все равно оставался незаконнорожденным. Лично ее это обстоятельство не смущало, пусть соседи плюют ей вслед, называя шлюхой, она знала, что любовь не ведает оков, и старалась не думать о своем незавидном положении, о том, что, если с Перси что-то случится, его отец вряд ли станет заботиться о рожденном во грехе внуке и уж точно не пожертвует пенни ради нее. Мэри задумалась, подставляя лицо теплому ласковому ветерку, и незаметно для себя перенеслась в то время, два года назад.

1816 год

Зиму и весну они провели за городом, где Мэри и Клэр могли подолгу гулять с маленьким Уильямом на руках и каждое утро молочница приносила парное молоко, так как доктор рекомендовал Мэри хорошо питаться и больше бывать на воздухе. Если мало есть и мало ходить, и молока будет недостаточно, а значит, малыш будет голодать. В довершение к тяготам Мэри снова понесла, и теперь к постоянно не дающему ей спать малышу добавились тошнота и частые позывы на горшок. Не желая беспокоить ее еще больше, Перси пропадал где-то, неделями не появляясь дома. Его преследовали кредиторы, а все знают, что дом, где человек живет, идеальное место для ареста. Сидеть в долговой яме не хотелось, поэтому будущий баронет метался по всему городу, делая новые долги и тут же погашая старые. Конечно, он зарабатывал своим литературным трудом, и Клэр, будучи, когда ей это надо, весьма напористой, время от времени ходила с Перси по издательствам, выбивая причитающиеся ему гонорары. Время от времени они вдвоем заходили в гости к чете Пикоков, с которыми Шелли был дружен. Мэри была рада, когда сестры не было дома, но прежде к Пикокам Перси брал ее, теперь же неделями ей было не с кем обмолвиться словом.

Ситуация не улучшалась, а день ото дня становилась все тягостнее, теперь к ее страданиям добавилось еще одно. Не желая мешать жене спать, Перси ночевал в соседней комнате на софе, так что Мэри не могла не слышать, как любимый тихо проходит в комнату ее сестры, как скрипит кровать, как предательница Клэр издает протяжный стон, и потом скрипы, хихиканье и стук деревянной спинки кровати о стену.

Первым порывом Мэри было выставить мерзавку на улицу, но куда бы та пошла? В то время отец не желал видеть Клэр в той же мере, в какой не собирался принимать назад Мэри. Сестры сначала были связаны друг с другом общим позором, а теперь еще и страстью к одному мужчине.

О том, что для Перси Крэр не просто временная замена Мэри красноречиво говорило и стихотворение, которое Шелли написал Клэр в ее личный дневник:

В полдень к розе льнет роса

От звенящего фонтана.

Но бледна среди тумана,

Под луной, ее краса.

Свет холодный, свет заемный.

Светлый — сам, над нею темный.

Так и сердце у меня,

Хоть не блещет розой алой,

Но цветок, цветок завялый,

Живший только в свете дня.

Луч в него ты заронила,

Изменила — затемнила[8].

Конечно, на стихотворении не значилось имя Клэр, но по ряду признаков Мэри догадалась, что Перси таким образом признается в любви к ее сводной сестре.

Мэри сжала кулаки с такой силой, что ногти впились в ладони. Что она могла сделать? Как поступить? Она протянула руку к висящей на стене полке и достала оттуда толстый том "Политической справедливости" и, полистав немного, нашла подходящее изречение: "Брак основан на ложной предпосылке, что склонности и желания двух индивидов должны совпадать в течение долгого времени", а это неизбежно приведет к "противоречиям, ссорам и несчастью". Отец, как всегда, был совершенно прав, у Перси появилась новая склонность, о которой он не мог знать в то время, когда они с Мэри поняли, что любят друг друга. Но если стремления Перси с годами изменились, она, Мэри, продолжает любить его со все возрастающей силой. Кроме того, во всем остальном их идеалы и стремления по-прежнему движутся в одном направление, так следует ли обращать внимание на интрижку, да еще с Клэр?

Все казалось разумным и правильным, она почти что выровняла дыхание, призывая себя к спокойствию и рассудительности, но выходило не очень. С другой стороны, если бы Мэри выгнала из дома Клэр, той бы осталось только идти на панель, потому что с ее репутацией и без рекомендаций дуреха не сможет устроиться ни гувернанткой, ни экономкой. Да и как можно допустить, чтобы девушка, знающая пять языков, прекрасно поющая, декламирующая стихи и уже пробующая писать, вдруг избрала для себя унылую жизнь прислуги? Нет, изведавшая уже немало страданий Мэри не желала подвергать опасности неразумную, ветреную Клэр. Да и могла ли Мэри винить сестру в том, что та увлеклась красавчиком Шелли, если она сама поступила точно так же — полюбила женатого мужчину, который, если бы не она, возможно, вернулся бы к своей законной жене и ребенку? Могла ли она винить сестру за то, что та, подобно ее отцу, Шелли и ей самой, открыто ратует за свободную любовь?

Так вот что значит горький вкус свободы…

В то время произошел один памятный случай, в гости к Шелли приехал его университетский приятель Томас Хогг, который буквально с порога вытаращился на Мэри да так весь вечер и не сводил с нее восхищенного взгляда. В тот день она действительно была на загляденье, с утра Клэр сделала ей красивую прическу и украсила ее нежные золотистые волосы живыми цветами. Животик был еще почти незаметен, а вот грудь сделалась пышнее и соблазнительнее. Когда Клэр повела подругу Хогга на прогулку, а Перси с извинением отбыл в издательство, Хогг подошел к Мэри и, ничего не объясняя, страстно припал к ее губам.

С ужасом и отвращением Мэри оттолкнула приставалу, после чего убежала к себе в спальню и закрылась на ключ. Когда вечером Перси вернулся домой, она честно рассказала ему о поступке Хогга, попросив, чтобы этот человек больше не перешагивал порога их дома.

— С какой стати? — удивленно поднял брови Шелли. — Подумай сама, как было бы здорово, если бы ты полюбила Хогга, как любишь меня! — Его голубые лучистые глаза сияли подлинным восторгом. — Мы с Хоггом друзья, очень близкие друзья, мы привыкли все делить друг с другом. Но если можно делиться с другом деньгами, знаниями, плодами своего вдохновения, отчего не делиться счастьем обладания прекраснейшей и умнейшей из женщин? Знаешь, если бы мне понравилась его женщина, он без колебаний позволил бы мне насладиться ею. Ты разочаровала меня, Мэри, когда мы познакомились, тебе нравился мой "безусловный подход к жизни". Мало того, ты говорила, что всецело разделяешь его. Что же, получается, что все это время ты врала? А ну-ка, Мэри Годвин, отвечай, как перед школьным учителем: что такое "безусловный подход"?

— Безусловный — это значит без каких-либо условий Перси, но… — выдохнула Мэри, чувствуя, как защипало в глазах.

— Вот именно. Я не обещал, что буду принадлежать тебе душой и телом, равно как и ты не принадлежишь мне. Мы не вещи, не рабы, а свободные, современные люди. А это значит, что я не считаю зазорным для себя делить наслаждения с кем мне пожелается, но при этом я не собираюсь сдерживать тебя. Потому что, если бы я гулял и развлекался, а ты сидела дома и все время ждала меня, это было бы нечестно и непорядочно по отношению к тебе. Ты поняла?

Мэри кивнула, изо всех сил сдерживая слезы.

— Задумывалась ли ты когда-нибудь о выражении "брачные узы", фу, какая пошлость, представь себе кандалы, которые жених и невеста добровольно надевают на себя, чтобы носить их, пока смерть не поглотит одного из них. Бред. Как законопослушный человек, я не могу не признать необходимость кандалов в отношении преступников, людей, способных навредить окружающим, безусловно, необходимо сдерживать и ограничивать. В отношении насильников и убийц кандалы — более чем разумная ограничительная мера, но кандалы добровольные, добровольное рабство — абсурд! Любовь — это свобода. Так говорила твоя матушка. Я буду счастлив, если завтра же ты извинишься перед Томасом и ответишь ему взаимностью. Пока живот не сделался большим, ты еще успеешь насладиться любовью с Хоггом. Увидишь, как славно мы тогда заживем: ты, я, Клэр, Томас…

— Ты и Клэр?!

— Мэри, я не узнаю тебя! Неужели беременность может так изменить женщину-философа, сделав из нее алчную, желающую сломить волю любимого человека самку? Подумай сама, Мэри, я свободный человек, который, желая тебе добра и свободы, добровольно и без принуждений уступает тебя другому мужчине. Я даже сам предлагаю тебе новое счастье, новый глоток свежего воздуха, а может быть — вдохновение в творчестве, я предлагаю и настаиваю. Предлагаю и торжественно обещаю, что никогда в жизни не попрекну тебя этим. Моя любовь истинна, потому что безусловна. А что взамен ты даешь мне? Ты не хочешь для меня такой же свободы, какую я предлагаю тебе?

— Но я не люблю Хогга. Я люблю только тебя и никого больше уже не полюблю. — Теперь Мэри не сдерживала слез. — Я хочу, чтобы мы всегда были вместе: только ты и я и наши дети…

Избавиться от визитов Хогга не представлялось возможным, тем более что их поощрял Перси. Так что Мэри пришлось принудить себя сидеть с ним за одним столом, правда, поначалу она почти не поддерживала разговора. Какое ей дело до новостей спорта и устройства общественных школ? Поначалу ей показалось, что адвокат Хогг вообще не имеет отношения к их кругу, но постепенно разговор начал увлекать ее, и в конце концов Мэри уже произносила пламенные речи, удивляя Томаса Хогга своей эрудицией.

"Я искренне рад, что у тебя появился новый друг, это вернуло мне старого — мы оба в выигрыше", — написал Пэрси в ее тетради ночью, когда он вернулся домой, проводив Томаса до его гостиницы.

В последующие дни Хогг бывал у Шелли чуть ли не каждый день, было заметно, что он очарован Мэри, и Мэри не видела ничего неподобающего в том, чтобы очаровывать, если это доставляло радость Пэрси.

За весь этот странный роман Хогг написал Мэри одиннадцать любовных писем, все эти письма она читала вместе с Перси, который продолжал настаивать на своей новой идее — любовь втроем. При этом он ссылался на работы Годвина, которого Мэри чтила, несмотря ни на что. В теории Мэри не могла не согласиться с доводами Перси, всячески отодвигая от себя перспективу воплотить их на практике. Но теперь она прибегала к другой тактике: вместо слез и проклятий Мэри мило улыбалась, кокетничала, признаваясь в своей крепнущей день ото дня любви к Томасу. Когда же тот начинал настаивать, она отговаривалась беременностью и опасностью повредить ребенку, потом ей пришлось отдыхать после родов, потом кормление, головная боль, слабость… словом, уж чего-чего, а поводов чего-то не делать всегда можно найти в изобилии. "Должное придет, когда наступит время, — писала она Хоггу, туманно намекая на любовь втроем. — Вы так добры и бескорыстны, что я люблю Вас все больше".

Мэри улыбнулась своим мыслям, хорошо, что она тогда сумела, не препираясь с мужем и не ругаясь с Хоггом, спокойно пройти испытание. Да и был ли смысл в протестах и слезах, когда на деле все вышло даже лучше, чем можно было ожидать? Хоггу надоело ждать обещанного, и он уехал, а Перси при отсутствии друга, влюбленного в Мэри, больше не настаивал на интиме втроем.

Мэри посмотрела на книгу и снова вернулась мыслями к Байрону. В то время, когда Уильяму было всего пять месяцев, а ее животик еще только-только намечался, в начале лета 1816-го они: Перси, Мэри, Уильям и Клэр — отправились в Швейцарию. Оказывается, Клэр все это время находилась в переписке с Байроном, который, как она сама считала, собирается помочь ей устроиться в труппу Друри-Лейна, с которой он тогда сотрудничал. Она засыпала поэта страстными письмами, и пока он был в Лондоне, при каждом удобном случае старалась оказаться на его пути. В результате тот снизошел до ее домогательств, сделав Клэр своей любовницей, но так и не удосужившись представить новую подругу директору театра.

И вот теперь Клэр открыто жила с лордом Байроном на съемной вилле Диодати рядом с Женевским озером. Для Шелли и его семьи был подобран крохотный домик с садом, но большую часть Времени они проводили на вилле, где их ждали общество и развлечения. Несмотря на то что Мэри все еще не могла смириться со смертью своей первой дочери, продолжая носить по ней траур, все время терзалась из-за постоянно болеющего Уильяма, переживала за малыша, находящегося в ее животе, несмотря на все это, жизнь у Женевского озера можно было назвать спокойной и счастливой.

В самом начале, когда они только прибыли, Клэр представила своих спутников Байрону, и тот приветствовал Шелли, сказав, что читал его "Королеву Мэб" и рад познакомиться теперь с ее автором. Когда сестра представляла Мэри как свою дорогую сестру и спутницу Шелли, Байрон приблизился к новой гостье и, поцеловав ее руку, проникновенно заглянул ей в глаза.

— Как, просто спутница поэта Шелли? Кто-то говорил мне, что вы писательница, интересно было бы посмотреть, что вы написали.

Мэри, которая не привыкла оказываться в центре внимания, как раз вполне бы хватило роли скромной спутницы Шелли, но она знала, что подобная скромность разочарует Перси, который высоко ценил ее, поэтому, вздохнув и мысленно сосчитав до десяти, Мэри ответила: "Нет ничего удивительного в том, что я, дочь родителей, занимающих видное место в литературе, очень рано начала помышлять о сочинительстве. Я марала бумагу еще в детские годы, и любимым моим развлечением было писать разные истории".

Байрон улыбнулся и кивнул.

Гордон, Клэр, Перси, Мэри, а также личный врач Байрона, Джон Уильям Полидори, гуляли, катались на лодках, читали стихи, иногда засиживаясь до утра и слушая пение соловья. На вилле было полно слуг, и Мэри могла оставлять Уильяма на их попечение, подолгу гуляя или плавая на лодке.

Это было непривычно холодное и мрачное лето, чуть ли не с утра приходилось зажигать свечи, иначе в доме было так мрачно и неприятно, что Перси мог в любой момент впасть в меланхолию.

Год без лета — потом ученые установили, что причиной подобной климатической аномалии стало извержение вулкана Тамбора, находящегося в Южном полушарии, на индонезийском острове Сумбава. Этот далекий вулкан вдруг выбросил из своих недр столько пыли, что та поднялась в небо и зависла над землей черными тучами, не позволяя солнечным лучам пробиться сквозь их сплошной покров. Само извержение произошло в апреле 1815 года, в год, когда умер дед Перси, пыльное облако постепенно занимало небосвод, пока не закрыло, подобно грязному серому одеялу, Европу. В результате лето 1816 года превратилось в самую настоящую зиму, и еще несколько лет после извержения погода не могла наладиться.

В своем дневнике той поры Мэри написала: "Лето было сырым и холодным, беспрестанный дождь целыми днями не выпускал нас из дому".

Собравшись все вместе в большой гостиной виллы Диодати у огромного камина, окруженные величественными портретами предков хозяина дома, они читали по очереди только что полученную Байроном с нарочным книгу "Фантасмагорина, или Собрание историй о привидениях, духах, фантомах и прочее".

Помимо многочисленных тем для разговоров, речь зашла об экспериментах философа и поэта прошлого века Эразма Дарвина[9]. Считалось, что он занимался вопросами гальванизации (в то время термин "гальванизация" означал не создание металлических покрытий электрогальваническим способом, а процесс воздействия электрического тока по методу Луиджи Гальвани). Воздействие на мёртвый организм, которое вызывало сокращение мышц и видимость оживления, давало повод задуматься об осуществимости возвращения мёртвого тела или разрозненных останков обратно к жизни. Ходили слухи, что мистер Дарвин сумел оживить мёртвую материю и время от времени повторял этот эксперимент, делая, однако, все возможное, чтобы результаты его ученых опытов не просочились в прессу и не вызвали нареканий со стороны церкви.

Идея оживить мертвеца показалась захватывающей. Мужчины тут же пустились в различные предположения, кого из исторических личностей можно было бы оживить, в то время как Мэри думала о своей маме, которую ей не удалось узнать. О своей крохотной доченьке. Вот если бы в то злополучное утро, когда, проснувшись, они с Перси обнаружили малышку окоченевшей, вот если бы в этот момент в окно влетела шаровая молния или поблизости оказался Луиджи Гальвани или мистер Дарвин. Один из них или даже оба сразу, несомненно, воспользовались бы своими ручными молниями, пустив заряд электричества прямо в сердце малышки, и то забилось бы с новой силой.

Ее размышления прервал Байрон, предложивший любопытный эксперимент. Каждый из них напишет "сверхъестественную" историю. Почему бы и нет? Вызов приняли все, кроме Клэр и малыша Уильяма.

Теперь Мэри не могла думать ни о чем другом, как только о своей истории, целыми днями она слонялась по берегу, рассказ или, возможно, все-таки повесть, она еще не решила, уже зрел в ее разгоряченном воображении, как зреет плод в утробе матери, ей было знакомо это ощущение, но Мэри никак не могла ухватить суть, о чем или о ком будет ее произведение. Ее "черный роман", как называли этот жанр книготорговцы.

Дома в книжной лавке Мэри перечитала великое множество подобных книг. "Замок Отранто", написанный счастливой рукой основоположника жанра готического романа Хораса Уолпола, "Защитник добродетели" Клары Рив (во второй редакции книга получила название "Старый английский барон. Готическая история"), "Сэр Бертранд" Анны Летиции Барбальд — правда, последний был рассказом, а не романом. Таинственные приключения, семейные проклятия и привидения, мистика, ужасы — и все это происходит в каком-нибудь средневековом готическом замке, собственно, отсюда и название "готический роман". Мрачная архитектура, лучше с элементами разрушения и тлена, точно гниющий разлагающийся труп. Герой или героиня будут погружаться в эту стихию распада, смакуя какое-нибудь родовое проклятие, роковую предопределенность, с которыми невозможно справиться, а только терпеть и плыть то по течению, то против оного. Роман должен напоминать традиционные рыцарские романы, но быть более безысходным и зловещим, как страшный сон, из которого невозможно по собственному желанию проснуться, как ночной кошмар…

И да, это будет роман. Для полного успеха ей необходима именно эта форма.

"Готический роман" — это же ее самый любимый жанр! Мэри запойно читает готику и прилично в ней разбирается. Как бы ей хотелось встретиться с ныне здравствующей и живущей где-то под Лондоном Анной Радклиф! Мэри обожала "Сицилийский роман", "Роман в лесу", "Удольфские тайны"… чего она только ни вынесла от мачехи, не понимающей, что все эти приготовленные на продажу или ожидающие отправки к заказчикам романы жизненно необходимы ее падчерице, у которой от них вскипает кровь в жилах и учащается сердцебиение.

О ком же ей писать: о рыцарях и их дамах или о современных ей людях? С одной стороны, о рыцарях она много читала, но читатель не останется равнодушным, когда узнает, что история произошла буквально по соседству, скажем, в той же гостинице, где он останавливался на неделю прошлым летом с семьей. О бедные детки. При одной мысли, что они могли там встретиться с ужасом… — хороший вариант.

Но гостиница определенно не подходит, слишком много народа придется описывать, что отведет читателя в сторону, помешает ему сосредоточиться на главном. И еще вопрос, кто он — главный герой? Писатель, книготорговец, журналист, врач?..

Мэри терялась в догадках, пока однажды сюжет не приснился ей. "Мне привиделся бледный ученый, последователь оккультных наук, склонившийся над существом, которое он собирал воедино. Я увидела омерзительного фантома в человеческом обличии, а потом, после включения некоего мощного двигателя, в нём проявились признаки жизни, его движения были скованы и лишены силы. Это было ужасающее зрелище; и в высшей степени ужасающими будут последствия любых попыток человека обмануть совершенный механизм Творца", — напишет она после. Но в тот момент, еще не успев как следует отринуть сон, она уже осознала, что начало ее черного романа было положено, роман, а это оказался именно готический роман, вдруг начал развиваться в воображении юной писательницы.

Когда компания собралась через неделю, чтобы обсудить, кто и что придумал за это время, Полидори первый взялся читать жуткую историю о даме с черепом вместо головы, который она приобрела как наказание за то, что подглядывала в замочные скважины. Впрочем, дальше выбора героини доктор не пошел и понятия не имел, что дальше должно приключиться с уже наскучившей ему уродкой, в результате отправив ее догнивать свои последние дни в семейный склеп Капулетти. Вторым выступал Байрон, с гордостью продемонстрировав фрагмент своей версии черной притчи с главным героем по имени Август Дарвелл. Это была история вампира, услышав которую, доктор Полидори, сказал, что тоже, пожалуй, будет писать о вампире, при этом он шепнул Мэри, что намерен вывести там самого Байрона, так как знает о нем много такого… дальше Клэр громко захлопала в ладоши, требуя немедленно выпить за вампиров. Все выпили, и Мэри прочла начало своей книги, которое сразу же сделало ее кандидатом на первое место.

В то время Мэри ждала третьего ребенка от Перси, а Клэр, по ее словам, была беременна от Байрона. Но, если Перси обожал Мэри и был счастлив, узнав, что скоро снова станет отцом, Гордон вместо того, чтобы радоваться зарождению новой жизни, казался смущенным и лишенным последних сил. Едва узнав о ребенке, он собрал личные вещи и поспешил покинуть оплаченную на несколько недель вперед виллу, пообещав выдавать деньги на содержание ребенка, но не собираясь ни видеться с ним, ни заботиться о его матери. Через пару недель после отъезда Байрона его люди вывезли на крытых телегах мебель и картины своего хозяина.

Несчастная Клэр в одночасье утратила знаменитого любовника и перспективу устроиться на сцену театра Друри-Лейн, с которым тесно сотрудничал Байрон, а может, и самую надежду рано или поздно стать леди Байрон, кто ее знает, какие планы на самом деле крутились в этой взбалмошной головке. Теперь она должна была навсегда испортить свою репутацию, превратившись в презренную мать-одиночку без денег и без покровителя.

Пораженные поведением знаменитого поэта, Перси и Мэри объявили Клэр, что возьмут на себя воспитание их с Байроном ребенка и, если получится, выдадут его за собственного. В конце концов, одним ребенком больше, одним меньше, делая вид, что ему безразлично, говорил Шелли. Он казался рассеянным, с одной стороны, он состоял в любовной связи с Клэр, с другой, она узнала о своей беременности только теперь, так не может ли дитя действительно оказаться ребенком Байрона?

Когда беременность Клэр было уже невозможно скрыть, семье Шелли пришлось перебраться в Бат, где их никто не знал. Это было очень неудобно для Перси уже потому, что как раз в то время он познакомился с издателем "Экзаминера" Ли Хентом, который загорелся идеей немедленно издавать и переиздавать Шелли, а значит, поэт был просто обязан находиться в Лондоне, где готовились к изданию его книги, поэтому он был вынужден метаться между Батом и Лондоном.

Потом Мэри найдет черновик письма Перси, в котором поэт описывает приятелю маленькую дочку Клэр:

Игрушка, милее которой

Благозвучная Природа не сотворила.

Серьезное, нежное, буйное, но доброе создание…

Аллегра Байрон — еще одно отверженное ее создателем дитя. Байрон отказался от своего чада, даже не дождавшись, когда малышка появится на свет.

Глава 8

ДОЧЬ СВОИХ РОДИТЕЛЕЙ

Тайный агент Нокс провел хорошую работу, во всяком случае, он так думал, собирая сведения о родителях Мэри Шелли и пытаясь доказать, что Мэри со всей определенностью является автором "Франкенштейна". Собственно, тут было над чем поработать. Во-первых, ее мама Мэри Уолстонкрафт оказалась не просто известной писательницей, но и женщиной-философом. Последнее его немного озадачило. Нокс, конечно, помнил поговорку: "яблочко от яблоньки недалеко откатывается", сам много читал и знал, что на свете имеются дамы, умеющие водить пером по бумаге, но тут поражала даже не профессия мадам, захватывал сам масштаб личности. Нокс не любил подобного рода литературу, предпочитая развлекательное чтиво, но заглянул в эссе "В защиту прав женщин" (1792), в котором Уолстонкрафт, в частности, утверждала, что женщины не являются существами, стоящими на более низкой ступени развития по отношению к мужчинам, но только кажутся такими из-за недостаточного образования. Нокс задумался. С данным утверждением трудно спорить, агент отлично знал, чего стоят пансионы для девочек и какую дурь вбивают там в их юные головки. За примером далеко ходить не нужно, его собственная сестра уходила в пансион отличной девчонкой, с которой можно было и сходить на рыбалку и подраться, а вернулась манерной куклой без мозгов, но с капризами и глупым жеманством. Госпожа Уолстонкрафт предлагала создать новый общественный строй, основанный на разуме. Что это значит? А элементарно, нужно разобрать все законы и правила жизни до последнего и отобрать из них то, что действительно работает и приносит пользу, устранив все устаревшее и надуманное. К примеру, время от времени правительство на уровне закона регламентировало фасоны шляп, штанов, платьев или туфель. Вплоть до того, что ослушников штрафовали, а если те не могли заплатить полицейскому из рук в руки, их отправляли в участок и могли посадить в долговую яму как обычных должников. Спрашивается, какое кому дело, какая на человеке шляпа и квадратная или круглая пряжка на туфле? Почему полиция вместо того, чтобы ловить воров и убийц, должна доглядывать за отворотами куртки или носами туфель. Другое дело, если кто-то вдруг пожелает ходить по улицам города в одном белье.

Или, скажем, известно, что за одну и ту же работу женщине платят меньше, чем мужчине. Например, нанять стряпуху выходит дешевле, нежели мужчину-повара. Но если разницы в качестве не видно, то откуда разница в оплате?

Уолстонкрафт была готова переделать общество, начиная от семьи и воспитания детей, и доходила в своих суждениях до управления государства в целом.

Появившаяся на свет в семье пропойцы, что ни день избивавшего свою законную жену и отобравшего у родной дочери часть ее состояния, Мэри Уолстонкрафт изучала этот мир не из окна роскошной кареты с ливрейными лакеями, она знала его изнутри и давно горела желанием все переделать и преобразовать.

Неудивительно, что лидер движения за права женщин должна была вырасти в совершенно нечеловеческих условиях, которые способствовали стремлению девочки не просто вырваться оттуда, но и по возможности помочь осознать необходимость перемен окружающим. Во всяком случае, знакомые семьи утверждали, что юная Мэри Уолстонкрафт спала на полу у дверей в комнату своей матери, чтобы защитить ту от побоев пьяного отца. Кроме того, соседи уверяли, будто бы Мэри Уолстонкрафт имела такое сильное влияние на своих младших сестер, что умудрилась убедить сестру Элизу, страдавшую от послеродовой депрессии, оставить мужа и младенца и начать жизнь с чистой страницы. После чего сестра уже не моша повторно выйти замуж, ведь по закону она оставалась замужем, а так как покинутый супруг наотрез отказался возвращать приданое, Эльза осталась без гроша в кармане и всю жизнь была вынуждена мыть чужие полы и выносить ночные горшки.

Сама же Мэри Уолстонкрафт долгое время служила гувернанткой для дочерей семьи Кингсборо в Ирландии. Девочек она воспитывала по собственной оригинальной методе, которая избавляла их от каких-либо предрассудков. После она изложила эти методы в своей единственной детской книге: "Оригинальные рассказы из действительности", после чего Мэри Уолстонкрафт решила больше не связываться с работой в семьях и целиком и полностью посвятила себя литературе.

Это был смелый шаг, так как в то время женщине сложно было заработать на жизнь писательским трудом. Должно быть, стоптав не одну пару туфель, она наконец отыскала либерального издателя Джозефа Джонсона, который дал ей работу и предоставил жилье. Под руководством Джонсона Мэри Уолстонкрафт выучила французский и немецкий языки, после чего занялась переводами, среди которых наиболее известны: "О важности религиозных мнений" Жака Неккера и "Элементы этики для использования детьми" Христиана Готтхильфа Зальцмана. Кроме того, она писала рецензии — в основном на романы для периодического издания Джонсона "Аналитический обзор".

Время от времени Джонсон устраивал у себя дома званые обеды, на которых однажды Мэри Уолстонкрафт познакомилась с художником Генри Фюсли и… влюбилась. Он тоже расточал нежные комплименты Мэри, но, к сожалению обоих, уже был связан узами брака.

Поняв, что они попали в патовую ситуацию, Уолстонкрафт явилась домой к своему любовнику и открыто, пред-дожила ему и его жене жить втроем. Жена была шокирована настолько, что, немного оправившись от потрясения, побежала в городскую управу и подала жалобу, а потом обратилась к нескольким передовым газетам, в которых рассказывала о вторжении в их приличный респектабельный дом воинствующей блудницы. Благодаря чему этот эпизод стал известен широкой публике.

Супруге Фюсли и так жилось не особенно сладко с гением и, по определению, безумцем, ей давно надоели его пьяные друзья с их докучливыми визитами и кутежами, поэтому оскорбленная женщина потребовала ареста Уолстонкрафт за вторжение в их с мужем дом и аморальное поведение, противоречащее человеческим и церковным законам.

Ожидая ареста за безнравственное поведение, Мэри Уолстонкрафт сделала попытку отравиться лауданумом, но не преуспела в этом.

Лауданум, или, по-другому, "Успокаивающий сироп Миссис Уинслоу", еще недавно был буквально в каждом доме. Аптекари рекомендовали его молодым матерям. И в аптечке сестры Нокса на долгие годы утвердилось это чудо-лекарство, сделанное на основе молочка мака, точнее сказать опия.

Явившись в дом к ревущей белугой над умершей во сне дочерью сестре, Нокс автоматически вертел в руках аптечный пузырек, на этикетке которого красовалась аккуратная девушка в белом чепце и голубом изящном платье. Прежде чем до него по-настоящему дошло, что произошло с его племянницей, он несколько раз прочитал этикетку и в результате запомнил ее навсегда: "Совет матерям! Вы совсем обессилели в уходе за больным ребенком? Скорее спешите к аптекарю, чтобы приобрести бутылочку успокаивающего сиропа Миссис Уинслоу. Это лекарство совершенно безвредное и приятное на вкус, вызывает естественный спокойный сон, так что ваш маленький херувим засыпает и пробуждается как по щелчку пальцев. Сироп успокаивает ребенка, смягчает десны, снимает боль, нормализует работу кишечника и является лучшим известным средством от дизентерии и диареи. Успокаивающий сироп Миссис Уинслоу продается во всех аптеках".

В злополучный день деточка, у которой резались зубки, была особенно беспокойной, так что мама дала ей побольше сладкого сиропа, а когда крошка заснула, выпила пару ложечек и сама. Девочка скончалась во сне.

Потом Нокс узнал, что в опиумных притонах китайцы отзываются о препаратах, сделанных на основе опиума, как о средстве, позволяющем узреть и поймать летящего дракона.

После смерти малышки его сестра продолжала употреблять волшебный сироп, без которого уже не могла уснуть, и в результате за самый короткий срок из цветущей дамы превратилась в бледное тщедушное создание, которое передвигалось по дому исключительно на стуле с колесиками или при помощи двух горничных, которые поддерживали ее под руки.

Странно, впервые полицейская работа начала нравиться Ноксу, тяжелые воспоминания о страдающей от опиумного пристрастия и уже стоящей одной ногой в могиле сестре привели его к знаменитому сиропу для детей Миссис Уинслоу, который, несмотря на огромное количество жертв, до сих пор можно было найти чуть ли не в любой аптеке.

Потом на память ему пришла поэма "Базар гоблинов", написанная в 1862 году сестрой живописца Данте Россетти, Кристиной Россетти.

Нокс заскочил в общественную библиотеку, где у него был оплаченный абонемент на месяц, и без труда отыскал нужную книгу. В поэме говорилось о двух сестрах, Лоре и Лизе, которые, на свою беду, повстречались с коварными гоблинами, торгующими восхитительными, но запретными фруктами. Фрукты эти сладки, но единожды отведавший их жаждет еще и начинает медленно угасать.

"Как ты, Лора? Заждалась?

Расцелуй меня тотчас!

Не гляди на синяки,

Это, право, пустяки.

Я — как яблочный пирог:

Мякоть сладкая и сок

С шеи капают, со щек!

Это все от гоблинов,

Хоть и не по-доброму.

Ну, целуй скорей меня,

Ешь меня и пей меня!"

Лора с кресла прыг —

За голову, в крик:

"Лиза, милая сестра,

Ты отведала плодов

Из запретных тех садов,

Ты зачахнешь, словно я,

Жизнь померкнет, как моя,

Будут гоблины являться

И манить в свои края.."[10]

Читая поэму, Нокс мгновенно смекнул, что речь здесь идет о наркотиках, и, покопавшись немного, выяснил, что у художника Данте Габриеля Россетти была рыжеволосая жена — поэтесса и натурщица Элизабет (Лиззи) Сиддал, которую он часто рисовал. Они прожили вместе десять лет. Но после рождения мёртвого ребёнка здоровье Лиззи резко пошатнулось, она не могла спать, и врачи прописали бедняжке лауданум, который женщина принимала в больших количествах. Собственно, она и умерла от того, что выпила слишком много любимой настойки.

Но думать о сестре и вообще о людях, зависимых от опия, было слишком тяжело, да Нокс и не был уверен, что мать Мэри Шелли, Мэри Уолстонкрафт, также являлась опиуман-кой. Поэтому агент вернулся к документам последней.

Итак, не сумев толком отравиться и проснувшись на следующий день в тревожных чувствах, Уолстонкрафт была вынуждена собрать свои скромные пожитки и, не дожидаясь ареста, уехать в охваченную революционным подъемом Францию.

Французский она знала хорошо, настроена была решительно, так отчего же не поучаствовать в революционных событиях? Незадолго до истории с Фюсли она написала и издала "Защиту прав человека" (1790).

Уолстонкрафт оказалась в Париже в декабре 1792 года. Монархия во Франции была упразднена, вовсю шел судебный процесс над Людовиком XVI, королю зачитают приговор 21 января 1793 года, после чего бывший монарх взойдет на эшафот. Но уже сейчас в стране вовсю разворачивался самый настоящий революционный террор.

В охваченном беспорядками Париже Мэри Уолстонкрафт писала книгу "Защита прав женщины", в то же время она познакомилась с американским авантюристом Гильбертом Имлеем и родила от него дочь Фэнни. Малышка появится на свет вне брака и на момент расследования, проводимого Ноксом, жила в семье Уильяма Годвина.

Находясь в Гавре, Уолстонкрафт описала историю ранней революции в книге "Исторический и моральный взгляд на Французскую революцию".

Меж тем революционная Франция объявила войну Великобритании, отчего находящиеся во Франции британские граждане оказались в большой опасности, как подданные враждебной страны. Многие были арестованы как шпионы, брошены в тюрьмы или казнены.

Мэри была вынуждена вернуться в Англию, но так тосковала по своему возлюбленному, что сразу же по возвращении попыталась утопиться в Темзе. К счастью, из воды ее вытащил случайный прохожий.

Позже она познакомилась, влюбилась и вышла замуж за Уильяма Годвина. Зачем был нужен брак? Да чтобы их дети были законными и чтобы общество не ущемляло их в правах, как всю жизнь будут ущемлять ни в чем не повинную Фенни.

После того как закоренелый атеист венчался в церкви, многие его ученики, прежде ловившие каждое слово великого Годвина, отвернулись от него. Сначала призывает отменить институт брака как вредный и отживший, а потом сам как ни в чем не бывало идет к алтарю!

Другие отошли от него, негодуя за то, что известный писатель не просто женился, а выбрал себе шлюху с приплодом. 30 августа 1797 года Уолстонкрафт родила вторую дочь — Мэри и вскоре умерла от родильной горячки. И, как ни странно, с этого момента началась как бы вторая жизнь Мэри Уолстонкрафт в воспоминаниях и легендах. В годовщину смерти любимой Годвин издал "Мемуары об авторе "Защиты прав женщины"". Благодаря этой книге стали известны подробности похождений неистовой Мэри, ее любовные романы, попытки самоубийств, незаконнорожденная дочь. В результате так получилось, что обыватели больше запомнили скандальные похождения Уолстонкрафт, нежели ее труды и достижения.

Часто вспоминая свою горячо любимую и так рано почившую супругу, Годвин смотрел на Мэри, которая с каждым днем становилась все больше и больше похожей на мать. В письме другу Годвин писал о своей маленькой Мэри следующее: "Ей свойственны на редкость смелый, порой даже деспотичный, деятельный ум и упорство, поистине неодолимое. Оно проявляется во всем, за что бы она ни взялась".

Записав для памяти в блокнот все, что имело отношение к матери Мэри Шелли, Нокс приступил к Уильяму Годвину.

Отец Мэри Шелли тоже был известной личностью, по крайней мере в полиции его давно знали в связи с его остро радикальными взглядами.

Уильям был сыном проповедника. Он то ли унаследовал ораторский талант своего отца, то ли отец вдолбил в него эти полезные навыки, подобно тому, как сапожник натаскивает своего сынишку тачать ботфорты или шить изящные туфельки. Уильям действительно поначалу пошел по стопам своего родителя, окончив колледж в Хокстоне близ Лондона, он был ординирован и сделался сельским священником. В 1784 году Годвин впервые опубликовал свои первые литературные опыты под названием "Исторические эскизы в шести проповедях".

Проповедь — жанр более чем уместный для священнослужителя, поприще, где он может развить свои литературный талант, но в результате, должно быть, учась у Руссо, Гольбаха и Гельвеция, Годвин предсказуемо отошел от церкви и религии, дабы серьезно заняться литературой.

Он сотрудничал с историческим журналом "Английское обозрение", писал для либерального "Нового ежегодника". В 1793 году вышла первая книга Годвина "Исследование о политической справедливости", с которой Нокс был более-менее знаком, а в 1794 году — роман "Вещи как они есть, или Калеб Вильямс".

После того как в мае 1794 года члены радикальнодемократического "Корреспондентского общества" были арестованы и обвинены в государственной измене, опубликованная в газете анонимно статья Годвина "Беглая критика обвинения, предъявленного лордом главным судьей Эйром большому жюри присяжных", а затем и его выступление в суде заставили присяжных уступить давлению и оправдать всех обвиняемых. После этого дела популярность Годвина взлетела на недосягаемую высоту.

Далее знакомство и женитьба на Мэри Уолстонкрафт, смерть первой жены, второй брак. И наконец, книжный магазин и при нем издательство "Юношеская библиотека".

Глава 9

АВТОРСКАЯ КНИГА, СТАВШАЯ АНОНИМНОЙ

Мужчинам кажется, что женщины только и делают, что сидят дома, занятые пустяками и думающие исключительно о развлечениях и нарядах. В жизни Мэри было уже столько личного горя, что она могла, превратив боль в драгоценные живые строки, поделиться ими с читателем, она отдавала бы щедрой рукой, но все равно на сердце оставалось еще так много невысказанного, наболевшего. Она писала своей готический роман "Франкенштейн, или Современный Прометей", который захватывал ее все больше и больше. И если уже само название говорило о том, что автор выбрал своим героем великого ученого Виктора Франкенштейна, которого она сравнивала с Прометеем — то есть с богом-бунтарем, подарившим людям огонь — свет, тепло, новые не доступные им ранее технологии высших существ — более продвинутой в техническом и духовном плане расы богов, ее человеческие симпатии были отнюдь не на стороне полубезумного ученого, гораздо больше Мэри сочувствовала безвинно изгнанному своим творцом уродливому и от того еще более несчастному существу.

Мэри до сих пор негодовала на отца, который не пустил ее на порог, после того как она отдалась Шелли, при этом Годвин даже не взял в расчет, что его любимая дочь поступила в точности с тем учением, которое он нёс людям. А может, как раз вник и был вынужден осознать, что все время ошибался и жизнь прошла зря?

Теперь о чудовище: для Мэри как для матери была очевидна изначальная невинность любого рожденного или сотворенного существа, будь то первый человек Адам — существо из глины, птенец, змея или акула.

Созданное Франкенштейном существо оскорбило своего творца единственно безобразием своих черт. Но разве не сам Виктор выбирал пригодные для работы части тела и потом при помощи скальпеля иголки и ниток собирал его, как швея собирает лоскутное одеяло, разве оживляя существо, он не видел, как тот выглядит? Отчего ему было не подумать о том, как его творение станет жить дальше, после того, как его сердце начнет биться, перекачивая по сосудам кровь, и наполнятся воздухом легкие? Разве та же швея, увидев, что ее работа не задалась, не начала бы заново? Нет, Виктор бездумно кромсал и шил, шил и кромсал. Ученого интересовал только результат, а вот что он будет делать с этим самым результатом, об этом он ни разу так и не задумывался.

Меж тем Мэри наделила существо острым умом и невероятной силой. Несмотря на то что оно буквально только что очнулось на операционном столе, существо как-то сумело подняться на ноги и без посторонней помощи сделать первые шаги, самостоятельно обнаружив своего творца, уснувшего бога, и также сумело понять, что перед ним его создатель, а следовательно, само оно создано!

И потом, когда Франкенштейн прогнал его из дома, голый человек во враждебном ему мире сумел сообразить, что от холода его может спасти одежда, а затем нашел ягоды и орехи, дабы утолить голод, хотя прежде никто и никогда не кормил его и не показывал, что можно и что нельзя есть. Он изучал почву, по которой передвигался, в первый раз знакомясь со светом и тьмой, тьма сделалась его защитником свет же мог изобличить его, выдав врагам, он изучал воду, льющуюся с неба и воду, в которой он учился плавать. А потом, найдя себе укромное место в сарае на маленькой ферме, слушая разговоры в доме, постепенно учился языку. "Затем я сделал ещё более важное открытие. Я понял, что эти люди умеют сообщать друг другу свои мысли, чувства с помощью членораздельных звуков… Это была наука богов, и я страстно захотел овладеть ею".

Однажды он увидел, как маленькая девочка упала в реку, бросился за ней, но, когда выволок малышку из воды, ее отец набросился на спасителя своей крохи и, возможно, убил бы его. За что? Только за то, что существо, спасшее его дитя, внешне показалось ему чудовищем.

Все время проживания в сарае на ферме этот несчастный старался хоть чем-то помочь своим новым друзьям, которые даже не подозревали о его существовании. Ночью он шел в лес, приносил связки хвороста и оставлял их во дворе их домика.

Однажды, когда молодые хозяева отсутствовали, он решился наконец посетить их слепого отца и попытаться рассказать тому о себе, надеясь, что тот сумеет понять и принять его. Но, когда он уже почти приблизился к тому, чтобы раскрыться, его застигли, и молодой хозяин, вообразив, что урод пытается навредить его родителю, больно исколотил даже не пытавшегося сопротивляться гиганта.

А потом эти люди в страхе покинули ферму, убравшись куда глаза глядят и, должно быть, полагая, что чудовище может заявиться снова.

В сентябре семью Шелли постиг новый удар, жена Перси, недавно родившая второго ребенка, привязала к своей шее камень и утопилась в реке Серпентайн в Гайд-парке. И сразу же их с Перси сочли виновными в ее преждевременной смерти. По словам Перси, Херриет, еще когда они были вместе, завела себе сердечного друга майора — Райена и теперь, родив от любовника и не придумав, как представить бастарда законным сыном Шелли, с которым они уже долгое время не жили под одной крышей, предпочла наложить на себя руки.

Но, даже если это дитя не было плоть от плоти сыном Шелли, по закону ребенок, рожденный в браке, считается ребенком обоих супругов. Так что доказывать ничего не требовалось. Разумеется, Перси не мог этого не знать, знала это и Мэри, более того, она не могла исключить и того, что ребенок вполне мог оказаться сыном Перси. По крайней мере, у него была возможность посещать Херриет и дочку. Перси всегда подчеркивал, что ни за что на свете не бросит своего ребенка.

Мэри прекрасно понимала, что, страдая из-за самоубийства жены, теперь он убеждал себя в том, что на самом деле не виноват в ее смерти и что Херриет покончила с собой не из-за его поведения, а потому, что чувствовала за собой вину перед мужем.

А ведь он, Перси, действительно когда-то любил Херриет, их совместная дочь носила имя героини поэмы "Королева Мэб", в то время как сама поэма была посвящена Херриет.

После того как Годвин узнал о том, что Перси женат, и запретил им встречаться, Перси все-таки вынудил один раз Мэри выйти к нему и вручил ей книжицу. Под посвящением Перси дописал: "Граф Слобендорф был готов жениться на женщине, которую привлекло его богатство, но она оказалась так эгоистична, что покинула его в тюрьме". В то время это было равносильно признанию, что Херриет не выдержала их бедности и скитаний и они расстались.

Под этой надписью Мэри потом сделала свою: "Эта книга священна для меня, и так как ни одно живое существо не заглянет в нее, я могу писать здесь все с полной откровенностью. Но что я напишу? Что я невыразимо люблю автора и что судьба разлучает меня с ним? Любовь обручила нас, но я не могу принадлежать ему, как не могу принадлежать никому другому".

Теперь, когда Херриет не стало, Мэри не могла думать о ней иначе как о еще одном несчастном отвергнутом существе. Просто Херриет не хватило силы выдержать свалившихся на нее горестей. В своей жизни она не получила должного воспитания, не нашла правильных книг и наставников, с которыми могла посоветоваться. Очень рано Перси забрал ее из родительского дома, поманил невозможной любовью, а потом… Неужели когда-нибудь он бросит и ее, прельстившись очередным хорошеньким личиком? Как много боли…

Едва узнав о кончине жены, Шелли устремился в Лондон, где планировал сразу же после похорон забрать к себе детей — Ианту и Чарльза. Мэри полностью разделяла эту его идею, считая, что рождена стать матерью большого семейства, и уверяя мужа, что будет воспитывать его детей так, как будто бы родила их сама. "Я никогда так не желала принять в нашем доме твоих чудных деток, которых я люблю всем сердцем, и очень хотела бы, чтобы у моего Уильяма были и братец, и сестрица и чтобы он утратил положение старшего и за столом ему подавали бы третьим, и все было бы точно так, как в тех внушениях, которые так любит ему делать тетя Клэр".

В восемнадцать лет Мэри писала сложный роман, который, с одной стороны, начинался историей великого ученого Виктора Франкенштейна — история творца, с другой стороны — это была история отвергнутого этим отцом ребенка, с третьей — это рассказ морского офицера — покорителя севера, смелого капитана Роберта Уолтона, который пишет своей горячо любимой сестре, к которой он возвращается, не достигнув цели, но тем не менее радуясь предстоящей встрече.

Мэри готовилась принять в семью двух осиротевших детей и еще не рожденного ребенка Клэр.

В следующем письме Шелли сообщал, что детей ему не отдадут, все даже хуже. Семья Херриет вознамерилась подать в суд и лишить его родительских прав.

Мэри жалела Херриет, но, чего греха таить, смерть противницы позволила им с Перси наконец пожениться. Траура как такового не соблюдали ни Перси, ни тем более Мэри, венчание состоялось 30 декабря 1816 года в церкви святого Милдред на Бред-стрит. Шумного застолья не было, обилия гостей и веселья — тоже. Невеста была на сносях, да и соседи, знавшие о том, что Перси недавно овдовел, и так косились на них из-за этого венчания. Собственно, Мэри уже давно смирилась с тем, что является всего лишь сожительницей Перси, и не роптала на судьбу. Брак понадобился для того, чтобы у Перси появился козырь в суде. Потому как одно дело — просить отдать детей в семью к невенчанным супругам, и совсем другое — в семью двух людей союз которых освещен святой церковью. Что поделаешь, прогрессивные взгляды — вещь хорошая, но, когда ты живешь в обществе, скованном предрассудками, и желаешь преуспеть в нем, приходится наступать на горло собственным принципам. Что же: с волками жить — по-волчьи выть. Зато теперь их вторая дочь должна была родиться в законном браке. Молодые супруги заранее решили, что назовут малышку Клэр в честь сводной сестры Мэри.

Впервые вернувшись из церкви мужем и женой, они с благоговением открыли потертые от постоянных переездов "Права женщины" и "Политическую справедливость" и вместе в очередной раз зачитали оттуда любимые места, скрепив таким образом свой необычный союз.

Несмотря на то что Годвины сопровождали Мэри и Перси в церковь, свою священную клятву, сделанную на двух самых важных для них книгах, новоявленные супруги Шелли произнесли наедине друг с другом. Философ-атеист, время от времени беззастенчиво аскающий пособий по безденежью и многодетству от местного прихода, сиял, как медный таз, то и дело осеняя себя размашистыми крестами и благоговейно складывая руки в праведной молитве. После того как его любимая доченька сделалась госпожой Шелли, он снова открыл свой дом для нее и ее законного мужа и на радостях в очередной раз попросил выдать ему некоторую сумму, необходимую для прокорма его семейства. Но супруги уже разучились верить в доброжелательность атеиста, благосклонность которого столь тесно была связана со святым таинством законного брака. Тем не менее Перси уверил тестя, что снова займет для него денег и никогда в дальнейшем не откажет в помощи.

После того как роман был дописан, Мэри покинула свой новый уютный дом в Бате и отправилась в Лондон на поиск издателя. Она поселилась в семье отца и каждый день ждала положительных вестей. Но их не было. Первый же издатель, узнав, что к нему пришла не кто-нибудь, а сама леди Шелли, мог только понимающе улыбнуться: "ну да, видали мы таких писательниц — ясно же, произведение принадлежит ее мужу, глупая девчонка только поставила свое имя перед текстом". Другой, прежде чем дать согласие на публикацию, потребовал другие произведения автора, дабы он мог сличить их между собой и определить, могла ли девятнадцатилетняя женщина написать такой серьезный роман.

— Я могу рожать детей, но не в силах царапать пером по бумаге? — делано удивилась Мэри.

Развернувшись, она шла в следующее издательство, сидела в приемной, беседовала, соглашалась ждать, и снова тянулись серые, похожие один на другой дни, и снова ей отказывали.

Собственно, роман приняли бы с распростертыми объятиями и с радостью напечатали, согласись она поставить на нем имя мужа. Издательский мир не был готов к другому автору с фамилией Шелли. В качестве альтернативы предлагали взять мужской псевдоним.

В результате Перси, как более опытному в таких делах, самому пришлось нести книгу в издательство "Лакингтон, Хьюз, Хардинг, Мейвор и Джонс". Полученный результат ошарашил даже его. Книга выйдет, но без упоминания автора и с его, Шелли, предисловием или не выйдет вовсе.

Мэри устала бороться и была вынуждена согласиться на это условие. "Стало очень грустно. Передо мною проплывали озера и горы и лица тех, что были связаны с читаемыми сценами. Почему время не замирает в те блаженные минуты, когда теряешь счет часам и дням?" — писала она в своем дневнике.

Глава 10

АРЕСТ

В сентябре у Мэри и Перси родилась дочка, получившая при крещении имя Клэр, она появилась на свет на пару месяцев раньше, чем ее кузина Альба Байрон (позже девочку переименуют в Аллегру). Поначалу Перси и Мэри говорили всем, что Мэри родила двух дочерей, но Клэр сама опровергала их речи, крича на весь свет, что родила ребенка от Байрона и теперь требует, чтобы тот участвовал в воспитании малышки.

В это время Шелли все чаще ощущал недомогание, с ним и раньше случались приступы болезненной слабости или кашля, сопровождающегося болями в груди. В какой-то момент он даже вообразил, будто у него начальная стадия чахотки. Но врачи этого не подтверждали. Впрочем, сложно не заболеть с тем образом жизни, который вел Перси Шелли. Даже в сильные холода его можно было встретить на улицах Лондона без пальто и плаща, горло иногда было замотано шарфом, но чаще поэт обходился без него. Кроме того, он взял себе за правило и внушил Мэри необходимость в соблюдении длительных вегетарианских постов, после месячного воздержания он позволял себе ужин с бараниной, после чего несколько часов пребывал в мечтательном расположение духа и буквально через сутки снова заболевал.

Живя вместе с Перси, Мэри могла поставить ему собственный диагноз, ее мужа губило не вегетарианство и не легкомысленное отношение к одежде, а постоянная нервотрепка, связанная с необходимостью отдавать долги. Поэт боялся, что, если он не вернет взятых в долг денег вовремя, его посадят в тюрьму, и этот страх в буквальном смысле слова пожирал его душу и тело. Постоянные мысли о долгах и кредиторах развили в Шелли самую настоящую манию преследования. Добавьте к этому крайнюю мнительность, доходящую до полной нелепицы. Так однажды, проехав полмили в дилижансе рядом с женщиной со слоновой болезнью, он решил, что и сам заразился и скоро не сможет нормально передвигаться.

В другой раз, пообщавшись с тяжелобольным пациентом, он стал ощущать жуткую боль, так что ему пришлось срочно посылать слугу в аптеку за опием, который он принимал обычно в качестве болеутоляющего.

Добавьте к этому невероятную работоспособность Шелли. Он писал стихи и политические памфлеты, брал на дом редактуру, учил языки, находя при этом возможность встречаться с друзьями, ведя с ними долгие разговоры о политике или литературе.

Самое правильное в таком случае уехать куда-нибудь на пару месяцев. Жизнь в новой обстановке, отдых, прогулки, работа в свое удовольствие. Не это ли самое лучшее лекарство?..

Но тративший почти все получаемые от отца деньги на возмещение долгов Шелли не всегда имел возможность выделить средства на поездку. Маленькие проблемы с каждым новым днем вырастали до гигантских размеров, норовив обрушиться на своего создателя.

К обычным хлопотам неожиданно добавилась необходимость принудить слугу Паоло к женитьбе на няньке Уильяма, Элизе. Как оказалось, наглый итальянец склонил к сожительству девушку, совсем ребенка, и теперь та была беременна. Паоло сопротивлялся и умолял не надевать на него брачных уз, но Перси был непреклонен. Слезы несчастной Элизы напомнили ему о судьбе его свояченицы Клэр, но, если Шелли не мог настоять на том, чтобы лорд Байрон принял ответственность за воспитание дочери, в своем собственном доме он был полным хозяином. В разгар скандала Перси вдруг не выдержал и велел Паоло либо делать предложение Элизе, либо убираться ко всем чертям. Казалось бы, итальянец должен был тут же сбежать, но неожиданно он глубоко вздохнул и сдался.

Сопровождая всю компанию в церковь, Клэр, правда, шепнула Мэри, что, скорее всего, Перси так поступает в преддверии суда магистрата о передаче опекунства над его детьми от Хэрриет. Так как на суде непременно всплывет история с Паоло и несовершеннолетней Лиззи, и если суд узнает, что хозяин дома все знал и поощрял растление служанки, об успехе дела можно забыть. Обдумав слова сестры, Мэри была вынуждена признать, что в любом случае муж поступает справедливо. Что же до Паоло, в отличие от других слуг он, конечно, был грамотен, но Шелли не были уверены, что плут прочитал "Политическую справедливость" и, значит, вряд ли имел представления о том, что, принуждая его, хозяева идут вразрез с собственным убеждением о свободе личности, в отношении которой недопустимо проявлять какое-либо насилие, в том числе заставлять жениться.

Вечно хандрящий муж, чуть что устраивающая истерики сестра, ненависть еще недавно доверенного слуги — все глубже и глубже Мэри проваливалась в черную бездну отчаяния.

Желая хотя бы немного развеяться и прийти в себя, Мэри брала с полки "Королеву Мэб" и читала из нее любимые места. В этой удивительной сказке юная Ианта, а точнее, ее дух уносится в волшебной колеснице Королевы фей в подвластную ей древнюю страну. Замок королевы Мэб находится далеко за облаками, откуда волшебница показывает освобожденному от смертной оболочки духу девушки землю, едва различимую в круговороте других планет, повествуя о бедах прошлого и настоящего, после чего показывает мир будущего, уносясь на тысячи лет вперед. "Кто виноват в бедах рода человеческого?" — спрашивает девушка. "Священник, полководец и король!" — отвечает королева Мэб. Далее волшебная сказка оборачивается политическим памфлетом, и это происходит так гармонично и ловко, словно сама королева фей околдовала волшебные строки Шелли.

"Вон там нечеловеческое племя

В свирепости животной обращалось

С рычаньем омерзительных молитв

К тому, кто был их Дьяволом всевышним,

Они кидались в бешеную битву,

У матерей из чрева вырывали

Ребенка нерожденного и гибли

В одной толпе и старики, и дети, —

И ни одна душа дышать не смела,

О, это были дьяволы. Но кто

Был тот, кто им сказал, что Бог природы,

Что Бог благословенье ниспослал,

Особое свое благословенье

Всем тем, кто на земле торгует кровью"[11].

Иными словами Господь, благословлявший войну, насилие и несправедливость, сам по себе является деспотом и тираном. За одно только это утверждение Шелли могли бросить в тюрьму или убить на улице.

Но такое чтиво не несло успокоения и услады, в последнее время Мэри вообще почти не улыбалась и даже горячо любимый отец, который смилостивился после того, как Мэри и Перси поженились, даже его визиты уже не радовали бедняжку Мэри.

Неожиданно у двери постучали, и вбежавшая в спальню к Мэри и Перси Клэр сообщила, что на пороге констебль, желающий поговорить с сэром Шелли.

— Что ему нужно? Я вроде все заплатил в этом месяце. — Перси поднялся на ноги и надел лежащий на стуле халат.

Мэри и Клэр слушали его шаги за дверью, потом до них донеслись голоса. Но слов было не разобрать, должно быть, Перси специально закрыл дверь, отделяемую переднюю от лестницы, ведущей в спальню второго этажа.

Наконец снова раздались шаги на лестнице, и вернувшийся Шелли начал быстро одеваться.

— Куда ты? Что происходит? — Мэри схватила мужа за руку, заглядывая ему в глаза.

— Ерунда какая-то — я арестован, — кисло улыбнулся он и, поцеловав Мэри в губы, ушел, бросив прощальный взгляд на Клэр.

Глава 11

ГОМУНКУЛЫ. ИНСТРУКЦИЯ ПО ИЗГОТОВЛЕНИЮ

— Говоря об опасности "Франкенштейна", ты ни словом не упомянул, что Шелли издал памфлет "Предложение о реформе избирательных законов во всем королевстве" и очерке "Философский взгляд на реформы". Как это понимать? — Вильсон сверлил Нокса злыми кошачьими глазами, рыжие усы вздыбились, точно суперинтендант готовился атаковать тайного агента.

— Не говорил, потому как не в моем издательстве. — Нокс пожал плечами. — Перси Биши Шелли вообще не моя цель. Я занимаюсь Байроном и Мэри Шелли. — Нокс покосился в темный угол комнаты, где сидел незнакомый ему сухонький господин с непривычно длинными пегими волосами и лысиной, напоминающей монашескую тонзуру.

— Поговори еще у меня! — Вильсон погрозил Ноксу кулаком. — Большую волю взял. Впрочем, вызвал я тебя не для этого. — Он подумал и, мгновенно успокоившись, занял кресло у окна. — Шелли арестован.

— За "Франкенштейна"? — не поверил Нокс, продолжая исподволь наблюдать за неизвестным. Во время встречи суперинтенданта с тайным агентом в специально снятой для этого комнате над трактиром "Корона" присутствие постороннего было в новинку.

— Гораздо хуже, старик Уэстбрук — ну этот, трактирщик, тесть Шелли, после смерти дочери подал в суд на зятя. Собирается лишить его права воспитывать детей от первого брака. Говорит-де Перси выкрал из дома его невинную дочь, без разрешения родителей женился на ней, а когда та надоела, бросил бедняжку и сошелся с Мэри Годвин. А теперь, когда Мэри Годвин стала законной Мэри Шелли, он не желает, чтобы столь безнравственная особа хотя бы на милю приближалась к его внукам. Джон Скотт, 1-й граф Элдон, как лорд-канцлер уже в курсе и велел доставить Шелли на допрос. Так что, если он не сумеет решить дело миром, а это вряд ли, они начнут копать со всех сторон и припомнят и памфлеты и поэмы.

— Да-да, последнее время пресса действительно как-то особенно сильно нападает на "Королеву Мэб", говорят о безбожии Шелли. — Нокс поцокал языком. — Впрочем, он там не только на Творца небесного нападает:

Продажно все: продажен свет небес,

Дары любви, что нам даны землею,

Ничтожнейшие маленькие вещи,

Что в глубине, в далеких безднах скрыты,

Все, что есть в нашей жизни, жизнь сама,

Содружество людей, Свободы проблеск

И те заботы, что людское сердце

Хотело б инстинктивно выполнять —

Все на публичном рынке продается,

И себялюбье может все купить,

Всему своим клеймом поставить цену.

Продажна и любовь; услада скорби

В мученья агонии превратилась[12]…

— Ну а что у вас новенького? — Роберт Вильсон вздохнул.

— Я не думаю, что Шелли реально бросят за решетку, — не слушая суперинтенданта, продолжил Нокс. — С какой стати?

— Да никуда его не бросили, допросят и отпустят на все четыре стороны, а то и придут к соглашению. В сущности, сдались ему эти дети, молодая жена быстро возместит потерю. Собственно, ну его, Перси. Надоел уже. Тут еще и другое, третьего дня к нам поступила жалоба от старосты прихода Четырех евангелистов, который прочитал или слышал о "Франкенштейне", и его возмутил сам факт, что в романе описывается создание человека искусственным образом без благословения святой церкви. Можно подумать, что церковь когда-нибудь благословляла что-то подобное.

— Поэтому я пригласил сюда ученого-богослова. — Вильсон сделал широкий жест в сторону своего молчаливого гостя, но тот поднес тонкий, точно лапка паука, палец к губам, приказывая суперинтенданту молчать.

— Я не буду произносить вашего имени, да и вам не нужно знать, как зовут моего человека, — примирительно изрек Вильсон. — Собственно говоря, сам я не являюсь ученым-богословом. — Он хмыкнул. — Но лично мне "Франкенштейн", да и вообще черные романы, по душе. Приятно, знаете ли, после службы отдохнуть с книжкой в руках. А, следовательно, я бы хотел разбираться в этом вопросе, дабы знать, что отвечать, когда в следующий раз от меня потребуют "тащить на костер" автора "Франкенштейна". Ну, костер — это я фигурально, понимаете меня. — Он подмигнул своему гостю. — Тем не менее, как выяснилось, если я собираюсь защитить автора, кем бы он ни оказался… — теперь хитрый кивок и ухмылка в сторону Нокса, — …я просто обязан знать об этих делах немного больше среднего обывателя вроде этого старосты. Что до тебя… — он снова воззрился на тайного агента, — специально задерживать не смею, но если вдруг…

— Мне интересно. — Нокс сел на свободный табурет, приготовившись слушать. Эта новая полицейская работа отличалась от работы рядовых констеблей приятной особенностью, с самого начала расследования Нокс каждый день копался в книгах, делал выписки, анализировал и сопоставлял, а теперь еще его ждала, по всей видимости, восхитительная лекция ученого-богослова, которую тот собирался прочитать всего-то для двух слушателей — редкость антикварного значения. В детстве родители Нокса не могли себе позволить нанимать частных учителей для сына, и он ходил в дурную церковноприходскую школу. Чтобы сказали его учителя теперь, узнай, что он будет слушать лекцию от профессора с ученой степенью? А именно такое впечатление производил ученый-богослов.

Гость переплел свои длиннопалые кисти, так что Ноксу снова припомнились пауки, но он тут же перевел взгляд на бледное лицо незнакомца, заметив, как сверкнули темные, точно два уголька, впалые глаза.

— Полагаю, что для того, чтобы стать старостой прихода, образования не требуется, хотя бы даже самого элементарного, — начал он, посмеиваясь, отчего его костистое лицо напомнило череп. — Чертовски неприятно. Отчего этот, с позволения сказать, староста пишет о сотворенном искусственном человеке и совершенно забывает такое понятие, как "голем", которое упоминается, между прочим, в Ветхом Завете. Впрочем, там големом называют некую эмбриональную или неполноценную субстанцию. К примеру, в XVI стихе 139-го Псалма слово "голем" употребляется в значении "зародыш", "эмбрион", "нечто бесформенное", "необработанное": "Големом видели меня очи Твои". Собственно, человек был сотворен из глины, и, если бы Творец не вдохнул в него душу — Адам так и остался бы големом. Это понятно?

Вильсон и Нокс дружно кивнули.

— Собственно, gelem и означает "сырой материал".

— Описание, данное в Талмуде, в этом плане полностью совпадает с тем, что я вам уже сообщил по этому поводу. Там же, в Трактате Синедрион, говорится, что даже Адам первоначально был создан как голем, когда пыль "замесили в бесформенный кусок". Мало того, там сказано, что святые раввины, наиболее мудрые, морально чистые и незапятнанные, время от времени создавали големов, более того, наличие у раввина такого слуги считалось знаком его особой мудрости и святости. В других каббалистических текстах также можно найти упоминания о принципиальной возможности сотворения Голема, а также приводится ряд любопытных рецептов. И голем здесь — как раз искусственно созданный человек, полностью лишенный воли, свободы выбора и принятия решений. При этом всегда указывается, что, насколько бы святым ни был раввин, сделавший голема, голем, сотворенный человеком, во все времена остается не более чем тенью сотворенного Богом. Кстати, согласно тем же текстам големы обычно немы, а также имеют весьма ограниченный разум и… — он улыбнулся, — …я бы сказал, абсолютно не наделены фантазией. То есть эти существа создаются для определенной работы, когда же от них требуется нечто, не входящее в круг их повседневных обязанностей, им приходится давать подробную инструкцию.

— Из чего же святые раввины создают своих големов? — стараясь не упустить ничего, осведомился любопытный Нокс.

— Если вы собираетесь приступить к изготовлению големов, — захихикал ученый-богослов, — вам, мой друг, может пригодиться любая нерастительная материя: глина, вода, кровь. Для оживления же придется прибегнуть к определенному магическому ритуалу, совершить который возможно исключительно при особом расположении звезд. Вообще, в создании голема традиционно участвовали четыре стихии и четыре подчиненных им темперамента. То есть глина или земля — это всего лишь первый элемент. И еще три — это раввин и два его помощника.

— Глина, вода, кровь, а куски мертвой плоти? — В волнении Нокс теребил бородавку над верхней губой.

— Можно подумать, что големы — единственные искусственные творения, когда-либо проживавшие на земле! — Смех ученого походил на скрип несмазанной двери. — В двенадцатом веке в Вормсе вышел сборник комментариев к Книге Бытия, правда, он на иврите, и вряд ли представите-ли полиции знакомы с этим языком. — Он воззрился поочередно на Вильсона и Нокса. — Я так и думал. Ну, чтобы не занимать вас слишком долго. Кроме големов есть оживленные мертвецы, "адские курицы" (последние названы так ввиду того, что они вылупляются из своеобразных яиц), ну, я бы сказал, из круглых колб, в которых их выращивают, мандрагоры…

— Но мандрагоры — это же растения? — проявил осведомленность суперинтендант. — Бабушка говорила, что корень мандрагоры следует искать между ног удавленника, потому как он… А еще я слышал, будто бы корень мандрагоры "кричит и стонет", когда его вырывают из земли.

— В германской демонологии слово "мандрагора" первоначально обозначало "демонический дух". Собственно, мандрагора — это крошечное существо растительного происхождения, отдаленно напоминающее человека. Спутника мандрагору волшебник обычно держит в своем доме или саду, берет с собой во время путешествий, так как мандрагора прислуживает ему. Считается, что мандрагора может сделать своего хозяина богатым. Что же до ваших любимых гомункулов, попытайтесь отыскать труды Арнольдусада из Виллановы, кстати, он еще и автор "Салернского кодекса здоровья". Так вот, он описывает опыты по созданию искусственного человека, свидетелем которых являлся. Впрочем, по вашим лицам я вижу, что вас мучают какие-то другие вопросы, которые вы почему-то не отваживаетесь мне задать.

Полицейские переглянулись, ученый-богослов смотрел на них, выжидая.

— Вы читали "Франкенштейн, или Современный Прометей"? — наконец отважился Нокс.

— Читал. — Гость откинулся на спинку кресла, сложив тонкие пальцы на животе. — Я интересуюсь всем, что связано с производством искусственных людей, а также посланцами ада, проклятиями и пророчествами, не пропуская даже черных романов. Особенно черных романов. — Он снова захихикал.

— Можете поделиться своим мнением? — спросил Вильсон, подвигаясь ближе к оратору.

— Прометей — бог-бунтарь, подаривший людям память и обучивший их многим наукам и ремеслам, собственно он ученый, который замыслил улучшить род человеческий путем передачи человечеству технологий более развитой цивилизации богов. Что же касается Виктора Франкенштейна — это ученый, пожелавший победить смерть и таким образом тоже улучшить человека в частности и человечество в целом. Очень интересная аналогия. Вы не находите? За свою подвижническую деятельность Прометей навеки прикован к горе и ежедневно подвергается страшным пыткам, то же можно сказать и об ученом Викторе Франкенштейне, который находится в состоянии вечного бегства от своего творения и не имеет возможности остепениться и жить нормальной в общепринятом смысле жизнью. Вы знаете, я вот что подумал, безумно уродливое существо, которое создал Франкенштейн, постоянно пряталось от людей, готовых напасть на него исключительно из-за уродливого облика, смотреть на который они не могли. Кстати, евреи считают, что каждый правоверный иудей имеет право, увидев, убить голема, так как это существо не имеет души, языка и не способно размножаться.

В самой известной легенде о големе, которого создал раввин Йегуда Леви бен Бецалалль, сказано, что уважаемый раввин сотворил голема, когда ему понадобился бесплатный помощник для работы в синагоге. Как говорится, на любые хитрости пойдешь, лишь бы людям не платить. М-да, даже вырастить в колбе искусственного человека.

Представляете, как бы вознегодовал уважаемый Бецалалль, который потратил силы и время на создание голема, если бы на следующий после сотворения день пришли "праведные иудеи" и разломали бы чужую собственность.

Кстати, Бецалалль сам уничтожил свое творение, после того как тот прослужил ему целых тринадцать лет. Собственно, глиняный болван изначально был нужен раввину для защиты, но, когда чурбан восстал против своего создателя, тому не оставалось ничего иного, как умертвить беднягу.

Что же до Франкенштейна — его чудовище хоть и весьма безобразно, но может говорить и мыслить, способно к самообучению, кроме того, сам ученый уверен, что оно может дать потомство.

При этом я бы отметил, что моральный аспект создания искусственного человека заключается даже не в тщетной попытке превзойти Творца всего сущего, а в том, что сотворенное существо не способно найти себе места в человеческом обществе. Любой, видя чудовище, либо пытается напасть на него, либо убегает сам. Таким образом существо, созданное в единственном экземпляре, обречено на вечное одиночество без какой-либо надежды когда-нибудь найти родственную душу. И при этом автор "Франкенштейна" настолько жесток, что наделяет его умом и пониманием. Созданию нравятся люди, но при этом он понимает, что просто не способен понравиться им. Как там: "Если страдают даже такие прекрасные создания, я уже не удивляюсь тому, что несчастен я — жалкий и одинокий", — процитировал он по памяти. — Он будет жить, а прочностью и живучестью он награждён в должной мере, будет жить и видеть, как волк находит себе волчицу, орел орлицу, всякая ничтожная букашка, встречая себе подобную мелочь, влюбляется в нее и обзаводится потомством. Но у него никогда не будет ни возлюбленной, ни друга, что же до его создателя, то тот отвернулся от собственного творения.

Разумеется, ученый, не имеющий рядом человека, равного себе, не может не ощущать одиночества, но при этом у Виктора есть друзья, возлюбленная, есть семья. А вот у несчастного существа нет никого и никогда не будет.

— Да-да-да, вы помните в самом начале, там, где капитан Уолтон еще не встретился с Франкенштейном, он жалуется своей сестре, — вскочил со своего места Нокс, — вот я выписал: "У меня нет друга, Маргарет; никого, кто мог бы разделить со мною радость, если мне суждено счастье успеха; никого, кто поддержал бы меня, если я упаду духом. Мне нужно общество человека, который сочувствовал бы мне и понимал бы с полуслова… но я с горечью ощущаю отсутствие такого друга". Капитан, человек отважный и целеустремленный, идет к Северу, туда, куда еще не заходил ни один корабль, у него есть святая цель и ни одного человека на борту, с которым он мог бы это обсудить.

— Именно так, друг мой. И капитан предельно одинок. Хотя у него есть Маргарет. Мне нравится ход ваших мыслей. Рискну предположить, что вы и сами не чужды писательства?

— Писал, когда-то, — покраснел Нокс.

— Очень любопытно, а черные романы не доводилось? — В начинавшихся сумерках глаза ученого блестели так, что казалось, будто бы они не просто отражают свет свечей, а светятся сами, причем свет идет изнутри.

— Нет, что вы. Но много читал.

— Мне кажется, у вас бы получилось. А, позволю я себе спросить, вы считаете роман "Франкенштейн, или Современный Прометей" черным, или, как это чаще говорят, готическим, романом?

Нокс неуверенно пожал плечами.

— Ну же, друг мой, уверен, что суперинтендант не осудит нашу ученую дискуссию. Признаться, я тоже весьма одинок, живу среди книг и старинных манускриптов, одно удовольствие в жизни — черные романы, но среди ученой братии нет никого, кто бы разделял эту мою страсть. В буквальном смысле поговорить не с кем. Ну же, не разочаровывайте меня, молодой человек, можете назвать черты готического романа, по которым мы, читатели с образованием и вкусом, отличаем любимый жанр от похожего чтива?

Нокс с минуту колебался и наконец решил, была не была.

— Ну, первое, в готическом романе, все происходит в атмосфере готической архитектуры — замки, старые мельницы, аббатства, заросшие сады и парки — все темное и часто запущенное.

— Та-а-к. — Ученый довольно потирал руки. И что же, герои "Франкенштейна" живут в каком-нибудь зловещем замке с тысячелетней кровавой историей?

— Нет. — Вильсон пожал плечами, должно быть уже досадуя на своего несообразительного агента.

— Я думаю, что архитектура во "Франкенштейне" как раз не главное, куда более важна сама атмосфера ужаса. — Нокс открыл свою записную книжку и прочитал: "Окна комнаты были раньше затемнены, а теперь я со страхом увидел, что комната освещена бледно-желтым светом луны. Ставни были раскрыты, с неописуемым чувством ужаса я увидел в открытом окне ненавистную и страшную фигуру…"

— Продолжайте, прошу вас. Мы говорили об основных чертах черного или готического романа. Вы сказали: во-первых, а во-вторых?..

— Во-вторых, в черном романе центральный персонаж — девушка. Красивая, милая, добродетельная. Обычно в финале счастливо выходит замуж, приобретая богатство и положение в обществе.

— Ни того, ни другого, ни третьего, — насупился суперинтендант.

— Все верно, девушка есть, невеста Франкенштейна, но существо убивает ее. Какое уж тут счастье! Про Маргарет мы и вовсе ничего не знаем. Дальше.

— В-третьих, и, наверное, это главное, там всегда присутствует тайна, которую невозможно разгадать вплоть до самого финала. Это главная тайна романа, но есть тайны как бы побочные, которые раскрываются по ходу действия. Но… — Он задумался. — Во "Франкенштейне" нет какой-то тайны, которую необходимо разгадывать, тут в центре судьба ученого и созданного им человека. В-четвертых, черные романы обычно плотно пропитаны атмосферой страха и ужаса. Герои подвержены постоянному давлению извне, поступают угрозы жизни, покою, честному имени…

— Ну, этого как раз в романе с избытком. Можете еще что-нибудь добавить?

— А что добавить? — не нашелся Нокс.

— Ну как же — а злодей, который одновременно является и гонителем, и главным двигателем сюжета. — Богослов снова рассмеялся.

— А кто же тут злодей? — Вильсон сложил руки на груди. — Существо или ученый, его создавший.

— Вот именно! Гениально! — захлопал в ладоши ученый-богослов. Честно говоря, господа, идя сюда, я даже не предполагал такой интересной беседы. Исходя из вышеизложенного, я бы сделал вывод, что "Франкенштейн" не является чисто черным романом, я бы даже сказал, что это роман, образовавшейся на стыке "Готического романа" и романа "Просветительского", так как в центре не маленькая напуганная девица, а гениальный ученый! А еще бы я позволил себе заметить, что перед нами "Философский роман", ставящий вопросы морального плана.

— А как вы считаете. — Вильсон сделал паузу, размышляя, можно ли доверить информацию этому словоохотливому ученому. — А может ли автором "Франкенштейна" оказаться женщина?

Нокс застыл, сжимая кулаки и не смея дышать.

— Женщина… любопытно, а почему бы и нет? Философ Джон Локк утверждал, что природа человека двойственна. Человеку даны не только разум, но и чувства. А первичным источником познания мира, как вы понимаете, является чувственный опыт человека. А разве не очевидно, что как раз чувства лучше развиты у прекрасной половины человечества? К примеру, ребенок сначала ощущает себя лежащим на мягком и сухом и уж потом узнает, что мягкое называлось "перина" и сделана она из птичьего пуха и материи. То есть сначала чувства, а только затем разум.

Согласно теории Локка разум человека от рождения — чистый лист. И все знания, которыми человек обладает, есть результат собственного познания мира. Изначально природа закладывает в душу человека три основных чувства: чувство сострадания, чувство стыда и чувство красоты (гармонии). А от педагога требуется обучать своих подопечных так, чтобы эти три изначальные добродетели не пострадали в процессе обучения.

Кстати, автор, кем бы он ни был, явно знаком с работами Локка. Во всяком случае, существо господина Франкенштейна не умеет читать и еще не знает языка, но в нем уже живет сострадание: помните, когда он сначала крал у хозяев фермы, где тайно проживал, их продовольственные запасы, а потом, когда понял, что тем самим не хватает, устыдился и перестал это делать?

— Ну да, он даже приносил им хворост, чтобы хоть как-то помочь, — подхватил Нокс. — А потом, когда он увидел себя в зеркале и в ужасе и стыде отпрянул, и опять же он сравнивал свои черты с чертами обитателей хижины и восторгался их красотой?

— Считаю своим долгом также добавить, что автор, кем бы он ни был, умудрился провести невероятно точную грань между наукой и моралью. Где наука — путь познания мира, а душа — символ непознаваемого в человеке. Мы с вами только что говорили о том, что у голема нет души, но есть ли душа у живодеров? У насильников и мерзавцев, заставляющих других страдать? Не случайно же мы говорим о таких людях и их поступках — "бездушные". Вам не кажется, что это слово подводит нас к следующей аксиоме: говоря об изверге "бездушный", мы как бы отказываемся признавать наличие у подобной твари души? Потому как жестокость в корне своей безнравственна, в то время как душа, полученная от Бога, изначально обладает нравственностью. Помяните мое слово, пройдут века, а люди будут читать "Франкенштейна", считая его современным и созвучным себе явлением. — Он снова засмеялся, но на этот раз смех ученого не показался собеседникам скрипучим, скорее уже он звенел, точно чистый родник.

— Мне нравится, друзья мои, надеюсь, вы не обидитесь, что я так называю вас, потому что уже много лет я не имел такой приятной компании и таких понимающих, вдумчивых слушателей. Честное слово, молодой человек, — ученый-богослов с симпатией посмотрел на Нокса, которого от его похвал бросило в жар, — вы схватываете все налету.

Какое-то время они молчали.

— Не удивлюсь, — первым прервал тишину ученый, — что рано или поздно к вам в участок прибегут святоши, посчитавшие "Франкенштейна" попыткой создать новое евангелие. — Он скорбно вздохнул.

— То есть Бог отец Виктор Франкенштейн создал… да нет, только не это. — Суперинтендант поежился.

— Вот именно, если так произойдет, мой вам совет: орите громче, чем заявители, и решительно обвиняйте их в неприкрытом богохульстве и ереси. Ибо, чтобы придумать такое, нужно иметь извращенную душу. — Он захихикал.

Глава 12

СУД

Суд над поэтом Перси Биши Шелли напоминал спектакль заезжих знаменитостей, поглазеть на который собрался весь Лондон. Шутка ли, не каждый день такого известного человека, как Шелли, лишают родительских прав.

В центре обсуждения — безнравственное поведение Мэри Годвин, нынешней Мэри Шелли — юной дамы и матери семейства, только что подтвердившей перед судом желание своего мужа забрать к ним в семью детей и пообещавшей нежно заботиться о последних. Обвинитель зачитывает фрагмент из письма Перси другу, имя друга не разглашается, так как его личность не имеет отношения к делу: "Никакими словами не передать даже отдаленнейшее представление о том, каким образом она развеяла мои заблуждения, — взволнованно читает прокурор. — Высокий, торжественный миг, когда она…" — Обвинитель опускает на кончик носа очки, обращаясь сначала к судье, потом к уважаемому собранию. — Имеется в виду Мэри Годвин, ваша честь. Так вот: "… когда она призналась в любви к тому, чье сердце давно и тайно принадлежало ей…" — говоря так, обвиняемый не только признается, что и сам, будучи, заметьте, женатым человеком, уже был влюблен в мисс Годвин, но и намекает на "особенные доказательства своей любви", которые она — Мэри Годвин, дала обвиняемому.

— Обвиняемый, можете рассказать суду, каким конкретно образом Мэри Годвин развеяла ваши сомнения?

Перси молчит.

— Уважаемый суд, уважаемые присяжные, сторона обвинения располагает неопровержимыми сведениями относительно данного предмета, мы знаем, чем свидетельница Мэри Годвин завлекала подсудимого. Покойная миссис Херриет Шелли писала своей подруге… — Прокурор извлек из папки следующий документ. — Зачитываю: "Она, — имеется в виду Мэри Годвин, — разжигала его воображение разговорами о своей матери и вместе с ним посещала ежедневно ее могилу, где наконец и призналась ему, что до смерти в него влюбилась".

— Обвиняемый, признаетесь ли вы, что Мэри Годвин действительно водила вас на могилу своей матери и именно там призналась вам в любви.

— Признаю, но что это…

— Если бы этот суд проходил не в наше просвещенное время, а во времена инквизиции, девушку, которая завлекала понравившегося ей юношу, пригласив его для решительного объяснения на кладбище, суд бы приговорил к сожжению.

Кстати, доктор Таллер, постоянно служащий во дворце Филд уважаемой семьи баронетов Шелли, написал мне, к сожалению, сам он прикован к постели подагрой и не может совершать даже самого незначительного выезда, не то что приехать в Лондон для дачи показаний, тем не менее этот самый доктор сообщил мне письмом, что Перси Биши Шелли всегда отличался крайней ранимостью и мечтательностью. С раннего детства он то и дело как бы витал в облаках и был склонен больше дружить с героями романов, нежели с реальными людьми. Исходя из вышеизложенного, доктор Таллер считает, что Мэри Годвин, поняв, какой ранимый и остро восприимчивый человек перед ней, специально призналась ему в любви на кладбище, дабы все происходило, как в одном из дешевых черных романов, которыми зачитывается современная молодежь. Признайся она ему в любви при ярком свете солнца, на скамье у церкви или даже в их доме, это было бы менее эффектно, а так, позволю себе предположить, что в момент рокового признания мистер Шелли находился как бы под гипнозом, что он, точно во сне, оказался словно вовлечен в сюжет увлекательного романа, где ему было предложено стать главным героем.

— Протестую, все это домыслы обвинителя, — наконец вмешался адвокат Шелли, впрочем, было заметно, что он тоже заслушался версией обвинения, отчего и не сразу сообразил высказать свой протест. На своем месте в заднем ряду Нокс кусал ногти. Он видел только полупрофиль сидящей слева от кафедры Мэри, и больше всего на свете ему хотелось броситься на обвинителя, на присяжных, на весь мир и защитить эту нежную и бесстрашную женщину, которая, не побоявшись нападок, пришла в суд поддержать своего мужа.

Следующим свидетелем суд вызвал Уильяма Годвина, и старый журналист был вынужден признать, что выгнал дочь из дома, когда та вернулась после нескольких месяцев отсутствия со своим любовником и сестрой. В то время он действительно был очень рассержен на обоих. Теперь, когда Шелли женился на Мэри, Годвин полагает все разногласия между собой и зятем урегулированными. Впрочем, лично он никогда не считал, что его дочь была виновна в том, что Перси бросил жену и ребенка.

Свист в зале не дал ему закончить.

— Виноват Перси, да и Мэри тоже виновата не меньше, — начинает новый свидетель, которого обвинитель представляет как Томаса Джефферсона Хогга. Ноксу не было знакомо это имя, зато он заметил, как вздрогнула и с каким ужасом Мэри взглянула на вышедшего для дачи присяги мужчину.

— Расскажите суду, что вам известно о том, как Мэри Годвин бежала с вашим другом Перси Биши Шелли.

— Меня там не было, ваша честь, — четко произносит Хогг.

В зале слышны смешки.

Судья стучит молоточком, призывая публику к порядку.

— Хорошо, перефразирую свой вопрос: что рассказывал вам ваш друг Шелли по поводу того, как он уговорил мисс Годвин бежать с ним?

— Перси сказал, дословно… — Хогг ухмыляется. — "Они мечтают нас разлучить, моя любовь, но смерть соединит нас!", после чего он вручил мисс Годвин флакончик с ядом, сколько мы знакомы, он всегда таскал с собой опий, чтобы, если понадобится, свести счеты с жизнью, то есть, мисс Годвин должна была отравиться, сам же Перси приготовил для себя пистолет.

— И что же, воспользовалась Мэри Годвин ядом?

— Насколько я знаю, нет, — пожал плечами Хогг, — впрочем, я не совсем уверен, точно ли это относилось к мисс Годвин или к Херриет. В тот день Перси был пьян, да и я тоже, так что… спросите лучше у него самого. — Хогг поворачивается к Перси.

— Я не предлагал Мэри выпить яд, я сам его выпил, нежно улыбнулся Перси. — Что же до пистолета, если бы он и был у меня, то, скорее всего, я бы не утерпел и продал такую дорогую вещь, тем более что лично мне он ни для чего не нужен. — Мэри Годвин — истинная любовь всей моей жизни. Достойно сожаления, что я не повстречал ее раньше, что совершил ошибку с Херриет. Но я никогда не отказывался воспитывать своих детей и оплачивал все счета своей бывшей жены.

Когда суд ушел на совещание и всех отпустили прогуляться и подышать свежим воздухом, агент уже знал, что присяжные целиком и полностью на стороне потерпевшего. Что Перси никогда больше не увидит своих детей и тех воспитают в ненависти к их отцу.

После перерыва лорд-канцлер действительно обвинил Шелли в аморальном образе жизни, сочтя его неподходящим попечителем для своих детей от Херриет, и малышей отправили в Кент, в семью священника.

В тот же вечер Нокс подошел к дому Шелли, надеясь обменяться парой слов с Паоло, и неожиданно увидел выбегающую из распахнутых дверей Клэр. Плача в голос, она пролетела мимо агента на другую сторону улицы и, остановив карету, что-то сказала вознице, после чего тот открыл перед ней дверь.

Не зная, что он делает и как будет оправдываться, Нокс вошел в распахнутую дверь и какое-то время стоял, слушая причитания, звон тазов, плеск воды и приглушенные проклятия. Он уже хотел уходить, когда перед ним возникла Мэри.

Ее волосы были растрепаны, лицо казалось бледным и осунувшимся, глаза покраснели от слез.

— Кто вы, и что вы делаете здесь? — глухо спросила женщина, но, не успел Нокс что-либо ответить, вдруг с облегчением провела рукой по лбу. — Простите, мистер Нокс, я не сразу признала вас. Много раз виделись в издательстве, но не ожидала встретить сегодня.

— Что случилось?

— Перси принял яд. — Она залилась слезами, и Нокс был вынужден довести ее до кухни, где усадил на стул и, налив воду в стакан, поставил его перед Мэри. — Сегодня был суд, Перси запрещено приближаться к его собственным детям, в смысле к детям от первой жены.

— Да-да, я был на суде и знаю, — остановил ее Нокс.

— Тогда вы все понимаете. Он не смог выдержать этот удар и отравился… Клэр — моя сестра — побежала за лекарем.

— Может быть, нам подняться к нему? — Нокс смотрел на Мэри и не мог насмотреться, такая хрупкая, такая ранимая, она казалась ему в этот момент совершенно неземным существом.

— У него сейчас Хогг, боже мой, получается, что этот человек говорил правду, у Перси всегда под рукой яд, а я даже не знала. А если бы Уильям…

— Могу ли я чем-нибудь?.. — Нокс замялся, пытаясь вспомнить, что следует делать при отравлении.

— Давайте вместе дождемся врача, а там видно будет. — Мэри обвела кухню рассеянным взглядом. Может, хотите глоточек сидра?

— Да, пожалуй. — Нокс сел на табурет, Мэри налила из графина в кружку пахнущий яблочным уксусом напиток и поставила его перед гостем.

Какое-то время оба молчали, прислушиваясь к звукам, доносящимся с улицы.

— Шелли всегда был таким порывистым? — спросил агент.

— Да, всегда. — Мэри махнула рукой и улыбнулась каким-то своим мыслям. — Однажды, это произошло еще до нашего знакомства, и я знаю по письмам Перси к моему отцу, в 1811 году случилась страшная зима, констебли каждый день собирали трупы окоченевших нищих, погибло множество овец и коров, крестьяне молили о помощи, меж тем газеты безмолвствовали о постигшем страну бедствии, а в королевском дворце велись приготовления к приему изгнанного из революционной Франции наследника казненного Людовика XVI. Знаете, сколько они тогда потратили на эту вечеринку? — Брови Мэри сошлись на переносице, на лице заиграл румянец. — Сто двадцать тысяч фунтов. Беспрецедентные траты! — Она всплеснула руками. — И это в то время, котда собственная страна голодает, когда народ поставлен на грань вымирания. Шелли сочинил оду, а потом отпечатал на собственные средства и швырял брошюры в окна проезжающих мимо карет. Когда он рассказывал об этом своем приключении в доме моего отца, я себе так явственно представляла Шелли в распахнутом пальто с развевающимся шарфом или вообще без шарфа, вы же знаете, он всегда так ходит, не любит верхней одежды и совершенно не следит за своим здоровьем.

А потом он написал "Обращение к ирландскому народу" и после они с Херриет расклеивали его на улицах и незаметно забрасывали в открытые окна, оставляли в кафе или даже кидали с балкона на головы прохожим. — Мэри вздохнула. — Отец в письмах всегда был вынужден успокаивать Шелли, говорил, что такая горячность может привести К беспорядкам и тогда погибнут многие десятки невинных людей. Он настаивал, чтобы Шелли больше просвещал и не думал звать кого-то на открытое сражения. Чтобы думал о том, как когда-нибудь войдет в палату лордов, откуда сможет влиять на политическую ситуацию в стране. Но Перси, вы понимаете…

Перси рассказывал, как крестьяне в деревне, где они как-то задержались на пару месяцев с Херриет, чуть было не признали его колдуном только за то, что не сразу сумели понять, что за странный багаж привезли с собой приезжие. При молодой паре находились подозрительные шкатулки, залитые воском, а также пустые бутылки, которые пришлось перевозить на отдельной телеге, обернутые войлоком, чтобы они не разбились. Представляете, каждый день Шелли ходил к морю и бросал в воду шкатулки и залитые сургучом бутылки. Как потом выяснилось, в шкатулки он запечатывал экземпляры "Декларация прав", а в бутылках — памфлет под названием "Дьявольское место". Забавно, правда, жаль, что в то время я еще не знала Перси и не могла к нему присоединиться.

— Вы так спокойно мне об этом рассказываете. — Нокс поежился.

— Ну, вас-то я давно знаю, — улыбнулась Мэри, однако от Нокса не укрылось, насколько она устала и вымоталась. — Перси всегда старается всем помочь, он не просто говорит, а делает, если нужно, отдает последнее, и когда его лишили права воспитывать собственных детей, да, это очень тяжелый удар. — Она задумалась, прислушиваясь к голосам наверху. — Когда он еще только ехал к моему отцу, по дороге он оказался в местечке Тремадок — это рыбацкая деревня, которую все время заливало водой, гибли люди и животные, рушились дома. Правительство начало строить дамбу, но вдруг остановило строительство. Так что бы вы думали? Вместо того чтобы лететь на встречу со своим кумиром, а мой отец — мистер Годвин — был для него в то время самым настоящим кумиром, он остановился там, организовал сбор денежных средств, но, когда все равно не хватило, внес свои последние сто фунтов! А потом не мог продолжить путешествие, потому что нечем было заплатить за постой, и его арестовали.

Глава 13

ДЕМОН МЭРИ

Совсем недавно Мэри готовила дом к приезду старших детей мужа, напевая песенку и вслух рассуждая о том, как славно они заживут все вместе. Трое взрослых, пятеро малышей, племянницу она давно уже уже считала своей, ведь девочка была совершенно не нужна ее матери. И если забыть, что говорит Клэр об отцовстве Байрона, вполне возможно, что дочь она прижила от Перси. Следовательно, это их ребенок.

Двадцать первого января состоялся Большой канцлерский суд по делу об удовлетворении отцовских прав Перси Биши Шелли. Собираясь в суд, Мэри записала в дневнике: "Сегодня день рождения Уильяма. Сколько всего произошло за этот быстро промелькнувший год, да будет новый более мирным, и пусть счастливая звезда моего Уильяма подействует благотворно на решение суда".

Теперь, когда суд принял решение и стало понятно, что ни Перси, ни его новая семья никогда не увидят его старших детей, Клэр потребовала, чтобы они все вместе незамедлительно отправлялись в Италию к Байрону. Перси просто необходимо срочно сменить обстановку, дабы забыться. Здесь все будет напоминать ему о его поражении и утрате.

А чем слезы лить и ждать, когда Шелли в очередной раз предпримет попытку самоубийства, не лучше ли занять его чем-нибудь полезным, к примеру, вступиться за несчастную племянницу? Дело, конечно, непростое, потребует силы и решимости — но ведь именно это ему сейчас и необходимо. Подвиг, который потребует от Шелли полной самоотдачи. Расчет был верен, Перси всегда отзывался на просьбу о помощи, тем более что в помощи нуждалось невинное дитя.

— Байрон не желает видеть меня. — Клэр пожимала плечами с видом человека, вынужденного принять горькую правду жизни. — Он не отвечает на письма, и у меня нет ни малейшей надежды объясниться через почту. Что же, ради своей дочери я готова на все. Я поеду к нему и попытаюсь добиться аудиенции. И если он запрется от меня за стенами своего замка, я просто буду сидеть у его дверей до тех пор, пока он не выйдет, и тогда ему все равно придется иметь со мной дело. Но он ведь вполне способен в пику мне уехать на другой конец света, и так, что я даже не смогу выяснить — куда.

Совсем другое дело, если к Байрону отправимся мы всей семьей. Таким образом, если он откажется встретиться со мной или выставит меня вон, он не посмеет отказать Шелли.

Перси горячо поддержал Клэр, решив ехать, как только получится разобраться с делами в Лондоне, пока же он предлагал определиться, что именно он должен потребовать от Байрона, дабы он мог заранее подготовить доводы и продумать возможные ходы противной стороны.

Мнения разделились, и, если Мэри склонялась к тому, чтобы уговорить Байрона выплачивать денежное пособие на содержание Аллегры, Клэр больше склонялась к мысли поручить воспитание дочери ее отцу.

Мэри не хотела расставаться с племянницей, к которой успела привязаться и которую по праву считала частью своей семьи, но после того, как на сторону Клэр встал Шелли, она сдалась.

Когда Перси спросили, что он думает относительно поездки в Италию к Байрону, он мечтательно произнес: "Там мое здоровье возродится". Этого было довольно для того, чтобы Мэри решила твердо и бесповоротно. Они едут, и чем быстрее, тем лучше.

Впрочем, совсем быстро не получалось, нужно было сначала продать дом. Потом пришло письмо из Бристоля, где старшая сестра Фенни некоторое время назад нашла себе службу гувернантки. В письме значилось, что девушку обнаружили утром в гостиничном номере, который она специально сняла, чтобы свести счеты с жизнью. Возле ее постели лежали пузырек из-под опиума и предсмертная записка: "Я давно решила, что лучшее из всего мне доступного — это оборвать жизнь существа, несчастного с самого рождения, чьи дни были лишь цепью огорчений для тех, кто, не щадя здоровья, желал способствовать его благополучию. Возможно, что известие о моей кончине доставит вам страдания вначале, но скоро вам дано будет утешиться забвением того, что среди вас было когда-то такое существо, как…" Перси сразу же выехал в Бристоль, где и занимался похоронами. Мэри оставалась дома с детьми.

Вернувшийся из печальной поездки Перси казался уставшим и разбитым. От природы ранимый и внимательный к людям, он умел посочувствовать каждому, что уж говорить о девушке, с которой он был хорошо знаком и которая являлась сестрой его жены, следовательно, ближайшей родственницей.

— А ты знаешь, когда мы прощались с Фенни, дама, которая до этого обряжала покойницу, зачем-то решила поправить ее кружевной воротник, и я заметил два красных пятна на шее, точно от толстых пальцев, брр. — Он поежился. — Несомненно, это были трупные пятна, но в тот момент они показались мне следами удушения.

— Следы пальцев! — Мэри вздрогнула, испуганно уставившись на мужа. За окном раздался громкий кашель, и, взглянув в ночь, Мэри заметила удаляющуюся от их дома тень.

— Что ты так всполошилась, это какой-нибудь пьяница из трактира "У паяца", можно подумать, ты их раньше здесь не встречала, — улыбнулся Шелли.

Мэри теперь дрожала всем телом, внезапная смерть Фенни, два красных следа на шее, точно от удушения, неужели ее монстр каким-нибудь образом вылез из книги и теперь преследует ее семью?

Они выехали только 12 марта 1818 года: Шелли, Клэр, трое детей, слуга Паоло со своей молодой женой, все вместе они переправились через Ла-Манш. На этот раз погода была великолепная, Мэри и дети прекрасно перенесли морскую прогулку.

Шелли заранее внушил себе мысль, что в Италии его здоровье пойдет на поправку, это соответствовало действительности и ободрило Мэри. Картину всеобщего счастья портила Клэр, обиженная на то, что Байрон продолжал игнорировать ее послания. Но теперь за золовку заступился Перси, в предвкушении встречи он писал длинные письма Гордону, умоляя того сменить гнев на милость и хотя бы посмотреть на дочку, если уж он не желает видеть ее мать.

В любом случае Байрон находился в Венеции, и, чтобы познакомить его с Аллегрой, следовало отправляться туда. После нескольких писем Байрон сменил гнев на милость и сообщил Шелли, что готов взять дочь под опеку при условии, что Клэр откажется от материнских прав, включая право видеться с ребенком.

Все трое сочли, что подобное условие неприемлемо. Но потом Клэр все же была вынуждена признать, что условия не настолько плохи, как это ей показалось вначале. Если Байрон обязуется дать малышке аристократическое воспитание и Аллегра будет вращаться в высшем обществе, это сделает ее в будущем желанной невестой. Что же, если по-другому не получается, ради счастья единственной дочери она, Клэр, согласна.

Меж тем они прибыли и Ливорно, где провели несколько радостных дней, и затем 11 июня перебрались в Баньи-ди-Лукка, где их ожидал уже снятый дом. Здесь они прожили два спокойных, полных очарования месяца. "Нам тут очень удобно. Если бы Паоло не обсчитывал нас, то был бы не слуга, а настоящее сокровище. Читаем Ариосто, вечерами бродим по дивным холмам". Поездка в Италию — прекрасное время для погружения в язык. Мэри совершенствовала свой итальянский, так что Шелли не без гордости писал тестю: что Мэри "значительно продвинулась в итальянском. Читаем вместе с ней великих авторов". Сам Шепли за десять дней перевел "Пир" Платона.

В Италии они завели прекрасный обычай, каждый день отправляться на пешие прогулки в самые разные части города, стараясь открывать как можно больше нового для себя. Походив несколько часов кряду, изможденные, они опускались на какую-нибудь скамью в парке или отправлялись подкрепить силы в кафе или остерию. Ароматный кофе, паста с морскими животными, однажды вечером Перси специально привел Мэри в остерию, славившуюся на вид самом неаппетитным блюдом из того, что Мэри когда-либо видела. Паста подавалась не на плоском блюде, а как раз наоборот — в суповой тарелке, и она буквально утопала в чем-то маслянисточерном. Мэри с опаской поглядела на мужа, но тот схватил вилку и, подмигнув жене, жадно набросился на еду. С отвращением Мэри попробовала странное блюдо, все-таки деньги плачены, и неожиданно была поражена приятным вкусом. Оказалось, что черный соус — чернила осьминога, и они считаются весьма полезными, особенно для организма женщины во время вынашивания и выкармливания детей.

Раздались звуки гитары, обернувшись на которые супруги Шелли сначала увидели смуглую девушку-цветочницу, и Мэри даже подумала, что музыка каким-то образом льется из ее корзинки, но после заметила, что за девушкой следует тощий парень в белой рубахе и расшитом бисером жилете. Понимая, что Перси и так растратился на еду в кафе и теперь вряд ли бросит хотя бы пару медяков в корзину, Мэри поспешила отвернуться, в то время, как поравнявшись с Перси, девушка вдруг достала из корзинки букетик фиалок и с изящным реверансом положила его перед ним. Смущенный Шелли полез было в карман за мелочью, но девушка, лучезарно улыбнувшись, махнула рукой:

— Презент!

Выйдя из кафе, Перси отдал фиалки Мэри, и дома цветы стояли почти неделю. Вообще, женщины часто дарили Шелли цветы, некоторые он хранил, засушивая между страниц книг или оставляя в сундуке, в котором лежала его одежда, потом Мэри находила их там, гадая, кто была таинственная дарительница, но так, чтобы прямо при ней, это произошло впервые.

"В 1818 году я посетила Неаполь. Восьмого декабря того года мой спутник и я переправились через Залив, чтобы осмотреть памятники древности, разбросанные по берегу. На дне, сквозь тихие прозрачные воды, виднелись развалины римских вилл, оплетенные водорослями, испещренные яркими бликами проникавшего туда солнца. По этой хрустальной голубой воде могла бы скользить перламутровая колесница Галатеи; здесь, а не на Ниле следовало бы Клеопатре избрать путь своего волшебного корабля. Хотя стояла зима, тут уже веяло ранней весной; это ощущает каждый путешественник, с сожалением покидая тихие заливы и светлые берега Байи, — напишет она через много лет в своем фантастическом романе "Последний человек". — Мы посетили так называемые Флегрейские поля и Авернское озеро; побродили среди развалин храмов, терм и других древних строений и наконец вступили в мрачный грот Кумской Сивиллы".

Флегрейскими полями называется зона вулканического происхождения, расположенная на северо-западе Неаполя, на берегу залива Поццуоли, растянувшаяся на 13 км в длину и 8,3 км в ширину. Магма в этом месте подходит настолько близко к земной поверхности, что почва регулярно совершает медленные вертикальные перемещения — брадисейсмы. Например, в городе Поццуоли в 1970 и 1983 годах его старый центр Рионе Терре, находившийся на высоком утёсе, образованном вулканическим туфом, внезапно поднялся, а затем медленно и неравномерно стал опускаться. В результате 10 тыс. жителей были эвакуированы и не вернулись в свои дома, поскольку посещение этого района было запрещено. Впрочем, вернемся в девятнадцатый век к нашей героине.

После давно привычных и надоевших картин лондонской жизни путешествие через пещеры, освещенные лишь мерцающими факелами чичероне, показалось им воистину волшебным. "Пройдя под естественной аркой, ведущей в следующую галерею, мы спросили, можно ли войти и туда. Вместо ответа наши проводники указали на отражения факелов в воде, покрывавшей пол, и добавили, что, к сожалению, именно тут и пролегает путь к пещере Сивиллы. Это разожгло наше любопытство, и мы пожелали непременно идти дальше. Как обычно бывает в подобных случаях, препятствия оказались не столь уж велики. По обе стороны залитого водою прохода нашлось все же "куда ступить ногой". Впрочем, грот сивиллы ничем не поразил их воображение, тем не менее и Мэри и Перси внимательно все осмотрели, мало ли что может пригодиться для будущих литературных трудов?

Создавая через несколько лет предисловие к своему фантастическому роману "Последний человек", Мэри мысленно вернется в эту пещеру и затем пойдет дальше и, преодолев последние препятствия, неожиданно для себя окажется в подлинной пещере сивиллы, дабы постичь скрытую в ней тайну. На самом деле экскурсия получилась самой банальной, местные чичероне регулярно водили в пещеры желающих приобщиться к древностям, так что обнаружить там что-то, чего не видели до них, было бы проблематично.

Меж тем представитель Байрона, посетив семейство Шелли, забрал Аллегру, и вскоре Гордон сообщил в письме об их встрече и о том, что теперь девочка находится на попечении миссис Хоппнер — жены английского консула в Венеции. Это было не совсем то, что Байрон обещал изначально, и, уже не доверяя медлительной почте, Шелли и Клэр отбыли в Венецию для личных переговоров.

Во время отсутствия отца неожиданно заболела их с Перси дочка. Малышке были нужны уход и полный покой, но, как назло, как раз в это время пришло письмо от Перси, в котором тот сообщал, что тяжело болен, и требовал, чтобы Мэри с детьми немедленно выезжала к нему. Решив положиться на удачу, которой у нее, откровенно говоря, всегда было кот наплакал, Мэри сделала, как требовал муж.

В результате — четыре дня в душном экипаже, на жаре, которую и здоровому взрослому тяжело переносить, что же говорить о маленьких детях, тем более о больном ребенке, которого не следовало беспокоить до полного выздоровления. В Венецию Мэри добралась с полузамученным Уильямом и полумертвой Клэр. Девочка словно специально ждала последней встречи с отцом, чтобы умереть у него на руках.

Сам Шелли встречал их вполне здоровым и радостносуетливым, должно быть, письмо он писал, находясь в очередной своей стадии меланхолии или по пьяни, раз теперь поэт начисто забыл о "своей тяжелой болезни".

Понимая, что чем дольше Мэри сидит дома, где все ей напоминает недавнюю потерю, тем ей трудней, Перси оплатил гондолу и повез обеих дам кататься. На самом деле по каналам Венеции ходят самые разные посудины, и живи они здесь долгое время, ездили бы на обычных крашеных лодках, но быть в самом удивительном и поэтичном городе и хотя бы раз не испытать ее главного наслаждения — прогулку на самой настоящей гондоле, было бы ошибкой. Всю дорогу Перси старался развлекать Мэри, показывая ей то на одно, то на другое здание, которыми он восхищался.

Обитая черным сукном гондола, узкая и длинная — с первого взгляда напомнила Мэри гроб, и ей пришлось взять себя в руки, чтобы, опираясь на руку мужа, перелезть через бортик и оказаться внутри. Когда хоронили ее вторую дочь, гроб был обтянут простой белой материей, и только пеленки были обшиты недорогим кружевом.

Красивый, точно ожившая статуя Париса, гондольер в белой рубахе с широко распахнутым воротом стоял на корме и одним веслом правил лодкой. Чуть покачиваясь, гондола бесшумно скользила по глади канала, легкая, точно птица или, скорее, диковинная рыба. В полном молчании они пролетали под мостами, с которых свисали флаги, развешенные здесь, должно быть, в честь дня рождения дожа. Видя, что Мэри смотрит уже не так мрачно, Перси продолжил свой оживленный рассказ. Мэри не слушала. Наверное, впервые ее не интересовал ни рассказ Перси, ни исторические сведения, которые он собрал, предвкушая чудесную водную прогулку. День выдался солнечным, и Шелли был вынужден заранее приобрести очки с зелеными стеклами, которые теперь и вручил сестрам. С великой неохотой Мэри надела очки — и тут же каналы и дома открылись ей изумрудной Семирамидой. Яркие зеленые огоньки сверкали на поверхности воды, теперь Мэри могла увидеть, насколько чиста вода: казалось, она может разглядеть даже дно и то, что там, внизу.

В этот момент Мэри вдруг сделалось холодно, ей показалось, что по дну спокойно идет человек. Со своего места она выдела его макушку и широкие плечи. Она побледнела, сорвала с лица очки, протерла глаза… человек под водой шел куда-то, не замечая ее.

— Там, там! — Она показывала на дно.

— Утопленник с камнем на ногах, — нашла собственное объяснение Клэр, не видевшая никого.

— Но он шел! — настаивала на своем Мэри.

— В воде все колышется, — обнял ее за плечи Перси. — Но нам лучше не задерживаться здесь, не хотел бы я сейчас встречаться с полицией и тратить время для дачи показаний в участке.

Мэри снова надела очки, справа от нее на воде обозначилась тень стоящих плотной стеной домов и колоннад, за которыми теперь пряталось солнце, чтобы снова обрушиваться на канал в просветах между домами. Она вздохнула, ощущая кожей ласковый теплый ветер, запах воды и гниющих водорослей.

Мэри снова посмотрела в воду и снова увидела человека на дне, но на этот раз и он заметил проплывающую над ним гондолу и помахал рукой. Этого было достаточно, для того чтобы Мэри узнала созданное ею чудовище.

Закрыв лицо руками, она больше не смотрела в воду, ожидая, что в любой момент монстр атакует и либо перевернет гондолу, либо утащит кого-нибудь за борт. Но ничего не происходило. Гондола тихо причалила к пирсу и сошедший на берег первым гондольер привязал свое суденышко к торчащему тут же столбику.

Перси приготовил еще один сюрприз — обед в старой итальянской остерии это был низенький, увитый диким виноградом дом, с вынесенными во двор столами и простыми деревянными скамьями. Над столами простирался тент от дождя. Молодой человек с засученными до локтей рукавами в старом фартуке поставил перед ними вазочку с черствым хлебом, тарелку с сухим соленым сыром и терпкое холодное вино в глиняном кувшине.

Мэри была неголодна, она вообще утратила аппетит и забыла бы, что нужно перекусить, если бы ей об этом не напомнили. Тем не менее угощение оказалось кстати, сознание немного прояснилось, и она вдруг поймала себя на том, что, пожалуй, слишком поспешно принялась за угощение. Оказывается, чувство насыщения хотя бы немного подавляет печаль, по крайней мере, после обеда она уже могла продолжить прогулку и, вернувшись, домой легла и сразу уснула.

Смерть маленькой Клэр не просто поразила Мэри. На какое-то время она словно окаменела. Нет, она не обвиняла мужа, что тот велел им мчаться в Венецию, не винила сестру, которая могла бы отговорить его от подобных решений или хотя бы сделать приписку в письме Перси, как они обычно и поступали. Могла бы написать, что его состояние неопасно и сестра может не беспокоиться зря. Мэри винила себя за то, что не дала дочке возможности вылечиться, а потащила ее, больную, но еще больше, она теперь ощущала свою вину за то, что позволила своему сну реализоваться. Монстр из сна, который вполне мог остаться лишь дурным воспоминанием, обыкновенным кошмаром, был воплощен ею в романе и теперь, куда бы ни направлялась, она ощущала на себе его напряженный взгляд, его молчаливое присутствие, ожидая когда порожденное ею чудовище нанесет следующий удар.

Она вспоминала тот день, когда Перси принес из архива информацию о Франкенштейне, еще совсем недавно живущем на этой земле ученом, быть может ездившем по тем же дорогам, что и Мэри, смотрящеме на те же пейзажи. Безумный ученый, занимающейся каббалистикой и некромантией. Что, если Франкенштейн не просто сотворил человека из частей мертвецов, а вызвал какой-то древний дух, выпустил на свободу демона? И вот спустя много десятков лет Мэри повторила его эксперимент. Нет, она не кромсала трупы, но старалась проникнуть в самые потаенные уголки человеческой психики, чтобы вытащить на поверхность притаившийся там ужас. Ужас, заставляющий кровь леденеть в жилах.

Сначала она не желала признаваться себе, что все время ощущает тревогу. Это началось еще на вилле Диодати, однажды в сумерках, когда она собралась прогуляться по берегу озера, она вдруг ощутила шорох в кустах и испугалась, решив, что это может быть бродячая собака. Тогда она пыталась успокоить себя: это игра воспаленного воображения, слишком много они тогда говорили о привидениях, слишком напряженно она думала о своем новом романе… С того дня Мэри изменилась: обычно такая спокойная и рассудительная, она сжималась в комок, слушая, как в темноте спальни кашляет Уильям. Иногда она просыпалась, думая, что мальчика кто-то душит. Она страшилась за Перси, особенно когда тот задерживался или не приходил ночевать. Что-то темное, страшное и неотвратимое следовало за ней, куда бы она ни шла, куда бы ни ехала. А как можно сбежать от существа, обладающего нечеловеческой силой и ловкостью, хитрым и изворотливым умом? Чудовище практически не ощущало холода, с легкостью взбиралось на отвесные скалы, плавало, точно рыба. То есть от него невозможно было нигде укрыться. Кроме того, она одарила его способностью совершенно неслышно подкрадываться к намеченным жертвам.

Что стоило ей еще тогда наделить монстра хоть какой-нибудь ахиллесовой пятой? Пусть бы он боялся солнечного света, святой воды или женских слез. Тогда его можно было бы победить, но она, Мэри, в порыве материнской заботы и сострадания снабдила созданное ею страшилище поистине демонической неуязвимостью.

А потом, нет, она бы никогда не отказалась от своего детища, но после множества попыток опубликовать свой труд роман вышел без имени автора. Неужели существо, в реальность которого она теперь свято верила, решило, что она, Мэри, отказалась от авторства, а следовательно, и от него?

Теперь Мэри была уверена, что именно это и произошло. И почему тогда она согласилась на уговоры, почему не подождала хотя еще бы немного? Издатель непременно бы нашелся, не в Англии, так еще где-нибудь. Теперь было уже поздно сожалеть.

И вот погибла Херриет, Мэри никогда не считала жену Шелли опасной для себя, никогда не желала ей смерти. Но бедняжка умерла, и их с Перси сначала сочли виновными в ее самоубийстве, а потом не позволили забрать Ианту и Чарльза в Бат… дальше смерть несчастной Фенни со следами удушения на шее и искусно подделанной предсмертной запиской.

Чудовище, несомненно, последовало за ними в Италию и только и ждало удобного случая, чтобы напасть. Черная тень нависла над их домом — и вот, ее малышка мертва. Кто следующий? В каком месте ожидать нападения? Покончит ли с собой сестра, от этой взбалмошной особы можно ожидать чего угодно. Перси снова решится отравить себя наркотиком?

Говорят, "предупрежден — значит вооружен", но вот она знает преследовавшего ее семью демона, и что с того? Всю жизнь прислушиваться к малейшему шороху. Но она же сама написала, что чудовище почти невозможно заметить. Вот он, настоящий ужас — знать, — что опасность где-то рядом, и при этом осознавать, что предотвратить несчастья не получится! И вопрос лишь в том, когда демон пожелает нанести очередной удар.

Глава 14

ПОЛИЦЕЙСКАЯ ЖИЗНЬ

После отъезда в Италию семьи Шелли жизнь и следственная работа для Гарри Нокса потеряла большую половину своего очарования. Он продолжал трудиться наборщиком, ожидая, что в один из дней услышит что-нибудь о Мэри, и время от времени наведываясь в трактир "Корона", где в одном из номеров наверху его ждал суперинтендант Вильсон. Но ни одна из этих встреч не приносила мечущейся душе Нокса и сотой доли той радости, которую он испытывал, работая над делом автора "Франкенштейна" и пытаясь узнать как можно больше о Мэри Шелли и ее окружении.

Дни тянулись за днями, недели за неделями, месяца за месяцами… ему показалось, что прежняя увлекательная работа вместе с уже знакомым ему охотничьим азартом возвращается к нему, когда в прошлую встречу Вильсон сунул ему томик "Вампир" за авторством Байрона. Книга издавалась в другом издательстве, и естественно, что Нокс ничего о ней не слышал.

— Некий доктор Полидори… — начал было суперинтендант.

— Джон Уильям Полидори, в прошлом личный врач лорда Байрона, — с готовностью протараторил Нокс и тут же густо покраснел, не стоило, наверное, перебивать начальника, тем более такого умного и начитанного, каким был Роберт Вильсон. Прежде Нокс то и дело жаловался матушке, что ему даже обсудить только что прочитанную книгу не с кем. С суперинтендантом он мог поговорить даже о театре! Так как Вильсон вместе со своей семьей не пропускал ни одной премьеры.

— Вот именно. — Вильямс пожевал ртом, от чего кошмарная белка под его носом зашевелила сразу двумя пушистыми хвостами, но на этот раз Нокс даже не отвел взгляда. — Короче, вышел очередной черный роман, называется "Вампир", на книге написано — Байрон, а этот Полидори орет на всех углах, де его ограбили, и авторство принадлежит ему. — Вильсон открыл кожаную сумку, которую обычно носил через плечо и положил перед агентом черную книжку. — Изучай, и я бы хотел узнать твое мнение, в конце концов, Байрон твой клиент.

— Вампир. — Нокс поморщился. — Помнится, на вилле Диодати Байрон действительно пытался написать роман о вампире и даже зачитывал фрагмент, после чего утратил всяческий интерес к сочинению прозы, в то время как Полидори как раз решил создать свой роман на ту же тему.

— Знаю. Но как понять, кто написал этого "Вампира"?

— Если скандал разгорелся, полагаю, очень скоро кто-нибудь напишет о нем Байрону, и тот либо подтвердит свои права, либо откажется от авторства. В любом случае он поэт, а не прозаик.

— Он не прозаик, а можно подумать доктор всю жизнь, имеющий дело с клистирами и микстурами, прозаик. — Вильсон потеребил рыжий ус. — А если роман его и По-лидори украл рукопись в отместку за то, что лорд выгнал его на улицу? Что, если теперь рассерженный Байрон явится в Лондон и между ними произойдет дуэль?

— Лорд не станет драться с человеком из народа, абсурд. — Нокс потеребил бородавку, ему не терпелось уже открыть книгу и погрузиться в чтение, но он не смел поступать так при суперинтенданте.

— С него ничего не станет пристрелить Полидори, как собаку или приказать своим людям забить беднягу до смерти. В любом случае я бы не хотел, чтобы Байрон вернулся в Лондон. Пусть делает все, что ему угодно, где-нибудь за границей. Но здесь… нет. — Вильсон энергично помотал головой. — В любом случае ровно через неделю жду вас с книгой и тем, что удастся узнать. И… — Какое-то время суперинтендант внимательно разглядывал тайного агента. — Вот что. — Неожиданно его голос изменился, сделавшись мягче. — Поступив на службу в полицию, вы сказали, что пока не женаты. Я ошибусь, если предположу, что это по-прежнему так?

Нокс поежился на своем стуле, до сих пор ему казалось, что это его личное дело и не должно касаться начальства, но Вильсон был не тем человеком, которому Нокс посмел бы дерзить. Уж слишком много всего теперь связывало этих двух людей. Поэтому он собрался и, честно глядя в глаза суперинтенданту, ответил.

— Да.

— А знаете ли вы, что последнее время правительство крайне обеспокоено нравственным состоянием служащих полиции? — Зеленые глаза суперинтенданта выжидающе глядели на ничего не понимающего Нокса.

— Так точно, был такой разговор. Мол, полицейские в свободное время посещают бордели и мало того, что рискуют подцепить там стыдную болезнь, так еще и нечаянно могут сойтись там с опасным элементом… — Агент запнулся, последняя фраза звучала особенно странно. Сам он в подобном заведении был всего один раз, и девушка сразу же отвела его в свою комнатушку, где стояла кровать и еще был крошечный столик с зеркалом и единственный стул. Если и остальные встречи в борделях происходят по той же схеме, где там он мог бы познакомиться с опасными заговорщиками или убийцами? Хотя возможно, что в заведениях выше классом существуют общие залы, где джентльмены имеют возможность не только выбирать себе шлюх, но и общаться друг с другом. Если это так, хорошо, что Нокс тогда не оказался в таком зале, вот стыдно-то было бы, заметь его там кто-нибудь из соседей.

— Вот я, к примеру, женат, три дочки, после службы домой, а там накрытый стол, чистое белье на постели, по воскресеньям все вместе в храм, у нас там собственная скамья прихожане знают, что здесь сидят Вильсоны, и не занимают. — Суперинтендант блаженно улыбнулся, сложив руки на животе. — Слушай, Гарри, ничего, что я тебя так фамильярно, по имени?

Нокс застенчиво улыбнулся.

— Почему, Гарри, ты до сих пор не женат? Ты ведь верующий, я знаю. Опять же, из приличной семьи, образованный, не урод.

Нокс залился краской.

— Вот и маменька мне об этом все время говорит, но только где…

— Где встретить девушку, которая пришлась бы тебе по нраву? — закончил за него Вильсон. — Ну да, ну да. Конечно, если бы я тогда не забрал тебя с уличного патрулирования, у тебя были бы все шансы найти себе невесту, долго ли умеючи. И был бы ты теперь при жене, и, может быть, детки бы народились, и матушка твоя была бы таким раскладом довольна. Понимаю. — Суперинтендант на минуту задумался. — А знаешь, вот мы как поступим. — Он оглядел агента с ног до головы. — Приходи ко мне на обед, скажем, в субботу. Выкурим по трубочке, выпьем по рюмке наливки, у меня три дочери, причем средняя год назад овдовела. Трудно с тремя девками тем более, если ты единственный мужчина в доме, всегда трудно было, а теперь и вовсе невозможно. После того как Лотта утратила мужа, каждый день слезы. Он у нее образованным был, секретарем в участке служил, за всю документацию отвечал, а ее всегда пропасть. Стихи ей читал. Они буквально на соседней улице проживали, так я к ним раза два в неделю заходил о книгах поговорить. Жена-то моя не такого полета птица, чтобы с ней можно было роман какой обсудить или поэму… м-да, вот Лотта у меня весьма начитанная, но только нынче она не в том настроении. Все о своем ненаглядном тоскует. Жаль, рано чахотка проклятая сгубила парня. Вот я и подумал, все мои дочки рано или поздно выйдут замуж за полицейских, а ты не просто полицейский, ты тайный агент, и оклад у тебя втрое больше, чем у обычного констебля, только что мундир не носишь, так это пустяк. Короче, приходи, и знаешь, что — матушку свою приводи. Знакомиться будем.

Глава 15

ДВОЙНОЙ ПОРТРЕТ

После смерти второй дочери жизнь Мэри вновь была переполнена безысходным горем. Зачем долгих девять месяцев вынашивать ребенка, потом в муках рожать, чтобы он все равно умер? Почему они не могут жить как ангелы небесные, вообще не прикасаясь друг к другу, а только читая книги и беседуя на темы, интересные обоим?

Ручьи сливаются с Рекою,

Река стремится в Океан;

Несется ветер над Землею,

К нему ласкается Туман.

Все существа, как в дружбе тесной,

В союз любви заключены.

О, почему ж, мой друг прелестный,

С тобой мы слиться не должны? —

Смотри, уходят к Небу горы,

А волны к берегу бегут;

Цветы, склоняя нежно взоры,

Как брат к сестре, друг к другу льнут.

Целует Ночь — морские струи,

А землю — блеск лучистый Дня:

Но что мне эти поцелуи,

Коль не целуешь ты меня? [13]

Так утешал ее Перси, покрывая страстными поцелуями свою любимую жену, свою драгоценную Мэри, целуя ее в глаза, щеки и в снова округлившейся живот, убеждая, что слезы могут повредить еще не рожденному малышу, боже, не успев надеть траур по своей второй дочери, она опять носила под сердцем очередное счастье или новое горе.

— Не плачь, Мэри, ты ведь не хочешь, чтобы Уильям расстраивался, видя маму все время зареванной. Мне не хотелось бы, чтобы наш сын вырос плаксой или чтобы он шарахался от каждого звука.

А потом Перси читал ей вслух свою новую поэму "Восстание Ислама", которую Мэри прекрасно знала, так как страницу за страницей переписывала ее на чистовик. Но все равно, то, как читал свои стихи Шелли, стоило потраченного на них времени. Образ главной героини Цитны Перси писал со своей обожаемой Мэри, создав не реалистический, а скорее идеализированный портрет возлюбленной.

Сестру любил я, с светлыми глазами,

Подобными огню полярных звезд;

И ни к кому под всеми Небесами

Моя мечта не бросила бы мост;

Я шел куда-нибудь, но взоры эти

Меня всегда к себе назад влекли;

И вот когда все было в целом свете

Так холодно, — когда друзья ушли,

Забыв о всех, о, Цитна, лишь с тобою

Сливался я улыбкой и тоскою.

Да, она была истинная его сестра по духу, верная и преданная спутница жизни, его героическая Мэри его светлоглазая Цитна.

Чем ты была в далекие те дни?

Ребенком, неземным, совсем невинным;

Хоть в помыслах уже зажглись огни,

И с этим миром, диким и пустынным,

Во внутренний уж ты вступила бой,

И иногда лучистый блеск алмаза

В твоих глазах туманился слезой,

От грезы, от печальных слов рассказа

Или от слов, чья страсть и чей привет

В их глубине зажгли свой беглый свет.

Мэри слушала поэму немного рассеянно. Последнее время ей казалось, что в стихах мужа слишком много так называемой воды, зачастую он терял сюжетную нить, плетя волшебные поэтические кружева и не заботясь о драматургии своего произведения. Сегодня ночью ей приснилась Херриет, она плыла под водой, а ее длинные черные кудри ощупывали волны, словно живые змеи на голове у Медузы горгоны или тонкие лапы гигантского морского паука. Лунный свет отражался в черной воде, но лицо Херриет выглядело белым и чистым, спокойным и умиротворённым, глаза приоткрыты. Они с Перси развлекались катанием на лодке, и Мэри видела, как мимо ее борта проплывало тело его первой жены.

Мэри сжалась от страха не в силах оторвать взгляд от ужасной картины и одновременно понимая, что просто обязана сделать вид, будто бы ничего не произошло. Будто бы все нормально и никакого трупа рядом нет, быть может, и Перси тогда ничего не заметит и не станет втаскивать утопленницу к ним в лодку. Внезапно Херриет обогнула лодку, и резко подняв руку, схватила Перси за волосы и одним рывком бросила его в воду.

— Он мой! — Вот все, что успела услышать Мэри, проснувшись в слезах и поту. О чем предупреждал ее страшный сон, она поймет несколькими годами позже, теперь же Мэри была вынуждена признать, что смерть второй дочери и постоянные болезни Уильяма сильно подорвали ее здоровье и душевное спокойствие.

Италия летом — испытание не для каждого. Но если взрослые всегда могут утешить себя тем, что стоит только дойти вот до того поворота под палящим солнцем, а дальше дорога пройдет по берегу Тибра, где будет если не прохладнее, то, по крайней мере, свежее и можно будет смотреть на воду, так что еще буквально час пути и перед ними возникнет круглый замок Ангела, куда в былые времена прятался от разгневанной черни понтифик. Если взрослые вполне могут преодолеть себя во имя высшей цели, как объяснить необходимость тащиться по огненному пеклу ребенку? Уильям ужасно переносил жару, и приглашенный доктор рекомендовал уехать с ним куда-нибудь, где будет более прохладный климат.

Но разве можно собираться в дорогу с больным ребенком? Шелли только что потеряли при аналогичных обстоятельствах новорожденную дочку и теперь не желали рисковать еще и сыном. Да и Мэри переносила новую беременность не самым лучшим образом.

В ожидании, когда погода сделается посвежее, Перси, Мэри и Клэр позировали художнице Амелии Керран, с которой недавно познакомились. Портрет Клэр получился очень похожим, что же до портретов Перси и Мэри, здесь художница никак не могла, что называется, нащупать нерв. Немало способствовал этому сам Перси, который вдруг повел всю компанию смотреть картину Гвидо Рени "Беатриче Ченчи", которой откровенно восхищался и копию которой желал заказать Амелии. Та действительно занималась копированием старых мастеров, и была бы рада услужить любимому поэту, но художница прекрасно понимала, Шелли — вольный ветер. Стоит подуть более прохладному ветру, сорвется с места — и не удержишь. Поэтому она предложила следующий план, сначала она напишет портреты Мэри и Перси, а уже потом скопирует для него Беатриче. В это время Амелия читала подаренного ей "Франкенштейна" и поначалу так же, как и другие, предположила, что автор романа знаменитый Перси Биши Шелли.

Наконец супруги уступили ее уговорам и рассказали о том, как возник замысел и как потом Мэри писала главу за главой. О том, как Перси искал в архиве материал о реальном Франкенштейне, как правил готовый текст и писал предисловие.

Все это происходило за распитием молодого вина, супруги то и дело перебивали друг друга со своими дополнениями и уточнениями, как и уже достаточно набравшаяся Клэр. Они рассказывали историю "Франкенштейна", а художница молча рисовала, стоя у мольберта.

— Вы оба — авторы "Франкенштейна", — услышав все доводы, наконец изрекла Амелия. — И не только потому, что Шелли писал предисловие, собственно, вы не обидитесь, если я скажу, вы, Перси, не только помогали Мэри искать прототипа, вы сделали все возможное, чтобы она годами не выходила из созданной вами атмосферы ужаса. Вы убегали из дома, дабы не быть застигнутыми там кредиторами, а она была вынуждена встречать их и вести переговоры, никогда до конца не зная, чем закончится тот или иной визит. Вы неделями не являлись домой, а она прислушивалась к каждому шороху и в результате научилась распознавать шаги монстра, вы публиковались, устраивали публичные выступления, встречались с поклонницами, а Мэри, талантливая, трудолюбивая Мэри, вынуждена была все время находиться в вашей тени, переписывая и редактируя ваши стихи, чтобы потом отнести очередную порцию в типографию, дабы не тратиться на курьера. Эта необыкновенно талантливая женщина голодала, оставляя все лучшие куски вам, годами не могла позволить себе даже новой шляпки, потому что разве нужна новая шляпка тому, кто все время сидит дома? Разве что прогуляться на рынок или в общественную библиотеку, но возможно ли там встретить тех, кто будет интересоваться твоей шляпкой? Поэтому вы покупали себе бархатные куртки и тонкие рубашки, а Мэри старалась следить за тем, чтобы они были чистыми и как можно дольше не потеряли вида. Она чистила ваши туфли и затачивала перья, как то, описанное в романе одинокое и несчастное существо, которое прячется от дневного света, а с наступлением ночи собирает хворост для семьи, на ферме которых он нашел себе приют.

Знаете, Перси, сейчас я пьяная, а пьяному можно говорить такое, что не позволено трезвому. Так вот, если бы не ваше влияние, если бы не постоянные мысли Мэри о том, что она может потерять вас, что в один из дней вы уйдете и не вернетесь… короче, все это в результате создало идеальные условия для написания черного романа.

Вы не думали, почему читатель в большей степени сочувствует уродливому порождению гения ученого и в меньшей — самому ученому? Не потому ли, что Мэри привыкла быть отверженной и была таковой всю жизнь с вами?

В общем, так, я закончила портрет, но это не портрет Перси и не портрет Мэри в привычном смысле этого слова. Слышали когда-нибудь, что муж и жена, прожив бок о бок много лет, становятся похожи друг на друга? Так вот — это ваш общий портрет, я соединила черты мужчины и женщины воедино. Поэтому изображенный на портрете человек напоминает андрогина, но это только самое поверхностное суждение. В общем, я все сказала. Смотрите.

После чего художница развернула мольберт. Мэри ахнула, Перси поднялся на нетвердых ногах, а Клэр засмеялась. Тогда как художница отошла в сторону и, взяв кувшин за ручку, подняла его, как будто собирается трубить в горн, и принялась жадно пить. Розовое вино струилось по смуглой коже, проникало за ворот платья, а она пила, пока не рухнула тут же на подушки и не захрапела.

Портрет работы Амелии Керран поразил всю троицу до такой степени, что они еще долго разглядывали его, точно какую-то странную мозаику, выискивая знакомые черты. Это было удивительное произведение, небывалое и великое. Алхимики говорят о слиянии мужского и женского в идеального ангела-андрогина, об алхимической свадьбе, в результате которой возникает золото королей или философский камень, но то, что сделала Керран, как раз и было настоящим философским камнем, это был портрет Шелли — не Мэри и не Перси, и одновременно с тем это был их общий портрет. Не групповой, а именно в единственном числе.

На следующий день, когда все как следует проспались и решили еще раз обследовать удивительную картину, а заодно попросили Амелию еще раз пересказать все, что она сообщила им вчера, дабы Перси мог записать для истории ее тезисы, художница только удивленно пожимала плечами. Она не помнила своей длинной речи, да и вообще не помнила, чтобы что-то такое говорила, тем более упрекала в чем-то автора "Королевы Мэб".

Ей действительно очень понравился "Франкенштейн", но судила она о нем, как судил бы любой рядовой читатель, не делая никаких глубоких и, упаси боже, могущих обидеть кого-либо выводов.

И как бы Мэри и Перси ни пытались задавать ей наводящие вопросы, Амелия так ничего и не припомнила.

Возможно, они бы повторили свои попытки на следующий день и даже еще раз напоили бы художницу, но тут Уильяму стало совсем плохо. Его убивала римская жара, и при этом больного ни в коем случае не следовало куда-либо везти, так как дорога расправилась бы с ним еще скорее. 5 июня Мэри записала: "Жизнь Уильяма в величайшей опасности. Мы не поддаемся отчаянию, но не имеем ни малейших оснований для надежды. Вчера у него были предсмертные судороги, но его жизнь удалось отстоять… Горе последних наших дней непередаваемо… В нем вся моя надежда".

Две ее дочери уже умерли и покоились на разных кладбищах, теперь судьба отнимала еще и сына. Днем и ночью Мэри и Перси дежурили у постели их умирающего ребенка. Засыпая от усталости, Мэри видела одну и ту же картину: над ее несчастным сыном склоняется похожий на гору монстр. Безымянное, ненавидимое своим создателем существо, впрочем, в последнее время она все чаще слышит не "чудовище Франкенштейна", а "чудовище Франкенштейн". Получается, что монстр присвоил себе имя ученого.

Из глубины памяти всплывала давно позабытая легенда, говорят, что, для того чтобы уничтожить врага, необходимо узнать его подлинное имя. Франкенштейн — теперь его зовут Франкенштейн! Но это не настоящее имя, мало ли кто как назвался, для того чтобы навредить противнику, необходимо узнать его истинное имя, но в том-то и дело, что у демона не было никакого имени.

Самое простое, конечно, отправиться в Европу, выкупить все непроданные экземпляры "Франкенштейна" и сжечь их, пока не стало совсем плохо. Но в последнем письме отец с гордостью сообщал своей гениальной дочери, что уже переиздал ее сочинение, на этот раз поставив на обложку подлинное имя автора. И вот книги расползаются по городам и странам, их уже можно найти в Риме, пока на английском, но недалек тот день, когда "Франкенштейн" заговорит на множестве языков, а потом… страшно подумать.

Итак, если отвлечься от мистики и перейти к логике, возможно ли действительно выкупить и уничтожить все экземпляры "Франкенштейна"? Писатели время от времени уничтожают тиражи своих книг. Но обычно это удел сочинителей, произведения которых не пользуются спросом, подумаешь, большое дело — объехать все лавки в городе и скупить там весь пылящийся на полках тираж. Но Мэри прекрасно понимала, что "Франкенштейн" — великая книга и что она переживет не только ее саму, но и ее внуков, потому что писана настоящими слезами и кровью.

А значит, монстр будет бродить по земле, собирая новые и новые жертвы.

7 июня 1819 года сердце Уильяма перестало биться. В ту ночь у постели малыша дежурила Клэр, и, когда мальчик начал задыхаться, она разбудила Мэри. Но было уже слишком поздно. Их с Перси сын умер. Не помня себя от горя, Мэри бросилась на колени перед постелькой Уильяма и увидела два больших красных пятна на его горле.

Вскрикнув, она потеряла сознание.

Глава 16

ПЕРСИ ФЛОРЕНС

Теперь Перси больше всего на свете боялся, что его жена родит мертвого ребенка. Уж слишком много страдания выпало на ее долю, слишком она была истощена частыми родами и вскармливанием малышей. Уильяма похоронили на протестантском кладбище в Риме.

Что дальше? Верующий человек надеется на встречу со своим дорогим усопшим на том свете, но Годвин воспитал свою дочь в атеистических традициях. Конечно, она венчалась в церкви, но только потому, что того требовали законы общества, в котором они проживали.

Пытаясь пересилить горе, человек художественного склада с головой уходит в творчество. Мэри взялась за новую книгу.

Повесть "Матильда" затрагивала автора за живое и одновременно с тем не привносила мистического ужаса, которым был переполнен "Франкенштейн". В центре повествования девушка по имени Матильда, несчастное существо. Мэри хорошо понимала несчастье и безысходность. Как и у Мэри, мать Матильды умирает во время родов. Но, в отличие от истории автора, после смерти любимой супруги отец новорожденной пускается в странствие, из которого возвращается только через шестнадцать лет. Когда же после долгого странствия он вновь перешагивает порог родного дома, там его встречает его юная супруга. Разумеется, читатель сразу догадывается, что это Матильда, которой столько же или приблизительно столько же лет, сколько было в ту пору ее матери. Ну а дальше самое захватывающее: в сходстве матери и дочери несчастный отец видит явный знак. С этого момента он решает, что его любимая жена вернулась к нему в новом воплощении, что он получил второй шанс, после чего он начинает склонять дочь к сожительству.

Сюжет с инцестом, разумеется, не понравится церкви, но да пусть не читают любовных романов. Последнее время отец повадился писать Мэри, требуя, чтобы та попеняла мужу за то, что он давно не высылает любимому тестю денег. При этом Годвин обращается к своей спокойной, терпеливой, старающейся любым способом избежать конфликтов дочери, как обращался бы к ее решительной и привыкшей рубить сплеча матери, подталкивая ее к немедленным военным действиям и войне вплоть до полной капитуляции Шелли и выплате контрибуции.

Конечно, Годвин знал о смерти своих троих внуков, но в его письмах не чувствовалось ни печали, ни скорби. А если он и высказывался по этому поводу, то посылал дочери лишь традиционные соболезнования, фразы, которые можно адресовать кому угодно, штампы типа: "любим, помним, скорбим", а не настоящие слова сочувствия.

Желаю тебе: "Не поддавайся горестному заблуждению, будто есть что-то утонченное и прекрасное в том, чтобы пасть духом". Такой пассаж возможен в отношении человека, выдумывающего свои страдания, дабы выглядеть более таинственно и привлекательно на трагическом фоне. Зеленые глаза действительно делаются более зелеными от слез, но Мэри плакала отнюдь не для того, чтобы выглядеть поинтереснее. Не понимать ее горе мог разве что человек, лишенный сердца. Но, видимо, Годвин уже дошел до последней черты.

"Признаюсь вам, что после смерти моего Уильяма сей мир казался мне зыбучими песками, которые уходят из-под ног". Представьте себе, что мир обращается в зыбучий песок, то есть песок, движущийся и засасывающий не хуже болота. Попав в полосу зыбучих песков, человек неотвратимо погружается в песок, не в силах отыскать опоры. Тяжесть давит на грудь, становится трудно дышать, руки и ноги уже давно и плотно сдавлены, так что не пошевелиться, а песочная воронка все втягивает, и вот уже песок почти добрался до шеи, выше, выше… и никто уже не спасет, не протянет руки, не сможет отнять у стихии ее добычу. "Все земное потеряло для меня свою прелесть". Немного позже героиня исторического романа Мэри Шелли "Вамперга", прекрасная Этаназия, произносит: "Мое горе принадлежит только мне. Это мое единственное сокровище. И я буду хранить его вдали от посторонних глаз так же заботливо, как скупец — свое золото".

Отношения с сестрой и мужем тоже изменились, исчезли теплота и понимание. Желая сменить обстановку, они переехали в Ливорно, где сняли дом. На втором этаже Перси оборудовал собственный кабинет, где теперь работал над драмой "Ченчи". Мэри старалась погрузиться в страдания "Матильды", чтобы не думать об Уильяме и о его сестрах, умерших в младенчестве.

Теперь ей следовало быть еще сильнее, чем когда-либо, она ждала своего четвертого ребенка, а значит, просто не имела права опускать руки. Мэри буквально выгоняла себя на прогулки, так как знала, что движение позволяет ей находиться в хорошей форме, заставляла себя есть, не чувствуя вкуса и не имея аппетита, она помогала мужу и старалась быть внимательной к сестре, лишь бы в доме не было никаких скандалов и истерик.

На этот раз Шелли настоял на том, чтобы Мэри родила под присмотром опытного врача, так что в начале осени они отправились во Флоренцию, где 12 ноября 1819 года Мэри разрешилась от бремени сыном, который получил при крещении сразу два имени: Перси Флоренс. И, как этого и следовало ожидать, радость от рождения здоровенького мальчика сразу сделала Мэри счастливей и спокойней.

В свободное от ухода за новорожденным время Мэри писала исторический роман "Вальперга", названный по имени замка, в котором происходит действие.

Главный герой — деспот начала XIV века Каструччо Кастракани, герцог Лукки, завоевавший Флоренсию. Собственно, изначально Мэри планировала погрузиться в материал и написать чисто историко-биографическую вещь, но постепенно изначальный замысел перестал занимать Мэри и она сосредоточилась на истории двух женщин — Этаназии и Беатриче, которых Каструччо любил и погубил. Все-таки автору-женщине больше нравится описывать игру страстей, нежели излагать сухие биографические факты.

Главная героиня — владелица замка Вальперга Этаназия, это через ее страдания и страхи читатель узнает историю тирана. Что же до Каструччо, Мэри придает ему черты Наполеона — самой обсуждаемой фигуры ее времени, информацию о которой она могла почерпать из газет, причем как из старых — времен его процветания и величия, так и из современных, несмотря на падение, личность тирана не переставала будоражить воображение общества. То есть она нашла созвучие в событиях XIV века с тем, что происходило совсем недавно в окружающем ее мире. Читателю понятны такие параллели, и он лучше воспринимает историю, произошедшую в далеком прошлом, если наглядно показать, что с того времени мало что изменилось. Люди стали по-другому одеваться, появилось больше изобретений, но в основном все то же самое. Как это еще раньше сказал Шелли в "Королеве Мэб":

О, сколько сельских Мильтонов в глуши

Растратило без слов свои порывы

На изнурительный поденный труд!

О, сколько раз ремесленник Катон,

Изготовляя гвозди и булавки,

Терял навеки свой гражданский пыл!

И не один Ньютон смотрел на звезды,

Алмазами усыпавшие бездну,

Но видел в них лишь блестки мишуры,

Дающей свет его родной деревне!

В любой душе есть семя совершенства…[14]

Можно ли с уверенностью сказать, о каком времени говорит автор? Такие и подобные картины не имеют какой-то характерной исторической привязки, наверное, во все времена.

Каструччо воюет со всеми своими соседями, стремясь подмять под себя как можно больше новых территорий, в то время как его женщинам приходится выносить все тяготы и лишения, стараясь усмирить вечно рвущегося в бой мужчину доводами разума и своей любовью.

Но в результате Этаназия чувствует себя потерянной и разбитой, она садится на корабль и погибает во время кораблекрушения. Позже, когда при аналогичных обстоятельствах погибнет Перси, Мэри поймет, что предвидела грядущую катастрофу, и признается в одном из писем: "Мне кажется, что во всем, что я пишу, я не делаю ничего, кроме пророчеств того, чему предстоит произойти".

В Ливорно им было хорошо и спокойно, пока вокруг и без того издерганной семьи вдруг не закрутился ужасный скандал, который захватил их, подобно тому как разъяренный океан набрасывается на утлое суденышко, чтобы, втянув его в водную воронку, бросить на самое дно. Скандал произошел, что называется, на ровном месте. Слуга Паоло, которого они наняли еще в Лондоне и который до сих пор отличался тем, что был не совсем чист на руку и соблазнил няню Уильяма Лиззи, этот Паоло, которого Перси и Мэри нет-нет да и заставали роющимся в их бумагах, без какого бы то ни было повода вдруг дал интервью сразу нескольким местным газетам о том, будто бы Клэр родила дочку от Шелли. Ребенка, недолго думая, отвезли в детский приют в Неаполе, причем, не доверяя слугам, это проделал сам отец — то есть Перси. Скорее всего, подобным образом Паоло мстил своим хозяевам за то, что те вынудили его жениться.

В результате, когда статьи вышли, соседи чуть не забросали несчастное семейство камнями и комьями грязи. Невозможно было пройти по улице, так как все отворачивались от них, как от прокаженных, или плевали в след. Каждую ночь крыльцо и стены их дома покрывались надписями оскорбительного содержания, а также требованиями, чтобы развратные безбожники убирались на свою родину.

Самое неприятное, что в основе этого происшествия лёг тот неоспоримый факт, что ребенок действительно был. Подкидыш, которого Перси из самых добрых побуждений согласился доставить в Неаполь. Он вообще старался помогать всем, кому нужна помощь, и все время высылал деньги Годвину.

Дело дошло до суда, на стороне обвинения выступали Паоло и его жена Элиза, которые повторили свои показания о ребенке Клэр под присягой. Против них выступали Перси, Мэри и Клэр.

Найденыша звали Елена-Аделаида, она родилась в декабре 1818-го, то есть когда супруги Шелли и Клэр уже жили в Италии. Для сравнения: Аллегра родилась январе 1817-го, так что по времени вторая беременность и роды вполне возможны. Другое дело, что было бы странно, если бы Мэри, живущая в соседней комнате и все время видевшая Клэр, ничего не знала о беременности сестры. И тем более невозможно, чтобы Мэри, зная о том, что это ребенок ее мужа, не потребовала оставить малышку в их семье. Но обвинители утверждали, будто бы троица просто выгораживала друг друга.

Желая любым способом доказать вину Шелли, ради правды и справедливости честный Паоло был готов даже потерять должность, которую справлял много лет.

Мэри с самого начала знала о подкидыше и действительно предлагала взять девочку в их семью, она всегда хотела, чтобы в доме было много детей. Лето 1818 года — это время, когда только-только умерла ее вторая дочь, и она инстинктивно тянулась к каждому ребенку. Но плохое здоровье Уильяма, о котором приходилось все время заботиться, и новая беременность — все это отнимало силы у Мэри, и Перси уговорил ее не брать пока в дом новорожденную, а сначала попробовать наладить собственную жизнь.

Когда же Шелли доставил подкидыша в приют, от него потребовали назвать имена родителей, и он в порыве великодушия предложил вписать в графу "отец" свое имя. Конечно, доказать, что родителями ребенка действительно были Перси и Клэр, не удалось, но после скандала стало понятно, что придется переезжать в другой город и подыскивать там других слуг. Посоветовавшись с друзьями, они выбрали Пизу Правда, что небезынтересно, на этот раз супруги Шелли отправились туда без Клэр, так как той подыскали место гувернантки во Флоренции. Последнее вполне можно расценить как нежелание Мэри и впредь общаться с любовницей своего мужа. Тем более после таких слухов.

Клэр вообще была истерична и чрезмерно требовательна. Сразу же после того, как они покинули дом Годвинов, она не переставала домогаться своей доли внимания Перси, который в результате проводил с ней не меньше времени, чем с Мэри.

Приказ любой ценой перевезти семью Шелли в Пизу был передан в письме суперинтендантом Вильсоном, уже давно тяготившимся своей ролью, Паоло как вариант, при котором агент выбывал бы из игры, не будучи при этом раскрытым, а семейка, за которой был необходим догляд, переходила из-под одного наблюдения под другое, так как в то время в Пизе собралось достаточно обширное английское общество, и там к Шелли было проще приставить нового наблюдателя или даже нескольких.

Глава 17

МЭРИ И ЦЕРКОВЬ

В Пизе Перси влюбился в дочь флорентийского аристократа — 19-летнюю Эмилию Вивиани: "Она владеет таким изысканным и утонченным итальянским слогом, какой под стать лишь известным литераторам. Ее мать', дурная женщина, из зависти к талантам и красоте дочери упрятала ее в монастырь, где она никого и ничего не видит, кроме слуг и дураков. Оттуда ее никуда не выпускают. Она все время ропщет на свою злосчастную судьбу. Единственную свою надежду полагает она в замужестве, но коль скоро и само ее существование окружено чуть ли не тайной, где тут совершиться сватовству?" — писала Мэри Ли Хенгу.

У Мэри тоже неожиданно появился почитатель — князь Александр Маврокордато, смутьян и революционер, который вдруг взялся помогать Мэри совершенствоваться в греческом. "Завидуете ли вы моей счастливой участи? Ко мне приходит каждый божий день любезный, молодой, обворожительный, ученый греческий князь".

В результате греческий продвинулся, а вот Александру так и не удалось добиться любви прекрасной Мэри. Шелли постепенно тоже пересилил свои чувства, первым делом излив душу в "Эпипсихидионе", в качестве подзаголовка он написал: "Стихи, обращенные к благородной и несчастной леди Эмилии V, ныне заключенной в монастырь…" Название "Эпипсихидион" по-гречески означает "о маленькой душе". Эпипсихидион открывается обращением к Эмилии как к духовной сестре говорящего. Он называет ее "пленной птицей", гнездом которой станут мягкие лепестки роз. Он называет ее ангелом света, светом луны, видимой сквозь смертные облака, звездой за пределами всех бурь. В общем, понятно, каково было Мэри переписывать все это для того, чтобы отдать в печать. Но она справилась.

Все это тревожило, не давая расслабиться и нормально работать, сначала скандал с подкидышем, который, несмотря на оправдательный приговор, до сих пор нет-нет да и напоминал о себе. Кто-то из друзей целиком и полностью поддерживал Шелли, проклиная глупых, вечно лезущих куда их не просят слуг, другие обходили теперь их дом стороной. Но еще не отгремели громы первого скандала, откуда ни возьмись появилась эта "плененная птица", чей "светлый образ" не давал Мэри спокойно спать по ночам. В результате — выкидыш.

Теперь, чтобы окончательно не уйти в свои страдания, Мэри решается на то, чего не делала никогда прежде — она шьет себе платье и шляпку, в которых теперь будет ходить в церковь.

На вопрос Перси — зачем ей это понадобилось, Мэри сначала отвечала, что не желает вызывать кривотолков соседей, с которыми было разумнее сохранять добрые отношения. А ведь если те будут видеть, что приезжие не посещают мессы, понятно, какое мнение они составят о семье Шелли. В Пизе они решили пожить несколько месяцев, а очень неприятно, когда окружающие сторонятся тебя, запрещая своим детям даже приближаться к дому "нехристов" и перешептываясь у тебя за спиной. Теперь Мэри Шелли стала регулярно ходить к мессе и даже носить с собой сына Флоренса.

Первое время Перси ворчал, но потом был вынужден смириться, все-таки разговоры о Царствии Небесном, где теперь в здравии и довольстве прибывают все те, кого мы любили, поднимает дух лучше, чем самые разумные доводы атеизма. А молитва лучше очищает душу, чем самая восхитительная политическая проповедь.

Постепенно Мэри становилась увереннее в своих новых убеждениях, она перестала прятаться за необходимость соблюдать приличия и жить по законам общества, ее вера начинала заметно крепнуть, а вместе с ней креп и ее дух. Под воздействием проповедей ее моральные и нравственные принципы претерпевали серьезные изменения, и ей нравилось направлять свои мысли в новые русла, производя пересмотр ценностей. Так что скоро она уже могла с полной откровенностью возражать Шелли, объявляя религию своим мировоззрением.

Чудо! Это говорила слабая женщина, Мэри, которая привыкла всем угождать, перенимая жизненные принципы тех, кого любила, всегда готовая встать на сторону собеседника, соглашаясь на разумный компромисс или просто уступая, чтобы никого не злить. Теперь она впервые отстаивала свои собственные принципы, идущие вразрез с принципами Перси. И за них она была готова бороться.

Теперь она с усмешкой вспоминала, как еще совсем недавно убивалась относительно связи Перси с Клэр после всех этих лет, проведенных вместе, Мэри поняла, что свойство Шелли — быть легким духом воздуха Ариэлем, он молниеносно влюблялся, сразу воспламеняясь, но потом не менее легко остывал. Единственные привязанности, которые он сумел сохранить на протяжении долгих лет, была страсть к литературе и познанию и любовь к своей Мэри.

Да, Мэри и Перси действительно срослись, превратившись в одно существо, и только смерть сможет… впрочем, кто сказал, что смерть может победить любовь? Мэри будет верна Перси даже за гробовой чертой, и неважно, кто первый из них перейдет ее.

Последние несколько лет в Пизе проживало множество англичан. Узнав из писем о намерении той или иной пары провести несколько месяцев в Пизе, Мэри и Перси отправлялась на поиск жилья и присматривали им домик недалеко от себя, все-таки приятно, когда по соседству живут добрые знакомые, к которым можно забежать на чай, которых можно пригласить на прогулку, зная, что ни им, ни вам не придется для этого тащиться через весь город. Постепенно в Пизе образовалась настоящая английская колония, представители которой так или иначе имели отношение к литературе.

В начале 1821 года приехала чета Уильямсов, Эдвард и Джейн, и Перси, который только-только разделался с увлечением к Эмилии, предсказуемо воспылал нежной страстью к Джейн: "Джейн, несомненно, хороша собой, в речах ее нет ничего особенного, говорит она медленно и невыразительно, но, по-моему, ровна в обращении и уступчива. А Нед — само добросердечие и обходительность, всегда очень оживлен, имеет талант к рисованию, так что нет ничего проще, чем отыскать общую тему для беседы с ним". — писала Мэри Клэр.

Прекрасно зная влюбчивость Перси и деликатность Мэри, Клэр понимала, что значит в ее устах такая характеристика, как "уступчива".

Сама же Клэр не умела скрывать своих эмоций, и ее ответные письма к Мэри были пропитаны отчаянием, Байрон серьезно увлекся графиней Гвиччиоли, с которой он (по его собственному выражению) жил в "честнейшем адюльтере" и выглядел как человек, который наконец нашел то, что искал, и готов остепениться. Что не оставляло Клэр шанса когда-либо снова очаровать его.

С другой стороны, он часто наведывался к Аллегре и привязался к дочке: "Она прехорошенькая, замечательно умна, пользуется общей любовью, глаза у нее очень синие необыкновенный лоб, белокурые локоны и живость нрава, как у бесенка". Еще совсем недавно Клэр рассчитывала подобраться к лорду через малютку, но вдруг внезапно пришло известие, что Байрон отправил Аллегру в монастырь неподалеку от Романьи.

Клэр тут же бросила свою службу, вознамерившись ни много ни мало похитить девочку из монастыря, раз уж она вдруг стала не нужна родному отцу. Клэр бомбардировала Байрона письмами и требовала, чтобы все родственники и знакомые тоже писали ему. "Клэр докучает мне предерзкими письмами из-за Аллегры, — сообщает Байрон официальным опекунам Аллегры, чете Хоппнеров. — Вот вам благодарность, какую получает пекущийся о своих внебрачных детях человек. Если бы не моя привязанность к Аллегре, я давно бы отослал девочку назад к родительнице-атеистке, но это невозможно… Ежели Клэр надеется, что сможет влиять на воспитание дочери, она заблуждается — этому не бывать. Девочка вырастет христианкой и выйдет замуж, если сложится судьба".

Перси сразу же встал на сторону свояченицы и тоже принялся докучать Байрону своими посланиями, но тот посчитал единственно возможным не отвечать на письма или, отвечая, не затрагивал опасной темы. Тогда Шелли попросил вернуть Аллегру в их семью, на что Байрон дал понять, что не может доверить воспитание девочки атеисту и вегетарианцу.

Узнав о том, что атаки Перси потерпели крах, Клэр бро сила работу и приехала к ним с идиотским планом, который она, скорее всего, обдумала по дороге: Нужно было проник нуть в монастырь под вымышленными именами: можно назваться желающими осмотреть древнее здание приезжими или представителями какой-нибудь миссии, которых множество. Далее нужно спрятаться в церкви или затеряться в монастырском саду, и когда появится Аллегра с другими воспитанницами, быстро отвести ее в сторону и договориться, чтобы в полночь она покинула свою келью и перелезла через стену в том месте, какое они постараются как следует изучить при свете дня. Они же будут ждать ее с другой стороны стены и помогут девочке спуститься. Ну а дальше, как и положено, карета со свежими лошадьми и долгий путь домой.

Удивительный план, учитывая, что Аллегре было всего четыре года и, скорее всего, она уже давно забыла, как выглядят ее мама, тетя и дядя. Невозможно было поверить и в то, что кроха сможет понять, чего они хотят от нее, но даже если поймет и постарается выполнить просимое, как можно позволить четырехлетнему ребенку самостоятельно выйти из здания монастыря и потом лезть невесть куда в полной темноте?!

Но Клэр стояла на своем, уверяя, что, если Перси такой трус, что не поедет с ней, она отправится выручать свою дочку в одиночестве и скорее погибнет, чем оставит невинную кроху в неволе.

Мэри и Перси склонялись к единодушному мнению, что в монастыре, каким бы отталкивающим местом он ни казался, девочке все-таки менее опасно, чем с мамой-авантюристкой.

Последнее время у Клэр появилось предчувствие, что она больше не увидит свою девочку. Мэри всегда верила в свои дурные предчувствия, так как все они сбывались с пугающей регулярностью, но Клэр как раз отличалась способностью предаваться бурным фантазиям, поэтому ее слова не приняли в расчет.

Вместо этого Перси пообещал лично посетить Байрона в палаццо Ланфранчи и самым решительным образом по-говорить с ним.

На том и порешили. Месяц шел за месяцем, прежде чем пускаться в путешествие, следовало уладить домашние дела, найти деньги на дорогу, позаботиться о тех, кто остается его ждать. Перси еще только думал, как поедет к Байрону и что ему скажет, когда Байрон прислал письмо, в котором с прискорбием сообщал о смерти Аллегры. В возрасте всего-то пяти лет она умерла от тифа во время свирепствующей в тех местах эпидемии.

Глава 18

ВАМПИР

Гарри Нокс хорошо знал стихи и пьесы Байрона, но не представлял, как тот пишет прозу, если, конечно, тот писал что-либо кроме писем. Поэтому, получив задание сравнить тексты, теперь прибывал в понятном замешательстве. Но тут совершенно неожиданно таковой текст появился в печати. Не пропускающий книжных новинок лорд Байрон, согласно заметке, которую читал в "Таймс" агент Нокс, был немало удивлен обнаружив среди новых изданий "свою" авторскую книгу, которую никогда не писал. Когда же он прочитал приписываемого ему "Вампира", возмущению его не было предела.

Лорд Джордж Гордон Байрон писал в "Таймс", что не желает, чтобы его имя стало украшением посредственному произведению, автором которого является его бывший врач Джон Полидори. При этом Байрон выражал сожаление по поводу жадности издателей, решивших, должно быть, что книга, подписанная знаменитым именем, будет лучше расходиться, нежели книга неизвестного автора. Последнее поставило лично его в крайне неприятное положение, так как кто-нибудь теперь может решить, будто бы Байрон присвоил себе чужой текст.

В том же открытом письме Байрон рассказывал о том, как несколько лет назад, проживая на вилле Диодати, он — Байрон, поэт Перси Биши Шелли, его спутница Мэри Годвин, в дальнейшем леди Шелли, и означенный Джон Полидори решили, что каждый напишет по готическому рассказу или даже роману. Байрон действительно выбрал для себя тему вампира, написав о молодом аристократе Огастусе Дарвелле, но не закончил, быстро разочаровавшись в писании прозы. Зато Джон Полидори тут же подхватил идею, пообещав создать свой шедевр на ту же тему.

Байрон подтверждал, что на вилле Диодати он имел сомнительное удовольствие прослушать фрагмент будущего черного романа и тот ему уже тогда жутко не понравился. В подтверждение сказанного выше Байрон размещал свой незаконченный фрагмент и еще раз настоятельно просил издателя убрать с обложки "Вампира" его имя.

Итак, вопрос разрешился сам собой, но Нокс все равно с вниманием прочитал книгу, найдя ее интересной уже потому, что Полидори, по всей видимости, первый из авторов писал о вампире не как о чудовище, вылезающем из могилы и сосущем кровь. Вампир Джона Полидори — это прежде всего человек со своей психологией, философией. Со своим темпераментом и особенностями, которые для кого-то составляют известную долю притягательности. В романе Полидори так же, как и в отрывке Байрона, присутствовал рассказчик некто Обрий, наблюдающий главного героя с ближайшего расстояния: "Среди рассеяний света, обыкновенно сопровождающих лондонскую зиму, между различными партиями законодателей тона появился незнакомец, более выделявшийся необыкновенными качествами, нежели высоким положением. Он равнодушно взирал на веселье, его окружавшее, и, казалось, не мог разделять его. По-видимому, его внимание привлекал лишь звонкий смех красавиц, мгновенно умолкавший от одного его взгляда, когда внезапный страх наполнял сердца, до того предававшиеся беспечной радости. Никто не мог объяснить причины этого таинственного чувства; некоторые приписывали его неподвижным серым глазам незнакомца, которые он устремлял на лицо особы, перед ним находившейся; казалось, их взгляд не проходил в глубину, не проникал во внутренность сердца одним быстрым движением, но бросал какой-то свинцовый луч, тяготевший на поверхности, не имея силы проникнуть далее". Характеристика очень напоминает Байрона, хотя в той же мере она напоминает всех тех, кто, поддавшись влиянию, подражал ему, специально напуская на себя таинственно-равнодушный вид, пытающихся выглядеть разочарованными в жизни и познавшими все на свете. Обрий знакомится с лордом Ротвеном. "Постепенно он узнал, что дела лорда Ротвена запутаны и, судя по приготовлениям, он готовится к путешествию. Желая понять характер человека, который до сих пор только раздражал его любопытство, Об-рий намекнул своим опекунам, что ему пришло время путешествовать. Путешествия долго считались необходимыми для того, чтобы молодые люди могли сделать несколько быстрых шагов на поприще порока и тем приблизиться к старшим; им было непозволительно выглядеть как бы упавшими с неба, когда дело касалось соблазнительных интриг, о которых говорили с насмешливостью или похвалою — в зависимости от степени искусства, употребленного в исполнении. Опекуны согласились, Обрий немедленно сообщил о своих намерениях лорду Ротвену и удивился, когда тот предложил ехать вместе. Такой знак расположения, выказанный человеком, мало считающимся с действиями других, польстил самолюбию Обрия; он с удовольствием принял предложение, и по прошествии нескольких дней они уже были на континенте".

Мрачный, загадочный лорд Ротвен. Сама фамилия "Рот-вен", без всякого сомнения, была заимствована Полидори из романа Каролины Лэм "Гленарвон", где писательница запечатлела историю своих отношений с Байроном, назвав своего героя "лорд Ратвен". Нокса не смутило, что Полидори заменил "а" на "о", таким образом те, кто знали "Гленарвон", получили определенный сигнал-манок, что лорд Ротвен — это на самом деле лорд Байрон. Вторым таким сигналом было описание реально имевшего место эпизода, когда Каролина, преследуя Байрона, нарядилась в костюм пажа. "Леди Мерсер, известная легким поведением со времени замужества, пыталась увлечь его в свои сети и только что не наряжалась в платье арлекина, желая быть им замеченною, но напрасно; она стояла пред ним, и взгляд его был обращен ей в глаза, но он, казалось, не замечал их — даже ее неустрашимое бесстыдство не принесло ей успеха, и она отказалась от своего намерения". Вот вторая отсылка для тех читателей, которые не заметили или не поверили первой. Прием настолько простой, можно сказать лобовой, что мог быть не замечен разве что иностранцами, впервые оказавшимися в лондонском обществе и не имеющими представления о том, что там происходит.

При этом Полидори избегал давать приметы самого Байрона, и что касается лорда Ротвена, то в романе описываются исключительно его мертвенно-серые глаза и мертвенно-бледное лицо. То есть его Ротвен — загадка и таинственная личность, а не чей-нибудь портрет. Когда Ротвен смотрел на человека, того охватывал страх, но после он не раз вспоминал этот взгляд, который манил к себе, точно магнит.

Во время путешествия, когда молодые люди оказываются оторванными от своих семей и привычного окружения, Ротвен неожиданно начинает проявлять черты демона-искусителя: "До сих пор Обрию не представлялось случая пристально изучить характер лорда Ротвена, и теперь он увидел, что хотя и был свидетелем многих поступков лорда, но что сами поступки совершенно противоречили видимым причинам его поведения. Его спутник не знал пределов своей щедрости; тунеядцы, бродяги и нищие получали он него значительно больше того, что было необходимо для облегчения их тяжелой участи. К тому же Обрий заметил, что лорд раздавал милостыню не тем, кто был доведен до нищеты несчастиями, преследующими обыкновенно и добродетель, — их он отсылал с полусокрытой насмешливой улыбкой; когда же приходил человек развращенный и просил его помощи — не для облегчения бедности, а для удовлетворения своих низких страстей и для того, чтобы еще глубже погрязнуть в бездне порока, — тогда лорд отпускал его со щедрым подаянием". Действительно странно, что он подавал милостыню исключительно людям недостойным и, пожалуй, несильно нуждающимся в его благодеянии. Но после юный Обрий заметил, что: "все те, кому помогал лорд, неизбежно узнавали о проклятии, соединенном с его помощью, и либо оканчивали жизнь на плахе, либо падали на низшую ступень нищеты и презрения".

Лорд Ротвен отличался стальными нервами, он не брезговал самыми гнусными притонами, был завзятым картежником, часто держал пари и всегда выигрывал. К слову, в карты он проигрывал только известным шулерам, при этом его лицо оставалось неподвижным, казалось, что проигрыш его несколько не печалит.

Люди, которые имели несчастье оказываться объектами внимания кошмарного лорда, погрязали вместе с ним в пороке, и затем, когда он покидал город, оказывались на обочине жизни: "В каждом городе, посещаемом им, оставались юноши, прежде наслаждавшиеся изобилием, а теперь исторгнутые из общества, украшением которого они некогда были. В тюремном заключении многие несчастные проклинали судьбу, которая свела их с этим злым духом; и многие отцы как безумные сидели под говорящими взорами своих безмолвных, голодных детей, не имея ни копейки из прежних богатств".

Нокс не мог не отметить, что равнодушный и надменный облик, кажущаяся недоступность при славе великого развратника все это было портретом самого Байрона. Многие молодые люди делали все возможное для того, чтобы хоть чем-то походить на своего кумира. Они одевались так же, как Байрон, напускали на себя независимый вид, делались холодными и как будто бы разочарованными в жизни. После последних скандалов о Байроне чаще всего говорили, как о человеке, олицетворяющем темные, запретные страсти. О человеке, жившем с сестрой и имевшем от нее дочь. Да, много всего говорили. Нокс давным-давно уже зарекся верить всем сплетням. Что же касается данного поручения Вильсона, здесь его душенька была спокойна, после того, как издатель опубликовал опровержение, было понятно, что кошмарный лорд не нагрянет в Лондон и тайной полиции можно хотя бы на время забыть об этой опасности.

После того как Гарри Нокс женился на дочери Вильсона, став таким образом членом семьи суперинтенданта Парижа, необходимость в явочных квартирах отпала, так как к своему тестю он мог заходить в любое время. Но на этот раз, прежде чем нанести визит, Нокс сел за свой стол и написал рецензию на "Вампира". Разумеется, ему пришлось очень аккуратно коснуться отсылок к роману "Гленарван" Каролины Лэм и умудриться нигде не упомянуть самого Байрона, его отзыв касался самой фигуры лорда Ротвена и того, что в первый раз в литературе, в романе мистера Полидори, вампир предстает не как полуистлевший, жаждущий крови труп или адская бестия, а как человек со своими печалями и радостями, как существо уязвимое и по-своему несчастное. Неслучайно же Ротвен просит не просто похоронить его, а выполнить при этом сложный обряд. Еще раньше он требует от Обрия поклясться, что тот будет некоторое время скрывать от лондонского общества сам факт смерти Ротвена.

"— Мне потребуется немногое, жизнь моя быстро угасает… Всего я не могу объяснить, но если вы согласитесь скрыть все, что вам известно обо мне, моя честь останется чиста перед лицом света… Если бы некоторое время моя смерть осталась неизвестна в Англии, я… я…

— Она останется неизвестна.

— Клянитесь! — закричал умирающий, привстав с последним усилием. — Клянитесь всем, что свято для вас, всем, что дорого вам, что в продолжение одного года и одного дня вы ни единой живой душе никоим образом не передадите того, что знаете о моих преступлениях или о моей смерти — что бы ни случилось и что бы вы ни увидели!"

Ротвен требует, "чтобы его тело положили под первый холодный луч луны, что взойдет после его смерти". Далее тело Ротвена предсказуемо исчезает, и через некоторое время продолжавший держать факт смерти своего попутчика в строжайшей тайне Обрий встречает в Лондоне воскресшего Ротвена.

Статья получилась интересная, Нокс снабдил ее всем, что когда-либо читал или слышал о вампирах. Не рассчитывая на скорый ответ газетчиков, агент подписал свой отзыв придуманным именем и отнес в "Утреннюю почту", которая обычно сообщала своим читателям новости партии "Тори" и "Священного союза[15]", а также щедро предоставляла первую полосу для стихов известных поэтов. Нокс был хорошо знаком с одним из редакторов, которому и занес свой отзыв, после чего отправился на работу в издательство. Каково же было его удивление, когда буквально в тот же вечер редактор сообщил запиской, что статья выйдет в завтрашнем выпуске.

Нокс упал на колени перед распятьем и вознес хвалебную молитву Господу, благословляя заодно Мэри Шелли, Перси, Байрона, Полидори, замечательную виллу Диодати, на которой были задуманы "Франкенштейн" и "Вампир" — произведения, изменившие его, Нокса, жизнь!

На следующий день он первым делом приобрел несколько экземпляров "Утренней почты", и прочитав, понял, что издатель не убрал ни одной его строки. Переполненный радостью, он бродил какое-то время по утреннему городу, вынашивая поистине наполеоновские планы. С этого момента Гарри Нокс принял решение, что помимо работы в тайной полиции сделается литературным критиком.

Глава 19

ДОГОВОР С ДЬЯВОЛОМ

Узнав о смерти племянницы, Мэри и Перси какое-то время скрывали это от Клэр, опасаясь, как бы та не попыталась отомстить Байрону. Воображение рисовало, как отчаянная Клэр с кинжалом в одной руке и пистолетом в другой прокрадывается в спальню своего бывшего любовника, которую лорд теперь делил с прекрасной графиней Гвиччиоли, но вопреки ожиданиям Клэр отнеслась к смерти дочери с философским спокойствием, тем не менее Перси на всякий случай решил по возможности не допускать ее новой встречи с Байроном.

Гордон планировал на все летнее время поселиться на яхте, дабы не быть прикованным к какому-то одному месту. Огромная белая яхта "Боливар", настоящий дом под парусами, была заказана в Генуе и доставлена к новому владельцу точно в срок. Так что очень скоро Шелли имел возможность прокатиться на ней и пришел от водной прогулки в полный восторг. Теперь он вознамерился также приобрести себе яхту, выбор закономерно пал на первую яхту Байрона "Дон Жуан", лорд заказал себе сначала маленькую яхту, буквально на команду из трех человек, но позже понял, что "Дон Жуан" — это всего лишь прогулочная яхта, тогда как Байрон планировал жить на собственном корабле со всеми привычными ему удобствами. Так что он согласился уступить "Дон Жуана" Шелли, и теперь тот каждый день бегал в порт, болтая с матросами и учась морскому делу. Единственное, что Перси сразу же решил переменить в своей яхте былое имя. Он распорядился, чтобы на борту яхты было начертано "Ариэль".

Интересно, что, сосредоточенно уча секреты идеальных морских узлов и постигая науку ставить паруса, Шелли даже не подумал взять несколько уроков плавания, то есть будущий мореход плавал не лучше топора: "Если "Ариэль" будет тонуть, я пойду на дно вместе с ним как часть его груза", — легкомысленно заявлял Шелли, в тот момент даже не подозревая о том, насколько был прав.

Капитаном яхты Байрона был назначен их общий друг Эдвард Джон Трелони, яхтой Шелли должен был управлять не менее опытный капитан Эдвард Уильямс. Байрон умевшл всегда поставить себя таким образом, что любой находившийся рядом с ним, будь то хоть сам король, автоматически становился спутником лорда. Это относилось и к Шелли, которому безусловное лидерство Гордона уже порядком надоело. Тем не менее, он был благодарен Байрону за его участие в приобретении собственной яхты.

"Это красивое создание, — писала Мэри Гисборнам, после осмотра и пробного плавания, — хотя в ней всего 24 фута на 8, яхта очень пропорциональна, маленькое судно, но кажется раза в два больше истинных размеров".

Теперь они жили на берегу моря около Специи, в вилле Casa Nova. Две семьи под одной гостеприимной крышей — семья Шелли из трех взрослых и одного ребенка, Уильямсы Эдвард и его жена Джейн. Жить все время на виду у других людей, не иметь возможности уединиться или приготовить то, что хочешь, так как другая хозяйка взяла кастрюлю, которая необходима тебе — удовольствие еще то.

Мэри силилась улыбаться, но все больше улыбки получались вымученными, и все чаще теперь она слышала голос созданного ею чудовища: "Оглядываясь вокруг, я нигде не видел себе подобных. Неужели же я — чудовище, пятно на лице земли, создание, от которого все бегут и все отрекаются"? — спрашивал монстр, заглядывая в глаза Виктору Франкенштейну или в глаза Мэри "Ты должен создать для меня женщину, с которой мы могли бы жить, питая друг к другу привязанность, необходимую мне как воздух. Это можешь сделать только ты. Я вправе требовать этого, и ты не можешь мне отказать".

Если сначала Мэри видела смутную тень или даже не видела, а просто ощущала приближение чудовища, теперь она научилась слышать его и поняла, чего тот хочет. Возможно, он и прежде пытался говорить с ней и, когда она не пони мала его, делал вывод, что Мэри отказывается ему повиноваться, и мстил за это.

Конечно, она не могла создать лабораторию, подобную той, что была у Франкенштейна, но Мэри уже один раз создала или, возможно, пробудила к жизни демона своим пером и теперь именно пером и чернилами обязана была выполнить страшный заказ. Создать подругу для чудовища.

"Я одинок и несчастен, — вкрадчиво продолжал монстр, — ни один человек не сблизится со мной; но существо такое же безобразное, как я сам, не отвергнет меня. Моя подруга должна быть такой же, как я, и отличаться таким же уродством. Это существо ты создашь".

Мэри закрыла глаза. Неужели все так просто? Она прописывает огромную безобразную особь женского пола, то, как ученый оживляет ее под вспышки молний, — и все? Для создания демоницы ей не потребуется откапывать трупы или заниматься гальваникой, только вера и талант.

"Если ты согласен, то ни ты, ни какое-либо другое человеческое существо никогда нас больше не увидит: я удалюсь в обширные пустыни Южной Америки. Моя пища отличается от человеческой; я не уничтожу ни ягненка, ни козленка ради насыщения своей утробы; желуди и ягоды — вот все, что мне нужно. Моя подруга, подобно мне, будет довольствоваться той же пищей. Нашим ложем будут сухие листья; солнце будет светить нам, как светит и людям, и растить для нас плоды. Картина, которую я тебе рисую, — мирная и человечная, и ты, конечно, создаешь, что не можешь отвергнуть мою просьбу ради того, чтобы показать свою власть и жестокость. Как ты ни безжалостен ко мне, сейчас я вижу в твоих глазах сострадание. Дай мне воспользоваться благоприятным моментом, обещай мне то, чего я так горячо желаю".

— А если нет? Если у меня не получится? Что тогда? — вопрошала Мэри, и тут же перед ее мысленным взором возникал тот день, когда они получили известие о смерти сестры. Много раз пытаясь представить, как Фенни лежала в гробу, Мэри видела след на ее горле, о котором рассказывал Перси. Потом чудовище показало ей смерть бедного Уильяма и снова тот самый след, как подпись. А как насчет их девочек, умерших в младенчестве? Она прекрасно помнила свои сны и то, как подчас замечала нависающую над колыбельками тень. Теперь они потеряли Аллегру, а дальше… кто следующий? Все время она бежала от монстра, а может быть, проще было вы выполнить его задание? Для этого даже не нужно писать продолжение, хватит с нее ужасов. Она просто сядет и перепишет финал Франкенштейна, пусть демон уходит в закат, обнимая за плечи свою вторую половинку, ей-то что, если они будут жить на другом конце земли?

Но Виктор Франкенштейн знал, что созданные им твари будут убивать. И даже если самая первая пара проживет свой век миролюбивыми вегетарианцами, ничто не помешает их потомству, нарушив договор, уничтожать людей. Это ведь так естественно, сильный вид наследует место слабого. Люди могли избивать чудовище, только когда то не сопротивлялось им, но один разгневанный монстр способен уничтожить целый отряд, посланный на его поимку. Мэри была хорошим писателем, и она не могла не отдавать себе отчета в том, насколько убедительным вышел ее монстр. Получалось, что она поставила на кон не только судьбу ученого и его семьи, но и судьбу всего человечества.

"Раб, до сих пор я рассуждал с тобой, но ты показал себя недостойным такой снисходительности. Помни, что я могуч. Ты уже считаешь себя несчастным, а я могу сделать тебя таким жалким и разбитым, что ты возненавидишь дневной свет. Ты мой создатель, но я твой господин. Покорись!"

А почему бы и нет? Что мешает покориться и стать рабом демона? Демона, которого придумала сама для своей же книги, то есть существа, которого не существует в природе? Это же как будто бы понарошку, как в детстве, когда сначала, играя в похороны, закапываешь коробку с куклой, а потом, когда позвали обедать, откапываешь кукольный гробик и как ни в чем не бывало идешь домой. В игре ребенок ради драматического эффекта вполне может позволить злу восторжествовать.

Но если чудовище — на самом деле лишь плод ее воображения, что же может быть проще как выполнить его пожелание, переписать финал своего произведения или создать продолжение, в котором у чудовища появилась жена? Нужно просто собраться с силами, перечитать написанное, вспомнить и позволить фантазии действовать. Если не лениться и вложить в работу всю душу, как это она уже сделала, трудясь над первым вариантом "Франкенштейна", кошмар закончится раз и навсегда.

Нужно просто подарить монстру подругу и дальше можно жить спокойно. У Перси Флоренса появятся братья и сестры, целый дом шумных, веселых детей.

И тут Мэри увидела другой дом, дом, в котором растут не человеческие дети, а маленькие демоны, сильные, неуловимые, с практически бесконечным запасом жизненных сил, это похоже на безумие, но хороший писатель не может не верить тому, что пишет. Мэри верила и понимала, что, даже если она теперь задним числом начертает, что монстр, как всякий гомункул, бесплоден, сможет ли она сама поверить в это? Да, она никогда не была ученым, не работала в лаборатории, не препарировала трупы, не проводила опытов с электричеством, но "в начале было слово, и слово было у Бога и слово было Бог" Мэри владела инструментом более сильным и действенным, чем ученые-гальваники, она знала, как работать со словом, чтобы ее образы оживали и чтобы ее книги и созданные ею персонажи получали возможность жить собственной жизнью, отдельной от автора.

Ее гомункул не просто жил, а уже давно жил отдельно от своего создателя. Книгу несколько раз переиздавали, не сообщив о том Мэри Шелли, не спросив ее благословения или хотя бы разрешения. Вот-вот "Франкенштейн" должен был появиться на сцене. То есть ее книга и ее персонажи уже давно вышли из-под родительского контроля автора, и даже попытайся она запретить к выходу новые издания, ей бы это не удалось. "Франкенштейн" шел семимильными шагами по планете, очаровывая переводчиков и издателей, дабы те помогали ему проникать на все новые и новые территории.

Но расскажи она кому-нибудь о своих страхах и договоре с монстром, ее либо сочли бы сумасшедшей, либо предложили воплотить фантазии приснившегося или привидевшегося ей чудовища, в новых сочинениях о монстре. Тоже мне проблема — бумага стерпит, а в семье Шелли деньги лишними не бывают. Но так может говорить только человек, не верящий в реальность происходящего, а Мэри в нее верила и представляла последствия.

И вот маленькая, хрупкая женщина — леди Шелли, которую еще недавно называли падшей, стояла на страже между двумя мирами, и держала оборону, защищая род человеческий от полного его истребления.

Глава 20

КОСТЕР НА БЕРЕГУ

Новая волна депрессии накрыла Мэри с головой, ведь после отказа служить демону, она уже не могла винить кого-либо в постигших ее несчастиях и ждала кары: "У меня не было ощущения, будто я перехожу в иное мироздание и попадаю в круг иных законов. Бог, сотворивший этот дивный мир, создал и тот, к которому я приближалась, и если в этом есть любовь и красота, то есть она и в том, другом. Я чувствовала, что мой дух, освободившись от телесной оболочки, не исчезнет, а будет сохранен какой-то благодатной доброй силой. Я не испытывала страха, скорее охотно поддавалась смерти, хоть не стремилась к ней сама. Было ли причиной такого душевного спокойствия мое состояние, не доставлявшее мне боли, а только слабость от потери крови, не берусь сказать. Но так оно было и возымело то благое действие, что с той поры я больше не испытываю ужаса при мысли о грядущей смерти, и даже если мне грозила бы насильственная смерть (самая тяжкая для человека), мне кажется, что я смогла бы, пережив первый удар, вернуться мысленно в то время и снова ощутить полнейшее смирение".

Меж тем дверь, открытая ею в потусторонний мир, с каждым днем пропускала все больше и больше призраков, отравляя душу писательницы тревожными предчувствиями. В те последние дни, которые она проведет с любимым мужем и которые потом назовет концом ее собственной жизни, воздух точно был перенасыщен каким-то невиданным наркотиком, предчувствия, тревожные сны, видения посещали самых разных людей этого небольшого сообщества. Бывает, что человек видит волшебный сон или вдруг встречается с призраком, история знает массу подобных случаев. Но чтобы такое происходило буквально со всеми домочадцами, слугами и соседями в промежутке, сжавшемся всего в несколько дней… непостижимо.

Ночью 22 июня 1822 года в летнее солнцестояние Мэри разбудил крик Перси, который метался во сне. Когда же она разбудила любимого, он сообщил, что только что видел капитана Уильямса, обнаженного, истекающего кровью, с изодранной кожей, который вошел к нему в комнату со словами: "Вставайте, Шелли, море затопило дом, он рушится". Во сне Перси сел на кровати и тут же заметил, что воды уже так много что она вот-вот доберется до ложа, вещи плавают, и с каждой минутой воды поступает все больше и больше. Он повернулся к Мэри, чтобы разбудить ее, но вдруг ни с того ни с сего начал ее душить.

Перси проснулся от собственного крика ужаса, и Мэри тут же уверила мужа, что с ней все в порядке и это не более чем глупый сон. Не желая больше ложиться и тем более мешать спать жене, Пэрси вышел из душной комнаты и отправился на веранду, где и устроился в кресле с книгой. Он поставил свечу так, чтобы она освещала страницы, а сам, прикрыв голые ноги шотландским пледом, устроился поудобнее. Ночь выдалась жаркой, легкий ветерок с моря не приносил прохлады. Перси успел прочитать несколько страниц, когда вдруг заметил, что от моря в сторону их дома идет какой-то человек, фигура казалась смутно знакомой, но почему визитер выбрал для визита столь неподходящий час? Какое-то время Перси вглядывался в приближающегося, не веря своим глазам и не смея позвать кого-то из дома.

На встречу Шелли шел он сам собственной персоной. Привидение приблизилось к нему настолько близко, что Перси теперь мог разглядеть мельчайшие подробности своей фигуры, походки, лица… призрак остановился в шаге от него и, постояв немного, произнес: "Пора в путь-дорогу?"

Потом Перси вспомнил, что словно застыл и сумел пошевельнуться, лишь когда небо начало розоветь. В его руках была книга, открытая на странице, которую он читал до появления призрака. Перси не мог сказать с определенностью, приснился ли ему его двойник или он потерял сознание, встретившись с привидением.

Днем Перси и Уильямс отправились покататься на яхте. Возвращавшаяся с базара Джейн заметила Шелли, идущего по террасе, и помахала ему рукой. Добравшись наконец до дома, она была удивлена, почему всегда такой вежливый и внимательный Перси не встретил ее и не помог донести тяжелую корзинку. Поискав, но не найдя Шелли, Джейн озадачила своими вопросами Мэри.

Но та сама собирала мужа в дорогу и была уверена, что, к тому времени как Джейн якобы видела Перси в доме, он уже должен был добраться до яхты. С другой стороны, конечно, Шелли мог забыть что-то и вернуться. Обе женщины обошли весь дом, но никаких следов возвращения Перси или Эдварда не было. Через несколько часов отдохнувшие и весьма довольные собой мужчины вернулись домой и были крайне удивлены видением Джейн, тем более произошедшим сразу же после того, как сам Шелли встретился с привидением.

Вечер прошел достаточно спокойно, ночь не принесла новых кошмаров, и следующий день не слишком отличался от многих других своих предшественников-близнецов. Ночь выдалась светлая, и, поужинав и поговорив о поэзии, Эдвард и Перси курили, любуясь лунной дорожкой на воде, неожиданно Шелли схватил Уильямса за руку показывая на белый гребень волны.

— Смотри, смотри, вот же она, вот. Нет, уже не видно.

Перси оперся на перила и какое-то время вглядывался в волны. Эдвард стоял рядом, пытаясь разглядеть, что заинтересовало его друга.

— Ну, вот же, сейчас хорошо видно. Нет. — Перси сокрушенно всплеснул руками. — Вот.

— Куда я должен смотреть и что увидеть? — Уильямс встряхнул Шелли за плечи, развернув его лицом к себе. — Что там такое, бога ради?

— Там… — Перси задрожал, и вдруг его ноги подломились, и он упал бы на пол, не поддержи его друг.

Как выяснилось позже, поэт увидел резвящуюся на волнах Аллегру. Девочка купалась и звала его. Звала в море. Конечно Аллегра Байрон умерла не в море, но все равно она была мертвая и звала к себе.

Мэри умоляла Перси хотя бы некоторое время не выходить в море, выслушав ее доводы, он и сам был вынужден признать, что для всеобщего спокойствия ему, вероятнее всего, следует воздержаться хотя бы пару недель от прогулок на яхте, но внезапно пришло письмо от издателя Ли Хента, который собирался в Ливорно и просил его встретить, дабы всем вместе отправиться к Байрону. С этим визитом Перси связывал начало работы над новым журналом, финансировать который некоторое время назад обещал Байрон. Ожидая щедрого пожертвования, Хент уже вложил в издание свои четыреста фунтов, Перси рассчитывал получить там должность редактора. Разумеется, все страхи сразу позабылись, благодаря возможности вырваться из дома: мужчины засобирались в дорогу.

Одна только Мэри чувствовала беду и не желала отпускать мужа одного, во сне она опять видела монстра, который прыгнул в воду со скалы и затем, оказавшись, в воде помахал ей рукой. Она требовала взять ее с собой, но Шелли только смеялся, уверяя, что все будет нормально.

Мэри не могла взять себя в руки и рыдала, как простая деревенская баба, ее сердце разрывалось на куски, горло сдавливало тревожное предчувствие. 1 июля яхта отчалила.

Три дня не было никаких вестей, и наконец 4 июля Перси написал Мэри из Пизы: "Все мое время занято делами Хента. Я задерживаюсь здесь против своего желания, и, видимо, Уильямс прибудет к вам на шхуне раньше меня. Дела Хента из рук вон плохи. Он возлагал все свои надежды на издание журнала, все для этого сделал, и сейчас от его 400 фунтов остался только долг в 60 крон".

Байрон утратил интерес к журналу, да ему было и не до того, его новая возлюбленная Гвиччиоли со дня на день ждала требования властей покинуть герцогство. Какие уж тут журналы, когда приходится буквально сидеть на чемоданах! Переживая за Хента и понимая, что единственный способ помочь другу — это немедленно запустить журнал в печать, Перси уговорил Байрона отдать для первого номера свое "Видение Суда". Новое произведение такого известного поэта, как Байрон, безусловно, должно было привлечь читателя, и, продав тираж, Хент заплатил бы долги и вернул вложенные средства.

Уладив таким образом хотя бы это, Шелли и Уильямс были готовы пуститься в обратный путь из Ливорно домой. Последнее письмо от Мэри, которое та написала явно в состоянии сильнейшего волнения, предчувствуя неминуемую катастрофу, находилось в кармане Перси. В этом письме Мэри умоляла любимого как можно скорее добраться до дома. Здесь, как ей казалось, она сумеет обнаружить чудовище, прежде чем демон решится нанести удар. Зная, что Мэри умеет предсказывать трагические события, Шелли и Уильямс поднимали паруса, готовые отчалить, дабы, не потратив ни одной лишней минуты на берегу, как можно скорее оказаться со своими семьями.

Меж тем погода начала портиться, Трелони умолял Шелли повременить с выходом в море.

— Куда вы, сумасшедшие?! — пытались образумить их моряки в порту.

Возможно, Уильямс и послушался бы предостережения, но в это время из порта вышли сразу три рыбацкие шхуны. Неудивительно, что, увидев это, команда "Ариэля" больше уже не мешкала и яхта отчалила от берега.

На борту "Ариэля" находились Шелли, Уильямс и мальчик-юнга, сама яхта крохотная, случись поломка или крушение, окажись Уильямс ранен, помощи ждать неоткуда. Поэтому Тре лони на "Боливаре" решил следовать за ними, но неожиданно яхту Байрона не выпустили из порта, так как карантинный досмотр еще не был завершен и бумаги не были подписаны.

Восьмого июля, около двух часов, "Ариэль" отчалил. Причем, наблюдавшие с берега Трелони и Робертс видели, что подняты все паруса и подгоняемая попутным ветром яхта идет слишком близко к берегу. Если бы "Боливар" шел рядом, Трелони мог прокричать им в рупор, и те исправили бы ошибку. Теперь опытные моряки были вынуждены наблюдать за событиями в свои подзорные трубы, не имея возможности повлиять на события.

Через час после отплытия яхты небо полностью заволокло тучами, и начался ливень и самый настоящий ураган. За это время яхта еще не успела бы добраться до места, следовательно, она находилась в море и теперь боролась с бурей.

Когда шторм закончился, на поверхности воды не было видно ни "Ариэля", ни даже обломков от него. К вечеру в порт вернулась первая рыбацкая шхуна, вышедшая одновременно с "Ариэлем" и так же попавшая в шторм. Капитан утверждал, что видел борющийся с волнами "Ариэль", и предложил взять команду на борт, но те отказались, должно быть, не желая бросать яхту.

— Черт с вами, оставайтесь на своей посудине, только, бога ради, спустите паруса! — закричал в рупор капитан, перекрикивая рев бури.

Должно быть, его услышали, один из находящихся на борту мужчин действительно начал опускать паруса, но в этот момент их накрыло волной, и капитан шхуны больше не интересовался их судьбой. Последнее, что он увидел, была фигура огромного человека, который вдруг возник словно ниоткуда посреди палубы.

На второй день все терялись в догадках, куда подевался "Ариэль" и его команда, в благоприятный исход уже никто не верил. Трелони на "Боливаре" отправился на поиски пропавшей яхты, одновременно группа верховых следовала вдоль берега, изучая любой выброшенный морем мусор и пытаясь догадаться, не был ли тот с "Ариэля". Местные газеты опубликовали объявление о поиске яхты. Любой, предоставивший достоверные сведения о судне и его пассажирах, мог рассчитывать на солидное вознаграждение.

Но никто не стремился хотя бы объявить о том, что видел "Ариэль", создавалось впечатление, что стихия просто проглотила судно, забрав и людей, и все их вещи до последней пуговицы в водяную бездну, где они теперь и прибывают.

В это время Мэри и Джейн продолжали ждать своих мужей, они знали, что Перси собирался отчалить еще до шторма, но рассудили, что, поняв, что выходить в море опасно, мужчины подождут окончания бури и только после этого тронутся в обратный путь. Два дня они смотрели на море и надеялись увидеть парус, на третий день Мэри решила сама отправляться в Ливорно, но погода снова испортилась. Меж тем пришло письмо от Хента, в котором тот, обращаясь к Перси, умолял написать, как они добрались до места. С этого момента надежда покинула обеих женщин.

Дальнейшие события Мэри помнила точно в тумане, море выбросило тела двоих членов экипажа "Ариэля". Прибывший на место Трелони опознал Шелли и Уильямса. В карманах Перси находились томик Софокла и открытая и перегнутая пополам книжка Китса, которую он, должно быть, читал перед бурей.

Констебль зафиксировал смерть от утопления, и, по правилам итальянского карантина, тут же на берегу был разложен костер сначала для Уильяма, а на следующий день для Перси. Несчастного юнгу так и не нашли. Извещенные о произошедшем Байрон и Ли Хент успели на похороны друга.

"Ушел еще один человек, относительно которого общество в своей злобе и невежестве грубо заблуждалось, — писал Байрон поэту Томасу Муру. — Теперь, когда уже ничего не поделаешь, оно, быть может, воздаст ему должное". И в этом письме несколько выше: "Вы не можете себе представить необычайное впечатление, производимое погребальным костром на пустынном берегу на фоне гор и моря, и странный вид, который приобрело пламя костра от соли и ладана. Сердце Шелли каким-то чудом уцелело, и Трело-ни, обжигая руки, выхватил его из горсти еще горячего пепла и передал вдове поэта".

Сердце поэта — вот все, что осталось Мэри от бесконечно любимого ею человека, с которым ей даже не довелось проститься. Она просила похоронить его на протестантском кладбище рядом с могилой их сына Уильяма, но кладбище было закрыто для новых захоронений, и сердце Шелли предали земле только 21 января 1823 года. На могильной плите написали cor cordium ("сердце сердец"). С согласия Мэри под этой надписью выбили еще три строки из шекспировской "Бури", которые Шелли любил повторять:

…Ничто в нем не померкло,

Но изменился он под гнетом волн морских,

И как-то странен стал: похорошел, затих.

Через неделю яхту обнаружили и даже сумели вытащить на берег, увиденное было необыкновенно и совершенно необъяснимо. Мачта оказалась вырвана из палубы, причем с частью досок. Вообще, во время бури мачты часто ломаются, как ломается дерево под напором сильного ветра, но вот такого, чтобы ветер взял и вырвал мачту, опытные моряки с трудом могут припомнить. Услышав об этом, Мэри упала в обморок.

Глава 21

ВДОВСТВО

Вскоре после смерти Шелли Мэри забрала сына и переехала в Геную к готовым принять ее как свою Хентам. Теперь она должна была собрать все свои силы и жить хотя бы ради сына. Кроме того, оставался архив Шелли, десятки обрывков и невнятных черновиков, разобрать который могла только она. Так как все это писалось буквально на ее глазах.

Про себя саму она могла сказать лишь следующее: "Под моей жизнью подведена черта". Всё кончено, мир уже никогда не станет прежним. Будь она одна, наверное, сложила бы руки и спокойно умерла, но ей нужно было жить хотя бы ради Перси Флоренса, которого теперь она была обязана содержать на собственные средства. Последнее оказалось весьма непросто, учитывая уже и то, что, несмотря на успех "Франкенштейна", Мэри практически не получала авторских отчислений, и их семья жила на то, что присылал им баронет Шелли — отец Перси.

Клэр переехала в Вену к своему брату, свекор не хотел знать Мэри, а Годвин гроша ломаного не выдал с того момента, как она покинула улицу Живодеров, а только и делал, что выжимал деньги из Перси.

Мэри трудилась вместе в Ли Хентом над его новым журналом "Либерал", это было последнее дело, заботящее Шелли в его земной жизни, из-за этого журнала он покинул виллу Коза Нову и в результате погиб. Но работала Мэри не только из-за светлой памяти мужа, а просто ей претила мысль жить в доме Хента из милости. Кроме того, пристроив новые рукописи Шелли в печать, она могла рассчитывать получить с них хоть какие-нибудь деньги. Средств, оставленных мужем, возможно, и хватило бы на переезд в Лондон, где в крайнем случае она могла поселиться у отца, но Мэри старалась по возможности отсрочить это решение, сейчас ей нужно было собраться с силами и взяться за новый роман, дабы жить с литературы.

Но последнее было трудновыполнимо, сравнительно небольшой дом, с массой веселых неугомонных детишек и полнейшая невозможность остаться хотя бы на несколько часов в одиночестве. Мэри не умела писать посреди бедлама, много раз она пыталась взять в руки книгу, без сомнения, чтение могло бы отвлечь ее от горестных дум, но и читать в такой атмосфере было крайне сложно. "Моя фантазия мертва, мой дар иссяк, энергия уснула", — читаем мы в ее дневнике.

Конечно, она знала языки и могла заняться переводами, но, опять же, литературная работа требовала спокойствия, тишины и хотя бы относительного одиночества.

При этом от нее не могло укрыться, что сам Ли Хент как будто бы с трудом выносит ее общество. Наконец, вызвав его на откровенный разговор, Мэри выяснила, что издатель некогда популярного еженедельника "Экзаминер" винит ее в том, что последние дни Шелли были омрачены ее нервными срывами, если бы она не написала Перси, чтобы тот срочно возвращался домой, экипаж переждал бы бурю на берегу и никто не погиб.

В довершение Хент назвал ее дамой с ледяным сердцем, испортившей последние дни жизни великого поэта своей сухостью и черствостью, и предположил, что она совершенно не скорбит по Перси, раз буквально с похорон принялась за работу в журнале. Порядочная вдова рыдала бы сорок дней и никого не желала видеть.

Должно быть, Мэри так сильно старалась держаться, так рьяно взялась за дело, пытаясь собрать хоть сколько-нибудь денег для сына, что окружающие решили, что она совершенно равнодушна к судьбе Шелли.

Мэри была поражена услышанным. "Холодное сердце! Верно ли, что у меня холодное сердце? Бог весть! Но никому не пожелаю ледяной пустыни, которой оно окружено. Что ж, зато слезы горячи…" — писала она в своем дневнике.

Нужно было как можно скорее покинуть "гостеприимное" семейство и каким-то образом жить дальше. Ради сына она решилась унизиться и обратиться за помощью к своему свекру, который ненавидел и не желал признавать ее, помочь в этом вопросе неожиданно вызвался Байрон. Понятно, что, если бы Тимоти Шелли выбросил в мусор письмо своей ненавистной невестки, по сути, простолюдинки, сбившей с пути истинного его сына, он вряд ли сделал бы то же самое с письмом лорда.

Гордон действительно вступил в переписку с сером Шелли, но добился только того, что тот соблаговолил выделить внуку небольшое денежное содержание с тем, однако, условием, что мальчика привезут в Англию и отдадут на воспитание человеку, которого выберет сам сер Шелли. Если Мэри выполнит это единственное и последнее условие, баронет обязуется обеспечивать Перси Флоренса, даст ему надлежащее образование, и после тот получит свою часть наследства.

С точки зрения Байрона, предложение было вполне разумным, так как отец не оставил мальчику никакого состояния и не успел сделаться баронетом, но Мэри, потерявшая троих детей, не могла расстаться со своим последним, и единственным, ребенком, не умерев при этом. Предложение баронета было категорически отвергнуто.

Какое-то время после похорон сердца Шелли Байрон действительно снабжал Мэри скромными суммами, а та в благодарность переписывала его поэмы, дабы те приходили к издателю в удобочитаемом виде, но летом 1823 года Байрон и Трелони отправились в Грецию, чтобы примкнуть к повстанцам. Мэри поняла, что пришло время возвращаться на родину.

Перед отъездом богатый Байрон выдал Мэри немного денег на дорогу и гостиницу, а бедный Трелони, должно быть, устыдившись скупости друга, отдал ей почти все, что у него на тот момент было.

"Лорд Байрон отплыл с 50 тысячами фунтов, а Трелони — с пятьюдесятью", — едко прокомментировала Мэри происходящее, провожая Байрона и Трелони в порту.

Теперь Мэри уже ничто не держало в Италии, и, забрав Перси Флоренса, она устремилась в Лондон. Ирония судьбы, теперь Мэри Шелли предстояло делить с сыном ту самую крохотную комнатушку, в которой когда-то они жили с Клэр. Улица Живодеров была готова принять в свои вонючие объятья маленького сына несостоявшегося баронета и некогда бежавшую отсюда Мэри Годвин.

Дорога была долгой и трудной, лето — жарким и дождливым. Останавливаясь в гостиницах, Мэри писала Хенгам, рассказывая об их путешествии и делясь дорожными наблюдениями: "Умоляю, не забывайте в каждом письме ставить У Г., эсквайру, ибо он очень щепетилен по части этикета. Я помню, как несказанно удивился Шелли, когда автор "Политической справедливости" с легким укором осведомился у него, отчего зять адресовал свое письмо мистеру Г.".

Первое время мать и сын действительно остановились в доме Годвинов, где уже не было столь оживленно, как во времена детства и юности Мэри. Дети выросли и разлетелись кто куда. Фенни давно покоилась в могиле, Клэр и ее брат Чарльз находились в Венеции. Вместе с родителями жил только их совместный сын Уильям, сводный брат Мэри, которого она много лет не видела. Казалось бы, все вернулось на круги своя, но только Мэри уже не была прежней. Когда-то бестолковой девицей она часами засиживалась с очередным черным романом, забывая обо всем на свете, теперь она была не просто молодой женщиной всего-то 25 лет отроду, вдовой и матерью, Мэри Шелли была известным писателем и обладателем бесценного архива Шелли, с которым нужно было работать. Поэтому она не могла уже сносить попреки за ничегонеделание от ставшей еще более вздорной с годами мачехи. И когда сер Тимоти Шелли все же прислал немного денег на внука, она сняла скромное жилье за городом и наняла служанку.

Тогда же она вместе с отцом посетила театр, где шел спектакль, поставленный по ее "Франкенштейну".

Мэри не переставала ждать, что в один из дней монстр снова проявится в ее жизни, а пока она составила сборник стихов Шелли и отдала его в печать. Но когда книжка вышла и она покупала газеты, надеясь прочитать рецензии, неожиданно принесли письмо от свекра. Сер Тимати Шелли был взбешен новой книгой покойного сына и теперь ставил Мэри условие: он не выдаст на содержание внука ни пенни, если еще хоть одно стихотворение Перси будет опубликовано. Кроме того, сер Тимати Шелли требовал, чтобы Мэри оставила попытки не только издавать произведения Шелли, но и когда-либо писать его биографию или воспоминания о нем.

Понимая, что денежная помощь сыну — это постоянный доходов то время как гонорары за разовые публикации — вещь временная, Мэри была вынуждена расторгнуть договор с издателем, выплатив убытки. Так что разойтись успели только 309 экземпляров.

Мэри оказалась на распутье, она планировала серьезно заняться литературным наследием Шелли, но теперь это дело могло подождать. Работы никто не предлагал, а для того, чтобы начать писать самой, нужен какой-то толчок, что-то такое, что могло бы захватить ее целиком, идею, которая заставила бы ее утихающий огонек разгореться с новой силой.

Такой толчок она неожиданно получила. Газеты сообщили, что 19 апреля 1824 года умер лорд Джордж Гордон Байрон, тридцати семи лет, а Шелли было всего-то тридцать. Как же рано умирают поэты! Странно, что под воздействием смерти Байрона к Мэри пришел сюжет фантастического романа "Последний человек", написанный в жанре антиутопии.

Такое понятие, как "утопия", впервые было предложено читателю Томасом Мором в заглавии его трактата "Весьма полезная, а также занимательная, поистине золотая книжечка о наилучшем устройстве государства и о новом острове Утопия", вышедшая в свет в 1516 году. В дальнейшем значение термина изменилось, сначала он обозначал идеальную придуманную страну, теперь же его знали как еще и литературный и политический жанр. То есть утопические произведения, описывающие идеальное государство.

Что же касается термина "антиутопия", которого в то время еще не существовало, тут дела обстояли следующим образом: впервые жанр, еще не имеющий в то время названия, возник в год, когда Мэри Шелли издала своего "Франкенштейна", а именно в 1818 году Джереми Бентам издал памфлет "План парламентской реформы", в котором впервые использовал термин "какотопия" ("воображаемое худшее правительство") в прямом противопоставлении "утопии" ("воображаемому наилучшему правительству").

Тем не менее термин "какотопия" не прижился, хотя основа новому направлению в литературе была положена. Через некоторое время появился другой термин — "дистопия", обозначавший "несчастную страну", впервые его употребили Гленн Негли и Макс Патрик в составленной ими антологии "В поисках утопии", но это произошло уже в XX веке. Что же до Мэри, она и понятия не имела, что снова опередила свое время теперь уже на двести лет!

Мэри Шелли писала фантастический роман, действие которого происходит в 2100 году. Человечество практически в полном своем составе уничтожено чумой, и некто Лайонел оказывается последним человеком на Земле.

Лайонел рассказывает о борьбе с чумой и о смерти всех своих знакомых. Кстати, один из персонажей романа умирает во время войны в Греции. Явная отсылка к Байрону. По мнению Мэри, мировое поветрие, от которого так и не смогли найти лекарство, буквально за несколько лет уничтожило людей на Земле.

Современники изругали новый роман Мэри Шелли, вышедший в трех томах. По их мнению, в мире просто не могло возникнуть заразы, способной охватить весь мир. Наш читатель понимает, что гениальная мадам Шелли, не будучи врачом, сумела предсказать подобное развитие событий.

В это время Мэри сводит знакомство с Томасом Муром, встречи с которым и разговоры о литературе, а также о людях, которых они оба хорошо знали, хотя бы отчасти восполнили ей еще одну потерю. Нет, ставшая вдовой в один день с ней Джейн Уильямс не умерла, а просто выходила теперь замуж за Томаса Хогга, от которого ждала ребенка.

Мэри была готова поздравить подругу, но тут же натолкнулась на лёд отчуждения. По словам Джейн, с самого начала их знакомства она тяготилась обществом Мэри Шелли, с которой теперь не желала иметь ничего общего.

Вот тебе раз! А как же тогда они жили в одном доме, все время общаясь?

Решив, что Джейн до сих пор зла на Перси, из-за которого стала вдовой, Мэри вскоре убедилась, что в своих суждениях мерзавка не только не обвиняет Перси, но и достаточно непрозрачно намекает на наличие интимной связи между ними. Мало этого, теперь, упоминая о погибшем поэте, она все чаще рассказывала о том, каким покорным становился ради ее любви и ласк Шелли и какое поистине удивительное влияние она на него имела.

"Моя подруга оказалась предательницей. Так вознаградили меня за четыре года преданности", — писала раздосадованная Мэри. И что эта Джейн вообще себе позволяет: быть замужем за одним, при этом крутить роман со вторым и потом, когда и мужа, и любовника не стало, быстро переключиться на третьего!

Глава 22

НОВЫЕ НАДЕЖДЫ

Негодуя на поведение бывшей подруги, Мэри было сосредоточилась на общении с Муром, теперь она желала как можно больше времени проводить среди лондонской богемы, завести новые знакомства, работать, бегать по издательствам или даже перебелять тексты. Сидя в глуши, хорошо писать, но, чтобы тебя издавали, нужно все время находиться в центре событий, держать руку на пульсе.

Драматург и актер Пейн, влюбившись во вдову Шелли, постоянно посылал ей билеты в театр. Живи они в Лондоне, Мэри была бы рада хоть каждый день ходить в театр, но, для того чтобы приехать из деревни, в которой она проживала, требовались силы, средства и терпение. Леди Шелли не имела собственного выезда, что же до дилижанса, для того, чтобы сесть в эту карету, нужно было подняться засветло, так как дилижанс отправлялся от станции ранним утром. Потом, доехав до Лондона, нужно было снять комнату, где можно будет оставить свои вещи и переодеться перед вечерним спектаклем. Впереди целый день, и его необходимо чем-то занять, и, наконец, посетив театр, нужно было вернуться в гостиницу, где, переночевав, быть готовой на следующее утро тронуться в обратный путь. Весьма хлопотное путешествие, тем более если проделывать его совершенно одной.

И все же время от времени она решалась на такую прогулку, просыпаясь с первыми петухами, Мэри привычно привязывала к своей обуви деревянные подошвы, которые после оставит под сидением дилижанса, еще не хватало опозориться в Лондоне, показавшись в такой неказистой обуви, от которой за версту разит дремучей деревней.

После тишины деревенской жизни город ошеломлял скоплением народа, мельканием зонтиков, шляпок, новых причесок, фасонов платьев и туфелек. Дух захватывало от такого контраста. Мэри специально выбирала себе место у окна и всю дорогу любовалась проплывающими мимо пейзажами, пытаясь вобрать их в себя во всех мельчайших подробностях. Еще совсем недавно с мужем она путешествовала из города в город, из страны в страну. Теперь ее путешествия менее грандиозные, но госпожу Шелли радует сама возможность выбраться из дома, где она, неделями не думая, как выглядит, во что одета, самозабвенно корпит над рукописью. Да, она любит свое дело и ни за что на свете не променяла бы его ни на что другое, но, для того чтобы она могла писать, ей необходимо получать новые впечатления, которые она теперь готова выжимать из чего угодно, пусть даже из этих недолгих поездок с сидящими на соседних сидениях скучными людьми, с которыми ей даже не о чем поговорить. Но сегодня она наконец будет вознаграждена за вынужденное одиночество и дорожную скуку, уже вечером все изменится, и она окажется в дивном мире театра, где, возможно, встретит кого-нибудь из знакомых. А еще раньше она сможет посетить несколько книжных магазинов и наверняка приобретет там что-нибудь для себя и для Перси Флоренса. Чем не приключение? Отличное во всех смыслах этого слова приключение, о котором потом можно будет вспоминать.

Дилижанс останавливается в соседних деревнях, поджидая заранее приобретших билеты пассажиров. Эти остановки могут быть достаточно краткими, а могут затянуться на час или даже больше. К примеру, возница давно привык забирать у определенной деревни торговца шёлком или по определенным дням отправляющуюся на уроки живописи или музыки в Лондон дамочку. Обычно она опаздывает минут на тридцать, но вот сегодня пассажирки нет, и кучер ходит вокруг дилижанса, в волнении похлопывая себя хлыстом по голенищу сапога, досадуя на свою постоянную пассажирку. Час задержки — обычное дело. Для Мэри даже к лучшему приехать в более позднее время, так как ей все равно придется гулять по городу. Конечно, она может отправиться к отцу и все это время провести за разговорами с ним или за чтением у него в магазине, но тогда прощай, приключение! Стоило ли выезжать в город, чтобы все время сидеть дома? Нет, к отцу она приедет перед спектаклем, чтобы выложить покупки и переменить платье, а день использует по-своему. Например, попытается представить Лондон как какой-то незнакомый или малознакомый ей город, в который она, отважная путешественница, прибывает из-за границы.

Мэри опирается обеими руками об окошко почтовой кареты, позволяя свежему летнему ветру играть с лентами на чепце.

У заставы дилижанс останавливается. Пассажиры на неудобных сидениях переобуваются, слышны кряхтения и приглушенные разговоры, Мэри надевает относительно новые перчатки, предназначенные как раз для такого выхода, в этих поездках она старается брать с собой шаль, вещь во всех отношениях удобную, если в карете холодно, в нее можно запахнуться, если тепло, скинуть с плеч.

И вот он — Лондон — подковы коней звонко стучат по грязной мостовой, ободья колес визжат, когда карета ехала по проселочной дороге — временами можно было читать книгу или спать, такой ровной она была, но в городе сразу же начинались стук и грохот, но именно это нравилось Мэри, так как все эти звуки являлись некой увертюрой перед ее встречей с родным городом.

Несмотря на все задержки, они приезжают еще очень рано. Город только пробуждался. Еще только-только начинают открываться магазины, но еще не для посетителей, торговцы вытирают прилавки, выкладывая на них все необходимое. Разносчики товара со своими коробами и корзинами быстро снуют по поручениям.

С собой Мэри взяла немного еды, но сейчас ей хочется выпить чего-нибудь горячего, поэтому она устремляется вместе с остальными пассажирами в трактир "Виргиния", где заказывает себе кружку чая и кусок пирога. Чашка кофе 5 пенсов — дорого. Зато тут же можно купить целых четыре сандвича с ветчиной и стакан хереса, заплатив за этот набор всего два. Другой набор — чайник чая на три чашки, шесть ломтиков хлеба с маслом, горячая булочка и две сдобные лепешки — всего десять пенсов, плюс два пенса официанту, и получается шиллинг. В те дни, когда она отправлялась в Лондон с сыном, подобный завтрак был для них в самый раз.

При трактире есть и номера, в которых можно отдохнуть, но она уже решила ехать к отцу и теперь устраивается в уголке, подальше от других посетителей. С одной стороны, трактир не то место, куда может отправиться женщина тем более без провожатых, но тут другое дело — трактир обслуживает пассажиров дилижансов, а это мужчины, женщины, дети. В такой разношерстной компании найдется местечко и для одинокой пассажирки. Мэри уже много раз останавливалась здесь и имела возможность все как следует рассмотреть. Огромная конюшня, где лошадей покормят и отведут в стойла, если карета должна продолжить путь, здесь могут поменять лошадей, дав свежих. Наверху, буквально над обеденным залом и конюшней, маленькие комнатки для тех, кто желает задержаться на короткое время. Многие приезжают в город по каким-то своим делам, например, подать прошение, отвезти или забрать заказанный товар, да и мало ли что еще. К чему снимать большой номер со всеми удобствами, когда человеку всего-то и нужно, что сменить дорожное платье на более приличествующее случаю да поваляться пару часов после обеда?

Во дворе трактира клюют овес рыжие и белые курочки, между ними важно расхаживает красивый важный петух, а во дворе чего только нет, под каретным навесом или прямо под открытым небом стоят тележки и повозки коммивояжёров, брошенные здесь, пока их хозяева трапезничают или спят наверху.

Конечно, Мэри хотела снова жить в Лондоне, но денег, которые высылал Тимоти Шелли, ей бы не хватило даже на меблированные комнаты. Конечно, она могла присмотреться к Пейну, молодой человек восторгался ее красотой и грацией и при каждом удобном случае умолял ответить ему взаимностью, но Мэри твердо решила не выходить больше замуж. Что же до Пейна, она не находила в нем ничего такого, что могло бы ее заставить изменить раз принятому решению. Она относилась к актеру как к доброму другу, но не как к любовнику или будущему мужу.

— Когда же ваше сердце дрогнет? — однажды не выдержал ее холодности Пейн.

— Когда оно встретит человека не менее гениального, чем Шелли, — напрямую ответила Мэри. И что же, буквально в следующую встречу Пейн познакомил ее с писателем Вашингтоном Ирвингом, старше ее на четырнадцать лет. Ирвинг был более известен, чем Шелли. Вот это вызов!

В своем желании устроить жизнь вдове Шелли Пейн пошел дальше, чем того следовало, во-первых, прикладывал к своим письмам к Мэри копии, снятые им же с писем к нему Ирвинга, во-вторых, показывал копии своих любовных писем к Мэри Ирвингу и, в-третьих, копировал письма Мэри к нему, подчеркивая в них места, относящиеся к самому Ирвингу, и в свою очередь пересылая их Ирвингу.

Тем не менее страсти так и не вспыхнуло, так как Мэри и Вашингтон были практически лишены возможности личных встреч. Однажды Мэри сказала Пейну: "Что касается моего любимца Ирвинга, то наше знакомство крепнет с допотопной скоростью. Я где-то читала, что посещать людей раз в год, а то и в два было в обычае у наших праотцов. Увы, я опасаюсь, что если даже церковь нас соединит наконец обетом, то не иначе как под примирительную фразу, что общий возраст жениха с невестой дошел до безопасной цифры 145 лет и 3 месяца". Пейн пригрозил ей, что перескажет это Ирвингу, и тут она взмолилась: "Не ставьте меня в смешное положение в глазах того, к кому я расположена и отношусь почтительно. Передайте мою любовь, конечно, платоническую, Ирвингу".

В общем, ничего не получилось, а Пейн в 1832 году отбыл в Америку.

Еще до этого, в 1828 году, Мэри заразилась оспой и три недели не могла выйти на улицу, стыдясь своего вида. Интересно, что именно в это время ею увлекся молодой поэт и переводчик Проспер Мериме, на шесть лет моложе Мэри. "Что вы скажете про одного из умнейших людей Франции, поэта и молодого еще человека? — писала Мэри своей знакомой. — Ему пришла фантазия заинтересоваться мной вопреки прикрывшей мое лицо маске. Весьма занятно было впервые за всю жизнь разыгрывать страшилище, еще занятней слушать — вернее, не слушать, а ощущать, что не в одной красоте счастье и я чего-то стою и без нее".

Вскоре пылкий Мериме признался Мэри в любви и попросил ее руки письмом, но Мэри вернула ему письмо с припиской, что, если она примет его страстное предложение, в дальнейшем, он пожалеет о своем поступке.

Отбив и эту атаку, Мэри должна была вступить в новое сражение — на этот раз с вернувшимся в Англию Трело-ни, который страстно мечтал написать биографию Шелли и просил Мэри передать ему имеющийся у нее архив. Но Мэри, прекрасно понимала, что, уступив Трелони, она рискует оставить своего сына без поддержки деда, и отказала. Трелони обиделся, и Мэри пришлось заглаживать вину перед ним, посылая ему одно за другим нежные письма, пока Эдвард не простил и не попытался вникнуть в ее доводы. Чтобы восстановить прежние добрые отношения, Мэри взяла на себя хлопоты по изданию книги Трелони "Приключения младшего сына". С этим она преуспела, и роман вышел в 1831 году. Не зная, как правильнее выразить леди Шелли свое восхищение и любовь к ней, Трелони огорошил ее предложением выйти за него замуж. "Нет, я никогда не выйду ни за Вас, ни за кого другого. На гробовой доске напишут "Мэри Шелли". Почему, спросите Вы. Трудно сказать. Разве только потому, что это такое красивое имя, и даже если бы я годами себя уламывала, мне недостало бы дерзости сменить его". На это Трелони ответил: "Трелони — тоже хорошее имя и звучит ничуть не хуже, чем Шелли".

"Я никогда не буду носить имя Трелони, — ответила Мэри. — Я не так молода, как в ту пору, когда Вы встретили меня впервые, но не менее горда. Мне нужна вся привязанность, все самозабвение любви, но еще больше я нуждаюсь в теплом покровительстве того, кто покорит меня. А Вы принадлежите всему женскому полу целиком, и Мэри Шелли никогда не будет Вашей".

Все это время Мэри озабочена мыслью найти себе гарантированно оплачиваемую работу, при которой она могла бы отказаться от помощи свекра и всерьез заняться наследием Шелли. Она должна была писать и получать за это деньги. К тому времени как Мур познакомил ее с владельцем издательского дома Джоном Марри, она уже была готова писать на любую тему, лишь бы войти в так называемую писательскую обойму и получать регулярные заказы.

Покопавшись вместе в темах, которые были бы интересны издательству, они останавливаются на биографических и критических очерках об итальянских, испанских и французских писателях для "Кабинетной энциклопедии". Это была интересная работа, но она требовала точности. Невозможно писать для энциклопедии в вольном жанре или снабжать статьи об известных людях домыслами или собственным мнением. Поэтому Мэри приходится проводить много времени в библиотеках и архивах. В этой работе проявляется ее потенциал ученого, помноженный на страсть исследователя.

Мэри Шелли уже исполнилось тридцать пять лет, она была состоявшимся писателем с невероятным кругозором, отменной памятью и изумительной работоспособностью.

Устроив сына в Харроу, где он учился как своекоштный ученик, то есть мальчик приходил в школу на занятия, но не жил в ней, как большинство других учащихся. Мэри снимает домик в деревне недалеко от школы. Это удивительно красивые места, первое время она провожала сына на занятия, пока не поняла, что дорога вполне безопасна и Перси Флоренс не заблудится. Их дом находился на небольшом пригорке, идя по дороге между стволов могучих дубов, которые поднимались из земли по обе стороны дороги, так что складывалось ощущение, что когда-то давно они были высажены здесь и первое время представляли очаровательную дубовую аллейку. Теперь же огромные и величественные дубы протягивали путешественникам крепкие в сломах суставов ветви, и ветерок шелестел в пронизанной солнцем листве.

В это время Мэри пишет роман "Лодор". Опять в ход идет то, что Мэри хорошо знает. Лорд Лодор приезжает в Америку вместе со своей дочерью Этелью. Но вскоре погибает на дуэли. Девушка вынуждена вернуться в Лондон, где влюбляется в Эдуарда Вильерса, неудачника, живущего под страхом долговой тюрьмы. Ей нетрудно рассказать, что значит все время бегать от кредиторов, жить в гостиницах и меблированных комнатах, слишком свежи были воспоминания, связанные с первыми годами жизни вместе с Шелли. Далее героиня, росшая без матери, случайно находит свою мать и узнает, что именно она являлась тайным ангелом-покровителем, спасающим ее из любых неприятностей. Тоже отчасти автобиографическое описание.

"Лодор" понравился читателю и принес Мэри средства к существованию и уверенность в завтрашнем дне и своих способностях. Теперь перед Мэри Шелли стояла новая высокая задача — покорить высший свет Лондона, представ перед ним не только вдовой Шелли и автором "Франкенштейна", но и известной писательницей, произведения которой можно найти среди удачных новинок на прилавках книготорговцев, и что самое главное, матерью Перси Флоренса Шелли, будущего баронета. Сама Мэри могла бы продолжать привычный образ жизни, до самой могилы прозябая в безвестности, но ее единственный сын был обязан со временем занять полагающееся ему по рождению место. В противном случае он мог бы в один прекрасный день озлобиться на мать за то, что по ее милости он лишился общества деда, который был готов помочь ему выйти в люди.

Мэри желала для своего сыночка, чтобы тот сделался своим в высшем свете, чтобы стал баронетом и единственным наследником обширных владений своих предков. Разумеется, для Мэри, которая все время общалась с известнейшими литераторами, среди которых было немало аристократов, было бы более лестно видеть своего сына среди людей-искусства, но могла ли она ввести туда Перси Флоренса, вовсе не обладающего никакими талантами? Даже если бы и ввела, вряд ли бы он продержался там достаточно долго. "Ему недостает чувствительности, впрочем, должно быть, мою было не легче обнаружить, чем его, вот разве миссис Годвин открыла очень рано мою чрезмерную романтическую привязанность к отцу", — характеризует Перси Флоренса, или скорее, оправдывает его полное несоответствие своим идеалам Мэри.

Поэтому Перси Флоренс должен был стать своим в светском обществе, внуком баронета, молодым человеком с образованием и состоянием, чтобы он мог жениться на девушке того же круга.

Мальчик очень походил на своего деда и прадеда, и в нем не было ни одной черты от Перси, ничего воздушного, — романтичного, героического. Он был крупным, по-своему красивым. Так же, как отец, обожал ходить под парусами. Перси Флоренс был хорошим спортсменом, но при этом не любил читать и никогда даже не пытался писать. Впрочем, это был почтительный сын, который в дальнейшем женится на правильной женщине своего круга и будет жить по средствам, никогда не делал долгов, словом, для менее требовательной и менее ждущей от своего отпрыска матери, Перси Флоренс был бы идеалом сына. Но Мэри упорно продолжала ждать, что в их с Шелли отпрыске проявится хоть какой-нибудь талант, потому она и выбрала Харроу, где в то время были лучшие преподаватели. Но чуда так и не произошло. Возможно, именно поэтому чудовище наконец перестало преследовать Мэри, и она только изредка замечала его краешком глаза.

В 1836 году умер Годвин. Дочь преданно ухаживала за ним и настояла на том, чтобы отца согласно его последней воле похоронили рядом с Мэри Уолстонкрафт. А после сама же составила прошение к властям, чтобы назначили пенсию его вдове.

Будучи уже на смертном одре, Годвин передал дочери свой последний труд "Разоблачение духа христианского учения", но в то время Перси Флоренс как раз должен был закончить образовательный курс в Харроу и перейти в Тринити — колледж при Кембридже, и Мэри была вынуждена пренебречь последней волей отца ради будущего своего сына. А действительно, много ли шансов у юноши поступить в престижный колледж во время скандала, связанного с его матерью и дедом? Не просто скандала, а скандала, связанного с оскорблениями Бога и церкви?

Впрочем, она не оставляла планов когда-либо издать это произведение, к которому составила подробные комментарии. Для умершего Годвина время, когда его последний труд увидит свет, уже не имело значения, Мэри же должна была во что бы то ни стало поднять сына.

Но не следует думать, будто бы Мэри Шелли целиком и полностью образумилась, утратив дух бунтарства. В тайне от всех и, главное, от Тимати Шелли она подготавливала к печати стихи Перси. Разумеется, Мэри страшилась потерять его покровительство, но за годы своего вдовства она уже достаточно окрепла как писатель и в случае чего могла продолжать оплачивать колледж для сына сама, да и дела баронета Шелли нынче были таковы, что он не имел права разбрасываться законными внуками за отсутствием других наследников.

Новую книгу Перси Биши Шелли нельзя было окрестить очередном томиком его стихов. Мэри снабдила тексты мужа своими комментариями и биографическими сюжетами, рассказывая о жизни этого замечательного поэта. При этом она отдавала себе отчет в том, насколько крамольными подчас были эти стихи, но опять же, стихи не проза, нужно иметь особенное восприятие для того, чтобы читать стихи так же, как мы читаем прозаический текст, страницу за страницей, главу за главой. И если книга Годвина, написанная прозой, мало чем отличается от того, как если бы автор явился пред читателем сам и произнес все то же самое, смотря ему в глаза. Со стихами происходит некая метаморфоза, завораживает ритм, запутывают образы, подчас читатель слышит музыку стиха, не отдавая себе отчета в том, о чем, собственно, говорил поэт. Для большинства стихи, как легкие облачка, на которых, конечно, можно увидеть картины, но это иллюзия, а не реальность. Так же, как опера или балет, даже рассказывающие об известных событиях, имеют мало общего с реальностью, так как пропитаны иллюзорностью и рассказаны языком условностей. Говоря более простым языком, массовый читатель, получивший в один день прозаическую книгу об атеизме и поэтическую, пропитанную той же самой идеей, признает более крамольной первую. Проза более конкретна.

Потом издатель предложил убрать из "Королевы Мэб" шестой раздел, в котором было много атеизма. "Я не одобряю атеизм, но не хочу кромсать оригинал", — писала Мэри Хенту, спрашивая его совета. Но после все же была вынуждена согласиться на сокращение.

Интересно, а как бы поступил Перси, будь он теперь жив? Неужели все так же продолжал отстаивать свои прежние идеи, отказываясь резать произведение, написанное в далекой юности? Если бы Перси не утонул тогда, если бы он продолжал жить, скорее всего, теперь его стихи изменились бы, все ведь меняется. Творец, если, конечно, он действительно творец, а не простой ремесленник, не может всю жизнь писать одинаково. Доживи Перси до этого времени, он бы путешествовал, читал, занимался переводами, изучал новые языки — под воздействием всего этого невозможно не измениться, а изменившись, человек уже не станет на сто процентов отстаивать произведения, написанные на заре его жизни, так как уже и сам замечает их несовершенства. В результате издатель убрал посвящение Херриет и первые строки поэмы, и что же, это сразу же вызвало едкую критику друзей Шелли, которые обвиняли в сокращениях Мэри, не желающую, чтобы в книгах ее великого мужа упоминалась его первая жена.

Работа получилась более тяжелой, чем Мэри представляла ее себе вначале. Воспоминания, которые теперь лились через нее, растравляли душу, снова и снова напоминая ей о невосполнимой утрате. В результате Мэри заболела, слабость, жар, частые потери сознания. Снова и снова в комнату к ней заглядывало уставшее ждать плодов ее труда чудовище. Уже несколько лет она думала, что монстр оставил ее, а если и появляется, то только чтобы удостовериться, что в ее жизни все по-прежнему. Теперь же демон сидел возле ее кровати, щупал огромной мозолистой рукой ее мокрый от пота горячий лоб. Должно быть, он тоже опасался, что Мэри утратит рассудок и тогда уже не сможет служить ему. В такие моменты она просила его покончить с ее жизнью, пока она еще в своем уме и не превратилась в пускающую слюни старую дуру.

Болезнь тянулась, то ввергая свою жертву в пучину забытья, то выбрасывая ее на поверхность в поту и слезах, когда кризис миновал и Мэри пошла на поправку, она узнала, что издатель выпустил второе издание "Стихотворений" Шелли, где было напечатано: "По моей просьбе в этом издании воспроизводятся опущенные фрагменты и названия "Королевы Мэб"".

После выхода стихов Шелли с комментариями Мэри Тимоти Шелли не отнял у нее пособия, так что она могла успокоить свою совесть: она не пожертвовала благополучием сына ради памяти его отца. Но тут же на Мэри свалились новые беды: Хогг, который когда-то добивался ее любви, и Трелони, также мечтавший на ней жениться, вдруг начали свой крестовый поход против Мэри, проклиная ее деятельность в прессе и забрасывая их общих друзей письмами "с разоблачениями" преступной деятельности леди Шелли.

Все это было больно и обидно, но Мэри умела держать удар, Перси Флоренс закончил колледж и теперь учился в Кембридже, Мэри готовила к публикации прозу Шелли, все пришлось редактировать, так как издатель просто не принял бы крамольных текстов, надеясь, что когда-нибудь удастся напечатать их полностью.

Глава 23

МЭРИ И ДОБРЫЕ ПОСТУПКИ

Когда Перси Флоренс достиг совершеннолетия, Мэри в первый раз повезла его за границу. А старый Тимати Шелли повысил содержание внука, понимая, что запросы молодого человека отличаются от запросов подростка.

И вот Мэри снова на борту корабля, на море прекрасная погода, и она открыта всему новому, неизведанному, интересному. "Как я ни устала, нужно отметить этот вечер, один из немногих примиряющих, целительных. Лондон угнетает заботами, разочарованиями, недугами, всё вместе так удручает и раздражает меня, что родник блаженных грез во мне почти заглох. Но в такую ночь, как нынешняя, он снова оживает. Морская гладь, ласкающий ветерок, серебряный серпик нового месяца на западной части небосклона. В природе — тихая минута, которая пробуждает мысль о Боге, о полном покое". После этой поездки Мэри написала и опубликовала "Странствие по Германии и Италии". В это путешествие мать и сына сопровождали двое друзей Перси Флоренса по Кембриджу, которых Мэри пригласила, дабы сын не чувствовал себя ущемленным, лишившись общества сверстников.

Подавленность не так уж часто докучала ей во время этой поездки, она вообще легко чувствовала себя с молодежью. Один раз из-за опоздавшего денежного перевода ей пришлось задержаться в Милане, а трое молодых людей поехали вперед. По этому поводу она записала: "Когда я догнала своих юных спутников, миновала Женеву, я очутилась в местах, где жила в былые годы, и узнавала их, проявляя истинные чудеса памяти. Вот мне стали попадаться на глаза места, где я была, когда шагнула прямо в жизнь из детства. Здесь, на берегах Женевского озера, стояла вилла Диодати, а рядом — наше скромное жилище, лепившееся к самой воде. Там были террасы, виноградники, среди которых пролегала верхняя тропинка, была и маленькая бухта, куда причаливала наша лодка. Я могу легко указать и назвать тысячи мелочей, которые тогда были привычны, а потом позабылись, но сейчас встают передо мной вереницей воспоминаний и ассоциаций. Талия, что жила здесь когда-то. Даже малое мое дитя, в котором полагала я тогда надежду грядущих лет, скончалось — ни один из ростков тогдашних моих надежд не развернулся в зрелый цвет; буря, немощь и смерть налетели и сгубили все. Сама еще совсем ребенок, я оказалась в положении умудренной тяжким опытом матроны. Мое дальнейшее существование было всего только бесплотной фантасмагорией, а тени, собравшиеся вокруг этого места, и были истинной реальностью".

Итак, она оказалась там, где когда-то был зачат и начал вызревать замысел главной книги своей жизни "Франкенштейн, или Современный Прометей". Но чудовище не стремилось обнаружить себя, хотя Мэри ощущала его присутствие.

Когда Перси Флоренс окончил университет, они отправились в свое второе совместное путешествие, Мэри хотела свести сына с художественным бомондом Италии, с людьми, которых она знала лично, надеясь, что, возможно, знакомства с незаурядными людьми своего времени пробудят скрытые таланты ее сына. На этот раз Перси Флоренса сопровождал его друг по Тринити-колледжу начинающий писатель Александр Эндрю Нокс, а в Дрездене к их компании присоединился молодой музыкант и композитор Генри Хью Пирсон.

Нокс отличался субтильной внешностью и весьма расстроенным здоровьем, и Мэри по-матерински опекала его, Пирсон представлял собой неуживчивый, но яркий талант — людьми этого типа она хотела бы окружить своего сына. Но как скоро выяснилось, и писатель и музыкант умели интересоваться только собой, всегда и везде выставляя на первый план себя, любимых. Оба гостя относились к Мэри и ее сыну как к публике, которая должна, нет, обязана терпеть все их капризы, радуясь уже тому, что два гения позволяют дышать с ними одним воздухом.

Наконец во Флоренсии Пирсон нашел себе другую компанию, побогаче и попокладистее, и вскоре его примеру последовал юный Нокс, поэтому все с облегчением вздохнули.

В этой истории удивляет не столько желание Мэри опекать всех маленьких и несчастненьких. Поистине, огромного удивления достойно поведение ее дородного, не обремененного излишним интеллектом или замашками гения сына: Перси Флоренс не только ездил по разным городам со своей матерью, везде и всюду выказывая ей уважение, но и терпел ее странности, например приглашение в их компанию других людей, которых она кормила и развлекала на протяжении всего пути. Он не возражал, когда она тратила на этих гостей деньги, которые вполне могли бы пойти на его и только его развлечения. Терпел выкрутасы пришельцев, которых мама держала при себе на том основании, что последние были гении, на которых ему, сыну двух писателей, следует равняться.

Перси Флоренс позволял таскать себя по гостям и литературным салонам, которые ему были не интересны, и запросился домой лишь после того, как узрел в газете фотографию управляемого воздушного шара (дирижабля), который журналисты называли воздушным кораблем. Перси тут же запросился домой, но Мэри еще не была готова прерывать путешествие.

В результате было принято решение, что Флоренс возвращается в Лондон один, в то время как Мэри заедет в Париж и поживет какое-то время у Клэр. Как выяснилось достаточно скоро, это был ошибочный шаг, потому что, когда сначала уехали два "дорогих мальчика" и потом не менее дорогой и нуждающийся в мамином внимании Перси Флоренс, Мэри нашла себе нового питомца — итальянца Гаттески — молодого вертопраха без определенного занятия, но с четкими устремлениями ничего не делать и жить припеваючи. Мэри было сорок восемь, горести и лишения почти лишили ее красоты, но она вдруг влюбилась в удивительного итальянца, то и дело подсовывая ему деньги, делая подарки, так что, когда у нее закончились собственные средства, она, не задумываясь ни о чем, одолжила двести фунтов у сестры, дабы передать их отчаянно нуждающемуся Гаттески.

Со стороны это увлечение женщины в возрасте мальчишкой и авантюристом не могло не вызвать смешков и желания показывать на них пальцем, Но Мэри не хотела слышать. Она так устала от своего вдовства, так давно не имела возможности служить настоящему гению, ведь никто из тех, кто когда-либо расточал ей комплименты, пытался затащить в постель или связать ее узами брака, не был гением, в то время как Гаттески, о котором теперь ничего неизвестно, был! По крайней мере, внешне.

Не зная, как еще можно помочь отчаянно нуждающемуся, но не желающему ударить палец о палец Гаттески, Мэри советовалась с Клэр, умоляя послать к тому свою горничную учиться итальянскому, разумеется, Мэри обещала тайно оплачивать эти уроки. Таким образом "гений" мог бы честно зарабатывать себе на жизнь, не чувствуя, что кому-то обязан.

Поняв, что госпожа Шелли созрела настолько, что готова отдать ему последнее и, возможно, даже запустить руку в наследство своего сына, Гаттески начал заводить речь о женитьбе. Но тут вдруг, как черт из бутылки, на горизонте возникла герцогиня Сассекская и Гаттески моментально переключился с вдовы известного поэта на даму, богатство которой не шло ни в какое сравнение с тем, что могла ему дать автор "Франкенштейна".

Мэри вернулась домой, и тут же ей сообщили о смерти Тимати Шелли, так что она не могла чувствовать злости по поводу коварного изменщика. Нужно было действовать: "Помоги нам, Боже! Бремя наследственных выплат, долгов и прочих обязательств, лежащих на имении, так велико, что, если мы получим две тысячи фунтов годовых, мы будем почитать себя счастливцами. Мой бедный Перси совершенно разорен", — писала Мэри Клэр.

Конечно, все эти годы они ожидали куда большей суммы, но до "разорен" тут было определенно далеко. Уже то, что Перси Флоренс унаследовал титул баронета, было огромным плюсом. Кроме того, они получили достаточно обширные земляные владения и капитал, управлять которым совершенно не умели.

Долгие годы ожидая, когда же кошмарный свекор уже покинет бренный мир, Мэри мечтала, как когда-нибудь сделается наследницей огромного состояния. Понимая, что рано или поздно это произойдет, Мэри имела несчастие обещать денежную помощь всем, кто когда-либо оказывал помощь ей. Издателям, печатавшим произведения Шелли, или журналам, которые она собиралась поддерживать, как только ее обожаемый сын войдет в права наследования. Она стремилась помогать всем и каждому, в мечтах открывала благотворительные фонды и на собственные средства поддерживала деятельность многих достойнейших учреждений, заботящихся о сиротах, больных или несчастных. Теперь все эти господа писали к ней или нетерпеливо стучались у ее порога, требуя обещанного.

И вот однажды в ворохе писем Мэри обнаружила наконец знакомый почерк. Изменщик Гаттески снова вспомнил о своей Мэри. Неужели он понял, что леди Шелли — его единственная любовь, бросил герцогиню и теперь умоляет принять его и не гневаться?

Дрожащими пальцами Мэри разорвала конверт и… какое-то время не понимала смысла написанного.

Змея укусила, когда Мэри меньше всего этого ожидала. Коварный итальянец уведомлял леди Шелли о своем намерении издать все ее к нему письма. В том случае, если леди Шелли желала предотвратить подобную огласку, она должна была внести указанную ниже сумму не позднее…

Мэри казалось, что земля уходит у нее из-под ног. "Я и впрямь посрамлена — я вижу все свое тщеславие, глупость и гордыню. Я еще могу простить себе доверчивость, но не полное отсутствие здравого смысла; совесть не дает мне покоя. Если мое безрассудство обернется неприятностями для тебя, не приедешь ли ты сюда? Мой дом и мое сердце открыты для тебя. Удар был так ужасен для твоего имени и для моего, и для имени моего сына, прежде всего потому, что невозможно не сознавать: мы в руках у негодяя…", — писала Мэри сестре Клэр.

С одной стороны, она, конечно, могла открыть все сыну, и тот раздобыл бы нужную сумму, но все знают, что шантажист никогда не прекращает шантажировать, и после первой платы неизбежно идет вторая, за ней третья…

Как говорится хороший шантажист — мертвый шантажист. Но Мэри и подумать не могла о том, чтобы лишить кого-то жизни.

И тут на помощь неожиданно явился юный Александр Эндрю Нокс, который взял на себя хлопоты отправиться в Париж и выкрасть опасные письма. Как? Об этом он молчал. В дорогу Мэри выдала ему огромную сумму, дабы мальчик ни в чем не нуждался на этом опасном пути. В конце концов, до сих пор она знала Нокса как молодого и весьма амбициозного писателя и даже не предполагала, что тот вдруг сойдет со своего пьедестала и бросится ей на помощь.

Первое, что сделал Александр Эндрю Нокс, явившись в прекрасную столицу Франции, навел справки относительно Гаттески и выяснил, что того вполне можно привлечь как неблагонадежного субъекта, к тому же иностранца, таких легче легкого обвинить в шпионаже. И, не смотря на то что, благословив его на подвиг, Мэри умоляла ни в коем случае не опускаться до доноса, Нокс направил свои стопы к дому префекта парижской полиции и, протянув тому рекомендательное письмо от бывшего суперинтенданта полиции Вильсона, его родного дедушки, изложил суть дела, после чего вручил полученную от Мэри сумму, так что, если письмо дало понять префекту, что перед ним надежный человек, рекомендованный английской полицией, деньги подтвердили серьезность его намерений.

К квартире Гаттески тут же были отправлены жандармы, итальянца арестовали, после чего провели обыск и опечатали все бумаги задержанного. Далее префект благородно предложил Ноксу первому осмотреть добычу и забрать все, что тот пожелает, и тот, немного покопавшись, действительно обнаружил и изъял письма Мэри, после чего они расстались, оставшись довольными знакомством.

"Разве Нокс не умница? Трижды умница! Я все еще боюсь поверить, что дело кончилось хорошо и мои письма, мои дурацкие, бессмысленные письма спасены", — написала в дневнике Мэри, едва ее ставленник передал ей пачку, перевязанную розовой ленточкой писем.

Но едва Мэри получила от Нокса свои неосмотрительные послания, к ней обратился следующий шантажист. Вымогатель, назвавшийся "Дж. Байрон" и настаивающий на том, что он является бастардом Байрона, сообщал леди Шелли о том, что среди вещей, доставшихся ему от отца, имеются письма Шелли, которые он намерен продать. Что это были за письма, не сообщалось. Мэри действительно утратила ранние письма Шелли во время их первого путешествия в Париж. Если речь шла об этой переписке, они бы пригодились для биографии мужа. С другой стороны, если бы это оказались письма Перси к Херриет или к какой-то другой женщине, Мэри не желала, чтобы последние были опубликованы.

Опыт вызволения ее "глупых" писем к итальянскому подонку помог Мэри успокоиться и составить план действий. Что касается ее личных писем, по закону она была им полной хозяйкой и имела право получить их через полицию. Или подать в суд на того, кто посмеет опубликовать их без ее на то разрешения. Что же до других писем…

Узнав о новом шантажисте, юный Нокс немедленно отправился к своему отцу и вскоре немало удивил Мэри, напомнив слухи, ходившие по Лондону, в то время, когда ее "Франкенштейн" только-только был принят к изданию. Тогда полиция как раз разрабатывала версию, будто бы по городу бродит бастард Байрона — жестокий убийца. Мэри, конечно, слышала об этом, но не предавала услышанному значения, до сих пор считая, что никакого бастарда не было. Но теперь…

Нокс обещал попытаться навести справки о шантажисте и на всякий случай взял с леди Шелли слово, что она не рискнет встречаться с Дж. Байроном лично.

Мэри вступила в переписку с шантажистом и предложила выкупить письма Шелли к себе, а заодно, возможно и приобрести все остальные письма, за которые она могла бы заплатить какую-нибудь символическую сумму. Переписка заняла несколько месяцев, причем Мэри поручила ее рассудительному Ноксу, которого шантажист, по определению, не мог ни расстроить, ни разозлить, ни тем более запугать.

Но пока она вела эту сложную шахматную партию через подставного игрока, на сцене снова возник неугомонный Гаттески, который теперь на пару с герцогиней предполагали издать его мемуары, главной героиней в которых будет Мэри.

Сложно запретить писателю создавать свой "шедевр", но теперь, когда благодаря стараниям Нокса письма были возвращены, даже если итальянец переписал их целиком и теперь готов опубликовать, у него не было ни одного весомого доказательства того, что все эти письма не плот его больного воображения.

Следующим за нее взялся кузен Шелли Томас Медвин, который работал над биографией Шелли и особенно собирался смаковать суд над Перси, когда поэта лишили родительских прав.

Мэри просила Медвина не делать этого, так как от ненужной огласки могла пострадать дочь Шелли, Ианта. Но шантажист был неумолим. Он сообщил, что договор на издание уже заключен и книга гарантированно выйдет через месяц.

Тогда, посоветовавшись с Ноксом, Мэри перестала отвечать на письма, решив просто ничего не делать, ожидая, что произойдет дальше. И действительно, вскоре Медвин сообщил, что готов расторгнуть договор при условии, что Мэри возместит ему 250 фунтов убытков, дабы приостановить движение рукописи.

Мэри снова не ответила, когда же книга вышла и Мэри ждала отзывов в прессе, случилось очередное маленькое чудо. Ни читатель, ни журналисты книги не заметили.

Глава 24

НА ГРАНИЦЕ МИРОВ

Перси Флоренс женился в 1848 году на Джейн Сент-Джон, молодой вдове с добрым сердцем и ангельским характером. "Это все равно что получить самый крупный выигрыш в лотерее, потому что лучше и милее ее нет никого на свете", — отзывалась Мэри о невестке. Спокойный, почтительный сын, очаровательная невестка, ставшая чем-то средним между лучшей подругой и дочерью, которой Мэри была лишена. Не это ли прекрасная старость?

Поняв, что ее сын никогда не будет похож на любимого мужа Перси, Мэри перестала настаивать на необходимости для него вести светский образ жизни, и они с Джейн осели в деревне. Подобное тихое и безмятежное существование устраивало обоих. Что же до Мэри, последние события, связанные с шантажистами, сильно подорвали ее здоровье, врач рекомендовал свежий воздух и развлечения. Они поселились и все время жили втроем, если хотелось отправиться путешествовать, ехали все вместе.

В 1850 году Мэри, Перси Флоренс и Джейн посетили Ниццу, где какое-то время жили. Здесь она нашла крохотный дворик, в котором так приятно было посидеть на обычно пустующей скамейке, ощущая кожей тепло заходящего солнца. Во дворе росли огромные, похожие на слоновые ноги платаны, посаженные невесть кем.

В дождь платан помогал Мэри укрыться от летящих с неба капель, а в его тени можно было отдыхать даже в жару.

Несмотря на пошатнувшееся здоровье, вызванное последними нервотрепками, маленькая, хрупкая Мэри не переставала прислушиваться, пытаясь уловить дыхание притаившегося в лесных зарослях или за выступом нависающей над водой скалы чудовища.

В любом случае Мэри ждала, готовая противостоять силам тьмы. Что она могла сделать, возникни вдруг в комнате чудовище? Она не была обучена владению оружием, да у нее никогда и не было никакого другого оружия, кроме пера, которым она писала свои произведения. Но маленький воин Мэри Шелли знала, что будет противостоять силам тьмы пока бьется ее сердце.

Никто так и не узнал, что же произошло, когда в возрасте пятидесяти трех лет совершенно неожиданно для окружающих Мэри Шелли разбил паралич, так что она не могла двигать половиной тела и перестала владеть половиной своего некогда прекрасного лица. Тем не менее ее душа оставалась неизменной. Мэри выдержала бой и теперь копила силы для решающего сражения. И вот зимой 1851 года один за другим последовало еще несколько ударов, в результате которых автор "Франкенштейна" была полностью обездвижена.

Медики, должно быть, что-то знают, когда сообщают родственникам больного, что с пациентом случился удар. Удар — словно могучей рукой, рукой преследующего ее чудовища. Мэри выдержала несколько невероятной силы ударов, прежде чем ее парализовало окончательно.

Лежа на своей кровати и наблюдая за тем, как сын и невестка обслуживают ее вдруг ставшее обременительным для своей хозяйки тело, Мэри ждала ночи, когда через щель между мирами по лунному лучу к ней приближалось ее возлюбленное чудовище, ее заклятое детище, плод ее фантазии, неосторожно воплощенный в жизнь.

Он шел огромный, угловатый, могучий и неотвратимый: "Не опасайся, что я еще кому-либо причиню зло. Мое дело почти закончено. Для завершения всего, что мне суждено на Земле, не нужна ни твоя, ни еще чья-либо смерть, а только моя собственная. Не думай, что я стану медлить с принесением этой жертвы. — Мэри закрыла глаза и ощутила себя в капитанской каюте Уолтена. — Я покину твой корабль на том же ледяном плоту, который доставил меня сюда, и отправлюсь дальше на север, — продолжал монстр, — там я воздвигну себе погребальный костер и превращу в пепел свое злополучное тело, чтобы мои останки не послужили для какого-нибудь любопытного ключом к запретной тайне и он не вздумал создать другого, подобного мне. Я умру. Я больше не буду ощущать тоски, которая сейчас снедает меня, не стану больше терзаться желаниями, которые не могу ни утолить, ни подавить. Тот, кто вдохнул в меня жизнь, уже мертв. — Он провел огромной ладонью по телу Мэри, и та, несмотря на паралич, ощутила его прикосновение, точно разряд тока. — А когда и меня не станет, исчезнет скоро самая память о нас обоих. Я уже не увижу солнца и звезд, не почувствую на своих щеках дыхания ветра. Для меня исчезнет и свет, и все ощущения, и в этом небытии я должен найти свое счастье. Несколько лет тому назад, когда мне впервые предстали образы этого мира, когда я ощутил ласковое тепло лета, услышал шум листвы и пение птиц, мысль о смерти вызвала бы у меня слезы; а сейчас это моя единственная отрада. Оскверненный злодейством, терзаемый укорами совести, где я найду покой, если не в смерти?"

Да, теперь, глядя в водянистые глаза своего детища, Мэри не могла не признать, что чудовище может уйти из мира ТОЛЬКО вместе со своим создателем, которым оно одержимо. Так в чем же дело, ее тело больше не принадлежит ей, вот только душа до сих пор остается в плену, не представляя, как ей выбраться из этих руин. Ах, если бы она только могла теперь умереть, утащив в преисподнюю вызванного ею злого духа, дабы он уже не причинил несчастья ни ее семье, ни кому бы то ни было другому.

"Прощай! Покидая тебя, я расстаюсь с последним, которого увидят эти глаза, — продолжал выть над ней монстр. — Прощай, Франкенштейн! Если б ты еще жил и желал мне отомстить, тебе лучше было бы обречь меня жить, чем предать уничтожению. Но все было иначе: ты стремился уничтожить меня, чтобы я не творил зла; и если, по каким-либо неведомым мне законам, мысль и чувства в тебе не угасли, ты не мог бы пожелать мне более жестоких мук, чем те, что я ощущаю. Как ни был ты несчастен, мои страдания были еще сильней, ибо жало раскаяния не перестанет растравлять мои раны, пока их навек не закроет смерть".

Теперь Мэри ощущала себя ученым Виктором Франкенштейном — создателем монстра. Как же все сложно в этом мире, одна реальность накладывается на другую, один параллельный мир на другой.

"Но скоро, скоро я умру и уже ничего не буду чувствовать, — продолжало чудовище. — Жгучие муки скоро угаснут во мне. Я гордо взойду на свой погребальный костер и с ликованием отдамся жадному пламени. Потом костер погаснет, и ветер развеет мой пепел над водными просторами. Мой дух уснет спокойно; а если будет мыслить, то это, конечно, будут совсем иные мысли. Прощай!"

И тут Мэри увидела погребальный костер Шелли, как описывал его Байрон, удивительное произведение, достойное великого поэта — погребальный костер на берегу моря. Мэри вдруг захотелось взойти на этот костер, дабы обнять в последний раз Перси, но она пересилила себя, и вдруг душа ее потянулась к плачущему над ней чудовищу. К ребенку, которого она отправила совсем одного в жестокий мир. Душа Мэри приняла в свои материнские объятия жуткого изгнанника, и он свернулся эмбрионом на ее призрачных коленях, преданно смотря ей в глаза.

Огромная луна изливала на землю свой удивительный свет, юная и прекрасная Мэри несла, прижимая к груди, сверток с мирно спящим в нем младенцем. И Перси ждал ее в крохотном домике, окруженном садом, там, куда она летела было вечное лето, полное цветов и птичьего щебета. Там они будут совершать свои водные прогулки на белоснежной яхте "Ариэль", писать удивительные стихи и полные света и тьмы романы. Встречаться с друзьями из их земной жизни, а может быть, общаться с авторами прошлого и грядущего.

Как знать…

Закончив биографию удивительной женщины и даровитого писателя Мэри Шелли, я какое-то время сидела, наблюдая за тем, как в окно стучится холодный петербургский дождь. Интересно, удалось ли Мэри в конце концов победить монстра или он бродит по этой Земле до сих пор, выискивая новые жертвы? Сколько уже переизданий пережил ее "Франкенштейн", сколько было экранизаций, театральных постановок, как часто чудовища, подобные тому, что некогда создал Виктор Франкенштейн, становились героями других литературных произведений.

Должно быть, я неловко повернулась, так что томик "Франкенштейн, или Современный Прометей" вдруг упал на пол и открылся на первой странице: "Я нахожусь уже далеко к северу от Лондона, прохаживаясь по улицам Петербурга, я ощущаю на лице холодный северный ветер, который меня бодрит и радует".

Я взглянула в окно, ветер бросил в стекло пригоршню мокрого снега.

"Маленький принц" как евангелие для самых маленьких

Духовной жаждою томим,

В пустыне мрачной я влачился, —

И шестикрылый серафим

На перепутье мне явился.

А.С. Пушкин "Пророк"

В пустыне мрачной

Я буду рассматривать книгу "Маленький принц" как толкователь своеобразного Святого Писания — Евангелия от святого Экзюпери (приставка "Сент" — означает "святой"). Почему бы и нет? Мы не нарушим этим правила хорошего тона, да и, честно говоря, антураж повести более чем располагает к такому сопоставлению.

Место действия — пустыня. То есть пустая сцена, актер наедине со зрителем. Так же и Христос после своего крещения отправляется в пустыню, где его сорок дней искушает Дьявол.

"Летел по небу ангел…"

Так, небо пролетев до половины, святой Экзюпери оказался… нет, не в сумрачном лесу — там бы мы ничего не разглядели под сенью вековечных деревьев, а в открытой со всех сторон пустыне, как на ладони Господа Бога.

В пустыне Христос, как уже было сказано, встречается с пришедшим искушать его Сатаной, а де Сент-Экзюпери знакомится с Маленьким принцем. Почему он называет странного мальчика принцем? Неужели потому, что тому принадлежит целая планета? Но почему тогда не королем? Ведь властитель на собственной планете, где он к тому же и единственный житель, волен именовать себя как пожелает.

Мой маленький принц

Любой персонаж, названный принцем, воспринимается читателем как человек, который с хорошей долей вероятности когда-нибудь взойдет на престол, сделавшись королем. Но Маленький принц не хочет никакой власти вообще. Он не собирается становиться королем и, по всей видимости, вообще не планирует взрослеть. Этакий Питер Пэн. Странно для ребенка. Для детей обычное дело — задаваться вопросами, кем они станут, когда вырастут. Кем будут работать, с кем дружить, за кого выйдут замуж или на ком женятся. Расти интересно, потому что чем ты старше, тем у тебя больше возможностей и свободы.

Желание вернуться в детство обычно посещает инфантильных взрослых, не желающих принимать решения, брать на себя ответственность. Вошедшим в разум пеленки тесны.

На первый взгляд может показаться, что Маленький принц просто не знает, что на свете существуют короли и ему, образно говоря, есть куда расти. Но, сбежав со своей планеты, он первым делом как раз натыкается на короля, а стало быть, на момент появления маленького путешественника на Земле, подобные знания у него уже есть.

Одинокий ребенок в пустыне не выглядит потерявшимся или испуганным, к тому же, как выясняется позже, он не нуждается в земной пище. Лишь один раз, когда у летчика заканчивается вода, мальчик заставляет того отправиться на поиск колодца. Когда же Экзюпери спрашивает, способен ли его новый друг испытывать жажду, принц отвечает: "Вода бывает нужна и сердцу".

Кто же такой этот Маленький принц? У апостола Марка мы читаем: "Был Он там в пустыне сорок дней, искушаемый Сатаною, и был со зверями; и Ангелы служили Ему". Но если Маленький принц не Сатана, то, может быть, тогда он Ангел, призванный служить святому Экзюпери? Поправочка: Маленький принц никому не служит. Он уже отказался служить королю, не польстившись на роль министра юстиции.

Так кто же такой Маленький принц?

Напрашивается вывод, что это либо сам де Сент-Экзюпери — такой, каким он запомнил себя в детском возрасте (кстати, книга также посвящена взрослому человеку Леону Верту, но когда тот был ребенком), либо Маленький принц — душа автора.

Сходство с автором добавляет и признание, что планета Маленького принца размером с дом. К слову, она не имеет имени, а только порядковый номер — астероид b612, что также наводит нас на образ дома. Современные дома не имеют имен, а только безликие номера.

И тут же рассказчик вспоминает свое детство: "Когда-то, маленьким мальчиком, я жил в старом-престаром доме — рассказывали, будто в нем запрятан клад. Разумеется, никто его так и не открыл, а может быть, никто никогда его и не искал. Но из-за него дом был словно заколдован: в сердце своем он скрывал тайну…"

Начиная с четырех лет Антуан жил либо на квартире виконтессы Трико в Лионе, либо в замке коммуны Ла-Моль, в департаменте Вар, у бабушки по матери.

Виконтесса обитала на площади Белькур, в доме номер 7, на втором этаже (астероид b612, где b — первая буква от Белькур, а номер дома представлен не как 7, а как сумма 6 + 1, и 2-й этаж. Получается b612).

Что касается бабушки, то ее дом — это старинный замок, в котором дети зачитывались рыцарскими романами, бесконечно играя в рыцарей, освобождающих поочередно то Гроб Господень, то прекрасных дам. Род де Сент-Экзюпери упоминается в исторических хрониках XVIII столетия. Члены старинного графского рода служили Франции и королю. По семейной легенде, один из де Сент-Экзюпери даже удостоился чести стать самым настоящим рыцарем Святого Грааля. В доме чтили древние традиции семьи, диктующие не только правила жизни настоящей, но и выбор будущей профессии. Кем может стать мальчик из рыцарского рода? Он становится рыцарем, защитником, посланником.

Именно так и произошло с Антуаном де Сент-Экзюпери, который выбрал себе опасную профессию летчика. Он занимался пассажирскими перевозками, испытывал самолеты, доставлял почту.

Сходство Антуана с Маленьким принцем, с мальчиком, пришедшим со звезд, подтверждается и детскими прозвищами будущего писателя. Так, за густые золотые локоны его дома называли Королем Солнце, а позже, в колледже, за вечно мечтательный взгляд — Лунатиком. Оба прозвища имеют прямое отношение к небесным светилам.

Каждый день Маленький принц просыпался и приводил в порядок свою планету. Он выпалывал ростки баобабов, потому что баобабы вырастают очень большими и способны разорвать планету на части. И прочищал вулканы. На планете принца было три вулкана, все три ему по колено. На двух он готовил себе еду, а третий, неработающий, использовал вместо табурета.

И еще у него жила Роза, семечко которой однажды случайно залетело на планету Маленького принца неизвестно откуда. Это была взбалмошная строптивая особа, которая первым делом потребовала: "Будьте добры, позаботьтесь обо мне". И Маленький принц заботился о Розе, потому что обожал ее и считал самым красивым созданием в мире. Роза же наполнила ароматом всю его крохотную державу. Маленький принц смотрел на закат и вдыхал аромат розы. Но счастье было невечно. И однажды Маленький принц решил покинуть планету навсегда, бросив свою даму сердца, о которой обещал заботиться.

Прощаясь, Роза признается ему в любви. Тем не менее Маленький принц покидает ее. Роза остается на планете, где никто уже больше не будет о ней заботиться, на планете, которую рано или поздно разорвут своими корнями баобабы. То есть он оставляет ее на явную гибель.

Имя Розы

В жизни Антуана была женщина, послужившая прообразом Розы, — его жена Консуэло. Особа, уже в двадцать два года заработавшая прозвище "черная вдова". Первый муж femme fatale покончил с собой, второй умер в ее постели, не выдержав темперамента юной супруги. Именно эта, явно не приспособленная для семейного гнездышка хищная птица, по мнению де Сент-Экзюпери, являлась для него идеальной супругой. Ведь больше всего на свете наш романтик боялся тихого семейного счастья с тапочками, совместными чаепитиями и тихой, достойной, уважаемой старостью. Все, что угодно, только не это: проза жизни — ад для поэта. К тому времени Король Солнце приобрел еще одно прозвище — Сент-Экс (бывший святой). Экзюпери обожает крепкий виски и вонючие американские сигары и уже ничем не походит на милого мечтательного Лунатика.

Желая произвести неизгладимое впечатление на Консуэло (а такую женщину нужно было именно поразить — на меньшее она попросту не обратит внимания), Антуан пригласил ее прокатиться на самолете. Дело происходило в Буэнос-Айресе, где пилоты устраивали для желающих ознакомительные полеты. Не ведая, что ее ожидает, Консуэло забралась в кабину пилота, и, едва самолет оказался в небе, Антуан повернулся к прекрасной пассажирке и с самым серьезным видом произнес: "Если вы сейчас же меня не поцелуете, я спикирую прямо в реку". Они были знакомы около десяти минут.

"Во-первых, вдове не пристало целоваться с малознакомым мужчиной. Во-вторых, в моей стране целуют только тех, кого любят. В-третьих, у меня нет обыкновения целоваться против своей воли, и, наконец, в-четвёртых, некоторые цветы, если к ним приблизиться слишком близко, смыкают лепестки". Ответ, достойный Розы! Хотя трудно представить, что столь долгий монолог мог быть услышан пилотом в грохочущем самолете — а именно на таких тогда летали!

Эту историю сама Консуэло описала в книге "Воспоминания Розы". Как видите, вдова писателя и сама называла себя Розой, то есть полностью подтверждала версию о том, что Роза Маленького принца писана с нее.

Другая версия их знакомства также привязана к Буэнос-Айресу. Во время уличной перестрелки между политическими группировками Консуэло оказалась на линии огня и, не зная, как спастись, решила эту проблему истинно по-женски: бросилась на шею оказавшемуся там же симпатичному летчику. Редкий мужчина устоит, когда ему предлагают сделаться спасителем прелестного создания. Проводив прекрасную незнакомку до дома и таким образом выяснив адрес, через неделю Антуан отправил Консуэло признание в любви на десяти страницах, скромно подписав его "ваш супруг".

Еще не расставшись до конца с трауром по предыдущему мужу, Консуэло отправилась с Антуаном в Лион знакомиться с его бабушкой, где по случаю помолвки был устроен светский прием. Графский род де Сент-Экзюпери имеет целую историю, и, по данным некоторых специалистов в геральдике, в чем-то равен королям. Разряженная в шелк и бархат, с диадемой в седых волосах, графиня де Сент-Экзюпери ожидала любимого внука с невестой. Они предстали перед нею, он в прекрасно сшитом смокинге, она — в спортивном костюме и лыжных ботинках. Но это было еще только начало.

Найдя окружающую ее обстановку нестерпимо скучной, невеста заняла позицию под столом, где принимала посетителей, и откуда время от времени протягивала руку с пустым бокалом. Осведомленные о местонахождении невесты официанты высматривали эту руку, чтобы тут же подлить вина.

Консуэло игнорировала традиционный танец жениха и невесты, но, когда Антуан начал танцевать с другой дамой, вдруг вылезла из укрытия и, вооружившись тарелками из семейного сервиза, начала метать их в голову своего нареченного, вопя, что не потерпит измены. Позже она заявила: "Я куплю красные простыни и зарежу тебя на этих простынях! Так и знай — на простынях цвета крови".

Поженившись, они почти не жили вместе, что обоих более чем устраивало. Кстати, в том же "Маленьком принце" мы находим признание: расставшись с Розой, принц обнаруживает сад, в котором растут пять тысяч точно таких роз. Намек, что, живя отдельно друг от друга, они не особенно заботились о необходимости сохранять верность. Пять тысяч роз, конечно, перебор даже для сада, но как еще он мог отомстить жене за прилюдные скандалы, во время которых та откровенно обвиняла его в импотенции? Тут без пяти тысяч роз не обойтись.

С другой стороны, когда бури семейных ссор затихали и Антуан с Консуэло предавались любви, Экзюпери закупал цветы у торговцев вместе с тележками, так как иначе не смог бы дотащить их до, дома.

Но, едва семейная жизнь начинала входить в берега, Консуэло упархивала в Париж, где проводила недели в объятиях Сальвадора Дали или Маркса Эрнста. Антуан же находил утешение с Натали Палей (манекенщицей и внучкой Александра II) или с художницей Хедде Стерни.

Такая жизнь вымотает кого угодно! Иногда целые ночи Экзюпери проводил в блуждании по барам, где искал свою развеселую женушку, а потом, уставший, с красными от недосыпа глазами и первым подвернувшимся под руку бульварным детективом в руках, садился за штурвал самолета.

Но, что удивительно, после того как самолет Экзюпери пропал и исчезла последняя надежда на новую встречу, Консуэло больше не вышла замуж.

Познав сад с пятью тысячами прекрасных роз, смотря в звездное небо, Маленький принц все же произносит: "Где-то там живет мой цветок, но если барашек съест его, это все равно как если бы все звезды разом погасли!" И снова цитируем книгу: "Самого главного глазами не увидишь, зорко одно сердце". Получается, что писатель с самого начала был прав, и ему была нужна именно такая Роза, как Консуэло, чтобы любить ее на расстоянии галактики, чтобы мечтать о ней, чтобы писать о ней, чувствуя далекий аромат ее пламенеющих в закатном свете лепестков.

История второй попытки

Странствия Маленького принца связаны с искушениями, одним из которых выступает повстречавшийся герою Лис. Помню, как в школе, воздев палец к потолку, учительница со значением цитировала: "Мы ответственны за тех, кого приручили". Но вот уже в зрелом возрасте я открываю книгу — и что же? Оказывается, Лис сам просил Маленького принца, чтобы тот его приручил, рекомендуя приходить для этого в определенное время и каждый день садиться чуть ближе. То есть изначально инициатива исходила не от принца, хотя это, разумеется, не мешает ему чувствовать горечь расставания, а может быть, и вину за то, что вынужден покинуть любящее его существо. Ведь его совесть уже отягощена оставленной на опасной планете розой, а впереди расставание с новым другом — французским пилотом.

В статье "Под звездой Сент-Экса" переводчик "Маленького принца" Нора Галь рассказывает, какой спор возник в редакции в связи с полом лиса: "Лис в сказке или Лиса — опять-таки, женский род или мужской? Кое-кто считал, что лисица в сказке — соперница Розы. Здесь спор уже не об одном слове, не о фразе, но о понимании всего образа. Даже больше, в известной мере — о понимании всей сказки: её интонация, окраска, глубинный внутренний смысл — всё менялось от этой "мелочи". (…) Уж не говорю о том, что по-французски le renard мужского рода. Главное, в сказке Лис — прежде всего друг. Роза — любовь, Лис — дружба, и верный друг Лис учит Маленького принца верности, учит всегда чувствовать себя в ответе за любимую и за всех близких и любимых".

И еще на планете Земля Маленький принц встретил Змею — портал между мирами, завлекающий странника обещанием: "Я могу увести тебя дальше, чем любой корабль". Это последнее искушение алчущего в пустыне, искушение вернуться домой, на свою звезду, которая через год странствий окажется на том же месте. Одно плохо — тело тяжелое, его придется оставить здесь, дабы путешествовать далее лишь не отягощенной грехами детской душой. Так Маленький принц возвращается к своей Розе, возносясь в расцветшее звездами небо после поцелуя желтой смертоносной Змеи.

Незадолго до гибели цыганка нагадала де Сент-Экзюпери, что он погибнет в море. "Ни за что не пойду в этом году на море!" — решил он и возблагодарил Бога за то, что тот не позволил ему сделаться моряком: юного Антуана забраковала медкомиссия.

31 июля 1944 года майор де Сент-Экзюпери, управляя военным самолётом-разведчиком, не вернулся на базу, на остров Корсика. Ни тела пилота, ни обломков самолета обнаружено не было, после чего газеты сообщили своим читателям, что Маленький принц улетел к своей звезде.

Жизнь после смерти

Но история этим не кончилась. В 1998 году в море близ Марселя рыбак обнаружил серебряный браслет с надписями: "Antoine", "Consuelo" и "с/о Reynal & Hitchcock, 386, 4th Ave. NYC USA". Это был адрес издательства, в котором выходили книги де Сент-Экзюпери. Еще через два года ныряльщик Люк Ванрель заявил, что на 70-метровой глубине обнаружил обломки самолёта. Останки самолёта были рассеяны на полосе длиной в километр и шириной в 400 метров. Хорошо сохранился серийный номер самолёта: 2734-L. Это был самолет Экзюпери, разбившийся, но без следов от пуль. Тела летчика обнаружено не было.

Тут же были выдвинуты сразу две неутешительные версии. Согласно первой Сент-Экзюпери покончил собой: все видели, в какой депрессии последнее время находился писатель. Вторая предполагала, что пилот дезертировал, бросив самолет, и теперь живет где-то под другим именем. Нашлись и свидетели, якобы встречавшиеся с писателем после войны.

На защиту чести де Сент-Экзюпери тут же встал немецкий ветеран Люфтваффе 86-летний Хорст Рипперт, пилот эскадрильи "Ягдгруппе 200", который в 2008 году заявил, что именно он на своем истребителе "Мессершмитт Bf.109" сбил Антуана де Сент-Экзюпери, но не знал в то время, что это был именно он. Хорст Рипперт признался, что являлся почитателем творчества де Сент-Экзюпери, и, если бы знал, что имеет дело с ним, ни за что бы не выстрелил. Эта версия прозвучала, как взрыв бомбы. Согласитесь, мало кто желает обрести славу Дантеса или Мартынова. Но тут же версия была отвергнута как заведомо ложная. В послужном списке Хорста Рипперта не значился такой подвиг. А согласитесь, трудно представить летчика, не похваставшегося перед друзьями и не отчитавшегося перед начальством, что сбил вражеский самолет. Иными словами, жертва Рипперта оказалась напрасной, а тело де Сент-Экзюпери по сей день не найдено.

Второе пришествие

Известно, что самые издаваемые книги на Земле — это Ветхий и Новый Завет. Прекрасно понимая, что произведения, имеющие в основе христологическую фигуру, останутся в веках, де Сент-Экзюпери все время пытался создать новое Евангелие. Так он написал "Цитадель" и "Рыцаря Грааля".

Мы с самого начала сравнивали пустыню, в которую попадает летчик, с пустыней, в которой сорок дней постился Иисус, но, как мы установили, летчик изначально не является Христом. Он обычный человек, сделанный из плоти и крови, в то время как Христос совмещает в себе природу Бога и человека.

Маленький принц внимательно посмотрел на нее.

— Странное ты существо, — сказал он. — Не толще пальца…

— Но могущества у меня больше, чем в пальце короля, — возразила змея.

Маленький принц улыбнулся.

— Ну, разве ты уж такая могущественная? У тебя даже лап нет. Ты и путешествовать не можешь…

— Я могу унести тебя дальше, чем любой корабль, — сказала змея.

И обвилась вокруг щиколотки Маленького принца, словно золотой браслет.

— Всех, кого я коснусь, я возвращаю земле, из которой они вышли, — сказала она. — Но ты чист и явился со звезды…

Вывод напрашивается сам собой: Христос сказал: "будьте как дети", поэтому Сент-Экзюпери пишет о втором пришествии Христа в образе звездного мальчика. Маленький принц не может вернуться в Землю, так как он из нее не выходил. Если говорить о возвращении, "ибо прах ты и в прах возвратишься", то после смерти принц обязан вернуться на свою звезду.

Укус змеи — это одновременно и поцелуй Иуды, и — опять же — искушение змея.

Итак, Маленький принц погиб, отравленный ядом змеи. Как он сам выразился, отбросил телесную оболочку и отправился к своей звезде. Антуан де Сент-Экзюпери взмыл в небо, и… мы до сих пор не имеем ясных доказательств, что произошло после. Даже финалы историй этих двоих оказались похожи.

В обоих случаях тела не найдены, и — если проводить аналогии — тело Иисуса в пещере не было обнаружено. Когда на третий день женщины явились почтить его память, пещера оказалась пуста.

Кто же тогда в этой повести сам де Сент-Экзюпери? Не догадались? Он рассказчик, Левий Матфей — свидетель, способный передать события таким образом, как они предстали перед ним.

Просто на этот раз провидению понадобился профессиональный писатель, вот и самолет потерпел крушение в нужном месте, и пилот — человек из рыцарского рода, потомок одного из легендарных хранителей Святого Грааля оказался совершенно один с недельным запасом воды, блокнотом и карандашом.

И еще маленькое дополнение: 15 октября 1993 года, через 49 лет после исчезновения писателя, астрономами К. Эндатэ и К. Ватанабэ в Китами был открыт астероид b612, на котором, согласно книге Антуана де Сент-Экзюпери, проживал или проживает до сих пор Маленький принц.

О том, как Милн застрял в норе

Утро гения

Жил-был на свете Алан Александр Милн. С самого детства была у Милна мечта, что, когда вырастет, он станет… Кем мечтают стать дети? Да кто кем.

Кто-то мечтает вырасти и стать пожарником в каске и на большой красной машине. Кто-то — великим ученым, который будет каждый день совершать по открытию. Кто-то — продавцом мороженого, потому что никто, даже строгая няня, не может запретить продавцу есть его же мороженое, когда тот пожелает. Кто-то хочет сделаться путешественником и объездить все страны. А кто-то — героем, который совершит множество прекрасных подвигов.

Милн мечтал стать настоящим писателем, самым известным писателем в Англии и на всем белом свете. Он мечтал, чтобы его книги печатались такими большими тиражами, чтобы их возили в огромных вагонах и чтобы все от мала до велика знали его имя.

Алан Александр Милн мечтал, а его отец Джон Милн, владелец и директор школы, где мальчик учился, эту мечту всячески поддерживал. А что не поддерживать-то, когда Алан с самого детства не просто сочинял стишки (много кто сочиняет), а относился к своей будущей профессии со всей серьезностью, даже попросил, чтобы часть его детской была переделана в рабочий кабинет, вроде кабинета его папы. Там будущий великий писатель каждый день трудился на благо отечественной и мировой литературы.

Алана поддерживали и соседи, и знакомые, и даже его учитель, между прочим, Герберт Уэллс, который познакомился с нашим героем, когда тому было семь. Правда, первый роман Уэллса выйдет в свет в 1895 году, а с юным дарованием он общался в период с 1889 по 1890 годы, тем не менее он сам много писал и обратил внимание на талантливого мальчика. Ну а когда вышла "Машина времени", все обратили внимание на Уэллса, а Милн-старший тут же вспомнил, что именно этот молодой человек учил его сына и одним из первых отметил его способности.

В общем, Алан мечтал стать великим писателем, и его в этом решительно поддерживали, но кроме всем известной мечты была и другая — маленький Милн хотел иметь семью, достойную своего великого будущего: красавицу-жену, очаровательных детей. Все они в фантазиях Милна должны были восхищаться его талантом и ходить на цыпочках в то время, когда великий литератор будет трудиться в своем красивом кабинете. Ухоженные, чистенькие детки будут воспитываться доброй, как крестная Золушки, феей, а их мама станет угощать всех в гостиной правильным английским чаем, сначала наливая в чашечки ароматные сливки, потом свежезаваренный чай и в заключение — по ложечке сахара в каждую чашку. Позавтракав, детки целуют руку матери, вежливо прощаются с отцом, и в следующий раз он встречается с ними только вечером, дабы в последний за день раз поесть со всеми вместе и благословить счастливое семейство на сон грядущий.

На первый взгляд такая мечта кажется необычной для маленького мальчика, но на самом деле ничего странного. Когда у тебя самого прекрасная семья, отчего же не пожелать себе такую же, ну, может быть, только слегка усовершенствовать имеющийся образец. Не суть.

После начальной школы Милн поступил в Вестминстерскую школу, а потом в Тринити-колледж Кембриджа, где ему привили любовь к точным наукам, но не отбили желания сделаться писателем. О том, что юный Милн пишет, очень быстро узнали учителя и студенты, и Алан начал работать в студенческой газете "Grant". Обычно он писал вместе со своим братом Кеннетом, который в то время тоже страдал писательской болезнью. Свои совместные статьи они подписывали АКМ (Алан, Кеннет Милн). Тогда же работы Алана Милна были замечены британским юмористическим журналом "Punch" ("Панч"), который пригласил юношу к сотрудничеству. В дальнейшем Милн стал постоянным автором и помощником редактора.

Писатель и война

В 1913 году в жизни Алана Александра Милна произошло знаменательное событие — он познакомился с Дороти де Селинкурт, носившей домашнее имя Дафна. Девушка была очень хороша: миниатюрная шатенка с тонкой талией, длинными ногами и веселым смехом. Но и Милн был более чем недурен — блондин с безупречной прической и васильковыми глазами, к тому же вполне обеспеченный человек и с перспективами в дальнейшем сделаться известным писателем. Вряд ли Дафна любила Алана, тем не менее она сочла эту партию интересной для себя и вышла за него замуж.

Вместе они переехали в новый, давно облюбованный Милном дом, где первым делом муж оборудовал для себя писательский кабинет. Гостиную, спальни и другие помещения по своему вкусу обставляла молодая жена.

Тем временем началась Первая мировая война. И первый сюрприз: вместо того чтобы тихо сидеть в тылу или — еще лучше — купить для себя и любимой жены билеты в какой-нибудь кругосветный круиз, муж пошел добровольцем на фронт. Алан Александр Милн служил в MI7 — пропагандистском подразделении британской разведки. Прошел всю войну и чудом выжил, потеряв всех своих боевых друзей. Позже он напишет книгу "Мир с честью", в которой будет осуждать войну. Но это произойдет еще нескоро.

Вернувшись домой, Милн не мог найти себе места в обычной, невоенной, жизни. Услышав фейерверки за окном, он падал на пол, спасаясь от бомбежки, звуки едущих по дорогам машин наводили его на мысли о дислокации вражеской техники, а жужжание мух сообщало о незахороненных человеческих останках. Жена уже не могла, как прежде, тихо подкрасться к нему со спины и закрыть лицо ладонями, так как отставник мог вообразить, что на него напал враг, и дать отпор.

Издатель требовал новых фельетонов, а в голове Алана Милна была только война и мысль, что необходимо сделать все возможное, чтобы подобный ужас никогда больше не повторился. По крайней мере, обязать все крупные страны ни при каких обстоятельствах не решать свои конфликты войной. Милн садился за работу, но то, что он писал теперь, было только о войне, только о крови и страданиях. Кто после войны мог такое печатать? Люди желали как можно скорее позабыть перенесенные ужасы, а не читать о них снова и снова. В общем, все, что делал в ту пору Милн, было никому не нужно.

Несмотря на то, что муж вернулся с фронта живым и здоровым и сразу же засел за новую книгу, Дороти этого было мало. Сказал же: "Буду великим", так будь! Она желала вращаться в высшем свете, а не сидеть целый день под дверью кабинета какого-то скучного типа, который только и делает, что стучит по клавиатуре своего "Ундервуда". Какой смысл добиться успеха на склоне лет? Нет, успех нужен прямо сейчас, пока они молоды!

Она так давила на мужа, требуя, чтобы тот перестал грустить и писать то, что не приносит ни радости, ни денег, и занялся фельетонами, что в результате Алан вообще перестал писать. Теперь он только бродил из угла в угол, эпизод за эпизодом переживая войну.

"Еще немного, и он у тебя запьет, — совестила Дафну соседка. — Алана может спасти от депрессии только очень большая радость".

А чем можно порадовать любимого мужа, который не желает ходить по театрам и гостям, отказывается от посещения танцев и не желает думать о загранице? Дафна решилась родить ему ребенка. Дочку, которая никогда не наденет военную форму, чтобы уйти на фронт.

Милн и его семья

В 1920 году Милны ждали появления дочери и даже придумали ей имя Розмари, но неожиданно родился сын, которого родители поначалу хотели назвать Билли, но потом решили, что Билли — хорошо для ребенка или пирата, но что будет, если сын вырастет и сделается серьезным человеком: банкиром, преподавателем в колледже, политиком или священником? Над ним ведь будут смеяться! Поэтому они дали ребенку двойное имя Кристофер Робин — по одному от каждого родителя. Дома же они все равно называли его Билли.

"Мы действительно больше хотели, чтобы была Розмари, но надеюсь, что с этим джентльменом мы будем просто счастливы", — сказал Алан спустя несколько дней после рождения сына своему знакомому. "Новое произведение Милна вышло в свет 21 августа 1920 года в четыре утра и весит четыре килограмма, если доверять акушерке, а им не стоит верить, потому что акушерки — те же рыбаки и всегда норовят приврать относительно своего улова", — говорил он друзьям на первом вечере, устроенном в честь рождения сына. На самом деле со временем Кристофер Робин сделается самым важным персонажем в жизни нашего героя или вторым по важности после… но об этом мы еще поговорим.

Казалось бы, мечта Алана Милна об идеальной семье начала сбываться, но тут выяснилось страшное — оказалось, он вообще не знает, что делать с ребенком. Мало того, не испытывает ни малейшего желания взять его на руки или приласкать. На самом деле ничего удивительного: многие мужчины, да и, положа руку на сердце, не только мужчины, способны общаться с детьми, лишь когда те смогут вступить в конструктивный диалог. Но Милн понятия не имел об этом, ему казалось, что мечта потерпела фиаско. С женой тоже перестало ладиться. После рождения сына она сделалась печальной. Сын — значит война. Придет время, он наденет форму, покинет их и, может быть, никогда не вернется или вернется таким же потерянным и странным, как его отец. С каждым днем Дафна отдалялась от мужа все больше и больше.

Писательское дело тоже двигалось невыносимо медленно. Собственно, Милн вряд ли рассчитывал на блицкриг, но никак не ожидал, что все будет столь уныло и постно. Впрочем, для многих карьера Алана Александра Милна была поводом для зависти. Его довоенные фельетоны регулярно переиздавались в "Панче", Милн работал над пьесами и вел переговоры о постановке "Мистер Пим проходит мимо" в театре. Время от времени, желая доказать жене, что его светлое будущее уже начинает реализовываться, он даже оплачивал статьи о своем творчестве, и затем подсовывал их супруге. Но всё это было не то.

И если прежде он уходил в свой кабинет, чтобы работать, теперь Милн бежал туда, чтобы не слышать детского плача, ворчания жены и няньки Оливии Ренд-Брокуэлл (в стихотворении Милна "Королевский дворец" она названа Элис).

Шаг навстречу судьбе

Когда сынишке исполнился год, Алан подарил ему медвежонка Тэдди лондонской фирмы "Фарнелл", которого мама назвала Эдвардом. Но вскоре маленький хозяин самостоятельно переименовал своего питомца в Винни. На самом деле Винни — женское имя, сокращенное от Виннифред. Так звали медведицу из лондонского зоопарка. А спустя еще немного времени это имя сделалось двойным: Винни-Пух. Пухом звали лебедя, и, как впоследствии писал сам Милн, лебедю его имя больше было не нужно, и его отдали мишке.

Игрушечный медведь был два фута[16] высотой, и мальчик таскал его с собой везде, где бывал сам. Кто бы мог подумать, что этот набитый опилками хищник со временем сломает жизнь целого семейства!

Как мы уже говорили, дома Дороти звали Дафной, а Кристофера Робина — Билли, при этом малыш никак не мог правильно произнести свою фамилию: Милн. Как он ни старался, что бы ни предпринимал, выходило "Мун" — Луна. Билли Мун — Билли Луна. Луна — покровительница поэтов и мечтателей. Маленький, хорошенький мальчик, мечтательный и нежный, с длинными пышными волосами, что его делало похожим на девочку — крошечный Билли, свалившийся на Землю с Луны или сделанный из лунного света. Хотелось бы сравнить с Маленьким принцем Экзюпери, но эта история в то время еще не была написана.

Однажды, когда Кристоферу Робину или Билли Муну — это уже как вам больше нравится, — исполнилось четыре года, его гениальный отец прибывал в творческом кризисе. Он искал и не мог найти тему, которая бы захватила его как писателя и одновременно понравилась издателям. Речь о том, чтобы она еще и сделала его самым знаменитым литератором Британии, уже не шла. Тема же все время находилась у него под носом. Она путешествовала по всему дому, то и дело попадаясь писателю на глаза. Но до сих пор ни разу не пыталась заявить о себе, сказать: "а вот и я" или выкинуть еще какую-нибудь штуку…

Алан Александр Милн сидел в кабинете, когда до слуха его донесся странный звук. То есть сначала он слышал шаги сына по деревянной лестнице: топ-топ. Должно быть, мальчик шел в сторону кабинета отца, но Алан вдруг заметил, что они сопровождались странным отзвуком. Кристофер Робин шагал топ-топ, а потом раздавалось бух. Топ-топ, бух. Топ-топ, бух. Как будто что-то мягкое и одновременно тяжелое ударялось о ступеньки лестницы. Потом дверная ручка повернулась, дверь приоткрылась, и в кабинет заглянул мальчик. Секунда, и Милн понял, что же производило это странное "бух". Оказалось, что Кристофер Робин тащит за заднюю лапу своего любимого мишку, голова игрушки при этом стукалась о лестницу, пересчитывая ступеньки одну за другой. Разумеется, Кристофер Робин не пытается сделать своему другу больно, он просто не способен на такую жестокость. Что же до Винни-Пуха, глупенький мишка просто пока не знает другого способа ходить по лестницам. Мальчик постоял на пороге и, не дождавшись приглашения от отца, повернулся и пошел вниз по лестнице: топ-топ, бух, топ-топ, бух…

От этих "бухов" в голове Алана произошел катарсис. С этого момента он начал сочинять сказку о своем сыне и для своего сына. Написав для начала о том, как глупый мишка спускается с лестницы, Алан сделал перерыв, зашел В детскую и, вытащив из ящиков всех имеющихся там персонажей, рассадил их на полу. Поросенку Пятачку, которого подарили соседи, старому и уже достаточно потрепанному жизнью ослику Иа-Иа, кенгуру-маме Кенге и ее малышу Ру — в общем, всем, всем, всем обитателям комнаты его сына в самом скором временем предстояло сделаться героями новой сказки.

Теперь Алан уже не отталкивал от себя Кристофера, а внимательно выслушивал и использовал разговоры с ним в своей книге. Он выработал новый способ общения с ребенком — нечто вроде интервью, которые брал иногда по нескольку раз в день. Что может быть проще? Да, пусть он плохой отец и не умеет сюсюкать с ребенком, зато он может работать вместе со своим сыном, и эта работа, без сомнения, сблизит их!

Так Кристофер Робин сделался одним из любимых героев детской сказки и многих стихов. Соседские детишки мечтали о таком папе, как Алан Александр Милн, и страшно завидовали Кристоферу Робину из-за его славы. Вообще, это ведь так странно — вдруг узнать, что герой книжки — не придуманный автором персонаж, а самый настоящий мальчик, который живет с родителями, лазает по деревьям, стреляет из игрушечного ружья… что этого героя сказки можно потрогать, сфотографироваться с ним или попросить автограф!

Пресса неистовствовала, магазины детских игрушек наладили производство персонажей из сказки Милна и разыгрывали среди посетителей приз — чай с Кристофером Робином и Винни-Пухом.

Для этого мероприятия мальчика одели так, как было нарисовано в книге, в руках он держал Винни-Пуха. Нет, не свою игрушку: глупенький мишка давно уже был засаленным и неопрятным, он не подходил для такого важного дела, как чаепитие с поклонниками. Билли Муну выдали нового медведя и запретили называть журналистам свое домашнее имя, приказав отзываться исключительно на Кристофера Робина, после чего перед публикой было разыграно целое представление из жизни персонажей стихов Милна:

Король,

Его величество,

Просил её величество,

Чтобы ее величество

Спросила у молочницы:

Нельзя ль доставить масла

На завтрак королю.

Придворная молочница

Сказала:

"Разумеется,

Схожу, скажу

Корове,

Покуда я не сплю!"[17]

Теперь, вместо того чтобы играть в своем лесу, маленький мальчик участвовал в парадах, давал интервью на радио, получал письма от поклонников и вместе с няней и мамой отвечал на них. Его ждали на праздниках и торжественных открытиях, Кристофер Робин был представлен в палате лордов, а однажды, после того как в интервью Алан рассказал о медведице Виннифред, его попросили устроить фотосессию с Кристофером Робином в лондонском зоопарке. Каково же было удивление писателя, когда его маленькому сыну предложили войти в вольер к живой медведице и сфотографироваться с ней. Конечно, рядом стоял работник зоопарка, но даже очень опытный зоотехник не может знать, что на уме у хищника. Даже самый сильный и ловкий дрессировщик не может гарантировать, что успеет остановить животное, если тому взбредет в голову напасть на стоящего рядом ребенка. Поняв, что отец в затруднении — можно ли пойти на такой риск, мальчик сказал, что готов сделать то, ради чего его пригласили, и смело вошел в вольер.

Что же до Винни-Пуха, то вскоре Милн поймет: его радость была преждевременной, а победа обернулась катастрофой, так как после успеха, настоящего успеха, пришедшего к Алану Александру Милну после его первой книги о плюшевом медвежонке, издатели и читатели будут требовать от него только детских книг. Купленный на первый день рождения сына медвежонок превратится в самого настоящего монстра, который раз и навсегда закроет для писателя Милна дорогу в литературу для взрослых, на все оставшиеся годы заперев его в детской литературе.

Стоакровый лес, или что Милн искал у кролика в норе?

Действие книг о Винни-Пухе разворачивается в Стоакровом лесу. Литературоведы утверждают, что Алан имел в виду лес Эшдаун, близ купленной Милнами в 1925 году фермы Кочфорд, в графстве Восточный Сас-секс, где супруги гуляли со своим сыном. Но лес размером в сотню акров ничего не говорит русскому читателю, поэтому поэт и переводчик Борис Заходер назвал его Чудесным лесом. Считается, что там реально описаны шесть сосен и ручеёк, у которого был найден Северный полюс, а также упоминаемая в тексте растительность, в том числе колючий утёсник (в переводе Заходера — чертополох).

Мир Винни-Пуха весьма интересен и своеобразен, его персонажи имеют имена, но Милну этого мало, некоторые из них еще и живут "под именами", то есть под определенными вывесками.

"Давным-давно — кажется, в прошлую пятницу — Винни-Пух жил в лесу один-одинешенек, под именем Сандерс.

— Что значит "жил под именем"? — немедленно спросил Кристофер Робин.

— Это значит, что на дощечке над дверью было золотыми буквами написано: "Мистер Сандерс", а он под ней жил.

— Он, наверно, и сам этого не понимал, — сказал Кристофер Робин.

— Зато теперь понял, — проворчал кто-то басом. — Получается, что у медвежонка было не только двойное имя, но и фамилия Сандерс".

А вот Пятачок жил под вывеской "Посторонним В.", при этом он уверял друзей, что Посторонним — имя его дедушки и что означенная доска с надписью — их фамильная реликвия и семейная драгоценность. Дедушку, кстати, звали Посторонним Вилли.

В сказке фигурирует мальчик и его игрушки. После Кенги Милны подарили сыну Тигру, который понадобился писателю для развития сюжета, но Билли Мун держал его в клетке, так как тигр попался буйного нрава. Сову и Кролика Милн придумал сам, и таких игрушек никогда не появлялось в детской Кристофера Робина. Кстати, о том, что Сова и Кролик никогда не были игрушками, указывает уже тот факт, что Кролик говорит Сове: "Только у меня и тебя есть мозги. У остальных — опилки". То есть имеется в виду, что остальные персонажи игрушечные, и только эти двое вполне могут быть настоящими. В оригинале Сова — мужского пола, но в русской версии пол был изменен.

Когда книга вышла в первый раз, ее иллюстрировал детский художник Эрнест Шепард. Понятия не имея, как на самом деле должны выглядеть персонажи сказки, не зная, что они реальны и на них можно посмотреть, даже подержать их в руках, короче, не работая с автором напрямую, он нарисовал настоящих животных. В дальнейшем эта ошибка была исправлена.

В книге, как во сне, многое меняется местами, к примеру, Винни-Пух обдумывает методы охоты на дедушек, ведь у медвежонка нет собственного дедушки: "…интересно, если они поймают этих дедушек, можно ли будет взять хоть одного домой и держать его у себя, и что, интересно, скажет по этому поводу Кристофер Робин?"

Наверное, мысль о респектабельном дедушке, каким был реальный дедушка Кристофера Робина, просто не умещалась в детскую сказку и уж точно совсем не сочеталась с глупеньким, но таким любимым мишкой.

А еще в этом мире осел привязан к своему хвосту, на теле медведя можно обнаружить Северный и Южный полюс и существуют "удобоваримые" книги, одну из которых Кристофер Робин читал своему медвежонку, когда тот застрял в кроличьей норе и был вынужден неделю ничего не есть.

Сказка о Винни-Пухе сразу очень понравилась и детям, и их родителям. Во-первых, медвежонок Тэдди есть в продаже, и его можно подарить ребенку, назвав Винни-Пухом. Потом этих медведей уже специально начали продавать как Винни-Пухов. Во-вторых, несложно проделывать известные манипуляции с воздушными шариками или нарезать круги вокруг небольшой рощицы, полянки, клумбы в поисках таинственных Буки и Бяки, наблюдая как в результате кружения следов на снегу становится все больше и больше…

В этой сказке почти все так, как в реальности: существует некий собственный привычный уклад, персонажи живут в своих домиках. Миру привычному — в случае мира Пуха это Стоакровый лес — противостоит другой мир, в котором живут подозрительные существа, оттуда в Стоакровый лес приходят пришельцы и чужие — те, кого следует сторониться.

В то время мало говорили о толерантности и терпимости к пришлым. Но после Первой мировой войны было понятно, что прежнего мира никогда больше уже не будет. По Англии толпами бродили беженцы, среди которых запросто могли оказаться предатели родины или шпионы. Поэтому европейский читатель совершенно спокойно воспринял то, в каких выражениях персонажи детской сказки перемывают косточки явившейся в их лес неведомо откуда маме-одиночке Кенге с ее малышом:

"Никто не знал, откуда они взялись, но вдруг они очутились тут, в Лесу: мама Кенга и крошка Ру. Пух спросил у Кристофера Робина: "Как они сюда попали?" А Кристофер Робин ответил: "Обычным путем. Понятно, что это значит?"

Должно быть, такой же вопрос задавали английские дети своим родителям, и те, не считая нужным объяснять им проблемы, связанные с мигрантами, отвечали не менее уклончиво. Фельетонист Милн берет реальную, знакомую всем ситуацию и проецирует ее на сказочный мир.

"Пух, которому было непонятно, сказал: "Угу". Потом он два раза кивнул головой и сказал: "Обычным путем. Угу. Угу". И отправился к своему другу Пятачку узнать, что он об этом думает. У Пятачка был в гостях Кролик. И они принялись обсуждать вопрос втроем.

— Мне вот что не нравится, — сказал Кролик, — вот мы тут живем — ты, Пух, и ты, Поросенок, и я, — и вдруг…

— И еще Иа, — сказал Пух.

— И еще Иа, — и вдруг…

— И еще Сова, — сказал Пух.

— И еще Сова, — и вдруг ни с того ни с сего…

— Да, да, и еще Иа, — сказал Пух, — я про него чуть было не позабыл!

— Вот мы тут живем, — сказал Кролик очень медленно и громко, — все мы, и вдруг ни с того ни с сего мы однажды утром просыпаемся — и что мы видим? Мы видим какое-то незнакомое животное! Животное, о котором мы никогда и не слыхали раньше! Животное, которое носит своих детей в кармане".

Разумеется, пришлых тут же начинают обсуждать, и вместо традиционного английского пирога, который, если верить кинематографу, добросердечные домохозяйки пекут для каждого нового соседа, они решают, что перед ними "незнакомое и странное животное".

"Предположим, что я стал бы носить своих детей с собой в кармане, сколько бы мне понадобилось для этого карманов?

— Шестнадцать, — сказал Пятачок.

— Семнадцать, кажется… Да, да, — сказал Кролик, — и еще один для носового платка, — итого восемнадцать. Восемнадцать карманов в одном костюме! Я бы просто запутался!"

Согласитесь, замечательный портрет аборигенов рисует перед нами Милн. Они осуждают животное, которое носит своего детеныша в кармане, и, как это выясняется позже, никогда не спускает с него глаз, но при этом сами не помнят, сколько у них детей, мало того, сравнивают ребенка с носовым платком!

Тем не менее общим собранием обитатели Стоакрового леса решают, что Кенга опасна и за ней нужно следить, а для этого необходимо украсть ее ребенка! Кенгуренка они, разумеется, потом отдадут, но только после того, как мать пообещает убраться из их леса и больше не возвращаться. После план делается еще изощрённее — друзья решают не просто украсть кенгуренка, а подложить на его место поросенка.

В общем, приключенческий роман с элементами ужастика. Детям и беременным женщинам на ночь читать не рекомендуется.

Самое удивительное, что взрослый читатель, знакомящий своих чад с детскими книгами Милна, также находил в них перлы, которые были адресованы явно не детской аудитории. Например, в предисловии ко второй части внезапно утверждается, что последующие события приснились читателю. С таким парадоксом не всякий взрослый уживется.

Винни-Пуху же то и дело приходят на ум "великие мысли ни о чём". Когда Пух стучится в дом к Кролику, тот отвечает, что дома нет "совсем никого", а при описании слонопотама, Пятачок использует формулу: "большая штука, как огромное ничто". В общем, книга является как бы многоуровневой. К этому же выводу приходит Бенджамин Хофф, который при помощи героев Милна популярно объясняет философию даосизма ("Дао Пуха"). Дж. Т. Уильямс использовал образ медведя для сатиры на философию (Pooh and the Philosophers, "Пух и философы"), а Фредерик Крюс — на литературоведение (The Pooh Perplex, "Пухова путаница" и Postmodern Pooh, "Постмодернистский Пух"). В "Пуховой путанице" произведён шуточный анализ "Винни-Пуха", с точки зрения фрейдизма, формализма и т. п.

Кстати, русские анекдоты о Винни-Пухе и Пятачке в основном построены на игре слов. Например:

— Винни, это хряк или кабан?

— Винни — это медведь!

Алан Милн и Кристофер Робин

В 1924 году Кристоферу Робину было четыре года, когда у его отца вышли книги для детей: "Когда мы были совсем маленькими" и "Теперь нам уже шесть", где впервые говорится о Билле Муне, Кристофере Робине и плюшевом мишке. Когда ему исполнилось шесть лет, вышла первая книга о Винни-Пухе, а во время презентации "Дома на Пуховой опушке" ему было уже восемь. Перед текстом стояло посвящение жене писателя, хотя Алан давным-давно уже утратил всяческую связь со своей прекрасной половиной. Долли, или Дафна, как ее называли дома, занималась собой, встречаясь с мужем и сыном на совместных завтраках и перед отходом ко сну. Это единственное, что удалось Милну сохранить от своей мечты об идеальной семье.

Когда Кристоферу Робину исполнилось одиннадцать, мама собрала чемоданы и уехала в Америку к своему давнему любовнику. До этого она время от времени оставляла семью на три-пять дней, при этом няня следила и за ребенком, и за его отцом, дабы тот, заработавшись, не забыл поесть.

Упрямая мама

Надела упрямо

Свой самый

Красивый наряд.

"Поеду, поеду, —

Подумала мама, —

И буду к обеду

Назад!"

Героям стихотворения пришлось давать объявление и назначать награду за поимку сбежавшей или похищенной мамы. Дафна действительно много раз уходила и возвращалась, но однажды просто собрала свои вещи и оставила Милнов одних. К тому времени их няня вышла замуж и также покинула семейство.

Алан и Кристофер остались наедине друг с другом, и им пришлось искать хоть какие-то способы общения. И вот именно тогда отец впервые понял, что может общаться с сыном не как с прототипом своего героя, а как с человеком.

К примеру, у Кристофера Робина было любимое развлечение — нечто вроде набора "сделай сам", который подарили мальчику на какой-то праздник — отвертки, стамески, молоточек. При помощи этих нехитрых инструментов юный Милн научился вынимать из двери своей комнаты замок, который он сначала разбирал до винтика, а затем собирал и возвращал на место. Такой навык был бы необходим ребенку, если бы тот время от времени действительно тайно от всех куда-то отправлялся, например, в Стоакровый лес. Но Кристофер никогда не предпринимал попытки убежать из дома. Кроме того, Алан давным-давно подарил сыну детское ружье, в книге Кристофер Робин практически не расстается с этой полезнейшей в хозяйстве вещью, но теперь вдруг оказалось, что при помощи своих волшебных инструментов сыночек переделал ружье таким образом, что его можно было заряжать настоящими пулями!

Кстати, мультипликатор Ф. Хитрук в советском мультике почему-то поместил вышеупомянутое ружье в домике Пятачка. Наверное, самому маленькому и трусливому персонажу просто необходимо было защищаться от врагов.

Но враги были не только у Пятачка, но и, как можно догадаться, у Кристофера Робина. Дело в том, что когда младший Милн перешел из начальной школы, где его боготворили как "того самого Кристофера Робина", в школу Гиббса, то над мальчиком начали издеваться одноклассники. Произошло злое волшебство — Кристофера дразнили теми же цитатами из книг его отца, которые прежде произносились с благоговением! Больше всего доставала его очаровательная поэтическая строчка, которая совсем недавно казалась ему такой милой: "Тихо! Тихо! Кто смеет шептаться? Кристофер Робин молится". "Не успел он помолиться, быстро с лестницы свалился!" — кричал кто-нибудь из забияк, толкая Кристофера с такой силой, что он действительно летел вниз по лестнице.

Вообще Алан был убежденным атеистом, но, когда Дороти сообщила, что намерена воспитывать сына в церковной традиции, не счел нужным возражать.

В школу Гиббса мальчик перешел в девять лет, откуда очень скоро его пришлось переводить в школу Стоун, иначе дело закончилось бы бедой. Неслучайно же он переделал ружье и запасся патронами.

В Стоуне тоже знали про Винни-Пуха, о нем теперь знали везде, но зато в Стоуне была секция по боксу. Так что Кристофер Робин получил возможность научиться защищать свою честь. Тем не менее к одиннадцати годам он уже буквально ненавидел и сказку про Винни-Пуха, и свою растущую "славу", и, главное, отца.

Но после побега матери Кристоферу пришлось снова общаться с отцом, и тут неожиданно для себя он открыл, что, несмотря на то что его самого определили в церковную школу, отец вообще не верил в Бога. Прежде ему никогда не приходило в голову спросить, отчего тот никогда не сопровождает их в церковь. Теперь и Алан с удивлением для себя обнаружил, что сыну интересны его взгляды. Вместе они играли в крикет, решали математические задачи, гуляли по своему любимому лесу.

Я и Кристофер Робин в ненастье и шквал

Побежали на мыс, где прибой бушевал,

И с собою нам Мама дала по монетке,

Будто можно у шквала купить по конфетке.

Там был только песок — он хлестал нас в висок,

И в глазах был песок, и меж пальцами ног.

С той поры, когда буря взревёт в небесах,

То у Робина вечно песчинки в глазах[18].

Когда Кристоферу Робину исполнилось четырнадцать и отношения отца с сыном сделались если не теплыми, то, по крайней мере, ровными и стабильными, блудная мама вернулась домой, и с таким трудом налаженные отношения вошли в новый кризис.

Как Милн был побежден медведем

В первой книге Милна про медвежонка Винни-Пуха самым сильным эпизодом является застревание медвежонка в кроличьей норе. Помните, Винни был в гостях у Кролика, переел и в результате не смог выйти?

В советском мультфильме с ним был вездесущий Пятачок, но по книге они с Кроликом трапезничали вдвоем. И лишь потом, когда медвежонок застрял, Кролик был вынужден позвать на помощь Кристофера Робина.

Понятно, что в момент написания Милн не сравнивал себя с Винни, но так уж получилось, что этой сценой писатель как бы предрек свою дальнейшую судьбу, так как после выхода книги он и сам словно застрял в кроличьей норе. Ноги его при этом находились в доме, и на них Кролик вешал свои полотенца — явная отсылка к тому, как Дафна пыталась использовать мужа в хозяйственных делах. Голова же медвежонка смотрела на волшебный лес — на мир, созданный писателем, так что пленник кроличьей норы мог общаться со своими друзьями, слушая удобоваримую книгу. Учитывая, что книга писалась для Кристофера Робина и о Кристофере Робине, понятно, что именно эту книгу читал сказочный Кристофер Робин тому, кто на самом деле застрял в кроличьей норе, застрял в мире Винни-Пуха.

Все книги, которые Милн написал для взрослых, после пресловутого Винни Пуха в один миг сделались никому не нужными. Издатели требовали новых детских книг и даже не пытались рассматривать его новые проекты. А ведь для писателя самое важное — чтобы читатель хвалил его последнюю книгу, чтобы видел, как тот вырос, чего добился. В образе игрушечного мишки Милн, подобно Виктору Франкенштекну из книги Мэри Шелли, создал своего собственного монстра, который держал писателя в кроличьей норе, не позволяя ему продвинуться вперед.

Кристофер Робин не сказочный герой

Но вернемся к Кристоферу Робину. После школы Стоуна подросток сдал экзамены в Кембридж. Но, когда он был на втором курсе, началась Вторая мировая война. Юноша тут же бросил учебу и подал заявление на фронт, но его отклонили по медицинским показателям. Тогда он сделал то, чего не позволял себе никогда в жизни, — в первый и в последний раз попросил помощи у своего знаменитого отца. И Алан Милн — человек, прошедший войну и ненавидящий ее всеми фибрами души — не посмел отказать своему единственному ребенку. Милн употребил все свое влияние, и Кристофера все же зачислили инженером во второй учебный батальон Корпуса Королевской Инженерии.

— Я ненавижу этого медведя. Он сломал мне жизнь. Ненавижу Кристофера Робина, ненавижу все, что с этим связано, — произнес он, прощаясь с отцом.

— Ты можешь сменить себе имя, откажись от Кристофера Робина и будь Билли Муном, как в детстве, — попытался утешить его отец.

— Теперь я хочу только быть рядовым Милном с номером на груди. И никаких имен.

Через год рядовой Милн получил офицерские погоны, но при этом для всех окружающих, для офицеров и рядовых, он был и оставался тем самым Кристофером Робином из детской сказки. Позор продолжался.

Командование сначала отправило офицера Милна на Средний Восток, а потом в Италию. Там Кристофер был ранен в голову шрапнелью при бомбардировке моста, который он строил. Рана показалась не очень страшной, но спустя пятьдесят лет после этого события в его мозгу были обнаружены мелкие металлические осколки.

Родители же получили сообщение о том, что их единственный сын пропал без вести.

"Это ты виноват! — сквозь зубы произнесла Дафна, не глядя на мужа. — У него был шанс остаться с нами, но ты отправил его на эту бойню. Это ты убил нашего Билли Муна".

После ранения Кристофер Робин был комиссован и вскоре живой и почти здоровый предстал перед своей семьей. Дома раненого героя встречала его двоюродная сестра Лесли Селинкурт, которая позже стала его женой. Родители были против этого брака, так как Кристофер и Лесли были близкими родственникам. А ведь все знают, что в таких семьях рождаются больные дети.

И вот тут произошло странное — мальчик, который большую часть своей жизни страдал от Винни-Пуха и ненавидел отца, заявил, что тоже желает стать писателем. Ему намекнули, что в Англии сделать это без высшего образования трудно, а ведь учиться он бросил, так закончил бы сначала свое обучение. Кроме того, едва ли ему удастся стать таким же популярным писателем, как его отец, а значит, он снова будет находиться в его тени и страдать от этого. Поразмыслив над сказанным, Кристофер Робин изменил свое решение, сообщив родным, что, если ему не дано стать таким же известным писателем, как его отец, он согласен на роль рядового продавца книг.

Вскоре молодожены переехали в Дартмут, где открыли книжный магазин "Харбур". Этого поступка до конца никто не смог понять, так как Кристофер Робин Милн, торгующий книгами своего отца, неизбежно привлекал бы к себе всеобщее внимание. А это было именно то, чего сын писателя старался избегать всю свою жизнь. В результате произошло то, что русские называют "клин клином", — нарисовав на магазине огромного Винни-Пуха, Милн-младший поборол свою природную застенчивость и смог, не краснея, называть себя сыном писателя Милна и "тем самым" Кристофером Робином.

Когда Алан умер и гроб с его прахом опускали в могилу, собравшиеся родственники и коллеги Милна-старшего вдруг неожиданно для себя сделались свидетелями безобразной сцены. Кристофер подошел к матери и что-то шепнул ей на ухо, а в ответ она не мешкая залепила ему пощёчину, произнеся: "Ты мне больше не сын". После этого Кристофер Робин уехал к своей семье и не виделся с матерью вплоть до ее смерти. Чем именно он оскорбил Дафну, осталось тайной.

Известно, что они больше уже никогда не общались, и Дороти даже не увидела свою внучку Клэр, которая родилась в 1956 году. А ведь у девочки врачи диагностировали детский церебральный паралич, и забота бабушки была бы ой как кстати.

Когда Кристоферу Робину исполнилось пятьдесят два года, он, передав магазин попечениям супруги, засел за автобиографию, которую назвал "Зачарованные места". В ней он рассказал о том, как всю сознательную жизнь его преследовал игрушечный медведь, и какой, на самом деле, ужас — быть сыном великого писателя.

Наверное, историю о том, как Милн застрял в кроличьей норе, или о том, как плюшевый террорист сломал судьбы целому семейству, следовало закончить словами: "Винни-Пуха вместе с остальными игрушками Кристофера Робина передали в Нью-Йоркскую публичную библиотеку, где они содержатся теперь под надежной охраной", что, кстати, чистая правда. Но это было бы нечестно по отношению к прекрасной детской сказке и замечательному писателю, потому что после Первой мировой войны, когда Англия прибывала в депрессии, Алан Милн подарил людям очаровательную сказку, которая вошла в каждый дом. Знаменитая молитва Кристофера Робина бережно вырезалась из газет, после чего люди вставляли ее в красивую рамочку и вешали на стену. Благодаря широкой компании Винни-Пуха и Кристофера Робина, в мир вернулся праздник. А плюшевый мишка сделался самой любимой игрушкой детворы.

Во время Второй мировой войны, в которой участвовал Кристофер Робин, а с ним все первое поколение детей, выросшее на Винни-Пухе, наряду с военными песнями, английские солдаты пели песни, к которым привыкли в мирное время.

В фильме "Прощай, Кристофер Робин" вернувшийся с войны Кристофер рассказывал своему отцу: "На войне, когда мы находились под обстрелом в пустыне, один солдат начал петь песню Винни-Пуха. И я подумал, откуда он может знать эту песню, нашу песню? А потом понял: все знают эту песню. Когда-то она была только моей, а потом ты роздал её всем. И вот эта песня волшебным образом унесла их всех домой, к камину и книжке с картинками. Так вот, это сделал ты!"

Это сделал прекрасный детский писатель Алан Милн, и, может быть, это даже хорошо, что игрушечный медведь закрыл ему доступ к иной литературе, кроме детской, потому как писатели, да и вообще взрослые, не всегда знают, как будет лучше. Вечно они пытаются прыгнуть выше головы, удивить, поразить, показать свои новейшие достижения, а нужно всего лишь делать то, что ты любишь, и быть с теми, кого ты любишь. В этом секрет успеха, в этом секрет счастья.

Литературно-художественное издание

Выпускающий редактор С.С. Лыжина

Художник Н.А. Васильев

Корректор Л.В. Суркова

Верстка И.В. Резникова

Художественное оформление и дизайн обложки Е.А. Забелина

ООО "Издательство "Вече"

Адрес фактического местонахождения: 127566, г. Москва, Алтуфьевское шоссе, дом 48, корпус 1. Тел.: (499) 940-48-70 (факс: доп. 2213), (499) 940^8-71.

Почтовый адрес: 129337, г. Москва, а/я 63.

Юридический адрес: 129110, г. Москва, пер. Банный, дом 6, помещение 3, комната 1/1.

E-mail: veche@veche.ru http://www.veche.ru

Подписано в печать 29.11.2021. Формат 84 х 108^1/32. Гарнитура "Times". Печать офсетная. Бумага типографская. Печ. л. 9. Тираж 1500 экз. Заказ № 753.

Отпечатано в Обществе с ограниченной ответственностью "Рыбинский Дом печати" 152901, г. Рыбинск, ул. Чкалова, 8. e-mail: printing@r-d-p.ru р-д-п. рф

Примечания

1

Перевод Вс. Рождественского.

2

Перевод Б. Пастернака.

3

Перевод С. Я. Маршака.

4

"Королева Мэб" — название первого крупного поэтического произведения, написанного в 1813 г. знаменитым английским поэтом Перси Биши Шелли, философская поэма с примечаниями: она написана в форме сказки, которая представляет видение будущего как утопии на земле, состоящая из девяти песен и семнадцати примечаний.

5

Перевод А. Шараповой.

6

Замок Франкенштейн — замок в Германии, построенный на высоте (370 м) одной из вершин горного массива Оденвальд, к югу от немецкого города Дармштадт (земля Гессен), в 35 км от Франкфурта с видом на долину Рейна.

7

Перевод В. Левика.

8

П. Б. Шелли "К Констанции", перевод К. Бальмонта.

9

Эразм Дарвин является дедом эволюциониста Чарльза Дарвина.

10

Кристина Россетти, "Базар гоблинов". Перевод Б. Ринкина.

11

Перевод Г. Гампер.

12

Перевод К. Бальмонта.

13

Перевод К. Бальмонта.

14

Перевод Г. Гампер.

15

Священный союз — консервативный союз России, Пруссии и Австрии, созданный с целью поддержания установленного на Венском конгрессе (1815) международного порядка. Священный союз вошёл в историю европейской дипломатии как "сплочённая организация с резко очерченной клерикально-монархической идеологией, созданная на основе подавления революционных настроений, где бы они ни проявлялись".

16

Почти 70 см.

17

Перевод Б. Заходера.

18

Перевод Нонны Слепаковой.

Content

Андреева Юлия Игоревна Ох уж эти Шелли

ОБ АВТОРЕ

ОХ УЖ ЭТИ ШЕЛЛИ

От автора

Глава 1 РАССЛЕДОВАНИЕ НАЧАЛОСЬ

Глава 2 МЭРИ

Глава 3 ПЕРСИ

Глава 4 ПЕРЕОЦЕНКА ЦЕННОСТЕЙ

Глава 5 КТО НАПИСАЛ "ФРАНКЕНШТЕЙНА"?

Глава 6 ПАОЛО

Глава 7 ФРАНКЕНШТЕЙН — НАЧАЛО

Глава 8 ДОЧЬ СВОИХ РОДИТЕЛЕЙ

Глава 9 АВТОРСКАЯ КНИГА, СТАВШАЯ АНОНИМНОЙ

Глава 10 АРЕСТ

Глава 11 ГОМУНКУЛЫ. ИНСТРУКЦИЯ ПО ИЗГОТОВЛЕНИЮ

Глава 12 СУД

Глава 13 ДЕМОН МЭРИ

Глава 14 ПОЛИЦЕЙСКАЯ ЖИЗНЬ

Глава 15 ДВОЙНОЙ ПОРТРЕТ

Глава 16 ПЕРСИ ФЛОРЕНС

Глава 17 МЭРИ И ЦЕРКОВЬ

Глава 18 ВАМПИР

Глава 19 ДОГОВОР С ДЬЯВОЛОМ

Глава 20 КОСТЕР НА БЕРЕГУ

Глава 21 ВДОВСТВО

Глава 22 НОВЫЕ НАДЕЖДЫ

Глава 23 МЭРИ И ДОБРЫЕ ПОСТУПКИ

Глава 24 НА ГРАНИЦЕ МИРОВ

"Маленький принц" как евангелие для самых маленьких

В пустыне мрачной

Мой маленький принц

Имя Розы

История второй попытки

Жизнь после смерти

Второе пришествие

О том, как Милн застрял в норе

Утро гения

Писатель и война

Милн и его семья

Шаг навстречу судьбе

Стоакровый лес, или что Милн искал у кролика в норе?

Алан Милн и Кристофер Робин

Как Милн был побежден медведем

Кристофер Робин не сказочный герой

Примечания