Владимир Малышев

Необыкновенное путешествие из Рима в Афины. Признания журналиста

«Как странно, как непостижимо играет нами судьба наша! Получаем ли мы когда-нибудь, чего желаем? Достигаем ли того, к чему, кажется, нарочно приготовлены наши силы?

Все происходит наоборот».

(Н. В. Гоголь. «Невский проспект»)

@biblioclub: Издание зарегистрировано ИД «Директ-Медиа» в российских и международных сервисах книгоиздательской продукции: РИНЦ, DataCite (DOI), Книжной палате РФ

© В. В. Малышев, 2022

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2022

Вступление

Поэтесса Ирина Одоевцева описывает в своих воспоминаниях такой случай. Однажды известный в начале прошлого века прозаик Константин Бальмонт в полубезумном состоянии выбросился в Петербурге из окна своей квартиры на третьем этаже. Однако угодил прямо в мусорную яму. А потому большого вреда падение ему не принесло, он лишь набил на голове огромную шишку. Но тут произошло чудо. Когда несчастного писателя подобрали в бессознательном состоянии и уложили в постель, он открыл глаза и, к ужасу окружающих, заговорил вдруг… гладкими, певучими стихами! Так шишка на голове сделала прозаика Бальмонта знаменитым поэтом…

Может, история с шишкой – всего лишь исторический анекдот. Но в жизни любого человека, даже самого обычного, происходит много необыкновенного. Взять ту же Ирину Одоевцеву. Эта дама была уже в весьма почтенном возрасте, когда, вернувшись на родину из Парижа, вдруг стала у нас необычайно знаменитой.

Пусть Гумилев и злая пресса

Не назовут меня талантом,

Я маленькая поэтесса

С огромным бантом.

Однако, «злая пресса» про ее стихи у нас давно забыла и лишь переизданные несколько лет назад в Москве замечательные книги воспоминаний «На бенрегах Невы» и на «Берегах Сены» вернула нам ее имя. Необыкновенная судьба поэтессы «с огромным бантом», скоротавшей большую часть своей жизни в эмиграции, оказалась куда интереснее ее стихов.

Кто-то из великих, кажется, Генрих Гейне, сказал на этот счет, что «человек – это вселенная, под каждым гробовым камнем погребена целая всемирная история». Правда, некоторые сразу возразят, что под одним «камнем» может оказаться Лев Толстой, под другим – Леонардо да Винчи, а под третьим – сантехник Иван Иванович Иванов. А потому каждому, кто взялся за перо с похвальным намерением описать некие события из собственной жизни, надо все-таки обладать известной долей отваги. А может, даже и некоторого нахальства. Но мы придерживаемся точки зрения «кажется Гейне». Даже, если и не повезло, и вы не набили, как Бальмонт, себе на голове шишку, почти каждому есть что рассказать, что будет интересно и другим. Тем более представителям нашей славной и, как полагают, очень древней профессии.

«Человек, – говорил академик Виктор Амбарцумян, – отличается от свиньи, в частности, тем, что иногда отрывает взгляд от корыта и смотрит на звезды».

«Это вы, что ли, смотрите? Папарацци хреновы! Ха-ха!» – саркастически усмехаются в ответ. Увы, в России называться журналистом (как, впрочем, и «демократом») стало сегодня как-то не вполне прилично. Некоторые из коллег залезли в это самое «корыто» по уши, причем, в самом буквальном смысле этого слова, и старательно полощут в нем свое и чужое «белье». (На телевидении была даже недавно такая передача, про «стирку»). Но в кои это веки в России хвалили журналистов? «Репортер не есть профессия приличная!» – воскликнул еще в XIX веке князь Мещерский. Да и позднее:

Из РОСТа

На редактора

Начинаются литься

Сенсация за сенсацией,

Небылица за небылицей.

Нет у РОСТа лучшей радости,

Как вручить редактору невероятной гадости!

Так писал товарищ Маяковский уже в советские времена. О государственном информационном агентстве! (РОСТа – так тогда называли нынешний ТАСС). Словом, журналистов ругали у нас всегда, во все времена, и все, кому не лень.

Так и сейчас. Все в природе вообще повторяется, идет по кругу. Думаете, что перестройку в нашей стране придумал Михаил Сергеевич Горбачев? А вот еще в 1908 (!) году в столице Российской империи петербургский поэт Саша Черный писал:

Дух свободы… К перестройке

Вся страна стремится,

Полицейский в грязной Мойке

Хочет утопиться…

В начале 1990-х годов некоторые товарищи из аналогичных служб тоже были не прочь с досады застрелиться. Кто тогда знал, что очень скоро иные из них поднимутся так высоко? Что все революции заканчиваются одинаково? А некоторые знали и очень давно. См. продолжение стихотворения того же Саши Черного:

Не топись, охранный воин, —

Воля улыбнется!

Полицейский! Будь спокоен —

Старый гнет вернется!

Журналист пишет о том, что видит вокруг. Он не сочиняет, как писатель или поэт. Он – «ассенизатор и водовоз», по словам того же Маяковского, который одно время сам работал в РОСТа. Как Нестор в «Борисе Годунове» у Пушкина, журналист – летописец истории:

Борис, Борис! все пред тобой трепещет…

А между тем отшельник в темной келье

Здесь на тебя донос ужасный пишет…

Сегодня именно наш брат, журналист, становится обладателем (и летописцем) самых страшных тайн и самих строго хранимых секретов. Не случайно, что, согласно международной статистике, именно журналист – самая опасная в наши времена профессия. Самый высокий процент «отстрела». Но… волков бояться, в лес не ходить! Назвался груздем, полезай… т. д.

Есть и еще одна причина, которая заставила меня взяться за эти заметки для книги. Желание сохранить прошлое. Что есть статьи в газетах? Песок, утекающий между пальцами. Радио и телевидение – звуки и изображения, улетающие в пространство. Verba volant, scripta manent, говорили древние. Слова улетают, а написанное, прежде всего книги, остается.

Вы, наверное, видели старый, но во все времена прекрасный американский фильм «Журналист из Рима» с красавцем Грегори Пеком и очаровательной Одри Хепберн в главных ролях. Крутая была работа у американского репортера в Италии! Хотя, это же, друзья, все-таки кино, голливудская байка. На самом деле ничего подного не было, да и быть не могло. А в жизни всё совсем не так. В том числе и у американских журналистов, а про наших и говорить нечего. Забугорные интрижки не только с принцессами, но и вообще, как таковые, бдительно пресекались компетентными товарищами на корню.

Хотя… Наши ребята, несмотря на парткомы, суровые выездные комиссии и «компетентных товарищей», – тоже были даже в те строгие времена не промах. Сумел же скромный служащий «Совфрахта» Сережа Каузов, например, окрутить самую завидную невесту в Европе – Кристину Онассис, наследницу богатейшего «золотого грека», судовладельца Аристотеля Онассиса, что вызвало переполох не только в ЦРУ, но и даже в Белом доме. Но в реальной жизни вся эта сказка закончилась печально. «Принцесса и нищий» потом тихо развелись, а миллиардерша Кристина умерла молодой, как подозревают, от передозировки наркотиков. Довольным осталось только ЦРУ: крупнейший в мире частный танкерный флот Онассиса под контроль СССР так и не попал.

Даже за неприступными, казалось, для страстей стенами советского посольства, (хотя тоже не в Риме, а в Афинах), был другой пример похожего приключения. Когда жена советского посла Игоря Андропова (да, да, сына всемогущего главы КГБ, а потом и самого генсека!) сбежала от него, как говорили, с барабанщиком джаз-банда. И тут конец был печальным – посла отозвали досрочно. Признаюсь, в моей забугорной жизни, таких головокружительных приключений не наблюдалось. Хотя я тоже был журналистом в Риме, а потом в Греции, сначала советским, а потом – российским.

Сам я – из Питера. Хотя в паспорте, в графе место рождения записано: «г. Таллин». А если точнее, родился я на военно-морской базе Поркалла-Удд, где на советской военно-морской базе недолго служил мой отец. Потом эту базу правительство СССР возвратило Финляндии, и моя семья вернулась в Ленинград. Как и все, учился в школе на Васильевском острове, потом окончил Ленинградский тогда университет. Сначала поступил на Восточный факультет, затем перешел на итальянское отделение факультета филологического. Учил иностранные языки, сначала персидский и арабский, а потом итальянский, английский и французский. Окончил, оглянулся, – а работы-то с языками в городе нет! Выдали свободный диплом – большая редкость по тем временам, когда всех принудительно распределяли, и сказали: трудоустраивайтесь, молодой человек, сами!

Что делать? Удалось перебраться в Москву, где поступил на работу в могущественное тогда Телеграфное агентство Советского Союза – ТАСС, который в те времена был «уполномочен заявить» (как это произошло, расскажу позднее). Оттуда, еще в советские времена, и началась моя заграничная эпопея. Сначала я работал корреспондентом ТАСС в Риме, а потом – в Афинах. Много лет с тех пор прошло…

А началось все еще в те времена, когда попасть на работу «за бугор» было для советского человека делом совершенно необычным – требовалось специальное «решение ЦК». О своей журналистской работе в Италии и в Греции, в которой произошло немало невероятных приключений, удивительных событий и интересных встреч, о своей жизни вдали от Родины, которая, как и у всех в нашей стране, переломилась пополам в 1991 году, я и рассказываю в этой книге. Это – записки вашего современника, записки и размышления о нашем бурном времени, об опыте другой жизни, которую вы не все знаете, и о наших соотечественниках за границей. Та «заграница», которую я описывают в этой книге, сегодня совсем уже не та, то тем более интересно будет узнать, какой же были в те времена Италия и Греция, самые интересные для нас, русских, европейские страны.

I. Линия на ветру

Поколение с погоста

Описанные в этой книге события начались в городе, который три раза менял свое название, более чем полвека тому назад. Итак, туманный Петербург, а тогда, конечно, Ленинград в тихую эпоху благословенного застоя. Благословенного потому, что недаром сказано: «Не приведи нас Господь жить в эпоху перемен!» А ведь привелось…

Петербург всегда был особым городом. Он не возник сам по себе, как Москва и другие города, а вырос, как известно, на болотах, среди холодных туманов по странной прихоти его Великого основателя. И построили его на костях. Впрочем, на них там и живут до сих пор. На моей «малой родине» – Васильевском острове, излюбленным местом проведения досуга его жителей было Смоленское православное кладбище. Как и все кладбища в те времена оно было сильно запущено и никем не охранялось. Пьяницы приходили туда «сообразить на троих», студенты готовились там к экзаменам, спортсмены играли среди забытых могил в волейбол, обыватели загорали в летний зной на заросших травой холмиках, а влюбленные занимались под кустами тем, чем им и положено. Словом, Бог знает что, творилось на этом тихом погосте!

Недавно услышал такую историю. На Смоленском кладбище, оказывается, похоронена няня Пушкина Арина Родионовна. Однако в советские времена в могилы, как и в квартиры, стали «подселять» из соображений экономии. Надгробную доску с могилы «подруги дней его суровых» перевернули и высекли на ней другое имя. Потом случайно, во время каких-то работ плиту снова перевернули, и так было обнаружено историческое погребение знаменитой няни. Потом, правда, пришли родственники нового покойника и плиту опять перевернули. Так, что вопрос до сих пор остается открытым: а была ли няня-то? Где-то там, среди сумрачных аллей лежала и, наверное, до сих пор лежит другая знаменитая могильная плита не просто с именем, а с философским изречением:

Прохожий, бодрыми шагами

И я бродил между гробами,

Теперь лежу перед тобой,

Намек ты понимаешь мой?

В советские времена кладбищенская тема вообще воспринималась бодро, со здоровым, «нашим советским» юмором. Как известно, большой друг советских детей Корней Чуковский любил в Ленинграде посещать первый в СССР крематорий, где, как он сам вспоминает, с друзьями и с веселыми прибаутками наблюдал, как сжигают покойников. А штатные куплетисты, подхихикивая, весело распевали тогда с эстрады:

А на кладбище все спокойненько,

От общественности вдалеке,

Все культурненько, все пристойненько

И закусочка на бугорке!

Не одно поколение советских людей выросло на кладбище. К нему так привыкли, что даже те, кто уехал, хотели потом на него вернуться. Нобелевский лауреат, поэт Иосиф Бродский, тоже из Питера, оказавшись далеко за океаном, не переставал твердить:

Ни страны, ни погоста не хочу выбирать,

На Васильевский остров я приду умирать…

В те времена и в других местах «кипучей и могучей» жили так же. И не надо далеко вместе с Солженицыным и Шаламовым в Магаданы ходить – в кладбище превратили даже Красную площадь, где возле погоста устраивали потом праздники и парады. Кстати, устраивают и до сих пор. А в Ленинграде большевики в погост превратили расположенное в самом центре Марсово поле, где до сих пор горожане гуляют среди могил.

Однако, что ж это я так мрачно? Да просто к тому, что все мы, родом из СССР, люди особые. Тем, кто родился позднее или в других краях, сытым и благополучным, нас не понять. В те легендарные уже теперь времена, когда на кладбищах в СССР было «все спокойненько», я был еще очень молод и потому в голову, как и положено, лезла всякая ерунда. Например, после школы я решил стать историком. Не подозревая, конечно, что очень скоро все историки, библиотекари и прочие выпускники гуманитарных ВУЗов великой страны окажутся нищими, и станут собирать в парках пустые бутылки в соображении, чего бы покушать.

Но я такие печальные перспективы предвидеть, конечно, не мог, а потому поступил на Восточный факультет Ленинградского тогда университета на отделение истории Ирана. Рядом со мной сидел тихий и застенчивый «юноша бледный со взором горящим» – Ванечка Стеблин-Каменский. Он все время, склонив голову и слегка прикусив язык, что-то старательно писал. Напильником стачивал перо у авторучки, чтобы получился персидский «галям» – так легче писать справа налево, и вырисовывал на бумаге замысловатую арабскую вязь. Прилежание, впрочем, не мешало Ванечке собирать неприличные анекдоты и всякого рода забавные стишки. Ведь то было время анекдотов. Одни их рассказывали, а другие за них сажали. А студент Восточного факультета старательно заносил услышанное на кусочки бумаги, составляя у себя дома специальную картотеку.

Не можно вспомнить без улыбки года блаженство моего,

Когда все члены были гибки, за исключеньем одного.

Но быстро время пролетело, и вот, не я жду ничего:

Теперь все члены отвердели, за исключеньем одного…

Не знаю, издал ли Ванечка потом свой оригинальный труд, когда анекдоты уже вышли из подполья. Когда впервые после долгого отсутствия приехал в Петербург и зашел на факультет – сколько лет там не был! – смотрю на одной из дверей аккуратная табличка: «Декан Восточного факультета, академик РАН И.М. Стеблин-Каменский»… Так что Ванечка оказался одним из немногих, кто доказал, что из всякого правила иногда бывают исключения. Можно было, оказывается, и у нас получить образование историка, и не оказаться потом в дураках. Впрочем, и в этой спокойной университетской обители снова произошли перемены. Декана-академика его ловкие коллеги переизбрали.

Другой мой приятель тех лет – Миша Орлов учился на японском отделении, за что и получил прозвище «Мишка-Япончик». Он пошел совсем по другому пути. В те легендарные уже годы, когда крыши домов украшали огромные лозунги «Слава КПСС!» и «Миру – мир!», на Восточный факультет брали, по преимуществу, юношей.

Там была военная кафедра и все потом после окончания, получив вместе с университетскими дипломами офицерские звания, двинулись стройными рядами в разные концы света. Кто – на Ближний Восток, кто – в Африку и Азию, а кто – на Кубу помогать освободившимся от колониального ига народам строить социализм. Кто в качестве военных переводчиков, кто переводчиком для советских строителей, а кто, как и Мишка-Япончик, совсем в другом качестве. Я тоже попал в эти ряды…

Построение социализма в отдельно взятом Сомали

После окончания третьего курса меня направили в далекую африканскую республику Сомали «на практику» переводчиком. Работать один год «по линии министерства сельского хозяйства РФ», как тогда говорили. Так я оказался в забытом Богом поселке Так-Ваджале, где-то возле Харгейсы, что на севере Сомали, где тогда еще не было никаких пиратов. Тамошние власти вдруг тоже вздумали строить социализм, и по этой причине крепко подружились с СССР. Наши начали, как это и было положено, с деревни: решили организовать для «сомалийских товарищей» госхоз. Завезли трактора, научили сомалийцев, у которых тогда еще не было даже своего письменного языка, на них ездить, показали, как пахать и сажать пшеницу. Но вот когда первый урожай был собран и сложен в закрома африканской родины, вдруг выяснилось, что пшеницу в Сомали никто не покупает, а покупают аборигены только муку. В СССР же не оказалось мельниц для мелкого помола, чтобы эту самую муку изготовлять. По этой причине смелый эксперимент с госхозом закончился тем, что собранное зерно сложили в огромную кучу, облили бензином и подожгли…

Точно таким же «синим пламенем» в самом буквальном смысле этого слова погорели и все другие, не менее смелые эксперименты со строительством социализма в этой далекой африканской республике. Построили на берегу моря «с братской помощью СССР» завод по производству рыбных консервов. Запустили с большой помпой и духовым оркестром. А потом (опять – вдруг!) выяснилось, что хотя рядом – море и рыбы в нем полно, но у сомалийцев нет сейнеров, чтобы эту самую рыбу ловить.

Или построили, опять же «с братской помощью СССР», завод по производству мясных консервов. В московских кабинетах, где все эти дела планировали, думали, что вот тут-то не просчитались – в Сомали тогда было полно всякого рогатого скота. Но вдруг (опять!) обнаружилось, что сомалийцы вообще не едят мясные консервы. А зачем? На местных рынках в изобилии продавалось свежее мясо, которое стоило гораздо дешевле, чем произведенные с помощь братского СССР консервы.

Таким же способом, как и в Сомали, мы бестолково помогали много лет всему миру, и успешно разоряли собственную страну. Строили никому не нужные заводы и создавали еще более бесполезные госхозы. Где-то в сомалийской боскалье, то бишь среди плоских равнин, покрытых колючим кустарником, по которым скачут одни только карликовые антилопы Диг-Диг, до сих пор, наверное, ржавеют скелеты тракторов «Беларусь», которые без всякой пользы для местных трудящихся поднимали африканскую целину. Как, впрочем, без особой пользы поднимали ее они и у нас в Казахстане – СССР, все равно, закупал зерно за границей.

Однако жизнь в африканском госхозе была для питерского студента полна приключений. Когда я прибыл в Так-Ваджале, то сразу же направился к своему новому начальнику – директору госхоза (назовем его «Иван Иванович»). Иван Иванович обитал в крепком каменном доме, которые построили еще англичане. Кстати, как скоро выяснилось, почти все в Сомали, кроме верблюдов и, разумеется, самих сомалийцев, было построено этими «колонизаторами-империалистами», как мы их тогда называли: дороги, мосты, каменные дома, колодцы и т. д.

Наш славный Иван Иванович до этого трудился директором госхоза где-то под Волгоградом. Успешно, наверное, раз его отправили в длительную загранкомандировку. Когда я вошел в дом, где обитал директор, то увидел грузного, голого до пояса и совершенно лысого «под Хрущева» мужчину. Его толстый живот непринужденно лежал на столе, на котором красовалась батарея пустых и уже покрытых красной африканской пылью бутылок. На бутылках, кроме пыли, к моему ужасу, были красные этикетки с надписями по-итальянски: «Чистый алкоголь. Только для внешнего использования».

• А, студент-президент! Приехал? – поднял на меня налитые кровью от беспробудного пьянства глаза мой будущий начальник. – Ну, давай знакомиться!

Иван Иванович ухватил огромной пятерней бутылку с грозной красной этикеткой, и умело наполнил до краев два «нашенских» граненых стакана, видимо, специально привезенных с собой из того же Волгограда.

• Так ведь это ж, для внешнего использования! – с испугом возразил «студент-президент», то есть, я. – Отравиться можно!

• Не боись, студент! – снисходительно усмехнулся Иван Иванович. – Мы тут эту хреновину давно потребляем – проверено: мин нет! Как наш самогон, только чуток ядренее. Ну, с приездом! Пей, студент, а то не сработаемся!

Я зажмурился и одним махом выпил стакан, а потому дальнейшие события моего первого дня в образцово-показательном сомалийском госхозе Так-Ваджале помню уже смутно…

Впрочем, скоро привык. Поскольку именно этим занимались в Так-Ваджале не только директор госхоза, но и наши военные специалисты, обучавшие свободных от колониального ига сомалийцев стрелять из пушек и ездить на танках. Хотя пили не только чистый спирт «для внешнего использования», но и какой-то местный коньяк из банановой кожуры – вещь куда более ядреная: неумеренного его потребителя потом надо было откачивать дня два. Кстати, сами сомалийцы, будучи мусульманами, спиртное не пили вообще. Зато усердно жевали листья «ката» – местного наркотика, который привозили на «Лэндроверах» или на наших «Волгах» из соседней Эфиопии.

О, легендарная советская «Волга» с никелированным оленем на капоте! О, легендарный корабль африканской пустыни! Нет, не недооценивали мы достижения своей собственной техники, и зря говорили о ней с иронией. Ведь именно «Волга» была в те времена единственной легковой машиной, которая могла преодолевать бездорожье и очень высоко ценилась среди африканских аборигенов. Поднимая клубы красной пыли, «Волги» мчались там, где не могли пройти никакие «Форды» и, тем более, хваленые «Мерседесы». Наша «Волга» и английский внедорожник «Лэндровер» – вот в те годы единственные механические «корабли африканской пустыни»!

Впрочем, знакомство с местными напитками в компании гостеприимного Иван Ивановича оказалось еще «цветочками». Было много и других не менее «веселых» приключений. До столовой наших военных специалистов, где я харчевался, на ужин приходилось добираться в полной темноте среди колючего кустарника. Порой из кустов доносился щелчок затвора автомата и гремел дикий возглас: «Сук, варья!» (Нечто вроде нашего: «Стой, мужик!»). В ответ на этот вопль надо было, как можно более небрежным тоном, уверенно отвечать; «Рашен!» (то есть, «Русский!»). Ибо, если в голосе звучала хотя бы легкая неуверенность, то сидевший в кустах в засаде сомалийский патруль – граница с враждебной Сомали Эфиопией была рядом, – мог отреагировать неадекватно, и, в результате, свободно принять русского переводчика за опасного эфиопского шпиона. Тогда из кустов незамедлительно гремел выстрел. К счастью, доблестные сомалийские солдаты из советских автоматов «Калашникова» стреляли так метко, что быть пораженным пулей бдительного патруля шансов практически не имелось.

Гораздо более опасным оказалось другое. Долгое время я ходил в столовую в «джап-сандалях», как называли наши военные специалисты, уже успевшие побывать во Вьетнаме, сандалии местного производства из резины автопокрышек, оставляющие всю ступню голой. Обувь приятная для ходьбы в африканскую жару, но, как оказалось, не вполне безопасная по ночам.

• Ты что, студент, так и ходишь? – удивился однажды один офицер, который, как и все наши военспецы щеголял в Сомали в белой кримпленовой рубашке с короткими рукавами. – А скорпионы? Не боишься? Цапнет за пятку, и – капут!

Оказалось, что кусты, мимо которых я каждый вечер пробирался на ужин в армейскую столовую, кишмя кишели этими отвратительными тварями. Перепугавшись, я купил высокие американские ботинки из белой парусины, под названием «Сахарашуз», или просто «шузня» на жаргоне наших военспецов.

Помимо военных и славных тружеников тыла, в лице Ивана Ивановича и его заместителя Петра Петровича, в Так-Ваджале иногда появлялись и другие наши соотечественники – рабочие строившегося по соседству, в Бербере под покровом глубокой тайны глубоководного порта. (Кстати, закончилась эта очередная «стройка социализма» тем, что возведенный советскими специалистами порт оказался через несколько лет базой американского флота!).

Приезжали эти славные строители к нам обычно по воскресеньям, когда работал местный рынок. Незабываемое это было зрелище! Представьте себе: огромный пыльный пустырь, залитый палящим африканским солнцем, ряды лавок, заваленные индийской мануфактурой и японской электроникой, столы мясников с грудами кровавых коровьих туш, над которыми роятся тучи громадных черных мух, и толпы совершенно черных женщин, но с правильными, европейским чертами лица, элегантно завернутых в пестрые ткани. Вдруг по рынку проносится волна тревоги, словно приближается ураган. Все оживляются, начинают суетиться. Затем вдали на горизонте, где виднеются синие силуэты далеких гор, появляется туча пыли. Туча приближается, растет и из нее вдруг выскакивает огромный ржавый и заляпанной до самой крыши грязью самосвал родимой марки «КрАЗ».

Самосвал на всех парах подлетает к рынку и из его кузова вываливается галдящая ватага загорелых потных людей, похожих на пиратов. В синих татуировках, тельняшках и пестрых рубашках-апаш с пальмами. Рожи все в пыли, но радостно скалятся, обнажая золотые или металлические коронки. В руках – не сабли и пистолеты, а огромные сумки или парусиновые мешки. Весело галдя, высадившийся из грузовка «десант» рассыпается по рынку. Видели бы их в этот момент суровые «ветераны партии», которые решали в те годы в выездных комиссиях вопросы о поездках за границу! Это были наши «технические специалисты» из Одессы – героические строители глубоководного порта, будущей базы для ВМС США – приехали на рынок в Так-Ваджале, чтобы «чуток отовариться». Купить пару-другую рулонов кружевного гипюра, прозрачных индийских косынок с золотыми нитками, носков из кримплена в модную полоску, шариковых авторучек с раздевающимися до гола девицами, дюжину итальянских плащей «Болонья» и другого ходового тогда в СССР товара. Продав его потом на родине строящегося коммунизма, можно было свободно купить кооперативную квартиру и, вообще, неплохо обеспечить себя и свою семью.

«Красный десант» на африканский рынок – нечто вроде местного анекдота, который, наверное, до сих пор живет в памяти сомалийского народа. Но иногда случались происшествия посерьезнее. Рядом со мной в комнате жил веселый учитель из Москвы по имени Володя, который преподавал наивным сомалийцам в местном колледже физику на английском языке, а в свободное время с увлечением рассказывал им же про успехи строительства в Сомали нового социалистического общества и щедрой помощи братского СССР. Володя был тощ, высок и голенаст. Настоящий американец, как две капли воды похожий тех, что болтались в те времена повсюду по Сомали, называя себя сотрудниками международного «Корпуса мира», «Пискроп», как окрестили их сомалийцы, пребывавшие, конечно, в абсолютной уверенности, что все эти янки – шпионы. Кстати, не без основания. Вот это сходство Володи с «пискроповцами» и сыграло с ним злую шутку. Однажды в нашу столовую прибежал взволнованный офицер.

• Идите скорее, – обратился он старшему группы, – там Володю сомалийцы расстреливают!

Оказалось, что когда голенастый учитель Володя спешил после лекций в колледже домой, то на пустыре его остановил бдительный сомалийский патруль.

• Сук, варья! Американ басас? («Стой, мужик! Ты – американский шпион?»), – сурово поинтересовался патруль. Володя снисходительно улыбнулся и стал объяснять, что он – никакой не шпион, а учитель из Москвы и преподает физику сомалийским детям. Однако на свою беду объяснял он это сомалийцам в красивых военных фуражках на английском языке.

«Ага! – смекнули сообразительные военные. – Раз говорит по-английски, то значит, точно, этот парень и в самом деле – «американ басас»!»

После чего, не долго думая, Володю схватили, прикрутили тут же к какому-то столбу колючей проволокой, передернули затворы автоматов «Калашникова» и собрались расстрелять на месте, как опасного американского шпиона. К счастью, мимо направлялся в столовую наш «военный специалист», которого солдаты патруля знали в лицо, и ему удалось в самый последний момент остановить неминуемую казнь.

Володя после этого случая как-то сразу загрустил, перестал с прежним энтузиазмом рассказывать своим чернокожим ученикам про успехи в строительстве социализма «в отдельно взятой Сомали» и скоро вообще вернулся в Москву.

«Нам не дано предугадать…»

Впрочем, я слишком отвлекся на африканские воспоминания. На отделении истории Ирана Восточного факультета ЛГУ мы учили сразу четыре иностранных языка. Первым был, разумеется, персидский, второй – арабский, третий – английский, а со второго курса нам добавили еще и афганский. Знать афганский в те годы! Буквально накануне введения нашего «ограниченного контингента» в Афганистан и начала долгой и кровопролитной войны. А военно-учетная специальность на военной кафедре у меня была такая, что если бы я оказался в «Афгане», то сразу бы попал туда, откуда мало кто вернулся живым. Но, видно, не судьба была…

Да и кто в те беззаботные годы «застоя» знал, что всего через несколько лет советский спецназ будет штурмовать дворец Амина, начнется война, об ужасах которой, нам, простым советским людям, станет известно лишь после того, как она закончится? Кто знал, что еще через несколько лет нашим мальчишкам придется на танках ехать уже по Чечне? Нет, «нам не дано предугадать»…

Впрочем, некоторые предсказывали. У Брежнева числился в первых помощниках Александров-Агентов – очень влиятельный в те времена человек. Свою дочь он пристроил у нас в ТАССе, где, разумеется, она долго не засиделась, а была оперативно направлена, конечно же, не на «стройку коммунизма» в Сибирь, а редактором отделения ТАСС в Италию. Когда я очутился в Риме его заведующим, то у меня «в подчинении» в роли корреспондентов оказались: уже упомянутая дочь первого помощника генсека, сын зампреда КГБ и сын известного московского академика. Как я, скромный приезжий из Питера (а в те времена это вовсе не было преимуществом), без «руки» и вообще без влиятельных родственников в Москве мог очутиться во главе такой солидной компании знатных отпрысков советского истеблишмента? Сам до сих пор не понимаю, как такое могло случиться. Впрочем, а ведь надо было же кому-то работать, «тянуть воз»…

Но я это к тому, что упомянутая дочка помощника генсека в минуту откровенности поведала, ссылаясь на своего папу, как тот предсказывал в узком кругу: «Вот некоторые сейчас критикуют: мол, застой, старики в Политбюро и т. п. Но погодите, товарищи! Придет время, и вы еще пожалеете об этих спокойных временах!» Кое-кто, конечно, до сих пор жалеет…

На втором году учебы на Восточном, я перешел сразу на второй курс Филологического факультета, на итальянское отделение. И только благодаря этому выбору мой жизненный путь привел меня не в пылающий войной Афганистан, а совсем в другие страны. А перевелся я потому, что еще до того, как я захотел стать историком, мечтал стать кинорежиссером. Даже тайком пытался поступить во ВГИК. Тайком, потому что потихоньку, никому ничего не говоря, послал документы в Москву на творческий конкурс. То есть, свалял еще большего дурака, и, разумеется, получил вполне законный «отлуп».

Впрочем, меня несколько извиняет тот факт, что я тогда не знал, что поступить на элитный, режиссерский факультет в те годы мог только сын знаменитого автора гимна СССР или, в крайнем случае, кто-нибудь, приехавший с Алтая, кого брали в рамках, так сказать, рабоче-крестьянской разнарядки. Да и что я знал тогда, мальчишка с Васильевского острова, который в детстве занимался с приятелями тем, что таскал патроны у солдат на стрельбище и делал из них «бомбы»? Патрон раскрывался, порох из него пересыпался в металлическую шайбу, которая сверху завинчивалась болтом. Потом эта «бомба» бросалась из окна во двор или в пролет лестницы, где с ужасным грохотом взрывалась. Бомбометатели-балбесы, мы с восторгом наблюдали из какого-нибудь укромного уголка за паникой, которую вызывал наш очередной «теракт». Впрочем, тогда никто таких слов еще и не знал.

Популярными у нас были и были прыжки на полном ходу с трамваев, у которых тогда не было автоматически закрывающихся дверей. Прыжок мог оказаться удачным, а можно было и остаться без ног.

Другим любимым развлечением ленинградских мальчишек тех лет были путешествия по крышам сараев. Газ в квартиры еще не провели, и все питерские дворы загромождали разнокалиберные дровяные сараи. Прыгать с крыши на крышу – был наш любимый спорт, потому что никаких спортивных площадок нигде во дворах, конечно, не было. Но и опасный, разумеется. Иногда можно было ободраться до крови гвоздями, или свалиться вниз и свернуть себе шею.

Зимой, в любой мороз, мы шли с братом в наш сарай – у каждой семьи во дворе был свой – и пилили там при тусклом огне свечки дрова, которыми потом топили печь и кухонную плиту. В те годы Васильевский остров, где я провел школьные и студенческие годы, считался самым хулиганским в Питере районом. «И каждый вечер в час назначенный» из подворотен выходили вовсе не томные блоковские барышни, а бледные личности в брюках клеш и низко надвинутых на глаза, модных тогда мохнатых кепках-лондонках. Из темных переулков доносился громкий разбойничий свист и чьи-то жалобные крики: «Караул, грабят!». Возвращаться домой из школы, – а зимой в Питере темнеет рано, – надо было дворами, далеко стороной обходя эти опасные шайки.

Отец мой, морской офицер, всю войну провоевал на Балтике. До сих пор у меня сохранилась его фотография: бледный после ранения молодой капитан в черном кителе с орденом «Отечественной войны». Рядом – кудрявая совсем еще молодая девушка с модной тогда прической «а ля Нина Дурбин» – моя мать, которая во время войны работала в строительном батальоне – копала под окруженным Ленинградом противотанковые рвы и строила под немецкими бомбами «Дорогу жизни» через Ладожское озеро. За эти подвиги ее наградили медалью «За оборону Ленинграда». Что, впрочем, потом оказалось недостаточным, чтобы получать ветеранскую пенсию.

А где ваши военные документы? – строго спросили ее, как она потом мне рассказывала, в собесе.

Да вот, медалька «За оборону» есть… – робко ответила моя мать.

Медаль – это не документ! – решительно возразили вершители судеб питерских стариков и отправили ее восвояси.

Документы ее стройбата, конечно, не сохранились. Какие там документы! Когда мать с отцом вернулись после снятия блокады в нашу квартиру на 15-й линии Васильевского острова, то она оказалась пуста. Чтобы спастись от холода, соседи не только сожгли все книги и мебель, но даже доски от паркета. В дни помпезных празднований 300-летия Петербурга многие забыли, что в нем творилось в годы блокады. Мать рассказывала, что когда утром выходила из дома, то иногда трудно было открыть парадную: в ней стоймя стояли, плотно прижавшись друг к другу, окоченевшие покойники. При артобстреле люди не успевали добежать до убежищ и прятались в парадных, там их и убивали осколки. А трупы умерших от голода лежали в сугробах вдоль тротуаров, их долго никто не убирал. Когда я приезжаю в Питер и вхожу в свой дом, то всегда щупаю руками эту толстую дубовую дверь парадной, окрашенную уже в советские времена коричневой шаровой краской. Ведь она – сама история! Сколько всего видела! Дом был построен в 1913 году, о чем свидетельствует надпись, выложенная кафельной плиткой на фасаде, каким-то старательным немецким купцом.

А еще меня поразил рассказ матери о том, как их стройбат попал однажды под обстрел возле кладбища на окраине Ленинграда. Бомбы попали в могилы, и скрючившихся на земле девчонок в солдатских шинелях завалило сверху гробами и разорванными на части истлевшими покойниками. Так эти вчерашние школьницы и пролежали вместе с ними на обледенелой земле всю ночь. Натерпелись страху. А может, им приходили в голову и мысли вполне философские. Ведь «под каждой гробовой доской…» и т. д.

Какую же награду получили мои родители после этой ужасной войны? Нет, никто, слава Богу, не пострадал от репрессий, никого не посадили. Но отец был тяжело ранен и потом долго болел. Двое его братьев, мои дяди, умерли сразу после войны. Один был контужен в голову, пришел с фронта живым, стал играть в футбол – он был заядлым игроком, – мяч попал в раненую голову. Он пришел домой, лег и умер. Дедушки и бабушки и со стороны матери, и со стороны отца – все погибли в блокаду. Да, что я вам рассказываю! Обычная судьба, обычной питерской семьи…

Отец после войны стал пить, потом заболел, попал в больницу и тоже умер. «И чего пьют эти русские!? – брезгливо удивляются на Западе. – Что это за странный народ пьяниц и ленивых мечтателей-Обломовых?» А на долю какого другого народа в Европе выпали за минувший век такие страшные испытания, как на долю русского народа? К тому же нынешнее, страшное и повальное пьянство, никакая не «историческая традиция», а – коммунистический «подарок» России.

Пили, конечно, и при царе и крепко пили. Но нисколько не больше, а даже еще и меньше, чем другие «просвещенные народы» Европы. Царская Россия была только на 14 месте в мире по потреблению крепких спиртных напитков. А знаменитая фраза князя Игоря – «веселие Руси есть нити», вовсе не имеет того комического смысла, который ей приписывали, что выпивохи, мол, русские. Как отмечал великий историк Лев Гумилев, это был древний воинский обряд, ритуал совместного питья вина вместе с дружиной, который объединял и от которого князь Игорь не мог отказаться. А настоящее, страшное, повальное пьянство, разрушающее семьи и уродующее жизни, началось уже в советские времена. Началось от отчаяния и безнадежности. Поколение же моего отца споили на фронте. Выдавали перед атаками спирт. А вот в царской армии во время войны 1914 года и вообще во всей России в то время был «сухой закон»!

Мать одна поднимала нас с братом, дала нам возможность окончить школу, а потом и университет. Крутилась, как могла. Работала продавщицей в магазине, потом шила ботинки на обувной фабрике. Помню, самым большим лакомством в те годы у нас дома был кусок булки, обсыпанный сверху сахаром. Однако, нет, не голодали, были – спасибо партии и правительству! – сыты. Были даже сравнительно неплохо одеты. Мать перелицовывала старые «трофейные» отцовские пальто и пиджаки, привезенные из Германии, где отец служил некоторое время уже после окончания войны. По специальности, он был горный инженер, работал в ГДР и возле Карловых Вар в тогдашней Чехословакии, где располагались секретные урановые рудники. Только в страшном сне могло присниться, что в начале 1990-х годов (ведь и никакой большой войны не было!) мой брат, инженер-химик, который к тому времени уже станет инвалидом (работал в институте с радиоактивными препаратами), станет собирать на улицах «собчаковского» Петербурга пустые бутылки, чтобы не умереть с голоду!

Так о чем это я? Ах, да, о кинематографе. Это были годы, когда все сходили с ума от итальянского кино. Увидеть на каком-нибудь просмотре затертую копию фильма «Евангелия от Матфея» Пазолини или «Ночей Кабирии» Феллини – было пределом мечтаний. Разве знал я тогда, что потом в Риме сам встречусь с Феллини? Фотография с подписью этого великого режиссера до сих пор стоит на моем столе…

А для того, чтобы изучать итальянское кино, как я мечтал, надо было знать итальянский язык. За два месяца я прошел всю программу первого года обучения на итальянском отделении и был зачислен сразу на второй курс. Кино я тогда так и не стал заниматься. Когда окончил университет, мне выдали свободный диплом, распределения не проводилось вообще. Это было редкостью в те времена, когда всех распределяли на работу в принудительном порядке. Я же оказался предоставлен сам себе.

Свобода… «Свобода, бля, свобода, бля, свобода!», – как рычал потом с эстрады один популярный бард. Распределения, как я уже говорил, не было. Работу пришлось искать самому. Но как было найти ее в Ленинграде, без связей, с дипломом, где было написано: «преподаватель итальянского языка, учитель французского»? В лучшем случае можно было устроиться в «Интурист» и носить чемоданы за пьяными финнами или терпеливо объяснять заезжим итальянским коммунистам, почему они заблуждаются со своим «еврокоммунизмом».

Впрочем, шанс – раз! и сразу – в благополучные «дамки» у меня все-таки был. Когда я уже заканчивал университет, меня вызвали «на собеседование». В номере одной из известных ленинградских гостиниц сидели человек пять очень серьезных мужчин в темных костюмах. Они долго и внимательно оглядывали с ног до головы стоящего перед ними высокого и тощего юношу в очках, а потом один из них строго спросил: «Хотите на работу к нам?»

• Куда это «к вам»? – глупо переспросил я, хотя, конечно, догадывался, кто и зачем вызвал меня на собеседование.

• В органы! – лаконично уточнил строгий дядя.

Но что я мог им ответить? Помню, пробормотал нечто невразумительное. Мол, мечтаю о том, чтобы писать, заниматься кино и какую-то ерунду в этом же духе.

– Литературный труд? Это – тяжелый хлеб! – резонно заметил один из них. Покачал головой и тяжело вздохнул, как бы давая понять, какую глупость я делаю, отказываясь от столь заманчивой перспективы. А что такая перспектива, может, и в самом деле оказаться очень и очень заманчивой показало время. Достаточно вспомнить о невероятной карьере одного другого, известного всему миру выпускника Ленинградского университета. Да не только его одного…

Круто я попал!

Заботы по трудоустройству привели меня, в конце концов, в Москву, в ТАСС. Один московский знакомый, с которым мы подружились в Сомали, уже работал там и даже был секретарем комсомольской организации. По тем временам это значило немало. Узнав, что я маюсь без работы, он обещал помочь: «Кажется, – со значением сказал он, – нам нужны специалисты с итальянским». И добавил: «Уточню в кадрах…». Через некоторое время приятель действительно позвонил и все также коротко сказал: «Давай, старик, приезжай!».

Так я оказался в одном из самых привилегированных тогда в СССР мест – Телеграфном агентстве Советского Союза. Там, в Главной редакции иностранной информации и в самом деле нужен был редактор со знанием итальянского языка. «Круто я попал!», – как сказали бы теперь.

Опущу подробности переезда в Москву, который оказался совсем не легким. Я уже был женат и вариант «московской невесты», на что мне сразу и довольно прозрачно намекнул строгий начальник Управления кадров ТАСС Степан Матвеевич Герман, бывший офицер СМЕРШа, не проходил. Пришлось разменивать ленинградскую квартиру жены. В результате я оказался в крохотной комнатушке огромной коммуналки, но зато в самом центре столицы.

«Москва моя-я-я! Ты самая любимая-я-я!». Хорошо помню свой первый день в качестве столичного жителя. Я вошел поздно вечером в пустую комнату прямо с поезда «Ленинград-Москва» с легчайшим чемоданчиком в руке. По дороге в холодном плацкартном вагоне простудился, и голова раскалывалась от жара. Полученная в результате сложного обмена, комната была совершенно пуста. Пол толстым слоем покрывала пыль, на которой сохранились прямоугольные отпечатки мебели, вывезенной ее прежними обитателями – пожилыми супругами Брейтер, переехавшими в Ленинград. Соседка, пожалев новоявленного москвича, выдала мне раскладушку и старое одеяло. Так началась моя жизнь в столице нашей Родины Москве.

Первой покупкой стал шикарный пружинный матрас, на который я копил несколько месяцев. Потом приобрел в хозяйственном магазине четыре массивные пластмассовые банки, поставил на них матрас, и, в результате, получилась не менее шикарная кровать. После узкой и неудобной раскладушки она показалась мне царским ложе. Стол нашел на лестничной площадке, его хотели выбросить соседи, но я их уговорил отдать его мне. Потом приехала из Ленинграда жена и повесила в комнате занавески. После этого комната уже совсем стала похожа на обычное, «благоустроенное», как говорили в те времена, жилище советского гражданина.

Мне всегда было смешно читать описания Достоевским жизни нищего студента Раскольникова, который – ах, бедный! – ютился в двухкомнатной каморке, и щи ему готовила кухарка. Великий «инженер человеческих душ» времен царской России и представить себе не мог, какую жизнь устроят потом для обитателей его страны коммунисты. Причем, не где-нибудь на Колыме, а в самом центре Москвы и даже много лет спустя после окончания разрушительной войны.

Но мне еще повезло. В коммунальной квартире, где я поселился, было всего четыре комнаты, и, в каждой – всего по одному жильцу. Такая квартира называлась «малонаселенной». Под потолком громадной прихожей тускло мерцала электрическая лампочка, как бы напоминая, что именно русский инженер Яблочков был ее изобретателем, а углы тонули в вечной темноте, свидетельствуя, в свою очередь, что это великое изобретение было сделано все-таки во времена Достоевского.

На кухне у каждого жильца имелся отдельный столик для «готовки» с куском старенькой клеенки. Покрытая несмываемым слоем жира газовая плита была одна на всех. Зато у каждого – своя собственная конфорка. Над водопроводным краном на ржавом гвоздике красовался мятый листок бумаги: «Расписание дежурств по кухне». Когда и кому мыть полы, и убирать места общего пользования, то бишь, ванную и сортир.

Квартиру, наверное, никогда после Великой Октябрьской социалистической революции, как следует, не мыли, и потому в ней стоял ничем неистребимый запах какой-то гнили. А ведь жил-то я тогда в самом теперь престижном месте Москвы – в Трехпрудном переулке! Трехпрудный переулок, дом 11/13. Чтобы теперь купить квартиру в этом доме надо платить миллионы долларов!

В переулок сходи Трехпрудный,

Если помнишь мои стихи…

Писала когда-то Марина Цветаева. Ее дом тоже стоял в этом месте. Кажется, на том, где потом построили какое-то японское представительство. Я тогда, конечно, не догадывался, в каком заповедном уголке оказался и потому, как только появилась возможность, купил в ТАССе кооперативную квартиру и с восторгом покинул коммуналку в Трехпрудном переулке. О чем сейчас, разумеется, жалею…

В ТАССе моя зарплата составляла поначалу 120 рублей. Этого еле-еле хватало только на питание, поскольку большую ее часть мне приходилось отсылать жене в Ленинград. Обычно я покупал в магазине пачку риса и пакет молока и по воскресеньям варил рисовый суп. В будние дни обедал в ТАССе, где была дешевая и очень неплохая по советским стандартам столовая (биточки неизвестно из чего и компот из сухофруктов в мокрых стаканах!).

Кстати, я ничего не писал про шкаф. Какая же комната без шкафа? Но он мне был не нужен. Из гардероба у меня имелись всего лишь один пиджак и одна пара брюк. Пиджак был такой старый, что бахрому на рукавах приходилось для приличия время от времени обрезать ножницами.

Когда я в первый раз с трепетом вошел в Редакцию стран Западной Европы Главной редакции иностранной информации, где начал работать в должности младшего редактора, то меня поразили роскошные заграничные костюмы сотрудников, уже успевших побывать за рубежом. Заведующий редакцией Николай Демьянович Туркатенко, теперь уже, к сожалению, покойный, только что вернулся из Лондона. На нем был темно-зеленый пиджак английского твида, а в руке дымилась настоящая английская трубка (в те времена в офисах еще можно было курить). А аромат от заграничного табака был – обалдеть! Пиджак Николай Демьянович всегда снимал и работал в редакции в подтяжках, что тоже выглядело вполне по-заграничному. Совсем, как знаменитый американский телекомментатор Ларри Кинг, о котором я тогда еще ничего не знал.

Вскоре я заметил, какой сильный отпечаток накладывает страна на человека, долго в ней прожившего. Туркатенко, много лет проработавший в Англии, выглядел как истинно британский джентльмен. Говорят, что его хорошо воспитанный сын, когда они вернулись из Лондона в Москву, входил в автобус и вежливо здоровался: «Доброе утро, джентльмены!» Представляете, какие физиономии были при этом у хмурых с утра «джентльменов» в переполненном московском автобусе времен зрелого застоя?

Другой тассовец, Володя Байдашин, долгое время работал в Индии. Конечно, что как уроженец Москвы, он не имел ни с Индией, ни с индусами ничего общего. Однако когда вернулся домой после многих лет работы в Дели, то при взгляде на него так и хотелось воскликнуть, как патриотично кричали в одном советско-индийском фильме: «Хинди – руси, бхай-бхай!» Глазки у него сузились, лицо пополнело: вылитый индус, да и только! Словом, влияет среда обитания на человека, еще как влияет!

Конечно, я тогда и не догадывался, что пройдет всего несколько лет, я побываю в Риме, вернусь оттуда в модном итальянском пиджаке в талию, а потом, еще несколько лет спустя, и сам сяду на место Туркатенко за стол заведующего Редакцией стран Западной Европы…

ТАСС уполномочен заявить…

ТАСС в те годы был в Москве одним из самых престижных мест работы, «выездной» организацией, откуда можно было попасть за границу. Таких благословенных мест в СССР было немного: МИД, ТАСС, АПН и Министерство внешней торговли. ТАСС, по сути дела, в те годы представлял из себя не просто «Телеграфное агентство Советского Союза», как он именовался официально, а был своего рода министерством информации.

Но все то, что поступало из него по телетайпам в редакции газет, на радио и телевидение, являлось лишь надводной частью огромного «айсберга» работы тассовских корреспондентов. Для печати предназначались лишь материалы, которые так и называли: «для печати». Это была так называемая «открытая» информация, для «простых» советских граждан. Но был и другой слой сообщений разной степени «закрытости», о тех фактах и событиях, о которых, по мнению тогдашних руководителей нашей страны, знать простым советским людям никак не полагалось. Выпускались, например, так называемые «Вестники для служебного пользования», в которые помещали материалы о событиях за рубежом не для газет, а для «специалистов» из разных институтов и интересующихся ведомств. Материалы из зарубежных СМИ, в которых происходившее в мире освещалось не так, как бы хотелось отделу пропаганды ЦК КПСС, ставили в вестник «АД». Такие буквы, отпечатанные грозной красной краской, стояли в правом верхнем углу листов бумаги, на которых он издавался очень небольшим тиражом.

Выносить эти листы из здания ТАССа у Никитских ворот было строго запрещено. Но самым секретным был вестник «ОЗП» (вестник «Закрытой печати»). Туда помещались сведения об «антисоветских событиях», статьях и заявления диссидентов и «отщепенцев», «антисоветские» высказывания западных политиков, резкая критика советского руководства в западной печати и т. п.

Был и еще один вестник, который большинство тассовцев вообще в глаза не видело, но на котором тогдашний Генеральный директор ТАСС Леонид Митрофанович Замятин сделал себе карьеру. Он назывался «Сводка». Предназначалась «Сводка» только для членов Политбюро и приравненных к ним по положению лиц. Идея «Сводки», как и все гениальное, была проста. Этот вестник, который выпускался ТАССом по утрам каждый день, состоял из простого и краткого перечня тех событий, которые произошли в мире. Причем, излагались они не так, как это тогда писалось в советских газетах, а безо всякой пропагандистской трескотни, – коротко, сама суть дела.

ТАСС был тогда самой информированной в нашей стране организацией. В него стекалась информация не только от корреспондентов со всего СССР, но и из десятков государств мира, где имелись отделения и корпункты ТАСС. Были страны, где не было наших посольств, но где сидели корреспонденты ТАСС. А по оперативности мы опережали и МИД и даже разведсеть ГРУ и КГБ за рубежом. Потому что тассовские корреспонденты передавали в Москву свои сообщения по открытым средствам связи, а другие пользовались шифрованным каналами, и много времени уходило на шифровку и дешифровку сообщений. В результате, когда каждое утро на столы к членам Политбюро ложились сводки сообщений ТАСС, МИДа, МВД и КГБ, то оказывалось, что ТАСС всех опережал.

Мало того, ТАСС в то время работал по ночам. Корреспонденты за границей ночью обрабатывали газеты, а в здании у Никитских ворот тоже ночью в поте лица трудились работники «Сводки». В результате преимущества «Сводки» быстро было замечено «наверху» и Замятин получил повышение – его назначили на специально созданную для него в ЦК должность – заведующим Отделом Международной информации. Заместителем в ЦК у него оказался его заместитель по ТАССу – комсомольский выдвиженец из Сочи Виталий Игнатенко. Именно он в те времена был одним из главных организаторов «закрытой» информации для ЦК и самой свирепой цензуры для всей остальной части населения СССР.

В грозном 1991 году Игнатенко спас случай: в момент «путча», когда он числился пресс-секретарем Горбачева, он оказался в отпуске и не успел «засветиться». Как, например, «засветились», тогдашние руководители ТАСС, навсегда потерявшие свои высокие посты. Непотопляемый же Игнатенко снова вернулся в ТАСС и стал учить нас с вами уже не «преимуществам зрелого социализма», а демократии. Впрочем, сегодня он уже в ТАСС не работает…

Надо сказать, что в ТАССе мне сразу необыкновенно повезло. Я проработал там всего немногим более года и был направлен стажером в наше отделение в Риме. Поехал туда на полгода, а вернулся в Москву только через семь лет уже с должности заведующего отделением. Замечательное это было время! Итак, сначала рассказ о работе в Италии.

Поезд «Москва-Рим»

В памяти застрял забавный диалог из комедийного телефильма «Ехали в трамвае Ильф и Петров»:

– В Италии был?

– Был.

– Кьянти?

– Пил.

– Спагетии?

– Ел.

– Папу римского видел? И т. д.

Диалог этот сочинили все известные авторы. Интересно, что именно такие вопросы и в самом деле до сих пор часто задают тем, кто побывал в Италии. Задают потому, что мы привыкли мыслить стереотипами: например, в Африке жарко, а в Италии едят макароны и пьют вино под названием «кьянти».

Другой широко распространенный стереотип применительно к этой стране: Италия прекрасна!!! Не просто прекрасна, а обязательно с несколькими восклицательными знаками. Такое представление об этой южноевропейской стране распространено очень широко. Живет оно в нас давно, откуда-то еще с детства, благодаря восторженным отзывам об Италии Гоголя, Брюллова, Герцена, художника Иванова, которые в ней долго жили. Благодаря Пушкину, который в Италии никогда не был, но всегда ею восторгался:

Адриатические волны,

О Брента! Нет, увижу вас…

Всякий стереотип – это всегда нечто упрощенное. На самом деле идиллической, «прекрасной Италии» нет и никогда не было. Еще в прошлом веке, когда очарованной Италией Гоголь считал, что «вся Европа существует для того, чтобы смотреть, а Италия, чтобы жить», поэт Афанасий Фет признался в своем разочаровании:

Италия, ты сердцу солгала!

Как долго я в душе тебя лелеял, —

Но не такой душа тебя нашла,

И неродным мне воздух твой повеял.

Чувства разочарования и горечи испытал позднее и Александр Блок, когда написал: «Хрипят твои автомобили, твои уродливы дома…» Интересно, чтобы написал он сейчас, увидев на древних улицах итальянских городов не десятки, а миллионы «хрипящих» автомобилей, вереницы уродливых бетонных коробок «доходных домов», понатыканных повсюду строительными спекулянтами? Особенно сейчас, когда их заполнили вдобавок ко всему еще и толпы иммигрантов с Востока и стран Африки. К счастью, в те времена, когда я работал в этой стране, их еще там не было. Но в Риме и в Милане было полно безработных и приехавших с отсталого Юга на заработки бедолаг. Вспомним хотя бы знаменитые фильмы неореалистов, в которых «прекрасной» Италию назвать никак нельзя. К тому же Италия – родина не только Данте, Микеланджело, Рафаэля, Верди и других корифеев мирового искусства, но и страна, в которой родился фашизма, где в 70–80 годах прошлого века гремели выстрелы террористов из «Красных бригад» и, где до сих пор никак не могут справиться с мафией.

И, тем не менее, Италией продолжают у нас восхищаться, Италию в России по-прежнему любят и продолжают считать страной необыкновенной. В этом постоянстве любви к Италии скрывается какая-то тайна. Лучше других это понимал, наверное, Гоголь. «Кто был в Италии, тот скажи “прости” другим землям. Кто был на небе, тот не захочет на землю. Словом, Европа в сравнении с Италией всё равно, что день пасмурный в сравнении с днём солнечным», – восторженно писал он.

Впрочем, злые языки говорят, что Николай Васильевич с таким упоением отзывался о жизни в Италии не столько из-за ее красот и чудесного климата, а благодаря тому, что он мог жить там беззаботно на деньги, и немалые, которые ему лично высылал Николай I. И жил, по свидетельствам современников, действительно неплохо.

Известно, например, такое высказывание Николая I на этот счет в разговоре с Бенкендорфом: «Послал ему 40 тысяч, через три месяца снова просит. На что он тратит такие суммы? У меня сенаторы столько в год получают. А этот хохол за три месяца растратил. В рулетку играет? Дом строит? Копит? На женщин? Насколько я знаю, женщинами он не интересуется».

– «Нет, Ваше Величество, – ответил Бенкендорф. – Ни на то, ни другое, ни третье». – «Так что же?» «Прожирает, Ваше Величество!» – «Как! Такие суммы? Это невозможно!» – «И тем не менее… – развел руками Бенкендорф».

Когда эти деньги кончились, Гоголь обратился к друзьям, и Погодин, Аксаков и другие прислали ему еще. Радости Гоголя не было предела. «Сколько любви! Сколько забот! За что меня так любит Бог? Боже, я недостоин такой прекрасной любви!» – отвечал он им в благодарственном письме.

До сих пор помню тот «исторический» для нас момент, когда мы в марте 1973 года впервые пересекли на поезде границу Италии. Мы – это я, моя жена Татьяна и четырехмесячный сын Петя, которого один мой приятель перед нашим отъездом в Италию в шутку переименовал в Петруччо. Честно говоря, на самом деле этот «исторический» для нас момент мы проспали. Сборы перед отъездом были утомительными, а за два дня, проведенные с ребенком в синем международном вагоне поезда «Москва-Рим», устали еще больше.

Ночью нас разбудил пограничник, когда поезд уже стоял на итальянской станции Вилла-Опичина. Офицер даже не зашел в купе, а лишь бегло взглянул на паспорта, торопливо тиснул тут же в коридоре штамп и возвратил назад. Я думаю, неожиданное доверие к нашим персонам в те времена «холодной войны» возбудили, конечно, не наши синие служебные паспорта с «серпастым и молоткастым» гербом, а вид безмятежно спавшего на нижней полке Петруччо, который так и не проснулся до самого Рима.

После ухода пограничника поезд простоял недолго. Скрипнули тормоза, вагон качнулся и медленно двинулся вперед. Все быстрее и быстрее стучал он колесами, но теперь уже по итальянской земле. За окном темно, мелькают светлячки ночных огоньков, пустынные полустанки, гулкие бесконечные тоннели. За окном спала Италия. Легли спать и мы, устав напрасно всматриваться в молчаливую черноту.

Проснулись от протяжного крика: «Ареццо-о-о! Ста-а-а-цьне ди Ареццо-о-о! В окно нашего купе било яркое солнце. На перроне толпились люди – усатые синьоры в шляпах и галстуках, молодежь в джинсах, матроны с пакетами и орущими «бамбини», железнодорожники, красивыми фуражками и выправкой, похожие на наших старорежимных офицеров. Смугловолосый «капеллоне», длинноволосый парень в синей рубашке, с высокой, как этажерка, тележки бойко продает пассажирам прохладительные напитки и жевательную резинку. На бетонной скамье сидит монах в черной рясе, подпоясанной простой веревкой, и читает ватиканскую газету «Оссерваторе романо». Возле него весело галдит кучка молоденьких румяных солдат в сизых шинелях с новенькими чемоданами. Видно отслужили свой срок и спешат домой.

Раздался свисток – состав громыхнул буферами, и снова монотонно застучали колеса. Ареццо – это к югу от Флоренции. Родина Франческо Петрарки. Где-то неподалеку, в деревеньке Капрезе, родился и великий Микеланджело. Мелькнуло название всего лишь одного небольшого городишка, а сколько с ним связано славных имен! Такова Италия…

Поезд стучит колесами по области Тоскана. Говорят, что «Италия – сад Европы, Тоскана – сад Италии, а Флоренция – цветок Тосканы». Однако никаких садов из вагона поезда не видно.

По сторонам тянутся невысокие холмы – предгорья Апеннин, – поросшие пыльным кустарником и сорной травой, мелькают станции-близнецы со стандартными зданиями вокзалов из красного кирпича, пересохшие речушки, кладбища разбитых автомобилей, какие-то склады, заборы. Иногда поезд с адским грохотом ныряет в темные тоннели, и тогда в окнах не видно ничего, кроме собственного отражения в стекле.

Невзрачно выглядит Италия из окна вагона. И это не случайно. Железные дороги не выдержали конкуренции с автомобильным транспортом. Государство тратит на их развитие мало средств, в результате станции не ремонтируют, пути ржавеют, зарастают сорной травой, а некоторые железнодорожные вагоны можно использовать для съемок фильмов о послевоенной разрухе.

Унылая картина не изменилась и на окраинах Рима. Поезд снизил скорость и медленно тащился мимо бесконечных шеренг однообразных бетонных коробок многоэтажных домов, увешанных гирляндами сохнущего белья, замусоренных пустырей, строек, заборов из гофрированной жести, свалок и мастерских. Закрывая небо, проплыла автомобильная эстакада, гудящая от сотен летящих по ней машин. На кирпичной стене намалеван черной краской лозунг: «MSI vince» (МСИ победит). А МСИ – это «Мовименто сочале итальяно» – так называлась тогда неофашистская партия. Рядом другая надпись, но уже красным спрейем: Brigate rosse (Красные бригады) – название левацкой подпольной террористической организации.

Душераздирающе скрипя тормозами поезд вполз под бетонный навес центрального вокзала «Термини». Шум, грохот, треск, суета, чемоданы, носильщики, крики привокзальной толпы. Огромный, во всю стену вокзала, рекламный плакат: «Тонизирующий напиток «Сан-Пеллегрино» утолит вашу жажду. Всегда и везде – «Сан-Пеллегрино!»

Нас встретили и повезли на квартиру. Город показался таким же шумным и хаотичным, как и вокзал. Море маленьких, ярких, снующих повсюду с невероятной быстротой автомобилей, огромные зеленые автобусы АТАК с выхлопной трубой на крыше, сверкающие на солнце витрины бесчисленных магазинов, пыльные пальмы, фонтаны, зеленые ставни на фасадах закопченных зданий, остатки древних крепостных стен, уличные развалы с каким-то барахлом, белые фургончики «джелатайо» – мороженщиков, черные мундиры карабинеров, рекламы и плакаты политических партий, покрывающие стены и заборы…

Окраса южных дерев

Когда мы, наконец, остались в квартире одни, то долго не могли прийти в себя. Мы не видели еще ни Колизея, ни Форума, ни других знаменитых памятников. Наемная квартира, в которой нас поселили, казалась холодной и неуютной, как и все съемные квартиры, где люди живут только короткое время.

Неужели это и есть тот Рим, «вечный город», о котором столько писали и рассказывали? Неужели все-таки был прав Блок, с горечью вспоминавший об изуродованной индустриальным «прогрессом» Италии:

Хрипят твои автомобили,

Твои уродливы дом,

Все европейской желтой пыли

Ты предала себя сама!

В нашей квартире было три комнаты. В гостиной почти всю стену занимало огромное окно. Вроде бы красиво, но очень, как потом выяснилось, неудобно: зимой холодно, а летом нестерпимо жарко. Но так строить дешевле: вместо того, чтобы тратить дорогой кирпич, вставляют, как бы для красоты большие стекла.

Я подошел к окну и рассеянно потянул за брезентовый ремень, соединенный шарнирами с деревянными жалюзи. Жалюзи со скрипом поднялись, и перед глазами предстала необыкновенная картина: уютная, залитая золотым солнечным светом зеленая лужайка, старинная вилла с красной кирпичной крышей, поросшая кое-где изумрудным мхом, мраморная фигура Фавна возле крыльца, белые стулья, в живописном беспорядке разбросанные на аккуратно подстриженной лужайке. Тишина, покой, негромкое пение птиц… Картинка из какой-то иной, давно забытой жизни. Жизни, которой казалось, давно уже нет, да и быть не может в наш озабоченный и торопливый век. Но, нет, вот она, внизу, под глазами. Всего в двух шагах от шумных проспектов, забитых грохочущими автомобилями.

Над зеленой лужайкой и старинной виллой, четко вырисовываясь на нежно-голубом фоне прозрачного весеннего неба, поднимало большое дерево с широкой зонтичной кроной. Пиния! Я первые видел это южное дерево. Оно поражало воображение многих, кто побывал в Италии. Гоголь называл его «краса южных дерев римская пинна». Композитор Респиги посвятил пинии симфонию, а венгерский художник Шонтвари – знаменитую картину.

У пинии тонкий, стройны ствол, который венчает изящная тенистая крона. Пинии растут в Риме повсюду, их строгие стройные силуэты – неотъемлемая часть городских пейзажей. Их можно увидеть и на Палатинском холме возле Форума, и на обочине древней Аппиевой дороги, и возле развалин акведуков, и среди стеклянных коробок небоскребов в ультрасовременном квартале ЭУР.

Пиния – удивительное дерево. Летом она дает густую прохладную тень, а зимой стойко выдерживает яростные порывы холодных ветров. Она хорошо переносит резкие перемены погоды, летний зной и неистовые зимние грозы. Если бы для Италии надо было выбрать символ, я бы выбрал пинию. В ней сочетаются красота и стойкость, нежность и сила, строгое изящество и прочность, ведь и Италия полна противоречий. Она, словно пиния на ветру, благодаря глубоко пущенным в землю корням вековой культуры стойко выдерживает порывы суровых ветров истории. Эта страна на перепутье, на перекрестке истории. Она не погибла, не зачахла именно благодаря этим глубоким корням. Несмотря на все кризисы, драмы и трагедии, она продолжает жить, поражая весь мир своей стойкостью и оптимизмом.

Путешествие в историю

Возле мраморной лестницы, ведущей на Капитолийский холм, расположенный в самом центре Рима, среди пыльных кустов стоит большая ржавая клетка. Одно время, как говорят, в ней жила настоящая волчица, и здесь постоянно толпятся туристы. Теперь клетка пуста. Волчицу давно «сократили», когда резко подскочили цены на мясо и муниципалитету стало накладно содержать прожорливого зверя.

Однако в Риме осталось еще немало волчиц – правда, из бронзы или мрамора. Ведь это символ города. Самая знаменитая из них находится сейчас в музее на Капитолийском холме. Ее называют «лупа капитолина» (капитолийская волчица). Говорят, что ее отлили еще в VI веке до н. э. Под отполированном веками до янтарного блеска брюхом бронзового зверя примостились две крохотные фигурки – Ромула и Рема, которых добавили сюда позже – в XV веке. Экскурсовод в музее охотно расскажет известную всем со школьной скамьи легенду о том, как волчица выкормила брошенных в реку детей, как Ромул убил Рема, а затем основал город, названный его именем. Произошло это, согласно легенде, 21 апреля 753 года до н. э. Эта дата отмечается каждый год как официальный праздник – День основания Рима.

«Впрочем, весьма возможно, – с иронией пишет И. Монтанелли, автор популярной «Истории Рима», – что «лупа» на самом деле вовсе не была зверем, а женщиной по имени Акка Ларентия. Ее могли назвать таким нелестным именем из-за злобного и вспыльчивого характера, а также в связи с частыми прогулками с кавалерами в соседние леса».

Историки сейчас считают, что территория Италии была заселена еще за 30 тысяч лет до официальной даты основания «вечного города», а поселения в устье Тибра появились в 1-м тысячелетии до н. э. Первый крупный город, возникший на территории нынешней столичной области Лацио, назывался Альба-Лонга. Именно его жители были одними из первых основателей Рима.

Однако есть и другие гипотезы. Считают. Например, что Рим (по-итальянски Roma) происходит от этрусского слова «румон» – река, а Ромул был не кто иной, как представитель этого таинственного народа, исчезнувшего с лица земли. Кстати, и бронзовая волчица, стоящая теперь в Капитолийском музее, также была отлита этрусками. Не исключено, что они были одними из основателей Рима, а следовательно, заложили основы древнеримской цивилизации.

Многие итальянские историки сейчас признают, что некоторыми успехами в области культуры и государственности римляне обязаны своим предшественникам – этрускам, выдающемуся народу древности, пришедшему на Апеннинский полуостров около XII–XIII века до н. э. первыми императорами Рима были именно этруски. Римляне заимствовали у них обычай чеканить монету, носить тогу, другие обычаи и традиции. Любопытно, что на древнеримских монетах изображены форштевни кораблей, а их в то время умели строить только этруски.

На берегу Тирренского моря (кстати, в переводе оно означает «Этрусское море») сохранились многочисленные некрополи этого древнего народа. Римляне переняли у этрусков многое, а когда сами окрепли, то безжалостно их истребили. Не только истребили, но и с непонятной яростью разрушили все их города, все, что было теми создано. Скудные знания об этом удивительном народе нам помогли получить находки, обнаруженные при раскопках этрусских захоронений в окрестностях нынешних городов Тарквиния, Черветери, Ареццо и др.

В могилах этрусков были найдены терракотовые вазы, статуэтки, украшения, изделия из бронзы. По ним можно судить, какой высокой степени культуры достиг этот народ. У этрусков были города с населением в 30 тыс. человек, как Афины времен Перикла. Они умели строить осушительные каналы, имели канализационные системы; их торговцы смело пересекали Альпы и побывали там, куда римляне пришли только через несколько веков.

На этрусских вазах изображены люди в тогах, с длинными бородами и волосами. Пальцы их унизывают перстни, а на шеях – ожерелья. Эти люди или пируют, или беседуют, или же занимаются спортивными играми. Именно этруски изобрели бокс, метание диска и молота. Мало того, на этрусских вазах изображены состязания, которые совсем недавно считали изобретением куда более позднего времени, например поло и коррида.

Большой свободой – а это показатель высокого уровня цивилизации – у этрусков пользовались женщины. Они участвовали в развлечениях и состязаниях наравне с мужчинами, играли на музыкальных инструментах, учились в школах. В археологическом музее во Флоренции есть терракотовый саркофаг, найденный в Кьюзи. На его крышке по этрусскому обыкновению имеется рельефное изображение погребенного. В данном случае это женщина; надпись на стенке саркофага говорит, что ее звали Партия Сейанти. Терракотовая Лартия возлежит на боку на крышке собственной гробницы, опираясь на локоть одной руки, в которой держит кубок, и отодвигая другой рукой покрывало с лица. Голова женщины увенчана диадемой с цветочным узором, в ушах – серьги пирамидальной формы, на шее – ожерелье из продолговато-круглых камней, а на груди – подвеска в форме человеческой головы. На руке и предплечье видны браслеты изумительной красоты, а на пальцах – перстни.

Древние авторы уверяют, что этрусские ювелирные изделия были пределом совершенства и изысканной роскоши. Богатые этрусские женщины носили золотые короны и диадемы, преимущественно в виде лавровых венков, из тончайших пластинок с узором, передающим даже прожилки древесного листа, круглые и спиральные заколки и богато украшенные шпильки для волос. Золотые серьги, ожерелья, кольца, пряжки отличались огромным разнообразием форм, ажурной работой, декоративной пышностью, обилием драгоценных камней.

Несколько этрусских захоронений превращены в своеобразные музеи под открытым небом. Я посетил несколько таких захоронений под Тарквинией и в других местах. Могила представляет собой куполообразное сооружение, сложенное из тщательно отесанных больших камней. Камни без использования цемента умело подогнаны один к другому. Вовнутрь ведет низкий ход со ступеньками. Внутри полукругом расположены каменные скамьи, куда ставили предметы, с которыми хоронили покойников. По обычаю, в могилу клали все самые ценные вещи покойного: оружие, золото, драгоценные камни, вазы, статуэтки, ювелирные изделия. Именно по этой причине многие захоронения разграбили еще до того, как их обнаружили археологи. Но огромное число этрусских могил до сих пор скрыто под землей.

– Видите эти холмы на горизонте? – сказал мне Дарио, местный житель, провожавший нас на место раскопанных захоронений. – Это все этрусские могилы…

Зрелище было удивительным: до самого горизонта тянулись пологие холмы, покрытые виноградниками и оливковыми рощами. Их было даже не сотни – тысячи! По всей области Тоскана, на берегу Тирренского, или Этрусского, моря, под вековым слоем земли погребены тысячи таких кладбищ.

– Неподалеку, – рассказал Дарио, – есть озеро с крутыми берегами. После грозы местные жители приходят к нему с ведрами. Потоки воды вызывают оползни – отваливаются целые пласты земли, обнажая расположенные на берегу, под толстым слоем земли, этрусские могилы. Люди ходят по берегу, собирая в ведра вывалившиеся из подземных недр статуэтки, драгоценные украшения. Вон стоит большой каменный дом… – Дарио указал на расположенную возле дороги внушительную виллу из обожженного кирпича. – Его построил местный крестьянин на деньги, вырученные от продажи найденных на берегу озера этрусских сокровищ.

– Как же так? – удивился я. – Ведь археологические находки принадлежат государству. Или в Италии нет такого закона?

– Э, конечно, есть. – Наш экскурсовод пренебрежительно махнул рукой. – Но кто его соблюдает? Крестьяне думают: раз нашел в земле, значит, это мое. Ведь они считают себя потомками этрусков. Находка как бы наследство, оставленное родственниками.

– А почему археологи не ведут раскопки?

– Ведут. Но средств не хватает. Видите, сколько здесь могил! – Дарио снова обвел рукой бесконечную вереницу холмов на горизонте. – Раскопать все – нелегкая задача. Захоронения расположены на большой глубине. Нужна техника: тракторы, бульдозеры, нужны люди. А кто будет этим заниматься?

Пока мы разговаривали, возле раскрытой гробницы притормозил длинный черный «мерседес». Из него не спеша вышли двое рослых парней в темных очках и распахнутых кожаных куртках. Они воровато осмотрелись по сторонам и, заметив нас, сделали вид, что проверяют баллоны автомобиля. Потом вполголоса обменялись репликами, сели обратно в машину, дали задний ход и скрылись за поворотом.

– Вот кто занимается гробницами – томбароли! – сказал Дарио, глядя им вслед, и укоризненно покачал головой.

– «Томбароли»? Кто это?

– Томбароли, – объяснил Дарио, – те, кто грабят захоронения. Их название происходит от слова «томба» – могила. Они разъезжают здесь под видом туристов, разбивают палатки, а по ночам раскапывают холмы.

– А как же полиция?

– Полиция их ловит. Но они действуют очень осторожно. Да и разве можно охранять десятки квадратных километров? В Черветери, например, самые большие раскопки этрусских памятников ведутся на территории общей площадью 350 гектаров, да еще заповедной зоной объявлено 450 гектаров. Для сравнения можно сказать, что зона Помпей занимает территорию в семь раз меньшую. Томбароли рискуют, но добыча, видимо, стоит того. Знаете, сколько предлагают на международном рынке за одну этрусскую статуэтку?

Я не знаю, сколько стоит одна этрусская статуэтка. На мой взгляд, у нее вообще нет цены, ведь нельзя же наклеить ценник на историю целого народа. Но, увы, есть люди, которые думают иначе. В итальянских газетах то и дело мелькают сообщения о конфискации крупных партий археологических ценностей при попытке вывезти их за пределы Италии. Однажды по телевидению шла передача о торговле статуэтками и украшениями из этрусских гробниц в антикварных магазинах Швейцарии. Как эти ценности попали туда? Конечно, не без участия томбароли… Древние римляне уничтожили этрусскую цивилизацию, а теперь современные вандалы растаскивают даже то немногое, что от нее осталось.

Жаль, ведь об этрусках до сих пор мало что известно. Не ясно, в частности, откуда они пришли на Апеннинский полуостров. Геродот, например, считал, что они явились из Малой Азии. Известный этрусколог Карл Паули, мастер дешифровки этрусских надписей, доказал, что троянцы называли себя troses, а это тождественно имени «этруск».

Есть и еще одна волнующая теория происхождения этого таинственного народа. В 1944 году академик Н. С. Державин в книге «История русского народа» высказал предположение, что слово «Русь» (Рос) связано с этнонимом «этруск». Славянские народы у античных авторов (до VI века н. э.) носили имя «венеды». Но согласно всемирной истории Помпея Трога в обработке Юстина, «венеды были изгнаны Атенором из Трои», а Троя, как известно, располагалась в Малой Азии, так что если придерживаться гипотезы о малоазиатском происхождении этрусков, то можно проследить здесь генетическое родство славянских и этрусских племен.

Немало тому свидетельств уже собрано историками. Например, языческие праздники Нового года, Купалы и другие, сохранившиеся на Днепре до наших дней, отмечались еще в Трое, Фригии и у этрусков Италии, а некоторые были унаследованы Римом. Так, наш Купала – это этрусская Церес или римская Церера. Обряды этого праздника на Украине и в Малой Азии абсолютно тождественны. Любопытно, что даже исконно, казалось бы, украинские блюда – борщ, колбаса, поджаренные бобы – были и римскими национальными блюдами.

Главными богами на Руси были Перун и Стрибог, воплощавшие зодиакальное созвездие Стрельца. Это боги грома и молний. Название же Стрибога восходит к этрусскому божеству Сатресу, повелевавшему молниями и громом.

Археологи нашли в Пьяченце сделанную из бронзы печень, служившую для гадания по внутренностям. На ней выбито имя главного бога этрусков Satres. К нему этимологически и семантически восходит латинское название созвездия Стрельца – Сагитариус, что означает буквально «кующий стрелы-молнии». Видимо, римляне сохранили для названия созвездия имя бога этрусков. Вспомним строки «Слова о полку Игореве» о ветрах – «стрибожьих внуках», веющих с моря стрелами-молниями.

Интересную, хотя и спорную гипотезу о генетическом родстве славян и этрусков выдвинул недавно киевский ученый А. Знойко. Если она верна, то, значит, можно задуматься не только о том, откуда все-таки пришли загадочные этруски, но и об истоках самой римской цивилизации.

Прошлое под землей

Впрочем, эта книга не об истории таинственных этрусках. Она – о современной Италии, хотя без истории здесь никак не обойтись. Именно поэтому в этой главе нам придется снова спуститься под землю. Многие загадки истории скрыты от нас в ее недрах. Сначала мы посетили подземные захоронения этрусков – быть может, основателей Древнего Рима. Теперь я предлагаю попутешествовать по подземным лабиринтам самого «вечного города», где скрываются не менее волнующие тайны.

Первую линию метро в Риме прокладывали двадцать лет. Одни объясняли это хитростью подрядчиков, которые умышленно затягивали строительство, надеясь сорвать с правительства побольше денег. Другие – тем, что рыть под итальянской столицей подземные тоннели крайне сложно. На пути римских «метростроевцев» то и дело встречаются то фундаменты древних храмов, то обломки рухнувших дворцов, а то и целые похороненные под землей кварталы. При каждой находке работы приходится останавливать и ждать археологов.

Об одном таком эпизоде рассказывает Феллини в фильме «Рома». Строители подземного тоннеля неожиданно натолкнулись на стены хорошо сохранившегося дворца. Они заглянули внутрь и застыли в изумлении. Перед ними предстали удивительные по красоте древние фрески, о которых никогда не слыхали ученые. Но едва на роспись направили свет прожекторов, чтобы снять ее на пленку, как штукатурка осыпалась. В одно мгновение картины, пережившие века, превратились в пыль…

Но не все, что хранится под землей, утрачено безвозвратно. Археолог Паола Россетти установила, что под одним из центральных кварталов города погребены стены крупнейшего древнеримского амфитеатра – «Чирко Массимо». Этот цирк по своим размерам в три раза превосходит Колизей. На гигантских трибунах могли разместиться одновременно около 300 тысяч зрителей! Такого стадиона до сих пор нет нигде в мире.

«Чирко Массимо» можно было бы раскопать, но это невероятно трудная задача: надо сносить целые кварталы. К тому же гигантский амфитеатр далеко не единственное, что прячет в своем чреве «вечный город».

Одна из самых волнующих тайн «подземного Рима» – катакомбы, протянувшиеся под городом бесконечными галереями на десятки километров. Большинство входов и выходов в подземный лабиринт сейчас замуровано. Но есть несколько «официальных» входов в катакомбы, которые расположены в церквах. Один из них – в церкви Сант Аньезе на виа Номентана.

Чтобы спуститься в подземелье, надо договориться с «кустоде» (сторожем) – рыжебородым монахом по имени Арнальдо. Выглядит он весьма живописно: коричневая ряса, подпоясанная толстой веревкой, и сандалии на босу ногу. Служитель бога набил руку на проведении подземных экскурсий и не прочь поболтать с гостями.

– О, катакомбы – это очень опасное место, синьоры, очень опасное! – приговаривает он, гремя связкой ржавых ключей перед обитой железом дверью, ведущей в подземелье. – Некоторые пытались прогуляться там без моей помощи, но… – Он замолкает, делая вид, что никак не может найти нужный ключ.

– Что же с ними произошло? – спрашиваем мы, замирая в ожидании страшного ответа.

– Они гуляют там до сих пор, – усмехается монах, отворяя скрипучую железную дверь. – Мое подземелье не любит незваных гостей!

Крутые ступени ведут вниз, в холод и темноту. Задевая стены плечами, мы протискиваемся вслед за провожатым по узкому коридору, высеченному в вулканическом туфе.

Эта часть катакомб «электрифицирована». Монах то и дело щелкает выключателями, зажигая развешанные по дороге лампочки. Здесь холодно, но не сыро, поскольку вулканический туф хорошо впитывает влагу. Вдоль стен, от «пола» до потолка, тянутся ярусы прямоугольных могил – так называемые локулы.

Покойников хоронили обернутыми тканью, без гроба. «Локулы» замуровывали кирпичом или мраморными плитами. На многих из них видны надписи, какие-то рисунки. Вырезанный на мраморе мастерок обозначает, что здесь похоронен каменщик; изображенная баранья нога указывает, что там покоится торговец мясом, и т. п. Мы спрашиваем Арнальдо, почему некоторые «локулы» пусты.

– Почему? – переспрашивает Арнальдо и охотно объясняет: – Пустые могилы – дело рук грабителей. Раньше покойников хоронили вместе с вещами. В могилу клали оружие, нередко украшения и драгоценности.

– А не боятся ли грабители бога? Воровать на кладбище…

– Бога? – Монах весело смеется и машет рукой. – Сейчас люди ничего не боятся. Раньше в церкви не решались украсть даже свечку, а теперь тащат все, что можно унести: картины, настенные украшения, даже распятия. Вы что, синьоры, не читаете газет?

Газеты мы читаем и поэтому не задаем больше глупых вопросов. Наш провожатый тем временем объясняет, что слово «катакомбы» происходит от греческого «катакумбас» – возле ям. Это название получила ложбина около Аппиевой дороги, где в естественных углублениях в земле находилось кладбище святого Себастьяна. Оно было единственным подземным захоронением, а позднее все христианские кладбища Рима стали называть катакомбами.

По словам Арнальдо, широко распространенная легенда, будто христиане жили в катакомбах, спасаясь там от преследований, не соответствует действительности. Катакомбы с самого начала были подземным кладбищем, где хоронили не только христиан, но и язычников. В те времена христиан еще не преследовали. Тот факт, что кладбище оказалось под землей, объясняется тем, что римские законы строго запрещали погребение умерших в черте города. А поскольку все места на его окраинах были заняты, то кладбища стали делать подземными. Этому способствовал и сам грунт – в податливом туфе было не трудно рыть тоннели, к тому же он хорошо впитывал влагу, и в подземелье всегда сухо.

В доказательство своих слов Арнальдо предлагает нам провести ладонью по стене. В самом деле, камень сухой и даже как будто теплый, в то время как на электрическом кабеле под потолком заметны капли воды.

В течение столетий подземные кладбища росли. Возникли многокилометровые коридоры и многоярусные ниши. Сегодня в Риме и его окрестностях найдено около 50 таких гигантских подземных кладбищ. По словам монаха, запутанный лабиринт катакомб пронизывает всю подземную часть города. Во многих местах есть ходы и выходы.

– А сейчас катакомбы как-нибудь используются? – спрашиваем мы словоохотливого чичероне.

– Сейчас? – Арнальдо смущенно теребит бороду. – Сейчас пользоваться катакомбами запрещено. – Он показывает на решетку, которая перегораживает один из боковых коридоров. – Открыта только небольшая часть для туристов, как, например, под нашей церковью. Говорят, что в годы войны тут прятались партизаны, были склады оружия. А кому нужны катакомбы сейчас?

– А это что за надписи? – спрашиваем мы провожатого, чтобы отвлечь его от щекотливой темы.

– Здесь написано: «Сегодня родился», – объясняет Арнальдо. Для христиан, верующих в воскрешение, день смерти считается одновременно и днем рождения для вечной жизни. Таким образом, день, когда человек умирает, считается днем его рождения.

Когда христиан начали преследовать, они уже не могли собираться на молитвы в частных домах, а начали сходиться в катакомбах. Закон признавал в то время неприкосновенность мест погребения, а поэтому они могли чувствовать там себя в безопасности. В III веке н. э. император Валерий приказал конфисковать территории всех христианских кладбищ, предупредив, что все застигнутые там будут схвачены и казнены. Во время нашествий варваров не только город, но и катакомбы подверглись грабежам. Позднее об их существовании постепенно забыли.

Арнальдо говорит громко, сочным голосом профессионального экскурсовода, однако в тесном пространстве подземного коридора звуки глохнут, словно придавленные сверху многометровой тяжестью земли. Неожиданно гаснет свет, и на несколько секунд мы оказываемся в кромешной темноте. Ноги сразу делаются ватными, а в ушах звенит от невероятной тишины. В голове мелькает шальная мысль о том, как страшно остаться навсегда в этом подземелье, среди молчаливых могил много сотен лет назад похороненных людей.

Бесконечные коридоры гигантского подземного кладбища еще более красноречиво, чем развалины Колизея, свидетельствуют о грандиозных масштабах ушедшей цивилизации. В I веке до н. э. в Риме проживало около миллиона человек. Вот они, эти миллионы, спят здесь, в подземных коридорах, вечным сном.

Там, высоко наверху, сейчас снуют машины, ходят люди, гремит большой современный город. А здесь холод, мрак, тишина. Но без этих миллионов, что погребены в лабиринтах катакомб, не было бы всего того, что построено и сделано наверху. Не было бы ни Рима, ни его истории, ни современной Италии. Чтобы понять современную страну и ее жителей, нужно всегда помнить, что она не сразу стала такой, как сейчас, надо знать и помнить ее историю.

…В подземелье снова вспыхивает свет, и все смущенно улыбаются, стараясь показать друг другу, что внезапная темнота никого не напугала. Арнальдо звучно откашливается и выразительно кладет руку на пристегнутый к поясу потертый кожаный кошель.

Мы покорно лезем в карманы. Чичероне в рясе подбрасывает монеты и прячет их с быстротой фокусника.

– На благоустройство храма господня, – поясняет он, поглаживая рыжую бороду.

На бульваре Номентана нас оглушает рев мчащихся по асфальту машин. Несколько минут надо постоять, чтобы глаза привыкли к яркому солнцу.

Чувство Рима

В глухом переулке возле пьяццы Навона к черной от копоти стене прикреплена мраморная табличка. Под слоем вековой плесени с трудом можно разобрать полустертые буквы: «По приказу достопочтенного управителя состоянием дорог и улиц в этом месте строжайше запрещено бросать мусор. За нарушение сего распоряжения возлагается штраф в 10 эскудо. 9 ноября 1732 года».

За два с половиной столетия привычки жителей квартала не изменились. Словно в насмешку над грозным распоряжением «достопочтенного управителя», прямо под табличкой возвышается груда черных пластиковых мешков с гербом муниципалитета, в которые римляне складывают отбросы. Мусорщики, или «операторы экологической службы» (так их недавно решил называть профсоюз), видимо, редко заглядывают в переулок, и поэтому от мешков распространяется нестерпимое зловоние.

Впрочем, операторы от экологии, может быть, и не виноваты. Жители домов вокруг пьяццы Навона издавна славились строптивым нравом. Они нередко выступали против распоряжений властей. Историки считают, что начало непочтительного отношения к начальству положил проживавший здесь еще в XV веке острый на язык портной по имени Паскуино. Напротив его дома на невысоком пьедестале стоял торс древнеримской статуи с отбитыми руками. Соседи языкастого портного стали прикреплять к постаменту послания и записки сатирического содержания. Вначале они содержали ответы на насмешки остряка, а потом в них стала появляться критика властей, а то и самого папы римского.

Портной давно умер. Его именем стали называть статую, а «паскуинаты» – критические замечания – прикрепляют и пишут на пьедестале до сих пор. Кстати, от слова «паскуинаты» родилось слово «пасквиль». Однажды я увидел на камне надпись, которую сделал, вероятно, один из местных поборников чистоты:

Куанто спорко, мамма миа!

Довэ гуарда ла полиция?

(Сколько грязи здесь лежит!

Что ж полиция молчит?)

Но не только мусор на улицах создает неудобства для жителей столицы. Во вступлении я уже писал о том, как моя семья мерзла в феврале в Риме. Это может показаться странным – москвичи мерзнут в Италии! Но… Увы, это именно так. В наших московских квартирах, как только наступают холода, батареи пышут жаром, а в ванной и на кухне из кранов хлещет горячая вода. Иногда даже мы недовольны, что на улице потеплело, а батареи все еще не отключают. В Риме мы с нежностью вспоминали щедрую расточительность наших коммунальщиков.

Конечно, в Риме нет морозов. Но если за окном плюс пять, а в квартире не топят? Если каменный, как в большинстве домов Италии, пол холоден, как лед, а на кухне нет горячей воды? И к тому же у вас грудной ребенок со всеми вытекающими отсюда последствиями?

В Риме нет централизованной подачи горячей воды. В каждой квартире имеется отдельная электрическая колонка-кипятильник. Нагретой воды в бачке хватает для мытья лишь одному члену семьи. Следующему приходится ждать своей очереди часа два-три, пока не согреется новая порция. В это время нельзя мыть посуду на кухне, ибо горячая вода подается из того же кипятильника.

Конечно, воду можно вскипятить и в кастрюле на газовой плите. Но газовая плита снабжена счетчиком, и горе вам, если вы вовремя не оплатите счет газовой компании! На другой день в квартиру придут суровые «текничи» с кожаными сумками через плечо, молча достанут из них разводные ключи и так же молча отключат газ. Напрасно вы будете лепетать о том, что «случайно забыли уплатить», что «сегодня же заплатите», что «как же можно жить без газа» и т. п.

«Текничи» неумолимы. Так, наверное, неумолимы были сборщики налогов в Древнем Риме, готовые продать нарушителя закона в рабство. К счастью, сейчас в рабство не продают. После визита представителя газовой компании нужно стремглав бежать на почту и отстоять там часок-другой в очереди (у нас даже на главном почтамте не бывает таких очередей, как в почтовом отделении на площади Болонья, рядом с которой мы жили), а потом не менее стремительно нестись в контору газовой компании. Поблуждав там опять-таки часок-другой в поисках нужного чиновника, вы, наконец, передаете ему квитанцию об уплате счета за газ.

Но это не значит, что к вам тут же придут и включат газ. Отключают быстро, а включают «аль пью престо поссибиле» – так быстро, как это только возможно. В переводе с местного бюрократического языка это означает: через несколько дней. Все эти дни вы будете сидеть без горячей пищи. Конечно, можно подогреть обед и на электроплитке. Но тут тоже нельзя забывать о счетчике, но уже электрическом… А жаловаться некому: нет родного ДЭЗа, нет райисполкома. Впрочем, это в те времена мы удивлялись таким порядкам, а сегодня и в нашей стране – такие же прелести капитализма.

Есть, правда, хозяин дома. Однажды мы пришли к нему с жалобой: почему не работает отопление, а если работает, то только два часа в день, в то время как, согласно контракту о наеме помещения, пункт 12, подпункт «а», сдающий помещения «обязан обеспечивать в зимний период надлежащее тепло в них посредством включения соответствующих отопительных устройств в течение известного периода и не менее 4 часов в сутки»?

В ответ на мою гневную филиппику хозяин спокойно сложил на толстом животе руки и сладким голосом спросил:

– Хотите по чашечке кофе, синьоры?

– Нет, не хотим, – отказались мы. – Почему не работает отопление, как это предусмотрено контрактом, пункт 12, подпункт «а»?

– Жаль! – Хозяин заметно погрустнел. – Жаль, что не хотите. Кофе хороший. Дело в том, что мне опять не завезли топливо…

– Причем здесь топливо? – возражали мы. – Согласно контракту, вы обязаны…

– Увы, синьоры, – еще печальнее отвечал хозяин. – Не завезли топливо! Ох уж эти проклятые транснациональные корпорации! Цены растут, а бедной Италии нечем платить за нефть. Ну совсем нечем! Кстати, синьоры, по чашечке кофе?

– Да причем здесь это?! У нас в квартире холодно! Если вы не будете топить, мы перестанем вносить квартплату!

– Ну зачем же так, синьоры! – Вконец расстроился хозяин, понимая, что мы не пойдем в штаб-квартиру итальянской нефтяной компании ЭНИ или «Бритиш петролеум», чтобы выяснить, когда же поступит нефть. – Не волнуйтесь! У меня есть небольшие запасы. Резервные, на крайний случай. Завтра же…

– Сегодня же!

– Ну хорошо, хорошо. Сегодня же… Сегодня вечером я включу отопление. Но что будет завтра… – Он развел руками и закатил глаза. – Не знаю, мадонна сантиссима, не знаю…

Счетчик стоял еще и на телефоне. Сколько минут поговоришь, за столько и заплатишь. Даже в тесном лифте «на две персоны» имелся металлический ящичек для монет. Нет в кармане мелочи – топай пешком!

Зато подъезд в доме был роскошный: цветы в кадках, на ступеньках мягкая ковровая дорожка, огромная входная дверь с большой медной ручкой, которую портье каждое утро остервенело драил до сверхъестественного блеска.

Кстати, о дверях. В Италии входные двери домов – это массивные сооружения из мореного дуба или пуленепробиваемого стекла толщиной сантиметров тридцать с тяжелой медной ручкой и хитроумным замком. Не случайно их называют «Нортоне», то есть, не дверь, а «дверище». Такие двери, вероятно, остались от средневековья, когда они служили защитой от нападений воинственных соседей или шаек разбойников.

Мы приехали в Рим в разгар экономического кризиса. Резко подскочили цены не только на солярку для отопления, но и на бензин и другие виды жидкого топлива. Экономили на обогреве домов, стали выключать по ночам световую рекламу, а по воскресеньям запретили пользоваться автомобилями. Эти ограничения потом отменили, но в памяти осталось гнетущее впечатление погруженного во мрак огромного города, где ночную тишину нарушал лишь цокот копыт клячи решившего заработать на кризисе предприимчивого извозчика.

Но зима закончилась, и вслед за ней наступила весна. Это самое чудесное время года в Риме. Не идут больше ледяные дожди, небо радует голубизной, горячее солнце прогоняет прочь надоевшую сырость, распускаются цветы. Торговцы выставляют в витринах яркие платья, светлые костюмы. Из распахнутых дверей баров гремят мелодии новых песен, написанных специально к летнему сезону, а люди за чашкой кофе у стойки оживленно обсуждают, кто куда поедет отдыхать. Весна – лучшее время для прогулок по городу: еще не жарко и не так много туристов, от которых летом не будет прохода.

В Риме не один центр, как, например, у нас в Москве Красная площадь, а несколько. Исторический центр – это Форум, Капитолийский и Палатинский холмы; торговый – многолюдная виа Национале; религиозный – площадь Святого Петра. Пьяцца Навона, площадь Испании, виа Маргутта – средоточие художников и туристов, а нарядная виа Венето – цитадель «сладкой жизни».

Пьяцца Венеции с памятником Виктору-Эммануилу II, королю, при котором произошло объединение Италии, – парадно-официальный центр «вечного города». Памятник представляет собой целый дворец. В глазах рябит от невероятного нагромождения мраморных колонн, портиков, бронзовых статуй и бесконечных лестниц. Монумент был закончен в 1911 году, и римляне тут же окрестили его «тортом».

Искусствоведы и историки заявили, что это нелепое сооружение уродует центр города, но их не послушали. Мраморный «торт» стал неотъемлемой частью «вечного города» и его истории. Здесь по праздникам проводят парады, здесь Муссолини кривлялся перед толпой и устраивал факельные шествия чернорубашечников.

Чтобы было удобнее маршировать, дуче приказал снести один из старинных кварталов между Колизеем и пьяццей Венеции. На его месте проложили широченную магистраль – аллею императорских форумов. Парады и в самом деле стало проводить удобнее, но историческому облику древнего центра города был нанесен непоправимый ущерб.

Вдоль аллеи среди чахлых акаций скучают бронзовые статуи римских императоров. Среди них и Юлий Цезарь. Пальцем правой руки он задумчиво показывает на небо, а левой – в сторону платной стоянки для автомобилей. Испачканный птицами монумент напоминает о тщетности человеческого стремления к славе. А ведь именно здесь Цезарь когда-то гордо шел среди ликующих толп во главе своих грозных легионов, а солдаты со смехом кричали ему вслед: «Перестань заглядываться на девок, лысый черт!»

Такова была традиция: чтобы триумфатор не зазнавался, толпа вместе с приветствиями выкрикивала язвительные замечания.

Со временем традиции изменились. Муссолини тоже не мог похвастаться густой растительностью на голове, однако никто не осмелился бы публично назвать его «лысым чертом». Во времена фашистских триумфов весь город был увешан плакатами с лаконичной надписью: «Дуче всегда прав».

Аллея императорских форумов упирается в кирпичную «чашу» с отколотым боком – Колизей. Это, пожалуй, самое знаменитое из сохранившихся до наших дней сооружение Древнего Рима. До сих пор его размеры впечатляют. Высота Колизея – 57 метров, длина по окружности – 627. Он был построен почти 2 тысячи лет назад, во времена императоров Флавиев. Его сооружали тысячи еврейских рабов на месте большого искусственного озера, примыкавшего к вилле Нерона. Цирк Флавиев прозвали Колизеем (что значит «огромный») не потому, что он был велик (как я уже писал, «стадион» Чирко Массимо был еще больше), а по имени стоявшей рядом гигантской позолоченной статуи Нерона, прозванной в народе «колоссом».

Стены Колизея сложены из узкого, хорошо обожженного так называемого римского кирпича. Раньше они были облицованы плитами из мрамора и травертина, державшимися с помощью железных скоб, от которых до сих пор сохранились отверстия. Состязания происходили на арене – громадной деревянной платформе, посыпанной песком, впитывавшим кровь гладиаторов и зверей. Песок по-итальянски «арена» – отсюда и пошло это название. Арену можно было наполнить водой, что позволяло разыгрывать «навмахии» – морские сражения с участием настоящих кораблей.

В жаркие дни специальные отряды матросов натягивали над амфитеатром «веларий» – полотняную крышу, чтобы предохранить зрителей от палящих лучей солнца. Колизей был, таким образом, первым крытым стадионом мира.

Теперь арены больше нет. Остались лишь изъеденные временем стены, которые поддерживали деревянную платформу. Хорошо видны также коридоры и помещения для зверей, которых поднимали наверх при помощи 32 подъемных машин – лифтов. Лифты тоже впервые появились в Риме.

В дни торжественного открытия цирка император Тит велел устроить грандиозный «праздник» – сражение гладиаторов между собой и борьбу гладиаторов с дикими зверями. Гладиаторы были вооружены специальными обоюдоострыми мечами – «гл ад пумами». В итоге кровавых «развлечений», которые продолжались сто (!) дней, погибли тысячи гладиаторов и пять тысяч диких зверей. Устраивались также сражения между рабами и приговоренными к смертной казни, которые были вынуждены сражаться не на жизнь, а на смерть. Кровавые забавы прекратились только в 404 году нашей эры.

Колизей построили настолько прочно и основательно, что это привело к рождению поговорки: «Когда рухнет Колизей, придет конец и Риму». Разрушить цирк не могли ни землетрясения, ни орды варваров, безжалостно грабивших Рим, ни средневековые пушки, ни многочисленные пожары. Однако самый большой вред уникальному сооружению нанесли сами итальянцы. В средние века они превратили его в своеобразную каменоломню, где добывали строительные материалы. Сорванные со стен плиты мрамора пережигали на известь, а статуи растащили для украшения дворцов князей и римских пап. В конце 70-х годов нынешнего века Колизей отреставрировали. Теперь можно подняться на его верхние этажи или спуститься в подвал, где устроен музей.

Не прав был французский поэт Дю Бюлле, когда писал в XVI веке о Риме:

Он побеждал чужие города,

Себя он победил – судьба солдата.

И лишь несется Тибра желтая вода.

Что вечным мнилось, рухнуло, распалось.

Струя поспешная одна осталась.

От древнего Рима осталось все же немало. Многое еще можно было бы раскопать, но для этого пришлось бы сносить целые городские кварталы, которые были построены позднее и уже сами превратились в архитектурные памятники.

Больше всего поражает Форум (Форо Романо) – большая площадь рядом с Колизеем, сплошь покрытая руинами огромных храмов, триумфальных арок, обломками мраморных колонн, куски которых, словно кости доисторических животных, белеют среди травы и кустарника. Само слово «Форум» происходит, как считают, от слова «фора», которое древние обитатели Рима использовали для обозначения места, находящегося вне городских кварталов. Туда с ближайших холмов спускались пастухи и крестьяне для обмена продуктов на нужные им изделия, производимые в городе. Постепенно это место превратилось в центр общественной жизни. В эпоху расцвета Римской империи на территории Форума были воздвигнуты грандиозные храмы, памятники, дворцы и триумфальные арки.

В одном из музеев современного римского квартала ЭУР и на вилле императора Адриана можно увидеть пластиковые макеты древнего Рима. Какой же это был огромный и удивительный город! Во времена своего наивысшего расцвета (I–II века) в нем насчитывалось 423 храма, 33 триумфальных арки, 11 форумов (помимо главного – Форо романо), 5 цирков, 28 библиотек, 11 общедоступных баньтерм и тысячи других больших сооружений. Было даже торговое здание (базар Траяна) с рядами лавок на разных этажах – нечто вроде античного ГУМа.

В эпоху упадка Римской империи Форум, как и многие другие сооружения города, был разрушен, постепенно засыпан землей, а в средние века превратился в пустырь, где пасли коров и свиней. Его даже так и называли – «кампо ваччино» – коровий луг. Раскопки были начаты лишь в 1871 году французскими архитекторами и продолжаются до сих пор.

По центру города лучше ходить пешком. Ездить по нему на машине – задача адски трудная. Утром и вечером в часы пик все улицы и переулки, которые строились, конечно же без учета современного движения, плотно забиты рычащим, грохочущим стадом автомобилей, продвигающихся вперед со скоростью черепахи. Летом, когда палящие лучи солнца раскаляют машину так, что от прикосновения к кузову на ладонях остаются волдыри, шоферы и их пассажиры напоминают цыплят, которых медленно проваривают в паровой кастрюле. Остановиться передохнуть, поставить машину у тротуара и пойти дальше пешком нельзя: свободных мест для парковки нигде нет. Если не успел проехать в центр рано утром, до открытия магазинов и контор, то можно потом часами колесить по улицам и площадям центра, но найти свободный пятачок труднее, чем колодец в Сахаре. Нет мест и на платных стоянках.

Бывает, что у попавших в безнадежную пробку водителей не выдерживают нервы. Они выезжают на полосу встречного движения, едут прямо по тротуарам. Наказание неотвратимо. «Виджили урбани» (римские инспектора ГАИ) не свистят и вообще практически никогда не останавливают нарушителя. Они спокойно стоят с блокнотом у кромки тротуара. Заметив лихача, «виджиле» не спеша записывает в блокнот номер машины, место и время нарушения. Через неделю или две проштрафившийся водитель получает по почте квитанцию с предложением в трехдневный срок оплатить штраф. Горе тому, кто не подчинится! Еще через две недели он получит новую квитанцию, но штраф уже будет увеличен за просрочку в три раза. Если квитанция снова не будет оплачена, то вскоре в дверях вашей квартиры раздастся звонок и на пороге возникнет вежливый господин в форме судебного исполнителя.

– Вы не уплатили штраф, синьор? – тихо спросит он. – Вот постановление судьи. Придется описать вашу мебель…

Поэтому первое, что делает римский автомобилист, получивший штрафную квитанцию, – без промедления бежит в банк или на почту, чтобы ее оплатить.

Римские полицейские величественными монументами стоят на самом видном месте. Их высокий белый шлем заметен издалека. Для водителей он служит предупреждением – надо сбавить скорость и внимательно следить за знаками. Само появление белого шлема «виджиле» на улице дисциплинирует водителей.

Однако надо признать, что римские водители вовсе не служат образцом в деле соблюдения правил уличного движения. Ездят, как попало. Особый шик – обогнать всех на светофоре. А обогнав, сделать рукой отставшим характерный жест: «Попробуй догони!» Такие сценки можно наблюдать ежеминутно у каждого светофора. Это учитывают даже автомобильные фирмы. Одно из главных достоинств выпускаемых в Италии автомобилей – отличная приемистость, то есть способность с места развивать большую скорость. «Альфа-Ромео», например, обгонит, трогаясь с места, любую западногерманскую или американскую машину. У итальянских машин итальянский характер!

Поражает вежливость автомобилистов по отношению к пешеходам. Стоит человеку ступить на «зебру» пешеходной дорожки, как густой поток машин, словно по команде, замирает независимо от того, какой горит свет: зеленый или красный. Останавливаются автомобили даже тогда, когда пешеход переходит улицу в неположенном месте.

Что это? Особая вежливость по отношению к человеку, идущему пешком? Сознательность водителей? В какой-то мере да. Но немаловажную роль играет еще и такой фактор: при каких бы обстоятельствах автомобилист ни сбил пешехода, именно он будет оплачивать лечение пострадавшего. А лечение в частных клиниках стоит бешеные деньги. В итоге в итальянских городах практически не бывает наездов на пешеходов. Много столкновений, аварий из-за превышения скорости, но наездов почти нет.

Оказывается, угроза кошельку – лучший способ воспитания вежливости. Впрочем, этому мы удивлялись в те годы, а сегодня и у нас водители уже ведут себя совсем не так, как во времена СССР, когда никто пешеходов не пропускал.

Из-за узких улиц и обилия автомашин ездить по Риму трудно. Зато бродить по его древним кварталам пешком – одно удовольствие. Узкие переулки хорошо сохраняют прохладу в летний зной, а зимой защищают от порывов холодного ветра. За каждым поворотом – резной мрамор дворцов, купола бесчисленных церквей и соборов, обломки древних храмов. Темно-красная черепица крыш, увитые зеленым плющом балконы и террасы, вынесенные на улицу столики ресторанов на уютных площадях. И фонтаны, повсюду фонтаны – от огромных, в виде гигантских мраморных чаш, на площади Святого Петра до скромных струек, бьющих из медных трубок в стенах с вырезанной на мраморе в незапамятные времена надписью: «Аква потабиле» (питьевая вода).

Тихий плеск фонтанов, мелодичный перезвон колоколов и неумолкающий ни днем ни ночью скрежет автомобильного «стада» создают странную симфонию звуков – мелодию жизни современного и древнего города. В этом взаимопроникающем единении нового и старого, истории и современности своеобразное очарование Рима. Вереницы магазинов, за стеклами которых выставлены чудеса современной техники: японские видеомагнитофоны и итальянские стиральные машины с программным управлением, а рядом – позеленевшая от времени бронзовая статуя Джордано Бруно, установленная на том месте, где его сожгла инквизиция. Сверкающая хромом и лаком суперсовременная модель «Альфа-Ромео», припаркованная возле угрюмого здания Пантеона, где погребен прах Рафаэля. Массивные стены замка святого Ангела, где умер в заточении Казанова, а в небе над ним – полицейский вертолет, наблюдающий за заторами на перекрестках.

Хорошо бродить по переулкам Рима. А если устали и захотелось передохнуть и утолить жажду, всегда можно зайти в бар, которых в Риме великое множество, чуть ли не на каждом углу.

Римский бар – это «предприятие общественного питания» широкого профиля, если так можно выразиться, и частное заведение, но по закону в нем должен быть строго определенный набор напитков и закусок: прежде всего кофе, соки, молоко, минеральная вода, чай, пиво, аперитивы и, наконец, крепкие спиртные напитки – от итальянской траппы (виноградная водка) до французского коньяка. Спиртное в барах стоит очень дорого, и поэтому пьют его мало. Заказывают, как правило, «одно брэнди», то есть порцию в 25 граммов. Отмер порции производится при помощи специального устройства. Бармен нажимает на перевернутую бутылку, и оно автоматически отмеряет дозу в 25 граммов. Если вы попробуете заказать «двойное виски» или «двойной коньяк», то есть 50 граммов, то на вас посмотрят с удивлением. А если еще удвоите порцию, то это вызовет сенсацию.

По статистике, итальянцы потребляют много алкогольных напитков, но пьют в основном вино. Мужчины ежедневно выпивают за обедом один-два стакана хорошего виноградного вина. Продажа крепленых вин на Апеннинах строго запрещена. Их изготовление наказывается тюремным заключением. Вино – одна из основных статей экспорта, и в стране внимательно следят за его качеством, опасаясь за репутацию на международных рынках. Проблемы пьянства в Италии практически нет. За семь лет жизни в Риме я ни разу не видел сильно пьяного итальянца. Однажды в Венеции мне довелось видеть, как два пьяных моряка купались в канале, но оказалось, что это англичане.

Кроме напитков в баре всегда можно купить самые разнообразные бутерброды – так называемые трамедзини, корнетти – нечто вроде нашего рогалика, пирожные. Во многих барах продаются коробки конфет, шоколад, авторучки, сигареты, марки. Открыт бар с 6 утра до 23 часов вечера без перерыва на обед. Это не создает проблем для персонала, так как бар, как правило, заведение семейное. Городские власти выдают частному владельцу лицензию на открытие «торговой точки», а как она будет управляться – это его дело. Соблюдение расписания работы, наличие в баре номенклатуры товаров и напитков проверяют специальные инспектора муниципалитета. Если владелец их нарушает, то лицензию могут и отобрать.

Выгодно ли содержать бар? Видимо, да, раз их в Риме, да и в других городах Италии, такое множество. Цены на напитки и продукты владельцы не вправе изменять. Их устанавливает специальный межминистерский комитет. Конкуренция? Да, но в рамках стандартных для всех цен. Только в барах самой высшей категории напитки стоят дороже, чем в остальных. Рентабельно это заведение по той причине, что в нем работает минимум персонала: хозяин, его жена, дети, иногда наемный бармен. Разливают кофе, стоят за стойкой, моют посуду, метут пол, протирают витрины, сидят за кассой, получают товар – все делают сами хозяева. Конечно, это нелегкий труд. Преимущества своего положения владелец бара видит в том, что это – «собственное дело», «семейное предприятие», которое перейдет по наследству детям. Любой государственный служащий или высококвалифицированный рабочий на большом заводе зарабатывает больше, чем владелец маленького бара, но… попробуй получи место служащего или рабочего в солидной фирме!

Есть, конечно, в центре города большие бары, которые уже давно не «семейное предприятие». Там хозяин нанимает официантов, барменов, а сам разве что сидит за кассой. Но таких баров немного.

Магазинов в Риме несметное количество. Согласно статистике, на каждую тысячу жителей их приходится гораздо больше, чем в любом другом городе Западной Европы. На больших улицах и проспектах практически все первые этажи заняты магазинами и лавками. Витрины убраны очень красиво, с большим вкусом. Нет никакой бутафории, выставлены только продаваемые товары, снабженные этикетками с ценами. Прежде чем зайти, каждый может убедиться, по карману ли ему покупка. Ценники отсутствуют только в очень дорогих магазинах, предназначенных для людей с тугими бумажниками. Там цены устанавливают в зависимости от того, на сколько «тянет» клиент. Очень много магазинов с обувью, одеждой, кожгалантереей, то есть с теми товарами, которыми славится Италия. На центральных улицах они рассчитаны на туристов, которым выгодно покупать эти вещи на Апеннинах, потому что у них дома итальянская обувь или текстильные изделия стоят гораздо дороже. В небольших лавках, где продавцы – сами хозяева, обслуживают очень вежливо. Там с клиентом приветливы, угодливы. В больших универсальных магазинах – УПИМ, СТАН ДА, «Ринашенте» – совсем другая картина. Перед клиентом никто не суетится.

Кассиры равнодушно зевают на высоких табуретах, а продавщицы, сбившись стайкой в углу, спокойно болтают о своих делах. Хочешь – покупай, хочешь – нет. Служащих это не волнует.

– Синьорина, – обратишься к одной из них с вопросом, – а нет ли у вас того-то?

– А?! – Равнодушно машет она рукой. – Смотрите сами, синьор. Все выставлено на полках!

В капиталистическом Риме социальные контрасты – на каждом шагу. Так писали мы в советские времена, но они никуда не делись и сегодня. Кварталы богатые и бедные. Элегантные, утопающие в зелени виллы и обшарпанные бетонные коробки «народных домов». Сияющие хромом «мерседесы» и потрепанные «чинквеченто» (маленькие «фиаты»). Пуленепробиваемые стекла роскошных ювелирных магазинов центра и развалы поношенной одежды на рынке в Порта-Портезе. Впрочем, такое сегодня – в любом городе Европы. С той только разницей, что сегодня улицы европейских городов заполонили мигранты из стран Востока и Африки, которых тогда в Риме еще не было. Гастарбайтеры, конечно, были, но из Турции, Югославии, а в основном, с отсталого юга самой Италии.

Жители Рима жалуются, что в городе очень шумно. Непрерывно гудит поток автомобилей, воют сирены полицейских и санитарных машин, грохочут отбойные молотки на дорожных работах, ревут сверхмощные мотоциклы «кавасаки» без глушителей, на которых носятся отпрыски богачей. Санитарный отдел Римского муниципалитета установил, что один только шум, производимый движением городского транспорта, составляет в среднем 65–70 децибелов – это значительно выше того уровня, который безболезненно может воспринимать человеческое ухо.

Но в Риме есть и немало тихих, спокойных мест, где кажется, что время остановилось. Много узких переулков, где не проехать машине, уютных двориков с фонтанчиками, старинных площадей, больше похожих на театральные декорации.

Старинные римские площади – островки какой-то особой жизни, одно из чудес «вечного города». Я любил приходить на площадь Испании весной, когда местные жители выносят из домов кадки с распустившимися азалиями и ставят их на ступеньки лестницы. Все вокруг словно купается в красно-розовой пене миллиардов свежих лепестков.

На этой лестнице из белого травертина, занимающей чуть ли не половину площади, идет своя, особая жизнь. Греются на ступеньках туристы, подставив горячему весеннему солнцу бледные лица, дремлют возле мольбертов уличные художники, раскладывают на одеялах свой нехитрый товар – проволочные браслеты, дешевые кольца, бусы из стеклышек, плетеные ремешки для часов – мелкие торговцу. Тихо плещется вода в мраморном фонтане-лодке, созданном фантазией Бернини, а со стороны церкви Тринита дей монти на вершине холма плывет колокольный звон – там замаливают свои и чужие грехи монахини из французского ордена Пресвятого сердца Иисуса…

Об этой романтической площади снимают фильмы («Девушки с площади Испании»), на ее лестнице объясняются в любви, а поэты сочиняют о ней стихи. Римский поэт Франческо Поссенти писал о ней:

Приди сюда весной, под вечер…

Чу! Перезвон волшебный с холма стекает,

В душе таинственно рождая

Спокойствие и мир.

Ощущение покоя и умиротворенности особенно сильно испытываешь в римские вечера, когда свежий ветер с моря разгоняет дневную духоту и уносит из города смрадные запахи бензинового перегара. В эти часы в квартале Трастевере, за Тибром, зажигаются огни бесчисленных ресторанов и тратторий. Столы выносят из душных комнат и ставят прямо на мостовую. В воздухе плывет негромкий говор, тихий перестук ножей и вилок. «О Рома миа белла!» – доносится откуда-то издалека страстный голос певца.

И не важно, что этого певца нанимают вскладчину хозяева ресторанов, что темнота и разноцветные фонарики не могут скрыть облупленные стены домов. Не портят настроение даже цены в меню, которые год от года становятся все внушительнее. В эти часы каждому, кто приходит сюда, жизнь кажется легкой, радостной и счастливой. Пусть хотя бы ненадолго исчезают все волнения, заботы и тревоги.

«Есть особое чувство Рима, – писал А. Муратов в своей замечательной книге «Образы Италии», – оно с трудом поддается определению, потому что слагается из повседневных и часто мимолетных впечатлений жизни в Риме. Оно растет с каждым новым утром, с каждым новым шагом, пройденным по римским улицам и окрестностям. Путешественники вдыхают его вместе с божественным, легким и солнечным воздухом Рима».

Эти слова написаны около века назад. Жители «вечного города» и туристы уже давно вдыхают не «легкий, божественный» воздух, а отравленный выхлопными газами автомобилей. Однако «чувство Рима», как я убежден, существует. Чем дольше живешь в этом городе, тем все отчетливее понимаешь, какой он громадно-необъятный, сложный и интересный. Об истории чуть ли не каждого дома, каждого камня можно писать книги, целые исследования. Чем больше его узнаешь, тем больше убеждаешься в том, как мало тебе известно. Каждая улица, каждая площадь, каждый переулок полны тайн и загадок. Много раз я ходил по площади возле Колизея и только через несколько лет заметил, что в ее центре есть круг, выложенный каким-то другим камнем. Что это? Почему? Оказалось, что это «мета суданте», буквально: место, куда приходят потные. Здесь когда-то был фонтан, в котором мылись гладиаторы.

Кстати, еще раз о римских фонтанах. Есть в городе громадные беломраморные фонтаны-дворцы, фонтаны-монументы вроде знаменитого фонтана Треви, куда перед отъездом из Рима бросают монетку, или фонтана «четырех рек» Бернини на площади Навона. Есть фонтаны-курьезы вроде фонтана «Баркачча» в виде мраморной лодки на площади Испании или сказочного тритона на площади Дель-Тритоне.

А римские обелиски? От 40-метровой колонны Траяна с барельефами из 2500 фигур до древнеегипетских обелисков, привезенных легионерами в период африканских походов. А римские церкви и соборы? Многие из них ничем не уступают музеям. В них можно увидеть скульптуры Микеланджело, картины Рафаэля. Необычен даже звон римских колоколов. Жители города утверждают, что колокола «разговаривают» между собой. Большой колокол собора Санта Мария Маджоре звучно объявляет: «Авемо фатто ли фачоли, авемо фатто ли фачоли!» (Мы сварили фасоль, сварили фасоль!) «Кон ке? Кон ке?» (С чем сварили? С чем сварили?) – торопливо спрашивают колокола собора Сан Джованни ин Латерано.

«С лучком! С лучком!» (Кон ле кодикелле! Кон ле кодикелле!) – звенят колокола церкви Санта Кроче ин Джерусалемме. То, что этот звон – настоящая музыка, доказал еще Пуччини, использовав его в прелюдии к третьему акту оперы «Тоска».

Можно без конца перечислять все те удивительные вещи, которыми полон Рим. Постепенно впечатления, наслаиваясь одно на другое, создают в душе то чувство восторга и преклонения перед этим необыкновенным городом, которое и называют «чувством Рима».

Но тогда почему же почти каждый при первом знакомстве с итальянской столицей испытывает разочарование? Мне тоже Рим поначалу не понравился, но я относил это за счет субъективных впечатлений, связанных с трудностями устройства на новом месте, дурной погодой и т. п. «Надо время, – пишет уже упоминавшийся Муратов, – чтобы испытать чувство Рима…»

Многие знаменитые люди прошлого были от Рима в восхищении. «О, Рим, ты целый мир!» – воскликнул очарованный «вечным городом» Гёте. Всю жизнь восхищался Италией и Николай Гоголь. Однако с тех времен город сильно изменился. Исчезли сады и виноградники на окраинах. На их месте еще в 70-80-х годах прошлого века выросли вереницы тяжелых и однообразных домов, которые сделали Рим похожим на другие западноевропейские столицы. А в нашем веке улицы заполнили лавины грохочущих автомобилей. Стены мраморных палаццо изуродовала назойливая реклама. Повсюду появились отделанные пластиком и никелем американские бары, а изящные силуэты акведуков, «сработанных еще рабами Рима», перечеркнули бетонные эстакады скоростных автострад.

Время не остановишь. Техника, прогресс неузнаваемо меняют облик городов, технический прогресс создает все более сложные проблемы в «вечном городе». Все возмущаются, например, грязью на улицах, но сами жители мало что делают, чтобы в столице было чище. В Риме до сих пор сохранилась традиция – в ночь под Новый год выбрасывать из окон на улицу старые вещи: мебель, негодную посуду, всякую рухлядь. Утром первого января по некоторым районам города невозможно проехать. Улицы завалены мусором, усыпаны битым стеклом. Но и в другие дни кое-кто поступает не лучше. Что же делать? Штрафы не помогали 200 лет назад, не помогают и сейчас.

Мусор на улицах всего лишь одна из проблем муниципалитета. Очень тяжело обстоит дело с жильем. Сотни лет Рим застраивался хаотически, без всякого плана, особенно в первые десятилетия после войны. Газеты окрестили тот период «секондо сакко ди Рома» (второе разграбление Рима) по аналогии с разорением «вечного города» варварами. Столица была фактически отдана на откуп строительным спекулянтам. А им было выгодно строить дома для богачей. До сих почти половина квартир в Риме не имеет ванн, 72 процента лишены центрального отопления, а есть и такие дома, где «удобства во дворе». Целые кварталы, такие, как, например, Мальяна, были построены с грубейшими нарушениями градостроительных норм. Дома стоят впритык друг к другу, нет ни скверов, ни дворов. Дети играют на проезжей части, среди автомобилей. Ко многим улицам до сих пор не подведены водопровод и канализация. Есть кварталы, построенные ниже уровня Тибра, где во время дождей из кранов вместо воды течет грязь.

– С урбанистической точки зрения современный Рим – чудовищный город, – рассказывал мне во время интервью тогдашний мэр столицы Джулио Арган, который до того, как стать градоначальником, долгие годы работал историком-искусствоведом и считается одним из крупнейших знатоков столицы. – Многие годы он рос и развивался без плана. В нем невероятно трудно найти не только жилье, но и работу. Помимо строительной, в городе почти нет никакой другой крупной индустрии. Это город министерств, чиновников и бюрократов, а простому народу в нем приходится очень нелегко.

Точку зрения Джулио Аргана разделяют многие другие жители Рима, видные деятели культуры. «Обшарпанным и расхлябанным» называл его писатель Альберто Моравиа в своей книге «Против Рима». Поэт Эудженио Монтале объявил, что «Рим – это задворки Европы», а писатель Гоффредо Паризе утверждал, что итальянскую столицу можно сравнить «с каким-нибудь городишком в Турции». Острые на язык жители Тосканы сочинили в свое время едкую эпиграмму:

Сидит немало дураков по городам своим,

Но тот четырежды дурак, кто уезжает в Рим?»

Но вот парадокс. Как бы ни ругали столицу ее жители и их соседи, «Вечный город», словно магнит, притягивает к себе людей со всего света.

Почему? На этот вопрос трудно дать однозначный ответ. Что касается туристов, то их влекут развалины Форума, Колизей и другие памятники древности, которыми так богат «вечный город». Но что находят в нем те, кто остается в нем навсегда? Почему об этом городе создано столько легенд? Почему Гёте воскликнул, уезжая из Рима: «Кто видел Италию, и особенно Рим, тот никогда не будет совсем несчастным!»? И в чем, наконец, это «чувство Рима», о котором упоминает Муратов? Да и есть ли оно?

Я задал этот вопрос Джулио Аргану, но он покачал головой: «Чувство Рима? Не знаю… Вероятно, это любовь к городу? Я прожил в нем почти всю жизнь и воспринимаю его как часть самого себя. А сказать, что я люблю самого себя, будет нескромно. Для меня Рим – это… – Арган задумался и подошел к распахнутому окну. – Рим – это Рим? Вот посмотрите, здесь каждый камень – история, каждый камень дышит. Вы чувствуете? Это – аромат истории, аромат веков!»

За окном муниципального дворца, выходящим на изумительную по красоте площадь Кампидольо, тихо умирал день. Теплый ветерок лениво шевелил бордовые с желтым муниципальные флаги на палаццо «Дей сенатори». Лучи заходящего солнца золотили изумрудную плесень на гриве бронзового коня и на плечах оседлавшего его всадника – императора Марка Аврелия. Это единственная конная статуя, сохранившаяся со времен Древнего Рима. После краха империи «языческие» памятники безжалостно уничтожались, но Марка Аврелия ошибочно приняли за императора Константина, сделавшего христианство официальной религией, и благодаря этому он уцелел.

О площади Кампидольо на Капитолийском холме можно рассказывать бесконечно, ведь здесь, согласно легенде, был основан «вечный город». Кампидольо – самый высокий из семи холмов Рима. Благодаря своим обрывистым склонам он превращался в неприступную крепость, что, вероятно, и послужило причиной того, что это место было выбрано для «местожительства» первыми римлянами. Здесь при раскопках нашли черепки керамической посуды, относящиеся к XIV–XIII векам до н. э., – самые древние из обнаруженных на территории Рима.

Сами римляне, хотя и гордятся своим легендарным прошлым, охотно над ним подшучивают. «Рим стал великим городом по очень простой причине, – с улыбкой говорят они. – Дело в том, что нашим школьникам в те времена не надо было учить латинский язык – он был их родным. В противном случае у них просто не было бы времени, чтобы завоевать полмира и создать удивительную цивилизацию».

Со своим прошлым римляне никогда не расстаются. Они живут среди него, и оно живет в них. В центре города дома построены прямо на фундаментах древних храмов, лепятся к обломкам старинных терм и дворцов, а некоторые жилые здания целиком сложены из остатков мраморных плит и колонн. В средние века по приказу пап и князей не только с Колизея, но и с других «языческих» памятников безжалостно сдирали мраморную облицовку и пережигали ее на известь. Особенно усердствовало в этом знатное семейство Барберини. В Риме до сих пор вспоминают: «То, что не успели разрушить в Риме варвары (по-итальянски «барбари»), то уничтожили Барберини!»

Но и в более поздние времена обломки античного Рима продолжали служить строительным материалом. При сооружении сравнительно еще «новых» зданий нередко использовали мраморные плиты из императорских гробниц, которым место в музеях; в подъездах некоторых домов стоят бюсты древнеримских императоров, полы в частных виллах нередко выложены мозаикой, украденной из Помпей или Остии-Антики, а во многих дворах валяются обломки великолепных мраморных колонн, на которых лениво греются на солнце откормленные кошки.

В Музее истории Рима есть фотографии, показывающие, каким был город сто лет назад, когда еще не начинали в массовом масштабе раскопки. Он мало похож на нынешний. Многие памятники еще были скрыты под слоем земли. Слава древним архитекторам и строителям города! Они строили и в самом деле на века. Сохранившиеся до наших дней сооружения возводились из узких, хорошо обожженных «римских» кирпичей, которые скреплялись крепчайшим раствором и клались в несколько рядов – в некоторых местах до 20 кирпичей в ряд. Мрамор почти везде ободрали, но прочные стены остались.

Однако сейчас у древнего Рима появились новые страшные враги: машины и смог. От непрерывной вибрации грунта, вызванной потоком автотранспорта, фундаменты многих древних зданий стали разрушаться. От изумительной по красоте арки императора Константина откалываются куски, зазмеились трещины по бесценным фризам колонны Траяна, даже на несокрушимых стенах Колизея появились трещины.

Губителен для мрамора дворцов и памятников так называемый каменный рак, который образуется от смеси выхлопных газов автомобилей и копоти сотен тысяч работающих на солярке отопительных систем. Этот «рак», как установили ученые, глубоко проникает в поры мрамора, делая его хрупким, как стекло. Как бороться с «каменным раком», никто пока не знает.

За последние годы, особенно после того как к власти пришел левый муниципалитет, в Риме многое сделано для спасения бесценных памятников прошлого. Чтобы предотвратить вибрацию зданий, создано несколько «пешеходных островков», например, запрещен проезд машин возле Колизея и Арки Константина. Многие монументы, находящиеся в особо критическом состоянии, реставрированы; ведутся работы по спасению мраморных памятников от губительного «каменного рака».

В перспективе предстоит сделать еще больше. Но на это нужны деньги, новые ассигнования, новые специалисты, а в стране не хватает жилья, многие здания обветшали и требуют ремонта. Надо думать о том, как помочь тем, кто живет в бараках и домах, где нет элементарных удобств, как сделать так, чтобы никому зимой не было холодно. А сколько транспортных проблем!

Рим – это не только прошлое. Рим – не музей под открытым небом. Это современный город, где люди живут, работают, страдают, где они ведут борьбу за лучшее будущее. Приятно, конечно, когда в стену твоего дома вмурована плита из древней гробницы, а из окна можно увидеть Колизей. Но если при этом в доме нет отопления, нечем оплачивать счета за газ и свет, а на работе готовятся массовые увольнения, то тут уж не до архитектурных красот.

Мой друг, старожил итальянской столицы Паоло Роботти говорил мне: «История Рима длиннее и богаче, чем у других городов, да и памятников в нем побольше. Но дело не только в этом, ведь каждый город – это, прежде всего, его жители. В Риме жили и сейчас живут необыкновенные люди. Здесь творили, например, Микеланджело и Рафаэль, а сейчас работают многие известные во всем мире художники, скульпторы и писатели. В прошлом веке жители города мужественно боролись за объединение Италии, а в годы второй мировой войны многие шли в партизаны и сражались против гитлеровцев.

В горах, на море и под голубым небом

Географы выделяют в Италии три части: континентальную, затем ту, что расположена на Апеннинском полуострове, и, наконец, островную (Сицилия и Сардиния). Сами итальянцы шутливо говорят, что их страна делится на две части: ту, где едят масло сливочное, и ту, где пищу заправляют оливковым маслом, то есть на Северную и Южную.

Разница между этими «двумя» Италиями огромная. Не только потому, что на Юге теплее, чем на Севере. В этих двух «странах» живут, говорят, работают и даже едят по-разному. Это разделение хотя и связано с географией, все же оно относится больше к сфере истории, экономики и политики. Поэтому подробнее о «южном вопросе» я расскажу в следующих главах.

«Италия, – говорится в большом справочнике Географического института в Новаре, – благодаря тому, что ее территория вытянута в виде узкой полосы, практически со всех сторон окружена морем. Это способствует мягкости ее климата и морским традициям ее народа». Северная, континентальная часть Италии находится в пределах лесной зоны умеренного пояса, а полуостровная и островная – в субтропическом поясе. Словно гигантская плотина, «сапог» Апеннинского полуострова делит Средиземное море на две части, которые соединяются между собой Тунисским проливом.

Италия омывается четырьмя внутренними морями: Лигурийским, Тирренским, Адриатическим и Ионическим. Территория страны – 301252 квадратных километра. По площади она в 64 раза меньше, чем Советский Союз. Италия – единственная страна в мире, территория которой «окружает» два отдельных государства – Ватикан и Сан-Марино.

Первое представление о том, как выглядит Италия, я получил в… Русском музее в Ленинграде по картинам Брюллова, Иванова, Щедрина, Н. Н. Ге и других художников, изобразивших на своих полотнах эту далекую теплую страну. В Российской Академии художеств бытовала традиция – посылать лучших учеников стипендиатами в Рим на стажировку. Многие ездили туда и после окончания академии, а кое-кто и подолгу жил на Апеннинах. Александр Иванов – автор знаменитой картины «Явление Христа народу» – прожил, например, в Италии 30 лет, а замечательный художник-пейзажист Сильвестр Щедрин умер и похоронен в Сорренто.

Останавливались стипендиаты в специальном домике на вилле богатого русского мецената князя Абамелек-Лазарева, которую тот приобрел в Риме неподалеку от Ватикана. Князь завещал виллу Российской Академии художеств, и сейчас ее территория принадлежит посольству СССР. На картах Рима она обозначена как «вилла Абамелек».

На картинах живописцев, побывавших в Италии в прошлом веке, она выглядит страной романтической и прекрасной. Затянутые голубой дымкой холмы Лацио, изрезанное уютными бухточками Лигурийское побережье, ярко раскрашенные рыбацкие баркасы в неаполитанском заливе Санта-Лючия, напоенные солнцем виноградники на Капри, величественные руины древних храмов среди густой зелени тенистых рощ, ослики, бредущие с поклажей по пыльной деревенской дороге, черноволосые красавицы, голубое небо, синее, залитое солнцем море… Конечно, основные черты ландшафта остались без перемен. Однако есть и изменения. Небо не везде теперь голубое – в Милане, например, из-за смога оно кажется серым, а море стало таким грязным, что на неаполитанских пляжах стоят таблички, запрещающие купаться из-за ядовитых отходов.

В Италии преобладают горы и возвышенности, занимающие четыре пятых ее территории. Здесь располагаются три горные системы: Альпийская, Апеннинская и Сардо-Корсиканская. Самая большая равнина – Паданская (или равнина реки По), расположенная в континентальной Италии между Альпами и северными отрогами Апеннинских гор. Высочайшая вершина Италии – гора Монблан (4807 м) в Альпах, пробитая самым длинным в Европе тоннелем.

На островах находятся несколько действующих вулканов: Этна на Сицилии, Стромболи и Вулькано на Липарских островах. Довольно часто бывают землетрясения. Правда, не такие разрушительные, от которых в свое время погибли Помпеи, но достаточно сильные. Побывал я и у кратера Везувия. Туда туристов доставляет теперь канатная дорога, хотя вулкан и может еще проснуться. Из кратера вьется легкий дымок, а из трещин так и пышет жаром. На моих глазах гид опустил в расщелину сетку с куриным яйцом, которое тут же сварилось.

Климат в Италии мягкий, средиземноморский. Огромное влияние на него оказывает теплое Средиземное море, а также естественный барьер в виде Альпийских гор, загораживающих страну от холодных ветров с Севера. Если сравнить среднегодовые температуры в Турине, расположенном на Севере, в Риме, находящемся в Центральной Италии, и в столице Сицилии – Палермо, то они будут заметно меняться по мере продвижения с Севера на Юг: 13,2; 15,7; 17,9. На климат, конечно, влияет и положение территории над уровнем моря. В Аквиле, например, такая же среднегодовая температура, как и в Турине, хотя этот город расположен значительно южнее, но на высоте более 700 метров над уровнем моря.

В Риме зимой я так ни разу и не видел снега. Снегопады в итальянской столице – явление чрезвычайно редкое. Но, проехав километров 300–400 по «Автостраде Солнца» к северу, можно уже лепить снежную бабу. Однажды в декабре я отправился в автомобиле в Венецию и, как только миновал «тратто Апеннинико» – Апеннинский перевал, сразу же попал в крутящийся водоворот метели. В Риме светило солнце, люди ходили в легких плащах, а здесь порывы холодного ветра сердито бросали в лобовое стекло пригоршни колючего снега. Широкая автострада в одно мгновение превратилась в хорошо укатанное ледяное поле. Автомобили резко сбавили скорость, вытянулись в длинную колонну и тащились по дороге со скоростью черепахи.

– Совсем как у вас в Сибири! – подмигнул мне шофер в баре на заправочной станции, куда мы зашли погреться и выпить чашечку горячего кофе.

Погода, конечно, была далеко не сибирская – всего -5 градусов. Но итальянцы, особенно те, что с Юга, редко видят снег, и неожиданная метель воспринималась ими как событие. Покрытая снежным покрывалом Венеция напоминала сказочную феерию: черная вода каналов и ослепительно белые улицы и площади. На площади Сан-Марко гудели колокола, а обрадованные неожиданному снегопаду горожане, как дети, играли перед Дворцом дожей в снежки. На другой день выглянуло солнце и снег так же быстро исчез, как и появился…

Высоко в Альпах снежный покров держится круглый год, а температура зимой понижается иногда до -15-20 градусов. В разгар лета можно, искупавшись в море, проехать несколько километров, подняться высоко в горы по подвесной дороге и встать на лыжи. А если заехать зимой в Милан, то он встретит густым, почти лондонским туманом или же ленинградской слякотью.

И все-таки большую часть года практически на всей территории Италии очень тепло. Летом она вполне оправдывает свою международную славу «страны солнца». Температура воздуха держится на уровне 23–28 градусов. А когда из Африки дует горячий ветер сирокко, то столбик термометра поднимается до отметки 40–45 градусов. Чаще всего это происходит на юге полуострова и на Сицилии.

В жару приятно лежать на пляже у моря, но в городах, особенно больших, летний зной невыносим. В них волны раскаленного воздуха смешиваются с выхлопными газами миллионов автомобилей, повисая облаком удушающего смога. Асфальт мостовых и камни домов пышут нестерпимым жаром. В августе, когда дует сирокко, жить в Риме просто пытка. Закрываются фабрики и учреждения, не работают многие магазины. Горожане берут отпуска и покидают раскаленный город, направляясь к морю или в горы. В конце лета итальянская столица пустеет, как после чумы. Только возле Колизея да среди развалин Форума бродят очумевшие от жары иностранные туристы.

Еще в прошлом веке (а тогда ведь еще не было автомобилей, а значит, и смога) поэт Джузеппе Джоакино Белли предупреждал неосторожных гостей Рима, вздумавших посетить этот город летом:

Прочь, скорее прочь отсюда, иностранцы!

Скорее вон, наступит скоро лето.

В мешок пожитки, поскорее уезжайте,

А кто остался – значит, плохо дело.

Не помогают ни холодильники, ни вентиляторы, ни кондиционеры. Но если целый день сидеть с кондиционером, а потом выйти на улицу и вернуться, то насморк обеспечен.

Я уже писал, как сыро и неуютно в Риме зимой. А какие проливные дожди и грозы там поздней осенью и весной! Перед окном нашей квартиры была большая терраса. После сильного ливня приходилось иногда вставать ночью, чтобы прочистить водосток. Если он засорялся, потоки воды грозили ворваться в комнату.

Когда мы приехали, на террасе стояли в больших керамических кадках пять кипарисов, но потом их осталось только два. Деревья валил сильный ветер, и кадки одна за другой зазбивались, а оставшиеся жутко стучали по ночам и пугали нашего сына. В памяти сохранились сырые осенние вечера, монотонный шум дождя за окном и глухое постукивание кадок, раскачиваемых ветром… Вообще я думаю, что слова «хорошая погода» применительно к Риму произносить можно только с большими оговорками. По мнению итальянского публициста Луиджи Бардзини, автора книги «Итальянцы», в Риме климат хуже, чем в любом другом городе мира. Осадки распределяются по территории страны очень неравномерно. Так, в Альпах среднее годовое количество осадков в шесть раз больше, чем в Сицилии, – соответственно 2000 и 300 миллиметров. Рек в Италии немного. В большинстве своем они маловодны и коротки. Самая крупная из них – По (длина 652 км), протекает по Паданской равнине на Севере. Из других значительных рек северной части страны можно назвать Адидже, Пьяве, Тальяменто, Брента.

На Севере нередко случаются наводнения, для защиты от которых построены многочисленные дамбы. На Юге, где климат жарче и суше, реки часто пересыхают. Самые крупные из них – Тибр и Арно. В летнее время Тибр, протекающий через Рим, превращается в грязный ручеек.

В Италии много озер, и они очень красивые, особенно те, что ледникового происхождения: Гарда, Комо, Лаго-Маджоре и др. Эти озера вытянулись вдоль подножия Альп. В окрестностях Рима расположены озера вулканического происхождения: Браччано и Неми. Они небольшие, но очень глубокие. На дне озера Неми до войны были обнаружены остатки древнеримских кораблей императора Тиберия. К сожалению, они не сохранились – их сожгли при отступлении гитлеровцы. Колоссальные резервы пресной воды сосредоточены в ледниках на севере страны.

Растительный мир довольно разнообразен. Как и в любой средиземноморской стране, в Альпах на высоте до 800 метров растут горные широколиственные леса, преимущественно дубовые, с примесью каштана, ясеня и клена. На высоте 800-1800 метров – леса буковые и хвойные. На Апеннинах, в горах Сицилии и Сардинии растут каменный и пробковый дуб, бук, каштаны, на песчаных и скалистых участках – пинии, алеппская сосна. На равнинах и на морском побережье леса почти повсеместно уничтожены. Частично они были вырублены на топливо еще во времена Древнего Рима, частично истреблены в ходе хаотичного индустриального развития страны. Немало их гибнет и в наши дни от лесных пожаров засушливым летом.

Огромный ущерб флоре нанесло массовое разведение коз и овец. Они пожирали зеленые побеги молодых растений, в результате чего обширные пространства превратились в каменистые пустоши, покрытые лишь чахлым колючим кустарником. Так выглядят, например, горные районы Сицилии и Сардинии.

На морском побережье преобладают вечнозеленые душистые заросли можжевельника, лавра, фисташкового дерева, тимьяна. Рощи пиний и кипарисов, встречающиеся ныне кое-где на побережье, имеют искусственное происхождение. По берегу Тирренского моря и в Южной Италии можно увидеть карликовую веерную пальму.

Хищническое истребление лесов и обеднение растительного покрова Италии обернулись для страны опасными экологическими последствиями. Бурные дождевые потоки, не задерживаемые более растительностью, размывают землю, вызывают эрозию почв. Часто происходят оползни, обвалы, губительные для дорог и горных поселков.

Современный житель Италии практически лишен удовольствия побродить по цветущему лугу или поваляться на лесной лужайке. В окрестностях Рима, например, нет ни клочка свободной земли.

Кругом либо каменистые холмы с чахлым кустарником, либо бесконечные ограды с надписью: «Проприета привата» (частная собственность). Работая в Ленинграде гидом с итальянскими туристами, я никак не мог понять, почему их так поражают наши леса. Казалось бы, деревья как деревья, трава как трава – ну что в них особенного? Только приехав в Италию и поколесив по ней на машине, я с грустью увидел: итальянцы погубили свою природу. Много здесь фруктовых садов, плантаций персиков, абрикосов и апельсинов, естественные же леса сохранились лишь кое-где в горах.

В результате истребления лесов с территории страны практически полностью исчезли все виды крупных животных. Только в лесах глухих уголков Альп можно встретить бурого медведя, волков, кабанов, да в национальных парках сохранились горные козлы и олени.

В прошлом веке великий итальянский поэт Винченцо Монти назвал Италию «садом природы». Теперь этот «сад» скорее напоминает огород. О ее некогда роскошной природе говорят лишь стихи да картины минувших эпох.

Итальянцев не существует

Итальянский писатель-публицист Энцо Бьяджи начал свою популярную книгу об Италии пародоксальной фразой: «Итальянцев не существует». Те, кого обычно так называют, на самом деле, утверждает он, являются тосканцами, сицилийцами, сардами, пьемонтцами, жителями Калабрии, Фриули и т. д. Резкие различия между народами разных областей вызваны особенностями исторического развития и географического положения Италии. Долгое время страна развивалась как конгломерат мелких, раздробленных государств-княжеств и городов-республик. Отделенные друг от друга высокими горами, а порой и морскими проливами, как, например, Сицилия и Сардиния, они столетиями существовали в изоляции. Кроме того, Италия долгое время находилась под господством иностранных государств. Так, например, Сицилия принадлежала арабам, а потом испанцам, северными районами владели французы, австрийцы и т. д.

Изолированное развитие привело к образованию на Севере и Юге отличающихся друг от друга антропологических типов. В Венеции и Тревизо, например, можно встретить блондинов, которых легко спутать с западногерманскими туристами, а иного жителя Сицилии или Сардинии не трудно принять за араба. Иностранные завоеватели менялись так часто, что населению не оставалось ничего иного, как приспосабливаться и повторять: «Вива, Испания, Франции – честь, лишь бы нам только дали поесть!» Не отсюда ли идет традиционный для итальянского обывателя конформизм?

Немногим более ста лет назад на литературном итальянском языке говорили не более 600 тысяч человек, три четверти из которых жили в Риме и в области Тоскана. Сейчас положение иное, но до сих пор лишь 50 процентов жителей Апеннин говорят на литературном итальянском языке не только в общественных местах, но и дома.

Да и то сам этот классический итальянский появился только во времена Данте. Lingua Toscana in bocca romana (язык Тосканы, т. е. жителя Флоренции, во рту у римлянина), так определяли этот язык в те времена. А представителей этнических групп, говорящих на других языках, немного, всего несколько сот тысяч. На Севере живут ретороманцы (фриулы), тирольцы, небольшая группа провансальцев. На границе с Югославией – словенцы и хорваты. Есть также малочисленные группы албанцев, греков, а на Сардинии – каталонцев.

А на каком же языке говорят остальные жители Италии? Они изъясняются на диалектах итальянского: в области Фриули – на фриулианском, в Неаполе – на неаполитанском, в Венеции – на венецианском и т. д. А на Сардинии говорят на особом, сардском языке. Всего диалектов насчитывается более тысячи, причем некоторые из них очень сильно отличаются один от другого. Как филолог по образованию, я довольно хорошо знаю классический итальянский язык, однако почти ничего не понимал, когда в Неаполе или в Венеции местные жители разговаривали между собой на диалекте.

А вы думаете, легко перевести на русский язык неаполитанскую песню «О соле мио»? Когда я учился на втором курсе филфака ЛГУ, мне принесли пластинку с записью неаполитанских песен с просьбой сделать перевод. Я согласился, но… Увы! К стыду своему, я почти ничего не мог понять. Пришлось идти к итальянским студентам с просьбой о помощи.

Впрочем, я мог и не очень стыдиться. Даже самый великий итальянский полиглот – кардинал Джузеппе Гаспарре Медзофанти, говоривший на 114 языках, не знал всех итальянских диалектов. В самом деле, по-итальянски яблоко – «мела». На Сицилии его называют «пумо», в Калабрии – «милу», а в области Вене-то – «помо». Как не запутаться?

Не меньше, чем языки, отличаются обычаи и традиции разных областей. Длительное изолированное развитие областей Италии привело к формированию в них различных этнических особенностей. В Риме, в новом квартале ЭУР, есть этнографический музей, где собраны костюмы, предметы быта и народного творчества жителей Апеннин, Сицилии и Сардинии. Общее впечатление от этого музея такое, будто речь идет о народах, населяющих разные государства, а не о жителях одной, не очень большой страны.

«Увы, – шутливо сетует все тот же Бьяджи, – итальянцев не объединяют даже традиционные «спагетти». Во-первых, макароны (их называют «паста») бывают десятков разных сортов: толстые, тонкие, с дырочками и без, длинные и в виде коротких обрезков и даже тончайшие, как паутина, под романтическим названием «ангельские волосы». Во-вторых, в каждом городе «пасту» готовят по-разному. И вообще макароны не итальянское блюдо. Секрет его приготовления привез Марко Поло с Востока».

«Итальянцев не существует», – шутливо заверял, как я уже упоминал, Энцо Бьяджи. Однако именно ему принадлежит и портрет так называемого среднестатистического итальянца, типичного «человека с улицы», сделанный на основании обобщенных данных переписи населения. «Это, – считает Бьяджи, – индивидуум ростом около 1 метра 70 сантиметров, который в 60 лет уходит на пенсию, а еще через десять лет отходит в мир иной. Он католик, хотя в церковь ходит только для того, чтобы крестить детей, жениться и отпевать покойников. Если ему приходит в голову исповедоваться, он набирает по телефону номер 3131. Легко подвергается соблазнам, но так же быстро раскаивается в своих прегрешениях. Каждые 5 лет голосует на выборах. Имеет, как правило, двоих детей и малолитражку, купленную в рассрочку. Кое-кто идентифицирует его с киноперсонажами занаменитого Альберто Сорди. Это человек, который из всех сил старается показать, как много он значит, как много знает и как много может, это циник и хвастун, любым способом желающий понравиться любому, кто выше его рангом…»

Не очень лестная характеристика, не правда ли? Но ее дают себе сами итальянцы. Прекрасному полу повезло больше. Собирательный портрет итальянки, который создал профессор Л. Фрати, куда более симпатичен: «Плечи, как у немки, ноги, как у славянки, характер, как у француженки, походка, как у испанки, профиль сиенский, грудь венецианская, глаза флорентийские, ресницы феррарские, кожа болонская и, наконец, миланская грация». Замечательно! Но вы можете представить себе женщину с такой внешностью?

Есть у итальянцев и еще одна характеристика, которую им дали иностранцы. Так англичанин Генри В. Мортон, автор занимательной книги «Рим. Прогулки по Вечному городу», назвал их «народом жестов». «Есть анекдот про то, – рассказывает он на страницах этой книги, – как англичанина, француза, немца и итальянца посадили в тюрьму, связали им руки и стали пытать, добиваясь признания. Все заговорили под пыткой, кроме итальянца. Когда этот герой вышел на свободу, его друзья спросили, как ему удалось вытерпеть такие муки и не заговорить. «Понимаете, – объяснил он, – я просто ничего не мог сказать, у меня же руки были связаны!»

«Думаю, продолжает Мортон, – по-итальянски почти невозможно говорить, не жестикулируя. Это язык, требующий аккомпанимента: либо музыка, либо жесты; национальное искусство оперного пения сочетает в себе и то и другое… Когда автомобиль врезается в другой, то водители выскакивают из машин и жестикулируют furioso (неистово), то это – высший класс».

Ну, а в России репутация итальянцев связана, прежде всего, конечно, с пением. Но не с итальянской оперой, как это было прежде, а с популярным фильмом Марка Захарова, где появилась сочиненная у нас задорная песенка «Уно, уно моменто…» Поют ее герои картины, правда, не на итальянском, а на валюпюке, похожем на итальянский, но от нее наши зрители были в восторге. Как они были в свое время в восторге от божественного пения Робертино Лоретти, а сегодня – от песни Тото Кутуньо «Итальянец»: Sono un italiano, un italiano vero (Я – итальянец, настоящий итальянец).

Дайте мне петь,

С гитарой в руке.

Я – итальянец,

Настоящий итальянец

И этим горжусь…

Говорят, что у каждого народа есть своя репутация. Англичан считают гордыми хранителями традиций, французов – законодателями моды, американцев – деловыми людьми («мэйк мани») и т. д. Впрочем, заядлыми модниками считают и итальянцев. Так в фильме «Брак по-итальянски» герой Марчелло Мастроянни смотрит на фотографию времен Второй мировой войны и скептически говорит: «Разве можно было выиграть войну в такой форме?»

Но итальянцы, увы, помимо этого всегда пользовались репутацией беспечных прожигателей жизни, которым выпала удача родиться в стране, где круглый год светит солнце, а деревья ломятся под тяжестью зрелых апельсинов. Трудно сказать, почему сложилась такая нелестная для жителей Апеннин характеристика. Может быть, «виновники» – симпатичные, но беспечные и легкомысленные герои новелл Боккаччо, мемуаров Бенвенуто Челлини, пьес Гольдони, современных кинокомедий с участием Сорди, Челентано, Витторио Де Сика, Манфреди и Мастроянни.

Конечно, я здесь умышленно упрощаю. Про Италию мы читали и другое: героический роман о мужественном Спартаке, полные горечи и меланхолии повести Моравиа, трагические сицилийские истории Леонардо Шаши. Видели страшные фильмы о мафии, о терроризме, о героических днях Сопротивления и отважной борьбе итальянских партизан. Да, все это так. Но репутация людей легкомысленных, склонных к конформизму, живущих с песней, легко относящихся к своей работе, сохраняется и в анши дни.

Итальянские журналисты охотно иронизируют над фразой, которой начинается конституция страны: «Италия – это республика, основанная на труде». Ее слегка видоизменяют, отчего она звучит как насмешка над законодателями: «Италия – это республика, основанная на труде… других».

Известно также, что итальянские рабочие и служащие имеют больше всех в Западной Европе выходных и праздничных дней. Одних национальных праздников, когда можно не работать, – восемнадцать. Причем если праздник выпадает, например, на четверг, то заодно не работают и в пятницу, а там суббота и воскресенье. Получается как бы дополнительный «мини-отпуск», который итальянцы называют «понте». В парламенте как важную национальную проблему обсуждали вопрос, как избежать массовых прогулов на заводах по пятницам – в дни встреч популярных футбольных команд.

«Итальянцы – это не нация, это профессия, – шутливо заявляет эссеист Эннио Флайано. – Причем профессия очень удобная: для нее не надо долго учиться – она достается по наследству». Быть итальянцами, по его мнению, – это оставаться такими, какими они были на протяжении последних столетий, то есть научиться «приспосабливаться и выживать в самых трудных обстоятельствах».

Что же, умение приспосабливаться к трудным обстоятельствам, особенно тогда, когда их невозможно изменить, быть может, и не самая плохая черта характера. Однако надо сразу сказать: миф о том, будто итальянцы – прирожденные лентяи, – вздорная и нелепая выдумка.

«Италия, – пишет с иронией П. Никольс, – многим до сих пор кажется страной, где живут полной жизнью, где человек избавляется от ложных запретов, где даже неизлечимо больной чахоткой умирает со счастливой улыбкой на ступенях собора святого Петра, до последнего вздоха напевая: «О, соле мио!»»

Конечно, Никольс, который прожил в Риме более 30 лет, не сомневается, что такая картина далека от действительности. «Итальянцы, – пишет он, – имеют одну общую черту – они вовсе не сентиментальны. Это – народ, насквозь пронизанный чувством реальности, упорный, умеющий приспосабливаться в самой трудной обстановке. Гораздо более упорный, чем любой другой из всех европейских народов. Однако они не возражают, когда иностранцы считают их людьми с нежным сердцем, эмоциональными и непосредственными людьми с легким нравом, умирающими с песней на устах. Не возражают потому, что прекрасно знают, что на самом деле они вовсе не таковы. «Твердость, упорство в достижении поставленной цели – вот основные черты характера итальянцев»…Они относятся к труду с величайшим рвением, серьезностью и усердием».

Я согласен с этой характеристикой английского журналиста. Только человек, наделенный железной волей и отвагой, мог пересечь бурный океан на хрупкой каравелле и открыть Америку. Не только гениальность, но и титаническое упорство позволило Микеланджело, в течение долгих месяцев лежа на досках на спине, создать величайшую в мировой живописи фреску на потолке Сикстинской капеллы. В пословицу вошли мужество и твердость Джордано Бруно, который сгорел на костре инквизиции, но не отказался от своих идей.

Да, только невероятно настойчивый, трудолюбивый и упорный народ мог создать все то, что можно увидеть на земле Италии и чем восхищается сейчас весь мир. Только стойкость характера позволила ему преодолеть все невзгоды, добиться объединения страны, а сейчас дает ему силы в борьбе за лучшее будущее, несмотря на все трудности и проблемы.

Говоря о том, что «итальянцев не существует», Э. Бьяджи конечно же в шутливой форме преувеличивает различия между группами населения разных районов страны. Если же говорить серьезно, то в ходе исторического развития, особенно в результате освободительного движения Рисорджименто и объединения Италии, в стране сложилась единая итальянская нация, сформировалось национальное самосознание.

С точки зрения административной Италия разделена на 20 областей и 94 провинции, которые в свою очередь делятся на коммуны. Италия, согласно Конституции, демократическая республика. Однако в современном виде это государство существует немногим более 150 лет. Объединение страны под эгидой Савойской династии произошло лишь в 1871 году. До этого она была раздроблена на отдельные государства: Королевство Сардинию (Пьемонт, Лигурия и Сардиния), Ломбардию, которая принадлежала Австро-Венгерской империи, герцогства Модена и Парма, Великое герцогство Тосканское, Папское государство (Болонья, Эмилия-Романья, Марке и Умбрия) и Королевство обеих Сицилии (юг Апеннинского полуострова и остров Сицилия).

Республика была провозглашена после Второй мировой войны, в 1946 году, в результате всенародного референдума. Жителям страны надо было ответить на вопрос: монархия или республика? Большинство итальянцев высказались за республиканскую форму правления. После этого был избран президент и образован двухпалатный парламент. Исполнительную власть осуществляет кабинет министров во главе с его председателем. В каждой области, провинции или коммуне законодательная власть принадлежит совету (областному, провинциальному или коммунальному), а исполнительная – джунте (тоже областной, провинциальной или коммунальной). Городскую коммуну возглавляет мэр – «синдако».

Две тысячи лет назад, во времена древнеримской империи, на территории нынешней Италии жило всего немногим более 6 миллионов человек. В начале XIX века число жителей увеличилось здесь до 18 миллионов, а в 1871 году (год объединения) – до 27 миллионов. С тех пор население страны продолжало расти, и довольно быстрыми темпами, увеличиваясь примерно на 450 тысяч человек ежегодно. По данным последней переписи населения, на Апеннинах в настоящее время живет немногим более 60 миллионов человек.

Долгое время прирост населения обеспечивался за счет развитых Севера и центральной Италии, в то время как численность населения на отсталом Юге практически оставалась стабильной. Это объяснялось эмиграцией за границу и миграцией населения с Юга на Север. Только со второй половины 70-х годов положение стало меняться. Ныне основную часть прироста населения дает Юг, а также обеспечивают мигранты.

В это же время за пределами родины постоянно проживает около 10 миллионов выходцев из Италии: 9 миллионов – в США и Южной Америке, остальные – в ряде африканских стран, прежде всего в Сомали и Эфиопии, в Австралии и в государствах Западной Европы. В это число не входят те итальянцы, которые работают за пределами своей страны, а затем возвращаются на родину.

Население распределяется по территории страны крайне неравномерно. Вокруг Милана, Турина, Неаполя и других крупных промышленных городов его плотность превышает 500 человек на квадратный километр. В горных же районах (в Альпах, на Апеннинах) и на Юге (на Сардинии, в ряде районов Базиликаты, Апулии и Сицилии) плотность населения на 1 квадратный километр падает до 50 человек.

В 50-80-х годах прошлого века основная масса рабочего класса была сосредоточена на мелких и средних предприятиях. Причем в Италии, как и в других капиталистических странах, произошло любопытное явление: процесс концентрации производства, типичный для всех развитых капиталистических государств, наиболее интенсивно развивался в 60-х годах, однако потом он приостановился, и в 70-80-х годах усилилась децентрализация производства. Наиболее быстро росло количество предприятий с числом занятых 10–50 человек.

Такое положение привело к расширению так называемой черной, или «закулисной», экономики, к увеличению «подпольных» предприятий, не зарегистрированных и никак не контролируемых государством. А это в свою очередь привело к созданию новой группы рабочего класса, стоящей, как правило, вне профсоюзного движения и классовой борьбы. Желание любой ценой получить работу заставляет вчерашнего крестьянина или безработного соглашаться на любые условия хозяина, в обход законов посылать на фабрику своих несовершеннолетних детей. Одновременно на предприятиях выросло число так называемых техников в белых воротничках. Это привело к образованию «диких» профсоюзов («синдикати селваджи»), объединяющих рабочую элиту, которая отстаивает свои узкие, корпоративные интересы.

На верхней ступени классовой лестницы – итальянская буржуазия. Численность ее относительно невелика. Преуспевают менеджеры государственных предприятий, государственных финансов, а также высшие слои государственной администрации. В книге Джанни Бальди «Могущественные люди системы», посвященной самым влиятельным итальянцам в мире бизнеса, среди 17 имен «сильных мира сего» подавляющее большинство принадлежит руководителям государственных корпораций. Частным бизнесменам посвящена всего лишь небольшая глава под характерным заголовком: «Частные предприниматели, которым удалось выжить».

Средний слой это – довольно значительная социальная группа, численность которой быстро растет. В него входит мелкая буржуазия города и деревни, некоторая часть лиц свободных профессий и служащих. Эта группа более стойко выдерживает удары экономического кризиса. Растет и численность ремесленников – например, в строительной промышленности, в обработке кожи и мехов. Итальянские социологи отмечают также, что наемные работники, имеющие фиксированный и контролируемый государством доход, все чаще одновременно обращаются и к самостоятельному труду. К традиционным средним слоям относятся и лица свободных профессий: врачи, адвокаты, журналисты, работники искусств, архитекторы и т. п. Это явно привилегированная прослойка, состоящая из замкнутых каст. Достаточно в нее попасть, чтобы почти автоматически стать состоятельным человеком. Так, например, врач, получивший выгодную практику, очень быстро богатеет. Но доходную практику, кабинет в центре города, клиентуру получить не просто. Чаще всего они передаются по наследству.

На первом этаже дома, где я жил, находился кабинет дантиста. У него иногда лечили зубы я и члены моей семьи. Для того чтобы поставить простую пломбу, надо было заплатить в зависимости от сложности работы от 20 до 50 тыс. лир (сейчас конечно же еще дороже). За день такой врач с помощью медсестры (обычно его родственницы) может принять 20–30 пациентов. Следовательно, зарабатывает он не менее полумиллиона лир в день, причем большинство визитов он не регистрирует в ведомости, которую должен сдавать в налоговое управление.

В привилегированном положении находятся журналисты. Никакой «свободы печати», конечно, как и везде на Западе, нет и в помине. Газеты и частные телеканалы принадлежат магнатам, которые и «заказывают музыку», фактически подкупая «свободных журналистов». У меня было много знакомых среди итальянских работников печати и телевидения, и я не мог не заметить, как сильно влияет на их мировоззрение привилегированное положение. Наиболее талантливые из них включаются в правящий истеблишмент. Их привлекают к руководству газетами и журналами, вводят в состав их акционерных советов. Про модных писателей, режиссеров и актеров и говорить нечего – они получают астрономические гонорары. Тактику подкупа интеллигенции и привлечения ее на свою сторону глобалисты проводит в Италии неукоснительно.

Аналогичную политику проводят власть имущие и в отношении государственных служащих. В этом итальянская буржуазия строго следует совету Николо Макиавелли. В своем трактате «Князь» он указывал на необходимость для правителя создания привилегированной элиты, которая могла бы служить ему надежной опорой.

Усиление различий в жизненном уровне отдельных слоев общества, хроническая безработица привели в Италии к формированию так называемых маргинальных групп населения. К ним относятся все те, кто постоянно остается вне производства, не имеет никаких перспектив на трудоустройство, существует за счет случайной работы или временных пособий. К маргинальным слоям относятся и владельцы мельчайших предприятий, деятельность которых зачастую не обеспечивает их владельцу даже прожиточного минимума, представители надомного «черного труда», часть крестьян, ремесленников и мелких торговцев, переселившихся в города севера безработных с юга Италии.

Увеличение численности маргиналов среди молодежи чревато опасными социальными и политическими последствиями, ведь именно они являются питательной базой для неофашизма и ультралевого терроризма. Сегодня это стало еще более опасным, т. к. масса маргиналов пополняется за счет притока мигрантов из стран Востока и Африки. Это стало огромной проблемой, которую пока никак не могут решить.

Казанова и «человек с улицы»

Этот фильм Федерико Феллини не показывали в кинотеатрах. Его не возили на кинофестивали, кинокритики не писали по поводу его хвалебных статей, а в биографии знаменитого режиссера о нем нет и не будет ни строчки. Но это не потому, что Феллини работал над ним только 9 дней, а на экране его демонстрация продолжается всего 60 секунд. Дело в том, что речь идет о… рекламном киноролике, который «волшебник кино» снял для итальянского телевидения.

Сюжет его прост. В купе международного вагона едут двое: эффектная блондинка в джинсах и пожилой синьор в котелке и галстуке бабочкой. Утомленная дорогой блондинка то и дело нажимает на кнопки реле дистанционного управления, и за окном поезда, как на экране телевизора при переключении программы, мелькают разнообразные сюжеты. Щелк – и за окном вдруг возникает знаменитая падающая Пизанская башня, а на ее фоне в лучах заходящего солнца в сопровождении чудесной музыки Никола Пьовани появляется… огромная бутылка аперитива «Кампари»…

Этот сюжет просмотрели самые известные в Западной Европе авторы рекламных роликов англичане Питер Гоулд и Джед Фарди и пришли в неописуемый восторг. Когда же они узнали, кто создал этот маленький шедевр, то в один голос воскликнули: «Ну, это нечестная конкуренция!»

Вряд ли Феллини собирался конкурировать с авторами рекламных роликов. Снять ролик он согласился только после продолжительных уговоров со стороны миланской рекламной фирмы БРВ, да и то категорически запретив упоминать свое имя в титрах. По словам директора фирмы Джулио Ромьери, Феллини сделал это не ради денег, а для развлечения.

Кстати, съемками рекламных роликов не брезговали и другие знаменитые итальянские режиссеры: Антониони, братья Тавиани, Серджо Леоне. А играли в них, прославляя «лучшие в мире аперитивы», «стиральный порошок, который стирает так чисто, что чище уже никак нельзя», «прекрасный кофе по-итальянски», самые популярные актеры, что сегодня происходит уже и у нас.

Феллини объяснял свое участие в прославлении спиртных напитков желанием «поразвлечься», но нам все равно трудно понять, как могут эти всемирно известные люди растрачивать свой талант на создание коммерческих поделок, заниматься, с нашей точки зрения, такой чепухой. Реклама в Италии, как, впрочем, сенгодня и в России, везде: на стенах домов, на заборах, на щитах вдоль автострад, в витринах магазинов, на крышах, на асфальте, под землей на станциях метро и даже… в небе – ленты с рекламными лозунгами тянут за собой самолеты. Рекламу печатают в газетах, журналах, на обложках книг и энциклопедий, в телефонных книгах и медицинских справочниках. Ее передают по радио, по телевидению, показывают в кинотеатрах перед началом сеансов. Она проникает всюду: рекламные листовки и проспекты бесплатно присылают по почте, кладут за дворники автомобилей, суют вам на улице в карманы, сбрасывают с самолетов.

«На страницах рекламных проспектов возникает сказочный, фантастический мир потребления, – пишет известный специалист по рекламе Энцо Сермази. – Гостиные, в которых стены скрываются за горизонтом, балконы, больше похожие на футбольное поле или на джунгли в миниатюре, бесконечные ряды книжных полок, которые висят даже в туалетной комнате, и повсюду – испанские гобелены XVII века и коллекции японских миниатюр».

Однако жизнь далека от этой сказки. «Вернувшись к реальности, – продолжает Э. Сермази, – мы оказываемся вновь в наших тесных квартирках, где комнаты больше напоминают телефонные кабины и где для того, чтобы открыть окно, надо закрыть дверцу шкафа».

Да, конечно, итальянцы живут по-разному и вовсе не так, как это происходит в фантастическом мире рекламы, хотя она и стала уже частью их «образа жизни» (впрочем, это происходит сегодня повсюду). Мне семь лет довелось жить в Италии, постоянно общаться с ее народом, и я пришел к выводу, что итальянцы чрезвычайно трудолюбивы. Я могу сказать это практически о каждом, кто жил и работал рядом со мной. Например, о портье дома, где я жил. Римское отделение ТАСС занимало два верхних этажа в шестиэтажном жилом доме. Во дворе еще один флигель, но поменьше. Ухоженные клумбы с Цветами, несколько деревьев, тщательно подметенные дорожки. За порядком во дворе и в доме следит портье – итальянский вариант нашего дворника. В Риме, да и в других городах, портье, как правило, набирают либо из отставных полицейских, либо из молчаливых и покорных южан. Портье нашего дома звали Фернандо. Он приехал в Рим с Юга несколько лет назад. У него семья: жена Луиза и дочь Изабелла.

Фернандо, как и большинство южан, – человек немногословный и даже несколько угрюмый. Работа у него тяжелая. Каждый день портье просыпается в 5 часов утра. Наскоро выпив кофе, он подметает двор, моет лестницы в двух флигелях, собирает выставленные у дверей полиэтиленовые пакеты с отходами в большой, тоже полиэтиленовый черный мешок с гербом Римского муниципалитета и выставляет его у ворот (позже его забирает машина с мусорщиками – «операторами экологической службы»). Затем Фернандо поливает из шланга цветы и деревья, протирает мокрой тряпкой парадные двери из литого стекла, выколачивает большие ворсистые половики, которые лежат при входе, убирает участок тротуара возле дома, пропалывает клумбы и т. д.

Закончив уборку до того, как встанут жильцы, он уходит в свою квартиру в подвале с окнами на выезд из подземного гаража под домом и спит часа два. Ровно в девять он надевает пиджак с галунами и занимает место в застекленной будочке при входе во двор. Теперь, собственно, и начинаются его обязанности привратника, по-итальянски «портьере», от слова «порта» – дверь. Портьере целый день сидит в будке, пропускает в дом жильцов и посетителей, разбирает почту и разносит ее по квартирам, помогает возвращающимся с рынка хозяйкам поднести тяжелые сумки с продуктами и отвечает на телефонные звонки. Одним словом, следит за порядком в доме. Дежурить у ворот он должен с девяти утра до девяти вечера. С часу до четырех обеденный перерыв – большая, как и во всех южных странах, послеполуденная сиеста. В этот час закрываются на перерыв учреждения и магазины, а жители отдыхают после обеда в своих домах.

Ровно в девять вечера Фернандо запирает ворота и входные двери, зажигает на лестницах свет, а во дворе – стеклянные шары фонарей на клумбах и удаляется в темную квартиру с окнами на гараж. Так продолжается 365 дней в году. Портье не имеет права ни на отпуск, ни на выходные. Правда, по воскресеньям он не моет лестницы и не подметает двор, но следить за порядком в доме он все равно обязан. Портье – узник в своем доме и добровольный раб хозяина. Он не может ни на минуту отлучиться и оставить без присмотра будку во дворе. Даже ночью, если припозднившийся жилец не может открыть ворота, он обязан встать и помочь ему попасть в дом. Его приковывает к месту невидимая, но прочная цепь – страх потерять работу и жилье, ведь у Фернандо, как и у многих мигрантов с Юга, нет никакой специальности. Он – бывший крестьянин, а куда тому податься в городе, если ему уже за сорок и надо кормить семью?

Достаточно лишь рассердить хозяина, который живет в этом же доме, и тот мигом выставит его на улицу. У портье есть нечто вроде профсоюза, но профсоюза реакционного, который целиком находится под влиянием домовладельцев. Каждый портье может рассчитывать только на самого себя. В принципе Фернандо иногда все же имеет выходные и даже небольшой отпуск. Но в эти дни на его месте должны работать или его жена, или старичок отец, приезжающий специально для этого из деревни.

Когда сидишь в стеклянной будке перед воротами или в квартире, мимо окон которой, выпуская клубы ядовитых газов, спускаются и поднимаются из гаража автомобили, то вряд ли считаешь себя жителем «солнечной Италии» или «беспечным баловнем судьбы». Фернандо я никогда не видел веселым. Он был всегда грустным и озабоченным. И у него самого, и у его дочери и жены лица серые, помятые, вероятно, от жизни в подвале и от плохого питания. Фернандо мне говорил, что мясо они покупают не чаще одного-двух раз в неделю. Основное блюдо – спагетти, от которого человек полнеет, а лицо приобретает нездоровую одутловатость.

Однако сам Фернандо считает, что ему сильно повезло. «Да, да, синьор Владимиро, – говорил он мне, когда я останавливался поболтать у его будочки, – я очень счастливый человек. У меня есть работа, есть квартира. Моя жена, как настоящая синьора, может не работать, а дочка ходит в школу. Мог ли я об этом мечтать в своем «паэзе» в Апулии? Там нет никакой работы, а значит, нет и денег, не на что жить. Некоторые из моих «компаэзани» (земляков), которые тоже переехали в Рим, до сих пор живут в бараках у Монте-Марио. Вы знаете, синьор Владимиро, как они мне завидуют?»

В отличие от Фернандо гаражист Витторио, молодой человек с нездоровым, землистым цветом лица, не только жил, но и работал в подвале – в подземном гараже. Он был «аутономо», то есть не зависел от хозяина, а был, так сказать, «свободным частным предпринимателем»: арендовал у того подвальное помещение, а взамен за это получал от клиентов плату за содержание в порядке их машин.

Зарабатывал Витторио побольше, чем Фернандо, но жизнь у него была в самом буквальном смысле адская. Круглые сутки он и его напарник дежурили в темном подвале, где парковалось около 50 автомашин жильцов дома. Обычно гаражисты сидели в небольшой конторке, где стоял стол, электроплитка с кофейником и раскладушка, на которой они спали по очереди.

В 6 часов утра Витторио с грохотом отодвигал металлическую штору, которой на ночь задвигался вход в гараж. Ополоснув лицо под краном о холодной водой, он принимался за работу. Жильцы приходили за машинами по очереди, и, чтобы дать выехать очередному клиенту, Витторио вместе с напарником, сопя от напряжения, двигали в тесном подвале с места на место их тяжелые «мерседесы», БМВ, «альфа-ромео», «фиаты», «форды» и «вольво». И так продолжалось часа три, пока клиенты не разъезжались на работу или за покупками в магазины.

Потом наступал перерыв – до вечера. Гараж пустел, и редкие неурочные клиенты уже могли сами сесть за руль и выехать из гаража. В эти часы Витторио и его напарник копались в моторах, меняли в оставшихся машинах масло, производили мелкий ремонт, мыли и чистили автомобили. Мытье входило в стоимость платы за содержание машины в гараже, а ремонт каждый раз оплачивался по отдельному тарифу. Жильцы были состоятельные, и никто из них никогда в своей жизни не поднимал капота автомобиля.

Витторио, по его словам, тоже «очень доволен» своей жизнью. Работая чуть ли не круглые сутки напролет, он сумел отложить кое-что в банке. У него нет семьи, нет детей, о которых надо заботиться. Он мечтает о том, чтобы накопить достаточно денег, открыть собственную мастерскую, нанять рабочих и самому превратиться в мелкого хозяйчика. Вот тогда можно будет обзавестись собственной семьей, меньше работать. Он терпит лишения и трудится в поте лица, чтобы потом наслаждаться плодами жизни и самому эксплуатировать труд других. Только вот когда она наступит, эта «счастливая» жизнь? Сможет ли он накопить достаточную сумму, чтобы «выбиться в люди»? Ведь лучшие годы проходят в темном подвале.

– А что мне еще остается делать? – говорит Витторио. – У меня нет диплома, меня не возьмут ни в контору, ни на завод. Остается только одно – идти на фабрику чернорабочим или мыть тарелки в ресторане. Нет, лучше все-таки гараж. Так у меня есть в жизни какая-то перспектива, есть надежда…

Итальянец, имеющий стабильную работу, находится в лучшем положении, нежели люди на положении Фернандо или Витторио. За годы ожесточенной борьбы с предпринимателями профсоюзы сумели выбить для своих членов немалые преимущества: подвижную шкалу заработной платы, которая меняется в зависимости от стоимости жизни, сокращение рабочего дня (он у полиграфистов составляет 5 часов в день), оплаченный отпуск, 14 зарплат в год, включая «рождественский подарок», социальные взносы, уплачиваемые нанимателями в фонд социального страхования, что дает право на получение пенсии.

Рационально строится и постепенное повышение заработной платы в зависимости от выслуги лет. Зарплата служащего, проработавшего, скажем, 20 лет на одном месте, примерно в два раза выше, чем у вновь принятого специалиста, выполняющего ту же работу. Это ведет к тому, что работник основательно подумает, прежде чем перейти на новое место: ведь в случае перехода он будет получать, как вновь принятый, то есть раза в два меньше. Есть и такая полезная вещь, как ликвидационное пособие, которое оплачивается рабочему или служащему, когда он покидает предприятие, меняет место работы или уходит на пенсию. Это довольно солидная сумма – нечто вроде премии за проработанные годы. Одним словом, если имеешь квалификацию и постоянную работу, то жить можно. Но все дело в том, что далеко не все эту работу имеют.

Есть и другого рода бездельники. Среди молодых безработных существует небольшая, но весьма колоритная прослойка, которую называют по-разному: «вителлони», «папарацци» и т. п. Они день-деньской шляются по улицам курортных городов, просиживают часами за столиками дешевых кафе за стаканом минеральной воды или дремлют на нагретых солнцем ступенях древних соборов Рима. Это парни, избравшие своеобразное «ремесло» – ухаживание за туристками из ФРГ, Скандинавии и США. Их цель – «подцепить» состоятельную даму и играть для нее роль своеобразного компаньона. В обмен за услуги она кормит своего молодого «друга» в ресторанах, покупает ему одежду, водит в ночные дансинги и на концерты. Этих парней немного, но именно они создали Италии славу страны «беспечных лентяев» и непревзойденных «лэтин лаверс» (латинских любовников). Туристские компании взахлеб расхваливают подобную «достопримечательность» Италии. В Англии, например, туристские агентства выпустили специальное пособие для «туристок, собирающихся поехать на знойные Апеннины». Среди прочих там есть фраза, которую и советуют использовать даме, когда к ней подходит кандидат в «компаньоны» и предлагает полюбоваться закатом на берегу моря: «Ты настоящий Казанова, бандит любви!» (бандито д’аморе).

Кстати, Федерико Феллини, снявший знаменитый фильм о Казанове – исторической личности, от которой и пошла слава об итальянцах как об искателях галантных приключений, – считает, что женщины вовсе не были для него самоцелью. «Это было своего рода средство, при помощи которого Казанова достиг всего, о чем мечтал: общения с сильными мира сего, был принят при дворе Людовика XV и графини де Помпадур, хотел доказать, что и он что-то значит. Он – большой ребенок, провинциальный плейбой, ограниченный рамками обскурантистского общества, которому он противопоставил свою жизненную энергию, здоровый аппетит, которому он бросил вызов». Иными словами, он был вроде современного «вителлоне», которого общество лишило возможности направить свои силы и энергию на действительно достойную цель. Феллини считает, что Казанова отличался такими характерными для итальянца чертами, как недостаточное развитие социального самосознания, элементы рабской психологии, преклонение перед властями и жажда помощи со стороны женщин: матери, сестры, любовницы. Он всегда надеялся, что именно Фортуна – богиня женского рода – в конце концов поможет ему.

Упомянув о Казанове, я вовсе не отклонился от темы. О каждом народе есть свои мифы. Таков миф о том, как уже отмечалось выше, будто итальянцы – «прирожденные бездельники». Таков и миф об итальянце – «беспечном Казанове», «бандито д’аморе». Это типы «итальянцев на экспорт», воображаемый образ жителя Апеннин, созданный кино и литературой на потребу главным образом иностранной публике. Этот мифический образ совсем не похож на «среднего итальянца», «человека с улицы».

Берлускони – итальянский бренд

Сегодня, если бы меня попросили назвать «типичного итальянца», то я бы без колебаний назвал имя Сильвио Берлускони. Хотя кавальере, как его называют в Италии, уже 85 лет и, казалось, что «типичным» этого мультимиллиардера и одного из самых успешных политиков в Европе, назвать довольно затруднительно. Тем не менее, это именно так. Потому что у него есть буквально все, что отличает жителя Апеннин от обитателей других стран Европы и является характерными чертами итальянцев. Он всегда бодр, весел, излучает оптимизм и жизнерадостность. Отличается кипучей энергией и предприимчивостью, остротой ума. А если говорить о «харизматическом политике», то это – тоже о нем! Говорят, что только одной своей обаятельной улыбкой он легко завоевывает друзей.

Как и все итальянцы, Берлускони поет и даже сочиняет песни. В молодости он работал певцом на круизном лайнере и утверждает, что оплатил свою учёбу в университете с помощью пения и игры на музыкальных инструментах на круизных судах. Позднее кавальере вернулся в музыку, но уже как автор слов песен на неаполитанском языке. В 2003 году, будучи уже известным политиком и миллиардером, он выпустил альбом сочинённых им любовных баллад, проданный в Италии в количестве 45 тыс. копий. В 2011 году, в возрасте 75 лет, Берлускони выпустил свой третий альбом «Настоящая любовь» из 11 песен, в котором вновь выступил в качестве автора стихов.

Берлускони – прекрасный оратор, отличный организатор, а еще и надежный и верный друг. Как ни старалась западная пропаганда изобразить из президента России Владимира Путина исчадие ада и вселенского злодея, Берлускони не перестал публично называть его своим другом и постоянно приглашает его отдыхать на свою виллу в Сардинии, несмотря на то, что такое не могло не повредить его политической карьере на Западе. А в 2003 году к приезду Владимира Путина в Италию Берлускони написал песню «Я всегда думаю о тебе». Во время встречи Берлускони исполнил несколько неаполитанских песен: «О соле мио» и «Вернись в Сорренто», а также специально сочиненную для этого случая «Я всегда думаю о тебе».

Берлускони четырежды занимал должность председателя Совета министров Италии. Дебютировав в итальянской политике в возрасте 57 лет, он стал первым мультимиллиардером, возглавившим правительство европейского государства. Кавальере – один из самых богатых людей Италии, страховой магнат, собственник банков и средств массовой информации, владелец контрольного пакета акций компании Fininvest. В конце 1970-х годов он создал первую крупную сеть коммерческого телевидения в Европе. В течение 30 лет, с 1986 по 2016 год, был владельцем футбольного клуба «Милан». В 2011 году, по версии журнала Forbes, Берлускони с состоянием в 7,8 млрд долларов находился на 118 месте в рейтинге самых богатых людей мира, в 2005-м (год наивысшего результата) с 12 млрд долларов он был на 25 месте.

А по времени пребывания в должности премьер-министра в Итальянской Республике «супер-Сильвио», как его окрестили за это СМИ, является рекордсменом, а если учитывать Королевство Италию, то его обходят лишь Бенито Муссолини и Джованни Джолитти. Берлускони принадлежит феноменальный рекорд в мировой политической истории: основав в январе 1994 года свою первую партию «Вперёд, Италия!», он всего через 60 дней вместе с ней выиграл в Италии общенациональные парламентские выборы.

Как «итальяно веро», Берлускони всегда модно одевается, тщательно следит за своей внешностью: время от времени садится на диету, красит волосы, не скрывает, что сделал пластическую операцию по омоложению.

Живет миллиардер в Риме и на вилле Сан-Мартино под Миланом, а всего, по данным итальянских СМИ, у него имеется более десятка вилл, в том числе и за рубежом. Но отдыхать политик предпочитает на фешенебельной вилле «Чертоза» площадью более 120 га на Сардинии, где, как говорят, он устроил водопады, семь бассейнов, разбил кактусовый сад и даже приказал соорудить искусственный вулкан.

Однако путь в кипящей страстями итальянской политике удачливого бизнесмена вовсе не был усыпан розами. Против него непрерывно возбуждали около полусотни судебных дел, обвиняя в различных финансовых и налоговых правонарушениях в его многочисленных компаниях (хотя сам Берлускони всегда утверждал, что все это – наветы его врагов). Но оказавшись в роли подсудимого, кавальере никогда бодрости не терял и постоянно подшучивал над положением, в котором оказался. Несколько раз ему, при помощи ловких адвокатов, удавалось ускользнуть от наказания, но в итоге все-таки дело обернулось приговором. В конце концов, за приписанные ему махинации в его компании «Медиасет» Берлускони был приговорен к четырем годам тюремного заключения. Однако потом срок был ему сокращен до одного года по закону о помиловании, а затем, с учетом преклонного возраста арестанта (ему было тогда 78 лет), лишение свободы было заменено на общественные работы.

Получив приговор, кавальере исправно отработал положенный срок в Доме престарелых «Святое семейство» под Миланом. Он приезжал в местечко Чезано Босконе каждый день ровно в 9 утра в течение года и проводил четыре часа с пациентами с болезнью Альцгеймера. Директор фонда «Святое семейство» Паоло Пиньи рассказал журналистам, что никаких поблажек для именитого зэка не делалось. Берлускони выполнял ту же работу, что и другие – оказывал непрофессиональную помощь обитателям дома во время проведения традиционных процедур. Берлускони исправно выполнял распоряжения суда и у него установились хорошие профессиональные и человеческие отношения, как с персоналом, так и с жителями нашего дома, сообщил П. Пиньи.

В последний день отбытия наказания Берлускони заявил, что время, проведенное с пациентами, волонтерами и коллегами» было для него «очень трогательным». «Я думаю, – сказал он, – что политики могли бы многое узнать о человеколюбии и чувстве долга от тех, кто посвящает себя уходу за больными». Бывший премьер также отметил, что, выполняя общественные работы, почувствовал «душевный покой».

Так что жизнь Берлускони была бурной, а восхождение на Олимп власти и богатства стремительным, хотя начинал он, как примерный сын банковского служащего, каковым был его отец. В 12 лет родители отдали сына в католический лицей, где царили строгие нравы и железная дисциплина. Лицей он окончил с наилучшими рекомендациями. Поступив на юрфак Миланского университета, юный Сильвио начал сам зарабатывать себе на жизнь – торговал хозяйственными товарами, писал курсовые работы для других студентов. Был фотографом на свадьбах и похоронах, торговал пылесосами, играл на контрабасе, пел на круизных судах и в ночных клубах. В 1961 году он с отличием закончил университет.

В те времена Италия переживала строительный бум, и молодой и кипящей энергией Берлускони решил попробовать свои силы на стройках. Основав собственную строительную компанию, он вскоре разбогател. Купил 712 бесперспективных гектаров на окраине Милана и превратил их в суперрайон – с велодорожками, спортзалами, подземными парковками, опередив моду на 30 лет. Купил футбольный клуб «Милан» на грани банкротства и превратил его в самую титулованную команду Европы. Коммерческое цветное телевидение – это тоже его задумка. Выйдя на новый, еще более перспективный рынок телекоммуникаций и средств массовой информации, он стал покупать телекомпании и газеты. Это позволило ему завоевать лидирующие позиции на динамично развивающемся рынке телевизионной рекламы и войти в десятку богатейших людей Италии.

Вскоре преуспевающий и честолюбивый бизнесмен решил заняться политикой. В 1994 году Берлускони основал политическое движение «Вперёд, Италия!», преобразованное затем в партию, и, одержав победу на выборах, стал премьер министром. «Вперед, Италия!» – кричали болельщики на стадионах. Берлускони так и назвал партию, которую создал с нуля и привел в парламент.

На Олимпе власти в Италии с перерывами он находился чуть ли не двадцать лет. Причем, сделать это ему удалось во многом благодаря личной харизме, обаянию, сумев внушить итальянцам, что раз уж сумел разбогатеть сам, то сможет помочь это сделать и всей стране. Однако эти благие намерения подкосил общеевропейский кризис, а также постоянные скандалы вокруг финансовых махинаций предприимчивого кавальере, которые старались приписать ему недруги. К этому добавились также громкие скандалы вокруг личной жизни Берлускони: обвинение будто бы в оплате сексуальных услуг несовершеннолетней, подкупе и злоупотреблении служебным положением, что, впрочем, он всегда отрицал.

Однако несмотря ни на что, супер-Сильвио не унывает. И сегодня Берлускони принимает активное участие в политической жизни Италии. Он – депутат Европарламента, а как недавно сообщили СМИ, собирается стать президентом Италии.

К России Берлускони, как мы уже писали, испытывает явную симпатию, в бытность премьером он гостеприимно принимал в Италии Владимира Путина, называя его «своим другом». Путин, в свою очередь, тоже называет его «мой друг Сильвио». А в 2015 году он назвал его даже своим «другом и союзником». Познакомились два политика еще в июле 2001 года на саммите «восьмёрки» в Генуе и сразу прониклись друг к другу взаимной симпатией и уважением. Только за первые 19 месяцев личного общения Берлускони и Путин совершили друг к другу 8 официальных и рабочих визитов, не считая летнего приезда Путина с дочерьми на виллу Чертоза в Сардинии и ежегодных неформальных поездок Берлускони в Подмосковье на день рождения российского лидера.

Эта личная дружба двух политиков обернулась укреплением связей между двумя странами во всех областях. С 1994 года, когда Берлускони впервые стал премьером, до 2013 года товарооборот между Италией и Россией вырос с 4,4 млрд долларов до 53, то есть более чем в 10 раз, в этом есть значительная заслуга Берлускони. Берлускони много раз выступал в поддержку Путина по проблемам Чечни и соблюдения прав человека в России, настойчиво оправдывал действия России в Крыму и на Украине, и даже – единственный из крупных западных политиков демонстративно сам посетил Крым в 2015 году уже после того, как он вернулся в Россию. Вместе с Путиным он посетил итальянское военное кладбище в Севастополе времён Крымской войны. Разгневанная Служба безопасности Украины запретила Берлускони на три года въезд в страну, расценив поездку итальянского политика как нелегальный въезд на территорию Украины.

В мае 2014 года в интервью немецкому еженедельнику «Вельт» Берлускони, в отличие от других европейских лидеров, благосклонно отнёсся к провозглашению независимости Донецкой и Луганской Народных Республик, а также предупредил, что если Россия будет снова политически изолирована, то она переориентируется на Азиатско-Тихоокеанский регион. Именно Берлускони настоял в том, чтобы Россию включили большую «Семерку» мировых лидеров. И по его инициативе был создан Совет «Россия-НАТО».

Такое особое отношение Берлускони, одного из ключевых политиков ЕС, к России и лично к ее лидеру всерьез беспокоило Вашингтон. Русская служба Би-би-си обнародовала американскую дипломатическую депешу, обнаруженную Wikileaks, которая утверждает, что Берлускони в бытность премьер-министром легко уступал России в вопросах большой политики, старался «любой ценой быть в милости у Путина и нередко выражал мнения, прямо подсказанные ему Путиным». Отмечалось также, что Берлускони импонирует «мачистский, волевой и авторитарный стиль Путина».

В секретной дипломатической депеше американского посла в Италии Рональда Спогли в конце января 2009 года отмечалось, что отношения Берлускони с Путиным ближе, чем с кем-либо из мировых лидеров, а «во время войны в Грузии Берлускони и Путин разговаривали каждый день на протяжении целой недели». Путин вспоминал «душевную атмосферу и домашний уют», сопровождавший их встречи с Берлускони в Италии, характеризовал «друга Сильвио» как гостеприимного, хлебосольного, удивительно интересного, хотя и прямолинейного человека с «очень привлекательной политической программой».

«В Италии есть легенда. Говорят, что я приношу солнце, потому что я сказал, что все должны иметь солнце в кармане и при встрече отдавать это солнце людям, с которыми встречаются. Я учу всех людей, с которыми работаю, носить это солнце в кармане и дарить его, когда мы встречаем», – сказал однажды Сильвио Берлускони.

«Берлускони помогает он сам. Это человек, не поддающейся описанию силы. У него такая способность к сопротивлению! Какие-то неиссякаемые источники энергии! Его главный плюс – в том, что он вышел из этой мясорубки процессов и неприятностей, что убили бы слона. Он оказался сильнее слона, выжил и снова на коне», – отметил Джованни Орсина, политолог, автор книги «Берлусконизм».

Да, он – миллиардер и несколько раз был премьером, но это нисколько не мешает ему оставаться типичным итальянцем. Он и в самом деле – «итальяно веро». Хотя ему уже сильно за 80, именно Сильвио Берлускони до сих пор настоящий бренд и современной Италии!

Запрограммированный хаос

Я всегда думал, что табличка с категорическими распоряжениями «По газонам не ходить!» – изобретение отечественных бюрократов. Оказывается, римляне тоже любят развешивать подобные таблички (оговоримся, однако, что ходить и даже сидеть или лежать на газонах в Риме не возбраняется). В римском муниципальном автобусе – огромной дизельной махине с выхлопной трубой на крыше – я насчитал около десяти таких табличек: «Не плевать!», «Не курить!», «Не сорить!», «Не стоять на платформе!», «Не загораживать проход!», «Проходить вперед!», «Предъявлять билет!», «Держаться за соответствующие поручни!», «Не разговаривать с водителем!», «Не открывать окна без разрешения персонала!» и, наконец, «На не оплатившего проезд налагается штраф в размере 5 тысяч лир».

Лозунги и призывы можно увидеть в Риме не только на табличках в автобусе и бесчисленных рекламных плакатах. Итальянцы пишут на всем: на стенах домов, заборах, обломках городской стены – словом, на всем, на чем можно и на чем нельзя писать. Потемневшие от старости, покрытые копотью и сажей или, наоборот, только что выкрашенные свежей краской стены пестрят самыми разнообразными надписями. Пишут не только традиционным мелом, углем и масляной краской, но и современным способом, прежде всего с помощью металлических баллончиков-пульверизаторов с краской – спрэй. Спрэй очень удобен для этой цели. Какой-то шутник даже сравнил появление тюбика спрэя с изобретением книгопечатания. Им можно за несколько секунд сделать на стене громадную четкую надпись, стереть которую очень трудно.

Надписи на стенах пестрят всеми цветами радуги, но преобладают два цвета: красный и черный. Это не случайно, ибо большинство надписей носит политический характер. В 70-х годах повсюду бросался в глаза короткий зловещий лозунг – буквы «БР», торопливо выведенные красным спрэем. БР – сокращенное обозначение тайной террористической организации «красные бригады». Позже стали встречаться символы других левацких организаций – «потере операйо», «лотта континуа», НАП (вооруженные пролетарские ячейки).

Неофашисты для своих лозунгов пользовались, как нетрудно догадаться, традиционным черным цветом. Малевали свастики, ликторские пучки с топориками – эмблему режима Муссолини, литеры «ОН» – подрывной группировки «черный порядок» или «НП» – «новый порядок» и т. п.

Между враждующими политическими группировками на стенах Рима развертывались настоящее сражение. Одни пишут:

Бац! – и фашистишка без зубов,

Трах! – и он уже готов!

Чернорубашечники нагло отвечают:

«Красные, а стена вам ничто не напоминает?»

(Намек на то, как молодчики Муссолини ставили «к стенке» партизан и коммунистов.)

Особенно изощряются в «настенных» угрозах леваки:

Хозяин – мерзавец, пьет кровь, как акула,

В ответ в наш отряд вступает Дракула!

Или:

«Пройдем в магазин и его разгромим!»

«Платить не будем, а жратву раздобудем!»

Многие надписи посвящены злободневным политическим или социальным темам:

«Полиция стреляет в воздух – трое убитых»

(по поводу необоснованного применения полицейскими огнестрельного оружия).

Если в больницу попадет Мальфатти,

Его лечить не будем – хватит! -

пишут студенты-медики в адрес министра здравоохранения, затягивавшего реформу медицинских учреждений.

На стенах домов пишут лозунги и переделывают надписи противников. Неофашисты пишут: «Да здравствует фашизм!», а левые добавляют к слову «фашизм» приставку «анти».

Бурная баталия развертывается на стенах во время предвыборных кампаний и референдумов. В 1974 году во время референдума по законопроекту о разводе все стены были исписаны словами «Да» и «Нет» («Си» и «Но»). Консерваторы голосовали за «си» (да), то есть за то, чтобы предложенный прогрессивными партиями законопроект был отменен. Их противники проделывали со словечком «си» несложную операцию – добавляли впереди букву «м», и получалось МСИ – название неофашистской партии. Становилось понятным, что те, кто призывает сказать на выборах «да», находятся в одном стане с фашистами.

Проделывалась и другая операция – к «си» в конце приписывали букву «д», получалось СИД – название секретной службы, запятнавшей себя сотрудничеством с правыми заговорщиками. Те, кто голосует за «да», – в одном лагере с правыми заговорщиками.

Римский муниципалитет неоднократно пытался покончить с политическим «сражением» на стенах. Как-то утром на улицы вышли сотни полицейских с ведрами белой краски и замазали всю настенную «живопись». На другой день надписи появились вновь и в еще большем количестве. С тех пор власти смирились и только иногда очищают фасады исторических зданий, где бывает много туристов.

За дело теперь взялись социологи и лингвисты, которые усердно собирают «настенный» фольклор, систематизируют его и издают книги, где пытаются подвести под него «научную» базу. Они-то и вспомнили, что первые надписи на стенах были обнаружены еще при раскопках Помпей. Их жители писали на домах имена кандидатов на выборах. А если это древняя итальянская традиция, то зачем с нею бороться? По мнению других, надписи – суррогат некой «новой городской литературы», поскольку их читают десятки тысяч прохожих. Кто-то даже предложил установить на площадях специальные стенды, чтобы на них мог писать каждый желающий.

Живописная «битва» на стенах итальянской столицы – отражение тех бурных политических событий, которые непрерывно сотрясают страну. С кем бы вы ни говорили, всех волнует, прежде всего, один вопрос: куда может завести экономический кризис, политический хаос?

За послевоенные годы на Апеннинах сменилось около 50 правительств – мировой рекорд! Я умышленно не называю более точную цифру, потому что не исключено, что, пока вы читаете эту книгу, еще один премьер сядет в синий министерский «фиат» и направится в Квиринальский дворец к президенту вручать заявление об отставке.

Чуть ли не каждую неделю на страницах газет появляются аршинные заголовки, кричащие об очередном политическом скандале. Только во время моего пребывания в Италии разразилось множество скандалов: вокруг разоблачения заговора «черного князя» Боргезе, нефтяной скандал – о неуплате налогов нефтепромышленниками, участии в этой афере политических деятелей, скандал вокруг взяток министрам со стороны американской авиастроительной компании «Локхид», скандальная отставка президента Джованни Леоне, перепутавшего свой карман с государственным… и т. д.

Мрачный отпечаток на политическую жизнь страны наложила начавшаяся на Апеннинах на рубеже 70-х годов и продолжающаяся до сих пор эскалация терроризма. По данным книги Мауро Галлени «Доклад о терроризме», с 1969 по 1981 год в Италии было совершено более 12 тысяч террористических актов, 362 человека были убиты, более 600 ранено. Одно из последних крупных преступлений террористов – взрыв в 1984 году пассажирского поезда в железнодорожном туннеле близ Болоньи, в результате чего погибли и были изувечены десятки ни в чем не повинных людей.

О причинах «террористического бума» в Италии уже написаны объемистые исследования. Социальной базой для левацких группировок стали часть студенчества, деклассированные элементы, безработные, «взбесившиеся от ужасов капитализма» мелкие буржуа. Экстремистские настроения молодого поколения стимулировались и кризисом системы высшего образования, а также своеобразным бумом анархистских идеологий на Западе. Поскольку в Италии экономический кризис проявился наиболее болезненно и тяжело, не случайно, что именно здесь терроризм приобрел наибольшую силу и остроту. Западногерманский журнал «Штерн», предостерегая своих сограждан от поездок на Апеннины, поместил на обложке многозначительный рисунок: черный пистолет, брошенный в тарелку с дымящимися спагетти. Итальянский журнал «Панорама» ответил на это подобным же снимком: на обложке сделал фотомонтаж – граната в тарелке с баварскими сосисками. Прозрачный намек на то, что и ФРГ не избавлена от язвы терроризма.

Однажды террористы из «красных бригад» позвонили в Римское отделение ТАСС, где я работал. Незнакомый голос с южным акцентом произнес в телефонную трубку: «Здесь «красные бригады». У вас заложена бомба, через 24 часа она взорвется!» На наш вызов явился наряд полиции. Они долго бродили по комнатам с миноискателями, но, к счастью, ничего не нашли. В другой раз по телефону никто не звонил. Бомбу взорвали во дворе глубокой ночью. От взрывной волны вылетели стекла, треснуло стекло входной двери.

В 1978 году «красные бригады» совершили свое самое известное преступление – похитили и убили лидера правящей Христианско-демократической партии Альдо Моро, взявшего курс на сотрудничество с компартией. В итальянской печати появилось немало документов, свидетельствующих о том, что к расправе над Моро причастно Центральное разведывательное управление США, которое пыталось таким образом убрать с политической арены деятеля, проводившего неугодную Вашингтону линию. Со спецслужбами США и других западных государств связывают и другой крупнейший политический скандал на Апеннинах – разоблачение подрывной деятельности масонской ложи «П-2», готовившей в Италии правый переворот.

На одном из опросов общественного мнения его участникам было предложено ответить на вопрос: «Кому вы доверяете?» На первом месте, как и следовало ожидать, оказалась «моя родная мамочка», а на последнем – «министры» и «депутаты парламента». Большой знаток Италии английский журналист Питер Никольс тоже отметил: «Не так уж много в Италии вещей, которые ценились бы так низко, как государство».

Пренебрежительное отношение итальянцев к государственным институтам – не только результат неэффективности этих учреждений, неспособности последних преодолеть кризис, последствия многочисленных скандалов. Играет роль и традиционное недоверие итальянского простолюдина к государству вообще, как к всегда враждебной, корыстной, угнетающей силе. Еще в прошлом веке привычка жителя Апеннин во всех бедах обвинять власти нашла отражение в иронической пословице: «Пьове говерно ладро» (Идет дождь – значит, в правительстве мошенники).

Но с другой стороны, в Италии чуть ли не все горячо интересуются политикой. Именно здесь насчитывается куда больше политических партий, чем в любой другой стране Западной Европы. Одно их простое перечисление показывает, какой широкий спектр общественных сил принимает участие в политической борьбе. «Пьове говерно ладро», – говорят итальянцы, ругая плохую работу почт, социального обеспечения, больниц, полиции. Тем не менее, они ведут ожесточенную борьбу, чтобы именно их партия попала в правящий кабинет. Они и в грош не ставят депутатов парламента, однако позволяют платить им самое высокое в Западной Европе жалованье, а также ввели закон о государственном финансировании партий.

«Италию, – пишет французский еженедельник «Монд дипломатик», – часто называют эксцентричным обществом. Однако то, что происходит в этой стране, объясняется вполне конкретными причинами. Первая – это ее геополитическое положение, в результате чего Италия оказалась и все еще находится в условиях стратегической зависимости (от США. – Примеч. автора). Кроме того, она занимает подчиненное положение и в международном разделении труда».

Но политический хаос – вовсе не отражение врожденной склонности итальянцев к беспорядку, как утверждают некоторые. Это следствие исторических условий, особенностей развития страны. У правящего класса нет четко выраженной идеологической платформы, что создает своего рода «духовный вакуум», облегчает широкое распространение оппозиционных идей. Не случайно именно эти идеи являются знаменем итальянской интеллигенции. Почти все крупнейшие итальянские художники, режиссеры, писатели либо являются членами левых партий, либо поддерживают их политику.

С другой стороны, в политической жизни традиционно большую роль играет католическая церковь. Именно в Риме находится Ватикан – центр мирового католицизма. После объединения страны в 1861 году церковь долгое время находилась в оппозиции к буржуазному государству, а папа, как известно, объявил себя «ватиканским узником». Эта оппозиция укрепила ее влияние на крестьянство, а также на некоторые слои населения городов. Именно это влияние явилось базой для создания в послевоенные годы Христианско-демократической партии.

Долгое время политические партии в Италии делятся на две группы. С одной стороны, была Христианско-демократическая партия – «каттоличи», с другой – «лаичи», то есть все остальные – «светские» партии. Наличие корней среди крестьянства, а также других слоев населения, поддержка со стороны крупного капитала, использование церковного аппарата и идеологии католицизма долгое время обуславливали ведущую роль ХДП в итальянской политической жизни после Второй мировой войны.

В 1944 году христианские демократы пришли к власти на волне яростного антикоммунизма. Немалую лепту в их победу на выборах внесли Соединенные Штаты, рассматривающие ХДП как «плотину против коммунизма». США, так же как и крупный капитал Италии, постоянно финансировали ХДП, используя ее для своего экономического, политического и военного проникновения на Апеннины. В течение всех послевоенных десятилетий ХДП играла центральную роль во всех итальянских правительствах. На выборах 50-х годов она неизменно получала более 40 процентов голосов избирателей, а в 60-70-х годах – на уровне 38–39 процентов. Особенно активно за нее голосуют домохозяйки, пенсионеры, а также часть крестьян, средние слои и часть не затронутого еще социалистическими идеями меньшинства рабочих.

Странное впечатление производили в те годы съезды ХДП. Зал заполнялся только во время церемонии открытия – чтобы продемонстрировать прессе «единство рядов» – и в заключительные дни, когда проходили выборы в руководящие органы. В другие дни, когда выступали ораторы, зал почти всегда был пуст. Среди кресел лениво бродил кучки делегатов, не обращая никакого внимания на выступающих. Усаживались кружком, громко спорили о своих проблемах, демонстративно переговаривались через весь зал.

Вот характерная сценка со съезда правящей партии. Оратор из конкурирующего течения с жаром говорит о достоинствах своего лидера, расхваливая его заслуги на ниве государственного здравоохранения, образования или на другом, не менее важном поприще.

– Наш досточтимый коллега имярек, – надрывается на трибуне оратор, – внес огромный, неоценимый, непреходящий вклад в дело создания…

– Джованни, – кричит через весь зал какой-то делегат своему знакомому, – где ты обедаешь сегодня?

– Не знаю! – кричит ему в ответ приятель. – Есть предложения?

– …внес неоценимый вклад, что является ярким свидетельством выдающейся роли, – продолжает оратор, – нашей партии в развитии и совершенствовании…

– Макароны! – несется крик через весь зал. – Я знаю местечко, где замечательно готовят макароны!

Иногда между соперниками вспыхивали бурные ссоры, неслись негодующие крики: «Каналья!», «Корнуто!» (рогоносец – самое страшное в Италии оскорбление для мужчины) и т. п. Горели глаза, сжимались кулаки. Но до драки почти никогда не доходило. Страсти так же неожиданно утихали, как и вспыхивали.

Главная работа шла, конечно, не на съезде, а за его кулисами – в устланных мягкими коврами кабинетах партийных лидеров, где собирались группы их друзей, в тихих загородных ресторанах, где они обсуждали будущие кандидатуры на посты министров и обдумывали, какие «теплые местечки» придется уступить представителям других партий за их поддержку ХДП в парламенте.

За многие годы непрерывного пребывания у власти христианские демократы создали гигантскую паразитическую систему, получившую название «клиентелизмо»– использование государственного аппарата не для нужд развития страны, а для нужд собственной партии. Возникло так называемое «соттоговерно»[1] – сложная система закулисного распределения благ и преимуществ, получения должностей, решения иногда самых простых жизненных проблем. Например, для того, чтобы мелкому предпринимателю открыть лавку для продажи табачных изделий, нужно было прежде всего заручиться рекомендацией какого-нибудь влиятельного лица из ХДП. Если он отправится прямо к соответствующему чиновнику в муниципалитете, то тот начнет действовать «по правилам», то есть пустит дело по бюрократическим каналам, где оно будет гулять годами. А с рекомендацией, которая обеспечивается путем сложной системы связей и знакомств, все будет решено мгновенно.

Другими словами, «соттоговерно» – это способ эффективного, но закулисного решения всех тех проблем, которые или не решаются, или решаются очень медленно на государственном уровне. Этот способ используется и просто-напросто для выколачивания взяток и коррупции чиновничьего аппарата. Один из лидеров демохристиан однажды откровенно признался журналистам: «Если хотите, то вы можете обвинять нас, христианских демократов, в коррупции, но мы и в самом деле раздаем посты и привилегии для того, чтобы приобрести голоса на выборах».

Иногда даже коррупция имела место в чистом виде, например получение взяток от иностранных корпораций, как, например, в деле с самолетами американской компании «Локхид», объясняется «интересами партии». Обвиняемые оправдывались тем, что брали взятки «не для себя» или «не только для себя», а для пополнения партийной кассы.

Серьезная неудача на выборах 1983 года не лишила ХДП власти, хотя и заставила ее лидеров пойти на то, чтобы уступить пост главы правительства социалистам. Серьезных перемен не произошло, прежде всего, потому, что главный соперник ХДП – вторая по величине партия – коммунистическая не сумела увеличить свое представительство в парламенте. Но постепенно эти «исторические» партии стали терять в Италии свое влияние. А коммунисты, который стали входить в правительство, вообще после краха СССР постепенно развалились и потерял прежнее влияние. Муссолини, при котором все партии, кроме его собственной, фашистской, были запрещены, жаловался: «Управлять Италией не только трудно – это бесполезно», имея при этом в виду, что итальянцы за долгие годы раскола страны привыкли вообще обходиться без правительства. Сила традиции действует до сих пор.

Страна фактически управляется не правящим кабинетом, а партиями. Именно они решают все важные вопросы, назначают министров, а вместо них сажают новых.

Сегодня политическая карта Италии, где прежде за власть боролись христианские демократы, коммунисты и социалисты, кардинальным образом изменилась. В правящую левоцентристскую коалицию входят Движение “Движение 5 звезд” (Д5З); “Демократическая партия” (ПД); “Свободные и равные”, и “Живая Италия”. В парламенте в оппозиции к ним находится коалиция правоцентристов, в которую входят крупнейшая партия «Лига» во главе с харизматическим Гуид о Сальвини, партия «Братья Италии» и «Вперед, Италия!» во главе с Сильвио Берлускони.

Расклад сил и взглядов между ними очень сложный, но если упростить, то все дело сводится к острой борьбе между теми, кто стремится сохранить Италию под контролем глобалистов США и Брюсселя, и теми, кто стремится сделать ее политику более независимой с опорой на традиционные ценности и традиции. Борьба идет острая и, чем она закончится, предсказать сейчас трудно. Ясно, что позиции нынешнего правительства не являются прочными. Недовольство населения Италии, переживающего тяжелую санитарную ситуацию из-за Covid-19, растет все больше и больше.

55 дней и тысяча тайн

Новый 1978 год жители Рима встретили как обычно. Ровно в полночь лопнула тишина и над семью холмами древнего города загрохотали взрывы петард, захлопали выстрелы из ракетниц, с балконов и террас стали палить в воздух из пистолетов и охотничьих ружей, под радостный визг детей летели из окон зажженные бенгальские огни, рассыпая вокруг огненные брызги, с треском крутились шутихи.

В народных кварталах – Сан-Лоренцо, Ченточелле, Торди-Но-на, Тибуртино – с балконов облупленных домов бросали на тротуары всякий хлам: сломанные стулья, дырявые кастрюли, старую обувь, пустые картонные коробки. По давней традиции все старое и ветхое нужно оставить в уходящем году, для того чтобы в новом было одно хорошее. В богатых кварталах – Париоли, Саларио – нарядные синьоры в вечерних платьях, выпорхнув из ярко освещенных гостиных на террасы увитых плющом уютных особняков, швыряли в пустоту улиц бутылки из-под французского шампанского. Каждый в Риме, да и в других городах Апеннин, встречал Новый год по-своему, но все надеялись, что он будет лучше, счастливее, чем старый…

Беззаботно встречая 1978 год, никто еще в Италии не знал, что он войдет в историю как год одного из самых страшных преступлений – похищения и убийства лидера Христианско-демократической партии Альдо Моро.

Лидер ХДП родился в местечке Малье, на юге Италии, в скромной семье. Его отец был школьным инспектором, мать – учительницей начальных классов. Альдо имел блестящие способности. Уже в возрасте 24 лет он стал преподавателем права в университете города Бари и быстро выдвинулся как многообещающий политик.

В Христианско-демократическую партию Моро вступил в 1945 году, через два года его избирают членом парламента. В правительстве христианского демократа Де Гаспери он получил пост заместителя министра иностранных дел. Однако блестящая карьера молодого члена правительства неожиданно обрывается. Причина – его оппозиция участию Италии в создаваемом тогда Северо-атлантическом пакте. 4 апреля 1949 года Альдо Моро не явился на заседание парламента во время голосования о вступлении Италии в НАТО. Де Гаспери не простил ему этого «самовольства» и вывел Моро из состава кабинета. За депутатом из Бари прочно закрепляется репутация «антиамериканца».

В последние годы, будучи трезвомыслящим политическим деятелем, Моро способствовал налаживанию сотрудничества христианских демократов с коммунистической партией, которая приобретала все большее влияние в политической жизни Италии. В 1978 году ИКП оказала парламентскую поддержку христианским демократам, что позволило им в трудной ситуации сформировать правительство. Возглавил его Альдо Моро. И вот – его убийство.

За годы работы в Италии мне пришлось много писать о терроризме, подробно заниматься делом Моро. Как и другие, я считаю, что это преступление все еще не раскрыто до конца, в нем до сих пор продолжает оставаться немало темных пятен. Моро можно было спасти, однако какие-то тайные, но могучие силы не захотели это сделать. Итак, вспомним, как это произошло.

16 марта 1978 года Альдо Моро вышел из своего дома на Корсо Трионфале в 9.50 утра. Высокий, сутуловатый человек с усталым лицом. Он много работал, особенно в последнее время: занимая посты главы правительства и председателя национального совета ХДП, продолжал читать лекции студентам университета. Под мышкой он держал кожаный портфель с бумагами. Альдо Моро в тот день очень спешил. Он торопился на заседание парламента, где решался важный вопрос о формировании нового парламентского большинства с участием – впервые за последние 30 лет – коммунистической партии. На Альдо Моро был надет синий костюм и рубашка в полоску.

Как обычно, Моро сел на заднее сиденье «Фиата-130», выкрашенного, как и все государственные машины Италии, в темно-синий цвет. У автомобиля не было ни пуленепробиваемых стекол, ни автоматического блокирования дверей. Несмотря на разгул в стране терроризма и просьбы самого Моро, правительство не выделило лидеру правящей партии бронированный автомобиль «за недостатком средств». Место за рулем занял старший капрал корпуса карабинеров Доминико Риччи, рядом с ним сел марешалло (фельдфебель) Оресте Леонарди – на протяжении многих лет телохранитель политического деятеля. Три других охранника следовали сзади на полицейской «альфетте».

На перекрестке виа Фани и виа Стреза перед машиной Моро резко затормозил белый «Фиат-128» с дипломатическим номером. В следующее мгновение двое людей в штатском с оружием в руках выскочили из белого «фиата». Одновременно еще четверо мужчин в темно-синей униформе стюардов авиакомпании «Алиталия» выбежали из палисадника рядом с тротуаром и тут же открыли огонь из автоматов по машине охраны.

Нападавшие действовали слаженно, спокойно, профессионально. На «альфетту» обрушился шквал автоматных очередей. В «Фиат-130» стреляли только из пистолета, причем со снайперской точностью. Первые же выстрелы сразили шофера и личного охранника лидера ХДП. Охранники в другой машине, за исключением полицейского Дзидзи, скончавшегося в госпитале «Джемелли», тоже были убиты на месте.

Альдо Моро силой вытащили из машины и затолкали в автомобиль марки «Фиат-132», стоявший наготове с включенным двигателем. Взревел мотор, машина с похищенным рванулась в сторону виа Камилучча и исчезла в лабиринте узких переулков итальянской столицы.

Между похищением и началом розыска прошло всего несколько минут, но похитителей уже и след простыл. В районе совершенного преступления оказалась нарушенной телефонная связь. В газеты, полицейские участки, министерство юстиции пошел поток лживых сообщений. Анонимные звонки сообщали о перестрелке в аэропорту Фьюмичино, взрыве бомб в городском автобусе, об убийстве на площади Венеции. Создалось впечатление, что члены подпольной организации получили задание дезориентировать власти и силы охраны общественного порядка. Как выяснилось потом, так оно и было.

В первые часы после похищения Альдо Моро Италию охватили смятение и ужас. Я в тот день дежурил в отделении ТАСС и хорошо помню бледные, взволнованные лица итальянских сотрудников, испуг соседей по дому. Многие поначалу думали, что в стране начинается государственный переворот. Прервал свою работу парламент. Кругом раздавались взволнованные вопросы: что же происходит? что же дальше?

Итальянские демократы сразу же расценили это похищение как опаснейшую политическую провокацию. По призыву профсоюзов в стране была объявлена всеобщая забастовка. Тысячи людей с красными флагами и транспарантами вышли на демонстрации против терроризма, подрывных происков реакции. Во многих местах демонстрации возникали стихийно.

Однако действия органов охраны общественного порядка с самого начала отличались странной нерешительностью, грубыми ошибками, недопустимой медлительностью. То, что полиции тотчас же не удалось схватить похитителей, еще можно было как-то оправдать неожиданностью нападения. Но и спустя несколько часов, уже после того как прошло первое смятение, полиция продолжала громоздить одну ошибку на другую. Оперативные службы министерства внутренних дел разослали по всей стране телефото 20 экстремистов, которых подозревали в причастности к похищению. Нелепость этого списка сразу стала очевидной: так, например, в нем фигурировали два экстремиста, которые давным-давно сидели в тюрьме и никак не могли присутствовать на виа Фани.

В операции по захвату Моро участвовали десятки террористов, но все они как сквозь землю провалились. Ничего не давали ни массовые обыски, ни облавы, ни блок-посты на вокзалах и в аэропортах. Обыскивали чуть ли не каждую машину. Меня, например, останавливали несколько раз. Заставляли выйти из автомобиля, открыть багажник, тщательно проверяли документы. Вся эта неприятная процедура проходила под дулом автоматов. Впервые за послевоенные годы правительство использовало не только полицию и карабинеров, но и воинские части.

В те дни многие начали задавать вопрос: «Плохо ищут или не хотят найти?» Он очень похож на фразу, которую позднее бросила в лицо лидерам ХДП жена Моро – Элеонора: «Если бы они хотели, то могли бы спасти его!» К такому же выводу пришла и его старшая дочь – Мария Фида Моро, опубликовавшая книгу об отце с предисловием писателя Леонардо Шаши, который, кстати, тоже был убежден, что Моро могли, но по разным сложным причинам не пожелали спасти.

Через два дня после похищения, 18 марта, в редакцию газеты «Мессаджеро» в Риме подбрасывают фотографию, снятую аппаратом «Полароид» с мгновенным проявлением. Моро снят в одной рубашке, без галстука на фоне флага с надписью: «Красные бригады». В листовке сообщалось, что председатель ХДП будет подвергнут «народному процессу». Так началось продолжавшееся 55 дней заключение политического деятеля.

5 мая жена Моро получила от мужа прощальное письмо, а в «коммюнике № 9» террористы сообщили о приведении приговора в исполнение. Теперь известно, как это произошло. Лидер был убит не 5, а 9 мая.

В этот день рано утром в тесный чулан на виа Монтальчино, где тюремщики прятали Моро, вошли двое: «бригадисты» Просперо Галлинари и Анна Лаура Брагетти. Женщина держала в руках отглаженный костюм, который был на лидере ХДП в момент похищения. Моро оторвался от прощального письма жене и детям, которое ему разрешили написать. Неожиданно Галлинари торжественно объявил, что «по гуманным соображениям» Моро решили сохранить жизнь. Пленнику предлагают переодеться и даже выдают несколько монет, чтобы он смог, когда его выпустят, позвонить родственникам по телефону. Видимо, это было сказано для того, чтобы Моро и в самом деле поверил в скорое освобождение.

Затем все трое спускаются в подземный гараж. Там их ждал Марио Моретти – один из организаторов похищения. Лидеру ХДП предлагают залезть в открытый багажник красного «рено». В городе полно полиции, и это необходимая предосторожность, объясняют тюремщики. Моро согласно кивает и послушно лезет в багажник. Его накрывают пледом, а мгновение спустя в грудь пленника впиваются острые жала пуль. Под сводами гаража гулко грохочут выстрелы. Террорист Антонио Саваста – еще один член банды похитителей – садится за руль, и через несколько минут машина с трупом Моро брошена на узкой виа Гаэтани, на равном расстоянии от двух зданий – ЦК Итальянской компартии и руководства ХДП.

9 мая, как только на электронном телетайпе «Экстелл» агентства АН СА запрыгали черные буковки сообщения: «Труп мужчины обнаружен сегодня утром на виа Гаэтани в центре Рима», я сразу понял, что речь идет о Моро. Догадаться было не так уж трудно. Приговор террористы объявили несколько дней назад, и вся Италия жила в ожидании трагической развязки.

Следующее сообщение АНСА подтвердило мои подозрения: «Труп мужчины на виа Гаэтани – Альдо Моро». Срочно передав в Москву сообщение о зловещей расправе над лидером ХДП, я сел за руль быстроходной тассовской «альфетты» и помчался в центр города. О том, что произошло, знали еще не многие, и улицы были пусты. На площади Венеции я вышел из машины и пешком направился на виа Гаэтани.

Улица была запружена взволнованной толпой. Женщины вытирали слезы, священники в черных сутанах торопливо крестились. Пустив в ход маленькую книжечку с золотым тиснением – членский билет «Стампа эстера» (Ассоциация иностранной печати), мне удалось протиснуться через плотный кордон полицейских к припаркованному возле забора красному пикапчику «рено». В открытом багажнике лежало закутанное в плед тело знакомого по митингам и пресс-конференциям человека. Голова безжизненно склонилась влево, глаза полуприкрыты, на щеках проступила седоватая щетина.

– Бедная Италия! – прошептал стоявший рядом полковник карабинеров в черной форме, вытирая платком слезы, катившиеся по его бронзовому лицу…

Через несколько месяцев, продолжая собирать материалы о «деле Моро», я решил отправиться на место, где произошло похищение. Вот и виа Фани, тихая, ничем не примечательная улица в одном из буржуазных кварталов столицы. Здесь живут коммерсанты средней руки, государственные служащие, отставные чиновники. Палисадники за высокой оградой, окна, почти невидные за густой зеленью вьющихся растений или закрытые деревянными ставнями.

Накрапывал мелкий дождик. На мокром асфальте возле места похищения Альдо Моро уже не лежали букеты живых цветов. Равнодушно шуршат шинами мчащиеся мимо автомобили. На улице почти ни души. Вот женщина в черном под зонтиком быстро перешла улицу и, оглянувшись на место трагедии, торопливо перекрестилась. Я подошел к портье ближайшего дома – небритому толстяку в форменной куртке, который выволакивал на тротуар мешок с мусором.

– Скажите, пожалуйста, что произошло на вашей улице 16 марта?

– А что, собственно, могло произойти?! Ах, вы об этом! Да, похитили Моро! Это действительно случилось на нашей улице. Была большая стрельба. Синьор – журналист? Тогда вам надо обратиться к кому-нибудь другому. Я только слышал выстрелы, но ничего не видел, и вообще это дело меня не касается. Мое дело – мести улицу, убирать лестницу. Синьору лучше обратиться к кому-нибудь другому. К кому именно? Не знаю, не знаю…

Привратник отвечал с раздражением, явно стараясь поскорее отделаться от дотошного журналиста. Портье – народ тертый, бывалый, они хорошо знают, что, когда речь идет о террористах, лучше держать язык за зубами.

С нежеланием говорить об убийстве Моро я постоянно сталкивался во время поисков материалов об этом преступлении. Очень многие, особенно те, кто действительно мог рассказать о преступлении, отказывались давать интервью. Плотная завеса тайны над «делом Моро» опустилась уже через несколько месяцев после убийства. О нем почти перестали писать газеты и журналы. Потихоньку исчезли свидетели. Уже после того, как состоялся процесс и похитители оказались за решеткой, римская газета «Репубблика» писала: «Тысячи тайн, которые окружают 55 самых трагических дней, которые когда-либо переживала Италия после войны, так и остались нераскрытыми».

О каких же тайнах идет речь? Прежде всего, о более чем странных действиях полиции в тот период, когда Моро еще можно было освободить. Во время массовых облав некая Нунция Домиана, проживавшая на виа Градоли, пожаловалась в пожарную охрану, что у нее протекает потолок (в Италии пожарные не только тушат пожары, но и спасают людей при наводнениях, оказывают помощь в случае затопления квартир, утечки газа и т. п.). Пожарные взломали дверь квартиры на верхнем этаже, хозяева которой забыли выключить душ, и замерли в изумлении: комнаты представляли собой настоящий склад оружия. В куче одежды нашли несколько форменных костюмов авиационных стюардов того типа, что были и на похитителях Моро.

Однако, обнаружив тайный склад экстремистов, полиция повела себя весьма странно: вместо того чтобы устроить в квартире засаду и дождаться хозяев, на виа Градоли с включенными сиренами примчались десятки «пантер» мобильной полиции и начали суетливо окружать здание, где заведомо уже не было никаких террористов, то есть полицейские действовали так, словно их цель состояла в том, чтобы распугать, а не задержать похитителей. Жители ближайших домов видели, как к зданию, где обнаружили склад оружия, подъехала на мотоцикле блондинка, похожая, по описанию, на одну из разыскиваемых участниц захвата Моро, но, завидев полицейские автомобили, развернулась и скрылась в лабиринте узких улиц. Так был упущен реальнейший шанс задержать организаторов тайного склада, а возможно, и самих похитителей Моро. Потом стало известно, что во время повальных обысков полицейские посещали все дома на виа Градоли. Подходили они и к подозрительной квартире, набитой оружием, но, не получив ответа на стук, преспокойно удалялись. Что же, плохо искали или не хотели найти?

Есть в «деле Моро» и другие загадки. Куда, например, делся агент из охраны Моро, который просил заменить его на дежурстве в роковой день 16 марта? Как объяснить таинственное исчезновение фотопленки, снятой корреспондентом АНСА сразу же на месте преступления 16 марта? Журналист сдал пленку судебным властям, но с тех пор о ее судьбе ничего не известно.

И еще. В кожаном портфеле, который Моро взял с собой в машину, лежало пять папок: в трех из них находились дипломные работы студентов, в четвертой – совершенно секретные документы, а в пятой – лекарства, необходимые для лидера ХДП. Похитители забрали с собой только две папки: с секретными документами и с медикаментами. Но каким образом им стало известно, что находится в каждой из папок? Ведь у них не было времени, чтобы ознакомиться с их содержимым. Значит, это подсказал им кто-то из ближайшего окружения Моро?

Элеонора Моро в своих показаниях утверждает, что маршруты следования машины ее мужа менялись каждый день. Каким же образом «красным бригадам» удалось заранее узнать, что автомобиль Моро проедет по виа Фани?

Лидер ХДП получал множество писем с угрозами. Его охранник Оресте Леонарди заметил, что кто-то постоянно следит за Моро и даже засекает по секундомеру все его маршруты. Незадолго до похищения Леонарди послал три докладные записки командованию корпуса карабинеров, где сообщал о подозрительных передвижениях возле квартиры своего патрона. За неделю до похищения он сообщил начальству, что «Фиат-128» с неизвестными лицами постоянно «висит на хвосте» у машины Моро. За день до похищения Леонарди получил от своего начальства весьма странный ответ: «Никаких причин для беспокойства нет. Речь идет об обычных хулиганах».

В январе 1979 года я смотрел по телевидению специальный репортаж, в котором рассказывалось о «таинственной» гибели одного из свидетелей похищения – жителя города Субиако под Римом Аугусто Рапоне. По специальности электрик, он работал в день похищения неподалеку от места нападения на машину Моро. Родственники погибшего рассказывали, что всякий раз, когда по телевидению передавали сообщение о «деле Моро», Рапоне приходил в сильное волнение, так, словно он чего-то боялся. Через несколько дней после похищения лидера ХДП он внезапно исчез. Год спустя на окраине Субиако был обнаружен его полуразложившийся труп. Журналистам итальянского телевидения удалось установить, что похитила и убила Рапоне группа неизвестных лиц. Трудно найти какое-нибудь разумное объяснение этому преступлению, кроме того, что 16 марта он видел нечто такое, о чем никто не должен был знать.

Еженедельник «Эуропео» приводит показания священника Дзукки, который был хорошо знаком с Моро еще до трагических событий 1978 года. После похищения к Дзукке прибыл связной от террористов, который предложил ему встретиться с пленником. Священник согласился на такую встречу, но представители правительства запретили ему подобного рода контакты. «Ни один агент итальянских секретных служб, – подчеркивает «Эуропео», – не приехал к Дзукке, чтобы арестовать выходившего на связь террориста или хотя бы пойти по его следу».

«Есть и еще один свидетель по делу об убийстве лидера ХДП, показания которого никто так и не выслушал, – свидетельствует «Эуропео», – полковник полиции Антонио Карнаккья. Почти два года его агент находился в рядах «красных бригад», но что докладывал он об их деятельности – так и осталось для всех тайной».

В «деле Моро» невозможно разобраться, если не попытаться понять, что же представляет собой так называемый левый терроризм в Италии, какова его социальная база, как он возник и какие цели преследуют «красные бригады».

На эту тему я часто разговаривал с Карло – корреспондентом одного из популярных миланских еженедельников. Он – коммунист, часто пишет о терроризме, собрал о нем объемистое досье и успел напечатать несколько книг. По его словам, и это действительно так, эскалация терроризма в Италии на рубеже 70-х годов объясняется, прежде всего, общим обострением кризиса капиталистической системы, что привело к резкому ухудшению положения самых широких слоев населения, в том числе и молодежи. На молодежи экономический кризис отразился особенно остро и больно. Прологом к террористическому «взрыву» послужили студенческие волнения, вспыхнувшие в конце 60-х годов во многих странах Западной Европы. В марте 1968 года все 36 итальянских университетов были охвачены волнениями. Студенты проводили демострации, митинги протеста, захватывали здания учебных заведений, вступали в столкновения с полицией. Экстремистские настроения молодого поколения стимулировались и кризисом системы высшего образования, и бумом анархистских идеологий, и, конечно, общим ухудшением положения народных масс на Западе.

Социальной базой левацких группировок стали часть студенчества, деклассированные элементы, безработные, «взбесившиеся от ужасов капитализма» мелкие буржуа. В Турине в самом конце 60-х годов возникли две довольно крупные левацкие группировки – «потере операйо» (рабочая власть), или сокращенно «потоп», и «лотта континуа» (борьба продолжается), лидеры которой утверждали, что в Италии «есть революционные возможности, не замечаемые слишком осторожными традиционными левыми партиями».

Почти одновременно с ними образовалась «авангуардия операйя» (рабочий авангард), объявившая, что ее цель – «создание новой революционной марксистской партии», а несколько позднее – так называемая «аутономия операйя» (рабочая автономия) и множество других более мелких групп, в состав которых входило порой всего несколько человек.

Все эти левацкие группировки действовали вполне легально: издавали газеты, проводили шумные митинги и демонстрации, которые нередко превращались в потасовки и серьезные столкновения с полицией.

Власти долгое время проявляли поразительную снисходительность к бесчинствам левацких группировок. «У нас же демократия – пусть себе протестуют!» – снисходительно цедила буржуазная печать. Почему такая благодушная реакция? По той простой причине, что красные знамена, которыми размахивали леваки, их трескучие псевдореволюционные лозунги, акты вандализма вводили в заблуждение определенную часть обывателей, отождествлявших экстремистов с левыми партиями. Короче говоря, буржуазия умышленно использовала ультралевых для дискредитации коммунистов.

Пользуясь попустительством властей, леваки набирали силу. Вслед за «легальными» левацкими организациями стали возникать тайные террористические банды. 1 ноября 1969 года во второразрядной гостинице «Стелла дель маре», неподалеку от Генуи, состоялся «научный семинар», в котором приняли участие несколько десятков активистов левацких группировок. Это было секретное собрание, на котором обсуждалась тактика и было сформировано ядро «красных бригад».

Выступая на семинаре, 28-летний Ренато Курчо, которого позднее итальянские журналисты назвали «историческим основателем» «красных бригад», призвал леваков «перейти к вооруженной борьбе». По его словам, это был единственный способ «освободиться от власти капитала». «Действовать, – поучал Курчо, – надлежит в городах, где находится организационный и политический центр эксплуатации. Надо нанести удар в самое сердце системы».

Через год после тайного сборища в гостинице «Стелла дель маре», 20 октября 1970 года, в одном из левацких листков появилось «официальное» сообщение о создании «красных бригад» – «пролетарской организации, которая намерена бороться против хозяев и тех, кто им служит». Но это были слова. А чем на самом деле стали заниматься «борцы за дело народа»?

«Красные бригады» поджигают склады, портят оборудование, взрывают бомбы, подбрасывают угрожающие листовки: «Трепещите, грязные слуги хозяев». «Война на фабриках» была непродолжительной. «Краснобригадовцы» очень скоро отдают предпочтение тактике индивидуального террора. Их жертвами становятся «слуги системы»: инженеры, судебные чиновники, адвокаты, а затем и политические деятели. Символом бригадистов становится «П-38» – западногерманский пистолет, легко умещающийся в кармане. Он все чаще пускается в ход.

Появился у «красных бригад» и другой страшный символ – бутылка с зажигательной смесью, приготовленной в подпольных лабораториях. Ими экстремисты забрасывали полицейские участки и поджигали автомобили.

Однако история уже убедительно показала вредность терроризма для рабочего движения, для борьбы пролетариата за свои права, за социализм. Рабочий класс Италии тоже без труда разглядел, что провокации «ультра» на руку реакции и ее борьбе против левых сил. Это был вынужден признать даже «исторический глава» «красных бригад» Ренато Курчо. Во время процесса над убийцами Моро Ренато Курчо и его сообщники, заключенные в тюрьме города Пальми, передали журналистам свою коллективную исповедь: «Произошло короткое замыкание вооруженной борьбы, которая так и не смогла совершить крупный скачок. Ее участникам остается только принять это к сведению, выразить по сему поводу траур и освободиться от ложных иллюзий». Этот манифест заключенных многие истолковали как признание провала.

Как уже говорилось, труп Моро был обнаружен на виа Гаэтани, вблизи зданий ЦК Итальянской компартии и руководства ХДП через 55 дней после его похищения. Сразу стало ясно, что выбором места экстремисты умышленно хотели показать, что их цель – подорвать сотрудничество двух крупнейших политических партий Италии, одним из активных проводников которого был Моро.

Реакционеры в Италии и за океаном не на шутку перепугались, когда благодаря Моро было достигнуто соглашение о создании парламентского большинства, в которое впервые за 30 послевоенных лет должны были войти коммунисты. Стало ясно, что планы «изоляции коммунистов», «вынашиваемые реакционными кругами со времен «холодной войны», проваливаются, то есть терпят провал планы американских дирижеров итальянской внутриполитической жизни.

«Моро пускает в правительство «красных»!» – в панике завопили реакционеры.

«Альдо отдавал себе отчет в том, что ситуация становится все более опасной, – сказала судьям на процессе его жена Элеонора Моро. – Еще задолго до дня похищения ему угрожали. Угрозы шли с разных сторон и на разных уровнях: международном и национальном, со стороны отдельных лиц и групп. Во всяком случае он знал, что его жизнь в опасности. Он занимался составлением завещания, отдавал распоряжения на случай своей смерти».

Согласно показаниям жены и детей Моро на суде, наибольшее впечатление на лидера ХДП произвела угроза, прозвучавшая в его адрес во время его поездки в США. Это произошло на приеме в Вашингтоне или Нью-Йорке (показания родных в этой части не удалось уточнить) в период между 25 и 28 сентября 1974 года. Моро занимал тогда пост министра иностранных дел в левоцентристском правительстве и находился в США вместе с президентом республики Джованни Леоне с официальным визитом.

По поводу этой угрозы Элеонора Моро сообщила судьям следующее: «То был один из редких случаев, когда мой муж в точности передал мне слова, которые были ему сказаны, хотя и не назвал лица, произнесшего их. Я попробую воспроизвести эти слова: «Господин министр, вам придется отказаться от дальнейшего проведения вашего политического курса, направленного на то, чтобы достичь прямого сотрудничества всех партий в Италии. Либо вы прекратите проводить такой курс, либо вы дорого заплатите за это. Решайте сами, как понимать это предупреждение»».

В Колумбийском университете з марта, всего за несколько дней до похищения, посол США в Риме Р. Гарднер назвал Моро «самым опасным политическим деятелем Италии».

В статье «Моро, как и Кеннеди?» еженедельник «Панорама» отмечал: «В руководящем ядре правящей Христианско-демократической партии утверждается подозрение, что ее лидер «попал в безжалостную сеть подлинного заговора, организованного при вмешательстве влиятельных экономических и военных кругов страны, которая до сих пор считалась естественным союзником Соединенных Штатов». Для христианских демократов, традиционно ориентирующихся на США, было нелегко «обратить свои подозрения к другому берегу Атлантики». Однако, по словам еженедельника, политический секретарь ХДП Ф. Пикколи и бывший заместитель министра внутренних дел Дзамберлетти пришли к выводу, что «Моро своей жизнью заплатил за попытку высвободить Италию из «уз поднадзорной свободы» в орбите США и за отказ блокировать вступление Итальянской компартии в правящее большинство, несмотря на нажим Пентагона и госдепартамента».

Только в 1981 году – через три года после выстрелов на виа Фани – один за другим были схвачены многие главари «красных бригад». 4 апреля в 2 часа дня возле центрального вокзала в Милане был арестован так называемый военный руководитель «красных бригад» Марио Моретти, тот самый, кто организовал операцию по захвату Альдо Моро и кто лично вел его допросы.

Когда полицейские окружили террориста, он воскликнул: «Я – Марио Моретти! Объявляю себя политическим заключенным!»

В нескольких томах признаний, которые весной 1980 года сделал следователям «раскаявшийся террорист» Патрицио Печи, бывший руководителем туринской «колонны», в частности, говорится о том, что Моретти поддерживал контакты с террористическими группировками в ФРГ и Ирландии, а также с экстремистами в других странах.

Оказались за решеткой и Просперо Галлинари – тот, кто хладнокровно расстрелял безоружного пленника, и Антонио Саваста, доставивший труп лидера ХДП в центр Рима, и Анна Брагетти, на чье имя был снят дом, где оборудовали «народную тюрьму» для Моро, и многие другие члены «красных бригад».

Процесс над арестованными террористами по «делу Моро» шел много месяцев в 1983 году. 32 «краснобригадовца» были приговорены к пожизненному тюремному заключению – высшей в Италии мере наказания, остальные – к длительным срокам тюрьмы. На последнем судебном заседании Просперо Галлинари признался: «Альдо Моро был похищен и убит, поскольку стремился к созданию в Италии правящего большинства с участием коммунистов». Это признание еще раз подтвердило, что главной целью организаторов расправы над политическим деятелем было стремление не допустить компартию к рычагам власти.

Большинство итальянских газет с разочарованием встретило результаты процесса в Риме. По мнению газеты «Стампа», он не дал ответа на один из самых тревожных вопросов: чем объясняется невмешательство государственных органов во время пребывания Моро в плену у террористов, а порой даже непонятное попустительство последним? Просто ли неэффективностью, или же это было делом рук определенных политических сил?

Не был дан ответ и на самый важный вопрос: кто стоял за спиной террористов и направлял из-за кулис их преступную деятельность?

В конце 60-х годов, когда формировались «красные бригады», была образована еще более законспирированная группа, назвавшая себя «суперклан» (от итальянского «кландистини» – подпольщики). Во главе ее подвизался некий Коррадо Симиони, у которого, как и у Ренато Курчо, в биографии немало темных пятен и загадочных поворотов. В юности Симиони был активистом Итальянской социалистической партии, где прослыл ярым антикоммунистом. Спустя некоторое время его исключают из социалистической партии за «моральную нечистоплотность», после чего Симиони неожиданно заинтересовался «проблемами искусства». Правда, для этих занятий он выбрал довольно странное место – Американское информационное агентство (ЮСИС) в Милане, которое служило ширмой для ЦРУ.

Получив «образование» в этом филиале шпионского ведомства США, Симиони неожиданно объявляет себя ультралевым и начинает сколачивать «клан», члены которого поначалу специализируются на крупных ограблениях. Друзей Симиони называли «товарищами, которые занимаются накоплением капитала». Самые тесные связи с ними поддерживал и Марио Моретти. Несмотря на подготовку в ЮСИС, Симиони довольно неуклюже маскирует свои закулисные связи. «В момент принятия важных решений, – пишет «Репубблика», – он неоднократно просит отсрочить собрание. Казалось, он всегда должен был консультироваться с кем-то посторонним». Левацкая газета «Лотта континуа» сообщила, что имя Симиони числится в списке агентов ЦРУ в Италии. В «красные бригады», пишет в связи с этим «Репубблика», беспрепятственно внедрялись агенты «сверху». «Внешней силе достаточно устроить своего человека в руководстве, чтобы сделать всю организацию дисциплинированным и слепым инструментом чужой воли». Чьей воли? Ответ может быть только один – заокеанских вдохновителей и организаторов международного терроризма.

Убийство Альдо Моро – крупное политическое преступление, вдохновителем которого является международная реакция, а непосредственными исполнителями – террористы. По данным «Эуропео», в архивах Римской прокуратуры хранится письмо, содержащее неопровержимые доказательства того, что «преступление против А. Моро было разработано и спланировано экспертами ЦРУ США». Будет ли когда-нибудь раскрыта эта тайна Моро»?

Двубортный пиджак для черных дел

В 70-х года прошлого века Римский муниципалитет принял решение об экспроприации виллы «Торлония». В центре столицы зелени мало и каждый ее клочок ценится буквально на вес золота. Было решено выплатить владельцам больших пустующих вилл компенсацию, а сами виллы превратить в «народные парки».

Вилла «Торлония» принадлежала наследникам старинной и знаменитой княжеской семьи. Она расположена на проспекте Номентана, неподалеку от советского тогда консульства. А в начале века здесь была загородная зона, застроенная виллами и особняками. Теперь тут проходит шумная улица с интенсивным автомобильным движением – это уже почти центр Рима. Часто по дороге в консульство я с любопытством поглядывал на высокую – метров пять – каменную ограду и прочно запертые огромные металлические ворота, выкрашенные мрачной черной краской. Любопытство это было вполне понятным: на вилле «Торлония» находилась когда-то личная резиденция Бенито Муссолини.

После войны и разгрома фашизма на вилле никто не жил. У хозяев, видимо, не было денег для того, чтобы содержать в порядке большой парк и ремонтировать находящиеся на территории здания. Когда в газетах появилось объявление, что вилла переходит в собственность городских властей и с такого-то числа открывается для «всех жителей квартала», я поспешил на виа Номентана.

Когда я подъехал к вилле, ворота оказались распахнутыми, и возле них толпилась кучка любопытных. На стене висел большой красочный плакат, где были изображены дети, гуляющие под деревьями, нарядные домики и огромное солнце. Надпись гласила: «Вилла «Торлония» открыта для народных гуляний!»

Я вошел внутрь, но ничего необычного не увидел. Пыльный, запущенный парк, дворец с облупленным фасадом, давно пересохший фонтан и большие кучи мусора у ограды. Я долго бродил по запущенным дорожкам виллы «Торлония», испытывая странное чувство. Ведь не так давно здесь, по этим самым дорожкам, заложив руки за спину, вышагивал пожилой лысый мужчина с надменно выпяченным вперед подбородком – «отец нации», «доблестный вождь центурионов», «божественный дуче»…

Что от него здесь теперь осталось? Вон на стене сквозь слой белой краски проступает огромная надпись: «Дуче всегда прав». А вот в куче мусора валяется сломанное кресло с высокой резной спинкой. Как знать, может быть, именно в этом кресле Муссолини принимал на вилле своих гостей? Может, самого Гитлера, когда тот приезжал в Рим? Рассказывают, что для визита «старшего брата», как дуче именовал фюрера, Муссолини приказал понастроить по всему городу из картона и фанеры триумфальные арки и разрисовать фасады дворцов. Получилось нечто вроде «потемкинской деревни» на итальянский манер. По этому «историческому случаю» на пьедестале Паскуино неизвестный автор написал:

Отдал приказ фигляр —

Оделся Рим в картон.

В гостях у нас маляр,

Хозяин будет он…

Намекая на то, что Гитлер, безуспешно пытавшийся в молодости стать художником, скоро превратится в хозяина «вечного города», автор «пасквинаты», сам того не зная, предсказал будущую оккупацию Италии нацистскими войсками. Мог ли он тогда предвидеть, какой конец ждет не только будущего хозяина Италии, но и того, кто его принимал под триумфальными арками из картона?

«Божественный дуче», которого партизаны повесили вместе с его любовницей Кларой Петаччи на бензоколонке в центре Милана, давно истлел в земле. Что осталось от «империи»? Несколько мраморных бюстов, которые можно по дешевке купить у старьевщика на рынке Порта-Портезе? Гранитная стела на берегу Тибра, на которой вырезано его имя? Кварталы домов казарменного типа, понастроенные в Риме ровными шеренгами, как солдаты на параде? Увы, не только это. Муссолини сам, как показала история, был довольно заурядной фигурой, демагогом и честолюбцем, но призрак режима, который он создал, до сих пор продолжает бродить по земле, в том числе и в Италии.

Впрочем, я не собираюсь здесь анализировать ни роль Муссолини, ни исторические корни фашизма. Но беспокоит другое – не так уж много лет прошло после разгрома фашизма, принесшего народам столько бед и страданий, а его призрак стал возрождаться. В 1983 году в Италии отмечалось столетие со дня рождения Бенито Муссолини. Были напечатаны многочисленные биографии дуче, отчеканены монеты с изображением его «волевого» профиля, размножены пластинки с записями его речей. Были объявлены премии за «самое объективное» произведение о жизни диктатора, и даже назначена стипендия его имени для «нуждающихся студентов».

К «знаменательной дате» режиссер Паскуале Скуиттьери снял «лирический» фильм «Кларетта», который, видимо, за неимением лучшего был послан на кинофестиваль в Венецию. «Конечно, – писал по этому поводу еженедельник «Эспрессо», – нельзя сказать, что это – профашистский фильм, но ни один старый и ни один новый фашист не будут возражать, чтобы фашизм и Муссолини именно так показывали на экране».

Телевидение – а оно контролируется в Италии государством – пошло еще дальше: начало показ документального сериала «Вся рать дуче», где была сделана попытка создать «портрет Муссолини в пижаме», изобразить палача в виде эдакого «заботливого отца семейства, любившего все свободное время сидеть дома и читать детишкам книги». Перед многомиллионной аудиторией возникли физиономии отпрысков Муссолини – его дочери Эдды и сына Витторио, на все лады расхваливавших покойного папу-дуче.

«Мой папа, – с нежностью в голосе вспоминала Эдда Муссолини, – был очень застенчивым человеком, он стеснялся делать замечания даже нам, своим детям, и просил об этом нашу мать… Все, все, что он ни делал, было замечательно!»

Телевизионная передача о «застенчивом папе Муссолини» вызвала возмущение в Италии. Протест выразила Национальная ассоциация итальянских партизан, другие общественные организации. Вмешался сам тогдашний президент страны Алессандро Пертини, потребовавший, чтобы показ фильма был прекращен.

Однако в 70-х годах прошлого века фашизм в Италии стал возрождаться не только в форме ностальгии гортски его престарелых сотрадников. Тогда возникла явно профашистская партиа «Итальянское социальное движение- национальные правые силы» (ИСД-НПС). Ее депутаты стали выступать с речами в парламенте, входили в состав областных и коммунальных советов, служат в полиции, носили офицерские мундиры, заседали в советах крупнейших корпораций и банков. А на парламентских выборах за партию ИСД-НПС было подано около 2 миллионов голосов.

Правда, неофашисты не стали открыто называть себя фашистами. Я был на двух съездах партии ИСД-НПС: играя в демократию, ее руководители щедро рассылали пригласительные билеты всем членам Ассоциации иностранной печати в Риме. Должен сказать, что ни в одной из речей я ни разу не слышал слов «фашизм», «фашист» или чего-нибудь в этом роде. Ораторы говорили об «озабоченности экономическим кризисом», о «благополучии нации», о «необходимости реформ» и «защиты интересов простых тружеников», о чем угодно, только не о том, о чем втайне мечтает каждый фашист, – о захвате власти и установлении правой диктатуры. Но не надо забывать, что и Муссолини поначалу тоже разглагольствовал об «уважении к труду», выступал за «социальный прогресс», умело привлекая на свою сторону недовольную массовой безработицей и развалом государственных институтов молодежь. Гимн фашистов «Джовинецца» посвящен молодежи: «Молодость – это весенние воды, в фашизме спасение нашей свободы». А разве мало было в Италии безработных, разочарованных и отчаявшихся молодых людей? Именно на них была рассчитана прежде всего социальная демагогия новых фашистов.

Если Муссолини использовал для маскировки звериного оскала фашизма исторические аксессуары: ликторские пучки, римский салют, клич легионеров «эй-ялла!» и т. п., то новые фашисты стали использовать для этой же цели «доппьопетто» – двубортный пиджак – символ буржуазной благопристойности. Они произносили солидные речи, их официальная программа отличалась умеренностью. Ни дать ни взять солидная буржуазная партия. Правая, конечно, но очень солидная, господа! Именно такую стратегию и избрал тогдашний «неодуче» Джорджо Альмиранте, громко именовавшийся национальным секретарем партии «Итальянское социальное движение – национальные правые силы».

В первый раз я увидел его в Риме на площади Болоньи, в двух шагах от отделения ТАСС, располагавшегося тогда на виа ди Вилла Рикотти. Неофашисты проводили очередной митинг, готовясь к выборам в парламент. Обычный, разработанный до мелочей ритуал. Грузовик, превращенный в трибуну. Множество «триколоре» – трехцветных национальных флагов. Жидкая толпа собранных районными функционерами «местных жителей», в основном пожилых господ в штатском, но с бросающейся в глаза офицерской выправкой. Были у них и свои штурмовики – рослые парни в кожаных куртках и мотоциклетных шлемах. Парни держали в руках флаги, но уже превращенные в дубины – полотнище намотано на древко. Тут же синий автобус с карабинерами: следили за порядком, чтобы, не дай бог, кто-нибудь не помешал «патриотам». Из репродукторов гремела бравурная музыка. Хорошо поставленный баритон старательно выводил:

Кричат нам «канальи»!

Кричат нам «фанатики»!

За нашу баталию,

Против псевдодемократии…

А на трибуне витийствовал главный «борец против псевдодемократии» – Джорджо Альмиранте. Аккуратно подстриженные усики, благообразная седина, со вкусом подобранный галстук и конечно же «доппьопетто» – солидный двубортный пиджак. Так же одеты большинство его слушателей: отставные офицеры, лавочники, государственные служащие на пенсии, мелкие рантье – традиционная опора фашистов. Под стать и голос Альмиранте – то рассудительно-вкрадчивый, как у опытного коммивояжера, рекламирующего новый пылесос, то гневный, как у отца семейства, недовольного поведением нашкодивших сыновей.

О чем же он вещал тогда с трибуны? Попав первый раз на фашистский митинг, я по журналистской привычке записал в свой блокнот несколько фраз из выступлений Альмиранте. Но позже я понял, что в каждом выступлении он твердит одно и то же: разглагольствует о «продажном и коррумпированном правительстве», о «бедных тружениках», которые страдают от роста цен, инфляции и безработицы, о хаосе, который будто бы создают «безответственные» профсоюзы. Другими словами, Италия находится на краю пропасти, и, чтобы спасти ее, нужны «твердые и решительные меры».

Какие? «Дисциплина и порядок!» – с пафосом восклицал Альмиранте. Поезда должны ходить по расписанию, профсоюзы «не смеют разрушать экономику», а граждане должны «исправно трудиться» и слушаться полицейского жезла. Но кто же, кто сможет навести наконец порядок и спасти страну от неминуемой катастрофы? «Мы, и только мы! – патетически восклицает синьор в двубортном пиджаке. – Италия – это корабль без рулевого в бурном море, и мы призваны им управлять».

Разглагольствуя о своей «тревоге» по поводу тяжелого положения людей труда, Альмиранте так же лицемерил, как и его исторический предшественник. До «изобретения» фашизма Бенито Муссолини переводил на итальянский язык «Речи бунтовщика» Кропоткина, сумел пробиться на пост редактора печатного органа ИСП газеты «Аванти!», а на собраниях Миланской секции соцпартии во всю глотку вопил: «Да здравствует социализм! Да здравствует революция!»

Альмиранте в этом отношении был куда более последователен. Он никогда не распинался в «любви к социализму», а в одном из интервью прямо сказал: «Слово «фашизм» начертано у меня на лбу». Еще, будучи ребенком, он вступил в созданную Муссолини детскую фашистскую организацию «балилла». Позднее, когда пришла пора сменить короткие штанишки на брюки, записался в молодежную фашистскую организацию, а затем и в национальную фашистскую партию. Профессия преподавателя античной литературы не помешала ему стать сотрудником журнала «В защиту расы», проповедовавшего бредовые теории биологической исключительности арийской расы. Тут пришла пора поменять штатские брюки на армейские шаровары – Альмиранте охватывает воинственный зуд, и он записывается добровольцем в Африку, где Муссолини вел колониальные войны. Там он сумел отличиться и даже получил Военный крест, но доказать превосходство арийской расы, так сказать, на практике не удалось.

Когда фашистский режим в Италии рухнул, и страну оккупировали гитлеровцы, Альмиранте оказался в стане отпетых фашистов, основавших на севере страны так называемую социальную республику Сало. Там ему удалось заполучить должность начальника кабинета «министра народной культуры» Медзасома. Увы, и министерская карьера продолжалась недолго, как недолго просуществовала и сама «социальная республика». После падения последнего оплота чернорубашечников он предпочел удариться в бега. Альмиранте было чего опасаться: в 1972 году итальянские газеты опубликовали фотокопию так называемого манифеста смерти – приказа, угрожавшего партизанам смертной казнью. Под этим документом стояла и подпись Альмиранте.

Потянулись унылые месяцы «подполья». Пришлось торговать на «черном рынке» мылом и спичками. Но скоро подоспела амнистия, и кандидату в «неодуче» удалось снова вернуться на подмостки большой политики. Вместе с кучкой уцелевших единомышленников он сколачивает партию «Итальянское социальное движение», видимо, по аналогии с «социальной республикой Сало». Демагогия, ловкое жонглирование лозунгами, умелое использование недовольства широких слоев населения экономическими трудностями и коррупцией в рядах правящей партии позволили Альмиранте довольно быстро превратить ИСД во внушительную политическую силу.

Однако солидный пиджак мог ввести в заблуждение лишь не искушенных в политике обывателей. Итальянцы отлично знали, какого цвета рубашка под этим костюмом. Альмиранте уже несколько раз лишали парламентской неприкосновенности за многочисленные преступления против республиканского государства: апологию фашизма, попытки воссоздать запрещенную законом фашистскую партию, нарушение демократических законов. Однако посадить махрового фашиста за решетку не удалось. Его адвокаты умело затягивали следствие, а на очередных выборах Альмиранте вновь избирали в состав парламента, – его снова надо было лишать парламентской неприкосновенности и начинать всю судебную волокиту.

«Люди устали от свободы, – писал в 1923 году Муссолини, – теперь свобода уже перестала быть той непорочной и строгой девой, ради которой боролись и гибли поколения второй половины прошлого века. Для взволнованной и суровой молодежи, вступающей в жизнь в утренних сумерках новой истории, есть другие слова, вызывающие гораздо большую привлекательность. Эти слова – порядок, иерархия, дисциплина».

Именно к этому и призывал и Альмиранте: чтобы поезда ходили по расписанию, рабочие не бастовали, а горожане слушались полицейского жезла. Но за этими разглагольствованиями о «порядке», «дисциплине», «сильном государстве», как и во времена Муссолини, прятался звериный оскал фашизма. Фашизма, связанного с террором, убийствами и преступлениями, главная цель которого – силой захватить власть и создать тоталитарное государство.

В 70-е годы прошлого века подготовка к этому в Италии шла полным ходом. На Апеннинском полуострове орудовали тогда несколько десятков крайне правых организаций, имеющих самые тесные связи с господами в двубортных пиджаках из ИСД-НПС. Самые активные из них – «черный порядок», «новый порядок», «вооруженные революционные ячейки» (НАР), «национальный авангард». К ним следует также отнести молодежную организацию ИСД-НПС «фронте делла джовенту» (фронт молодежи) – своего рода «учебный центр» подготовки кадров для террористических группировок.

На счету «черного терроризма» было множество страшных преступлений: взрыв бомбы в помещении Сельскохозяйственного банка в Милане в декабре 1969 года, взрыв пассажирского экспресса «Италикус» в августе 1974 года, взрыв железнодорожного вокзала в Болонье в августе 1980 года, взрыв поезда в декабре 1984 года, множество разбойных нападений, покушений на политических деятелей и активистов левых партий, поджогов, провокаций. Уже после того, как дуче был повешен в Милане, от пуль, бомб и ножей новых фашистов в Италии погибли сотни и были ранены тысячи итальянцев. Если заняться арифметикой, то окажется, что неофашизм уничтожил куда больше итальянцев, чем чернорубашечники Муссолини до того, как они пришли к власти. Но к счастью, новым фашистам не удалось осуществить свои бредовые планы и захватить власть.

А такие попытки были. Не раз составлялись неофашистами планы правых путчей, но все они по тем или иным причинам не реализовывались. Особенно опасным был один из них под названием «Роза ветров», в котором участвовала большая группа генералов и высших офицеров.

Проправительственная печать в Италии всегда пыталась преуменьшить опасность неофашистских заговоров. Однако об их реальной угрозе республиканским институтам свидетельствовали тесные связи крайне правых с военными кругами. Бывшие руководители секретных служб Италии СИД – СИФАР генералы Де Лоренцо и Мичели, бывший начальник генерального штаба генерал Алойя, бывший командующий объединенными ВМС НАТО в Южной зоне Европы адмирал Биринделли и ряд других высших военных деятелей страны официально состояли в неофашистской партии и даже избирались от нее в парламент.

Несмотря на попытки Альмиранте отмежеваться от правых террористов и заговорщиков, всем было ясно, что господа в двубортных пиджаках и те, кто швырял бомбы на улицах итальянских городов, – близнецы-братья. Связь между ними была не только духовная, но и деловая, организационная. Если ИСД-НПС – являлась видимой частью айсберга итальянского неофашизма, то «черные» террористические группировки были его подводным основанием. Многие правые боевики были членами ИСД-НПС и до ухода в подполье были либо ее кандидатами на выборах, либо партийными деятелями на местах. Да и сам нынешний пропагандист «порядка и законности», войдя в ораторский раж, не раз выдавал свои сокровенные замыслы. Выступая однажды на митинге в Риме, он развязно объявил, что члены «социального движения» «были фашистами и будут ими», и «угрожал пустить в ход пулеметы».

Помню, на одной пресс-конференции в римской Ассоциации иностранной печати один из журналистов решил задать ему «трудный» вопрос.

– Господин Альмиранте, – спросил он, указывая рукой на полупустой зал, – не кажется ли вам, что отсутствие аудитории свидетельствует и об отсутствии интереса к вашей партии?

– Но тот факт, что на пресс-конференцию пришли вы – корреспондент популярной газеты, – лучшее доказательство того, что интерес к нашей партии, наоборот, в Италии растет, – быстро ответил Альмиранте.

Я не раз задавал себе вопрос, который, наверное, возникал у многих: почему именно на Апеннинах родился фашизм и почему именно на этой земле крайне правые силы продолжают и сейчас занимать такие прочные позиции?

Что ж, исторические корни фашизма изучены достаточно хорошо. На эту тему написано немало глубоких и подробных исследований. Причин, благодаря которым Муссолини оказался у власти, несколько. Здесь и слабость буржуазного государства, и экономический кризис после первой мировой войны, выбросивший на улицы городов тысячи обездоленных, жаждавших социальных перемен, и кризис в рабочем движении, и неумение демократических сил вовремя разглядеть и распознать опасность фашизма, и ловкое манипулирование фашистов националистическими и патриотическими лозунгами.

В 1922 году, когда произошел знаменитый «поход на Рим», фашизм был еще очень слаб. Член руководства ИКП Джорджо Амендола в своей автобиографической книге «Жизненный выбор» capкастически описывает приход чернорубашечников к власти: «… фашистские демонстранты являли собой жалкое зрелище: потасканного вида сброд пьяными голосами горланил «Джовинеццу». Если бы король захотел, армия без труда разогнала бы эту публику. Но верховное командование посоветовало ему сдаться, и теперь на балконе Квиринальского дворца король Виктор-Эммануил стоял рядом с одетым в черную рубашку Муссолини».

Король не захотел… Не захотели этого и те, кто стоял у рычагов государственной власти в Италии: крупная буржуазия, фабриканты, земельные бароны Юга. Они рассчитывали, что банды фашистов помогут им «обуздать чернь», навести в стране порядок, запугать левых. Так и сегодня – активность крайне правых в Италии – отражение хронической политической нестабильности, панического страха нынешних глобалистов перед усилением тех, кто отвергает эту глобальную диктатуру. Пока можно держать население в узде при помощи традиционных «демократических» методов – отлично! Но вдруг игра в демократию доведет – упаси бог! – до того, что власть ускользнет из рук? Тогда как нельзя кстати окажутся благообразный господин в двубортном пиджаке и его молодчики с дубинками и велосипедными цепями, которые при необходимости можно быстренько поменять на автоматы.

Расследования многих преступлений неофашистов, «черных» подрывных заговоров в 1970-80 гг. показали, что самую активную помощь им оказывали влиятельные финансовые круги. Отвечая на вопрос о финансовых источниках партии, Альмиранте скромно заявлял: «Существуют мелкие и средние предприниматели, мелкие и средние торговцы. Они не отвергают нашу защиту их интересов». Все правильно: мелкая буржуазия, как и во времена «похода на Рим», всегда была питательной средой для фашизма. Но решающей была и остается поддержка крупного капитала.

Общаясь с итальянцами, я заметил одну деталь: они протестуют, когда гитлеровцев мы называем «фашисты». Для нас «нацист» и «фашист» – синонимы, а для итальянцев это разные понятия. Для них нацисты – это гитлеровцы, в Италии же нацистов нет, там есть фашисты. Для итальянцев «нацизм» – это ужасы концлагерей, массовое истребление евреев, зверства гитлеровцев на оккупированных территориях, душегубки. Итальянский же фашизм они рассматривают как нечто иное, как «фашизм дубинки и касторки», которой чернорубашечники пытали своих политических противников. Итальянский философ Бенедетто Кроче рассматривал фашизм как аморальное явление, результат заблуждений, временную вспышку распущенности и грубости, злополучный исторический период безвременья, не имеющий связи с прошлым итальянской нации, благородными идеалами Рисорджименто.

В отличие от Германии фанатизм и расизм не пустили сколько-нибудь серьезных корней в психологии итальянцев во время фашизма. Эти черты вообще чужды итальянскому национальному характеру. И именно поэтому фашистский террор в Италии не был таким массовым и жестоким, как в Германии. Оказавшись в тисках диктатуры чернорубашечников, большинство населения восприняло ее как зло, к которому, хочешь не хочешь, а надо как-то приспособиться. Другими словами, по отношению к фашизму проявился характерный для среднего итальянца конформизм. Нередко люди надевали черные рубашки, вступали в фашистскую партию и маршировали на парадах только для того, чтобы не подвергать опасности свою семью, чтобы как-то выжить.

Ц. Кин в своей книге «Миф, реальность, литература» – подробным исследованием итальянского фашизма не только с социально-исторической, но и с психологической точки зрения, справедливо указывала на черты «провинциализма» и «второсортности» в итальянском фашизме: «В этой помпезности, в развязных и подхалимских газетных статьях, в речах и церемониях, в самой атмосфере чувствовалось что-то мелочно-тщеславное, на всем лежал отпечаток «второго сорта», психологии и риторики парвеню». Хорошо подметил эту черту итальянского фашизма в своем фильме «Обыкновенный фашизм» и Михаил Ромм.

Но, проводя демаркационную линию между гитлеровским нацизмом и итальянским фашизмом, нельзя впадать в другую крайность, как это все чаще делают некоторые западные историки. Дескать, «в Германии фашизм был страшен, а в Италии… Это же была оперетта! А если говорить серьезно, то дуче сделал немало полезных дел: провел дороги, осушил болота под Римом, построил новые города, снижал цены на продовольствие, сделал Италию империей» и т. д. и т. п. Согласно проведенному еженедельником «Эспрессо» (23 сентября 1984 г.) опросу общественного мнения, итальянцы ставили тогда Муссолини в списке самых популярных национальных исторических фигур на четвертое место – после Гарибальди, Мадзини и Юлия Цезаря.

Феномен любопытный и тревожный, тем более что террор новых фашистов становится в те годы все более массовым, страшным и жестоким. Сторонники «новых методов» открыто называют себя наци-фашистами, намекая на готовность действовать худшими методами гитлеровцев. В партии ИСД-НПС были те, кто требовал «более решительных действий» и призывал отстранить от власти «мягкотелого» Альмиранте.

Мне запомнился судебный процесс в Риме над группой молодых людей, учинивших кровавую оргию на уединенной вилле в местечке Чирчео, неподалеку от итальянской столицы. Четверо юнцов обманом завлекли на виллу 19-летнюю Розарию Лопес и 17-летнюю Донателлу Колазанти. В течение нескольких часов озверевшие молодчики (кстати, они не были пьяны) издевались над девушками, придумывая самые изощренные пытки. Затем они утопили Розарию в ванне и попытались ударами молотка убить Донателлу. Чтобы спасти себе жизнь, девушка притворилась мертвой. Жертвы были втиснуты в багажник автомобиля и отвезены в Рим. Преступники надеялись спрятать их на другой день в надежном месте. Однако стоны оставшейся в живых Д. Колазанти привлекли внимание прохожих, которые вызвали полицию. Вскоре убийцы были арестованы.

Я побывал в зале Римского трибунала, где проходил судебный процесс. Вот они сидят за барьером в окружении карабинеров. Сытые, спокойные лица, аккуратные прически, тщательно повязанные галстуки. Нет, они похожи не на преступников, а на самых обыкновенных «маменькиных сынков».

Впрочем, таковыми они и являются на самом деле. Участников кровавой оргии в Чирчео называют «париолини» – по имени фешенебельного римского квартала Париоли. Их родители – состоятельные банковские служащие, промышленные магнаты, преуспевающие инженеры.

Есть у молодых убийц была и еще одна общая черта. Они были членами молодежных организаций неофашистов «Национальный авангард» и «Фронт молодежи». Все четверо неоднократно привлекались к ответственности за драки, нападения на студентов левых убеждений, за «акции» против помещений демократических партий. У одного из преступников дома была обнаружена фашистская литература, сборники речей Муссолини и Гитлера. Связи родителей позволяли «четверке» избегать наказания за драки и дебоши. Безнаказанность и попустительство полиции, тлетворное влияние «ветеранов» и чтение взахлеб фашистской литературы, превозносящей насилие, насаждающей культ «сверхчеловека», которому «все дозволено», постепенно подготовили юношей к чудовищному преступлению на вилле в Чирчео.

Оказавшись на скамье подсудимых, молодые чернорубашечники и не подумали раскаиваться в совершенных зверствах. Они держались нагло, вызывающе, дерзили судьям, открыто угрожали свидетелям их прежних преступлений. Собравшиеся в зале дружки неофашистов приветствовали их циничные выходки одобрительными криками. Родители, наняв опытных адвокатов, изо всех сил пытались выгородить своих отпрысков.

Но дело здесь не в конкретной судьбе группы молодых людей, ставших убийцами под влиянием тлетворной фашистской пропаганды, а в том, что фашизм всегда был и остается синонимом насилия и жестокости. Муссолини в программной статье «Доктрина фашизма» писал: «Горделивый лозунг сквадристов «а мне наплевать!» (мене фрего!) является сутью доктрины не только политической. Это новый стиль итальянской жизни».

Новые «сквадристы», как мы видим, тоже вполне успешно освоили этот «стиль», и им тоже в высшей степени «наплевать» на такие общечеловеческие ценности, как жизнь и достоинство личности, уважение к правам и законам.

В течение «черного двадцатилетия» фашизма итальянцам твердили: «Дуче всегда прав», «Муссолини – бог, а Италия – обетованная земля». «Горы сдвигает не разум, а только вера», «Разум – это инструмент, но он никогда не может быть для масс движущей силой», – утверждал Муссолини. Фашизм сделал ставку на самые темные и низменные инстинкты человека, пропагандируя культ иррационального, слепой веры, насилия и жестокости, прикрываясь при этом разглагольствованиями о «благе нации», «имперском величии Италии» и обещаниями дать работу безработным, а голодным крестьянам Юга земли в Ливии и Эфиопии.

Муссолини явно недооценил разум, способность итальянцев делать выводы и разбираться, кто же виноват в национальной трагедии страны. Недооценка разума народа – коварная вещь. На этом споткнулся не один диктатор. Можно обмануть одного человека, можно долго обманывать группу людей, но нельзя всегда обманывать целый народ. Я уже говорил, что двубортный пиджак Альмиранте мало кого вводил в заблуждение. Итальянцы хорошо помнят, что его предшественника повесили партизаны, когда он переоделся в штатское.

В современной Италии с ее драматическими противоречиями и контрастами, сегодня, как и прежде, снова есть питательная среда, толкающая часть молодежи на путь стихийного протеста против общества. Но это не значит, что «Апеннины – оранжерея фашизма», как выразился однажды один западный журналист. Парадокс истории именно в том и состоит, что именно Италия, ее народ менее других приспособлены для восприятия идей фашизма. Быть может, именно поэтому диктатура Муссолини так быстро выродилась в фарс и рухнула в течение чуть ли не одного дня. Итальянцы никогда не воспринимали всерьез разговоры ни о «величии Римской империи», ни о «тысячелетнем рейхе». Нынешний неофашизм – это язва на теле, которая не принадлежит организму и будет неизбежно отторгнута им. Но язва – опасная, которую нельзя запускать.

Так я думал того и уже XXI век подтвердил эти опасения. Сегодня в Италии появились и процветают музеи, посвященные не просто «истории фашизма», а памяти его основоположника – Бенито Муссолини. Они есть в его родном городке Предаппио, а также на уже упомянутой вилле Торлония в Риме, где жил диктатор. В 2014-м в Риме был также открыт «бункер Муссолини» – построенное по его приказу в годы войны убежище. На экскурсиях рассказывают о том, каким скромным и даже аскетичным был дуче: стол, стул, телефон – больше ничего в бункере нет. Экскурсии, посвященные Муссолини, проводятся также на Кампо-Императоре – лыжном курорте в горах, откуда в 1943-м арестованного Муссолини выкрал гитлеровский головорез Отто Скорцени.

В местечке Предаппио на местном кладбище Сан-Кассиано массивный семейный склеп Муссолини, где похоронен сам дуче и его родственники, превращен в своего рода настоящий пантеон, куда приходят почтить его память и, где возлагают цветы нынешние единомышленники диктатора. Саркофаг Муссолини покрыт итальянским национальным флагом, а на стене доска с завещанием дуче: «Я был бы слишком наивен, если бы просил оставить меня в покое после смерти. У могил тех, кто вершил важнейшие преобразования, называемые революциями, не может быть мира; но то, что сделано, нельзя изменить. Мой дух, уже освобожденный от материи, будет жить, после краткого земного бытия, во вселенной Бога…»

Есть книга записей для посетителей, где сегодня можно встретить такие строки: «Возвращайся дуче, Италии тебя не хватает!», «Я выполнил мечту деда – побывал здесь!», «Если бы ты был жив, не было бы безработицы, ИГИЛ, мигрантов». В самом городке царит настоящий культ Муссолини: продаются его труды, сувениры с изображением дуче и даже Гитлера, издания «Майн Кампф» на итальянском, и даже вина с портретами фашистских главарей на этикетках. Три раза в год – на день рожденья Муссолини, в день его смерти и в день марша на Рим, когда он стал премьером, местные жители, надев черные рубашки, приходят отдать честь своему дуче. А в местных ресторанах официанты надевают черные рубашки и при подаче счета вскидывают руку и выкрикивают «Вива иль дуче!» или «Хайль Гитлер!», в зависимости от национальности клиента. На выезде из города расположен ресторан «Каудильо 1936» для приезжих поклонников другого диктатора – испанского генералиссимуса Франко.

И еще одна характерная деталь. В музее при доме Муссолини, где родился будущий диктатор, бережно хранится черно-красное знамя социалистической партии Муссолини – точно такое же, которое теперь использует «Правый сектор» на Украине. Получается, что украинские радикалы сегодня маршируют под этим же фашистским флагом, продолжая в наши дни традиции дуче.

Все чаще организуются выставки, посвященные фашистскому периоду в истории Италии. Так в 2018 году Фонд «Прада» провел большую выставку Art Life Politics: Italia 1918–1943. «Эта выставка, – уверяет «Джорнале», – показала, что фашизм имел свою культуру. Прекрасную или ужасную, идеологически достойную осуждения? Ответ на эти вопрос должен был дать посетитель, однако это нельзя отвергать при помощи штампов «неофашистской пропаганды», – считает газета. Все это подается под соусом «исторических исследований», однако понятно, что без ясного осуждения идеологии фашизма, такого рода «культурные инициативы» косвенным образом служит его реабилитации.

Активно рвутся сегодня в политику потомки Муссолини, у которых, как видно, есть своя избирательная база из современных поклонников дуче. Так внучка диктатора Рашель Муссолини работает советником в римской мэрии, другая внучка Алессандра Муссолини является сенатором верхней палаты итальянского парламента, а также экс-депутатом Европарламента. А правнук диктатора – Гай Юлий Цезарь будет принимать участие в избирательной кампании.

Причины этой сегодняшней ностальгии по фашизму понятны – питательная среда для его возрождения в Европе сейчас есть. Экономика переживает драматический кризис, который в результате пандемии коронавируса сейчас еще больше обострился. Безработных в ЕС – десятки миллионов. Тут еще и мигранты, которые сами по себе – проблема, но в то же время и повод для нагнетания лозунгов о расовом превосходстве. На этом фоне в итальянских СМИ все чаще появляются статьи, в которых рассказывают об «экономических достижениях» дуче, который «навел в стране порядок», что именно он осушил болота под Римом, строил дороги, ликвидировал безработицу и мафию и т. д. А о том, какое горе фашизм принес итальянскому народу, вовлекая Италию в кровавые войны в Африке и в Европе, о расправах чернорубашечников над партизанами и своими идейными противниками, стараются не упоминать.

Даже описывая сегодня бандитский «восточный поход» армии Муссолини в Россию вместе с Гитлером, СМИ в Италии нередко падают его, как некий подвиг мужественных итальянских вояк, называют их «героями». «Наши солдаты вели себя по-геройски», – пишет, например, сегодня о походе Муссолини в СССР в итальянской газете «Либеро» Миска Руджери.

«Советское командование, – бахвалится автор, – даже было вынуждено ввести в бой танковые войска раньше предусмотренного времени, и для Верховного командования альпийский горнострелковый корпус считался «непобедимым на русской земле». Решающими для победы Красной Армии стали только пулемет ППШ-41 (грубый, но эффективный и почти безотказный), танк Т-34 (лучший в мире), пусковая установка «Катюша» (называемая «органом Сталина») и военное обмундирование (прежде всего, шапка-ушанка, телогрейка и валенки). И уж, конечно, не смелость или человеческие качества». Вот вам и нынешняя оценка побед Красной армии со стороны переписчиков истории и поклонников дуче в современной Италии – русские победили благодаря валенкам!

Но о суровых уроках истории забыли не только на Апеннинах. Откровенно профашистские партии действуют сегодня по всей Европе – «Британская национальная партия», греческий «Золотой рассвет», Национал-демократическая партия Германии, фламандский «Боевой порядок», Партия шведов, Партия датчан и др.

А на родине Муссолини неофашисты сегодня действуют под вывеской политического движения CasaPound Italia. Оно возникло в декабре 2003 года, когда большая команда сквоттеров во главе с Джанлукой Ианноне заняли шестиэтажное здание в Риме, которое получило название «Дом Паунда» – в честь известного итало-американского поэта-фашиста Эзры Паунда. Со временем эта акция переросла в широкомасштабное политическое движение. Близкие к неофашистам сквоттеры стали после этого захватывать здания по всей Италии, а полиция при этом бездействовала. В июне 2008 года «CasaPound Italia» проходит официальную государственную регистрацию как уже «общественное движение».

Неофашисты в Италии из этой организации действуют активно, делая упор на социальной демагогии. Реализуют многочисленные социальные программы («Время быть матерями», «Общественная ссуда», «Помощь обездоленным» и т. д.), обустраивают целый культурно-общественный комплекс: библиотека, тренажёрный зал, конференц-зал, репетиционная студия, где бесплатно играют и записываются музыканты правых взглядов, жилые помещения для неимущих, спортивная площадка, студия 24-часового интернет-радио «Bandiera Nera» (Чёрное знамя), еженедельное веб-телевидение «Tortuga-TV» и 25 печатных изданий. Создают дочерние структуры: «Blocco Studentesco» (Студенческий Блок), организующий работу в школах, лицеях и университетах более 40 итальянских городов и «Donne е Azione» (Девушки и Действие), объединяющая девушек по всей Италии и т. д.

Ежегодно центрами «CasaPound Italia» проводится более 150 конференций и встреч, осуществляются десятки общественных акций. Начиная от помощи бездомным и заканчивая борьбой с уплотнительной застройкой и агитационными мероприятиями – проведением концертов, спортивных соревнований «среди товарищей» и т. д. Расширяется сотрудничество с сочувствующими во властных муниципальных структурах. Общественный центр CPI организует также спортивные акции – походы, прыжки с парашютом, дайвинг и т. п., выпускает ежемесячный и ежеквартальный журналы.

Организация создана умело, по принципу сетевой структуры. Она состоит из множества социальных объединений, ячеек, деятельность которых сводится главным образом к организации разнообразных политико-культурных проектов. А идеология этого движения – мешанина демагогических лозунгов националистического толка. В том числе противостояние нелегальной иммиграции, восстановление национального суверенитета, выход из зоны евро, борьба с диктатом Евросоюза и США и т. п. Упор при этом делается на апеллирование к молодежи, к незрелым подросткам, к «рабочему классу», страдающему от «плутократов». Тех самых лозунгах, при помощи которых в свое время социалист Муссолини сумел прийти в Италии к власти.

И такая организация, как CasaPound Italia, имеющая сегодня 104 штаб-квартиры по всей стране, на Апеннинах не одна. В Италии сформировались несколько сильных неофашистских и неонацистских движений, готовых выйти на легальный политический уровень, – пишет газета «Репубблика». Эти организации растут в своей силе, особенно на севере страны. Газета подчеркивается, что неофашистские и неонацистские формирования имеют все больше амбиций и пользуются растущей поддержкой населения. В отличие от германского нацизма, фашизм в Италии не был предан суду в Нюрнберге и денацификации в Италии никогда не было. На Апеннинах запрещено использовать нацистскую символику, но изображения Муссолини и символы фашизма никогда не объявлялись преступными, а потому правые экстремисты могут без опасений возвращаться к риторике прошлого.

Главным конкурентом CasaPound Italia на правом фланге является Forza Nuova (Новая сила) – организация, основанная в 1997 году двумя бывшими ультраправыми террористами, решившими легализировать свою деятельность. Их лозунг – «Италия для Италии», был заимствован у «Железной гвардии» Румынии, когда она была союзницей Гитлера. Газета также отмечает активную деятельность таких ультраправых движений, как «Лояльность», сочетающую антисемитизм и расизма в духе Ку-клукс-клана. На севере страны есть также Front Skinhead, стоящий за различными актами насилия на почве расовой ненависти. «Репубблика» отмечает откровенное попустительство со стороны местных властей в отношении плодящихся крайне правых движений и тенденцию к радикализации взглядов итальянцев в связи с обостряющимся миграционным кризисом – наплывом на Апеннины тысяч мигрантов из Африки и стран Ближнего Востока.

В 2021 году неофашисты в итальянской столице даже пытались устроить своего рода «марш на Рим» – в подражание тому, который провел в 1922 году Муссолини. Однако полиции удалось его пресечь. «Еще плодоносить способно чрево, которое вынашивало гада», – писал в своей знаменитой антифашистской пьесе «Карьера Артура Уи» Бертольд Брехт. Как мы видим сегодня, он оказался прав.

«Правительство» за кулисами

Выглядит все это беспредельно таинственно и загадочно. Темная комната, свечи на столе, циркуль, остроконечный молоток и библия. Тихо звучит музыка Моцарта. Перед шеренгой фигур в черных балахонах и с обнаженными шпагами стоит на коленях человек в распахнутой на груди рубашке и бормочет слова средневековой клятвы: «…перед лицом великого архитектора Вселенной клянусь никогда не обнаруживать тайну масонов и масонства ни прямо, ни косвенно, не выдавать ее ни устно, ни письменно, ничего не открывать и не передавать ни знаком, ни жестом, ни иным способом. В случае же нарушения сего да будет мне перерезано горло, выколоты глаза, проколота грудь, вырвано сердце, внутренности сожжены, превращены в пепел и брошены на дно морское или развеяны по ветру на все четыре стороны, чтобы обо мне и памяти не осталось среди людей…»

Что это? Кто эти люди в черных балахонах? Где это происходит? В подвалах рыцарского замка? В каком веке? В мрачные времена средневековья? Нет. Все это происходило и, может быть, происходит и сейчас в современной Италии, да и в других странах Запада. Речь идет о тайных масонских ложах, в частности о ложе «П-2», деятельность которой разоблачена совсем недавно.

6 мая 1981 года работники органов правосудия вручили президенту Италии Алессандро Пертини докладную записку, посвященную деятельности тайной масонской ложи «П-2». Президент был потрясен. Оказалось, что в эту подпольную организацию входили: три министра тогдашнего правительства, 23 депутата парламента, 10 префектов, 10 генералов корпуса карабинеров (в том числе руководитель секретных служб Грассини), 6 адмиралов, 83 президента или генеральных директора государственных компаний, 47 директоров банков, множество судей и прокуроров, высокопоставленных чиновников, дипломатов, профсоюзных деятелей, директоров газет и крупнейших издательств. Все они подчинялись «почетному мастеру» ложи «П-2» некоему Личо Джелли.

Документы, на основании которых была составлена докладная записка, полиция обнаружила при обыске на вилле «Ванда» в городке Ареццо, неподалеку от Флоренции. Обнаружила случайно. На вилле, принадлежавшей Личо Джелли (в миру – швейному фабриканту), искали совсем другое: документы, облигации, накладные, связанные с незаконными махинациями приятеля Джелли – банкира Микеле Синдоны, замешанного в финансовых аферах и связях с мафией. После публикации в газетах списков ложи вспыхнул грандиозный скандал, который и привел к разоблачению закулисной деятельности масонов на Апеннинах.

В сейфе у Джелли нашли не только списки членов ложи «П-2» с именами министров, генералов и «капитанов» индустрии, но и правительственные документы с грифом «Совершенно секретно», конфиденциальные досье на видных политических и общественных деятелей, протоколы заседаний ложи, из которых явствовало, что ее члены были заняты не обсуждением проблемы морального «усовершенствования человечества», а подготовкой в стране правого государственного переворота.

Впрочем, уже сам факт участия в ложе членов правительства и государственных служащих, офицеров армии и полиции носил криминальный характер. Итальянской конституцией тайные организации в стране запрещены, и их членами никак не могут быть лица, находящиеся на государственной службе.

В результате скандала был вынужден уйти в отставку правительственный кабинет во главе с христианским демократом А. Форлани, а Л. Джелли должен был быть арестован по обвинению в создании «преступной организации» и «политическом шпионаже». Однако тот сумел скрыться. Все усилия, предпринятые полицией, спецслужбами и «Интерполом» по его розыску, оказались тщетными: Джелли до сих пор разгуливает на свободе.

Когда я услышал о скандале с масонами, то сразу же вспомнил роман Л. Толстого «Война и мир». Масоном был Пьер Безухов. Однако он пробыл в ложе недолго. Герой романа очень скоро убедился в том, что слова о «благочестии» просто болтовня и что большинство членов ложи составляли люди «ни во что не верующие, ничего не желающие и вступившие в масонство только ради сближения с молодыми, богатыми и сильными по связям и знатности братьями…». С гениальной прозорливостью Толстой резко и ясно обнажил сущность масонства своего времени, показное благочестие, а за его ширмой – преследование совершенно иных целей, борьба за власть, почести и богатство. Все это справедливо и для современного масонства.

Масонский союз возник из братства вольных каменщиков или строительных товариществ. В средние века возведение громадных церковных зданий длилось многие годы, в течение которых рабочие, архитекторы и художники, поселявшиеся близ построек, постепенно вступали в тесное общение. Возникали своеобразные организации – строительные товарищества, союзы каменщиков. Одна из их главных задач состояла в том, чтобы хранить в тайне секреты своего мастерства. По-английски «мэсон» – каменщик.

Как религиозно-этическое учение масонство оформилось позднее – в начале XVIII века. В нем провозглашалось «объединение людей на основе братства, любви, равенства и взаимопомощи». На раннем этапе для масонства были характерны своеобразные формы протеста против социальной несправедливости и религиозной нетерпимости. К «вольным каменщикам» потянулись интеллигенция, ученые. Среди них оказались такие выдающиеся деятели, как Дидро, Руссо, Вольтер, Гёте, Моцарт, Бетховен, Ньютон и др.

Однако просветительная струя в масонстве быстро иссякла. Оно оказалось явлением двойственным и противоречивым. Знаменитый масонский лозунг «Свобода, равенство, братство» стал лозунгом французской революции, но душить эту революцию помогали те же масоны. Масонами были, например, Наполеон и, самое интересное, Людовик XVI! В число «вольных каменщиков» входили наместник Наполеона в Италии маршал Мюрат и пламенный борец против иностранного господства, за объединение своей родины Джузеппе Гарибальди.

Впрочем, масоны всегда использовали двойную мерку в оценке вещей: одну, формальную – для внешнего мира, другую, подлинную для «посвященных», а людей делили на две категории: посвященных и профанов. Это привело к тому, что масонство стало приобретать характер элитарной, замкнутой мистической организации. Правящие классы начали использовать орден «вольных каменщиков» для поддержки реакционных общественных порядков. Этому способствовали такие особенности масонских лож, как стремление к тайне, конспиративность, суровый закон безжалостно уничтожать каждого, кто попытается выдать секреты ложи или изменить ей.

Многие исследователи считают, что масонское учение сыграло не последнюю роль в формировании крайне правых расовых теорий, в том числе и фашизма. Бывший генерал кайзеровской Германии, глава геополитической школы германского фашизма, идеолог масонской ложи «Туле» Карл Хаусхофер сделал эмблемой нацистов свастику – древний символ грома и тайной магической силы. Отличительным знаком эсэсовцев стал типичный масонский символ – череп и скрещенные кости. Фашистское приветствие в виде вытянутой на уровне плеча правой руки тоже взято из масонских ритуалов – это знак воздуха. Немало бредовых идей позаимствовал у масонов и Гитлер при написании «Майн кампф». Во все времена масонство было прибежищем для всякого рода авантюристов и проходимцев. Самым знаменитым среди них стал итальянец, уроженец Сицилии Джузеппе Бальзамо, который вошел в историю под именем графа Калиостро. Поначалу мелкий мошенник, промышлявший тем, что при помощи ловких трюков превращал ржавые гвозди в «золото», а стекляшки – в «бриллианты», он проник к масонам и превратился в одного из самых популярных в их среде людей.

Калиостро основывает выдуманную им самим ложу «египетского ритуала» и на «магических сеансах» показывает при помощи обыкновенных фокусов чудеса своего «сверхъестественного могущества». В честь «учредителя и гроссмейстера египетского масонства» устраиваются празднества и пиры во многих столицах Европы. Все это, а главным образом продажа чудодейственного «элексира молодости», сделанного якобы из «философского камня», принесли мошеннику славу и богатство. Кончилось все тем, что итальянская инквизиция приговорила его, как чернокнижника и еретика, к сожжению на костре и бросила в темницу, где он и умер в 1795 году.

Любопытный факт: предприимчивый итальянец еще 200 лет назад понял, что масонская ширма – идеальное прикрытие для мошенников и проходимцев. После него во многих странах авантюристы использовали организацию «вольных каменщиков» для таких же целей. Не случайно в России от масонов осталась весьма своеобразная память: жаргонное словечко «фармазон» – проходимец, мошенник, происшедшее от «франкмасон» (французское «вольный каменщик»).

Но если в дореволюционной России слово «фармазон» носило презрительно-насмешливый оттенок, то в других странах оно внушало страх. Согласно результатам анкетного опроса, проведенного итальянским Институтом по изучению общественного мнения, до недавнего времени наиболее оскорбительными в Италии считались слова «нацист», «фашист» и «реакционер». В последнее время к ним прибавилось словечко «франкмасон»; за него можно получить пощечину или угодить в суд.

Не случайно слова «реакционер» и «масон» стали чуть ли не синонимами. Сегодня масонство особенно сильно там, где заправляют реакционные круги. В США, например, 33 президента, в том числе Никсон и Форд, были масонами. В ФРГ насчитывается около 400 масонских лож. В рядах «вольных каменщиков» состояли и Черчилль, и покойный шах Ирана, и Пиночет, и даже Чан Кайши. По некоторым данным, в мире насчитывается около 14 миллионов членов масонских лож. Цифра немалая, если учесть, что она охватывает самые реакционные слои современной буржуазии. Короче говоря, в современном обществе масонство – это тайное или полутайное космополитическое движение, охватывающее буржуазные слои населения государств капиталистического мира и ставящее целью укрепить империалистическое господство над трудящимися путем заговоров, закулисных интриг и социальной демагогии. «Учраспредом крупных торговцев и фабрикантов» метко назвал масонов Маяковский. А по словам пламенного болгарского революционера Г. Димитрова, «масонские ложи представляют шпионскую и предательскую агентуру иностранных государств».

Чем же занимались и как действовали «вольные каменщики» в Италии? Достаточно красноречива биография их главаря – «почетного мастера» ложи «П-2» Личо Джелли. В начале второй мировой войны он вступил в армию Муссолини добровольцем, а после краха фашистского режима пытал и вешал партизан в составе карательных частей марионеточной «республики Сало» на севере Италии.

Один из участников движения Сопротивления вспоминает о прошлом Джелли: «Возглавляя Федерацию чернорубашечников в Пистойе, Джелли руководил всеми расправами. Вместе с другими фашистами он лично с садистским наслаждением пытал тех, кто был арестован по подозрению в причастности к Сопротивлению или просто сочувствовал его участникам».

После войны какое-то время «почетный мастер» скрывался в Аргентине, а потом подделал документы и стал выдавать себя за участника… движения Сопротивления. Внушает подозрения и сказочное богатство главаря «П-2». Его связывают с загадочной историей исчезновения золота югославского банка, захваченного секретными службами «республики Сало». Джелли был одним из тех, кто сопровождал эти сокровища, – 6 тонн золотых слитков и 2 тонны старинных золотых монет. После войны Югославия потребовала вернуть золото, но Рим возвратил только половину. Другая половина бесследно исчезла. Есть подозрения, что часть исчезнувших сокровищ попала в цепкие руки Джелли и была вывезена в Аргентину. Ему принадлежат многочисленные предприятия и особняки не только в Италии, но и в Аргентине, Парагвае, Бразилии. А все его состояние оценивается в фантастическую сумму – 100 миллиардов лир!

Однако это было тайное богатство. В Италии для налоговых органов он числился всего лишь владельцем швейной фирмы. Тем не менее, Джелли любил пускать пыль в глаза – швырял деньгами направо и налево. Достаточно сказать, что только для отделки своей ванны из каррарского мрамора он выложил 200 миллионов лир. Миллиарды лир он передавал правящей тогда Христианско-демократической партии, неофашистам из ИСД-НПС, парламентариям и чиновникам судебного аппарата (кстати, они его затем и отблагодарили за «услуги» – предупредили о готовящемся аресте).

В 1979 году Джелли был избран президентом международной организации масонов, ездил на конгресс в Бразилию. Цель этого съезда заключалась в выработке общей стратегии в преддверии президентских выборов в США. Впоследствии уругвайская полиция произвела обыск на вилле Джелли неподалеку от Монтевидео и обнаружила там тысячи документов. Предполагают, что именно там хранился главный архив ложи «П-2». Однако он до сих пор не передан итальянским властям.

Имея широкую сеть осведомителей, Джелли заранее знал имена реальных кандидатов на важные посты в государственных учреждениях. В решающий момент к такому человеку подходил «посланник» предводителя «вольных каменщиков» и убеждал, что только ложа «П-2» может гарантировать ему назначение на желаемую должность. Неискушенные сразу же клевали на эту приманку, и спустя несколько дней их приглашали в изысканные апартаменты римского отеля «Эксельсиор», где за Джелли был постоянно закреплен роскошный многокомнатный номер. Глава ложи лично принимал кандидатов в число новых «братьев», стремясь обставить встречу как можно более помпезно и торжественно. Для пущей важности в подобные церемонии непременно привлекали генералов в парадных мундирах и влиятельных парламентариев.

Еженедельник «Панорама» писал о ложе: «Депутат или банкир, министр или генерал, промышленник или судебный чиновник – для всех был учрежден один и тот же ритуал. Сначала краткая беседа, потом более продолжительная, затем прохождение через комиссию. Только тогда неофит становился членом ложи «П-2». Он получал свидетельство, подписанное самим Джелли, – книжечку на восьми страницах, где изложены обязанности масона. Это не простые советы, а железные нормы, которые никто не смел нарушать…»

Для вербовки в ложу новых «братьев» Джелли поначалу широко пользовался секретными досье тайной полиции Муссолини ОВРА, а позже – также личными делами на политических и общественных деятелей, которые незаконно составляла уже в послевоенные годы итальянская спецслужба СИФАР (прежнее название военной контрразведки). По решению парламента тайные досье СИФАР были уничтожены, однако сообщникам главаря «П-2» в спецслужбах удалось заполучить копии некоторых из них.

Сколько человек удалось заманить Джелли таким образом в свои сети? Ведь в ложу принимались, согласно масонской терминологии, только те, кто сумел продвинуться на каком-либо поприще: если политики, то только самые влиятельные, если государственные чиновники, то только занимающие важные посты, если промышленники, то только те, что с капиталом, а офицеры в ранге не ниже майора. В списке, обнаруженном на вилле «Ванда», фигурировало около тысячи человек. Однако считают, что на самом деле в ложе числилось значительно больше «братьев».

«Фармазон» Джелли не гнушался пользоваться и такими методами, которые заставляют вспомнить его далекого предшественника – «ясновидца» и «алхимика» Калиостро. В списках ложи «П-2» числился, например, блистательный имитатор голосов Алигьеро Носкезе – «человек с тысячью лиц», как его окрестила печать. Он имитировал голоса Никсона, Голды Меир и других политических деятелей. Итальянские журналисты высказали предположение, что Джелли использовал феноменальные способности Носкезе для имитации голосов, чтобы устраивать махинации, фальсифицировать банковские распоряжения. Сейчас трудно установить, чем именно занимался бесподобный имитатор в ложе «П-2», особенно если учесть, что он кончил жизнь «самоубийством».

Еще в 1977 году по заданию спецслужб в ложу «П-2» был внедрен агент, которому поручили проверить, чем на деле занимаются «вольные каменщики». И ранее было известно, что Джелли самым тесным образом связан с «сильными мира сего»: он был вхож к президенту Италии Джузеппе Сарагату, встречался с Садатом и иранским шахом, хвастался близким знакомством с лидером правых в ФРГ Францем Иозефом Штраусом, а президенты США приглашали его в Белый дом на церемонии своих инагураций. Агент же установил, что Джелли связан с кругами неофашистов и террористических группировок. «Очевидно, – докладывал агент, – что его отношения с лицами, причастными к подрывной деятельности, не случайны… Это побуждает исключить в качестве мотивов его действий просто склонность к интриганству, жажду обогащения или непомерное честолюбие и заставляет предположить наличие связей со значительно более крупными центрами власти международного характера». Однако дальше констатации этого факта спецслужбы не пошли. Вероятно, по той простой причине, что некоторые их руководители сами входили в состав ложи «П-2».

6 августа 1984 года еженедельник «Панорама» опубликовал интервью с председателем специальной парламентской комиссии по расследованию деятельности ложи «П-2» Тиной Ансельми.

– Насколько серьезно явление ложи «П-2»? – задал вопрос корреспондент.

– Серьезность заключается в тех целях, какие ложа ставила, – ослабить демократическую систему, для достижения чего использовала правые подрывные силы, – отвечала Т. Ансельми. – Кроме того, ложа «П-2» пыталась установить свой контроль над государственными институтами, для того чтобы подчинить их себе, использовать их в своих целях.

– Если бы, – спросил далее корреспондент, – не были обнаружены списки членов масонской ложи и, следовательно, не разразился скандал, как, по-вашему, какой была бы сегодня Италия?

– Италия, – ответила Т. Ансельми, – вполне могла бы оказаться государством, в котором формально сохранялась бы демократическая система, но которым фактически управляла бы реакционная группа, осуществляющая тайную власть…

Первые шаги по захвату власти в государстве были уже сделаны. Джелли не только завербовал в ложу большую группу влиятельнейших лиц. В Италии была совершена целая серия громких террористических акций, о которых уже говорилось: взрывы бомб, саботаж на железных дорогах, похищения, политические убийства. Следователи установили, что исполнители террористических акций были самым тесным образом связаны с масонской ложей «П-2».

В 1979 году Личо Джелли решил создать новую ложу в Монте-Карло, где еще не было масонской организации. В состав этой ложи, которую он назвал «Комитет», вошли некоторые лица, уже бывшие членами «П-2», а также целый ряд других, которые до сих пор не известны. Новая ложа разработала устав и программу. Вот два основных пункта ее устава, как их приводит еженедельник «Панорама»: «…чтобы стать членом ложи «Комитет», кандидаты должны обладать максимально возможной властью в какой-либо области политической, экономической или культурной жизни». Цель ложи – «…завоевать власть, осуществлять ее, сохранять и делать все более прочной».

Одновременно с созданием ложи в Монте-Карло Джелли подготовил политический проект консервативно-реакционного толка, своего рода «белый путч», целью которого были захват власти с помощью миллиардных финансовых операций и замена ряда деятелей в основных политических партиях Италии. Кроме этого предусматривалось установление контроля над органами правосудия, печатью, финансовыми центрами. Кое-что при этом сделать удалось. Был, в частности, установлен контроль масонов над крупнейшим издательским концерном страны «Риццоли».

На рубеже 1979–1980 годов ложа «Комитет» была разделена на 33 секции с соответствующим числом руководителей и стала «центром подлинной масонской власти в Италии». Одно из совещаний руководителей этого центра, состоявшееся 11 апреля 1980 года, привлекло внимание следователей. Обсуждалась крупная финансовая махинация – сделка «Национальное общество жидкого топлива» – «Петромин» о поставках в Италию нефти из Саудовской Аравии. Впоследствии эта сделка завершилась катастрофой: 120 миллиардов лир, выплаченных в качестве взятки, были блокированы парламентским расследованием этого дела.

Кроме того, на совещании обсуждались и проекты «белого путча», в частности вопрос о создании в Италии «горячей атмосферы». Цель, которую при этом ставили правые, достаточно ясна: создать на Апеннинах при помощи террора обстановку страха и насилия, запугать население, обвинить в преступлениях «левых» и потребовать затем прихода к власти «сильного» правительства реакционного толка. В одном из опубликованных в печати тайных масонских документов прямо говорилось, что задача состоит в том, чтобы «разработать чрезвычайные планы», а затем создать на Апеннинах «сильное правительство, которое всегда предпочтительнее, чем правительство коммунистов».

Надо сказать, что еще задолго до публикации в газетах списков ложи «П-2» в судебные органы стали поступать сигналы о том, что за ширмой масонов действует какая-то тайная и опасная организация. Началось все с расследования уголовных преступлений. В 70-х годах на Апеннинах широкое распространение получил страшный «бизнес» – похищение людей с целью выкупа.

Обращаться в полицию было бесполезно. В этом случае похищенного жестоко и безжалостно убивали. Похищения не только приносили преступникам деньги. Это тоже был «вклад» в стратегию напряженности. Люди стали бояться выходить из дому, матери боялись отпускать детей в школу. Появилась даже новая профессия – «гориллы» – телохранители, которых стали нанимать состоятельные люди, опасавшиеся быть похищенными.

«Монополию» на эти жестокие преступления захватило так называемое акционерное общество похищений – банда связанных с мафией гангстеров. В Риме этим занималась шайка выходцев из Южной Франции, получившая название «банда марсельцев», во главе с Жаком Беренгуэром и Альбертом Бергамелли. Они, в частности, провели успешные «операции» по похищению сыновей ювелира Бул гари, финансиста Ортолани и «короля кофе» Данези, которые принесли «акционерному обществу» более 6 миллиардов лир дохода. Полиция боролась с гангстерами без особого успеха. Устраивались засады, следили за родственниками похищенных, подслушивали телефонные разговоры, помечали денежные купюры, которые выплачивали в качестве выкупа, но все безрезультатно. Схваченные полицией бандиты, как правило мелкие сошки, молчали как рыбы, опасаясь мести сообщников, а помеченные купюры внезапно появлялись в заграничных банках, находящихся вне всяких подозрений.

Постепенно у следователей возникло и окрепло убеждение в том, что «акционерное общество похищений» опирается на какие-то влиятельные и могучие силы, которые и делают его неуязвимым, и что полученные от похищений деньги используются не только для личного обогащения бандитов, но и для каких-то таинственных целей.

Первым на след «банды марсельцев» напал заместитель начальника мобильной полиции Рима Элио Чоппа. По рождению неаполитанец, он действовал с присущими жителям этого города энергией и темпераментом. Чоппа часами беседовал с родственниками похищенных, пытаясь ухватить хоть какую-нибудь ниточку, которая могла бы привести к похитителям, вел изнурительные допросы подозреваемых под ярким светом рефлектора, когда допрашиваемый теряет над собой контроль и начинает признаваться в том, о чем хотел бы умолчать. У Ортолани и Данези ничего не было общего, кроме того, что оба были масонами, членами тайной ложи «П-2».

– А что это за штука – масоны? – заинтересовался любознательный следователь. – Что это за ложа «П-2»? Почему она так называется? Где вы собираетесь? Зачем?

– Так как вы сказали, где вы собираетесь? На виа Кондотти? В квартире над магазином того самого Булгари, у которого похитили сына? Мамма мия! – Элио Чоппа от изумления подпрыгнул на стуле.

Наконец кончик искомой ниточки был схвачен. Несколько месяцев спустя Чоппа вместе с отрядом вооруженных до зубов полицейских врывается в квартиру к адвокату Джан Антонио Мингелли. У него есть неопровержимые доказательства того, что «адвокат» на самом деле является кассиром банды Беренгуэра и Бергамелли. Он занимался тем, что «очищал грязные деньги», полученные от выкупов (полиция помечала номера купюр, которые выплачивались бандитам родственниками похищенных). Мингелли был настолько уверен в своей безнаказанности, что делал вклады «очищенных» денег в отделении банка во Дворце правосудия!

При обыске полицейские нашли членский билет, свидетельствовавший о том, что кассир банды был… «почетным мастером» масонской ложи «Лира и шпага»! Другой членский билет говорил о том, что он был секретарем «Центра исследований современной истории», под прикрытием которого действовала ложа «П-2».

За расследование проделок масонов взялся римский судья Витторио Оккорсио. Оккорсио понял, что он напал на след сильной тайной организации, цели которой ему были еще не известны. Судья отдал распоряжение установить за Джелли слежку и приказал прослушивать его телефонные разговоры.

9 июля 1976 года Оккорсио сделал роковую ошибку – признался одному римскому журналисту: «Я веду расследование дела, которое может стать очень громким». Он показал журналисту досье Джелли и сообщил ему о загадочной фразе, которую произнес Альберт Бергамелли в момент ареста: «Теперь берегитесь, меня защищает большая семья!» На другой день Оккорсио был убит. Неофашист Пьер Луиджи Конкутелли выпустил в судью очередь из автомата. После смерти судьи его коллега Фердинандо Импозима-то внимательно просмотрел бумаги покойного, но ничего о масонах в них не обнаружил. Быть может, кто-то уже просматривал эти документы до него?

В 1974 году флорентийские судьи Пьер Луиджи Винья и Альберто Коррьери получили по почте бандероль весом два с половиной килограмма. В графе «Адрес отправителя» было указано: «Рим, инженер Франческо Синискальки». Автор, исключенный недавно из масонской организации, прислал судьям целую пачку документов и вырезок из газет о сомнительной деятельности «братьев» по ложе.

В длинном сопроводительном письме Синискальки сообщал судьям: «В Италии в течение вот уже целого ряда лет происходят странные и тревожные события, многим из которых никак не удается найти объяснение. Быть может, господам судьям будет угодно заняться более подробным изучением деятельности масонского «семейства»? Конечно, масоны всегда пользовались в Италии почетом и уважением, но ведь это в прошлом. Теперь все обстоит наоборот: последние годы в любом трагическом событии непременно замешан какой-либо масон».

Судьи с интересом просмотрели документы. Впервые сам член «масонского братства» обращался к судебным властям с просьбой тщательно изучить деятельность масонских лож, ибо за их ширмой можно найти ответ на многие вопросы правосудия. Следователи принялись за дело. Но проникнуть в тайны масонов оказалось не просто…

Слова произносимой при вступлении в ложу древней клятвы о жестоком наказании, которое ждет каждого, кто выдаст «тайну масонов и масонства», не были пустым звуком. Расправа следовала неотвратимо.

Жестоко – выстрелом в лоб – был убит в Риме журналист Мино Пекорелл и, редактор еженедельника «Оссерваторе политико». Незадолго до смерти Пекорелли написал статью «Правда о достопочтенном мастере масонской ложи «П-2»». В этой статье Пекорелли, сам бывший масон, осмелился выдать святая святых масонских тайн. Он признал, что «итальянское масонство представляет собой организацию, подчиненную ЦРУ». «Промышленники и финансисты, – писал Пекорелли, – политические деятели, генералы и судебные чиновники приносят клятву в верности масонству, тем самым становясь на службу ЦРУ США, чтобы любым путем преградить Итальянской компартии доступ к власти». Обещал он привести и другие разоблачительные сведения, но не успел.

Собственно говоря, сообщение о том, что ЦРУ осуществляет патронаж над ложей «П-2», мало кого удивило. Это вполне вписывается в общую политическую линию США по отношению к Италии, суть которой состоит в том, чтобы всячески препятствовать продвижению к рычагам политической власти демократических сил, и прежде всего коммунистов. Сразу же после оккупации страны англо-американскими (войсками разведслужбы стали воссоздавать в различных городах масонские ложи. Во главе итальянского объединения масонских лож «Великий Восток» поставили «надежных людей» – агентов спецслужб США Фрэнка Джильотти, Публио Кортини и Паоло Гамберини. Масонские ложи учредили и среди офицеров на многих военных базах США в Италии. Духовная пища в виде масонских уставов подкреплялась прозаическими, но всегда желанными долларами. Помощь по так называемому «плану Маршалла» была организована таким образом, что значительные денежные средства попадали прежде всего в руки главарей масонских организаций.

После того как ложи окрепли, настало время отрабатывать полученные деньги. «В 1969 году, – писала газета «Паэзе сера», – руководители ведомства национальной безопасности США и представители итальянских правых сил приняли решение о том, чтобы прикрыть масонской ширмой подрывную организацию, которая должна была способствовать радикальному повороту в итальянской политике. Эта роль была возложена на «П-2», уже активно действовавшую среди предпринимателей и финансистов. Вторым по влиянию (в США) деятелем в области национальной безопасности (после Генри Киссинджера) был тогда Александр Хейг. Будущий верховный главнокомандующий объединенными вооруженными силами НАТО в Европе и государственный секретарь США установили тогда целый ряд контактов с итальянскими предпринимателями».

Еще в 1944 году в одном из документов Бюро стратегической информации (предшественник ЦРУ) от 15 сентября 1944 года за № 9а-32199 указывалось, что правые силы в Италии хотели организовать масонское прикрытие «коммунистическим» террористическим группам, чтобы оказать отрицательное влияние на компартию.

Джелли поддерживал тесные связи не только с ЦРУ и с Другими руководителями американской администрации, но и с латиноамериканскими «гориллами», греческими «черными полковниками», с гангстерами всех мастей, и особенно с мафией, с французскими масонами-тамплиерами из «Суверенного и военного ордена рыцарей Иерусалимского храма». Одним словом, теперь достаточно ясно, что «П-2» представляла собой преступное шпионско-диверсионное гнездо и одновременно «теневой кабинет», незримый центр власти.

Разоблачение закулисного масонского «правительства» для Италии имело особое значение, ведь на Западе ее любят называть одной из самых «демократических» стран, говорить о ее «плюралистическом» обществе, где на ход общественного развития оказывают влияние самые разнообразные силы. В подтверждение этого тезиса ссылаются на многопартийность системы, на то, что в газетных киосках можно купить газеты любых направлений: от неофашистского листка «Секоло д’Италия» до левацкой «Манифесте», от католической «Оссерваторе романо» до радикального журнальчика «Иль Мале», специализирующегося на анекдотах, а то и на откровенной похабщине.

В Италии и в самом деле идет острая борьба между антагонистическими силами, однако глобалисты вовсе не собираются отказываться от монополии на власть. Борьба идет не только за стенами парламента и во время уличных митингов. За кулисами тайно готовятся «запасные» варианты на тот случай, если надо будет применить силу и установить правую диктатуру. История с ложей «П-2» служит хорошей иллюстрацией того, что все это очень серьезно. Серьезно и опасно. В заключительном документе парламентской комиссии по расследованию деятельности ложи «П-2» отмечалось, что, несмотря на разоблачения, ей удалось сохранить свои «кадры», которые продолжают в глубоком подполье плести сети нового заговора…

– За послевоенные годы в Италии было по крайней мере пять попыток государственных путчей, которые преследовали цель установить правую диктатуру, – рассказал мне во время одного из интервью видный итальянский адвокат Гвидо Кальви, не раз участвовавший в громких судебных процессах. – Я имею в виду только те попытки, сведения о которых просочились в печать.

Словом, недостатка в заговорах и планах путчей в Италии не было. Еще в 50-х годах прошлого века ЦРУ разработало для Италии секретный план, известный под кодовым наименованием «Демагнетайз» (размагничивание), когда коммунистический СССР и влиятельные в те времена компартии в Европе были главным противником США. Основные пункты этого плана изложены в совершенно секретном меморандуме американского правительства, который приводит в своей книге «Грязное дело» итальянский публицист Роберто Фаэнца.

«Конечная цель плана, – говорится в меморандуме, – состоит в том, чтобы уменьшить силы коммунистических партий, истощить их материальные ресурсы, ослабить их влияние на правительства Италии и Франции (план «Демагнетайз» был разработан применительно сразу к двум странам. – Примеч. автора), а особенно их связи с профсоюзами. Делать это надо с тем, чтобы как можно в большей степени уменьшить угрозу укрепления коммунизма во Франции и в Италии, что могло бы повредить интересам Соединенных Штатов в этих двух странах… Ограничение власти коммунистов в Италии и Франции – это главная задача; она должна быть достигнута любым способом…»

Любым способом… Значит, при помощи убийств, путчей, взрывов бомб, других преступлений. Вот ключ к объяснению многих и многих «загадочных» событий в Италии за послевоенные десятилетия. Убийство Энрико Маттеи, расправа над Альдо Моро, взрыв вокзала в Болонье, бомбы в Сельскохозяйственном банке Милана, взрыв пассажирского экспресса «Италикус», бомбы на митинге в Брешии и т. д. Денег и средств для этого не жалели. Из-за океана рекой текли доллары в кассы правых партий и в карманы реакционных деятелей.

В 1975 году в докладе американского сенатора Пайка говорилось, что посол США лично передал руководителю итальянской спецслужбы 800 тысяч долларов на «специальные цели». Как выяснилось, деньги получил не кто иной, как глава спецслужбы СИД генерал Вито Мичели – член ложи «П-2» и впоследствии депутат парламента от неофашистской партии ИСД-НПС. Не трудно догадаться, на какие «специальные цели» потратил эти деньги матерый неофашист и заговорщик.

Но не только доллары и планы по организации путчей и террора – «вклад» заокеанских друзей Италии в те ужасы, которые происходят на Апеннинах. Широко практикуется промышленный и политический шпионаж, составляются подробнейшие досье буквально на всех политических деятелей для возможного шантажа и запугивания, используются слежка и тайное фотографирование при помощи телеобъективов, перлюстрация писем и подслушивание телефонных разговоров.

Любопытный диалог приводит в своей книге уже упомянутый Роберто Фаэнца. «Какого рода информацию собирать?» – запрашивает из Рима Вашингтон один из чинов американской разведки. Ответ гласит: «Собирайте всё и про всех». Приказано следить даже за приходскими священниками. Делают это американцы прежде всего при помощи собственной агентуры. По данным еженедельника «Джорнивие нуове», на Апеннинах орудует около 5 тысяч агентов секретных служб США, а число работающих на них платных осведомителей превышает 10 тысяч. Оперативный центр в Италии, пишет еженедельник, расположен в здании посольства США в Риме. В нем работает около 50 «тихих американцев». Помимо этого тайные службы Вашингтона располагают «периферийными офисами», замаскированными под торговые компании или под фальшивые «культурные ассоциации». Они располагаются в Милане, Неаполе, Турине, Триесте, Генуе и других городах страны.

Вмешательство США доходит до того, что американские «дипломаты» дают указания издательствам печатать или не печатать ту или иную книгу. Однажды я встретил на одной из пресс-конференций автора цитировавшейся здесь книги «Грязное дело» Роберто Фаэнцу. Книга была уже подготовлена к печати, однако…

– Ты знаешь, – пожаловался расстроенный Фаэнца, – моя книга не выйдет.

– Как так? – удивился я. – Почему? Неужели издательству не нужны острые книги с использованием документального материала?

– Издательству-то нужны, – пожал плечами Роберто, – но американцам это не нравится. Вчера в издательство «Монд ад ори» приходил американский консул и требовал, чтобы мою книгу не печатали. Сказал, что она «подрывает» основы «дружеских» отношений между Италией и США…

Фаэнца несколько лет преподавал в Вашингтонском университете, работал в библиотеке конгресса. В то время вышел закон о «свободе информации» – о доступе к секретным документам Белого дома и других государственных учреждений США после истечения 25-летнего срока хранения. Итальянский публицист воспользовался этим законом и сумел изучить в библиотеках и архивах массу интереснейших официальных документов, показывающих неприглядную суть внешней политики Вашингтона. Многие из этих документов Фаэнца включил в свою книгу «Грязное дело». Получилась острая, разоблачительная публикация. В ней говорилось о преступлениях США во Вьетнаме, на Африканском континенте, о попытках ЦРУ убить Фиделя Кастро и конечно же о вмешательстве Соединенных Штатов в политическую и экономическую жизнь Италии.

Ясно, что такая книга никак не могла понравиться заокеанским «опекунам» Италии. Информаторы в издательстве сообщили в посольство о ее готовящемся выходе в свет, и на имя миланского консула (штаб-квартира издательства «Монд ад ори» находится в Милане) полетела депеша с приказом немедленно блокировать «нежелательную» публикацию…

Фаэнца попросил меня помочь. Я сначала растерялся: что может сделать журналист, к тому же еще иностранный? Оказалось, что кое-что может. Я написал репортаж «Почему не печатают книгу?», который был передан по каналам ТАСС на все европейские страны. Факт вмешательства США стал очевидным, возникла угроза крупного скандала, и в посольстве США забили отбой. В самом деле, как после этого трубить на весь мир о «свободе печати» на Западе? В результате книга Роберто Фаэнцы была отправлена в типографию и сейчас стоит у меня на книжной полке…

Зачем я так подробно рассказываю в своей книге об Италии о масонах, террористах, происках «тихих американцев»? Дело в том, что без этого невозможно воссоздать более или менее объективный портрет этой южноевропейской страны. На открытой политической сцене происходит одно, а за кулисами – совсем другое. Там стоят невидимые зрителям люди и дергают кукол за ниточки. От них зависит, какая пьеса будет принята к постановке и как будут двигаться по сцене марионетки. Не случайно у Личо Джелли – главаря могущественной масонской ложи «П-2» – было прозвище Кукольник…

Кукольник бежал за границу и, судя по слухам, скрывается сейчас где-то в Латинской Америке. Но что изменилось? Те, кто стоял за кулисами рядом с ним, остались. Остались и те, кто платит «кукольникам» жалованье и заказывает спектакли. Практически никто из тех лиц, которые фигурировали в списке масонской ложи «П-2», не оказался за решеткой. Даже процесса над заговорщиками не было! Скомпрометированные министры потихоньку ушли в отставку, политические деятели изобразили оскорбленную невинность, а генералы и начальники спецслужб объявили, что вступали в ложу «по деловым соображениям», чтобы выявить своих подчиненных среди «братьев». Впрочем, изменился у глобалистов противник, если раньше им были СССР и руководимая им «мировая система социализма», то сегодня это – Россия, которая хочет проводить независимую политику и не собирается терпеть претензий США на мировое господство.

Парадоксы мафии

Что такое мафия? Несколько лет назад итальянский журналист Энцо Магри задал этот вопрос пяти матерым «мафиози», сосланным по приговору суда на отдаленный остров Линоза. Вот что они ответили.

Первый:

– Пока журналисты не стали трубить про мафию, про нее никто и не слыхал.

Второй:

– Мафия – это нечто приятное, что делаешь для людей, заслуживающих уважения.

Третий:

– Мафия – образ жизни сицилийцев. Его никогда не поймут те, кто живет на континенте.

Четвертый:

– Это пещера в скале. В таких пещерах на Сицилии прятались от иностранных завоевателей борцы за свободу и справедливость. А теперь политики изображают из этих людей преступников.

Пятый:

– Клянусь честью, я не знаю ни что такое мафия, ни что такое «мафиози»!

Такие довольно странные для нашего читателя ответы отчасти объясняются нежеланием ссыльных раскрыть, что они на самом теле знают о мафии. Но только отчасти. Лупара (обрез), шляпа набекрень, тонкие усики, стрельба из-за угла – это еще не мафия. «Если бы мафия была просто бандой уголовников, то уничтожить ее, арестовать ее боссов – ведь всем известно, кто они, – судить их, посадить за решетку не составляло бы особого труда, – пишет в своей книге «Наша дорогая мафия» Дж. Лонго. – Но почему это не сделано до сих пор? Почему даже если многих посадили, то это не дало желаемых результатов? Да потому, что мафия – это совсем не то, что мы себе представляем».

А что же? Отчасти ответ на этот вопрос дают многочисленные фильмы итальянского производства, которые мы видели и в России, например, «Сто дней в Палермо» режиссера Маурицио Феррары, рассказывающий о жестокой расправе над префектом Палермо генералом Карло Альберто Далла Кьеза. Однако фильмы рассказывают о преступлениях мафии и почти ничего – о ее истории, о том, в чем же причина ее поразительной живучести и фантастической неуязвимости. Ведь именно это вызывает сейчас большой интерес.

Дело в том, что за последние годы на Сицилии произошла целая серия громких убийств. Одного за другим мафия перебила чуть ли не всех крупных политических и общественных деятелей, которые пытались хоть что-то изменить на острове. Кроме того, сейчас все отчетливее проявляются связи мафии с политическим терроризмом, неофашистами и спецслужбами империалистических государств. Становится очевидным, что современная мафия – не просто уголовщина с сицилийским колоритом и не только любопытный социальный феномен, а явление политическое. А это заставляет смотреть на синьоров с лупарой и в шляпах набекрень совсем другими глазами.

Еще до поездки в Италию я интересовался мафией как филолог-романист – чисто с лингвистической точки зрения. И сразу столкнулся с парадоксом. Выяснилось, что этимология слова «мафия» до сих пор точно не известна. Впервые оно появляется в Сицилийско-итальянском словаре[2] А. Траина, вышедшем в Палермо в 1868 году. Но в нем его значение прямо противоположно нынешнему. «Мафия, – объясняет словарь, – это неологизм, служащий для обозначения смелых действий: отважного поступка, проявления доблести, удали».

Позитивное толкование этого слова приводит Дж. Питре, автор книги «Обычаи и традиции сицилийского народа». Он утверждает, что в прошлом веке в Палермо слово «мафия» являлось синонимом слов «красота», «совершенство», «изящество». О красивой девушке говорили: «Рагацца мафиуза», о чисто прибранном и ухоженном домике простолюдина – «Каза мафьюзедда».

А если судить по словарям итальянских диалектов Севера, то там слово «мафия» первоначально имело тоже совершенно иное значение, чем на Сицилии. В Тоскане, например, «маффия» (с двумя «ф») – это синоним «бедности», «нищеты», а в Пьемонте – «спеси», «важности», «надменности».

Любопытно, что во всех случаях слово «мафия» первоначально обозначало вовсе не какую-то тайную организацию, а манеру поведения человека или образ его жизни. Причем оно носило амбивалентный характер: означало либо «красота» и «доблесть», либо «бедность» и «спесь». Некоторые исследователи считают, что поскольку это слово пришло с севера Италии, где оно означало «спесь» или «бедность», то на юге страны, в Сицилии, якобы из духа противоречия в него стали вкладывать противоположный смысл: «красота», «доблесть», «богатство». Отсталый Юг издавна «в обиде» на индустриальный Север, который эксплуатирует его и превратил в аграрный придаток.

Есть, правда, еще одна версия, согласно которой слово «мафия» арабского происхождения и несет в себе отрицание «нет», «не существует». Теоретически это возможно: Сицилия долгое время находилась под игом арабов, но итальянские лингвисты сомневаются в возможности подобного заимствования.

Одновременно со словом «мафия» в книге Дж. Питре упоминается и производное от него – мафиузу (мафиозо). Автор объясняет, что оно означает человека, «заслуживающего уважения и всяческого почитания».

Однако в современном своем значении слова «мафия» и «мафиозо» впервые появились… на театральных подмостках. В конце прошлого века драматург Гаспаре Моска задумал пьесу об обитателях палермской тюрьмы «Викария». Возвращаясь как-то домой и обдумывая по дороге сюжет, автор оказался случайным свидетелем драки двух оборванцев, один из которых крикнул другому: «Да чего ты корчишь из себя мафиозо?!»

Моска подумал, что так называют друг друга уголовники, и решил назвать свою пьесу «Мафиози из «Викарии»». Пьеса, в которой впервые на сицилийской сцене была показана жизнь самого дна общества, имела шумный успех. Считают, что именно благодаря театру слово «мафия» и приобрело свой нынешний смысл.

Вслед за театральной афишей «мафия» появляется и в полицейском протоколе. Полицейский чиновник местечка Карини в донесении квестору Палермо сообщал, что им арестован некий злоумышленник, обвиняемый в причастности к преступлению, «совершенному мафией», причем мафия характеризовалась как некая «тайная организация преступников».

Словечко, видимо, понравилось начальству. Власти в то время безуспешно пытались навести «порядок» на острове, где бурлили народные волнения, громко раздавались требования земельной реформы. Квестору показалось выгодным объяснить в своих отчетах беспорядки на острове, а заодно и все нераскрытые там преступления действиями некой «тайной, но могущественной организации», или же мафии.

Вот и второй парадокс: сначала театральные подмостки, а потом полицейский протокол. Обычно бывает наоборот. Впоследствии это дало кое-кому повод утверждать, будто мафия вообще «не существует». «Мафии нет, – заявил кардинал Руффини, – ее выдумали враги Сицилии». «Да, – писал еженедельник «Эуропео», – мафию выдумали. Выдумали журналисты, бюрократы и судебные чиновники, чтобы разговорами о могущественном, вездесущем и секретном обществе объяснить сложное явление, которое они никак не могли понять…»

Но как это «выдумали»? С точки зрения сегодняшнего дня этот вопрос звучит и вовсе парадоксально. Кто же тогда убивает на Сицилии? О ком сняты фильмы и написаны книги? Тем не менее итальянские историки единодушны: мафии как некой единой, централизованной, секретной организации преступников никогда не было. Такой ее действительно «выдумали» писатели и журналисты. «Мафиозо, – пишет Дж. Питре, – это нечто совершенно иное, нежели вор, бандит, разбойник или убийца. Хотя он нередко и ведет себя как обычный преступник, его характеристика не укладывается в обычную схему, согласно которой по одну сторону находятся «порядочные люди», а по другую – все остальные». Мафиозо – продукт определенной социально-исторической среды. Да, он нарушает законы государства, но в рамках той среды, где он действует, эти нарушения вовсе не считаются незаконными. Мало того, в этой среде его искренне считают «уважаемым человеком, человеком чести», а саму мафию именуют «онората сочета» – почтенное общество.

«То явление на Сицилии, которое стали обозначать словом «мафия», – рассказал мне во время встречи в Риме товарищ Пио Ла Торре, секретарь федерации компартии на Сицилии, – возникло задолго до того, как Гаспаре Моска написал пьесу «Мафиози из «Викарии»».

Мафия – это весьма сложный социальный феномен. До образования в Италии единого государства, а это произошло только в 1871 году, на Сицилии безраздельно господствовали земельные бароны. При отсутствии сильной центральной власти латифундисты сами обеспечивали охрану своих владений и свои привилегии. Они создавали своего рода частные «армии» из вооруженных надсмотрщиков. Вербовали в них всякий сброд: воришек, беглых каторжников, сорвиголов, готовых на все ради хозяина, предоставившего им кров, пищу и покровительство.

Сами владельцы латифундий жили далеко – в Палермо, Риме или в Париже. В их отсутствие вся власть на местах принадлежала бандам надсмотрщиков. Они заставляли крестьян работать, сурово наказывая тех, кто осмеливался не подчиняться. Они всем диктовали свои законы и осуществляли «правосудие», ведь на Сицилии тогда практически не было ни государственных учреждений, ни судов, ни полиции. Хозяева впадений обеспечивали надсмотрщикам безнаказанность за любой проступок или даже преступление. Эти частные «армии» латифундистов, считает Пио Ла Торре, и явились прообразом той организации, которую потом стали называть мафией.

После объединения Италии и создания единого государства из Рима на Сицилию стали прибывать префекты, чиновники рангом поменьше, офицеры полиции, карабинеры. Надежды крестьян на аграрную реформу, а местных демократических слоев населения на либерализацию общественной жизни не оправдались. «Пришельцев с Севера» встретили в штыки не только местные феодалы, но и простолюдины. Одни не хотели делить с ними власть и привилегии, другие видели в них, и вполне справедливо, новых угнетателей. Забитые сицилийские крестьяне и нищие обитатели трущобных кварталов городов не доверяли высокомерным и чванливым «чужакам из Рима», которые даже говорили на непонятном им языке.

В этих условиях всеобщего недоверия к государственной власти функции реальной власти осуществляли те, кого сицилийцы считали «своими», те, кто издавна обеспечивал на острове «закон и порядок», распределял блага и урегулировал конфликты, то есть те, кого впоследствии стали называть мафией. В небольших населенных пунктах эти люди были связаны с остальным населением семейными узами, общими интересами и традициями. Постепенно сложилась и окрепла система власти, параллельная государственной и враждебная ей. Она-то на самом деле и решала все. Мафия нуждалась в поддержке народа, и этого ей удалось достигнуть, используя ненависть населения к враждебному ему государству-полицейскому, которое не дало сицилийцам ничего, кроме репрессий и нищеты.

«Разве можно сделать что-либо на Сицилии без участия мафии? – писал журналист Ф. Шанна. – К ней обращаются, когда хотят лечиться от рака, получить работу, достать разрешение на строительный подряд, сменить школьного преподавателя или сдать экзамен на аттестат зрелости. Мафиозо является посредником, он свободно проникает в любое учреждение, в муниципалитеты, имеет своих людей и в любом министерстве в Риме… А государство? На Сицилии никому и в голову не придет обратиться к полиции или к карабинерам, чтобы искать защиты от шантажиста».

В начале века мафиозо на Сицилии – это вовсе не главарь вооруженной шайки уголовников, живущих на нелегальном положении. Нет, это уважаемый всеми член общества, «человек чести». Все знают, где он живет; он регулярно ходит в церковь, имеет множество «друзей», которым он оказывает всякого рода услуги и которые в свою очередь готовы выполнить любую его просьбу.

В книге сицилийского писателя Данило Дольчи «Спреко» приводится характерная исповедь одного из главарей мафии:

«Таким уж я родился… Кто бы ни попросил меня о помощи, я сразу стараюсь ее оказать – так уж меня устроила природа… Завтра, например, я должен бросить все дела и ехать в Агридженто. Меня попросили устроить так, чтобы сын одного из моих знакомых не провалился на экзамене…»

Система отношений внутри мафии, и это отмечают все исследователи, базируется прежде всего на взаимных услугах и содействии, а уже потом на страхе и терроре. Сицилиец привык к тому, что ему нечего ждать помощи от погрязших в коррупции государственных чиновников и что для быстрого и эффективного решения любого вопроса надо обращаться к «почтенному обществу». «Там, – пишет английский журналист П. Никольс, – где государство слабое, а законы не исполняются, в народе укореняется убеждение, что надеяться можно только на влиятельного и сильного «друга». Так складывается определенная мораль, определенный образ жизни».

«Мафия, – далее делает вывод писатель Л. Бардзини, – это философия жизни, моральный кодекс сицилийцев… В этом смысле каждый сицилиец – мафиозо».

В некоторых фильмах и книгах «про мафию» во всех подробностях показан пышный ритуал приема в это «тайное общество». Все это неправда. У сицилийской мафии нет и никогда не было ни ритуала приема, ни списка членов, ни сложных обрядов, как, например, в масонских ложах. В этом заключается одна из основных трудностей борьбы с мафией. Как можно разгромить организацию, у которой нет ни программы, ни устава, ни списков членов, ни протоколов собраний? Вот еще один из парадоксов мафии: она диктует законы, но в то же самое время она же и «не существует».

…Когда этот человек умер, ему устроили похороны, каких еще никогда не видела Сицилия. Усыпанный цветами катафалк везли двенадцать черных, как ночь, вороных жеребцов. Следом шли тысячи заплаканных людей. Рыдали бесчисленные оркестры. Толпы монахов со всех монастырей Сицилии несли кресты и зажженные свечи. Власти прислали своих представителей даже из Рима. А над церковью, где происходило отпевание, колыхался на ветру огромный плакат: «Он был человек чести!»

Все сицилийские газеты поместили пространные некрологи и, словно соревнуясь между собой, расхваливали достоинства и заслуги покойного. По их словам, он являлся «олицетворением Силы, Доброты, Справедливости и Неподкупности». Так хоронили в 1954 ГОДУ последнего главаря традиционной мафии, «капо дей капи» Калоджеро Виццини, известного под кличкой дон Кало. Всю жизнь он прожил в небольшом городке Виллальба, откуда управлял делами обширной, но не видимой простым глазом «империи», империи мафии.

Основной ячейкой мафии на Сицилии является «семья», или «коска». Но вступить в нее нельзя. Нужно родиться на острове. Отец, мать, братья, сестры, кумовья, зятья, их соседи и знакомые – все они входят в сложный конгломерат родственных отношений и деловых связей, который и составляет первичное «организационное» ядро мафии. И именно в этом ее сила. Мать не выдаст сына, а брат не предаст брата.

На родстве и общности интересов основывается и главный закон мафии – закон омерты, или обет молчания. Его соблюдают не только из страха перед расплатой за нарушение неписаных законов мафии, это некая круговая порука, система пассивного сопротивления властям «из Рима», которые во всех случаях рассматриваются, как враждебная и угнетающая сила.

«Семьи» мафии в борьбе за свои интересы вступали в контакты с другими «семьями». Из числа семейных боссов выделялись люди, которые благодаря ловкости, уму, связям, а потом и богатству превращались в общепризнанные авторитеты. Самого авторитетного человека в этой среде называли «капо дей капи». Первым таким верховным главарем мафии стал в начале века Вито Кашаферро, которого с почтением именовали дон Вито.

Он вышел из бедной семьи и едва умел читать, но именно к нему обращались для решения всех важных вопросов. Дон Вито был похож на английского пастора – высокий, с окладистой белой бородой, всегда в элегантном темном костюме. Когда он совершал поездку по острову, мэры городов и поселков встречали его в парадных мундирах и целовали ему руку.

Как-то Кашаферро лично застрелил американского следователя Джо Петрозино, прибывшего на Сицилию для борьбы с мафией. В результате дон Вито оказался за решеткой, но из-за этого его влияние и могущество нисколько не уменьшились. «Впервые, – писали газеты о его пребывании в палермской тюрьме «Уччардоне», – в этом мрачном застенке, переполненном свирепыми разбойниками и убийцами, воцарился порядок. Заключенные беспрекословно подчинялись дону Вито, а не начальнику исправительного заведения. Дон Вито отдавал приказы, награждал послушных и наказывал виновных. Заключенные считали за самую большую честь разрешение заправить за доном Вито постель или подмести пол в его камере».

«Даже в наши дни, – повествует хроника, – узники «Уччардоне» с «почтением и трепетом» рассматривают вырезанную лично доном Вито на стене своей камеры сентиментальную надпись: «Только тюрьма, нужда и болезни обнаруживают истинное сердце человека».

Вито Кашаферро придумал и внедрил ставшую классической систему «у пиццу» – выплату дани в обмен за покровительство. «У пиццу» переводится с сицилийского диалекта как «клюв птицы». Предложение «смочить клюв» означает скромное угощение, чаще всего традиционный стаканчик сицилийской марсалы в благодарность за проделанную работу. «У пиццу» платит торговец фруктами, чтобы его товар не облили кислотой, бакалейщик – чтобы ему не разбили витрину, любой торговец или предприниматель, желающий избежать «осложнений».

«У пиццу» платили даже нищие за разрешение клянчить милостыню в квартале или поселке, контролируемом тем или иным кланом мафии, даже влюбленные юноши – чтобы беспрепятственно прогуливаться под окнами своей избранницы.

Во времена фашизма мафия утратила былое могущество на Сицилии. Фашизм, как и любая диктатура, не терпел разделения власти. Кроме того, после прихода к власти чернорубашечников сицилийской буржуазии стал не нужен союз с «почтенным обществом». Фашисты железной рукой подавили народные выступления, запретили рабочим бастовать, а крестьянам – требовать реформ. В фашистах буржуазия видела куда более надежную опору, чем в мафии.

Основные «кадры» «почтенного общества» были уничтожены, рассеяны по тюрьмам и ссылкам, кроме того, многие воевали в армиях Муссолини в Африке, Албании и далекой России. Уцелела мафия только в сельских районах, до которых у фашистов не дошли руки.

Возрождение «почтенного общества» связано с оккупацией Сицилии англо-американскими войсками.

Что же, значит, мафия участвовала в антифашистской борьбе? Это ли не парадокс? Нет, за все время правления дуче мафиози ни разу не выступили против его режима. Но в конце войны «почтенное общество» поняло, что крах режима Муссолини неизбежен, и быстро переориентировалось на американцев, убедившись, что именно они будут скоро хозяевами Италии.

Со спецслужбами США мафия поддерживала контакты задолго до высадки на Сицилии. Будущий командующий союзными войсками полковник Чарльз Полетти побывал на острове примерно за год до высадки и долгое время жил на вилле одного из мафиозо. А когда он появился на Сицилии в составе американских войск, то его личным переводчиком был некий Вито Дженовезе, впоследствии могущественный главарь «Коза ностры». Полетти сразу же попал под влияние «почтенного общества».

«Патриотом» Сицилии и «благодетелем» своих сограждан считал себя наследник дона Вито – новый «капо дей капи» Калоджеро Виццини, уже упомянутый выше дон Кало. В 1943 году преданные ему мафиози помогали союзным армиям, высадившимся в Сицилии. По приказу дона Калб пастухи проводили бронетанковые колонны англо-американских войск к городам, мафия разоружала фашистские гарнизоны и снабжала дезертиров гражданской одеждой. Операция по высадке в Сицилии координировалась спецслужбами США, которые воспользовались для этого услугами главаря американской «Коза ностры» Сальваторе Лючано по прозвищу Лаки (счастливчик).

Накануне высадки американские истребители сбросили над сицилийским поселком Виллальба, где жил дон Калб, желтый платок с вышитой на нем большой буквой «Л». Это было сигналом к выступлению мафии. Когда англоамериканские моторизованные части занимали сицилийские города, их мэрами назначались верные мафии люди. Сам дон Кало был назначен мэром Виллальбы. Оккупационные власти выдали главарям мафии разрешение на ношение оружия. На церемонию его «вступления в должность» прибыли высокопоставленные американские офицеры. Охваченные восторгом «пичотто» во всю глотку вопили: «Да здравствует мафия! Да здравствует дон Калб!»

С приходом американцев мафия расширяет власть и влияние. В оккупированной союзными войсками Сицилии бурно расцветают спекуляция, «черный рынок», контрабанда, торговля наркотиками, на которых мафиози наживают огромные капиталы. «Между секретными службами США, американскими гангстерами и итальянской мафией, – пишет М. Панталеоне, автор книги «Мафия и политика», – установились особые, тесные связи, которые позволили после войны обеспечить перестройку «почтенного общества» и укрепить его влияние на Сицилии».

Мир после войны изменился, изменилась с ним и мафия. Если на заре своего зарождения мафия и в самом деле отражала особенности образа жизни сицилийцев, а преступные элементы составляли только ее часть, причем вовсе не основную, то по мере процесса накопления капитала и роста финансового могущества «капифамилья» положение изменилось. Из аморфных объединений по родственному принципу «семьи» мафии все больше и больше превращались в замкнутые банды, интересы которых не совпадали и вступали во все более резкий контраст с другими «косками» и с сицилийским обществом в целом. Усилился процесс жестокого сведения счетов, беспощадной борьбы за сферы влияния. Мафия стала заниматься торговлей наркотиками, «живым товаром», похищениями людей с целью выкупа, то есть теми видами преступлений, которыми ранее брезговало «почтенное общество», считая их недостойными «людей чести».

Появилась своеобразная специализация: «фруктовая мафия» – контроль за рынками сбыта и производством фруктов, «мясная мафия» – торговля скотом и продажа мяса, «водная мафия» – водные источники, каналы и плотины, «строительная мафия» – сооружение жилых домов и т. п. Возникла даже «мафия мусорщиков» – без ее согласия нельзя было получить место уборщика мусора. И даже «кладбищенская мафия» – чтобы похоронить убитого преступниками человека, надо было платить все той же мафии…

Мафия захватила контроль над строительными подрядами, спекуляцией земельными участками, над банками и местными органами власти, глубоко проникла в политическую жизнь. «За послевоенные годы, – рассказывал мне товарищ Пио Ла Торре, – мафия превратилась в типичное порождение неокапиталистического общества. Закончено первоначальное накопление капитала, добытого незаконным путем. Теперь это уже международная финансовая организация, своего рода холдинговая компания. Интересы главарей мафии тесно переплетаются с деятельностью и интересами «законных» компаний и промышленных групп. Руководители безупречных банков отлично знают, что их клиенты – мафиози, но закрывают на это глаза».

В 1971 году на Сицилии было 86 банков и 951 их отделение – больше, чем в любой другой области Италии. В то время как по всей стране банки терпели крах и один за другим закрывались, на острове их число увеличилось: за последние 10 лет открыто еще около 20 новых банков и 200 их отделений. Мафиози просто некуда девать деньги. По данным судебных властей, только от торговли наркотиками мафия получает от 800 до 1 000 миллиардов лир в год!

Но, несмотря на это, Сицилия продолжает оставаться одним из самых бедных районов Италии. На Юге в четыре раза меньше промышленных предприятий, чем на Севере. Доход на душу населения здесь почти вдвое меньше по сравнению с северными районами. Поистине драматическое положение с занятостью – 13 процентов населения не имеет работы. Сотни тысяч безработных, отчаявшихся, голодных, обездоленных – неиссякаемый источник для мафии. Среди них она без труда вербует исполнителей для своих черных дел.

Итальянские историки единодушно указывают, что одна из основных трудностей в борьбе с мафией были ее тесные связи с правившей в Италии долгое время Христианско-демократической партией. С первых послевоенных лет «почтенное общество» активно участвует в избирательных компаниях ХДП, угрозами и подкупом заставляя избирателей голосовать за ее кандидатов. Имена связанных с мафией парламентариев и даже членов правительства хорошо известны. Парламентской комиссии по борьбе с мафией удалось собрать убедительные свидетельства их причастности к крупным финансовым аферам, махинациям со строительством автострад и промышленных предприятий на Юге. Люди мафии разворовали огромные государственные средства, направлявшиеся на экономический подъем отсталых южных районов или на помощь жертвам частых и разрушительных землетрясений в Валь-ди-Беличе и в других провинциях.

Многие судебные чиновники фактически тоже находятся на содержании «почтенного общества». С мафией был связан даже сам генеральный прокурор Рима Кармело Спаньюоло. Неудивительно, что почти все процессы против руководителей преступного синдиката оканчивались оправданием подсудимых, а виновники отделывались в крайнем случае смехотворно легкими наказаниями. Надолго за решетку попадают лишь «страччи» (отбросы), мелкая сошка – те, кто исполнял приказы, а не те, кто их отдавал.

Известный сицилийский писатель Данило Дольчи возбудил однажды уголовное дело против мафии. Долго тянулось следствие, а в результате суд приговорил… самого писателя к тюремному заключению и денежному штрафу! Дольчи признали виновным в «клевете» на тех политиков ХДП, которых он обвинил в связях с мафией, представив весьма убедительные доказательства.

Мне довелось быть в Римском трибунале, когда Дольчи объявили несправедливый приговор. Я подошел к писателю, чтобы взять у него интервью.

– Вас не возмущает решение суда? – спросил я.

– Конечно, возмущает, – ответил Дольчи, – но ничего удивительного в этом нет. Во-первых, меня осуждают уже не в первый раз и я надеюсь, что кассационный суд отменит несправедливое решение. А во-вторых, это еще одно подтверждение моих обвинений, доказательство связей мафии с судьями и политиканами – и не только на Сицилии, но и здесь, в Риме…

В 1982 году еженедельник «Панорама» опубликовал большой репортаж, посвященный связям мафии с политическими кругами, поместив фотографии влиятельных мафиози и их покровителей. На этих фото можно было увидеть самоуверенно улыбающиеся физиономии бывших министров Дж. Джойя и С. Лима, который ныне подвизается в качестве депутата Европейского парламента. Подозревают, что с мафией был связан даже сам бывший президент Италии Дж. Леоне.

Многие в Италии убеждены: именно ХДП как правящая партия постоянно тормозит и мешает принятию эффективных мер по борьбе с преступным синдикатом. «Вчера, – пишет «Панорама», – мафии подчинялись депутаты и министры, а сегодня сама мафия превратилась уже в могущественного хозяина, в такую влиятельную силу, которая на равных ведет переговоры с политическими кругами.

Известно о связях мафии с правыми кругами, которым она поставляет добытое при помощи контрабанды оружие, со спецслужбами и с ЦРУ. Наемники из мафии берут «подряды» на политические убийства и совершение террористических актов. «Почтенное общество» причастно к одному из самых страшных преступлений – взрыву в 1984 году скорого поезда Неаполь – Милан, в результате которого 15 человек погибли и более 200 получили ранения.

…Ночь с 28 на 29 сентября 1984 года в Палермо была безлунной. Дул сирокко – жаркий ветер из Сахары. Он зловеще посвистывал в узких переулках старого города. Почти никто не слышал, как в Палермо въехали броневики, как по улицам ездили полицейские «джипы». Под покровом темноты блюстители порядка окружали дома, вытаскивали из постели полуодетых людей, фамилии которых перечислялись в небывало длинном ордере на арест, и увозили их в тюрьму.

Только когда рассвело, стало известно, что произошло в городе 29 сентября – в день святого Михаила, покровителя полиции, – итальянские власти провели одну из крупнейших акций против мафии. Был выписан ордер на арест 366 человек. Арестованных было так много, что всем не хватило места и в без того переполненных тюрьмах Палермо. Их посадили в самолеты и отвезли в другие города.

Эффект от операции был огромный. Мафия, казалось, впервые растерялась, а люди с надеждой задавали вопрос: «Неужели с «почтенным обществом» можно покончить? В феврале 1985 года в Палермо начался крупнейший за всю историю страны процесс над мафиози. Чем он закончится, пока неизвестно, но сам факт массового привлечения членов мафии к суду имеет большое значение в деле борьбы с преступным синдикатом.

Любопытно, но произвести эту беспрецедентную акцию помог… сам мафиозо. Впервые за всю историю этой преступной организации один из верховных боссов решил порвать с ней и согласился сотрудничать с властями. Речь идет о Томмазо Бускетте, известном под именем «босс двух миров» благодаря своим операциям не только в Италии, но и в Бразилии. Бандиты из соперничающего клана Лючано Лиджо убили его брата, зарезали двух сыновей, похитили племянника, застрелили дядю и трех ближайших помощников. Потрясенный Бускетта хотел бежать в Бразилию, но был арестован и посажен в тюрьму. За решеткой он попытался отравиться стрихнином, но, когда и это не удалось, решил выдать следователям тайны мафии и так отомстить своим беспощадным врагам.

По словам Бускетты, структура современной мафии, как и традиционной, напоминает пирамиду: основу ее составляют «семьи», или «коске», территориальные границы которых и действия строго определены. Однако их главари теперь мало чем напоминают прежних, почти феодальных мафиози наподобие Вито Кашаферро или главного героя нашумевшего романа «Крёстный отец». «Капифамилья», или семейные боссы, выбираются и иногда даже отстраняются голосованием, в котором принимают участие все члены «семьи».

На вершине пирамиды находится так называемая «купола», или комиссия десяти. Она утрясает конфликты и санкционирует убийства важных деятелей или же членов мафии, вышедших из повиновения. Однако вспыхнувшая было надежда на то, что благодаря сенсационным разоблачениям Бускетты мафия будет уничтожена, не сбылась. Вместо арестованных главарей тут же, словно из-под земли, появились новые. Вновь загремели выстрелы, и газеты опять запестрели сообщениями о кровавых преступлениях мафии…

«Мафия, – отмечает писатель Фердинанд о Камон, – слилась с буржуазным государством, как две жидкости в одном стакане воды. Никто теперь не знает, где кончается мафия и где начинается государство… Мафия функционирует не как враг, а как само государство в том смысле, что она использует те же банки, торговлю, подряды на строительство, акции, посреднические операции. Произошел симбиоз мафии и государства. Теперь, чтобы отсечь мафию, государство должно будет отсечь часть самого себя…»

В фильме «Сто дней в Палермо» есть эпизод, как утверждают подлинный, разговора префекта Палермо Далла Кьезы с рабочими на стройке. «Чего же вы хотите? – спросил один рабочий генерала. – Сделать революцию?» Генерал Далла Кьеза ответил: «Нет, просто поставить вещи на свое место…» «А разве сделать это в Палермо не означает революцию?» – возразил рабочий.

Но годы шли и этой «революции» так и не произошло. Разгромить мафию в Италии, несмотря на все усилия, так и не удалось до сих пор…

Тайны «Черного князя»

У журналистов иногда бывают необыкновенные удачи. Это когда им удается получить в свои руки документы, которые разоблачают какое-нибудь сенсационное преступление или раскрывают крупный международный скандал. Так однажды повезло и мне.

Это случилось, когда корреспондент итальянского журнала «Панорама» передал мне в Риме копии конфиденциальных документов прокуратуры о расследовании попытки государственного переворота, предпринятого в ночь на 8 декабря 1970 года Юнио Валерио Боргезе, которого в Италии окрестили «черным князем» из-за его биографии во времена Муссолини и симпатий к фашистам.

Зачем он это сделал? Наверное, хотел, чтобы об этом заговоре неофашистов стало известно во всем мире, посколькку тогда в Италии случившееся хотели скрыть. Путч этот провалился, и о его тайной подоплеке долгое время было ничего толком неизвестно. А потому оказавшиеся в моих руках документы стали весомым свидетельством в этой драме, которую итальянские СМИ окрестили тогда одной из самых загадочных в современной истории Италии. Сейчас, правда, многое уже стало известно и из других источников, но тогда это оказалось настоящей журналистской «бомбой».

Так что же произошло тогда в Италии? В ту ненастную декабрьскую ночь в Риме собрались несколько сот вооруженных заговорщиков: в спортзале на виа Элениана, в мотеле «Аджип» на виа Аурелиа, в недостроенных зданиях в районе Монте Сакро, в здании типографии в Помеции, пригороде столицы. Была разработана подробная программа путча, захвата важнейших стратегических пунктов, министерств, радио и телевидения, диверсий на дорогах к Риму, чтобы не пропустить в город воинские части, верные президенту Джузеппе Сарагату. Для участия в перевороте привлекается неофашистская организация «Национальный авангард». Путч получает кодовое название «Тора-Тора» – так в годы Второй мировой войны японцы назвали план своего внезапного нападения на американскую базу Пёрл-Харбор.

Боргезе проводит последнее собрание на конспиративной квартире в Риме на улице 21 апреля и пишет воззвание: «Итальянцы, ждущие перемен, долгожданный переворот произошёл! Политическая система, которая за четверть века привела Италию на грань экономического и морального коллапса, перестала существовать. Те, кто помогал иностранцам поработить страну, обезврежены. Не станет впредь различия политических цветов – Италия, которую мы создадим вместе, будет иметь только один флаг: наш славный триколор!»

Стоявший во главе заговора Боргезе был князем, отпрыском старинного рода, гордящегося тем, что из него вышло немало знаменитых людей, в том числе даже один римский папа и родственники Наполеона Бонапарта. В 1931 году Боргезе женился на русской графине Дарье Васильевне Олсуфьевой, прапраправнучке императора Александра I, с которой у него родилось четверо детей и которая погибла в автокатастрофе в 1963 году.

В 1939 году князь воевал в Испании на стороне франкистов. Во время Второй мировой войны итальянская подлодка «Шире» под его командованием потопила в египетском порту Александрия английский крейсер «Куин Элизабет». За это Боргезе получил от Муссолини медаль, а среди фашистов приобрел славу непобедимого «команданте».

В последние месяцы войны, когда Италия уже капитулировала, Боргезе, которого стали называть «черным князем», примкнул к так называемой республике Сало – псевдогосударству, созданному на севере Италии под эгидой фашистов, где его отряд отличился зверскими расправами с партизанами. После войны он был арестован, но просидел в тюрьме всего три года, а после вступления Италии в НАТО, был выпущен на свободу. Оказавшись на воле, «черный князь» взялся за прежнее – создал подрывную организацию «Национальный фронт», которая поставила целью возрождение в Италии фашизма, и начал подготовку к путчу.

И вот, как все было… К виа Телуада, где расположен комплекс РАИ (итальянское радио и телевидение), подъезжает колонна армейских грузовиков – это отряд «лесных гвардейцев» под командованием полковника Берти. У каждого многозарядный карабин, пистолет «Беретта», гранаты. Одновременно отряд вооруженных заговорщиков во главе со Стефано делле Кьяйе проникает в здание министерства внутренних дел и похищает со склада крупную партию автоматов, предназначенную для вооружения остальных путчистов. Специальные группы занимают позиции перед домами, где проживают видные политические деятели, руководители профсоюзов. В ту ночь солдаты римского гарнизона легли спать одетыми, они тоже ждали сигнала…

Однако сигнал к выступлению так и не был отдан. В последний момент Боргезе, который руководил операцией из конспиративной квартиры на виа Анджела Меричи и уже был готов зачитать «Воззвание к итальянцам» по радио, неожиданно объявил об отмене путча. Охваченные разочарованием, обескураженные путчисты расходятся по домам, некоторые сразу панически бегут за границу. Подлинные причины, заставившие Боргезе внезапно отменить уже начавшуюся операцию, так и остались неизвестными до сих пор.

О попытки путча итальянская общественность узнала лишь в самых общих чертах только через два месяца, а подробности о том, что же на самом деле произошло в Риме в ту ненастную ночь в декабре, стали известны лишь пять лет спустя, в июне 1975 года. Тогда еженедельник «Панорама» опубликовал секретный доклад СИД (итальянской спецслужбы) о провалившемся путче Боргезе. Ранее этот доклад был передан министру обороны Джулио Андреотти. И долгое время заговор «черного князя» пытались представить, как «опереточный переворот», жалкую попытку небольшой группы ностальгирующих фашистов захватить власть, заранее обреченную на провал.

Но постепенно стали всплывать все новые подробности, которые показали, что все обстояло гораздо серьезнее. Неудавшийся путч, пишет «Джорнале», «ставил важные стратегические цели: захват министерств внутренних дел, обороны и телевидения; обращение к итальянцам с воззванием Боргезе по общественному телевидению; похищение президента республики Джузеппе Сарагата; захват или убийство начальника полиции Анджело Викари и массовую операцию по изоляции профсоюзных деятелей, лидеров и левых парламентариев на Сардинии. Военные подразделения, отряды лесной охраны, неофашистов, мафия и заговорщики разного уровня были мобилизованы между 7 и 8 декабря 1970 года. По словам судьи Гвидо Сальвини, основная часть операции проходила в Риме, но сообщники были также и в Милане, Венеции, во всей Центральной Италии, в Калабрии и на Сицилии. Всего были мобилизованы тысячи военных и гражданских участников».

По сведениям газеты, были задействованы также группы преступников из «Коза ностра» и армейские офицеры из круга главаря тайной масонской ложи П-2 Личо Джелли (которая в 1981 году тоже планировала в Италии государственный переворот). До сих пор неизвестно, сам ли Боргезе был организатором заговора, или за его спиной стояли более могущественные фигуры. По мнению «Джорнале», за тем, что случилось тогда в Риме, явно просматривается «атлантический след» или, скорее, след многочисленных ястребов, связанных с политическими кругами США и НАТО, опасавшихся возможного прихода к власти в Италии компартии.

Журнал «Эспрессо» в свое время писал, что за несколько недель до путча Боргезе в Рим прибыл с частным визитом один из высокопоставленных руководителей ЦРУ Джеймс Энглтон. Но как только переворот провалился, он тут же отбыл за океан. Совпадение? Может быть. Однако известно, что именно Энглтон, находившийся в Италии в составе оккупационных войск союзников, спас в 1945 ГОДУ Боргезе от суда итальянских партизан. Поэтому очень возможно, что «черный князь», претендент на пост «нового дуче», был зарегистрирован как платный агент в секретных досье ЦРУ.

Исследователи считают, что заговор Боргезе был на самом деле одним из звеньев в так называемой стратегии напряжённости, разработанной ЦРУ для Италии, где компартия занимала в те времена очень сильные позиции и могла войти в правительство.

Спецслужбы США и командование НАТО формировали неофашистские боевые группы, способные оказать сопротивление коммунистам или даже советским войскам в случае, как считали американцы, их вторжения в Италию. Одновременно в стране постоянно гремели взрывы и совершались другие террористические акты, направленные на создание на Апеннинах обстановки хаоса и страха. В этом обвиняли как ультралевых экстремистов, так и неофашистов, нередко орудовавших при поддержке мафии. В таких условиях переворот мог быть оправдан намерением «навести в стране порядок». Но в последний момент закулисные кукловоды решили отменить путч. Однако ультраправое вооружённое подполье сохранялось, и было готово к действию. В 1981 году готовящаяся попытка такого переворота уже под прикрытием масонской ложи П-2, была сорвана на стадии подготовки.

Сам Боргезе, который многое мог бы рассказать, так и не предстал перед судом. Он бежал в Испанию, где укрылся у своего прежнего приятеля, любимца Гитлера, знаменитого диверсанта Отто Скорцени, после войны тоже избежавшего наказания и тесно связанного с ЦРУ. Но скрывался в бегах «черный князь» недолго. В августе 1974 года он умер при загадочных обстоятельствах в Кадисе в возрасте 68 лет. В свидетельстве о смерти ее причиной был указан «острый геморрагический панкреатит». Однако за несколько дней до этого его посетил врач, который нашел Боргезе в хорошем состоянии.

Есть подозрение, что беглого путчиста отравили мышьяком: у него появились внезапные боли в животе сразу после ужина. Похоронен неудавшийся «новый дуче» в часовне семьи Боргезе в базилике Санта Мария Маджоре в Риме. Неофашисты превратили его похороны в шумную манифестацию. Мог бы многое поведать о несостоявшемся путче в Риме и его подлинных закулисных организаторах главарь масонской ложи П-2 Личо Джелли. По данным парламентской комиссии по расследованию деятельности этой ложи, именно Джелли дал приказ, остановить уже начавшееся выступление. Сам Джелли, согласно плану заговорщиков, должен был возглавить колонну, предназначенную для захвата президентского дворца Квиринале. Но и Джелли, переведенный после отсидки в тюрьме под домашний арест, умер на своей вилле в Ареццо в 2014 году.

Бывший тогда министром внутренних дел Джулио Андреотти, который получил секретный доклад о путче, успел побывать премьер-министром, однако под конец жизни был судим, и оказался в тюрьме по обвинению в связях с мафией. Но учитывая его преклонный возраст, его отпустили, и Андреотти также благополучно умер в своей постели, тоже так ничего и не рассказав.

Увидеть Неаполь и умереть

«Увидеть Неаполь и умереть!» – в этих патетических словах звучит восхищение, которое когда-то испытывали люди перед этим удивительным городом. Увы, теперь итальянцы вкладывают в эти слова совсем другой, горький смысл и произносят их с иронией. Не в переносном, а в буквальном смысле можно умереть, купаясь в Неаполитанском заливе, отравленном химическими отходами огромных заводов, выстроенных на берегу спекулянтами. Умереть можно от случайной пули во время перестрелок соперничающих банд контрабандистов (в Неаполе около 500 тысяч человек живут контрабандой). Чаще, чем в других местах, в этом городе умирают дети; в Неаполе самая высокая детская смертность в Западной Европе. А не так давно в городе вдруг вспыхнула эпидемия холеры. Тому, кто побывал в так называемой Басси – нижней части города, где в узких, зловонных и сырых переулках под гирляндами сохнущего на веревках белья копошатся оборванные, чумазые дети, и в голову не придет называть Неаполь городом солнца, музыки и песен, каким он, быть может, был, когда говорили: «Увидеть Неаполь и умереть!»

Когда я в первый раз приехал в этот город, то сразу же, не распаковывая чемодана, отправился из гостиницы к берегу моря, чтобы полюбоваться знаменитой панорамой Неаполитанского залива. Ярко светило солнце, небо было сверхъестественно голубым, каким оно бывает, наверное, только в Неаполе и на открытках для туристов. С залива дул теплый ветер, и казалось, что загорелые рыбаки, укладывающие в свою лодку сеть, вот-вот бросят работу и во все горло запоют: «О, соле мио!»

Панорама в самом деле была прекрасной. Синий горб Везувия, сверкающий под солнцем залив, стаи весело пляшущих на волнах пестро раскрашенных лодок и катеров, громада средневекового замка «Кастель дель Уово» (замок яйца) – все было на своих местах. Но не хватало самого главного – ореола романтики, который всегда в нашем воображении окутывал этот город. «Увидеть Неаполь и умереть!» Может быть, причина тому – непрерывный гул мчащихся по шоссе машин, может быть, клубы ядовито-желтого дыма, поднимающегося над металлургическим комплексом «Италсидер», а может, свинцовые силуэты притаившейся на рейде хищной стаи стальных акул – кораблей 6-го флота США. Какая, в самом деле, может быть романтика, когда перед тобой торчат, ощетинившись ракетами и пушками, борта крейсеров и эсминцев? Кому придет в голову распевать «О, соле мио!» на палубе атомного авианосца?

В городе тоже полно военных. На узких улочках то и дело попадаются машины с американскими номерами (семьи офицеров с кораблей живут в городе), большие армейские автобусы, группы развязных матросов в синих кепи с надписью «Нимитц» – названием американского авианосца. Говорят, что перед увольнением на берег каждому матросу специально выдают несколько долларов с приказом потратить их на берегу – чтобы, дескать, местное население чувствовало «выгоду американского присутствия». На доллары, конечно, можно кое-что купить (хотя с каждым годом все меньше), но вряд ли с их помощью можно успокоить людей, у которых тревожно на душе при виде армады крейсеров и авианосцев с ядерными ракетами. Глядя на них, слова «Увидеть Неаполь и умереть!» приобретают совсем иной, зловещий смысл.

С тревого писала тогда о нависшей над страной угрозе итальянская печать (впрочем, и сегодня в этом там ничего не изменилось). Вот как описывал засилье военщины на Апеннинах еженедельник «Эспрессо» в статье «Италия – ракетная стартовая площадка»: «В небе над Геди, близ Брешии, пролетают самолеты «Ф-104». Они несут под крылом ядерные бомбы. В Сигонелле, на острове Сицилия, самолеты «П-ЗС Орион» противолодочной эскадрильи, непрерывно сменяя друг друга, совершают патрульные полеты над Средиземным морем. У них на борту глубоководные атомные бомбы. В полях Полезине, в заросших тростником болотах вокруг Тревизо неожиданно можно увидеть странные силуэты, нацеленные в небо, – это ракеты «Ника-Геркулес» с атомными боеголовками.

Жители местечка Лонгаре, близ Виченцы, по ночам просыпаются от грохота проходящих по улицам тяжелых машин. В недрах горы, возвышающейся над этим населенным пунктом, размещается сверхсекретная база, известная под кодовым названием «пункт Плуто». Американская армия хранит там большую часть ядерных вооружений, предназначенных для Итальянского театра военных действий». «Снаружи, – свидетельствует «Эспрессо», – можно видеть лишь колючую проволоку, караульные помещения и контрольно-пропускной пункт, на котором указывается подразделение, которое ведает хранением ядерных боеголовок, снарядов и ракет в Италии.

Еще один американский «анклав» – это военно-воздушная база в Авиано, в 13 километрах от Порденоне, где расквартирована 40-я тактическая группа ВВС США – ядро вооруженных сил НАТО в Южной зоне Европы. Именно из Авиано будет нанесен в случае войны ядерный удар. На некотором расстоянии от взлетной полосы расположенного здесь аэродрома находится склад атомных бомб. Атомное оружие на базах в Италии находится в ведении американских подразделений специального назначения, так называемых эксплуатационных подразделений. Чтобы привести в действие ядерную боеголовку, необходимо, как известно, набрать комбинацию из шести цифр: три из них известны командиру американского подразделения, а остальные три должно сообщить высшее американское командование. Таким образом, ядерное оружие на Апеннинах находится полностью под контролем США и именно от них зависит возможность его применения».

Остров Сардиния, когда-то служивший житницей Древнему Риму, ныне стал «пороховым погребом» Средиземноморья. Две пятых его площади отгорожены от остальной территории колючей проволокой. Почти 200 тысяч гектаров нельзя ныне использовать для нужд сельского хозяйства, промышленности, туризма. В 1972 году один рыбак, который ловил кефаль неподалеку от мыса Фраска, был по ошибке прошит пулеметной очередью с самолета «Фантом». Позднее ракета уничтожила поля в Сальто-ди-Куирре. Затем другая ракета, рассказывают очевидцы, «взбесилась в небе над Пердасдефу» и пустилась в погоню за рейсовым самолетом.

Но больше всего жители Сардинии опасаются ядерного оружия. По словам Уго Десси, писателя и убежденного противника войны, сардинцам предоставлена «сомнительная привилегия иметь на территории острова такое количество атомного оружия, которое эквивалентно по крайней мере 200 тоннам тринитротолуола на душу населения». Помимо сухопутных и военно-воздушных средств здесь находятся по крайней мере три базы для подводных лодок с ядерным двигателем, оснащенных многозарядными ядерными ракетами.

Остров Маддалена, близ Сардинии, – база американского управления военно-морской поддержки, в задачу которого входит обслуживать оснащенные ядерным вооружением атомные подводные лодки, которые несут боевую службу в Средиземном море. Эти корабли ПЛО, предназначенные для поиска и уничтожения противника, прибывают непосредственно из США и останавливаются на острове Маддалена или, вернее, на острове Санто-Стефано для заправки и ремонта. Они оснащены десятком ракет и торпед с ядерными боеголовками.

«Оккупация» острова Санто-Стефано началась в 1964 году, когда командование ВМС Италии по просьбе Пентагона предоставило в его распоряжение около 40 тысяч квадратных метров земли. В 1972 году сюда прибыли крейсер «Спрингфилд», плавучая база подводных лодок «Фултон», три подводные лодки и авианосец «Джон Ф. Кеннеди». Тогда говорили о создании военно-морской базы НАТО, а не американской атомной базы. Население же успокаивали, уверяя, что нет никакой опасности, и обещая водопровод, канализацию, школы, спортивные лагеря и кучу долларов.

Лишь в дальнейшем люди поняли, что опасность вполне реальна, а вот выгоды очень сомнительны, поскольку, как здесь говорят, «американцы покупают товары в своих магазинах, но тем не менее приносят на остров инфляцию, резкое повышение квартирной платы, экспортируют вместе с долларами также наркотики, контрабанду, проституцию, преступность…».

По заявлению специалистов, в Средиземном море крейсирует не менее 25 атомных подводных лодок; это те самые подводные лодки, которые периодически заходят для осмотра на остров Санто-Стефано и одно присутствие которых приводит к повышению радиоактивности.

По данным итальянской печати, ракетные базы США расположены в Портогруаро, Кодоньо, Одерсо. Большая часть их разместилась на северо-востоке Паданской равнины, в Боволоне и Монтекьярино (близ Вероны), Ка'Трон (близ Тревизо), Консельве (неподалеку от Падуи). В Атлантическом союзе Италия занимает второе место среди европейских стран по числу ядерных баз, уступая в этом лишь ФРГ. На территории Италии размещено около тысячи единиц атомного оружия, причем разрушительная мощность каждой из них в тысячу раз превышает мощность бомбы, сброшенной на Хиросиму.

7 августа 1981 года итальянское правительство сделало еще один роковой шаг – согласилось по требованию США разместить в местечке Комизо, на Сицилии, 112 американских крылатых ракет. Эти эти ракеты уже приведены в боевую готовность и нацелены на глубинные районы европейской части СССР и другие социалистические страны. Размещение на территории страны ракет средней дальности – качественный скачок в военной стратегии Италии, превращающий страну в мишень для ответного удара. Сами жители Комизо еще не забыли, как в годы второй мировой войны фашистские власти передали расположенный в этом районе аэродром в распоряжение гитлеровцев. Немецкие штурмовики вылетали оттуда бомбить соседнюю Мальту. Дело кончилось тем, что авиация союзников разбомбила Комизо…

Я попросил поделиться мнением по поводу той опасности, которой чревато ядерное вооружение Италии, бывшего итальянского генерала, а ныне сенатора Нино Пасти – большого авторитета в области вооружений. До своего выхода в отставку он занимал видные посты в НАТО и итальянской армии, но затем пришел к выводу о необходимости положить конец гонке вооружений и активно включился в борьбу за мир.

«Ответный ядерный удар, – сказал мне Н. Пасти, – непременно будет нанесен по складу боевой техники 6-й американской армии в сосновом бору Мильярино, по военно-морской базе США в Средиземном море (то есть по Неаполю), базе подводных лодок США на острове Маддалена и аэропорту НАТО в Дочимоманну, по военным объектам в Южной Италии, по портам Таранто и Триест, по нескольким крупным нефтеперерабатывающим заводам, по промышленному треугольнику Милан – Генуя – Турин и по металлургическим заводам Брешии, Пьомбино, Терни и Баньоли.

Откуда такая уверенность? Видите ли, я долгие годы служил в НАТО и знаю, что там разработаны планы на все случаи и все предусмотрено. Поскольку именно государства Североатлантического блока планируют нанести по СССР первый ядерный удар, в том числе и с территории Европы, то, значит, уже запланировано, какие именно цели будут уничтожены в случае ответного удара. Для такой страны, как Италия, да и не только для нее, участие в ядерной гонке – настоящее безумие. Ведь если бы началась война и воюющие государства применили в Европе всего 20 процентов своих ядерных тактических средств, то такие страны, как Италия и ФРГ, просто перестали бы существовать».

США не случайно превратили Италию в свой «пороховой погреб», – писал еженедельник «Панорама», – американцы подумывали о том, чтобы возможный конфликт с Советским Союзом ограничить «Европейским театром». «Нашим журналистам, – сообщает «Панорама», – удалось получить поразительный документ, извлеченный из архивов Пентагона».

Документ был датирован 1973 годом и озаглавлен «Данные о целях ракет». Тогда у американских ядерных сил было 23 389 стратегических целей, причем лишь одна десятая из них – военные объекты в странах – участницах Варшавского Договора. Основное же большинство составляли другие цели. Какие же? «Цели в самой Западной Европе!» – отвечала «Панорама».

Система американских ракет и баз продумана таким образом, чтобы из любой страны – члена НАТО можно было нанести удар по объектам, находящимся по ту и другую сторону так называемого «железного занавеса».

Одновременно с расширением засилья американской военщины была проведена реорганизация итальянской армии и разработана программа модернизации вооруженных сил страны по 1985 год включительно.

Американцы давно не скрывают, какое значение они придают Италии как своему военному партнеру и опорному плацдарму для контроля над всей Южной Европой и нефтеносными районами Ближнего Востока. Поэтому Италия, как никакая другая страна в Западной Европе, нашпигована ракетами, аэродромами, танковыми полигонами, военными складами, ядерными минами, казармами.

Слышать обо всем этом странно, ибо современные итальянцы лишены духа воинственности. Итальянскую военную технику я лично видел только на параде 2 июня, в День республики. Со времен катастрофических военных авантюр Муссолини большинство жителей Апеннин крайне скептически относятся к своим военным. Военный мундир среди них не слишком в почете. В Риме на улицах практически не увидишь офицеров в форме. Большинство носят ее лишь на службе. В город же предпочитают выходить в штатском костюме.

Как известно, великий Леонардо да Винчи сжег все чертежи изобретенной им подводной лодки. «Люди настолько злобны, – заявил он, – что готовы убивать друг друга и на дне морском». Однако адмиралы Муссолини назвали субмарину, предназначенную для доставки диверсионных подводных средств, «Леонардо да Винчи». А сегодня США превратили Италию в свой военный плацдарм, не скрывая, что размещенное там оружие направлено против нашей страны.

Почем нынче колокольный звон?

Мне повезло. Я видел не одного папу римского, а целых трех. Не всех вместе, конечно, а по очереди. Сначала Павла VI, потом сменившего его венецианского кардинала Альбино Лючани, который принял имя Иоанна Павла I, и, наконец, папу Иоанна Павла II. Папа – «должность» пожизненная, и увидеть трех «пресвятых отцов» – редкий случай не только в моей биографии. Случилось это благодаря редкому стечению обстоятельств, но о них позднее. У Павла VI я даже побывал на аудиенции вместе с другими журналистами Ассоциации иностранной печати Рима.

Аудиенция оказалась любопытной. Мы, журналисты, сидели в небольшом зале, а папа восседал перед нами, словно монарх (а он и есть монарх, ведь Ватикан – последняя абсолютная монархия в Европе), на высоком кресле, как бы на троне. Затем Павел VI произнес небольшую речь о том благе, которое несут представители, как он выразился, «в печати воли народной». Насчет «блага» все верно, а вот по поводу «воли народной» он, конечно, явно «перебрал», потому что даже тогда многих представителей СМИ называть выразителями воли народа было, конечно, вряд ли уместно.

Но с понтификом спорить не принято, особенно в Ватикане, где существует догмат о «непогрешимости папы».

Любопытно было вблизи убедиться в том, что папа – самый обыкновенный человек. Говорил он слабым и дребезжащим «апостольским» голосом, без обычных, как в проповедях и официальных речах, витиеватых и порой малопонятных оборотов, а иногда даже шутил.

Сейчас, я думаю, никто, втайне даже кардиналы в римской курии, не верит всерьез в то, что папа – посланник Бога на земле. Тем не менее он по-прежнему очень влиятельная в Италии и на международной арене фигура, глава государства Ватикан и мировой католической церкви, к которой до сих пор принадлежат миллионы людей на всех континентах.

Интерес, который вызывает у многих, даже неверующих, все то, что происходит за «бронзовыми вратами» Ватикана, вызван главным образом тем, что Ватикан и папство до сих пор продолжают оставаться «терра инкогнита» – неизведанной землей, окутанной покрывалом таинственности. При возведении прелатов в кардинальский сан папа лично «запечатывает» им уста. Это означает, что без его разрешения они не имеют права разглашать какие-либо сведения о событиях за высокими стенами собора святого Петра.

А происходят там иногда вещи невероятные. В августе 1978 года скончался папа Павел VI. Коллегия кардиналов заседала уже несколько дней, и все ждали, что она вот-вот должна объявить имя нового главы католической церкви. В такие моменты между журналистами разных стран, особенно корреспондентами телеграфных агентств, происходит негласное соревнование: кто первым передаст это известие в свою редакцию.

Выборы нового папы для журналистской братии – синекура. Не нужно «висеть» на телефоне или часами топтаться в «уффиччо стампа» – пресс-центрах. Можно позволить себе спокойно сидеть в кафе на площади Святого Петра и ждать, когда над апостолическим дворцом появятся клубы белого дыма.

По традиции папу избирают кардиналы, «замурованные» в Сикстинской капелле. Им не дают газет, не разрешают слушать радио. Пищу передают через маленькое окошечко в стене. После каждых двух туров тайного голосования бюллетени сжигают в специальной печи. Если никто из кандидатов не получил необходимого большинства голосов – две трети плюс один голос, то к горящим бюллетеням подкладывают мокрую солому и паклю. Тогда из трубы над дворцом валит густой черный дым, возвещая, что папа еще не избран. Когда новый папа избран, то в бюллетени кладут сухую белую солому, хранящуюся для этого случая в специальных сосудах, и тогда из трубы на крыше поднимается струйка белого дыма. Это сигнал для собравшихся на площади паломников, что имя нового главы католической церкви будет скоро объявлено.

Итак, мы сидели в кафе на площади, наслаждаясь «дольче фар ниенте» – бездельем – и попивая традиционный итальянский напиток – ароматный «капуччино». Нигде в мире не могут приготовить такой вкусный и ароматный «капуччино», как в Риме. Делают его сегодня и у нас, но нет, не то! То ли кофе не тот, то ли молоко не того качества, то ли пар подается не под тем давлением. А может, все дело в каком-то секрете, который трудно заметить, наблюдая за быстро мелькающими руками опытного бармена?

Впрочем, в каждом монастыре свои обычаи. Ведь не умеют же в Риме заваривать такой вкусный и ароматный чай, какой мы пьем у себя дома – в Москве. В некоторых итальянских ресторанах удивленные необычным заказом официанты подавали нам чай в… рюмках!

Из кафе хорошо видно, как из боковых ворот слева от собора гуськом выходят трое рослых швейцарских гвардейцев со средневековыми алебардами в руках – смена караула на границе самого маленького в мире государства. Поднявшийся ветер пузырями надувает их полосатые камзолы, сшитые по эскизам Рафаэля.

Посматривая на трубу над апостолическим дворцом, невольно любуешься залитой солнцем площадью, над которой, купаясь в прозрачной голубизне неба, возвышается стройная громада собора святого Петра. Первый камень этого грандиозного сооружения, спроектированного Браманте, был заложен в 1506 году, а последний положен через 130 лет. За этот период строительством руководили многие знаменитые архитекторы, в том числе Микеланджело, получивший от папы почетную должность «ответственного главы работ до самого конца своих дней».

Чтобы не скучать, кто-то из журналистов рассказывает историю о том, как устанавливали в центре площади египетский обелиск, привезенный в Рим легионерами во время походов императора Калигулы. 440-тонную громадину поднимали около тысячи рабочих в течение четырех месяцев. В момент последней фазы подъема следивший за работами папа римский под страхом смертной казни запретил рабочим шуметь, чтобы резкие звуки не нарушили равновесия осторожно поднимаемой махины. Было строжайше запрещено даже кашлять или чихать. Для подкрепления угрозы рядом со строительной площадкой поставили виселицу с палачом.

Однако инцидент все-таки произошел. В последний момент веревки сильно натянулись, и стало ясно, что они вот-вот лопнут.

Тогда один из рабочих – матрос из Бордигеры Доменико Бреска – смело крикнул: «Воду на веревки!»

Совет опытного матроса был тут же исполнен, и смоченные водой канаты выдержали тяжесть исполинской колонны. Несмотря на это, Бреска все равно был приговорен к смертной казни. Правда, казнь потом отменили, и папа даже наградил находчивого моряка, а его имя сохранила нам история…

Шум с площади, где толпа туристов и съехавшихся в Рим паломников, как и мы, следила за трубой апостольского дворца, заставил рассказчика замолчать на полуслове.

– Белый дым! – крикнул один из молодых журналистов, бросаясь к телефону-автомату в баре. За ним, толкая друг друга, бросились еще несколько. Но более опытные остались на месте. В самом деле, сообщать в редакции пока было не о чем: имя нового папы объявляют позднее.

Кстати, спешить в таких случаях иногда даже опасно. Однажды папа Пий XII тяжело заболел. Дежурившие у стен его летней резиденции в Кастельгондольфо, под Римом, репортеры договорились с неким монсеньором, что, когда папа умрет, тот откроет окно. По ошибке окно открыл один из слуг. В результате на другой день все газеты под огромными заголовками извещали о кончине главы католической церкви. Приводились даже его последние слова, хотя Пий XII прожил еще несколько дней. Когда эти газеты привезли в Кастельгондольфо, то их публично сожгли на площади, как святотатственные…

Через несколько минут на балконе дворца появилась группа людей. Толпа на площади встретила их возгласами и аплодисментами. Камерленго – кардинал, исполняющий обязанности папы до избрания нового, – торжественно провозгласил через микрофон:

– Аннунцио вобис гаудиум маньум – хабемус папам! (Объявляю вам радость великую – у нас есть папа!)

Вслед за этими словами перед толпой появился и новый избранник – венецианский кардинал Альбино Лючани, принявший имя Иоанна Павла I. Он широко улыбался и, подняв руки, приветствовал ликующую толпу паломников и туристов. Через несколько мгновений телетайпы разнесли эту новость по всему миру. В то время никто не предполагал, что этот энергичный и улыбчивый патриарх пробудет на папском троне очень недолго. Всего через 33 дня было объявлено о скоропостижной смерти Иоанна Павла I. Почти никто не поверил в официальную версию о том, что Альбино Лючани скончался от инфаркта. Незадолго до кончины папу тщательно осматривали врачи и не обнаружили никаких признаков болезни, признав его здоровым человеком. По Риму тут же поползли смутные слухи, что это была насильственная смерть.

Их появлению в немалой степени способствовала «историческая традиция»: за долгую историю Ватикана редкий папа умирал своею смертью. Взять хотя бы только тех пап, которые приняли имя Иоанн. Иоанн VIII был отравлен и добит молотком. Иоанн X задушен подушками. Иоанн XII умер от побоев разгневанного мужа одной из своих любовниц. Иоанн XIV умер в тюрьме голодной смертью. Иоанну XVI перед смертью выкололи глаза, отрезали нос, язык, уши и т. д. и т. п.

Слухи о насильственной смерти Иоанна Павла I постепенно затихли. Бомба взорвалась в 1984 году, когда английский журналист Дэвид Яллоп выпустил сенсационную книгу «Именем божьим». В ней он убедительно доказывал, что Иоанн Павел I умер не естественной смертью, а был отравлен. Яллоп побывал в Ватикане сразу после кончины Альбино Лючани и собрал много свидетельств, подтверждающих его версию. Среди них и «таинственное» исчезновение личных вещей покойного, документов, которые папа готовил в последние дни, и отказ от вскрытия тела, и поспешная кремация, и сбивчивые показания об обстоятельствах кончины папы статс-секретаря Ватикана Жана Вийо, первым оказавшегося в личных покоях скончавшегося.

По мнению Д. Яллопа, решение «убрать» нового папу было связано с его планами произвести в курии широкие реформы и кадровые перемещения. В частности, он намеревался расследовать скандал с ватиканскими финансами, заменить статс-секретаря Жана Вийо, а также группу других лиц, занимавших в Ватикане ключевые посты. О своем решении Иоанн Павел I сообщил самому Вийо. На следующий день папа был найден в своей спальне мертвым.

Книга английского журналиста произвела в Италии сенсацию. Ватикан, конечно, все отрицал. Однако информированный еженедельник «Панорама» напечатал обширный репортаж, где приводились новые детали заговора за стенами собора святого Петра. Корреспонденты обратили внимание, что почти все лица в списке деятелей римской курии, в том числе сам Жан Вийо, входили в состав тайных масонских лож. А чем занимались в Италии масоны, в частности ложа «П-2», я уже рассказывал в одной из предыдущих глав.

В этой связи вспомнили и о разоблачениях причастности Ватикана к тайной переброске «крысиной тропой» за океан нацистских преступников, о связях высшей церковной иерархии с американскими спецслужбами. Известно, например, что глава отдела стратегических служб (ОСС) США (предшественник ЦРУ) Уильям Донован, по прозвищу Дикий Билл, был награжден в свое время высшей ватиканской наградой – Большим крестом ордена святого Сильвестра. Наградами связанного со «святым престолом» Мальтийского ордена были удостоены видный сотрудник ЦРУ Джеймс Энглтон и поступивший на спецслужбу к американцам нацистский генерал Рейнхард Гелен, занимавшийся разведкой против СССР. По свидетельству американского журнала «Мазер Джоунс», Вашингтон активно занимался сбором в Ватикане разведывательной информации, использовал в подрывных целях религиозные организации в Италии. После второй мировой войны он мобилизовал их на то, чтобы не допустить успеха на выборах левых партий и обеспечить победу христианским демократам.

ЦРУ финансировало католическую организацию «Ацьоне каттолика» (католическое действие), игравшую активную роль в итальянской политической жизни на протяжении всего периода «холодной войны». В 50-х годах на эти цели шло свыше 20 миллионов долларов в год, которые выплачивались многочисленным священникам и епископам обычно в виде пожертвований на нужды их благотворительных организаций. Папа Пий XII открыто призывал в то время к «крестовому походу» против коммунизма, приветствовал создание Атлантического пакта, военное присутствие США в Италии, отлучал от церкви священников, принимавших участие в движении за мир, требовавших запрещения атомного оружия. Одержимый антисоветизмом, Пий XII дошел до того, что опубликовал в 1952 году апостолическое послание к народам России, в котором призывал их отречься от коммунизма и обратиться в католическую веру.

Преемники Пия XII произвели во внешней политике Ватикана довольно крутой поворот. Иоанн XXIII решительно отказался пойти на поводу у антикоммунистов. Ему принадлежит энциклика «Мир на земле», где осуждается война и гонка вооружений. Относительно Советского Союза Иоанн XXIII сказал: «Россия – это великая страна. Советское государство населяют огромные массы людей, там свершаются многие достойные дела».

Ватикан подписал Заключительный акт Совещания в Хельсинки, а папа Павел VI неоднократно выступал за укрепление всеобщего мира, за разрядку и разоружение. В те годы немало было сделано для нормализации отношений с социалистическими странами.

Италию принято считать католической страной, ведь именно в Риме расположен Ватикан – цитадель мирового католицизма. Однако он стремительно утрачивает свои позиции, церкви в Италии пустеют. Так согласно исследованию Community Media Research, с 2000 по 2019 год католиков в Италии стало меньше на одну пятую, их число сократилось с 79,2 % до 60,1 % от общей численности населения. За этот же период количество тех, кто не идентифицирует себя с какой-либо религиозной конфессией, почти удвоилось, увеличившись с 18,8 % до 33,4 % от общей численности населения. При этом число посетителе воскресных церковных служб сократилось вдвое – с 49,6 % до 25,6 % от. В северо-западных регионах Италии католики уже перестали составлять большинство населения, составив 49,2 % от общей численности населения.

Особенно активно игнорирует церковь молодежь. Только 13 % итальянцев в возрасте 18–29 лет регулярно посещают воскресные мессы, то есть чуть больше каждого десятого. Лишь 10,5 % в возрастной группе 18–29 лет называют себя «убежденными и активными верующими». «Короче говоря, – бьет тревогу «Джорнале», – итальянская католическая церковь, если она не найдет лекарства от растущей секуляризации итальянцев, рискует не выжить в 21 веке».

Упадок католицизма в Италии усугубляется моральным коллапсом католической церкви во всем мире. Как сообщили СМИ, во Франции Независимая комиссия по расследованию сексуальных преступлений в лоне католической церкви (Ciase) выявила страшное – более трех тысяч католических священников-педофилов. Педофилия процветает даже за стенами самой цитадели католической церкви – в Ватикане. В 2018 году казначея Ватикана, 77-летнего кардинала Джорджа Пелла суд признал виновным в сексуальном насилии, совершенном по отношению к двум мальчикам, певшим в церковном хоре.

В 2014 году нынешний папа Франциск в связи с новыми скандалами учредил ватиканскую комиссию по защите несовершеннолетних от педофилии, которая ежедневно регистрирует подобные инциденты. Только в 2017 году поступило 410 таких «весьма правдоподобных», как говорится в ее документах, сигналов. По данным СМИ, за сексуальные преступления по отношению к малолетним только в 2016 году понтифик уже лишил сана 127 священников. Однако, несмотря на попытки папы искоренить зло, авторитет католической церкви все равно неуклонно падает. А иначе и не может быть в западном обществе, которое стремительно утрачивает основы духовности и национальной идентичности под натиском глобализма.

Не так уж много людей собирается и по воскресеньям на площади Святого Петра, когда там в 12 часов с традиционной проповедью выступает папа Римский. Большинство из них – иностранные туристы, для которых папа всего лишь колоритная достопримечательность: раз приехал в Рим, то надо поглазеть и на папу. Я не раз замечал, что во время этих проповедей, когда папа благословляет паству, почти никто не крестится. Такая же публика собирается и на пасху, когда устраивают крестный ход у Колизея.

«Мы уже давно являемся католиками только по названию, – писал в своей книге об Италии Энцо Бьяджи. – Несмотря на то, что Италия и считается одной из самых католических стран, три четверти нашей армии «солдат Христа» ничего не знают о церковных догмах и не следуют им; это довольно странная армия, которая игнорирует свой устав и даже не очень-то хорошо знает, как выглядит собственный флаг».

В Италии много внешних атрибутов религиозности, например изображение мадонны над кроватью в спальне или в кабине грузовиков, распятие над судейским креслом в трибунале и другие. В провинции, пишет все тот же Бьяджи, религиозность населения проявляется в том, что крестьяне исправно ходят в церковь, как и раньше, идут к приходскому священнику за советом и верят в явление мадонны. Что же, с иронией продолжает он, в Италии единственные вещи, которые планируют, – это религиозные чудеса: например, в местечке Альбенга, на Сицилии, за послевоенный период явление мадонны регистрировалось не менее 20 раз, ее видели целые толпы прихожан, и большое количество людей могли с ней разговаривать.

Рассказывают, что явление Христа наблюдал и папа Пий XII. Правда, одна газета объяснила это необыкновенное событие тем, что папа по ошибке надел не те очки. В любом случае немало итальянцев до сих пор склонны верить во всякого рода мистические и сверхъестественные события. Согласно статистике, население страны до сих пор тратит около 25 миллиардов лир в год, оплачивая услуги всякого рода хиромантов, астрологов, колдунов, прорицателей и целителей. Кстати, чтобы стать хиромантом или прорицателем, необходимо получить лицензию, которую официально выдают соответствующие государственные учреждения. Но к услугам этих лиц прибегают, как правило, состоятельные слои населения. Что же касается простых итальянцев, то они, как и в свое время русский мужик, «поминая имя божие, почесывают себе известное место».

Более серьезно обстоит дело с влиянием католицизма на культурную жизнь общества. Это очень сложная проблема, связанная и с историей взаимоотношений итальянского светского государства и Ватикана, и с вопросами развития итальянской литературы и гуманистической мысли, где эта традиция также была очень сильна, и со всей культурной и политической жизнью страны. Во времена фашизма церковь заняла антирасистскую позицию. Папа Пий XI обратился к немецкому епископату с энцикликой «Со жгучей озабоченностью», в которой решительно осуждал «биологический расизм». Позднее он утверждал, что расизм чужд итальянской традиции и импортирован из Германии. Муссолини, как известно, реагировал на это весьма раздраженно. Католики участвовали в движении Сопротивления, что было одной из причин образования впоследствии массовой базы для долго правившей в Италии Христианско-демократической партии.

Католическая традиция оказала сильное влияние почти на всех выдающихся деятелей итальянской культуры, даже на тех из них, которые в политической области придерживались левых убеждений. «Я лично, – писал известнейший поэт, писатель и кинорежиссер Пьер Паоло Пазолини, – антиклерикал (и не боюсь сказать это!), но я знаю, что во мне живут две тысячи лет христианства».

Католическая традиция отразилась даже на таком сложном явлении, как терроризм. В интересной книге советской исследовательницы Ц. Кин «Алхимия и реальность» есть глава под характерным заголовком «Католический компонент в терроризме». Автор обратила внимание на тот примечательный факт, что многие главари «Красных бригад» и других итальянских террористических организаций происходили из семей с сильными католическими традициями. Анализируя корни терроризма, причины распространения этого страшного явления, которое недавно пыталось поставить Италию на колени, Ц. Кин писала: «У экстремистски настроенных и в сущности культурно малограмотных парней и девушек, живущих в католической стране, могут возникнуть – это легко представить себе – апокалипсические настроения. А в условиях того, что называют атомной цивилизацией, такие настроения опасны».

Сохраняющееся влияние католической церкви объясняется также наличием у нее разветвленного, мощного, отработанного веками гигантского организационного аппарата, пронизывающего чуть ли не все сферы жизни страны, а также ее финансовым могуществом. В ноябре 1932 года папа Иоанн Павел II впервые в истории Ватикана приподнял завесу секретности и объявил общую сумму поступлений и расходов «святого престола». Так, по его словам, кампания сбора «гроша святого Петра» 1981 года дала 22,5 млн. долларов, «пожертвования святому отцу без указания целей» – 6 миллиардов лир. Однако, по мнению еженедельника «Эспрессо», этот бюджет не является истинным. В нем упомянута лишь очень небольшая часть пожертвований. Общая же их сумма так и осталась неизвестной, как и неизвестно, на какие цели расходуются эти средства.

В 1967 году тогдашний министр финансов Италии Прети оценивал стоимость итальянских акций, которыми владела католическая церковь, в 100 миллиардов лир, а дивиденды, получаемые от них ежегодно, – в 3–4 миллиарда. По данным американского журнала «Тайм», стоимость собственности Ватикана оценивалась тогда в сумму от 40 до 60 миллиардов западногерманских марок. Да и сегодня, хотя церкви уже и пустуют, в бедности католическую церковь никак нельзя упрекнуть.

Ватикан до сих пор – крупный землевладелец. Только в Риме ему принадлежит 5 тысяч гектаров земли, а по всей Италии – 250 тысяч гектаров. Кроме того, Ватикан владеет акциями многочисленных компаний, заводов и фабрик в самых различных отраслях промышленности. Итальянская церковь активно занимается спекуляциями на бирже, продажей земельной собственности и недвижимости, причем большинство сделок проходит через банки США. Большие доходы приносит продажа почтовых марок, которые высоко ценят филателисты во всем мире.

В 70-х годах Италию потряс бурный скандал – был арестован и посажен в тюрьму банкир Микеле Синдона. Это произошло после того, как лопнул принадлежащий ему банк «Банка Унооне». Синдона активно занимался финансовыми аферами в международном масштабе, однако выяснилось, что в его банке около 10 процентов акций принадлежали Ватикану. Подозрение на причастность к махинации пало на ватиканского казначея – американского кардинала Пола Марцинкуса. Иоанн Павел I отдал распоряжение о расследовании скандала, однако вскоре, по словам Д. Яллопа, был отравлен. Нынешний глава «святого престола» принял решение отменить эту проверку…

Есть любопытный пример того, что итальянские церковные деятели ставят материальные интересы куда выше духовных. При выходе из подземелий собора святого Петра, где расположены саркофаги римских пап «святые отцы» устроили… магазин. Там можно приобрести многочисленные сувениры: распятия и четки производства мастерских при монастырях, монеты, марки и открытки с изображением отцов католической церкви, отпечатанные типографским способом папские буллы с отпущением грехов (в свободное место нужно вставить фамилию), библии – от карманных изданий до фолиантов в роскошных переплетах – и даже пластинки с записью боя церковных колоколов, причем, чем «солиднее» звон, тем дороже пластинка. Бой колоколов собора святого Петра стоит намного дороже, чем аналогичный бой собора в Орвьето или Бенедиктинского монастыря.

Одним словом, буквально в двух шагах от папских могил, под сводами цитадели католической церкви, идет, как на базаре, бойкая торговля. А ведь если верить библии, то Христос безжалостно изгонял торгующих из храма…

Made in Italy

Говорят: все дороги ведут в Рим. Но это не верно. На самом деле знаменитая фраза в точном переводе звучит так: «Все дороги начинаются в Риме» (Тутте ле страде партоно да Рома). На Форуме некогда стояла мраморная колонна, от которой во все концы гигантской Римской империи расходились так называемые консульские дороги: Аурелия, Кассия, Салария, Аппия. По ним, гремя оружием, маршировали грозные легионы Цезаря, поднимая пыль, тянулись торговые караваны, а во времена грозного восстания Спартака на этих дорогах пылали кипарисовые кресты с распятыми на них рабами.

Экономический прогресс – это, прежде всего, хорошие дороги. Итальянцы во все времена отлично это понимали. Консульские дороги построены на диво хорошо. Разве можно себе представить, что современное асфальтовое шоссе просуществует две тысячи лет? Нет, конечно. А вот отдельные участки древнеримских дорог сохранились до наших дней. На древней Аппиевой дороге под Римом и сейчас можно познакомиться с мастерством дорожников, живших в I веке до н. э. Ее полотно выложено огромными камнями-булыжниками, верхняя часть которых тщательно отполирована. Камни старательно подогнаны один к другому. За сотни лет между ними не образовалось ни одной щели. А о лужах и говорить нечего! Их на древнеримских дорогах никогда не было. В своей средней части они были несколько приподняты, и вода стекала в канавы на обочинах.

Вдоль Аппиевой дороги через равные промежутки установлены столбики с указанием пройденного пути и мест отдыха. В придорожной части в окрестностях крупных городов сооружались мраморные храмы, статуи богов и героев, покрытые искусной резьбой гробницы. Их остатки встречаются на обочинах Аппиевой дороги до сих пор.

Нельзя, конечно, сказать, что эти дороги не изнашивались. На плоских камнях покрытия образовались глубокие колеи – следы от проезжавших по ним повозок и колесниц. Следы, которым 2 тысячи лет…

Современные итальянцы тоже умеют строить отличные дороги. Пример тому – знаменитая «автострада Солнца» – суперсовременное шоссе, проложенное от самых южных окраин Апеннинского «сапога» до северных границ Италии, где оно подключается к системе европейских автострад. Когда я приехал в Италию, то эта автострада меня поразила больше всего, тогда в нашей стране не было ничего подобного.

Дорога эта, с которой и началось после войны итальянское «индустриальное чудо», и в самом деле изумительная! Без единого поворота по ней можно промчаться, например, от Неаполя до Венеции. От основного участка, словно ветви от ствола дерева, отпочковываются рукава автострады, соединяющие ее со всеми крупными и даже не очень крупными городами полуострова.

Движение – в четыре ряда. А в районах с наибольшей интенсивностью, например между Болоньей и Миланом, – восемь рядов!

Инфраструктуре «автострады Солнца» могли бы позавидовать даже искусные строители «консульских» дорог. На всем протяжении ее полотно огораживают стальные бортики – «гард рейл». Такие же бортики разделяют встречные потоки транспорта, так что возможность лобового столкновения исключена. Сотни мостов, туннелей, развязок на разных уровнях дают возможность ехать, не останавливаясь на перекрестках перед светофорами. Через каждый километр на обочине – столбик со щитком. На нем три кнопки: для вызова «скорой помощи», полиции или «технички». Заправочных станций столько, что в глазах рябит от вывесок: «Аджип», «Тотал», «Мобил», «Галф ойл», ЭССО и т. д. У каждой свой фирменный знак, своя форма для служащих, своя архитектура павильона и даже собственный флаг. Чаще всего встречается черная шестиногая собака на желтом фоне, из пасти которой бьет пламя, – рекламный знак итальянской фирмы «Аджип».

Через каждые 50-100 километров над дорогой возвышается нарядное здание в виде гигантской буквы «П». Это «автогрилл», в котором располагаются большой придорожный магазин, кафе и ресторан самообслуживания. Чтобы попасть в ресторан, надо пройти через «супермаркет», где торгуют сувенирами, дорожными товарами и изделиями местных кустарей. Придорожный «комбинат питания» может обслуживать одновременно сотни людей. Рядом с «автогриллом» – похожий на сказочный терем ресторан фирмы «Павези». Там кондиционеры, крахмальные скатерти, предупредительные официанты.

Эта автострада – платная. На каждом съезде с нее установлены так называемые «канчелли» – специальные ворота с будочками. В будочках, словно петухи на насесте, сидят служащие, которые получают плату. Сунул им в окошечко деньги – и «счастливого пути!». Расчет производят, не выходя из автомобиля, но, несмотря на это, в воскресные и праздничные дни перед «канчелли» образуются гигантские пробки. Именно эта «Автострада Солнца» явилась одной из предпосылок бурного роста итальянской экономики в. 50-60-х годах, получившего название экономического чуда.

В июне 1948 года итальянское правительство заключило с США соглашение о «помощи» по так называемому «плану Маршалла», в апреле 1949 года подписало Североатлантический пакт, а в январе 1950 года – соглашение с Вашингтоном об «обеспечении взаимной безопасности». В Италию широким потоком потекли товары, кредиты, займы. По указанию Госдепартамента США итальянское правительство открыло специальный эквивалентный счет «Фонд лир», куда зачислялись поступления от американской «помощи». Эти средства могли расходоваться только со специального разрешения Вашингтона.

Конечно, нельзя отрицать, что поставки в разоренную войной страну продовольствия, оборудования, машин, а также долларовые инъекции оказали содействие росту итальянской экономики. Но за эту щедрость «американского дядюшки» пришлось, конечно, расплачиваться дорогой ценой: потерей политического суверенитета и экономической зависимостью. Достаточно сказать, что навязанное нефтяными концернами США однобокое развитие автомобильного транспорта в ущерб железнодорожному привело к опасному перекосу в развитии всей энергетической системы страны.

Италия бедна природными ресурсами. Размеры месторождений газа оцениваются в 174 миллиарда кубометров, из которых ежегодно используется 12–13 миллиардов. Угля немного, и добыча его стоит дорого, а почти всю нефть приходится импортировать. Когда в 1974 году произошло резкое повышение цен на нефть, то страна очутилась на грани банкротства. Чтобы как-то ослабить зависимость страны от дорогостоящего импорта нефти, была разработана национальная программа, ставящая целью сокращение импорта нефти на основе диверсификации к 1990 году до 51 процента. Расходы страны на импорт энергии остаются огромными.

Однако бедность Италии энергетическими ресурсами не помешала ей в послевоенные годы начать форсированное развитие. Каждый, кто видел фильмы неореалистов, помнит, как страшно выглядела страна, разоренная авантюрами дуче, в первые послевоенные годы: измученные, голодные лица людей, длинные очереди за хлебом, нищета, безработица… В годы войны в Италии существовала карточная система, причем нормы продуктов были одними из самых низких в Западной Европе. Дневная норма хлеба, например, составляла всего 200 граммов.

После войны положение стало быстро меняться. Итальянский капитализм сумел ловко использовать в своих целях отсталость страны, бедность населения и долларовые инъекции. Базой для бума – быстрого роста промышленного производства в 50-60-х годах – послужили обилие дешевых рабочих рук, относительная дешевизна (в то время) импортного сырья и топлива. Такого быстрого роста не знала ни одна страна Западной Европы, кроме ФРГ. За эти годы промышленное производство и экспорт увеличились почти в 2 раза. К 1971 году ежегодный годовой доход на душу населения увеличился по сравнению с 1958 годом на 80,5 процента. Резко сократилось хроническое отставание от наиболее развитых капиталистических держав в научно-техническом и технологическом отношении. Италия вошла в семерку крупнейших капиталистических стран мира, а в Западной Европе идет следом за ФРГ, Францией и Великобританией.

«Послевоенный экономический рост в Италии, – отмечал в марте 1976 года лондонский «Экономист», – был подобен блицкригу: мобильные части итальянской промышленности стремительно продвигались вперед… Итальянские фирмы демонстрировали удивительные способности к захвату иностранных рынков».

В годы бума повсюду как грибы после дождя росли новые заводы, фабрики, строились новые автострады, в том числе уже упомянутая «автострада Солнца», многоэтажные гостиницы. На улицы старинных городов выплеснулся поток экономичных автомобилей с модернизированных заводов ФИАТ и фирм «Альфа-Ромео», «Аутобьянки», «Инноченти» Новые гостиницы и удобные дороги привлекли в эту страну с мягким климатом, прекрасными морскими пляжами и богатейшими музеями миллионы иностранных туристов, а вместе с ними марки, доллары, франки, гульдены. Страна менялась буквально на глазах. Итальянцы словно пробудились после длительной спячки и вызванной господством фашизма социальной апатии к активной жизни. Вспомнили, что они являются народом, давшим миру отважных мореплавателей, предприимчивых банкиров, умелых рабочих и искусных ремесленников.

О предприимчивости итальянских торговцев в те годы рассказывали легенды. Некий Сократе из Неаполя – ныне владелец десятков торговых судов – начал с мелкой торговли на базаре. При первой же сделке оптовики его надули – подсунули партию недозрелых арбузов. Но бравый Сократе не растерялся. Он разрезал один из них, оказавшийся совершенно белым, и начал на весь рынок кричать:

– Замечательные белые арбузы! Только у меня! Чудесные белые арбузы! Вы еще не пробовали такого деликатеса!

Несложный замысел увенчался успехом. На рынке, где было полно сочных красных арбузов, и в самом деле ни у кого не было таких, как у Сократе. Около него мгновенно выстроилась очередь домохозяек, решивших приобрести новый «деликатес». Но стояла эта очередь недолго: Сократе вскоре разоблачили…

В 1962 году в Италии возникла крупнейшая государственная компания – ЭНИ (Национальное общество жидкого топлива), что повлекло за собой национализацию всей электроэнергетической промышленности страны.

Во главе ЭНИ встал энергичный и предприимчивый Энрико Маттеи, который решил вывести Италию на передовые рубежи в международной торговле. В обход «семи сестер» – могущественных концернов США – он заключил соглашения о поставках нефти с Ираном, Ливией и другими арабскими государствами, начал развивать взаимовыгодное сотрудничество с Советским Союзом. В октябре 1962 года Маттеи погиб в авиационной катастрофе, которую, как подозревают, устроило ЦРУ.

Были так и не решены и еще более обострились прежние проблемы: рост безработицы, разрыв между бедным Югом и «богатым» Севером, «ножницы» в уровне развития между промышленностью и сельским хозяйством и т. п.

Итальянские промышленники лишились прежних преимуществ: окрепли профсоюзы, трудящимся удалось добиться повышения заработной платы, увеличения расходов государства на социальные нужды. К этому добавились обострение конкуренции на внешнем рынке, рост мировых цен на сырье и топливо.

Тем не менее к 2020 году Италия оказалась четвертой страной Евросоюза по уровню экономического развития и объёму ВВП – € 1 656 млрд, или 146 051 млрд руб. А после выхода из него Великобритании она заняла 3 место (первое место занимает Германия). Сегодня итальянская экономика является одной из крупнейших в мире по размеру: в 2019 г., по данным Eurostat, она была четвертой по номинальному ВВП и седьмой по покупательской способности. Это страна, ориентированная на внешнюю торговлю: десятое место в мире по сумме экспорта и двенадцатое по стоимости импорта.

Основную долю валового внутреннего продукта приносит ей сейчас сфера услуг – туризм, банки и т. д. В стране активно выращивают виноград, кукурузу, помидоры, пшеницу, цитрусовые, добывают мрамор и гранит. Наиболее развита автомобильная промышленность.

Глубокие структурные изменения в ее экономике после Второй мировой войны и в последующие десятилетия сделали ее одной из крупнейших мировых держав, благодаря непрерывному процессу роста, который длился до середины девяностых годов 20 века. Во время этой фазы постепенное изменение размера первичного сектора (сельское хозяйство, животноводство и рыболовство) в пользу промышленности и сферы услуг (в частности, в период экономического бума, в пятидесятых-семидесятых) сопровождалось глубокими преобразованиями в социальной сфере, массовой миграцией с юга в промышленные районы северо-центральной части, а также трансформацией рынка труда.

Этап индустриализации завершился в восьмидесятые годы, после чего началось стремительное развитие третичного сектора с ростом банковских, страховых, коммерческих, финансовых услуг и связи. В 2000-х гг. итальянская экономика вступила в фазу стагнации. А сегодня вследствие глобального экономического кризиса и ущерба от пандемии коронавируса, страна перешла в период реальной рецессии.

Согласно данным ISTAT (Итальянский государственный институт статистики), валовый внутренний продукт в стране, начиная с 2014 г., постоянно рос, однако пандемия внесла коррективы. В 2020 г. валовый продукт снизился на 7,8 %. и экономика Италии ухудшилась по всем показателям. ВВП на душу населения также снизился.

В итальянской промышленности доминируют малые и средние предприятия, в основном производственного типа, в то время как крупных компаний мало. Благодаря большому количеству продуктов питания, известных на весь мир и активно поставляемых в Европу, кажется, что в Италии сельское хозяйство занимает лидирующее положение в экономике. Однако, это не так. Его доля в ВВП уже в 1960 г. составляла 4,4 %? а в 2020 г. – всего 2,2 %. Трудятся в нем лишь 4 % работающего населения страны.

Италия имеет скудные минеральные ресурсы. Здесь в небольших количествах добывают железо, нефть (7 % национальной потребности), свинец, цинк, природный газ, соль (каменную и морскую). Важное место занимает производство белого мрамора, красного и розового гранита, которые экспортируются по всему миру. Италия также является сильным импортером энергии. Специфика промышленности заключается в переработке и производстве товаров, в основном на средних и малых предприятиях, принадлежащих семье.

Хорошо развито машиностроение (автомобили, мотоциклы, станки, бытовая техника); оборонная промышленность (вертолеты, системы противовоздушной обороны, стрелковое оружие, бронетранспортеры); химические и фармацевтические производства; изготовление электроники, мебели; мода и легкая промышленность (текстильная); судостроение; металлургия и пищевая промышленность. Важнейшими видами деятельности являются также туризм и торговля. В Италии услуги представляют собой наиболее важную область экономики, как по количеству занятых (67 % от общего числа, по статистике ISTAT за 2019 г.), так и по добавленной стоимости (71 %). В целом она дает 74,1 % ВВП. Этот сектор является максимально динамичным: 51 % из 5 млн предприятий, работающих в стране, принадлежит ему.

Италия исторически является одной из ведущих стран в производстве и дизайне автомобилей и мопедов с компаниями, такими как Fiat Group, которая включает Alfa Romeo, Lancia, Fiat, Ferrari, Maserati и Iveco. Здесь изготавливают Lamborghini, а также мотоциклы и скутеры Piaggio, Aprilia, Ducati, Italjet, Cagiva, Garelli. Про Италию недаром говорят, что она – страна мафии. В Италии больше, чем в других странах Европейского союза, организованная преступность экономически развита. Только официальный (не теневой) оборот мафиозных группировок оценивается в 7 % ВВП.

Крупнейшие производства расположены в регионах Ломбардия, Пьемонт, Венето и Эмилия-Романья. Север и особенно северо-запад традиционно составляли ядро итальянской промышленности. Основные преимущества включают в себя: легкость торговли с остальной частью Европы, производство гидроэнергетики, благодаря наличию Альп и обширной равнинной местности.

Итальянцы говорят, что у них есть три столицы: Рим – политическая и административная, Милан – промышленная и торговая и Турин – автомобильная. Турин в прошлом веке, до объединения Италии, был главным городом государства Пьемонт (ныне он является административным центром области Пьемонт), а в еще более ранние времена – древнеримским укрепленным лагерем на границе империи с Галлией. С тех пор он унаследовал редкую для итальянских городов четкую планировку: прямые, как стрелы, улицы делят город на квадраты. Свое название Турин унаследовал с древних времен. Когда-то это место, расположенное на перекрестке многих дорог, облюбовали для своего отдыха «таурини» – погонщики быков.

Современная судьба Турина тоже связана с транспортом. Поворотным событием в развитии города стало создание в нем в 1899 году Итальянской фабрики автомобилей, сокращенно ФИАТ. С тех пор и до наших дней этот город – признанная столица не только итальянского, но и западноевропейского автомобилестроения. ФИАТ – это крупнейшая частная компания в стране, которой принадлежат не только многочисленные заводы и фабрики, связанные с автомобильным производством, но и банки, страховые компании, акции в крупнейшем химическом концерне «Монтэдисон», популярная туринская газета «Стампа» и даже… футбольный клуб «Ювентус». На заводах ФИАТ, где занято четверть миллиона рабочих, в 1983 году было выпущено 1370 тыс. автомобилей, что вывело его на первое место среди других западноевропейских автомобильных фирм.

Известно, что ФИАТ был одной из первых итальянских компаний, начавших долгосрочное сотрудничество с Советским Союзом. Туринская группа принимала участие в создании Волжского автомобильного завода. Это взаимовыгодное сотрудничество продолжается и поныне.

Итальянцы то ли в шутку, то ли всерьез говорят, что строгая планировка улиц и соседство современного автомобильного гиганта привели к изменению не только ритма жизни Турина, но и вкусов и привычек итальянцев. Жители Апеннин, например, терпеть не могут столовых самообслуживания, а в Турине не только рабочие ФИАТа, но и служащие многочисленных контор предпочитают обедать на скорую руку в ресторанчиках «селфеервис» (с самообслуживанием), которых практически нет на юге Италии. Впрочем, на самом автомобильном заводе столовых мало. Большинство рабочих приносят завтраки из дома и разогревают их в специальных раковинах с горячей водой.

Именно на заводах в Италии впервые появился конвейер и было начато поточное производство машин. Теперь руководители предприятия делают ставку на рационализацию и повышение эффективности производства, сокращение производственных расходов. По количеству операций, выполняемых современными роботами, туринский автогигант опережает другие автомобилестроительные фирмы Западной Европы.

Италия – крупнейший в мире производитель обуви, однако большая ее часть изготовляется не на крупных предприятиях, а на мелких фабриках, зачастую просто в домашних условиях. Вообще на Апеннинах очень широко распространен труд надомников.

Предприниматели пришли к выводу, что, когда изделия изготавливаются небольшими партиями, они приносят больший доход, чем аналогичное производство на фабрике.

Особенно много надомников в небольших городках, где большинство населения живет в собственных домах. Установленный в отдельной комнате или сарае во дворе небольшой ткацкий или обувной станок не мешает своим шумом соседям, члены семьи могут сами организовать свой рабочий день, стоять у станка по очереди или в часы, свободные от службы или постоянной работы в другом месте. Посредник завозит им в установленные дни сырье и забирает готовую продукцию. Многие надомники работают по 12–14 часов в сутки, поскольку заработок их во многом зависит от продолжительности труда. Хозяевам же выгода двойная. Во-первых, им не надо содержать дорогостоящие рабочие помещения и машины и ремонтировать их.

Во-вторых, надомники не являются наемной рабочей силой, и потому за них не надо делать отчисления в фонды социального обеспечения, оплачивать им отпуска, бюллетени по болезни, всякого рода страховки и т. п. Ясно, что речь идет о наиболее изощренной форме эксплуатации трудящихся: надомник не имеет абсолютно никаких прав, не является членом профсоюза, ему не положена ни пенсия, ни ликвидационное пособие.

Я побывал на одной из таких мелких «семейных фабрик» по производству изделий из оникса и алебастра в окрестностях города Пьомбино. Здесь в горах имеются большие залежи этих красивых камней, удобных для обработки, которой заняты многие местные жители.

«Фирма» синьора Джованни Рампаццо расположена в двухэтажном кирпичном доме, где он живет. Просторная мастерская занимает весь первый этаж. В ней работает сам Рампаццо, его жена, зять, два сына и двое наемных рабочих, занятых упаковкой изделий и подготовкой кусков оникса к обработке. В мастерской установлено несколько небольших, но современных станков, длинные столы, над которыми в образцовом порядке развешаны необходимые инструменты. Основная продукция – сувениры: искусно выточенные из разноцветных кусков оникса, а затем тщательно отполированные шкатулки, пепельницы, тарелки, бусы, шахматные фигурки.

В доме есть специальная комната – своего рода выставочный зал, куда приглашают покупателей и гостей. На специальных полках и столах разложена продукция «фирмы» Рампаццо. Сюда же приходят представители торговых компаний, которые заказывают партии изделий для продажи.

По словам хозяина дома, за последние годы немало заказов поступает из-за границы, даже из Японии и США. Особенным спросом пользуется оригинальное оборудование из оникса для ванн и туалетов. Склад сырья и готовой продукции расположен во дворе. Там двое наемных рабочих упаковывают готовые изделия в картонные коробки. Местные производители изделий из оникса и алебастра объединены в кооператив, через который они заказывают тару, транспорт, печатают красочные каталоги своей продукции, что очень важно для организации сбыта в других городах и за границей.

Джованни Рампаццо доволен: дела на его крохотной «фирме» идут хорошо. Но работать ему, как он признается, приходится очень много. Сколько? Не меньше 12 часов в день. Конкуренция? Нет, не в этом дело, заказов хватает на всех. Но надо оплачивать счета за электричество, газ, отопление, за купленные в рассрочку станки, делать взносы в профсоюз кооперативов да еще откладывать деньги на черный день. Сегодня дела идут хорошо, а что будет завтра? На своем веку Джованни повидал всякое… Конечно, далеко не у всех все так гладко, как у производителей изделий из оникса и алебастра. Невозможно нарисовать полную картину того, как ведут свои дела мелкие предприятия в самых различных уголках страны. Отчасти это объясняется тем, что они стремятся завуалировать, а то и засекретить свою деятельность. Но общее впечатление таково, что в некоторых секторах дела все еще складываются совсем неплохо.

В Италии есть городки или группы коммун, где налажено производство одного-двух видов продукции. В Монтебеллуно, например, пять коммун дают 66 процентов мирового капиталистического производства обуви для зимних видов спорта, в то же время здесь нет ни одного крупного предприятия. В Порто-Сан-Эльпидо, к югу от Анконы, мелкие фирмы специализируются на выпуске кожаной обуви. На одной улице наклеивают кожу на каблуки, на другой пришивают подошвы, на третьей прикрепляют пряжки. В северных кварталах городка шьют только детскую обувь, а на западе – мокасины.

В 1967 году на севере Италии, в Сан-Фермо-Делла-Батталья, возникло предприятие четырех сестер Канепа по пошиву галстуков. В 1985 году эта семейная фирма «Тесситура Канепа» стала почти монополией: ей принадлежат 40 процентов итальянского и 19 процентов мирового рынка галстуков. При этом на предприятии работает менее 200 рабочих.

Некоторым крохотным предприятиям удается выпускать продукцию технологически сложную и такого высокого уровня, что ею пользуются во всем мире. Так, например, строительный раствор фирмы «Мак» в Тревизо оказался одним из самых надежных в мире при строительстве высотных зданий. Услугами этой компании пользуются предприятия Нью-Йорка и Сингапура.

Мелкие предприятия буквально преобразили экономическую и социальную карту Италии в последние десятилетия. Так называемый промышленный треугольник, образуемый Миланом, Турином и Генуей, перестал быть единственным промышленным сердцем Италии. Сейчас существуют десятки промышленных центров к востоку и юго-востоку от этого треугольника, в областях Венеции, Фриули и Эмилии-Романьи, и эту тенденцию можно проследить вплоть до побережья Адриатического моря. Подобные центры имеются также в Тоскане, Умбрии и к югу от Рима. Некоторые западные экономисты назвали эту способность множества мелких компаний выбрасывать на рынок ультрасовременную, высококачественную продукцию неким «итальянским чудом», «новой моделью», способной дать стране возможность преодолеть хронические кризисы капиталистического хозяйствования.

Очень своеобразная и острая проблема Италии – это проблема Юга и тесно связанная с нею проблема эмиграции. На протяжении многих лет Италия была поставщиком дешевой рабочей силы для других капиталистических государств. Смуглый сицилиец или житель Калабрии с перевязанным веревками картонным чемоданом на плече были характерными фигурами на железнодорожных вокзалах многих городов Западной Европы. Только в прошлом веке Италию покинуло в поисках заработка и более сносных условий жизни около 10 миллионов человек. В одном лишь Нью-Йорке живет более миллиона лиц итальянского происхождения, большинство из которых населяют квартал, прозванный «Литтл Итали» (маленькая Италия).

Итальянские иммигранты плохо ассимилируются с местным населением и продолжают упорно поддерживать тесные связи со своей родиной, переводят деньги своим родственникам, а те, кто разбогател, вкладывают их в итальянскую промышленность. Мечта почти каждого оказавшегося за пределами Апеннин итальянца – скопить денег и вернуться на родину хотя бы для того, чтобы провести здесь последние годы своей жизни.

Региональные диспропорции в экономическом развитии и размещении производительных сил имеются практически во всех капиталистических странах, но нигде, по крайней мере в Европе, они не достигают такой драматической остроты, как на Апеннинах. Фактически в современной Италии до сих пор существуют два государства: современное индустриальное на Севере и более отсталое на Юге.

Юг (Медзоджорно) – это синоним нищеты и безработицы. Географически Медзоджорно включает области: Абруцци, Молизе, Балазикату, Апулию, Калабрию, Кампанью, а также два острова – Сицилию и Сардинию. Он занимает 2/5 территории страны, и здесь проживает более 35 процентов ее населения. Однако производит он только 1/6 выпускаемых в стране промышленных товаров.

Путешествуя по стране с журналистскими заданиями, я побывал в различных районах Юга. Бедность и нищета, с которыми там сталкиваешься, прямо-таки ужасают. В Неаполе, например, рядом с большим торговым портом есть кварталы, которые называют «Басси», то есть нижняя часть города. Это страшное место, недостойное, чтобы там жили люди. Мрачные, обшарпанные дома, узкие сырые ущелья-переулки, где полоску неба над головой заслоняют гирлянды сохнущего на веревках белья. Кругом смрад, горы мусора и гниющих отбросов. Ватаги чумазых, оборванных ребятишек назойливо клянчут милостыню. Через распахнутые в летнюю жару окна и двери видно убогое убранство помещений, где ютятся безработные, люди, перебивающиеся случайными заработками. По переулкам шатаются пьяные моряки и толпы развязных парней с вороватыми глазами. Это бездельничающие днем контрабандисты и «шиппатори» – мелкие воришки, специализирующиеся на выхватывании сумок у зазевавшихся туристов. Ни у кого из них нет надежды на то, чтобы получить работу.

Контрабандными сигаретами торгуют на всех углах пожилые женщины. Лотками служат поставленные «на попа» деревянные ящики. В многочисленных тесных магазинчиках и на открытых развалах продаются контрабандные японские транзисторы, видеомагнитофоны из Сянгана, текстиль из Малайзии. Полицейские смотрят на все это сквозь пальцы, ведь на доходы от нелегального бизнеса в Неаполе кормится не менее 500 тысяч человек.

Впрочем, власти ничего и не могут поделать с контрабандистами. Они объединены в крупные организации, которые имеют в своем распоряжении такие быстроходные катера, что за ними не может угнаться «Гвардия ди финанца» – специальное подразделение полиции, занимающееся борьбой с контрабандой. Торговые суда, доставляющие к берегам Италии контрабандные товары, останавливаются в нейтральных водах, где их никто не имеет права обыскивать. У гангстерских синдикатов есть собственные радиопередатчики, по которым они предупреждают сообщников о приближении полиции. «Каморра» – неаполитанская разновидность мафии – занимается делами покрупнее – торговлей наркотиками, проституцией, похищениями людей с целью выкупа. По ночам в притонах «Басси» глухо гремят выстрелы. Это «каморра» сводит счеты с конкурентами…

В конце 2020 г. итальянская экономика продемонстрировала явные признаки стагнации, которые лишь частично смягчились в начале 2021 г. Но продолжающаяся пандемия поставила Италию в трудное положение.

Но несмотря на это экономическое сотрудничество Италии с Россией продолжает развиваться. По данным итальянского Национального института статистики ISTAT, по итогам января – мая 2021 года товарооборот России и Италии составил 8 457,8 млн евро, увеличившись по сравнению с аналогичным периодом 2020 года на 18,8 %. Российский экспорт вырос на 22,2 %, импорт итальянских товаров – на 12,9 % до 2 951,5 млн евро. Основной товарной позицией итальянского импорта в Россию традиционно являются машины и оборудование, и этот вектор итальянцы намерены удерживать.

Свыше 600 итальянских компаний уже наладили производство в России, и их число будет увеличиваться. Вопреки экономическим санкциям Италия и Россия увеличивают объем экономического сотрудничества. Итальянцы освоили столичные территории и теперь идут вглубь России – в регионы. Уже есть отличный пример: на территорию ОЭЗ «Липецк» зашли итальянские компании из разных сфер. Euro Group SpA будет производить на данной площадке электродвигатели и генераторы, Unionsped – мебельную фурнитуру, San Marco – продукты питания, Fondital – радиаторы. Еще один перспективный проект реализуют Северсталь и Tenaris: они создадут совместное предприятие по производству сварных труб в Западной Сибири. Инвестиции в предприятие, мощность которого составит 300 тысяч тонн продукции в год, оцениваются в $240 млн.

России и Италии удалось также договориться о создании зелёного цифрового коридора. Таможенные органы двух стран смогут бесшовно интегрировать свои информационные системы и обмениваться информацией о виде груза и его стоимости. Это должно упростить и ускорить поставки товаров между Италией и Россией.

В марте 2020 года Россия отправила в Италию гуманитарную помощь для борьбы с короновирусом, который свирепствовал на Апеннинах. Российскую вакцину «Спутник V» уже начали выпускать в Италии. До пандемии Италия принимала ежегодно больше 1 миллиона россиян – это важная для итальянской экономики цифра. Россия входила в топ-ю стран, обеспечивающих туризм в Италии, и приносила 1,5 млрд евро ежегодно в экономику страны, а в целом туризм обеспечивал Италии свыше 200 млрд евро доходов, или 13 % ВВП. До коронавируса Италия была вторым по популярности туристическим направлением для россиян, но пандемия нанесла по туризму мощный удар.

Зачем убили Энрико Маттеи?

В 1995 году судья города Павия Фабио Ламбертуччи утвердил просьбу прокуратуры о сдаче в архив дела о гибели президента крупнейшего государственного нефтегазового концерна Италии ЭНИ Энрико Маттеи. Он погиб 27 октября 1962 года в результате катастрофы его личного самолета. Тогда власти сочли, что речь будто бы шла о «технической неисправности», однако многие считали, что на самом деле борту самолета взорвалась бомба. Только в 1994 году была произведена эксгумация тела Маттеи и следователи установили, что он на самом деле погиб в результате взрыва.

Увы, чтобы установить правду, потребовалось более тридцати лет. Да и то, это произошло, наверное, только потому, что интерес к этой трагедии не угасал. Не в последнюю очередь этому способствовал посвященный трагедии фильм Франческо Рози, отреставрированный и показанный на Венецианском кинофестивале, где режиссер, получил приз «Золотой лев» за карьеру.

Однако установив, наконец, что Маттеи погиб все же в результате теракта, прокуратура так и не смогла найти его организаторов и собрать все необходимые доказательства. К тому же в 2001 году скончался сицилийский крестьянин Марио Ронки, которого прокуратура обвинила в соучастии в преступлении и считала ключевым свидетелем обвинения – единственным остававшимся свидетелем. Так что Фемиде так и не удалось официально назвать виновных в организации этого преступления. Дело было окончательно закрыто, но преступники так и остались безнаказанными…

Так что же произошло 27 октября 1962 года, когда маленький личный самолет президента ЭНИ Morane-Saulnier MS.760 Paris, на котором он возвращался из Сицилии в Милан, поднялся с аэродрома на Сицилии и взял курс на Милан? Сначала полет шел нормально, однако примерно на полпути, в районе местечка Бискапе (Павия), самолет, которым управлял один из лучших военных пилотов Италии, соратник Маттеи по партизанской борьбе в годы Второй мировой войны Ирнерио Бертуцци, неожиданно рухнул на землю и сгорел. Ничего сообщить на землю о причинах катастрофы летчик не успел. А официальной версии о неполадках в двигателе с самого начала не поверил никто, кроме, наверное, итальянской прокуратуры. Слишком уж много у Маттеи было серьезных врагов…

Будущий «король итальянской нефти», как называли Энрико Маттеи, родился в 1906 году в маленьком городке Аскуаланья, недалеко от Пезаро, в скромной семье бригадира карабинеров. Он был седьмым ребёнком, работал с 14 лет. Свою трудовую деятельность он начал рабочим на фабрике, а в 20 лет уже стал начальником химической лаборатории, изготавливавшей лак для покрытия металла.

В 1936 году Маттеи открыл свое дело, став поставщиком итальянской армии. В то время в Италии у власти был Муссолини и Маттеи, несмотря на его неприязнь к дуче, формально состоял в фашистской партии. Но одновременно он активно участвовал в деятельности левых католических организаций. В 1942 году, когда начались первые бомбардировки итальянских городов, и тысячи итальянских солдат попали в плен в Африке и в СССР, подпольные организации страны активизировать свои действия против фашизма. Энрико Маттеи стал одним из самых ярких руководителей нелегальной Христианско-демократической партии. После оккупации Италии немецкими войсками он принял участие в партизанской борьбе Сопротивления. В Комитете национального освобождения Маттеи был представителем ХДП, руководил ее военными отрядами и народными бригадами. Во время войны он познакомился с Луиджи Лонго, будущим главой Итальянской компартии, который впоследствии помог ему заключить экономические контракты с Советским Союзом.

Сразу после окончания Второй мировой войны Энрико Маттеи получил место директора Agip-компании, созданной еще во времена фашистского режима Муссолини, которая занималась поиском газовых и метановых месторождений на севере Италии, но в то время переживала острый кризис. Ему было поручено закрыть Agip, поскольку задачу энергетического обеспечения страны захотели взять на себя могущественные англо-американские нефтяные компании. Но Маттеи, понимая, что будущее зависит от энергетики, не только не закрыл компанию, но, наоборот, расширил поиски метана, увенчавшиеся успехом. Благодаря ему в долине реки По на севере Италии был также обнаружен ряд нефтяных месторождений. Мало того, ему удалось заразить своими идеями премьер-министра Италии Альчиде Де Гаспери, который находился под постоянным давлением англо-американских компаний, чувствовавших угрозу своей монополии.

Действовал Маттеи напористо и безо всяких церемоний, пускаясь порой в настоящие авантюры. Нередко жители итальянских городов просыпались воскресным утром, с изумлением созерцая проложенные за ночь газовые трубы – такими вот своеобразными методами проводилась «газификация всей страны».

Начав с газа, Маттеи санкционировал затем поиски нефти на итальянской территории и даже закупил у Англии ядерный реактор. Но позднее ядерная программа Италии была закрыта уже после его гибели в конце 80-х под сильным давлением того же США. Он был уверен, что только энергетическая независимость поможет его стране стать конкурентоспособной на мировом рынке и быть экономически развитой.

А в 1953 году в Италии был создан государственный энергетический концерн ENI. Это было его детище, и для многих ENI и его глава казались едины и неразделимы. Маттеи считал, что энергетическая сфера ни в коем случае не должна попадать в руки частных предпринимателей, которые видят цель лишь в немедленном получении прибыли. Он сделал ENI настолько сильной компанией, что итальянцы стали называть концерн «государством в государстве».

На территории Италии все-таки не удалось найти достаточное количество нефти для того, чтобы удовлетворить быстро растущие потребности индустрии, и тогда Маттеи начал искать ее за пределами страны, и в этих поисках нажил себе немало врагов. Особенно яростно враждебную позицию заняли семь ведущих англо-американских нефтяных компаний, так называемые «Семь сестер», которых деятельность строптивого итальянца сильно раздражала. Утверждают, что именно Энрико Маттеи ввел в обиход этот термин: «Семь сестёр» (картель американских – «Стандарт Ойл оф Нью-Джерси» («Эксон»), «Соконай-Вакуум Ойл» («Мобил»), «Стандарт Ойл оф Калифорния» («Шеврон»), «Тексако» и «Галф Ойл» – и британских – «Англо-персидская нефтяная компания» («Бритиш Петролеум») и «Роял Датч Шелл» – нефтяных компаний).

В странах Африки и Ближнего Востока напористый глава ENI предложил экспортерам нефти рекордно высокую прибыль от продажи – до 75 % вместо установленных 50 %. А в самый разгар холодной войны, 4 декабря 1958 года, Энрико Маттеи заключил первый договор о покупке советской нефти в обмен на синтетическую резину. В конце того же года он посетил Москву, где встретился с представителями советского руководства. Договор о покупке нефти стал первым шагом в развитии нового этапа отношений между СССР и Италией.

В период с 1959 по 1968 год представители итальянского и советского кабинета министров ежегодно совершали «перекрестные визиты». В 1960 году в Москве президент Италии Джованни Гронки подписал советским руководством соглашение о сотрудничестве в области культуры. Его визит был организован усилиями Энрико Маттеи.

После увеличения закупок нефти – 800 тысяч тонн в 1958 году, миллион тонн в 1959 году, 12 миллионов тонн в 1960 году – была начата работа по проекту строительства нефтепровода «Кавказ-Северное море».

«Энрико Маттеи, – как отмечал итальянский журналист Джованни Савино, – стал в глазах Вашингтона главным героем так называемого «советского нефтяного наступления». Точнее – антигероем, понятно: США были уверены, что торговля Москвы нефтью с Западом могла развалить НАТО. Именно Италию Вашингтон считал автором этого сценария, полагая, что главная задача Энрико Маттеи – добиться выхода Рима из Североатлантического альянса и приблизить его к блоку неприсоединившихся стран. Он стал врагом для самых различных политических и мафиозных сил. Не только ЦРУ и «семь сестер» были заинтересованы в его устранении. Французская «Секретная вооруженная организация» считала итальянского бизнесмена союзником Алжирского национального фронта освобождения, сицилийская «Коза ностра» была возмущена проектом развития острова, где «ЭНИ» обнаружила нефть, и даже в самой корпорации были люди, желавшие занять место президента».

«В первую очередь, – как отметил Савино, – это был его заместитель Эудженио Чефис, которого Маттеи подозревал в близости к Вашингтону и ЦРУ». Как выяснилось позднее, Эудженио Чефис был также связан с масонской ложей «П-2».

«Кто занимается нефтью, занимается политикой, – говорил Энрико Маттеи. – Нефть под пустыней Сахары – причина страданий Алжира, и Алжир имеет право на его независимость». Этими словами Энрико Маттеи выразил свое отношение к войне за освобождение от колониального ига, которая шла в этой арабской стране.

Как отмечают его биографы, Энрико Маттеи привнес новый взгляд на ведение дел в энергетическом секторе и на человеческие отношения в бизнесе. При этом он отнюдь не был во всем безупречным. Критики в его адрес хватало и в Италии, и за рубежом. Его обвиняли в политической неразборчивости (у него были друзья во всех политических партиях), в превышении полномочий, отсутствии демократизма и т. п. Он почти единолично определял политику ENI, что косвенно влияло на международную политику Италии. Но самое главное было то, что все это он делал вовсе не ради личной выгоды. Проблемы родной Италии его интересовали гораздо больше, чем собственные. Президент крупнейшей итальянской компании не стремился к личному обогащению, щедро отправлял деньги на благотворительность, выстроил в горах для своих подчиненных туристическую деревню, где они могли бесплатно проводить отпуск.

Маттеи было невозможно купить – следовательно, его надо было уничтожить. Сразу после его гибели было проведено поспешное и поверхностное расследование, и дело о катастрофе самолета было квалифицировано как «авария из-за плохих погодных условий». Но в 1972 году на экраны вышел фильм Франческо Рози «Дело Маттеи», вернувший к нему интерес. Во время съемок таинственным образом исчез журналист Мауро Де Мауро, консультант фильма, которого режиссер попросил провести независимое расследование смерти Маттеи. Сам Франческо Рози тоже неоднократно получал угрозы, но они не заставили его отказаться от своего замысла.

Позднее Бенито Ли Виньи, писатель и в прошлом помощник Маттеи, нашел в Америке неизвестные документы, проливающие свет на последние дни жизни главы ENI. Из них становится ясно, что президент США Джон Кеннеди собирался встретиться с Маттеи, чтобы через него установить более тесные связи с Советским Союзом. Однако оба они были убиты…

Еще в 90-х годах прокуратурой города Павия, было установлено, что на борту находился заряд тротила, взорвавшийся, когда самолет пошел на посадку. Некоторые раскаявшиеся мафиози, как Гаэтано Йянни и Томмазо Бушетта, подтвердили, что взрывчатка в самолет Маттеи была подложена сицилийской мафией, которую попросила об этом «одолжении» мафия американская.

В 1970 году два итальянских журналиста, Фульвио Беллини и Алессандро Превиди, в хорошо документированной книге “Убийство Энрико Маттеи», изданной в Милане, заявили, что катастрофа – общее дело рук мафии и ЦРУ Такой вывод долгое время считался в официальных СМИ абсурдным. Однако по мере того, как миру становились известными материалы проводимых американским Сенатом расследований «грязных дел» ЦРУ (в частности, дело о подготовке агентами ЦРУ покушения на Фиделя Кастро), весомость выводов итальянских журналистов увеличивалась.

Тот факт, что самолет премьер-министра не потерпел «аварию», а взорвался, подтверждают, как отмечали эксперты, уже сами фотоснимки места катастрофы. Самые тяжелые части машины (фюзеляж, обломки турбореактивных моторов и крыльев) были обнаружены на дне болотистой ямы, окруженной густыми зарослями высоких деревьев. На фотоснимках видно, что стволы, ветви и листва деревьев почти не повреждены, а это практически исключало вероятность падения самолета в результате аварии. Если бы многотонная машина упала целиком, взорвавшись не в воздухе, а на земле, то на месте ее падения образовалась бы огромная воронка. Но не было не только воронки, а даже деревья оказались целы. Прошло несколько дней после катастрофы и— деревья спилили! Умолкли по разным причинам и те свидетели, которые рассказывали, что в день падения самолета Маттеи они видели в небе яркую вспышку и следом за ней услышали грохот взрыва.

Позднее, в СМИ, разоблачавших деятельность американских спецслужб, появились факты, свидетельствующие, что катастрофу самолета Маттеи организовало ЦРУ под руководством Уильяма Харви. Об этом рассказал автору этих строк работавший журналистом в Италии и Франции Леонид Замойский, занимавшийся расследованием подрывной деятельности американских спецслужб.

«Подготовку убийства Маттеи, – сообщил он, – вели привлеченные ЦРУ руководители итало-американской мафии Роселли и Марчелло (позже Роселли привлекался к организации убийства Джона Кеннеди. Убийство Маттеи было, таким образом, своеобразной репетицией к устранению собственного президента). В Италии детали “операции Маттеи» с руководителем спецслужб генералом де Лоренцо согласовывает резидент ЦРУ в Риме Томас Карамессинес. Вскоре после гибели Матгеи он покидает Италию. Точно так же уезжали резиденты ЦРУ из «своих» стран после убийства Лумумбы и устранения доминиканского диктатора Трухильо”.

Венеция: фантазия на воде

Еще студентом университета я выписывал в особую тетрадь все, что мне попадалось об Италии: высказывания знаменитых людей, цитаты из книг, афоризмы, стихи. Позднее, собираясь ехать в эту страну, перелистал тетрадь и заметил: больше всего стихов посвящено Венеции. Выписывал я все подряд, без разбора, следовательно, в этом предпочтении была какая-то закономерность. Об этом итальянском городе поэты писали чаще, чем обо всех других. Вероятно, Венеция сильнее других поражала воображение.

Лунный свет сверкает ярко,

Осыпая мрамор плит;

Дремлет лев Святого Марка,

И царица моря спит.

Так писал о Венеции Афанасий Фет. А вот стихи Валерия Брюсова:

В топи илистой лагуны

Встали белые дворцы,

Пели кисти, пели струны,

Мир судили мудрецы.

По-другому увидел Венецию Александр Блок:

О, красный парус

В зеленой дали!

Черный стеклярус

На темной шали!

А вот что писала Анна Ахматова:

Золотая голубятня у воды,

Ласковой и млеюще зеленой;

Заметает ветерок соленый

Черных лодок узкие следы.

Я выбрал всего лишь несколько стихотворений и только русских поэтов. Но о Венеции писали великие люди и других стран и народов. И это, конечно, не случайно. Венеция словно специально создана для мечтателей и поэтов. «Серениссима» – светлейшая, «жемчужина Адриатики», «Южная Пальмира» – каких только ласковых и нежных имен не давали этому городу, чтобы выразить восхищение перед чудом творческого гения итальянского народа! Кто-то сказал, что это не город, а сказка из мрамора, воды и воздуха, фантазия на воде. Нигде нет ничего похожего! Мало сказать, что Венеция построена «на воде», а вместо улиц там каналы. Есть в мире и другие города с каналами вместо улиц, города, построенные на островах и болотах. А таких, как Венеция, нет.

У нее удивительная судьба: необыкновенное прошлое и необычное будущее. О Венеции может остаться лишь одно воспоминание. Город медленно умирает, с каждым годом все глубже погружаясь в волны Адриатического моря. Понимая это, мы с еще большим, каким-то даже болезненным наслаждением им любуемся. Так восхищаются распустившимся цветком, который скоро должен увянуть.

Пусть читатель иронически не улыбается и не обвиняет меня в стремлении к вычурному слогу. Говоря о Венеции, без ярких эпитетов не обойтись. Приведу наиболее типичную характеристику Венеции из очень популярной книги «Венеция – город мечты»:

«Венеция родилась из пены вод морских, подобно божественной Венере. Это город, созданный из любви к свободе, возникший в тиши лагуны благодаря мужеству и силе воли ее обитателей. Это город, прославившийся мудростью и справедливостью. Это город, где уникальные дворцы и бессмертные творения величайших художников, скульпторов и мозаичистов составляют восхитительный ансамбль уникальнейших сокровищ человеческого гения…» и т. д. и т. п. в том же духе.

В V веке на 118 болотистых островках, словно рукой фантастического гиганта брошенных в лагуну Адриатического моря, жили одни только рыбаки. Свои дома они строили на высоких сваях. (Кстати, эти сваи были из стволов листвицины, которую доставляли из России. Это дерево имеет удивительную особенность – оно не гниет в воде, а лишь делается твердым, как камень). Потом жители островов начали торговать со своими соседями. Развивались ремесла. Лагуна, отделяющая острова от материка, спасала обитателей от орд свирепых гуннов, разграбивших Италию. В средние века Адриатическое море, бывшее в те времена главным международным торговым путем, превратило Венецию в мировую державу. В XIV веке город сказочно обогатился за счет крестовых походов, превратившись в экономический и финансовый центр всего Средиземноморья. Влияние его распространилось на весь известный тогда мир. Отовсюду в «Серениссиму» стекались золото, драгоценности, украшения. Возводились великолепные дворцы и соборы. Город дал миру таких отважных мореплавателей и путешественников, как, например, Марко Поло, великих художников – Тициана, Веронезе, Тинторетто и Каналетто, знаменитых композиторов – Вивальди, Монтеверди и Габриели.

Венеция стала «законодательницей мод» в экономике и финансах, первым городом, где был введен подоходный налог и созданы «сборочные» линии на судоверфи (фактически первый в мире конвейер), на которых в период расцвета в XIII веке работало 16 тысяч человек, выпускавших по галере в день.

Но Адриатика, возвеличившая Венецию, постепенно теряла для нее свое значение. В 1498 году Васко да Гама открыл морской путь из Европы на Восток вокруг южной оконечности Африки, что привело к изменению мировых торговых путей. Венецианский военно-морской флот утерял свое господство над Средиземным морем. Начался закат «Серениссимы»…

Живя в Риме, я долго собирался поехать в Венецию, но подходящего случая не было. Дело в том, что советский журналист в те времена был не волен в те времена в своих передвижениях по Италии. Карта Италии в нашем консульстве в Риме до сих пор разделена на три зоны: синюю, зеленую и красную. В «синюю» можно ехать в любое время. Это столица и ее окрестности, Флоренция и несколько других районов вдоль «автострады Солнца». «Зеленая зона» – зона «предварительного уведомления». Например, Неаполь. Чтобы поехать туда, можно за 24 часа до выезда надо было отдать заявку в консульство, а оно переправляло ее в министерство иностранных дел. «Красная зона» – зона разрешения. Чтобы попасть в нее, следовало за трое суток запросить разрешение у властей. Они могли дать пропуск, а могли и не дать.

Венеция находилась для нас в «красной зоне». Поэтому ездить туда приходилось, не когда хотелось, а лишь когда в этом городе проводилось какое-нибудь крупное мероприятие, выставка, фестиваль, симпозиум или же по приглашению местных властей. По такой вот причине я и оказался в Венеции в первый раз.

Было это глубокой осенью. Сойдя с поезда на вокзале «Санта-Лючия», я вышел на мокрую от дождя площадь. Было уже темно. Прямо передо мной плескался набухший, водой широкий канал. Вспомнилось черное море из пластика в фильме Феллини «Казанова». На противоположной стороне, вдоль набережной, мерцала линия дрожащих за сеткой дождя огней.

Я подошел к деревянному дебаркадеру, купил билет до пьяццы Сан-Марко, поставил чемодан на деревянную скамью и стал ждать «вапоретто» (пароходик), который в Венеции заменяет городские автобусы.

Под навесом дебаркадера было пусто. Только в углу, на скамейке, под рекламой аперитива «Сан-Пеллегрино» дремал, кутаясь в шерстяное пальто «лоден», какой-то старик.

Потом подошли еще двое худых белобрысых парней с красными нейлоновыми рюкзаками на металлическом каркасе, по-видимому туристы. Они неуверенно озирались по сторонам, не решаясь купить билеты. Наконец один из них шагнул ко мне и, коверкая слова, спросил по-английски: «Это есть Венеция?»

Я утвердительно кивнул головой. Иностранец потоптался на месте, затем отошел к своему приятелю и что-то стал ему объяснять. Чувствовалось, что они разочарованы.

Ожидание длилось недолго. Вскоре, постукивая моторчиком, к дебаркадеру причалил пароходик «вапоретто». Парень в синей матросской робе отодвинул дверь на шарнирах, выпустил жидкую стайку пассажиров, которые спешили на вокзал, а затем впустил нас.

Парни с рюкзаками тоже сели. Подошла еще одна пара – по всей видимости состоятельные венецианцы. Несмотря на дождь, на них были меховые шубы. О том, что они жители города, я догадался по их певучему акценту. Венецианский диалект я слышал не в первый раз – однажды по телевидению в Риме показывали пьесу Карло Гольдони в исполнении венецианских актеров. Их манера говорить мне очень понравилась: венецианцы растягивают слова и как будто не говорят, а поют.

Между тем «вапоретто» вырулил на центральную водную магистраль Венеции – Большой канал. Я вышел на палубу, подставив лицо осеннему ветру, насыщенному брызгами дождя и запахами моря.

Пароходик двигался очень медленно. Специальным постановлением муниципалитета скорость судов в Венеции ограничена, чтобы волны не разбивали фундаменты зданий. К фасадам прикреплены знаки ограничения скорости. Мимо в безмолвии проплывали знакомые по книгам и гравюрам величественные мраморные дворцы. Здесь было светлее, чем на площади перед вокзалом.

Зрелище было грандиозным! Мраморные фасады, резные карнизы, стройные колонны, огромные «венецианские» окна. Почти все окна были плотно закрыты зелеными деревянными ставнями, ведь большинство дворцов осенью пустует, хозяева в них живут только летом. Но там, где горел свет, в желтом квадрате можно было увидеть то огромную люстру матового венецианского стекла, то позолоченную раму старинной картины, то инкрустированные балки деревянного потолка. Город казался полузаброшенным, тихим, а оттого таинственным и загадочным.

Кое-где у фасадов, освещая подъезд, горели фонари. В пятнах света виднелись покрытые вековой плесенью стены: белая плесень словно седина истории на черной, закопченной стене. В воде у фундаментов щетинился частокол деревянных свай, предназначенных для того, чтобы привязывать лодки и гондолы. Чем богаче дома, тем наряднее сваи. Порой это настоящие произведения искусства. Покрытые резьбой и позолотой, раскрашенные разноцветными полосами, с медными бляхами, на которых выбит герб владельца особняка, они выглядят очень красиво. Говорят, когда Вагнер приехал в Венецию и увидел из окна гостиницы Большой канал, то был так восхищен им, что тут же сел за рояль и стал сочинять музыку к опере «Тристан и Изольда».

«Вапоретто» замедляет ход, подползает к дощатому дебаркадеру, и я схожу на берег. Фантастика! Хочется даже себя ущипнуть, чтобы убедиться, не сон ли это. Огромная, залитая электрическим светом площадь Сан-Марко похожа на опустевшую сцену, где только что закончился спектакль. Несмотря на поздний час, здесь еще полно туристов. Освещенный ярким светом прожекторов фасад собора Сан Марко напоминает фантастические декорации, расписанные с самой изощренной фантазией. Сияет позолота, искрятся мраморные колонны и украшения, всеми цветами радуги сверкают средневековые мозаики. Причудливое смешение романского, готического и византийского стилей превратило собор в сказочный дворец.

Над входом в собор четверка бронзовых коней – знаменитая квадрига. Ученые до сих пор спорят об их происхождении и о том, кто их создатель. Официальная версия гласит, что бронзовые кони сделаны в IV–III веках до н. э. мастерами с греческого острова Хиос. В «Серениссиму» они были привезены из Византии крестоносцами в 1204 году. Однако некоторые историки утверждают, что квадрига древнеримского происхождения. Прежде чем попасть в Византию, бронзовые скакуны украшали триумфальные арки императоров Траяна и Нерона. Наполеон, завоевав Венецию, увез их как трофей в Париж. Потом квадригу сумели вернуть. В годы первой мировой войны ее скрывали в Риме. Во время второй шедевр был спрятан поблизости от Венеции, в городке Доло. Теперь на фасаде помещена точная бронзовая копия квадриги, а оригинал хранится в музее.

Рядом с собором – Дворец дожей. Это здание называют самым гармоничным архитектурным сооружением мира. Его легкий, воздушный беломраморный фасад напоминает византийские кружева. Дворец несколько раз перестраивался и свой нынешний облик приобрел в XV веке.

Из-за дождя многочисленные столики огромного кафе под открытым небом пусты, а музыканты под тентом уже закончили играть и укладывают свои инструменты. Туристы, задрав головы, толпятся перед колокольней Сан Марко, похожей на поставленный «на попа» коричневый школьный пенал.

Большой канал и площадь Сан-Марко – парадный фасад Венеции.

Как и любой город, Венеция «изнутри» выглядит не так, как с парадного фасада. Но у Венеции даже задворки удивляют. Своеобразны ее узкие переулки, которые здесь называются не «виа», а «калли», площади, тоже имеющие свое особое имя «кампи».

Таинственно чернеют каналы с дремлющими в них узкими гондолами. Обшарпанные стены, плесень, сырость, запах гниющих водорослей и наглухо закрытые ставнями окна домов не портят впечатления. Наоборот, Венеция «потайная», скромная, а кое-где даже бедная, еще более привлекательна.

Я иду по ее улицам и никак не могу понять, почему так громко раздается звук моих шагов. Кажется, их слышно за квартал. Потом понимаю: в Венеции нет машин! Здесь тихо! Тишина, спокойствие, неторопливый ритм жизни – одно из главных достоинств жизни в Венеции.

Вот над черным каналом светится маленькое окошко. Мягкий свет лампы, горшок с геранью на крохотной полочке, женский профиль, мелькнувший за занавеской… Все здесь осталось таким же, как было двести, триста, четыреста лет назад. Такие же гондолы, качающиеся на привязи у высоких свай, такие же камни на мостовой…

В Венеции, как нигде, чувствуешь быстротечность времени. Здесь легко мысленно очутиться в прошлом, представить себя усталым ремесленником, возвращающимся после работы домой, или суровым алхимиком, вышедшим из дымной лаборатории глотнуть свежего воздуха, или отважным капитаном, вернувшимся из далекого похода на родную землю.

Прогулка по центральной части Венеции – району площадью всего в две мили на одну – занимает примерно полтора часа. Каждый поворот улицы открывает здесь кусочек истории. Есть кафе, которое посещал ветреный Казанова, здание, в котором умер Рихард Вагнер, гостиница, где любил останавливаться Чайковский. В Венеции похоронен наш поэт Иосиф Бродский, который был влюблен в этот город. На краю площади Сан-Марко есть место, на котором преступников закапывали живыми вниз головой. Есть и «понте дей соспири» – знаменитый мост Вздохов, по которому проводили в тюрьму преступников. Через окошечки этого моста они могли в последний раз увидеть кусочек голубого неба.

На другой день погода переменилась. Выглянуло солнце – под его лучами лагуна заискрилась изумрудным светом. На набережной Дельи-Скьявони (Славянской) появились толпы гуляющих. Все кругом стало праздничным, ярким: и разнообразные одеяния туристов, и пестрые ларьки торговцев сувенирами, и разноцветные тенты над столиками ресторанов и кафе.

С залива дул сильный ветер. Гулко хлопали наполненные ветром флаги на набережной, а над зелеными волнами лагуны с пронзительными криками носились черноголовые чайки. Днем Венеция не казалась такой таинственной и загадочной, как ночью, но выглядела еще прекрасней.

«Вообразите город, – писал в начале века писатель Дж. К. Честертон, – где даже в трущобах полно дворцов… Море, которое, кажется, создано лишь для того, чтобы отражать закаты». Здесь даже обычное становится исключительным. Шум уличного движения – это ленивое биение лодочного мотора или удары весла гондольеров по темной воде каналов. Стоя на корме своих узких черных лодок, эти крепкие парни в синих шерстяных робах и соломенных шляпах с красной лентой ловко работают длинными веслами.

Казалось бы, лодка и весло – простое дело, но и они в Венеции не такие, как повсюду. Гондола – настоящее произведение искусства. Все в ней рассчитано, выверено веками. Специально подобраны сорта дерева, которые идут на днище, даже краски особые, приготовленные по специальному рецепту. Гондолы изготавливают только в двух мастерских Венеции, и стоит каждая такая лодка намного дороже автомобиля. В других странах пробовали их копировать, но ничего не получается. Грести на гондоле тоже дело не простое. Надо долго учиться. Профессия переходит от отца к сыну по наследству.

С каждым годом гондол становится все меньше. Пятьсот лет назад каналы заполняли 10 тысяч лодок. Сегодня на плаву находятся не более 400. Дешевые пластмассовые лодки с моторами или «мотоскафи» – катера с каютами – вытесняют традиционные гондолы, которые все чаще теперь используются для развлечения туристов.

Вся жизнь венецианца проходит на воде. На катере или на гондоле его везут из родильного дома, на гондолах справляют свадьбу, на «вапоретто» ездят на работу, а на специальных похоронных гондолах провожают в последний путь. Есть грузовые катера для доставки товаров, катера для уборки мусора, для тушения пожаров, катера «скорой помощи». Я видел, как рабочие, стоя в лодках, строили дом, на лодках подвозили к нему кирпич и цемент. Даже грабители и те используют для налетов на банки все те же катера, а полиция преследует их на своих быстроходных лодках, выкрашенных в синий цвет.

Катер или гондола для жителя «Серениссимы» – лучший друг, как конь для флорентийца во времена средневековья. Вот почему большинство лодок носит здесь ласковые женские имена: «Джульетта», «Луиза», «Аннамария».

Говорят, что если сердце Венеции – площадь Сан-Марко, а кровеносные сосуды – бесчисленные каналы, то руки ее, большие и натруженные, – это предприятия континентальной части города – Местре. На островах – туризм, на суше – индустрия: машиностроительные, нефтехимические, электротехнические заводы, судоверфи.

Однако еще больше знаменита Венеция своими стеклодувами, мастерскими по производству художественного стекла на острове Мурано. Мастерские стеклодувов выглядят непривлекательно: закопченные кирпичные строения, о стены которых лениво плещутся волны. Все осталось в них таким же, как столетия назад. Как и в прошлые века, стеклянную массу разогревают в печи. Мастер берет в руки длинную трубочку, набирает немного стекла, несколько неуловимых движений, и… происходит чудо! На наших глазах рождается изящная фигурка птицы, стремительно несущегося коня, неуклюжей черепахи с переливающимся всеми цветами радуги панцирем – маленькие стеклянные шедевры, которыми забиты все лавки и магазины в Венеции.

В Музее стекла Мурано я познакомился с Розой Баровьер – местным экскурсоводом, автором ряда работ по истории венецианского стекла, дочерью знаменитейшего мастера Джузеппе Баровьера. Она рассказала, что местные мастера постоянно экспериментируют, придумывают оригинальные приемы смешения стекла разных цветов. Есть приемы, которые хранятся в тайне, переходят по наследству от отца к сыну, например рецепты стеклянной массы. Есть мастера, которым никто не в силах подражать. Есть и явно коммерческие поделки для туристов. Но главное, говорит Роза Баровьер, не в профессиональных секретах, а в художественном чутье, безупречном вкусе, преданности и любви к своей нелегкой профессии.

Прекрасна Венеция, но, к сожалению, ее лагуна не только отражает закаты. 4 ноября 1966 года произошло драматическое событие: с залива подул сильный ветер, волны вспучились, поползли вверх и с грохотом обрушились на город. Погасло электричество, вышли из строя телефонная сеть, газоснабжение. Волны сровняли с землей береговые защитные сооружения, вода затопила первые этажи зданий.

Издательство «Марсилио» выпустило альбом фотографий, посвященных этому страшному событию, под многозначительным заголовком: «Венеция – сколько еще осталось лет?» Я листаю страницы этого альбома. Как все не похоже на тот город, который я видел блистающим красотой под лучами яркого солнца! На чернобелых, мрачных фотографиях – улицы, заполненные бурлящими потоками, беснующиеся волны хлещут в двери собора Сан Марко, затопленные дома, испуганные люди, торопливо спасающие своих детей и скарб, разбитые о мосты гондолы, перевернутые волнами «вапоретто»…

Волны врываются в город по нескольку раз в год. В 1981 году торговцы на площади Сан-Марко были вынуждены 204 раза закрывать свои магазины.

«Мы живем в вечной тревоге, – говорит Вита Маджистрис, квартиру которой, расположенную на первом этаже, заливает один-два раза в месяц. – Об угрозе сильного наводнения нас предупреждает вой сирены. За два часа мы должны успеть убрать мебель и вещи. Однажды сигнал тревоги раздался в половине пятого утра, и мы не услышали его. Когда проснулись, в комнате было полно крыс, а вода уже заливала кровати».

Виной самых сильных наводнений бывает ураган «бора», который люди, живущие на побережье Адриатики, называют «дьявольской свадьбой». Свист ветра и хлопанье ставен создают впечатление грохочущего ада. «Когда дуют ветры, – говорит рыбак Аттилио Геццо, – лагуна из-за бушующих на ней волн напоминает разъяренное море».

К частым наводнениям жители города давно привыкли. На площади Сан-Марко постоянно хранятся сложенные в кучу деревянные мостки. Как только вода поднимается, их разбирают и делают пешеходные мостики.

Чрезвычайные средства, выделенные итальянским парламентом в 1973 году на строительство защитных сооружений, почти исчерпаны. По-прежнему нет эффективного контроля над приливными волнами, которые неумолимо накатываются с Адриатики.

«Решить проблему защиты Венеции с моря, – говорил мне тогдашний мэр Венеции Марио Риго, – не так-то просто. Есть несколько международных проектов спасения Венеции. Для их осуществления уже выделены деньги, но окончательное решение до сих пор так и не принято. Дело в том, что систематические наводнения очищают воду в каналах. Если построить дамбу, как предлагают некоторые, то наводнений не будет. Однако водообмен прекратится, и вода в каналах начнет застаиваться и гнить. Представляете, что будет твориться в Венеции в жаркие летние дни?

Министерство общественных работ, – продолжал он, – проводит эксперименты по сужению залива, чтобы не прекратить, а сократить доступ воды. Может быть, на этом пути и будет найден выход…»

Но главная угроза для «Серениссимы» – медленное опускание побережья. До середины прошлого столетия берег опускался на 1–1,4 миллиметра в год. Сейчас – на 7-10 миллиметров. По словам венецианского гидрогеолога Паоло Гатто, с 1900 года город опустился на 22 сантиметра по отношению к уровню моря. Еще полвека, и Венецию ждет судьба «невидимого града Китежа».

Опасность грозит и со стороны нефтехимических предприятий комплекса Порто-Маргера, расположенного на континенте, всего в 5 километрах от города. На изумрудной поверхности лагуны все чаще появляются нефтяные пятна. Вода загрязняется и от движения катеров, и от новейших моющих средств, которые не разлагаются биологически. Все это портит мраморные фундаменты. В докладе ЮНЕСКО о положении Венеции говорилось, что серьезную тревогу внушает состояние 400 дворцов, 22 монастырей и 86 церквей.

В 1501 году при доже Агостино Барбариго Совет десяти, управляющий городом, постановил, что каждому, кто посмеет «так или иначе повредить общественную плотину, проложить под землей трубу, чтобы отвести воду, а также углубит или расширит каналы… отрубят правую руку, вырвут левый глаз и конфискуют все принадлежащее ему имущество». Что ж, если бы этот указ до сих пор сохранил свою силу, то многим директорам нефтеперегонных заводов в Порто-Маргера пришлось бы стать калеками.

Специалисты давно установили, что главные виновники прогрессирующего погружения «жемчужины Адриатики» – именно промышленные предприятия, которые выкачивают подземные воды. В районе самой Венеции имеются тысячи артезианских колодцев. В результате бесконтрольного использования подземных вод под землей возникают пустоты и поверхность оседает. Правда, в последние годы выкачивание подземных вод запретили. Завершено строительство акведука, который несет питьевую воду с Альп.

Конечно, у города есть и другие острые проблемы. С каждым годом сокращается численность населения. С 1952 по 1984 год оно уменьшилось более чем вдвое и составляет ныне 83 тысячи человек. Это объясняется тем, что город покидает молодежь, которая не может здесь найти работу. Дорожает жилье, ухудшаются условия жизни. Многие квартиры пронизывает сырость, часто отсутствует современная канализационная система. Быстрее, чем в других итальянских городах, растут в Венеции цены.

И все-таки существует осторожный оптимизм относительно того, что город можно спасти. Десятилетие назад вода так часто затапливала церковь Сан Никола дей Мендиколи, построенную в VII веке, что священники держали внутри здания лодку, чтобы на ней можно было спастись. Для спасения гибнущего строения в Италии и других странах по подписке были собраны деньги на укрепление фундамента, и теперь внутри здания сухо. Но дело в том, что в Венеции тысячи таких церквей, дворцов и других сооружений…

Интервью с Феллини

Однажды из Москвы меня попросили взять интервью у самого знаменитого в те годы кинорежиссера Федерико Феллини. Надо сказать, что в СССР вопросы культуры не входили в первоочередные задачи зарубежных корреспондентов Телеграфного агентства, которое было «уполномочено заявить». Главным была, конечно, политика, а самым главным то, как, например, итальянская пресса отреагировала на последнее выступление Леонида Ильича, или на очередные мирные инициативы СССР и т. п. Но этот случай был особый. И был связан со скандалом.

«Литературная газета» напечатала интервью, которое будто бы дал Феллини одному известному в то время журналисту Литературки, который славился своими бойкими репортажами. Однако потом выяснилось, что никакого интервью знаменитый итальянский режиссер ему на самом деле не давал, а то, что напечатала газета, было плодом его, так сказать, «творческого воображения». Об этом каким-то образом узнали журналисты швейцарского издания, и в нем появилась скандальная статья, обвинявшая нашу популярную газету во вранье. Феллини об этом тоже узнал и, как говорили, сильно рассердился. Западные СМИ стали по этому поводу злословить, скандал разразился нешуточный, а потому начальство в Москве и поручило мне срочно взять у обиженного маэстро настоящее интервью и тем самым попытаться хоть как-то урегулировать неприятный международный скандал.

Феллини в то время был в апофеозе своей славы, но интервью давал редко, встретиться с ним было нелегко. Однако на мою просьбу он быстро согласился, поскольку, как видно, захотел официально опровергнуть уже опубликованное в ЛГ интервью, которое он на самом деле не давал. Домой к себе – квартира у Феллини и его жены Джульетты Мазины была в фешенебельном квартале Париоли, – он, конечно, не позвал, а пригласил в «студию», рабочий кабинет, недалеко от «Муро торто», в центре Рима.

Так я оказался в кабинете прославленного мастера кино – просторной комнате, кабинете, заставленном старинной мебелью, тяжелыми шкафами с книгами, и с огромным письменным столом у окна, заваленным бумагами, за которым восседал сам его хозяин. Работая в Италии, мне приходилось, конечно, брать интервью и у других знаменитостей: у художника Ренато Гуттузо, скульптора Джакомо Манцу, певца Клаудио Вилла, актера Альберто Сорди, сценариста Чезаре Дзаваттини и многих других. Но почему-то встреча с Феллини запомнилась мне больше всего. Быть может потому, что в юности я и сам мечтал стать кинорежиссером…

Знаменитый маэстро был в хорошем настроении, часто шутил. Оказалось, что скандал с Литературкой, который вызвал такой шум в Москве, на самом деле его не слишком волновал, а потому он отделался на этот счет несколькими общими фразами. Мол, «скажи им там, что такого интервью не давал, да и дело с концом».

Обрадовавшись, я сразу перешел к другим вопросам, которых у меня был еще целый список. Разумеется, что первым делом я спросил, как началась его работа в кино, как он стал режиссером. Феллини не удивился – а что еще спрашивают у режиссера? – и стал охотно рассказывать то, что он уже, как видно, рассказывал не один раз.

В конце войны американцы оккупировали Рим, рассказывал Феллини. Каждый выживал, как мог, люди рыскали по городу в поисках еды. Кинопроизводство было разрушено. Студию “Чинечитта” разбомбили, и люди, лишившиеся крова, ютились там вместе с перемещенными лицами и бывшими военнопленными. Джульетта ждала ребенка, и я ломал себе голову, как нас всех прокормить. Никакой работы в кино, на радио и даже в газетах не было. Тогда вместе с приятелями мы решили зарабатывать на карикатурах. Такой опыт у меня уже был. Раньше я рисовал карикатуры для фойе в кинотеатре, чтобы бесплатно смотреть кино. Мы открыли в Риме ателье, где делали портреты для американских солдат, джи-ай, как их называли итальянцы.

Ателье скоро стало популярным у этих джи-ай. Я прицепил у входа вывеску на английском языке, которая гласила: “Не проходите мимо! Здесь вас ждут самые забавные карикатуристы!” Дело пошло хорошо, американцы, одержав победу, пребывали в эйфории и не скупились. Они щедро расплачивались за рисунки, оставляли чаевые и, вдобавок, еще дарили подарки в виде тушенки, консервированных овощей и сигарет. Американские сигареты нас особенно удивили – мы никогда таких не курили. Если б мы попробовали такие сигареты в этих красивых пачках до войны, то поняли бы, что никому не победить Америку, шутливо добавил Феллини.

Однажды, продолжал он, когда я рисовал очередную карикатуру, в ателье вошел худой мужчина. Но я сразу же узнал его. Это был Роберто Росселлини. Было понятно, что он пришел не для того, чтобы его нарисовали. Итальянцы вообще к нам не ходили, им было нечем платить. Но я даже представить не мог, что его приход изменит всю мою жизнь и, что он предложит мне то, чего я больше всего хотел.

Росселлини предложил мне участвовать в написании сценария для фильма, который впоследствии получил название “Рим – открытый город” и стал знаменитым. Он пересказал мне сценарий Серджо Амидеи о священнике, казненном немцами. Росселлини сам дорабатывал сценарий, но, по его словам, ему требовалась моя помощь. Я был очень польщен. Однако тут же выяснилось, что он пришел на самом деле не только за этим. Росселини хотел, чтобы я уговорил моего друга, известного актера Альдо Фабрици сыграть в его фильме роль священника. Требовалось кассовое имя. Проглотив обиду, я непринужденно произнес: “Никаких проблем!”.

Однако проблема все-таки была. Фабрици не понравился сюжет фильма. Он предпочитал оставаться комическим актером. Я посетил Росселлини и передал ему разговора с Фабрици. “Он хочет больше денег”, – сказал я. Это была чистая правда. Росселлини продал кое-что из своей старинной мебели, чтобы расплатиться с Фабрици, так что я помог осуществиться его замыслу. Так я примкнул к неореализму.

Росселлини открыл мне, что режиссером может быть обыкновенный человек. Я говорю это к тому, что, если есть на свете дело, которым мечтаешь заняться, стоит взглянуть на тех, кто делает то же самое. И когда увидишь, что они самые обычные люди, поймешь, что и тебе это может быть доступно. Росселлини дал мне прочувствовать одно его качество – любовь к кинорежиссуре, и это помогло мне осознать собственную любовь к тому же. Раньше, бывая на киносъемках в качестве журналиста, берущего интервью, а потом сценариста, – я не сразу понял, что съемочная площадка – это место, где меня ждут самореализация и огромное счастье. Наши фантазии – вот наша настоящая жизнь! Это еще и материал, из которого сделаны все мои фильмы.

Во время войны и некоторое время после нее я был “кухонным” писателем. В доме не было отопления, и я работал на кухне, греясь у плиты. Сценарий фильма “Рим – открытый город”, плод кухонного творчества, был написан за неделю. Я был задействован в картине как сценарист и ассистент режиссера. Если учесть, что на “Рим – открытый город” было потрачено менее 20 000 долларов, можно представить, какое мы получали жалованье. Я даже не помню, сколько мне платили. Но я не роптал, ведь я делал то, что хотел, и делал это с людьми, и с которыми мне нравилось работать. Фильм был снят строго в документальной манере, даже несколько грубовато. Этот стиль и окрестили потом неореализмом. А ведь он возник по необходимости – после войны в Италии не хватало фильмов, да и всего остального тоже. “Чинечитта” лежала в руинах, и если вам повезло, и вы получили возможность снимать фильм, то съемки приходилось делать на улице, при естественном освещении. Этот стиль был продиктован необходимостью. Неореалист был на самом деле попросту практичным человеком.

Путешествуя по Италии с Росселлини, я лучше узнал жизнь и понял, до какой степени фашистский режим морочил нам голову. По-настоящему ужасы войны проступали в провинции, а не в столице. Там меня поразил несокрушимый оптимизм настрадавшихся людей, которые активно возрождали нормальную жизнь. Роберто Росселлини был харизматической личностью и, работая с ним, я понял, что делать фильмы – это как раз то, чего я хочу, а он укреплял во мне веру, что мне по плечу постичь эту форму искусства.

Я отлично помню тот момент, который стал решающим в моей карьере, во всей моей жизни. Росселлини работал в небольшой темной комнате, внимательно вглядываясь в экран монитора. Он не слышал, как я вошел. Он весь жил в фильме. Кинообразы молча возникали на экране, поскольку звук был отключен. Как прекрасно, подумал я, видеть свой фильм без звука, когда все сводится только к изобразительному ряду. Росселлини почувствовал мое присутствие и, не говоря ни слова, кивком подозвал меня, приглашая приблизиться и разделить с ним эти минуты. Думаю, что это был как раз тот волшебный момент, который определил всю мою дальнейшую жизнь…

Рассказывая о годах войны, когда Рим был оккупирован гитлеровскими войсками, Феллини поведал, как однажды возле площади Испании он попал в облаву. Некоторые из проверяющих были немцы. Их знания итальянского хватало только на то, чтобы попросить предъявить документы и бумаги об отсрочке от воинской повинности. Не успел я опомниться, как уже сидел в грузовике с другими молодыми итальянцами, – путь к отступлению был отрезан. Я понимал: действовать надо немедленно, но как?

Я заметил стоящего поодаль на улице немецкого офицера. В руках он держал сверток с кексом-панеттоне из кондитерской на виа делла Кроче, которая была лучшей в Риме. Выпрыгнув из тронувшегося грузовика, я бросился к немцу, крича во все горло: “Фриц! Фриц!” – а подбежав, сжал в объятиях, словно тот был мой любимый брат или хороший знакомый. Грузовик продолжал ехать, и меня не пристрелили – так крепко я сжимал немца в объятиях.

Офицер был так удивлен, что даже выронил кекс. Я поднял его и вручил немцу. Он заговорил со мной на немецком, но я не понял ни слова. Почему я назвал его «Фриц»? А в то время я знал только два немецких имени: Фриц и Адольф, со смехом сообщил Феллини.

Но о своей работе в кино он говорил серьезно. Не могу представить, чтобы я мог работать, рассказывал режиссер, не находясь в благожелательном расположении духа и в окружении единомышленников. Мне неуютно работать в одиночестве и жизненно необходимо любить людей, с которыми сотрудничаю. Временами, однако, удается ладить и с неприятными мне людьми, но в этом случае они должны быть сильными личностями. Любые подлинные отношения лучше, чем никакие. В конце концов, я по своей природе человек из цирка, и, следовательно, мне необходима маленькая семья. Нам нужна атмосфера одобрения и сочувствия, и еще нам надо верить в себя и в то, что мы хотим создать. Обстановка съемок очень сближает, и творческий коллектив быстро становится единой семьей.

Когда есть подходящая команда, мне тут же становится легко, я ощущаю себя Христофором Колумбом, отправляющимся со своим экипажем открывать Новый Свет. Иногда моя команда нуждается в одобрении, а иногда приходится прибегать чуть ли не к силе, чтобы заставить их продолжать путешествие…

Конечно, беря интервью у Феллини, никак нельзя было избежать вопроса о Джульетте Мазине – его верной спутнице жизни и любимой актрисе фильмов знаменитого мастера мирового кинематографа. Я познакомился с ней, рассказал маэстро, в 1943 году – тогда она получила роль Поллины в радиосериале, который писал я. Ее голос я услышал прежде, чем познакомился с ней.

Все было просто. Я позвонил ей и пригласил на обед. Выбрал для этого очень хороший ресторан – для меня, то был акт уважения. Позже Джульетта рассказывала, что была очень удивлена – ее, студентку Римского университета, до этого приглашали только в кафе. Она призналась, что даже захватила с собой немного денег – на случай, если мне их не хватит, чтобы оплатить счет. Она вела себя очень деликатно, говорила, что совсем не голодна, и пыталась заказать самые дешевые блюда. Я даже был несколько разочарован: ведь это означало, что и я не могу заказать себе те шикарные блюда, которые намеревался отведать. Разве я имею право на дорогие блюда в то время, как она заказала себе только дешевые? Я давно мечтал посетить этот ресторан. В конечном итоге мы поженились.

Рассказал Феллини и еще один забавный эпизод, связанный с Джульеттой. Произошло это на улицу, где у нее вырвали сумку воришки, проезжавшие на мотоцикле. Увидев полицейского, режиссер, рассказал, что случилось. Он тоже был на мотоцикле, однако и не подумал преследовать воришек.

– У моей жены украли сумку, – сказал Феллини, пораженный его безучастностью.

– А что я могу сделать? – отозвался он без всякого интереса. – Знаете, сколько сумочек воруют в Риме каждый день?

Возвращаясь на следующий день домой, рассказывал Феллини, я заметил у подъезда какого-то типа, прислонившись к стене, он делал вид, будто читает газету.

– Федерико, – произнес он. – Я слышал, у Джульетты пропала сумка. – Вы хотите вернуть ее?

Я сказал, что хотим.

– Тогда дайте мне номер вашего телефона.

Но мне очень хотелось, чтобы Джульетте вернули сумку. И я дал номер телефона. На следующий день нам позвонили. Мужской голос попросил Джульетту. Она взяла трубку. Незнакомец сказал, что один парень принес для нее сверток в бар в Трастевере. Я поехал в означенный бар, и там бармен вручил мне украденную сумку. Я предложил ему денег, но он отказался. Джульетта была рада. Ничего не пропало. А на следующий день она получила письмо. В конверте лежала короткая записка: “Прости нас, Джельсомина”…

Мне всегда немного сложно говорить о Джульетте, как об актрисе, говорил Феллини. Ведь наши жизни переплелись очень давно.

Она не только вдохновила меня на создание фильмов “Дорога” и “Ночи Кабирии”, но и всегда оставалась в моей жизни маленькой доброй феей. Она стала звездой всей моей жизни.

Задавал я Феллини еще и другие вопросы, касающиеся того, что происходило тогда в Италии, и даже стараясь, добиться от него ответа на вопрос, как он относится к нашей стране, чтобы было вполне в духе интервью советских журналистов в те годы. Но Феллини был тертый калач, и отвечал на такие вопросы уклончиво или отделывался шутками.

В заключение я спросил его, каков распорядок на сегодняшний день у такого выдающегося мастера кино, как он (интервью я брал у него утром). В ответ на такой, не вполне тактичный вопрос Феллини произнес также шутливо: «Через час у меня важная встреча с папой Римским, а потому последует пауза для интенсивного занятий сексом!». Но все-таки на прощанье подарил мне свою фотографию с автографом, которая до сих пор стоит у меня на столе.

«Инфьората» в Дженцано

Впервые я увидел итальянский народный праздник в Ферраре. Город встретил меня звоном колоколов и мерным грохотом барабанов. По широкой улице от вокзала ко двору герцогов Эсте, правивших Феррарой во времена Возрождения, медленно двигалась длинная процессия людей, одетых в старинные костюмы. По двое или по трое в ряд, торжественно и гордо шли люди разных возрастов: дети, юноши, старики. На них были бархатные камзолы, узкие, в обтяжку рейтузы, широкие плащи, разноцветные, сдвинутые набекрень береты.

Мужчины несли тяжелые алебарды, на кожаных поясах у них висели мечи и шпаги. На женщинах были нарядные платья, большие старинные медальоны и ювелирные цепочки из драгоценных металлов. Было заметно, что вся эта «амуниция» – не дешевые костюмы из атласа, которые шьют на скорую руку для карнавала, а подлинная одежда предков, которую достали для этого случая из бабушкиных сундуков. Лица людей были строги, даже суровы. Никто не улыбался. Даже симпатичные детские мордашки были серьезны: ведь ребята чрезвычайно гордились своим участием в этой торжественной процессии. Если бы не вереницы автомобилей у тротуаров и не современные товары за витринами магазинов и лавок, то можно было бы подумать, что я неожиданно очутился в XV веке.

И костюмы подлинные, и шпаги настоящие, из музеев, и по улице шли не актеры, а потомки гордых жителей Феррары, населявших этот город в далеком прошлом. А прошлое у Феррары богатое и славное. В этом городе провел свои последние годы Людовико Ариосто, памятник которому высится на площади перед герцогским дворцом. Здесь, в Ферраре, он написал своего «Неистового Роланда». В муниципальной библиотеке в стеклянном сосуде со спиртом хранится сердце великого итальянского поэта Винченцо Монти, а в местном университете получили дипломы Коперник и Парацельс.

Каждый год в начале июня жители Феррары надевают старинные костюмы, мужчины берут алебарды и шпаги своих предков и выходят на улицы города, чтобы принять участие в «палио» – старинном празднике-состязании. По традиции жители каждого района, который по-итальянски называется «контрада», собираются отдельно, строятся в колонну, поднимают флаги и штандарты с эмблемами контрады и медленно, под мерный рокот барабанов движутся к герцогскому дворцу.

Колонны контрад собираются на площади возле дворца, где на специальной трибуне их ждет «правитель» Феррары – один из потомков герцогов Эсте. Он одет в старинный костюм, украшенный атрибутами герцогской власти – массивной золотой цепью, извлеченной то ли из музея, то ли из домашней шкатулки. Тут же и городские власти – мэр Феррары и члены муниципального совета, все тоже в старинных одеяниях. Пестрые колонны контрад торжественно шествуют мимо трибун с криками: «Эсте вива!» Герцог сдержанно и торжественно отвечает: «Пополо ностро ди Феррара, контрада ди Сан-Джованни – вива!» («Народу нашей Феррары, контраде Сан-Джованни – слава!»). Грохочут барабаны. Ликует толпа зрителей.

Время от времени из рядов процессии выходят «сбанди-ератори» – стройные юноши с флагами в руках. Они обертывают полотнище флага вокруг древка, а потом изо всей силы подбрасывают его высоко вверх. Флаг описывает в воздухе несколько кругов, разворачивается и падает вниз, а «сбанди-ераторе» ловко ловит его у самой земли. Задача состоит в том, чтобы подбросить флаг как можно выше и поймать его за самый кончик древка, не уронив на землю. Самых ловких толпа зрителей приветствует громкими криками и бурными аплодисментами.

Вечером после шествия контрад все участники «палио» снова собираются на площади перед герцогским дворцом. Тут и начинается собственно «палио» – конные скачки. От каждой контрады выступает один конник. Всадники мчатся бешеным галопом по кругу, рискуя каждую минуту оказаться под копытами храпящих, разгоряченных коней. Иногда так и происходит, поскольку седел на лошадях нет. Тот, кто придет первым, получает приз – «палио» из рук самого герцога. Зрители бурно приветствуют победителя, а проигравшего ждут позор и насмешки.

Хотя терроризм и отравил Италию ядом насилия, но народ страны не разучился смеяться, отдыхать и веселиться. Еще Гоголь отметил, что итальянцы обладают «светлой и непритворной веселостью, которой теперь нет у других народов». Они умеют радоваться самым простым вещам: солнцу, голубому небу, накрытому к обеду столу, красоте человеческого лица.

Вот типичная сценка из итальянской жизни. Уличное кафе. Столики прямо на тротуаре. За ними мужчины оживленно обсуждают какие-то свои дела. Но вот мимо проходит красивая женщина или просто молодая девушка. Словно током всех пронзило! Головы мгновенно поворачиваются в их сторону.

– Беллецца! Ке визо дивино! (Красавица! Что за божественное лицо!) – несутся вслед восторженные возгласы. Дело не только в южном темпераменте. Это искреннее восхищение и изумление при виде стройной фигуры, свежего молодого лица. Вы никогда не услышите в адрес женщины ни одного пошлого или оскорбительного замечания.

Идет по улице пожилой синьор. Темный костюм, шляпа слегка набекрень. Навстречу ему молодая женщина. Синьор останавливается, приподнимает шляпу и с приятной улыбкой говорит женщине, которую видит первый раз в жизни:

– Буон джорно, беллецца! (Добрый день, красавица!) – И, преисполненный чувства собственного достоинства, не спеша следует дальше.

Обычные для Италии сценки, но в них проявляется душа народа. Преклонение перед красотой в крови у итальянцев. Не случайно в Италии не любят и презирают пьяных. «И веселость эта, – писал Гоголь, – прямо из его природы; ею не хмель действует, – тот же самый народ освищет пьяного, если встретит его на улице».

А как любят итальянцы детей! Дети – «бамбини» – для каждого итальянца украшение жизни. Самые несчастные люди, в их представлении, – это те, у кого нет детей.

– У вас есть дети? – всегда спрашивают итальянцы при знакомстве и сокрушенно вздыхают, если узнают, что у вас их нет.

Детям позволено все, на них никто и нигде не повышает голоса. Наш сын рос в Италии, и потому мы в полной мере могли почувствовать отношение итальянцев к детям. На улице они не могут пройти равнодушно мимо малыша, обязательно остановятся, улыбнутся, весело помашут ему рукой, ласково ущипнут за щечку, скажут матери что-нибудь приятное. В больших универсальных магазинах наш Петруччо чувствовал себя полным хозяином. Переставлял на полках товары, снимал ценники, передвигал на вешалках костюмы – одним словом, безобразничал. И никогда молоденькие продавщицы не сердились, а только ласково улыбались и водворяли вещи на прежние места.

– О тезоро мио! (О мое сокровище!) – говорили они при этом, стараясь потрепать его по белокурой головке.

Эта непритворная любовь к детям, к природе, ко всему живому, умение радоваться, наслаждаться жизнью особенно заметно проявляются у итальянцев во время праздников. Не случайно их в Италии так много. В каждом городе, каждом поселке регулярно проводятся большие народные праздники, уходящие корнями в далекое прошлое. Такова «регата сторика» в Венеции, «кальчо ди костюме» (старинный футбол) во Флоренции, «палио» в Сиене (нечто вроде того, что происходит в Ферраре), маскарад огромных кукол в Виареджо и т. д. и т. п.

Рим знаменит своим карнавалом, который по традиции проводится в феврале. Еще задолго до поездки в Италию я читал описание этого красочного народного праздника у различных авторов. Особенно подробно описывает его русский путешественник Сергей Васильев в книге, изданной в Москве в 1894 году.

В те годы карнавал был грандиозным событием. Готовились к нему заранее. Улицы украшались богатой иллюминацией, строились огромные арки из цветов, вдоль проспектов сооружались специальные ложи, откуда гости и горожане могли любоваться на шествие ряженых и праздничную процессию. Повсюду строились павильоны для продажи напитков, вина и сладостей. Заготовлялось огромное количество конфетти, белых шариков из муки и извести и так называемых стрел любви – маленьких букетиков, которые юноши вместе с конфетти бросают в понравившихся им женщин и девушек.

Для защиты от этих галантных «снарядов» лицо закрывали специальными проволочными сетками, похожими на совок. В первые три дня карнавала можно было бросать только конфетти, а в последующие дни – только цветы. В заключительные два дня праздника проводились гонки лошадей без седоков – «корса дей бар-бери», организовывались процессии разукрашенных колесниц, балы и танцы. Заканчивался карнавал «большим шествием масок с цветными фонариками». Все это сопровождалось, судя по описанию Васильева, безумным весельем, треском хлопушек, громом взрываемых повсюду шутих, дождем «стрел любви» и конфетти, которые сыпались на прохожих, гуляющих по центральной виа дель Корсо.

Так было. Теперь же карнавал в Риме уже не тот. Это заметил еще Гоголь. В его повести «Рим» один из персонажей с грустью говорит об упадке старинной традиции. «Но разве это карнавал? – сказал старик. – Это карнавал ребят. Я помню карнавал, когда по всему Корсо ни одной кареты не было и всю ночь гремела музыка; когда живописцы, архитекторы и скульпторы выдумывали целые группы, истории; когда народ – князь понимает: весь народ, все, все золотильщики, рамщики, мозаичисты, прекрасные женщины, вся синьория, все нобили, все, все, все… о, куанта аллегрия! Вот когда был карнавал так карнавал, а теперь что за карнавал! Э!»

В наши дни некогда красочный праздник и в самом деле превратился в «карнавал детей». Родители наряжают их в карнавальные костюмы и выводят на прогулку на Корсо или на другие центральные улицы. Взрослые участия в этом веселье уже не принимают.

Увидев в первый день карнавал детей в масках, наш сын решительно потребовал, чтобы и его одели соответствующим образом. Жена сшила из куска черной блестящей материи большой плащ, обшила его красной каймой. В соседнем магазине игрушек был приобретен ковбойский набор: шляпа, картонный пояс с двумя пистолетами и пластмассовая шпага. Вышел отличный костюм Дзорро! Петруччо был вне себя от радости и на следующий день чувствовал себя полноправным участником «карнавала детей». По улицам шли толпы родителей, ведя за руки маленьких ковбоев, рыцарей в картонных доспехах, белоснежек, гномиков в больших белых шляпах, сказочных принцесс в серебристых платьях, Дюймовочек, зеленых лягушат и – дань электронному веку – мальчишек в костюмах роботов и космических пришельцев. Девочки доставали из крохотных сумочек конфетти – теперь их делают не из муки, а, как и всюду, из бумаги – и, грациозно взмахнув ручкой, обсыпали понравившихся им кавалеров. Мальчишки тоже не оставались в долгу, энергично швыряя в приглянувшихся девочек цветные ленты серпантина и слегка ударяя их игрушечными дубинками из легчайшей пластмассы.

«Хранителями традиций» остались лишь озорные подростки, шнырявшие среди толпы с пакетами муки. Объектом их внимания были в основном девушки и неловкие матроны, но иногда горсть муки попадала и на модное пальто или новую шляпу солидного пожилого синьора. Вопреки карнавальным традициям тот, хлопотливо счищая с одежды мучную пыль, начинал громко браниться и грозил шалопаям кулаком.

После прогулки с наряженными детьми по Корсо итальянцы спешат к праздничному обеду домой или в траттории. Большинство вообще уезжают за город: проводить праздник в городе, особенно для состоятельных римлян, считается «плохим тоном». Каждую пятницу начинается «гранде Эзо-до» – большой исход. У «канчелли» – автострад, куда устремляется поток покидающих город жителей, – создаются грандиозные автомобильные пробки.

Надо сказать, что захиревший карнавал в Риме – явление для Италии в целом не типичное. Наоборот, сейчас интерес к фольклору, народным традициям, обычаям растет. Их изучают, стараются сохранить. Свой вклад в это вносят и местные власти, и туристские фирмы, делающие ставку на красочные зрелища как на приманку для туристов. Выгодно это и таким слоям населения, как ремесленники, торговцы, владельцы гостиниц и пансионатов, содержатели баров, тратторий и ресторанов. Народные традиции теперь стали своего рода товаром, парадной витриной города. Каждый, даже самый крохотный, городишко стремится найти в своей долгой истории нечто такое, чего не было у соседей, чтобы удивить и привлечь туристов. Один, например, возрождает праздник «молодого вина», когда хмельной напиток бьет струей прямо из городского фонтана, другой – «праздник угрей», третий – «праздник змей», четвертый – «праздник жареной свиньи», «праздник королевы моря» и т. д. и т. п. Если отыскать оригинальную традицию в истории не удается, то она выдумывается. Организуются всякого рода фестивали: песен, моды, изобразительного искусства, театра, музыки, кино. Проводятся ярмарки, выставки, автогонки, спортивные соревнования.

Каждый из этих праздников по-своему интересен и достоин отдельного описания, но размеры книги не позволяют этого сделать. Я выберу из красочного калейдоскопа праздников еще один – «инфьората в Дженцано» – и на его примере расскажу, как проводятся такие народные манифестации в современной Италии. Итак, отправляемся в Дженцано…

Что такое «инфьората»? Итальянско-русский словарь дает следующий перевод: «украшение цветами». Это не совсем точно. Полного эквивалента итальянскому слову «инфьората» в русском языке нет. Лучше его перевести как «праздник цветов». Но и такое толкование будет лишь приблизительным. Праздники цветов по весне бывают в разных городах, а инфьората – только в Дженцано-ди-Рома.

От Рима до Дженцано менее 30 километров. Гладкое асфальтовое шоссе петляет между волнистыми холмами, покрытыми виноградниками и сочной весенней травой. Это «Аппия нуова» – новая Аппиева дорога, магистраль, следующая по маршруту одной из пяти крупнейших древнеримских дорог. На фоне бездонного синего неба в ясном воздухе четко вырисовываются силуэты одиноких пиний и еще покрытых снегом вершин Апеннинских гор. В далекой сиреневой дымке мягкую зелень равнины рассекает длинная аркада, сложенная из узкого древнеримского кирпича, – развалины акведука. Долго тянутся по сторонам шоссе аккуратные пирамиды розоватых каменных блоков – это каменоломни, где и сейчас добывают травертин – итальянский туф, из которого построено много домов в «вечном городе».

Дженцано-ди-Рома расположен на пологом склоне горы, поднимающейся над вулканическим озером Неми. Город был заложен в XIII веке монахами из ордена цистерцианцев. Ныне в нем проживают около 13 тысяч человек. Две центральные улицы, называемые «корсо», две-три площади, россыпь домишек с красными черепичными крышами – вот и весь город.

Озеро Неми – здешняя достопримечательность. Правда, слава его в прошлом. Ранее оно было настолько красивым, что его называли «зеркалом Дианы» – богини охоты в античной мифологии. В 1929 году археологи прорыли здесь отводные каналы, чтобы понизить уровень воды в озере и поднять с его дна остатки древних судов императора Тиберия. На берегу для них был построен специальный музей. Однако в конце второй мировой войны гитлеровцы при отступлении сожгли бесценные реликвии. Сейчас озеро Неми запущено, заросло тростником, обмелело. На его берегах сооружены прозаические полиэтиленовые парники для выращивания клубники…

Приехав в город, я сразу направился к мэру, который давно уже обещал мне интервью. Мэр Дженцано – Чезарони – крепкий, смуглый человек лет пятидесяти – ждал меня в своем кабинете на третьем этаже муниципалитета, размещавшегося в средневековом палаццо. По случаю местного праздника на фасаде был поднят национальный флаг.

Кабинет мэра обставлен очень скромно: письменный стол, металлический шкаф с папками, два потертых кресла. На столе мало бумаг – видно, что мэр привык проводить большую часть времени не в кабинете, а в городе, среди рабочего люда. Это и понятно: до того как стать главой муниципальной джунты, Чезарони долго работал на виноградниках, а начинал он с батрачества. Чезарони с гордостью рассказывал об успехах, которых добился муниципалитет, которым тогда управляли левые партии.

– За последние годы, – говорит он, – население Дженцано увеличилось всего на 7 тысяч человек. Это значительно меньше, чем в соседних городках. Наш же город развивается по плану, разработанному муниципалитетом. Мы строго следим за тем, что строят подрядчики, не даем им вырубать лесные массивы, заботимся о сохранении исторического облика города, его традиций. Кстати, одна из наиболее древних традиций Дженцано – инфьората. Она проводится ежегодно в канун церковного праздника тела господня. Но это давно уже не только религиозная манифестация, а народный праздник, историческая традиция. Для нас инфьората важна и по экономическим соображениям – приток туристов дает доход муниципальной казне. Впрочем, идемте на улицу, там сами все увидите…

После полутемного «палаццо коммунале» яркое солнце режет глаза. По улицам течет поток нарядно одетых горожан и туристов. Из открытых окон ребятишки размахивают разноцветными флажками. Рассекающее город узкое шоссе забито машинами. Воздух дрожит от визга автомобильных сирен, водители отчаянно жестикулируют. Пробка кажется безнадежной. Все стоянки уже давным-давно заняты, многие машины стоят прямо на тротуарах, а число желающих попасть на инфьорату все прибывает. По номерам автомобилей видно, что многие приехали не только из Рима, но и из Флоренции и даже из Милана, а от этого города на севере страны до Дженцано ни много ни мало 700 километров. Повсюду на улицах продают с лотков соленые орешки, засахаренный миндаль, арахис. На лотках высятся груды огромных бутербродов с ветчиной, в гигантских открытых кастрюлях варятся гирлянды сосисок. Но больше всего народу толпится вокруг затейливо разрисованных автофургончиков «джелатайо» – продавцов мороженого и прохладительных напитков.

Толпа движется в одном направлении – к центру города, на улицу Ливия. Эту невзрачную в будний день, пыльную улицу, круто поднимающуюся от центральной площади к церкви Санта Мария делла Чима – «святая Мария на вершине», не узнать. Во всю длину она покрыта ярким цветным ковром. Только подойдя ближе, можно рассмотреть, что весь этот ковер выложен из живых цветов. На булыжной мостовой лепестками самых разных цветов и оттенков «нарисованы» целые картины!

Размеры уникального ковра, равного которому, как считают жители Дженцано, нет в мире, – 210 метров в длину и 9 метров в ширину. Он состоит из девяти огромных картин, сюжеты которых ежегодно меняются. В том году, когда я был в Дженцано, здесь можно было увидеть выложенные из лепестков роз, вербены, георгина, дрока и других цветов копию «Тайной вечери» Леонардо да Винчи, портреты Эйнштейна, Гарибальди и Че Гевары, олимпийскую символику, сюжеты местных художников.

Создатели этого единственного в своем роде произведения искусства, которому суждено просуществовать всего один день, – сами жители Дженцано. Каждый квартал создает собственную картину. Отряды «ковроделов» – в основном молодежь – приходят на виа Ливия ночью накануне праздника и мелом размечают мостовую в соответствии с узорами трафарета, вырезанного заранее из картона. Затем камни мостовой начинают покрывать тонким слоем лепестков. Эта крайне кропотливая и сложная работа продолжается всю ночь и до 12 часов следующего дня. Между склонившимися юношами и девушками, занятыми цветочной живописью, ходят с канистрами на спине специальные поливальщики. Они опрыскивают нежные груды лепестков, чтобы те не увяли раньше времени. Старший группы – как правило, профессиональный художник – следит за тем, чтобы сюжет был выложен без ошибок. Так постепенно на глазах у зрителей, которые начинают собираться на виа Ливия уже с зари, появляется замечательная по свежести и яркости красок картина…

С Чезарони мы возвращаемся в здание муниципалитета, и там он продолжает рассказывать мне с жителях Дженцано и празднике инфьората.

– Вы не подумайте, что все население города – художники и они только и делают, что рисуют цветами или красками, – с улыбкой говорит мэр. – Большинство местных жителей – виноделы. Здесь производят знаменитое белое вино «Кастелли романи» – мягкое, душистое и легкое, которое высоко ценится не только в Италии, но и за границей. В год наши виноделы производят более 100 тысяч гектолитров вина. Городской комитет партии и муниципалитет помогают крестьянам объединяться в кооперативы – только так можно успешно конкурировать с крупными фирмами. Виноделы начинают все лучше понимать выгоду совместного труда – уже более половины крестьянских семей вступили в кооперативы.

Дженцано в этом смысле образцовый город, – последнюю фразу мэр произносит с особым выражением. – Даже цены в наших магазинах ниже, чем в других местах. Хлеб, например, стоит на 20 процентов дешевле, да он и вкуснее. Пекарня принадлежит муниципальным властям, которые строго следят за качеством продукции. Дженцано – единственная коммуна под Римом, где есть два детских сада. Матери возят в них детей даже из соседних городов.

Помимо виноделов и виноградарей у нас много цветоводов – около 200 семей занимаются выращиванием цветов, это очень доходный промысел. Остальные жители работают на заводах и фабриках в соседних городках, кое-кто ездит на работу в Рим. Ну и, конечно, довольно многие заняты в сфере обслуживания – в ресторанах и тратториях Дженцано, куда приезжают римляне по воскресным дням…

Наступает пауза. Мэр молчит, положив на стол крупные жилистые руки. Я тоже на время воздерживаюсь от вопросов и думаю о том, что работа мэра в современной Италии очень и очень непроста: масса забот, политических сложностей. Чезарони словно угадывает мои мысли:

– Конечно, у нас немало проблем, за последние годы, как и по всей Италии, у нас быстрыми темпами растет безработица, очень высока квартирная плата. Сокращается число рабочих рук в сельском хозяйстве – молодежь предпочитает перебираться в крупные города….

Да, у маленького Дженцано богатая история. Не раз по Аппиевой дороге шли через него войска завоевателей: гренадеры Наполеона, австрийские гусары. В 1848–1849 годах жители Дженцано принимали самое непосредственное участие в освободительной борьбе Гарибальди, который одержал одну из своих важнейших побед близ соседнего города Веллетри. В 1867 году патриоты Дженцано сами прогнали папские войска и освободили город…

Разговор с мэром Чезарони подходил к концу. Сквозь полуспущенные жалюзи в полумрак кабинета пробивалась яркая полоска солнечного света. Зайчик алым пятном высвечивает на стене старинную гравюру – на фоне яркого ковра из живых цветов молодая женщина в традиционном костюме: цветастая юбка, белая кофточка с буфами на рукавах, белоснежная косынка и фартук.

– Да! – спохватился мэр. – Я же вам так и не рассказал про историю инфьораты. Так вот… Обычай создавать на улицах ковры из живых цветов родился в Дженцано более 200 лет назад. Горожане, особенно те, кто разводили цветы сами, стали выкладывать ими в день праздника тела господня всю улицу, по которой вечером, после традиционного богослужения, проходила религиозная процессия. Сейчас организация инфьораты поручена специальному комитету горожан, который назначается муниципалитетом.

Сложно не только выложить картины, но и собрать лепестки. Столь важным делом, требующим большой ловкости и сноровки, по традиции занимаются женщины. В прежние времена, собрав на полях цветы, они усаживались в тени огромного платана на окраине Дженцано, который еле-еле могли обхватить 25 человек, и, распевая протяжные песни, сортировали лепестки по цвету в разные корзины. Затем корзины относили в прохладные гроты (этот естественный холодильник до сих пор существует под виа Ливия), где лепестки могли храниться до праздника. Платан, правда, давно срубили, и сортировкой «красок» теперь занимаются во дворах домов. Не все цветы распускаются в одно время, поэтому сбор необходимой для живописи цветовой палитры требует терпения. Жители Дженцано порой совершают далекие путешествия в другие районы Италии, откуда ящиками и корзинами везут душистые кипы лепестков всех цветов радуги…

Полдень… Сияющий яркими, свежими красками цветочный ковер готов. Десятки тысяч людей густой толпой плывут по тротуарам виа Ливия, любуясь замечательными произведениями мастеров из Дженцано. Вечером, осторожно ступая по цветочному ковру, чтобы не повредить нежное, словно пух, покрывало из лепестков, длинная процессия спускается вниз по виа Ливия. Ее сопровождают шеренги карабинеров в наполеоновских треуголках и черной парадной форме, украшенной серебряными аксельбантами. Как только процессия доходит до противоположного края разноцветного ковра, тут же ударяют колокола церкви «На вершине» – официальная часть церемонии оканчивается. Но до самой ночи в Дженцано продолжаются народные гуляния, открыты все траттории, рестораны, кафе, на открытых террасах домов люди хором распевают мелодичные песни, в небе вспыхивают фейерверки.

На следующее утро на виа Ливия собираются оживленные толпы детей. Ровно в 10 часов по свистку местного «виджиле» – полицейского – орава мальчишек и девчонок с радостным визгом бросается на выложенные из лепестков картины. В восторге от того, что строжайшие запреты сняты, дети носятся по мостовой, хохочут и осыпают друг друга и прохожих пригоршнями уже слегка увядших лепестков. Полчаса – и «спалламенто дель инфьората» (разрушение цветочных картин) совершилось, чудесного ковра как не бывало. Впрочем, никто об этом не жалеет: ведь выложенные из цветов картины все равно не могут прожить больше одного-двух дней. А на будущий год инфьората повторится снова…

Спешите увидеть!

Лето. Воскресный день. Римский коммунальный пляж в Остии. Широкая песчаная полоса, протянувшаяся вдоль берега моря на несколько километров, похожа на растревоженный муравейник. Разноцветные зонтики, шезлонги, надувные матрасы, бронзовые загорелые тела. Кажется, что сюда переселился весь город. По обе стороны идущего вдоль берега шоссе тесно стоят автомашины. Люди плещутся в мутной морской воде, загорают, роются вместе с детьми в песке, читают, спорят, дремлют в тени зонтов и навесов. Многие играют в «бочче» – бросают тяжелый мраморный шар так, чтобы он упал как можно ближе к шару соперника. Обязательный пляжный аксессуар – специальная сумка-холодильник с продуктами и огромными бутылками с «кока-колой», «аранчатой» или просто с водой.

Жарко… Над пляжем колышется знойное, дурманящее марево. Из ровного гула голосов и сонного бормотания транзисторов выплывает протяжный монотонный крик: «Кок-ко белло, ноччоли! Кокко белло, ноччоли!» С тяжелой корзиной на плече по раскаленному песку бредет торговец кокосовых орехов, сок которых хорошо утоляет жажду.

Каждый час в безмятежный гомон пляжной жизни грубо врывается металлический голос из развешанных на столбах громкоговорителей. На четырех языках – итальянском, английском, немецком и французском – трижды повторяется одна и та же фраза: «Синьоры, леди и джентльмены, мадам и месье! Не оставляйте в ваших машинах деньги, ценные вещи и документы! Повторяю, не оставляйте…»

Многие, особенно иностранцы, под влиянием синдрома пляжной лени не обращают на предупреждения никакого внимания. А напрасно. Вернувшись потом к своим машинам, они нередко обнаруживают, что дверца взломана, а вещи и документы исчезли.

Это случается не только на пляже. Работы у полиции в Риме хоть отбавляй! Каждый день уголовная хроника газет пестрит сообщениями то о дерзком налете вооруженных автоматами бандитов на банк или почтовое отделение, то об ограблении ювелирного магазина, то о трупе, обнаруженном на окраине города с пулей в затылке. Но куда большую угрозу представляет в Италии разграбление культурного достояния страны.

Видный итальянский деятель культуры Америго Теренци с тревогой говорил мне о том, какой огромный ущерб наносят грабители художественным сокровищам Италии. «Только за последние пять лет, – рассказал он, – воры похитили в Риме и других итальянских городах почти 10 тысяч картин и около 40 тысяч единиц археологических ценностей, найденных при раскопках. Было совершено около 300 краж в музеях и ограблено 2 тысячи церквей. Многое исчезло безвозвратно. Ежегодно итальянская полиция издает даже специальный каталог похищенных произведений искусства. С каждым годом публикуемые в нем списки становятся все длиннее».

– В чем причина такого положения? – спрашиваю я.

– Нехватка средств, несовершенная система охраны, а нередко беспечность и безразличие властей. Итальянским музеям не хватает тысяч сторожей, технических сотрудников, специалистов.

– Что же делать?

– Бо! – произносит Теренци типичное итальянское междометие, которое имеет множество оттенков и значений, но в данном случае его можно было бы перевести как «и я бы хотел это знать!».

– А если говорить серьезно, – продолжает он, – то дело здесь не только в том, чтобы увеличить ассигнования учреждениям, которые занимаются охраной памятников архитектуры, понаставить сторожей и т. п. Необходима широкая разъяснительная работа среди населения, повышение общего уровня культуры, формирование более бережного отношения к нашим национальным сокровищам. В ином случае правы окажутся те туристические агентства на Западе, которые сейчас зазывают клиентов при помощи лозунга: «Спешите увидеть Италию, пока ее окончательно не разграбили!»

В том, что мне рассказал Теренци, нет преувеличения. Вот всего лишь один пример. Я сам не раз бывал в Остии-Антике – раскопанном под Римом древнем городе-порте. Можно часами бродить по улицам и переулкам этого музея под открытым небом и не встретить ни души. Однажды я заметил, как какие-то парни, воровато озираясь, разбирали в развалинах древних терм уникальную мозаику. В другой раз мне встретились люди, поспешно тащившие откуда-то отломанный кусок мраморного барельефа с древнеримской надписью.

Собственно, они могли бы и не озираться и не спешить. Помешать там грабителям практически некому. Огромную территорию уникального памятника охраняли всего три человека, которые обычно мирно беседуют или перекусывают возле будочки кассира.

В 1975 году переполох на Апеннинах вызвала беспрецедентная кража – из Национальной картинной галереи в Урбино исчезли бесценные полотна двух великих живописцев Возрождения: «Немая» Рафаэля, «Бичевание Христа» и «Мадонна Сенигаллийская» Пьеро делла Франческа. Как выяснилось, преступникам без особого труда удалось проникнуть в галерею, которая почти не охранялась и не была снабжена сигнализацией.

Злоумышленникам сбыть похищенные шедевры не удалось: полотна были слишком известны во всем мире. Кроме того, на этот раз полиция была преисполнена решимости во что бы то ни стало разыскать грабителей. В результате картины вернулись на прежнее место. В Урбино возвращенные шедевры встречали с ликованием. В городе звонили колокола, власти устроили пышную церемонию, посвященную этому событию.

Но такое случается редко. Чаще шедевры исчезают безвозвратно.

Так произошло, например, когда украли 28 ценнейших полотен, в том числе картины Ван-Гога, Сезанна и Ренуара из Галереи современного искусства в Милане. В результате в Штутгартском музее ФРГ можно увидеть украденную в Италии «Мадонну с ребенком» Лоренцо Монако, в США – статую Лиссиппа «Атлет». «Распятие» Симоне Мартини, украденное в Пизе, красуется на вилле английского бизнесмена; бюст императора Марка Аврелия, похищенный на вилле Боргезе в Риме, находится в Лондоне. Швейцарский банк не так давно продал украденную картину Караваджо. Вернуть эти шедевры назад невозможно, так как в Италии срок давности для преступного похищения произведения искусства – 10 лет, в Швейцарии, ФРГ и Франции – всего 5 лет. К тому же, если сам покупатель вне подозрений, дело считается закрытым.

В Италии грабят не только картинные галереи и национальные музеи. В Швейцарии проживает некий Элиа Боровский, гражданин Канады, контора которого находится в Париже. В настоящее время он, кажется, отошел от «дел». Но последние 15 лет деятельность его была весьма бурной. Он без опаски заявляет, что во многих странах мира ему удалось открыть «этрусские и римские музеи». Античные статуи, вазы, фрески и драгоценности «доставлены», естественно, из Италии. В одном из его хранилищ две стены занимают полки с фресками из Помпеи. Как они попали сюда, в Швейцарию? С помощью пневматических молотков их за одну ночь «срезали» в одном из раскопанных домов. Из Неаполя на остров Корсика их тайно перевезли в рыбацкой лодке. А далее это был уже «обычный груз».

– Для того чтобы выгрузить ящики с фресками, нам удалось нанять строительный кран, который почти на целый день перекрыл уличное движение, – рассказывает Боровский. – Сейчас мои реставраторы возвращают фрескам первозданный вид.

По закону торговля античными произведениями в Италии запрещена, если они не ввезены из-за границы. Пользуясь этим, спекулянты придумали довольно простой способ действий. Украденный предмет хранится в Милане или в другом итальянском городе в магазине какого-нибудь швейцарского или западногерманского антиквара. В мастерской на родине антиквара делают копию. Торговец «покупает» ее как подлинник и запрашивает разрешение у таможенных властей на ввоз в Италию. Обычно подобное разрешение выдается очень быстро. Копию привозят в магазин антиквара, уничтожают ее, а подлинник, снабженный документами «компетентных властей», продают за несколько миллионов лир.

В США вышла в свет книга «признаний» бывшего директора Метрополитен-музея Томаса Хоувинга. Эту книгу можно определить как мемуары первого «кающегося» директора музея. На ее страницах автор, 50-летний американский искусствовед, который до того, как стать директором в самом знаменитом музее США, возглавлял один из его отделов, рассказывает о том, каким образом он расширял доверенные его попечению собрания произведений искусства уникальными художественными ценностями, контрабандным путем вывезенными из Италии. Мало того, Хоувинг сам был организатором и участником похищений и вывоза сокровищ.

Хоувинг вспоминает, как однажды во флорентийском музее «Барджелло» его внимание привлек инкрустированный крест из слоновой кости. Желание рассмотреть его получше было столь велико, что директор нью-йоркского музея, не колеблясь, вскрыл перочинным ножом витрину (ни один из служителей не заметил этого!) и взял драгоценный предмет в руки. Но, разглядев его, он почувствовал жгучее желание положить крест в карман. Однако на этот раз верх взяли благородные чувства, и крест был возвращен на свое место.

А вот другой случай. Директор Метрополитен-музея рассказывает во всех подробностях, как ему удалось украсть барельеф работы одного из мастеров эпохи Возрождения из церкви во Флоренции. «Речь шла о «Благовещении», а поскольку в Италии уже есть шесть подобных изображений, я подумал, что седьмое будет лишь обузой для ее музейных работников», – повествует он с развязностью чиновника из метрополии, явившегося в колониальную страну.

Заморский ценитель искусства встречается с «посредником». Затем следует похищение барельефа из церкви и доставка его в некий гараж в Генуе. Отсюда «Благовещение» переправляют в Швейцарию – промежуточный этап перед доставкой в США. Как, однако, перевезти скульптуру через границу? «Я применил один из самых простых способов, – рассказывает Хоувинг. – Барельеф поместили в багажнике машины типа «универсал». Сверху положили детский матрасик, а на матрасик – ребенка двухлетнего возраста. Перед самой границей малышу дали мороженое так, чтобы испачкался и он сам, и вся постелька. Таможенники, как и следовало ожидать, брезгливо отвернулись от ребенка и пропустили машину без досмотра».

Охранять художественные сокровища в Италии, конечно, не просто. Прежде всего потому, что в стране огромное количество музеев (только государственных около полутора тысяч), частных собраний и галерей, церквей. А сколько музеев под открытым небом, монастырей, заповедных зон! По данным Центрального института статистики, в Италии зарегистрировано 35770 тысяч «произведений искусства»: картин, скульптур, памятников, фресок, гравюр и т. п. Выставлено же в музеях всего около 12 миллионов предметов, то есть меньше половины. Остальное пылится в запасниках, на складах. А количество ценных предметов, находящихся в частных коллекциях, вообще не поддается никакому учету.

Эти цифры государственные чиновники приводят всякий раз, когда речь заходит о необходимости улучшить охрану национальных сокровищ.

– У нас мало средств, господа, – разводят они руками. – Нужны тысячи дополнительных сторожей, хранителей, реставраторов. Нужны деньги на электронные системы охраны. Нужно, наконец, ремонтировать старые музеи и строить новые. Многие из них находятся в плачевном состоянии или попросту закрыты. В церквах уникальные картины и скульптуры установлены в темных сырых углах. Чтобы их увидеть, посетитель должен опустить в специальный ящичек монету, и тогда на несколько секунд вспыхивает лампа, освещая изумительную фреску или полотно всемирно известного мастера. Иногда, правда, она освещает то место, где картины уже нет…

Однако ссылки на нехватку средств вряд ли могут служить оправданием. Достаточно вспомнить, какие доходы приносит стране иностранный туризм – а туристы едут в Италию прежде всего из-за ее уникальных музеев. Поэтому охранять культурное достояние не только необходимо, но и выгодно. Однако власти предпочитают экономить на музеях, не понимая, что такая «экономия» обходится для страны очень недешево.

Я хотел посвятить в этой книге отдельную главу музеям, но потом от этого намерения отказался. Обо всех не расскажешь, а выбрать трудно. Как можно, например, написать о галерее Уффици во Флоренции и ничего не сказать о музее виллы Боргезе в Риме? Повести читателя в пинакотеку Амброзиано в Генуе и не зайти с ним в неаполитанский музей «Каподимонте»? Побывать на раскопках Помпей и не заглянуть в Ватиканский музей? А венецианские галереи? А римский Музей современного искусства? И т. д. и т. п. А писать обо всем – места не хватит.

Когда я приехал из Италии, на меня набросились с вопросами: видел Микеланджело? А Рафаэля? А Леонардо? Да, видел. Но описывать картины – трудное дело. Пусть этим занимаются специалисты. Изучать их, кстати, можно и по альбомам. Техника репродуцирования сейчас так далеко шагнула вперед, что краски на цветных иллюстрациях ярче и свежее, чем на оригинале в музее. Главное впечатление, которое оставляют заполняющие итальянские музеи и соборы произведения искусства, – ощущение титаничности проделанной работы. Нигде, кроме как в Италии, не чувствуется такого гигантского размаха, нигде нет такого изобилия произведений творческого гения человека, нигде и никогда не было взлета в искусстве, равного по масштабам, силе и глубине итальянскому Возрождению.

Изумление – вот, пожалуй, самое точное слово для выражения того чувства, которое охватывает каждого, кто, попав на Апеннины, начинает знакомиться с сокровищами их музеев. Нет на земле бездарных народов, везде есть выдающиеся мастера, но титанов Возрождения потому и называют титанами, что таких, как они, не было и нет.

Мы, люди иного века, знаем, конечно, несравненно больше, чем наши далекие предки, – проявляем наивное высокомерие. Наивное потому, что забываем, что даже «карлик на плечах гиганта видит дальше, чем гигант». Будем же помнить, что вся европейская, да и мировая современная культура возникла на плечах атлантов итальянского Возрождения. А ведь нынешние итальянцы – их прямые потомки…

Мне хочется рассказать о двух шедеврах живописи, которые многие считают величайшими произведениями человеческого гения: о росписи Микеланджело в Сикстинской капелле и о фреске Леонардо да Винчи «Тайная вечеря».

Сикстинская капелла, как известно, находится в Ватикане. Музей огромный. Я там бывал не раз, но нередко долго блуждал по залам и коридорам, прежде чем найти капеллу. Конечно, можно взять при входе переносной магнитофон в виде желтой телефонной трубки и совершить экскурсию, прижав ее к уху. Мелодичный женский голос объясняет, куда и когда поворачивать. Но радиогид не учитывает, что не всегда все залы открыты. Можно спросить дорогу у подтянутого служителя со скрещенными ключиками – ватиканской эмблемой – в петлицах. Он с готовностью объясняет: «О, капелла Систина, синьоре! Э мольто семпличе. (О, синьор, Сикстинская капелла! Это очень легко.) Прима а синистра, пой а дестра, пой а синистра е анкора уна вольта а дестра. Мольто, мольто семпличе!» (Сначала налево, потом направо, потом налево, потом снова направо! Очень легко! Очень!)

Лучше всего ориентироваться на Ватиканские сады – «Джардини ватикани». Их всегда легко найти по стрелке указателей, а оттуда до капеллы рукой подать.

В сады посетителей музея не пускают. Их можно увидеть через окно в галерее. Сады изумительные! Тишина, покой. Стриженые лужайки, прохладные струи фонтанов, вековые деревья. Порхают птицы какого-то райского обличья. И ни одного человека! Прямо-таки рай в миниатюре. Быть может, не надеясь оказаться в нем после смерти, римские папы решили соорудить себе райский уголок на земле. Говорят, что, когда музей закрыт, нынешний папа катается по дорожкам сада на велосипеде. На велосипеде в «рай» – не дурно!

Но вот, наконец, и Сикстинская капелла. Полутемное помещение заполнено гудящей толпой посетителей. То и дело молниями вспыхивают блицы фотоаппаратов. Когда шум голосов становится особенно сильным, невидимый служитель громко и сурово провозглашает: «Силенцио!» (Тишина!)

Шуметь нельзя, ведь здесь церковь. В итальянских церквах повсюду вешают таблички с напоминанием: «Господ туристов просят не забывать, что здесь не музей, а «луого сакро», то есть «место святое», «место отправления культа».

Рассмотреть фрески как следует трудно, особенно те, которые находятся на потолке капеллы. Приходится задирать голову так, что шее становится больно.

Я пробираюсь в глубину капеллы, к деревянным скамьям. Откинувшись на высокую спинку скамьи, можно, наконец, хоть что-то рассмотреть. Прямо передо мной – гигантская коричневых оттенков фреска «Страшного суда», на плафонах потолка – сцены «Сотворения мира». Смотришь, смотришь, и голова кружится от напряжения. Что же это был за титанический труд – создать эти фрески! Ведь в те времена не было электрического освещения. День и ночь, прикрепив ко лбу обруч, на котором горела свеча, Микеланджело лежал на спине и писал, писал, писал.

«Он забыл в своем рвении всякую меру. Работая под самым потолком, он должен был закидывать голову, оттягивать назад плечи и сильно выгибать шею, отчего у него начиналось головокружение и ломота в суставах; в глаза ему капала краска… Неделями он спал прямо в капелле, не раздеваясь, а когда однажды, еле живой от усталости, велел помощникам снять башмаки, то вместе с башмаками у него слезла с ног и кожа…»

Когда боль и усталость становились невыносимыми, Микеланджело бросал кисть и писал стихи:

От напряженья вылез зоб на шее

Моей, как у ломбардских кошек от воды,

А может быть, не только у ломбардских.

Живот подполз вплотную к подбородку,

Задралась к небу борода. Затылок

Прилип к спине, а на лицо от кисти

За каплей капля краски сверху льются…

Мутится, судит криво

Рассудок мой…

Почти горбатый, ослепший от напряжения и непосильного труда, с лицом, превратившимся в ужасную сморщенную маску, с корявыми, исковерканными зубилом руками, но с сердцем горячим, любвеобильным и чувствующим тончайшие оттенки человеческих страстей. Простолюдин, перед которым терялись князья и даже папы. Это он, Микеланджело, создал величайшее произведение, перед которым и теперь, через 500 лет, в изумлении толпятся потомки, не в силах понять, как один человек мог создать такое.

Говорят, что за годы, которые отделяют нас от времени создателя фресок Сикстинской капеллы, человечество сильно продвинулось вперед. Что ж, это действительно так. Но вот найдется ли сейчас художник, способный, нет, не создать нечто подобное – это невозможно, а лишь выдержать такое же гигантское напряжение?! А ведь Сикстинская капелла всего лишь один из шедевров великого флорентийца, всегда считавшего, что его призвание – не живопись, а скульптура.

Чтобы увидеть другое гениальное произведение мировой живописи – фреску «Тайная вечеря» Леонардо да Винчи, надо ехать на Север, в Милан. От Рима до Милана 700 километров – это семь часов по автостраде. Вот и трапезная монастыря Санта-Мария делла Грацие. Красное кирпичное здание, увитое плющом. У двери – скромная доска из белого мрамора с надписью: «Ченаколо виничиано».

При входе больно сжимается сердце, словно оказался в палате, где находится тяжелобольной. Полумрак. Тишина. Редкие посетители разговаривают шепотом. Фреска освещена слабым светом прожекторов, похожих на ночники у постели. Одну половину фрески закрывают леса, на которых работают реставраторы. Стоят ведра с краской, кисти, какие-то банки. Роспись сильно разрушена. Изображение как бы подернуто голубой дымкой. Фигуры апостолов потеряли четкость очертаний, а в некоторых местах вообще невозможно ничего разобрать. Хорошо заметны большие белесые пятна – разводы сырости. Два окна повыше фрески закрыты и плотно затянуты оранжевыми шторами. Внизу установлен прибор для измерения влажности воздуха. Но не поздно ли его сюда поставили? Фреска находится в таком состоянии, что нет сомнений – увидеть ее такой, какой ее создал Леонардо, уже никто и никогда не сможет. Фреска сильно пострадала еще в XVIII веке, когда Милан был оккупирован французскими войсками. Трапезная монастыря использовалась тогда для хранения фуража, что нанесло росписи огромный вред.

Слева от входа установлен стенд с фотографиями. На них видно, что произошло с росписью во время Второй мировой войны. Фреска была тщательно укрыта мешками с песком. 16 августа 1943 года в монастырь попала английская бомба. Крыша и правая стена трапезной превратились в груду обломков. Чудом сохранилась лишь стена с росписью Леонардо.

С 1820 по 1908 год фреска трижды подвергалась реставрации. В 1901 году поэт Габриэле Д’Аннунцио написал «Оду на смерть шедевра», вызвавшую в Италии национальный скандал.

«Тайная вечеря» оказалась в столь плачевном состоянии прежде всего потому, что сам Леонардо выбрал при создании шедевра ошибочную технику. Картина с самого начала была обречена на гибель. Художник, которым постоянно владела страсть к экспериментированию, использовал нестойкие материалы: масло, темперу, лак, скипидар и воск. Наносил он их не на сырую, а на уже высохшую штукатурку. Это и привело к катастрофе.

Сам Леонардо, конечно, этого еще не мог предполагать. Ошибка дала о себе знать только через несколько лет. Работая над росписью, великий мастер вкладывал всего себя в создание уникального произведения, которое многие искусствоведы считают величайшим произведением мировой живописи. За его работой внимательно наблюдал ученик школы доминиканцев монастыря Санта-Мария делла Грацие Маттео Банделло. «Часто, – пишет он в своих воспоминаниях, – видел я, как рано утром он поднимался на помост, потому что «Вечеря» расположена довольно высоко над полом. Случалось, что от восхода солнца до его заката он не выпускал кисти из рук и, даже когда ему приносили пищу, продолжал писать. Бывало, что день, два, три или четыре он не брал кисти в руки, а только стоял перед фреской и смотрел на нее, рассматривая уже созданные фигуры…»

Лет через двадцать после создания фрески стали замечать, что еще одним источником опасности для «Тайной вечери» является сырость. Всего 40 лет спустя Джорджо Вазари писал, что на ней, кроме беспорядочных пятен, ничего уже нельзя различить. А еще через 10 лет она пришла в такое состояние, что монахи, ничтоже сумняшеся, через стену, на которой была фреска, прорубили парадный вход в трапезную, в результате чего фигуры Христа и трех его ближайших учеников лишились ног.

В те годы, когда я работал в Италии, итальянские реставраторы пытались спасти шедевр Леонардо. «Прежде чем приступить к работе, – рассказала мне художник-реставратор Джузеппина Брамбилла, – я посвятила три года тщательному изучению каждой детали фрески. Когда пришлось в первый раз «ковырять» в живописи великого мастера, у меня дрожали руки, – улыбается она. – Пока восстановлена лишь часть картины: фигуры Матфея, Фаддея и Симона обрели первозданный вид. Однако восстановить фреску полностью, возвратив ей тот вид, какой она имела при жизни Леонардо, уже никогда не удастся. Есть только надежда значительно приблизить картину к оригиналу, удалив дописи, сделанные во время предыдущих реставраций. Мы с вами привыкли видеть роспись как бы через голубую вуаль, точно сквозь дымку, а Вазари писал, что видел ее сияющие краски. И они действительно сияют…»

Синьоре Брамбилле удалось исправить много ошибок предыдущих реставраторов. Так, на изображенных стаканах ею замечены и восстановлены тончайшие золотые ободки. Серебряные блюда отражают теперь небесного цвета одеяния апостолов. Если раньше коврига хлеба изображалась непочатой, то теперь видно, что она разломана, а ранее целый апельсин разрезан, как и было у Леонардо, на тонкие ломтики. Темные панели по бокам оказались красивыми гобеленами. Видны даже гвоздики, на которых они висят.

Но теперь у живописи появился еще один враг. Группа экспертов установила, что поверхность фрески покрывается неизвестным видом плесени, которая быстро разрушает краски. Она образовалась в результате сложного соединения осадков миланского смога – густого тумана, смешанного с выхлопными газами автомобилей и дымом многочисленных миланских заводов, – со смолами и пигментами краски. Удастся ли победить этого нового врага и спасти фреску – покажет будущее.

Неисчислимы художественные сокровища Италии, но это хрупкое наследство. Если не относиться к нему бережно, не охранять его, то оно может оказаться недолговечным, погибнуть, исчезнуть. В стране начинают все отчетливее понимать, что нужно затратить много усилий, времени и средств, чтобы им могли восхищаться наши потомки. Иначе с ними может произойти то же, что уже произошло с 4 тысячами бронзовых статуй, украшавших некогда Древний Рим. Сейчас их осталось всего десять, да и они находятся под угрозой гибели… А ведь шедевры итальянских гениев принадлежат всему человечеству.

Да, Италия никогда не жаловалась на недостаток талантов. И ныне известна целая плеяда блестящих мастеров с мировыми именами. Мне приходилось встречаться со многими из них, брать интервью, расспрашивать о секретах мастерства, о творческих планах. Когда вспоминаю об этих встречах, в памяти возникают образы кинорежиссеров Федерико Феллини и Бернардо Бертолуччи, актеров Альберто Сорди и Джанкарло Джаннини, скульптора Джакомо Манцу, певца Клаудио Вилла, актера, драматурга и режиссера Эдуардо Де Филиппо, писателя Альберто Моравиа, сценариста и режиссера Чезаре Дзаваттини.

Ренато Гуттузо и Джакомо Манцу

Мне приходилось встречаться несколько раз с замечательным художником Ренато Гуттузо. Личность, творчество, жизнь этого замечательного мастера производят неизгладимое впечатление. Гуттузо живет в Риме неподалеку от площади Венеции, на маленькой и уютной пьяцце Дель Грилло. Последний из маркизов Дель Грилло – их именем названа площадь – умер в прошлом веке, и теперь принадлежавший им палаццо разделен на квартиры. Гуттузо занимает верхний этаж, который он называет «башней». В двух шагах от палаццо, где живет Гуттузо, находится старинное здание «Ассикурацьони дженерали», на котором прикреплена мраморная доска с надписью: «Здесь стоял дом, освященный памятью божественного Микеланджело».

Каждого гостя в квартире Гуттузо ожидает сюрприз. Когда выходишь из лифта на втором этаже на лестничную площадку, то неожиданно… снова оказываешься на улице. За балюстрадой с узорчатой решеткой виден тенистый сад с высокими деревьями. Громко щебечут птицы, теплый ветерок колышет ветви. Что это – висячие сады Семирамиды или оптический обман? На лице привратника, который провожает гостей, довольная улыбка. Он привык к их изумлению, но каждый раз не может скрыть удовольствия. «Этот сад, – объясняет он, – разбит на склоне расположенного рядом холма».

Гуттузо принимает посетителей в рабочем кабинете – просторной комнате с высоким потолком. Вокруг теснятся шкафы и полки, до отказа забитые книгами, альбомами, репродукциями, календарями, афишами выставок. На стене фотография хозяина кабинета вместе с Пикассо.

– Что главное для меня в искусстве? – Гуттузо улыбается и разминает в длинных загорелых пальцах сигарету. – Видите ли, все, что я делаю, – это политика!

Ренато Гуттузо родился в 1912 году на Сицилии в семье бедного землемера. В сопроводительном тексте к одному из рисунков он писал: «С того времени, когда я был мальчишкой, на Сицилии мало что изменилось. Еще существуют латифундии, мафия, преступность, страдание…»

Всю жизнь художник боролся своими картинами против зла и насилия. Достаточно вспомнить его картины «Похороны Тольятти», «Распятие», «Ночь Джибеллины», «Захват пустующих земель», серию его рисунков «Гот митт унс», запечатлевших нацистские зверства в оккупированном Риме. Гуттузо лично принимал участие в движении Сопротивления, а ныне ведет большую политическую работу – он сенатор парламента от Итальянской коммунистической партии. За его активную борьбу за мир ему присвоено звание лауреата международной Ленинской премии «За укрепление мира между народами».

– Я всегда считал и считаю, – продолжает Гуттузо, – что величайшим событием истории была Октябрьская революция. После нее для деятелей культуры стала ясной необходимость выйти из привычных схем и начать искать новое. Но новое я понимаю не как неосознанный вопль протеста, а в плане конструктивном, созидательном. Сегодня, я думаю, главная цель художника состоит в том, чтобы передавать другим свои идеи и чтобы быть понятым. Конечно, в произведении искусства может быть что-то и недосказанное, но кто пристально всматривается, тот поймет все.

Для меня неприемлемо абстрактное искусство. Наверное, потому, что мой отец был землемером, внуком гарибальдийца. Хотя он очень любил романтическую поэзию, но мир воспринимал чрезвычайно конкретно. Тем не менее себя я называю «модернистом». Но не в том смысле, который в него вкладывают обычно критики, а в том, что я – современный художник. Я не хочу и не могу отгораживаться от современности, от проблем сегодняшнего дня. Хотя я и живу в старинной башне, – улыбается Гуттузо, – но она меня не отгораживает от современности. Много моих картин пронизано духом социалистических идей. Но важно не только создавать картины на темы революции, Сопротивления, партизанской борьбы. Главное – это революционный дух, который должен пронизывать произведения, который заставляет художника видеть мир под особым углом. Важно, чтобы во всем было революционное содержание…

Мое первое жилище в Риме находилось на шестом этаже одного из корпусов так называемых народных домов на площади Меллоцо-да-Форли. Я раздобыл себе старую кровать, два стула и большой ящик, который, прислонив к стене, превратил в нечто вроде шкафа. Вставив между боковыми стенками палку, я вешал в него пиджак и плащ. Сверху валялись всякие вещи: книги, ботинки, шляпа, термос, газеты. Во время утренних прогулок в расположенном на холме парке Пинчо Рим представал предо мной внизу весь белый…

А я вспоминал цикл полотен и рисунков, созданных Гуттузо на военную тему. На них Рим совсем другой город: темный, тревожный, съежившийся под сапогом оккупантов.

Многие картины и рисунки этого цикла носят характерные названия: «Рим – открытый город», «Ардеатинские пещеры» (песчаные карьеры под Римом, где гитлеровцы расстреливали заложников), «Триумф войны», «Подпольная печать».

По случаю 70-летия Гуттузо в Венеции в Палаццо Грасси была открыта большая выставка работ художника, отражающая его долгий и плодотворный путь в искусстве. На ней было представлено около 200 произведений живописи и графики, которые показали, что в творчестве художника всегда побеждала естественность и любовь к жизни. Лучшие его картины всегда результат выстраданного опыта художника, воплощение живой жизни. Гуттузо принадлежит несколько значительных открытий в реалистической живописи, на которые вдохновили художника неиссякающая молодость и удивительная сила духа. На выставке были представлены такие прекрасные работы, как «Пляж», большой цикл «Автобиография», «Джибеллина», «Вуччирия» (картина, изображающая овощной рынок в Палермо), «Мальчик с ящерицей» и, наконец, последний портрет Моравиа.

Не все, конечно, картины мастера можно было увидеть на выставке. Так, на нее не попало его этапное полотно «Бегство с Этны», которое находится в Национальной галерее современного искусства в Риме. Не попали на нее и две замечательные картины, находящиеся в Музее современного искусства в Нью-Йорке: «Едоки арбуза» и «Убийство активиста». Эти произведения вместе с «Серными копями», «Возчиками» и «Рыбаками» представляют собой ядро того современного реализма в итальянской живописи, который в творчестве Гуттузо вырос в искусство общенародное и пролетарское.

Если Гуттузо до сих пор считается самым знаменитым в Италии художником, то Манцу был тогда самый известный скульптор, причем не только в Италии, но, пожалуй, во всей Западной Европе.

– Как мне вас разыскать? – спросил я Джакомо Манцу, когда мне, наконец, удалось дозвониться до его студии и получить согласие на интервью.

– А у меня нет адреса, – последовал неожиданный ответ. – Приезжайте в Ардеа. Меня там все знают…

Местечко Ардеа приблизительно в 30 километрах от Рима. Асфальтовое шоссе вьется вдоль берега моря. Осень. Просторные пляжи безлюдны. Заколочены окна гостиниц на берегу. Почернели от сырости фанерные кабинки для переодевания. Влажный ветер гонит со стороны моря рваные клочья набухших влагой облаков и тяжелые, свинцовые волны. Накатившись на берег, они оставляют на сером песке грязные клочья пены, пластмассовые флаконы, пустые консервные банки и другой мусор. Холодно, пусто, скучно.

Поселок Ардеа – горсть разноцветных домиков, рассыпанных на склоне холма. Хлопают флаги на высоких флагштоках перед одноэтажным белым зданием. Это музей знаменитого скульптора, который построили его почитатели – члены ассоциации «Амичи ди Манцу» (друзья Манцу). Однако в тот день, когда я приехал в Ардеа, решетчатые двери музея были закрыты. Осень. Нет туристов, для кого открывать?

Показавшиеся мне странными слова Манцу по поводу его адреса стали мне понятны, как только я обратился с вопросом к первому жителю города – старичку в кепке, сидевшему с газетой возле открытых настежь дверей придорожного бара.

– Где живет Манцу? Конечно, знаю. У нас его знают все… Вон там, за холмом, его дом, – словоохотливо объяснил он, указывая газетой, куда надо идти.

Дом скульптора невелик. Он скорее напоминает старую, перестроенную под жилье конюшню. Низко нахлобученная на стены крыша из традиционной красной черепицы образует тенистый навес. Перед входом – скульптура из белого мрамора, запущенные цветочные клумбы, соломенные плетеные кресла, герань в кадках.

Меня приглашают в дом и на несколько минут оставляют одного в прихожей. В глаза бросается любопытная деталь: на длинной полке над вешалкой в образцовом порядке разложены шляпы всех фасонов, широкие кепки, огромные береты. Я машинально начинаю считать эти довольно причудливые головные уборы – их ровно 13…

За этим занятием меня и застает хозяин дома. Небольшого роста, коренастый, в мешковатом пиджаке и сдвинутой на затылок шляпе, Манцу похож на итальянского крестьянина, который только что переоделся после рабочего дня. Он приветливо улыбается и протягивает сильную руку человека, который привык иметь дело с мрамором, металлом и бронзой. Внешне не похоже, что Джакомо Манцу уже 70 лет.

Манцу проводит меня в гостиную, где обычно принимает гостей, и вот передо мной уже другой человек: в глубоком кресле сидит, устало скрестив руки, знаменитый маэстро – один из крупнейших скульпторов современности, человек, который уже при жизни прочно вошел в историю современного искусства. На стенах гостиной – подлинные полотна Шагала, Пикассо, Модильяни, Матисса. Мебель под стать хозяину – такая же прочная и массивная.

Путь Манцу в большое искусство был тернистым, как и путь многих одаренных итальянцев – выходцев из народа. Он родился в городе Бергамо в семье сапожника. В энциклопедиях и справочниках принято писать, что Джакомо был двенадцатым ребенком в семье, однако это не верно.

– Я был тринадцатым ребенком, – рассказывает мне Манцу, – а всего у моего отца родилось 15 детей. Ясно, что в такой семье я должен был рано сам зарабатывать на хлеб. Я работал плотником, позолотчиком, штукатуром, лакировщиком, занимался фигурной лепкой. Настоящего образования получить не удалось. В Вероне я ходил в Академию изящных искусств, но только с черного хода. Меня водил туда мой приятель, который в ней учился.

Там я впервые смог увидеть некоторые работы великих художников и скульпторов.

Манцу жадно стремится больше узнать об искусстве. Для этого он едет в Париж. Во времена диктатуры Муссолини это не так просто. Его возвращают в Италию по этапу и отбирают паспорт.

В 30-х годах молодой скульптор примыкает в Милане к группе художников-антифашистов. Годы фашистской диктатуры, борьба итальянского народа за освобождение от тирании Муссолини, героические подвиги борцов движения Сопротивления наложили на его творчество глубокий отпечаток. Дж. Манцу создает на эту тему многочисленные произведения: скульптуры, рисунки, литографии – антифашистская тема в его творчестве сохранилась и по сей день. Он создал оригинальный «Памятник партизану» и подарил его своему родному Бергамо.

Манцу много работает в области портрета, создает обобщенные образы женской красоты. Одно из наиболее значительных его произведений – «Врата смерти» собора святого Петра в Риме, где в своеобразной аллегорической форме скульптору удалось выразить одну из основных идей своего художественного творчества – борьбу человека против сил зла, насилия, за свободу. В 1969–1970 годах Манцу создал мраморный монумент в честь В. И. Ленина на острове Капри.

Выставки его произведений демонстрировались в Лондоне, Париже, Нью-Йорке, Мехико и во многих других городах мира. Он становится лауреатом Венецианской бьеннале. В 60-х годах работы Манцу были показаны в Москве и Ленинграде, с его творчеством смогли познакомиться тысячи советских людей.

– Как я работаю? Мой день – это обычный день рабочего. От зари и до зари. Вечером немного читаю. А основное время провожу в мастерской. Когда работаю, стараюсь как можно лучше выразить все то, что меня волнует в жизни: это и закат солнца, и распустившееся дерево, и улыбка ребенка, и подвиг партизана. Надеюсь, что какая-нибудь картина останется в памяти людей. Надеюсь, что мое творчество полезно и нужно людям, иначе не стоит работать.

Сначала я не думал, что стану скульптором. Это шло изнутри. Меня часто называют «маэстро», как принято в Италии. Но я сам себя им не считаю. Я уверен: все идет от простого ремесла.

Если кто-то родился Леонардо да Винчи, то он и станет Леонардо да Винчи. Но если он не Леонардо, то тогда должен начать заниматься простыми ремеслами, много их перепробовать, совершенствоваться в работе. Тогда даже если ему и не удастся стать великим скульптором, то у него останутся навыки ремесла, а это уже немало. Я сам не уверен, что у меня есть талант. Но думаю (это, наверное, во мне говорит высокомерие), что через искусство мне удается приблизиться к истине и выразить все то прекрасное, что нам дает жизнь…

По своим политическим взглядам Дж. Манцу – убежденный сторонник социализма, активный борец за мир, друг Советского Союза. В 1966 году за выдающиеся заслуги в борьбе за мир ему была присуждена международная Ленинская премия «За укрепление мира между народами». Он – почетный член Академии художеств СССР.

– Я глубоко убежден, что будущее за вашей страной, – говорил скульптор, – А что мы видим здесь, в Италии? Покушения, терроризм. Порой мне кажется, что Запад сошел с ума. Нас приучают восхищаться цинизмом, насилием, а то и откровенной порнографией, которую некоторые выдают за какое-то «новое искусство. Вам это трудно понять… Но порой у нас просто страшно выйти на улицу. Не так давно у меня пытались похитить мою дочку Джулио и сына Милето. Прямо здесь, у самого дома. Они собирались ехать в школу, а преступники… А знаете для чего? Для выкупа. Чтобы получить деньги. Проклятые деньги! Все у нас на них словно помешались! – Манцу остановился и с силой опустил на стол тяжелый кулак.

Моих детей спас шофер. Его самого тяжело ранили. Но если бы не он… И такие случаи происходят каждый день. Вы только почитайте наши газеты. Так, как живем мы, на Западе, жить нельзя. Это позорно, недостойно человека…

Настает время прощаться: день у Манцу расписан по минутам.

– Ну, что? – спрашивает он в прихожей. – Не слишком скучным получился наш разговор? Я ведь не люблю и не умею давать интервью…

Я благодарю Джакомо Манцу и, не удержавшись, спрашиваю, показывая на разложенные на полках шляпы:

– Синьор Манцу, а почему их тринадцать, неужели вы суеверны? (число 13 в Италии считается счастливым).

– Почему тринадцать? – хитро усмехается скульптор. – У меня их ровно четырнадцать. – В доказательство он задорно сдвигает на затылок шляпу, которую почти никогда не снимал.

Италия и Россия

В центре Рима, на виа Кондотти, неподалеку от туристического агентства «Кво вадис», есть старинное кафе «Греко». Не американский бар, как почти повсюду сейчас в Италии, а именно кафе, какие были на Апеннинах в прошлом веке. Внутри все выглядит так, как и сто лет назад: картины в багетных, теперь уже облезлых рамах с видами Венеции, потускневшие зеркала, старомодные круглые мраморные столики… О наших днях напоминает только сверкающая никелем кофеварка да новые фарфоровые чашки с «фирменной» надписью: «Кафе «Греко»».

Это заведение, как и в прошлом веке, – излюбленное место встреч писателей, поэтов, художников. За столиками там можно увидеть Ренато Гуттузо, Феллини, до недавнего времени (до смерти) в нем постоянно сиживал за чашкой кофе художник Де Кирико.

Для нас, русских, это кафе имеет особый интерес. В глубине зала, над угловым столиком, висит на стене скромный медальон с изображением великого Гоголя. Гоголь часто приходил сюда, встречался здесь с друзьями. Жил он неподалеку, на улице Систина. На фасаде дома под номером 126 укреплена мемориальная доска с надписью на двух языках: «В этом доме в 1838–1842 годах жил Николай Васильевич Гоголь, написавший здесь «Мертвые души»».

Жизнь многих деятелей русской культуры тесно связана с Италией. Карл Брюллов после создания картины «Последний день Помпеи» стал так знаменит, что итальянцы встречали его на улицах аплодисментами. Он получил специальное разрешение передвигаться по стране без паспорта, ибо «каждый итальянец обязан знать его в лицо». Тургенев написал в Риме повесть «Ася» и начало романа «Дворянское гнездо». Достоевский работал во Флоренции над «Идиотом». Часто бывал в Италии Глинка, говоривший по-итальянски почти без акцента. Художник А. Иванов прожил в Италии почти 30 лет, другой русский художник-пейзажист Сильвестр Щедрин умер и похоронен в Сорренто. Бывали на Апеннинах и Лев Толстой, и Чехов, и Чайковский, и Блок, и Брюсов, и Марина Цветаева, и, как известно, Горький. Список этот можно продолжать до бесконечности. Даже Александр Грин в годы своей нищей молодости побывал в Италии, нанявшись на судно матросом.

В Ливорно на греческом кладбище похоронен один из лицейских друзей Пушкина – Николай Корсаков. На могиле выбита эпитафия, которую, как говорят, он сам сочинил за час до своей смерти на итальянской земле:

Прохожий, поспеши к стране родной своей,

Ах! Грустно умереть далеко от друзей!

Корсаков был богато одаренной натурой: дипломат, композитор, певец. Пушкин писал о нем в годовщину лицейского выпуска:

Он не пришел, кудрявый наш певец,

С огнем в очах, с гитарой сладкогласной

Под миртами Италии прекрасной

Он тихо спит…

Умирая под небом «прекрасной Италии», русские люди тосковали по оставленной Родине. Рвались домой и те, которым по разным причинам пришлось провести на Апеннинах много лет. Как ни любил Италию Гоголь, он стремился назад, в холодную Россию. Но эта страна продолжала притягивать людей русской культуры, как магнит. Томясь под гнетом царского деспотизма, они пытались найти в ее истории, под ее небом ответ на мучивший их вопрос: как вырваться из рабства и обрести свободу? «Колыбель европейской цивилизации» служила примером могучего развития человеческого гения, что не могло не вызывать восхищение, восторг и преклонение. Лицезреть величественные руины прошлого, вдыхать воздух страны, где происходили столь необыкновенные события, – одно это, казалось, могло помочь человеку проникнуться идеями красоты и гармонии, стать лучше. Обилие громких русских имен, так или иначе связанных с Италией, – яркое свидетельство того большого интереса, который существовал к ней в России, подтверждение тесных с ней отношений.

Отношения эти имеют долгую и богатую историю. Первые поселения генуэзцев возникли на восточном берегу Крыма еще в XIII веке. Кстати, их потомки до сих пор живут в нашей стране. Неподалеку от Одессы есть поселок Шабо, жители которого говорят на старинном диалекте итальянского языка. В XV веке между двумя странами уже налаживались первые контакты. Московские хроники упоминают некоего мастера – специалиста по литью колоколов, известного под именем Борис-римлянин. В XVII веке царь Алексей Михайлович направил в Венецию первого русского посла Ивана Чемоданова, а еще раньше в столице России побывал посланец венецианских дожей.

С давних пор наряду с русскими зодчими и умельцами в России работали архитекторы и мастера Запада, среди которых было много итальянцев. Вспомним хотя бы архитектора Московского Кремля Родольфо Фьораванти, прозванного за свое высокое умение Аристотелем. Известен и тот вклад, который итальянские зодчие внесли в строительство города на Неве. Петр Первый начал выписывать из Италии статуи, картины, поручил изучить производство там шелковых тканей.

В России появились итальянцы и других профессий, прежде всего певцы и музыканты. В Петербурге и Москве была основана итальянская опера. В Италии интерес к России особенно оживился в XVIII веке. По словам итальянского историка А. Крониа, Петр Первый прорубил окно не только из России в Европу, но и из Европы в Россию, в результате чего «Европа стала смотреть на нее широко раскрытыми глазами».

Именно в начале этого века наша страна в представлении иностранцев стала превращаться из фантастической «Татарии» в Московию, а затем в Россию. В эти годы на Апеннинах публиковалось много книг об истории России, путевых заметок, в том числе даже непоседливого Джакомо Казановы, побывавшего в Москве и Петербурге.

Постепенно налаживаются торговые отношения. Из России в Италию везут железо, пеньку, лен, кожу, воск, меха, икру. А из Италии суда предприимчивых купцов доставляли оливковое масло, шелк, шерсть, сухофрукты, лимоны, еще не известный в России шоколад, а также картины, статуи, мозаику, гравюры. Связи эти расширяются и постепенно приобретают все более стабильный характер.

На страницах этой книги я не мог подробно рассказывать о всех этапах становления итало-русских связей. Это особая, очень обширная тема. Мне хотелось бы остановиться на другом: когда и каким образом у русского человека стало формироваться восторженное отношение к Италии как к стране «голубого неба и яркого солнца».

Вероятно, началось это в конце XVIII – начале XIX века благодаря стихам и переводам К. Н. Батюшкова и русскому изданию романа французской писательницы де Сталь – «Коринна». В русском журнале «Вестник Европы» за 1817 год помещены очерки де Сталь, где приводятся такие строки:

Слава и блаженство Италии…

Италия и царство солнца,

Италия – владычица мира,

Италия – колыбель искусства и писмен!

В эти же годы русские читатели знакомятся с переводами на русский язык великих итальянских писателей и поэтов – Данте, Торквато Тассо, Петрарки, Ариосто, Боккаччо. Продолжили дело восторженные стихи русских поэтов, воспоминания об Италии Стендаля, Байрона, Гёте. Большую роль сыграли и рассказы русских аристократов, побывавших в этой стране и приобретших там картины, статуи, гравюры. Именно в это время становятся известными в России бессмертные творения, вызывавшие восхищение и преклонение.

Сильный отклик в просвещенной части русского общества находят мотивы свободолюбия, вольности, призывы к борьбе, звучавшие в произведениях поэтов-романистов, посвященных Италии.

Земля священная героев и чудес!

Развалины и прах красноречивый! —

писал К. Батюшков в стихотворении «Умирающий Тасс». Борьба итальянского народа против иностранного ига, за объединение родины, за Рисорджименто, подвиги Гарибальди и его соратников встречали горячее сочувствие и поддержку у демократической общественности России. В России нашлись отважные люди, которые разными путями пробирались в Италию и смело принимали участие в этой борьбе. Среди «русских гарибальдийцев» были Николай Пирогов, режиссер Федор Комиссаржевский, ученый Лев Мечников (брат физиолога Ильи Мечникова)… По данным III охранного отделения, в отрядах Гарибальди насчитывалось в общей сложности около 50 русских, причем многие воевали под чужими фамилиями.

С симпатией относились друг к другу участники движения карбонариев и декабристы, проникшиеся общими интересами и идеями эпохи. Как указывалось в материалах следствия над декабристами, В. Ф. Раевский «восхищался итальянскими происшествиями и изъявлял желание такие же новости завести в России». В то же время в годовщину казни декабристов один из видных деятелей Рисорджименто – Джузеппе Мадзини – составил по поручению Центрального комитета патриотического общества «Молодая Италия» «Обращение к русским», в котором говорилось: «Пестель, Муравьев, Бестужев, Рылеев и Каховский, отдавшие жизнь за освобождение славянских народов, являются гражданами и братьями всех тех, кто борется за дело Справедливости и Истины на земле».

Итальянцы сражались против господства Австро-Венгерской империи, а лучшие люди России – против царского деспотизма. Те и другие боролись за свободу своей Родины. В этом проявлялась не только преемственность революционных традиций двух народов, но и неразрывная идейная связь между прогрессивными движениями обеих стран.

На сходство двух боровшихся за общие идеалы народов указывал Герцен: «…крестьянин средней Италии так же мало похож на задавленную чернь, как русский мужик – на собственность. Нигде не видал я, кроме Италии и России, чтоб бедность и тяжелая работа так безнаказанно проходили по лицу человека, не исказив ничего в благородных и мужественных чертах. У таких народов есть затаенная мысль или, лучше сказать, не мысль, а непочатая сила».

Нельзя не сказать и о том, что в Италии горячо приветствовали победу революции в России. Советская эмблема – серп и молот – стихийно превратилась в символ трудящихся Италии и их организаций. В декабре 1919 года Палата депутатов итальянского парламента единогласно приняла резолюцию о признании Советской Республики. Депутаты-социалисты неоднократно выступали в парламенте с требованиями вывода итальянского экспедиционного корпуса из оккупированных районов Северной России.

Однако активнее всего в движении солидарности с молодой Советской Республикой участвовали итальянские рабочие, проводившие массовые забастовки под лозунгом: «Руки прочь от России!» Энергичные проявления солидарности с Россией продолжались вплоть до 1921 года, и это несмотря на усилившееся наступление фашизма.

22 июня 1941 года, в день нападения гитлеровской Германии на Советский Союз, министр иностранных дел Италии Чиано по личному распоряжению Муссолини заявил советскому послу в Риме, что отныне Италия считает себя в состоянии войны с СССР. Выступая с напутственной речью перед солдатами, Муссолини заявил, что им «выпала честь» принять участие в «битве гигантов» и что «20 лет народы Земли волновала дилемма: фашизм или большевизм, Рим или Москва?».

Конечно же война против СССР была совершенно чужда интересам итальянского народа. «Поход на Москву» обернулся трагедией для многих тысяч обманутых фашистской пропагандой солдат и офицеров итальянского экспедиционного корпуса. Дивизии, входившие в состав 8-й итальянской армии (АРМИР), были наголову разгромлены в районе среднего течения Дона и под Сталинградом, потеряв половину своего состава. Тех, кто выжил, предало гитлеровское командование: свои отступавшие войска оно посадило на машины, а «союзников» бросило на произвол судьбы. Тысячи «легионеров» Муссолини, одетые в летнее обмундирование, замерзли в заснеженных степях или погибли от голода. Жалкие остатки АРМИР были отозваны на родину.

Я беседовал с некоторыми итальянцами – участниками «похода на Восток». С большой неохотой и отвращением вспоминают они об этой позорной странице в своей жизни.

– Как только поезд с нашей частью выехал на просторы России, – рассказывал мне житель Рима Франческо Алибранди, – сразу стало ясно, в какую авантюру вовлек нас дуче. После небольшой Италии бескрайние просторы России повергли наших солдат в уныние. Не было никаких сомнений – эту огромную страну завоевать невозможно…

Историческое сражение на Волге, поражение гитлеровских войск и разгром АРМИР создали важные предпосылки для победы итальянского Сопротивления. В этом движении приняли активное участие сотни советских граждан – военнопленных, бежавших из гитлеровских концлагерей и примкнувших к итальянским партизанам. Только в области Эмилия-Романья сражалось около 800 советских граждан. Многие из них погибли в сражениях, своей кровью заплатив за свободу и независимость итальянского народа. Во многих местах Северной Италии, на городских и сельских кладбищах, а то и просто на горных склонах и в долинах, разбросаны скромные могильные холмики с лаконичными надписями: «Партизан Василий», «Русский солдат Иван», «Капитан Николай». Многие воевали под партизанскими кличками, и их имена навсегда остались неизвестными.

Каждый год в годовщину победы к их могилам местные жители возлагают букеты свежих цветов. Итальянцы свято чтут память о храбрых русских людях, павших в боях с гитлеровцами и итальянскими чернорубашечниками за свободу их родины. Немало советских граждан награждено итальянскими орденами и медалями.

Среди них – Федор Полетаев, отважный партизан, награжденный Золотой медалью Сопротивления. Похоронен он в Генуе на «кампосанто» (кладбище) Стальено. Настоящее имя героя долгое время оставалось неизвестным. Партизаны называли его Федором Поэтаном. Под этим именем он был похоронен, под этим именем ему посмертно была присуждена высшая в стране воинская награда. В Италии такую награду имеют всего лишь несколько десятков человек, и один из них – советский гражданин. Кавалеру Золотой медали при посещении им военных казарм оказывают такие же почести, как и президенту республики. Ему обязаны первыми отдавать честь высшие чины итальянской армии независимо от того, является ли он офицером или простым солдатом.

Федор Андрианович Полетаев – сержант Советской Армии – пришел в партизанскую бригаду «Оресте», бежав из гитлеровского концлагеря вместе с восемью товарищами. Он был большого роста и обладал огромной физической силой. Гитлеровцев он ненавидел и сражался с ними с яростью и отвагой. Партизаны полюбили этого белокурого парня за скромность, доброту и бесстрашие. Когда он называл в отряде свое имя, то, видимо, неразборчиво произнес фамилию. По этой причине его и прозвали Поэтаном. Настоящее имя кавалера Золотой медали искали долго и установили уже много лет спустя после войны.

Погиб Федор в феврале 1945 года в сражении на окраине городка Канталупо. В правительственном декрете о награждении советского сержанта высшей в Италии наградой так описывается его подвиг: «Образцовый по дисциплинированности и по бесстрашию боец во время атаки превосходящих сил противника, сознавая, что он наверняка принесет в жертву свою жизнь, вместе с находящимся под его командованием патрулем пробился в тыл крупного соединения противника, открыв внезапный огонь и громко требуя сдаться в плен. Враги не выдержали неожиданной и бесстрашной атаки, дрогнули и сдались. Во время этого героического эпизода, который стоил противнику многих потерь и многих пленных и который совершенно изменил итоги дня, Поэтан пал как борец за идеалы свободы народов».

Меня часто спрашивают, как относятся сейчас итальянцы к русским, к нашей стране вообще? На основании личного опыта могу ответить: хорошо, доброжелательно. Хотя не все здесь так просто. После второго курса университета летом я начал работать гидом-переводчиком в Бюро международного молодежного туризма «Спутник». Первую в своей жизни группу итальянских туристов из 30 человек встретил на пограничной станции Чоп и поехал с ними в Москву. Группа попалась хорошая – веселые, добрые люди, в основном рабочие и студенты.

Поразил меня один случай. В первый же день в коридоре вагона ко мне подошел пожилой человек. Он назвался рабочим из Феррары. Изрезанное морщинами загорелое лицо, большие натруженные руки.

– Скажи мне, Владимиро, – тихо попросил он. – Правда ли, – он оглянулся по сторонам и еще больше понизил голос. – Правда ли, что в вашей стране… что в вашей стране… едят детей?

– Что?! – от изумления я растерялся и подумал, что неправильно понял вопрос. – Что едят?

– Детей… – смущенно пояснил турист и чуть покраснел. – Я понимаю, – торопливо продолжал он, – что мой вопрос тебе кажется глупым, но в Италии некоторые газеты пишут, что у вас голод, нет продуктов и в деревнях… Одним словом, чтобы не умереть от голода, там едят новорожденных детей…

Вопрос был дикий. Я объяснил, что ничего подобного нет, да и быть не может. Что… Да как можно вообще серьезно отвечать на такую ахинею? Собеседник мой был до крайности сконфужен. А когда мы всей группой пошли в вагон-ресторан и съели там по большой тарелке жирного украинского борща и котлеты по-киевски, он окончательно убедился в том, что попался на удочку самой вульгарной антисоветской пропаганды.

Правда, это было в разгар «холодной войны». Тогда в Италии печать продолжала писать о нашей стране всякие небылицы. Например, в первые послевоенные годы Христианско-демократическая партия использовала в своей предвыборной кампании плакат, на котором был изображен бородатый казак с красной звездой на мохнатой шапке и с огромным ножом в зубах. Теперь, конечно, работают потоньше, но обработка населения в антикоммунистическом духе, а после краха СССР – в русофобском не прекращается ни на один день.

Однако в те времена, когда я работал в Италии, простые люди везде и всегда всячески старались подчеркнуть свое расположение. В баре, куда по итальянской традиции мы каждый день в 11 часов заходили из своего тассовского офиса выпить по чашке ароматного «капуччино» со свежевыпеченным «корнетто», бармен с молниеносной быстротой расставлял чашки и, хитро улыбаясь, специально для моей жены запевал довольно приятным голосом: «Аморе мио…»

В детском саду, куда ходил мой сын, были очень строгие порядки. Его содержали монахини-паолинки, весьма чопорные дамы в черных сутанах и белых накидках. Но с какой добротой и лаской относились они к нашему Петруччо!

А как горячо, как восторженно и сердечно приветствовали итальянцы приезжавших на гастроли советских артистов, музыкантов, певцов, выступления спортсменов из нашей страны! Причем, даже тогда, когда выступали звезды не первой величины. Хлопали и кричали «бис!» просто для того, чтобы выразить свою любовь и симпатию к русским людям. Каким искренним интересом светились глаза посетителей наших выставок, какие теплые записи делали они потом в «Книге отзывов»!

В июле 1984 года орден Командора – высшая награда Итальянской Республики, всего лишь 26-я по счету со времени его учреждения, – был вручен советскому врачу Г. А. Илизарову, директору Курганского НИИ экспериментальной и клинической ортопедии. Итальянские медики одними из первых в мире начали осваивать методы лечения ортопедических и травматологических больных, разработанные «зауральским кудесником». Теперь в Италии создана и плодотворно работает Ассоциация по изучению и распространению илизаровского метода, причем работает так эффективно, что в нее уже вступили многие государства.

Вилла князя Абамелека

…Весь день чекисты рылись в особняке легендарного петербургского богача князя Абамелек-Лазарева, но ничего не могли найти. Вскрыли полы, простучали стены, облазили подвал и чердак – пусто! Устав, один из «кладоискателей» облокотился на деревянную завитушку на стене. И тут случилось неожиданное: от легкого нажатия часть дубовой панели со скрипом отъехала в сторону и перед глазами изумленных чекистов возникла металлическая дверца. За ней скрывался узкий проход, ведущий в сводчатое помещение, забитое коваными сундуками, которые ломились от столового серебра, восточных тканей, бронзы и драгоценностей: бриллиантовых ожерелий и диадем, золотых колец, серег, брошей…

Как это ни странно, но имя этого петербургского богача самым тесным образом связано с Италией. Самый знаменитый в старинной династии Абамелек-Лазаревых – князь Семен Семенович был одним из богатейших людей России. Ему принадлежали золотые прииски и рудники на Урале, железнорудные заводы, угольные и соляные копи (кстати, упомянутый выше обыск чекисты делали в одном из его особняков в Екатеринбурге). В Петербурге он владел двумя сообщающимися роскошными особняками: на Миллионной, 22, и на Мойке, 21–23. Как попали сокровища в его дом в Екатеринбурге, неизвестно. Хотя, вероятно, это была всего лишь небольшая часть его колоссального состояния не только в России, но и в Италии, где князь провел немалую часть своей жизни.

Родился Семен Семенович в Москве в 1856 году. По линии отца он принадлежал роду Абамелеков, которые состояли в родстве с грузинским царским родом Багратиони. По линии матери – старинному армянскому роду Лазаревых, предки которых переселились в Россию из Персии. Детство и юность его прошли в доме 40 по Невскому проспекту, рядом с Армянской церковью. В 1881 году молодой князь окончил историко-филологический факультет Петербургского университета со степенью кандидата, служил в Министерстве народного просвещения. Защитил диссертацию, а позднее стал попечителем Лазаревского института восточных языков. В 1881–1882 гг. вместе с художником В. Поленовым и профессором искусств Петербургского университета А. Праховым совершил путешествие по странам Средиземноморья. В Сирии на раскопках некогда цветущей Пальмиры он сделал крупное археологическое открытие – нашел мраморную плиту с надписью на греческом и арамейском языках, с помощью которой был позднее расшифрован древний арамейский язык. Потом князь занялся управлением своими многочисленными заводами, был председателем Горного совета, участвовал в работе правительственных комиссий.

Однако теплые берега Средиземноморья властно манили, и он снова оказался в Италии, где в 1907 году купил огромную виллу в исторической части Рима, благодаря чему русский князь и вошел в историю. Вилла Торри была построена в 1730 году и занимала почти 34 гектара на холме напротив Ватикана, где во времена античности хоронили гладиаторов. По некоторым сведениям, именно там был штаб Джузеппе Гарибальди, когда он сражался за освобождение Италии. На вилле Торри князь Абамелек и поселился, энергично скупая в Италии картины древних мастеров, скульптуры, гобелены, мозаики и т. п. Его жилище превратилось в своего рода культурный центр, где он устраивал изысканные вечера классического балета, концерты, щедро покровительствовал русским художникам и скульпторам.

Абамелек-Лазарев и его предки были страстными коллекционерами драгоценных камней. В частности, именно Иван Лазарев, купил в Амстердаме знаменитый бриллиант «Дери-а-нур» («Море света»). Этот алмаз – один самых больших в мире – был найден в Индии и до огранки весил 400 каратов. Одно время он украшал трон Надир-шаха, потом был украден, несколько раз переходил из рук в руки. Лазарев продал уникальный бриллиант графу Орлову, а тот подарил его Екатерине II. За это императрица даровала Лазареву дворянство, а бриллиант, получивший название «Орлов», с тех пор украшает скипетр российских императоров и сейчас хранится в Алмазном фонде в Москве.

Семен Семенович был женат на дочери другого богача – Павла Демидова и княгини Елены Трубецкой – Марии Павловне Демидовой, унаследовавшей от родителей титул княгини Сан-Донато. Это была умная, красивая и блестяще образованная женщина, да к тому же еще и балерина. Именно для нее Абамелек-Лазарев отделал и перестроил некоторые здания, превратив их в роскошные салоны с люстрами из венецианского стекла мурано, колоннами из редчайших пород мрамора, украшенные картинами и скульптурами своей огромной коллекции.

Чету Абамелек связывала тесная дружба с Татьяной Сухотиной-Толстой, любимой дочерью Льва Николаевича. Князь был лично знаком с Толстым, часто бывал у него в Ясной Поляне. С приходом летней жары Абамелек вместе с женой переезжали из душного Рима на другую свою виллу Пратолино с тенистым парком близ Флоренции. В 1916 году князь скоропостижно скончался и был похоронен на Армянском Смоленском кладбище в Петербурге.

Согласно завещанию, после смерти жены вилла в Риме должна была перейти в собственность Российской академии художеств. Там должны были устроить пансион для художников и скульпторов. В документе особо отмечалось, что она должна носить название «Вилла Абамелек» (кстати, именно так она и называется на всех картах Рима и сегодня), «деревья и кусты не должны вырубаться, а предметы изобразительного искусства и древности не увозиться из виллы».

Однако итальянцы (вскоре на Апеннинах пришел к власти Муссолини) не признали завещание. С 1923 по 1941 гг. Народный комиссариат иностранных дел СССР безуспешно вел судебный процесс. Однако, когда фашизм рухнул, по решению военных властей Союзной контрольной комиссии на вилле Абамелек разместился клуб советских офицеров. Позднее она перешла в собственность СССР, завещание князя было признано действительным. Немалую роль тогда сыграл в этом лидер итальянских коммунистов Пальми-ро Тольятти, недолго занимавший пост министра юстиции.

Сразу после на вилле разместились дипломаты посольства СССР, были построено несколько жилых корпусов. Там проводятся приемы и расположена личная резиденция посла.

Однако, выполняя завещание князя, на вилле останавливаются художники, скульпторы, деятели искусства, приезжающие в столицу Италии. Живут они в специально оборудованном для этого «Домике Гарибальди». Недавно на территории виллы Абамелек был построен православный собор Святой Великомученицы Екатерины. Ватикан против этого не возражал, выдвинув только одно условие – чтобы крест на его куполе был не выше, чем крест на соборе Святого Петра, расположенного по соседству.

Увековечили память Абамелек-Лазарева представители армянской диаспоры в России. На собранные ими средства на вилле в Риме установлен памятник князю, который так много сделал для развития российско-итальянских отношений.

Лев Сукачев – итальянский генерал

В свое время был популярным фильм «Парень из нашего города» о советском танкисте, героически воевавшем в Испании. Таких «парней» из Петербурга, ставших знаменитыми за границей и сражавшихся там в составе иностранных армий, было немало. Однако только одному удалось сначала стать стражником в Сербии, потом полковником в Албании, а затем еще и итальянским генералом.

Звали этого «парня» Лев Павлович Сукачев. Родом из дворян Екатеринославской губернии, он окончил в Петрограде Тенишевское училище, затем училище кавалерийское и стал штаб-ротмистром уланского Литовского полка. В 1917-м был начальником команды в 1-м авиационном отряде. После Октябрьского переворота бежал на юг и в Гражданскую войну отважно воевал в Белой армии вплоть до ее эвакуации из Крыма. Покинув Россию, армия Врангеля оказалась сначала в Галлиполи. Оттуда Сукачев вместе со многими другими однополчанами перебрался в Сербию. Они тогда надеялись, что православные сербы, из-за которых Россия, кстати, и вступила в Первую мировую войну, помогут бесприютным эмигрантам. Однако бедная Сербия сделать могла немного, да и чем было там заняться бывшим офицерам, которые не владели никакой другой профессией? Сукачеву удалось устроиться в пограничную стражу. Но носил он мундир «стражника недолго – отряд сократили.

После долгих поисков работы бывшему офицеру удалось устроиться садовником в саду Женской медицинской академии Белграда. Но садовником бравый штабс-ротмистр оказался никудышным. Когда оказалось, что вместо тополей он посадил калину, Сукачева с позором уволили. Но тут ему улыбнулась фортуна. Когда опечаленный безденежьем и отсутствием работы Сукачев уныло пил ракию в одном из кафе Белграда, к нему неожиданно подошел его прежний знакомый – полковник Миклашевский и сделал странное предложение. Миклашевский служил в сербской армии, имея чин полковника. Дело в том, что во время Первой мировой войны он участвовал в операции, за которую русским офицерам награды выдавали сербы. Неожиданно для себя Миклашевский был награжден Карагеоргиевской звездой, но, как и многие в русской армии, не знал, что это – высшая у сербов награда, за которую положены большие привилегии. Поэтому, когда он очутился в Сербии, то, узнав, что русский эмигрант – кавалер Карагеоргиевской звезды, его приняли там с почетом и тут же присвоили чин полковника сербской армии. В это время у сербов были большие проблемы с соседней Албанией. В этой стране прочное гнездо свили коммунисты, которые при поддержке из СССР готовили по всей Европе «мировую революцию».

В Тирану под видом главы советской миссии прибыл член иностранного отдела ОГПУ Краковецкий. Он не скрывал, что его цель – установить коммунистический режим в Албании, сделать Тирану центром большевизма и оттуда начать распространять влияние и на другие балканские страны. Албанский король Ахмет-бей Зогу этого, разумеется, не хотел, опасались растущего советского влияния и соседние Сербия и Италия. Однако в нищей Албании у Ахмет-бея, который выдавал себя за потомка Александра Македонского, было мало собственных сил, чтобы успешно бороться со сторонниками коммунистов, и он решил пригласить наемников – русских белогвардейцев, живших на территории королевства сербов, хорватов и словенцев. Сербы охотно согласились ему помочь, и их спецслужбы вышли на полковника Миклашевского, предложив ему поучаствовать в общей борьбе против коммунистов в соседней Албании. Тот с энтузиазмом согласился.

Но где найти добровольцев? Недолго думая, Миклашевский отправился в кафе, где и встретил Сукачева. Тот тоже был рад принять участие в вооруженной борьбе против большевиков. Они вместе отправились по Белграду, вербуя наемников прямо на улицах. Благо бывших русских офицеров по их безупречной выправке было за версту видно, несмотря на гражданскую одежду. Вскоре приятели набрали отряд из 108 человек. Деньги были – албанский король дал Миклашевскому крупную сумму в наполеонах – золотых французских монетах. С декабря 1924 года отряд русских наемников сосредоточился в пограничном с Албанией городе Дебари. У авантюристов были восемь итальянских пулеметов «Фиат» и четыре устаревшие бронзовые пушки. С таким вооружением горстка смельчаков готовилась завоевывать Албанию. Первый бой с прокоммунистическими отрядами, общая численность которых достигала более тысячи солдат, произошел у города Пешкопея. Там на площади уже были установлены виселицы, чтобы казнить «этих русских наглецов». Однако отряд белых офицеров одержал сокрушительную победу. После этого албанская армия стала разваливаться и вскоре вообще разбежалась. Уже 22 декабря русский отряд без боя вошел в Тирану, встреченный с флагами и военным оркестром при всеобщем ликовании населения.

Краковецкий со своими приспешниками эвакуировался на корабле из местного порта Дураццо, «дурацкого» порта, как называли его белые. Агент ОГПУ настолько спешил, что не успел вовремя заплатить хозяину отеля в Тиране, в котором жил. Когда же тот потребовал плату и Краковецкий открыл один из множества своих сундуков, владелец гостиницы остолбенел: сундук был доверху набит банкнотами достоинством 1000 лир. Однако лиры не помогли, коммунисты в панике бежали из Албании. А в Тиране началось пышное празднование победы. Белые офицеры устроили по этому случаю грандиозную пьянку, которая продолжалась несколько дней. Сам Сукачев свое пребывание в Тиране так описал в своих воспоминаниях: «Довольно долго наш отряд ничем другим, кроме как пожинанием лавров победителей, не занимался. Расквартировали нас в большом доме, коридоры которого через несколько недель оказались настолько густо заставленными пустыми водочными бутылками, что пройти по ним было непростой задачей…». Приключения русского отряда в Албании вызвали гнев военного руководства белых в Западной Европе. Врангель рвал и метал, когда узнал, что его подчиненные напали на соседнюю с Югославией страну. Он опасался, что такие акции могут осложнить положение русских эмигрантов в Европе.

Однако Ахмет-бей Зогу, который вскоре стал президентом Албании, был доволен и долго не хотел отпускать русских, которые помогли ему утвердиться во власти. Русский отряд был распущен только в 1926 году, после того как король сформировал собственную армию. Однако и после этого Ахмет-бей предложил каждому его участнику пожизненную пенсию при условии, что русские останутся жить в Албании. Однако жизнь в Тиране оказалась невыносимо скучной, и белые офицеры стали постепенно разъезжаться. К апрелю 1939 года из бывших наемников в Тиране остались всего четыре человека, в том числе и сам Сукачев. Он получил чин майора албанской армии, командовал гвардейским полком. Когда в Албанию вторглись войска Муссолини, русские снова отличились. Сукачев со своим полком героически удерживал Тирану, дав возможность эвакуироваться королевской семье с малолетним наследником.

Итальянцы пришли от его действий в восторг и, вместо того чтобы посадить противника в тюрьму, предложили перейти к ним на службу. Недолго думая, Сукачев принял это предложение. А что было делать? В оккупированной Албании армия была распущена, и ему снова грозила безработица. В результате штабс-ротмистр из Петрограда прослужил в итальянской армии десять лет, став бригадным генералом – единственным в истории русским, получившим такой чин. В 1943 году он вместе со своей частью перешел на сторону союзников. Это позволило ему в 1949 году уехать в США. Сукачев счастливо избежал депортации в СССР, чем занимались рыскавшие после войны по всей Европе агенты НКВД. Умер выдающийся авантюрист в январе 1975 года за океаном, в Монтрее.

На Капри о Соловках

Сохранилось для истории и имя другого оказавшегося в Италии выходца из России – Бориса Ширяева, который до сих пор у нас мало кому известен. Когда будущий писатель сидел в первом советском концлагере на Соловках, другой заключенный – 84-летний профессор-серб Кривош-Неманич, занимавшийся магией и хиромантией, предсказал, что он умрет в Италии. Ширяев не поверил, однако ему удалось спастись, и свою книгу о советской каторге «Неугасимая лампада» он закончил на Капри. В ней он не только описал все ужасы зарождавшейся тогда в СССР организованной системы рабского истребительного труда, но и привел многочисленные примеры необыкновенной высоты духа, героизма и самопожертвования безвестных мучеников Соловков.

Ширяев вместе с другими узниками прибыл на Соловки на пароходе «Глеб Бокий», названный так по имени известного тогда чекиста. Новую партию осужденных встречал сам начальник лагеря свирепый «товарищ Ногтев». Он выстроил прибывших на берегу и заявил: «Вот, надо вам знать, что власть у нас здесь не советская, а соловецкая! Обо всех законах надо теперь позабыть. У нас свой закон…». Как действует это закон, товарищ Ногтев тут же и показал. Один за другим заключенные проходили мимо будки, в которой он сидел с карабином, хладнокровно убив несколько человек. «Он делал это, – вспоминает Ширяев, – не силу личной жестокости, он скорее был добродушен во хмелю. Но этими выстрелами он сразу стремился нагнать страх на новоприбывших, внедрить в них сознание полной бесправности, безвыходности, пресечь в корне возможности попытки протеста».

Однажды на Соловки доставили старую баронессу, «с известной всей Россией фамилией», служившей при дворе фрейлиной «трех императриц». Ее специально поместили в барак, в котором жили проститутки, уголовницы, бывшие содержательницы притонов, торговки кокаином. Там баронесса была встречена не «в штыки», а даже еще более жестоко и враждебно. «Стимулом к травле было ее прошлое. Женщины не умеют подавлять в себе, взнуздывать это чувство и всецело поддаются ему. Слабая хилая старуха была ненавистна не сама по себе в ее настоящем, а как носительница той иллюзии, которая чаровала и влекла к себе мечты ее ненавистниц.

Прошлое, элегантное, утонченное, ярко проступало в каждом движении старой фрейлины, в каждом звук ее голоса. Она оставалась аристократкой в лучшем, истинном значении этого слова, на Соловецком женбараке, в смраде матерной ругани, в хаосе потасовок она была тою же, какой ее видели во дворце. Она не чуждалось, не ограничивала себя от окружающих, не проявляя и тени того высокомерия, которым грешит ложный аристократизм».

Тотчас по прибытии баронесса была, конечно, назначена «на кирпичики» – тяжелейшую работу по тасканию кирпичей, которую редко кто выдерживал более двух-трех месяцев. «Баронесса! Фрейлина! Это тебе не за царицей хвост таскать!» – ликовали уголовницы. Они не спускали с нее глаз и жадно ждали вопля, жалобы, слез бессилия, но этого им не пришлось увидеть. Самообладание, внутренняя дисциплина, выношенная в течение всей жизни, спасла баронессу от унижения. Не показывая своей усталости, она доработала до конца, а вечером, как всегда долго молилась, стоя на коленях перед маленьким образком». То же повторялось и в последующие дни. Баронесса спокойно и мерно носила сырые кирпичи, вернувшись в барак, тщательно чистила свое платье, молча съедала миску тресковой баланды, молилась и ложилась спать на свой аккуратно прибранный топчан. Она не чуждалась никого и со всеми разговаривала совершенно одинаковым тоном. Она делала и говорила «что надо», так, как делала это всю жизнь.

Нарастающее духовное влияние баронессы чувствовалось в бараке все сильней. Проститутки и воровки начали относиться к ней с явным уважением. В ее присутствии стали сдерживаться, переставали материться. «Это великое таинство пробуждения Человека совершалось без насилия и громких слов», – отмечает Ширяев. Когда пришла пора выбирать кандидата на «блатную» должность – уборщицы барака, то уголовницы единогласно выбрали баронессу. Это было большой «милостью» к ней. Работа считалась легкой, за место уборщицы жестоко боролись. Во время страшной эпидемии сыпняка, срочно понадобились санитарки в барак к умирающим. Туда, на верную смерть, посылали на добровольной основе, но никто из заключенных сам идти не хотел.

– Так никто не хочет помочь умирающим? – спросила начальница санчасти.

– Я хочу, – тихо ответила баронесса. И тут же за ней записалось еще несколько женщин.

Работа в сыпнотифозном бараке была страшной. Больные лежали вповалку на полу и сестры руками выгребали из-под них пропитанные нечистотами стружки. Но баронесса работала днем и ночью, так же мерно и спокойно, как носила кирпичи и мыла пол женбарака. Но час пробил, и на руках и шее баронессы появилась зловещая сыпь.

– Баронесса, идите и ложитесь в особой палате… Разве вы сами не видите? – сказала начальница.

– К чему? – спокойно ответила та. – Вы же знаете, что в мои годы от тифа не выздоравливают. Господь призывает меня к себе, но два-три дня я еще могу служить ему. Надзирательница не выдержала, обняла и поцеловала умирающую…

Убежать с Соловков было невозможно. У чекистов имелись быстроходные катера и даже самолет. Однако несколько морских офицеров все же решились на побег. Душой заговора был князь Шаховской, более известный на Соловках под фамилией Круглов. Им помог случай. Талантливый морской инженер Стрижевский сконструировал для морских прогулок начальника лагеря глиссер-моторный катер с воздушным винтом (кстати, первый в мире!), развивавший скорость вдвое большую, чем катера обычного типа, которые были у чекистов береговой охраны.

Но оставался самолет. Он хранился в ангаре, который охранялся и днем и ночью. Уход за самолетом вел некто Силин. О нем было мало, что известно. Говорили, что в прошлом он был знаменитым морским летчиком, носившим другую фамилию. Он и взял на себя главную роль в осуществлении побега, пообещав вывести самолет из строя. «Это не был риск, – пишет Ширяев, – это было осознанное обречение себя на гибель. Сам он бежать не мог, потому что находился под постоянным наблюдением. На сохранение жизни у него не было ни единого шанса. Он шел на неотвратимую смерть. Но он пошел».

Отважные беглецы вышли в море ночью. Часового при катере оглушили и связали. Их отсутствие было обнаружено только на утренней поверке. Беглецы могли уйти за ночь на 250–300 километров. «Самолет!» Мотор его был разобран для генеральной чистки. Некоторые его части оказались негодными. Силин был расстрелян, но никого не назвал на допросах. Он «положил живот свой за други своя» и совершил этот подвиг, следуя славной традиции Русского императорского флота. Он был верен ей до конца.

«Однажды, – пишет Ширяев в заключение своей книги, – глухой безлунной ночью я возвращался пешком из отдаленной командировки». Дорога шла лесом, и он сбился с тропинки. Вдруг в темноте мелькнул отблеск какого-то луча. Подойдя вплотную, автор понял, что свет идет из крохотного оконца землянки. Заглянув в него, он увидел стоящего на коленях возле раскрытого гроба отшельника. Горела лампадка, и бледные отблески ее света падали на темный лик древней иконы… До рассвета пораженный заключенный стоял у окна, не в силах войти. «Я думал, – пишет он, – нет… верил, знал, что пока светит бледное пламя Неугасимой, жив и дух Руси – многогрешной, заблудшейся, смрадной, кровавой… кровью омытой, крещенной ею, покаянной, прощенной и грядущей к воскресению…».

Судьба самого Ширяева и до Соловков и после них была необыкновенной. Он родился в Москве в 1889 году. По окончании Московского университета он посвятил себя педагогической деятельности, вскоре прерванной революцией. Два раза Ширяев был приговорен к смертной казни: в 1918 году за попытку перехода границы; тогда ему удалось бежать за несколько часов до исполнения приговора, во второй раз он был приговорен к смертной казни в Москве в 1922 году, но смертная казнь была заменена ему десятью годами концлагеря на Соловках, позже срок заключения был сокращен. По отбытии наказания Ширяев был отправлен в ссылку в Среднюю Азию, в 1930 году он очутился в Ставрополе и до нападения Германии на СССР жил в разных городах Северного Кавказа; урывками ему удавалось возвращаться к преподавательской деятельности и читать лекции в провинциальных высших учебных заведениях. Вскоре после оккупации Северного Кавказа немцами Ширяев оказался в лагере в Германии, а в начале 1945 года судьба забросила его в Италию, где он и написал свою потрясающую книгу о Соловках.

Написал он и книгу о своей жизни в Италии – «Ди Пи в Италии», так называли «перемещенных лиц», которые оказались в Европе после разгрома гитлеровского Рейха. Там ему пришлось помыкаться, торгуя на рынке самодельными куклами, и с трудом спастись от рыскавших по стране офицеров НКВД, которые занимались депортацией советских граждан в СССР, где Ширяева, конечно же, ждал неминуемый расстрел. Но ему удалось спастись, и умер он действительно, как ему предсказали на Соловках, в Италии.

Мережковский и Муссолини

Этот, почти забытый у нас сегодня писатель, который умер в эмиграции в Париже, в начале прошлого века был необыкновенно популярен не только в России, но и в Европе. Достаточно сказать, что его десять раз выдвигали на Нобелевскую премию по литературе (правда, вместо него от России ее получил Иван Бунин). Он был, пожалуй, единственным русским, который водил тесную дружбу с итальянским диктатором Муссолини и даже некоторые время жил в Риме на его пенсион.

Литературный салон Дмитрия Мережковского и его жены, не менее знаменитой поэтессы Зинаиды Гиппиус был в Петербурге перед революцией настоящим центром литературной жизни России. А сам Мережковский вошёл в историю как один из основателей русского символизма, основоположник нового для русской литературы жанра историософского романа.

С восторгом встретив Февральскую революцию, Мережковский затем с ненавистью отнесся к перевороту большевиков. Он истолковал происшедшее как воцарение «народа-Зверя», смертельно опасного для всей мировой цивилизации, торжество «надмирного зла». Впрочем, все это он предсказал в своей пророческой статье «Грядущий хам», которую опубликовал еще до революции. В 1919 году вместе с Гиппиус Мережковский бежал за границу, обосновавшись в Париже, где у него ранее была куплена квартира.

В эмиграции писатель продолжил литературную и общественную деятельность. Он считал, что «русский вопрос»– это вопрос всемирный и спасение России от большевизма – основная задача и смысл западной цивилизации. А когда в Италии к власти пришел Муссолини, а в Германии – Гитлер, то Мережковский не скрывал к ним своих симпатий, полагая, что именно они спасут Европу от угрозы распространения коммунизма.

Летом 1941 года, вскоре после нападения Германии на СССР, Мережковский выступил в Париже по немецкому радио и произнес речь «Большевизм и человечество». В ней он говорил о «подвиге, взятом на себя Германией в Святом Крестовом походе против большевизма». Писатель сравнил Гитлера с Жанной д’Арк, призванной «спасти мир от власти дьявола».

Большевизм, говорил Мережковский, никогда не изменит своей природы, как многоугольник никогда не станет кругом, хотя можно увеличить до бесконечности число его сторон… Основная причина этой неизменности большевизма заключается в том, что он никогда не был национальным, это всегда было интернациональное явление; с первого дня его возникновения Россия, подобно любой стране, была и остается для большевизма средством для достижения конечной цели – захвата мирового владычества.

«Он ощущал себя предтечей грядущего Царства Духа и его главным идеологом… Диктаторы, как Жанна д’Арк, должны были исполнять свою миссию, а Мережковский – давать директивы. Наивно? Конечно, наивно, но в метафизическом плане, где пребывал Мережковский, «наивное» становится мудрым, а «абсурдное» – самым главным и важным; так верил Мережковский», – вспоминал его коллега по эмиграции Ю. Терапиано.

Однако взгляды Гиппиус и Мережковского в отношении к фюреру расходились. Если для Гиппиус Гитлер, как вспоминала Н. Берберова, всегда был «идиотом с мышь под носом», то Мережковский считал его удачным «орудием» в борьбе против «царства Антихриста», каковым он считал большевизм.

Узнав о выступлении Мережковского по немецкому радио, Гиппиус не на шутку перепугалась. Первой её реакцией стали слова: «Это конец». В кругах русской эмиграции во Франции их подвергли остракизму, обвинив в «сотрудничестве с Гитлером». Хотя на самом деле это «сотрудничество» заключалось лишь в одной этой радиоречи. Но и этого Мережковскому не простили.

Позднее вести о зверствах гитлеровских войск в России заставили Мережковского усомниться в своем выборе. Незадолго до смерти он, по свидетельству близкого к кругу Гиппиус поэта В.А. Мамченко, осуждал Гитлера.

Но вот с фашистским режимом Муссолини Мережковский действительно сотрудничал активно. Мало того этот русский писатель искренне восхищался дуче. Во Франции в 30-х годах к власти пришли социалисты, и Мережковский вместе с Гиппиус опасались, что к ней могут прорваться коммунисты и потому они подумывали обосноваться в Италии. Кроме этого писатель задумал книгу о Данте и обратился к дуче за помощью. Это его не просто подобострастное, а попросту льстивое письмо к итальянскому диктатору сохранилось.

«Дуче, – писал Мережковский, – я полностью отдаю себе отчет, что словами не выразить благодарность за то счастье, которым Вы меня одарили, пригласив в Италию; эту благодарность я должен выразить действием, творческой работой, своей книгой о Данте… Между Вами и Данте есть изначальная гармония. Ваши два существа обладают первичной и безграничной гениальностью. Ваш союз в вечности предначертан. Муссолини в размышлении, в рассуждении – это Данте; Данте в действии – это Муссолини…»

В ответ итальянский диктатор, который тогда охотно демонстрировал свое покровительство людям искусства, милостливо принял русского писателя. Первая их встреча состоялась 4 декабря 1934 года? которую Мережковский описал потом в своем мемуаре «Встреча с Муссолини».

«Но это первое впечатление от Муссолини, – начало нездешнего ужаса перед Духом Земли, – было у меня только мгновенным и сменилось удивлением…, – захлебываясь от восторга, писал Мережковский. – Первое: он прост, как все первозданное, – земля, вода, воздух, огонь, как жизнь и смерть. Второе удивление, большее: он добр и хочет сделать добро всем, кто в этом нуждается, а тому, кто с ним сейчас, – больше всех. Он для меня близкий и родной, как на далекой чужбине, после долгой разлуки, нечаянно встреченный и узнанный, – брат…»

В результате «узнанный брат» дал писателю денег и Мережковский смог на «стипендию» фашистского правительства прожить в Италии три года, создавая свою книгу о Данте. Известно, что в ходе этих личных встреч с дуче, которых было несколько, Мережковский убеждал Муссолини в необходимости начать «священную войну» с Советской Россией.

Однако в мае 1937 года, завершив «Данте», Мережковский уже в октябре говорил о том, что разочарован в Муссолини, называя его «политиком-материалистом» и «пошляком». По словам его биографов, некоторое время писатель безуспешно пытался связаться с диктатором Испании, генералом Франко. Эта страна стала казаться ему возможным убежищем от «коммунистической экспансии» в Европу.

Последние месяцы своей жизни Мережковский не переставал писать. Читал лекции о Леонардо да Винчи и Паскале, пытался прочесть доклад о Наполеоне, но он был запрещён властями. К июню 1941 года у Мережковских кончились деньги. В сентябре, одолжив деньги у знакомых, супруги вернулись в свою скромную парижскую квартиру.

Мережковский скоропостижно скончался в декабре 1941 года. Похоронили писателя на русском кладбище Сент-Женевьев-де-Буа, где покоятся многие другие эмигранты. Присутствовало всего лишь несколько человек, а могильный памятник бывшему почитателю дуче был поставлен на подаяние французских издателей…

Пиния на ветру

Мы здесь назвали всего несколько имен выходцев из России, который волею судеб оказались связанными с Италией. Конечно, на самом деле их было куда больше и, когда о них говорят, то обычно упоминают о жившем на Капри Горьком и приезжавшим к нему туда Ленине. Но это – всем известные факты, а я постарался рассказать лишь о тех, драмтические судьбы которых у нас не так известны.

«Каждого, кто начинает изучать Италию, – пишсал публицист Луиджи Бардзини, – поражает абсурдный на первый взгляд разрыв, который существует между тем огромным вкладом, который внесли итальянцы в мировую историю и культуру, и драматической судьбой их страны». Итальянским языком пользуются музыканты всего мира, итальянские архитекторы построили Зимний дворец в Ленинграде, московский Кремль и Капитолий в Вашингтоне. Итальянцы открыли Америку для американцев, научили англичан поэтическому искусству и юриспруденции, французов – кулинарному мастерству, а немцев – военному искусству. Пистолет был изобретен в итальянском городе Пистойя, а фаянс – в городе Фаэнца, даже знаменитую голубую ткань, из которой американцы наловчились делать джинсы, впервые начали ткать в итальянском городе Генуя (по-итальянски Дженова). А итальянские скульпторы, художники, музыканты, ученые! Италия, пожалуй, единственная страна в мире, где даже на денежных купюрах (до введения евро) были изображены не короли и президенты, а гении искусства – Леонардо да Винчи, Микеланджело, Рафаэль.

Однако эта страна сурово обходилась со своими гениями. Джордано Бруно и Савонарола были сожжены на кострах, Макиавелли бросили в застенок и пытали, Томмазо Кампанелла провел большую часть жизни в тюрьме, над Галилео Галилеем устроили позорное судилище, а за национальным героем Гарибальди учредили полицейскую слежку. В более поздние времена знаменитый дирижер Артуро Тосканини и великий физик Энрико Ферми были вынуждены покинуть «солнечную Италию».

Сейчас знаменитых людей уже не бросают в тюрьмы и не жгут на кострах. Но выдающийся политический деятель Альдо Моро был похищен и убит террористами, поэта и кинорежиссера Пьера Паоло Пазолини до смерти забили палками на окраине Рима, самолет Энрико Маттеи, который пытался сделать Италию незаивисимой в энергетике, взорвал, а мужественного борца с мафией, писателя Пио Ла Торре убийцы-мафиози изрешетили пулями. Подводя итоги тому, что я рассказал об Италии в этой книге, я пытаюсь сложить пирамиду из своих впечатлений и из впечатлений об Италии других людей, но пирамида эта не складывается, а постоянно распадается на отдельные фрагменты. Пытаюсь и вижу, что это очень трудная задача. Трудная потому, что из пестрой мозаики событий, фактов и образов никак не вырисовывается целостная и стройная картина.

Внутри одной страны существуют как бы две Италии: с одной стороны, колыбель европейской цивилизации, земля науки и культуры, а с другой – несчастная страна, на которую постоянно обрушиваются всевозможные беды. Страна, населенная на диво талантливыми и трудолюбивыми людьми, но которую продолжают раздирать острые противоречия.

Как соединить в одно целое представление о народе, который сумел создать величайшую культуру и в то же время на земле которого родился фашизм? Как представить себе рядом волшебную улыбку Джульетты Мазини в гениальном фильме Феллини «Ночи Кабирии» и искаженное злобой лицо террориста из «Красных бригад», для которого убийство стало профессией? Самые богатые в мире музеи и жуткие трущобы Неаполя? Самых талантливых в мире музыкантов, певцов, архитекторов и безжалостных мафиози?

Это нагромождение противоречий заставило многих прийти к выводу, что традиционного образа этой страны нет. «Единого образа Италии нет, – писала Элена Кроче, дочь знаменитого философа Бенедетто Кроче, – а есть радужное попурри из впечатлений, энтузиазмов, коллективных разочарований путешественников и туристов. А образа Италии, который был бы приемлем для всех, нет и никогда не было». Сегодняшние ее жители – не только далекие потомки древнеримских легионеров, наследники великой культуры Возрождения. Они пережили долгий и трагический период раздробленности и запустения Италии, столетия господства чужеземных завоевателей. Перенесли диктатуру Муссолини, сражались против фашизма в партизанских отрядах, а потом прошли через иллюзии «экономического чуда» послевоенных лет, которое обернулось для страны новыми бедами. Достижения технического прогресса не принесли жителям Апеннин ни «социального мира», ни счастья. «Нет мира под оливами» – так назывался в свое время один из фильмов неореалистов. Но нет мира под оливами и под пиниями и сегодня.

Испарилась и наивная надежда на помощь «большого американского брата» – США, которые в послевоенные годы завалили изголодавшуюся страну дешевой пшеницей, соевыми бобами и консервированным молоком. «Щедрая помощь» по «плану Маршалла» вылилась в политическую зависимость, экономическую кабалу, опасные для страны военные соглашения.

Нерешенные проблемы прошлого ведут к появлению сегодня новых, еще более сложных проблем. Как найти работу для миллионов безработных? Как найти жилье для бездомных? Как избавиться от засилья военщины НАТО и от диктата Брюсселя, который навязывает сегодня Европе новые уродливые «ценности»? Как излечить страшную язву терроризма и мафии? Все задают эти вопросы, но никто не знает, как на них ответить.

Один из фотоальбомов знаменитой киноактрисы Джины Лоллобриджиды, которая неожиданно увлеклась фотографией, называется «Моя Италия». Каждый, кто пишет об этой стране или пытается «нарисовать» ее образ при помощи фотоаппарата или кинокамеры, создает «свою Италию». Конечно, здесь я не смог написать обо всех сторонах жизни этой удивительной страны, да это, наверное, и невозможно. Даже сейчас, когда уже пора ставить точку, я чувствую, что можно было бы начать все сначала и написать об Италии еще одну книгу. Но тогда ее пришлось бы назвать по-другому. А название моей книги – «Пиния на ветру»…

* * *

…Мы уезжали из Рима в январе. Последний день перед отъездом прошел в суете сборов. Как всегда в таких случаях, в самый последний момент выяснилось, что, для того чтобы уложить все чемоданы и упаковать все коробки, необходимо куда больше времени, чем думали раньше, что еще не для всех родственников и друзей куплены подарки и необходимо срочно бежать в магазины и т. д. и т. п. Словом, обычная история, хорошо знакомая каждому, кому приходилось часто переезжать с места на место всей семьей.

Наконец, все подарки куплены, все чемоданы уложены, и все коробки аккуратно перевязаны бечевкой. Без сил мы опустились на диван и посмотрели на часы: уже одиннадцать вечера! А ведь мы еще не успели попрощаться с Римом. Впрочем, стоит ли ехать смотреть в темноте все то, что уже перевидано не один десяток раз? Но уехать из Италии и не бросить на прощание монетку в фонтан Треви? Нет, это невозможно! Наверное, еще никто не нарушил эту традицию.

По пустым улицам мы необычно быстро доехали до центра. Поднялись на Капитолийский холм, где, ярко освещенный прожекторами, неподвижно сидел на позеленевшем от плесени бронзовом коне император Марк Аврелий. За его спиной на фасаде муниципалитета безжизненно свисали с флагштоков бордовые с желтым муниципальные флаги. Молча дремала на высокой колонне бронзовая «лупа», волчица – символ Рима – с примостившимися под ее брюхом крохотными фигурками Ромула и Рема.

Миновав площадь, спустились в узкий переулок и подошли к древнему фонтану в стене. На мраморной табличке полустертая надпись: «Аква потабиле» (питьевая вода). Таких фонтанчиков сотни в Риме. В сырой зимний вечер вряд ли кому придет в голову остановиться здесь, чтобы утолить жажду, но из медной трубки по-прежнему, как и сто и двести лет назад, слабо пульсируя, стекает тоненькая струйка ключевой воды. Мы напились этой воды, вспоминая жаркий летний день, когда впервые пришли сюда с крохотным Петруччо на руках. А теперь он, семилетний малыш, сам стоял на крепких ножках и озорно брызгал на нас водой фонтана, из которого мог пить еще Микеланджело…

От Капитолийского холма мы поехали на площадь Навону. Вечерняя жизнь там уже затухала. Художники, готовые за пять тысяч лир в течение пяти минут набросать портрет туриста, сворачивали свои мольберты, продавцы картин торопливо укладывали в коробки разноцветные полотна. Разбрелись по домам стайки длинноволосых юношей, просиживающих днем джинсы на ступеньках мраморных дворцов. Только в соседнем переулке все еще упорно сидел за низким столиком под широким зонтом освещенный призрачным светом свечи в синем стакане «великий маг и астролог» – уличная гадалка. «Всего за три тысячи лир предсказание судьбы, прошлого, настоящего и будущего». Но желающих узнать свою судьбу не находилось.

Три тысячи лир можно потратить более рационально. Например, зайти в расположенное неподалеку знаменитое кафе «Сант-Эустакио» и выпить чашечку ароматного капуччино. Нигде в мире не делают такого капуччино, как в Риме, но нигде в итальянской столице его не готовят так вкусно, как в кафе «Сант-Эустакио». Однако времени мало – надо спешить к фонтану Треви.

На крохотной площади перед фонтаном Треви тоже было пусто. Последний извозчик на черном фаэтоне с красными колесами взглянул в нашу сторону с надеждой, но, обнаружив, что мы не проявляем к нему никакого интереса, с досадой крякнул, поднял кожаный верх – начал моросить мелкий дождь – и медленно укатил в сторону Трастевере.

Фонтан Треви – это не фонтан даже, а целый архитектурный комплекс. Вода в него поступает по подземному водопроводу длиной в 20 километров, проложенному полководцем Агриппой еще в 19 году н. э., через три отверстия (ин тривио). Отсюда и произошло название – «Треви». Поначалу фонтан ничем не отличался от других римских источников, но во времена правления пап Клемента XII и Клемента XIII его щедро украсили мраморными статуями и барельефами. Получилось нечто величественное и роскошное.

Фонтан примыкает к фасаду не менее знаменитого палаццо Поли, где в первой половине позапрошлого века находился литературно-художественный салон русской княгини Зинаиды Волконской, имя которой увековечено в стихах Пушкина, Баратынского и Веневитинова. В нем собирались проживавшие по соседству стипендиаты Российской академии художеств, писатели, музыканты. Здесь звучала русская речь, декламировались стихи русских поэтов, исполнялись новые произведения русских композиторов. Н. В. Гоголь читал здесь «Ревизора» еще до постановки его на сцене. У фонтана Треви, в самом центре древнего Рима, возник и ярким пламенем вспыхнул очаг русской культуры на итальянской земле.

Днем на площади перед фонтаном шумно. Гудит разноязыкий говор сотен иностранных туристов, громко расхваливают свой товар продавцы сувениров, поставившие свои складные столики прямо на ступеньки фонтана, кричат извозчики, предлагая тем, у кого тугой кошелек, прокатиться по «вечному городу». К гулу голосов присоединяется глухой шум водяных струй, падающих с плеч мраморных статуй в широкую чашу фонтана.

Словом, площадь перед фонтаном напоминает базар. Сюда стремятся попасть не только для того, чтобы бросить в воду прощальную монетку. Многим запомнилась сцена из знаменитого фильма Феллини «Сладкая жизнь», когда в фонтане непринужденно купается известная кинодива Анита Экберг. Для наводняющих Рим туристок из-за океана стало «хорошим тоном» не искупаться, конечно (днем возле мраморной чаши дежурит полицейский), а хотя бы помочить в фонтане руку, как бы прикоснувшись тем самым к соблазнительной римской «сладкой жизни».

Зимой, да еще поздно вечером, здесь царит непривычная тишина. Фонтан выключен, и, лишенные ореола из пены и брызг, мраморный Нептун и тритоны под лучами прожекторов кажутся голыми. В желтом электрическом свете и вода в фонтане не голубая, а какая-то желтая, мутная. По непривычно спокойной поверхности медленно кружат хороводы консервных банок, бутылок из-под кока-колы, пустых коробок из-под сигарет.

Согласно традиции, надо подойти к мраморной чаше бассейна, повернуться к ней спиной и бросить в воду монетку, загадав снова вернуться в Рим или какое-нибудь другое желание. Мы тоже подходим к фонтану, поворачиваемся к нему спиной и достаем 50-лировые монетки. Светлые кружочки, сверкнув в воздухе, со звонким чмоканьем шлепаются в воду. Распоряжением муниципалитета брошенные в фонтан монеты становятся «собственностью города» и должны использоваться для реставрации его памятников. Сумма немалая: только за один день, согласно подсчетам, в воду мраморного бассейна швыряют монеты на сумму около 200 долларов.

Однако муниципалитету эти деньги не достаются. Их выуживают по ночам воришки, которые используют монеты конечно же не для «реставрации памятников». Об этом знают многие, и все равно бросают в воду фонтана Треви металлические кружочки. Слишком велико желание когда-нибудь снова вернуться в великий город на берегах Тибра…

Мы внимательно следим за тем, как светлые кружочки, неслышно колыхаясь, опускаются все глубже и глубже, а потом плавно ложатся на металлический ковер из монет всех стран и народов, устилающий дно мраморной чаши. Долго стоим и смотрим на пустую площадь, на молчаливые стены домов с темными глазницами окон – их жители уже легли спать, на застывшие под лучами неестественно яркого электрического света мраморные фигуры. И тут я неожиданно почувствовал, как грусть холодной иглой вдруг вонзилась и все глубже проникает в сердце. Каждый отъезд – повод для печали. Но это была особая грусть.

«Когда приблизился мой отъезд из Рима, – писал Гёте, – я стал испытывать особенного рода горе. Когда без всякой надежды на возвращение приходится расставаться со столицей мира, гражданином которой удалось быть на некоторое время, тогда в душе поднимается чувство, не находящее слов для выражения. Никто не может понять его, если не испытал сам».

Мы собирались объехать еще и другие достопримечательности столицы, но теперь делать это почему-то расхотелось. Дождь стал накрапывать сильнее, захотелось поскорее домой. Пешком мы вернулись по пустым улицам к машине и поехали на квартиру.

Утром мы проснулись рано, быстро оделись, позавтракали. Вещи были давно уложены. Пришла пора ехать на вокзал. Теперь, уже по русской традиции, мы сели на диван и помолчали.

В рамке окна на фоне бледно-голубого неба четко рисовался изящный силуэт пинии. «Краса южных дерев римская пинна»… Каждое утро, вставая, мы видели за стеклом твою густую крону, твой стройный и тонкий ствол. Уже много десятилетий стоишь ты на этом месте и еще долго будешь стоять, уже после того как нас здесь не будет. Будут идти ледяные зимние дожди, дуть жаркий сирокко, а ты будешь стоять и стоять. Пиния на ветру. Ты будешь жить, как живет Италия, несмотря на крутые повороты истории, несмотря на все драмы и трагедии ее нелегкой судьбы.

На улице нетерпеливо прогудел клаксон автомобиля. Мы торопливо поднялись. Пора ехать…

На вокзале царила привычная суета: оглушительно кричали продавцы прохладительных напитков, с южных поездов шли толпы смуглых людей с чемоданами, багровея от натуги, носильщики толкали тяжелые тележки с вещами, а из лавки, где продавали транзисторы, гремела модная мелодия: «Чао, чао, маре!» (маре – «море» по-итальянски).

«Чао» в Италии говорят и при встрече, и при расставании. Но нам уже надо было говорить: прощай! Прощай, Италия!

Мы сели в поезд. Вагон качнулся и двинулся вперед. Сначала медленно, а потом все быстрее и быстрее. «Чао, чао, Италия!» – дробно выстукивали колеса прощальную, всегда немного грустную мелодию расставания…

2. Афинский корреспондент

«Да зачем тебе в Афины?»

Сразу признаюсь, что работа в Москве после семи лет в Риме была отнюдь не подарком. В те времена, – напомним молодым, – чтобы купить в столице для семьи, например, мясо, надо было вставать в 6 утра и занимать очередь в магазин, чтобы когда его завезут, и тебе достался заветный кусок. А «палку» хорошей колбасы или банку растворимого кофе можно было получить только в профсоюзных праздничных наборах на работе.

Я не говорю о других бытовых трудностях жизни в то время обычных советских людей. Конечно, работать в капиталистической Италии, получать зарплату в лирах, пользоваться квартирой, оплаченной государством, иметь служебную машину – это был совсем другой уровень жизни, чем у любого журналиста в Москве.

Но главное все-таки главное было другое. В Москве, в ТАССе, корреспондент-международник уже не работает, как пишущий журналист. Меня, например, сначала посадили на Главный выпуск, где я занимался тем, чем, наверное, сегодня уже никто не занимается: «выпускал» в свет информацию, которую присылали из других стран мои коллеги. Другими словами, это была как бы одна из ступеней советской цензуры. Присланная из-за границы информация сначала обрабатывалась в территориальной редакции (редакции стран Востока, американской, африканской редакциях и т. д.), а оттуда поступала на Главный выпуск. Отработанная и «очищенная» для читателей от всего, что ему не следовало знать, она «выпускалась» потом в советские газеты и на Гостелерадио. Выпускающий ставил под ней свои служебные инициалы, давая дорогу новости в свет.

Однако на деле никакой цензуры фактически не было. Во всех советских корреспондентах в те времена и без того сидел своего рода «внутренний цензор» и никто бы не прислал «на печать» того, что не следовало. Выпускающему надо было попросту исправлять у корреспондентов грамматические ошибки и выправлять некоторые стилистические глупости. Чего греха таить, были среди наших корреспондентов и такие, кто в школе, наверное, выше «тройки» за сочинение никогда не получал. Правда, на самом деле их работа за границей состояла вовсе не в том, чтобы хорошо писать.

Итак, если выпускающий выпустил информацию «на печать» – в газеты, на радио и телевидение, то там информация ТАСС была уже истиной в последней инстанции. Советские СМИ могли использовать только тассовскую информацию, а не то, что сообщали наши иностранные коллеги из английского Рейтера, французского АФП или американского АП. Иногда к нам на Выпуск звонили с телевидения: «У нас есть «картинка» из Франции о таком-то событии. Когда вы передадите текст?» Без «тассовки» ни один сюжет не мог быть показан даже по телевидению.

Такие газеты, как «Правда» или «Известия» имели за рубежом собственных корреспондентов и основные события они освещали их силами, но все остальное о заграничной жизни даже они могли брать только из ТАСС.

Система была отлажена и работа катилась, как по маслу. Однако иногда происходило страшное: стоявшая у нас на столе эбонитовая «вертушка» с металлическим гербом СССР – аппарат правительственной связи – начинала вдруг верещать. Все с тревогой переглядывались и дежурный выпускающий тут же судорожно хватал трубку.

Чаще всего, на другом конце провода оказывался Леонид Замятин, который уже переместился с поста Генерального директора ТАСС в ЦК. Не поздоровавшись и не спросив, кто с ним разговаривает (такой был у него стиль отношений с подчиненными), он с места в карьер начинал давать «ценные указания». На нашем жаргоне это называлось «надиктовка». Хаотично и сумбурно Замятин говорил, как надо передать для печати то или иное важное, на его взгляд, зарубежное событие. Выпускающий лихорадочно записывал. Присоединить к телефону микрофон и записать указания завотделом ЦК на магнитофон было никак нельзя. Микрофон!? К кремлевской вертушке!? Такое было строжайше запрещено.

Как были тогда запрещены в ТАССе копировальные машины. Чтобы снять копию, надо было получать у начальства специальное разрешение. Не дай Бог, кто-нибудь начнет размножать антисоветские листовки! Враги в те времена мерещились повсюду.

Словом, записав кое-как «надиктовку» Замятина, озабоченный выпускающий мчался на шестой этаж к дежурному заместителю генерального директора. Там общими усилиями начинали расшифровывать абракадабру, которую наговорил завотделом ЦК. После того, как получалось нечто более или менее вразумительное, дежурный замгендира глубоко вздыхал и брал в руки вертушку. Для того чтобы позвонить тому же Замятину и снова согласовать с ним его же отредактированный текст.

Увы, именно так творились некоторые перлы информационной политики ТАССа тогдашнего времени. Такие, например, как знаменитое сообщение о том, когда сбитый советской ракетой южнокорейский пассажирский самолет (о чем уже знал весь мир), был объявлен ТАССом «улетевшим в сторону моря». Фабриковались подобные позорные шедевры информационной глупости лично Замятиным или его заместителем, выходцем из Сочи Виталием Игнатенко, который потом переместился в кресло генерального директора нашего агентства.

Впрочем, разумеется, ни тот, ни другой вовсе не были глупыми людьми. Наоборот. Просто «время было такое», как теперь говорят они сами, объясняя свои действия в те годы. Вчера демократов давил, а сегодня, когда те оказались у власти, сам вдруг стал ярым демократом.

Ну, а ты? Ты сам-то, что делал, сидя в те времена на Главном выпуске? – так и слышится язвительный голос иного читателя.

Да, – признаюсь, – я тоже, как и другие, был винтиком огромной информационной машины.

Но все-таки разница есть. Как всегда есть разница между теми, кто разрабатывает и отдает приказы и теми, кто их выполняет. Как и в армии. Если генерал посылает солдат не в ту сторону, то кто виноват? Солдат, который выполняет приказ и не знает общей стратегии, или генерал, который отдает этот заведомо неверный приказ?

Но главное все-таки не это. Дело в том, что в те годы мы – и я тоже! – искренне верили в то, что делали. В то, что наша страна, «великий и могучий» СССР, и в самом деле является оплотом мира во всем мире, что только у нас все делается для блага человека и во имя человека, что только у нас трудящиеся по настоящему счастливы и свободны.

Помню, когда я был студентом, то часто во время каникул работал переводчиком с итальянскими туристами. То время было бумом туризма из Италии, где коммунисты уже вплотную подошли к тому, чтобы войти в правительство. Они толпами ехали в СССР, чтобы на месте воочию убедиться в том, что им надо срочно строить у себя такое же «справедливое общество».

Я работал с ними – а ездили к нам тогда, по преимуществу, делегации рабочих-коммунистов – и совершенно искренне убеждал «итальянских товарищей», что именно в СССР и создается самое справедливое общество в мире. И вот что удивительно: мои собеседники были со мной в этом совершенно согласны. В те времена я еще не догадывался, что их восторженное впечатление от СССР было связано с тем, что они видели лишь парадную сторону нашей жизни: ездили в спальных вагонах «люкс», жили в хороших гостиницах «Интуриста», посещали образцовые заводы и фабрики и питались в лучших ресторанах. А когда они меняли свои лиры на наши рубли и приходили в «Березки», то поражались тому, как в СССР все дешево.

Мы и они были жертвами коммунистического «промывания мозгов»? Может быть. Но даже после поездки в Италию, где я, конечно, увидел, насколько лучше живут простые итальянцы, чем доблестные «строители коммунизма» в СССР, мое мировоззрение не изменилось. Я не стал тайным диссидентом, в чем, конечно, сегодня уже можно было бы безо всякого опасения (и даже, наоборот, с пользой) признаться. Хотя уже читал на итальянском и Роя Медведева и Солженицына и хорошо знал, что если такие книги у меня увидят, то мне не поздоровится.

Наши недостатки: очереди, нехватку продуктов, хамство в магазинах, трудности с жильем – мы все дружно ругали, но никому в голову тогда не приходило, что СССР может рухнуть и у нас возникнет какая-то другая политическая система. Казалось, что нужно именно эту систему улучшать, совершенствовать и вот тогда-то все будет хорошо. Да, Сталин совершал преступления, но теперь надо поскорее «вернуться к ленинским принципам». В этом нас поддерживали и итальянские коммунисты со своим еврокоммунизмом: коммунизм – это хорошо, а плоха лишь его бюрократическая модель, созданная в СССР Сталиным. Думаю, что именно поэтому с таким восторгом была воспринята нашей интеллигенцией горбачевская перестройка.

Мало того, долгое время проработав на Западе, мы уже хорошо знали (в отличие от тех, кто жил в СССР), сколько там несправедливостей, и, что скрывается за блестящей витриной капитализма. Ведь в том же Риме я видел вдоль железнодорожных путей бараки из кусков жести и картона, в которых жили тысячи голодных и оборванных людей. Видел нищих и наркоманов. На улицах Рима грабители среди бела дня вырывали у женщин сумочки. Ничего подобного не было тогда в СССР. Видел на улицах итальянских городов море красных знамен и сотни тысяч людей, которые выходили на демонстрации коммунистов. Ведь все это не было пропагандой, отнюдь! А было на самом деле. Другими словами, именно капиталистическая реальность убеждала нас в том, что советский строй является правильным и справедливым, а капитализм – жестоким и несправедливым. Хотя люди в Италии и были одеты лучше и ездили в автомобилях, а магазины ломились от товаров.

Если бы было иначе, то почему тогда каждый оставшийся на Западе советский гражданин был в те годы редкостью? Нет, не потому, что боялись. А потому, что понимали, что в СССР жить лучше. И, конечно, что касалось совзагранработников, то так оно и было. Можно было купить «за бугром» кассетный магнитофон, «толкнуть» его в Москве и на эти деньги построить потом кооперативную квартиру! Где и когда такое было возможно?

Кстати, почитайте, что писали о капитализме великие русские философы, оказавшиеся после революции на Западе не по своей воле. «Мне не нужно было быть высланным в Западную Европу, чтобы понять неправоту капиталистического мира, – писал Николай Бердяев. – Я всегда понимал эту неправоту, я всегда не любил буржуазный мир». Но точно также, эти же философы ругали и коммунистический строй. «Коммунизм противоестественен, – писал Иван Ильин. – Он не приемлет индивидуального способа жизни, данного человеку от Бога и природы. Он ведет людей по ложному пути».

Так вот, эта раздвоенность сидит во всех нас и сейчас. Мы знали, чем был плох строй, при котором мы жили, но, оказавшись в одночасье в капитализме, вдруг увидели, что и там тоже – не вполне хорошо. А потому большинство людей у нас сбиты с толку, до сих пор не понимают, что же нам теперь надо делать и, «куда идти».

При социализме было ясно, куда идти. Если можно, надо было поскорее ехать на работу за границу. Я к тому времени уже переместился в кресло (точнее, на стул) заведующего Редакцией стран Западной Европы, а потому сам мог выбрать страну, в которую ехать. И тут случилось, что я прочитал где-то про русский монастырь на Святой горе Афон в Греции. Что будто бы там сохранился в неприкосновенности уголок древней Руси. Статья так сильно меня поразила, что я решил – надо ехать в Грецию! И тут вдруг узнаю: открывается вакансия в Афинах, где надо менять корреспондента. Не долго думая, я отправился к Главному редактору Главной редакции иностранной информации Виталию Чуксееву, от которого зависели тогда такие назначения.

Я насчет Афин…

Ну? Нашел кандидатуру?

Я сам бы хотел туда поехать!

Ты? – искренне удивился Главный редактор. – Так как-то не престижно вроде. Ты же – заведующий редакцией. А там – маленькое отделение и вообще, масштаб не тот. Тут скоро Париж открывается или Женева…

Да, нет, мне бы в Афины… – я не стал ничего говорить Главному об Афоне. Тот бы, конечно, не понял или бы не поверил.

Ну, ладно, – недовольно покачал головой Главный. – Поговорю наверху…

В результате три месяца спустя мы с женой уже сидели в самолете, который направлялся в Афины.

«Куда же храмы делись?»

Это только в ранней молодости нам кажется, будто нашей жизнью правит слепой случай. С годами мы убеждаемся, что, наоборот, ничего случайного в нашей жизни нет. Когда Пушкин написал свои знаменитые строки:

Дар напрасный, дар случайный,

Жизнь, зачем ты мне дана?

То митрополит Московский Филарет тут же так ответил на это, тоже стихами «безбожнику Александру Сергеевичу»:

Не напрасно, не случайно

Жизнь судьбою мне дана…

Все в нашей жизни соединено странными, загадочными нитями, хотя тайные узоры этих связей нам разгадать не дано, потому и кажется нам, что-то или другое в ней – игра слепого случая. Вот для примера пара жизненных пустяков из собственной биографии. В Питере я увлекался баскетболом, стал ходить в детскую спортивную школу. Был ростом довольно высок, а потому быстро «сделал карьеру» – стал играть за юношескую сборную Ленинграда. Помнится, как-то мы ездили в Вильнюс, где нашим противником были юные баскетболисты из Детской спортивной школы города Клайпеды. Там мне пришлось «держать» напористого белобрысого паренька по фамилии Пулаускас. Прошло несколько лет, и этот Пулаускас стал самым знаменитым в СССР, а потом и, пожалуй, во всей Европе, баскетболистом! Прошло еще много лет и вот уже в Афинах, на каком-то приеме я разговариваю с послом новой, «свободной и демократической» Литвы. Ну, а где Литва, там и разговор про баскетбол – национальный вид спорта литовцев.

Как!? Вы играли с самим Пулаускасом? – чувствую, что уважение ко мне со стороны литовского дипломата, довольно равнодушно беседовавшего до этого с «каким-то русским журналистом», сразу резко возросло.

Или вот еще. После окончания университета, когда я уже покинул «профессиональный» баскетбол, мы с друзьями отдыха и, развлечения ради, некоторое время играли за команду Ленинградского химико-фармацевтического института. Хотя не имели к нему ровно никакого отношения – в этом институте учились практически одни только девицы и собрать мужскую команду тренер никак не мог, вот и попросил нас поиграть. А ведь как раз в те годы в этом институте училась Валентина Ивановна Матвиенко, которая через много лет потом приехала… послом в Грецию! Чего я тогда, конечно, никак не мог предполагать.

Но я опять отвлекся. Итак, мы сели с женой в самолет «Аэрофлота», который держал курс на Афины. Мы находились одни в пустом салоне первого класса, который мне полагался в советские времена, как «руководителю совучреждения за рубежом», заведующему отделением ТАСС в Греции, как это торжественно значилось в моих документах. Хотя «заведовать» мне пришлось только самим собой. Выпили немного коньяка – халява, сэр! – подремали.

Стоял конец октября, в Москве уже наступили холода, а мы летели в теплую страну, были еще молоды, слава Богу, здоровы, и уверены, что нас вперед ждет еще много нового и интересного. За это и выпили…

Скоро самолет стал снижаться. Под крылом блеснули на солнце синие с барашками белой пены воды Саронического залива и замелькали белоснежные домики городских окраин. Мы придвинулись к окошку иллюминатора. О, Боже, какой ужас! От горизонта до горизонта под нами простиралось безбрежное море серого цемента! Бесконечные ряды домов южного типа с огромными балконами и частоколом антенн на плоских крышах. С высоты птичьего полета снижавшегося лайнера бетонный лабиринт Афин выглядел чудовищно. Таково было первое впечатление от Греции…

Гостеприимный предшественник, встретив в аэропорту, отвез нас в какую-то третьеразрядную гостиницу и быстро удалился, ласково пообещав: «Отель – не фонтан, зато тут есть кухонька!». Намекая, что мы, мол, можем готовить в гостинице сами, экономя в те дни, пока он будет сдавать мне дела, на питании в ресторанах. Деталь немаловажная, поскольку в те годы, оказавшись за границей, всякий советский служащий (а только они туда и попадали) ставил своей целью сугубую экономию денежных средств. «За бугром» он остервенело копил, «закрывал» машину и т. д., а нормально жить начинал уже только вернувшись на родину. Порой доходило до смешного. Помню в Сомали, о котором я уже рассказывал, наш пожилой полковник, начальник группы советских военных специалистов из экономии не ходил в армейскую столовую ужинать (за питание там надо было платить). После обеда он тайком собирал со столов остатки хлеба, сушил его потом на подоконнике у себя дома и питался вместо ужина сухарями с чаем, вызывая изумление сомалийского солдата-ординарца. Таковы были наши некоторые доблестные наставники сомалийского народа в деле строительства нового, социалистического общества!

Ночью в гостинице нас разбудил сильный стук в дверь. На пороге возникла ухмыляющаяся девица, и на ломаном английском попросила… штопор! Как в каком-нибудь «Доме колхозника» в советской глубинке. Пир за стеной шел до утра: доносились громкие крики, громко скрипели кровати. Так всю первую ночь в Греции мы не смогли заснуть. Лежали в кровати с открытыми глазами, слушая вопли за стеной и шум дождя за окном.

– Куда это мы приехали? Давай, вернемся домой! – заплакала жена. Но возвращаться было, конечно, нельзя. Загранкомандировка еще только началась. Наутро снова появился «гостеприимный предшественник», которого я менял в Афинах, и ласково осведомился, как мы провели ночь. В ответ мы потребовали, чтобы он нас перевез в другой отель. Так мы очутились во всем известной в Афинах гостинице «Президент». Отеле довольно скромном, но зато вполне приличном. Там по ночам уже никто не ломился в номер и простыни были безупречно чистые.

И вот Афины… Только утром мы смогли, как следует, рассмотреть город. Тут надо сразу уточнить, что до Афин мы семь лет провели в Риме и потому оценивали греческую столицу уже через сравнение. Приходится признать, что это сравнение поначалу было, конечно, не в пользу греческой столицы. Такое, наверное, бывает у каждого, кто впервые оказывается в Афинах, начитавшись до этого книг о «Мифах и легендах Древней Греции» и чудесах античной цивилизации. Приезжего ждет там жестокое разочарование. Это хорошо выразил в своих стихах известный в советские времена поэт Леонид Мартынов, которые я потом не раз цитировал в своих книгах про Грецию:

В Афинах обитаю, но в Афинах

Афин не вижу. Даже на пустынных

развалинах, и их скрывая прелесть,

лег жуткий прах. Куда же храмы делись?

Град бедственный! Как сгибло все?

Как скрылось?

Как все в одно преданье обратилось?

Наверное, Мартынова, как и всех советских поэтов в те времена, поселили где-нибудь в районе площади Омония. Где нет ни древних храмов, ни античных статуй, ни прохладных оливковых рощ, ничего, что напоминало бы, что именно в этом городе родилась величайшая в мире цивилизация. Кругом – серые стены стандартных дешевых зданий из железобетона, бесчисленные лавки, шумный рынок с горами овощей и фруктов, мешками орехов и фасоли, лавки с грудами дешевой одежды с бирками «мэйд неизвестно где», развалами всякого старья и хлама, восточного типа закусочные с неизменными «гиро» – дымящимся на огне окороком, с которого острым ножом ловко состругивают кусочки мяса, второсортные отели без кондиционеров, где летом можно задохнуться от духоты. И над всем этим живописным беспорядком с утра до вечера визит неумолчный гомон густой толпы. Бетонные стены домов покрыты толстым слоем копоти и до самых крыш увешаны рекламами, обрывками каких-то плакатов и украшены надписями со знакомыми, почти что русскими буквами, но на непонятном для приезжих из России языке. Что это? Каир? Дамаск? Неужели это и есть прославленные в легендах знаменитые Афины?

За те годы, что прошли с тех пор, как мы появились в этом городе, Афины, конечно, сильно изменились. Особенно стремительно изменились они, когда готовились к Олимпиаде 2004 года. Но прежде центр города у всех приезжих вызывал чувство глубокого разочарования. Небольшой островок Акрополя – вот практически и все, что осталось в нем от былого великолепия колыбели античного мира. В Афинах понимаешь, почему греки до сих пор так ненавидят турок – 400 лет оттоманского ига отбросили их страну далеко назад в своем развитии. До того же Рима, например, турки не добрались, и потому, наверное, в столице Италии осталось очень много чего от античных времен. К тому же там было Средневековье, расцвело великолепное Возрождение. А вот в Афинах – провал, пустота, столетия упадка, нищеты и маразма. Даже картин и гравюр греческих авторов ХVII и ХVIII веков с изображением Афин того времени нет – в Греции не было ни своих художников, ни типографий. Все рисовали заезжие англичане, французы или итальянцы. После обретения Элладой независимости в 1830 году некогда великолепная столица античного мира напоминала неухоженную пыльную деревню, где возле окруженного лачугами Акрополя паслись козы. В ней проживало тогда всего несколько тысяч человек. Знаменитые античные храмы были давно разрушены, а все то, что от них осталось – «куда же храмы делись!» – очутилось под толстым слоем земли и мусора. На их славных обломках и покоится все то, что мы видим теперь. Вторую линию метро под Афинами строили вместо запланированных четырех целых восемь лет – так часто приходилось приостанавливать работы из-за обнаружения под землей античных находок. В метрополитене теперь устроили музей, где выставлены некоторые из найденных шедевров. А сколько пропало бесследно, было увезено, разбито и стерто в прах?

Город в его современном виде начал развиваться только после обретения Грецией независимости. Но на его формирование оказали влияние не греческие (их тогда просто не было), а немецкие архитекторы, которых прихватил с собой баварский принц Оттон, посаженный европейскими монархами на трон первого короля Греции. Именно педантичные немцы спланировали нынешний центр Афин, сформировав его из нескольких крупных проспектов, прямых и длинных, как немецкая колбаса, между двумя центральными площадями Синтагмой и Омонией.

Впрочем, к рассказу об Афинах я еще вернусь. В конце-концов, оказалось, что этот показавшийся таким скучным и серым город, обладает огромной притягательной силой. Но обнаружилось все это гораздо позднее. Перемену в нашем положении мы почувствовали сразу, как только переехали из гостиницы в отдельный дом в квартале Палео Психико, где тогда размещалось отделение ТАСС. Именно ТАСС, без нелепой приставки ИТАР, полученной уже позднее. В 1991 году Ельцин вздумал переименовать его в «РИТА» – Российское информационно-телеграфное агентство. Говорят, что отговорить его от этой явной глупости удалось лишь с большим трудом, доказав, что устоявшийся информационный брэнд – дело нешуточное. А чтобы название мирового агентства все-таки не напоминало девушку по имени «РИТА», аббревиатуру переделали в «ИТАР» – Информационно-телеграфное агентство России, все-таки сохранив и упоминание про ТАСС. Таким образом, возник невероятный гибрид: в одном названии присутствуют теперь и СССР и Россия.

Чего греха таить, хорошо было в Палео Психико! В те времена в Греции советские СМИ были представлены широко: ТАСС, АПН, Гостелерадио, газеты «Правда» и «Известия». И почти все корреспонденты жили и работали в отдельных домах, а точнее, в виллах, в фешенебельном Палео Психико – квартале афинских богачей и иностранных дипломатов.

Секрет такой роскоши открывался просто. Дело в том, что в те времена в СССР все строго регламентировалось. В том числе и расходы на аренду помещений для командированных в страны Западной Европы. В результате оказалось, что на те деньги, на которые в Париже наши коллеги могли с трудом снять двухкомнатную квартиру, в Афинах, где жизнь была дешевле, удавалось арендовать целый особняк в самом престижном квартале!

В нашем доме было два этажа. На первом – гостиная, кухня и небольшая комнатка, в которой стоял телетайп, а потом уже – телекс Афинского агентства новостей (АНА) – главный источник оперативной информации. На втором этаже имелись три комнаты: мой рабочий кабинет с компьютером, спальня и еще одна комната, которую мы превратили в детскую. Перед домом, в палисаднике росли огромная экзотическая пальма и несколько апельсиновых деревьев, их спелые желтые плоды заглядывали в окна. Моя машина стояла во дворике. Улица Гизи, где мы жили, была узкой и выехать из импровизированного гаража было непросто, особенно, если кто-нибудь из соседей ставил машину напротив. В первые дни мне постоянно мешал какой-то темный автомобиль, постоянно припаркованный как раз напротив нашего дома. Причем, его водитель сидел за рулем и почему-то никуда не уходил. Однажды, я не выдержал и стал с ним ругаться: мол, нельзя тут ставить машину, мне же не выехать из гаража! В ответ «водитель» мрачно буркнул, стараясь не глядеть мне в глаза: «Чего выступаешь? Асфалия!» Так называют в Греции тайную полицию. В те времена «холодной войны» бдительные власти сразу же устанавливали надзор над каждым приезжим из СССР.

Господин Краниди

Или по-гречески, кирие Краниди, – так звали хозяина нашего дома в афинском квартале Палео Психико, где мы поселились. Это была такая колоритная личность, что заслуживает, пожалуй, отдельной главы. Когда мы приехали в Афины, ему уже было за восемьдесят: типичный пожилой грек, небольшого роста, сухой, подвижный, с великолепно сохранившимися белыми волосами, гладко зачесанными назад. Зимой – в неизменной черной кепочке-капитанке, которую носят многие греки, хотя капитаном или, хотя бы простым моряком, он никогда не был. Он был простым греческим миллионером. Не Онассисом, конечно, но человеком достаточно состоятельным. Владел кондитерским заводом где-то в Румынии и тремя виллами в Палео Психико. В одной из них жил сам со своей женой Евой, другую сдавал нам, а третью – кому-то еще. У него было два сына и дочь. Сыновья работали и жили заграницей, один – в Германии, другой – в США. Греки, вообще, разделенная нация. Примерно, столько же, сколько живет их на территории Эллады, – десять миллионов, проживает в других странах: Канаде, США, Англии, Австралии и т. д. Причиной тому – бесчисленные войны, бесконечный передел территории страны, бедность, когда многие греки эмигрировали в поисках работы за границу.

Господин Краниди, как я уже писал, был человеком состоятельным, но остался таким же, каким, наверное, и был в молодости. Простым и скромным. Носил старые поношенные рубашки, стоптанные башмаки. В его двухэтажном особняке стояла старая мебель, телевизор, купленный лет двадцать назад. Ездил простой греческий миллионер на таком же старом обшарпанном ФИАТе. Когда я его спросил, почему он не купит себе новую, более приличную машину. Грек искренне удивился и спросил в ответ:

– А зачем, Владимире? Ведь эта еще хорошо ездит!

Когда я стал ему объяснять, что, мол, не солидно такому человеку, как он, ездить на старом автомобиле, то он снова меня не понял.

– Почему это «не солидно»? Зачем пускать пыль в глаза? Мне всякие там «Мерседесы» не нужны. Ведь все и так знают, кто я такой!

И действительно, все жившие по соседству (а все жители Психико – квартала для богатых, были людьми далеко не бедными) отлично знали, что кирие Краниди – миллионер, а потому здоровались с ним всегда с подчеркнутым почтением.

– Кали мера, кирие Краниди!

– Калимера сас! – отвечал им он, степенно приподнимая над белоснежной головой свою неизменную капитанку.

Как и все греки, кирие Краниди отличался, если не скупостью, то крайней бережливостью. На рынок за продуктами всегда ходил сам, не доверяя это важное дело приходившей к ним убирать дом служанке. Благо ходить было не далеко. Соседняя с домом площадь возле церкви раз в неделю, по пятницам, превращалась в импровизированный «колхозный», как сказали бы у нас, рынок. С раннего утра на ней выстраивались складные прилавки, с которых приезжавшие в Афины крестьяне из соседних деревень и перекупщики продавали свежую зелень и фрукты. Такая традиция существует во всех афинских кварталах – один день в неделю, одна из площадей превращается на несколько часов в летучий рынок, где можно купить все, что нужно по хозяйству. Торговцы приезжают на небольших фургончиках, которые паркуют тут же. Расставляют прилавки и выкладывают на них привезенные с собой фрукты и овощи. Тут же продаются рыба, картошка, крупы, самые разнообразные товары, нужные для кухни. Иногда приезжают продавцы текстильных изделий и других товаров.

Цены пишут на кусках картона, но у всех она, примерно, одинаковая. Торговаться бесполезно, никто ее не снизит. Снижается цена только перед закрытием рынка (он работает с шести утра до двух часов дня). Потом торговцы убирают непроданный товар обратно в фургончики, складывают прилавки и уезжают. Сразу после их отъезда появляются муниципальные уборочные машины, рабочие собирают мусор, а поливальные машины моют площадь. Час спустя после закрытия рынка, площадь, где только что кипел шумный базар, выглядит точно так же, как и раньше.

Хозяйки приходят на рынок из соседних улиц, таща за собой огромные сумки на колесиках, а возвращаются домой, заполнив их овощами и фруктами на всю неделю. Конечно, все это продается и в супермаркетах «Вассилопулос» или обычных лавках, но на рынке – все самое свежее. В супермаркетах фрукты и овощи покупают те, кто работает и не успевает придти на рынок. Есть в Афинах, конечно, и центральный рынок недалеко от Акрополя, которые работает каждый день с утра до вечера.

Но мы отвлеклись. Должен сказать, что именно господину Краниди мы обязаны тем, что столько лет жили в отдельном доме в очень дорогом квартале, а не в квартире. Контракт на аренду жилья в Греции заключается обычно на год, и перед истечением срока перезаключается, и, как правило, с повышением арендной платы не менее, чем на 10 %. Объяснить эту капиталистическую хитрость в те времена в бухгалтерии ТАСС я не мог, а потому, если бы я и попросил разрешение платить больше, мне бы, конечно, сухо ответили: «Найдите жилье под корпункт подешевле!»

Каждый год, когда истекал срок контракта, я приходил к господину Краниди домой, и происходила одна и та же история.

– Кирие, Краниди, – с печальной миной на лице говорил я, – нам надо перезаключить контракт.

– Да, Владимире, надо, – отвечал Краниди, который в таких случаях принимал меня в своем кабинетике, где еще с тех времен, когда он активно работал, в шкафу стояли толстые бухгалтерские книги. Хозяин дома доставал из ящика письменного стола небольшую папочку, в которой лежали мои предыдущие контракты на аренду дома, и неторопливо раскладывал бумаги перед собой.

– Жизнь дорожает, Владимире, – вздыхал при этом кирие Краниди. – Сколько вы нам платили в прошедшем году?

– Столько-то, – отвечал я.

– Вот видишь, Владимире! – снова вздыхал хозяин дома, – а жизнь дорожает. Надо бы прибавить. Верно я говорю, Ева? – кричал он, обращаясь к лежащей в соседней комнате на кровати жене. Еве было за 90, и ходить она уже не могла.

– Верно, Илияс, верно! – откликалась супруга хозяина.

– Вот, Владимире, – разводил руками кирие Краниди, – и Ева считает, что арендную плату следует повысить…

– Но я уже запрашивал бухгалтерию ТАСС, и мне ответили, что дополнительных денег мне не дадут. Придется, наверное, съезжать…

– Как это съезжать? – сразу пугался господин Краниди. – Почему?

– Потому что я не смогу платить больше. Могу только, как и раньше…

– Вот как? В самом деле, не можешь? – переспрашивал Краниди, сокрушенно качая головой.

– Нет, не могу, – в тон ему вздыхал я и разводил руками.

– Слышишь, Ева! – снова кричал Краниди, обращаясь к жене. – Владимир не может платить больше! Что же будем делать?

– Если не может платить больше, пусть тогда живет! – меланхолично откликалась Ева из другой комнаты.

– И будет платить прежнюю цену? – уточнял Краниди.

– Да, прежнюю цену! – соглашалась супруга миллионера.

– Вот видишь, Владимире, – с облечением вздыхал Кранили. – Ева говорит: пусть живет!

Он доставал новый бланки арендного контракта – «Никия» и аккуратным почерком вписывал туда старую цену аренды. Потом ставил внизу свою подпись и протягивал контракт для подписи мне. После завершения положенных процедур, хозяин дома вынимал из шкафчика уже откупоренную бутылку греческого вина и предлагал: «А теперь давай отметим, Владимире, наш договор!».

Мы вставали и шли в комнату, где на широкой постели лежала, поджидая нас, Ева, аккуратная старушка в белоснежной сорочке. На ее румяном сморщенном личике играла довольная улыбка. Кирие Краниди наливал всем по рюмочке, и мы выпивали, отмечая таким образом подписание контракта.

– Владимире, – произносил после этого каждый раз таинственным тоном господин Краниди. – Я решил сделать тебе подарок!

Он торжественно доставал пробку и закупоривал уже початую бутылку, протягивая после этого ее мне. – Это тебе, выпьете вместе с Татьяной (он имел в виду мою жену).

– А вот это – он доставал из шкафчика две плитки шоколады со своей фабрики – тоже вам. Очень вкусно!

После чего мы церемонно прощались, и я уходил, с облегчением унося с собой контракт и скромные подарки господина Краниди. Успех операции означал, что и следующий год мы сможем жить в отдельном доме в тенистом квартале Палео Психико. Кстати, и я тоже, отправляясь к нему для перезаключения контракта на аренду, приходил не с пустыми руками. А всегда приносил в подарок бутылку русской водки, которую покупал в посольском магазине для дипломатов. Только, конечно, не полупустую.

Так продолжалось много лет, цены на недвижимость в Греции стремительно росли, и, в конце концов, оказалось, что я плачу за дом столько, сколько стоила в Афинах аренда обычной двухкомнатной квартиры. Но никто этого не знал, и все думали, что по какой-то причине разбогател, раз могу снимать такое дорогое жилье.

Господин Краниди был, что говорится, правильным греком, рачительным хозяином. Когда требовался небольшой ремонт, он неизменно появлялся в нашем доме вместе с рабочими. И стоял рядом с ними, внимательно наблюдая, как они чинят водопроводную трубу, меняют замок, или перекладывают плитки на дорожках в саду. Рабочие тоже были уже очень пожилыми людьми и знали господина Краниниди не один год. А он знал их, однако не уходил, а стоял рядом до конца работы, строго контролируя все ее этапы.

По контракту, при каждом перезаключении контракта еще на один год хозяин жилья был обязан предварительно произвести косметический ремонт дома. Но господин Краниди от этого уклонялся, не желая идти на расходы. Но исправно приходил ко мне, для приличия спрашивая: «Как ты, считаешь, Владимире, нужно делать ремонт или нет?» Я молчал, понимая, что раз он согласился продлить аренду по прежней цене, то требовать еще и ремонта было бы с моей стороны не совсем правильно.

– Да, нет, не стоит, – наконец, отвечал я, хотя ремонт, конечно, не помешал бы. Дом уже сильно обветшал.

– Вот видишь! – по-детски радовался кирие Краниди. – И я думаю, что не стоит. Все ведь так дорожает… – И, быстро попрощавшись, видно опасаясь, как бы я не передумал, уходил.

Так что в итоге мы играли на равных: хозяин не повышал арендной платы, а я не требовал положенного по контракту косметического ремонта. Господин Краниди все это, конечно, просчитывал заранее и не был в накладе. Но главным, наверное, было все-таки то, что супруги Краниди к нам привыкли, платили мы аккуратно, и менять старых арендаторов старикам просто не хотелось. Закончилась наша синекура с роскошной жизнью в тенистом Палео Психико, когда кирие Краниди умер. Приехали его дети из-за границы и решили продать отцовский дом, который мы арендовали, чтобы поделить потом деньги между собой. Тогда нам пришлось собрать вещи и переехать уже в обычную квартиру.

Скромное очарование СССР

Мы приехали в Афины, когда Советский Союз был еще жив, хотя разрушительная «перестройка» шла уже полным ходом. В Греции в те времена ко всем приезжим, а точнее, командированным из-за «железного занавеса», как и в других западных странах, еще по-прежнему относились по-особому. С настороженным любопытством и даже с некоторым страхом. Во всех нас видели, если не тайных агентов КГБ, то все равно представителей какого-то чужого, загадочного и опасного мира. Вот почему в первые дни после нашего появления у дома в квартале Палео Психико постоянно дежурил черный автомобиль. Автомобиль, вообще-то, не был черным, а кого-то неопределенного темного цвета: не то грязно-вишневого, не то густо-бордового. Сидевшему в нем агенту спецслужбы было скучно, потому что, наверное, даже он понимал, что занимается ерундой. Но что поделаешь? Служба!

Повышенное внимание к вновь приезжему завотделением ТАСС в Греции выражалось не только в припаркованном у его дома-офиса автомобиле. Когда мы выезжали из Афин, то за нами по дороге непременно прицеплялся «хвост». Да и не один. Если поездка была дальней, то машины менялись, чтобы слежка была не так заметна.

Я тогда всегда задавался вопросом, сколько же денег тратилось на такие заведомо бессмысленные вещи? Машины, люди, бензин, время… А что в результате? Узнать, что иностранный корреспондент съездил к морю искупаться, или посетил археологические раскопки? Впрочем, тем же самым занимались в те времена коллеги греческих «топтунов» и в СССР.

Работали топорно, и слежка сразу бросалась в глаза. Помню, когда мы однажды приехали на остров Крит на пароме, то, едва выгрузив машину, сразу заметили «сопровождение». Автомобиль уже не с одним, а с двумя агентами, следовал за нами буквально по пятам. Не дай Бог, заехать в ту часть острова, где располагается военно-морская база НАТО! Но мы туда ехать и не собирались.

Однажды мы заблудились в узких переулках. Нашим преследователям, видно, надоело без толку крутиться по улицам вслед за нами в хорошо знакомом им городе. Они обогнали нашу машину, остановились, один подошел и сказал: «Заблудились? Езжайте следом, мы вас выведем!»

А когда подъехали к Кносскому дворцу, то проголодавшиеся «Джеймсы Бонды» жалобно попросили:

Мы тут пойдем, пообедаем, а вы, когда выйдете из музея, подождите нас, не уезжайте. Пожалуйста!

Так и получилось. Выйдя из музея, мы сели в машину и честно стали ждать, когда закончится обед у доблестных агентов спецслужб. А те, появившись, с благодарностью помахали нам руками: мол, спасибо, что дождались, а теперь – можете ехать!

Впрочем, скоро слежка прекратилась. То ли «компетентные греческие товарищи» убедились, что сотрудник ТАССа занимается в Греции только своими, сугубо журналистскими делами, то ли СССР, где все уже стремительно катилось к развалу, перестал казаться Западу опасным противником.

Для того чтобы работать в Греции, любой иностранный журналист должен получить аккредитацию. Ее выдает Министерство печати и средств массовой информации. Для этого создан специальный отдел иностранных корреспондентов, который нами и занимался. Пославшая в Грецию своего сотрудника газета, агентство или телевизионная компания направляет в ее посольство в Москве аккредитационное письмо, которое оттуда переправляют в министерство в Афинах. Корреспондент, а он должен быть профессиональным журналистом, обязан регулярно сдавать в министерство вырезки со своими публикациями, показывая, что он в самом деле честно работает по специальности. После этого ему выдаются вид на жительство и специальная журналистская карточка, где написано, что «все компетентные власти Греции должны оказывать подателю сего содействие при исполнении корреспондентом своих обязанностей».

Прежде эта карточка вообще была очень удобным документом: по ней можно было бесплатно ездить на городском транспорте, получать скидку на самолетные билеты, бесплатно посещать кино и театры и т. п. Потом журналистские привилегии урезали. Однако кое-что осталось. Мы, например, имели право на беспошлинную покупку товаров, связанных с нашей работой: компьютера, видеомагнитофона, пишущей машинки и даже автомобиля. Поскольку для журналиста, которого «ноги кормят», машина и в самом деле – не роскошь, а средство передвижения.

Иностранные корреспонденты, аккредитованные при Министерстве печати, раз в год приглашаются на прием к президенту Греции, который тот специально устраивает для работников печати. Однако, в Италии, например, статус иностранных журналистов еще выше. Там их каждый год приглашают на самый главный в году прием: по случаю празднования Дня республики в знаменитый Квиринальский дворец в Риме, на котором присутствует вся элита итальянского общества и иностранные послы. То есть, иностранный корреспондент, по своему статусу там как бы приравнивается к послу! В Греции же такого нет. Журналисты здесь не играют такой же важной и самостоятельной роли, как в таких странах, как Италия, Франция или США. В Афинах даже нельзя себе представить, чтобы какой-нибудь пронырливый корреспондент мог спровоцировать Уотергейтский скандал и свалить самого главу государства. Помню, в Италии президент Джованни Леоне, неаполитанец по происхождению, был вынужден оставить свой пост только из-за того, что однажды, разозлившись на назойливых папарацци, показал им в сердцах на пальцах рога. Что тут началось! На другой день все газеты вышли с огромными фотографиями Леоне, темпераментно показывающим журналистам растопыренные пальцы. Президент был обречен и скоро ушел в отставку.

В Греции журналисты газет – наемные и плохо оплачиваемые служащие, которые полностью зависят от своего работодателя. Тут печать функционирует по принципу: кто платит, тот и заказывает музыку. Если, например, газета «Катимерини» постоянно разоблачает якобы «нехорошие дела» известного предпринимателя Коккалиса, то это вовсе не значит, что такие разоблачительные статьи – выражение мужественной и бескорыстной борьбы ее корреспондентов «за правду». Просто, как известно всем в Афинах, хозяин «Катимерини» судовладелец Алафузос по какой-то причине недолюбливает Коккалиса, и потому уже давно пытается его «замочить» при помощи собственной газеты.

Греция – небольшая страна, тиражи газет невелики и печатные издания не окупаются (и не могут окупиться) за счет продаж и подписки, а потому вынуждены жить на содержании у состоятельных и честолюбивых людей. В других странах есть органы печати, которые выходят миллионными тиражами, приносят изрядную прибыль и их издатели могут позволить себе роскошь обойтись без поддержки крупного капитала. Газета как бы сама становится капиталистом и только тогда может играть самостоятельную роль. Относительную, конечно. В тех же США, несмотря на все разговоры о «полной свободе печати», вы никогда не сможете выступить открыто против «американских ценностей». Вас просто раздавят. Другими словами, свободной печати в буквальном смысле этого слова нет нигде и, наверное, никогда и не было.

Смешно слышать было, когда на Западе «чемпионом свободной прессы» называли Владимира Гусинского, которого в России обвинили в крупных махинациях и отмывании денег. Хорошенькое дело: взял кредиты на сотни миллионов, а потом не отдал и стал кричать на весь мир о том, что его «преследуют по политическим причинам»!

Свобода печати – вообще миф. Все от чего-то или от кого-то зависят. Если не от денег, то от общественного мнения, традиций. Ну, а в СССР СМИ, как известно, зависели от партии и правительства. А к ТАССу все эти разговоры о «самостоятельности прессы» не имели и до сих пор не имеют никакого отношения. Агентство и в советские времена, и сейчас находится на содержании у государства. В прежние времена за рубежом его корреспонденты рассматривались, да и были «де-факто» государственными служащими. Нам даже выдавали не красные, общегражданские заграничные, а синие, служебные паспорта.

Такой паспорт, в общем-то, не давал никаких привилегий, в отличие от зеленого, дипломатического, а просто обозначал служебный статус его обладателя.

Первый человек в советском посольстве, к которому должен был явиться вновь прибывший корреспондент ТАСС, был «советник по партии», поскольку все назначения корреспондентами «за бугор» в те времена утверждались ЦК КПСС. МИД, конечно, не имел к этому никакого отношения. Разумеется, что самым главным человеком тогда в нашей журналистской братии был корреспондент «Правды», печатного органа ЦК КПСС. Он даже к самому послу мог «открывать дверь ногой», поскольку его прямой начальник – главный редактор «Правды» был членом ЦК. Только в дурном сне в те времена могло присниться, что очень скоро хозяином этой «самой большой газеты мира» станет грек, а в кожаное кресло ее прежде всемогущего главного редактора под знаменитой картиной Ленина с «Правдой в руках» усядется один из его сыновей, увы, ни бельмеса не понимавший, ни в России, ни в журналистике. Кстати, об этой невероятной истории я расскажу отдельно в одной из следующих глав.

Все иностранные корреспонденты в Греции являются членами Ассоциации иностранной печати. Она устраивает пресс-конференции, обеды с участием видных политиков, поездки журналистов на различные мероприятия в провинции и т. п. Однако, в отличие от других стран, ведущую скрипку в ней играют не иностранцы, а сами же греки, работающие на иностранные газеты и журналы. Во времена СССР к нам, советским корреспондентам, в греческом обществе относились с подчеркнутым вниманием. Люди из таинственного (и еще могучего) СССР были еще в новинку, всем было любопытно с ними пообщаться, поговорить. Хорошо об этом сказала Кристина Онассис – дочь знаменитого судовладельца Аристотеля Онассиса, объясняя своим подругам причины своего неожиданного брака со скромным служащим «Совфрахта» Сергеем Каузовым: «Русский, советский, агент КГБ – столько запретных плодов в одной корзине, кто же мог устоять!».

Я бывал в домах самых богатых и влиятельных греков. Не потому, конечно, что их я интересовал сам по себе. Всем было любопытно пообщаться с приезжим из СССР, таких редких тогда в Греции. «Человек из СССР» был как бы «изюминкой» на званных вечерах в лучших домах Афин, которой хозяева потчевали своих гостей. Скромное обаяние «великого и могучего Союза» распространялось и на мою скромную персону. Увы, после краха СССР ситуация, конечно, изменилась. А, кроме того, в Грецию хлынул густой и разношерстный поток людей из республик бывшего Союза.

Курица не птица, Греция не заграница

Во времена СССР далекая заграница казалась строителям «зрелого социализма» чем-то загадочно-запретным, и, одновременно, необычайно заманчивым. Она тянула к себе, как тянет нас все таинственное и непонятное. Несмотря на назойливую пропаганду, согласно которой трудящиеся на капиталистическом Западе непрерывно подвергаются «безжалостной эксплуатации» и поголовно «живут в нищете», советские люди, особенно после того, как появилось телевидение и стали показывать западные фильмы, не могли не заметить, что люди в этом «обществе Желтого Дьявола» живут вовсе не так уж плохо. Ездят на машинах, ходят отнюдь не в ватниках, проживают в хороших отдельных квартирах или даже в отдельных домах со всеми удобствами. Упоминания про «удобства» немаловажно, потому что и наши селяне тоже жили и живут в «отдельных домах», однако по нужде, как и триста лет назад, ходили и ходят во двор и о никаких таких ваннах или теплых туалетах в сельской местности на огромных российских просторах не могут и мечтать.

Впервые в своей жизни я увидел иностранцев «живьем» в Ленинграде. Нас, баскетболистов детской спортивной школы Василеостровского района, попросили сыграть с командой моряков какого-то американского судна, которое зашло в питерский порт. Наверное, попросили именно мальчишек, чтобы не допускать встречи опасных американцев с нашими взрослыми игроками, которые могли бы ненароком вступить с ними в «идеологически вредный» контакт. Помню, как поразили нас тогда невиданные яркие куртки американцев и их необыкновенные синие штаны, которые, как мы потом узнали, называются «джинсами». После матча мы долго бродили вокруг баскетбольной площадки, собирая выброшенные моряками яркие обертки от жевательной резинки, которой тоже не было тогда в СССР. На глянцевых бумажках красовалась гордая надпись маленькими черными буковками: «Made in USA».

Был разгар «холодной войны» и газеты писали, что Соединенные Штаты грозят нам атомной бомбой и новая война, «готовящаяся американским империализмом», вот-вот может вспыхнуть.

Однако яркие фантики с аккуратными буковками «Made in USA» и невиданные штаны-джинсы все равно притягивали, как магнит. Уже тогда мы знали, что заграницей есть и другие заманчивые вещи. Когда жили на сборах, то на старом патефоне крутили по вечерам в общей палате пластинки с рок-н-роллом, изготовленные какими-то умельцами самодельным способом из старых пленок от рентгеновских фотоснимков. На этих пластинках, если посмотреть на свет, были видны кости грудной клетки.

Впрочем, дело тут было, наверное, не только в том, что СССР отгородился от всего остального мира «железным занавесом», а потому все иностранное воспринималось как диковинка. В царской России никакого «занавеса» не было, а все иностранное все равно почему-то ценилось выше, чем свое, отечественное. Невольно вспоминается забавный диалог между русским поручиком Пироговым и немецким мастеровым Шиллером из повести Гоголя «Невский проспект:

Я за шпоры не могу взять меньше пятнадцати рублей, – произнес он (т. е. Шиллер).

Зачем же так дорого? – ласково сказал Пирогов.

Немецкая работа, – хладнокровно произнес Шиллер, поглаживая подбородок. – Русский возьмется сделать за два рубля.

Поручик Пирогов эти пятнадцать рублей заплатил, полагая, что русский, хотя и возьмет меньше, но и сделает хуже. Хотя на самом деле, конечно, все это, конечно, не так. Русский и в самом деле мог сделать за два рубля, но нисколько не хуже немца. Тот же самый изумительный город Петербург построили вовсе не немцы, а русские. Просто мы, русские, не привыкли ценить, и до сих пор не ценим самих себя. А про своих гениев часто вообще мало что знаем. Кто, например, знает, что когда на улицах Парижа появились первые электрические лампочки, то сами французы называли их «Jabloch-koff» по имени славного русского изобретателя Яблочкова? А кто создал знаменитые французские духи «Шанель № 5»? Русский химик-эмигрант Веригин. А в гордых своей техникой США, русские гении Сикорский и Зворыкин построили первый вертолет и сделали первый в мире телевизор. А про то, что греки почитают святым простого солдата петровского войска Иоанна Русского, я узнал уже только в Афинах.

Простого человека больше всего удивляют простые вещи, которые он раньше никогда не видел. Вот потому нас и поразили так фантики от невиданной никогда жвачки, джинсы и жестяные банки из-под «Кока-Колы», которой тоже тогда не было в СССР. Хотя вокруг планеты уже летал первый советский спутник. Когда же «хомо совьетикус» впервые попадал за границу, то его больше всего поражали три вещи: обилие кругом рекламы, множество автомобилей и, конечно, переполненные продуктами магазины. Сейчас в Москве уже больше машин, чем в Афинах или Риме и автомобильные пробки в «часы пик» куда безнадежней, но во времена СССР улицы советских городов были девственно пусты. Когда я вернулся домой из Африки и купил себе на чеки Внешпосылторга (ввозить в СССР валюту тогда запрещалось под угрозой расстрела) «Запорожец», то мое «транспортное средство», как мы его в шутку называли, стояло в гордом одиночестве одно на всей очень длинной улице Плеханова, как называлась тогда в Ленинграде нынешняя Казанская.

Нас, уже побывавших в Италии, Афины в этом смысле совсем не удивили. Наоборот, они показались куда больше похожими на Советский Союз, чем совершенно ни на кого не похожий Рим. Народ в центре Афин, особенно в районе площади Омония, был одет, примерно, так же, как и в Москве. Некоторые вывески писались также, как и по-русски. Например, «Кафе «Метропол» – только без мягкого знака на конце. Автомобили, также как и в Москве, не пропускали пешеходов на перекрестках. В Италии, стоит прохожему вступить на проезжую часть улицы, как все машины тут же останавливаются, независимо от того, какой свет горит у светофора. Да и сами пешеходы в Афинах, так же как и в Москве, переходили (и до сих пор переходят) улицу не по «зебре» а там, где им вздумается. Говорят, что только в двух столицах Европы автомобилисты не пропускают пешеходов и переходят улицу на красный свет: в Москве и в Афинах. Вот оно – единство характеров двух православных народов! Наверное, именно поэтому русские чувствуют себя на афинских улицах, как у себя дома. Так же, как и у нас, каждый ездит, как ему вздумается, и никого не пропускает. А если зайти в греческую церковь, то разницы вообще не будет никакой. Недаром Пушкин сказал: «Греческое вероисповедание, отдельное от всех прочих, дает нам особенный национальный характер».

Оказавшись в Греции, я сразу стал думать о том, как бы попасть на Афон. Оказалось, что это – далеко, на севере Греции. Расстояние, примерно, такое же, как от Москвы до Петербурга. Для поездки туда надо получить специальное разрешение. Иностранным журналистам его выдавали в Министерстве иностранных дел, в специальном отделе, который занимается делами церкви. Я опасался, что бюрократическая волокита будет долгой, но мне выдали это разрешение достаточно легко. Наверное, понравилось, что журналист, приехавший из СССР, первом делом захотел посетить знаменитую «Монашескую республику». Впрочем, разрешение для посещения Афона надо испрашивать всем без исключения, а не только тем, кто приезжал из-за «железного занавеса». Тамошние монастыри пользуются особым статусом. А, кроме того, власти ограничивают наплыв посетителей, чтобы не нарушать уединенный образ монашеской жизни.

Сейчас это выглядит просто: ну, что особенного? Взял себе журналист, да и поехал на Афон! Но в советские времена для корреспондента государственного агентства ТАСС это было необычайным поступком. Ведь тогда в нашей стране, хотя церкви уже больше не взрывали, все, что связано с религией и эмигрантами, находилось под подозрением и осуждалось властями. Эмигранты считались «отщепенцами», а служители культа «мракобесами». При входе в музей, который советские власти устроили в Казанском соборе Петербурга, было написано: «Религия – опиум для народа». Впрочем, простой народ всегда думал на этот счет иначе. По свидетельству В. Шкловского, Горький однажды поспорил с одним крупным коммунистом по вопросу: понятно ли для народа выражение: «религия – опиум для народа». Решили спросить красноармейца – караульного.

Что такое опиум?

Знаю, – ответил красноармеец, – это лекарство…

Потому как ни боролись в СССР с религией, ничего из этого не вышло. Кончилось все тем, что у нас теперь уже сам президент прилюдно крестит лоб, а бывшие члены Политбюро стоят на Пасху в церкви со свечками в руках.

Я не оформлял поездку на Афон, как служебную командировку, потому что расходы на нее в тассовской бухгалтерии мне все равно бы не утвердили. Помню в Риме, меня предупредил коллега, когда мы однажды гуляли с ним по «Вечному городу»: «По этой улице никогда не ходи!»

Почему? – удивился я.

Тут находится эмигрантский магазин русской книги. Если увидят из посольства, отправят домой в 24 часа!

Ну, в 24 часа, может, и не выслали, но если бы на таможне, заметили в багаже книгу Солженицына или Роя Медведева, вполне могли бы и посадить. А с работы бы в «идеологическом учреждении» выгнали бы, это уж точно! Это сейчас посольские работники хвастаются тем, что крестились на Афоне, и расхватывают на распродажах в Русском доме в Аргируполи книги эмигрантских изданий, а в советские времена об этом и подумать было нельзя. Впрочем, шел уже конец 1980-х, во всю кипела коварная горбачевская «перестройка», и идеологическая монолитность режима давала все более заметные трещины. Помню, съездив к матери в Ленинград, я купил там значок, на котором было написано «Петербург», нацепил себе на пиджак, а потом, забыв снять, явился в таком виде в посольство.

Ты это чего? – выпучил на меня глаза «советник по партии». – Какой такой Петербург?

Откуда он мог тогда знать, что уже очень скоро «город великого Ленина» будет снова называться Санкт-Петербургом? Не знал этого бедный чиновник, не сумел во время «перестроиться», за что, конечно, и поплатился потом карьерой. Как, впрочем, поплатились и многие другие.

Ну, а я, никому ничего не сказав, сел в машину и отправился на север Греции, в Салоники. А на самом деле, на полуостров Халкидики, где расположена единственная в мире православная монашеская республика, которую называют Святой горой Афон.

Путешествие в прошлое

Добирался я до Афона по греческим меркам довольно долго. Сначала на машине до Салоник – по хорошему шоссе около 700 километров – на севере Греции. Но в городе останавливаться не стал, проехал мимо и, – прямиком, – на Урануполи, что уже на полуострове Халкидики. Там дорога была совсем другая – узкая, по горам, вдоль крутых обрывов. Уже смеркалось, ехать ночью по опасной горной дороге – приятного мало. Пришлось заночевать в какой-то маленькой гостинице. Она оказалось совершенно пустой и мне даже показалось, что хозяева удивились, что к ним вдруг, на ночь глядя, явился постоялец.

Все в этой гостинице было новенькое, чистое. Хозяин, пожилой грек, потом рассказал, что много лет работал, «как лошадь», в Германии. Но вот вернулся в свою дорогую «патриду» (на родину) и на «германские» сбережения построил гостиницу.

Но почему здесь? В таком безлюдном месте?

Да тут, неподалеку, я родился…

Рассеянные по миру греки – а их за рубежами Эллады около 10 миллионов – заработав деньги, возвращаются потом на родину. Строят дома, покупают гостиницы, таверны и доживают свой век в родных пенатах. Переночевав, рано утром я снова тронулся в путь и через пару часов был уже в Урануполи – небольшом городке на берегу моря. Оттуда на Афон добраться можно уже только на корабле. Других путей в этот заповедный край нет до сих пор. В крохотном порту я купил в кассе билет и поднялся на борт обшарпанного пароходика, но зато с гордым названием «Святой Лаврентий». Долгожданное путешествие в прошлое началось…

Первое, что бросилось в глаза, – среди пассажиров не было ни одной женщины. На туго набитых мешках и корзинах сидели одни монахи в черных, потрепанных рясах и таких же черных шапочках-скуфейках, да несколько паломников с толстыми дорожными палками и рюкзаками. Женщин на Афон не пускают уже около тысячи лет. Было всего лишь два случая в истории, когда это незыблемое правило нарушалось: во времена турецкого нашествия на север Греции, а также в период недавней войны, когда женщины и дети спасались в лесах Айон Орос, как называют Афон греки. Во все остальные времена запрет соблюдался строго. На Святой горе нет даже животных «женского пола» – ни коров, ни коз. Только свободные птицы, не ведающие границ, нарушают вековой запрет.

Был, правда, один случай, когда запрет пытались нарушить уже совсем недавно. О нем мне рассказали на Афоне. Как-то к Айон-Орос подошла богатая яхта. С ее борта в воду прыгнула блондинка и поплыла к берегу. Подвыпившая компания на борту приветствовала нарушительницу радостными криками. Вот она вышла на пляж, весело помахал приятелям на яхте рукой, и поплыла обратно. Компания радостно загоготала. Однако вдруг радость сменилась тревогой, а потом ужасом. Вода возле пловчихи забурлила и окрасилась в красный цвет. Оказалось, что нарушительницу векового запрета разорвала неизвестно откуда взявшаяся акула. До этого в этих водах никто акул не встречал…

Из географического справочника можно узнать, что полуостров, где расположена единственная в мире православная «монашеская республика», сравнительно невелик – 30 километров в длину и 12 – в ширину. Высота горы Афон – на ней, кстати, никто не живет, – достигает двух тысяч метров, и снег на ее вершине лежит до самого начала лета. Древние греки называли этот полуостров Акте. Название, как гласит легенда, связано с мифологическим Антеем. Во время битвы между богами и гигантами он будто бы швырнул в Посейдона огромный камень, который упал у моря, и теперь он называется горой Афон. По легенде более позднего времени, личный архитектор Александра Македонского намеревался высечь из этой скалы гигантскую скульптуру завоевателя, в одной руке которого должен был находиться город с его жителями, а из другой – извергаться бурный поток. Александру Македонскому этот проект не понравился, и он приказал оставить гору в покое.

Стуча стареньким дизелем, пароход плетется вдоль берега мелководьем. Я стою у борта, жадно всматриваясь в крутые берега. В лицо бьет тугой морской ветер. Вот и сбылась мечта идиота! Все во мне дрожит от восторга – скоро, очень скоро я увижу давно забытый в СССР уголок «Святой Руси», чудом сохранившийся далеко от Родины русский монастырь! Все, что вижу, старательно записываю в дорожный блокнот, ведь я – первый советский журналист, который едет в прежде запретное для всех приезжих из СССР место.

Мимо тянутся обрывистые берега, напоминающие природную крепость. Вот почему в этом районе не могли разгуляться пираты, безжалостно грабившие прибрежные города. Из густых зарослей выплывает полуразвалившийся домик. Наверное, это – пристань Камина. Здесь, как я знаю из описаний, уже начинаются земли, принадлежащие русскому монастырю Святого Пантелеймона. Некогда сюда свозили выращенные русскими монахами виноград, пшеницу, маслины. Теперь пристань заброшена. Через несколько километров появляются колокольня, купола соборов, несколько каменных зданий, еще одна пристань. Тоскливо сжимается сердце: купола почернели, пустыми глазницами зияют окна зданий, ни одной души на причале. Город мертвых.

Русский скит Фиваиды, – задумчиво поясняет стоящий рядом у борта греческий паломник.

Скит давно заброшен. Жившие в нем два монаха умерли лет 40 лет назад. А ведь в этих местах целебный воздух. Раньше сюда приезжали лечиться легочные больные. Кстати, Святой Пантелеймон, именем которого назван русский монастырь, прославился именно как целитель и врачеватель. Недаром на иконах его изображают юношей, который держит в одной руке ковчежец, а в другой – ложечку для лекарств. «Если у тебя болит душа или тело, подойди ко мне с верой и любовью, я зачерпну для тебя из моего ковчежца доброго снадобья».

А вот и порт Дафни. Впрочем, «порт» – это слишком сильно сказано. Несколько облупленных домишек, деревянный навес, криво прибитая доска с надписью «Телонио» (таможня). Здесь каждого приезжего, а особенно отъезжающих, тщательно обыскивают – предосторожность далеко не лишняя, учитывая, что сокровища многих монастырей практически не охраняются. Прошу читателей учесть, что в первый раз я побывал на Афоне в 1988 году, и с тех пор там многое изменилось. Однако, мои первые впечатления относятся именно к тому времени.

Сойдя на берег, оглядываюсь по сторонам. Около допотопного автобуса – толпа в черных рясах – приехавшие со мной монахи уже с шумом и гамом лезут в его единственную дверь. Мешки святые отцы забрасывают прямо в открытые окна. Так у нас штурмовали поезда во времена Гражданской войны. Я тоже собираюсь садиться вместе с ними, но тут, поднимая тучу пыли, подкатывает видавший виды «Уазик». Из него неторопливо выходят трое загорелых, бородатых мужчин в рясах, перепоясанных веревками.

Здравствуйте, – степенно произносит один по-русски. – Отец Николай сообщил нам о вашем прибытии.

Отец Николай – это антипросоп, представитель монастыря Св. Пантелеймона в киноте – органе монашеского самоуправления, который выдает разрешения на въезд на Афон. Мы садимся на машину – подарок монахам от московской патриархии – и отправляемся в путь. За рулем – отец Амфилохий, молодой монах с волосами, заплетенными косичкой. Рядом – чернобородый богатырь, отец Виталий, а на заднем сиденье – брат Филарет. Монахи дружелюбно улыбаются – они рады приезжему с далекой родины. В те годы приезжие из СССР были очень редкими гостями на Афоне, а потому каждого встречали с почтением и заботой.

Узкая каменистая дорога петляет по горным склонам. То и дело попадаются столетние дубы и огромные, в два обхвата платаны. «Уазик» надсадно ревет мотором – ям и колдобин столько, что непонятно, как мы вообще движемся вперед и не свалились еще с крутого откоса.

Монастырь русский, значит, и дорога, как в России! – шутит отец Виталий, обеими руками держась за поручень, чтобы не выбить головой лобовое стекло на повороте.

Вон в том дупле, – указывает на громадный дуб брат Филарет, – тридцать лет жил отшельник.

А где он теперь?

Дак помер давно…

Машина въезжает в дремучий лес, и вдруг – впереди на дороге – куча обглоданных костей.

Это наш мул. Его недавно волки съели, – поясняет отец Виталий.

Все его хозяин напророчил, – с недовольным видом добавляет отец Филарет. – Муляшка заупрямился и не захотел идти домой, а тот возьми и скажи в сердцах: «Чтоб тебя волки съели!» А на другой день, глядь, они его и впрямь съели!

Среди деревьев снова блеснуло море, и «Уазик» выкатился на тенистую площадку, окруженную плотной стеной стройных кипарисов. На деревянной лавочке возле изъеденных временем дубовых ворот в высокой кирпичной стене застыл, опершись на посох, древний старец. Легкий ветерок шевелил его серебристые волосы.

Это и есть русский монастырь Св. Пантелеймона. Тихо вокруг. Негромко щебечут птицы, а с моря доносится мелодичный плеск волн. На нас старец не обратил никакого внимания, даже не пошевелился.

Отец Антоний, – с почтением пояснил один из монахов. – Пребывает в размышлении… Ему скоро 90 стукнет.

Мы вступили во внутренний двор монастыря, где поджидал архимандрит Иеремия, или, как его тут называют, отец игумен, настоятель монашеской обители, избираемый пожизненно. Загорелое морщинистое лицо, длинная седая борода, ясный взгляд – совсем как у святых старцев на картинах Васнецова или Нестерова.

Добро пожаловать в монастырь Святого Великомученника Пантелеймона! – несколько церемонно провозглашает он, с любопытством оглядывая меня живыми, внимательными глазами.

Устали с дороги? Отдохните и пожалуйте трапезовать!

Меня проводили в келью и я, утомленный дорогой, тут же заснул.

Разбудил звон колоколов. Бом… Бом… Бом… Мерные удары врывались через крохотное оконце в толстой монастырской стене. Сквозь переплетение виноградных лоз виднелись искрящиеся в лучах заката изумрудные воды залива Сингитикос. Багровый шар солнца медленно опускался в море под гулкий аккомпанемент колокола, который звал обитателей монастыря к молитве. Я с любопытством выглянул в оконце. В быстро сгущающихся сумерках во дворе таинственно мелькали огоньки керосиновых ламп, неслышно скользили тени – монахи в черных одеяниях спешили к собору.

«Богу нашему, братие, помолимся!» – Стройное пение поднималось вверх, к черному бархату усыпанного крупными звездами, прекрасного и такого далекого от России неба…

«Гора Афон, гора святая…»

Афон – единственная в мире православная «монашеская республика» на Халкидикийском полуострове. Она живет по византийскому времени: отсчет суток начинается на закате, дни здесь тоже считают по старому календарю. Прошли сотни лет, а в этом заповедном уголке время словно остановилось навсегда. Русские монахи поселились здесь почти тысячу лет назад и живут сейчас жизнью, почти такой же, какая была в те времена на Руси. В годы татаро-монгольского нашествия сюда свозили, спасая «от басурмана», драгоценные реликвии русской культуры – рукописи, древние книги, усыпанные бриллиантами иконы в золотых и серебряных окладах. Позднее русские цари жертвовали святой обители ценнейшие дары. На Афон бежали русские крестьяне, спасаясь от помещичьего гнета. Это было своего рода казачество, переодетое в монашеские одеяния. Засучив рукава подрясников, они рубили бревенчатые кельи, строили из камня скиты, соборы и монастырские стены, разбивали сады и разводили на привезенной мешками из России земли огороды. Не случайно первый славянский монастырь на Афоне был назван «Ксилургу» – «Обитель плотников».

С Афоном так или иначе связаны многие произведения и темы русской, грузинской, болгарской, сербской, молдавской и греческой культур. Достаточно вспомнить знаменитый «Вечерний звон», который считают переводом с английского, выполненным поэтом И. Козловым. Однако есть еще одна версия, согласно которой слова песни принадлежат хорошо известному на Кавказе переводчику первых книг с греческого на грузинский, писателю Георгию Иверскому, жившему в XI веке на Афоне в грузинском монастыре Иверон.

В XIX веке в России пели, да еще и сейчас кое-где поют псалом, славящий святую для россиян землю:

Гора Афон, гора святая,

Не знаю я твоих красот,

И твоего земного рая

И под тобой шумящих вод…

Монастырь Св. Пантелеймона на Афоне – не только почти нетронутый уголок древней Руси и собрание бесценных сокровищ культуры. Это и сохранившийся до наших дней осколок Византии. Той самой, тесное общение которой со славянским миром, с Грузией дало миру уникальные произведения искусства. Именно в Византии берет свое начало и столь ценная для нас традиция тесных греко-русских связей. Из истории известно, что в XV веке Иван Грозный «возложил на себя заботу» об афонских монастырях. Но это была забота об осколке византийской империи, на наследство которой претендовал русский царь, приходившийся по отцу внуком греческой царевне Софье Палеолог и внуком сербской господарыне Анне Якшич по матери. Византия искала защиту от врагов у могущественной России, которая не только впитала византийскую культуру, но и стала покровительницей Афона. Еще в 1169 году обитель Св. Пантелеймона была передана Руси. Об этом свидетельствует грамота византийского императора Комненокоса, в которой говорится, что монастырь дарован на «вечные времена русским людям «как людям усердным».

Надо сказать, что это лишь один из 20 монастырей, расположенных на Айон-Орос («Святой горе», так называется эта местность на греческих картах). Среди них – Большая Лавра, Ставроникита, Иверон, Пантакраторос и другие. Подавляющее большинство живущих там монахов – греки. Есть и монастыри, где находятся выходцы из Болгарии и Румынии.

Для людей верующих Афон считается земным уделом Богоматери. По преданию, св. Дева, получив при метании жребия с апостолами вначале Иверскую землю (Грузию), была направлена, однако, на Афон, тогда еще языческий и обратила жителей его в христианство. Именно поэтому Богоматерь особенно почитается на Афоне, который, как они полагают, находится под ее защитой и милостью. На изображениях Афонской горы Богоматерь на небесах над ним покрывает его своим оморфом (длинный и узкий «плат», который она держит в простертых руках). Это плат благоволения и кроткой любви, ограждающий ее удел от тьмы. «Радуйся, радосте наша, покрой нас от всякого зла честным твоим оморфом».

В XIV–XV веках Афон был частью многонациональной византийской империи, а с XV до начала XX века находился под турецким владычеством (после возрождения греческого государства в 1820–1830 годах Айон-Орос остался турецкой территорией). С 1912 года в результате балканской войны и договоров в Бухаресте и Лозанне Афон стал международной территорией. 10 сентября 1926 года он был объявлен греческим и все живущие на нем монахи – греческими подданными. В настоящее время этот район пользуется правами автономной области.

В 1910 году на Афоне насчитывалось около 5 тыс. русских монахов – значительно больше, чем священнослужителей всех других национальностей вместе взятых. В бюджете русского правительства была статья, по которой ежегодно выделялось Греции 100 тыс. рублей золотом (по тем временам очень большая сумма) на содержание афонских монастырей. Эту субсидию в 1917 году отменило правительство Керенского. Как же сейчас выглядят афонские монастыри? Сохранились ли там описанные в книгах бесценные сокровища культуры? Как живут на этой земле русские люди, покинувшие родину много лет назад?

Меня ведут в трапезную – огромный расписанный фресками зал с витражом из цветного стекла. Зал заставлен длинными деревянными столами и такими же скамейками, но большинство из них пусты. Нынешние обитатели монастыря – их осталось всего несколько десятков человек – свободно умещаются за одним столом. Едят монахи рыбу, которую ловят сами в море и разводят в пруду, овощи со своего огорода, фрукты из собственного сада и выпеченный в своей пекарне из выращенной самими пшеницы хлеб. Монастырский устав запрещает есть мясо, «дабы не взыграла бесовская плоть», зато не запрещает вина, которое они делают из собственного винограда. Однако в постный день на столе нет ни рыбы, ни масла. Все кушанья подаются одновременно: освящается все, что стоит на столе, неосвященного никто ничего не ест.

Трапеза проходит под негромкий аккомпанемент чтения святых книг, которые читает со специальной кафедры, украшенной двуглавым византийским орлом, назначаемый по очереди чтец. Есть начинают все разом, как только отец игумен ударяет в специальный колокольчик. Так же все разом и заканчивают. Когда откушавшие выходят из трапезной, у входа их провожают, низко кланяясь, чтец, повар и трапезарь. Они просят прощения, если что было не так.

Нелегка жизнь святогорцев. Встают они в три часа ночи по европейскому времени – это утро по византийскому. День начинается с молитвы, которая продолжается 5–6 часов и сопровождается поясными поклонами. При этом рясофорный монах (низшая степень пострижения) делает ежедневно шестьсот поясных поклонов, манатейный – около тысячи, схимник – до полутора тысяч. Затем следует короткий отдых, после чего начинаются работы в огороде, саду, по заготовке дров, починке зданий и т. д. Вечером – снова молитва. Едят два раза в день. Спят монахи не более четырех часов, а то и менее.

– Эх, – вздыхает брат Филарет, – быстро летит времечко. В трудах да заботах не замечаешь, как уходят годы…

Светскому человеку, ненадолго оказавшемуся среди людей, пожизненно и добровольно заточивших себя в монастырь, трудно сразу понять, как они могут жить, отказавшись от всех прежних привычек. Как выдерживают такую жизнь? Однако живут и доживают до глубокой старости. Русский писатель Борис Зайцев, посетивший русский монастырь в начале прошлого века, так это объясняет: «Для того, чтобы быть монахом, нужен, конечно, известный дар, известное призвание. Человек рано встает, больше обычного работает, умеренно ест, часто (сравнительно) ходит на службы, довольно много молчит, мало слышит пустого и вздорного. Видит синие море, купола, главы, благообразную жизнь… Монастырский ритм – вот, мне кажется, что самое важное. Вы как будто плывете в широкой реке по течению. И чем дальше заплываете, тем больше сама река вас несет».

Главная проблема русского монастыря – нехватка людей. Чтобы содержать все здания, церкви, соборы в порядке, ремонтировать их, оберегать библиотеки и ценности, нужны рабочие руки. Раньше в одном только Пантелеймоновом монастыре было около 2 тыс. русских монахов, и всем хватало работы. Последние же десятилетия разрушаются здания, пустеют скиты и кельи, растаскивается имущество. В самом монастыре уже добрая половина зданий пуста и стоит в развалинах. Заброшены кожевенная, кузнечная, столярная, золотильная, сапожная, токарная и портняжная мастерские. Не работает мельница, разбит причал, давно опустели склады.

– Да, трудна жизнь монаха на Афоне, – говорит отец Виталий, в миру Виктор Александрович Гришин. – Нет рядом русских берез, далеконько родня земля. Однако наша связь с ней никогда не прерывается. Каждый день мы молимся о русском народе, желаем ему добра и мира.

Думаю, мы тут не зря, – продолжает он, – Ведь все здесь строили русские люди, и кто-то должен сохранить это чудо для России. Если не мы, то кто же? Правда, с каждым годом нам становится все труднее и труднее. Раньше на Афоне было 80 русских монастырей, скитов и келий, теперь осталось только три. До сих пор болит сердце о судьбе Андреевского скита – одного из самых богатых на Афоне. Больше 20 лет назад там умер последний русский монах, и после этого все его сокровища исчезли, а богатейшая библиотека сгорела. То ли был случайный пожар, то ли поджог, кто знает…

Где же сокровища?

…На другой день мне показали владения монастыря. Это как бы городок в миниатюре: на пятачке земли тесно сгрудились пятнадцать соборов и церквей, колокольня, «братский корпус» – дом, где в кельях живут святогорцы, «фондарик» – приют для паломников (по древней традиции монастырь предоставляет каждому, кто постучится в его ворота, ночлег и бесплатную миску супа со стаканом красного вина), заброшенные здания, где раньше помещались мастерские, а также дом, где разместилась библиотека и специальная комната для гостей с портретами отцов церкви и русских царей.

Очень уютно во внутреннем дворике монастыря, окруженном высокими стенами соборов, «братских корпусов» и колокольни. Такими, видно, и были русские города в древности. Запер ворота – и хоть год живи за толстыми стенами: все рядом, все под рукой, все изготовляется собственными силами. Даже на кладбище далеко не надо ходить. Хоронят в монастыре по старому обычаю: покойника закапывают в землю без гроба, а через три года достают кости и помещают их в особый погреб – «костяницу», а черепа ставят на полки и на лбу каждого пишут имя умершего.

С гордостью показывают обитатели монастыря свой колокол – самый большой в Греции. А был и другой – еще больше, прозванный «братом» московского «Царь-колокола». В 1941 году его сняли и переплавили гитлеровцы, оккупировавшие в годы войны Грецию. Дознались, что в каждый русский колокол для звонкости добавляли золото. Но на Афоне ценностей еще много. Достаточно заглянуть в любую из 15 церквей Пантелеймонова монастыря, чтобы замереть в восхищении от ослепительного сияния икон в золотых и серебряных окладах, от блеска позолоченной утвари и мерцания драгоценных камней на парадных одеяниях священнослужителей.

Впрочем, дело вовсе не в том, сколько килограммов золота и других благородных металлов содержат эти реликвии русской старины, – им вообще нет цены. Еще отчетливее понимаешь это в монастырской библиотеке, где собрано около 2-х тысяч славянских и греческих рукописей и почти 20 тысяч редчайших книг. Библиотекарь был болен, а сопровождавший меня отец Авраамий не знал хорошенько, что и где лежит.

– Что бы вам такое показать? – он выдвинул ящик какого-то сундука и достал толстую книгу. – Это рукописное Евангелие ХII века, – сказал он, переворачивая пергаментные листы, украшенные золотой росписью и тончайшими миниатюрами. – Но здесь вовсе не самые ценные книги: те отец игумен прячет у себя в сейфе.

В заставленных громадными шкафами с книгами залах пусто. Уже давно библиотекой никто не пользуется. Монахам, занятым молитвами и хлопотами по хозяйству, некогда листать старинные манускрипты. Без пользы лежат огромные сокровища культуры. Зимой библиотека не отапливается, книги плесневеют, и, если положение не изменится, они обречены…

Уже не принадлежат Грузии богатейшие собрания исторических документов, редких книг, рукописей и драгоценных пергаментов на грузинском языке, хранящиеся в монастыре Иверон. Последний иверский монах умер в 1955 году, и с тех пор в этом монастыре поселились греки. Хранится на Афоне и поистине бесценная книга – первое Евангелие на церковнославянском языке, подаренное Екатериной Второй (в России есть его копия), однако книга эта уже не в русском, а в греческом монастыре – Большой Лавре.

– У нас есть не только книги, – говорит отец Авраамий. – Здесь хранится часть коллекции русского археологического музея в Константинополе (существовал в прошлом веке). В подвалах стоят ящики, но где точно теперь уже никто не помнит…

Но больше всего поражают церкви, затерянные в густых лесах, – храм Старый Русик, например. Мы втроем с трудом открыли его громадную чугунную дверь и ахнули от изумления: в глубине сиял золотом огромный резной иконостас. Кто может полюбоваться всем этим великолепием? Что знают об этом русские люди?

Войны обходили афонские монастыри стороной. Даже турки, несколько сот лет терзавшие Грецию, не разграбили Афон. Монахам удалось откупиться от завоевателей, и сохранить нетронутыми свои сокровища, а когда в Греции началась война за независимость, то кое-кто из монахов опоясался мечом, раздобыл пистолеты и отправился воевать с «басурманом».

В годы Второй мировой войны монахи помогали партизанам одеждой и продуктами. О том, как русские на Афоне относились к гитлеровцам, красноречиво свидетельствует переходящая из уст в уста следующая история. Однажды к причалу Пантелеймонова монастыря подошел катер с немцами. Они искали партизан, оружие. Ничего не обнаружив, решили поиздеваться над монахами.

– Эй, рус, скоро Москву возьмем! – ухмыляясь, крикнул офицер сидевшему у пристани на куче бревен седобородому старцу.

– На-кася, выкуси! – ответил старик.

– Что? Что он там говорит? – не понял офицер. Он подошел к стоящим на причале двухпудовым гирям, попробовал поднять одну, но не смог даже оторвать ее от земли. Старец встал, взял сразу две гири и спокойно поднял их над головой.

– А еще захотел Москву взять! – он поставил гири на место, усмехнулся и, не спеша, пошел прочь.

Гитлеровец побагровел от злости, пнул гирю сапогом, и под насмешливые взгляды солдат вернулся на катер. Откуда ему было знать, что старец в черной рясе работал молотобойцем в кузнице?

Афон, как уже говорилось, называют «монашеской республикой», и ее обитатели, в самом деле, пользуются правом самоуправления. Каждый монастырь сам выбирает себе настоятеля, а также антипросопа – своего представителя в киноте, расположенном в местечке Карея, столице Афона. Кинот собирается дважды в неделю в здании, над которым развеваются два флага: бело-голубой – греческий и желтый с черным двуглавым орлом – византийский.

Святогорская братия подчиняется Вселенскому Константинопольскому патриарху, однако юридически решение главных проблем зависит от греческих властей. Они выдают визы для прибытия пополнения в монастыри, но делают это, по словам антипросопа монастыря Св. Пантелеймона отца Николая, «со скрипом». В русские монастырь за последние годы приезжали небольшие группы свежего пополнения, а до 1955 года вообще не дали разрешения ни одному.

Но, несмотря на «самоуправление» дисциплина у монахов – строжайшая. Не только в том, что касается очень жесткого режима повседневной жизни и необходимости беспрекословно подчиняться своим игуменам, без благословения которых ни один монах не волен в своих поступках. Все без исключения должны строго соблюдать и другие каноны, регулирующие жизнь на Афоне. Так, например, не так давно греческие церковники и полиция явились в русский Ильинский скит и вывезли за пределы Афона проживавших там русских монахов американского происхождения. Их обвинили в том, что они отказались поминать в своих молитвах патриарха Константинопольского, которого считают духовным главой всех православных церквей. Никакие протесты не помогли. В итоге в скиту поселились греческие монахи, им же достались все находившиеся там ценности и богатая библиотека.

Некоторые авторы, писавшие об Афоне, рассказывают о тайниках и кладах, где монахи будто бы прячут баснословные сокровища. Я тайников не видел. Многим задавал один и тот же вопрос: верно ли, что где-то в подвалах можно, как утверждал посетивший Афон в 1980-х годах известный грузинский деятель культуры Гурам Патарая, разыскать подлинный список «Слова о полку Игореве»? Монахи отвечали по-разному. Одни считают, что за многие сотни лет библиотеки монастырей достаточно хорошо изучены – раньше этим было, кому заниматься. Другие, напротив, полагают, что если заняться поисками всерьез, привлечь специалистов, то это может обернуться многими удивительными открытиями.

Позднее я посетил Афон вместе с известными российскими искусствоведами Савелием Ямщиковым (увы, ныне покойным) и Георгием Вздорновым. Они осмотрели церкви и соборы Пантелеймонова монастыря и пришли к выводу, что особо ценных и очень древних произведений искусства там уже нет. – Да, есть неплохие работы, но, в основном, 19-начала 20 веков, – с сожалением констатировали они.

А где же царские дары? Где накопленные веками сокровища? После революции советское правительство бросило русский монастырь на произвол судьбы, число его обитателей катастрофически сократилось, некому стало охранять церкви, скиты и соборы. Раньше на Афоне не было таможни, и каждый увозил, что хотел. Многое пропала и в конце второй мировой войны, когда советская армия триумфально наступала в Европе. Ценности тогда вывозили сами русские, из опасений, чтобы они не достались большевикам, или перешли к грекам.

– Приезжающие на гору Афон паломники, – рассказал отец Виталий, – роются в развалинах, разбирают печки, ищут клады, думаю, что у нас где-то спрятано золото. Но у нас ничего уже нет! Можно ли сказать, что монастырь ограблен? Да, думаю, что именно это и произошло…

Рассказывают и другие грустные истории о пропаже ценностей русской культуры с Афона. Несколько лет назад, поведали мне монахи, в монастыре побывал ныне покойный митрополит Никодим. С собой он привез 120 чемоданов с подарками из Москвы, продуктами. Однако когда он уезжал обратно, то снова взял чемоданы с собой. И все они были снова полны!

Однако надо признать, что за последние годы отношение к русскому монастырю и в России, и в Греции стало изменяться в лучшую сторону. Начат ремонт некоторых зданий, приехала группа реставраторов из Санкт-Петербурга. Крупную сумму в ремонт вложил некий меценат с Украины. В гостях у святогорцев побывал прежний Патриарх Московский и Всея Руси Алексий, а недавно и сам президент Владимир Путин. И еще одна примета духовного возрождения: если раньше мало кто из работавших в Греции «советских загранслужащих» бывал на Афоне, то теперь попасть туда норовит каждый. И не только из любопытства к заповедному уголку. Уже некоторые сотрудники посольства РФ приняли там обряд крещения и гордятся этим. Но до полного возрождения этой славной и святой для православных россиян обители еще, конечно, далеко.

…Обшарпанный пароходик под гордым названием «Святой Лаврентий» увозит меня все дальше и дальше от Айон-Орос. Тают в тумане зеленые купола церквей, крытые красной черепицей крыши, черные фигурки монахов на разбитом причале. Бом… бом… бом… Ветер далеко разносит над водой гулкие удары отлитого русскими мастерами колокола. Там, в монастыре уже вечер. По византийскому времени.

Как меня вербовали

Вернувшись с Афона, я сделал большой репортаж и отправил его вместе с фотографиями в Москву, в редакцию популярного тогда тассовского еженедельника «Эхо планеты». Не будучи, впрочем, вполне уверенным, что его напечатают. Однако напечатали. Публикация вызвала сенсацию. В редакцию стали приходить письма со всей страны, где самые разные люди предлагали свою помощь монастырю, выражали готовность сами поехать на Афон, чтобы участвовать в восстановлении обители. Ведь про старинный русский монастырь в Греции почти никто в СССР тогда не знал.

Не будем забывать, что на дворе стоял 1988 год, когда компартия, лозунгом которой был «воинствующий атеизм», еще держала бразды правления в своих руках. Общение с церковью, монахами, тем более за границей никак не поощрялось, а тем более для совзагранслужащих. Однако, коварные ветры «перестройки» уже задували во все щели «застойной» советской жизни, прежние догмы слабели, и именно по этой причине мой очерк и вышел в свет. Тем не менее, неприятность меня все-таки поджидала. Но не со стороны бдительного ЦК КПСС, который «курировал» всех зарубежных корреспондентов, а оттуда, откуда я и не подозревал. Через пару месяцев после афонской публикации в «Эхо планеты» меня неожиданно пригласили в МИД Греции.

Журналиста? В МИД? Зачем? Не ожидая, конечно, ничего хорошего, но и не ведая за собой никаких грехов, я нацепил галстук и отправился во всем известное в Афинах здание министерства, расположенное в центре Афин, напротив парламента. В указанном кабинете меня поджидал пожилой чиновник.

А! Кирие Малишов, присаживайтесь, – сдержанно приветствовал он меня, и указал на стул. Уже привыкший к тому, что греки никак не могут правильно произнести мою трудную для них фамилию, я боковым зрением разглядел на столе журнал «Эхо планеты» с моей статьей и листок с печатным текстом, видимо, перевод.

Это ваша статья, кирие Малишов? – строго спросил чиновник, перехватив мой взгляд.

Да, моя, – подтвердил я, ломая голову, что крамольного мог усмотреть в ней мидовец. Ведь в православной Греции не было ничего предосудительного в поездке журналиста в монастырь, тем более что разрешение на эту поездку я получал в том же МИДе.

Вот тут вы пишете: «Русский монастырь на Афоне», – чиновник сделал на листке бумаги глубокую пометку ногтем. – А известно ли вам, кирие Малишов, что на горе Афон сегодня нет никаких русских монастырей? Все монастыри там – греческие!

«Вот так номер»! – я оторопел. – Как это нет?

А так! – все так же строго подтвердил чиновник. – Афон – суверенная территория Греческой республики и там нет никаких русских монастырей.

Ах, вон оно что! Наконец, догадался я. Меня подозревают в том, что покусился на суверенные греческие территории! Раньше афонские земли пользовались особым международным статусом и только в 1926 году были присоединены к Греции!

Но, ведь я же нигде не писал, что Афон – российская территория! Такое мне и в голову придти не могло! – отпарировал я. – Я пишу «русский монастырь», имея в виду тот факт, что он основан русскими людьми, что живущие сегодня в обители Святого Пантелеймона монахи – русские и говорят они все по-русски.

Да, но все они – греческие граждане! – решительно возразил чиновник. – У них – греческие паспорта!

Так ведь я и не имел в виду гражданство! Я имел в виду историю! Ведь даже на греческих туристических картах монастырь Святого Пантелеймона обозначается, как «Росико монастери» – русский монастырь, каким он и был тысячу лет! Не будете же вы против этого возражать?

Да, с исторической точки зрения так оно и было, – согласился, наконец, со мной мидовец.

Так вот и я писал о монастыре с исторической точки зрения! «Русский монастырь» в Греции с исторической точки зрения! Разве не так? А разве можно забывать, что именно Россия помогала в те времена всем афонском монастырям? Что если бы не православные русские цари, то еще неизвестно, что турки оставили бы от Афона! – я уже перешел в наступление, заметив, что административный пыл чиновника несколько поутих.

Верно! – кивнул головой мидовец, уже заметно смягчаясь. – Россия помогала в Греции в борьбе за ее освобождение от турецкого ига. Мы это помним.

Словом, никакого выговора я не получил, так как и никакого посягательства с моей стороны на суверенные греческие территории, конечно, не было, и быть не могло. Впрочем, и Россия никогда на них не посягала, хотя афонская земля и была подарена русским монахам еще самим византийским императором, о чем уже я писал выше.

С тех пор прошло уже немало лет. Теперь на Афон из России уже даже организуют экскурсии, былой аромат тайны и запретности развеялся. Да и сам монастырь сильно изменился. Многое отремонтировали. Жизнь монашеской братии стала лучше, жить им стало веселей. Изменилось отношение к церкви и в России. А ведь помню, когда впервые по телевизору показали Рождественскую службу из Москвы, то это выглядело, как что-то совершенно невероятное. А сейчас все это стало привычным.

Кстати, ругали меня за новые темы, которые я поднимал, не раз. Однажды, «телегу» на меня прислали в наше посольство уже из МИДа в Москве. Какому-то тамошнему «специалисту по Греции» не понравилось, что я написал об истории скандального развода тогдашнего лидера правящей партии ПАСОК Андреаса Папандреу со своей женой и его сенсационном браке со стюардессой Димитрой Лиани. В этом усмотрели попытку «дискредитации видного политического деятеля, много сделавшего для укрепления дружественных связей с СССР». Ну, не могли наши чиновники с партбилетами допустить, чтобы маститый и уже довольно пожилой премьер-министр разводился и женился на молоденькой стюардессе! То есть, женился-то он и в самом деле женился, но вот писать об этом ТАССу «не следовало»! Знал бы этот горе-чиновник, что будут писать московские газеты всего несколько лет спустя и, что совершенно голого гражданина, «похожего на генпрокурора» будут показывать в Москве по центральному телевидению!

Надо признать, что дипломаты всегда снисходительно относятся к журналистам, полагая, что те всегда что-то «путают», не учитывают «специфики момента» и вообще «лезут не в свое дело». Думаю, что в этом проявляется своего рода ревность профессионалов. Ведь и дипломаты тоже – «писатели». Их работа состоит вовсе не из одних только переговоров и походов по приемам. Львиную часть своего рабочего дня дипломаты в любом посольстве занимаются тем, что пишут отчеты в свои столицы. Однако это их рукописное творчество остается неизвестным широким массам. Справки и отчеты опытных профессионалов читает только небольшая группа таких же профессионалов в МИДе, а то, что пишут журналисты, читают миллионы.

За время своей долгой работы за границей я знал многих послов и должен сказать, что лучшие из них всегда относились к журналистам очень хорошо. Тактично, без раздражения и высокомерных попыток поучать, понимая, что у каждого – своя профессия. Ведь не придет же в голову журналисту упрекнуть дипломата в том, что он пишет нудно и скучно? Служебный отчет – одно, а очерк для газеты или журнала – совсем другой жанр. И очень часто живость изложения наносит ущерб точности. Тут уж ничего не поделаешь. Главное, не врать, писать честно и добросовестно проверять факты. А потому долг дипломатов, не делать журналистам замечания, а помогать им, снабжать информацией, подсказывать интересные темы.

Надо признать, что в советские времена к журналистам в наших посольствах относились гораздо более внимательно и куда больше помогали. После развала СССР, пресса как бы «откололась» от официальных инстанций и стала работать сама по себе. Мало того, крупнейшие средства массовой информации, в том числе и некоторые телеканалы, оказались в частных руках и превратились в инструмент политического влияния олигархов, часто нанося государству огромный вред. Под разговоры о «свободе печати» она стала вовсе не свободной, а превратилась в «служанку» денежных мешков.

Власти спохватились только в последнее время, когда многое уже исправить трудно. Впрочем, это тема для отдельного разговора. Как и тема отдельного разговора – положение пишущих за границей на русском языке. Еще задолго до всякой перестройки один из таких людей написал:

Я, извиняюсь, – советский поэт,

Сижу за границей, денег нет.

Потому что в России – сплошной бардак,

А я беспорядка не выношу никак!

Воруют все: и так и сяк!

Даже премьер и тот воровать мастак!

Смотреть на это – нету сил,

Потому за границей я с горя запил…

Но пьют, конечно, не все. А на работе в телеграфном агентстве вообще нет времени для этого, привычного для пишущего русского человека занятия. Надо сказать, что в те годы корреспондент ТАСС воспринимался на Западе вообще и в Греции, в частности, как нечто экзотическое. Как гость из какой-то таинственной и загадочной страны. Разумеется, убедить кого-нибудь, что я – простой журналист, а не тайный агент КГБ не было абсолютно никакой возможности.

Да, знаем, знаем, что ты – не «практорас»! – отвечали с хитрой улыбкой знакомые греки, давая понять, что уж они-то понимают, почему я не могу им сам в этом признаться. Так тогда все про нас думали: раз из СССР, то значит, – агент КГБ!

Один раз меня даже пытались завербовать. Сделать это, правда, старались еще в Италии, но здесь – не место итальянским воспоминаниям. А в Греции дело было так. Как-то раз на каком-то приеме ко мне подошел сотрудник посольства США. Назовем его… ну, хотя бы господин Джонсон.

А! Русский журналист! Хай! – радостно приветствовал он меня на размашистый американский манер. – Я очень люблю Россию. Лев Толстой, водка, казаки, загадочная русская душа!

Выпалил он разом, давая понять, что хорошо подкован по русской теме. Обменялись визитными карточками, на том знакомство, казалось, и закончилось. Ан, нет! Новый американский знакомый стал мне настойчиво названивать, приглашать домой в гости, в рестораны.

Конечно, как говорится, и ежу было ясно, что интерес его к моей скромной персоне не случаен. Находил подход, нащупывал слабые места, расспрашивал с кем я знаком. Конечно, я сразу все понял. Но, как говорится, Ваньку валял. Мне было просто интересно, чем все это закончится. А закончилось, как и следовало предположить, ничем. Покрутился вокруг меня мистер Джонсон, покрутился, а потом, убедившись, что взять с меня нечего, также внезапно исчез, как и появился. До самой вербовки дело не дошло, а так, просто, наверное, подход искали. Но объектом я им показался неинтересным…

Однако если уж говорить правду, то американские вербовщики поработали в те годы на греческой территории не так уж плохо. Не случайно бывший глава восточногерманской «Штази» Маркус Вольф назвал как-то Элладу «раем для шпионов». Греция оказалась, наверное, единственной страной, где сбежали сразу два высокопоставленных советских разведчика: заместитель резидента ГРУ Сергей Бохан и заместитель резидента КГБ Виктор Гундарев (о них речь в одной из следующих глав). Вот к ним-то мистеры Джонсоны сумели найти нужные подходы.

В двух шагах от Горбачева

Если судить по фильмам, то жизнь репортера полна приключений. Во времена СССР жизнь корреспондента, а в особенности, жизнь представителя официального государственного агентства за рубежом была довольно монотонной и размеренной. Сенсации не поощрялись, запретные темы еще оставались запретными. Журналист, как я уже отмечал, находился фактически на положении государственного служащего. А какие, извините, могут быть приключения в жизни госслужащего? Встал, умылся, пошел на работу. Отсидел свое, вернулся домой, поужинал и лег спать. И так – до пенсии. В СССР даже зарплата с годами почти не менялась. Карьерный рост зависел не столько от способностей, сколько от того, как к тебе относится начальство. Или можно было «подшустрить» по партийной линии.

Кстати, по «партийной линии» шустрили, как правило, те, у кого никаких способностей не было. Люди, увлеченные своим делом, не хотели терять время на партийную суету, а потому обычно выбирали в секретари тех, кто работать особенно не хотел. А те, этим пользовались. От секретаря низовой партийной организации карабкались вверх. В ТАССе, например, журналист, пробившийся на пост секретаря общетассовской партийной организации, всегда мог рассчитывать потом на хорошую карьеру.

Так, впрочем, было и везде. А потому не стоило удивляться, что когда в 1991 году партии надо было бороться за спасение страны, да и своей собственной власти, оказалось, что на самом верху находятся не бойцы, а люди вроде Янаева, у которых перед лицом опасности задрожали руки. КПСС потому потеряла власть, что ее кадровая система генерировала наверх не самых сильных, умных и талантливых, а, наоборот, карьеристов, приспособленцев и трусов. Самый убедительный тому пример – Горбачев – главный, вместе с Ельциным, виновник развала страны. Пробил роковой час испытаний, а он струсил, забился в угол, отступил. Говорят, что сама система оказалась нежизнеспособной. Но в большой стране сильная центральная власть, всегда лучше развала. Прекрасный пример тому – Китай. Ни красный флаг, ни компартия у власти не помешали там, а что особенно парадоксально, еще больше способствовали бурному, и куда более успешному, чем у нас, развитию капитализма.

Да и что такое капитализм? Власть денег? Но разве деньги в Китае главное? А что строится сейчас в России? Капитализм? Она станет со временем такой же страной, как и США, чего хотели бы некоторые? Нет, никогда не станет!

Впрочем, я отвлекся. Вернемся к теме этой главы, то есть, к приключениям в спокойной жизни советского журналиста. Для меня таким приключением стала неожиданная командировка в Италию. Однажды утром с телекса выползла бумага с указанием руководства: «с такого-то по такое число вы командируетесь в Рим в состав тассовской бригады по освещению официального визита в эту страну Генерального секретаря ЦК КПСС М.С. Горбачева». Так в те времена и писали – титул полностью. Даже в коротких служебных телеграммах.

Почему именно меня из Афин позвали в Рим? Да потому что я хорошо знаю итальянский язык и, как я уже писал, раньше семь лет работал в этой стране заведующим отделением ТАСС. Ехать было велено на служебной машине – мощном белом БМВ, который купил мой предшественник. Покупал через посольство по дипломатической скидке, по обычной цене такую дорогую машину, конечно, купить бы не разрешили.

Поехал я вместе с женой. Мы взяли билеты на паром Патры-Бари, который отправлялся поздно вечером. В порту, перед тем как въехать в зону паспортного контроля, я решил позвонить в Афины. Мобильников тогда еще не было, а потому это надо было сделать из телефонной будки. Потому я вышел из машины, оставив ключи в замке зажигания. Пока звонил, жена тоже решила выйти на свежий воздух и, не долго думая, захлопнула за собой дверцу, опустив на всякий случай кнопки блокировки дверей. И вот первое приключение: машина закрыта, ключи внутри, а паром отходит через час! Что делать? Попробовали открыть сами, надавливая на стекло – ничего не получается! Позвали полицейского: вот, мол, проблема, помогите открыть машину!

Минуточку! – сказал невозмутимый страж порядка и кому-то позвонил. Через пять минут подъехал какой-то волосатый парень на мотоцикле. Переглянувшись с полицейским, он деловито подошел к нашему БМВ, достал из сумки длинную металлическую полоску, просунул ее между стеклом и боковой дверцей. Щелк – и дверца распахнулась!

Сколько? – только и смог спросить я, еле оправившись от изумления. Парень вопросительно посмотрел на полицейского.

Пять тысяч драхм! – лаконично ответил тот. Я протянул бумажку парню, тот быстро сунул ее в карман, сел на мотоцикл и тут же умчался.

Только на пароме мы поняли, что это, конечно, судя по проворству рук, был профессиональный угонщик машин, отсидевший свое и иногда помогавший полиции в таких случаях, какие в порту бывали, наверное, не так уж редко.

Добравшись до Бари, мы снова сели на наше БМВ, и через несколько часов были уже в «Вечном городе» – автострады в Италии прекрасные! В Рим въехали уже глубокой ночью. Огромный город спал и был непривычно пуст. Мы поездили по нему, вспоминая молодость. Колизей, фонтан Треви, аллея Императорских форумов, собор Святого Петра… – все стояло на своих местах, ничего не изменилось. О прошедших годах свидетельствовали лишь новые автобусы, да непривычного вида телефоны-автоматы.

Покружив по Риму, отправились в отделение ТАСС. Для него, уже после того, как мы вернулись из Рима после первой заграничной командировки, купили виллу в престижном квартале ЭУР. Вокруг этой покупки потом разыгрался крупный скандал. Тогдашнего заведующего отделением ТАСС в Италии, который меня сменил, заподозрили, что при покупке он сумел нагреть себе руки. Дело разбиралось на коллегии, и подозреваемому пришлось с позором уйти из агентства. Уголовное дело тогда возбудить не могли – престиж СССР не мог пострадать! По крайне мере, среди отборных загранкадров по номенклатуре ЦК КПСС мошенников не должно было быть. Хотя, конечно, они были, как и везде и во все времена.

В результате ТАСС оказался владельцем большой виллы на окраине Рима в месте, излюбленном римскими проститутками (именно поэтому виллу и продали ее прежние хозяева). Если кто возвращался вечером домой пешком, а жили корреспонденты там же, где и работали, то приходилось проходить мимо строя девиц, скучавших вдоль тротуаров. Однако Бог все-таки есть. Отпущенный на волю не в меру предприимчивый бывший заведующий отделением, был жестоко наказан. Катался в горах на лыжах, отморозил пальцы рук, и их пришлось ампутировать.

Для освещения зарубежных визитов высшего руководства в те годы в ТАССе формировалась большая бригада. В Рим приехали не только журналисты во главе с заместителем генерального директора, но и инженеры связи, корректорши, машинистки и другой техперсонал. Ведь ТАСС должен бы не только освещать визит, но и снабжать делегацию информационными материалами из Москвы. Передавать помощникам уже упомянутую ранее «сводку» важнейших событий, присланные по факсу копии свежих номеров «Правды» и «Известий» и т. д.

Сам визит проходил необычайно бурно. Перестройка и ее лидер вызывали тогда в Западной Европе всеобщий восторг. Всем надоела «холодная война» и с переменами в СССР люди связывали перспективу мирной и спокойной жизни. Улицы Рима были увешаны красными флагами, много красных флажков с серпом и молотом было и в густых толпах, которые встречали нашего генсека. Но не только советских, а и красных флагов итальянской компартии, которая тогда, провозгласив курс «еврокоммунизма», была на подъеме. Итальянцы относились к нам с большой симпатией, и все шло прекрасно.

В ходе визита руководство ТАСС решило, что мы должны взять у Горбачева интервью. Это поручили мне. Причем, сделать это захотели по-новому, в виде «импровизированного» вопроса, который корреспондент ТАСС должен был задать генсеку прямо на улице Рима.

Конечно, на самом деле никакой импровизаций в таких делах быть не может. Подойти близко к руководителю такого уровня просто так совершенно невозможно. Горбачева охраняло несколько десятков здоровенных парней из «девятки» – так называли Девятое управление КГБ, которое ведало охраной высших государственных лиц. Поэтому вопрос долго согласовывали с его руководством и с помощниками генсека. Потом меня познакомили с охранниками и повезли к Колизею, где я должен был подойти к Горбачеву в тот момент, когда он будет вместе с женой любоваться его красотами, и задать заранее подготовленный вопрос. Мне показали, где будет стоять Горбачев, с какой стороны мне надо будет к нему подойти и т. п. Охранники знали теперь меня в лицо и должны были подпустить «близко к телу». Кроме этого у меня на пиджаке висел опознавательный бэджик с фотографией, как и у всех участников визита.

Чем ближе подходило время интервью, тем больше я волновался. Ведь еще никогда советский корреспондент, не задавал генсеку вопрос прямо на улице зарубежной столицы. Как известно, все встречи с журналистами заранее готовили, вопросы задавали по бумажке, и ответы были такого же рода. В назначенный час меня снова привезли в машине «девятки» к Колизею, уже окруженному густой толпой итальянцев. Все с нетерпением ждали появления Горбачева. Среди толпы генсека поджидали и несколько сот журналистов, оснащенных фотоаппаратами и телекамерами. Проворные итальянские папарацци заранее занимали позиции для «атаки» на лидера перестройки.

Ждать Горбачева пришлось долго. Наконец, завыли сирены, в окруженный полицией свободный периметр перед Колизеем стремительно ворвался президентский кортеж. Горбачев вместе с Раисой Максимовной вышли из машины и вместе со свитой быстро, не подходя к толпе журналистов, отправились к Колизею. По пятам за ними следовал начальник личной охраны Медведев, а вокруг плотным кольцом шагали уже знакомые мне охранники. Они знали, что корреспондент ТАСС подойдет к генсеку и задаст ему вопрос.

Между тем Горбачев миновал арку, и вошел внутрь знаменитого древнеримского цирка, где две тысячи лет назад бились гладиаторы. Экскурсовод что-то объяснял, а Горбачев и Раиса Максимовна внимательно слушали. Я напряженно искал момента, когда к ним можно было подойти, повторяя про себя заученный заранее вопрос. Наверное, лучше всего подойти после того, как экскурсовод закончит объяснение. Я двинулся в сторону генсека, кольцо внешней охраны беспрепятственно меня пропустило, и я занял удобную позицию сразу за спиной Горбачева. Еще минута, и как только экскурсовод замолчит, мне нужно будет сделать шаг вперед и. Начать: «Извините, Михаил Сергеевич, я – корреспондент ТАСС…».

Вдруг со стороны арки послышался какой-то глухой шум. Охрана напряглась, и я почувствовал сильный удар в бок жесткими пальцами охранника. Не кулаком, а именно плотно сжатыми пальцами, как бы стальной пикой. От нестерпимой боли я сделал шаг назад, освобождая место за Горбачевым. В этот момент из-под арки вырвалась орава галдящих репортеров, пытаясь прорваться поближе к генсеку. Началась свалка. Охрана, ожесточенно работая локтями, решительно двинулась к другому выходу, спасая чету Горбачевых от натиска возбужденных папарацци.

Позднее, я узнал, что журналисты, скопившиеся перед Колизеем, были возмущены, что их не пустили вовнутрь, где они надеялись сделать фотографии, и, как и я, хотели задать генсеку вопросы. Толпа была большой, она прорвала цепь охраны, и ринулась внутрь Колизея. Если бы не решительные действия «девятки», то Горбачеву в давке наверняка намяли бы бока. Так что взять у него сенсационное интервью мне не удалось…

Уже при отъезде из Рима произошел другой инцидент. Но уже не с четой Горбачевых, а с нами. Мы с женой мчались по автостраде в сторону Бари, опаздывая на паром. Был вечер, моросил мелкий дождь. Неожиданно прямо перед автомобилем на шоссе вылетел неизвестно откуда взявшийся огромный пес. БМВ мчался со скоростью 140 километров в час, и о том, чтобы затормозить, не было и речи. На скользком шоссе машина наверняка бы перевернулась. На полном ходу я сбил собаку, послышался сильный удар, а потом какой-то хруст. Но мне удалось удержать автомобиль на шоссе, и не слететь на полном ходу с дороги, что на такой скорости закончилось бы для нас весьма печально. Бог спас! Значит, и на паром еще успеем!

Но скоро выяснилось, что при ударе был пробит радиатор. Мотор перегревался, и пришлось останавливаться на каждой заправке, доливая воды. С большим трудом добрались до Бари. До отхода парома оставалось только пять минут. Я мчался по городу, включив фары и, непрерывно давя на клаксон. При въезде в порт я резко затормозил, выскочил из машины и, как сумасшедший, бросился к таможеннику, размахивая в воздухе паспортами: «Скорее, мы опаздываем!».

Срок визы заканчивался, и если бы мы опоздали, пришлось бы возвращаться назад в Рим, продлевать визу, а потом снова ехать в Бари. Но на чем? Машина была разбита…

Однако, итальянский таможенник, взглянув на меня, только лениво усмехнулся: «Чего суетишься? Где это видано, чтобы паромы у нас отходили вовремя?». В самом деле! После лихорадки визита, я совсем забыл, что жизнь вокруг идет своим чередом. Никто никуда особенно не торопится. А расписание паромов и поездов в Италии, как, впрочем, и в Греции имеет чисто символическое значение. Словом, минут через десять мы были уже на пароме, сидели в баре и, не спеша, попивая ароматный кофе, со смехом вспоминали подробности сумасшедшей гонки по итальянским дорогам.

Время великих иллюзий

Во времена СССР все наши командированные за границу жили в «стране пребывания» тесной, замкнутой колонией. Можно сказать, варились в собственном соку. Работали вместе, и проводить свободное время тоже предписывалось вместе. В посольстве действовала партийная организация, которую возглавлял не выборный, а присланный из Москвы специальный, штатный секретарь – «советник по партии». Посол и этот советник считались в те времена главными людьми в дипредставительстве СССР. Регулярно проводились партийные собрания, избирался партком. Мы, журналисты, были приписаны к партийной организации посольства, платили с валютной зарплаты членские взносы и были обязаны являться на все проводимые там «партийные мероприятия». Одновременно у журналистов была и своя партячейка – раз больше трех, то вот вам – и партячейка! Теперь это кажется странным, но принцип христианской троицы получил в сугубо атеистические советские времена самое широкое распространение: сначала «расстрельные тройки» НКВД, потом – тройки для партячеек, три звена в пионерском отряде, ну, а потом и – «сообразить на троих». Даже у Маяковского было:

Самовар гудит со свистом,

Граммофон поет романс.

Три знакомых коммуниста

Собрались на преферанс.

За границей члены КПСС (а не членов тогда «за бугор» просто не посылали) не носили с собой партийные билеты – небольшие твердые книжечки бордового цвета с профилем Ленина. Вывозить такой документ из СССР строго запрещалось. Каждый командированный оставлял их «на хранение» в ЦК партии в Москве и получал назад только при возвращении.

Журналисты, хотя и являлись командированными от своих газет и агентств и работали как бы «на стороне», были обязаны являться в посольство не только на партийные собрания, но и практически каждый день. Мы присутствовали на так называемых «читках», своего рода ежедневных утренних летучках. На этих «читках» дежурный дипломат делал краткий обзор греческой печати, а посол давал в этой связи «руководящие указания» на текущий день.

Надо признать, что для журналистов такие собрания были не просто нудной «обязаловкой», но и довольно полезным делом. Уже с утра можно было знать, каковы основные темы греческих газет. Не надо было самому «лопатить» всю местную прессу. Когда я работал в Риме, то такого не было, а потому приходилось самостоятельно долго перелистывать все газеты и выискивать там темы, пригодные для советской печати.

Сейчас, конечно, все дружно ругают партию и все, что было с ней связано, однако, рискну сказать, что партийные собрания в посольстве были отнюдь не бесполезным делом. Такие собрания являлись единственной возможностью для «людей со стороны», например, для журналистов, публично высказать дипломатам свою точку зрения на ту или иную проблему и задавать вопросы прямо послу. Теперь российские журналисты лишены полезной возможности частого и прямого общения с руководством посольства. Общение с ним осуществляется бюрократическим способом – через пресс-атташе, а сами журналисты, перестав быть государственными служащими, перестали быть и активными членами посольского коллектива.

Став «свободными художниками», мы потеряли важный и полезный источник информации, каковым являлось ежедневное общение с дипломатами и участие в утренних «читках».

С другой стороны, и посольство, а значит, и государство, утратило прежний контроль над журналистами. Оно могло бы это делать через периодические брифинги, однако, их, к сожалению, наше посольство не проводит.

Сами же посольские работники по-прежнему варятся в собственном соку. Вместе работают, вместе живут, вместе отдыхают. В Афинах наши дипломаты обитают в трех местах: в посольском комплексе в квартале Палео Психико, в здании старого царского посольства на Ироду Аттику, в самом центре Афин, которое переоборудовано в обычный жилой дом, и в новом, отстроенном фирмой греческого магната Бабиса Вовоса комплексе в квартале Халандри, где расположены новое здание консульства, культурный центр, жилой дом и посольская школа.

Кстати, у этого участка в Халандри – особая история. Его купили еще во времена СССР, но более десяти лет он зарастал сорной травой. Оказалось, что землю приобрели с «юридической миной» – вместе со старым особняком, где жил посол Туниса. Он долго не хотел съезжать, а потому наши никак не могли начать стройку. А тут рухнул СССР, и возникла новая проблема: на лакомый кусок земли в престижном районе заявило претензии посольство «незалежной» Украины. Хотя, конечно, никаких прав на это не имело. Ведь, как известно, вся заграничная собственность СССР (вместе с его долгами) отошла к России. Словом, стройку в Халандри начали и закончили уже после урегулирования всех проблем.

Теперь в Палео Психико, на Ироду Аттику и в Халандри наши дипломаты и живут прежним большим «советским колхозом». В советские времена в майские праздники проводились «маевки», а в апреле – «ленинские субботники», когда дипсоветники, сняв галстуки, засучив рукава и взяв в руки метлы, старательно убирали посольский двор. Рассказывают, что в некоторых наших посольствах за рубежом, куда послами «выдвигали» (или, наоборот, в них «задвигали») бывших секретарей обкомов, проводились даже «первомайские демонстрации». Посол стоял в посольском дворе на специально изготовленной для этого случая фанерной трибуне, а мимо него строем проходили «трудящиеся» в лице наличного персонала сотрудников дипмиссии, включая их жен и детей. При этом полагалось нести злободневные политические лозунги и хором кричать «ура!».

Кстати, жены всегда принимали самое активное участие в посольских мероприятиях. Перед приемами их загоняли на кухню, где они вместе со штатными поварами, должны были чистить картошку и мыть посуду. И жены дипломатов, и жены шоферов и технических работников. Равенство, дорогие товарищи! Ленинские принципы партийной жизни! А если, кто из дам, опасаясь испортить маникюр, попробовал бы отказаться, то «отказчицу» сразу же взял бы на заметку «советник по партии», что самым негативным образом отразилось бы потом на карьере ее мужа. А потому, разумеется, никто никогда и не отказывался.

Нам, журналистам, в посольстве тогда все завидовали. Живут рядом, получают такую же зарплату, ходят в посольство на собрания, а сами – «на свободе»! Я тогда жил совсем рядом с комплексом посольства в Палео Психико. Но, выходя из дома, мне не надо было проходить мимо дежурного охранника, который делал в особом журнале отметку, кто и, куда пошел. А жене, возвращаясь из магазина, не приходилось тащить кульки мимо сидящих на лавочке возле спортивной площадки в посольском дворе дам, как где-нибудь у московской многоэтажки.

Зарплату я тоже получал отдельно. В Банке Греции у ТАССа был свой счет, а у меня – чековая книжка, по которой я и получал зарплату и доллары на содержание Афинского отделения ТАСС. Бухгалтерия ТАССа оплачивала аренду помещения, где я жил, «содержание автотранспорта» – машины, приобретенной на средства ТАССа, средств связи в виде телекса, компьютера и телефона и т. д. В советские времена в штате отделения были предусмотрены также расходы на уборщицу и даже на садовника. По греческим стандартам, зарплата у нас была небольшая, но зато все остальное – за государственный счет. А потому жить можно было очень и очень неплохо.

Точно также жили в Греции и все мои коллеги: корреспонденты «Правды», «Известий», АПН и Гостелерадио. Зарплаты у всех тоже были одинаковые, потому что утверждались они тогда в одном месте – в ЦК КПСС.

Чего греха таить, работать тогда за границей в роли корреспондента было куда выгоднее, чем в Москве служить на должности какого-нибудь Генерального директора. При переводе долларов (в которых выдавалась зарплата) на рубли мы получали в несколько раз больше. В результате, отсидев «за бугром» 3–4 года, совзагранработник мог свободно осуществить самые заветные мечты любого советского человека: купить машину и даже кооперативную квартиру. По сравнению с нынешними ценами на жилье, кооперативные квартиры в Москве стоили тогда баснословно дешево. Теперь, хоть всю жизнь работай журналистом (или дипломатом) в Греции или в другой стране, на квартиру в Москве все равно не накопишь.

К концу восьмидесятых годов в строгой атмосфере жизни «советского коллектива» стали явственным образом ощущаться перемены. Треск постепенно оседающего монолитного колосса под названием СССР стал доноситься и до Греции. Горбачевская «перестройка» медленно, но верно разъедала бетонные устои государства, созданного, казалось, на века. В Афинах помнится, перемены проявились, в частности, в том, что на Новый год мне вдруг предложили написать тексты новогодних скетчей (работаем и живем по-новому, товарищи!) для праздничного концерта в посольстве.

По традиции, Новый год (про Рождество тогда, конечно, в посольстве еще не вспоминали) все отмечали вместе с семьями. Приглашали тогда в посольство и журналистов. Теперь такого уже нет, «сплоченный советский коллектив» в Греции давно распался.

Скетчи на посольском вечере с умеренной критикой «отдельных недостатков», это, конечно, было хорошо. Плохо было другое. Началась борьба «минерального секретаря» с пьянством и спиртные напитки (даже шампанское!) в Новый год были строго запрещены. Однако простой советский человек, даже если он и работал в посольстве, в любой ситуации находил выход из трудного положения. Нашли его и в Афинах. Время от времени тот или иной дипломат вдруг вставал из-за праздничного стола и незаметно с таинственным видом удалялся. Через минут двадцать он появлялся снова, куда в более веселом настроении, чем раньше. Не трудно было догадаться, для чего он выходил и, что делал в полутемном посольском коридоре. Но при этом все делали вид, что ничего не замечают, и сами – по очереди – тоже потихоньку выходили в коридор. Ответственные за «нравственность» коллектива вышестоящие товарищи смотрели на это сквозь пальцы. А кое-кто из них сам уже побывал в коридоре еще до начала вечера и уже был просто не в состоянии ничего замечать. Посол же, будучи опытным дипломатом, подняв тост вместе с коллективом и произнеся по этому случаю подобающие слова, незаметно удалился вместе с супругой, сославшись на служебную необходимость.

После этого хождение в коридор и обратно приобрело уже массовый и безудержный характер. Однако спиртного на столах по-прежнему не было. Видимость соблюдения закона исполнялась строго. Тем не менее, все были уже сильно навеселе, и кое-кто закончил праздники под столом, на котором – вот новогодние чудеса! – не было ни одной бутылки спиртного. Как говорили еще задолго до изобретения «зрелого социализма», строгость законов в России всегда смягчалась необязательностью их исполнения. Словом, борьба с пьянством и алкоголизмом в отдельно взятом посольстве шла весьма «успешно», как и повсюду на бескрайних просторах СССР. Чем все это дело потом закончилось, хорошо известно.

Однако, вспоминая теперь об этом времени с высоты опыта прошедших драматических лет, надо признать, что то было время великих надежд и великих иллюзий. Никто не предугадывал грядущей трагедии, и казалось, что все идет хорошо и постепенно в нашей стране наступят новые и необыкновенные времена, когда прилавки магазинов будут, как и на Западе ломится от продуктов, а стоить они будут так же дешево, как стоили в СССР. Говорливый генсек твердил с трибуны о «перестройке», о «демократии и гласности», а мы все слушали его болтовню с замирающими сердцами и восторгались его смелостью. О, если бы мы знали, что будет потом! Нет, нам «не дано предугадать», – как писал поэт. Нет, не дано!

Сейчас многие продолжают задавать вопрос, а что, если? Особенно, видя перед собой поразительный пример коммунистического Китая, где партия по-прежнему у власти, а народ богатеет, развитие экономики идет куда более бурными темпами. Что если бы СССР не рухнул, а пошел бы по «китайскому пути»? Ведь все мы знаем, что в последние годы его существования никакого тоталитаризма «сталинского типа» у нас уже не было и в помине, не было ни Берий, ни «застенков НКВД». Советский Союз сам по себе, медленно, но верно, эволюционировал в сторону демократии. Нужны были ли все эти «шоковые терапии», обвал цен, разгром экономики и развал государства? Не было ли все это трагической ошибкой? А может, что еще хуже, невиданным еще в мировой истории преступлением, сознательно подготовленным «Пятой колонной» внутри СССР при активной помощи зарубежной закулисы? Недаром же в западной печати развал СССР до сих пор именуют «величайшей победой ЦРУ». Ведь и после 17-го года тоже называли «чепухой» слухи о «пломбированном вагоне», в котором Ленина и компанию перебросили в Петроград, о немецких деньгах для большевиков, о масонах во Временном правительстве и т. д. А много лет спустя стало известно, что все это было сущей правдой. Но, увы, история не терпит сослагательного наклонения. Произошло то, что произошло. Но всю правду о том, что случилось у нас на самом деле, все-таки хотелось бы знать. Узнаем ли?

«Королева всех эллинов»

«Два чувства равно близки нам, \ В них обретает сердце пищу: \ Любовь к отеческим гробам, \ Любовь к родному пепелищу». Кто не помнит этих слов Пушкина? Отеческие гробы… Это, конечно, не только могилы наших прямых родственников, дедов и прадедов, а понятие куда более широкое. Особенно остро это чувствуешь вдали от родины, встречая там могильные плиты с полустертыми русскими именами. В этот момент испытываешь какое-то неизъяснимое волнение, словно стоишь перед прахом родного, хотя и незнакомого человека. Именно такое чувство и охватило меня, когда я впервые увидел в глухом лесу в десятке километров от Афин несколько мраморных надгробий с православными крестами. За могилами давно не ухаживали, они покрылись слоем мха и плесени.

Я поднял с земли сосновую ветку и стал очищать посеревший от времени мрамор. Постепенно на плите проступили русские слова в старой орфографии: «Российского императорского дома великая княжна…». Поскреб еще, и появилась надпись по-гречески: «Ольга, Вассилисса тон эллинон» (Королева всех эллинов). 22 августа 1851 года – Павловск, 15 июня 1926 года – Рим».

Да, передо мной и в самом деле была уже давно всеми забытая могила легендарного человека – родившейся в Павловске под Петербургом княжны Ольги Константиновны, которую судьба привела на греческий трон. Много лет ее называли «Василисса тон эллинон». Рядом с ее могилой – мраморные плиты, под которыми покоится прах ее августейшего супруга – греческого короля Георга и других членов королевской семьи. Напротив, в окружении черных кладбищенских кипарисов – небольшая церквушка в греческом стиле. Дверь наглухо заперта, а на ржавой цепи – большой, покрытый пылью замок, тоже свидетельствующий о том, что здесь давно никто не бывал.

Я уже давно слышал о легендарной русской «королеве всех эллинов» и не случайно оказался в местечке Татой под Афинами, рядом с бывшим королевским дворцом. Старожилы говорили, что где-то там должно было быть кладбище для членов королевской семьи. Но где точно, никто не знал. Короля в Греции уже давно свергли, в стране провозгласили республику, и находившиеся тогда у власти социалисты и слышать не хотели о королевских могилах и всем, что было связано с правившей раньше в стране династией. Было известно, что Ольга, после того как ее муж был убит в 1913 году болгарским четником, а королевский дворец в Афинах разграблен, уехала в Италию, где потом и умерла. И вот, оказывается, что прах бывшей русской княжны все-таки перенесли в Грецию. Но королевские могилы некому навещать: свергнутого короля Константина, внука Ольги, назад уже не пускали, и потому кладбище в Татой пришло в запустение…

Отцом Ольги был великий князь Константин Николаевич – второй сын императора Николая 1. Историки считают, что имя Константин ему дали с прицелом на будущее – русские цари уже давно вынашивали замыслы о господстве над южными проливами. Ольга еще не родилась, а судьба ее отца уже связывалась со Средиземным морем, на берегах которого она потом оказалась. Однако «прибить щит к вратам Царьграда», т. е. Константинополя, так и не удалось. Но дочь Константина Николаевича все-таки оказалась на греческом троне. Как же это случилось? В те времена Греции только что удалось сбросить 400-летнее турецкое иго. Но кого посадить на греческий трон решали не в Афинах, а Россия, Англия и Франция. Правящие династии Европы были тесно связаны узами кровного родства, и вопрос о «назначении» правителя в Грецию был делом «семейным». Выбор держав-покровительниц пал тогда на принца Георга, сына датского короля Христиана. Великие державы совместно с Данией подписали соответствующий трактат, и в октябре 1863 года на греческом троне появился король Георг 1.

Вопрос о «назначении» ему супруги, т. е. «королевы всех эллинов» тоже решался не в Афинах. Выбор пал на великую княжну Ольгу Константиновну, хотя той едва минула 16 лет. Однако в те времена этого было вполне достаточно для брака. Свадьбу праздновали пышно, по-королевски. С орудийными залпами, балами и фейерверками. Но не в Греции, а в Царском селе. А жених, Георг 1 присутствовал на церемонии в русском генеральском мундире. Кстати, русские мундиры в момент освобождения Эллады носили все ее генералы.

И вот, через несколько недель, молоденькая королева из заснеженной России перенеслась под яркое солнце Средиземноморья. Что она там увидела? Апельсиновые рощи с золотистыми плодами, похожими на райские яблочки из русских сказок, мраморные руины легендарного Акрополя, и синее-синее море. Но, несмотря на красоты южной природы, русскую княжну ждало жестокое разочарование. После блестящей северной столицы – Петербург был тогда первым городом Европы – Афины показались ей большой пыльной деревней. У подножья Акрополя паслись козы, а всего в двух шагах от королевского дворца теснились крытые черепицей бедные хижины ее таких же бедных подданных. И здесь юной Ольге, привыкшей к сказочной роскоши дворцов Петербурга, Царского села и Павловска, суждено было провести 40 лет – почти всю оставшуюся жизнь…

Однако Ольга не стала горевать. Судя по свидетельствам современников, юная королева отличалась доброжелательным нравом, обходительностью и тактом. Она старалась всячески помогать русским людям, которых судьба забрасывала в Грецию. Греческая королева охотно посещала русские корабли Средиземноморской эскадры, когда они бросали якоря в порту Пирей. Присутствовала на самодеятельных спектаклях, которые устраивали моряки, обедала вместе с офицерами. С 1879 года «королева всех эллинов» стала шефом 2-го флотского экипажа Балтийского флота. Его офицеры стали носить на эполетах вышитый золотом вензель «О» (Ольга) под короной. Личный секретарь королевы капитан 1-го ранга М. Гаршин вспоминал: «Ее друзья были моряки, а к матросам она относилась как мать, и всю жизнь заботилась о них, горячо принимая к сердцу их радости и горести…».

Ольга Константиновна, как и многие в те времена, была увлечена фотографией, особенно морской. Она приглашала лучших греческих фотографов, чтобы оставить память о посещении Греции русскими военными кораблями. Морские офицеры дарили ей снимки кораблей и экипажей. Особенно нравились королеве фотографии лейтенанта В. Менделеева – сына знаменитого химика, который участвовал в заграничном плавании вместе с цесаревичем.

Один из русских дипломатов в Афинах Ю. Соловьев писал: «Королева Ольга Константиновна, по существу, необыкновенно добрая женщина, не переставала считать себя великой русской княгиней, а потому вмешивалась в жизнь русской колонии, а в особенности Русской Средиземноморской эскадры… По сердечной доброте она особенно баловала матросов, которые приглашались к большому неудовольствию короля пить чай во дворец, формально к горничной королевы, но в действительности к ней самой».

В 19 веке российские корабли находились в Средиземноморье постоянно, став гарантами мира и спокойствия в регионе. В состав российской Средиземноморской эскадры обычно входили броненосец, крейсер и канонерская лодка. В случае необходимости к ним присоединялись корабли-стационеры – две канонерские лодки, находившиеся в распоряжении российских посланников в Афинах и Константинополе (Стамбуле), которые менялись ежегодно. Они плавали в водах Архипелага и базировали в порту Пирей, а также в заливе Суда на Крите. На острове Порос в 1827 году Россия приобрела большой земельный участок. Долгое время земля пустовала, но после посещения острова канонерской лодкой «Донец» по инициативе контр-адмирала Ф. Авелана там были организованы строительные работы, начались учения.

В 1894 году командующим Средиземноморской эскадрой был назначен контр-адмирал Степан Макаров, голубоглазый русоволосый красавец и любимец флота. Стоявшую в Пирее эскадру составляли пять кораблей: броненосец «Император Николай 1», крейсер «Владимир Мономах» и еще три боевых корабля, а также императорская яхта «Полярная звезда». В марте 1898 года на Крите возникла угроза голода. Императорское правительство выделило значительные средства для закупки и доставки на Крит хлеба и раздачи его населению. Закупка пшеничной муки была произведена в Одессе и доставлена на Крит на борту броненосца «Император Александр 11». Первая раздача состоялась в Ретимноне во второй день Пасхи. Для жителей из дальних мест был приготовлен специальный обед из мясной похлебки и хлеба. Местное население, как писал контр-адмирал Скрыдлов, было очень тронуто этой заботой.

Приход русских кораблей всегда становился радостью для Ольги Константиновны. В своих воспоминаниях она отмечала: «После таких посещений у меня на душе так тепло и хорошо! Все комнаты наполнены русским духом, пахнет сапогами и русским сукном, когда они стоят вокруг меня, на сердце становится радостно». Ольга Константиновна так горячо любила этих простых людей, что офицеры в шутку говорили, что королева считает матросов ангелами, и как-то даже на Рождество подарили ей огромную куклу в матросском костюме с крыльями за спиной. Некоторые моряки так к ней привязались, что потом слали трогательные письма, которые она особенно берегла и хранила в двух специальных шкафах. Королева хранила даже рентгеновский снимок головы знакомого моряка, пробитой японской пулей в Порт-Артуре. Некоторые из писем приходили в Грецию с курьезными адресами, вроде: «Греческое государство, где царствует русская королева Ольга. Передать ей в собственные руки».

Как установила исследовательница биографии королевы Ольги, старший научный сотрудник Института славяноведения и балканистики РАН О. Соколовская, за десятки лет в королевском дворце скопилось такое количество писем и подарков от российских моряков, что было решено отвести под них особенное помещение, получившее название «Морская комната». Там фактически возник небольшой морской музей с постоянно пополнявшейся экспозицией. В нем были картины известных художников-маринистов, модели русских кораблей, альбомы с фотографиями военных моряков, декоративные снаряды от корабельных пушек, масса лент с матросских бескозырок, меню обедов на судах, огромное количество трогательных снимков простых моряков с трогательными надписями: «сердобольной нашей матушке», «Ее Величеству, матери русского флота» и т. п. На почетном месте висела фотография крейсера «Адмирал Макаров», шефом которого Ольга Константиновна стала в 1908 году. Она лично знала этого адмирала, героически погибшего в Русско-японскую войну. Греческая королева с гордостью показывала музей своим гостям, особенно морякам.

Большим вкладом в дело помощи русским морякам оказался Русский госпиталь, открытый в Пирее в 1902 году. Он был построен в память старшей дочери Ольги Константиновны, великой княгини Александры Георгиевны, принцессы греческой, скончавшейся в 1891 году. Деньги на строительство прислали из Петербурга. Это был доход от таможенных сборов с торговли греческой коринкой в России, который в знак особого благоволения к Греции и королеве было решено целиком переводить на ее благотворительные нужды. Значительную сумму на строительство госпиталя Ольга выделила из своих личных средств.

Королева очень горевала, когда русские моряки попадали в греческие больницы, где очень часто возникали недоразумения из-за незнания языка, и, где матросам приходилось несладко. В русском же госпитале весь персонал говорил по-русски. При больнице была построена русская церковь, имелся русский священник. У входа в лечебницу возвышалась статуя Иисуса Христа, выполненная знаменитым датским скульптором Торвальдсеном. Имелась русская чайная для матросов, библиотека, где иногда к большому удовольствию больных показывали цветные картинки при помощи «волшебного фонаря». Русским госпиталем пользовались и беднейшие жители Пирея. Прием больных и отпуск лекарств был бесплатным для всех. Делались небольшие операции, можно было заказать протезы для увечных русских и греческих воинов. Русский госпиталь в Пирее сохранился для наших дней, но после 1917 года в России о нем прочно забыли. Сейчас он превращен в обычную городскую больницу, и уже ничего в нем не напоминает о том, что это здание было построено на русские деньги и для русских моряков…

Привязанность Ольги Константиновны к флоту и к морякам не была случайной. Ее отец, великий князь Константин Николаевич, оказавший огромное влияние на ее взгляды и пристрастия, был генерал-адмиралом русского флота. Долгие годы он твердой рукой управлял Морским министерством и флотом, все свои силы отдал восстановлению утерянной после Крымской кампании морской мощи России. Именно при нем положили начало созданию парового броненосного флота, стадии ходить в дальние морские походы, было улучшено материальное положение матросов, воспитано целое поколение страстно преданных своему делу военных моряков. От отца Ольга Константиновна унаследовала на всю жизнь горячую любовь к флоту и морякам.

В декабре 1909 года в королевском дворце в Афинах вспыхнул сильный пожар. Громадное зарево заметили моряки стоявшего на рейде в Пирее русского крейсера «Олег», которые тут же поспешили на помощь. Как сообщил русский посланник, выгорела вся средняя часть дворца, но все вещи Ольги Константиновны остались невредимыми. Их вынесли из огня, рискуя жизнью, русские матросы. Они это сделали, отмечал посланник, по собственной инициативе и с «поразительной быстротой». Через день моряки получили благодарность от короля за «лихую работу», а позднее на крейсер «Олег», где была устроена елка, прибыла сама королева и встретила Новый год вместе с ними.

Королеве Ольге принадлежит инициатива и создания в Пирее русского кладбища для моряков. Позднее на нем стали хоронить русских эмигрантов: русских офицеров, казаков, других беженцев. Об этом до сих пор напоминает установленный там памятник в виде громадного валуна с якорем и надписью: «Русское Кладбище союза русских эмигрантов в Греции, основанное Е.В. Королевой эллинов Ольгой Константиновной».

Но земля на афинских кладбищах дорога, и после Второй мировой войны русский участок кладбища в Пирее тамошние власти хотели уничтожить, уже начали было ломать могилы. Чтобы спасти память о русских людях, наши эмигранты построили часовню, стены которой облицевали плитами с уже разрушенных могил. Теперь на стенах этой часовни можно прочитать: «Матрос с канонерской лодки «Черноморец» Петр Нестеренко, 1890 год», «Мичман Иван Волов, крейсер «Забияка», 1888 год», «Командир эскадренного броненосца Никалай-1…» и т. д.

Внутри часовни поставили ящики, куда бережно сложили косточки выброшенных из могил покойников. От полного разрушения русский участок кладбища все-таки удалось спасти. Вмешалось наше посольство и еще оставшиеся «отеческие гробы» с трудом, но отстояли.

Великая княжна из Павловска перенесла в Грецию даже «кусочек России». На кораблях в Афины привозили мешки с русской землей, которую высыпали в саду, окружавшем королевский дворец. Там королева Ольга лично сажала липы, дубы и клены, тоже привезенные из далекой родины. Сейчас это уже громадные деревья, украшающие ныне городской парк в центре греческой столицы.

О том, что Ольга Константиновна постоянно думала о России свидетельствует и тот факт, что она живо интересовалась новинками русской литературы и даже сама пробовала свои силы на этом поприще. Королева составила и издала уникальную хрестоматию под названием «Изо дня в день. Извлечения из сочинений Лермонтова на каждый день». В толстом томе, состоящем из 365 страниц, – по числу дней в году – собраны отрывки из стихотворных и прозаических произведений великого русского поэта. На каждой странице – несколько строчек, взятых в цветную рамку.

Греческая королева подарила своему супругу много детей, в том числе пятерых сыновей. Увы, на закат ее жизни выпали бурные и страшные события: Первая мировая война, революция в России, Малоазиатская катастрофа, когда греческие войска были наголову разбиты турецкими в Малой Азии. В марте 1913 года ее муж, король Георг был убит в Салониках болгарским четником. Тело супруга Ольга Константиновна перевозила в Афины на русской канонерской лодке «Уралец».

Ольга Константиновна вернулась в Россию, но там вскоре власть захватили большевики. В беспощадном огне революции погибла почти вся семья «сердобольной матушки русского флота». Всеми забытая, уже старая и больная бывшая «королева всех эллинов» поселилась в Италии, где вскоре умерла. Из Рима ее прах перевезли в Грецию, где и перезахоронили в лесу, возле заброшенного летнего королевского дворца…

Незабываемый 1991 год

Когда в детстве я смотрел фильмы «о революции», то и в голову не могло прийти, что и самому придется стать свидетелем почти таких же бурных событий в нашей стране. Хотя и без такой же большой стрельбы и крови, однако, не менее разрушительных и судьбоносных. Было ли ощущение того, что надвигается нечто грозное? Нет, признаюсь, не было. Как его не было, судя по воспоминаниям современников, и после февральской революции 1917 года. Тогда все радостно гуляли по столицам, но не с триколорами, а с красными бантами. Демократия! Свобода! Даже некоторые великие князья и генералы, не подозревая, что всего через несколько месяцев их начнут расстреливать в подвалах ЧК, сбрасывать живыми в шахты, поднимать на штыки озверевшая матросня. Так и мы при начале перестройки с упоением слушали болтовню Горбачева и с восторгом передавали друг другу слухи о том, как новый секретарь Московского горкома партии Борис Ельцин ездит «вместе с народом» на автобусе.

Ах, как доверчив у нас народ! Ведь реки крови пролились после октябрьского переворота 1917, казалось, в генетической памяти людей должно было остаться недоверие к слишком говорливым власть имущим, но нет! Верили! Сначала верили в то, когда партия «торжественно обещала», что «нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме». Верили в перестройку. А потом поверили бывшему секретарю Свердловского обкома партии, приказавшему разрушить Ипатьевский дом, в котором расстреляли царя и всю его семью. Что потом из всего этого вышло всем нам теперь хорошо известно.

Но когда теплым августовским утром 91-го у меня дома на улице Гизи прогремел телефонный звонок и взволнованный голос приятеля сообщил: «Включай скорее телевизор, Горбачева сняли!

Танки в Москве!», то это прозвучало, как гром ясного неба. Не потому, что я уже несколько лет жил в Греции и, как говорится, «оторвался» от Родины. Нет, когда живешь за границей, наоборот, еще более пристально следишь за тем, что происходит дома. Особенно, если ты – профессиональный журналист-международник. Просто так часто бывает: то, чего так долго ждешь, когда оно, наконец, происходит, всегда происходит неожиданно. Как неожиданно началась в 1941 году война, хотя ее все давно ждали.

В этот же день встревоженные дипломаты собрались в советском посольстве. Все понимали, что произошло нечто такое, отчего жизнь нашей страны, да и всех присутствовавших может круто изменится. Однако, некоторые, наоборот, были как-то лихорадочно оживлены. Вспоминая эти, теперь уже далекие дни, должен признаться, что грозное рычание танков на улицах Москвы вызывало почему-то не страх, а какой-то непонятный восторг. Совсем как у Пушкина:

Есть упоение в бою

И бездны мрачной на краю…

Это предчувствие бездны, куда и рухнул СССР, пугало, но в то же время завораживало грандиозностью происходящей на твоих глазах колоссальной катастрофы. Хотя поначалу о катастрофе никто не думал. После многих лет правления дряхлого Политбюро, очередей за самым необходимым, «экономной» экономики и других глупостей давно прогнившего режима, происходившее в Москве казалось освобождением от всем надоевшего маразма. «Перемен! Мы ждем перемен!» – яростно хрипел в микрофон популярный певец, который и сам потом в результате всех этих перемен трагически погиб. Но перемен ждала вся страна. А Горбачев, надо признаться, уже тогда перестал нравиться. Стало ясно, что его долгожданная «перестройка» – пустая болтовня. Надо же, в критический для судьбы СССР момент он, как ни в чем не бывало, отправился вместе с супругой в Форос «отдыхать»!

«Так ему и надо!» – злорадная мыслишка так и крутилась в голове. А потому на собрании дипломатов, куда пригласили и журналистов, я и ляпнул, слишком, признаюсь, не подумав: «А почему в вестибюле посольства до сих пор висит портрет Горбачева? Ведь он, вроде, отстранен от своих обязанностей?».

Я имел в виду большой портрет Михаила Сергеевича – подарок какого-то греческого художника, давно висевший в прямо напротив входной двери посольства в Палео Психико. Посол Анатолий Слюсарь в ответ на мой вопрос ничего не сказал, однако задумался. А на другой день портрет сняли!

Такой поступок оказался для товарища Слюсаря роковым. Исчезновение портрета заметили греческие журналисты, и информация об этом появилась в греческой печати. «В первый день переворота, – писала влиятельная афинская газета «Неа», – был снят большой портрет Горбачева, который висел в вестибюле посольства, что вызвало недовольство многих сотрудников дипломатической миссии. Вопрос о том, почему был снят портрет, был задан советскому послу греческими журналистами после его встречи с министром иностранных дел Греции Антонисом Самарасом. Однако он отказался отвечать, сославшись на то, что речь идет о «внутреннем деле советского посольства».

Анатолий Слюсарь поспешил не только со снятием портрета. Осторожный и опытный дипломат успел «засветиться» еще более неприятным для себя образом: переправить греческому руководству послание главы ГКЧП Янаева, которое МИД разослал всем советским послам за границу.

Про портрет и другие прегрешения «перед демократией» стало известно не только «Неа», но и другим греческим газетам. Откуда? Дело в том, что их тогдашние корреспонденты в Москве, как потом выяснилось, были тесно связаны с окружением Ельцина и от него черпали самую деликатную информацию. Вот что писала в те дни самая популярная в стране газета «Вима»: «Г-н Слюсарь чуть было не стал роковым человеком для Афин. В понедельник в советском посольстве, согласно сведениям из достоверных источников, раздался телефонный звонок из кабинета Бориса Ельцина. Послу были названы два телефонных номера для передачи их президенту и премьер-министру Греции для того, чтобы они связались с Ельциным. Г-н Слюсарь отдал распоряжение эти номера не передавать и записи о таком звонке уничтожить».

Кроме того, как и повсюду в СССР, в самом советском посольстве в Афинах произошел раскол. Группа дипломатов во главе с молодым пресс-атташе открыто выступила с резкой критикой действий посла «в поддержку путчистов» и не ограничила ее стенами посольства. Протестанты написали заявление, направили его в Москву в МИД, а также передали в средства массовой информации. Я тоже передал в ТАСС сообщение об этой беспрецедентной акции советских дипломатов в Греции, а потому на страницах греческих газет появились статьи с заголовками: «ТАСС против Слюсаря».

Уже позднее я узнал, что посол отправил тогда руководству ТАСС депешу с требованием срочно отозвать корреспондента в Афинах, который-де «неправильно освещает обстановку в стране». Однако отозвали в Москву не корреспондента, а самого Слюсаря. Впрочем, свою главную ошибку посол сделал еще задолго до путча. Когда в Афины по приглашению богатейшего судовладельца Аристидиса Алафузоса приезжал Борис Ельцин, который тогда еще не был президентом, а всего лишь депутатом Верховного Совета. Но и депутат из Москвы для посла – тоже фигура, однако опытный дипломат не только принял будущего президента России подчеркнуто холодно, но даже ввязался с ним в резкий спор, когда тот выступал в посольстве. Темпераментный Ельцин вспылил и ушел, громко хлопнув дверью. Это хлопок и стал потом роковым в карьере посла в Афинах. Наверное, о нем и вспомнил Борис Николаевич, когда после поражения августовского «путча» в Москве решались судьбы заграничных дипломатов.

А ведь все начиналось так хорошо! Анатолий Слюсарь прибыл в Афины в разгар горбачевской перестройки и бурного роста на Западе симпатий к нашей стране. Новый посол имел богатый опыт работы в дипломатических миссиях СССР в ГДР, Испании и Франции, а в самом здании МИД на Смоленской площади пользовался репутацией «яйцеголового», то есть дипломата, способного размышлять и делать неординарные выводы. «Посол перестройки» – так именовали Анатолия Слюсаря в первые месяцы его работы в Афинах газеты.

Поначалу он вполне оправдывал эту лестную репутацию. Принялся энергично учить греческий язык и вскоре уже смог самостоятельно разговаривать с местными политиками без переводчика. Если учесть, что кроме этого, посол свободно говорил еще на английском, французском и испанском языках, то это увеличивало уважением к нему коллег.

Греческий истеблишмент с распростертыми объятиями встретил «посла перестройки». Он был желанным гостем не только на приемах у виднейших политиков, но и у видных промышленников. На вилле семьи судовладельцев Ливанос он играл в теннис, дружил со знаменитыми Вардинояннисами, ужинал под картиной Сальвадора Дали в квартире миллиардера Теодорокопулуса, директор Афинского медицинского центра Апостолопулос сделал бесплатно дорогостоящую операцию его жене, а глава могущественного Фонда Онассиса обещал поддержку в его проекте создания в Москве советско-греческого культурного центра.

Репутацию «нового человека» подкрепляли некоторые, необычные для мидовцев застойных времен детали его биографии. Слюсарь получил образование в детском доме под Одессой (том самом, о котором его приятель детства Николай Губенко рассказал в фильме «Подранки»), а не был дипломатом «во втором поколении», отпрыском высокопоставленного работника советской номенклатуры, которыми в те времена буквально кишел МИД. В МГИМО он тоже поступил безо всякого «блата», а лишь благодаря личным способностям и трудолюбию. Сам, без опоры на влиятельных родственников, которых у него попросту не было, честолюбивый дипломат карабкался по карьерной лестнице, пока не поднялся на ее вершину – получил престижную должность посла в Греции.

Увы, оказавшись послом со всем связанными с этим постом привилегиями (личный шофер, горничная, повар и т. п.), получив огромную власть над десятками людей, бывший детдомовец не устоял перед ее соблазнами и быстро усвоил жесткий, авторитарный стиль поведения. На партийных собраниях, которые тогда исправно проводились в посольстве, Слюсарь обычно сидел, угрюмо насупившись, нервно перебирая четки(!), всем своим видом показывая, что все, что говорят другие, его нисколько не интересует. Впрочем, еще на заре своей карьеры он получил от коллег прозвище «Наполеон», то ли из-за небольшого роста и склонности к безапелляционным суждениям, то ли из-за некоторого портретного сходства с историческим персонажем. А потому, когда вспыхнул «бунт на корабле», Слюсарь, не долго думая, приступил к репрессиям. Он отстранил от должности пресс-секретаря посольства и, одновременно, попытался отмежеваться от всего того, в чем его обвиняла греческая печать. Так, 28 августа посольство СССР передало по его указанию в греческие СМИ депешу, в которой говорилось: «Ввиду появления в ряде средства массовой информации недостоверной информации, касающейся посольства СССР в Греции, посольство информирует о следующем. Вопреки утверждениям в ряде греческих газет, посольство СССР в Греции не предпринимало, да и не могло предпринять каких-либо попыток воспрепятствовать общению премьер-министра Греции с президентом РСФСР (то есть, с Ельциным – прим, автора)…».

Увы, было уже поздно. Из Москвы пришло сообщение о смещении его бывшего однокашника по МГИМО, министра иностранных дел Александра Бессмертных. А министром, правда ненадолго, назначили посла в Швеции Бориса Панкина, которого он до этого не раз с иронией называл «дилетантом» и «человеком не нашего круга». Словом, судьба афинского «Наполеона» была решена.

Но вот прошли годы… Теперь, когда бушевавшие тогда страсти улеглись, драматическая «история с портретом» выглядит в другом свете. Ведь все равно его потом опять сняли и теперь рамка с изображением прежнего «кумира перестройки» пылится где-то в дальнем посольском чулане. Умер тот, кто, придя тогда в Москве к власти, безжалостно разгонял всех, кто не сумел вовремя изобразить из себя «демократа». Недаром знаменитый диссидент писатель Владимир Максимов с горечью признался, что если бы он знал, какой трагедией обернется для нашей страны крах СССР, то никогда не стал бы расшатывать его устои. Да и многие из нас думают теперь иначе.

Под бетонными обломками

Пострадал, конечно, не только посол Слюсарь. Накануне краха СССР Александр Солженицын пророчески предупреждал о том, что когда коммунизм рухнет, то под его бетонными обломками можем оказаться и мы с вами. Что и произошло. Воцарившийся на нашей родине хаос, обвал рубля, поставил средства массовой информации в тяжелейшее положение. Первым это ощутили работники «самой большой газеты мира» «Правды». Ее корреспонденту в Афинах, единственному кто проходил по «номенклатуре ЦК КПСС», пришлось первому покинуть Афины. Зарплату из Москвы ему перестали переводить. За ним тихо испарились корреспонденты «Известий», АПН и Гостелерадио. В Афинах остался один только корреспондент ТАССа, который скоро переименовали.

ТАСС после развала СССР уже больше никто не уполномочивал что-либо заявлять. Как информационный рупор «партии и правительства» он перестал существовать. Тогдашнее руководство было уволено, как «поддержавшее ГКЧП». Как и повсюду тогда в нашей стране, внутри агентства тоже все бурлило. Нашлись прыткие ребята, которые создали «инициативную группу» и попытались захватить власть в свои руки от имени «коллектива журналистов». Возник вакуум власти, а потому и возможность для всяческих авантюр. Однако из этих самостийных попыток ничего не вышло.

В смутные времена «большой прихватизации» около здания ИТАР-ТАССа в Москве постоянно стояли машины Березовского и Гусинского. Говорят, что у одного из них был даже в агентстве свой собственный кабинет. О чем совещались тогда там с этими, ныне беглыми олигархами? Какие планы вынашивали? Впрочем, планы приватизации ТАССа так и не удалось осуществить. Руководство государства все-таки понимало его значение для страны. Не многие, наверное, знают, что всем знакомое здание у Никитских ворот, это только – вершина айсберга. Причем, в самом буквально смысле этого слова. На несколько этажей это здание уходит под землю. В подземелье расположен громадный центр информационной правительственной связи на случай войны. Ясно, что приватизировать такие объекты никак нельзя. Печально, но после 1991 года ТАСС захирел, и постепенно из мощного информационного гиганта фактически превратился во второразрядное агентство.

Еще более печальна, чем у ТАССа, история «Правды». В те годы много шума наделало известие: хозяином этой некогда крупнейшей газеты неожиданно стал уже упомянутый в одной из предыдущих глав грек Яннис Янникос. В многочисленных интервью он обещал, что вложит в эту газету «большие средства» и снова сделает ее влиятельной и процветающей. Ничего подобного, конечно, не произошло. Греческая «Правда», окончательно разорилась, а сыновья Янникоса, поставленные во главе газеты, проиграв все суды, сбежали потом из Москвы, прихватив с собой хранившиеся в сейфе ее советские ордена.

Некоторые подробности невероятной истории перехода бывшего печатного органа ЦК КПСС в руки семьи Янникосов до сих пор покрыты мраком тайны. Главным редактором газеты в тот момент был Геннадий Селезнев. Он-то и уступил грекам газету, как потом выяснилось, за бесценок. Когда Янникосы перестали платить журналистам зарплату, в редакции вспыхнул бунт, начались затяжные суды. Греческий собственник их проиграл, потому что при оформлении перехода газеты были допущены юридические ошибки.

Я тогда бывал в «Правде» и помню, какое странное впечатление производил молодой грек, сын Янникоса, с важным видом восседавший в кожаном кресле, где до него сидели члены ЦК КПСС, под знаменитым портретом Ленина с «Правдой» в руках. Было ясно, что печатный орган ЦК умер, но переход нашей крупнейшей в мире газеты в иностранные руки все равно производил удручающее впечатление. Кстати, переход этот был делом рук того, кто потом стал председателем Госдумы. Некоторые скажут, ну и что из того? «Правда» все равно была обречена. Да, обречена, но как партийная газета, а в умелых руках она вполне могла бы снова стать процветающим изданием. Как ими стали «Комсомольская правда» и «Московский комсомолец».

Был оскорблен «продажей» крупнейшей газеты грекам и я. Я тогда много писал об этой странной сделке. Нашел, в частности, греческие публикации, в которых Янникоса обвиняли в том, что в годы Гражданской войны в Греции он был «коммунистическим киллером», убивал тех, кто сотрудничал с правительством. Именно за это после окончания Гражданской войны в Элладе и поражения коммунистических повстанцев он был приговорен местными властями сначала к смертной казни, а позднее к многолетнему заключению. Выйдя на свободу, Янникос стал «другом СССР» и получил от советской стороны права на издание в Греции Большой Советской Энциклопедии и на этом разбогател. После развала СССР, когда на время открылись прежде секретные архивы КГБ и ЦК КПСС, стало известно, что операцию по изданию БСЭ в Греции проводило КГБ с целью укрепления советского влияния в Греции. Обо всем этом я и написал, но Янникос подал на меня в суд. Из этого, однако, ничего не вышло. Ведь я ничего не выдумал, а писал только правду. В том числе и о «Правде».

Русский или советский?

Что думает русский человек, когда оказывается далеко от Родины, на которой вдруг вспыхивает революция? А то, что в нашей стране в 1991 году произошла именно революция, теперь, много лет спустя после этих событий, уже не вызывает сомнений. Ведь что такое революция? Это – изменение государственного строя насильственным путем, под давлением толпы, что и было у нас. А такие изменения всегда сопровождаются драмами и даже трагедиями в судьбах людей. Некоторые стрелялись, другие выбрасывались из окон, судьбы третьих оказались сломанными навсегда.

9 декабря 1991 года я записал в Афинах в своем дневнике: «Весть из России – СССР больше не существует, лидеры трех славянских республик России, Украины и Белоруссии подписали соглашение о содружестве, объявив, что Советский Союз отныне прекращает свое существование, а все его законы и учреждения более не действительны. Что будет дальше?».

Многих русских за границей тогда охватило чувство страха. Помню, как ко мне вдруг прибежал один наш молодой командированный, про которых в те времена на вопрос: откуда? многозначительно показывали на плечо, имея в виду невидимые миру погоны.

Ты, знаешь, – растерянно бормотал он, – я ведь почему туда работать пошел? Хотел подзаработать. Думал, пошлют за бугор, накоплю деньжат, стану на ноги. Так что, я тут – не при чем! – испуганно твердил он, насмотревшись по телевидению кадров, когда разгневанная толпа сносила в Москве на Лубянке памятник кумира и главного начальника всех тех, у кого «горячее сердце и чистые руки». Да, многие тогда растерялись.

Не будем говорить и про работников со Старой площади. Они тоже выходили из своих кабинетов в ЦК, поспешно собрав вещички, вжав в головы в плечи, под крики злорадно улюлюкающей толпы и тоже ни один человек не возмутился, не дал отпора. Ни один! Это потом они, когда уже оказались в Думе, в защищенности, под охраной милиции, то снова осмелели и стали кричать с трибун о «борьбе за права трудящихся». Нет, грустно было смотреть на все это издалека. Грустно было видеть, как в одно мгновение менялись люди. Как из убежденных сторонников социализма вдруг становились таким же убежденными «демократами» и поборниками капитализма. Как рвали на телеэкране телевизора партбилеты, а потом с цветами встречали в аэропорту, возвращавшихся из-за границы мошенников-олигархов. Как взрослые дяди-атеисты вдруг появлялись в церквях со свечками в руках. В один миг они вдруг поверили в Бога? Всю жизнь твердили, что «партия – наш рулевой» и никакого Бога нет, а потом вдруг поверили?

После революции 1917 года великий русский философ Николай Бердяев писал: «Периодически появляются люди, которые с большим подъемом поют: «От ликующих, праздно болтающих, обагряющих руки в крови, уведи меня в стан умирающих за великое дело любви». И уходят, несут страшные жертвы, отдают свою жизнь. Но когда они побеждают и торжествуют, то быстро превращаются сами в «ликующих, праздно болтающих, обагряющих руки в крови». И тогда появляются новые люди, которые хотят уйти в «стан умирающих». И так без конца совершается трагикомедия истории. Только Царство Божие стоит над этим».

Но еще печальнее было видеть тех, которые, несмотря на то, что открылись архивы и вышла, наконец, наружу вся ужасная правда о чудовищных преступлениях коммунистов, продолжали трясти в воздухе красными (от крови ведь!) знаменами, таскать портреты величайших тиранов и убийц в истории человечества Ленина-Сталина. Да, капитализм плох, это – очень несовершенное общество, но его ведь никто не выдумывал, к нему человечество пришло само по себе, путем естественной эволюции. А вот тот строй, что навязали нашей стране в 1917 году, утвердился ценой чудовищного террора, уничтожения миллионов людей.

Когда говорят о «достижениях социализма», мол, индустриализация, пионерские лагеря, спутники и проч., то я всегда в ответ на это говорю: а вы представляете, как жила бы сегодня Россия, если бы не эти ужасные десятилетия власти большевиков? Жила бы так, как живут сейчас где-нибудь в Канаде или в Швеции. Да чего там! Куда лучше бы жила! Ведь у них нет и десятой доли тех природных богатств, что есть у России. Но самое главное, люди были бы совсем другие.

Когда еще встречаешь теперь за границей, случайно уцелевших после кровавой бойни в СССР, старых эмигрантов или их потомков (а только там они и уцелели), то поражаешься – да ведь это же совсем другие люди! Люди совершенно других нравственных качеств, других понятий о чести, других понятий о человеческом достоинстве. Это Солженицын еще в лагере заметил. Лучше и благороднее других себя вели себя там аристократы и священники. А трусливее и подлее других – бывшие коммунистические начальники. Борис Ширяев в своей замечательной книге о первом советском концлагере на Соловках «Неугасимая лампада» пишет о старой княгине, которую в насмешку чекисты посадили в барак к уголовницам и проституткам. Такова была сила духа этой аристократки, что в конце-концов весь барак этих ужасных женщин, в которых, казалось, уже и человеческого-то ничего не осталось, стал служить и подчиняться бывшей княгине.

У меня в Афинах есть хорошая знакомая – госпожа Ксения Николаевна Сфири. Но Сфири она – по мужу-греку, а ее девичья фамилия – Шереметева-Юсупова. Она – чистой породы русская графиня. Ее родной дедушка – Феликс Юсупов, тот самый, что «убил Распутина». Ее семья была в России самой богатой, лучшие дворцы в Петербурге, в Москве, в Крыму, копи, рудники по всей России, бесценные коллекции картин и скульптур – все, все у них отобрали. А вкладов в заграничных банках, как у нынешней элиты, у них не было, Юсуповы были патриотами – деньги все держали в России. А потому оказались за границей почти без средств. Но главного они не потеряли – чести и достоинства. Поговоришь с Ксенией Николаевной с полчаса – словно чистой воды напился! Такое спокойное благородство, уверенность, достоинство в каждом слове и в каждом поступке. Даже русский язык другой, настоящий, без «советизмов» и уродливых оборотов жаргона нашей прежде убогой жизни. Ее родители умерли за границей апатридами, людьми без гражданства, потому что ни за что не хотели отказываться от российского гражданства и брать иностранное подданство. Не хотели, хотя им очень было тяжело. Вот вам урок чести для «новых русских», которые сегодня только и думают, как бы поскорей заполучить иностранный паспорт!

Кстати, сама Шереметева-Юсупова, как только появилась такая возможность, обратилась к президенту РФ с просьбой о предоставлении ей российского гражданства. И я горжусь тем, что ей в этом помогал.

Замечательные слова написала Ксения Николаевна в предисловии к первому в России изданию мемуаров князя Феликса Юсупова: «Дедушка мой, будучи уже глубоким стариком, все еще изумлял друзей и знакомых живостью ума и щедростью души. Мне посчастливилось знать его. В иные годы я общалась с ним особенно тесно и еще сильнее чувствовала его обаяние. И навек ему благодарна, потому что он оставил мне самое дорогое наследство – пример своей жизни и те ценности, которые не уничтожит война, не разграбит бунт, не отнимет власть: благородство, мужество и простоту».

Да, в царской России имелись люди, у которых были силы, чтобы убрать злодеев. А вот в СССР никто так и не смог сделать этого по отношению к Сталину и к другим настоящим врагам русского народа. А те уничтожили «классы эксплуататоров», но вместе с ними истребили и самых лучших русских людей. Это не все признают, но то была генетическая катастрофа для нашей страны. Почему потом правители России оказались такими убогими, как Хрущев, Горбачев, Ельцин? Глупые, трусливые, жадные до власти и комфорта? Да просто потому, что других людей не осталось! Самых лучших, честных и благородных истребили в подвалах ЧК! Целые поколения вырезали под корень! А кто шел наверх – шли к власти при помощи доносов, лицемерия, пресмыкательства перед вышестоящими. Не было в СССР другого пути наверх! Вот почему и оказались у власти, когда пробил час испытаний, такие, как Янаев, Горбачев и компания.

Татьяна Федоровна Кузуп, которая умерла в Афинах в возрасте 104 лет, рассказывала мне, что творилось в Крыму, когда туда вошли победившие красные войска. На улицах хватали мальчишек: есть на затылке рубчик от гимназической фуражки, то сразу – к стенке! А схватят взрослого: руки покажи! Если нет мозолей, если учитель или инженер тоже – к стенке! Ну, а офицерам поизощреннее смерть: привязывали к ногам камень и – с обрыва в море! Говорят, что когда потом в тех местах спустился в море водолаз, то сошел с ума: на дне рядами стояли сотни скелетов с развевающимися от течения обрывками одежды и волосами…

А вот таким, как Ксения Николаевна Шереметева-Юсупова, и теперь не дают вернуться на Родину. Мол, нет сейчас у нас законов о реституции. О приватизации есть, а вот о возвращении законным владельцам до сих пор нет! Вот и стоит Ксения Николаевна у родного Юсуповского дворца, что на Мойке в Петербурге и вздыхает. В этом доме жили ее родители. Это – ее отчий дом. Но нет, не пускают, не отдают!

А я так думаю: Россия только тогда станет по настоящему свободной страной, когда вернется к своим корням. Все, что незаконно отобрали, надо вернуть! Много лет прошло, ну и что? Приватизировать незаконно можно («Отмены приватизации не будет!» – твердят нам со всех сторон), а вернуть то, что принадлежало по праву, нельзя? А ведь приватизация – акт зачастую еще более несправедливый, чем то, что произошло в 1917 году. Тогда отбирали у частных владельцев и превратили все в «общенародную» собственность. А вот в начале 90-х стали, наоборот, отдавать в частные руки то, что было создано трудом всего народа. И кому? Самым ловким и тем, у кого были деньги. А у кого в СССР были деньги? Только у преступного мира, да у тех, кто получил их из-за границы.

Рай для шпионов

Об этом мало кто знает, но одну из своих самых блестящих операций российские, а тогда еще советские «рыцари плаща и кинжала» провели именно в Греции. Во времена «холодной войны» Греция и Италия – две страны-члены НАТО и в то же самое время государства с очень сильными компартиями – были предметом особого внимания советской разведки. Ведь не случайно, что знаменитый Маркус Вольф – бывший глава могущественной спецслужбы ГДР «Штази» назвал Грецию в одном из своих интервью (когда он уже потерял пост обер-шпиона и ГДР перестала существовать), «раем для шпионов». Симпатии в народе к левым и вообще к России, характерная для средиземноморских стран продажность чиновников и в самом деле открывали в Греции широкие возможности для шпионских операций.

Поэтому именно в Афинах советской разведке удалось похитить сверхсекретные чертежи одной из самых удачных портативных зенитных чудо-ракет НАТО «Стингер». Произошло это в июне 1984 года, когда высокопоставленный служащий греческого филиала американской фирмы «Стандарт электрик» передал сотрудникам КГБ в Афинах около 3-х тысяч электронных карт с полной программой производства «Стингера». Той самой ракеты, при помощи которой афганские моджахеды причиняли в те годы столько неприятностей войскам советского «ограниченного контингента». При ее помощи в горах Афганистана они без труда сбивали советские вертолеты и даже бомбардировщики.

Сами американцы заподозрили кражу лишь тогда, когда с удивлением обнаружили, что СССР удалось радикальным образом усовершенствовать свою портативную зенитную ракету «СА-14» – советского соперника «Стингера». По мнению западных специалистов, при этом были использованы украденные в Греции чертежи. Что, как считали американцы, позволило Москве съэкономить многие миллионы долларов на собственных разработках. Однако установить канал, через который совершенно секретные чертежи «Стингера» попали в СССР, удалось только после того, как в советском посольстве в Афинах произошел страшный скандал. Из своей служебной квартиры в престижном районе греческой столицы Филотеи внезапно пропал заместитель резидента ГРУ в Греции Сергей Бохан. Он работал в солнечной Элладе восемь лет под «крышей» советника посольства и был в курсе самых важных секретов советской военной разведки не только в Греции, но во всем районе Средиземноморья. Как скоро выяснилось, его давно завербовало ЦРУ и когда «дипломата» бросились искать, Бохан был уже переправлен спецслужбами в США, где сразу начал давать показания.

Бохан стал работать на ЦРУ еще за два года до своего бегства. Он сам установил контакт с американцами и заявил, что ненавидит социализм и хочет жить на Западе. Однако в ЦРУ попросили его оставаться на своем месте, чтобы передавать им шпионскую информацию и таким образом сначала «заработать» на желанную для предателя «свободную жизнь». Таким образом, в течении долгих двух лет все секреты советских спецслужб и советского посольства в Греции тут же становились известными ЦРУ.

Накануне бегства Бохан вдруг с ужасом почувствовал, что за ним уже стали следить и провал неизбежен. Он тут же решил бежать. Своей жене «дипломат» сказал, что пошел купить сигареты. Однако вместо этого сел в «БМВ» с зеленым дипломатическим номером и цифрой «37» (советского посольства) и отправился к условленному месту, где его уже ждала машина с агентами ЦРУ. Предателя доставили на военно-воздушную базу США в Афинах «Эллиникон», а оттуда на военном самолете перевезли в Западную Германию. Несколько дней спустя бывший офицер ГРУ уже был в США, где, как писали газеты, он припеваючи живет до сих пор на те самые «тридцать сребренников», которые получил от американцев за свои услуги.

Через четыре месяца после предательства Бохана в сентябре 1985 года в Афинах был арестован заместитель директора греческого филиала фирмы «Стандарт электрик» 49-летний инженер-механик Михалис Мегалоконому. Газеты тогда писали, что именно показания Бохана позволили разоблачить греческого шпиона. Впрочем, и сам Мегалоконому не стал запираться и признался, что передавал советской стороне информацию в течении 10 лет. Однако – вот они парадоксы буржуазного правосудия! – афинский суд его оправдал. Судьи постановили, что поскольку предприимчивый инженер передавал третьей стороне секреты, которые принадлежали не Греции, а США, то следовательно, схваченный за руку шпион не нанес ущерба самой Элладе. А потому Мегалоконому, отделавшегося легким испугом, выпустили на свободу.

Однако Бохан оказался не единственным предателем. В 1986 году, всего через год после его исчезновения, на Запад сбежал заместитель резидента КГБ в Афинах Виктор Гундарев. Таким образом, наши славные разведчики установили в Греции своеобразный «мировой рекорд» по числу предательств в рамках одной резидентуры. Но бегство Гундарева прошло не так гладко.

Ему пришлось суетиться и искать убежище в посольстве США. Узнав об этом, наши разведчики получили приказ захватить предателя «живым или мертвым». Два «БМВ» неожиданно появились и стали кружить перед американским посольством в центре Афин, вызвав беспокойство охраны. Посол США тут же сообщил о подозрительных машинах греческой охранке-асфалии и попросил помощи. Греки оперативно блокировали подозрительные автомобили. Но четверка находившихся в ней пассажиров предъявила дипломатические паспорта советского посольства и их с миром отпустили. Впрочем, разведчики с паспортами дипломатов напрасно охотились за своим беглецом с секретами. ЦРУ и на этот раз оказалось проворнее. Гундарева уже переправили в США…

Беспрецедентные предательства Бохана и Гундарева, о которых в те времена в советских газетах, конечно, ничего не писали, позволило ЦРУ и греческим спецслужбам узнать очень много тайн о деятельности КГБ в Греции. А в 1992 году в Афинах вышла книга журналиста Павлоса Анастасиадиса «Танцуя с медведем. КГБ в Греции», где были самым подробным образом описаны многие операции советской разведки на греческой территории. Мало того, в книге был даже приведен список всех офицеров КГБ, работавших в то время под «крышей» советского посольства в Афинах, и даже напечатаны их фотографии.

Конечно, таких громких успехов, вроде кражи чертежей «Стингера», у КГБ в Греции было немного. (Не считая тех, о которых никому до сих пор ничего не известно). Однако, если верить публикациям в греческой прессе, большое внимание наши «рыцари плаща и кинжала» уделяли политической пропаганде. Среди этих операций: финансирование греческой компартии, финансовая поддержка греческих движений борцов за мир и за выдворение из страны баз США и НАТО, подкармливание прокоммунистической печати и т. п. В книге Анастасиадиса приводятся доказательства, что одна из крупнейших газет Греции «Этнос» была, по-сути, создана при помощи КГБ, чтобы служить в стране рупором советского влияния. В 1991 году, когда открылись (на время) секретные архивы ЦК КПСС и КГБ в печати появились документы, подтвердившие, что для таких обвинений были основания.

В связях с восточногерманской разведкой «Штази» был обвинен известный бизнесмен Сократис Кокколис, учившейся в Москве и потом создавший в Греции крупнейшую электронную фирму «Интраком». В новой России Кокколис (его считают одним из самых богатых в Греции людей) получил престижный контракт на модернизацию телефонной связи Кремля. А до этого участвовал в организации в Москве популярной лотереи «Лотто-миллион». Хотя, надо признать, что эти проекты получили неоднозначную оценку в российской печати. Публикация, появившаяся в одной московской газете, так и называлась: «Кому «Лотто», а кому – миллион». Однако по другим сведениям, проекты фирмы Кокколиса в России не принесли греку прибыли, а тем более «миллионов».

В греческой же печати, как тоже надо признать, все же задавались вопросом об источниках происхождения неожиданного богатства г-на Кокколиса. В этой связи местные газеты писали о «деньгах восточногерманской компартии», которые при посредничестве спецслужбы «Штази» будто бы оказались после краха ГДР в распоряжении греческого бизнесмена. Влиятельная афинская газета «Катимерини» в 1996 году напечатала заметку о скандальных взятках, которые будто бы получили правительственные чиновники при проведения в Греции тендера на создание в стране сети цифровых телефонов.

По данным газеты, компания «Интраком» и ее германский партнер – фирма «Сименс», которые выиграли тендер, будто бы заплатили в виде взяток около 6 миллионов долларов. При этом взятки платились по частям еще в 1987-90 гг. со счетов в «Хандельсбанке» тогдашней ГДР, откуда они переводились уже в банки Запада. При этом счет в нем за номером 0709-60-011-025 якобы был открыт на имя… самого президента «Интраком» Кокколиса, несколько лет работавшего в Восточной Германии, а также на имя некоего «гражданина ГДР». Причем, счет этот был-де обнаружен германскими властями уже после распада ГДР в ходе расследования незаконной деятельности ее спецслужбы «Штази».

«Дело Кокколиса» попало в греческий парламент, который потребовал от Германии, подтвердить, был ли он на самом деле завербован. И выяснилось, что был! Однако доказать, что бизнесмен нанес при этом ущерб самой Греции так и не удалось. А, может, его и попросту не было. А потому владельцу компании «Интраком» удалось избежать тюремного заключения.

В связях с КГБ греческие журналисты обвиняли крупного издателя Яниса Янникоса, сумевшего в Москве завладеть контрольным пакетом акций газеты «Правда». Согласно газетным публикациям, Янникос якобы принял участие в операции КГБ по изданию в Греции Большой советской энциклопедии (БСЭ).

Что же было на самом деле? Издательство г-на Янникоса «Акадимос» и в самом деле занималось изданием в Греции переводов книг советских писателей. Получил он от ВААП и право на издание на греческом рынке БСЭ. Однако сам издавать ее не стал, а уступил права другому издателю – Боболосу (кстати, владельцу уже упомянутой газеты «Этнос»). Потом издатели, кажется, поссорились. Был суд, однако, какую роль играло во всем этом КГБ и играло ли вообще, тогда установить не удалось. Боболос вроде бы передал Янникосу в виде «отступного» около 500 тысяч долларов, на которые последний приобрел роскошную виллу в самом престижном районе Афин Палео Психико.

После краха СССР, как мы уже отмечали, в российской и греческой печати появились публикации с использованием прежде секретных документов из «особых папок» ЦК КПСС. Из них стало ясно, что КГБ и в самом деле занимался в Греции «содействием» изданию литературы, которая бы могла «пропагандировать советский образ жизни» и «содействовать интересам СССР». Были опубликованы тексты телеграмм с грифом «совершенно секретно» КГБ и ЦК КПСС с указаниями оказывать «содействие» в этом деле греческим издателям, в частности, Боболосу. Однако все это еще никак не доказывало, что Янникос или другие греческие бизнесмены на самом деле служили «агентами КГБ» и умышленно выполняли спецзадания советской спецслужбы. Они могли и не знать, что сотрудники советского ВААП (агентства по авторским правам), которые вели с ними переговоры по изданию книг в Греции, на самом деле являлись офицерами КГБ. Впрочем, точно такими же делами занимались в те годы в Греции и американцы. Были времена «холодной войны», а война на фронте «невидимом» бушевала во всю.

Как грек в СССР американский самолет угнал

Пронырливый немец Руст был, оказывается, вовсе не первым, кто пролетел над территорией нашей родины на иностранном самолете и благополучно обманул все службы противовоздушной обороны. Задолго до него пилот греческих ВВС нелегально прилетел в Севастополь и посадил на местном аэродроме американский военный самолет «Дакота». Это проделал ныне пенсионер, а тогда пилот греческой авиации Михалис Маньядакис, о котором у нас мало кто слышал. Произошла эта невероятная история в самый разгар «холодной войны», когда в Греции хозяйничал диктаторский режим «черных полковников». А узнать про нее мне удалось случайно. Я был на Крите, где встречался с тогдашними членами общества дружбы. Среди них оказался пожилой человек, невысокого роста с выправкой бывшего военного. Он неожиданно подошел ко мне и тихо сказал по-русски:

– Знаете, а я был в СССР. Прилетел к вам на американском военном самолете еще в 1970 году…

Сначала я ему не поверил. Но его друзья подтвердили, что такой факт и в самом деле имел место. В те годы Маньядакис служил на военном аэродроме на острове Крит в звании капитана ВВС. Он был противником фашистской хунты, которая жестоко преследовала демократов, сажала людей в тюрьмы и лагеря. Однако открыто выступить против диктатуры военный летчик, конечно, не мог (за это он сразу тоже оказался бы в тюрьме или лагере), а потому решил покинуть Грецию. Разумеется, легально эмигрировать «при полковниках» было нельзя и пилот ВВС задумал улететь на военном самолете в СССР, который тогда представлялся ему «оплотом демократии и мира во всем мире».

К своему смелому шагу Маньядакис готовился долго, изучал карты, внимательно прорабатывал маршрут. Как военный пилот, он был знаком с системой противовоздушной обороны стран НАТО, а потому знал, как можно обойти возможные преграды. Он вылетел ночью 8 ноября с острова Крит, где тогда было расположено несколько крупнейших аэродромов и военных баз США. Сначала летел над морем, а потом над территорией Турции. Шел на бреющем полете, и потому, по его словам, самолет не могли засечь радарами. Таким же способом без помех он добрался до Севастополя и спокойно посадил там свою «Дакоту».

Меня, рассказал Маньядакис, никто в СССР не арестовал, наоборот, встретили очень радушно. Особенно, когда узнали, что я прошу политического убежища. Я, наверное, был первым летчиком из западной страны, который обратился к русским с такой необычной просьбой. После допросов и «выяснения личности» меня отправили в Ташкент, где в те времена жило много греческих политэмигрантов из России. Дали там квартиру, помогли выучить русский язык, а потом предоставили и работу.

В Грецию Маньядакис вернулся через долгих шесть лет, уже после падения хунты. А вот там-то его сразу же отправили в тюрьму, но потом все-таки выпустили. Видимо, сыграл свою роль его прежний «протест» против хунты. Назад в ВВС его, конечно, уже не взяли, да и возраст для работы в военной авиации был уже не тот.

После всех своих невероятных приключений Маньядакис работал в самом прозаическом и мирном месте – в сельскохозяйственной авиации, а потом тихо вышел на пенсию. Сейчас он живет на том же самом острове Крит, в местечке Калохорья и на досуге рассказывает приятелям в тавернах за бутылкой «Рецины» о том, как летал в СССР. Сообщали ли о его беспримерном перелете советские газеты? Этого бывший пилот не знает, он тогда не умел читать по-русски. Однако, вряд ли советским властям хотелось признать, что они «проспали» чужой военный самолет. Времена «демократии», когда нарушитель Руст стал у нас «героем», еще не пришли.

Такова эта сенсационная истории в версии, изложенной мне на Крите самим Маньядакисом. Однако, если задуматься, многое в ней вызывает сомнения. Во-первых, как греческий капитан мог долететь на бреющем до Севастополя? Ведь любой пилот скажет, что так можно лететь только по хорошо знакомому маршруту, а грек летел в совершенно незнакомую страну. Мало того, натовский пилот летел в «стан врагов», над зенитками и ракетами нескольких стран в те времена, когда подозрительные цели сбивали, не раздумывая. Вспомним, хотя про судьбу американца Пауэрса, сбитого на его разведовательном «У-2» советской ракетой над Сибирью.

Во-вторых, как Маньядакис мог «спокойно» посадить самолет на советском аэродроме и вообще найти его? Ведь аэродромы у нас тогда не наносили на карты. Тем более в районе Севастополя – крупной военной базы. На каком языке грек разговаривал с русскими диспетчерами и просил разрешения на посадку? Как ему могло хватить бензина, ведь в районе Крита самолетам некуда далеко летать (рядом враждебная тогда для греков Турция) и их вряд ли могли заправлять для дальних перелетов? Почему, наконец, его не сбили над советским аэродромом, ведь охрана видела, что самолет – американский и имеет чужие опознавательные знаки?

Некоторые потому считают, что на все эти вопросы невозможно ответить, если не предположить, что угон из Греции американского военного самолета был ничем иным, как… заранее подготовленной операцией КГБ! Именно поэтому, наверное, так приветливо встретили нарушителя в СССР и отправили потом «нарушителя» не в Сибирь, а в теплый Ташкент. Сам Маньядакис вряд ли расскажет теперь правду, ведь в этом случае он станет не «борцом против хунты», а банальным предателем. А в Греции, как военного летчика, его обвинят в измене родине и на многие годы упрячут в тюрьму.

Загадка Папандреу

Каждый крупный политик – всегда загадка. Думаю, что достоверные биографии, например, Сталина или Ленина не написаны до сих пор. Хотя после их смерти прошло уже много лет и раскрыты многие секреты. Что же тогда говорить о современных политических деятелях? Например, о многолетнем лидере Греции Андреасе Папандреу? Одни считают, что он был патриотом своей страны и искренне стремился добиться ее благополучия и процветания. Другие с возмущением называют его «ставленником американцев». Однако, есть и те, кто полагает, будто Папандреу действовал иногда «под влиянием СССР». Но иначе, наверное, и быть не может. Большая и сложная личность, которая у всех на виду, всегда вызывает споры и острые дискуссии.

Мне не довелось брать у Андреаса Папандреу интервью. Да я и не мог этого сделать. Корреспондент ТАСС имел право обратиться к премьер-министру с такой просьбой только по прямому указанию из Москвы. А такого поручения мне тогда не давали. Зато мне удалось взять интервью у его сына, ныне тоже видного греческого политика, который теперь тоже стал премьер-министром, у Георгиоса Папандреу. Поводом для беседы послужили не политические дела, а сенсационная публикация в афинском журнале «Тахидромос», посвященная родословной семейства Папандреу. Из официальных биографий Андреаса Папандреу известно, что он родился в 1919 году на острове Хиос в семье не менее известного, чем он сам, политического деятеля Георгиоса Папандреу (в его честь и был потом назван сын Андреаса). Однако из статьи в журнале явствовало, что предки этих известнейших греческих политиков родом из… России! А точнее, из белорусского местечка Зеленый бор, которое потом перешло к Польше. Однако в 19 веке этот район входил в состав Российской империи. Именно там и проживал дед Папандреу Зигмунд Минейко.

Семья Минейко была тесно связана с польскими повстанцами, отчаянно сражавшимися за свободу против царского режима. После разгрома восстания Зигмунд Минейко был схвачен и приговорен к смертной казни. Но благодаря хлопотам матери, смертная казнь была ему заменена 12-летней каторгой в Сибири. Оттуда молодому повстанцу удалось бежать, и он пешком добрался до Москвы. После этого Минейко оказался во Франции, где окончил военную школу. В конце концов, он очутился в греческом городе Янина, где женился на гречанке Персефоне Манари, от которой у него родилось семеро детей. Одна из его дочерей София вышла замуж за Георгиоса Папандреу, и именно в их семье и появился на свет будущий лидер греческих социалистов. Несколько лет назад у бывшего греческого премьера в Архангельске еще была жива родная тетка Ксения Петровна Глеб.

В журнале эта история, щедро снабженная фотографиями, выглядела довольно фантастично, а потому я и решил поговорить на эту тему с сыном Папандреу. В те времена он тоже жил в квартале Палео Психико и по утрам, делая зарядку, часто бегал трусцой мимо нашего дома. На интервью с советским журналистом Георгиос Папандреу согласился охотно. Он подтвердил, что его семья знает о своих российско-польско-греческих корнях. Так что публикация в «Тахидромос» вполне соответствовала истине.

Его отец Андреас Папандреу увлекся политикой, когда учился на третьем курсе школы правоведения Афинского университета. В те времена это было делом небезопасным. За участие в студенческих организациях будущий премьер был арестован тайной полицией диктатора Метаксаса. Оказался в тюрьме, где даже подвергался пыткам. После выхода на свободу Папандреу уехал в США, где и завершил образование. В 1943 году у него на руках был диплом экономиста престижного Гарвардского университета. Перед ним раскрылась безоблачная карьера американского ученого. Высокая зарплата, свой дом, лекции в университетах Гарварда, Калифорнии и Миннесоты. Однако, когда началась Вторая мировая война, Папандреу сменил профессорскую мантию на офицерский мундир, поступив добровольцем на службу в ВМС США. Этот поступок был оценен американскими властями по достоинству – Папандреу получил американское гражданство. От него он отказался в 1964 году, когда стал членом греческого правительства.

После войны Папандреу превратился в известного в научных кругах США ученого-экономиста, участника международных конференций, автора популярных книг и монографий по проблемам экономики.

Но, конечно, скитаясь долгие годы за океаном, грек ни на минуту не забывал о родной Элладе. Потом он признавался, что годы, проведенные в США, способствовали формированию его политического мировоззрения. Папандреу был свидетелем раннего этапа «холодной войны» и разгула в Америке мутной волны маккартизма. Этот опыт очень пригодился Папандреу потом на посту премьера, он отлично разбирался в хитросплетениях американской политической жизни и знал, как разговаривать с политиками США, которые после войны пытались навязать свою волю разоренной Европе.

Паспорт американского гражданина не заменил Папандреу родину. Как только позволили обстоятельства, он отказался от спокойной жизни преуспевающего ученого и возвратился в Грецию. Там он сразу с головой окунулся в бурную политическую борьбу. В 1964 году Папандреу – активный участник парламентских выборов от партии «Союз центра». После выборов он получает министерский портфель в правительстве, которое сформировал его отец Георгиос Папандреу. Семейственность – традиционная черта политической жизни в Греции. Позднее в правительстве самого Андреаса Папандреу министром стал его собственный сын.

В 1967 году по улицам Афин загрохотали танки – власть при поддержке США захватила военная хунта «черных полковников». Снова арест, а потом – опять вынужденная эмиграция. Но на этот раз Папандреу оказался за границей уже не ученым, а профессиональным политиком. Он ведет активную пропагандистскую работу против диктатуры, добивается ее изоляции на мировой арене, открыто обвиняя США и НАТО в пособничестве военному режиму, а потом создает антидиктаторскую организацию «Всегреческое освободительное движение». На ее основе и на базе других анти-диктаторских группировок Папандреу основывает затем партию ПАСОК – Всегреческое социалистическое движение.

После краха военного режима Папандреу снова на родине. Страна устала от диктатуры, и жаждет демократических перемен. В 1981 году ПАСОК с триумфом побеждает на выборах, получает в парламенте абсолютное большинство, а сам Папандреу становится премьер-министром. Для него это – большой личный успех, повторение пути, пройденного отцом, а для Греции – важное политическое событие. Впервые в истории Греции у руля управления страной оказывается правительство социалистов.

Папандреу приходит к власти на волне щедрых обещаний реформ. Он сулил грекам выйти из НАТО и ЕЭС (Европейского экономического сообщества), вывести из страны ядерное оружие США, ликвидировать безработицу и гарантировать социальную справедливость. Его программа была так радикальна, что обиженные поражением на выборах коммунисты обвиняли Папандреу в том, будто он «украл их лозунги».

Однако, как оказалось позднее, ничего слишком радикального Папандреу не сделал. Греция так и не вышла ни из НАТО, ни из ЕЭС, ядерное оружие тоже осталось на прежнем месте, как и базы США. Тем не менее, нельзя не признать, что под руководством Папандреу и ПАСОК Греция добились больших экономических успехов. Выпускник Гарвардского университета положил в основу экономического развития принципы «самостоятельного развития и реконструкции», опирающиеся на «демократическое программирование». В заслугу его правительству ставили и более справедливое распределение налогового бремени. Ловко маневрируя, он добивался увеличения помощи Греции от ее партнеров по Европейскому сообществу.

Когда я приехал в Грецию в 1987 году, то после Италии, она произвела на меня впечатление бедной страны. Люди были одеты куда хуже, чем итальянцы, хотя и стоило все значительно дешевле. Валютная политика была жесткой. Драхмы было нельзя так просто поменять на доллары. Для этого надо было показать иностранный паспорт. Сами греки могли получить доллары, и только в ограниченном количестве, лишь для поездок за границу. За прошедшие с того времени годы Греция добилась большого прогресса, она стремительно догоняет своих более развитых партнеров по ЕС. Некоторые, правда, спросят сейчас про нынешний дефолт этой страны. Но, во-первых, это произошло уже «после Андреаса Папандреу», как результат правления его соперников из консервативной партии Новая демократия. А во-вторых, сыграли свою роль экономические трудности США, с которыми теснейшим образом связана греческая экономика, и мировой кризис.

Сам же Андреас Папандреу наиболее эффективных результатов сумел добиться, пожалуй, в области внешней политики. К голосу маленькой Греции стали прислушиваться во всем мире. Премьер положил в основу внешней политики страны независимый курс на международной арене, развитие сотрудничества со всеми государствами. Широкую популярность ему снискало активное участие в деятельности лидеров «Инициативы шести за мир и разоружение», многочисленные антивоенные предложения. В отличие от своих предшественников, Папандреу сохранял независимость по отношению к США, демонстративно отказываясь «брать под козырек» перед Белым домом.

После грубых солдатских манер «черных полковников» грекам импонировал сам образ Папандреу: его прошлое иммигранта и борца с диктатурой, внешний вид солидного университетского профессора, глаза, добродушно поблескивающие из-за стекол очков. Кроме того, он был прекрасным оратором и умел зажигать толпу. Сказывался долгий опыт лекций с кафедр университетов, а также природный талант и темперамент потомка Демосфена. Никогда «после Папандреу» я не видел в Греции таких восторженных толп, которые собирались на митинги ПАСОК с его участием. А что творилось в Афинах, когда Папандреу вернулся из Англии, где ему сделали сложную операцию на сердце! На улицы Афин, казалось, вышли все ее жители, чтобы приветствовать возвращение популярного политика. Его машину забрасывали цветами, восторженно крича: «Андреа! Андреа!»

Однако, как говорил персонаж одного популярного рассказа: «Каждый трест имеет свое слабое место». Имел такое слабое место и политический «трест» под названием «Андреас Папандреу». И, конечно, этим слабым местом оказалась женщина. Уже, будучи сильно в возрасте, лидер ПАСОК вдруг затеял бурный роман. Причем, не с женщиной из «своего круга», а со стюардессой национальной греческой авиакомпании «Олимпиаки» Димитрой Лиани. Премьерский «амур» быстро стал достоянием газет. Пикантность ситуации усугублялась тем, что многолетняя супруга Папандреу – американка Маргарет Чанд сама была активным политиком, возглавляя Союз греческих женщин. Против нового брака выступали и дети: дочь и три сына.

Увы, любви все возрасты покорны. В 69 лет премьер-министр решительно развелся со старой подругой жизни и женился на сексапильной стюардессе. Как это ни странно, новый брак нисколько не повредил его политической карьере. Во-первых, наверное, потому, что его старая жена была все-таки американкой. А во-вторых, греки с явным одобрением говорили о своем бодром премьере-ветеране: «Молодец, Андреа! Есть еще порох в пороховницах!».

Однако, о, женщины! Новый брак принес все-таки неприятности политику. Уже на закате жизни Папандреу попал под огонь критики – его обвинили в неуплате налогов при строительстве фешенебельной «розовой виллы» для своей молодой жены. «Откуда деньги?» – азартно кричали оппозиционные газеты. Ведь Папандреу слыл «самым бедным» среди греческих политиков. В разгар своей карьеры, на его банковском счету было не больше 9 тысяч долларов. Под защиту премьера взяли его старые друзья, которые объявили прокурорам, что дали ему на строительство деньги «взаймы». Впрочем, Папандреу был закален скандалами и хорошо «держал удар». Он побывал и под судом. Его обвиняли еще в получении взяток и незаконном подслушивании телефонных разговоров своих политических противников. Однако, «греческий Уотергейт» не случился – суд оправдал лидера ПАСОК и после громкого процесса он снова сел в кресло премьера.

Власть, как и для всех знаменитых политиков, была для Папандреу как наркотик. Потеряй ее и – он умрет. Увы, последние годы жизни лидер греческих социалистов уже напоминал позднего Брежнева: такие же медленные движения, невнятная речь, редкие появления на публике. Политик был тяжело болен, но ни за что не хотел уходить. Правда, его друзья уверяли, что до последнего часа он сохранял ясность мысли твердость в суждениях. В отношениях со своими близкими, как говорили, Папандреу никогда не был демократом, а, наоборот, самым настоящим диктатором – и в партии, и в правительстве. А в последние годы свои решения считал окончательными и никогда их не менял.

В советской печати в те годы я никогда не писал того, что вы прочитали выше. В газеты и на ленту ТАСС шел только «официоз»: информация о выступлениях премьера, его заявлениях, заграничных вояжах и т. п. Таков тогда был стиль советской печати. На личную жизнь государственных деятелей было наложено строгое табу. Однако у нас тогда была отдушина: служебные вестники ТАСС, куда я и направлял информацию с анализом реальной обстановке, скандалах и об амурных похождениях премьер-министра. До советских газет, все это, конечно, не доходило.

Тем более не доходила такая информация, чтобы была, например, опубликована в газете «Апогевматини», которая утверждала, будто советским спецслужбам удалось «вплотную приблизиться» к Папандреу. Газета утверждала, что «агентом КГБ» якобы был советник Папандреу, американец Джон Хелмер. «Он приблизился к главе правительства и заставил его плясать под свою дудку еще до эпохи перестройки, получая за это вознаграждение в размере 2,5 тысячи долларов в месяц», – утверждала «Апогевматини». Выглядит такое, конечно, фантастично. Впрочем, любознательный читатель может спросить об этом самого Джона Хелмера, который еще и сейчас, наверное, живет и работает в Москве.

«Выпьем водочки, Владимир!»

Снова повторю, что нет ничего интересней судьбы человеческой. И журналисты очень хорошо знают, что это и в самом деле именно так. А лучшие материалы получаются после встреч с необыкновенными людьми. С одним из таких людей, с которыми меня свела судьба в Греции, несомненно, был знаменитый коллекционер Георгий Дионисович Костакис. Ныне уже, увы, покойный.

Он был греком, родившимся в Москве. До революции семья Костакисов занималась в России торговлей табаком, однако, после октябрьского переворота 1917 года, разумеется, все потеряла. А потому юный Георгий так и не смог получить полного образования – рано пришлось идти работать. У него был паспорт Эллинского королевства, он никогда не был советским подданным, а потому имел некоторые привилегии. Так, именно по этой причине ему удалось устроиться на работу в канадское посольство. Там он сначала служил шофером, а потом превратился в своего рода «завхоза». Однако прославился тем, что стал одним из самых знаменитых в мире собирателей картин. Вот парадоксы судьбы. Его прежний начальник, один из послов Канады в Москве, которого «обслуживал» Георгий Дионисович, написал много лет спустя книгу «Моя жизнь с Костакисом»! Кстати, многие дипломаты, которым коллекционер щедро дарил картины, потом благодаря этому разбогатели.

Я пришел в дом Костакиса в Афинах, когда его хозяин уже был стар и тяжело болен. Он жил вместе с семьей на открытой всем ветрам окраине Афин. Ходить Костакис уже почти не мог, а потому принимал гостя, лежа на диване. Надо сказать, что я был первым советским журналистом, который посетил этого уже забытого в СССР «московского грека». Ведь в те времена все уехавшие из Советского Союза (даже человек с греческим паспортом!) именовались «отщепенцами» и не могли упоминаться в советской печати. Никто не ходил к старому москвичу и из советского посольства в Афинах, его имя было окружено неким табу.

О Костакисе ходили разные слухи. То, как о легендарном коллекционере, то, как о «ловком мошеннике», который будто бы выменивал у нищих художников ценные картины «за бутылку водки». Словом, оказалось, что я был первым.

Нина, – обратился старый коллекционер к своей жене, как только я уселся на стул, – а принеси-ка нам водочки!

А то, греки все кругом, – пожаловался мне московский грек, доставая дрожащими пальцами запретную для него сигаретку, – выпить тут не с кем!

За границей москвич Костакис стал богатым человеком. Но ему, как воздуха, не хватало московских ночных посиделок на кухне, разговоров «по душам» с приятелями за «водочкой» или «чайком». Я приходил к нему несколько раз и все записывали, записывал. Потом привел к нему наших телевизионщиков и известного искусствоведа Савву Ямщикова, которые сделали о нем большую передачу для нашего телевидения. А моя статья о Костакисе появилась в «Советской культуре». Имя гениального коллекционера стало возвращаться из забвения.

Итак, Костакис родился в Москве. Как он сам рассказывал, это было необыкновенное время. Магазины Торгсина ломились от сокровищ, конфискованных у безжалостно истребленных «эксплуататоров». Для того чтобы цены были «доступны трудящимся», все стоило необыкновенно дешево. Но, конечно, нищие советские трудящиеся ничего не покупали. Русские сокровища скупали иностранные дипломаты и технические специалисты из-за бугра, которые потом вывозили их из СССР вагонами.

У Костакиса был талант. Нет, даже гений. Чутье, природное чувство прекрасного, которое позволило ему угадать то, чего не понимали другие. Сам он рассказывал об этом так.

– Еще мальчиком отец водил меня в церковь Николая Салунского, которую потом разрушили. Парчовые одежды священников, таинственное мерцание икон в золотых окладах, вся эта необыкновенная красота поразили меня. Мне тоже захотелось быть ко всему этому причастным…

Костакис начал собирать сначала полотна старых голландцев. Зарплату в посольстве он получал небольшую, но зато в долларах, что тогда в СССР было делом совершенно необыкновенным.

Однако, – рассказывал он, – все это меня не удовлетворяло. Картинки голландцев были какие-то темные, мрачные. К тому же, этим занимались и другие, а я искал что-то новое…

И вот однажды Костакис пришел в один дом, где впервые увидел полотна художников советского авангарда. Кажется, это были картины Любови Поповой. Яркие краски, необычные формы поразили молодого грека.

Я их тут же купил, принес к себе домой и повесил на стену. И тут мне показалось, что стены моей комнаты раздвинулись, в них ворвался свежий воздух. И душа моя затрепетала… С тех пор я решил, что буду собирать только авангард!

Как одержимый, носился грек по Москве, всюду выискивая полотна авангардистов. А их тогда в СССР, где Сталин уже прочно закрутил гайки, не признавали. Художники бедствовали, голодали, их картины никому не были нужны. Гениальный Филонов вообще умер от голода. Костакис находил картины в пыльных чуланах, на чердаках. Однажды он обнаружил одно полотно на даче, где им было заколочено окно в сарае. Хозяин дачи отказался от денег, а попросил взамен кусок фанеры, чтобы было чем закрыть окно. «Кому нужна эта мазня?» – удивился он.

Однако Костакис никого не слушал, а собирал и собирал. Когда не было денег, чтобы купить понравившееся ему полотно, приходил домой, молча открывал шкаф и продавал шубу жены. А однажды продал даже семейный автомобиль. Художникам он помогал, как мог. Анатолий Зверев долго жил у него на даче. Этот непризнанный в СССР гений был нищим, много пил. Но когда протрезвлялся, брал в руки ведро с краской, макал в нее… веник и рисовал необычайные полотна.

– Каждое его прикосновение к полотну драгоценно, – говорил в восхищении от Зверева Костакис. – Пикассо, как рисовальщик, по сравнению со Зверевым – полное г…но!

Однако маститые московские коллекционеры смеялись над Костакисом, называя его между собой «грек-чудак», которые собирает никому не нужный «хлам». Не признавали тогда авангард и лучшие западные искусствоведы. А про советское Министерство культуры и говорить нечего. Для сидящих в нем бюрократов существовал один только социалистический реализм. Однако шли годы, и отношение к советскому авангарду на Западе вдруг стало резко меняться. В Министерство культуры СССР начали приходить запросы из крупнейших музеев мира с просьбой прислать на выставку картину то одного, то другого авангардиста, предлагая за это крупные деньги. Ее кидались искать, и оказывалась, что эта картина – у грека Костакиса!

В его необыкновенном собрании скопилось уже свыше пять тысяч полотен Кандинского, Малевича, Шагала, Филонова, Юнона, Родченко и других гениев авангарда, которые стоят теперь миллионы. Картины висели на всех стенах и даже на потолке.

– Картины висели даже в спальной, – вспоминает дочь Костакиса Алики, – я просыпалась и видела над собой огромного Ленина с картины Родченко.

На проспекте Вернадского Костакис купил большую по тем временам кооперативную квартиру, которая превратилась в неофициальный музей. А когда авангард стал уже модным течением, то туда началось настоящее паломничество. К Костакису вереницей шли директора западных музеев, видные критики, академики, многие мировые знаменитости, как например, Дэвид Рокфеллер. Однако советские власти и Министерство культуры по-прежнему не признавали гениального коллекционера-грека. Мало того, столпотворение на проспекте Вернадского привлекло внимание «компетентных органов». Около дома стали дежурить черные «Волги» с молчаливыми людьми в штатском, неизвестные подожгли его дачу в Баковке. В огне погибло много ценнейших полотен.

И тогда Костакис решил уехать. Однако в те времена это было нелегко даже человеку с греческим паспортом. Он писал письма Брежневу, но ответа не получил. Обратился к Андропову, который сам слыл любителем живописи. Теперь уже известно, что решение о том, чтобы «выпустить Костакиса», принималось на уровне Политбюро.

Накануне отъезда он безвозмездно передал Третьяковке 80 процентов своей знаменитой коллекции (а ведь он все мог вывезти потихоньку в дипломатическом багаже!). Причем, отбор делали сами эксперты музея и Министерства культуры. Оставшееся ему разрешили увезти с собой в Грецию, как «не имеющее художественной ценности». Сейчас эта часть коллекции находится в Музее современного искусства в Салониках и является его гордостью.

Костакис рассказал мне о своей жизни многие необыкновенные вещи. Как, например, он ездил в Котлас к своему брату, который сидел там в сталинском концлагере и «доходил» от голода. Проехал без разрешения через всю страну, да еще сумел увидеть брата и передать ему деньги и продукты!

Эх, всюду люди в России! – с ностальгией вспоминал в Афинах старый коллекционер. – Познакомился я там с охранником. Рассказал ему о брате, выпили мы с ним водочки. Вот он меня к нему и провел!

Другой брат Георгия Дионисовича, красавец Спирос, был чемпионом СССР по мотогонкам. Он погиб в дорожной катастрофе, которую, как считает коллекционер, подстроило НКВД. Чемпионом СССР должен был быть не грек, а русский, представитель общества «Динамо», которое тогда «курировало» НКВД. Пытались убить и самого Костакиса. Его травили в больнице, откуда он еле выбрался. Встреченный им много лет спустя сосед по койке признался, что в палату приходили агенты НКВД и требовали от него следить за Костакисом.

Однако коллекционер не обрел в Греции счастья. Он не мог жить без «своих детей», как он называл оставленные в СССР полотна. Не смог он заниматься своим любимым делом – собирательством. Тогда, в возрасте 60 лет Костакис сам взял в руки кисть и начал писать картины. На них – русские пейзажи, занесенные снегом деревни, мрачный концлагерь в Котласе, который он нарисовал по памяти, фантастическое пестрое «кладбище авангардистов». Говорят, что директора лучших европейских музеев предлагали за эти картины уже самого Костакиса большие деньги, но он не стал их продавать.

Вкус и чутье у него были необыкновенные. Однажды он гостил во Франции у Марка Шагала. Вдруг знаменитый художник протянул ему большую стопку своих рисунков: «Георгий, посмотри!» Костакис их внимательно посмотрел, а потом нерешительно сказал: «Знаешь, Марк, по-моему, вот эти три – не твои… Может, фалыпаки?».

– Слушай, Вава! – закричал жене в восторге от его необыкновенной проницательности Шагал, который решил испытать коллекционера. – Он угадал! Угадал! Это – и в самом деле фалыпаки!

Похоронили гениального коллекционера, который спас и сохранил целое направление русской живописи, на Первом афинском кладбище. Тихо, по семейному. На похороны не пришел никто ни из российского посольства, не приехал ни один представитель из Москвы. Великие заслуги грека перед русской культурой признали позднее. Осенью 2003 года в Третьяковской галерее в Москве состоялся торжественный вечер, посвященный 90-летию Костакиса. А сейчас готовятся отметить его 100-летие.

Тайны масонов

Как-то вечером я шел по центральному проспекту Афин Панепестимиу, рассеянно разглядывая витрины магазинов. Внимание невольно привлекали груды золотых украшений за стеклами ювелирных лавок, кричащие о доступной лишь немногим жизни, полной роскоши и удовольствий. Около одной из таких витрин я остановился: на подушечках из алого бархата была аккуратно разложена большая коллекция мужских перстней. Однако не обычных массивных колец из дутого золота с печатками, которые охотно одевает на толстый мизинец неожиданно разбогатевший строительный подрядчик или преуспевающий купчик средней руки. На украшенных мерцающими сапфирами, рубинами и изумрудами кольцах были искусно вырезаны таинственные знаки: циркуль с наугольником, мастерок, человеческий глаз в треугольнике, череп и скрещенные кости…

– Да это же масонские эмблемы! – подумал я. Они мне были хорошо известны со времен работы в Италии, где в начале 80-х годов вспыхнул бурный скандал вокруг тайной масонской ложи «П-2», готовившей государственный переворот. До сих пор я не подозревал, что масоны есть и в православной Элладе, но витрина магазина явно свидетельствовала об их присутствии в Афинах – не станет же расчетливый хозяин ювелирной лавки выкладывать на витрину товар, который не пользуется спросом. Впрочем, чего гадать? Я решительно толкнул дверь лавки.

– Ористе! (Прошу!) – с любезной улыбкой двинулся мне навстречу хозяин магазина.

– Мне кажется, здесь у вас масонские перстни? – Нерешительно начал я, показывая в сторону витрины.

– О! – Поощрительно осклабился хозяин лавки. – Отличный товар и на любой вкус!

– Значит, он пользуется у вас спросом? В Афинах есть масонские ложи? – продолжал я расспрашивать словоохотливого лавочника.

– Конечно, – подтвердил торговец, – и немало. В них состоят солидные и достойные люди. Очень солидные и очень достойные.

– Чем же они занимаются в этих ложах? Говорят, масоны – секретная организация…

– Секретная, не знаю, – уклончиво покачал он головой, – Впрочем, вы можете расспросить их об этом сами…

– Сам? А где я это могу сделать?

– Далеко не надо ходить. Улица Ахарнон, 19. Там расположена центральная масонская ложа Афин, – охотно сообщил разговорчивый хозяин лавки.

Проспект Ахарнон был неподалеку и я отправился туда пешком, перебирая по дороге в памяти все, что мне известно о масонах. Масонские ложи возникли в Европе еще в 17 веке во времена строительства больших церквей и соборов. Они сооружались очень долго, десятилетиями и за это время вокруг строительства складывалась своеобразная община каменщиков – «мэсон» по-английски. Сарай, где хранились инструменты, назывался «лодж», а отсюда «ложа» – место, где собирались каменщики. Не случайно символами масонов являются атрибуты строительного ремесла: белый фартук, мастерок, циркуль и наугольник.

Членов артели объединяли общие профессиональные навыки и секреты, недоступные для непосвященных. Постепенно у них стал вырабатываться свой ритуал собраний, складываться свои собственные философия и мировоззрение. Масоны – не религиозная, а светская организация, однако они чтут Бога, как Великого архитектора Вселенной. Будучи для своего времени самыми образованными людьми, масоны видели свою цель в преобразовании человеческого общества на основе принципов добра, разума и справедливости. Не случайно, что членами масонских лож оказались впоследствии многие передовые и прогрессивные люди. Масонами были Ньютон, Гете, Бомарше, Моцарт и многие другие. Лозунг Великой французской революции «Свобода, равенство, братство» был заимствован у масонов. Близки к масонам были многие декабристы. Основатель первой вольной типографии Н.Н. Новиков тоже был членом масонской ложи. Говорят, масонами были одно время Пушкин и Кутузов.

Постепенно просветительская струя в масонстве иссякла, оно стало быстро приобретать мрачный, мистический характер. Активно использовали масонские атрибуты, ритуалы и эмблемы нацисты. Достаточно вспомнить, что свастика – тайный символ грома и молнии – заимствован немецкими фашистами из масонского арсенала, а нацистское приветствие в виде вытянутой на уровне плеча правой руки – масонский мистический «знак воздуха». Гитлер использовал идеи теоретика германского масонства Карлоса Хаусхофера для написания «Майн кампф».

Совершенно отдельная тема – масоны в России. Только много лет спустя стало известно, что практически все члены Временного правительства Керенского были членами масонских лож. Именно они, выполняя обязательства перед союзниками – французскими «братьями» по масонским ложам, настаивали на продолжении войны с Германией, которая погубила Россию.

Масоны тщательно хранят свои секреты и в наши времена про них совсем забыли, если бы не бурный скандал с ложей «П-2» в Италии. Обнаружилось, что в эту тайную и глубоко законспирированную организацию входили члены правительства, банкиры, парламентарии, высшие армейские офицеры. Причем, тот факт, что это тайное сообщество носило отнюдь не «водевильный» характер, как пытались потом представить его некоторые органы печати, свидетельствуют не только отставка итальянского правительства, но и факты жестоких расправ с теми, кто слишком много знал о деятельности масонских лож. Так, например, тайный банкир итальянских масонов Роберто Кальви был найден повешенным под мостом в Лондоне…

С такими мыслями я вступил на проспект Ахарнон. Здание под номером 19 я увидел издалека. Был вечер, повсюду горели огни, а штаб-квартира греческих масонов была погружена во мрак.

– Что из того, – подумал я сначала, – уже поздно и, вероятно, в здании никого нет. Я обошел вокруг дома и некоторые детали меня удивили. Во-первых, на массивном здании в пять этажей явно административного типа, не было никакой вывески, даже маленькой таблички у входа. Лишь над одной из дверей укреплены маленькие циркуль и наугольник.

Во-вторых, поражали две громадные парадные двери, покрытые позолотой. Они тускло мерцали в темноте, словно врата некоего храма. Впрочем, масонская ложа для ее членов это – и есть храм. Но самое главное, присмотревшись, мне показалось, что окон в этом доме вообще нет, а только наружные стекла-имитации, наглухо заложенные изнутри кирпичами.

И в этом доме-крепости собираются добродушные мечтали порассуждать о философии и благе человечества? В такое было трудно поверить. Кто же такие греческие масоны? Чем они занимаются? И зачем собираются за толстыми стенами своей афинской цитадели? Ответы на этот вопрос я услышал от известного греческого журналиста Костаса Царухаса, автора книги «Масонство в Греции».

– Греческие масоны, – рассказал он мне, – это очень сильная закулисная политическая организация. Сильная потому, что она опирается на банки, крупных промышленников, словом, на тех, кто является подлинными хозяевами в любой стране. В Греции масонские ложи появились в 1749 году и очень скоро насчитывали уже тысячи членов. В Афинах появление первой масонской ложи (при турках их, разумеется, не было) датируется 1863 годом. В настоящее время ложи имеются во многих городах Греции. Только в столице их несколько десятков. Самая крупная – ложа «Великий Восток». Кроме того, есть «Акрополис», «Орфей», «Пифагор», «Побратимы», «Прометей» и др.

Знаменательным этапом в истории масонства в Греции стало окончание Второй мировой войны, когда с греческими «вольными каменщиками» установили прочные контакты американцы. В 1945 году этим лично занимался вице-консул США в Афинах Колдуэлл, завязавший тесные связи с афинской ложей «Великий Восток». Затем для нужд греческих масонов из-за океана начинают поступать денежные средства. Для начала под оригинальным предлогом «ремонта и меблировки масонского храма».

В августе 1945 года президент США Гарри Трумэн, сам являвшийся членом масонской ложи, учредил в Вашингтоне специальный комитет для рассмотрения нужд греческих масонов. С тех пор, пишет в своей книге Царухас, помощь масонам представляется американскому правительству «наилучшим вложением капиталов в Греции».

Вскоре Трумэн пожаловал в Афины собственной персоной. Одна из его задач, считает Царухас, состояла в том, чтобы собственными глазами убедиться, насколько удачно сумели масоны проникнуть на ключевые посты в государственном механизме, с которых они могли бы контролировать экономическую, политическую и общественную жизнь страны. Он лично встречался с видными масонами и уехал, как рассказывают, довольный достигнутыми результатами. Случайно или нет, но некоторое время спустя в центре Афин установили бронзовый памятник Трумэну. Американский президент изображен с крепко сжатыми кулаками и надменно выпяченным подбородком.

Заокеанские масоны и высокопоставленные «братья» из числа руководителей НАТО с тех пор никогда не оставляют своим вниманием Грецию. В 1969 году масонские ложи в Греции посетил натовский генерал Лемнитцер. Об этом открыто сообщил масонский журнал «Вестник каменщиков» за январь-апрель 1969 года, называя при этом Лемнитцера «правоверным каменщиком».

Поддерживали греческие «каменщики» отношения и с главой ложи «П-2» Личо Джелли. Другой ее руководитель Гамберини в одном из посланий «греческим братьям» прямо заявил, что в организационном плане греческие масоны подведомственны своим итальянским коллегам.

Известны факты конкретной помощи, оказанной греческими масонами итальянским «братьям». Печально знаменитый итальянский банкир Микеле Синдона, тесно связанный с мафией, ЦРУ и подрывной ложей «П-2», некоторое время скрывался от итальянского правосудия при помощи «каменщиков» из греческих лож. Кто именно встречался с Синдоной в Афинах и протянул ему руку помощи в то время, когда после краха его банка полиция разыскивала следы махинатора по всей Европе, неизвестно. Есть сведения, что это были высшие по масонской иерархии масоны 33-го градуса, то есть те, кто занимал в Афинах очень высокое общественное положение. Дальнейшая судьба Синдоны, как и Роберто Кальви, была печальной. Он, в конце концов, оказался за решеткой итальянской тюрьмы, где и был отравлен – ему подали кофе с цианистым калием.

Из книги Царухаса явствует, что членами масонских лож в Греции являются многие влиятельные политические деятели, депутаты парламента, банкиры, крупные предприниматели, армейские офицеры, работники судебного аппарата и многие другие «сильные мира сего». В книге имеется приложение со списком 3500 видных масонов. Публикация подобного списка в Италии вызвала в свое время бурный скандал, однако в Греции ничего подобного (книга Царухаса опубликована более десяти лет назад) не произошло.

– Почему? По очень простой причине, – говорит Царухас, – дело в том, что греческие масонские ложи гораздо сильнее и влиятельнее итальянских. Они очень хорошо умеют «гасить» любой скандал еще до того, как он начинает разгораться. Имея «своих людей» на всех уровнях сделать это не так уж трудно. Достаточно сказать, что членами масонских лож состояли бывший министр юстиции Г. Мангагис и даже бывший премьер-министр Г. Раллис. Их имена тоже упоминаются в приложенном к книге списке членов сообщества «вольных каменщиков». Известно также, что масонами являлись бывший глава хунты «черных полковников» Пападопулос и его подручный генерал Паттакос. Если все же какая-то разоблачительная информация о масонах попадает в печать, то ее стараются попросту игнорировать. Мастерством дезавуации, переворачивания с ног на голову всем известных фактов масоны владеют в совершенстве.

– Мне, например, – сообщил Царухас, – тоже не просто было издать свою книгу. Нет, мне прямо никто не угрожал, но были предприняты попытки «отговорить» меня от этой «ненужной затеи», предлагались деньги, а потом пытались мешать распространению книги.

– В Италии, – продолжал я расспрашивать журналиста, – скандал вокруг ложи «П-2» сопровождался целой серией убийств и загадочных смертей, вовлеченных в него лиц. Почему в Греции не произошло ничего подобного?

– По той простой причине, – отвечал Царухас, – что для достижения своих целей греческим масонам не надо было убивать, они отлично достигали их другими средствами.

– Какова же главная цель масонов?

– Все та же, что и везде – отвечал греческий журналист, – власть правых сил при опоре на банки и крупный капитал.

– Закулисная, невидимая власть?

Закулисная – это точно, но не такая уж невидимая. Когда в начале 80-х годов скандал вокруг ложи «П-2» бушевал в Италии, то вопрос о масонах был поставлен и в греческом парламенте. Выступая в нем тогдашний премьер-министр Греции Андреас Папандреу заявил: «Эта темная сеть, которая опутала Италию, служит и для нас уроком…»

Что за этим последовало? А ничего… Масонские ложи продолжают действовать в Греции все также свободно, как и раньше.

Когда я вернулся из командировки в Италию, то выпустил небольшую книжку об итальянском скандале с ложей «П-2». Это, думаю, была первая в СССР книга о масонах. Потом по просьбе кинорежиссера Тамары Лисициан написал сценарий, по которому на «Мосфильме» поставили приключенческий фильм «Тайна виллы «Грета», где действие было умышленно перенесено в некую неназванную страну. Съемки происходили в Румынии, в Италии в те годы мог снимать один только Рязанов. И вот повод для размышления тем, кто считает масонскую тему «чепухой». После съемок картины у режиссера Тамары Лисициан неожиданно умер единственный сын. Сама она была уверена и говорила мне, что его смерть – месть за ее первую в СССР картину «про масонов». Кстати, после первой публикации моего очерка о масонах в Греции, одному моему знакомому в Афинах позвонили и просили передать мне, чтобы «этот русский журналист» больше на масонскую тему не писал. Иначе у него «будут неприятности».

Как я строил завод

Как известно, первым в России торговать черной икрой стал грек. Разрешение на такую торговлю Екатерина Вторая дала Иоаннису Варвакису, отважному флибустьеру с греческого острова Псарра. Он пришел в Петербург пешком, и сумел понравиться сиятельному князю Потемкину, который и ввел грека во дворец. Варвакис до этого сумел отличиться в сражениях с турками и даже получил чин офицера русской армии, как и многие греки того времени, а потому и был удостоен монаршей милости. Злые языки, правда, утверждают, будто Екатерина отплатила, таким образом, за некие другие услуги греческого «мачо», но официальная история об этом, как говорится, умалчивает. Однако икрой Варвакис торговал успешно, несметно разбогател, а потом все свое состояние завещал родимой Элладе. За что бывшему флибустьеру поставили большой мраморный памятник, который до сих пор возвышается в самом центре Афин, неподалеку от здания парламента.

Так вот я о том, что много лет спустя в Греции снова заговорили о русской черной икре. В первые годы после развала СССР нередко, как я уже писал, все были охвачены лихорадкой предпринимательства, порой возникали самые безумные проекты. А потому не было ничего удивительного в том, что помочь в организации икорного бизнеса в Греции меня попросили… из ТАССа. А точнее, из тассовского журнала «Эхо планеты». Как-то мне позвонил его тогдашний главный редактор Юрий П. и попросил «оказать содействие» прибывающему в Афины русскому бизнесмену из… Эстонии. У него, по словам редактора, был интересный проект и я должен ему помочь на «бартерной основе». В обмен за помощь этот бизнесмен обещал предоставить корреспонденту ТАСС в Таллине бесплатно однокомнатную квартиру.

В те годы бартер стал вдруг излюбленным способом обмена услугами и торговли. Помню, в Москве висели на заборах такие объявления: меняю старый холодильник на швейную машинку, предлагаю электрический утюг в обмен на мясорубку и т. п. Рекомендованный мне из Москвы «новый русский» из Эстонии оказался высокого роста брюнетом с задумчивыми грустными глазами (Помните персонаж из романа Ильфа и Петрова?) по фамилии, ну, скажем, Слипчевский. Он прибыл в Афины в сопровождении супруги, пожилой уже дамы бальзаковского возраста. Идея его проекта казалась блестящей: построить в Греции завод по производству… русской черной икры! Завод? По производству икры?

Не может быть! – воскликнул я, когда он бегло изложил мне суть дела во время нашей первой встречи.

Как и вы, я хорошо знал, что настоящую черную икру делают вовсе не на фабрике, а ее мечут осетры и белуги, что водятся в районе Астрахани, где, кстати, в свое время и проживал предприимчивый грек Варвакис.

Как это не может?! Да все конкретно, в натуре! – возразил мне «новый русский» эстонского происхождения. «Братаном» он меня, правда, не назвал, поскольку моя профессия казалась ему непонятной. Для него корреспондент ТАСС за границей находился где-то на уровне «профессора».

Ты не сомневайся, профессор! – успокаивал он меня. – У нас все схвачено на корню. Не пальцем деланы. На нас знаешь, какая ученая братва работает?

Все схвачено и в самом деле было круто. Господин Слипчевский показал мне бизнес-план. В нем подробно излагалась суть дела, которая казалась блестящей. Российские ученые изобрели закрытые бассейны, где вода очищалась биологическим образом, при помощи каких-то особых бактерий. Это означало, что рыбу можно было держать в закрытых помещениях круглый год, не меняя воду. Таким образом, не было никакой угрозы окружающей среде. Мало того, бизнесмен и его команда отыскали где-то в Астрахани старичка-ученого, который решил самую трудную проблему: как заставить осетра метать икру в неволе. До него этого никому не удавалось сделать. Таким образом, предполагалось доставить в Грецию мальков русских осетров, посадить их в бассейны, построенные в заводского типа сооружениях, выращивать, а потом – начать сбор икры! Учитывая, что икра русского осетра, а особенно белуги, стоит на международных рынках безумно дорого, то ее производство было равносильно началу производству… золота!

Слипчевский объяснил, почему они выбрали Грецию. Проще всего было бы, конечно, построить завод где-то в Астраханской области. Но, во-первых, он приехал из Эстонии, которая уже была другим государством, а это – налоги, сборы и другие трудности. А с другой стороны, на юге России уже тогда стало неспокойно, в смысле разгула сепаратистов, мафии и браконьеров, которые монополизировали торговлю черной икрой. Им, конечно, «чисто конкретно» не понравилось бы появление на «их территории» какого-то предприимчивого бизнесмена из Таллина. Греция же, как нельзя лучше подходила для «икорного проекта» и по своим климатическим условиям, и как страна-член ЕС, что было бы потом выгодно с точки беспошлинного сбыта продукции в Европе.

Моя же задача состояла в том, чтобы найти эстонско-русской бригаде надежного и достаточно богатого греческого партнера. Что я и сделал. Партнером согласился стать очень известный в Афинах предприниматель. Назовем, его, ну хотя бы, г-н Ставропулос. Его огромный супермаркет сегодня возвышается на проспекте Кифисиас, неподалеку от Олимпийского пресс-центра. У мужа его дочери уже имелся рыбоконсервный завод в городе Миссолонги. Новый завод предполагалось построить в том же Миссолонги, рядом со старым. Я устроил встречу Ставропулоса со Слипчевским, и работа закипела. Была создано акционерное общество под многозначительным названием «Beluga S.A.” Я стал в нем членом совета директоров с пакетом акций в размере 1 (один) процент!

Знаешь, что означает этот процент, профессор? – сулил мне золотые горы Слипчевский. – Если доход завода в первый же год составит 10 миллионов баксов, знаешь, сколько тебе накапает?

Я посчитал в уме и подумал: а зачем это я вообще еще работаю журналистом? Вон, какие заманчивые открываются перспективы! Увы, это теперь-то я уже хорошо знаю, что если вам сулят золотые горы «потом» и не хотят платить сейчас, хотя бы и немного, за конкретно проделанную работу, то это уже подозрительно. А тогда я был в восторге от открывающихся передо мной радужных перспектив и активно принялся помогать компании “Beluga S.A.” Разумеется, совершенно бесплатно.

Первым делом греческая делегация отправилась в Таллин. Меня тоже взяли с собой, используя в качестве переводчика. Там грекам начали активно «вешать лапшу на уши». Показали какой-то бывший советской колхоз с закрытыми бассейнами, в которых плескалась рыба. Мол, вот оно – экспериментальное производство в действии! Это потом я узнал, что этот колхоз не имел к г-ну Слипчевскому никакого отношения. А пока шли переговоры, сопровождаемые роскошными обедами в уютных ресторанчиках старого Таллина.

Кстати, Таллин, где я не раз бывал в советские времена, производил в те годы грустное впечатление. Советские туристы исчезли, и город был пуст. Пусто было в самолете, на котором мы летели транзитом через Москву, пусто было и в лучшей гостинице города.

Не только пусто, но и холодно. Ее почти не топили, хотя на дворе стоял ноябрь. В первый день я опасался говорить с персоналом по-русски, памятуя о неприязненном отношении со стороны местного населения в советские времена. Однако когда заговорил, оказалось, что русских теперь в Таллине принимают с распростертыми объятиями! Там уже поняли, что никакие туристы с Запада к ним ездить не собираются, не было и обещанных инвестиций. Получив независимость, и отколовшись от России, Эстония оказалась больше никому не нужной. И вот только тогда там поняли, что деньги они могут зарабатывать только на России. В частности, на российских туристах. А потому прежде холодное отношение к русским, сразу же сменилось на подчеркнутые вежливость и гостеприимство. И все в Таллине вдруг заговорили по-русски!

Впрочем, я отвлекся. Насмотревшись «потемкинских деревень» в независимой Эстонии, греческие партнеры горячо обещали активно начать работы в Греции. Договорились так: эстонско-российская сторона поставляет оборудование и «ноу-хау», а греки – строят завод и организовывают производство. Будущую прибыль предполагалось делить в пропорции 50–50. Я уже начинал мысленно подчитывать размеры моих грядущих дивидендов, а потому продолжал совершенно бесплатно трудиться на компанию «Beluga S.A.» Не прекращая, конечно, одновременно работать и на ТАСС.

Пусть читателя не удивляет такое «совмещение ролей». В те времена у многих кружилась голова от открывающихся возможностей. А, кроме того, зарплаты после освобождения цен настольно обесценились, что все были просто вынуждены искать дополнительный заработок на стороне. Когда я в те годы приехал в Москву в отпуск, то был поражен, увидев очереди за хлебом и толпы людей, торгующих прямо на улицах всяким барахлом. В самом ТАССе в отделе кадров дамы доставили из-под канцелярских столов коробки с обувью и предлагали ее купить всем желающим. Все были буквально заражены и вирусом предпринимательства. Из уст в уста передавали невероятную историю о том, как разбогател один бывший тассовский корреспондент. Его теща работала директором булочной на улице Горького, ныне Тверской. Когда началась приватизация, то он, только что вернувшись из загранкомандировки и будучи при некоторых деньгах, уговорил ее скупить доли у других работников магазина, и стал его закулисным хозяином. А потом продал эту булочную в самом центре столице каким-то американцам за миллион долларов! Сейчас в ней находится всем известный фешенебельный магазин с роскошными забугорными товарами.

Однако постепенно в дружной работе акционерного общества «Beluga S.A.» начались сбои. Компания г-на Слипчевского и в самом деле пригнала из Таллина огромный фургон с оборудованием, однако, оно мало походило на то, что мы видели в Таллине. Греческие партнеры тоже не спешили вкладывать деньги в строительство заводских корпусов. Словом, становилось все яснее, что обе стороны хотят, как говорится, «на чужом горбу въехать в рай!» Все считали в уме будущие дивиденды, а выкладывать реальные деньги сегодня никто не хотел. А, может быть, их у той и у другой стороны попросту на тот момент и не было.

Мало того, выяснилось одна «маленькая» деталь, на которую поначалу не обращали внимания. Осетр начинает давать икру в возрасте 6–7 лет, а белуга – и того позднее. А это значит, если завозить мальков, то надо столько же времени ждать, пока они не вырастут и не станут способными производить икру.

Был, правда, другой путь, который ненавязчиво предлагал г-н Слипчевский. Привозить в Грецию уже взрослых российских белуг и осетров из Астрахани самолетами. Однако такой экспорт из России строго запрещен. Другими словами, эстонско-российский партнер «чисто конкретно» предлагал своим греческим коллегам заняться контрабандой. Греки, конечно, испугались.

Мы чтим уголовный кодекс! – нечто в таком духе ответил на предложение г-на Слипчевского г-н Ставропулос, после чего столь активно начатое сотрудничество стало потихоньку затухать, пока и совсем не сошло на нет. Таким образом, мне так и не удалось стать преуспевающим рантье и начать стричь купоны от доходов с продажи черной икры. А счастье было так возможно, так близко!

Признаюсь, что потом было немало других таких же, очень «выгодных» проектов. Мы создавали супермаркет в Ростове на территории завода по производству радаров для военно-морского флота, пытались продавать в Греции фотоаппараты «Зенит» знаменитого Красногорского завода, а в Москве – греческие лекарства. Пытались даже создать в Афинах филиал прежде славной в России фирмы «Фаберже»! Был и вообще фантастический проект о покупке где-то на севере России списанного и недостроенного авианосца с последующей его продажей где-то, то ли в Индии, то ли в Китае. Было много других столь же интересных, но так же бесславно закончившихся проектов. После чего я понял: бизнес – это тоже совершенно отдельная профессия. А если ты – журналист, то должен заниматься своим делом.

У подножья Акрополя

Как-то странно получается: уже столько написал, а еще почти ничего не сказал о самом главном в Афинах. О том, ради чего все сегодня ездят в Грецию: об Акрополе и его легендарных храмах. О том, что составляет славу и гордость Эллады и чем восхищается весь мир. Побывать в Греции и не подняться на Акрополь, это значит, вообще ничего не увидеть. Кстати, на Акропольский холм не следует подниматься летом. Жара такая, таким нестерпимым жаром пышет от раскаленных камней, что вам попросту станет плохо, и вы вообще ничего не увидите. А потом – несметная толпа туристов со всего света, не протолкнуться! Шум, галдеж, суета…

Нет, на Акрополь надо идти по прохладе, зимой. А лучше всего, ранней весной или осенью. А еще лучше начать первую экскурсию, поднявшись на соседний холм Филопаппу. Оттуда Акропольский холм виден лучше всего. Особенно по утрам, когда солнце еще не поднялось высоко, краски мягкие, цвета нежные, почти акварельные. И, конечно же, в воскресенье, когда не работают заводы и улицы не заполнены машинами. В эти потаенные часы воздух над Афинами чист и прозрачен и тогда Акрополь с его мраморными храмами рисуется на голубом фоне греческих небес во всей своей фантастической красоте. Такого нет по будням. Тогда небо Афин застилает серое облако смога, которое греки называют «нефос». Когда подплываешь к Афинам по морю со стороны Пирея, то вообще впечатление просто жуткое: грязно-серая полоса на горизонте. С ужасом думаешь, что где там далеко, на склонах обнаженных гор, в каменных лабиринтах, в адской 40 градусной жаре копошатся среди раскаленного серого бетона жалкие потомки Гомера…

Тут, конечно, нужно немного истории и цифр. Конечно, когда люди поселились в том месте, где теперь расположены современные Афины, то все тут выглядело совершенно иначе. Кругом шумели прохладной листвой густые леса, из-под камней били прозрачные родники, на мягкой травке разгуливали, ну, если и не фавны с сатирами, то дикие олени и козы. Климат был изумительный. Воздух ароматный, сухой, густо напоенный ароматами трав и цветов. Нет, вовсе не дураки были древние, поселившиеся в этом райском уголке! Может, именно потому тут и возникла величайшая в мире цивилизация, что климатические и природные условия были столь благоприятными для жизни человека?

«…И поднялся Кекроп на отвесную гору, огляделся и замер от восхищения. Прямо перед ним зеленела изумрудная лужайка с прозрачными ручейками. На востоке шумели прохладные рощи, а на Западе плескались голубые воды Саронического залива… И решил Кекроп: здесь я построю город».

Так описывается в «Легендах и мифах Древней Греции» основание Афин. Первое поселение было, конечно, на Акропольской скале: в древности всегда селились в таких местах, где было удобно устроить неприступную для неприятеля крепость. Вот такой крепостью и был в прежние времена Акрополь. Там жили. А потом, когда город разросся, на холме стали строить храмы. Самый знаменитый из них храм Парфенон был построен в 5 веке до н. э. архитекторами Иткиным и Калликратом и скульптором Фидием. Как часто бывало в истории, гениального Фидия потом обвинили в краже золота и заключили в тюрьму, где он и умер.

Хотя его построили 2,5 тысячи лет назад, но и сегодня Парфенон производит потрясающее впечатление. Хотя, конечно, то, что от него осталось, совсем не похоже на храм оригинальной постройки. Парфенон был вовсе не беломраморным, а цветным, богато раскрашен, украшен скульптурами и барельефами. А перед его парадным фасадом возвышалась громадная статуя Афины Промахос (Воительницы) из золота, мрамора и слоновой кости. На груди у богини сиял панцирь с изображением ужасной Медузы-Горгоны, призванной отпугивать врагов. А золотое копье в ее руках, от которого отражались лучи солнца, согласно легенде, было хорошо видно морякам с подходивших к порту Пирей кораблей.

Сейчас Парфенон и другие храмы на Акрополе выглядят совершенно «голыми». Их старательно разрушали в течение сотен лет. Солдаты венецианского дожа Морозини запустили в Парфенон первую в истории ракету, которая угодила в склад пороха, устроенного в нем турками. От ужасного взрыва храм сильно пострадал. Кстати, те же турки умудрились построить внутри Парфенона мусульманскую мечеть, которую греки немедленно снесли, как только получили независимость.

Я бывал на Акрополе много раз. И в будни, и в праздники, и по утрам, и поздно вечером, и даже ночью, когда теперь, в Полнолуние его стали открывать для посетителей. Обломки мраморных храмов выглядят по-разному при разном освещении и в разное время дня. Если ярко светит солнце, то они – ослепительно белые, если на небе облака, то они – серые, а в закатных лучах солнца становятся фиолетовыми, почти синими.

В этой главе я не буду подробно описывать Акрополь – я это уже сделал в других своих книгах про Грецию. Посоветую только читателю, которому посчастливилось жить, или приехать в Грецию на время, почаще приходить к этой легендарной скале. Не спеша гулять вокруг. Подниматься на «Святой камень» (Перо врахо), что у ее подножья. Посидеть на нем. Говорят, будто от него можно зарядиться «космической» энергией. Я сам не раз видел, как на камень поднимаются монахи, ложатся ничком и долго неподвижно лежат на солнце, «заряжаются», а потом уходят с просветленными, одухотворенными лицами. Надо только надевать обувь на резиновой подошве, а иначе по гладко отполированным ногами камням подняться на вершину «Святого камня» практически невозможно.

Если вы придете к Акрополю летним вечером, то можно заодно побывать в театре. Его называют «Иродиум» – по имени Ирода Аттического – древнеримского императора, во времена которого он был построен. Наверное, это – самый необычный театр во всей Европе. Если не считать, конечно, античного театра в Эпидавре в той же Греции. Каждое лето на открытой сцене «Иродиума» идут драмы и трагедии античных авторов, выступают театральные коллективы, оркестры и танцоры из других стран мира. Много раз на его сцене выступали артисты из России: балет Большого театра, наши прославленные симфонические оркестры, Алла Демидова и другие. А днем, на площадке перед входом с упоением гоняют футбольный мяч местные мальчишки. Старое и новое повсюду в Афинах соединяются самым причудливым образом.

Если обойти Акрополь слева по узкой дорожке, то можно попасть в крохотный город из маленьких домиков, прилепившихся к скале с ее тыльной стороны. Это самые простые хижины, слепленные из камней и глины, крытые сверху старой черепицей. Обычные деревенские домики, но в которых люди живут до сих пор. Любопытно побродить по узким переулкам этой «акропольской деревни» – словно попадаешь в Грецию позапрошлого века. Тихую, бедную, но уютную и таинственную. Вышитые занавесочки на крохотных окошках, из-за которых выглядывают аккуратные греческие старушки в черных платочках, горшки с цветами на каменных ступенях, медные ручки на старательно выкрашенных синей краской дверях…

Спустившись еще ниже, вы попадете на Плаку – квартал бесчисленных таверн, кафе и сувенирных лавок. Тут уж – все для туристов. Чтобы их накормить и, заодно, опустошить карманы. Плака примыкает к огромному «блошиному» рынку Монастираки, где по воскресеньям торгуют всяким барахлом. Но там и сям среди лавок и домов современной постройки мелькают поросшие бурьяном уголки с обломками мраморных колонн, античных фундаментов.

А какие там названия улиц: улица Гомера, Эола, Эврипида, Платона… Прошлое, даже если оно и исчезло безвозвратно, то живет в именах, названиях, оно разлито там в самом воздухе, в котором витают души великих предков современных греков. А потому, гуляя у подножья Акрополя, ощущаешь какой-то особый подъем духа, бодрость и ясность мысли, словно эта разлитая в воздухе энергия наполняет тебя самого. Это – энергия великого прошлого, великой истории, великого народа. Если бы я был врач, то прописал бы вам «прогулки у Акрополя». Гуляйте там почаще, если сможете. Гуляйте и «заряжайтесь»!

Дельфы и «Пуп земли»

Если Афины были политической и экономической столицей Греции, то Древние Дельфы в античные времена играли роль духовной столицы всего эллинистического мира. Мало того, древние греки считали, что именно там расположен «Пуп земли» – центр мира. Расположен знаменитый музейный комплекс под открытым небом в 178 километрах к западу от Афин на северном побережье Коринфского залива на склоне горы Парнас.

О том, что они все-таки существуют на самом деле, стало известно сравнительно недавно – в 1878 году, когда французские археологи начали раскопки на пыльном лугу, где паслись козы, неподалеку от горы Парнас. Раскопки продолжались до 1935 года и обернулись одной из крупнейших в истории сенсаций. Они доказали, что в этом месте и в самом деле находилось легендарное святилище так называемого Дельфийского оракула, которое описывали античные историки. Оно состояло из развалин храма Аполлона – главного храма античных Дельф, святилища Афины Пронойи, руин античного городка, Кастальского источника, стадиона и некрополя. В античные времена это был изумительный по красоте архитектурный ансамбль из богато украшенных мраморных дворцов, расписанных красками античных храмов, мраморных и позолоченных статуй. Историк Плиний насчитал в Дельфах три тысячи изваяний, а Павсаний был поражен обилием находящихся там произведений искусств. В музее Дельф можно увидеть рисунок с реконструкцией этого античного города, который поражает своей красотой. Увы, сегодня от этой красоты мало, что осталось – только обломки храмов, стен и статуй, которые извлекли из-под земли в результате раскопок.

Из древних мифов известно, что за 2 тысячи лет до н. э. в районе нынешних Дельф существовал древний оракул прорицательницы богини Земли Геи, который охранялся ее сыном Пифоном. Позже Гея передала святилище Фемиде, а она – Аполлону. Однако по другой легенде, Аполлон сам завладел дельфийским троном, убив из серебряного лука с золотыми стрелами чудовищного Пифона, приносившего много зла. Завладевая Дельфами, Аполлону пришлось бороться с Гераклом, а потом с Дионисом. С той поры Аполлона стали называть Пифийским, а святилище – Дельфами. Прославились Дельфы в древние времена своим оракулом – местом, где паломники получали ответы от божества на задаваемые вопросы. В эпоху затяжных греко-персидских войн, когда страна находилась под постоянной угрозой, и никто не знал, что его ждет в будущем, прорицатели имели в греческом обществе большое влияние. Каждый желающий посоветоваться с оракулом должен был приехать в Дельфы и внести соответствующую плату, а потом совершить ритуальное омовение в водах кристально чистого Кастальского источника, источавшего, как считали, «слезы Парнаса». (Кстати, по преданию, воды этого ключа вдохновляли поэтов, а с соседней вершины прилетал к водопою крылатый конь Пегас). Затем надо было принести жертву Аполлону: овцу, козу или барана, в зависимости от зажиточности. К оракул обращались самые разные люди, в том числе и самые влиятельные, как например, Александр Македонский.

Роль прорицательницы, изрекавшей ответы Аполлону, играла жрица Пифия. Ею поначалу были юные девственницы, но позднее их заменили 50-летние женщины. По традиции, они облачались в белые одеяния, строго соблюдали пост, периодически совершали омовения в Кастальском ключе. В храме, где совершались пророчества, горел вечный огонь, а на стенах были начертаны слова семи греческих мудрецов: «Познай самого себя», «Всего в меру» и т. п. В храме находился и знаменитый «Омфалос» или «Пуп земли» – камень яйцеобразной формы, окутанной шерстяной сеткой. Древние греки полагали, что именно в Дельфах находится центр Вселенной. Приезжавшие к оракулу привозили с собой богатые подарки, отчего Дельфы невероятно разбогатели. Храмы и дома местных жителей ломились от сокровищ, золотой и серебряной посуды, ювелирных украшений, роскошных тканей и шелков с Востока.

Из расщелины в скале поднимались благовония от тлеющих листьев хвои, лавра и мирры. К ним добавляли еще травы ладана и белены. Вдыхая дурманящий аромат, пифия впадала в транс и начинала произносить не совсем понятные посетителю слова. Ее предсказания тщательно записывали находящиеся тут же жрецы, которые передавали их потом других жрецам-интерпретаторам. Нередко формулировки были настолько расплывчатыми, что могли истолковываться по-разному. Вероятно, часто это делалось умышленно. Неясный смысл предсказаний пифии давал жрецам возможность объяснить их так, как им казалось выгодным.

В истории известен инцидент, который произошел в результате такого двусмысленного предсказания, сделанного для сказочного богатого лидийского царя Креза перед его войной с Персией. «Если ты перейдешь пограничную реку Галис, то погубишь великое царство», – гласило предсказание оракула. Но какое царство, свое или персидское, жрецы не уточнили. Крез, разумеется, истолковал пророчество в свою пользу, двинул на персов войска, но потерпел сокрушительное поражение. И сам попал в плен.

Однако очень часто предсказания Дельфийского оракула совпадали с ходом последующих событий. Дело в том, что у жрецов, составлявших ответы, была широкая сеть информаторов не только на территории Греции, но и во всем мире. Это, наверное, была первая в истории разведывательная служба, занимавшаяся сбором данных и прогнозированием грядущих событий.

В результате набегов на Грецию, войн и землетрясений храм Аполлона не раз разрушали. Окончательно разорили Дельфы ворвавшиеся в святилище в 86 году до н. э. римские легионеры Суллы. Столетие спустя коварный император Нерон, мнивший себя великим артистом, совершил путешествие из Рима в Грецию. Страдающий манией тщеславия император ввел в Олимпийские игры состязание исполнителей игры на кифаре, и, добившись присуждения победы самому себе, сам себя увенчал лавровым венком. Покидая Дельфы, Нерон ограбил святилище, прихватив с собой в Рим 500 ценнейших статуй из сокровищницы оракула.

Увы, правдивым оказалось последнее пророчество неистовой Пифии. Когда византийский император Юстиниан снарядил к дельфийскому оракулу специальное посольство с вопросом, не может ли Константинополь чем-нибудь помочь уже переживавшим кризис Дельфам, ответ гласил: «Возвести царю, богатый дворец бога рухнул и лежит под землей. У Аполлона нет больше здесь приюта… Священный лавр увял, его источники навсегда умолкли, онемела вода».

И действительно, в 398 году по приказу другого византийского императора Федосия Аркадия храм Аполлона был снесен. Со временем развалины покрылись толстым слоем мусора и земли, а потом на много лет и само это место было прочно забыто.

При посещении Дельф надо побывать в расположенном поблизости античном стадионе, где проводились так называемые Пифийские игры. В те времена они были самыми значительными после Олимпийских. Призом на Пифийских играх был лавровый венок. На поле стадиона и сейчас ясно различимы следы линий из мраморных плит с углублением для ступней бегущих, обозначавших «старт» и «финиш». Уже в те времена на стадионе была надпись, запрещавшая приносить на состязания молодое вино.

Очень интересен музей, где собраны найденные при раскопках скульптуры, вазы, украшения, а также знаменитая скульптура «Возничего» откопанная возле стадиона. Она изображает юношу в длинном хитоне с поводьями в руках и повязке победителя гонок на коротких волосах. Обратите также внимание на замечательную картину-реконструкцию французского художника, изображающую Дельфы времен их расцвета.

Рядом с музейным комплексом развалин античных Дельф находится современный поселок, где живут потомки былых жрецов и оракулов. Живут, кстати, неплохо: туристов со всего света – хоть отбавляй. Есть хорошие гостиницы и таверны, где можно приятно отдохнуть после утомительной экскурсии в летнюю жару. А зимой на склонах горы Парнас можно покататься на лыжах. В Дельфах располагается также Европейский культурный центр, где проводятся различные семинары и конференции.

Златообильные Микены

Не менее интересны, чем Дельфы – Микены. Этот древний город расположен в Арголиде, в 90 км от Афин, рядом с деревней Микенес. Его считают одним из важнейших центров греческой цивилизации во втором тысячелетии до н. э. Именно там был найден самый богатый клад в истории археологии.

Гомер называл Микены «златообильным» и «многолюдным градом». Они были гораздо богаче Трои. Сюда Агамемнон и его воины доставили богатейшую добычу. Очень любили золото сами жители Микен, которые привозили его из Египта. Однако, где этот город в точности находился и, как выглядел, через несколько веков прочно забыли. Как и в случае с Троей, многие считали, что описания Гомера – просто миф. Слепому сказителю опять поверил «на слово» уже упоминавшийся археолог-самоучка Генрих Шлиман. После того, как он нашел, как был уверен, «Золото Трои», энтузиаст жаждал новых археологических подвигов. Приехав в Грецию со своей новой женой, гречанкой Софией (первая его жена была русской, на которой он женился, когда жил в Петербурге), он нанял рабочих и принялся энергично копать там, где, согласно описаниям Гомера, должны были находиться «златообильные Микены». Его особенно привлекало слово «злато». Шлиман был уверен, что в городе хранились огромные сокровища и оказался прав.

На протяжении XVII–XIII веков до н. э. Микены, где царствовал славный царь Агамемнон, были самым могучим городом во всей Греции. Согласно мифам, он был заложен еще Персеем, сыном Зевса и Данаи, а его стены из громадных, грубо обтесанных камней возвели циклопы. Затем царство перешло в руки Атрея и Теиста, детей Пелопа, положившим начало злосчастному рода Атридов, вызвавшего ярость богов после зловещей трапезы, на которой Атрей угостил соперника-брата мясом его собственных сыновей. Сыном Атрея был воспетый Гомером Агамемнон, ставший предводителем ахейцев в Троянской войне. Однако слава и доблесть не спасли его, представителя проклятого богами рода, от бесславной смерти от руки собственной жены Клитемнестры и ее возлюбленного Эгисфа.

Сам город, в отличие от Трои, Шлиман обнаружил без особого труда. Остатки циклопических сооружений торчали из-под земли на вершине холма. Крепостные стены, окружавшие городской Акрополь, достигали 6-10 метров толщины. Кладоискатели быстро нашли девять куполообразных гробниц, однако все они оказались пусты. Гробницы разграбили еще в древние времена. Так, где же сокровища? Или в Микенах уже ничего не осталось?

Тут Шлиману помог древнегреческий географ Павсаний. В его текстах археолог обнаружил описание того места, где могли быть другие захоронения. Он начал копать, где указывал автор, и быстро нашел их! В могилах находились останки 15 человек, буквально засыпанные золотом и драгоценностями. Шлиман был уверен, что среди них находится Агамемнон, Атрей, Кассандра и другие. На поверхность извлекли золотую корону, золотые маски, повторявшие черты лица погребенных, диадемы, 700 золотых пластинок с затейливым орнаментом, резные кубки, ларцы из чистого золота, украшения из горного хрусталя, множество роскошных украшений с драгоценными камнями, богато украшенное оружие, золотые перстни с печатками и многое другое. Шлиман был в полном восторге, богатейшая находка превосходила все его, даже самые смелые ожидания. Однако, как и в случае с Троей, археолог-самоучка снова ошибся. В могилах, как выяснилось потом, был не Агамемнон и его свита, а люди, жившие на 400 лет раньше.

Сегодня, чтобы попасть на территорию бывших царских дворцов и усыпальниц Микен, построенных по кольцевой схеме, надо пройти сквозь знаменитые Львиные ворота, названные так по рельефу с львицами на архитраве. Львицы опираются лапами на двойной алтарь с колонной в центре, олицетворяя могущество династии Атридов. Сами эти ворота, сложенные из огромных каменных блоков, – самый ранний образец монументального искусства в Европе. От львиных ворот лестница ведет к остаткам дворца. В северной части крепости расположены так называемые Задние ворота, через которые, опять же согласно мифам, спасся сын Агамемнона Орест, убивший свою преступную мать Клитемнестру. Напротив развалин дворца и крепости находится Сокровищница Атрея – зрелый образец царской гробницы с куполообразной, а ныне пустой погребальной камерой. На ее фасаде – загадочный треугольный проем, вероятно, ранее украшенный мраморными плитами.

Чудеса Эпидавра

Так называется знаменитый античный театр, расположенный на восточном побережье Арголиды, на северо-востоке Пелопоннеса, недалеко от Микен. Он был построен в IV веке до н. э. Поликтетом Младшим. На его сцене до сих пор идут театральные представления. Разыгрывают в древних костюмах настоящие античные трагедии и комедии, а иногда ставят и современные спектакли. Для этого рядом построена специальная гостиница для актеров, удачно скрытая среди холмов и зелени. Спектакли начинают в 9 часов вечера, когда спадает дневная жара, а заканчиваются порой под утро. Об этом надо помнить туристам, собирающимся приехать на них из Афин.

Театр в Эпидавре знаменит не только тем, что он – единственный из сохранившихся и до сих пор функционирующих древнегреческих театров (античный Иродиум у подножья Акрополя в Афинах построен римлянами), но и своей замечательной акустикой. Если встать на отметку в центре «скены» (по нынешнему «сцены») и произнести что-то шепотом, то другой человек услышит эти слова даже на самом последнем, 51-м ярусе каменных скамей, на которых могут разместиться более 12 тыс зрителей. Особый эффект получается, если разорвать на сцене лист бумаги, – вашему партнеру на последнем ярусе послышится ужасный треск.

Многие до сих пор гадают, как добивались такой акустики древние в театре под открытым небом? По мнению московской ученой Татьяны Хвостенко, долго работавшей в Греции, камни скамей театра были в античные времена обработаны специальным составом – ганозисом, что и производит такой эффект. Позднее секрет этого состава был утрачен. Хвостенко считает, что именно благодаря ганозису так хорошо сохранились греческие античные скульптуры. В Древнем Риме, например, где уже не умели обрабатывать мрамор этим чудодейственным составом, скульптуры и храмы выглядят гораздо хуже, хотя их сделали и построили на несколько веков позже, чем греческие.

Неподалеку от Эпидавра находится знаменитое святилище Асклепия. Согласно мифам, Асклепий был рожден от союза Аполлона со смертной женщиной по имени Коронида. Прославился же он непревзойденным по тем временам искусством врачевания. Этому мастерству его научил кентавр Хирон. Однако, как полагают ученые, немалую лепту в необычайные успехи врачевания античного целителя, прославившегося в мифах, сыграл чудотворный климат этого района, который называли «райским»: там росли густые ароматные леса, из-под земли били кристально чистые ключи, дул всегда свежий ветер с моря, пронизанный целебными солями. Все это буквально возрождало прибывавших к Асклепию даже самых тяжело больных. Однако успехи Асклепия не понравились Зевсу, который будто бы убил врача, полагая, что никому не дано нарушать установленный на земле порядок и возвращать к жизни умирающих.

До сих пор сохранились развалины храмов, в которых врачевал Асклепий. Ученые считают, что не случайно, что поблизости от них был построен театр. Древние греки полагали, что лечить больных могут не только микстуры и порошки. Мощное терапевтическое воздействие оказывают театральные представления, которые вызывают у зрителя восторг, благоговение, страх, и – в результате, – катарсис, очищение. В музее, который находится рядом с Эпидавром, находится, в частности, большая коллекция медицинских инструментов, найденных во время раскопок в районе святилищ Асклепия.

Иоанн Русский

Второй по величине после Крита остров Греции – Эвбея знаменит тем, что там, в местечке Прокопио, находятся мощи одного из самых почитаемых греками святых Иоанна Русского. Остров отделен от материка узким проливом, через который переброшен 14-метровый мост Эвриппос. У него нельзя не задержаться, чтобы не понаблюдать за редким природным явлением. В этом месте пролива смена течения, скорость которого составляет 8 миль в час, происходит от 6 до 14 раз в день. Вода неожиданно замирает, а потом меняет направление. Потом это повторяется снова. Почему – этого никто не может понять до сих пор. Говорят, что Аристотель утонул, пытаясь разгадать загадку этого явления.

Иоанн Русский родился в первой половине ХVII века и был солдатом войска Петра I. Участвуя в русско-турецкой войне, он попал в плен и был продан в рабство турецкому военачальнику, который привез его в Малую Азию. Иван был православной веры, однако турки решили заставить его отказаться от нее и принять ислам. Но пленный солдат категорически отказался. Его унижали, били толстой деревянной палкой, жгли раскаленным железом, но Иван твердо стоял на своем, и не отрекался от веры отцов.

Много дней продолжались мучения. На ночь турки бросали его в хлев, где он спал вместе с животными. После пыток Иван страстно молился, еще более укрепляясь духом. Турки и все многонациональное население Прокопио были поражены силой веры и мужеством русского солдата. Постепенно слух о необычном узнике распространился по всем окрестным селениям, где жило немало православных греков, жестоко притесняемых турками. В конце-концов непокорный предстал перед самим пашой.

– Отвечай, почему упорствуешь? Почему не хочешь перейти в нашу веру? – грозно спросил тот.

– Я верую в Бога моего Иисуса Христа! – твердо ответил русский солдат. – Мне нипочем пытки и мучения, от них вера моя становится еще крепче.

Паша изумился такой дерзости и велел продолжать истязания непокорного. Не выдержав мучений, Иван умер. Его с почетом похоронили местные жители. Когда через три года, согласно обычаю, могилу раскопали, чтобы сложить кости в погребальную камеру, то изумлению собравшихся не было границ: тление не тронуло тело праведника. Прознав про это, паша разгневался еще больше. По его приказу янычары бросили останки солдата в костер. Когда турки ушли, местные жители кинулись разгребать угли и – снова чудо! Огонь не тронул священные мощи. С благоговением их отнесли в местную церковь, обмыли, умастили благовониями и положили в раку и с тех пор стали поклоняться солдату Ивану, как Святому Иоанну Русскому.

В 1922 году греческие войска были разбиты турками в Малой Азии, и жители Прокопио бежали на остров Эвбея. С собой они захватили и саркофаг с мощами Иоанна Русского. На острове они основали поселок с таким же названием – Прокопио, построили церковь и поставили туда мощи святого, помещенные в серебряную раку. Поклониться ему приезжают сегодня со всей Греции. Каждый день верующие толпятся вокруг раки, установленной возле беломраморного иконостаса, украшенного тонкой резьбой, где за стеклом можно отчетливо рассмотреть убранное парчой иссохшее и почерневшее тело. Лицо закрывает золотая платина. Верующие по очереди прикладываются губами к стеклу, шепотом произносят молитвы. Такова необычайная судьба простого русского солдата из петровского войска…

Церковь русского святого на острове Эвбея – это сегодня уже не один храм, а целый комплекс. Построены две бесплатные гостиницы для паломников, созданы приют для сирот и дом престарелых. Вокруг церкви выросли многочисленные лавки, где бойко торгуют изображениями святого. Деньги идут на доброе дело – содержание благотворительных учреждений.

Парящие в воздухе

В 350 км к северо-западу от Афин рядом с местечком Калабака находится уникальный монастырский комплекс на вершинах скал, сформировавшийся в ХII-ХVIII веках, который внесен в список Всемирного наследия ЮНЕСКО.

Комплекс расположен рядом с автострадой, которая ведет из Афин в Салоники, на Фессалийской равнине. Когда к нему подъезжаешь, происходит неожиданное: среди мягкой, плодородной долины вдруг частоколом взмывают к небу громадные сине-черные скалы. Один только внешний вид этих грозных, казалось бы, совершенно недоступных человеку каменных «столбов» вызывает смешанный с восторгом ужас. Кто, кроме птиц может оказаться там, наверху на головокружительной высоте среди мчащихся по небу обрывков туч?

Восторг сменяется изумлением, когда, подъезжая ближе, вы вдруг замечаете, что на вершине почти каждого «столба», где и орлам не так-то просто свить гнезда, построены дома, церкви – целые городки в миниатюре. Это и есть знаменитая Метеора, что в переводе с греческого означает «висящая в воздухе».

Высота отвесных скал около 600 метров. Они представляют собой редкое геологическое явление. Отвесные каменные столбы образовались около 60 млн лет назад на дне исторического моря и теперь оказались на суше. Местные жители утверждают, что такого нет больше нигде в мире.

Монашеская «республика» на отвесных скалах возникла еще в ХII веке, когда инок по имени Афанасий прибыл сюда с расположенной на севере Греции Святой горы Афон и основал первый православный монастырь на скале под названием «Платилитос» (Большой камень). Он же и назвал потом все это место Метеора, поскольку монастырь казался парящим над землей. Позднее были построены монастыри и на соседних скалах – всего 24. Из них сегодня действуют только шесть.

Причина, по которой монастыре оказались «в воздухе», – проста: так до них труднее добраться. Монахи решили укрыться от мирской суеты и соблазнов, поскольку в Греции нет, как в России, густых лесов и пространств, на которых можно затеряться. Кроме того, строители монастырей преследовали и другую цель – создать недоступное для врагов убежище. Турки, которые хозяйничали в Греции около 400 лет, так и не смогли попасть в эти «воздушные» монастыри.

Осмотрим один из них, который носит имя Св. Варлаама. Внутри – церковь с множеством старинных икон, крохотные домики, в которых живут монахи, такие же миниатюрные огородики для выращивания овощей. Сохранилась громадная бочка для сбора питьевой воды. У амбразуры в каменной стене – деревянный поворотный круг с двумя ручками. Два монаха вращали его, поднимая с земли в корзине на веревке различные грузы. Это приспособление работало в те времена, когда нынешних лесенок на вершину скал не было, и попасть в монастырь можно было только таким способом. Сохранился в монастыре и старинный «телеграф» – подвешенная на веревках деревянная доска и три металлические планки. Монахи били по ним деревянным молотком, передавая условные сигналы другим монастырям.

Есть небольшой музей, где выставлены старинные рукописи, церковная утварь, одежда монахов. Не чужды святые отцы и маленькому бизнесу: в музее продают сувениры, иконки «под старину», медные крестики, гравюры с изображением монастырей. Повсюду, как и в любом музее, таблички с требованием «не курить». При входе – уведомление, запрещающее вход в монастырь женщинам в брюках, шортах и с обнаженными плечами.

Рассматривая гравюры, которые продают в монастырях Метеоры, можно заметить, что под многими стоит одна и та же подпись на русском языке: Григорий Барский. Да, это работы знаменитого путешественника из России, который посетил Грецию и монастыри в позапрошлом веке. Его рисунки и гравюры греки ценят до сих пор.

По дороге на Метеору из Афин можно сделать небольшую остановку возле установленного возле шоссе современного памятника царю Леониду, изображенному в доспехах, со щитом и копьем. Он был предводителем легендарных 300 спартанцев, которые задержали в ущелье Фермопилы несметное войско персов, которое высадилось с моря. Это знаменитое ущелье расположено слева от дороги, однако в самих горах нет ничего, чтобы напоминало об этом историческом сражении.

Олимпия и Олимпиады

В Греции есть две Олимпии – небольшой современный городок под таким названием в западной части полуострова Пелопоннес в 350 километрах от Афин, и расположенная по соседству, собственно, Древняя Олимпия – развалины древних храмов на том месте, где родились и проводились Олимпийские игры.

Как известно, в Древней Греции дело со спортом было поставлено туго, такого, пожалуй, сегодня нет нигде. Помимо Олимпиад, были еще Пифейские игры, Истмийские и Немейские игры, которые относились к разряду «всегреческих», а также многочисленные спортивные состязания местного масштаба – все просто невозможно перечислить. Государство всячески поощряло спортивные состязания, так как ему были нужны здоровые и сильные граждане, способные участвовать в многочисленных тогда войнах. От их исхода часто зависело само существование страны. Олимпиады служили и для другой цели – помогали преодолевать внутренние междуусобицы.

Игры в Олимпии, начавшиеся в 776 году до н. э. были, несомненно, самыми крупными. Они продолжались вплоть до 394 года, когда император Федосий их не запретил, как «языческие». Олимпийские дворцы и храмы было велено разрушить, а затем сильнейшие землетрясения довершили дело. В течение веков развалины неоднократно грабили орды варваров, потом их покрыл слой земли и мусора, и о самом месте, где проводились Олимпиады, прочно и надолго забыли. Еще в позапрошлом веке полагали, будто Олимпия находилась у подножья горы Олимп в центральной Греции, а вовсе не на полуострове Пелопоннес. Лишь в 1766 году англичанин Ричард Чандлер, путешествуя по Пелопоннесу, обнаружил близ горы Кронос части стен огромного храма и обломки капителей колонн. Однако систематические раскопки на этом месте начали лишь в 1828 году французские археологи.

В древности Олимпия была знаменита не столько спортивными состязаниями, которые проводились каждые четыре года, а прежде всего своими культовыми сооружениями и знаменитым оракулом Зевса – одним из самых почитаемых в Греции святилищ. От оракула Зевса в Олимпии, как и в Дельфах, можно было получить предсказания о будущем. К нему обращались за советом из самых разных областей античного мира. В великолепном храме Зевса, построенным в 470 году до н. э. архитектором и скульптором Фидием, была установлена великолепная статуя божества, сделанная из слоновой кости и золота высотой в 13 метров, которая считалась тогда одним из «Семи чудес света».

Когда Греция ослабла, и римский император Калигула хотел увезти эту статую Зевса в Рим, то, по преданию, она так страшно рассмеялась, что посланцы Калигулы в страхе разбежались. В этом же святилище находилась мраморная стела с Договором 446 года д н. э. между Афинами и Спартой о тридцатилетними мире и дружбе. С Олимпией связаны также имена многих древних историков, философов, ораторов. Именно там Геродот, только что вернувшийся из странствий по свету, читал главы своей знаменитой «Истории» и завоевал всеобщее признание. В Олимпии можно было услышать философские беседы Сократа, ходившего туда пешком из Афин, а также речи прославленного оратора Демосфена.

Однако слава Олимпийских игр затмила в глазах потомков все другие достопримечательности этого уникального места. Олимпия расположена в особом уголке Греции. Со всех сторон она окружена горами, а также впадающей в море рекой Алфеем, что создает изолированное пространство. Кругом росли дремучие леса, остатки которых – а это редкость для современной Греции – сохранились там до сих пор. В результате даже сейчас, посещая Олимпию возникает чувство некой отстраненности от мира, отрешенности от его забот и сует. Попавший туда человек испытывает необычайный прилив бодрости и подъем духа. Наверное, именно поэтому это место выбрали для спортивных состязаний, требующих концентрации всех физических и духовных сил. Во время Олимпиад прекращали все войны, чтобы все желающие могли добраться до Олимпии.

Однако, кто именно основал Олимпийские игры в Олимпии, не ясно. Есть три версии на этот счет. Самая распространенная состоит в том, что первые игры были проведены в честь умершего героя Пелопа, который прославился тем, что добивался руки царевны Гипподамии, и ради этого победил при помощи хитрой уловки на бегах ее отца Эномая.

Сейчас стадион – это широкая, покрытая травой площадка, окруженная пологими холмами, служившими в древности природными трибунами для зрителей. На земле хорошо заметны отметки из камней, означавшие, по-видимому, черту для старта. Можно и сегодня стать на эту отметку и пробежать по стадиону одну «стадию», то есть, расстояние, равное его длине.

Помимо бега, в Олимпии проходили еще состязания по борьбе, кулачному бою, прыжкам, метанию копья и диска, скачки на лошадях и колесницах. Эпизоды этих состязаний обнаружены на древнегреческих вазах. Это был великий спортивный фестиваль, в котором мог принять участие любой свободный греческий мужчина, не запятнавший себя преступлением. Победители получали оливковый венок и пальмовую ветвь. Их чествовали, как героев. Могли даже поставить памятник в их родном городе.

Но самой ценной наградой в Олимпии была… пенсия! Тогда она означала пожизненное содержание награжденного. Сограждане были обязаны поить и кормить атлета до самой его смерти.

Из всех состязаний греки предпочитали конные. Огромный ипподром, располагавшийся южнее стадиона, до сих пор не раскопан. Награды на этом состязания получал не жокей, рисковавший жизнь во время отчаянной скачки без седел, а богатый хозяин лошади, нанимавший седока. Уже тогда богатые с презрением относились к спортивным состязаниям, из-за того, что в них могли принимать участие люди «низкого происхождения».

Женщины в Олимпийских играх участия не принимали. Мало того, они даже не могли появляться в Олимпии во время игр. Для них проводились специальные женские состязания, так называемые «Герайя».

Ныне каждые четыре года среди развалин античных храмов Древней Олимпии проводится торжественная церемония зажжения Олимпийского огня, который доставляется потом в город, где проводятся очередные Олимпийские игры. Около руин храма Геры устанавливают параболическое зеркало, нацеленное в сторону солнца. Вокруг выстраивается группа девушек в светло-голубых туниках, и одна из них, жрица, «хранительница священного огня», преклонив колено, медленно зажигает от солнечного луча Олимпийский факел. От факела «священный огонь» зажигают в керамической чаше, на дне которой уложен легковоспламеняющийся материал.

Затем торжественный кортеж с пылающей чашей, миновав арку Олимпийского стадиона, неторопливо выходит на поле, пересекает его и поднимается по холму, где установлен зачинателю современных Олимпийских игр французу Пьеру де Кубертену. Под мраморной плитой этого обелиска погребено, согласно его завещанию, сердце пламенного подвижника Олимпийского движения. Рядом – алтарь олимпийского огня с высоченным на мраморе сплетением пяти олимпийских колец, символом единения спортсменов пяти континентов. Тут и происходит официальная церемония, звучат гимны Греции и страны, принимающей очередную Олимпиаду. «Хранительница священного огня совершает около алтаря ритуал, затем появляется юноша в спортивной майке и жрица передает ему Олимпийский факел и оливковую ветвь. Начинается эстафета по доставке Олимпийского огня в Афины, откуда он совершает потом долгое путешествие к месту проведения очередных Олимпийских игр.

Колосс Родосский

Как известно греческий остров Родос, самый крупный из островов Додеканесского архипелага, прославился, прежде всего, своим Колоссом Родосским – громадной статуей бога Солнца, которая в древности считалась «Седьмым чудом света». Однако на самом деле этой знаменитой статуи, легенда о которой до сих пор привлекает на остров миллионы туристов, на острове сегодня нет. Мало того, в отличие от других знаменитых сооружений древности, никто до сих пор вообще не знает, как в точности она выглядела и даже, в каком именно месте острова стояла. Тем не менее, на Родосе изображения статуи сегодня видишь буквально на каждом шагу: на марках, на почтовых открытках, на старинных гравюрах, в виде миниатюрных статуэток из керамики или металла, шеренгами выстроившихся в витринах сувенирных лавок и т. д.

По одним свидетельствам, колоссальная скульптура, созданная придворным скульптором Александра Македонского Харесом, стояла у входа в гавань и служила маяком. Она была так велика, что между широко расставленных ног гиганта в гавань свободно могли входить корабли. Однако, судя по описаниям древних историков, высота скульптуры все же не превышала 32 метра и такого быть не могло. По другой версии, Колосс Родосский возвышался на холме, где сегодня находится средневековый замок рыцарей-госпитальеров. Постамент огромной скульптуры не найден до сих пор и вопрос о его местонахождении остается открытым.

На гравюрах и сувенирных открытках Бог Солнца изображен в виде атлетически сложенного юноши с луком за спиной. В высоко поднятой руке – чаша, в которой, по одной из версий, полыхал огонь маяка. Голову опоясывает обруч в виде исходящих от нее солнечных лучей. Однако некоторые исследователи считают, что Колосс выглядел иначе. Трудность «идентификации» состоит в том, что в древности остров украшали около трех тысяч скульптур, и сейчас трудно установить, какое именно из изображений принадлежало скульптуре, считавшейся «Седьмым чудом света».

По преданию, Харес трудился над статуей 12 лет (302–290 гг до н. э.), однако простояла она недолго. В 225 году о н. э. в результате сильного землетрясения Колосс рухнул. Именно тогда в соперничавших с Родосом Афинах появилось ставшее потом крылатым выражение «Колосс на глиняных ногах». Кстати, считают, что именно из-за козней Афин упавший монумент так и не был восстановлен.

Много лет обломки громадного сооружения пролежали на земле, вызывая изумление приезжих. По свидетельству древнеримского писателя Плиния Старшего, «лишь немногие люди могли обхватить обеими руками большой палец руки статуи». Лишь через много лет – в VII веке н. э. сирийские купцы распилили бронзовые обломки на части, погрузили на корабли и увезли с Родоса. Потом их перевозили на 900 верблюдах, однако громадный караван бесследно исчез в пустыне и ни одного обломка статуи не сохранилось.

Когда я работал в Греции, московский скульптор Зураб Церетели обратился к властям Родоса с предложением воссоздать знаменитого Колосса. Он обещал сам изготовить монумент и потом собрать его на Родосе. Однако муниципалитет острова ответа ему не дал. Я встречался со скульптором в Москве, и он просил меня поговорить на эту тему с мэром Родоса. Эту просьбу я выполнил и поговорил в мэрии Родоса с госпожой Менаиди, однако она ответила уклончиво, и я понял, что греки хотели, что если знаменитая скульптура и будет воссоздана, то ее автором непременно должен быть грек. Так что предприимчивому Зурабу Константиновичу водрузить на Родосе статую собственного производства так и не удалось.

Сейчас в гавани Родоса на том месте, где, предположительно, высился Колосс, установлены две небольшие скульптуры, изображающие оленей. Их поставили благодарные жители острова, поскольку именно эти животные истребили своими копытами змей, которыми в древности буквально кишел Родос. Оленей завезли для этого на остров специально, и они с блеском выполнили поставленную задачу.

Сам город Родос – невелик. Его можно обойти за несколько часов. Побродить по узким улочкам исторического центра, состоящего из бесчисленных сувенирных лавок, магазинов, кафе и ресторанов. Посетить рыцарский замок, а потом посидеть в одной из многочисленных таверн. Чтобы гулять по городу было проще, один из местных предпринимателей сдает на прокат самокаты с аккумулятором. На нем можно быстро объехать весь город, экономя силы.

Сегодня главная достопримечательность Родоса – сложенный из массивных камней Родосский замок, входящий в список Всемирного культурного наследия ЮНЕСКО. В замке помещалась резиденция 19 Великих магистров военно-религиозного ордена рыцарей-госпитальеров, которые овладели островом в 1309 году. Они построили неприступную крепость с десятиметровыми стенами, глубокими рвами и бойницами. Долгое время госпитальеры успешно отбивали все атаки турок. Однако в 1522 году, когда Родос осадили 200 тысячная армия Сулеймана Великолепного, рыцари, которых было всего семь тысяч, не выдержали изнурительной шестимесячной осады. Они выбросили белый флаг, и султан их отпустил. В результате госпитальеры перебрались сначала в Сицилию, а потом переселиться на Мальту. В 1856 году крепость и замок были разрушены. Их восстановили только в 1930 году для Муссолини и короля Италии Виктора Эммануила. Итальянцы завоевали остров, который до этого входил в состав Османской империи, в 1912 году. Они хозяйничали там до 1943 года, когда Италия вышла из войны.

Среди других достопримечательностей острова следует назвать Долину бабочек. Она расположена возле деревни Каламонас, недалеко от столицы острова. Там с конца мая собираются сотни тысяч бабочек из семейства медведиц, привлекаемые прохладой и запахом смолы деревьев Стиракс. Смола эта по запаху напоминает ваниль, ее используют при приготовлении ладана.

Посещают туристы и развалины античного храма в крепости городка Линдос, основанного дорийцами в 10 веке до н. э. Он расположен в 50 километрах от Родоса на восточном побережье острова и успешно содействовал торговле между греками и финикийцами. Однако после основания Родоса утратил прежнее значение. На высоком холме в древности стоял храм Афины Линдийской, от которого сохранились одни развалины. В среднее века там построили замок рыцарей ордена Св. Джона.

Знакомство с Фаберже

После краха коммунистической системы в СССР началось медленное, но верное возвращение России к ее историческим корням.

Стали всплывать из тьмы забвения прежде знаменитые имена: Смирнов, Филиппов, Фаберже. Ведь в СССР имена, да и дела всех тех, кто после 1917 года бежал из России за границу, находились как бы под негласным запретом. Помню, в Риме, даже сына Федора Шаляпина стали приглашать на приемы в советское посольство только в середине 70-х годов, когда Сталин уже давно умер. А до этого все потомки именитых эмигрантов считались изгоями, отщепенцами и даже предателями. Писать о них в советских газетах было нельзя. А уж встречаться с ними нам, журналистам, и подавно. Но времена уже стали меняться.

И вот когда в Афинах мне вдруг сказали: «а знаешь, что правнучка знаменитого Карла Фаберже жива? Она живет сейчас в Швейцарии…», то я, как хороший репортерский гончий пес, сразу «сделал стойку». Как же, Карл Фаберже! Это имя гремело по всему миру, но в СССР его знали только работники музеев, да лишь некоторые искусствоведы. А ведь именно этот человек из семьи обрусевших французов, переселившихся в Петербург, составил славу русского ювелирного искусства. Неужели с его правнучкой можно встретиться?

– Да, – подтвердил мне ювелир из Москвы, который приехал в Афины на заработки и рассказал о ее существовании. – У меня есть ее адрес…

Не долго думая, мы созвонились с Женевой, купили билеты на самолет и отправились в гости к Фаберже! Имея вид на жительство в Греции, получить швейцарскую визу даже в те времена, когда не было еще Шенгена, оказалось довольно просто.

Тут надо сказать, что сама Швейцария меня разочаровала. Я ожидал, что после Греции, которую вместе с Португалией до сих пор считают самой бедной страной в Западной Европе, увижу нечто совершенно необыкновенное. Некую благодатную страну с молочными реками и шоколадными берегами. Однако уже в аэропорту Женевы понял, что миф о «швейцарском чуде» сильно преувеличен. Мы долго шли по какому-то пыльному полутемному коридору мимо обшарпанных кресел, а потом, когда уже выехали из аэропорта и увидели дома, похожие на наши блочные пятиэтажки с вывешенными на балконах бельем, то я даже не поверил своим глазам. И это хваленая Швейцария!? Страна банкиров и лучших в мире часов!?

Уже потом, даже после того, как я уже увидел и роскошные отели, и массивные здания знаменитых банков, и фешенебельные магазины с часами самых престижных марок центра Женевы, то лишь укрепился в своем мнении. Оказалось, например, что после Афин в Женеве невозможно вкусно и дешево поесть! Если зайти в дешевую забегаловку, то рискуешь получить заворот кишок. Если же – в хороший ресторан, то будет, конечно, вкусно, но страшно дорого. А когда мне с гордостью показывали Женевское озеро и виллы на его берегу, приговаривая: «а вот здесь живут самые богатые швейцарцы», то я понял, что им далеко до богатых греков. Старые, закопченные виллы «швейцарских гномов» ни в какое сравнение не шли с белоснежными мраморными дворцами состоятельных жителей Афин, которые рассыпались по окраинам греческой столицы. Может, когда-то швейцарцы и в самом деле жили лучше всех в Европе и оттого и стали символом богатства и благополучия, однако, теперь времена явно переменились. Греки, на мой взгляд, сейчас живут и едят намного лучше хваленых обитателей этого «земного рая», как раньше называли Швейцарию.

Впрочем, я отвлекся. Татьяна Федоровна Фаберже любезно встретила нас в аэропорту и проводила до гостиницы. Домой мы к ней не попали, потому что оказалось, что она живет, хотя и совсем рядом с Женевой, но на территории Франции.

Поехали ко мне! – сразу гостеприимно пригласила она. – Там на границе нет никакого контроля!

Но мы не рискнули нарушать пограничные правила. Ведь французской визы у нас не было.

Мы пробыли в Женеве два дня и долго беседовали с наследницей Фаберже. Татьяна Федоровна подробно рассказала о себе, о своей семье и, конечно, о Карле Фаберже. Он был талантливым ювелиром, отличным организатором и деловым человеком, который сумел построить самое большое в тогдашней Европе процветающее ювелирное предприятие. Но самое главное, что ему удалось создать свой оригинальный художественный стиль, впервые соединив богатые традиции русского искусства и народных промыслов с ювелирным ремеслом. Изделия его мастеров имели огромный успех в Петербурге, города с блестящим императорским двором и тысячами богатейших вельмож, купцов и промышленников.

Имел Фаберже успех и в Европе, где изделия мастеров его фирмы нередко получали золотые медали на международных выставках. Русское ювелирное искусство получило всеобщее признание. Недаром в те времена даже клеймо, которое ставила государственная Пробирная палата России на золотые изделия, изменилось. Если раньше, изображенная на нем женская головка в кокошнике, с подражанием смотрела на Запад, то после успехов Фаберже в Европе, ее повернули профилем на Восток. В знак того, что теперь ювелиры должны учиться мастерству уже не у Запада, а у русских мастеров!

Большой успех имел Фаберже и при дворе, став придворным ювелиром. Члены императорской фамилии начали заказывать у него подарки друг другу на Пасху – оригинальные ювелирные яйца с сюрпризами. Всего было изготовлено 50 таких уникальных императорских яиц – из золота и серебра, усыпанных драгоценными камнями, которые во всем мире считаются вершиной ювелирного искусства. Кстати, недавно один российский бизнесмен купил у семьи покойного американского коллекционера Форбса 9 таких яиц и они вернулись на родину.

Но больше всего меня тогда поразил рассказ Татьяны Федоровны о том, как прославленная марка была украдена у России. Я до этого не раз видел в западных супермаркетах шампунь и одеколоны с маркой «Фаберже». Мне это казалось немного странным, но особого значения я этому не придавал. Оказалось, что после революции большевики разграбили мастерские ее прадеда, а всем ее родственникам пришлось бежать за границу, спасаясь от лагерей и тюрем. Они были патриотами и все деньги держали в русских банках, а потому за границей оказались в нищете. Тогда некий предприимчивый американец, торговец мылом, по фамилии Рубин и купил, кажется всего за 50 тысяч долларов, у двух сыновей Фаберже право на использование их фамильной марки для производства парфюмерных изделий. Они все-таки не продали ему главное – право на торговлю ювелирными изделиями. Тем не менее, позднее Рубин нарушил это условие и незаконно присвоил себе права на Фаберже и по другим позициям, а потом продал эти права мультинациональной компании «Юнилевер», которая стала торговать маркой Фаберже направо и налево. Так, право на производство ювелирных изделий Фаберже оказалось у германского ювелира Майера, который, стал передавать его и другим. В Афинах, например, появился магазин «Фаберже», владелец которого Иоанидис сказал, что он приобрел такое право у Майера. Мне стало ясно, что такое право у потомков Фаберже и у России попросту украли, пользуясь тем, что в СССР никак не защищали права бывших русских граждан.

Вернувшись из Швейцарии в Афины, я написал об этом в «Известиях», где я стал работать корреспондентом после ТАССа, большую статью, которая наделал много шума. Вскоре я получил от юристов фирмы «Юнилевер» грозный факс. Юристы заявляли, что только они владеют во всем мире правом на марку Фаберже и грозили мне судом. Однако, эти господа и «Юнилевер» не учли одной детали. Дело в том, что на торговой марке Фаберже изображен двуглавый орел – государственный герб России. В советские времена на это никто не обращал внимания – герб у СССР был другой. Но вот теперь Россия вернула себе старый герб, и оказалось, что какой-то «Юнилевер» торгует изделиями с… государственным гербом России! На это я и обратил внимание отправителей грозного факса, послав им соответствующий ответ. Мол, господа, вы не только украли у России торговую марку Фаберже, но и ее государственный герб! С тех пор они замолчали и больше мне уже угроз не присылали…

В статье в «Известиях» я рассказал еще и о подлинном лице другого американского миллионера, «друга Ленина» Арманда Хаммера, пользуясь материалами все той же Татьяны Федоровны Фаберже и питерского историка и эксперта по Фаберже Валентина Скурлова. В советские времена у нас с Хаммером все носились, как с писаной торбой, он то и дело приезжал в СССР, даже тогда, когда у нас уже правил Брежнев и американцу было уже под 90. Помню, как умилялась советская печать, когда Хаммер привез в Москву и подарил СССР какую-то картину.

Тогда еще никто у нас не знал, что этот Хаммер в свое время ограбил нашу страну и вывез из СССР сотни ценнейших картин и других произведений искусства. Он ходил по Эрмитажу и тыкал пальцем в полотна, которые ему нравились. Их тут же снимали, а потом увозили за границу вагонами. Врач по профессии, Хаммер объявился в СССР еще совсем молодым сразу после революции. Шустрый авантюрист, он быстро понял, что прикинувшись человеком, симпатизирующим большевикам, можно легко заработать, и подрядился поставлять в СССР зерно, а в обмен потребовал сокровища искусства. Сколько он заработал на таком не виданном еще в истории «бартере» не трудно догадаться. Нищий американский медик, через несколько лет после «работы в СССР» стал миллиардером!

Уже позднее, когда в Москве раскрылись секретные партийные архивы, стало известно, что Хаммер был тайным агентом Коминтерна и подвизался в роли одного из тех, через кого финансировалась компартия США. К компартии США, кстати, был причастен и уже упомянутый выше Рубин, умыкнувший у России торговую марку Фаберже.

Хаммер тоже приложил руку к Фаберже. Тогдашний нарком торговли Микоян передал ему подлинные клейма мастеров знаменитой фирмы и Хаммер организовал на Западе массовое производство фальшивых изделий этой марки, но с подлинными клеймами. Об этом рассказал после смерти миллиардера в своей книге его секретарь. «Мы заработали на фальшивых Фаберже огромные деньги», – признался он.

И вот тогда мне и пришла в голову (после провала эксперимента с черной икрой надо было бы, наверное, быть умнее) шальная, как я теперь понимаю, мысль: если марку Фаберже у России украли, то почему бы теперь не воссоздать эту знаменитую фирму? При помощи той же Татьяны Федоровны, у которой в паспорте стоит фамилия Фаберже? Словом, получив от наследницы доверенность, я тут же нашел в Афинах одного крупного греческого бизнесмена, который согласился вложить в это дело несколько миллионов долларов. О чем и был даже подписан протокол о намерениях. Фигурировавшая в нем цифра со многими нулями приятно грела душу.

Планировалось создать мастерские в спокойной Греции, пригласить туда на работу талантливых ювелиров из России, и начать производство изделий под знаменитой маркой. Все, как и в уже упомянутой в этой книге истории с черной икрой, казалось просто и логично. И рухнуло все тоже из-за «пустяка». Оказалось, что московский ювелир, с которым я связался, как с предполагаемым «новым Фаберже», на такую роль явно не потянул. А без Фаберже, какое может быть Фаберже? Так, как и следовало ожидать, ничего из этой наивной затеи не вышло.

На вольных хлебах

Много лет я проработал государственным служащим, что и есть корреспондент государственного агентства, и никогда не думал о том, что в один прекрасный день могу оказаться безработным. А кто думал об этом в СССР? Казалось, что работа это – нечто само собой разумеющееся. Работа может быть или плохая, или хорошая, но как это, что ее не может быть вообще? Такое могло произойти только на «загнивающем Западе», пороки которого активно разоблачали мы, журналисты-международники. Но вот после краха СССР это стало обычным делом и в нашей стране. Миллионы людей оказались безработными, и об их судьбах никто не думал. А новые хозяева России, сытые и довольные, радостно вещали с трибун и телеэкранов, что вот-вот в нашей стране наступит эпоха всеобщего процветания. «Надо только немного потерпеть, полгода, может, год», – щедро обещал народу Ельцин. Однако терпеть пришлось куда дольше, и еще неизвестно, сколько еще придется. Но, ничего, терпим, привыкли уже…

Но поначалу оказаться вдруг на улице для многих стало шоком. И мне в один прекрасный день тоже пришлось испытать этот шок. Когда вдруг из служебного телекса у меня дома выползла лента с коротким указанием из Москвы: «В связи с завершением срока вашей командировки, вам следует сдать дела и такого-то числа вернуться в Москву…»

На дворе ярко светило щедрое греческое солнце, беззаботно щебетали птицы. Я еще раз перечитал телекс и задумался. На первый взгляд, казалось, дело обычное. Не вечно же работать корреспондентом в Греции – отработал своей срок и возвращайся, а на твое место приедет другой. Чего тут особенно волноваться? Но я работал в ТАСС уже много лет и сразу понял, что дела мои плохи. Ведь при плановой замене, корреспондент заранее, – по меньше мере за полгода, – знает, когда его будут просить вернуться в Москву и исподволь готовится к отъезду. Внезапная же замена могла свидетельствовать лишь об одном: ты на чем-то прокололся, или вдруг впал в немилость у начальства.

Я точно знал, что никаких грехов по работе за мной не водится, а, наоборот, я шлю из Греции столько, что мне все время говорили: «Да чего ты там так напрягаешься? Не нужно нам столько материалов из твоей Греции!».

А о замене со мной никто заранее не говорил. Значит, оставалось последнее: немилость со стороны начальства. А вот это было уже плохо. Это означало, что, вернувшись в Москву, уже нечего было рассчитывать на хорошее место в ТАССе и на дальнейший карьерный рост. Однако было совершенно непонятно: за что такая «немилость»?

Не знали, как оказалось, об этом и мои непосредственные начальники. Через несколько минут после получения телеграммы, мне позвонил из Москвы главный редактор Главной редакции иностранной информации нашего агентства и озабоченно спросил: «Слушай, а за что это тебя? С шестого этажа (там располагались кабинеты генерального директора агентства и его замов – прим, автора) звонил сам и распорядился немедленно отозвать Малышева из Греции! Что случилось? Мы тут ничего понять не можем!».

Что я мог на это ответить? Я сам ничего не знал, но зато понял, что дела мои совсем уж плохи. Было обидно, потому что незадолго до этого я начал эксперимент: создание в Афинах самоокупаемого отделения ТАСС. В те времена на финансирование отделения из Москвы ежегодно переводили энную сумму в долларах. Я же хотел доказать, что можно сделать так, чтобы самим зарабатывать деньги и постепенно снизить эту сумму из Москвы, а потом вообще перейти на полную самоокупаемость. Хорошо это? Конечно! Поэтому поначалу мою инициативу в Москве поддержали. Давай, мол, экспериментируй!

В Афинах – а то было время экспериментов и поисков нового – была создана российско-греческая компания «Хеллас-ТАСС лтд», причем Москва не вложила в это дело ни одного доллара. Я нашел местных бизнесменов, которые согласились помочь. Было решено начать выпуск журнала «Бизнес с Россией», собирать для него рекламу, а полученные средства использовать для финансирования отделения. Дело пошло хорошо – тогда все в Греции были еще охвачены энтузиазмом в связи с происходящими в России переменами – и скоро уже можно было отказаться от финансирования из Москвы аренды помещения для отделения ТАСС – средства для этого я собирал при помощи журнала. Казалось, еще полгода-год и отделение в Афинах станет полностью самоокупаемым. А что, если потом такую же систему внедрить во всех других отделениях ТАСС за границей? Ведь это сулило экономией для государства сотен тысяч долларов! И вот, когда эксперимент начал так успешно развиваться, меня вдруг отзывают! Почему?

Было очень обидно. Я понимал, что это – несправедливо и что-то здесь не так. Но что, понять никак не мог.

Уже много позднее коллеги в Москве мне объяснили: «Чудак-человек, ну кому нужна была эта твоя «экономия государственных средств»?! ТАСС ежегодно получает от государства несколько миллионов «зеленых», начальство горя не знает и вовсе не хочет переходить на самоокупаемость. Ведь тогда работать придется «по-черному», самим зарабатывать деньги, а зачем, если тебе их дают из госкармана?»

Да, действительно, – наивный я человек! Пошел против главного бюрократического принципа: не высовываться, когда нет на то указания. Словом, я понял, что со своими предложениями мне и, впрямь, делать в тогдашнем ТАССе нечего. Там были озабочены совсем другим. У подъезда на Большой Никитской, как я уже писал, почти каждый день парковались машины то Гусинского, то Березовского. На шестом этаже шли лихорадочные переговоры о каких-то таинственных делах, о которых, кстати, и до сих пор мало, кто знает. Греческие эксперименты и призывы отказаться от государственного финансирования казались этим господам, просто смешными. Тогда, наоборот, все старались, как можно больше вытащить из государственного кармана. Что и делали с немалым успехом.

Словом, я решил поехать в Москву и написать заявление об уходе из агентства по собственному желанию. Когда я ходил с обходным листком по своему бывшему родному дому у Никитских ворот, где проработал почти четверть века, то все изумлялись и спрашивали: «Как?! Почему уходишь? Как же так?» А я только отшучивался. Что я мог им сказать?

Разумеется, что генеральный директор и не подумал пригласить меня и объяснить, в чем собственно дело и, что плохого в том, если отделения ТАСС в Афинах стало начинать работать без финансирования из Москвы. Да и вообще, с его стороны было бы не плохо просто поинтересоваться, почему это уходит из ТАСС человек, который проработал в агентстве много лет, возглавлял редакцию Западной Европы и отделения ТАСС в Риме и в Афинах. Даже в строгие советские времена из агентства не провожали безо всяких объяснений. Но нет, такие нравы были в ельцинской Москве уже не в моде. Кстати, я до сих пор думаю, что мой эксперимент был полезен, и это можно сделать и сейчас. Но сидеть на шее у государства, конечно, было привычнее и удобнее. На этой шее ИТАР-ТАСС продолжает сидеть до сих пор…

Ну, да ладно, жизнь продолжалась. Я вернулся в Афины, сдал дела и продолжил выпускать свой журнал, а потом стал делать газету на русском языке для приезжих избывшего СССР, которых становилось все больше и больше. Параллельно начал отправлять корреспонденции сразу для несколько крупных изданий в Москве и Петербурге, писать новые книги. Словом, безработным я пробыл недолго, а стал журналистом-многостаночником. Стало труднее? Конечно, но зато интереснее. Моя судьба перестала зависеть от того, с какой ноги встал московский начальник. В жизни надо все испытать: не вредно и побыть какое-то время безработным, что особенно полезно для людей моей профессии, да и в профессии любого, кто пишет. Тогда начинаешь лучше понимать жизнь.

Но это я выстоял. А судьбы многих моих коллег в ТАССе оказались сломанными. Они не смогли приспособиться к новым временам, ни к новым начальникам. Им тоже не нравились машины Березовского и Гусинского у подъезда, но изменить они ничего не могли и тоже ушли. ТАСС потерял в те годы десятки опытнейших журналистов-международников, великолепных страноведов, знатоков редких языков, которые формировались годами. Некоторые, не сумев устроиться в новой жизни, спились. Другие в Москве сейчас повсюду. Работают руководителями в других агентствах, возглавляют пресс-службы правительства, Думы, Управления делами администрации президента. А вот ТАСС превратился во второстепенное агентство, которое уже никак нельзя сравнивать с его аналогами и прежними конкурентами за рубежом: английским Рейтером, Франс-Пресс или американским АП.

Говорят, человек – не винтик. Это – правда, но именно из таких «винтиков» и состоит информационная машина – вынь один, другой, вот машина и начинает работать с перебоями. Железные винтики легко заменить, а вот утраченные опытные человеческие кадры, куда труднее.

Миф о Солонике

После развала сенсации СССР, описания сенсаций, скандалов и преступлений заполнили страницы российских газет. Одна из самых популярных тем стала бандитская. Вместо сталеваров и тружеников полей появились новые герои – бандиты. Отважные, неуловимые и легендарные. Одним из них стал знаменитый киллер Александр Солоник. Долго гулял «Саша Македонский», как его прозвали журналисты, по российским просторам, стрелял, сидел в тюрьмах, но конец свой нашел в Греции. Как он там появился? Что делал? Кто его убил и почему? Получилось так, что мне пришлось стать невольным участником поисков одной из жертв его банды. Впрочем, обо всем по порядку.

Однажды вечером в феврале 1997 года, когда я уже собирался ложиться спать, в дверь моего дома в афинском квартале Палео Психико тихо постучали. Пришел знакомый дипломат из посольства России, который до этого уже предупредил о своем позднем визите по телефону. Как я уже писал, мой дом находился рядом с посольством и ко мне частенько ходили оттуда гости.

– Приехали двое из Москвы, – лаконично сообщил дипломат по телефону. – Ищут одну девушку. Может, ты им поможешь?

– Жду! – также коротко ответил я, попросив только, чтобы в дверь не звонили, а стучали, чтобы не разбудить уже заснувшего ребенка. Просьба дипломата меня не удивила. Я работал в Афинах уже несколько лет и пользовался репутацией старожила, который многое и многих знает. Что, впрочем, вполне соответствовало действительности.

Через несколько минут у меня появился заместитель консула (назовем его Владимир) с двумя молодыми людьми характерной наружности. Они подали визитные карточки представителей каких-то банков. Однако их просторные спортивные штаны и стриженые затылки свидетельствовали о том, что они вряд ли являются специалистами по бухгалтерскому учету.

Цель их приезда в Грецию не имела, конечно, никакого отношения к поиску деловых партнеров. Поздние гости сообщили, что ищут свою московскую «знакомую» Светлану Котову и показали фотографию. С цветной фотокарточки на меня смотрела ослепительная красавица, но с какой-то грустной улыбкой. Быть может, она уже заранее знала свою будущую судьбу?

По словам гостей, девушка работала в Москве в агентстве «Ред старз» фотомоделью и уехала в Грецию отдохнуть. С собой она взяла мобильный телефон, и каждый день аккуратно звонила матери в Москву. Однако неожиданно звонки прекратились. Ее мобильник в Афинах тоже не отвечал. Обеспокоенная мать Светланы подняла тревогу. Котова уже была довольно известной в России моделью и даже получила в Москве приз на престижном конкурсе «Лицо Кремля».

– Не можешь ли ты помочь? – обратился ко мне дипломат после того, как приезжие закончили свой короткий рассказ. – Ты же многих знаешь в Афинах. Что делать? Где ее искать?

– Не знаю, – пожал я в ответ плечами, давая понять, что дипломат явно переоценивает мои скромные возможности. Однако на всякий случай спросил: – «А что у вас есть? С чего можно начать ее поиски?»

– Вот, – заявил один из приезжих, деловито протягивая листок бумаги, – распечатка телефонных звонков, которые Света делала из Греции со своего мобильника.

Такой список звонков мобильного телефона не просто достать в Москве. Это свидетельствовало о том, что у пришедших в мой дом стриженых «банкиров» в шароварах имеются неплохие связи в соответствующих органах. Листок представлял собой распечатку длинного списка номеров. Мне он ничего не говорил, но у каждого номера был указан код того местечка, откуда производили звонок. Один из них показался мне знакомым.

«Так это же Лагониси!» – подумал я. В этом пригороде Афин жил один мой греческий знакомый и я часто звонил ему по телефону и потому хорошо помнил код. Однако мне было известно и другое. Именно в этом местечке греческая полиция нашла виллу «русской мафии», в которой скрывался убитый недавно в Афинах знаменитый киллер Александр Солоник. Его труп нашли возле шоссе в другом пригороде греческой столицы Варибоби. Подозревали, что его задушили на вилле, а потом, чтобы запутать следы, тайком отвезли на другой конец города и бросили в кустах возле дороги.

«Пропавшая девушка звонила из Лагонией. А это значит, что она могла быть связана с Солоником!» – такой вывод мне казался очевидным.

– А какого числа прекратились звонки Светланы из Афин? – спросил я приезжих, чтобы найти дополнительное подтверждение своей страшной догадке.

– Первого февраля, – лаконично ответил один из приезжих.

– Тогда все ясно! – воскликнул я. Именно в этот день в Варибоби нашли труп Солоника. Код Лагониси и совпадение дат давали достаточно оснований, чтобы сделать окончательный вывод: пропавшая красавица была связана со знаменитым киллером! Недаром про него писали, что он менял женщин, как перчатки. Услышав грозное имя Солоника, московские гости побледнели и сразу собрались уходить.

На другой день мы вместе с дипломатом поехали в Лагониси, и там в местном участке полиции нам дали подтверждение: пропавшая Светлана Котова и в самом деле звонила по телефону виллы Солоника. Именно этот номер телефона был в распечатке, привезенной «банкирами».

– Придет весна, – сказал я тогда приезжим из Москвы на прощанье, – и тогда вы услышите, куда делась Светлана. Афиняне начнут возвращаться в свои загородные дома. Станут гулять по лесам и…

Увы, мое мрачное предсказание (хотя я сам не очень-то в него верил) оказалось пророческим. Наступила весна и однажды, сидя у телевизора, я услышал то, чего уже давно ждал: в Лагониси местный житель, бродил по окрестностям, разыскивая угнанную у него машину. Неожиданно среди густых кустов он заметил яму, из которой торчал какой-то предмет и шел отвратительный запах. После зимних дождей земля осела и, потому стал виден зарытый кем-то, как видно в спешке, чемодан.

Встревоженный прохожий заподозрил неладное, и тут же вызвал полицию. Чемодан раскрыли и… о, ужас! Даже бывалые полицейские оторопели. Оказалось, что в нем находится разрезанный на куски уже полуразложившийся труп молодой блондинки. Это место располагалось недалеко от уже упомянутой «виллы русской мафии», и потому полиция сразу сделала однозначный вывод: убитая – Светлана Котова!

Так нашли в Афинах знаменитую московскую фотомодель, уехавшую в Грецию «отдыхать». Однако история убийства самого Солоника сопровождалась еще более странными обстоятельствами. Неясные слухи о том, что Солоник может скрываться в Греции бродили по Афинам уже давно. Сразу же после того, как «Саша Македонский», как его называли в газетах за умение метко стрелять сразу с двух рук «по-македонски», при загадочных обстоятельствах сбежал из московской тюрьмы «Матросская тишина». В греческую столицу уже приезжала оперативная группа из Москвы, чтобы его арестовать. Однако именно в тот момент, когда наши сыщики вместе с греческими полицейскими пришли в гостиницу, где, судя по наводке, он жил, киллера там уже не оказалось. Его в самый последний момент кто-то предупредил.

Во второй раз группа захвата из России летела уже через Германию, чтобы запутать следы. Но и на этот раз бандиты в Афинах узнали о ее прибытии заранее. Едва наши оперативники появились в афинском аэропорту, к ним подошли двое молодых людей и сказали, что Солоник – «уже деревяшка» и посоветовали «поискать» на автозаправочной станции близ аэропорта.

На станции поискали и в мусорном бачке нашли коробку из-под обуви с планом. На куске бумаги была нарисована от руки схема с надписями на русском языке. Следуя плану, на обочине шоссе с указателем «Варибоби» и в самом деле нашли труп задушенного человека. Тут же полиция объявила: это – Солоник!

Казалось, дело закрыто и в истории фантастических похождений самого знаменитого в России киллера поставлена точка. Но не тут-то было! Скоро стало ясно, что на самом деле загадок вокруг смерти Солоника становится все больше и больше. В одной из афинских газет появилась странная статья, в которой утверждалось, будто труп в Варибоби принадлежит бывшему офицеру КГБ, который работал несколько лет назад в Греции под «крышей» советского посольства. Никто не обратил на эту статью особого внимания, настолько она показалась невероятной.

Потом афинская русскоязычная газета «Омония» напечатала «письмо Солоника», в котором он будто бы сообщал, что жив и находится «далеко». Это мне сразу показалось выдумкой редакции, чтобы поднять тираж. Однако очень скоро при не вполне ясных обстоятельствах погиб издатель «Омонии» Арис Пападимос. Его сбил в центре города мотоциклист, и журналист умер в больнице, не приходя в сознание.

Затем в московских газетах появилась серия интервью адвоката «Саши Македонского» Валерия Карышева. Он тоже заявлял, что у него есть серьезные сомнения в том, что в Афинах был убит именно Солоник. Во-первых, его подопечного, уверял Карышев, никак не могли опознать по отпечаткам пальцев, как это сообщила греческая полиция. Эти отпечатки будто бы таинственным образом исчезли из его дела в Москве.

«Сашу Македонского» похоронили на Третьем афинском кладбище. Однако, как мне сказали, российское консульство не выписывало официальную справку о его смерти, как это полагается в таких случаях. А когда я отправился на кладбище и спросил у его директора, кто хоронил киллера, то он ответил, что Солоника приходила хоронить его «мать и еще какие-то две женщины». Однако, по словам работников российского консульства, мать Солоника, которая на самом деле приезжала в Афины, уехала домой за два дня до того, как состоялись похороны! Значит, хоронила киллера не она, а кто-то другой, кто почему-то назвался его «матерью».

Я посетил могилу Солоника почти сразу же после похорон. Она была точно такой же, как и множество других могил на этом кладбище. Стандартный мраморный обелиск с белым крестом, на котором было вырезано имя погибшего на русском и греческом языках, а также возраст – 36 лет и дата смерти. Ради любопытства я заглянул под мраморное надгробие. На могильном холмике лежала гора мусора, черепков, окурков. Но ведь когда человека хоронят близкие, они аккуратно убирают с родной могилки мусор! Значит, его хоронили какие-то чужие, равнодушные люди.

Неужели были верны фантастические предположения насчет того, что под этой могильной плитой лежал другой человек? Что в Афинах был убит вовсе не Солоник, а его двойник? Что настоящий Солоник являлся агентом российских спецслужб, внедренным в преступную среду для сбора информации? Что когда пришло время, его решили отправить куда-то подальше, а для этого имитировали его смерть?

Такая невероятная версия держалась довольно долгое время. Каюсь, и я тоже поначалу в нее поверил. Эта версия стала казаться вполне возможной, когда через три года после смерти Солоника его могила на Третьем афинском кладбище вдруг вообще… исчезла! Впрочем, это совсем уж невероятное, казалось, обстоятельство объяснилось просто. Смотритель кладбища рассказал мне, что любую могилу в Греции «ликвидируют» после трех лет, если родственники не платят за место. Гроб раскрывают, кости покойника складывают в жестяной ящик, а потом сваливают в дальнем углу кладбища, где расположены громадные бетонные бункера-могильники. Именно там и тлеют сейчас в общей яме кости некогда грозного Саши Македонского…

Шли годы и теперь можно уже с полной уверенностью сказать, что в Афинах нашли труп именно Солоника и никого другого. Это мне с авторитетно подтвердили в отделе убийств Управления греческой полиции на проспекте Александрос.

– У нас нет никаких сомнений, что это был именно Солоник, – официально заявили греческие сыщики. – Мы брали анализ на ДНК, и это неопровержимо доказывает, что в Афинах убит именно он. Солоник – мертв. Все остальное – пустые выдумки и фантазии.

Ну, а последнюю точку в этой истории поставила моя встреча с московскими следователями, которые приезжали в Афины весной 2002 года по делу Солоника. Они просили не называть своих фамилий, однако подробно рассказали о похождениях этого киллера. Легенду о «грозном и неуловимом Саше Македонском», заявили сыщики, на самом деле… выдумала российская пресса. В реальности Солоник являлся обычным бандитом, а не наемным суперкиллером. Но был одержим непомерным честолюбием, и сам приписал себе убийства уголовных авторитетов, которых на самом деле убивали другие. Сам он «собственноручно» застрелил только одного «крестного отца» по кличе «Глобус». Мало того, Солоник вообще стрелял довольно посредственно, и совсем не умел делать это сразу с двух рук «по-македонски».

Кстати, клички «Саша Македонский» у него в преступном мире вообще не было: это тоже – выдумка прессы. «Во, блин, Македонский! И кто только это выдумал?» – удивлялись его подельники, узнавая о таком прозвище. Сами же они звали его просто «Санек».

Когда в Тюмени он поспорил в ресторане с местным вором в законе, то разрядил в него всю обойму, стреляя почти в упор, и все – мимо! Тогда Солоник ударил его рукояткой пистолета по голове и, тот потом умер в больнице. Что касается «таинственного» и наделавшего столько шума побега из «Матросской тишины», то это объясняется просто. Солоника вывел охранник, которого подкупили за 500 тысяч долларов курганские и ореховские бандиты.

Миф о том, будто Солоник служил тайным агентом спецслужб – полная чепуха. После службы в армии он некоторое время работал на кладбище, копал там могилы. Вместе с ним рыли ямы и его будущие сообщники по банде: Нелюбов, Колигов и другие. Нет абсолютно никаких оснований для легенды о том, будто в Греции убит не Солоник, а его «двойник», а настоящий Солоник, мол, до сих пор жив, сделал пластическую операцию и прячется где-то за границей, с уверенностью заявляют следователи. Кстати, его мать, приехав в Афины, опознала труп сына.

Впрочем, в банде Солоника все-таки был «киллер номер один». По мнению сыщиков, на эту роль больше всего «тянет» главарь курганской группировки Олег Нелюбин, убитый в тюрьме. Это он был паханом, которому Солоник беспрекословно подчинялся. Именно Нелюбин учил членов своей банды стрелять. Судя по рассказам его подельников, он с расстояния двадцати метров всаживал пять пуль подряд в спичечный коробок. И не мудрено, потому что в армии Нелюбин был снайпером.

Ну, а кем же тогда был Солоник? Рядовым бандитом, не более того. Но слишком легко спускавшим курок. А в остальном это был «веселый и разговорчивый парень. «Девки его любили», – вспоминают, знавшие «Санька». Часто хвастался: «Скоро вы обо мне услышите!» И о нем действительно услышали.

Узник тюрьмы «Коридаллос»

История Солоника оказалась далеко не единственным криминальным сюжетом, который мне пришлось описывать в Афинах. Другим знаменитым преступником из России, тоже объявившимся в солнечной Элладе, оказался Андрей Козленок. Он стал самым важным узником афинской тюрьмы «Коридаллос» за всю ее историю. Если, конечно, оценивать значение зэка по масштабам украденного. Алмазы и золотые монеты царской чеканки на 180 миллионов долларов из Гохрана, которые он вместе с подельниками ухитрился вывезти из России, – такой гигантской махинации ни в Греции, ни в других странах за последнее время еще никому «провернуть» не удалось. Поэтому, если бы в этой тюрьме вывешивали портреты «почетных узников», то наверняка на самом видном месте среди них красовалась бы ухмыляющаяся физиономия господина Козленка.

«Мошенника века» арестовали в афинском международном аэропорту при попытке въехать в Грецию из Бельгии. На этот счет имелась специальная ориентировка Интерпола: у Бельгии нет с Россией договора о выдаче преступников, а у Греции – есть. Именно поэтому Козленка и «взяли» в Афинах, хотя тот уже успел обзавестись греческим паспортом.

Россия, разумеется, тут же потребовала его выдачи. Верховный суд Греции – «Ареопаг» это требование довольно быстро удовлетворил. Однако пока «алмазный король» сидел в «Коридаллос» мне удалось навестить его за решеткой и взять интервью.

Надо признать, что встретиться с этим «особо важным преступником» было нелегко. Козленок не хотел разговаривать с российскими журналистами, и ответил отказом приезжавшим в Афины репортерам телевидения России. Да и охрана тюрьмы тоже не желала никого к нему допускать – из Интерпола поступило предупреждение о том, будто Козленка хотят убить. Именно по этой причине российский мошенник специальным приказом директора тюрьмы был переведен в отдельную камеру.

Однако мне помог случай. Шустрая сотрудница афинской газеты «Элефтеротипия» Вики Сьюти ухитрилась договориться с министром юстиции и получила разрешение взять у «алмазного короля» эксклюзивное интервью. Для этого ей срочно понадобился переводчик, и она обратилась ко мне…

Так я оказался там, куда журналистов, а тем более иностранных, пускают крайне редко – за стенами знаменитой афинской тюрьме «Коридаллос». Внутри греческая кутузка совершенно не похожа на учреждения такого же рода в России. Никаких мрачных железных дверей, решеток, боксов «для шмона» и других изобретений «тюремной культуры», как в нашей стране прежде «развитого социализма», а теперь вступившей на капиталистический путь. «Коридаллос» напоминает, скорее, советский дом отдыха средней руки. Клумбы с цветами во дворе, среди которых мирно греются на солнце откормленные тюремные кошки. При входе никто не обыскивает и даже не просит открыть сумку (а вдруг в ней пистолет?!). Молодые и веселые охранники в темно-синей форме сидят и неторопливо пьют кофе под иконой святого Николая – покровителя полиции. К ручке двери, ведущей в тюремный коридор, привязана длинная веревка. Наверное, для того, чтобы ее можно было с удобством открывать, не вставая с места.

– А, журналист из России! – добродушно улыбаются они. – Сейчас позовем вашего соотечественника!

Вскоре появляется и сам «алмазный король». В хорошо отглаженном спортивном костюме, упитанный и с румянцем во всю щеку он напоминает не заключенного, а скорее и в самом деле обитателя настоящего дома отдыха.

– Я – Козленок! – приятно улыбаясь, говорит «король». – Правда, совсем не страшный?

В глазах у «мошенника века» прыгают веселые чертики. Да, нет, какое там «страшный»! Да он просто – душка! Симпатичный молодой человек, ничем не похожий на опасного преступника, провернувшего колоссальную махинацию. Наверное, таким вот своим приятным внешним видом он и сумел произвести неотразимое впечатление на российских чиновников. Как заколдованные, они доверили ему миллионы из государственной казны.

Впечатление производила и вся его прежняя биография. В 15 (!) лет он поступил в престижный Плехановский институт и с блеском его окончил всего за четыре года. Затем стал преподавателем, а когда повеяли ветры приватизации, быстро переквалифицировался в бизнесмена.

Что же нового рассказал мне Козленок в тюрьме? Во-первых, пресловутый «алмазный король» сразу опроверг основной тезис, при помощи которого защищался бывший глава Роскомдрагмета Евгений Бычков, ссылаясь на то, что его-де «обманули». По словам «афинского узника», именно г-н Бычков и стоял у истоков созданной в Сан-Франциско и получившей потом скандальную известность фирмы «Голден АДА». «Россия, – сообщил мне Козленок, объясняя причины возникновения этой компании, – всегда торговала раньше алмазами через южноафриканскую фирму «Де Бирс», которая контролирует более 60 процентов мирового рынка. Я считал, что на этом наша страна ежегодно теряет миллиарды долларов, и предложил создать для этого свою собственную компанию, которая сама занималась бы огранкой и продажей российских алмазов. У меня было только два условия: компания должна располагаться в США – крупнейшем в мире потребителе алмазов и должна быть частной. Потому что на свободном рынке государственная компания не может работать успешно. Бычков согласился с моим предложением и получил на это «добро» от Гайдара – тогдашнего главы правительства».

Фирму «Голден АДА» создали в 1992 году. Молодой бизнесмен Козленок получил в ней 60 процентов акций, а рекомендованные Бычковым американские граждане, выходцы из СССР некие братья Шагирян – по 20 процентов. Кстати, сам Бычков вошел в Совет директоров «Голден АДА», хотя потом от этого пытался откреститься. Однако, как уверял Козленок, без согласия тогдашнего главы Роскомдрагмета не могло быть принято ни одно решение.

По словам узника «Коридаллос», фирма якобы начала работать успешно, а проблемы у него самого появились после того, как ему будто бы неожиданно предложили использовать средства «Голден АДА» для нужд российских спецслужб за границей. Такая идея, как уверял Козленок, будто бы пришла в голову Бычкову, и он написал на этот счет специальное письмо Степашину, занимавшему тогда пост премьера. Молодой бизнесмен якобы отказался от такого предложения и тогда его «заманили» в Мексику, где под угрозой расправы с семьей заставили подписать отказ от всех акций. Но американский суд позднее не признал законным такой отказ.

Козленок утверждал, что на счетах «Голден АДА», замороженных в США, будто имелось достаточно средств, чтобы расплатиться с Россией. Мало того, согласно контракту, фирма должна была начать выплаты России только в 1999 году (встреча с Козленком в Афинах произошла в 1998 году), а до этого никаких разговоров о ее несостоятельности быть не могло.

«Я, – уверял «алмазный король», – не мог украсть деньги, даже если бы хотел. У меня вообще не было права финансовой подписи. Ее имел лишь генеральный директор компании, сначала – один из братьев Шагирян, а потом – американец Питер Майклз».

– Но были ли злоупотребления?

– Да, были, – согласился Козленок. – Крупную сумму похитили все тот же Майклз, бельгиец Рони Бастиане и их сообщники. К этому были причастны также братья Шагирян и некоторые деятели в России. Из меня же сделали «козла отпущения». У моего адвоката есть все необходимые документы на этот счет…

Говорил ли Козленок правду? Трудно сказать. В громадной махинации на сотни миллионов долларов государственных средств он просто никак не мог быть один. В самом деле, как можно объяснить, что никому неизвестной фирме в США наши государственные структуры вдруг решили выдать из Гохрана алмазы и золотые монеты на 180 миллионов долларов? Подписывали опытнейшие министры, давали добро не менее опытные замы министров, а виноват потом оказался лишь один выпускник Плехановского института – Козленок в момент создания «Голден АДА» был еще очень молодым человеком. Почему вдруг к нему возникло такое ничем необъяснимое доверие? За малейшую причастность к такой «панаме» на Западе тут же ушло бы в отставку любое правительство!

Впрочем, это странное «доверие» можно объяснить довольно просто, если вспомнить Ильфа и Петрова и их незабвенного «зиц-председателя Фунта», который сидел за то, что воруют другие. Не так ли произошло и в реальной жизни? Козленка посадили, тогда как воровали другие? По крайне мере, он был в этом деле вовсе не один. Но тогда «алмазный король» – никакой не «король» и никогда им не был. Он – всего лишь – «козленок отпущения»…

Но зачем Козленок вообще приезжал в Грецию? Кто его пригласил в Афины? Какой «бизнес» он там планировал? Почему он рискнул покинуть спокойную Бельгию, откуда его никак не могли выдать российским правоохранительным органам? Его заманили в Афины, чтобы потом арестовать? Зачем он заранее обзавелся именно греческим паспортом? Много вопросов, а ответов на них до сих пор нет.

Есть в этой истории и еще один, куда более острый вопрос. Но он касается не Греции, а России. В греческих газетах появились сообщения, что Козленок, находясь в «Коридаллос», якобы подтвердил ходившие по Москве слухи о том, будто деньги от фирмы «Голден АДА» использовались для публикации книги воспоминаний тогдашнего российского президента Бориса Ельцина.

Однако греческий адвокат Козленка Лефтерис Коккинис, к которому я обратился, решительно опроверг эти сенсационные «разоблачения».

«Мой подзащитный, – сказал он, – ничего подобного не говорил. Какой-то человек и в самом деле передал нам вопросы в письменном виде, и мы письменно же на них ответили. У нас есть копия этого ответа, там нет ничего подобного тому, о чем пишут сейчас греческие и российские газеты».

– А был ли все же вопрос о перечислении денег от «Голден АДА» в фонд президентских программ?

– Да, – ответил адвокат, – такой вопрос был. На него Козленок сообщил, что российские представители обращались с просьбой о переводе денег в такой фонд. При этом имелось в виду, что речь идет о гуманитарных программах. Однако г-н Козленок при этом добавил, что не знает, на какие цели потом эти деньги использовались…

В послесловии к греческим приключения «алмазного короля» остается добавить, что уже всем известно: в России после экстрадикции из Греции его судили, признали виновным и посадили. Многое из того, что он рассказал мне в афинской тюрьме «Коридаллос», оказалось, конечно же, выдумкой. Но «алмазный король» уже свое отсидел, и теперь гуляет на свободе.

Хороша все-таки российская демократия! В Греции за такую махинацию и с таким колоссальным ущербом для государства он получил бы, если не пожизненное, то не один бы десяток лет заключения. Самый знаменитый в Греции мошенник, банкир Коскотас украл куда меньше, но схлопотал за это 25 лет. Но самое забавное, что закулисные паханы «Козленка отпущения» вообще отделались только легким испугом. Был лишь слегка наказан «зиц-председатель Фунт». Но это – уже совсем другая история, да и Греция здесь не при чем.

Афинский издатель

Сын одного старого русского эмигранта рассказал мне как-то, что его отец – офицер царского флота выжил в Греции только потому, что прежде в морском корпусе, помимо обычных дисциплин, в обязательно порядке преподавали еще и какое-нибудь ремесло. Его отец изучил переплетное дело. Оно и прокормило его, когда он оказался на чужбине без работы. Меня, оказавшегося вдруг в Греции «на вольных хлебах», прокормила, как это ни странно, своя основная профессия. Странно, потому что именно работники гуманитарных специальностей оказываются в других странах в самом трудном положении. Нет никаких проблем с работой за границей, скажем, у водопроводчика, столяра или каменщика. Всегда сможет заработать в любой стране музыкант, повар, зубной врач или парикмахер. Потому что их профессии не связаны со знанием языка. А вот, что делать в чужой стране филологу, историку или учителю? Казалось, также трудно должно быть и человеку с дипломом журналиста. Однако оказалось, что в Греции и моя профессия пригодилась. А все потому, что с началом перестройки и послаблений с выездом из СССР, в Грецию хлынул поток так называемых понтийских греков. Так их называют потому, что по-гречески, Черное море – Понт Эвксинский и так называли тех, кто селился на его берегах. Греки стали переселяться в Россию, спасаясь от турецкого ига еще при Екатерине. Императрица охотно жаловала им землю на юге России и брала на службу. В русской армии было полно офицеров и генералов-греков. У Екатерины был план завоевания Константинополя, а «свои» православные греки для его осуществления были бы очень кстати. Однако в СССР на греков, как, впрочем, и на другие малые народы, сразу же обрушились репрессии. Их стали высылать (у кого были греческие паспорта), сажать тюрьмы и в лагеря, отправлять в ссылку в Казахстан и Среднюю Азию. Не удивительно, что сразу же, как только это стало возможно, греки начали возвращаться на свою историческую родину. Особенно после краха СССР, когда громадная страна распалась на несколько отдельных государств.

Однако, оказавшись в Греции, многие сохранили свои прежние привычки. Как, например, читать газеты на русском языке. Первую газету, которую в Афинах стали печатать на русском, начали делать сами понтийцы. Окончивший в Москве факультет журналистики университета Арис Пападимос начал выпускать газету под названием «Омония». Хотя ее офис и был близ площади Омония, но называлась она так, поскольку это слово означает «Единство». Подразумевалось единство и взаимопомощь приехавших в Грецию из бывшего СССР понтийских греков. Эта газета была и до сих пор остается газетой для понтийцев.

Вторая газета на русском, которая появилась в Афинах, получила название «Афинский курьер». Ее стали выпускать мы вместе с бизнесменом, ранее работавшим в России в сибирской компании «Токур-Золото». Эта компания выпускала акции, т. е. оказалась обычной по тем временам «пирамидой». И, как это вскоре произошло и со всеми другими пирамидами, обанкротилась, и ее руководители разбежались по заграницам, а один из них оказался в Греции, томился без дела и искал, куда бы вложить свои деньги. Однажды этот господин явился ко мне и предложил: «Давай делать газету. Я буду ее финансировать, а ты, как журналист, станешь ее выпускать».

Так и родился «Афинский курьер». Почти два года я писал для нового издания почти все статьи под разными именами. Потом, понимая, что надо идти вперед и печатать еще и серьезный пакет информации о жизни в России (что невозможно делать в Афинах), съездил в Москву, зашел в редакцию «Московского комсомольца», с которым сотрудничал еще со времен ТАСС, и предложил им принять участие в выпуске газеты в Греции. Там моя идея понравилась. В МК существует специальная региональная редакция, которая занимается выпуском ее дочерних изданий в различных регионах России и за рубежом. Так и возникла ныне самая популярная в Греции русскоязычная газета «МК-Афинский курьер».

А потом произошло то, что всегда происходит в таких случаях. Бизнесмену из бывшего «Токур-Золота» очень понравилось играть роль газетного магната. Газета была уже раскручена, МК передавал в Грецию хороший пакет материалов по российской тематике, и надобность в профессионалах, то есть во мне, стало не такой острой. К тому же газета, по воле издателя (вкус торговца!), пошла по пути откровенно «желтой прессы»: голых девочек, дутых сенсаций, пошлого юмора и т. п. Разумеется, что оставаться в таком издании для меня стало невозможным. А потому я решил сам выпускать уже другую газету. Назвал ее «Российский вестник». Задача состояла в том, чтобы делать именно «чисто русскую газету», рассказывать в Греции не про понтийцев, и не про выходцев из других республик бывшего СССР, а про русских. Про эмигрантов из России, про российских бизнесменов (была у меня даже попытка создать Клуб друзей России для бизнесменов). Кстати, сразу поясню, что выпускать в Западной Европе газету, технически, не такое уж трудное дело. В Греции для этого не надо вообще никаких разрешений. Следует лишь зарегистрировать компанию (это стоит недорого), которая сможет снять помещение, оплачивать услуги типографии и платить налоги. А обязательной госрегистрации, как у нас, для печатных изданий вообще нет.

Все очень просто и с распространением. В Греции есть единая сеть, которая владеет всей системой распространения по стране. Ей не надо ничего платить вперед, как это делается в России. Она берет сразу для выставления в киосках любое издание, а потом забирает половину выручки от фактических продаж. А если таковой в течение полугода нет, то, разумеется, от распространения убыточного издания потом отказывается. Ясно, что для начала издания газеты, пока у нее не образовался свой читатель и ее не начали раскупать в киосках, были нужны стартовые деньги. Их мне дал один знакомый греческий бизнесмен.

Моя газета пользовалась успехом, продажи росли, однако тут мне поступило вдруг неожиданное предложение. Одна российская компания в Лондоне (созданная могущественной фирмой из Москвы) задумала запустить еженедельную газету на русском языке для всей Западной Европы. За основу решили взять «Русскую мысль» в Париже – старейшее издание русских эмигрантов на старом континенте, которое они купили. Мне предложили стать главным редактором ее «дочки» – афинского издания, обещая поддержку и хорошую зарплату. Идея была такая: из Парижа передают основной пакет материалов о событиях в России и в мире, я добавляю к нему «греческий пакет», отправляю все это в типографию и организую продажу новой газеты в Греции. Она показалась мне очень интересной, и я согласился. Однако постепенно выяснилось, что собственной русской-то аудитории в Греции фактически нет. 95 процентов живущих там иммигрантов – выходцы из Украины (в основном, Западной), Молдавии и Грузии, а также говорящие по-русски понтийские греки из бывшего СССР. Читателей (т. е. иммигрантов) из самой России, тем более из таких центров, как Москва и Петербург, в Греции, в отличие, например, от того же Лондона, Парижа или Германии, оказалось очень мало. А раз так, то и круг читателей «Русской мысли» (русской газеты по определению, рассчитанной на контингент образованной публики, и на патриотов России) в Элладе очень ограничен. Оставалось надеяться на российских туристов, число которых в Грецию постоянно росло. Увы, и эта надежда не оправдалась. Туристы валяются на пляжах, а в их отелях нет киосков, где бы продавались русскоязычные газеты. Но главное: лондонские бизнесмены серьезно ошиблись с выбором главного редактора для базовой «Русской мысли» в Париже. Он не смог сделать интересное для русских читателей издание, пакет информации которого был основным для ее «дочек» в Афинах, Лондоне и других странах. Словом, перспективная сама по себе идея создать газету для всех русских в Западной Европе, увы, приказала долго жить.

Бизнесмены, финансирующие печать, не могут понять, что производство газеты – акт сугубо творческий, это не выпуск колготок или макарон. Для него нужны не просто опытные менеджеры, а люди творческие, талантливые журналисты, если же их нет, то любая газета, какие деньги не вкладывай, неизбежно провалится. Пока, например, Третьяков был главным редактором «Независимой газеты», она была в Москве очень успешным изданием. Но стоило его уволить, как газета, при тех же финансовых вливаниях, перестала быть заметной, продажи резко упали, а, следовательно, сократились и доходы от рекламы.

Самый знаменитый в СССР драматург

В работе журналиста удачи бывают не так часто. Самые большие из них, конечно, – рассказы о людях необыкновенной судьбы, имена которых удается извлечь из забвения. Кто, например, из русских в Греции знал, что на окраине Афин тихо живет человек, который в 1950-60 гг. был в СССР самым популярным драматургом? Об Алексисе Парнисе давно забыли не только в России, но даже и на его родине – в Греции. А ведь его пьеса «Остров Афродиты» шла когда-то сразу в 175 (!) театрах Советского Союза с оглушительным успехом и несколько лет подряд побивала все рекорды популярности. В московском Малом театре, где состоялась премьера, занавес в конце спектакля пришлось поднимать 27 раз!

Рейтингов тогда не было, но в списках драматургических постановок в СССР, которые готовило министерство культуры, грек Парнис числился на первом месте, а маститый Арбузов со своей знаменитой «Иркутской историей» шел лишь на втором. Однако потом его в СССР – так нередко бывало в те годы – сначала обласканного и прославленного, как по команде, забыли, пьесу его вдруг перестали ставить, а сам Парнис исчез неизвестно куда. Но, как оказалось, он не пропал, не сгинул в сибирских лагерях, куда вполне мог бы попасть, а вернулся в Грецию и до сих пор жил и живет в Афинах, где мне его и удалось разыскать.

…И вот мы сидим с 77-летним драматургом и поэтом в его маленьком домике, расположенном в афинском пригороде Пеания. На простом столе в крохотном дворике – греческие оливки, мягкий овечий сыр «Фета», красное крестьянское вино в огромной бутылке. А за нашими спинами – покрытая густым лесом гора Имиттос.

Сам Парнис называет в шутку свое жилище «блиндаж», по аналогии с теми временами, когда ему и самом деле пришлось жить в лесных партизанских хижинах в горах Греции. Писатель принимал активное участие в движении Сопротивления гитлеровцам, а потом сражался в годы гражданской войны в Элладе в коммунистических отрядах партизан. Был трижды ранен, а потом стал военным корреспондентом, писал для партизанских газет. Когда греческие правительственные войска при помощи англичан и американцев разгромили повстанцев, то они ушли в Албанию, а оттуда на транспортных судах их перевезли в СССР. Сталин приказал поселить греческих политиммигрантов в Ташкенте, а талантливого Парниса отправили на учебу в Москву в Литературный институт. Там он учился вместе с Евтушенко, Бэллой Ахмадуллиной, Поженяном и другими знаменитостями того времени.

Потом начались бурные и полные надежд годы оттепели. Парнис жил в Переделкино, где его дочку катали на санках Пастернак и Корней Чуковский. Именно тогда молодой грек написал пьесу «Остров Афродиты», посвященную борьбе кипрского народа против английских колонизаторов. Несмотря на явную «политическую пригодность» произведения для подмостков советских театров, ее сначала категорически запретили к постановке. Дело в том, что к этому времени строптивого Парниса исключили из греческой компартии. Среди греческих политэмигрантов в СССР произошел раскол, молодой поэт и писатель смело встал на сторону смещенного со своего поста генсека КПГ Никоса Захариадиса, которого решением советского Политбюро сослали в Сибирь. За это молодого драматурга зачислили в «диссиденты», а ташкентские греки настрочили на него донос в КГБ.

Молодого литератора вызывали на Лубянку, где настойчиво уговаривали принять «правильное решение» и отказаться от поддержки Захариадиса. Однако грек смело заявил: «Я друзей не предаю!» Увы, его поддержка не помогла сосланному Захариадису. Опальный генсек, которого упорно не отпускали на родину, повесился от отчаяния в бревенчатой избе на окраине Сургута.

Выходу пьесы в свет помогла помощь знаменитых тогда в СССР писателей: Симонова, Полевого и Твардовского, а также заступничество из-за рубежа маститых поэтов, «друзей Советского Союза» Назыма Хикмета и Пабло Неруды. Но самое главное, пьеса опального грека понравилась тогдашней «приме» Малого театра Вере Пашенной, которая захотела сыграть в ней заглавную роль. Роль греческой матери Ламбрини Кирьякули в «Острове Афродиты» как нельзя лучше подходила для 73-летней актрисы, которая была в те времена настоящей славой русской сцены. Не долго думая, примадонна позвонила жене самого Хрущева Нине Петровне, а потом и самому всемогущему генсеку.

В своих воспоминаниях Парнис так описывает эту невероятную историю: «Никита Сергеевич, я нашла прекрасную роль как раз для моего возраста, но мне не разрешают ее играть, – сказала Пашенная капризным тоном обиженного ребенка, что так забавно звучало в ее устах. – «Кто же вам мешает, Вера Николаевна? Неужели есть люди, которые осмелились огорчить славу русской сцены?» – возмутился Никита Сергеевич в той же игривой манере, давая понять, что находится в прекрасном настроении. – «Мне сказали, что эту пьесу очень трудно поставить, потому что ее автор – грек из Ташкента, которого исключили из партии. В общем, какая-то запутанная история, в которой я ничего не понимаю», – ответила она. – «А вы думаете, я что-нибудь понимаю?» – пошутил Хрущев и посоветовал начинать постановку пьесы, как можно скорее, раз она ей так нравится.

Так случилось по тем временам невероятное: вчерашний студент литинститута, грек-партизан, исключенный из компартии, стал самым знаменитым советским драматургом! А в 1960 году Александр Твардовский опубликовал пьесу Парниса в самом популярном тогда литературном журнале «Новый мир».

Наверное, это произошло потому, – улыбается Парнис, – что моя «антиимпериалистическая» пьеса пришлась как раз ко времени. Именно тогда СССР стал активно поддерживать национально-освободительные движения во всем мире. Хотя, надо признаться, сам я, хотя и воевал в партизанах, политикой особенно не интересовался, никогда не ходил на собрания. Я был поэт богемы! Переводил Цветаеву, Маяковского, Есенина и других русских поэтов. Я по натуре был, скорее, любящий уединение Тиртей – был такой поэт в античной Спарте.

Парнису повезло, он не только стал знаменитым в СССР драматургом, но и свидетелем и участником интенсивной тогда, после смерти Сталина литературной жизни в Москве. Он жил в общежитии Литературного института в Переделкино. Там, по его воспоминаниям, у телефона в здании Литфонда, по которому звонили в Москву, он встречался с Кавериным, Фединым, Симоновым, Фадеевым и другими знаменитыми иногда писателями.

«Однажды, – вспоминает Парнис, – когда я стоял в очереди к телефону, Пастернак с его смуглым средиземноморским лицом… декламировал мне Гомера! Он объяснил, что в дореволюционной России древнегреческий был обязательным предметом…».

Однако оттепель скоро закончилась, и наступили трудные времена, в том числе и для пишущей братии. Возле дома молодого поэта и драматурга стали постоянно дежурить черные «Волги» с молодыми людьми в штатском. Парнис со дня на день ждал ареста. Его обвинили в том, что он якобы был одним из организаторов «антисоветского восстания» среди греческих политиммигрантов в Ташкенте. Такие обвинения в те годы могли, конечно, обернуться очень тяжелыми последствиями. Хотя поэт не имел к этому никакого отношения и вообще находился в этот момент в Варшаве, где получал Международную премию мира!

Однако доносы все-таки сыграли свою роль. В 1963 году Парнису пришлось срочно покинуть СССР. После этого и поступил негласный приказ «забыть» прежде популярного драматурга. Пьесу его сняли и больше уже в советских театрах никогда не ставили.

Вернувшись в Грецию, Парнис продолжал писать, переводить русских поэтов. Один за другим появляются его книги: «Бульвар Пастернака», «Прага для каждого», «Революционер», «Мафиози» и другие. Его пьесу «Остров Афродиты» ставят греческие театры, а потом делают по ней фильм. А его романом о сталинской России «Корректор» заинтересовались в Голливуде. В фильме по его мотивам хотел играть сам Дастин Хоффман. Однако сотрудничества с американцами не получилось. За океаном требовали постановки в духе «холодной войны», а греческий писатель отказался вносить в сценарий такие изменения.

– Как я мог это сделать? – вспоминает Парнис. – Ведь Россия – моя литературная родина. В России я стал писателем. Им меня сделала великая русская литература.

Сейчас греческий писатель и поэт сидит в своем афинском «блиндаже» с красивым видом на гору Имиттос и пишет 4-х томный роман «Одиссея близнецов». Эта история о двух греках. Один, левых убеждений, уехал в СССР, а другой, выступавший за правых, эмигрировал в США. Но потом оба разочаровались в своей прежней вере и вернулись на родину…

В Греции Алексис Парнис, познавший в СССР самый оглушительный успех, который только может выпасть на долю писателя, живет скромно. А ведь он мог бы стать очень богатым человеком. Гонорары за постановки его пьесы в Советском Союзе составляли громадные суммы. Однако их греку, исключенному из партии, ВААП не заплатил. Советские чиновники воспользовались тем, что Парнис неожиданно уехал на родину. А просить их, чтобы ему вернули долги, гордый Тиртей не стал…

Чтобы заработать на кусок хлеба, Парнис писал под псевдонимом сценарии фильмов и радиопостановок. В те годы в Греции процветал коммерческий народный кинематограф и десятки кинокомпаний вырастали как грибы для удовлетворения растущего спроса на сентиментальные кинокартины. Потом стал писал сценарии телевизионных сериалов, сменил еще множество профессий. Однако главным его занятием продолжали оставаться создание пьес и больших прозаических произведений. В 1989 году он снова, четверть века спустя, отправился в СССР, имея в своем багаже пять романов, восемь пьес для театра, шесть рассказов, два тома переводов русской поэзии и первую книгу четырехтомного романа «Одиссея близнецов».

«Я приехал в Москву, – вспоминает Парнис, – окрыленный мечтами о немедленном издании моих книг и возобновлении давнего сотрудничества с Малым театром».

Приняли прежде опального грека в СССР хорошо. Хвалили, обещали помочь, однако дальше разговоров дело не пошло. Страна переживала тогда большие экономические трудности, у театров и издательств не было денег. Кругом уже начинался хаос и неразбериха, остро не хватало продуктов.

«Помню, – говорит Парнис, – как я был потрясен, увидев толпу у входа в гостиницу «Украина», пытавшуюся прорваться в расположенный в холле буфет. Швейцары, настоящие церберы, отталкивали людей со словами, что продуктов не хватает, и в буфете обслуживаются только проживающие в гостинице. Я заметил, что многие из нежеланных клиентов были с орденами на груди. Как объяснил мне один друг, они надевали их, чтобы произвести впечатление на швейцаров…

Парнис понял, что его писания в разваливающемся СССР уже никому не нужны и вернулся назад в Грецию. Он и сейчас сидит в своем афинском «блиндаже» на склоне горы Имиттос и пишет, пишет, пишет. Он уверен, что когда-нибудь о его книгах все-таки вспомнят в России.

Как разграбили наш флот

В советские времена в самом большом в Греции порту Пирей процветали небольшие магазинчики «для русских». В этих лавчонках, больше похожих на тесные склады, бойко торговали гипюром – модной тогда среди советских домохозяек тканью, индийскими полупрозрачными косынками с золотой ниткой, забытыми ныне итальянскими плащами «Болонья», колготками и другим весьма дефицитным тогда в СССР товаром. У порога обычно стоял толстый усатый грек, приветливо зазывая клиентов на ломаном русском: «Заходи, пожал ста, товарищ! Карашо покупай!».

В магазинчики заходили бледные командировочные из Москвы и наши плечистые моряки, и, действительно, «хорошо покупали», уходя потом с полными авоськами дефицита. Когда на одной шестой части суши грянули перемены, то наших моряков стало становиться все меньше и меньше, а потом они вообще куда-то исчезли. Вместе с ними исчезли или перепрофилировали свою деятельность и лавки дешевого барахла «для русских». Моряки-покупатели стали исчезать не только потому, что СССР развалился, в бывших республиках стали строить капитализм и магазины в самой России до отказа наполнились барахлом, завезенным туда, нередко, все теми же предприимчивыми торговцами из Пирея или из других портов всего мира и их не менее расторопными российскими партнерами-«челноками». Исчезли они потому, что из портов Греции фактически пропали корабли под российским флагом.

Помню, еще в 1997 году я брал интервью у директора самой крупной, прежде советской компании «Трансмед», которая издавна занималась обслуживанием российского торгового флота в этом порту, Зигфрида Плахова. У меня, рассказал он, рисуя печальную картину разгрома, нет полной картины того, что произошло с нашим флотом за последние годы. Однако ясно, что те пароходства, которые были приватизированы, не выдержали работы в условиях рынка. Яркий пример – Балтийское морское пароходство, которое стало банкротом. Такая же судьба постигла и самое большое в СССР, а потом отошедшее к Украине, Черноморское пароходство. Им приходится распродавать имущество, чтобы рассчитаться с долгами. Виновата, конечно, не сама приватизация, а то, как она проводилась. Многое было попросту разворовано – отсюда и катастрофа. В результате российские суда из нашего региона практически исчезли. Основанная масса флота отдана или в иностранный менеджмент, или иностранным фрахтователям, фактически под полный коммерческий контроль иностранных операторов.

Такая же грустная картина и по речному флоту, который в нашем регионе используется и на морях. В России этот флот был на сто процентов приватизирован и резко вышел на мировую арену. Однако здесь наших неопытных «речников» тоже поджидали большие трудности. Не зная правил игры в международном шиппинге, они фактически за бесценок сдались без боя предприимчивым грекам, туркам и прочим иностранцам, среди которых, увы, оказалось немало мошенников. Есть примеры и по морским пароходствам – печальная судьба компаний «Юнифеско» и «Юниарх», совместно созданных с участием греческой фирмы «Юнимар», Дальневосточного и Северного пароходств еще в 1992 году. Наши полностью доверились грекам, а те стали обманывать, отметил Плахов. В результате дело рухнуло, суда были арестованы за долги греческих партнеров, а греческие руководители компаний скрылись и находятся неизвестно где. Нам надо было давно понять, что иностранные партнеры заботятся, прежде всего, о своей собственной выгоде, а нам остаются лишь крохи. Широко распространенная ошибка состоит в том, что у нас многие считают, будто бизнес за границей можно вести только в партнерстве с иностранцами. Однако неправильно организованное партнерство ведет к закабалению.

В итоге, горько признался Плахов, от торгового флота России на юге остались буквально крохи. Если в советские времена в Пирее ежегодно регистрировалось около 1600 судозаходов под красным флагом, то теперь, в основном, только Новороссийское пароходство осуществляет лишь около 80 судозаходов, да порой появляются отдельные речные суда.

Отдельный разговор о портах. Самые современные порты на Черном море после развала СССР отошли к Украине, а у России фактически осталось только Новороссийск и Туапсе, которые, конечно, не могут обеспечить все нужды перевозок в регионе. Разрушена складывавшаяся десятилетиями транспортная система, которая обеспечивала порты. В результате около 70 проц, грузопотока в Россию и другие республики бывшего СССР из Средиземноморья идет теперь через Украину, которая сейчас доминирует в морских перевозках на юге. Россия выплачивает колоссальные суммы – около одного миллиарда долларов в год за транспортировку и обработку грузов через сопредельные территории, поведал Плахов.

Развал флота и его распродажа в иностранных портах больно ударила по судьбам наших моряков. Мне, как журналисту, не раз приходилось бывать на борту арестованных за долги в Пирее наших судов. Ужасную картину я увидел на сухогрузах «Ростов» и «Новосибирск». Суда арестовали и поставили на рейде, а моряки были вынуждены жить на борту, без денег и запасов продовольствия. Они голодали, пищу варили в котлах, прямо на палубе, разводя костры, как дикари, потому что на судах не было электричества и топлива. Одежда у многих прохудилась, и покрылась заплатами, а подошвы ботинок они подвязывали бечевками. Русские матросы были похожи больше на толпу оборванных нищих. Чтобы не умереть от голода, бросали за борт леску и ловили рыбу. Иногда получали продукты от сердобольных греков в рамках благотворительной помощи.

За многие месяцы такой жизни, питания впроголодь и пользования недоброкачественной водой многие серьезно подорвали себе здоровье. В моем журналистском блокноте сохранились имена бедолаг: Третьему механику Юрию Мошкову пришлось сделать операцию и удалить желчный пузырь, боцмана Николая Мурзина из-за нестерпимых болей в желудке пришлось отправить на родину…

Однако наши моряки, несмотря на все злоключения продолжали работать. Они смазывали машины, поддерживая их в рабочем состоянии, проверяли проводку, следили, чтобы стоящее на рейде судно не протаранили другие корабли. Моряки направили письмо тогдашнему премьер-министр Виктору Черномырдину, умоляя о помощи. «Мы, – писали они, – уже не можем больше находиться в таком униженном и оскорбительном положении. Помогите, пожалуйста!». На что они надеялись? На чудо, а, кроме того, ждали, что им выплатят задержанную за многие месяцы зарплату, что о них вспомнят на родине, что, наконец, поможет «добрый премьер».

Однако чуда, конечно, не произошло. На родине, где политики были заняты ожесточенной борьбой за власть, а «новые русские» охвачены лихорадочной жаждой обогащения, о них никто так и не вспомнил. Почти все задержанные в Пирее за долги суда Балтийского и других наших пароходств была распроданы с аукциона. Такой способ мирного захвата в портах иностранных судов за долги в Греции называют «сухим пиратством». Операция обычно проводилась вместе с сообщниками в России. По законам РФ продавать суда за границу напрямую было запрещено, но на каждое из них можно было создавать «совместное предприятие» и отправлять за рубеж якобы «на работу». Однако, как только судно бросало якоря, например, в Пирее, то его тут же арестовывали за долги материнской компания (в то время Балтийское и другие наши пароходства были уже по уши в долгах). Местные власти требовали от российской стороны немедленно оплатить долги, однако сделать этого наши не могли. Тогда судно выставлялось на аукцион. Об этом знали немногие: те, кто угнал его из России за границу, и их греческие сообщники. В результате на аукционе в Пирее оказывался только один единственный покупатель, который приобретал судно фактически за бесценок, например, за 400–500 тысяч долларов. А на другой день перепродавал его уже за настоящую цену: за 2–3 миллиона. Таким путем и был распродан практически чуть ли не весь советский торговый флот.

Помню, я ехал на катере вместе с греческим лоцманом по бухте Пирея. «Вот, это все бывшие советские суда, – показывал он на замершие на рейде силуэты сухогрузов, танкеров и других кораблей. – Вот эти – арестованы, а вот эти – уже проданы и сменили названия».

Он показал мне также вереницы выстроившихся у причалов «Комет» и «Колхид» – уникальных советских судов на подводных крыльях, десятки которых потихоньку перекочевали в Пирей. В те времена греческие посредники рыскали по Волге и в других местах России, за бесценок скупая стоявшие на приколе корабли, которые в Греции перекрестили потом в «Дельфинов». Слезы наворачивались на глаза при виде небывалого разгрома нашего флота. Были даже совсем уже вопиющие попытки умыкнуть за границу совершенно уникальные суда, как, например, самый большой в мире суперсовременный буксир-спасатель «Фотий Крылов» (его стоимость оценивали в 120 миллионов долларов). Он принадлежал военно-морскому флоту России и базировался во Владивостоке, однако шустрым дельцам в сговоре с продажными адмиралами удалось вывести его за границу и фактически продать (за один доллар!) греческой фирме «Цавлирис». У буксира сменили название и подняли на нем мальтийский флаг, однако журналисты забили тревогу, вспыхнул шумный скандал. Признаюсь, я тоже приложил к этому руку. Перевести «Фотия Крылова» назад под российский флаг удалось только при помощи суда и стоило немалого труда и больших расходов для нашего ВМФ.

Помню на церемонию повторного поднятия на «Фотии Крылове» российского флага прибыл министр торгового флота Греции Георгос Катцифарос, а также и наш адмирал, один из заместителей командующего ВМФ России. Играла музыка, хлопали пробки от шампанского. Конечно, заявил мне тогда капитан судна Геннадий Киреев, мы довольны, что корабль снова стал российским, однако горько сознавать, что его у нас похитили проходимцы.

Словом, хорошо все то, что хорошо кончается, но… Говорят, что после пышной церемонии к российскому адмиралу подошел греческий адвокат, который представлял на процессе российскую сторону, и сообщил, что теперь было бы неплохо выплатить ему положенный гонорар. Однако когда наш славный флотоводец услышал сумму, то его чуть было не хватит удар. Но все было юридически законно. При иске на 120 миллионов долларов (а именно во столько оценили «Фотий Крылов») гонорар адвоката составлял весьма и весьма солидный процент.

При этом буксир почему-то опять остался в Греции, правда, уже под видом «аренды» и все у той же компании «Цавлирис», которая участвовала в его похищении. Когда я встретился с представителем управлявшей буксиром с российской стороны компании, то тот уверял меня, будто бы нам это «очень выгодно», поскольку в России-де для этого спасателя якобы «нет работы». Однако когда затонула атомная подлодка «Курск», то у России не оказалось таких мощных буксиров, которые могли бы спасти наших моряков и пришлось просить помощи у иностранцев. Как знать, окажись поблизости такой мощный корабль, как «Фотий Крылов», то наших подводников и удалось бы спасти. В любом случае мне известно, что греческая компания пыталась участвовать потом в тендере по подъему «Курска» при помощи… «Фотия Крылова»!

Пока в Пирее шел разгром нашего торгового флота, кое-кто потихоньку обогащался. Помню одного одного шустрого служащего из советской тогда еще судоходной компании из Мариуполя. Он тихо сидел в своей конторе, пока не наступили времена развала и его не уволили. Однако после этого не уехал в родную Украину. Оказалось, что еще в бытность скромным государственным служащим он создал частную компанию, куда потихоньку перевел все свои связи. В результате, этот предприимчивый человек потом разбогател, стал магнатом, прибрел несколько судов. А недавно даже купил на острове Спецес большой участок земли – целую бухту, где раньше, еще до революции в России, располагалась морская стоянка боевых кораблей Российского флота, воевавшего с Турцией.

Последний русский флаг

Барон Врангель в своих «Записках», изданных в Берлине, вспоминает, как русская армия в ноябре 1920 года покидала на кораблях Крым: «Заставы погрузились. В 2 часа 40 минут мой катер отвалил от пристани и направился к крейсеру «Генерал Корнилов», на котором взвился мой флаг. С нагруженных судов неслось «ура». «Генерал Корнилов» снялся с якоря… Спустилась ночь. В темном небе ярко блистали звезды, искрилось море. Тускнели и умирали одиночные огни родного берега. Вот потух последний… Прощай Родина!».

Барон Врангель, который после отставки генерала Деникина был назначен Главнокомандующим Русской армией, как и другие эмигранты, так и не вернулся в Россию и умер за границей. Андреевский флаг, который развевался над крейсером «Генерал Корнилов», когда он покидал родные берега, был последним флагом Русской армии, а точнее, русского флота. Но где же этот флаг?

Так уж получилось, что этот флаг я нашел в Афинах. А точнее, мне его показал житель греческой столицы Владислав Янович Нелавицкий, отец которого служил лейтенантом на крейсере «Генерал Корнилов». Когда русская эскадра пришла в тунисский порт Бизерту, то во всеобщем смятении про флаг, наверное, забыли. Экипажи крейсера и других судов сошли на берег и рассеялись по миру. Молодой лейтенант Нелавицкий снял флаг, привез его в Грецию, где и хранил долгие годы. После смерти он передал его сыну.

Вот этот флаг! – Владислав Янович осторожно достал из шкафа аккуратно сложенное большое полотнище. На белом фоне голубой Андреевский крест. Последний боевой русский флаг…

– Теперь, – продолжал он, – я хотел бы передать реликвию в Военно-Морской музей в Санкт-Петербурге.

Отец Владислава Яновича был гардемарином в Петербурге, служил на Балтийском флоте на крейсере «Рюрик» лейтенантом. Когда началась революция, бежал в Севастополь и попал на крейсер «Генерал Корнилов». С ним и пришел в тунисский порт Би-зерта, а потом оказался в Греции. Кстати, у Владислава Яновича хранятся документы, доказывающие, что его отец служил именно на этом крейсере.

Жизнь в жарких Афинах бывшего морского офицера оказалась тяжелой. Пришлось мести полы в ресторанах, подрабатывать на других черных работах. В конце-концов русская жена тогдашнего премьер-министра Греции Цалдариса, помогавшая эмигрантам, устроила молодого человека в Гидрографическое управление греческого флота. Так удалось выжить и прокормить семью.

На этой работе, рассказывает Владислав Янович, отец продержался 25 лет, но после окончания 2-й мировой войны, когда в Греции поднялась волна антикоммунизма, его уволили. «Коммунистами» в Афинах тогда считали всех русских и даже, по иронии, судьбы, и белых эмигрантов, которые сражались с большевиками.

Отец Владислава Яновича окончил в Петербурге лицей, где всех в обязательном порядке обучали какому-нибудь ремеслу. Отец выбрал переплетное дело, полагая, что потом на досуге будет переплетать книги в своем имении в Керчи. Однако судьба распорядилась иначе. Этим ремеслом на старости лет русскому офицеру пришлось кормиться в Греции.

Владислав Янович родился уже в эмиграции. Отец сумел дать ему образование, он получил в Риме специальность инженера, а потом в Греции дослужился до поста директора крупной судоверфи в Пирее, строил корабли, основал в порту свою собственную фирму, которую сейчас и возглавляет, являясь еще и председателем Ассоциации судоверфей всей Греции. Тесно сотрудничает с Россией, поставляя туда запчасти для судов. Вел дела с Пролетарским и Канонерским заводами в Петербурге.

Наши предки, – вспоминал Нелавицкий, – переселились из Польши в Россию более 200 лет назад. Все служили военными или по юридической части. Носили погоны адмиралов, генералов. Имели другие звания. Все были страстными патриотами России. Помню, что мой отец сильно тосковал по Родине. Он даже демонстративно не учил греческий язык, рассчитывая скоро вернуться домой. Как-то я спросил его: «Отец, а почему ты не остался в советской России? Может быть, тогда наша жизнь сложилась бы иначе?».

Как я мог? – с удивлением ответил отец. – Я же давал присягу царю!

Увы, в свой родной Петербург он так и не вернулся. Он умер в Афинах в 1974 году? прожив на чужбине 53 года. Его похоронили в Пирее на кладбище, где находятся могилы других русских моряков и русских эмигрантов. На том самом кладбище, которое основала греческая королева Ольга, а в девичестве Великая русская княжна Ольга Константиновна.

В молодости Владислав Янович был бравым юношей. «В 1951 году, – с улыбкой вспоминает он, – сборная Греции по плаванию состояла из трех человек: чемпиона по плаванию кролем Юрия Сидорова, на спине – Игоря Павлова, и брасом – Владислава Нелавицкого». Все трое были греческими гражданами, но русскими по происхождению, детьми эмигрантов «первой волны».

Сегодня Владислав Янович – все такой же подтянутый и стройный. Лицо украшает типичная «чеховская» бородка русского интеллигента. У него сын, который работает в его фирме и продолжает дело отца.

Любопытно, что поначалу Владислав Янович сам не догадывался, какой реликвией обладает. Он показывал несколько лет назад переданный ему отцом флаг в российском посольстве, но и там тоже никто не знал, что перед ними – стяг именно с того крейсера, на котором покидал Россию главнокомандующий Русской армией.

Это просто удивительно, – покачал головой Нелавицкий, когда я прочитал ему строки из воспоминаний барона Врангеля. – Я про такие подробности не знал. Значит, и в самом деле этот флаг – очень важная историческая реликвия!

Несколько лет назад Владислав Янович побывал в Петербурге и передал Андреевский флаг руководству Военно-морского музея, которое с благодарностью приняло эту историческую реликвию.

Настоящие греки по фамилии Орлов

Как-то побывал я на острове Спецес, что в полутора часов езды от порта Пирей, если добираться туда нашей «Кометой» на подводных крыльях. Остров – как остров, в Греции таких сотни. Однако, тем и замечательна эта страна, что почти всюду встречаются приметы, связывающие ее с Россией.

Так и на Спецесе. Иду я по улице и вдруг вижу: на одном из домов табличка – «Семья Орловых». Что такое? Неужели здесь живут потомки славного графа Орлова, который два века назад по приказу императрицы Екатерины «воевал турок» в Средиземноморье?

Стал расспрашивать людей, листать книги и греческие туристические буклеты, но долго ничего не мог найти, пока не открыл телефонный справочник Спецеса. И, о чудо! Там обнаружилось сразу десятка два Орловых! Неужели так постарался наш любвеобильный граф? Оказалось, что – нет, фамилия Орлов появилась на Спецесе по другой причине. Об этом мне рассказал грек Вассилис, с которым я познакомился в Афинах. В его «тавтотите», удостоверении личности, в графе фамилия проставлена простая русская фамилия – Орлов. Такая же фамилия и у его братьев Антониса и Христоса. Однако все они родились и выросли на Спецесе, в России никогда не были и родители у них – чистокровные греки. Откуда же тогда у них такая фамилия? Тем более что такая же фамилия была и у их отца и у их деда…

Сам Вассилис работает в Афинах инженером на крупной фирме. Однако часто приезжает на Спецес, где живут его братья, тоже Орловы. Это на стене их родового дома установлена небольшая керамическая табличка «Дом семьи Орловых». Есть там у них даже семейная таверна, которая тоже так и называется «Орлов».

Чем же там у вас угощают в «Орлове»? – поинтересовался я. – Русскими блинами и водкой?

Нет, – засмеялся в ответ Христос Орлов, брат Вассилиса и хозяин таверны – кухня у нас пока – греческая. Хотя и в самом деле можно придумать русское меню…,

Отцовский дом Орловых – обычный, в два этажа, выкрашенный в белый цвет, как и у многих других семей на Спецесе. Гостиная похожа на маленький семейный музей. Повсюду фотографии отца и деда. На комоде – отцовская военная фуражка и шпага. Культ предков – традиция в греческих семьях. Фамилия Орлов появилась на острове Спецес в 18 веке. В то время на острове жила семья отважных мореходов Лазару. Они принимали участие в восстании против турок, всячески поддерживая боевые действия эскадры графа Орлова и даже свой корабль назвали «Орлов». Так, постепенно русская фамилия, которой как огня боялись османы, закрепилось за членами отважной греческой семьи, как своеобразный символ ее доблести. Они сначала стали называться Лазару-Орлов, а потом и просто: Орлов. Традиция сохранилась до нашей дней.

Вспомним историю. Братья Алексей, Федор и Григорий Орловы сумели стать фаворитами Екатерины. Но с историей Греции связан прежде всего Алексей. Будущего героя Чесмы природа не обделила, как и его братьев, ни ростом, ни силой, ни умом. Вот как писал о нем биограф: «Он бы красавец и настоящий богатырь. Огромного роста, в плечах, как говорится, косая сажень, силы необычайной, с приятным, умным, выразительным лицом, он был красивейшим человеком своего времени». В 1762 году Алексей Орлов вместе с братьями был одним из активных участников заговора (заставил императора Петра III подписать акт отречения от престола), в результате которого на Российский престол взошла Екатерина Вторая. Это был шанс для наследников незнатного рода подняться наверх, и братья Орловы его не упустили.

О роли братьев в судьбе Екатерины лучше всего сказала она сама: «Я знаю, что Орловы недостаточно образованы, но я им обязана тем, что я есмь. Они исполнены честности и отваги, и я уверена, что они не предадут меня».

Взойдя с их помощью на российский престол, великая княгиня Екатерина Алексеевна всех троих братьев пожаловала графским титулом, поместьями и сотнями душ крепостных. Однако европейскую славу графу Алексею Орлову принесла русско-турецкая война. Русская военная эскадра под его командованием нанесла сокрушительное поражение турецкому флоту при Наварине и Чесме. В ознаменование сей баталии Орлов получил к своей фамилии приставку «Чесменский» и три тысячи душ крепостных, от которых, впрочем, отказался. Григорий был любовником императрицы, за которого, по слухам, она даже собиралась выйти замуж. Но Алексей был гораздо умнее и отважнее брата. За глаза его называли цареубийцей, а потому осторожная Екатерина решила сделать его главой опасной Архипелажской экспедии и услать куда подальше. А в 1768 году как раз начиналась война России с Турцией. «Прибить свой щит на вратах Царьграда – Константинополя!» – вот о чем мечтали тогда в Петербурге. С этой целью и отправили из Кронштадта боевую эскадру к берегам Греции. Там ее ждали славные дела: турок били на суше и на море. Греки с восторгом принимали рослого и плечистого военачальника из России, от одного имени которого в панике бежали надменные янычары. «Граф Орлов идет!» – это звучало в те времена, как боевой клич, как символ победы над турецкими поработителями, от жестокого ига которых стонала Греция.

Есть на Спецесе и другие приметы, которые связывают этот остров с Россией. Это – Ласкарина Бабулина, национальная героиня Греции, прославившаяся в годы войны с турками. На набережной ей установлен памятник и есть специальный музей, который устроен в доме, где она жила. Вассилис Орлов познакомил меня с хранителем музея, потомком героини Филиппосом Демердзис-Бабулисом. Тот показал мне музей и рассказал про Бубулину.

Ласкарина Бабулина была настоящей гречанкой: энергичной, темпераментной и упорной. Но одновременно и очень богатой женщиной. Однако все состояние она потратила на создание собственной армии для борьбы с турками и даже построила на свои деньги корвет «Агамемнон» с 18 пушками. Кстати, вторым мужем ее матери был капитан Димитрис Лазару-Орлов, а оба мужа самой Бабулины погибли в схватках с пиратами.

С детства юная Ласкарина обожала море, зачарованно слушала рассказы моряков об извечной мечте греков к свободе. К сорока годам у энергичной Бабулины было уже семь детей и скопилось огромное состояние – около 300 тысяч талеров. Дети уже подросли, что делать дальше? Во время своих поездок в Константинополь она повстречалась с членами тайной патриотической организации греков «Филики этерия». Предполагают, что она сама была членом этой организации. На свои деньги Бабулина закупала оружие, еду и экипировку для повстанцев. Оружие она прятала в своем доме на Спецесе, где бы оборудован специальный тайник, и потом переправляла его повстанцам на кораблях.

Но особенно прославилась отважная Бабулина во время осады Нафплиона в 1821 году, когда греки снова подняли восстание. Восемь кораблей под ее началом двинулись к Нафплиону и блокировали его с моря. Когда она увидела, что силы греческих воинов слабеют, то громко крикнула оробевшим соратникам: «Кто вы? Мужчины или бабы? Вперед!». Моряки приободрились и снова бросились в атаку под градом турецких пуль. Скоро неприступная крепость пала. «Рядом с ней нерешительные становились сильными, а мужественные перед ней отступали…», – так восторженно описывал подвиги отважной Бабулины греческий историк Филимон.

О героической осаде Нафплиона в музее напоминает большая, написанная маслом картина местного художника: мужественная героиня в окружении соратников отважно плывет к крепости в лодке. Над головами повстанцев реет синий стяг освобождения со словами: «Свобода или смерть!».

Много в музее и других экспонатов: личные вещи народной героини, сабли, старинные мушкеты, гравюры. Есть специальные абордажные пистолеты с дулом воронкой, чтобы с близкого расстояния на борту захваченного судна разом уложить побольше врагов. В музее хранится монгольский меч в кожаных ножнах – личный подарок Бабулине от Александра 11. Тут же на стене висит народный лубок, изображающий греческую героиню верхом на коне. Это – дар дочери переехавшего в Грецию московского коллекционера Георгия Костакиса Алики: русский народный лубок, который в старину в России продавали на ярмарках и вешали в деревенских избах. «Известная вдова Бобелина храбростью и силой своею многих женщин превосходит», – гласит надпись на лубке.

В России в то время с большим вниманием и сочувствием следили за борьбой греческого народа за свободу. Бабулине – единственной женщине в истории было присвоено звание адмирала русского флота. Теперь на Спецесе есть памятник не только Бабулине, но и русскому военачальнику – бронзовый бюст графа Орлова работы московского скульптора Владимира Усова. Он установлен в 2003 году в бухте острова по инициативе российского посольства и спонсоров из России и Греции. Славный граф пристально смотрит в море, туда, где много лет назад его бороздили корабли русской эскадры и одержали блестящие победы. А живущие сегодня на Спецесе греки по фамилии Орлов очень этим гордятся.

Эхо Наварина

Пилос… В России это название греческого приморского городка мало кому, что говорит. Но вот если напомнить, что раньше у него было другое название – Наварин, то сразу на память придет знаменитая Наваринская битва. Дату эту морского сражения – 8 октября 1827 года – в Пилосе отмечают до сих пор. Красочными шествиями с оркестром, возложением венков. В церемонии каждый год принимают участие и российские моряки. Для греков это сражение, в котором турецко-египетская эскадра была наголову разгромлена совместными усилиями российского, английского и французского флотов, имело огромное значение. Поскольку помогло им в долгой и упорной борьбе против турецкого ига.

В центральном сквере городка установлен «Памятник трем адмиралам» – командирам союзных флотов – трехгранный мраморный обелиск с барельефами военачальников с бронзовыми пушками у подножья. Неподалеку возвышается огромный раскидистый платан, как говорят, последний немой свидетель сражения – об этом напоминает круглое дупло, пробитое в стволе пушечным ядром. Именно здесь и проходит церемония праздника: маршируют отряды греческих солдат и моряков, произносят речи главы делегаций посольств союзных государств, поднимают знамена. Последние годы из России для участия в празднованиях в бухту Пилоса присылают военный корабль. Об истории сражения подробно рассказывается и в местном музее, который расположен на территории старинного форта, возвышающегося над городом.

Итак, как же все это было? Русские боевые корабли прибыли к берегам Греции в сентябре 1827 года. Эскадра состояла из четырех линейных кораблей («Азов», «Гангут», «Иезикиль», «Александр Невский»), четырех фрегатов («Константин», «Проворный», «Елена», «Кастор») и одного корвета, («Гремящий»). Вскоре она встретилась с английской эскадрой, а потом к ним присоединилась французская. Командование союзных эскадр было немало изумлено тем, что российские корабли, совершившие труднейшее плавание из Кронштадта, не нуждались ни в каком ремонте.

Русские моряки с энтузиазмом отправились в этот поход. В глазах общественного мнения России русский флот шел в воды Средиземного моря с целью помочь грекам, сражавшимся за свободу против султанского деспотизма. Моряки, как вспоминают современники, буквально горели желанием поскорее вступить в бой и отомстить за прекрасную Грецию. Лейтенант с корабля «Гангут» А.Рыкачев, например, писал в своем дневнике: «Все рады идти далеко и за делом. Так как каждому из нас хочется помочь грекам». Союзники же – Англия и Франция – не имели никакого желания помогать Греции и вступать в военный конфликт с Турцией. Но с другой стороны, они не могли предоставить России возможность действовать самостоятельно и силой оружия вступить на защиту греков, что могло сильно подорвать влияние этих держав в Элладе и бассейне Средиземного моря вообще. А потому конкретного руководства к боевым действиям адмиралам союзных флотов дано не было. Лондонских договор, заключенный перед этим, предписывал добиваться перемирия и предотвращения столкновений между греками и турками, но о средствах к достижению этого там ничего не говорилось.

Между тем весной 1827 года турецко-египетские войска владели уже почти всем греческим материком и значительной частью Пелопоннеса. Из Александрии вышла египетская армада под командованием адмирала Мухарем-бея, которая отправилась в Наваринскую бухту. Там уже находилась турецкая эскадра под началом Тахир-паши. Корабли Англии и Франции, непрестанно курсировавшие в Средиземном море, не сделали никаких попыток, чтобы помешать продвижению египетского флота. Таким образом, египетские суда беспрепятственно высадили в Наварине свежие войска. Вместе с турками они на глазах союзных эскадр уничтожали последние очаги греческого восстания, безжалостно жгли города и селения, вырубали виноградники и топтали пашни. Пламя пожаров было хорошо видно с корабельных палуб. Капитан английского фрегата «Камбрион» Гамильтон доносил своему командованию: «Войдя в залив, мы узнали по клубам огня и дыма, что дело опустошения все время продолжается… Страдания населения, согнанного в равнину, ужасны! Женщины и дети питаются травой и умирают на каждом шагу от голода».

Тем не менее, англичане и французы медлили, всячески уклоняясь от столкновений с турками. Обстановка резко изменилась с появлением в Средиземноморье русской эскадры. Союзникам стало ясно, что нужно сделать все, чтобы не дать русским возможности начать боевые действия без участия кораблей Англии и Франции. Союзники сначала хотели лишь пригрозить туркам, требуя, чтобы они прекратили военные действия против греков. Но после убийства парламентария, посланного к ним на шлюпке, бой стал неизбежным.

У турецко-египетской эскадры было 66 военных судов плюс 40 транспортов. У союзников – всего 26. У турок было больше и орудий: 2200 против 1676. У них была еще и отличная позиция – с берега корабли прикрывали 165 тяжелых крепостных орудий. Рядом имелись обильные склады с продовольствием, корабельным оборудованием, мастерские. Три английских линейных корабля и французский флагман «Сирена» приняли на себя первый огонь неприятеля с правой линии. До прихода русских кораблей, английский флагман «Азия», несмотря на то, что корабль Мухарем-бея не вступал в бой, оказался в очень тяжелом положении, так как был вынужден сражаться с турецким линейным кораблем и правым бортом помогать английским кораблям «Альбиону» и «Генуе» против двух других линейных кораблей, а также принимать на себя огонь судов противника второй и третьей линии.

Когда прогремел первый пушечный выстрел, русские корабли проходили в бухту Наварина через узкий пролив и приняли на себя шквальный перекрестный огонь батарей острова Сфактрия и береговых укреплений Наваринской крепости. Весь залив покрылся густым дымом, день мгновенно превратился в ночь, в этом аду под раскаленными ядрами, сыпавшимися со всех сторон, русская эскадра почти ощупью шла на место, назначенное по диспозиции. Тем не менее, все суда встали на якоря, согласно приказу, вблизи неприятельских кораблей. Этот маневр был выполнен блестяще и, по общему мнению военных историков, явился образцом военно-морского искусства того времени. Русскими кораблями командовал голландский адмирал Логин Гейден, всю жизнь усердно служивший российскому государству. На службу его приняла Екатерина, присвоившая ему имя «Логин Петрович».

Согласно сценарию боя, российской эскадре достался его центр – самый трудный участок. Русские моряки сражались особенно отважно и взяли на себя основную тяжесть сражения, продолжавшегося четыре часа. Наши корабли умело маневрировали, метко стреляли, храбро шли на сближение с противником. Это, наверное, не случайно, потому что только на «Азове» служили в то время еще молодые офицеры, но впоследствии знаменитые флотоводцы Лазарев, Корнилов, Истомин и Нахимов. «Азов», которому пришлось вести бой сразу против пяти вражеских кораблей, уничтожил флагманский фрегат, но и сам получил 153 пробоины. Русские пушкари показали такую скорострельность и меткость, что уже через 20 минут корма вражеского корабля была совершенно разбита, начался пожар в пороховом погребе. Турки пытались потушить огонь, но командоры «Азова» дружно ударили картечью, которая смела с палубы неприятеля. Вскоре флагман неприятеля взлетел на воздух со страшным грохотом.

Гром взрывов греческие жители слышали и поздно ночью после битвы. Турки сами взрывали свои корабли, севшие на мель. Дикие крики неслись над бухтой. Кричали плавающие в воде раненые, в трюмах погибали пленные греки, прикованные к пушкам цепями. Всего же неприятель потерял в битве 60 кораблей – почти весь свой флот и 7 тысяч матросов и офицеров.

Нахимов так подводил потом итоги боя: «Капитаны и прочие офицеры российской эскадры исполнили долг свой с примерным рвением, мужеством и презрением опасностей, нижние чины отличались храбростью и повиновением, которые достойны подражания…» Сопоставляя различные показания участников Наваринского сражения и официальные отчеты, можно подсчитать, что российская эскадра уничтожила совершенно самостоятельно: «Азов» – три фрегата и один 80-пушечный линейный корабль, «Гангут» – три фрегата, «Александр Невский» – один фрегат, «Иезикиль» – один фрегат (сюда не включены суда, потопленные совместными действиями, а также корветы и бриги, уничтоженные другими судами русской эскадры). Следовательно, из уничтоженных в общей сложности трех линейных кораблей и 14 фрегатов противников одна только русская эскадра вывела из строя один линейный корабль и восемь фрегатов. Эти цифры являются убедительным доказательством того, что ведущая роль в победе принадлежала именно русским морякам. Впервые в истории российского флота славный «Азов» получил за заслуги в Наваринской битве редкую награду – вымпел и Георгиевский кормовой флаг: белое полотнище, перекрещенное голубыми полосами, а в центре – алый щит с изображением Георгия Победоносца.

В России разгром турецкого флота был встречен с восторгом, однако ее союзники реагировали совершенно иначе. Английский король выразил «сожаление» в связи с тем, что сражение произошло с османским султаном «одним из вековых союзников Великобритании». А австрийский император сравнил уничтожение турецкого флота с «убийством». Это и не удивительно, поскольку поражение султана вело к усилению позиций России на юге, чего опасались союзники.

Мало того, английская историография пыталась в дальнейшем всеми силами умалить или даже свести на нет роль русского флота в Наваринском сражении. Стремясь утвердить мнение, что честь освобождения Греции принадлежит только Англии, она всячески старалась изобразить дело так, будто главная и исключительная роль в победе принадлежит английскому и, отчасти, французскому флоту, а русская эскадра будто бы лишь «помогала им». Содействовали фальсификации истории и служители муз. На гравюрах и картинах английских авторов в Афинском историческом музее, где изображены эпизоды Наваринской битвы, нарисованы суда с одними только английскими и французскими влагами, а русских кораблей не видно вообще, словно их там и не было вовсе.

Погибшие в битве были с почестями похоронены на маленьких островках, расположенных напротив Наваринской гавани: англичане – на Целонаки, французы – на Чихли-Баба, а русские – на островке Сфактрия.

На каждом островке установлены памятники и мемориальные доски с перечислением имен, павших в сражении. На Сфактрии мраморная стела окружена якорными цепями, прикованными к чугунным пушечным ядрам. Рядом с потемневшей могильной плитой, установленной в 1872 году моряками клипера «Жемчуг», – обелиск от советского посольства в Греции. Есть еще и небольшая мраморная доска от местного муниципалитета. Неподалеку покой спящих вечным сном воинов караулит белокаменная часовенка, а также деревянный храм святого Николая, покровителя моряков, доставленный из Карелии при помощи землячества советских греков, сосланных туда в сталинские времена.

Русские могилы в Греции

В одной из предыдущих глав я описал то волнение, которое испытал, когда увидел на одном из домов на острове Спецес табличку с русской фамилией Орлов. Но еще более глубокое волнение испытываешь, когда встречаешь далеко от родины русские могилы. Еще раз напомним, что об этом писал Пушкин:

Два чувства равно близки нам,

В них обретает сердце пищу:

Любовь к отеческим гробам,

Любовь к родному пепелищу.

А в Греции таких «отеческих гробов» немало. Можно даже составить целую карту под названием «Русские могилы в Греции». Я начал это делать почти сразу после того, как приехал в Грецию. С чего же начать? Наверное, с самой древней русской могилы. А точнее, даже не с могилы, а с серебряной раки с мощами, что установлена в церкви местечка Прокопио на острове Эвбея. Там покоятся останки Иоанна Русского (Иоанниса Россоса), которого в Греции провозгласили святым. Речь идет о солдате Петровского войска по имени Иван, который родился в 1690 году, а потом попал под Азовом в плен к туркам. Те продали его богатому паше, который отвез пленника в Малую Азию в местечко Прокопио. Турки пытались заставить русского Ивана отказаться от православной веры и принять ислам. Его долго пытали, били, жгли раскаленным железом, но солдат только упорно молился и от веры отцов не оказался. Турки и все многонациональное населения Прокопио были поражены мужеством русского пленника. В конце концов, непокорный предстал «пред грозные очи» турецкого паши.

Отвечай, почему упорствуешь? Почему не хочешь перейти в нашу веру? – сурово спросил тот.

Я верую в Бога моего Иисуса Христа, – отвечал русский солдат. – Мне нипочем пытки и мучения, от них моя вера становится только еще крепче.

Паша изумился такой дерзости и велел продолжать пытки. В конце концов, янычары убили непокорного Ивана, а останки бросили в костер. Как только турки ушли, местные жители бросились разгребать угли и – о, чудо! – огонь не тронул нетленные мощи праведника. Позднее саркофаг с драгоценными мощами греки перевезли из Малой Азии на остров Эвбея, где основали новый городок Прокопио. Там святому Иоанну Русскому поклоняются до сих пор.

В Афинах, чтобы увидеть русские могилы вообще далеко ходить не надо: они находятся в самом центре столицы, прямо напротив греческого парламента. Это – русская церковь Пресвятой Троицы, возле которой на пыльном пятачке, под кустами лежат две потемневшие от времени мраморные доски. Под ними похоронены последний царский посланник в Греции Елим Демидов, князь Сан-Донато и его жена – Софья Воронцова-Дашкова. «Скончался 29 марта 1943 года. Упокой, Господи, душу его», – гласит надпись на могиле Демидова.

В советские времена про эту могилу забыли. Я первый про нее написал еще во времена СССР, начав в Греции розыски «отеческих гробов». Прошли годы, закрывавшие могильные доски лопухи расчистили, и теперь к могиле последнего посланника царя наше посольство возлагает венки, когда отмечают День дипломатического работника. Но почему же все-таки такое странное место для могил? Старожилы Афин из числа русских эмигрантов мне рассказывали, что посла и его жену похоронили там в самый разгар «холодной войны», когда все русское в Греции связывали с «советским». Уже начали уничтожать русское кладбище в Пирее, и эмигранты опасались, что доберутся и до Русской церкви, которую подарила в 19 веке посольству России королева Ольга. Вот и решили тогда похоронить посольскую чету в церковном дворе – надеялись, что к могилам уважение все-таки больше, чем просто к домам и даже к церквям. Может, тогда их не тронут?

Сегодня эти могильные плиты лежат уже как бы на улице. Вокруг них нет традиционной ограды. А ведь раньше ограда была, красивая, из литого чугуна, которую, кстати, сказать, привезли в Афины из Петербурга. Но греки ее сняли, как бы лишив тем самым церковь прилегающего к ней участка. Вот и оказались могилы «голыми». Эту решетку эмигранты все-таки спасли. Она установлена сейчас вокруг Русского дома в афинском квартале Аргируполи, который построили там для престарелых эмигрантов из России.

Есть русская могила и на Первом афинском кладбище, где похоронены самые знаменитые люди современной Греции. В ней покоится Ольга Бенсис – дочь великого русского критика Виссариона Белинского. В начале 70-х годов позапрошлого века вдова Белинского Мария Васильевна вместе с дочерью приехали на греческий остров Корфу, где Ольга Виссарионовна вышла замуж за грека Георгия Бенсиса. С тех пор в Афинах живет целая плеяда потомков Белинского. Они уже не говорят по-русски, но бережно хранят память о своем великом предке. В квартире правнучек, например, на видном месте висит большая картина известного греческого художника Александроса Литра «Белинский на смертном одре». У его ног играет в куклы маленькая девочка, это и есть его дочь Ольга, которой потом было суждено жить и умереть в Греции. Потомки Белинского передали мне некоторые вещи своего знаменитого предка: уникальный портрет «Белинский на смертном одре», карманные серебряные часы великого критика и некоторые другие реликвии. Моя жена съездила потом на родину Белинского и передала эти вещи в тамошний музей.

Есть в Афинах и еще одна русская могила, о которой вспомнили только в конце 80-х годов прошлого уже века. Обнаружил ее автор этих строк. Это могила Николая Щавеля на Английском военном кладбище в Палео Фалироне – афинском квартале на берегу моря. Английское кладбище представляет из себя большую зеленую лужайку, где выстроились ровные ряды одинаковых мраморных столбиков с именами английских солдат, погибших в столкновения с гитлеровцами при освобождении Греции. Среди них есть один столбик с пятиконечной звездой и надписью: «Николай Щавель. Советские вооруженные силы. 1944 год». Но кем он был (солдат или офицер?) Николай Щавель? Как вообще попал в Грецию? Это неизвестно до сих пор.

Когда я впервые написал об этой забытой могиле, то меня вызвали в посольство СССР и советник по партии строго спросил: «А чего это ты пишешь про всяких там коллаборационистов!?»

Как? – удивился я. – Каких коллаборационистах? Ведь Щавель похоронен на английском военном кладбище, а в годы войны англичане были нашими союзниками!»

А… – удивленно поднял брови советник, – ну, смотри…

Прошло время, СССР рухнул и теперь каждый год в День защитников Отечества к могиле советского воина в Палео Фалироне представители нашего посольства возлагают цветы…

Возлагают цветы к русским могилам и в Салониках, где тоже есть русское кладбище, точнее, русский участок на союзническом кладбище «Зейтенлик», где похоронены солдаты Первой мировой войны. В 1916 году Россия послала на Балканы экспедиционный корпус. Две пехотные бригады высадились в Салониках и были включены в состав Восточной армии Антанты. В сентябре 1917 года русские солдаты приняли участие в сражении под Флориной, где отличились массовым героизмом. Много солдат потом умерло от вопиющей антисанитарии и болезней. Около 400 русских воинов спят теперь вечным сном на кладбище «Зейтенлик». В 2000 году там поставили обелиск: мраморную стелу с надписью на русском и греческом языках на постаменте: «Воинам России, павшим на земле Греции».

Много новых русских могил появилось в Греции в годы Второй мировой войны. Советская армия здесь не воевала, но гитлеровцы устроили на территории страны концлагеря, военнопленные строили дороги, мосты, портовые сооружения. Среди них было немало пленных советских солдат. Многие бежали, вступали в ряды греческих партизан. На острове Крит есть кладбище, где установлена мраморная стела: «Здесь покоится прах 33-х советских воинов, погибших на острове Крит в войне с фашистской Германией. Вечная слава Вам, неизвестные герои!».

В 600 километрах от Афин в местечке Месавуно на центральной площади – обелиск и братская могила, где покоится прах 160 жителей городка, расстрелянных гитлеровцами за связь с партизанами. Вместе с ними похоронены трое советских воинов, павших в сражении с фашистами.

Жители Месавуно вспоминают, что в конце 1943 года партизаны освободили из лагеря возле Флорины около 160 советских военнопленных. Они были распределены по отрядам, действовавшим в составе 30-го полка ЭЛАС – греческой народно-освободительной армии.

Русские, которые сражались в этих местах, – сообщил председатель общины деревни Месавуно Иоаннис Акритидс, – вели себя отважно. В одном из боев отряд в 20 с небольшим человек сдерживал около 200 гитлеровских вояк. Русские держались в бою великолепно. Они, казалось, ничего не боялись. Вели себя так, словно за их плечами стояла вся Россия…»

В мае 2005 года, через 60-лет после Победы над фашизмом, в Афинах на проспекте Сингру установили памятник русскому солдату. Сингру – огромный проспект, связывающий Афины с крупнейшим в Греции портом Пирей. Инициаторы его создания стали муниципалитет квартала Каллитея и посольство РФ. Автор монумента – российский скульптор Вячеслав Клыков, изготовивший его за свой счет. Памятник представляет собой бронзовую статую Родины-Матери возле мраморного барельефа с изображением сраженного пулей воина. На пьедестале начертано: «Советским воинам, павшим за свободу и независимость Эллады с 1941–1944 гг.».

Любопытно, что создатели монумента в Каллитее не знали, что на том самом месте, где он был установлен, и в самом деле погиб советский солдат! Об этом автору этой книги сообщил ветеран греческого Сопротивления Стелиос Заманос. По его словам, зимой 1944 года в афинском пригороде Эгалео бежали 12 советских военнопленных, которые работали на немецком военном складе. Они пришли к партизанам и принесли с собой большое количество оружия, в котором так нуждались греческие бойцы Сопротивления. Все они, вспоминает С. Заманос, были очень молоды: 22–25 лет. Шестеро из них сразу ушли в горы к партизанам, а шестеро остались в районе Неа-Смирни вместе с бойцами Сопротивления. Один из них по имени Коля погиб летом 1944 года в перестрелке с гитлеровцами как раз на проспекте Сингру (в те годы это была еще незаселенная окраина Афин), рядом с местом установки памятника. Но где его похоронили – неизвестно.

Конечно, в одной короткой главе не перечислишь все «русские могилы в Греции». На самом деле их гораздо больше: есть кладбище возле знаменитого Фермопильского ущелья, где 300 отважных спартанцев остановили огромное войско персов. Там тоже можно увидеть могильные плиты с именами русских солдат. Есть русские могилы на кладбищах Ираклиона и других городов на Крите. Есть безымянные могильные холмики в горах Северной Греции, где партизаны хоронили в годы войны погибших в сражениях с гитлеровцами товарищей. Вечная память русским героям!

Русский «Джеймс Бонд»

Самые удивительные находки всегда делаешь неожиданно. Когда еще в далеком теперь уже 1997 году я искал на Третьем афинском кладбище могилу убитого в Греции киллера из России Александра Солоника, то обратил внимание на могильную плиту, на которой было написано: «Георгий Иванов». «Иванов? Наверное, какой-то болгарин», – рассеянно подумал я тогда, озабоченный в то время таинственной историей убийства Солоника. Позднее мне рассказали, что на этом кладбище похоронен вовсе не болгарин, а самый знаменитый в Греции английский разведчик Георгий Иванов. Но почему у него русская фамилия? Откуда он родом? Как попал на берега «Туманного Альбиона», а потом в Грецию? История оказалась такая, как в самом лихом детективе про Джеймса Бонда. Расскажу ее в том виде, как описал сразу после того, как разыскал в Греции материалы «про Иванова».

…В ночь на 21 октября 1941 года в местечке Марафон, что под Афинами, было темно, хоть глаз выколи. На морском берегу – ни души. Даже германские патрули обходили это пустынное место далеко стороной. Ну, кто, скажите на милость, будет шляться там в сырости и темноте? А потому никто не видел, как к берегу тихо причалила черная надувная лодка. Из нее резво выскочил плотный мужчина спортивного телосложения, огляделся по сторонам и дал в море условный знак электрическим фонариком.

– Все о’кей!» – с удовлетворением произнес капитан английской подводной лодки под названием «Молния», которая тихо качалась на волнах в нескольких милях от берега. Именно с нее сошел на берег агент Секретной службы Ее Величества, заброшенный в Грецию для подрывной работы в тылу у гитлеровцев. Звали этого совершенно секретного британского агента Георгий Владимирович Иванов. Ему предстояли невероятные приключения, героические подвиги и, не менее героическая смерть под пулями палачей Гестапо.

Будущий «Джеймс Бонд» появился на свет в 1911 году в веселом городе Варшава. Славным музыкой Шопена, чудными кофейнями на Маршалковской и модным тогда в Европе танцем краковяк. В то время Польша была частью Российской империи, а потому новорожденный крепыш с фамилией Иванов, разумеется, тоже стал гражданином России. Тем более, что его отцом являлся бравый полковник царской армии Владимир Иванов, тянувший служебную лямку в Варшаве. Красавица-мать была полькой, и ее звали Леонарда Шайнович. Через несколько лет родители, увы, развелись, и маленький Георгий уехал вместе с матерью в Салоники, потому что она снова вышла замуж, на этот раз за грека Иоанниса Ламбринидиса.

Уроженец веселой Варшавы был словно создан для авантюрных похождений. Крепок, строен, красавчик и сердцеед – ну, вылитый Джеймс Бонд! Он обладал исключительными способностями. Окончил в Салониках французский колледж, а потом университет в Брюсселе. Прекрасно говорил на шести языках. Был замечательным спортсменом, пловцом и гимнастом. В 1937 году он завоевал золотую медаль по плаванию. Увы, в мирной жизни применить свои таланты ему так и не удалось. Грянула Вторая мировая война. А скоро немцы вторглись и в Грецию. Сыну русского полковника пришлось бежать на Ближний Восток, где он вскоре очутился в Каире. Там способный молодой человек поступил на работу в польское консульство.

Каир в те годы кишел шпионами всех мастей со всего мира, а рядом, в пустыне гремели кровопролитные сражения танковых армий гитлеровского генерала Роммеля и войск союзников. Молодым дипломатом-спортсменом скоро заинтересовались британские спецслужбы и пригласили его к себе на работу. Иванов без колебаний согласился. Сын русского полковника и польской матери, он всеми фибрами души ненавидел гитлеровцев, которые топтали коваными сапогами улицы веселой Варшавы и уже двигались на Москву. После короткой подготовки в секретной разведшколе англичан, Иванова на подлодке забрасывают в Грецию…

Начало оказалось неудачным. Кто-то предал и британского агента почти сразу же после высадки в местечке Марафон под Афинами схватили. Однако он просидел в страшной тюрьме «Авероф», откуда никто не выходил живым, всего четыре дня и при невероятных обстоятельствах бежал. А потом началось то, что и стало главным в его короткой жизни, и чем он завоевал себе неувядающую славу. Сергей Владимирович Иванов – британский агент! Он собирает сведения о немецких войсках в Греции, их передвижении, о дислокации судов в морских портах, о планах германского командования на Балканах. Устраивает акты саботажа на авиационных заводах, где делали двигатели для боевых самолетов, сам топит военные суда. Как отличный пловец, ставит мины, подплывая по ночам под днища германских кораблей. Действует дерзко, отчаянно, бесстрашно, метко стреляя из пистолета и ловко орудуя ножом. Не забывая в перерывах между подвигами об афинских тавернах, бутылке греческого узо и чернооких красавицах-гречанках.

Однако, война – не кино. Враг силен и коварен. По всей Греции расклеены плакаты с фотографией опасного британского шпиона: «Георгий Иванов, родился в Варшаве в 1911 году, разыскивается за опасные преступления против порядка. Награда за поимку – 500 тысяч драхм! Каждого, кто попытается оказать ему содействие, ждет смертная казнь». Откуда этот текст? Из брошюры о подвигах Иванова, изданной уже после войны в Афинах на греческом языке.

В сентябре 1942 года отважный разведчик попадает в руки Гестапо. После долгих пыток в застенках нацистов Иванов приговорен к смерти. Его выводят на расстрел в афинском районе Кесарьяни. Но и там сын русского полковника с отчаянной дерзостью снова пытается бежать. Его ранят в ногу, он спотыкается и продолжает бег, гремят новые выстрелы.

Да здравствует Греция! Да здравствует Польша! – кричит, как пишут в его греческих и польских биографиях, герой и падает, обливаясь кровью.

Да, у нас в Польше Иванов-Шайнович – национальный герой, – сказал мне первый секретарь посольства Польши в Афинах Кшистоф Левандовский, когда я пришел к нему с просьбой рассказать о жизни и приключениях польско-английского разведчика с русской фамилией.

А может быть именно его надо считать прототипом главного персонажа знаменитых романов Яна Флеминга – неустрашимого Джеймса Бонда? – спросил я, осененный внезапной догадкой. – Ведь, как известно, у англичан не было другого, такого же отважного и отчаянного агента в Европе?

А почему бы и нет? – улыбнулся г-н Левандовский. – Конечно, можно!

Кстати, в Греции и раньше сражалось немало героев из Польши, – добавил польский дипломат. – Поляки, служившие в русской армии, принимали участие в борьбе греков против турок на Крите, в Миссалонги и в других местах.

Уже после смерти Георгий Иванов был награжден высшими наградами Англии и Польши, в том числе и высшим польским орденом «Виртути милитари». В греческих Салониках английскому агенту установлен памятник – единственный памятник иностранному шпиону в Западной Европе. Каждый год польское и британское посольство, а также греческие власти возлагают к нему цветы. А в Польше о невероятных похождениях сына царского полковника сняли художественный фильм под названием «Агент номер один». Роль Иванова в нем сыграл популярный польский актер Януш Штрасбургер. Героем «двух отечеств» называют его военные историки в Греции. Постойте, но почему же только двух? Ведь по отцу он же был русский! Да, Иванов – герой, но герой – трех отечеств: Польши, Греции и России, которые вместе боролись против фашизма!

Увы, как это часто бывало в те годы, про сына царского полковника, служившего в британской разведке, в СССР, конечно, никто и слышать не хотел. А потому в России про героя до сих пор никто ничего не знает.

А между тем, может, именно его и в самом деле имел в виду Ян Флеминг, когда создавал образ бесстрашного агента 007? Но почему тогда сам писатель про это ничего не сказал? Да ведь как-то неловко: получается, что лучший и самый отважный британский агент в годы войны был сыном, вовсе не английского, а русского офицера.

Вот она, Атлантида!

Первое упоминание об Атлантиде содержится, как известно, в диалогах древнегреческого философа Платона. Обращаясь к Сократу, он говорит: «Выслушай же, Сократ, сказание, хотя и очень странное, но совершенно достоверное… перед Геркулесовыми столпами находится остров. Это остров больше Ливии (так древние греки именовали Африку) и Азии (п-ов Малая Азия)… на этом атлантидском острове сложилась великая и грозная держава царей…». Вероятно, Платону был известен рассказ Солона, «мудрейшего из семи мудрых», который был в Египте, где ознакомился с древними документами и преданиями о далеком прошлом Греции и других стран.

По словам Платона, на острове Атлантида существовала необычайная цивилизация, высились громады великолепных храмов, покрытых серебром, улицы украшали позолоченные статуи, были прорыты грандиозные каналы, а гавани кишели судами со всего мира. Жители удивительной страны атлантов отличались мудростью, глубокими познаниями во всех науках, доблестью и успехами в битвах. Однако затем разразилась гигантская катастрофа и в «один день и бедственную ночь» остров исчез, погрузившись вместе с жителями в пучины моря. С тех пор ученые всего мира ожесточенно спорят: существовала ли Атлантида на самом деле или же рассказ Платона – всего лишь пересказ древнего мифа? А если такой остров и был в реальности, то где он находился?

Об Атлантиде снова заговорили после сенсационных исследований английского археолога Артура Эванса на острове Крит, когда была открыта цивилизация, существовавшая за тысячелетия до эллинской, которая потом внезапно и по непонятной причине исчезла. Она была названа минойской. На Крите Эванс раскопал великолепный царский дворец, в котором обнаружил тот самый легендарный лабиринт, где, согласно мифам, жил чудовищный Минотавр. Следы этой цивилизации обнаружил потом при раскопках на Санторини греческий ученый Спиридон Маринатос. Остров Санторини (его другое название – Фира или Тира) в Эгейском некогда был круглым и назывался Стронгилой. Древнейшее население появилось там около 3000 г. до н. э. Влияние минойской культуры с центром на Крите было выявлено при раскопках, когда под толстым слоем вулканического пепла обнаружили остатки двух- и трехэтажных домов, украшенных фресками, напоминающими настенную живопись минойских дворцов. Город погиб в результате небывалой геологической катастрофы. Неожиданно началось извержение доселе мирно дремавшего в центре острова вулкана. Часть горы обвалилась и в образовавшуюся гигантскую огненную воронку с лавой хлынула вода. Сработал эффект парового котла и взрыв колоссальной силы потряс все Средиземноморье. Это было одно из самых мощных землетрясений в истории человечества. Гигантская волна-цунами обрушилась на прибрежные города, сметая все на своем пути. В воздух поднялись гигантские тучи вулканического пепла, которые потом осели, покрыв руины слоем толщиной в несколько метров. От древней Стронгилы остался только «полумесяц» площадью 76 квадратных километров с отвесной скалой в своей западной части и пологими пляжами, покрытыми черным вулканическим песком. О древней цивилизации надолго забыли, словно ее никогда и не было…

Версию о том, что именно греческий остров Санторини и есть легендарная Атлантида, выдвинул греческий ученый-вулканолог Ангел ос Галанопулос. Он мне сам об этом рассказал, когда я брал у него интервью. Ученый принял российского журналиста в кабинете, где на столе у него хранится необычный «сувенир» – найденная на Санторини под слоем лавы окаменевшая головка обезьянки, которые сегодня в Греции не водятся. Внутри архипелага из трех островов, которые образуют то, что мы сегодня называем островом Санторини (а греки – Тира), начал свой рассказ ученый, находился овальный по форме остров с гаванью, который и описан Платоном, как легендарный мегаполис атлантов. Во время катастрофического землетрясения этот остров и погрузился на дно моря вместе со своими дворцами, домами и памятниками.

Однако эта версия в трех важнейших пунктах противоречит рассказу Платона, говорит Гал анопул ос. Во-первых, у него Атлантида находилась «перед Геркулесовыми столпами», т. е. в Атлантическом океане. А во-вторых, катастрофа случилась 12 тыс лет назад, намного раньше, чем трагедия на Санторини. В третьих, размеры Санторини гораздо меньше, чем описанной Платоном Атлантиды, которая, по его словам, была «больше Африки».

– Я думаю, – объяснил Гал анопул ос, – что Солон, не знавший египетского языка, попросту ошибся, приняв египетские изображения цифры 100 за 1000. А может быть, у него просто был плохой переводчик. Именно поэтому все данные у Солона, а потом и у Платона отличаются от реальных в 10 раз. Поэтому все остальные цифры у Платона, в том числе и размеры страны, которую, конечно, нельзя сравнить с Африкой, надо намного уменьшить. В этом случае описание Платона практически совпадает, как с островом Санторини, так и по отношению ко всей минойской цивилизации.

Это же касается и упоминания Платоном Геркулесовых столпов. Хорошо зная географию, греческий философ понимал, что такое большое государство не могло помещаться в Средиземноморье и потому, вероятно, умышленно, перенес Атлантиду за Гибралтар, что долгие годы вводило в заблуждение ученых. Поэтому, если Санторини и в самом деле – Атлантида, то ее сегодня можно увидеть. При этом даже не надо ехать на сам остров Санторини – центр древней цивилизации скрыт там под толщей воды и слоем пепла в несколько метров и до него, может быть, никогда не удастся добраться. Однако кое-что удалось обнаружить во время уже упомянутых раскопок Маринатоса, сделанных на острове, и эти находки размещены в Археологическим музее Афин.

Прежде всего, речь идет о замечательных и хорошо сохранившихся фресках. Их аккуратно вырезали и перенесли в музей. На них изображен изумительный город древности: многоэтажные дома, высокие стены крепости, гавань, полная кораблей, животные и растения, которых уже нет в современной Греции. Совершенно необыкновенны фрески с изображением людей. Особенно женщин, на которые сложные модные прически, великолепные ювелирные украшения, изысканная косметика. Некоторые исследователи даже прозвали их за это «парижанками». Именно так, наверное, и выглядели обитатели древней Атлантиды. Причем, в те времена, когда никакого Парижа и других европейских городов не было и в помине.

Кстати, недавно было сделано еще одно открытие, которое сдвигает историю древней цивилизации на Санторини на несколько сотен лет назад в прошлое. Исследование, проведенное англо-американской научной группой, возглавляемой профессором С. Маннингом из Корнеллского университета США, меняет датировку извержения вулкана на Санторини. Сделать это ей удалось на основании изучения найденных под пеплом лавы некоторых предметов методом радиоуглеродного анализа. Так, например, возраст древесного угля от небольшой части дубового стула, который был погребен в земле на протяжении более чем 3600 лет, определялся с точностью плюс-минус 27 лет с 95-процентной надежностью. Данные совпали с результатами исследований датско-немецкой группы, возглавляемой Вальтером Фридрихом из Орхусского университета, также изучавшей древнюю историю Эгейского региона. Они датировали радиоуглеродным методом ветвь оливкового дерева, найденную при раскопках вулканического грунта на острове Санторини и получили время катастрофы в диапазоне 1660–1600 гг. до н. э.

Кто такие греки?

Меня, как афинского старожила, приезжие из России часто спрашивали, так кто же такие современные греки? Что за люди? Сохранился ли в них гений великих предков или же сейчас на клочке суши под названием Эллада живет совсем другая нация, как утверждают некоторые? Ведь в английских словарях, например, можно сегодня встретить слэнговое определение слова «грек» как шулер, игрок, мошенник. Возможно, пишут некоторые авторы, это потому, что многим беженцам, наводнившим европейские столицы после падения Константинополя, приходилось, чтобы выжить, рассчитывать только на свою смекалку.

Греческий историк Филимон писал о потомках Гомера: «…Грек не только не вкушал никаких гражданских почестей в других странах, но и был ненавидим, презираем, и не считался даже достойным погребения после смерти». Даже в России, восхищаясь перед достижениями античных эллинов, понимали, что современным грекам далеко до своих славных предков. «Кто серьезно признает в современных греках потомков Перикла и Сократа?» – писал, например, историк Г. Федотов. Да, признать и в самом деле трудно.

«Все мы греки, – сказал английский поэт Шелли. – Наши законы, наша литература, наша религия, наше искусство – все имеет свои корни в Греции». Но вот нынешние наследники самой великой в истории цивилизации не дали миру ни великих писателей, ни великих художников, ни великих архитекторов. Правда, сразу два греческих поэта получили Нобелевскую премию по литературе (Сеферис и Элитис), но это – скорее исключение из правила в стране, где только каждый четвертый житель прочитывает хотя бы одну книгу в год. На этот счет есть даже такой греческий анекдот: мать в ответ на просьбу сына говорит: «Я уже купила тебе в прошлом году книгу, зачем тебе еще одна?».

Большинство греков не читает ничего, более серьезного, чем газеты и журналы в глянцевых обложках. Я был во многих богатых домах и нигде не видел книжных шкафов, не говоря уже о домашних библиотеках. Нет, у некоторых все-таки висят на видных местах полки, заставленные позолоченными фолиантами энциклопедий, но эти книги играют скорее чисто декоративную роль. Обычный атрибут любого русского дома – книжная полка, в Греции – вещь чрезвычайно редкая. А между тем я замечал, что многие греки – люди весьма информированные, обо многом знают, а некоторые иногда просто поражают эрудицией. Откуда это? Просто они черпают знания из других источников. Не из книг, а из бесед с друзьями. Когда я только приехал в Афины, то удивился, увидев в уличных кафе не стулья, а глубокие кресла. Такого нет в Италии. Еще больше меня поразил город Волос – родина аргонавтов, где по всей набережной – на несколько километров – тянется непрерывная череда кафе с такими же глубокими креслами. Казалось, весь город усаживается в них по вечерам и говорит, говорит… Не книга, а дружеские беседы с друзьями или соседями – вот главный источник знаний современного грека.

Ну, а главная причина отставания греков от соседей-европейцев хорошо известна – 400 лет турецкого ига. Именно по этой причине в Греции не было ни своего Возрождения, ни Классицизма. Поэтому не трудно понять, почему так трудно складывают отношения современных греков с соседней Турцией.

Один американец греческого происхождения имел обыкновение раздавать знакомым визитные карточки, на которых жирным шрифтом было напечатано: «Лучше я буду иметь дело с тысячей турок, чем с одним греком». А на обороте стояло название его фирмы: «Похоронное бюро Майка».

Но если греческий гений безвозвратно погиб, то язык остался. Современный греческий не так уж сильно отличается от языка Гомера. Сохранился и греческий характер, его «агональность» (от слова «агона» – борьба), страсть везде и всюду быть первым. Величайшая поэма греческого народа «Илиада» начинается с описания «гнева Ахиллеса»; «Гнев, о, богиня, воспой Ахиллеса…». Агамемнон, верховный вождь ахейцев, требует от Ахиллеса – самого отважного грека, «оплота войска», чтобы тот уступил ему прекрасную пленницу Брисеиду. В самом деле, почему бы и не уступить «начальству»? Ведь не о жене же идет речь. Мало ли таких пленниц у отважного воина? Еще себе найдет! Вон наш Стенька Разин вообще швырял пленниц в «набежавшую волну»….

Но нет! Уступить грек не может. Никому и ни в чем. Ахиллес покидает поле боя и сидит, сложа руки в палатке, пока Агамемнон не даст ему удовлетворение за нанесенное оскорбление. Это – важнее, чем честь воина, важнее, чем то, что полководец не может бросать свою армию в разгар битвы. Однако Гомер нисколько своего героя за это не осуждает. Быть первым во всем! Везде! Никогда нигде и никому не уступать! Это – главное.

Такое вы сразу почувствуете, как только сядете в Греции за баранку автомобиля. Попробуйте-ка обогнать грека на машине! Он ни за что не уступит дорогу и всегда норовит проскочить впереди вас, даже если дорожные правила это запрещают. Наверное, именно поэтому Греция – единственная страна в Западной Европе, где автомобилисты – даже на «зебре»! – не пропускают вперед пешеходов. Такое происходит только в России и в Греции. Но если у нас это – от невоспитанности, то в Греции – от неодолимой страсти быть первым.

Превосходство над другими подчеркивается даже в мелочах. Например, на номерах автомобилей высокопоставленных лиц пишут: «мэр» такого-то города, «номарх», «архиепископ» и т. д. А генералы переносят на номер звездочки с погон. Чтобы издалека было видно, кто едет!

Из-за страсти всегда и везде быть первыми греки неспособны к коллективному труду. Когда умирает богатый предприниматель, то если у него два сына, то свою компанию он делит на две части. Даже братья не смогут работать вместе. Бывают, конечно, исключения, но они только подтверждают правило. А посмотрите, какие страсти кипят на греческих стадионах! Тут уж даже знаменитые итальянские «тифози» отдыхают. Греки – любители покричать, помахать руками, обругать обогнавшего их на светофоре автомобилиста самыми страшными словами, но бить другого человека… Да еще по лицу, как это часто делают в американских фильмах, такое среди «агональных» греков случается крайне редко.

Некоторые исследователи считают, что, что, дескать, именно поэтому античные греки и создали великую цивилизацию и придумали Олимпийские игры, что постоянно стремились к превосходству и совершенству. Именно этим объясняют и так называемое «греческое чудо» – возникновение в крохотной Элладе величайшей в мире цивилизации. Другие объясняют его не «атональностью», а иными причинами. И удобным расположением Греции на перекрестках морских торговых путей, и «перекрестным опылением культур», и особым расположением небесных светил и т. д. Но такие же условия были и у многих других. Например, не так далеко расположенной от Афин Спарты. Но Спарта не дала миру ни поэтов, ни скульпторов, ни архитекторов. Почему?

Другие старались объяснить необычайный «пассионарный взрыв» в Афинах, если использовать определение Л. Гумилева, тем, что именно в Греции родилась демократия, и человек впервые стал здесь свободным. Однако именно эти «демократически настроенные» и свободные граждане приговорили своего величайшего философа Сократа к смертной казни. Причем сделали это самым демократическим путем – при помощи голосования. А впрочем, чудо потому и называют чудом, что его объяснить нельзя. Можно лишь констатировать факт, а вот объяснить его или доказать невозможно. Как, например, нельзя доказать бытие Божье. Впрочем, доказательства вообще никогда не входили в обязанности корреспондента, он всего лишь – бесстрастный описатель, а не ученый-аналитик.

В одной из своих книг о Греции я в шутку разделил современных греков на три категории: «судовладельцев», «водителей такси» и всех остальных. Первая категория – самая выдающаяся, честь и слава современной Греции. Что бы мы знали о современных греках, если бы не знаменитый судовладелец Онассис и его экстравагантные выходки? Не его роман с великой певицей Марией Каллас, не его скандальный брак с Жаклин Кеннеди – бывшей женой президента США и т. п.? Если бы не он и не другие владельцы миллиардных состояний: Ниархос, Лацис и т. д. Это, как правило, люди небольшого роста, плотно сложенные, с волевыми чертами лица, бронзовой кожей и прекрасно сохранившимися до старости белоснежными волосами. Волосы обычно гладко зачесаны назад. Они прекрасно говорят не только по-гречески, но и на всех других известных языках. Характер – средиземноморской, вспыльчивый и авторитарный. Своих жен часто меняют, а порой и изрядно поколачивают. В молодости они щеголяли в отлично сшитых костюмах и модных галстуках, без устали меняли любовниц, а в старости угомонились, стали заботиться о наследниках, а в одежде перешли на более свободный стиль: рубашка-апаш и слегка примятая сверху капитанская фуражка, как правило, белого цвета.

Внешний облик таких людей, никогда их не видев, хорошо описал Михаил Булгаков в своем романе «Мастер и Маргарита» под видом незабвенного Арчибальда Арчибальдовича – мэтра писательского ресторана в Москве. Таких людей сразу представляешь на палубе пиратского брига с кинжалом в зубах. Чуть отвернулся соперник – бац! И его труп летит за борт, а победитель в азарте опрокидывает стакан рома. Почти все греки этой категории начали с нуля, разбогатели стремительно, создали судовые империи по всему миру (кстати, именно по этой причине у греков – самый большой в мире торговый флот), и теперь их состояния с переменным успехом проживают наследники. О чем, в частности, и свидетельствует нынешний греческий кризис – проели наследнички государство!

Если первая категория греческого населения в лице «судовладельцев», да и всех других бизнесменов, – люди весьма почтенные, которыми страна может по праву гордиться, то вторая – под условным наименованием «водители такси» ее отнюдь не украшает. Один мой знакомый итальянец, так охарактеризовал ее: в Афинах надо опасаться не «шиппатори» (римские воришки, вырывающие на улицах у синьор сумочки), там есть водители такси! Что такое «таксист» в Греции хорошо знает любой иностранец. Летом «король греческих улиц» одет в рубашку с коротким рукавом, а зимой на нем теплая куртка. Он всегда хмур, немногословен и чем-то очень озабочен. Видимо, тем, как бы половчее облапошить приезжего беднягу. Для этого он с точностью наоборот использует известную теорему о том, что кратчайшее расстояние между двумя точками есть прямая. В результате чего путь из аэропорта в гостиницу или любой другой маршрут становится для приезжего вдвое или втрое длиннее и, соответственно, настолько же дороже. Никаких других языков, кроме греческого, таксист не знает, а потому никогда не дает сдачи, объясняя это отсутствием мелочи или другими таинственными причинами, которые приезжий все равно не понимает.

Греция, кроме того, – единственная страна в Европе, где в такси практикуется принудительная подсадка других пассажиров (так водителю удобнее). Поэтому, если вы сели в машину, то таксист ни за что не повезет вас прямо к цели одного, а будет кружить по улицам до тех пор, пока не наберет полный салон попутчиков. Как он потом с ними рассчитывается, одному Богу известно, ведь счетчик-то в машине один!

«Бандитизм» таксистов достиг в Афинах таких размеров, что власти были вынуждены начать с ним решительную борьбу, чтобы туристы вообще не перестали из-за этого ездить в Грецию. В каждой машине вывешены правила работы такси и тарифы на греческом и английском языках. Таксисту запрещено, посадив пассажира, отказываться везти его в указанный район, ссылаясь на «окончание смены». К Олимпиаде, чтобы не ударить лицом в грязь, власти были вынуждены организовать для таксистов специальные «курсы вежливости». Были даже отпечатаны специальные рекламные плакаты, на которых изображены широко улыбающиеся таксисты (где их только нашли?), радостно приветствующие «гостей Эллады». Да, таксисты теперь и в самом деле стали чаще улыбаться, но… ездят по своим прежним маршрутам (см. выше) и сдачи иностранцам по-прежнему не дают.

И, наконец, третья, самая многочисленная категория греческого населения – все остальные, обычные люди, такие же, как и мы с вами. От нас они отличаются только более веселым характером, всегда загорелой кожей и тем, что работают для того, чтобы жить, а не живут для того, чтобы работать. И понятно, почему. Ведь живут греки под всегда ясным небом, на берегу теплого моря. Если бы небо у них было круглый год затянуто тучами, как у нас, то и у них появился бы свой Достоевский и на повестку дня тоже был бы поставлен извечный для русских вопрос: «Что делать?».

А для греков такого вопроса нет. Как это, «что делать»? Наслаждаться жизнью, друзья! Каждым ее мгновением. А поэтому отдых здесь дело серьезное. В Афинах самые густые автомобильные пробки не по утрам, когда все едут на работу, а вечером, когда горожане отправляются в гости, ужинать в таверны и танцевать в ночные клубы. В обычный, будний день в 2–3 часа ночи, летом на улицах полно машин – довольные афиняне возвращаются домой после приятных развлечений. Не случайно, что на улицах греческой столицы полно реклам, которых не увидишь в других европейских столицах. Это – рекламы ночных клубов с огромными фотографиями популярных певцов.

«Когда же греки работают?» – с изумлением спрашивают приезжие. Это, видимо, один из национальных секретов, которые греки тщательно скрывают. Однако, пожив Греции, я убедился, что и работать греки умеют. Я приехал в одни Афины, а теперь они – совсем другой город, так много греки построили за последние 10–15 лет. Но они построили не только красивые дома, но еще строят большие корабли, выращивают табак, оливки и виноград, делают прекрасное вино, успешно торгуют со всем светом. Бизнесмены вообще трудятся с утра до позднего вечера. Утром и днем – в конторе, а когда служащие уходят, начинаются переговоры, деловые ужины и т. п. Один знакомый предприниматель рассказал мне забавную историю. Однажды он вернулся домой раньше обычного – в 7 часов вечера. И его дочь с беспокойством спросила: «Папа, ты что, так рано? Уж не заболел ли?».

Однако идет время, Греция богатеет, все больше греков – собственники: владельцы заводов, контор, пароходов, гостиниц, магазинов, таверн, кафе и т. д. А руками работают уже не они, а иммигранты, численность которых только по официальным данным превышает десять процентов населения. Один владелец овощной лавки на выезде из Афин как-то признался мне: «Э, я двадцать лет работал в Америке, вкалывал там, как лошадь, а теперь у меня свое «магази» – имею право я отдохнуть?». Он и отдыхает – сидит сам на кресле в тенечке под навесом своего «магази», а овощи и фрукты клиентам отпускает уже нанятый им мальчишка-албанец.

Современный грек уже – «кирие», хозяин, а на стройплощадках кирпичи таскают поляки, албанцы или приезжие с Украины, служанками работают филиппинки или молдаванки, на апельсиновых плантациях гнут спины смуглые парни из далекой Индии, машины моют курды или пакистанцы. Даже на лайках – народных уличных базарах греков вытесняют понтийские греки из бывшего СССР или расторопные приезжие из Китая. Снова, как в античных Афинах, коренной грек свободен для философских бесед, для прогулок с друзьями, для размышлений о смысле жизни. И вот уже заметно: все больше в Афинах книжных магазинов, открываются новые театры – в Афинах и Салониках построили великолепные дворцы музыки. Греческие фильмы побеждают на мировых фестивалях, полно слушателей на концертах классической музыки. Так, может снова возродиться здесь гений античных греков? Как знать…

Греческие уроки

Долгий опыт жизни в чужой стране – полезный урок для каждого. Какие же уроки дала мне Греция? Думаю, что главный урок, который дает Эллада всем нам, русским, это – урок греческого патриотизма. Когда самолет национальной авиакомпании «Олимпиаки» приземляется в Афинах и его пассажиры после туманного Лондона или холодной Москвы видят залитый ярким солнцем родной город, то все радостно хлопают в ладоши, а некоторые не могут сдержать эмоций, крестятся и со слезами на глазах восклицают: «Эллада, наконец-то, Эллада!».

Патриотизм в Греции возведен в ранг национальной политики. Государственные бело-голубые флаги развеваются не только над парламентом или резиденцией президента, а над всеми министерствами, всеми государственными учреждениями, даже над почтой, школами, больницами, музеями и церквями. В праздничные дни голубыми флажками украшают свои машины водители такси, наглядно демонстрируя свой патриотизм. Флаги вывешивают на фасадах своих домов и рядовые граждане, многие даже устанавливают для этого специальные флагштоки на балконах.

В греческих школах, детских летних лагерях день начинается с подъема государственного флага и пения хором национального гимна. А на уроках физкультуры разучивают национальный танец «сиртаки». Причем, все дети делают это серьезно и с большим удовольствием. Не бывает случая, чтобы кто-то застеснялся или отказался танцевать народный танец, который пляшут все вместе, встав в круг, и обняв друг друга за плечи, что символизирует единение всех греков. Вы можете представить себе сейчас, чтобы наши, российские школьники учились плясать в присядку под гармошку или русскую кадриль?

Лучшему ученику на праздники поручают нести впереди школьной колонны национальный флаг. Кстати, парады в Греции проводятся не только в центре Афин, а в каждом городском квартале, где в них участвуют празднично одетые – белый верх, черный низ – все ученики школ и даже детских садов.

Поручение нести на параде национальный флаг настолько почетно, что из-за этого часто происходят бурные споры. Так, последние годы в некоторых школах лучшими учениками иногда оказывались ученики-иностранцы, например, албанцы. Когда флаг поручали нести им, то родители греков буквально восставали и требовали, чтобы флаг нес не иностранец, а только греческий ученик! Такие инциденты вызывают скандалы, резкие статьи в газетах, шумные разбирательства, вплоть до заявлений на уровне премьер-министра и президента насчет политкорректности. И это притом, что греки – одна из самых благожелательно относящихся к иностранцам («ксенос» – по-гречески) наций в Европе. Их даже называют первыми «ксенофилами» на «Старом континенте».

Любопытно наблюдать парад в центре Афин, где его проводят на 25 марта – в День независимости, празднуя освобождение Греции от турецкого ига. Когда идут колонны солдат, то зрители радостно приветствуют их, называют военных по именам, весело машут им руками. Солдаты изо всех сил стараются держаться серьезно, но не могут сдержать ответных улыбок. Военный парад в Афинах – это не демонстрация военной мощи или совершенства военной машины, как это бывает у нас на Красной площади. Это – другая демонстрация, картина подлинного единения армии с народом.

Патриотизм усиленно пропагандирует и телевидение. В праздничные дни все каналы с утра до вечера транслируют только национальные мелодии или старые патриотические фильмы, и греки слушают и смотрят их с видимым удовольствием.

С удовольствием греческая молодежь идет служить в армию, где нет никакой дедовщины. Греки даже не знают, что это такое. Я пытался им объяснить, но они не понимают! «Это, когда старослужащие бьют новобранцев, издеваются над ними». «Как? – поражаются греки. – Как такое может быть? Ведь они все идут в армию защищать Родину!».

В армии служат все, безо всякого исключения. Мало того, молодой человек, не отслуживший в армии, не может поступить на работу в госучреждение, как неисполнивший долг перед Родиной. Нам, русским, судорожно – уже какой год! – ищущим национальную идею, есть чему поучиться у этой маленькой, но гордой страны. Она чуть не погибла под турками, как нация, и теперь в ней очень хорошо понимают, что сила любого государства – в национальном единстве всех граждан. А потому национальная идея греков проста: безграничная любовь к своей стране, предпочтение всему своего, греческого, единение эллинов во всем мире, бережное отношение к национальной культуре, обычаям и традициям. Грек никогда не скажет: «Где хорошо, там и родина». Он никогда не скажет про свою Отчизну: «эта страна», – как небрежно роняют некоторые сейчас в России.

Вот, кстати, поучительный пример. В России многие предпочитают иметь на машине «особенный», а еще лучше такой номер, который выдают иностранцам. Так к тебе и другие участники движения, и дорожная инспекция будут относиться благожелательней. А вот в Греции – наоборот! Раньше, работая в ТАСС, я ездил с желтым номером «ксени апостол и» (иностранный представитель). А потом, когда стал ездить с греческим, быстро заметил разницу: с греческим номером тебя принимают, как своего, и отношение – куда лучше!

Многие эллины хорошо устроились и в США, и в Австралии, и в Канаде, но Родина у них одна – Эллада. Греки без проволочек выдают паспорта и предоставляют гражданство всем и везде, у кого в жилах течет «греческая кровь». Достаточно иметь среди своих предков хотя бы одного грека, и вы получите греческое гражданство. Какой урок бывшим правителям России, которые «забыли» про миллионы русских в «ближнем зарубежье»!

Предпочитая все греческое, греки, тем не менее, никогда не делают другие национальности предметом своих шуток. У них нет наших анекдотов типа «армянского радио» или «про чукчей». Куда с большей охотой они высмеивают друг друга. Критяне жителей полуострова Пелопоннес, жители Эпира фессалийцев и т. д. Последнее время главный объект их шуток – греки-понтийцы, переселенцы с берегов Понта Эвксинского, как они называют Черное море.

Вопрос: Почему понтийцы носят ботинки с острыми носками?

Ответ: Потому, что так им удобнее давить тараканов в углах своих комнат.

Вопрос: Почему понтийская проститутка, проработав 20 лет, покончила жизнь самоубийством?

Ответ: Потому что она узнала, что другие делают это за деньги.

Объявление в аэропорту: «Просьба к понтийцам не разбрасывать зерно на взлетно-посадочной полосе. «Большая птица» и так прилетит». И т. д. и т. п.

Не трудно догадаться, как обидно слышать от греков такие анекдоты понтийцам, вернувшимся на «историческую родину» из республик бывшего СССР. Они никак не могут понять, почему к ним такое ироническое отношение? А ведь причина та же – избыток патриотизма. Любой приехавший издалека, даже если у него и есть греческие корни, все равно – «ксенос», не совсем тот, что родился и вырос со мной рядом.

В Греции нет классов с четко выраженными границами, а титулы знати запрещены конституцией. Единственный «невъездной» грек – живущий в Лондоне бывший король Константин, которого лишили трона в 1974 году, когда большинство населения страны проголосовало за республику. Бывшее правительство социалистов даже отобрало у него греческий паспорт, и бедняга вынужден использовать для поездок на родину паспорт бельгийский.

Представители высших классов – это сегодняшние нувориши, переженившиеся на нуворишах вчерашних. Однако многие из них ведут себя так, что их не отличишь от рядовых греков. В большинстве греческих компаний не существует никаких формальностей. Издатель, которого приятель упрекнул, что тот терпит неуважительное поведение одного из печатников, ответил: «Я нанял его не за хорошие манеры, а потому, что он – хороший печатник!». Такие отношения имеют более глубокие демократические корни, чем, например, манера обращаться по имени, практикуемая в большинстве американских компаний.

Чтобы проникнуть на какой-нибудь эксклюзивный прием в Афинах, достаточно надеть галстук и можно обойтись без приглашения. Можно будет просто сказать охране, что забыл его дома и та поверит!

Богачи до последнего времени строили свои роскошные дома без высоких заборов, а на окнах не было занавесок. Каждый, проходя мимо, мог заглянуть в окно и увидеть, как хорошо тот живет. Только наплыв в страну албанцев и других нелегальных иммигрантов, которые стали совершать кражи, заставляет сейчас греков запирать свои дома и строить высокие заборы.

Простой человек в Греции везде чувствует себя легко и свободно. Многие богачи – почти все они, вчерашние выходцы из деревни, – обожают посещать самые простые, народные таверны. А потому у такого заведения нередко можно увидеть припаркованные роскошные «Мерседесы» и потрепанные авто самых дешевых марок. Но все едят вместе за соседними столами и все очень довольны. Говорят, впрочем, что такая традиция имеет древние корни, когда мудрый правитель Спарты Ликург для «сплочения нации» запретил богатым людям обедать у себя дома, а заставил всех жителей есть всем вместе за общими столами и одно и то же. Все вместе за одним общим столом: все едят жареных барашков, пьют прекрасное греческое вино, танцуют все вместе сиртаки – вот это и есть, быть может, непритязательный, но исполненный глубокого смысла портрет современной Эллады!

Домой, домой, домой!

Ехал я как-то в афинском метро. Подземка там совсем новая, светлая, чистая, просторная. На центральных станциях в стенных нишах за зеркальными стеклами – красивые выставки из античных ваз и черепков, что нашли при прокладывании подземных тоннелей. Иногда тихо играет приятная музыка. Не поездка – одно удовольствие. И вот еду, глаза прикрыл, вроде, задремал. Вдруг слышу: неясный гул каких-то далеких голосов. Такое бывало уже со мной раньше, но только давно, в далеком детстве, когда в Ленинграде мылись в общих банях – ванных тогда на Васильевском острове в квартирах еще не было. Сидишь, бывало, на лавочке с шайкой горячей воды, голову намылил, глаза зажмурил, а вокруг – клубы пара, голые люди в мыле, а в ушах такой же гул непонятных голосов, словно сразу множество людей бормочут что-то где-то далеко на непонятном языке. И тебе вдруг кажется, что ты уже вовсе не в парной бане номер такой-то на 17-й линии Васильевского острова, а совсем в другом месте, будто в небесах паришь…

И вот такое же странное ощущение вдруг возникло у меня в афинском метро. Хотя, казалось, чего здесь особенно странного? Чужие голоса… Так ведь в Греции же я! Здесь и говорить все должны не по-русски, а на своем родном языке, по-гречески. И вдруг как пронзило: да, верно, но ведь я-то – русский! Зачем тогда я здесь? Почему?

Как это почему? Я в этой книге уже подробно обо всем этом рассказал. Как приехал, как журналистом работал. Но тогда в метро вдруг как-то ярко вспыхнуло это «почему?» Так остро, что мне стало плохо. Почувствовал даже, что задыхаюсь, нечем стало дышать. Вышел я поскорей из вагона, поднялся наверх по эскалатору, и вышел на свежий воздух. Но и там вокруг – все чужое. Люди, дома, вывески на домах. И тут снова, как пронзило: «Я-то здесь зачем? Почему все-таки тут, а не у себя дома?». Спрашиваю сам себя и ответ понятный дать не могу.

Как в известных воспоминаниях про одного эмигранта в Париже. Приехал после разгрома Белой армии в Крыму один русский генерал в Париж и вышел, как положено, на Елисейские поля. Кругом – красота, цивилизация, Эйфелева башня над домами торчи. И вот стоит этот генерал, весь в лампасах, осмотрелся, подумал, и вдруг вместо восторгов говорит своей свите: «Ну, вот все у вас тут хорошо, красиво и даже прекрасно. Елисейские поля и все такое, но кё фэр, господа? Фэр-то кё?»

Для тех, кто не знает французский, поясню: «кё фэр?» в переводе означает: «что делать?», а «фэр-то кё?» – вольная ироническая интерпретация этой фразы на русский манер. Так и у меня вдруг: «фэр-то ке?», господа, в этой самой Греции? А чего спрашивать-то? Так получилось… Жизнь наша катится сама по себе, словно не мы ею управляем, а она нами. Вот у меня, например, как вышло? Проработал много лет в ТАССе, приехал в Грецию, потом стал там газету выпускать. О жизни своей в Афинах вам рассказал в этой документальной повести. А дальше-то что? В чем, так сказать, смысл самой жизни? Зачем я делаю именно это, а не что-то другое? Почему именно здесь? Ведь я же – не белый генерал, который оказался в Париже не по своей воле. Потому что в Афинах лучше, чем в Москве или в Петербурге?

Я, извиняюсь, советский поэт,

Сижу за границей, денег нет.

Потому что в России – сплошной бардак,

А я беспорядка не выношу никак…

Писал, как я уже цитировал, все в том же Париже уже не генерал, а один русский поэт, тоже – эмигрант. Но и это для меня не объяснение. Нет давно ни советских поэтов, ни царских генералов, ни советских журналистов.

А может, деньги главное? Ведь за границей, в Европах, платят больше, и заработать легче. Что, вообще, тогда самое главное для человека? Много ли ему надо? Князь Мещерский в своих воспоминаниях описал такую историю: «в Святогорском монастыре один из монахов, почувствовав приближение смерти и выслушав от врачей свой смертный приговор, мотивированный чахоткой в ее последнем периоде, попросил у настоятеля позволения принять большую схиму, и, приняв ее, поселился в вырубленной в меловой скале келье в вышину его роста и в ширину около трех аршин… И вот этот умирающий прожив этой келье 22 года. Он умер через 15 минут после того, когда был перенесен в монастырскую больницу».

Нет, человеку немного надо. Жить можно и в келье в три аршина, и даже с чахоткой. А можно страдать и маяться в царском дворце, будучи в полном здравии. Говорят, что, мол, только людям пожившим открывается тайна нашего бытия. Но вот Пушкину, например, который прожил всего 36 лет, удалось сделать это куда раньше… У него царь Борис, «достигнув высшей власти», не испытывает счастья, а, наоборот, мучается и переживает. Потому что не тем путем он к этой власти пришел.

Так и каждый из нас рано или поздно приходит к пониманию, что смысл жизни нашей не в богатстве, не в благополучии, не в карьере. А в другом. В вещах очень простых и тоже всем давно известных. В том, чтобы прожить достойно и честно. Любить близких, хорошо воспитать своих детей, Иметь простую способность наслаждаться каждым прожитым днем, Божьим миром, что вокруг нас, и тем воздухом, которым мы дышим. И заниматься всем этим у себя дома, на Родине. «Вот смысл настоящий искусства, вот смысл философии всей!». Как сказал кто-то из великих, но, кажется, по другому поводу.

Впрочем, это и неважно. Жаль только, что такая простая истина открывается многим из нас во всей силе и глубине лишь во второй половине жизни. А потому – блаженны простые. Те, кто всю свою жизнь прожил по этим простым правилам. Наши родители, которые всю жизнь работали, воевали, защищая Родину, трудились в поте лица, поднимали детей. Они-то и блаженны, они-то и есть самые достойные, они-то и прожили жизнь так, как полагалось. Хотя и доживают сейчас свой век на мизерную пенсию. Но как сказал герой одного популярного фильма: «Вот ты украл много денег и думаешь, что у тебя сила? Нет, сила у того, у кого правда». А правда, – на их стороне.

Но за правду надо бороться. А нам, русским, прежде всего. Потому что это нас унизили, оскорбили, ограбили. И проделывали это с нашим народом на протяжении века не один раз. Все это мы уже хорошо знаем, но сейчас нам делать-то что? А вот что сказал по этому поводу наш с вами современник, русский философ Александр Дугин: «Должна закипеть упорная напряженная национальная работа – в конструкторских бюро, где свет включается по ночам и русские инженеры крадутся к ватманским листам и компьютерам, чтобы чертить аппараты для будущей Великой России, в библиотеках и монастырях, где назло бесовскому ящику должны оживать под взглядами пылких юношей древние русские манускрипты, старописные книги пророчеств и обрядов, неторопливая хроника нашего Отечества, нашего народа, на плацах, в рощах, на полянах в спортзалах, где русские силачи отрабатывают траектории новых ударов, приемы захвата и нападения – созерцая перед яростными ударами пятнистые очертания врага, в добротных дубовых залах русские купцы начнут планировать хитроумные операции по хозяйственной войне с экономическим отребьем, пьющим кровь из нашей Родины. Все это должно стать путем к Великому Проекту. И снова, как и раньше, «никто не даст нам избавленья». Все зависит только от нас…».

Поясним, что под «Великим Проектом» Дугин имеет в виду идею возрождения России и восстановление ее как великого государства. «Мы, русские, пишет он, – Новый Иерусалим, избранный и потому бичуемый Богом немилосердно и неустанно. Примем нашу судьбу до последней беды, бесстрашно и жертвенно пойдем туда, куда обычным народам и нациям вход заказан».

Верно сказано, так оно и есть. «А потому, домой! – думал я. – Надо домой… Там жить и там вносить посильную лепту в строительство Нового Отечества. Даже если там трудно и, казалось, жить вообще нельзя. Греция, конечно, для нашего человека – курорт. Можно пожить некоторое время и на курорте, Но провести там всю жизнь нельзя».

Сергей Есенин писал:

Если крикнет рать святая,

Кинь ты Русь, живи в раю.

Я скажу, не надо рая,

Дайте Родину мою!

Звучит, скажете, слишком пафосно? А может, как раз этого в нашей жизни и не хватает?

Примечания

1

«Соттоговерно» приблизительно означает: подпольное правительство.

2

Сицилийский диалект резко отличается от литературного итальянского языка (Примеч. автора).

Content

Владимир Малышев
Необыкновенное путешествие из Рима в Афины. Признания журналиста

Вступление

I. Линия на ветру

Поколение с погоста

Построение социализма в отдельно взятом Сомали

«Нам не дано предугадать…»

Круто я попал!

ТАСС уполномочен заявить…

Поезд «Москва-Рим»

Окраса южных дерев

Путешествие в историю

Прошлое под землей

Чувство Рима

В горах, на море и под голубым небом

Итальянцев не существует

Казанова и «человек с улицы»

Берлускони – итальянский бренд

Запрограммированный хаос

55 дней и тысяча тайн

Двубортный пиджак для черных дел

«Правительство» за кулисами

Парадоксы мафии

Тайны «Черного князя»

Увидеть Неаполь и умереть

Почем нынче колокольный звон?

Made in Italy

Зачем убили Энрико Маттеи?

Венеция: фантазия на воде

Интервью с Феллини

«Инфьората» в Дженцано

Спешите увидеть!

Ренато Гуттузо и Джакомо Манцу

Италия и Россия

Вилла князя Абамелека

Лев Сукачев – итальянский генерал

На Капри о Соловках

Мережковский и Муссолини

Пиния на ветру

2. Афинский корреспондент

«Да зачем тебе в Афины?»

«Куда же храмы делись?»

Господин Краниди

Скромное очарование СССР

Курица не птица, Греция не заграница

Путешествие в прошлое

«Гора Афон, гора святая…»

Где же сокровища?

Как меня вербовали

В двух шагах от Горбачева

Время великих иллюзий

«Королева всех эллинов»

Незабываемый 1991 год

Под бетонными обломками

Русский или советский?

Рай для шпионов

Как грек в СССР американский самолет угнал

Загадка Папандреу

«Выпьем водочки, Владимир!»

Тайны масонов

Как я строил завод

У подножья Акрополя

Дельфы и «Пуп земли»

Златообильные Микены

Чудеса Эпидавра

Иоанн Русский

Парящие в воздухе

Олимпия и Олимпиады

Колосс Родосский

Знакомство с Фаберже

На вольных хлебах

Миф о Солонике

Узник тюрьмы «Коридаллос»

Афинский издатель

Самый знаменитый в СССР драматург

Как разграбили наш флот

Последний русский флаг

Настоящие греки по фамилии Орлов

Эхо Наварина

Русские могилы в Греции

Русский «Джеймс Бонд»

Вот она, Атлантида!

Кто такие греки?

Греческие уроки

Домой, домой, домой!

Примечания