Неизбежный финал

НЕИЗБЕЖНЫЙ ФИНАЛ

Повесть

ПРЕЛЮДИЯ

Полковник Панаит по-приятельски взял писателя Корнелиу Кару под руку, подвел к креслу:

— Присаживайся. Давненько ты не заходил к нам…

— Да, давно… Со времени землетрясения… Тогда я работал над «Серой папкой», — подтвердил Кара с грустной улыбкой в уголках рта. — Разрешите закурить? — Он посмотрел сначала на полковника Панаита, затем на майора Лучиана.

— С моей стороны возражений нет, — ответил полковник. — Я и сам с удовольствием закурю. Но что нам делать вот с этим некурящим товарищем?

— Ради писателя Корнелиу Кары я готов пожертвовать своим здоровьем, — ответил майор. — Курите, маэстро, не волнуйтесь. Я борюсь с этой вредной привычкой с помощью мятных леденцов.

Кара опустился в кресло. Двое офицеров тоже сели за круглый, покрытый стеклом столик. Полковник пододвинул Каре пепельницу.

— А что с майором Фрунзэ? — поинтересовался писатель, закуривая трубку. — Что-то я не вижу его. Уж не женился ли он наконец, позабыв пригласить меня на свадьбу?

— Куда там! — проговорил Лучиан, открывая коробку с леденцами. — Он по-прежнему предпочитает платить налог за бездетность.

— Он на задании, — пояснил полковник.

В помещении ненадолго установилась тишина. Присутствующие с некоторой грустью изучали друг друга.

«Поседел полковник, — подумал Кара, — здорово поседел… Стареет… Да и Лучиан уже не тот молодой человек, каким я его знал раньше… А как изменился в их глазах я?»

В кабинет вошел сержант с тремя чашечками кофе на подносе, поставил его на стол.

Втягивая в себя разлившийся по кабинету приятный аромат, Кара повеселел:

— Если понадобился кофе, значит, плохи дела.

— Смотря для кого, — с усмешкой парировал Лучиан.

Полковник поставил одну из чашечек против Кары и проговорил:

— Угощайся, пока не остыл. Знаешь, я читал твое интервью…

— Значит, я прав: плохи дела! — рассмеялся писатель, затянувшись трубкой.

— Ты жаловался публике, что тебе не помогают, что очень трудно собирать материал, что тебе ставят палки в колеса… что тебе часто приходит в голову мысль распрощаться с детективной литературой…

Кара перехватил взгляд посерьезневших серых глаз полковника и сразу понял, что тот не шутит. Сам же он был не намерен придавать беседе серьезный тон.

— И вы всерьез принимаете интервью, которые дают писатели, люди искусства?

— А как же иначе? — удивился Лучиан, перекатывая леденцы во рту. — Мы привыкли серьезно воспринимать все, что выходит из-под вашего пера.

— А вы никогда не задавались вопросом: что значит интервью для артиста, художника, писателя? — Кара описал круг своей трубкой. — Для него это случай придать себе вес, произвести впечатление на читателей или телезрителей. «Я закончил седьмую книгу цикла…», «Собираю материал для эпопеи в пяти томах…», «Просматриваю в третий раз две тысячи страниц рукописи, хотя еще не решил, буду ли сдавать ее в издательство…» — только и слышишь со всех сторон… — Все еще пребывая в хорошем расположении духа, он рассмеялся, потом, окинув собеседников интригующим взглядом, добавил: — Вот что такое интервью, если экономить бумагу, которой так не хватает.

— Но ведь ты в интервью утверждаешь нечто совсем противоположное, — напомнил Лучиан, который в этот момент, казалось, вовсе не собирался поддерживать веселый тон писателя.

Почти одновременно они отхлебнули кофе.

— Я согласен с майором Лучианом: в интервью ты касался совсем другого, — высказал свое мнение полковник.

— Хм… Я тоже напускал на себя важность, только по-иному. Жаловался, что переживаю кризис, что исчерпал имеющийся материал, что мне не помогают…

— А на самом деле?

— На самом деле? — Ироническая улыбка расплылась по полному розовому лицу Кары с намечающимся двойным подбородком. — На самом деле «просматриваю в третий раз две тысячи страниц…»

Полковник рассмеялся:

— А мы-то восприняли все буквально!

— То есть? — с любопытством спросил Кара.

— Поверили, что ты переживаешь кризис… и поэтому решили прийти тебе на помощь…

Кара поднял руку с зажатой в ней трубкой:

— Э-э, так тоже не пойдет!

— Мы приготовили тебе одно дело, — вмешался Лучиан, хитро улыбаясь. — Хотели помочь тебе выйти из кризиса.

— Дело? — искренне удивился Кара. — Все, больше я не даю интервью. У меня, братцы, есть работа.

По едва заметному знаку полковника Лучиан поднялся, принес с его письменного стола объемистую папку и положил ее на столик рядом с чашечкой кофе. Кара прочитал на обложке написанные от руки слова: «Военный шпионаж. Операция «Фотопленка», несколько раз нервно пыхнул трубкой, потом, как будто расстроившись, обратился к офицерам:

— Соблазнительное название… Я, право, в растерянности: с одной стороны, хочется ее перелистать, а с другой — боюсь до нее дотрагиваться.

— Боишься? — удивился полковник Панаит. — Это что-то новое. Почему боишься?

— Потому что ни в каком творческом кризисе я не пребываю. Слава богу, у меня куча планов. Только пиши и пиши.

Сделав вид, что не расслышал сказанного Карой, Лучиан будто для себя прочитал по слогам:

— «О-пе-ра-ци-я «Фо-то-плен-ка». — Потом с лукавым выражением на лице повернулся к писателю: — Что скажешь о названии? Притягательное, не так ли?

Кара погрозил ему трубкой:

— А ты настырный, майор!

Панаит сделал последний глоток кофе, с разочарованием посмотрел на дно чашки и произнес:

— Если так, положи папку на место, Лучиан.

Тот хотел было выполнить указание полковника, но тут заволновался Кара:

— Постой, постой! Зачем вы меня вызвали? Затем, чтобы спросить: «Лошадь, лошадь, хочешь овса?»

Панаит и Лучиан рассмеялись.

— Так что же ты нам скажешь?

— Вы хотите, чтобы я взялся за это дело?

— Да. Вопрос обсуждался в министерстве, — объяснил полковник, пристально глядя на Кару. — Знакомить население с действиями иностранных разведывательных служб — важная политическая задача. В последнее время нередко можно слышать, что мы, мол, страна маленькая и вряд ли кого интересуют наши экономические или военные секреты. Подобное мнение, следует признать, довольно распространенное, притупляет бдительность у граждан, а этого допустить нельзя.

— Да, но мои книги, книги моих коллег…

Панаит не дал закончить фразу писателю:

— Я хочу предложить тебе не отдельное издание, а повесть с продолжением в каком-нибудь журнале. Это будет более оперативно.

— Знаешь, это очень интересный случай, — вмешался в разговор Лучиан и, повернувшись к своему начальнику, добавил: — Пусть он сначала полистает дело, а потом решим.

Кара кивнул в знак согласия, но не удержался от вопроса:

— Я так и не понял, что с вами все-таки случилось. Вы соскучились по мне?

На смуглом лице Лучиана промелькнула хитрая улыбка.

— Интервью, маэстро, тому виной. Чего это тебе вдруг понадобилось жаловаться, что у тебя нет материала?

— Считаю предложение майора правильным, — подвел черту полковник. — А ты что скажешь?

Кара широко развел руки:

— Что я могу сказать? Если я не суну нос в эту папку, завтра утром вы найдете меня бездыханным — я просто умру от любопытства.

Из дневника писателя Корнелиу Кары

Вероятно, придется отложить на время роман, над которым я сейчас работаю, но дело стоит того. Кажется, мы нашли и подходящую форму — роман-анкета. Полковник Панаит заверил меня, что я смогу переговорить с теми, кто был замешан в этом довольно запутанном деле. Даже с теми, кто был осужден и в настоящее время отбывает срок. Так что меня привлек не только сам случай, но и форма повествования.

Из документов дела

Агенор — Кадму

2 июня 1971 г.

(Послание зачитано в передаче одной из западных радиостанций на румынском языке «Письма родным и друзьям, находящимся за границей».)

Дорогая тетушка Эльвира! Прежде всего прошу простить меня за то, что столько времени не давал о себе знать. До Парижа я добрался благополучно, у наших родственников встретил полное понимание, но в ожидании Мони чувствую себя очень одиноко… Я его ждал утром в понедельник, 26 мая, с «Восточным экспрессом», обегал все вагоны, даже спальные, хотя знаю, что на путешествие в таких вагонах у него нет средств. Дорогая тетушка, я буду встречать его и на следующей неделе. Я очень несчастен, потому что Вас нет рядом со мной. Покинувший Вас в поисках химеры племянник Марчел.

Десятью днями позже, 12 июня 1971 года, высокий мужчина, лет сорока, атлетического сложения, с букетом красных и белых гвоздик ожидал на перроне Северного вокзала прибытия «Восточного экспресса». По случаю жары одет он был в легкий белый костюм. Казалось, он сгорал от радостного нетерпения: то посматривал на часы, то бросал взгляды на цветы. Время от времени он всматривался в даль, будто старался различить контуры поезда, который сильно опаздывал.

Когда наконец «Восточный экспресс» прибыл, элегантный мужчина с букетом гвоздик не колеблясь направился к спальному вагону. У дверей вагона он остановился, явно взволнованный предстоящей встречей.

Пассажиры по одному выходили из вагона. По мере того как выходивших становилось все меньше, мужчину в белом костюме все больше охватывало беспокойство. Затем он прошел в вагон и на безупречном французском обратился к проводнику:

— Я встречаю племянницу… шестнадцатое место…

Проводник в традиционной форме компании «Ле вагон ли» вежливо подтвердил:

— Да, господин, на шестнадцатом месте ехала симпатичная барышня. Пожалуйста, пройдите. Может, она еще в купе…

Из вагона вышел последний пассажир. Оберегая букет, мужчина направился к указанному купе. Там никого не было, но на нижней полке лежал журнал «Пари-матч» с Брижжит Бордо на обложке. Мужчина спокойно перелистал журнал. Наткнувшись на конверт, он поспешно сунул его во внутренний карман пиджака и вышел из купе.

Проводник ожидал его с той же застывшей на лице почтительной улыбкой.

— Ничего не понимаю, — с явным разочарованием произнес по-французски мужчина в белом костюме. — Она прислала телеграмму, чтобы я ее встретил. Извините меня, пожалуйста…

— Компания «Ле вагон ли» к вашим услугам, господин!

Мужчина еще некоторое время постоял возле вагона, просматривая перрон, а затем с недовольным видом двинулся к выходу. Шаг у него был упругий, как у спортсмена.

Из документов дела

Агенор — Кадму

10 июня 1971 г.

В соответствии с указаниями, содержащимися в твоем докладе, мы внимательно изучили подшивку иллюстрированного журнала «Армата ноастрэ», но пришли к иному выводу. Думаю, что следует направить усилия не на редактора Тудора Винглу, а на фоторепортера Гаврила Андроника. Терпеливо изучи его биографию и составь досье согласно тесту ТМ-1. Повторяю, не торопись. Мы имеем в виду использовать его для долгосрочного задания. Пользуйся фондами, положенными на текущий счет в секторах 1 и 5. Связь будем поддерживать по каналу Е. Л. В случае особой срочности можно пользоваться и другими каналами. Желаем успеха. Мы тебе очень верим.

ФОТОРЕПОРТЕР Г. А.

Ассистентка Миа Бурлаку с медицинского отделения военного госпиталя ничуть не удивилась, когда в коридоре ее остановил больной Гаврил Андроник. Она довольно хорошо знала фоторепортера журнала «Армата ноастрэ» («Наша армия»), на страницах которого в одном из репортажей появился и ее портрет. Фотоаппарат Андроника запечатлел Миа в позе, подчеркивающей ее красивую фигуру. Сейчас Андроник отвел ее в сторону и заговорщицким тоном попросил помочь ему вечером тайком выбраться из госпиталя.

— Хочу эту ночь провести дома… Завтра утром вернусь…

Ассистентка посмотрела на него с интересом:

— Соскучился по жене?

— Что скрывать — конечно! — виновато признался Андроник.

— Верю, у тебя очень симпатичная жена, — польстила ему ассистентка. — Что я могу сказать? Ты толкаешь меня на преступление. Да ладно, я тебя отпущу, но только с одним условием: ты не возьмешь в рот ни капли алкоголя.

— Ты же знаешь: я не любитель спиртного, — защищался он с некоторым сожалением. — Знаешь также, что моя язва образовалась на нервной почве.

Он перехватил лукавый взгляд ассистентки и подумал было, что эта молодая женщина с вызывающим бюстом расположена выслушать историю его болезни. Однако мысль, что после подобной исповеди она начнет ему сочувствовать, остановила его.

— Тепло, поэтому мне потребуются только рубашка, брюки и сандалии.

— Хорошо, я тебе помогу… Но никому ни слова.

Гаврил Андроник взял ее руку и уважительно поцеловал, что обычно производит на женщин хорошее впечатление. Однако Миа Бурлаку погрозила ему пальцем, будто хотела сказать: «Веди себя умно!» — и скрылась в одной из палат.

Обрадованный, что все так хорошо устроилось, Андроник вышел в парк, окружавший многочисленные корпуса госпиталя. Ему давно приглянулась скамейка под старой липой, и сейчас хотелось посидеть там наедине со своими беспокойными мыслями. Скамейка была свободна. Он сел, решив не возвращаться в палату до обхода врача. Все утро он никак не мог отделаться от необъяснимого волнения, которое лишь обостряло боли в желудке, и без того ужасно донимавшие его в последнее время. Он никак не мог понять, на чем основано терзавшее его беспокойство: но сегодня ему вдруг почудилось, что Родика его обманывает, что в его отсутствие она проводит время совсем не так, как описывала, когда приходила навестить его в воскресенье. Поэтому он хотел хотя бы ненадолго вырваться домой и в то же время боялся этого. Он подумал, что хорошо бы позвонить Родике, сказать, что намеревается улизнуть из госпиталя на одну ночь, одним словом, предупредить. Но зачем? Какие у него причины не доверять Родике?

«Хм! — возразил себе Гаврил Андроник. — В последнее время что-то случилось… У меня такое чувство…»

Легкий ветерок ласково коснулся его лица, и он закрыл глаза, будто надеялся таким образом избавиться от тяжелых мыслей. На какое-то мгновение ему показалось, что чудо свершилось, но вскоре он опять вернулся к поискам объяснения… Когда он наконец докопался до причины, она показалась ему серьезной, очень серьезной. Напрашивался и единственно возможный выход — расставание. Пусть каждый идет своим путем. Да, довольно лицемерия. Надо набраться смелости и честно сказать друг другу: «Так больше продолжаться не может… Нельзя насильно удерживать друг друга…» Но такой вывод поверг его в еще большее смятение.

«Чего же мне надо? Чего я добиваюсь?» — драматически вопрошал он себя. Он вспомнил, как Родика не раз признавалась, что любит его. И тут же в подтверждение своей искренности добавляла: «Я люблю тебя, но не так, как любила Ники». Дойдя до этого пункта своих терзаний, он вдруг понял причину беспокойства.

«Как же она любила Ники? — спрашивал он себя. — И почему не может любить меня так же, как его?»

Через некоторое время, измучив себя вопросами, он устыдился глупости, которая лезла ему в голову, и даже своего намерения улизнуть из госпиталя на ночь, ведь если быть до конца откровенным, то двигало им не желание побыть с Родикой, а стремление неожиданно нагрянуть домой.

Он поднялся со скамейки в невеселом настроении, но удовлетворенный тем, что обрел наконец столь необходимое ему равновесие. Направляясь к корпусу, он твердо решил поблагодарить Миа Бурлаку за отзывчивость и отказаться от ее услуг. Но сразу ее не встретил и в ожидании обхода лег в постель. Закрыл глаза. И вдруг перед ним возникла Родика. Он вспомнил о воскресенье, когда она пришла к нему, а он ее спросил, как прошел день накануне. «Ко мне заходила Флорика со своим женихом, — начала рассказывать Родика, и он заметил, что она избегает встречаться с ним взглядом. — Знаешь, он такой молчаливый и простой. Я приготовила им кофе. А потом мы смотрели продолжение многосерийного фильма по телевизору. Ты как себя чувствуешь? — спросила она вдруг. — Боли не прекратились?» Теперь он вспомнил, как у нее порозовели щеки. Конечно, оттого, что она лгала, причем лгала не очень умело.

Андроник вздохнул и, перевернувшись на спину, уставился в потолок. «Она меня обманывает, — убеждал он себя. — Зря она это делает. Лучше бы сказала честно, без обиняков: «Ты хороший парень, у тебя благородное сердце, после истории с Ники ты мне очень помог, но, видишь ли, я не могу быть твоей женой. Я пыталась полюбить тебя, но не смогла…» И я бы ее понял».

Андроник снова разволновался и заворочался в постели. Он считал, что сам во всем виноват. Уж очень он настаивал, чтобы она вышла за него замуж после того, как рассталась с Ники. По сути дела, чего он хотел? Доказать ей, что он настоящий кавалер и что история с Ники его не касается? Или любой ценой заполучить красивую жену? А может, и того и другого? «Ну так позвони ей! — приказал он самому себе. — У тебя нет никаких причин унижать ее».

Некоторое время он лежал с закрытыми глазами, стараясь ни о чем не думать, но безуспешно. В конце концов он встал и, выйдя из палаты, направился к телефону, установленному специально для пациентов. Волнуясь, набрал номер домашнего телефона и стал напряженно ждать, Когда он услышал голос жены, его так и обдало теплой волной. Прерывающимся от волнения голосом он проговорил:

— Это я, Родика…

— Андро, ой, какой сюрприз! — обрадованно воскликнула она. — Не поверишь, но я чувствовала, что ты позвонишь.

— Мне вдруг стало так скучно без тебя, — заговорил он, словно влюбленный. — Что ты поделываешь?

— Читаю, Андро, — последовал ответ. — В серии «Любовный роман» вышла книга одного итальянского автора…

Он слушал ее о замиранием сердца. Потом начал советовать не замыкаться в четырех стенах, а пойти прогуляться на бульвар, где сейчас расцвели розы, скажем, с Флорикой и ее женихом.

— Нет-нет, — запротестовала Родика. — Я лучше посижу дома и почитаю… Книга мне нравится… и сидеть в кресле возле открытого окна так хорошо!..

Он будто воочию увидел, как она сидит в кресле, вытянув ноги. На голое тело накинут голубой прозрачный халат, открывающий длинные, будто из белого мрамора, ноги. Она читает, потом отрывается от книги и, улыбаясь, устремляет взгляд в невидимую точку. Сидит так некоторое время, а затем откидывает назад голову и встряхивает длинными каштановыми волосами.

— Андро, почему ты замолчал?

И вдруг, будто кто-то подтолкнул его, он прошептал:

— Я люблю тебя!

— Андро!

— До встречи, Родика… Я жду обхода… Целую тебя!

— До встречи, Андро!

Он был так взволнован этим телефонным разговором, что не заметил Миа Бурлаку, которая остановилась возле него.

— Все в порядке! — сообщила она ему заговорщически.

— Спасибо! Не беспокойся, к утренней поверке я буду на месте.

Расследование писателя Кары

Из беседы с Миа Бурлаку

— Теперь, когда вам известна цель нашей беседы, я хотел бы задать один вопрос: что вы предприняли утром 15 июня 1971 года, когда обнаружили, что Гаврил Андроник в госпиталь не вернулся?

— Во-первых, я не ушла домой. А когда поняла, что дело принимает неприятный оборот, доложила доктору Буклю, что допустила нарушение дисциплины. Он посоветовал мне позвонить домой больному. Было восемь часов утра, когда я позвонила. Мне ответила его жена.

— Вы не запомнили, о чем говорили с ней?

— Конечно запомнила. Такое разве забудешь? «Его нет в госпитале? — удивленно переспросила она. — Он ушел из дому около двух часов назад». Я подумала, что она меня разыгрывает, и упрекнула: мол, теперь из-за их легкомыслия меня накажут. Но постепенно ее тревога передалась и мне… В тот день мы говорили с ней по телефону еще раз пять.

— Она тоже искала его?

— Да. Вечером, когда Андроника нашли, она зашла в госпиталь.

— Она как-нибудь комментировала происшедшее?

— Нет. Но я помню, что случившееся ее ошеломило. А правда, она занималась шпионажем?

— К сожалению, правда. Я хотел бы кое-что уточнить. Где нашли Гаврила Андроника?

— На перекрестке улицы Феликса и бульвара Кузы есть ресторан «Фынтыника». Там он, видно, изрядно выпил, и официанты, решив, что имеют дело с пьяницей, выставили его на улицу.

— Значит, его подобрали на мостовой?

— Да. Он потерял сознание — у него начался приступ. Его подобрала «скорая» и отвезла в отделение неотложной помощи. Придя в себя, он рассказал, кто он такой, и врачи, связавшись с нами, все сразу выяснили. Потом его привезли к нам. Боже, что за вид у него был!

— Вы с ним как-нибудь объяснились?

— Он со слезами на глазах просил у меня прощения. И моих начальников он просил простить меня. Но о том, что случилось с ним дома и как он попал в «Фынтынику» в компании с пьянчужками, рассказывать не захотел.

— Может, до «Фынтыники» он побывал где-нибудь еще?

— Исключено. Его жена знала бы об этом. Нет, что-то произошло с ним дома. Его привезли к нам не только с обострением язвы, но и в состоянии тяжелой депрессии. Потом еще операция. А все потому, что я допустила нарушение установленного порядка!

— А с его женой вы встречались после этого?

— Как же я могла с ней встречаться? Меня наказали, понизили в должности, перевели в другое место. Я была так зла на себя, что даже не зашла к Андронику после операции.

Из беседы с Родикой Трандафир, бывшей Андроник, в тюрьме

— Расскажите, пожалуйста, что произошло вечером в тот день, когда ваш бывший муж без разрешения врача покинул госпиталь и вернулся домой?

— Я ответила на все ваши вопросы, касающиеся военного шпионажа, к которому была причастна. Мне определили соответствующую меру наказания, и теперь я отбываю его. О своей личной жизни, в частности об интимных отношениях с Гаврилом Андроником, я не хочу говорить. И прошу вас ни на чем не настаивать.

Из беседы с Флорикой Джана

— Флорика, вы были лучшей подругой Родики Трандафир…

— Считаю себя ею и теперь, хотя она совершила ошибку и находится в тюрьме. Ведь наступит день, когда она выйдет оттуда. И тогда ей придется заново искать свое место в обществе, не так ли?

— Не знаете ли вы, что произошло между вашей подругой и ее мужем в тот вечер, когда он убежал из госпиталя домой?

— Вы говорили, что беседовали с Родикой в тюрьме. Она вам ничего не рассказала?

— Она отказалась отвечать на мои вопросы.

— Жаль. В таком случае я ничем не могу помочь вам. И потом, вы уделяете слишком много внимания факту, который не имеет непосредственного отношения к вашему расследованию.

— В тот вечер, несомненно, между супругами что-то произошло. Что именно — я не знаю, но оно круто изменило их судьбу: Родика Трандафир оказалась замешанной в шпионаже, а Гаврил Андроник потом покончил с собой. Что касается меня, то я, подобно врачу судебно-медицинской экспертизы, пытаюсь быть полезным, выясняя причины трагической развязки.

— Я вас понимаю… но и меня прошу понять. Я хочу оказаться полезной своей подруге завтра. А для этого она должна доверять мне. Если же я расскажу, что произошло в их доме в ту ночь, я предам нашу дружбу. Я осуждаю Родику за то, что она совершила, но хочу помочь ей, когда она выйдет на свободу. Вы говорили с Ники Удиштяну, ее первым мужем?

— Нет… Он за границей, и неизвестно, когда вернется.

Из дневника писателя Корнелиу Кары

…Уголовное дело, разумеется, не трактат по психологии или социологии. В нем строго фиксируются факты, проблемы, вытекающие из действующих законов, которые потом выносятся на рассмотрение суда.

Военного прокурора, который вел дело о шпионаже «Фотопленка», не интересовали интимные отношения супругов Андроник. Но меня как писателя интересуют. Меня интересуют не только имеющиеся в деле документы, факты, неоспоримые доказательства, но и биографии подсудимых, их психика. Потому что потенциальный правонарушитель, прежде чем совершить антисоциальный поступок с тяжелыми последствиями как для общества, так и для него самого, живет не изолированно, а среди себе подобных. Он где-то работает. Где-то живет. У него есть друзья, враги, просто соседи. У него есть внутренняя жизнь, пусть даже примитивная. Внутреннее побуждение психического или биологического порядка под влиянием внешнего толчка может перевернуть судьбу, вывести ее на другую траекторию.

Мне во что бы то ни стало нужно выяснить, что произошло в ту ночь между супругами Андроник и почему они хранят молчание.

КРАСНЫЕ ГВОЗДИКИ

Вечером 14 июня 1971 года Гаврил Андроник беспрепятственно вышел через проходную госпиталя. Он был в состоянии приятного возбуждения. Он любил и был любим. Где-то в тишине квартиры его ждала за книгой красивая жена, которая иногда позволяла себя фотографировать. Он не сказал ей, что уйдет из госпиталя на ночь, но был уверен, что Родика ждет его с едва сдерживаемым нетерпением.

Быстро шагая по улице Штефана Фуртуны, он вспомнил, что в тот вечер, когда встретил ее на вечеринке в одной знакомой компании, его охватило такое же волнение, будто он предчувствовал какую-то неожиданность, что-то неуловимое и неопределенное. Вначале он изучал Родику исподволь, с профессиональным интересом человека, постоянно выискивающего все новые и новые модели. Вопреки царившему на вечеринке веселью эта женщина была грустна. Казалось, ее угнетает собственная красота. На основании своего опыта Андроник убедился, что красивые женщины его избегают. Может, из-за его болезни… И все же он рискнул и пригласил на танец красивую женщину по имени Родика и сумел завязать беседу с ней. С первых слов обнаружил естественную связь между грустью, читавшейся на ее лице, и ее тихим, стертым голосом. Ободренный отсутствием в поведении женщины какого-либо кокетства, он попросил разрешения проводить ее. Весенняя ночь казалась полной тайн, и они прогуляли почти до рассвета…

На площади Матаке Гаврил Андроник зашел в цветочный магазин, купил букет красных гвоздик, остановил первое попавшееся такси и попросил шофера ехать побыстрее. Шофер, молодой парень с жуликоватым выражением лица, бросил взгляд на букет и, сразу все поняв, пошел навстречу пожеланию клиента. Андроник был ему признателен. Он и не заметил, как оказался возле своего дома. Лифта дожидаться не стал. С неожиданной для него самого быстротой он взбежал по лестнице, перескакивая через две-три ступеньки. У двери квартиры остановился перевести дух.

Позвонил. Потом, по-детски забавляясь, отступил в сторону от глазка, готовясь услышать шаги за дверью. Но услышал лишь тишину. Снова нажал на кнопку звонка, но и на этот раз Родика не подошла открыть ему. Озорная радость, которая владела им несколько мгновений назад, улетучилась. Когда он доставал из кармана ключи, чтобы открыть дверь самому, лицо его заметно помрачнело.

Вошел. Первым в глаза ему бросилось кресло перед открытым окном. Книга была оставлена на месте, где еще недавно сидела Родика. Он не заметил, как букет выскользнул и упал к его ногам…

Из документов дела

Кадм — Агенору

21 июня 1971 г.

Тебе известна моя точка зрения, но приказ твой я все же исполняю. Первые сведения о Гавриле Андронике не обнадеживают. В настоящее время он находится в военном госпитале из-за обострения язвы, не исключен рак. Ему была сделана хирургическая операция. Надежды, что он выживет, мало. А если и выживет, вряд ли сможет заниматься своим делом. Возникает вопрос: есть ли смысл проводить ТМ-1 и напрасно тратить выделенные для этого фонды?

Агенор — Кадму

30 июня 1971 г.

Твой доклад изучен. Принято решение: операция будет прекращена только тогда, когда станет точно известно состояние здоровья Гаврила Андроника. До тех пор занимайся его семьей. Нам известно, что он женат. Прощупай обстановку в доме, составь собственное мнение, чтобы у нас имелось достаточно данных о семье военного фоторепортера. Мы знаем, что ты рачительный хозяин, поэтому можешь распоряжаться фондами так, как сочтешь нужным.

Расследование писателя Корнелиу Кары

Из записной книжки писателя, посвященной делу «Фотопленка»

Поговорить с бывшими коллегами Гаврила Андроника по редакции.

Установить, был ли у Андроника близкий друг, которому он поверял свои тайны.

Подозревали ли у него рак?

Хорошими источниками информации могут стать соседи (особенно соседки). Следует поговорить с соседями.

Из беседы писателя с полковником в отставке Петре Иоанидом

— Товарищ Иоанид, в интересующий меня период вы были главным редактором журнала «Армата ноастрэ». Гаврил Андроник был вашим подчиненным, если не ошибаюсь, в течение одиннадцати лет. Что вы можете сказать о нем?

— Ваш вопрос носит слишком общий характер. Поймите меня правильно, но за столько лет совместной работы накапливается очень много воспоминаний.

— Меня интересует личная жизнь Гаврила Андроника. Точнее, некоторые моменты его жизни. Например, не знаете ли вы, что произошло с ним в ту ночь, когда он сбежал из госпиталя и был подобран на мостовой перед рестораном «Фынтыника»?

— На всех работников редакции этот случай произвел ошеломляющее впечатление. Он показался нам невероятным, абсурдным, потому что противоречил характеру Гаврила Андроника. Этого человека можно было резать жильем, жечь каленым железом, и все равно он не взял бы в рот ни капли спиртного.

— Почему?

— Его отец умер в расцвете лет от рака желудка. Болезнь началась с язвы, которую своевременно не лечили. Отсюда страх, усиленный уже имевшейся болезнью. Теперь вы понимаете, насколько мы были ошеломлены, узнав, что его нашли на тротуаре в состоянии опьянения.

— Ясно, он сделал это в момент отчаяния, возможно, и послужившего прелюдией к трагической развязке. Он рассказывал кому-нибудь о событиях той ночи? Может, намекал кому-нибудь на то, что произошло тогда между ним и его женой?

— Нет, никому не рассказывал. Его молчание было еще одной неожиданностью для нас. Он не был ни молчуном, ни болтуном. Но всякий раз, когда кто-нибудь из нас заводил разговор об этом и пытался вызвать его на откровенность, он мгновенно замыкался в себе.

— Он был стеснительным?

— Скорее, с комплексами. Из-за болезни не курил, не пил. Зато его жене нравилось и выпить, и покурить. Иногда по этому поводу она даже поддразнивала его.

— У него были друзья?

— В редакции? Мы все были его друзьями.

— А более близкий друг?

— Лику Кристаке. Он и сейчас работает в редакции. Но не думаю, чтобы ему было что-то известно по интересующему вас вопросу. Он сообщил бы мне или полковнику Потопу из контрразведки после столь внезапной смерти Андроника.

— Благодарю вас, товарищ полковник. Если понадобится, я снова прибегну к вашей помощи.

Из дневника писателя Корнелиу Кары

…Наконец мне удалось застать полковника Потопа. Он принял меня в своем кабинете. В самом начале нашей беседы он счел нужным сообщить, что товарищ полковник Панаит ввел его в курс дела и что в пределах дозволенного он постарается помочь мне. Когда я задал ему вопрос «Не знаете ли вы, что случилось в ночь на 15 июня 1971 года в семье Андроник?», мне показалось, что на его суровом лице промелькнула ирония, будто он хотел воскликнуть: «И по таким-то пустякам вы отвлекаете меня от дела!» Нет, он тоже не дал ответа на этот вопрос. «По моему мнению, — сказал он, — Андроник был болезненно ревнив. Думаю, что ревность и толкнула его к бутылке. Но вряд ли это как-то связано с делом, о котором вы хотите писать книгу… Однажды я спросил его, как он попал в «Фынтынику». И вот что он мне ответил: «Это, товарищ майор, — я был тогда еще майором, — сугубо личное дело, которое никак не связано с моими служебными обязанностями». Естественно, я не настаивал. Как работника Гаврила Андроника ценили высоко».

Из беседы писателя с подполковником Лику Кристаке

(стенограмма)

— Товарищ подполковник, мне порекомендовали переговорить с вами. Вы были друзьями с Гаврилом Андроником. Это правда?

— Это определение для моих отношений с Андроником до известной степени относительно…

— То есть?

— Да, мы были друзьями, но он не очень-то раскрывался. Чтобы подбодрить его, я рассказывал ему о моей жизни, даже об интимной, надеясь, что и он поступит таким же образом… Что, в частности, вас интересует?

— Я хочу знать, что заставило его напиться в ту ночь?

— В «Фынтынике»? — Кое-что он мне рассказал… Если только не сочинил. Он умолял меня никому об этом не говорить, что я до сих пор и делал. Это никак не связано с нашей работой и со всей этой отвратительной шпионской аферой… Однако вам я расскажу об этом, так как понимаю, почему вас это интересует.

ОЖИДАНИЕ

Гаврил Андроник вдруг почувствовал, как ноги у него отяжелели, словно свинцом налились. Какое-то время он стоял неподвижно, беспомощно оглядываясь по сторонам. В голове была пустота. Ценой огромных усилий, от которых у него даже лицо перекосилось, он заставил себя сделать несколько шагов и войти в спальню. При этом он не заметил, как наступил на валявшиеся на полу цветы. В комнате стоял тонкий запах духов. Казалось, его источало прямоугольное трюмо. «Шанель», — догадался Андроник, — мой подарок ко дню ее рождения…» Он невольно представил, как с прежним лихорадочным возбуждением ожидает ее на тахте в полумраке спальни. Вот он слышит, как открывается дверь из ванной, и, еще не рассмотрев ее силуэта в слабо освещенной спальне, улавливает, как вокруг, будто послание любви, распространяется запах ее любимых духов. Воспоминание об этом волновало его и в то же время помогло обрести спокойствие, вернуло трезвость суждений, которая, если верить коллегам, была ему присуща. «Ты же сам советовал ей не сидеть в четырех стенах, а пойти прогуляться! — упрекал он себя. — Так чего же ты удивляешься, что ее нет дома?»

Он вдруг понял, — в который раз! — что ведет себя как ребенок, что вольно или невольно становится смешным. Почему она должна его ждать? Разве он просил ее об этом? Разве предупредил, что придет домой? Нет, говоря с ней, он скрыл, что намерен сбежать из госпиталя…

И снова Андроник почувствовал себя виноватым. Мрачный, он вернулся в столовую, направился к креслу, в котором еще недавно нежилась Родика, отложил в сторону книгу и сел. Он почувствовал усталость во всем теле, будто вернулся после долгих, изнурительных учений.

Окно было открыто, ветер беспрестанно шевелил занавески. Гаврил Андроник улыбнулся своей собственной наивности: «Я веду себя до крайности глупо и хочу, чтобы Родика слушалась меня. Советую ей пойти прогуляться, а сам прихожу домой и негодую, что она не ждет меня с распростертыми объятиями. Я окончательно потерял рассудок».

Так, расслабившись, он сидел больше часа. Затем протянул руку к телефону, который находился рядом с креслом, поставил его на колени и машинально набрал номер. Он не ожидал, что на другом конце провода ему кто-нибудь ответит, и очень удивился, услышав знакомый голос Флорики.

— Это ты, Андро?! — удивленно воскликнула она.

— Я!

— Откуда ты звонишь?

— Из госпиталя, — солгал Андроник. — Я позвонил Родике, и она не ответила. Уж не у тебя ли она?

— Нет. Наверное, пошла подышать воздухом, — с обезоруживающим доброжелательством попыталась объяснить отсутствие подруги Флорика. — Ночь просто сказочная! Тебе ничего не нужно? Может, я могу что-нибудь сделать для тебя?

— Нет-нет, спасибо.

— Андро, я не спрашиваю, как у тебя дела… Родика мне рассказывает… Давай поправляйся, я хочу устроить свадьбу, как положено! — по-детски весело засмеялась она.

— Попытаюсь выполнить твой наказ, — коротко ответил Андроник, начиная нервничать. — Спокойной ночи!

Он замер с телефоном на коленях в ожидании, которое с каждой минутой становилось все тягостнее.

— Товарищ Кристаке, это все, что вам рассказал Андроник?

— Почти все… Я уже говорил вам, что он не очень любил раскрываться.

— Он дождался возвращения жены? Между ними состоялось какое-нибудь объяснение? Что вам известно об этом?

— Да, он дождался ее… Он немного рассказал о том, как проходило объяснение.

Время от времени Гаврил Андроник посматривал на часы со светящимся циферблатом и с горечью отмечал, что время течет медленно, мучительно медленно. Он надеялся, что Родика появится с минуты на минуту. Света он намеренно не зажигал и ждал в темноте. Все с большим раздражением он думал о моменте, когда Родика войдет в квартиру, зажжет свет и вдруг увидит его сидящим в кресле. Постепенно в нем начинала закипать злость. Ох, как ему хотелось услышать ее испуганный вскрик: «Андро, ты? Боже, когда же ты пришел? Давно меня ждешь?» Он представил, как медленно, словно грозное видение, поднимется с кресла, повернется и подойдет к ней, бледной, дрожащей, виноватой. И объяснения станут ненужными. Их отношения, построенные на иллюзиях и обмане, рухнут, и супружеский период в его жизни закончится.

Он подумал, что воображаемое неизбежное крушение успокоило его, и им овладело равнодушие. Он знал: занавес упадет, но его это уже не трогало. Устав от долгого сидения в кресле, он поднялся и стал прохаживаться по комнате размеренными тяжелыми шагами. Вдруг тишину нарушил раздражающе громкий звонок. Гаврил Андроник бросился к телефону.

— Товарищ Андроник? — спросил мужской голос.

Фоторепортер сразу узнал его — это был сосед, живший этажом ниже, как раз под их квартирой.

— Я, товарищ Мэзэреску.

Сосед выразил радость по поводу его возвращения из госпиталя и, извинившись, попросил не ходить по квартире в столь поздний час.

— Знаете, какая слышимость в новых домах, — пытался обосновать свою просьбу сосед доброжелательным голосом. — Спокойной ночи!

Андроник положил трубку на рычаг. Некоторое время в ушах у него звучал голос соседа: «Спокойной ночи!» Он послушно уселся в кресло. Теперь он смотрел не на часы — это не имело смысла, а на развевающиеся от ветра занавески, напоминавшие огромный платок, которым машут при расставании. Веки у него начали тяжелеть, он уже готов был задремать и, возможно, задремал бы, если бы не уловил скрип поворачиваемого в двери ключа. «Она!» — мысленно воскликнул Гаврил и бросил взгляд на светящийся циферблат часов — половина третьего ночи! Он замер в кресле.

Послышался щелчок выключателя, а затем одновременно с разливающимся потоком света раздался ее приглушенный, окрашенный страхом и безнадежностью вскрик:

— Ты, Андро?

Гаврил Андроник медленно, с угрожающим видом и исказившимся лицом, поднялся из кресла.

— Как видишь, — произнес он, и у него появилось ощущение, будто кто-то другой, а не он обронил эти слова.

Повисла тяжелая, неловкая тишина. Она усугублялась тем, что ни он, ни она не двинулись с места. Родика стояла опустив голову, рассматривая свои белые босоножки.

— Ты давно здесь? — наконец пробормотала она, по-прежнему на него не глядя.

— С половины седьмого, — коротко бросил он, и снова у него возникло ощущение, что говорит кто-то другой, более волевой и злой, взявший на себя труд выразить его мысли и чувства.

— О боже! — воскликнула она в ужасе.

— Где ты была до сих пор? — подал голос тот, другой.

— О боже!

— Оставь бога в покое!

Родика подняла голову, тряхнула волосами и с упреком, прозвучавшим далеко не убедительно, произнесла:

— Ты же говорил со мной по телефону… Почему не предупредил, что придешь домой?

— Посмотри мне в глаза! — приказал он.

Родика подчинилась. Ее белые, красивого рисунка руки мягко лежали вдоль стройного тела. Сумочка едва удерживалась на плече. Та обреченность, которую Андроник отчетливо различал на ее побледневшем в этот момент лице, делала ее необыкновенно красивой. Если бы это было возможно, он бы ее непременно сфотографировал сейчас.

— Господи, что ты наделал! — в отчаянии простонала Родика.

Удивленный, но и возмущенный ее словами Андроник взорвался:

— Что ты сказала? Что я наделал? И тебе не стыдно?

Оставаясь возле двери, она вскинула руку, в которой держала сумочку, будто пытаясь его остановить, и шепотом, сохраняя самообладание, проговорила:

— Прошу тебя, Андро, поступай, как считаешь нужным. Если хочешь, побей меня, выгони из дому, но только не кричи. Это наше личное дело, и я не хочу, чтобы слышали соседи.

— Наше личное дело? Чтобы не слышали соседи?!

Слова кипели у него в горле. Интуитивно он почувствовал, что становится смешон, и, не говоря ни слова, направился к двери. Не успел он открыть ее, как услышал прерывающийся от страха и унижения голос Родики:

— Куда ты уходишь? Постой же! Выслушай меня! Ты должен…

Он хлопнул дверью, выразив таким образом свое презрение к ней.

— Вот все, что он мне поведал, — закончил свой рассказ подполковник Лику Кристаке.

— Хм, но все же где она была? — спросил я. — Думаешь, у мужчины?

— Он ничего не ответил, да я и не настаивал.

— Вы не находите, что есть некое противоречие между тем, что рассказал Андроник, и тем, что последовало за этой тяжелой сценой?

— Не понимаю, что вы имеете в виду.

— Не кажется ли вам, что, если бы Андроник был убежден, что жена обманывает его, он не согласился бы продолжать совместную жизнь после возвращения из госпиталя.

— Вы правы. Но в жизни, особенно в семейной жизни, после кризиса супруги нередко идут на компромисс.

— Разве Гаврил Андроник был человеком компромиссов?

— В отношениях с женщинами, как показывают факты, он способен был пойти на компромисс. К тому же он стремился иметь рядом с собой красивую женщину… Очень гордился этим…

— Даже после примирения?

— Даже после этого.

— Я возвращаюсь к вопросу: Андроник вам рассказывал о случае в «Фынтынике» или нет?

— Зачем выяснять то, что и без того ясно: безграничная ревность может толкнуть человека на что угодно. Андроника она толкнула в питейное заведение. И он напился первый и последний раз в жизни.

Из документов дела

Заявление

Я, нижеподписавшийся Думитру Бабой, проживающий в Бухаресте, по улице Авриг, 7, официант ресторана «Фынтыника» треста общественного питания, в связи со случившимся сегодня утром имею сообщить следующее.

Поскольку я работал в утреннюю смену, то пришел в половине седьмого (в семь открывается «Фынтыника»). Около половины восьмого появился неизвестный, о котором пойдет речь. Могу поклясться, что раньше я его у нас никогда не видел. С ним был пьяница по прозвищу Прощай Мама, настоящее имя Трица Бутой, и я понял, что оба они прибыли с Северного вокзала, где ресторан работает всю ночь… Прощай Мама любит пить за чужой счет и приводить собутыльников в «Фынтынику». Неизвестный был уже изрядно пьян. Он шумел, стучал кулаком по столу, скрежетал зубами, а когда Прощай Мама подзадоривал его, он вставал со стула и кричал: «Товарищи, не давайте женщинам обманывать себя! Женщины говорят приятные слова, а сами обманывают нас». Напившись до чертиков, он начал орать, что женщина — враг мужчины, что против них надо бороться.

Через какое-то время этот забулдыга, Трица Бутой, подмигнул мне: «Турок платит» и смылся, оставив незнакомца одного. Тот еще несколько раз выкрикнул что-то по адресу женщин, потом схватился обеими руками за живот и свалился под стол. Я достал у него из кармана сумму за выпитое плюс 8 лей за обслуживание и вытащил его на улицу, чтобы он не занимал столик.

Позднее прохожие вызвали прямо по нашему телефону «скорую»: мол, человек умирает на улице. Я сам видел, как «скорая» подобрала его и увезла.

15 июня 1971 г.

Бабой Думитру

Из дневника писателя Корнелиу Кары

…Чтобы понять, что произошло с Гаврилом Андроником в ночь на 15 июня, необходимо выяснить несколько вопросов: где была Родика Андроник до столь позднего часа? была ли у нее внебрачная связь? что в действительности произошло между ней и мужем? если Гаврил Андроник убедился в неверности жены, то почему он не расстался с ней? Неужели он до такой степени был лишен гордости?

И все же почему я стараюсь восстановить инцидент во всех подробностях, ведь у меня под рукой дело «Фотопленка», где эта операция описана, что называется, от «А» до «Я»… Все подано, как на блюдечке, — садись и пиши…

Итак, почему супруги Андроник не разошлись? Если бы фоторепортер журнала «Армата ноастрэ» развелся с женой еще тогда, то сейчас не было бы уголовного дела, которое рассматривает военный трибунал. Или, может, я ошибаюсь? Может, шпионская операция все равно была бы проведена при участии Родики Андроник? Чтобы получить ответ на эти вопросы, есть два пути, по которым я должен направить свое расследование:

а) сосед Гаврила Андроника Мэзэреску, тот, у которого чуткий сон,

б) бывший муж Родики Андроник. Был ли он в Бухаресте в ночь на 15 июня?

Да, думаю, в этих направлениях следует продолжать мое расследование.

МУЖЧИНА В НОЧИ

Дверь открыл сам Мэзэреску. И Кара сразу понял, что имеет дело с человеком простым и доброжелательным. Тот был явно доволен, что его посетил писатель, да еще автор детективных романов.

— Пожалуйста, пожалуйста, мы вас ждем, — приветливо заулыбался Мэзэреску.

Они вошли в столовую, в центре которой стоял небольшой стол с шестью стульями вокруг. Приятно пахло подошедшим тестом и ванилью. Тут же появилась элегантно одетая, будто собравшаяся на какое-нибудь торжество женщина. Ее седые волосы были тщательно уложены в прическу и распространяли аромат фиксатора, которым пользовалась и Камелия, жена Кары.

— Знакомьтесь, моя жена Лукреция, — представил женщину Мэзэреску.

Корнелиу Кара пожал пухлую и влажную руку.

— Я читала почти все ваши книги, — призналась хозяйка с волнением, которое не ускользнуло от гостя. — Особенно понравилась мне «Морская кошка».

Кара хотел с ходу возразить: «Жаль, но эта книга не моя», однако промолчал. С ним и раньше случалось нечто подобное. Он широко улыбнулся и опустился на предложенный хозяином стул, в то время как жена Мэзэреску вышла на кухню.

— Я уже объяснял, что заставило меня вас побеспокоить, — приступил к делу Кара.

— Да что вы! — воскликнул Мэзэреску. — Какое же это беспокойство? Это честь для меня и моей жены.

Сам он тоже сел по другую сторону стола. Это был мужчина лет пятидесяти, с намечавшимся брюшком и лысиной. Обращали на себя внимание правильно изогнутые, кустистые брови над неподвижно глядящими глазами. «Он смотрит на меня, как в телевизор…» — отметил Кара.

— Знаете, я подумал… и жена моя тоже подумала…

В это время появилась хозяйка с подносом и радостно объявила:

— Пирог и домашняя вишневая настойка…

— Моя жена — большая мастерица, — похвалил хозяин и обратился к ней: — Присаживайся к нам…

Лукреция Мэзэреску села рядом с мужем. «Браслет, серьги, ожерелье… и все это для меня… который не написал «Морскую кошку», — мысленно отметил Кара. — А как похожа на мужа! Неужели и Камелия похожа на меня?»

— Я не хотел бы вас задерживать долго…

На этот раз вмешалась женщина:

— Что вы! Нам это доставляет удовольствие…

— Вы помните о событиях лета тысяча девятьсот семьдесят первого года? — спросил Кара как можно дружелюбнее.

— Как не помнить! — воскликнул хозяин. — И я, и жена часто вспоминаем об этом. Знаете, это был очень порядочный человек.

— Воспитанный кавалер, каких поискать, — добавила Лукреция Мэзэреску. — А она — капризная и порочная особа.

— Лукреция! — призвал ее к порядку муж.

— Правда, что в ту ночь, когда Гаврил Андроник неожиданно появился дома, вы звонили ему?

Прежде чем ответить, Мэзэреску счел необходимым поправить галстук.

— Да, звонил. Сами знаете, какая слышимость в новых домах. С одними звуками свыкаешься, а другие, пусть даже негромкие, ужасно раздражают. До того я никогда не слышал, чтобы Андроник расхаживал по комнате в столь поздний час.

— У него были на то причины. Человек приходит из госпиталя, а жены нет! — вставила Лукреция с возмущением в голосе.

— Лукреция… — остановил ее Мэзэреску довольно мягко.

— Товарищ писатель просил нас помочь, не так ли? Значит, надо рассказывать все, что помнишь, — стала она оправдываться. — В ту ночь мне почему-то не спалось. Я встала, закурила сигарету и подошла к окну… Я видела, как она пришла домой. Она была не одна… Представляете, у нее хватило нахальства, чтобы он проводил ее до самого подъезда. Там они расстались… Он хотел обнять ее… Я видела это собственными глазами, товарищ писатель… Но она ему не позволила — что правда, то правда. После того как она вошла в дом, мужчина еще некоторое время постоял в ожидании. Наверное, надеялся получить какой-нибудь знак, чтобы затем подняться или что-нибудь в этом роде…

Корнелиу Кару, казалось, не удивили эти подробности. А хозяйке так хотелось, чтобы он возмутился или хотя бы удивился, в общем, как-то прореагировал.

— Вас интересует, что я говорю? — спросила она, явно сбитая с толку его безразличием.

— Даже очень, — ответил он и посмотрел ей в глаза с покорностью, которой требовала от него Камелия.

«Кто этот мужчина? Какую роль он сыграл в семейной драме Андроника?» — мысленно спрашивал себя Кара.

— Прошу вас, угощайтесь. Вот вишневка… пирог с изюмом… — приглашала хозяйка.

Вишневая настойка и пироги были отменными, и Кара не стал пренебрегать приглашением. Опустошив рюмку, он продолжил расспросы:

— Мужчина поднимался наверх или ушел?

— Ушел… Ушел даже раньше, чем в квартире Андроника вспыхнул скандал.

Наконец, к радости хозяйки, гость проявил интерес к ее рассказу. Он искренне удивился, потому что вспомнил, как Родика, по словам подполковника Лику Кристаке, сказала Андронику: «Если хочешь, побей меня, выгони из дому, но только не кричи. Это наше личное дело, и я не хочу, чтобы слышали соседи».

— Ага, значит, вы слышали скандал?

— Да еще какой! — поддержал жену Мэзэреску. — Позвонив Андронику, я снова заснул. Но они так кричали, что разбудили меня. Раньше я никогда не слышал, чтобы они ссорились.

— Мой муж совсем рассердился. Хотел опять позвонить, но я ему не позволила. Зачем встревать? — проговорила Лукреция Мэзэреску, тряхнув копной хорошо уложенных волос. — Иногда ссора в семье только на пользу… Это как разрядка…

«Довольно оригинальная точка зрения», — подумал Кара.

— Знаете, потом все входит в норму, — продолжала ока. — Я не раз это замечала… Как море успокаивается после бури… — закончила она, обрадовавшись найденному сравнению.

— Только буря длилась довольно долго, — вспомнил муж с огорчением. — Около получаса.

Кара извлек трубку и стал рассматривать ее, будто что-то припоминая. Потом, взглянув на хозяйку, спросил:

— Разрешите закурить?

Лукреция Мэзэреску, тронутая вежливостью писателя, выпрямилась, выставила вперед полную грудь и проговорила:

— Будьте, пожалуйста, как дома…

Гость прикурил трубку и с удовольствием затянулся. Затем, будто набравшись сил, спросил:

— По-вашему, из-за чего начался скандал у супругов Андроник? Вы, случайно, не слышали, что они выкрикивали друг другу?

— Думаю, что Андроник, как и я, видел ее из окна, — поспешила ответить хозяйка. — И потом, ведь когда она заявилась… — Она посмотрела на мужа, побуждая его что-нибудь добавить, и продолжила: — Несколько раз я совершенно ясно слышала его голос: «Проститутка — вот кто ты! Проститутка! Ты обманываешь меня! Неужели тебе не стыдно?»

— А ее вы слышали?

Хозяйка утвердительно кивнула:

— Она плакала и кричала: «Что тебе нужно от меня? Можешь бросить меня! Во что ты хочешь превратить мою жизнь?» Потом, стоя у окна, я видела, как убегал Андроник, будто хотел догнать того мужчину…

Кара с удовольствием попыхивал трубкой. В комнате плавал сладковатый аромат дорогого табака.

— На следующий день соседи, вероятно, обсуждали эту ссору…

— Особенно женщины, — уточнила Лукреция тоном превосходства. — Говорили, будто он не случайно явился домой: мол, какой-то доброжелатель позвонил ему в госпиталь и сообщил: «Знай, в твое отсутствие жена тебе изменяет! Приходи домой и застанешь ее с поличным…» и тому подобное.

Мэзэреску примирительно перебил ее:

— Все это разговоры, товарищ писатель…

Жена же высказалась более категорично:

— Дыма без огня не бывает.

Кара знал, что она ждет одобрительной улыбки, и подарил ей эту улыбку.

— С кем семья Андроник поддерживала более тесные отношения?

— Ни с кем, они жили уединенно.

— Да, они вели замкнутый образ жизни. И до женитьбы Андроник жил так же. Часто бывал в отъезде…

Жена не согласилась с ним:

— Э, не совсем так. Она все время давала нам понять, что мы им не пара… — Она повернулась к мужу — копна волос делала ее лицо огромным. — Что я тебе не раз говорила, помнишь?

Мэзэреску не помнил или не хотел вспоминать.

— Я, товарищ писатель, всякий раз, когда видела, как они идут, держась за руки, говорила: «Мне жаль этого человека. Видишь ее? Я не я буду, если эта женщина ему не изменяет». И она таки ему изменила. Мне, ей-богу, жаль его.

— И ты туда же! — воскликнул Мэзэреску.

— Жизнь доказала мою правоту. У женщин на эти вещи чутье…

Довольная собой Лукреция, не отрывая взгляда от гостя, проверила сохранность прически.

— Нельзя обвинять человека на основании чутья, — счел нужным подчеркнуть Мэзэреску.

Женщина тут же поставила его на место:

— Хорошо, предположим, мое чутье не стоит ломаного гроша…

— Ну ладно… — попытался остановить ее Мэзэреску.

— Хорошо, согласна. А процесс о шпионаже? — прибегла она к последнему аргументу. — Сам посмотри, что показывают в фильмах. Все шпионки такие… Пусть и товарищ писатель скажет, он знает это лучше нас…

Вместо ответа Кара выбил трубку в пепельницу, весело улыбнулся хозяину и хозяйке и сказал, что, хотя он за рулем, с удовольствием выпьет еще рюмочку. Так ему удалось изменить ход беседы. Он выпил настойки, похвалил гостеприимство семьи Мэзэреску и встал, готовясь уходить. Конечно, ему не удалось избежать того, чего он больше всего боялся.

— Когда будем читать роман?

— Скоро… очень скоро, — пообещал Кара, к великой радости хозяйки.

— А мы попадем в роман? — последовал очередной вопрос.

— Надеюсь, — ответил Кара с удивившей его самого нерешительностью.

Из дневника писателя Корнелиу Кары

Противоречие: Андроник не все рассказал майору Лику Кристаке, а лишь отрывок из запутанных событий ночи на 15 июня. Почему? Что помешало ему быть откровенным до конца? Или тогда он предстал бы в невыгодном свете? Не исключено. Возможно, здесь и следует искать объяснение компромиссу.

Его тяжкие слова «Проститутка — вот кто ты! Проститутка! Ты обманываешь меня! Неужели тебе не стыдно?» и ее реплики «Что тебе нужно от меня? Можешь бросить меня! Во что ты хочешь превратить мою жизнь?» определяли характер конфликта. Возможно, причиной его резких выпадов было не только опоздание жены, но и подозрение в неверности — навязчивая идея Андроника. А разве у него не было для этого оснований? Где же была Родика Андроник в ту бурную ночь? И кто был тот мужчина, который, проводив ее до дому, попытался обнять и поцеловать ее? Почему после такого шумного скандала Гаврил Андроник, полный предрассудков, не развелся?

Фактически, уважаемый товарищ Кара, какую цель вы преследуете? Хочу найти конфликту между супругами Андроник человеческое, а не только юридическое объяснение. Кто ищет, тот всегда найдет!

Возможно, следует побеседовать с Удиштяну. Ники Удиштяну? В свое время в Бухаресте была фирма «Думитру Удиштяну. Драгоценности и прочее. Поставщик королевского двора». Может статься, что они родственники.

Из документов дела

Агенор — Кадму

28 июля 1971 г.

Информирую, что Гаврил Андроник несколько дней назад выписался из госпиталя и после долечивания приступит к работе. Хотя у нас есть конкретные доказательства, что его отношения с Р. А. окрашены непонятной для нас враждебностью, он все-таки поедет с ней на три недели на курорт Сын-Джеорджу.

Кадм — Агенору

10 августа 1971 г.

Приступай к проведению теста ТМ-1. Отныне Гаврил Андроник получает кличку Белый Пилон, а его жена — Черный Пилон. Если найдешь надежный источник информации, который удастся приблизить к Черному Пилону, путь к проведению операции «Фотопленка» открыт.

ПОСТАВЩИК КОРОЛЕВСКОГО ДВОРА

— Да, господин, — произнесла госпожа Удиштяну с неожиданной для ее восьмидесяти лет решительностью, — я была против женитьбы Ники на барышне Родике Устурой. — Старуха откинула голову, и складка под подбородком почти исчезла.

Корнелиу Кара смотрел на нее, сбитый с толку. С опаской возразил:

— Насколько мне известно, ее звали Родика Трандафир, а не Устурой.

— Какая разница!

Ее манеры и жесты напомнили Каре актрису Лучию Стурдза-Буландру.

— Хорошо, госпожа, но они ведь состояли в браке…

— Никогда! — категорически прервала она. — Ники принадлежит к роду Удиштяну, и он меня, конечно, послушался. Ники послушает меня даже тогда, когда я буду лежать в могиле. А до этого времени еще ого-го, уважаемый господин…

Кара по-прежнему смотрел на нее растерянно. Из материалов дела «Фотопленка» вытекало, что Родика Трандафир, а не Устурой, бесспорно, состояла в браке с Ники Удиштяну, сыном этой вызывающей изумление восьмидесятилетней женщины. Кару удивляла и решительность, с которой она высказывалась, и ее резкий голос. Изредка она бросала на него пронзительные взгляды своих уже водянистых глаз с четко обозначившимися мешками под ними. На краю стола висела трость с ручкой из слоновой кости, и можно было предположить, что хозяйка в случае надобности ловко пустит ее в ход. Впрочем, все ее существо вопреки столь почтенному возрасту излучало невероятную энергию. Казалось, она в любую минуту готова защитить чистоту своего генеалогического древа.

— Вы убеждены, что ваш сын Ники не был женат на Родике Трандафир? — предпринял осторожную попытку писатель.

Старуха вновь отрезала:

— Устурой, Родике Устурой! Господин, Ники — мой сын, а моя родословная восходит к именитому роду Кантакузинов… Кроме того, Ники сын Думитру Удиштяну, поставщика королевского двора…

Кара снова вспомнил, что на Каля Викторией, напротив префектуры, в свое время сверкал витринами ювелирный магазин «Думитру Удиштяну».

— Господин, — обратилась она к Каре после короткой паузы, гордо вскинув голову, — я не боюсь заявить, что была и остаюсь… монархисткой!

Писателю показалось, что старуха изготовилась схватить трость. «Она выжила из ума, — подумалось ему. — Я поторопился. Следовало бы подождать возвращения из-за границы ее сына Ники Удиштяну. А теперь…» На всякий случай он сказал:

— Ники, насколько мне известно, любил Родику.

— Это совсем другое дело! — оживилась почтенная представительница рода Удиштяну. — Разве его величество Кароль Второй не любил Зизи Ламбрино? Но он ведь не женился на ней. Вот и я сказала Ники: «Если тебе нравится бабенка, люби ее сколько хочешь. Верхние комнаты твои — можешь распоряжаться ими по своему усмотрению. Но это все!» И Ники меня послушался. Как я могла, уважаемый господин, женить своего Ники на девице, которая бродит неизвестно зачем по кладбищам?

— По кладбищам?

— Да, бродит… Может, ей нравятся мертвецы…

«Что-то тут не так, — помрачнел Корнелиу Кара, пытаясь отыскать точку опоры. — Что-то не в порядке со мной, со старухой или даже с делом «Фотопленка», которое мне доверили». И, как бы между прочим, он спросил:

— Вы противились их браку?

— Когда я увидела, что дело начинает принимать серьезный оборот, я пригласила эту девицу сюда, в столовую… Так я увидела ее в первый раз…

— Как? До тех пор…

Старуха не дала ему закончить:

— …В первый и в последний раз! «Барышня, — сказала я ей, — вижу, вы пытаетесь прибрать к рукам моего Ники. Так дело не пойдет. Я его вам не отдам! Запомните: мой мальчик никогда на вас не женится. По-хорошему собирайте вещички и сматывайтесь отсюда…»

— Вы поступили жестоко, — пробормотал Кара.

— Уважаемый господин, я поступаю так всякий раз, когда на карту ставится судьба и честь семьи Думитру Удиштяну.

Старуха некоторое время оставалась неподвижной, позволяя ему беспрепятственно рассматривать ее полное, испещренное морщинами лицо, вылезший вперед двойной подбородок, кружева вокруг короткой и толстой шеи.

«Что есть истина во всей этой чепухе? — спрашивал себя Корнелиу Кара, и непонятное бессилие овладевало им. — Ведь часть из того, что она говорила, должно быть правдой!»

— И она взяла свои вещички и ушла? — спросил писатель, с трудом узнавая свой голос.

— Не сразу, конечно, — усмехнулась старуха с хитрым выражением на лице. — Я еще сказала ей: «Неужели вы, барышня, воображаете, что я допущу, чтобы были напечатаны приглашения подобного содержания: «Семья Удиштяну и семья Устурой приглашают вас по случаю бракосочетания…»? Нет-нет, никогда!»

Кара серьезным тоном поправил:

— Трандафир, госпожа… Родика Трандафир…

— Если вы дали обмануть себя мошеннице, это не значит, что и я, Дженовева Удиштяну, позволю водить себя за нос.

«Логичный ответ, — отметил Кара, в очередной раз сбитый с толку. — Может, ее фамилия действительно не Трандафир…» Он продолжал расспрашивать:

— А как ваш сын встретил это известие?

— Какое известие?

— Что вы показали на дверь его любимой?

— Он почтительно поцеловал мне руку, — ответила женщина, как будто тронутая воспоминанием о той минуте.

— Он любил ее? — почему-то шепотом спросил писатель.

— После этого они встречались тайком, вне дома…

— Даже после того, как она вышла замуж?

— Да…

— Откуда вам это известно?

— От Ники. Он говорил, что не может жить без нее, что снова попросил у нее руки, но она ответила категорическим отказом. А я… Как бы это поточнее выразить? Я признательна ей за этот отказ.

Кара подскочил, словно ужаленный:

— Признательны?!

— Да, потому что после этого мой Ники согласился поехать в Швейцарию, чтобы взять там в банке сумму с нашего текущего счета и открыть при королевской семье крупный магазин «Думитру Удиштяну и сын. Поставщик королевского двора». Тем самым он исполнял мое последнее желание…

Кара начал нервно покусывать губу, потом спросил:

— Значит, если я правильно понял, ваш Ники окончательно уехал из страны?

— Вы меня правильно поняли… Вскоре и я последую за ним… — В водянистых глазах восьмидесятилетней старухи сверкнула дьявольская радость. Она ухватила трость, поднялась и церемонно проговорила: — Вы доставили мне большое удовольствие, господин. Благодарю за приятную беседу. — И она ушла в соседнюю комнату, закрыв за собой дверь.

В следующее мгновение открылась другая дверь и оттуда вышла старая женщина, по-видимому прислуга, которая встречала Кару в вестибюле. В ее обязанности входило, как прежде в богатых домах, проводить его до выхода. Каре не оставалось ничего другого, как удалиться. Он был немного ошеломлен этой странной беседой. Но в вестибюле Кару ожидал еще один сюрприз — провожавшая его старая женщина вдруг обратилась к нему смиренным голосом:

— Сыночек, не принимай все за правду… От старости голова у нее ослабла. Она уже не понимает, на каком свете живет. Господин Ники был женат и по-мирскому, и по-духовному на госпоже Родике Трандафир…

Кара подумал было, что это игра воображения, что это ему почудилось, но нет, стоявшая перед ним хилая старушка вовсе не была привидением.

— Она совсем выжила из ума, все еще верит, что у нее есть какое то богатство в Швейцарии, что великий воевода Михай ждет, когда ее Ники откроет в Альба-Юлии магазин с вывеской «Поставщик королевского двора». Иначе бедному Михаю, как она утверждает, негде покупать драгоценности. Ха-ха-ха… Правда смешно?

— Спасибо, — промямлил писатель, — спасибо… А вы давно у них?

Старая служанка взглянула на него водянистыми, как у ее хозяйки, глазами:

— Много, много годков, сыночек, даже не помню сколько…

— Госпожа Родика ладила со свекровью?

— Нет, — горько усмехнулась старушка. — Та допекала невестку разговорами о королевской фирме… Но господин Ники любил ее…

— Ей нравилось ходить по кладбищам?

— Ой, сыночек, что-то тянуло ее на Белу…

Кара вновь обрел утраченное было равновесие и вспомнил о цели своего визита:

— А госпожа Родика, после того как во второй раз вышла замуж, приходила к Ники? Ты меня понимаешь?

Старушка опустила глаза, будто раздумывала, отвечать или не отвечать на поставленный вопрос. А может, копалась в своей памяти.

— Заходила она сюда… один раз… — вспомнила она наконец. — Лето тогда было, а ее муж в госпитале лежал…

— И долго пробыла?

— Почти всю ночь… Ох, сыночек, всякое в жизни бывает! Господин Ники все умолял простить его, развестись с фотографом и вернуться к нему. Но барышня Родика из гордости не захотела.

— Она жила с господином Ники?

— Нет, сыночек, нет… Господина Ники я воспитала сызмальства, и мне он обо всем рассказывал. Он, бедный, тянулся к ней, хотел быть с ней, но госпожа Родика держалась твердо. Нет и нет… У разогретого супа, говорила, не тот вкус… Ей виднее.

Кара почувствовал необыкновенную легкость во всем теле. «Какое счастье, что я добрался до этого сгорбленного незаметного существа!» — подумал он, собираясь уходить. Но все же задал еще один вопрос:

— Господин Ники сейчас в Швейцарии? По делам или как?

— Хм, у нас там родственники, — ответила старушка, но тут же приложила ладонь к губам, словно испугавшись чего-то. Потом, услужливо открывая дверь, едва слышно добавила: — Знаете, я двоюродная сестра старшего Удиштяну. Он привез меня из деревни еще девчонкой…

Корнелиу Кара не заметил, как очутился на улице…

Из дневника писателя Корнелиу Кары

Кажется, экономка, двоюродная сестра старшего Удиштяну, вывела меня на путь истинный. И все же нужны доказательства. Только два человека могут их дать: Родика Трандафир и Ники Удиштяну. Но заключенная отказалась от разговоров на эту тему, а сын поставщика королевского двора задержался за границей.

Кто же сказал правду о текущем счете в Швейцарии — госпожа Удиштяну или экономка? Супруга «поставщика королевского двора» на самом деле страдает гигантоманией или разыгрывает меня? Одно несомненно: экономка подслушала наш разговор с госпожой Удиштяну. Зачем? Кто-то приставил ее? Остается дожидаться возвращения Ники Удиштяну.

Надо выяснить также причины слабости Родики Трандафир к могилам или кладбищам, что не одно и то же.

ГРУСТНЫЙ ЗВОН

Солнце клонилось к закату. Неровные тени бесшумно ложились на расцвеченное осенними красками кладбище. Уставшая от долгой ходьбы Родика Андроник направилась к скамейке у изголовья заброшенной могилы. Она села на скамейку, с грустью огляделась вокруг и вспомнила тот осенний день, когда впервые прониклась очарованием этого уголка мирской печали. По ассоциации вновь увидела себя ученицей лицея в форме, плотно облегающей ее девичью фигуру. Тогда она училась в одиннадцатом классе, писала стихи, всем размерам предпочитая александрийский стих, хотя знала, что поэтесса из нее никогда не получится. Но ее поощряли соученицы и преподавательница румынского языка, старая дева Хуцан, которая изумляла всех своей страстной любовью к Эминеску. Она могла в течение нескольких часов подряд читать стихи великого поэта, а когда переходила к любовной лирике, слезы катились у нее по щекам.

В один из осенних дней класс, предводительствуемый барышней Хуцан, отправился на кладбище Белу, чтобы посетить могилу Эминеску. Вначале учениц забавляла странная инициатива их преподавательницы, но когда они вступили на погруженные в сентябрьскую тишину золотистые аллеи кладбища, их души охватило волнение. А когда разбрасывали цветы на могиле поэта, многие из них ни с того ни с сего разрыдались. До них доносились редкие, жалобные удары колокола, а Хуцан со слезами на глазах начала декламировать «Меж сотен мачт».

В ту же осень ученица Родика Трандафир втайне влюбилась в преподавателя физики Виорела Станку, высокого, довольно молодого брюнета с красивой сединой на висках. Родика чувствовала себя несчастной из-за этой внезапно налетевшей, безнадежной любви. Поэтому ей все чаще хотелось бежать от людей, чтобы уединиться в мире страдания. Как-то она вспомнила об их исполненном грусти походе на могилу Эминеску, и ноги помимо воли привели ее туда снова. Тогда же она обнаружила скамейку в уединенном уголке кладбища, которую мысленно окрестила «скамейкой Виорела». Только на этой скамейке, в тени ветвистой акации, она обретала спокойствие. Прошли годы, образ преподавателя физики давно стерся в ее памяти, но потребность искать спасения от горьких мыслей на «скамейке Виорела» осталась.

Вот почему в те послеобеденные часы поздней осени 1971 года ноги привели ее к «скамейке Виорела». Она успокоилась и приняла, как ей казалось, единственно правильное решение — развестись. «Первый развод перенести всегда труднее, — думала она, затягиваясь сигаретой и прислушиваясь в окружающей тишине, к шороху падающих на землю увядших листьев. — Я должна… Даже если он упадет на колени, будет плакать, просить прощения, я не уступлю, ни за что не уступлю. Я еще молода и красива…»

Три месяца прошло с той безумной ночи, когда Андронику пришла в голову мысль прийти домой без предупреждения, что привело к ссоре. Нет, не недоверие ранило ее больше всего, а жестокость брошенных ей в лицо слов: «Проститутка — вот кто ты! Проститутка!» Она не заслужила такого унижения. Она не изменяла ему, хотя, если бы Ники продолжал настаивать, она в конце концов уступила бы и снова оказалась в его постели, которая когда-то была их постелью. В душе она сознавала, что совершила ошибку, слишком быстро приняв приглашение Ники. Но он не настаивал на «последней» встрече. На самом деле в ту ночь он умолял ее расстаться с Андро и отправиться с ним в заграничную поездку. Но воспоминание о старой ведьме просто травмировало ее. «Неужели ты счастлива?» — спросил он. «У меня есть дом и нет никакой свекрови. Я, как видишь, спокойна», — ответила она, хотя ревность Андро никак не способствовала спокойствию.

Она содрогнулась, вспомнив, как в ту июньскую ночь увидела вдруг возбужденного Андро. Он сбежал из госпиталя, чтобы владеть ею, чтобы проверить, верна ли она ему. Конечно, когда он не застал ее дома, ревность подсказала ему самое невероятное. «Он не имел права оскорблять меня. Я блюла честь семьи, уважала его чувства… Он вел себя несправедливо по отношению ко мне, ужасно несправедливо… Хорошо, я разведусь с ним. И куда пойду, куда? — спрашивала она себя. — Что я умею делать? В чем преуспела? В любви? Нет, даже в любви не преуспела…»

Вдруг ее внимание привлекла женщина в черном костюме, не очень высокая, но стройная и гибкая. Только лица ее Родика не видела — оно было закрыто вуалью. Никто не сопровождал женщину. Поравнявшись с Родикой, она остановилась и попросила разрешения присесть на скамейку.

— Пожалуйста, — пригласила Родика, даже обрадовавшаяся появлению незнакомки: это вырвало ее из плена неприятных мыслей.

— Боже, как я устала! — вздохнула женщина, присев на скамейку и положив на колени сумочку.

Родика Андроник уловила тонкий запах духов и принялась исподволь рассматривать подсевшую женщину. Подняв вуаль шляпы, незнакомка открыла лицо. На вид ей было не более сорока. Потом Родика увидела, как она раскрыла сумочку и извлекла оттуда пачку «Кента» и зажигалку. Повернувшись к Родике, спросила:

— Курите?

Только теперь Родика заметила, как женщина бледна. Она взяла сигарету, прикурила от зажигалки незнакомки и поблагодарила ее.

Некоторое время они курили молча, наблюдая, как закат постепенно переходит в сумерки. То ли потому, что незнакомка присела на «скамейку Виорела», то ли потому, что она угостила ее сигаретой, Родика почувствовала себя обязанной нарушить молчание и спросила:

— Вы потеряли кого-нибудь из близких?

Незнакомка утвердительно кивнула. Казалось, ей не хотелось разговаривать, и Родика побоялась оказаться назойливой. Более того, она приготовилась уходить: скамейка уже не принадлежала ей одной.

— Это ужасно грустная история, — заговорила вдруг женщина в трауре. — Вы замужем? — повернула она свое бледное лицо к Родике. — Что за глупый вопрос! У вас же кольцо. — Она тяжело вздохнула, а через несколько мгновений продолжала чуть слышно: — Если бы вы знали! Я тайком прихожу на его могилу. Боюсь встретиться с тем, с кем не должна встречаться. — Помолчав, спросила: — У вас здесь тоже кто-нибудь похоронен?

Родика обрадовалась, что появилась возможность перекинуться несколькими словами:

— Нет, но, когда тяжело на сердце, я прихожу сюда, чтобы собраться с мыслями.

— Я спрашиваю, потому что заметила вас. Вас было невозможно не заметить. И все же у вас такой печальный вид, будто вы потеряли кого-то…

Родика перевела взгляд на заброшенную могилу с покосившимся крестом, заросшую густой зеленью, и вздохнула:

— У меня ужасный вид?

— Не ужасный, а печальный. Прошу извинить меня за смелость… — И, не ожидая поощрения со стороны Родики, женщина начала тихо рассказывать о себе: — Я не фаталистка, но жизнь полна странностей и совпадений. Когда влюбилась в него, — кивнула женщина в сторону одного из уголков кладбища, — я еще не окончила лицея. Была красивой и наивной… А он был на пятнадцать лет старше и любил меня — по крайней мере, он так говорил. Он ввел меня в свою семью…

Родика прислушалась: история показалась ей слишком знакомой.

— Он привел меня к своей матери, женщине суровой, болезненно любившей сына. Она сразу же почувствовала неприязнь ко мне… Если бы был жив его отец, возможно, все сложилось бы иначе…

«Какое совпадение! — удивленно подумала Родика. — Словно мою жизнь рассказывают…»

— Его склеротичная мать изо всех сил противилась нашему счастью. — Незнакомка глубоко вздохнула, сделала более продолжительную паузу. — Господи, зачем я вам все это рассказываю? Одним словом, из моей первой любви я вышла униженной и измученной. Но у меня, как у любой обыкновенной женщины, были свои слабости… Я надеялась, что забуду его, что пламя первой любви погаснет. Тем более что за это время я успела выйти замуж за человека, который меня обожает.

«Остается только произнести имя — Ники Удиштяну», — подумала Родика, удивляясь, насколько история неудачного замужества незнакомки похожа на ее историю. Ей даже захотелось ободрить собеседницу: мол, в мире есть женщины, находящиеся точно в таком же положении и так же тяжко страдающие.

— Два месяца назад он погиб в автомобильной катастрофе, — продолжала женщина будто для себя, — оставил жену и двоих детей. Что за жизнь! — Она грустно посмотрела на Родику: — Не поверите, за месяц до его гибели иду по улице и вдруг неожиданно с ним сталкиваюсь. Я не видела его несколько лет. И он, и я очень обрадовались и зашли выпить по чашечке кофе. Он признался, хотя я об этом не заговаривала, что несчастен. Ему попалась совсем не плохая женщина, но он по-прежнему любил меня… Слова, одни слова! Я слушала его и думала, какая судьба меня ожидала, если бы мы поженились.

«А моя судьба с Ники? — мысленно спросила Родика, слушая незнакомку. — Если бы не вмешалась ведьма, мы были бы счастливы. Я в этом уверена…»

— Извините меня, — заключила женщина. — Мне хотелось облегчить душу.

Она собралась было уходить, но Родика попросила ее остаться. Они сидели, прислушиваясь к тишине сумерек, торжественно нарушаемой далекими и печальными ударами колокола.

— Еще по сигарете? — предложила дружеским топом незнакомка.

— Давайте, — согласилась Родика, обрадованная, что красивая незнакомка в трауре, казалось, преодолела критический момент.

Когда они прикуривали, незнакомка сказала:

— Я с машиной. Вы далеко живете? Я могла бы вас подвезти, если пожелаете… Если бы вы знали, как мне было приятно беседовать с вами!

Родика Андроник опасалась, как бы незнакомка не стала расспрашивать, что привело ее на эту скамейку, но незнакомка проявила тактичность. Да и Родике не очень хотелось открываться кому-либо, хотя она и понимала, что это облегчило бы ей душу.

— Я боюсь, что в один прекрасный момент встречусь здесь с его женой и детьми, — проговорила женщина.

— А что говорит ваш муж, когда видит вас одетой в траур?

Женщина развеселилась:

— Что он может сказать? Ничего не говорит… потому что не видит меня… Его нет в Бухаресте, он все время в разъездах по служебным делам. Ну а я стараюсь быть осторожной. Хотя муж знает мою историю, я не хочу давать ему повода для огорчений… Чем он виноват, если мы все глупышки… Вы остаетесь?

Они поднялись почти одновременно и быстрым шагом направились по аллее, ведущей к выходу.

— Вы где-нибудь работаете? — поинтересовалась женщина, когда они вышли на улицу и остановились возле «рено» вишневого цвета.

— Нет, — ответила Родика.

— Я тоже, — обрадовалась женщина и вдруг перешла на фамильярный тон: — Так отвезти тебя домой? Знаешь, я довольно хорошо вожу машину.

Она открыла дверцу и пригласила Родику занять место на переднем сиденье. Нажимая на педаль газа, отрекомендовалась:

— Меня зовут Элизабетой Китару, для друзей и подруг — просто Зизи. Так что прошу называть меня Зизи.

— А я — Родика… Родика Андроник.

— Красивое имя — Родика… Как терпеливо ты меня слушала! Я очень тебе признательна, Родика… А теперь скажи, куда тебя отвезти.

Из документов дела

Кадм — Агенору

21 октября 1971 г.

Начиная с 18 сентября 1971 г. Белый Пилон снова приступил к работе. Первое время будет работать в фотолаборатории редакции. Коллеги, возможно, хотят его поберечь. Как только начнет выезжать, мы тебе сообщим.

ПУТЬ В ВЫСШЕЕ ОБЩЕСТВО

Скорый поезд 222 прибыл на Северный вокзал с опозданием на 40 минут. Гаврил Андроник поспешил к выходу: он надеялся успеть в цветочный магазин до закрытия — ему не хотелось являться домой без букета хризантем. Но ему не повезло: магазин уже закрылся.

Андроник сразу почувствовал себя усталым. С несчастным видом он оглядывался по сторонам, будто опасаясь, что окружающие заметят его слабость. «Да, нет уже во мне прежних сил!» — грустно подумал он. Его рабочий день начался на рассвете на «поле боя». Обвешанный фотоаппаратами, он должен был запечатлеть начало наступления «синих». Им владела одна мысль: выдать серию фотографий высшего класса, чтобы доказать коллегам, что и после длительного пребывания в госпитале он не потерял хватки. Он не щадил себя и растрачивал силы, как и в те времена, когда был здоров и крепок. Он бежал то впереди наступающих танков, то рядом с ними, полз десятки метров по-пластунски, плюхался на спину, чтобы запечатлеть полет сверхзвуковых самолетов или акробатические прыжки пехотинцев с оружием в руках. Ярче всего врезался ему в память истребитель танков, высунувший голову из хорошо замаскированного окопа, чтобы метнуть противотанковую гранату в приближающееся на полном ходу чудовище на гусеницах. «Хорошо, что не забыл записать его фамилию», — подумал Андроник, выжидая у двери цветочного магазина, пока не пройдет накатившая вдруг на него волна усталости.

Тактические учения закончились только во второй половине дня, часам к трем. Андроник прикинул, что если откажется от обеда в офицерской столовой, то сможет успеть на бухарестский скорый. Он бросил в чемодан, забитый фотопринадлежностями, несколько пачек печенья и помчался на вокзал. С большим трудом купил билет без места и большую половину пути простоял у окна в проходе, забитом пассажирами. Мысль, что таким образом он на шесть часов раньше доберется до своей постели, помогала ему стоически переносить все неудобства поездки.

Теперь он испытывал не только усталость, но и голод. Он решительно поднял чемодан и, выйдя из здания вокзала, отправился на поиски такси. Стояла тихая осенняя ночь. Небо было усыпано звездами. Откуда-то потянуло дразнящим запахом пареной кукурузы. Словно острым копьем, кольнул голод.

Такси удалось поймать довольно быстро, и Гаврил Андроник подумал, что счастье окончательно его не покинуло. Сев возле шофера и положив чемодан на колени, он оживился. Припомнил учение: ему удалось-таки запечатлеть ночной заградительный огонь артиллерии. Если фотография окажется качественной, он, возможно, сумеет выставить ее в ежегодном салоне художественной фотографии.

У него вырвался глубокий вздох — перед глазами вновь возник образ Родики. Он с беспокойством взглянул на шофера, будто тот мог разгадать причину его тревоги.

«Я не был дома трое суток, но стоит ли торопиться? И зачем? — мучительно думал он о предстоящей встрече с Родикой. — Она стала чужой, я потерял ее… Совершил ошибку и теперь вот расплачиваюсь…»

Под равномерное покачивание машины он вспоминал о том объяснении. Он просил у нее прощения, призывал понять его. Она слушала молча, с холодным безразличием человека, для которого все пути отступления уже отрезаны. Она вынудила его согласиться на любые условия. Тогда он пообещал сделать все от него зависящее, чтобы спасти, словно от пожара, то, что еще можно спасти. И лишь иногда какой-то жест Родики, случайная улыбка на ее лице мелькали как луч надежды.

Неуверенным шагом он поднялся на свой этаж, но, прежде чем успел вставить ключ в замочную скважину, кто-то невидимый задал ему язвительный вопрос: «А что, если ее нет дома?» Он нашел в себе силы преодолеть сомнения, открыл дверь и вошел в прихожую, охваченный радостным предчувствием, какое испытывал только в первые годы их совместной жизни.

— Андро! — донесся из спальни мягкий голос Родики. — Это ты?

— Рад тебя видеть! — ответил он, и от волнения у него перехватило горло.

Родика, вероятно, читала при свете бра — остальная часть квартиры была погружена в темноту.

— Ты голоден? — спросила она.

— Ужасно.

Он снял ботинки и, надев тапочки, прошел через столовую в спальню. Родику он застал в постели с книгой в руках. Он подошел бы к ней и обязательно поцеловал, но вовремя вспомнил, что весь пропитался потом и дорожной пылью. В полумраке он опять увидел ее лицо, будто высеченное из камня, и отправился в ванную. Позже, когда он в пижаме вернулся в спальню, она оторвалась от книги и произнесла:

— Все на кухне. Я ждала тебя…

Андроник подошел к ней и поблагодарил, поцеловав в губы. Холодность Родики его не обескуражила.

Читать спокойно Родика не могла. Она то и дело отрывалась от страниц романа Раду Тудорана и невольно поглядывала в сторону кухни. Из спальни она не видела Андро, но ей казалось, что она различает каждое его движение. То были движения чужого человека, к которому она испытывала непонятную жалость. В свете бра она заметила, какое у него осунувшееся, бледное, словно восковая маска, лицо. Без сомнения, этого чужого человека, вернувшегося с учений, мучили тяжкие мысли.

«Себя пожалей, а не его, — думала она. — Ты ни в чем не провинилась, а он тебя оскорбил, словно порочную женщину».

Но неожиданно для самой себя она вспомнила о приглашении Элизабеты Китару и вечере, проведенном у нее. Четверо мужчин и четыре женщины были приглашены на «чай по-английски», как выразилась красивая кокетливая хозяйка дома. Действительно, чай был — Зизи подавала его в хрустальных стаканах с серебряными подстаканниками. По желанию гости могли разбавлять его настоящим ямайским ромом. А пока дело дошло до чая… Ее не покидало чувство, будто она каким-то чудом попала в салон, существующий не в окружающей жизни, а на экране, с одним-единственным отличием: на этот раз судьба сделала ее героиней фильма и режиссер, примостившийся где-то внутри ее, подсказывал: «Веди себя непринужденней, Родика! Раскованней! Неважно, что другие более кокетливы и элегантны. Так! Браво!» Она старалась слушаться этого голоса и кое в чем преуспела. Конечно, ей пришлось бы несладко, но выручила хозяйка «салона», Элизабета Китару, у которой был большой дом и богатый муж, выехавший в заграничную командировку. Сама же Элизабета была вызывающе женственной… Сильной и властной она казалась не только потому, что была хозяйкой квартиры, но и потому, что откровенно проповедовала свою жизненную философию всякий раз, когда для этого был повод. Улучив момент, она взяла Родику за руку и тоном, не допускающим возражений, цинично заявила:

— Дорогая, видишь это животное, имя которого напоминает кличку? Это Буби. Сегодня он будет моим, а завтра утром я дам ему пинка в зад. И я не шучу. Над мужчинами надо издеваться, иначе они будут издеваться над тобой. А этот рохля Дани, который не спускает с тебя глаз, не женат. Он архитектор, и у него шикарная квартира. Он немного мямля, но очень интеллигентен, а в постели…

Вопреки утверждению Элизабеты Дани вовсе не казался рохлей, только в словах был более сдержан. Родика замечала, что время от времени он смотрел на нее — настойчиво, но не вызывающе. Ему было не более тридцати пяти. Он был высок, атлетически сложен, его движения были упругими. Работал он в проектном институте и явно избегал говорить на темы, связанные с его профессией, хотя его несколько раз спрашивали о новых бухарестских кварталах. Родика даже находила его менее вульгарным, чем остальные мужчины. Она невольно сравнивала Дани с Андро. Архитектора отличало природное, бросающееся в глаза здоровье.

И снова Родика почувствовала жалость к мужу, ставшему совсем чужим. Сидя за кухонным столом, он покорно, без всякого аппетита ел, как всякий раз по вечерам, брынзу и молоко. Всегда одинаковые порции брынзы, одинаковое количество молока… одинаковое… О боже!..

Родика мысленно вернулась в квартиру Элизабеты Китару. Стереомагнитофон вкрадчиво источал нежные мелодии. Через некоторое время хозяйка хлопнула в ладоши и приказала:

— Хватит! Пора танцевать! Всем танцевать!

Она рывком подняла с кресла Буби. Их примеру последовала еще одна пара. К Родике Зизи подвела Дани. Тот вежливо пригласил Родику на танец и, хотя обнял ее своими сильными руками, крепко прижимать к себе не осмеливался. Подняв на него взгляд, она заметила, какие у него здоровые белые зубы. В какой-то момент, взбудораженная его горячим дыханием, она спросила себя: «А если бы он пригласил меня к себе, пошла бы я с ним?» Вопрос напугал ее, она даже покраснела и решила, что пора уходить. Как раз сегодня возвращается Андро. Какое счастье, что образ Андро встал между нею и архитектором!

Неожиданно Элизабета Китару воскликнула:

— Что это вы все топчетесь словно неуклюжие подростки? А ну-ка, Дани, покажи Родике, на что ты способен. Что ты обращаешься с ней как со старой девой?

Беспардонность подруги покоробила Родику, но Дани поспешил загладить возникшую было неловкость, шепнул ей на ухо несколько приятных слов, и чувство досады мгновенно улетучилось…

Помыв посуду, Андро вышел из кухни, поблагодарил за ужин и снова прошел через спальню в ванную. Родика следила за ним, сознавая свою вину. «Как бы он повел себя, если бы узнал, как я провела вечер?» — размышляла она. Тем временем Андро принялся в ванной чистить зубы. Раздававшийся в ночной тишине булькающий звук раздражал Родику, и она вновь вспомнила здоровые белые зубы Дани и холл в квартире Элизабеты. Она даже не представляла, что в Бухаресте могут быть такие квартиры. Когда новая знакомая впервые пригласила ее к себе и она увидела эту роскошную квартиру, то вдруг почувствовала себя неполноценной. Возможно, она бы больше не переступила порог этого сказочного жилища, если бы Элизабета Китару не очаровала ее своей простотой: она вела себя так, будто и Родика одевалась в ателье мод и была владелицей такой же роскошной квартиры…

Родика услышала, как щелкнул выключатель в ванной, и вздрогнула. Андро вошел в спальню, обогнул тахту и молча вытянулся рядом с ней.

«Только бы он не дотрагивался до меня, только бы оставил меня в покое!» — произносила мысленно Родика, ощущая близость мужа. Чтобы скрыть свою неприязнь, она притворилась, что увлеклась чтением.

— Родика! — чуть слышно позвал муж.

— Что?

— Я очень устал, — пробормотал он.

На самом же деле он хотел сказать совсем другое: что во время затишья на учениях много думал о ней, что скучал по дому и по ней, что без нее не мыслит своей жизни, но, заметив, что жена в плохом настроении, и боясь показаться смешным, сослался на усталость.

— Тебе мешает свет? Погасить?

— Нет-нет, — воспротивился Андроник, — читай, если тебе нравится.

Родика последовала его совету. Лежа рядом с женой, фоторепортер рассматривал ее опытным взглядом профессионала. «Нет, теперь уж ничего не поделаешь, — подумал он, подавляя вздох. — Я потерял ее. Я все потерял! К чему настаивать?»

Постепенно веки у него тяжелели. И вот уже взвилась вверх, взрывая бездну ночи, осветительная ракета, возвестившая о начале ночной атаки. Увидел Андроник и себя: прислонившись к стволу старого дуба, прижав фотоаппарат к глазам, он следил за траекторией полета ракеты, которая напоминала ему о празднике…

Родика услышала стон и повернула голову к Андро. Он крепко спал, лежа на боку, лицом к ней. Она выключила свет и попыталась забыться во сне. Удалось ей это с трудом.

Из документов дела

Агенор — Кадму

18 декабря 1971 г.

В последнем рапорте ты не упомянул о Ники Удиштяну, первом муже Черного Пилона, находящемся за границей. Срочно установи, в какой стране и в каком городе он находится. Ждем новых сведений.

Кадм — Агенору

28 декабря 1971 г.

По сведениям агента Георге, Ники Удиштяну — сын Думитру Удиштяну, известного бухарестского коммерсанта, до 1947 года поставщика королевского двора. Думитру Удиштяну умер в 1948 году. Ники Удиштяну выехал в Швейцарию, в Женеву, к тетке Элеоноре, сестре матери, в девичестве Кантакузин, и должен возвратиться в конце февраля. Сведения о его браке с Черным Пилоном противоречивы, поэтому принимать их всерьез нецелесообразно.

Агенор — Кадму

5 января 1972 г.

Какими бы противоречивыми ни были сведения о браке Черного Пилона с Ники Удиштяну, немедленно сообщи их нам. Истолкование сведений оставь на наше усмотрение.

Кадм — Агенору

15 января 1972 г.

По сведениям агента Георге, Ники Удиштяну родился в Бухаресте. Единственный сын и наследник Думитру Удиштяну и Дженовевы Удиштяну. Окончил коммерческий лицей короля Фердинанда. Обучался в коммерческой академии. Экономист. Сын крупного богача, он тем не менее легко адаптировался к коммунистическому режиму Румынии. Занимал должности по специальности на небольших предприятиях. В 1968 году благодаря знанию английского, французского и немецкого языков принят по конкурсу в отдел учета экспортно-импортного управления объединения легкой промышленности, где и работает в настоящее время.

Живет вместе с выжившей из ума матерью и Фрусиникой Удиштяну, старой девой, которая приходится ему двоюродной теткой по отцу. Обе женщины болезненно любят Ники и очень противились его женитьбе на Черном Пилоне.

Отсюда начинаются противоречия в сведениях. Одни уверяют, что сама Дженовева Удиштяну требовала, чтобы сын женился на девушке из народа: мол, это вызовет большее доверие к нему коммунистов. Фрусиника Удиштяну распространяет среди соседей другую версию: якобы инициатором женитьбы был сам Ники Удиштяну, так как влюбился в Черного Пилона, а его мать, напротив, не видела смысла в браке с девушкой из народа, не понимала важности такого брака в новых условиях.

Более достоверной представляется версия, что Ники Удиштяну действительно влюбился в Черного Пилона и в конце концов попросил ее руки. Их супружество длилось, самое большее, два с половиной года.

Причины развода также указывают весьма противоречивые. Вот они: а) Черный Пилон нигде не работала, и, поскольку большую часть времени проводила дома, женщины мучили ее; б) выжившая из ума старуха терроризировала ее; в) Черный Пилон застала Фрусинику Удиштяну, когда та ворожила, навлекая на нее болезнь; г) Черный Пилон потребовала от мужа переехать на другую квартиру, а он отказался оставить мать, тетку и родительский дом; д) Ники Удиштяну нашел другую женщину, и Черный Пилон узнала об этой связи; е) Ники Удиштяну уличил жену в супружеской неверности.

Нет никаких доказательств, что Ники Удиштяну хочет остаться на Западе, хотя агент Георге слышал от одного бывшего крупного торговца, что у Думитру Удиштяну имеется счет в одном из швейцарских банков.

Агенор — Кадму

20 января 1972 г.

Нас интересует некая Мэргэритяну Лучия. Поищите ее в телефонной книге за 1946 год. Собрание телефонных книг можно найти в библиотеке академии. Фамилия этой женщины должна фигурировать среди абонентов за тот год. Если результат окажется положительным, постарайтесь выяснить, кто такая Мэргэритяну Лучия, в каких отношениях состояла она с Ники Удиштяну и где находится в настоящее время.

Кадм — Агенору

1 февраля 1972 г.

По сведениям агента Георге, Мэргэритяну Лучия, проживавшая по улице Штирбей Водэ, 4, телефон 1-25-31, работала в труппе варьете «Алхамбра» в качестве балерины. В годы войны была на содержании у нескольких известных дельцов. В период с 1954 по 1958 год была содержанкой Ники Удиштяну. В 1960 г. вышла замуж за французского гражданина и покинула Румынию. В настоящее время проживает в Марселе, где является владелицей какого-то кабаре в порту.

Агенор — Кадму

10 февраля 1972 г.

Шеф выражает тебе благодарность. Выплати Георге вознаграждение в размере 20 процентов от суммы, которую он получает ежемесячно. Предупреди его, чтобы тратил деньги, не навлекая подозрений.

ДОРОГА БЕЗ ВОЗВРАТА

Дани оторвался от горячего тела женщины и, насвистывая когда-то модную мелодию, направился в ванную. Дверь он по привычке оставил открытой. Послышался шум струящейся воды.

— А ты не идешь, моя малышка?

Родика слышала его вопрос, но ничего не ответила. Она прикурила сигарету и окинула взглядом погруженную в полумрак комнату. Голова у нее слегка кружилась от выпитого коньяка и от любви. Из стереомагнитофона доносилась грустная мелодия, которую теперь заглушал шум воды из ванной. И вдруг и комната, и все окружающие предметы показались Родике враждебными. Она с беспокойством спрашивала себя, как попала сюда, в эту чужую постель. Искать ответа ей не хотелось. Она легла на край кровати и увидела на коврике поднос с бутылкой коньяка «Метакса» и две рюмки. Из одной рюмки пила Родика. В ней еще оставался коньяк, и она с удовольствием отпила глоток ароматного напитка и отдалась во власть мелодии. Оказывается, французский она еще не забыла. Певица мягким, бархатистым голосом рассказывала о том, что она, Родика, не единственная в мире несчастная и запутавшаяся женщина, которая то здесь, то там срывает в чужих садах цветы любви…

Вновь послышалась мелодия, которую насвистывал Дани. И вот уже он появился в дверях ванной, растирая свое сильное гибкое тело большим полотенцем. Через несколько секунд Дани подошел к кровати, медленно откинул простыню, полюбовался красивыми линиями женского тела и, словно играя, прижался к Родике. Она вздрогнула от прикосновения его холодного тела и вскрикнула, но в то же мгновение Дани обхватил ее плечи своей мускулистой рукой и спросил:

— О чем ты думаешь, моя малышка?

Родика нахмурилась: его слова прозвучали просто унизительно, ведь они свидетельствовали, что такие отношения с женщинами вошли у него в привычку и каждой он говорил: «Моя малышка». А Родика вовсе не была малышкой. Легкое опьянение только усугубило ее грустные мысли. «Я не просто женщина, я — несчастная женщина», — думала она.

— Скажи же мне, о чем ты думаешь, — настаивал мужчина.

Родика угасшим голосом ответила:

— Представь себе — о своей жизни! Знаешь, Дани, я боюсь, что ты подумаешь, будто я… Как бы это сказать?.. Будто я… легкомысленная женщина.

Дани не дал ей закончить:

— Ты знаешь мой девиз… — В его голосе появились властные нотки. — «Умей пользоваться радостями жизни!»

— Я ведь замужняя женщина, Дани.

— И что же, вы, замужние, не имеете права пользоваться радостями жизни? — Он громко рассмеялся: — Или ты хочешь убедить меня, что никогда не обманывала своего мужа?

— Нет, Дани.

— Ну и глупые же вы все!

Нет, он ей не верил. Возможно, он принял ее за лицемерку. Родика пыталась защищаться:

— Ты должен мне верить, Дани!

— Я тебе верю, верю, — произнес он примирительным тоном, но чувствовалось, что он не принимает ее утверждение всерьез.

Потом он нагнулся над ней, взял с пола бутылку «Метаксы», поднес ко рту и сделал несколько больших глотков. Родику это почему-то развеселило, и складки у нее на лбу сразу расправились.

Расследование писателя Кары

Из беседы писателя с Даном Бисаркой (Дани)

— Я искал вас… и отыскал. Спасибо, что согласились встретиться со мной. Вы вроде бы не очень рады этому или мне так показалось?

— Господин Кара, вы не ошиблись. Я не понимаю, почему вы не можете оставить в покое бедную женщину… Она совершила ошибку, осуждена, отбывает наказание…

— Я объяснил по телефону, зачем мне это нужно.

— Я согласился на встречу из уважения к вам. Но хочу еще раз предупредить, что вы не имеете права проводить расследование…

— …или требовать, чтобы вы отвечали на мои вопросы. Я сразу обратил ваше внимание на ситуацию.

— Да, это так. Но я никоим образом не был замешан в деле Родики, так что…

— И все же ваше имя несколько раз упоминалось в суде.

— Господин Кара, меня это не касается. Если кто-то хочет меня очернить, ничего из этого не получится. Я никого ни к чему не принуждал… Не оставил ни одну женщину с младенцем на руках… Ни одной женщине не обещал жениться… Никого не подбивал заниматься шпионажем…

— Следовательно, вы считаете, что эта элегантная квартира…

— Я архитектор, господин Кара…

— …Никак не связана с судьбой несчастной Родики Трандафир?

— Нет. Из пятидесяти замужних женщин, с которыми я был связан, скажем, в последние двадцать лет, ни одна не покинула свой семейный очаг, не развелась, не занялась шпионажем.

— Доводы статистики не всегда самые убедительные.

— Господин Кара, я вовсе не собираюсь посыпать себе голову пеплом. Я человек холостой…

— Я пришел сюда не обвинять вас. Я занимаюсь делом Родики Трандафир. Она попала в тюрьму, а ее бывший муж покончил с собой. Вот я и собираю факты, изучаю документы, чтобы разобраться в некоторых тайнах… понять, каким образом двое молодых людей пришли к трагической развязке.

— Повторяю, я не имею к этому никакого отношения… И уверяю вас, что Родика со мной — а в общей сложности мы провели вместе около десяти часов — была счастлива… Се ля ви!

— До знакомства с вами Родика Трандафир была хорошей женой.

— Ха-ха-ха! Прошу меня извинить… Из ваших книг вы мне представлялись зрелым мужчиной, с опытом. Не я привел ее в дом Зизи… то есть в дом Элизабеты Китару. Если бы она была хорошей женой, должна была сразу понять, что попала туда, где живут по законам свободной любви. А она не только не удалилась, а пошла по пути, указанному ей Элизабетой Китару… Правда, при первой нашей встрече она пыталась представить себя в ином свете… Намекала, что до меня была верна мужу… что она не легкомысленная женщина, готовая броситься в объятия первому встречному… Но все это сказки… Любая замужняя женщина, которая изменяет мужу, требует, чтобы ее не считали женщиной легкого поведения.

— А на самом деле они являются таковыми?

— Нет, не являются… Они же требуют не денег, а лишь немного нежности — в этом весь секрет… Если бы женщина находила нежность в семье, она не искала бы ее на стороне… Ну а теперь я предупреждаю вас, что больше не отвечу ни на один ваш вопрос.

Из дневника писателя Корнелиу Кары

Флорика Джана считала и считает себя лучшей подругой Родики Трандафир, бывшей Андроник. Об этом она заявила мне при первой встрече. Отдавала ли она себе отчет в моральном падении подруги? Если да, то почему ничего не сказала мне об этом, почему предпочла обойти молчанием этот важный аспект? Почему она так поступила? А если не знала, дело осложняется. Тогда возникает вопрос: действительно ли этих двух женщин связывали дружеские отношения? Или же Родика Трандафир не открывалась ей до конца?

Следовательно, необходима новая беседа с Флорикой Джана. Только бы она согласилась еще раз побеседовать со мной. А почему бы и нет? Закон на ее стороне, но я же выступаю только как частное лицо.

Из беседы писателя с Флорикой Джана

— При первой нашей встрече вы сказали, что были лучшей подругой Родики Трандафир.

— Остаюсь ею и теперь…

— Мне необходимо было такое подтверждение. Вы знали о ее склонности прогуливаться в одиночестве по аллеям кладбища Белу?

— Конечно. Однажды и я пошла с ней. Она надеялась, что и мне подобные прогулки понравятся, а я нашла их странными. Но все мы люди, у каждого из нас свои заскоки.

— Когда и при каких обстоятельствах Родика Трандафир рассказала вам о встрече на кладбище с Элизабетой Китару? Напоминаю, что вы не обязаны отвечать. Я всего лишь частное лицо. Ваше право указать мне на дверь.

— Нет, я этого не сделаю. Но если я посчитаю, что не могу ответить на ваш вопрос, то скажу об этом откровенно… О новой подруге Родики я узнала довольно поздно.

— Почему?

— Как раз в это время я вышла замуж. Мой муж инженер-строитель. С осени 1971 года я выезжала с ним на разные стройки. Меня не было в Бухаресте больше года.

— Вы переписывались с Родикой?

— Да. И в одном из писем она рассказала о том, как познакомилась с Элизабетой Китару, какое впечатление произвела на нее эта женщина. В общем, я знала, как развиваются ее отношения с новой подругой. А потом она перестала мне писать.

— Вы храните ее письма?

— Да, но передать их вам я не могу.

— Я и не прошу об этом. Вы считаете, что Родика Трандафир прекратила переписку с вами, когда в ее личной жизни произошел переворот?

— Вы имеете в виду ее связь с архитектором Даном Бисаркой?

— Да, а кроме того, связь с Флорином Петраном. Вы не считаете, что Родика Трандафир скрыла от вас много такого, что важно для дружбы?

— Я знала лишь о ее романе с Даном Бисаркой. Она сама мне об этом рассказала. О связи с Флорином Петраном я узнала только после ее ареста. По-моему, настоящая дружба не обязательно предполагает бесконечные взаимные исповеди. К счастью, нет устава малой, средней и большой дружбы. Этим дружба не измеряется.

— У вас нет такого чувства, что подруга не во всем вам доверяла?

— Нет. Может, то, что я вам скажу, покажется странным, но когда я думаю о моральном и гражданском падении Родики, то испытываю чувство вины перед ней.

— Интересно, почему?

— Потому что когда я была с мужем на стройке в Войнясе, то получила от Родики очень тревожное письмо. Она не написала откровенно, что с ней произошло, но из ее путаных фраз можно было понять, что она в ужасном душевном состоянии.

— Когда вы получили это письмо?

— Осенью 1972 года. Надо было тогда же броситься в Бухарест и поговорить с ней или хотя бы сразу написать, а я не сделала ни того, ни другого. Почему? Причин можно привести множество, но это уже не имеет никакого значения.

— А что же имеет значение?

— Вовремя прийти человеку на помощь. Отсюда и чувство вины. Я убеждена, что, если бы тогда поехала в Бухарест, Родика не дошла бы до этого. Я занимала в ее жизни определенное место. Я его покинула, и мое место тут же заняла Элизабета Китару.

— Все, что вы говорите, очень интересно. Но, по-моему, вы преувеличиваете свою вину. Ведь Родика Трандафир была в здравом уме, обладала достаточно высоким уровнем культуры и хорошо понимала, что такое военный шпионаж. Значит, она рассказала вам о своей связи с Даном Бисаркой?

— Да, она очень страдала от того, что ее семейная жизнь не удалась. Она хотела развестись.

— Почему же не развелась?

— Ей было жаль Андроника. Позже, когда мы снова встретились, она сказала, что порвала с Дани и что у нее теперь никого нет.

— Значит, она обманула вас?

— Возможно, опять по моей вине.

ЗАТЕМНЕННАЯ КОМНАТА

Воздух в лаборатории был спертый, в нос ударял резкий запах, но Гаврил Андроник с этим свыкся. Более трех часов, позабыв обо всем на свете, он сосредоточенно проявлял пленки, отбирал фотографии для альбома. За работой он, как обычно, насвистывал. В такие моменты никто не осмеливался его беспокоить. Даже начальник лаборатории не считал возможным стучаться к нему. Но в тот день кто-то все же осмелился его потревожить. Андроник вздрогнул, будто очнувшись ото сна, однако не рассердился, так как почти закончил работу.

За дверью послышался хриплый голос майора Биану:

— Гаврил, тебе звонит женщина. Настаивает, чтобы я тебя позвал. Говорит, у нее к тебе важный разговор.

— Ко мне? — удивился Андроник, будто его никогда не спрашивали по телефону женщины. — Может, Родика?

— Вот тебе на! Что я, не знаю голоса Родики?

— Пусть подождет. Сейчас подойду.

Через минуту он вышел из лаборатории и быстрым шагом направился в кабинет майора Биану. Майор вышел, оставив трубку на столе.

— Андроник у телефона.

— Здравствуйте, товарищ Андроник. Я вас побеспокоила?

Майор Биану не шутил: на другом конце провода действительно была женщина, и Андроник мог поклясться, что никогда не слышал ее голоса.

— С кем имею удовольствие говорить? — спросил он, как всегда, вежливо.

Послышался смешок, будто вопрос фоторепортера сбил женщину на другом конце провода с толку.

— Вы меня не знаете. А то, что я вам скажу, вряд ли доставит вам удовольствие. Поэтому заранее прошу извинить меня… Мне очень трудно говорить…

Незнакомка замолчала, и Андроник, хотя вступление его озадачило, счел нужным напомнить:

— Вы же мне позвонили… Я вас слушаю…

— Господин… Товарищ Андроник, — тут же поправилась женщина, — я осмелилась позвонить вам, потому что знаю, что и вы глубоко несчастны…

Незнакомка пробудила в нем любопытство, но ее нерешительность начала его раздражать.

— Так что же случилось?

Его нетерпеливый голос вынудил невидимую собеседницу перейти к делу.

— Прошу вас сегодня, в половине шестого, прийти на улицу Лабиринт, к дому 51.

— А вы не могли бы мне объяснить, зачем я должен туда идти?

— Чтобы увидеть, как ваша жена входит в этот дом…

— Ну и что из этого?

— На третьем этаже есть однокомнатная квартира, — продолжала незнакомка, — где ваша жена — ее Родикой зовут, не так ли? — встречается с моим мужем.

— Ну, знаете… — угрожающе воскликнул Андроник, но уже в следующее мгновение замолчал, будто получил удар под дых.

— Нет-нет, не бросайте трубку, прошу вас. Я бы не осмелилась тревожить вас, если бы не была так несчастна. Прошу вас понять меня: у нас двое детей, и я не хочу терять мужа…

Выскользнув из руки Андроника, трубка нажала на рычаг, и разговор оборвался. Он остался стоять, окаменев, уставившись воспаленными от долгой работы в темноте глазами в чернильное пятно на письменном столе.

«Что же делать? — охваченный отчаянием, спрашивал он себя. — У кого просить помощи? Кому пожаловаться, что Родика мне изменяет?»

Телефонный звонок незнакомки, то, что он услышал от нее, растревожили рану, которую он считал зарубцевавшейся. Кто эта женщина? Как жестоко, должно быть, она страдала, если решилась обратиться за помощью к нему. Однако ему трудно было даже представить, чтобы Родика разрушала чью-то семью.

И вдруг, будто кто-то подтолкнул его, он поднял трубку и набрал номер своего телефона. Ответила Родика.

— Чем ты занималась? — спросил он, пытаясь сохранять спокойствие.

— Готовила…

— Я посмотрел афишу в газете, — сказал он. — В «Патрии» повторно идет «Черный тюльпан». Пойдем посмотрим?

— Пойдем, дорогой. Мы давно не были в кино.

— Сеансы в шестнадцать, восемнадцать и двадцать ноль-ноль. Пойдем на шесть?

— На шесть? Может, лучше на восемь?

— Почему? У тебя другие планы? — поморщился он, вспомнив о словах незнакомки.

— Я думала, тебе после обеда захочется отдохнуть.

Андроник не уловил в голосе жены никакого недовольства.

— Хорошо, Андро, если ты хочешь, пойдем на шесть…

— До встречи!

Майор Биану застал его у телефона в полном смятении и взял в оборот:

— Вот как? Что это за женщины тебе звонят? Хм, да не волнуйся, я не скажу Родике…

Андроник не воспринял его иронию. Из кабинета он вышел подавленный. Действительно, что за женщина ему звонила? Что ей нужно? В ответах Родики он не уловил никаких колебаний. И все же отравленный конец стрелы пронзил его…

Он взялся было за ручку двери, ведущей в лабораторию, как его снова окликнули:

— Гаврил, тебя опять к телефону!

— Ну и донжуан! — шутливо погрозил ему пальцем майор Биану.

Андроник ничего ему не ответил и вернулся к телефону. Майор, всерьез принявший собственные слова, снова оставил его одного…

— Это опять я вас беспокою, — услышал он голос незнакомки. — Несколько минут назад позвонил муж и попросил приготовить ему чемодан: он уезжает из Бухареста на несколько дней… Так что все откладывается, но я буду держать вас в курсе.

Андроник не выдержал и крикнул в трубку:

— Может, скажете, кто вы?

Женщина ответила спокойно, с сожалением в голосе:

— Скажу… только не теперь… Сначала убедитесь во всем. Я не желаю никому причинять зла, а только хочу спасти свою семью. До свидания, товарищ Андроник.

Фоторепортер не успел больше ничего произнести — незнакомка положила трубку. Он обхватил голову своими большими костистыми руками: вот, значит, почему Родика была с ним столь благожелательна! Он почувствовал острую боль в оперированном желудке и, обессиленный, опустился на стул.

В кино они не пошли. Он позвонил Родике и сказал, что, к сожалению, не достал билетов. И домой пошел не сразу, а, удалившись на приличное расстояние от здания редакции, остановил такси и попросил отвезти его на улицу Лабиринт. Там он отыскал дом 51 и даже вошел в подъезд, где бросил взгляд на список жильцов, но, устыдившись, выбежал вон. «До чего я дошел! Как низко пал! — сурово осудил он себя, но вскоре его охватило полное безразличие. — Наш семейный очаг все равно рушится. Медленно, но верно…»

Родика, обеспокоенная, ждала его за накрытым столом, и вид у нее был вовсе не такой, как у разрушительницы семейного очага.

Из дневника писателя Корнелиу Кары

Ники Удиштяну! Загадка… Никак не могу добраться до него. Он еще не вернулся из-за границы… С ним что-то не в порядке. Я поделился своими сомнениями с полковником Панаитом. По его улыбке понял, что он согласен со мной. Обещал оказать мне помощь.

ЖЕНЕВСКИЕ КАНИКУЛЫ

В этот зимний день 1972 года, когда Ники Удиштяну собрался выйти в город, добрая и остроумная тетушка Элеонора задержала его на несколько минут:

— Племяш, я хочу, чтобы этот вечер ты провел со мной.

Ники с подозрением посмотрел на нее. Весь ее облик выдавал представительницу гордого рода Кантакузинов. Опираясь на трость с золотой ручкой, она смотрела на него, вскинув голову и энергично выпятив подбородок. Она была когда-то красивой женщиной и к старости, не без помощи пластических операций, сохранила, словно драгоценные реликвии, некоторые прежние черты.

— Ты устраиваешь мне смотрины? — Ники позволял себе пошутить с тетушкой Элеонорой, которая хотя и была на несколько лет старше его матери, но выглядела гораздо моложе и сохраняла более острый ум.

— Я пригласила на чай своего старого друга и хочу представить тебя ему.

Ники озорно подмигнул ей и сказал с намеком:

— Ага! Значит, старый друг!

Элеонора Кантакузин вскинула трость и, развеселившись, погрозила ему:

— Смотри, я ведь могу и огреть тебя, чтобы помнил…

Ники притворился испуганным:

— Тетушка, клянусь, я больше не буду!

Старая женщина рассмеялась бы, но недавняя пластическая операция позволяла только улыбаться, да и то осторожно.

— Я рассказывала тебе, что во время войны против этого маляра Гитлера не сидела сложа руки, а боролась доступными мне, представительнице древнего рода, средствами. Не каждая женщина может похвастаться такими наградами, какие получила я.

Ники Удиштяну слушал ее с интересом, но и с озабоченностью. Тетушка очень любила поговорить, и это могло нарушить его планы.

— Так вот, я пригласила на чай полковника Гремеца. Сейчас он, конечно, в отставке. Приятный интеллигентный человек. Впрочем, как все офицеры, имевшие честь работать во втором бюро их армии… Он хочет познакомиться с тобой.

— Познакомиться со мной? — Недоумение Ники Удиштяну было искренним. — Со мной? Хм, тетушка Элеонора, я боюсь его разочаровать. Я — необученный солдат.

— Первый мужчина из рода Кантакузинов, не имеющий воинского звания, — нашел чем хвастаться! И тебе не стыдно? Чтобы в самом ближайшем будущем я видела тебя генералом!

Племянник знал, что к репликам тети надо относиться серьезно, и поэтому вовремя прикусил язык.

— Мое призвание — коммерция, а не оружие, — виновато сказал он. — В этом отношении я пошел в отца.

— Выброси из головы эти глупости! — гневно взглянула на него тетушка водянистыми глазами, которые не могли изменить никакие пластические операции. — Дети наследуют кровь матерей, а ты вышел из чрева женщины из рода Кантакузинов… Не забудь вовремя явиться на чай… Я говорила Гремецу о тебе, и он желает с тобой познакомиться. А сейчас ты свободен.

— Спасибо, тетушка. — Он как послушный ребенок поцеловал тетушку в щеку, что каждый раз умиляло ее.

— Ну а как твоя идиллия с англичанкой?

— Я тебе уже говорил, что обедаю с ней в «Капитоле».

— Смотри не пересоли, — предупредила Элеонора, удаляясь.

— Тетушка, как ты выражаешься!

Элеонора Кантакузин остановилась, погрозила племяннику тростью, а он отвесил ей глубокий поклон.

Небо было ясным и удивительно прозрачным. Ослепительно яркое солнце будто застыло в вышине. Снег, толстым слоем засыпавший Женеву, к радости Ники Удиштяну, по-прежнему оставался белым. Он любил ходить пешком и теперь, направляясь к центру города, испытывал удовольствие от поскрипывания снега под подошвами ботинок.

Войдя в первый попавшийся на пути цветочный магазин, он попросил отправить большой букет голландских тюльпанов мисс Мэри Браун в отель «Капитол». Ники мог позволить себе такую роскошь благодаря щедрости тетушки. Он представил, как разволнуется Мэри, получив цветы… Ники заплатил и по морозцу направился в сторону отеля «Капитол». Времени у него было достаточно.

С Мэри Браун он познакомился совсем случайно во время лыжной прогулки. Девушка упала на лыжне при спуске и вывихнула ногу, и он, проезжая мимо, остановился, чтобы помочь ей. Узнав, что ее спаситель по национальности румын, она, несмотря на боль, залилась громким смехом. Потом, успокоившись, объяснила, что летом 1969 года проводила каникулы на побережье Черного моря, в Мамайе. Однажды заплыла очень далеко от берега и едва не утонула. И тогда ее тоже спас румын… Ники проводил девушку до отеля, где она занимала отдельный номер. Так началась его румыно-британская «идиллия», как говорила тетушка Элеонора.

Впрочем, слово «идиллия» в данном случае очень подходило. Мэри была моложе его на двенадцать лет, и нельзя сказать, что приключение ей не понравилось. Она не была красивой, но ореол молодости… И потом, стройная блондинка с зелеными глазами. Немного портили ее только чуточку выступавшие вперед зубы, однако в целом девушка заслуживала того, чтобы ее завоевать.

Позади осталось озеро Леман, и Ники оказался в квартале, где были расположены самые крупные женевские магазины. Приближался день отъезда, и ему надо было выполнить массу поручений, сделать кучу покупок. Подарки для сотрудников объединения, где он работал, от швейцара до генерального директора. Поэтому Ники Удиштяну, человек предусмотрительный и организованный, решил сначала совершить ознакомительный обход крупных магазинов, чтобы определить, что он может купить и по какой цене. Список на этот случай у него уже был составлен.

Более трех часов потратил он на хождение по магазинам. Конечно, ничего не купил, но остался доволен, что ему пришла мысль сначала обойти магазины: теперь он знал, кому какие подарки купит.

Ровно в час, без опоздания, Ники Удиштяну входил в холл роскошного отеля «Капитол». Пальто и шапку он оставил в гардеробе. Посмотрелся в зеркало — щеки раскраснелись от мороза, и вообще, выглядел он неплохо, вот только волосы… Ах, если бы наконец был найден чудодейственный рецепт, который спас бы его от облысения!

Он отошел от гардероба и остановился у парадной лестницы из мрамора. Мэри Браун жила на втором этаже. Она должна была спуститься по густо-красной ковровой дорожке, которая устилала лестницу. Ники был взволнован, и не столько из-за обеда с Мэри, сколько из-за того, что должно было случиться потом. Во время последней встречи Мэри дала понять, что будет принадлежать ему сегодня, и не в каком-нибудь мотеле за пределами Женевы, а в ее комфортабельном номере. Мысль о любовном приключении с женщиной намного моложе его, к тому же британской аристократкой, подняла Ники настроение. Нет, он не обманывал себя, будто влюбился в англичанку. Но ему правилось видеть в их встрече на лыжне игру случая. Он — представитель рода Кантакузинов, прибывший в Женеву в тот момент, когда уже не надеялся застать в живых свою богатую тетушку, а значит, увидеть Запад. Она — аристократка до мозга костей, в одиночестве разъезжающая по свету и предпочитающая кататься на лыжах не в Гренобле, а в Швейцарии. «Короткая встреча» — так, кажется, назывался фильм, который шел в «Скале» сразу после войны. Об этом думал Ники, украдкой наблюдая за лестницей.

Пунктуальная, как всегда, Мэри Браун спускалась по лестнице, издали улыбаясь ему. На ней было облегающее серое платье, подчеркивающее ее тонкую талию и вызывающе округлую грудь.

— Благодарю тебя за прекрасные цветы! — произнесла она свою первую фразу. — Ники, откуда тебе известно, что я обожаю голландские тюльпаны?

Он предложил ей руку и по пути к ресторану шепнул несколько комплиментов. В знак благодарности она теснее прижалась к нему.

Отель, которому вскоре предстояло отметить свое столетие, строго придерживался стиля прошлого века. Старомодная тяжелая мебель, люстры, которые, казалось, вот-вот упадут тебе на голову. И тем не менее он оставлял приятное впечатление… Официанты, тоже будто явившиеся из прошлого века, двигались размеренно, неторопливо. И такой ритм был обязателен: клиенты приходили сюда не только ради изысканной швейцарской кухни, но и ради этого ритма, снимавшего дневную усталость.

— Наверху я приготовила тебе что-то очень… красивое… — сообщила Мэри ласковым голосом. — Если будешь благоразумным и послушным… нет-нет, пусть это станет для тебя сюрпризом.

Ники показалось, что англичанка интригующе улыбнулась ему, и он представил, как будет раздеваться в ее номере. Но официант все не приходил, и Ники в душе начал проклинать эту медлительность, считавшуюся признаком хорошего тона.

Наконец обильный обед подошел к концу. Официант принес счет на серебряном подносе и незаметно удалился. Ники взглянул на него и, будто обрадовавшись, что накопилась солидная сумма, приготовился элегантным жестом извлечь бумажник. Однако в следующее мгновение его лоб покрылся холодной испариной: не только бумажник, но и паспорт исчезли. Ценой огромных усилий Ники попытался сохранить достойный вид, но англичанка заметила, что он изменился в лице, и обеспокоенно спросила:

— Тебе плохо?

Ники Удиштяну криво улыбнулся: даже на родине он никогда не попадал в такое дурацкое положение. Он абсолютно точно помнил, что в цветочном магазине, откуда посылал Мэри букет тюльпанов, бумажник был на месте. Может, он забыл его там? Или положил мимо кармана?

— Ты побледнел, Ники. Ты плохо переносишь грибы? — снова спросила Мэри.

Ники вскинул брови и с отчаянием в голосе произнес:

— У меня пропал бумажник.

Сколь же велико было его удивление, когда Мэри, не обращая внимания на косые взгляды нескольких высокомерных пожилых людей за соседним столиком, громко расхохоталась. Таким образом она подчеркнула, что ситуация ее забавляет. Немного успокоившись, она сказала:

— Не расстраивайся, Ники. Подобное со мной уже случалось в Мамайе… Точно так же один из твоих земляков, приятный парень, с ужасно серьезным видом пригласил меня пообедать, а когда дело дошло до оплаты счета, обнаружил пропажу бумажника.

История, рассказанная англичанкой, ни в коей мере не развеселила Ники и не подсказала ему выхода из создавшегося положения. Напротив, он почувствовал себя оскорбленным: его причислили к разряду мошенников. Он взглянул на часы и сказал:

— Я позвоню и сразу вернусь.

— Надеюсь… — ответила девушка и снова громко расхохоталась.

— Ты вынуждаешь меня быть не джентльменом. Уверяю тебя, что в цветочном магазине я заплатил за цветы. Значит, бумажник у меня был…

Он встал из-за столика. Возле двери, которая, возможно, вела на кухню, он увидел официанта, в своем фраке похожего на утомившегося от забав вельможу. Ники направился в холл, где заметил несколько телефонных кабин. Снова посмотрел на часы: если тетушка Элеонора, по обыкновению, удалилась в будуар, следуя советам врача, он пропал. Мэри его оскорбила самым унизительным образом, и ему не хотелось прибегать к ее помощи. А сам он, Ники Удиштяну, племянник Элеоноры Кантакузин, без каких-либо документов в кармане был для администрации отеля никем. Но ему повезло: тетушка еще не ушла к себе. Случившееся с ним ее вовсе не позабавило. Она посоветовала на обратном пути заглянуть в цветочный магазин.

— Возвращайся за столик, как будто ничего не случилось, — успокоила она племянника. — Мой секретарь сейчас же свяжется с директором отеля.

Ники так и поступил. Он вернулся за столик, подал знак официанту подойти и заказал бутылку шампанского. Мэри наблюдала за ним с саркастической улыбкой, и это его огорчало. Случившееся что-то испортило, точнее, нарушило атмосферу возникшего было очарования как прелюдию к тому, что должно было произойти в номере у молодой англичанки.

Официант появился снова, забрал поднос и незаметным кивком дал Ники понять, что все в порядке.

Ресторан они покинули под руку, но в холле, когда Мэри вознамерилась проводить его к лестнице, Ники остановился и проговорил:

— К сожалению, меня ждет тетушка. Она прислала за мной машину.

Он испытал чувство удовлетворения, когда увидел, как нервно сжались губы англичанки. Он поцеловал ей руку, взял в гардеробе пальто и шапку и вышел. Его ожидал «мерседес».

Через несколько минут он вошел в цветочный магазин, и хозяйка сказала, что помнит о тюльпанах, посланных по его поручению в отель «Капитол», но в то же время от имени фирмы заверила, что бумажник он забыл не у них.

У Ники испортилось настроение, главным образом из-за паспорта: ему не хотелось иметь осложнений с местными властями. Он уже предвидел, что необходимо будет поехать в Берн, сообщить в посольство об исчезновении паспорта и ходатайствовать о продлении визы на пребывание в Швейцарии.

Сидя на заднем сиденье лимузина, он вспоминал, как хорошо начинался день. Он был благоразумным и послушным, но, к сожалению, не получил от Мэри обещанного.

Он и не заметил бы, что «мерседес» уже прибыл на место, если бы шофер не открыл дверцу и не напомнил уважительно:

— Не забудьте, господин, о приглашении госпожи… Чай подают в пять часов…

Ники Удиштяну ожидал, что полковник Гремец расхохочется, услышав историю об исчезновении паспорта и приключении в отеле «Капитол», в которой, несомненно, присутствовал и забавный момент: например, реакция на происшедшее мисс Браун. Но друг тетушки Элеоноры вовсе не был расположен забавляться по этому поводу. С разрешения хозяйки дома он зажег трубку и, пока Ники рассказывал, не двинулся с места.

Расстроенный Ники закончил свой рассказ:

— Одно я помню отлично — в цветочном магазине я достал из кармана бумажник и оплатил счет.

Трубка у полковника Гремеца была черная и очень старая, из эбонитового дерева. Несколько минут владелец держал ее на виду, как редкую вещь, которой стоит полюбоваться, потом бросил на Элеонору Кантакузин предостерегающий взгляд и, прежде чем заговорить, еще раз затянулся:

— Мда… Я очень хорошо понимаю, почему молодой господин так расстроен…

Ники Удиштяну почувствовал на себе пристальный взгляд тетушки Элеоноры. Бедняжка! Она замерла с чашкой чая в руках и нервно заморгала редкими ресницами.

— Мне кажется, что вы, румыны, уделяете очень много внимания этому документу, — продолжал Гремец.

Напуганный серьезным выражением лица и тоном полковника, Ники Удиштяну поспешил уточнить:

— Естественно, это же государственный документ. Тем более неприятно его терять, если находишься за границей…

— …или если его у тебя украдут! — подхватил Гремец на этот раз с сарказмом в голосе. — Знаю, в коммунистических странах придается очень большое значение утере документов.

Слова вышедшего на пенсию офицера, которого тетушка просто боготворила, что невольно вызывало подозрение, вдруг напомнили Ники советы коллег: «Береги бумажник! Карманники у них не то что наши — настоящие асы! В некоторых местах даже объявления висят: «Берегите ваши карманы!» Зачем лишние неприятности, если их можно избежать?» Ники помрачнел, вспомнив, сколько труда и упорства потребовалось приложить ему, сыну поставщика королевского двора, чтобы добиться теперешнего положения.

— Руди, посмотри, в каком он отчаянии! — озабоченно воскликнула тетушка Элеонора, поставив на столик чашечку из китайского фарфора. — Ты должен ему помочь, Руди!

— Посмотрим, что я смогу сделать, дорогая. — В глазах полковника мелькнула улыбка, и он повернулся к Ники Удиштяну. — Не расстраивайтесь, молодой человек. Думаю, мне удастся что-нибудь сделать для вас. Шеф местной полиции — мой давний друг. Не стоит впадать в панику! В крайнем случае останетесь в этой стране. Сколько времени ваша тетушка мечтала о таком дне, когда вы будете рядом с нею…

— Руди, что это тебе пришло в голову? — сердито прервала его тетушка Элеонора. — Мой племянник из рода Кантакузинов! Чтобы он покинул страну по-воровски?! Нет, мой друг, этому не бывать!

Полковник Гремец смотрел на нее с обожанием. Казалось, ему приятно исполнять любой ее каприз. Ники наблюдал за ними, и на какое-то мгновение у него появилось ощущение, будто он присутствует на спектакле, разыгрываемом двумя талантливыми артистами, которым на сей раз не повезло — достался ужасно глупый текст. Он увидел, как полковник легко поднялся со стула, чтобы поцеловать сухую, всю в кольцах, руку хозяйки.

— Назад в кресло! — приказала тетушка Элеонора полковнику, позволив прежде поцеловать руку. — Отвечай быстро: ты можешь ему помочь? Видишь, как он переживает… Теперь там, в нашей стране, другие законы, и он должен их соблюдать.

— Ты просто великолепна! Мне почему-то кажется, что только у английской королевы Елизаветы был голос такого тембра… Ваше величество, я сделаю все, чтобы спасти вашего племянника!

Ники Удиштяну подумалось, что тетушка Элеонора не потерпит подобного шутовства и не замедлит ответить полковнику уничтожающей репликой, но он ошибся. Польщенная сравнением, она предпочла сменить тему разговора:

— Лучше расскажи моему племяннику, какие подвиги мы совершали с тобой в годы войны.

Все еще держа трубку в руке, Гремец по привычке погладил седые, тщательно ухоженные усы.

— Вас это интересует, молодой человек? — спросил он после нескольких минут задумчивости, глядя на племянника хозяйки дома.

Хотя Ники был по горло сыт историями, напоминающими похождения Мата Хари, которыми его потчевала тетушка, он почтительно ответил:

— Чрезвычайно… Я даже вообразить не мог, что моя тетушка пустится в подобные авантюры. Значит, она действительно сотрудничала с Интеллидженс сервис?

Гремец вскинул руку с трубкой, будто хотел предостеречь, что сейчас сообщит ему нечто сенсационное:

— Молодой человек, не знаю, известно вам или нет, но высокие награды Великобритании вручал госпоже Элеоноре лично сэр Уинстон Черчилль.

Ники уже слышал об этом, но отступать было некуда, и он вынужден был принести себя в жертву. Однако в то время, как полковник Гремец рассказывал, мысли Ники обратились к мисс Браун: «Она ускользнула от меня… Я ее потерял. А как красиво все начиналось! Может, я постарел? Тогда как я мог поддаться ее чарам?..»

СТРАДАНИЯ ФОТОРЕПОРТЕРА

Гаврил Андроник лихорадочно схватил телефонную трубку. Его рука так дрожала, что он сам удивился подобной нервозности.

— Алло! — произнес он в трубку.

— Я обещала вам позвонить еще раз, как бы тяжело мне ни было, а мне, поверьте, очень тяжело… Вы меня слышите? Сегодня… сегодня в шесть часов… Помните адрес? Улица Лабиринт, 51… третий этаж… квартира 11… Он приедет на черной «дачии»… — Незнакомка волновалась и потому говорила очень быстро. — Это служебная машина.

Лоб Андроника покрылся капельками пота, как только он узнал голос женщины.

— Что вам нужно от меня? — истерично крикнул он в трубку — майор Биану снова оставил его одного в кабинете.

Незнакомка, возможно, неприятно удивленная резкостью его тона, ответила не сразу. Подождав, пока у него пройдет приступ гнева, она пояснила:

— Я хочу лишь спасти свою семью.

— Разрушив мою?

— Господин… Товарищ Андроник, мне такая мысль и в голову не приходила. Я вам уже говорила: у меня двое детей, а сама я нигде не работаю… — Казалось, она вот-вот расплачется. — Если вы не вмешаетесь, я буду вынуждена написать на завод, где работает муж, и вам в редакцию. Клянусь, я не хочу устраивать публичного скандала… Это ужасно…

Андроник бросил отчаянный взгляд в сторону двери: хоть бы не вошел Биану! Нога у него стали ватными. Свободной рукой он инстинктивно схватился за живот, хотя еще не почувствовал знакомой боли.

— Хорошо… — шепотом согласился он, — я приду туда…

— Не забудьте, улица Лабиринт, 51, третий этаж, квартира 11. Да, забыла сказать: квартира принадлежит Маргарете Фримулеску — это его сотрудница на заводе. Она предоставляет квартиру в их распоряжение. — Теперь голос у незнакомки был спокойным, как у человека, владеющего собой. — Хорошо, если вы придете на несколько минут пораньше.

— Я так и сделаю.

— Он приедет на черной «дачии».

— Это я запомнил. — Андроник весь вспотел. — Вы тоже приедете?

— Нет, сегодня — нет… Завтра я вам позвоню, и мы посоветуемся, если не возражаете, что нам делать. Согласны?

— Согласен.

— Тогда до завтра. Я позвоню вам в это же время. Спасибо.

Только в следующее мгновение он сообразил, что чересчур сильно прижимал трубку к уху и она стала мокрой. Он с отвращением положил ее на рычаг, а сам остался стоять, сосредоточенно думая о состоявшемся разговоре. После первого звонка незнакомки он решил не возобновлять никаких разговоров на эту тему, но вот не устоял. Его собственное безволие раздражало его, и ему было стыдно за себя. Все же отчаявшаяся женщина сочла своим долгом предупредить, что, если они не найдут какого-либо выхода, она, чтобы спасти свою семью, которую, по ее словам, разрушает не кто иной, как Родика, будет вынуждена обратиться к общественности. Нет-нет, скандала надо избежать любой ценой! Незнакомка, очевидно, является особой здравомыслящей, рассудительной. Она права, утверждая, что нельзя допустить, чтобы скандал стал публичным.

Конечно, лучше достойное расставание, чем публичный скандал, который непременно вспыхнет, если на работе получат письмо.

«Пойду, чтобы убедиться собственными глазами, а потом попытаюсь объясниться с Родикой… — решил он, хотя сердце его болезненно сжалось при одной только мысли об этом. — Попытаемся вместе найти выход из положения, чтобы не стать всеобщим посмешищем…»

Он вышел из кабинета майора Биану и направился в лабораторию, довольный, что пришел к какому-то решению.

Стемнело. Улица Лабиринт была хорошо освещена, и Андроник со своего места у сбросившего листву каштана прекрасно видел подъезд. Он пришел сюда, как советовала незнакомка, на двадцать минут раньше. Пока ждал, им снова овладело чувство неловкости, словно, будучи честным человеком, он пытался совершить кражу со взломом в заранее намеченной квартире.

Боль в желудке заставила Андроника достать из кармана плаща сухарь, и он начал потихоньку грызть его. До чего же он докатился — кинулся сюда по телефонному звонку неизвестной женщины!

Сухарь снял боль. Андроник посмотрел на часы: до шести оставалось еще десять минут. Начало подмораживать, а его тонкий плащ не очень-то согревал. «В конце концов, почему я не ухожу? Что мне мешает уйти? — возмущался он, прислонившись к дереву. — Кто мешает мне поговорить с Родикой дома и напрямик заявить ей: «Я все знаю, поэтому давай расстанемся»?.. Кто?»

Вдруг он увидел приближающуюся с противоположного конца улицы черную «дачию» и вздрогнул — машина остановилась напротив дома 51. Из машины вышел высокий элегантный мужчина с «дипломатом» в руке. Бросив шоферу несколько слов, он хлопнул дверцей и легким шагом вошел в здание. «Дачия» тронулась с места и через несколько секунд проехала мимо Андроника. Он увидел даже номер машины. Значит, женщина, которая говорила с ним по телефону, не обманула его. Без всякого сомнения, с минуты на минуту появится Родика. При мысли о Родике, которую он не переставал любить ни на мгновение, его вдруг охватило возмущение… На чем же она приедет? На такси? Или придет пешком? А может, приедет на машине этого типа? Но это было бы неосторожно с ее стороны: она бы оказалась в зависимости от шофера. А почему она не может допустить такой неосторожности? Разве он сам не сделал немало неосторожных шагов? В любом случае Родика должна вот-вот появиться. От напряжения, с которым он наблюдал за подъездом, глаза у него начали слезиться. Время тянулось мучительно медленно, и он ежесекундно смотрел на часы. Уже пять минут, как, Родика должна быть наверху, но она не появилась, даже когда минутная стрелка показала шесть с четвертью. «Может, она пришла заранее?» — спрашивал себя Андроник.

Потом, словно очнувшись, он вышел из своего укрытия и направился искать телефон-автомат. От холода и неподвижности он ужасно продрог. Наконец ему удалось отыскать телефон, откуда можно было звонить, наблюдая за подъездом. Он набрал номер своего домашнего телефона и был ошарашен, услышав голос Родики. Он с виноватым видом опустил трубку на рычаг, однако сразу набрал номер еще раз, будто для того, чтобы убедиться, что ему это не померещилось. Сам он опять не произнес ни слова, но позволил заинтригованной Родике кричать в трубку: «Алло! Алло!» — и испытал неизъяснимое удовольствие, услышав, как Родика, выругавшись, бросила трубку на рычаг.

Андроник в полном смятении еще некоторое время постоял у телефона. Все же, прежде чем отправиться домой, он не удержался от желания войти в дом и пробежать глазами список жильцов. Его замешательство усилилось, когда в списке он обнаружил фамилию: Фримулеску Маргарета. Она проживала на третьем этаже, в одиннадцатой квартире.

Андроник неловко вошел в квартиру и задержался в прихожей, чтобы снять плащ и ботинки. Дверь в столовую была открыта — там горел свет. Вид кухни вызвал в нем волну умиления и нежности.

— Родика! — позвал он.

Ответа не последовало. Он прошел в спальню, открыл дверь в ванную, потом повернулся к кухне и остановился, опершись на спинку стула. «Не ошибся же я номером? — начал опять волноваться Андроник. — Родика была дома, это она мне отвечала, не мог же я перепутать ее голос. Тогда где же она? Куда ушла?» Он представил, как стоит в засаде, прижавшись к каштану, и не спускает глаз с освещенного входа в дом 51 по улице Лабиринт. Мало-помалу его охватила злость. Перед глазами вдруг поплыли черные круги, и он опустился на стул. Так он сидел, пока пришедшая в голову мысль не заставила его вскочить и подбежать к телефонной книге. Лихорадочно начал ее перелистывать.

— Фри… Фри… Фри… — бормотал он с выражением мстительности на лице. — Фримулеску! — вздохнул он с облегчением. — Фримулеску Маргарета, улица Лабиринт, 51.

Отбросив книгу, он метнулся к телефону, набрал номер и, дрожа, стал ждать ответа. Поняв, что потерял контроль над собой, он испугался и хотел было положить трубку, но в последнюю секунду услышал чистый женский голос.

— Госпожу Фримулеску, пожалуйста, — попросил Андроник.

— Которую из них, здесь две Фримулеску…

— Госпожу Маргарету Фримулеску, — возбужденно проговорил он.

— Кого? — удивилась женщина.

— Маргарету Фримулеску…

Он был так взволнован, что не услышал стука открывающейся входной двери, и вздрогнул, когда из прихожей раздался голос Родики:

— Маргарета Фримулеску? Кто она такая?

«Притворяется», — решил Андроник, и это вызвало у него слепую ярость. Он бросил трубку и, повернувшись к Родике, прорычал:

— Не знаешь ее? Праведница! Сводня — вот кто такая Маргарета Фримулеску… улица Лабиринт, 51…

— Андро!

— «Андро»! Что ты хочешь от меня? Сколько, ты думаешь, я могу еще терпеть? Ты меня об… — Андроник поперхнулся, увидев у ее ног набитую сумку: — Откуда ты пришла?

По дикому выражению его глаз Родика поняла состояние мужа. Она интуитивно почувствовала, что лучше сдержаться и не подыгрывать мужу, и ответила спокойным тоном, которому сама удивилась:

— Из магазина… Я ходила за продуктами. Только что завезли…

Андроник в растерянности смотрел, как она снимает пальто. Снова бросил взгляд на сумку. «Почему она не ответила мне? Я ведь произнес имя — Маргарета Фримулеску…»

— Ты давно пришел? — поинтересовалась Родика. — Есть будешь? Я сейчас поставлю разогревать.

— Нет! Нет! — закричал он, словно она собиралась кормить его насильно. — Нет! — крикнул он еще раз.

Он сорвался с места и скрылся в ванной — почувствовал потребность куда-нибудь спрятаться. Нервно повернув ключ, он посмотрел в зеркало, увидел там свое бледное, искаженное страданием лицо и расплакался. Плакал он приглушенно, чтобы не слышала Родика.

По непонятному капризу организма — другого объяснения он не находил — Гаврил Андроник спал спокойным, крепким сном. Проснулся несколько позднее обычного. Осторожно вылез из-под одеяла, чтобы не потревожить Родику, но ее рядом не оказалось. Когда же она встала и как же он не почувствовал этого? Он быстро вскочил, все еще пребывая в хорошем расположении духа, но уже в следующий момент вспомнил, кан грубо вел себя с Родикой накануне, и настроение у него испортилось. Она, бедная, стояла в очередях, а он…

Андроник окликнул Родику, но ответа не последовало. Не нашел он ее ни в кухне, ни в ванной. «Наверное, пошла на рынок», — решил он и немного успокоился. Объяснение, таким образом, откладывалось. Пусть пройдет побольше времени: время сгладит остроту в их отношениях. Он позвонит ей из редакции, а телефон в подобных обстоятельствах обладает преимуществом — он приближает тебя к собеседнику, а главное — не дает возможности видеть собеседника и такие его жесты, порой непроизвольные или неконтролируемые, которые могут вывести из себя… «И все-таки надо будет поинтересоваться этой незнакомой гражданкой, — решил он, входя в ванную. — Почему она терроризирует меня телефонными звонками? Откуда она, черт побери, свалилась на мою голову? Надо бы устроить ей ловушку… взглянуть на нее…»

Эта мысль продолжала мучить его и в редакции. В конце концов часам к десяти он решился и набрал номер Маргареты Фримулеску. Ему ответил женский голос.

— Госпожа Фримулеску? — уточнил он.

— Кто ее спрашивает?

— Ее приятель…

— Что за глупые шутки, господин? — Голос на другом конце провода стал твердым. — Вам должно быть известно, что Маргарета Фримулеску умерла более года назад… Как вам не стыдно!

«Хм, странная история! — подумал Андроник. — Вряд ли я что-либо перепутал… Может, надо было подождать, пока снова позвонит незнакомка?»

И все же по окончании рабочего дня он решил еще раз проехать на улицу Лабиринт и убедиться, что не ошибся. Вчера вечером Маргарета Фримулеску была жива и числилась в списках жильцов.

Комната администратора была открыта, и он вошел. Старичок, назвавшийся администратором, доброжелательно заверил Андроника, что Маргарета Фримулеску жива и здорова, более того, после девяти вечера ее всегда можно застать дома, на третьем этаже.

— А номер телефона у нее все тот же? — спросил Андроник.

Администратор полистал замызганную записную книжку и подтвердил, что Маргарета Фримулеску номер своего телефона не меняла.

Андроник вышел на улицу в полном замешательстве. «Странное дело! — думал он, направляясь к дому. — Кто-то издевается надо мной… Но я еще выясню…»

По дороге он забыл о Маргарете Фримулеску и связанных с нею загадках. Приближался час нового выяснения отношений с Родикой. Он не говорил с ней по телефону, чтобы не вызвать нежелательных осложнений… Более того, он просто трусил. «На этот раз я буду говорить с ней спокойно, — решил он. — Признаю свою вину и попрошу прощения… Признаю, что жизнь со мной стала для нее невыносимой… Да-да, так оно и есть… Поэтому я соглашусь на развод с соблюдением приличий. Пусть она сама ставит условия…»

Но Родики дома не оказалось… Постель в спальне была нетронутой. Он обвел взглядом пустую, неубранную квартиру, и его пронзило предчувствие. Он бросился к шифоньеру — все вещи Родики были на месте… Значит, она еще не оставила его.

Из документов дела

Заявление Элизабеты Китару

(извлечение)

…В нашей компании это стало своего рода игрой. Не помню уже, кому принадлежала сама идея. Признаю, Однако, что в большинстве случаев инициатором выступала я. Мы намечали жертву, звонили ей по телефону, морочили голову, заставляли куда-то идти, ехать… Если речь шла о женщине, мы твердили, что муж ей изменяет. Если жертвой был мужчина, одна из нас ставила перед собой цель завлечь его в свои сети. Игра становилась еще более забавной, когда у нас имелись сведения о семье будущей жертвы…

Затея мучить Гаврила Андроника телефонными звонками принадлежала исключительно Флорину Петрану. Но я заявляю, что не знала подлинных мотивов его поведения. Вначале я не хотела нарушать покой в семье Родики. Из всех женщин, посещавших вечеринки в моем доме, она одна вызывала у меня жалость, сочувствие. По сравнению с другими она действительно была несчастна. Но Флорин Петран убедил меня вызвать по телефону мужа Родики и еще больше разжечь его ревность, создать предельно натянутые отношения в семье. Все это делалось для того, чтобы она как можно быстрее оказалась в его объятиях. Флорин утверждал, что сумеет сделать ее счастливой. Понятное дело, на какое-то время, ведь в нашей компании существовало правило — постоянно обмениваться партнерами.

Телеграмма

Париж, 25 февраля 1972 г.

Получатель: бар «Мираж», Женева

Куклу нашли. Ждите ее во вторник. В назначенный час она будет в назначенном месте. Она в курсе дела и согласна участвовать в шоу при условии, что ей предоставят хороший сценарий. Желаем успеха!

Компания по организации спектаклей варьете

Париж — Восток

ДОБРОЖЕЛАТЕЛИ

Приближался час, когда по заведенному в доме распорядку Ники Удиштяну надлежало спуститься к завтраку. Спал он крепко, даже видел какой-то сон, содержания которого, однако, не запомнил. Он лениво зевнул, дотянулся так, что хрустнули суставы, спустился с кровати и отправился в ванную, выложенную лазурной фаянсовой плиткой. Заспанными глазами он осмотрел свое отражение в огромном зеркале и остался доволен: вопреки неприятностям, связанным с потерей паспорта, выглядел он неплохо. «Ну, месье, что будем делать? — спросил он свое отражение и, не получив ответа, пригладил ладонью взлохмаченные волосы. — Молчишь? — продолжал выговаривать себе Ники. — Ну, признайся же, что с тех пор, как ты в Швейцарии, впервые начинаешь день без четкого плана, составленного накануне. Признавайся! Признавайся! Или хотя бы скажи, что намерен предпринять…»

Субъект в зеркале не имел никакого желания отвечать, и не из упрямства, а просто потому, что его мозг полностью отключился. Будто вместе с паспортом он утратил и способность рассуждать, заблаговременно планировать свое время.

«Ну хорошо, — обратился он примирительным тоном к субъекту в зеркале, — сейчас ты спустишься на завтрак. Тетушка Элеонора подставит тебе нарумяненную щеку для поцелуя, вы усядетесь вдвоем за длинный стол на восемнадцать персон, украшенный серебряными канделябрами, и начнете жевать. В паузах тетушка спросит, какое впечатление произвел на тебя ее друг молодости отставной полковник Гремец. Пока все ясно… А потом? Что ты намерен предпринять потом?»

Вопреки прилагаемым усилиям, мозг отказывался выстраивать события предстоящего дня. Даже воспоминание о мисс Браун не помогло ему определить какие-либо перспективы, хотя он признавал, что жажда приключений в одном из номеров «Капитола» не оставила его.

«Поглупел ты! — не без сожаления бросил он отражению в зеркале. — Не только потерял паспорт, но и утратил присущую тебе предприимчивость. Молчишь?»

Он вышел из ванной недовольный поведением субъекта в зеркале, несколько раз прошелся из угла в угол, потом остановился напротив дверей, выходивших на террасу. Неожиданно на столике возле белой кровати негромко зазвонил белый телефон. «Может, это мисс Браун?» — вздрогнул Ники и схватился за трубку, как утопающий за соломинку. Разочарование последовало немедленно — на другом конце провода раздался голос полковника Гремеца:

— Мон шер, я обещал тебе помочь, и я держу свое слово. В десять часов за тобой заедет майор Хемон. Запомни: майор Хемон — человек интеллигентный и очень симпатичный. Вы проедете в местную полицию, а если возникнет необходимость, то и в другое место… Можешь полностью на него положиться.

Лицо Ники сразу просветлело: полковник Гремец предложил программу на первую половину дня. Дальше будет видно. Ники вошел в ванную и со всей тщательностью занялся своим утренним туалетом. Надежда, что в течение дня он снова встретится с мисс Браун, вновь забрезжила в его душе.

КРАСОТКА В НОРКОВОЙ ШУБЕ

Ники Удиштяну воображал, что майор Хемон явится в военной форме, поэтому очень удивился, увидев элегантного мужчину в штатском, на первый взгляд слишком молодого для звания майора. Тот вежливо представился, сняв шляпу, и пригласил Ники занять место в голубой «ланчии», купленной, вероятно, совсем недавно. Нажав на педаль акселератора, он без всякого вступления попросил Ники рассказать о пресловутом приключении в «Капитоле». В отличие от полковника Гремеца, который выслушал рассказ Ники с озабоченным видом, владелец «ланчии» разразился веселым смехом, что произвело на Ники приятное впечатление.

— Извини, что я смеюсь, — сказал Хемон, лукаво взглянув на него. — Признаюсь, я бы на твоем месте ужасно растерялся. И из-за потери паспорта, и из-за того глупого положения, в котором ты оказался. В чужой стране пригласить на обед приятную девушку, иностранку, и не иметь средств оплатить счет! Боже! Безусловно, в конце концов я нашел бы выход из положения, но прежде меня бы не раз прошиб пот.

«Вот что такое быть молодым, — подумал Ники. — Легче понять друг друга, не надо тратить лишних слов. Он старше меня, самое большее, года на четыре…»

— Не думал, что именно в Швейцарии нарвусь на карманных воров, да еще столь ловких, — закончил свой рассказ Ники.

— Наоборот, это они нарвались на тебя… Мы — богатая страна, у нас есть все — от карманников до гангстеров высшего класса, специализирующихся на грабеже банков, — пошутил майор и повернулся к Ники, будто вместе с улыбкой хотел продемонстрировать ему свои крепкие зубы. — Правда, карманники у нас бывают чаще всего транзитом…

— Транзитом?! — воскликнул взволнованный Удиштяну. — В таком случае я могу поставить крест на своем бумажнике…

Майор удивленно перебил его:

— Извини, я не знаю такого выражения. — Внимательно выслушав объяснение румына, он попытался его успокоить: — У тебя нет повода тревожиться. Интерпол работает четко, и о транзитных преступниках нас оповещают заранее, так что в Швейцарии им приходится нелегко. В конце концов, почему такая паника из-за какого-то паспорта?

Ники Удиштяну не был расположен разъяснять любезному майору Хемону действующие в Румынии правила паспортного режима и потому помедлил с ответом. Собеседник, заметив его колебания, пошел ему навстречу:

— Впрочем, и мне было бы неприятно потерять паспорт в Румынии.

— Вы были в Румынии? — поинтересовался Ники.

— Нет, но я слышал много хорошего о вашей стране… Слышал, что у вас сказочно красивое побережье… — Майор дружески улыбнулся: — Может, теперь, после знакомства с тобой, я решусь провести отпуск в Румынии.

Подобное заявление требовало вежливого ответа.

— Не пожалеете… Приезжайте в любое время! Обещаю быть полезным для вас.

— У тебя не будет времени для меня, — высказал свои сомнения майор. — Полковник Гремец говорил, что хотя ты из аристократической семьи, но работаешь в солидной фирме и очень занят…

— Так оно и есть… Но мы — народ гостеприимный.

Хемон искренне улыбнулся:

— Если я решусь посетить Румынию, то сделаю это как частное лицо в период отпуска.

Ники Удиштяну понял смысл уточнения владельца голубого лимузина и спросил!

— Вы женаты?

— У меня двое детей, — ответил Хемон, будто обрадовавшись, что румын напомнил ему о семье. — Мальчик и девочка…

— Им у нас понравится, я уверен.

— А ты… ты женат?

— Был… А теперь снова холост и свободен.

— Ну, вот мы и прибыли! — объявил майор Хемон.

Ники Удиштяну увидел справа серое пятиэтажное здание. На фоне окружавших его современных светлых домов оно казалось мрачной крепостью.

Старичок, сидевший в одном из кабинетов массивного здания, слушал его со скучающим видом. По крайней мере, так показалось Ники Удиштяну, который, рассказывая о случившемся, старался быть как можно более точным. Время от времени представитель полиции вскидывал вверх брови, будто таким образом пытался прогнать скуку.

— Это все? — разочарованно спросил он после того, как румын закончил свое заявление, и бросил на майора взгляд, в котором можно было прочитать: «Что же вы, господин майор, обращаетесь ко мне с такими пустяками?» Однако майора это ничуть не взволновало.

— Это все, — бесстрастно ответил Ники Удиштяну.

Старичок задвигался в кресле и склонился над селектором:

— Ты слышал, Бруно?

— Слышал, — подтвердил кто-то невидимый.

— Что ты думаешь по этому поводу?

— На данный час мы засекли трех «мушкетеров»… Думаю, что это дело рук одного из них.

— Ты имеешь в виду Продавца Часов?

— Это его почерк. Он всегда так поступает, когда оказывается в затруднительном финансовом положении.

— Прими меры, и как можно быстрее! — потребовал начальник полиции кантона со скучающим, как и прежде, видом. — Речь идет о племяннике уважаемой Элеоноры Кантакузин, и я не хотел бы, чтобы у нее сложилось плохое мнение о нашем учреждении. Держи меня в курсе.

— О’кэй! — произнес невидимый Бруно.

Старичок откинулся на спинку кресла и, прежде чем закончить беседу с гостем, сухо откашлялся в кулак:

— Если вам немного повезет, тогда… Обычно мы не занимаемся такими делами, но… — Он поднял сухую руку, поросшую рыжеватыми волосами, указал ею в направлении майора Хемона и, видимо сочтя свой жест достаточно красноречивым, не сказал больше ни слова.

Майор Хемон поблагодарил его скромной улыбкой, а Ники Удиштяну, обращаясь к обоим, проговорил:

— Я очень признателен вам за то внимание, какое вы проявили к моей особе…

— Это с виду он такой хилый, — объяснял майор Хемон, когда они шли по коридору к выходу. — А между тем он знаменитый криминалист. И работает с не менее знаменитым адвокатом. Он — Давид, денно и нощно сражающийся с невидимым Голиафом…

С удовольствием слушая майора, Ники не переставал размышлять, пожелает ли этот Давид послать своих людей на поиски иголки в стоге сена. И вдруг почти у самого выхода он увидел женщину, укутанную в меха. Шуба, муфта, шапочка — все на ней было из норки. Женщина показалась Ники знакомой. Он остановился и обернулся. Словно по команде, остановилась и элегантная женщина. Их взгляды встретились, и после нескольких секунд раздумья он, задыхаясь от волнения, воскликнул!

— Лучия, это ты? Или мне померещилось?

— Ники? Боже! — И женщина, не колеблясь, бросилась в его объятия.

Майор Хемон наблюдал за происходящим на расстоянии, не позволяя себе ни единого жеста, который мог бы помешать встрече. Он видел, как мужчина и женщина обнимаются, целуются. Женщина, по-видимому, не смогла сдержать слез, потому что, высвободившись из объятий, принялась рыться в муфте.

— Вижу, ты не один, — деликатно заметила она, промокая платочком глаза.

— Ах да! — радостно воскликнул Ники, вспомнив о майоре Хемоне. — Разреши представить тебе господина майора, Моя соотечественница госпожа Лучия Мэргэритяну…

Майор приблизился к даме в норковой шубе и, поцеловав ей руку, в свою очередь представился.

— Невероятно! Какая встреча! — продолжал удивляться Ники. — Настоящее чудо!

Хемон смотрел на них, взволнованный сценой, которую ему пришлось наблюдать.

— Вы, румыны, очень экспансивны. Я не раз слышал об этом, а теперь получил возможность убедиться в этом воочию.

А мужчина и женщина, обрадованные встречей, смотрели друг на друга и молчали. Лучия нашлась первой:

— Я одна в Женеве. Остановилась в «Гранд-отеле»… Номер 325… Если после обеда ты свободен, приходи, я буду ждать тебя. Боже, я, все еще не верю своим глазам! — И она улыбнулась так, как улыбалась много лет назад в Бухаресте, появляясь в его однокомнатной квартирке.

Он утвердительно кивнул. Несомненно, он был везучим.

— Приду, Лучия, жди меня.

— Приходи, нам есть о чем поговорить. — Она снова промокнула глаза, бросив виноватый взгляд в сторону майора Хемона, приподнялась на носки и подставила щеку для поцелуя. Потом извинилась перед Хемоном и, заверив, что знакомство с ним доставило ей удовольствие, распрощалась.

— До свидания, Лучия!

Только после того как она удалилась, Ники вспомнил, что, ошеломленный неожиданной встречей, забыл спросить у Лучии, что она делала в здании полиции.

— Прелестная женщина! — произнес Хемон. — Ну, нам пора.

ВСТРЕЧА С ПРОШЛЫМ

Лучия повернулась на бок, прижалась к Ники, как будто хотела заснуть, положив голову ему на грудь, и прошептала:

— Знаешь, я никогда не переставала думать о тебе. Я была уверена, что мы когда-нибудь встретимся.

Комната была слабо освещена торшером, стоявшим в углу, возле банкетки оранжевого цвета. Тяжелые шторы на окнах были задернуты. Ники не мог определить, сколько времени прошло; наступил уже вечер или нет. Возможно, он уже наступил и мороз на улице усилился. Но в номере было тепло и уютно.

— Ты меня слушаешь, Ники?

— Всем своим существом, — ответил он нежным шепотом.

Слушая рассказ своей бывшей подруги, он гладил ее рассыпавшиеся по голым плечам волосы и беспрестанно повторял про себя: «Ты везучий человек, Ники!»

— Вначале мне было нелегко, — говорила она. — В чужой стране ты всегда иностранец и смотрят на тебя с подозрением. Приходилось много работать, все было тяжело… Но я понимала, что завоюю уважение окружающих только в том случае, если добьюсь благополучия. И, представь себе, Ники, мне это удалось. Я сама не знала, что у меня столько сил!

— А я знал… я был убежден, что ты выбьешься, — заверил он ее. — Кто твой муж?

— Бывший боксер… Глуповат, правда, из-за полученных ударов, — коротко засмеялась она, — но дела вести умеет. Теперь у нас несколько баров… мотель, скорее, роскошный бордель, какие нравятся вам, мужчинам… У меня крупный счет в парижском банке…

— Браво, Лучи! — воскликнул Ники. — Выпьем за процветание твоей семьи…

Возле кровати, на ковре, стояло ведерко со льдом, в котором охлаждались две бутылки шампанского. Одна из них была откупорена. Лучия с улыбкой следила, как Ники наполнял бокалы.

— Выпьем! — повторил он.

— А ты не изменился, все такой же сильный… — польстила она его мужскому самолюбию, беря из его руки бокал с шампанским.

— Надо же было встретиться с тобой, да еще в Женеве… Это ведь не сон, не так ли?

— Сон наяву, — прошептала она.

Они выпили шампанское, поставили на поднос бокалы, и она вдруг упрекнула его:

— Пока говорю только я… А тебе что, совсем нечего рассказать?! Как ты жил все эти годы? Где работаешь? Все так же неженат? Много было у тебя женщин? Твоя сумасшедшая матушка еще жива?

— Лучи! — воскликнул он с укоризной.

— Оставь, Ники. Она тебя ни капельки не любила — в этом я как-никак разбираюсь…

Ники Удиштяну глупо улыбался. Итак, он встретился с Лучией. И не только встретился, а был с ней наедине, как когда-то. Случай поистине фантастический. Ему не хотелось отвечать: ее вполне оправданное любопытство могло вернуть его к повседневности.

— Что с тобой? — приподняла голову Лучия. — Если не хочешь, не отвечай… Только обними крепко-крепко… Помнишь наши первые ночи? Боже, какими молодыми и сумасшедшими мы были!

Он утвердительно кивнул и опять подумал: «Ты везучий человек, Ники. Потерял паспорт, но зато нашел Лучию».

Из документов дела

Из ответов Куклы на вопросник Агенора

(фотокопия)

Политические взгляды Н. У. Ники Удиштяну никогда не интересовался и не интересуется политикой. Проблемы войны и мира, капитализма и социализма его не волнуют. О коммунистическом режиме в своей стране у него следующее мнение: «Если в 1946 году меня оставили в покое, то почему теперь я должен выступать против властей?» Одним словом, он человек смирившийся. Изобилие на Западе на него произвело впечатление, но не настолько, чтобы он был готов покинуть свою страну. Он ни за что не променял бы суматоху на улицах Бухареста на аристократически чинное спокойствие Женевы. Он не любит коммунистов, но искренне считает, что у него нет ни малейшего повода ненавидеть их.

Отношение к воинской службе. Необученный солдат благодаря заботам своего отца. По службе связан с полковником административной службы Попеску Михаилом, который неоднократно ходатайствовал об освобождении Удиштяну от воинской службы.

Служебное положение. Экономист, работает в отделе учета экспортно-импортного управления объединения легкой промышленности. В совершенстве владеет немецким, английским и французским языками. Более способен, чем его непосредственный начальник, однако не проявляет недовольства. Отдел, в котором он работает, занимается обобщением данных об имеющихся в стране резервах, о потребностях населения. В качестве специалиста принимает участие в торговых переговорах с представителями западных фирм и фирм социалистических стран. Имеет доступ к секретным документам.

Поддерживает ли его семья связи с семьями, принадлежавшими ранее к крупной буржуазии? Если да, то с кем? Нет, не поддерживает. В числе его друзей коллеги по работе в объединении или в министерстве.

Как поведет себя, если станет прямым наследником Элеоноры Кантакузин? Утверждает, что пока не думал об этом и не хочет думать. Почему? Считает, что наверняка возникнет целый ряд юридических препятствий, которые можно рассматривать только в определенный момент. Н. У. утверждает также, что если речь идет о представителях рода Кантакузинов, то нельзя быть уверенным в чем-либо до конца. Он действительно является прямым наследником, но это не значит, что в завещании не окажется никаких сюрпризов. Элеонора Кантакузин способна удивить всех, завещав свое состояние государству, будь то Швейцария, Румыния или какое-либо африканское государство. По-моему, Н. У. предпочтет наиболее легкий путь.

Гражданское состояние. В 1965 году по любви женился на Родике Трандафир. Развелся в 1968 году. Причиной развода послужила его мать. Он и теперь любит свою бывшую жену, которая тем временем второй раз вышла замуж за фоторепортера журнала «Армата ноастрэ». Иногда тайком встречается с бывшей женой и уговаривает ее вернуться. Для Р. Т. он готов на все. Постоянной любовницы у него нет. Связи с женщинами носят случайный характер.

Сведения о Родике Трандафир, его бывшей жене. По мнению Н. У., Родика Трандафир — неудачница. Еще учась в лицее, влюбилась в преподавателя физики, и тот воспользовался неопытностью девушки. Родика забеременела. Вероятно, разразился бы большой скандал, но девушка сумела избавиться от ребенка. Нигде не работала. Теперешнего своего мужа не любит, но преданна ему, так как родных у нее больше нет… Хочет как-то утвердиться в жизни, тяготится положением домохозяйки. Часто бывает одна, поскольку профессия фоторепортера обязывает мужа регулярно выезжать в командировки по стране.

Уязвимые стороны Н. У. Боится скандала. В 1943 году, будучи студентом коммерческой академии, оказался замешан в некрасивую историю. Состоял в связи с девушкой из деревни, обещал жениться, но, когда та забеременела, порвал с нею. Девушка бросилась под поезд. Отцу пришлось потратить внушительную сумму, чтобы замять скандал.

Что думает о пропаже паспорта? Уверен, что стал жертвой ограбления. Испугался скандала. Его преследует мысль, что по возвращении на родину ему придется давать объяснения властям. Не хочет стать предметом обсуждения в своем учреждении.

Дальнейшее развитие ваших отношений. Время от времени буду посылать ему открытки под видом знакомой из Румынии, совершающей поездку по Франции. Он согласился встретиться со мной в Румынии. Я сказала, что приеду туда под другим именем. «Почему под другим именем?» — поинтересовался он. Я объяснила, что не хочу, чтобы знали о моем румынском происхождении. «У тебя есть для этого причины?» — спросил он. Я сказала, что не хочу, чтобы ко мне приставали со всякого рода вопросами, да и приятно попутешествовать инкогнито. Он мне поверил. Расстались мы друзьями.

Рихард — Агенору

Женева

(фотокопия)

Докладываю вам, что были сфотографированы, сняты кинокамерой, зарегистрированы на магнитофонную пленку все встречи, интимные и менее интимные, Куклы с румыном Н. У. Мы сделали все от нас зависящее, чтобы не вызвать недовольства швейцарских властей.

ОПЕРАТИВНОСТЬ

— Вам здорово повезло, господин Удиштяну, — повторил майор Хемон и, не постучавшись, открыл дверь, приглашая Ники войти.

Ники вошел после секундного колебания. Белобрысый мужчина лет сорока легко поднялся из-за стола и двинулся им навстречу. Казалось, он очень обрадовался, что майор удостоил его своим визитом.

— Какая честь, господин майор, мы так давно не виделись! — Пожав руку майору, он повернулся к иностранцу: — Вы пострадавший?

Ники смущенно улыбнулся. Голос комиссара показался ему знакомым, но он не мог вспомнить, где слышал его раньше. Заметив его растерянность, Хемон по-дружески взял Ники под локоток и провел к креслу, стоявшему напротив письменного стола.

— Вот этот господин — гроза воров международного класса. Я тебе о нем говорил, — напомнил майор. — Сразу и не подумаешь, что он полицейский, не правда ли?

Усаживаясь в кресло, Удиштяну облегченно вздохнул: он вспомнил, где и когда слышал голос комиссара. Перед ним был господин Бруно собственной персоной, тот самый невидимка, с которым шеф полиции кантона говорил несколько дней назад в его присутствии по селектору.

Комиссар широко развел руки и дружеским тоном произнес:

— Я мог бы, господа, гордиться… и я по-своему горжусь… В этом деле меня удивили два момента. Впервые в полицию кантона поступила жалоба от румынского гражданина, и впервые к нам обратились с заявлением о пропаже паспорта. Ну как тут не проявить рвения?

Ирония комиссара не задела самолюбия Ники, и потом, он думал, что должен быть признателен этим людям.

— Конечно, вам пришлось поволноваться, но теперь все позади… — Комиссар выдвинул один из ящиков письменного стола и извлек оттуда черный бумажник Ники. — Это в своем роде уникальный случай в нашей практике, — продолжал комиссар. — Если бы вы не пользовались покровительством майора Хемона…

— Господин комиссар… — скромно потупился офицер.

— Это правда, господин майор. В первый и, надеюсь, в последний раз мы искали пропавший паспорт… — Комиссар перегнулся через стол и положил бумажник перед Ники Удиштяну: — Прошу вас, проверьте.

— Благодарю вас, — пробормотал Ники, взглянув на паспорт, однако комиссар настоял, чтобы он проверил и содержимое бумажника.

Все оказалось на месте. Ники, еще более взволнованный, вновь поблагодарил комиссара.

— Я могу его взять?

— Он ваш! — ответил комиссар, забавляясь смущением румына. — Не хотите ли познакомиться с автором кражи?

Удивленный вопросом Ники бросил взгляд на Хемона, спрашивая совета, так как у него самого предложение вызвало живейший интерес.

— Что, пострадавший не хочет увидеть того, кто его ограбил?

— Покажите нам его, раз мы здесь… — высказал наконец свое мнение майор.

С лица Удиштяну спало напряжение. В его глазах светилась признательность. Раздался щелчок, и комиссар сказал в селектор:

— Мил, приведи его!

— О’кэй! — послышалось в ответ.

Через несколько минут в кабинет ввели мужчину, одетого в элегантное пальто с меховым воротником. В правой руке, соблюдая правила хорошего тона, он держал пару перчаток. Ники с неподдельным интересом рассматривал его. Человеку было за пятьдесят, и по виду его можно было принять за преуспевающего буржуа.

Конвоировавший его полицейский был в гражданском. По знаку комиссара он заговорил тоном гида, проводящего экскурсию:

— Это известный вор Петро Жотти, по прозвищу Продавец Часов, специализируется по драгоценностям. Работает в крупных отелях, но в крайнем случае не брезгует и карманами людей. Посмотрите на него!

Продавец Часов стоял прямо и неподвижно, как манекен в витрине.

— Посмотрите на него получше. Эта физиономия вам ни о чем не говорит? — поинтересовался комиссар.

Ники смутно припомнил, что, выходя из цветочного магазина, столкнулся с мужчиной, который обхватил его, чтобы не дать ему упасть.

— Вроде бы ни о чем…

— Но это же он выкрал у вас бумажник, — уточнил комиссар и спросил у арестованного: — Где ты его вытащил?

Продавец Часов подтвердил возникшие у Ники подозрения:

— На выходе из цветочного магазина… А господина этого я выследил еще на улице. — Голос у вора был мелодичный, и это даже вызывало некоторую симпатию к нему.

Комиссар опять повернулся к Ники:

— Хотите что-нибудь у него спросить?

— Нет…

— Уведите арестованного! — приказал комиссар полицейскому и, словно фокусник, взирающий по окончании номера на публику в ожидании аплодисментов, посмотрел на гостей.

Ники рассыпался в благодарностях по адресу комиссара и майора Хемона.

Когда вышли на улицу, Ники предложил майору отметить столь счастливое завершение его злоключений стаканчиком виски.

— Не откажусь, — радостно откликнулся Хемон. — Я знаю поблизости неплохой бар, да и пройтись немного нам не помешает.

Улица была узкой. Высокие серые здания, прилепленные одно к другому, делали ее еще более тесной. Ники Удиштяну, по-приятельски подхватив майора под руку, принялся изливать ему свои чувства:

— Я просто счастлив, что все так закончилось. Не поверишь, из-за утерянного паспорта меня уже начала мучить бессонница. Для меня… Как бы это сказать? Я человек современный… но понятие чести для меня сохранило тот же смысл, который оно имело на протяжении веков для представителей рода Кантакузинов… Я человек современный, но если кто-нибудь затронет мою честь, я готов вызвать его на дуэль. Да, в этом отношении я консерватор…

Удиштяну прорвало. Громкие, напыщенные фразы одурманивали его, словно крепкое вино, хотя он сознавал, что за напыщенной фразеологией, которой он упивался, скрывалась слабая натура, прямо-таки предназначенная для конформизма.

Подмораживало. Снег скрипел под ногами. Понимая, что румын впал в состояние эйфории, майор слушал его не перебивая.

— Эта поездка, дорогой друг, доставила мне большое удовольствие. Случаю было угодно, чтобы я встретился со своей прежней любовью. Потом я получил огромное удовлетворение от знакомства с тобой… Теперь я знаю, что в Швейцарии у меня есть не только капризная тетка, но и хороший друг. А еще я хотел сказать, что очень приятное впечатление произвела на меня оперативность вашей полиции.

— Приятно слышать такие отзывы о моей стране… — подал голос Хемон.

Ники Удиштяну только приготовился похвалить и его, как услышал:

— Мы прибыли!

Они вошли в тесный бар. В этот час посетителей было мало. Они уселись за слабо освещенный столик. Яркая блондинка, одетая в короткое красное платье, подала им виски с содовой.

— Дружище, я так тебе благодарен! Я у тебя в долгу, и ты в любое время можешь на меня рассчитывать.

— Спасибо, Ники. Уверен, что мы еще встретимся — здесь или в Румынии. Кстати, когда ты уезжаешь?

— Через пять дней. Еду поездом, ведь зимой летать рискованно. И потом, хочется проехаться в спальном вагоне, посидеть в вагоне-ресторане.

Майор Хемон сделал глоток, долго наблюдал, как тает в стакане лед, и, наконец, заговорил:

— У меня есть друг, он штатский… Маурициу Форст мне как брат. Когда я рассказал о тебе, о твоих злоключениях с паспортом, он захотел с тобой познакомиться, Поэтому я и спросил, когда ты уезжаешь. У него в Румынии кто-то есть, и он хотел попросить тебя…

Ники не дал майору договорить:

— Твой друг — теперь и мой друг. Не надо меня просить. Норок[1]! — неожиданно произнес он по-румынски и принялся описывать румынские обычаи.

Хемон запомнил слово и, подняв стакан, по слогам произнес:

— Но-рок!

Они выпили. Ники Удиштяну, желая еще раз подчеркнуть свою признательность, принялся рассказывать майору, что у румын есть песня, которая, по его мнению, выражает душу народа. Смысл ее можно передать так: если ты сделаешь мне добро, я отдам тебе одежду со своего плеча.

Майор Хемон рассмеялся и, показывая, что понял смысл песни, возразил:

— Мон шер ами, не думаю, что твоя одежда мне подойдет… Я повыше тебя да и…

— …постройнее, — рассмеялся и Удиштяну. — Придется сделать так, чтобы подошло. Норок!

— Но-рок! — повторил Хемон, радуясь, что запомнил это румынское слово.

НОВЫЕ СТРАДАНИЯ ФОТОРЕПОРТЕРА

— Ты сможешь поехать?

Гаврил Андроник слушал начальника, опустив голову. Но вопрос заставил его выпрямиться и посмотреть прямо в глаза главному редактору. Он понял, что его плохое настроение все относят на счет болезни.

— Товарищ полковник, раз есть приказ…

— Вот тебе на! — прервал его полковник. — Я говорю с тобой по-человечески, понимаешь? Если ты неважно себя чувствуешь, я найду выход… Для этого я и поставлен начальником. Ты меня понимаешь?

Обычно привычка главного редактора то и дело спрашивать «Ты меня понимаешь?», даже если вопрос этот не вязался со смыслом фразы, забавляла Андроника. Но сегодня он был слишком подавлен собственными переживаниями, чтобы позабавиться хотя бы в течение нескольких секунд. Правда, в какой-то момент он подумал, что найдет в себе достаточно сил, чтобы рассказать человеку, с которым его многие годы связывали товарищеские отношения, обо всем, что лежало камнем у него на душе, но вместо этого проговорил довольно бодрым тоном:

— Товарищ полковник, я здоров, так что…

— Э, Гаврил, с тобой что-то творится… Ты меня понимаешь? Невооруженным глазом видно: тебя что-то волнует, так какого черта… — Полковник Иоанид пристально посмотрел на фоторепортера сквозь дым сигареты. — Уж не занялся ли и ты литературой? — в шутку спросил он. — С недавнего времени в нашей редакции все начали писать… Ты меня понимаешь?

Андроник изобразил на лице подобие улыбки, будто боялся более откровенного проявления чувств, и примирительным тоном сказал:

— Что вы, товарищ полковник! Мой удел фотография. Я «пишу» с помощью фотоаппарата. Заверяю вас, что готов выехать в поле.

— Только раньше ты казался более веселым, когда собирался выезжать. Ты меня понимаешь? Ну, ладно, ступай за командировочным удостоверением и отправляйся поездом на восемнадцать часов. Я не послал бы тебя, но получен приказ. Ты меня понимаешь? Учения начинаются на рассвете… Иди, у меня дела. Видишь, сколько рукописей скопилось на столе… И все их надо прочитать. Ты меня понимаешь? — засмеялся полковник. — У тебя есть ко мне вопросы? Нет? Тогда до свидания… — Он поднялся со стула и протянул Гаврилу руку через стол. — Приготовь хорошие фотографии. Ты меня понимаешь?

Андроник вышел из кабинета, подумав, что у главного редактора есть еще одна привычка: он никогда не просил его вернуться с учений с плохими фотографиями, а всегда только с хорошими. Направляясь за командировочным удостоверением и проездными документами, Гаврил вспомнил о Родике. Нужно бы сообщить ей, что уезжает и придет обедать раньше, чем обычно. Но он не торопился звонить, сознавая, что вряд ли сумеет скрыть свое состояние. Совсем недавно выезды в поле, будь то зимой или летом, он воспринимал как настоящий праздник. В такие моменты он чувствовал себя свободным от комплексов, забывал, что страдает тяжелым заболеванием, а на местности, продвигаясь рядом с солдатами или офицерами, ощущал себя причастным к их мужественным делам. Но особенно льстило его профессиональному самолюбию, когда кто-нибудь из генералов фамильярно говорил ему: «Не забудь и мне прислать фотографию, Андроник».

Теперь же, узнав, что надо выезжать в том или ином направлении, он мрачнел, на сердце ложилась тяжесть, и он начинал нервничать по каждому пустяку. А тут одно к одному: появилась эта проклятая незнакомка с телефонными звонками, превратившими его жизнь в ад.

Он и раньше слышал всякого рода истории о глупых мужьях, которые заставали своих жен с поличным. Но теперь, когда кто-то рассказывал ему что-нибудь подобное, он начинал подозревать, что собеседник делает это специально. Позже он сознавал вздорность таких выводов и успокаивался.

Получив документы, Андроник проверил еще раз время отхода скорого поезда в Крайову и позвонил Родике.

— Как, прямо сегодня вечером? — с удивлением спросила та.

«Удивляется, — кисло подумал Андроник, — будто мой отъезд нарушает наши планы».

— Да, поезд отходит в половине седьмого вечера, — повторил он.

— Из еды тебе что-нибудь приготовить?

— Не мешало бы, ведь я прибуду в Крайову, когда столовая будет закрыта.

— Хорошо, Андро, я что-нибудь соберу. — В ее словах было столько нежности, что Андроника охватило вдруг ощущение, будто в их жизни все как прежде, будто ничто не нарушало их семейного согласия. Но затем последовал вопрос: — Ты надолго уезжаешь? — и Андроник с трудом сдержал вздох.

Он вспомнил о телефонных звонках незнакомки, о сообщенных ею сведениях, правда, еще не получивших подтверждения, и у него вновь вспыхнули подозрения.

— Не знаю. — Такой ответ показался ему самым удачным, так как сбивал жену с толку. А еще он добавил: — Может, завтра вернусь, но не исключено, что придется задержаться дня на три-четыре.

— Тогда я приготовлю тебе и лекарства…

Ему стало стыдно, и он мягко произнес:

— Пожалуйста… Через час я буду дома… Целую.

Положив трубку, он вспомнил, что с самого начала их супружеской жизни Родика, когда он отправлялся в командировку, спрашивала, сколько его не будет дома, а однажды объяснила: «Я не люблю оставаться в одиночестве и хочу знать, как долго оно продлится».

ОКРУЖЕНИЕ

Поговорив по телефону, Родика повернулась к Элизабете Китару. Та лениво развалилась в кресле и, сняв туфли, поставила ноги на скамеечку, чтобы дать им отдохнуть. Она медленно затягивалась сигаретой и сонными глазами следила за подругой.

— Не знаю, просто не знаю, что делать, — призналась Родика обреченно. — Мне все труднее лгать и притворяться. Я немедленно ушла бы отсюда, но страх меня удерживает.

— Страх?

— И жалость…

Элизабета Китару откинула голову, словно для того, чтобы лучше рассмотреть Родику:

— Странная ты — жалость и страх!

— Жалость к нему, а страх за себя, — пояснила Родика.

— Жалость к нему я еще могу понять, хотя, судя по тому, что ты мне рассказывала, жалости он не заслуживает. А почему тебе страшно?

Родика посмотрела на подругу с сомнением: неужели и правда не понимает? Ну да, Элизабета Китару родилась под счастливой звездой — у нее все есть. Так как же она может понять ее страх за завтрашний день?

— Тебе страшно остаться без мужа? — начала отчитывать ее Элизабета. — Боишься, что не найдешь себе такого мужа, как он? Не глупи!

Родика ответила уклончиво:

— Откуда тебе знать?

— Тогда не бросай его, — заявила Элизабета властным тоном. — Как говорит Дани: «Не упускай своего момента!» Никто, абсолютно никто не вернет тебе потраченных напрасно мгновений, часов, дней. Знаешь, Флорин совсем неплохой человек. Он немного влюблен в тебя… Все интересуется, почему ты не появляешься. Он даже признался, что несколько раз звонил тебе.

— Я запретила ему звонить домой.

В ответе послышалось раздражение, и от Элизабеты Китару это не ускользнуло. Тогда она напрямик спросила:

— Почему?

— Не забывай, дорогая, что мой муж хоть и невоенный, но работает в военном журнале. И может так случиться… — Она не закончила свою мысль, но Элизабета Китару была достаточно умна, чтобы сообразить, на что намекает Родика.

— Глупости! — заявила она. — Какая ерунда приходит тебе на ум! — Она поднялась с кресла, сунула ноги в туфли и сразу стала высокой. — Думаешь, им больше нечем заниматься, кроме как интересоваться твоей жизнью? Если я правильно поняла, сегодня вечером ты свободна. Приходи… Будут гости… Так я тебя жду…

На Элизабете был костюм из толстого сукна с серым отливом, который ей очень шел.

— У тебя хорошая портниха.

— Но сколько это стоит! — Элизабета Китару прошлась по комнате походкой манекенщицы и, остановившись возле двери в спальню, спросила: — Ну так придешь?

— Не знаю.

— В таком случае я пришлю за тобой Дани! — пошутила Элизабета.

Родика восприняла ее слова всерьез и запротестовала:

— Ни в коем случае!

— Встречала я глупых баб, но таких, как ты, — нет, — перешла вдруг на более серьезный тон Элизабета. — Послушай, Родика, мне пришла в голову идея…

Взгляды женщин встретились, и Родика поняла, что подруга уже не шутит.

— Знаешь, я хотела попросить тебя кое о чем… Ну ладно, в другой раз… Уже поздно, и мне не хотелось бы столкнуться с твоим фотографом.

Родика даже не представляла, о чем Элизабета, женщина, у которой есть все, могла бы ее попросить. И, если говорить честно, ей было приятно исполнить эту просьбу.

— Ну, так что же ты хотела сказать, дорогая? — подбодрила она Элизабету, не отрывая взгляда от ее сумки из крокодиловой кожи, которая очень шла к новому костюму подруги.

— Я хотела попросить, чтобы ты иногда оставляла мне свою квартиру, когда твой в отъезде.

— Что это тебе вдруг в голову пришло? — воскликнула Родика, ошеломленная ее просьбой. Она ожидала чего угодно, только не этого. — До сих пор ты отлично устраивалась, ведь муж твой постоянно в командировке.

— Так да или нет?

— Ну и чудачка же ты, ей-богу! Тебе нравится моя квартира? Ты видела нашу ванную? Разве ее можно сравнить с твоей?

— Да или нет?

У Родики еще не прошло удивление, и она смотрела на подругу непонимающим взглядом. Потом чуть слышно проговорила:

— Если она тебе подходит…

— Мы еще поговорим об этом, — успокоила ее Элизабета. — Целую тебя! — Потом кокетливо погрозила Родике. — Если завтра вечером не придешь ко мне, так и знай, я пришлю за тобой Дани. Учти, я не шучу, — добавила она, направляясь к выходу.

Родика посмотрела на часы — скорый на Крайову ушел пять минут назад. Чего она ждет? Давно надо было надеть вечернее платье, привести в порядок прическу и отправиться к Элизабете. Но ее охватило непонятное волнение. Андро неожиданно позвонил с вокзала и был очень удивлен, застав ее дома, хотя пытался это скрыть. В конце концов он не нашел ничего лучшего, как попросить ее посмотреть в шкафу с аппаратурой, не забыл ли он один из объективов. Это было наивно с его стороны, ведь она знала, с какой тщательностью он готовил перед выездом все необходимые принадлежности. За время их совместной жизни он ни разу ничего не забыл из фотоаппаратуры. Что-нибудь из одежды — другое дело. Она все же поискала в шкафу. Нет, он ничего не забыл. «Наверное, я оставил его в редакции», — объяснил он, но она ему не поверила.

Причина его звонка, несомненно, была другая. Будучи подозрительным, он, вероятно, хотел проверить, не ушла ли она из дому. У нее пропало всякое желание идти к Элизабете. А что, если Андро действительно что-то узнал и теперь пытается выследить ее? От этой мысли ей стало не по себе. Она отрешенно огляделась вокруг и подумала, что, прежде чем Андро узнает правду, надо будет собрать вещи в чемодан, с которым она когда-то вошла в этот дом.

Она испуганно вздрогнула, услышав звонок в дверь, и пошла открывать. Увидев на пороге Дани, она от неожиданности отступила:

— Ты?

Дани воспользовался ее замешательством и, не дожидаясь разрешения, прошел в столовую.

— Я… Да… меня послала Зизи… Она сказала, что ты одна. — На нем был широкий плащ, перетянутый в талии широким поясом. — Твой муж уехал в Крайову… Видишь, мне все известно.

Родика не успела прийти в себя, как очутилась в его крепких объятиях. Она не смогла уклониться от поцелуя.

— Оставь меня! — безвольно отбивалась она.

Дани отпустил ее и, вызывающе оглядев, вроде бы в шутку приказал:

— Одевайся! Я пришел за тобой.

— Ты не должен был приходить сюда! — сердито запротестовала она. — Прошу тебя, уходи… Пойми меня…

Он сделал несколько шагов по комнате, осмотрел стены, потолок, а потом, будто не расслышав ее слов, сказал:

— Без тебя я не уйду…

— Нас могут увидеть соседи.

— Не будь дурочкой, одевайся — и пошли!

Желая как можно быстрее выпроводить его, Родика согласилась:

— Видишь, я одеваюсь… Но прошу тебя: оставь меня одну.

Дани посмотрел на нее недоверчиво:

— Ты меня не обманешь?

— Я выйду, — пообещала она.

— Учти, жду тебя около кафе. Сколько тебе понадобится?

— Не более двадцати минут.

Дани взглянул на часы, подошел к ней, взял за подбородок и в шутку пригрозил:

— Если через двадцать минут не спустишься, вернусь и устрою такой тарарам, только держись. Сбегутся соседи и домовый комитет.

Родика проводила его взглядом. Он едва вмещался в дверь и, если бы захотел, мог бы сделать с Родикой все что угодно. Констатация этого факта заставила ее подойти к шифоньеру и произвести осмотр своих платьев. К счастью, их оказалось не так уж много, иначе на сборы ей потребовалось бы, несомненно, больше двадцати минут.

Из документов дела

Георге — Агенору

Я проследил за Белым Пилоном, как мне было приказано. Он сошел в Крайове. С вокзала доехал на автобусе до ворот казармы, где предъявил документы, а потом беседовал с дежурным офицером. Оттуда он вернулся в город, в Дом офицеров, где есть общежитие. Далее я не знал, как поступить. Все же решил переночевать в гостинице «Минерва». В холле я заметил много офицеров высокого ранга и понял, что они прибыли из Бухареста. На рассвете меня разбудил шум моторов. Я подошел к окну и заметил три военных газика с офицерами, которых встретил накануне. Я быстро оделся и прошел к казарме, куда приходил Белый Пилон. Когда я туда добрался, из ворот уже выезжали военные грузовики с экипированными солдатами. Значит, в этой зоне будут проводиться учения. Думаю, это и было целью приезда Белого Пилона. Вечером того же дня я вернулся в Бухарест.

Из дневника писателя Корнелиу Кары

Я разыскал Элизабет Китару. После отбытия наказания — три года за пособничество — она уехала в село Мэрэчинени, уезд Вранча. В настоящее время находится в Бухарестской онкологической клинике с диагнозом: рак матки. Не уверен, осмелюсь ли поехать в клинику, чтобы поговорить с ней, ведь я веду частное расследование. Постараюсь предварительно переговорить с ее лечащим врачом. От результатов этой беседы и будет зависеть мое решение.

Расследование писателя Кары

Из беседы писателя с Элизабетой Китару

— Прежде всего хочу поблагодарить вас за то, что согласились побеседовать со мной и ответить на ряд вопросов.

— Я чувствую себя очень виноватой перед Родикой и, наверное, умру с этим чувством. Нет, нет, не пытайтесь меня утешать. Я знаю, что дни мои сочтены. Это — настоящая расплата за все, а не та, которая была записана в приговоре военного трибунала. Спрашивайте. Обещаю, что постараюсь ответить на все ваши вопросы.

— Вы не можете вспомнить, при каких обстоятельствах познакомились с Флорином Петраном? Или у вас были причины, чтобы не сообщать об этом следователю?

— Я пыталась вспомнить этот момент и не могла. Помню только, что как раз тогда я посещала кружок Фани Джеорджан.

— Что это за кружок?

— Наподобие того, что позднее организовала сама, — кружок любителей поразвлечься. У нас был девиз: «Не откладывай на завтра то, что можешь пережить сегодня!»

— Вернемся к Флорину Петрану. Почему вы склонны считать, что именно там с ним познакомились?

— Потому что у Фани Джеорджан я пару раз здорово напилась. У меня тогда будто все из головы вылетело — ничего не помню. После этих пьянок в моем доме и появился Флорин. Он держался со мной как близкий друг — обнимал, целовал, называл просто Лиз… Но я так и не вспомнила, где с ним познакомилась. Однако то, что его знала Фани, меня несколько успокоило… К тому же он принадлежал к числу мужчин, которые не могут не нравиться… Он стал моим любовником. И если с другими я быстро порывала, связь с Флорином длилась довольно долго.

— Почему?

— Он был неглуп, остроумен, хотя немного циничен… Он знал, когда нужно проявить галантность, а когда перевернуть пластинку и показать себя варваром.

— Вы помните, как познакомились с Родикой Трандафир?

— Вы наверняка видели фильм «Сладкая жизнь». Так вот мою жизнь, жизнь моего окружения или окружения Фани Джеорджан, думаю, можно приравнять к жизни персонажей из этого фильма. От скуки и пресыщенности мы начали изобретать разные игры… так называемые развлекательные игры. Так появилась на свет игра на кладбище Белу.

— Кто ее изобрел?

— Флорин Петран. Однажды, по-моему осенью, ему пришла идея прогуляться по аллеям кладбища. Там он и обратил мое внимание на Родику.

— Он знал ее?

— Он, вероятно, уже видел ее там сидящей в задумчивости на одной из скамеек. В облике Родики было что-то странное — сродни осени и окружающему. Помню, Флорин сказал мне: «Я уже видел ее на этой скамье… Мне она нравится… Лиз, ты не хочешь подарить мне эту женщину?» Идея показалась мне довольно оригинальной, даже забавной: женщина дарит своему любовнику другую женщину. Так возникла легенда о могиле моего любимого, погибшего еще молодым в аварии.

— Вас не удивило, что Флорин Петран знал множество подробностей из жизни Родики Трандафир, хотя не был знаком с ней?

— Нет, я думала, что это часть придуманной им игры.

— Следовательно, вы завлекли Родику Трандафир в свой кружок по подсказке Петрана. Они сразу сблизились?

— Нет. И вот почему. Когда я наконец ввела Родику в свой кружок, Флорин Петран на какое-то время исчез.

— Как это — исчез?

— Это случилось не впервые. Бывало, он неожиданно исчезал на месяц или даже на два. Когда возвращался, его объяснения были лаконичны и загадочны. Если я спрашивала его, где он работает, он отделывался шуткой: «В министерстве ужасов». А если я пыталась узнать, куда он исчезал, он отвечал вопросом на вопрос: «Ты слышала о Габоне? Так вот именно там я и был!» В действительности никто не знал, куда он исчезает. А впрочем, меня не очень интересовало, где и чем он занимается. Только во время следствия я узнала правду.

— А когда Флорин Петран появился вновь, он сразу же проявил интерес к Родике Трандафир?

— Нет… Он наблюдал за ней и кокетничал… А я думала, что он хочет подразнить меня… Господи, как глупа я была!

— Кому принадлежала идея использовать квартиру супругов Андроник для любовных встреч?

— Цинизм Флорина Петрана не знал границ, когда он прибегал к нему, как средству для достижения своей цели. Я тоже не лишена цинизма, но если присмотреться, то цинизм этот культивировал во мне Петран. Видите ли, я могла бы заявить, что идея принадлежала ему, но я бы вам солгала.

— Благодарю за откровенность.

— Это была моя идея, но внушил ее мне, несомненно, Флорин… Внушил исподволь, потому что, если быть откровенной до конца, квартира Родики мне совсем не нравилась. Моя комфортабельная квартира устраивала меня гораздо больше. Я не злоупотребляла гостеприимством Родики. Точнее, пользовалась ее квартирой всего четыре раза.

— Родика знала, с кем вы встречаетесь в квартире?

— Нет.

— В вашем присутствии Флорин проявлял интерес к квартире супругов Андроник?

— Однажды, выходя из ванной, я увидела, что он копается в шкафу. Во время процесса я узнала, что муж Родики держал там аппаратуру, фотопленку и другие материалы, необходимые ему для работы.

— Ключи от квартиры попадали в руки Флорина Петрана?

— Один-единственный раз. Во время нашей последней встречи он сказал, что пойдет первым и будет ждать меня в квартире Родики.

— Он долго оставался там один?

— Около получаса. На следствии я узнала, что за это время он сделал слепок с ключей от квартиры.

— Кто предложил прекратить встречи в квартире Родики?

— Петран… «Девочка, — сказал он, — я вижу, тебе здесь не нравится. Мы удовлетворили наше любопытство. Давай перенесем нашу палатку в другое место…» И у меня даже не закралось подозрение, что его интерес к квартире Родики совсем иного свойства.

— И вы стали встречаться в другом месте?

— Нет, потому что Флорин Петран вдруг исчез. А когда он вернулся через две или три недели, я уже увлеклась другим мужчиной, и тогда он сблизился с Родикой. Господин Кара, я страдаю ужасно и жду смерти… как избавления…

УСЛУГА

Ники Удиштяну вернулся в Бухарест сумрачным февральским утром. Ночью шел снег, но к утру температура повысилась, и он начал таять.

Дома мать встретила Ники вопросом:

— Когда ты открываешь магазин?

Конечно, ее интересовали подробности. Зная, что у старухи навязчивая идея, Ники стал ей подыгрывать — рассказывал о разного рода встречах с деловыми людьми, банкирами, представителями торговых фирм, описывал в мельчайших подробностях, как будет выглядеть его магазин в центре Женевы.

В учреждении коллеги встретили Ники торжественно, а один из них шепнул ему:

— Прошел слух, что у тебя там наследство и ты не вернешься… Даже пари заключили.

Ники гордо вскинул голову и заявил:

— Никто из представителей рода Кантакузинов по-воровски свою родину не покидал.

В этот момент ему казалось, что сказанная им фраза несет на себе печать аристократизма его тетушки из Женевы.

Только на третий или четвертый день по возвращении он вспомнил о поручении майора Хемона и удивился своей необязательности… «Как тебе не стыдно! — упрекал он себя. — Человек попросил лишь отнести конверт, а ты…» То был конверт обычного формата, на котором Маурициу Форст, мужчина с пухлым румяным лицом, написал адрес: «Артур Павелеску, Бухарест 105, улица Сапиенцы, тел. 91-09-93».

Мысль о невыполненном поручении испортила Ники настроение. Он расценил это как неуважение к человеку, который в столь деликатных обстоятельствах пришел ему на помощь, поэтому вечером того же дня поспешил набрать номер, указанный на конверте. Подошедший к телефону мужчина с приятным голосом подтвердил:

— Да, да, Артур Павелеску слушает.

Ники отрекомендовался и объяснил, по какому поводу беспокоит его.

— Я очень рад, господин Удиштяну. Я ждал вашего звонка, потому что несколько дней назад мне звонили из Женевы…

— Меня просили…

— Знаю… Я сам зашел бы к вам, но меня прихватил ревматизм, и в течение нескольких дней я не смогу выйти из дому.

— Что за беда, господин Павелеску! Я сам зайду к вам… У меня не одна причина для этого…

— Пожалуйста… Мне будет приятно с вами познакомиться… Когда вы хотите прийти?

— Если не возражаете, сегодня вечером, — предложил Удиштяну, довольный тем, что ему предоставляется шанс реабилитировать себя в собственных глазах.

Павелеску повторил адрес и добавил:

— Четвертый этаж, квартира восемь.

— Около половины восьмого я буду у вас, — заверил его Ники.

Только повесив трубку на рычаг, он вспомнил о том, как противно сейчас на улице, как с серого неба падает крупными хлопьями снег, который тает, едва коснувшись мостовой, и пожалел о данном Павелеску обещании. Но потом он подумал о благородстве майора Хемона, набрал телефон диспетчерской и заказал такси.

НОСТАЛЬГИЯ

Выйдя из машины, Удиштяну первым делом осмотрелся. Заснеженная улица была пустынна. Здание, в которое ему предстояло войти, казалось заброшенным, неприветливым. На окнах даже на пятом этаже были опущены жалюзи.

Наконец он решился и вошел. Наверх вела слабо освещенная лестница, грязная, как почти все лестницы в зимнее время.

Ему открыли сразу.

— Господин Удиштяну? Пожалуйста, входите.

Ники узнал голос, который слышал по телефону.

Из полумрака лестничной клетки он попал в ярко освещенную квартиру.

— Господин Удиштяну, вам пришлось добираться в такую погоду… Ей-богу, не стоило. Раздевайтесь, пожалуйста.

В столовой, где они остановились, было тепло. На Артуре Павелеску был домашний халат с шелковыми отворотами. Интеллигентный облик хозяина произвел на Ники приятное впечатление. «Наверное, инженер или адвокат», — попытался он угадать род его занятий.

Он сел за стол, занимавший середину столовой, и, пока хозяин отсутствовал, осмотрел ее. Его удивила разношерстная мебель, будто в комиссионном магазине. Казалось, владелец квартиры собирается переезжать.

Ники вынул конверт и, когда Павелеску вошел в столовую, вручил ему послание. К удивлению Ники, тот сел за стол, распечатал конверт и извлек оттуда несколько машинописных листков. «Неужели он собирается читать при мне?» — недоумевал Ники.

Павелеску развернул листки и сказал гостю:

— Благодарю вас… Вы доставили мне большую радость. Значит, вы вернулись из увлекательной поездки в Швейцарию?

Он смотрел на Ники с грустью, если не с завистью. И Удиштяну смог теперь лучше разглядеть его: тонкий, слегка изогнутый нос, две глубокие складки вокруг рта, в глазах светятся ум и хитрость. Говорил он не торопясь, четко формулируя мысль и при этом то и дело вздергивал густые брови, порой вне всякой связи с тем, что говорил. Черные волосы с серебристыми нитями на висках были тщательно приглажены и блестели от бриллиантина.

— Пусть вас не удивляет беспорядок в квартире. Раньше хозяйством занималась жена, но она умерла, и мне приходится нелегко.

Отсутствие хозяйки ощущалось во всем, но Ники, следуя правилам хорошего тона, воздержался от расспросов. Он чувствовал себя ужасно неловко в этой квартире, желая, чтобы его визит закончился как можно быстрее. Павелеску же, не услышав ответа на свой вопрос, сказал:

— Прошу извинить меня. Я горю нетерпением прочитать письмо… Могу предложить вам коньяк.

— Нет, нет, спасибо, — вскочил со своего места Ники. — Впрочем, я…

— Одну минуточку… — Хозяин пробежал глазами письмо, а затем начал медленно читать его: «Мой дорогой друг, думаю, что и на этот раз ты восхитишься моей смелостью. Риск был велик, но я все-таки попытался испытать судьбу. Пользуясь благосклонностью господина Н. Удиштяну, посылаю тебе копию составленного нашей сотрудницей рапорта относительно личности «почтальона». Действуй, как считаешь нужным. По нашему мнению, Н. У. вполне может стать нашим человеком…»

Павелеску прервал чтение, опустив листки на стол.

— Мой друг Маурициу Форст всегда был, помнится, шутником, — радушно улыбнулся он. — Вы совсем не пьете коньяк? Жаль. А как вы с ним познакомились? Как он выглядит? В молодости он слыл заядлым бабником.

— Я познакомился с ним через нашего общего друга, господина Хемона, если это имя вам что-нибудь говорит, — пояснил Удиштяну, избегая касаться обстоятельств, при которых произошло знакомство с майором Хемоном. — На меня он тоже произвел впечатление остроумного человека. Мы очень хорошо провели время в «Рице».

— «Риц»! — вздохнул Павелеску. — Женева! Люцерн! А вы не были, случайно, в Сен-Морице? На лыжах не катались?

Удиштяну приготовился рассказать о нескольких днях, проведенных на знаменитом горном курорте, как вдруг раздался звонок. Павелеску вскинул брови, выразив тем самым удивление:

— Кто-нибудь из соседей, наверное… Я никого не жду.

Он встал и пошел открывать. Ники слышал, как мужской голос произнес:

— Извините, что я вас беспокою: вы давали объявление во вчерашнем номере «Ромыния либерэ»?

— Входите, не стойте в дверях… — проговорил Павелеску.

Мужчина вошел в прихожую.

Любопытство взяло верх, и Удиштяну повернулся к разговаривающим. Павелеску объяснял неожиданному визитеру в кожаном пальто, что не давал никакого объявления.

— Тогда я ничего не понимаю, — сказал визитер и бросил мимолетный взгляд на Удиштяну.

Ники не мог рассмотреть его лица из-за надвинутой на глаза шляпы.

— Прошу извинить за беспокойство, — еще раз проговорил мужчина в кожаном пальто. — До свидания!

С этими словами он вышел.

Вернувшись в столовую, Павелеску счел нужным признаться гостю, что давал объявление в «Ромыния либерэ».

— Продаю кое-что из вещей моей сестры… — объяснил он. — Что поделаешь, нужно же на что-то жить…

Ники понял, что Павелеску отослал клиента, потому что не хотел торговаться в его присутствии. Он собрался уходить, но Павелеску умоляюще попросил:

— Расскажите о Сен-Морице. Я провел там свои молодые годы.

Просьба хозяина тронула Ники, и он поспешил выложить свои впечатления о курорте. Его рассказ вызвал у Павелеску зависть. Наконец Ники посмотрел на часы:

— Мне пора уходить, господин Павелеску. Даст бог, еще встретимся.

Удиштяну поднялся. Попытки хозяина удержать его не увенчались успехом. Направляясь к двери, Ники проговорил:

— Я убедился, что господин Форст очень привязан к вам… Почему бы вам не навестить его?

— Нас связывает дружба с юношеских лет. Я очень скучаю и, конечно, навестил бы его, но получить заграничный паспорт так трудно. Хотя я обязательно вернулся бы, поскольку не хочу умирать среди чужих.

Помогая Удиштяну надеть пальто, Павелеску еще раз поблагодарил его за то, что он не счел за труд доставить письмо, и попросил не забывать его.

— Я позвоню, — заверил хозяина Удиштяну.

— С вашего разрешения и я изредка буду вам позванивать. Не беспокойтесь, я не буду надоедать вам. Итак, до свидания, господин Удиштяну. Благодарю вас от всего сердца.

НЕЗНАКОМЕЦ С МАШИНОЙ

Спустившись по лестнице, Удиштяну вспомнил о непогоде. При мысли, что сейчас ему придется долго искать такси, он разозлился на самого себя: «Черт бы меня побрал с моим характером! Кто меня вынуждал выходить из дому в такую погоду? Мог бы и подождать день-другой… Светопреставления бы не произошло…»

На улице было сыро и холодно. Шел дождь со снегом. Ники чувствовал, как холод проникает сквозь тонкие подошвы туфель. Какое-то время он стоял в нерешительности, не зная, в какую сторону податься. Пустынная, как и прежде, улица теперь казалась ему враждебной. Он вспомнил, что чуть левее расположен ресторанчик «Каланча», и направился туда, бормоча безадресные проклятия. Его догнала и перегнала «дачия». Она остановилась на приличном расстоянии. Ники по мере приближения к машине начал подумывать, что ничего не потеряет, если попросит шофера подвезти его. Конечно, за труды он заплатит. Он даже обрадовался, увидев, как из машины вылез мужчина и остановился в ожидании. Но уже через минуту в слабом свете уличных фонарей Ники различил кожаное пальто и шляпу неожиданного визитера к Павелеску и отказался от мысли обратиться к нему за помощью.

Тем временем мужчина в кожаном пальто вышел ему наперерез.

— Одну минуточку, товарищ! — бросил он властным тоном.

Ники Удиштяну встревожился: надвинутая на глаза шляпа не предвещала ничего хорошего. Предчувствие его не обмануло. Человек в кожаном пальто протянул удостоверение личности и представился:

— Капитан Валер Дину.

И вдруг Ники вспомнил, как неожиданный гость осматривал столовую в квартире Павелеску, и визит незнакомца обрел совсем иное значение. Ники взглянул на удостоверение, но ничего не увидел: буквы на картонной обложке, которую ему протянули, прыгали перед глазами. Стараясь скрыть беспокойство, он спросил:

— Что вам угодно?

— Предъявите ваши документы!

— Но по какому праву?

— По праву, которое дано мне в соответствии с нашим законом, — пояснил капитан по-прежнему властным тоном. — Ваши документы. Я видел вас в доме Артура Павелеску, не так ли?

Хотя требование человека в кожаном пальто удивило Ники, он старался понять, что происходит и почему у него потребовали документы. В конце концов, почему он должен выполнять это требование? Небольшая пауза дала ему возможность одуматься. Он понял, что неразумно не предъявлять свое удостоверение личности, ведь офицер поступил как положено и предъявил свое. Сырость, холод, темная пустынная улица усилили беспокойство Ники. Он расстегнул пальто, достал бумажник и извлек оттуда свое удостоверение.

— Пожалуйста, подойдите поближе к машине, — вежливо обратился к Удиштяну офицер, взяв у него из рук удостоверение, — там больше света.

Он, конечно, был прав, и Удиштяну последовал за ним, думая теперь о Павелеску: «Кто знает, в какую темную историю он меня втравил». Когда он подошел к «дачии», его беспокойство сменилось страхом. Он уже не сомневался, что офицер так же вежливо пригласит его в машину. Он вспомнил, как человек в кожаном пальто появился в квартире Павелеску: спрашивал об объявлении в «Ромыния либерэ», а на самом деле выслеживал его. Ники отлично помнил, как, беседуя с хозяином, гость осматривал прихожую, столовую. Но его появление почему-то не обеспокоило Павелеску.

Передняя дверца машины была открыта. Мужчина присел на переднее сиденье и вслух прочитал имя и фамилию, а затем и другие данные из документа Удиштяну.

— Вы по-прежнему живете на Думбрава-Рошие? — спросил офицер, поднимаясь с сиденья.

— По-прежнему, — нервно бросил Ники.

— Где работаете?

— Почему вас это интересует? — возмутился Ники, раздраженный тем, что история затягивается.

— Так где вы работаете? — требовательно переспросил офицер.

— В объединении легкой промышленности, в экспортно-импортном управлении…

— Ваше учреждение расположено на Римской улице?

Ники утвердительно кивнул и протянул руку за удостоверением, хотя офицер не обнаружил намерения вернуть его.

— Да, вы не ошиблись, на Римской. Вы что, оставите мое удостоверение у себя?

— Товарищ Удиштяну, я не собираюсь темнить. Да и вы узнали меня, не так ли?

Удиштяну почувствовал, как по телу разливается теплота. Офицер назвал его «товарищем» — значит, тревожиться нет никаких оснований.

— Вы ведь меня узнали? — переспросил офицер, возвращая ему документ.

— Конечно, — подтвердил Удиштяну.

— Здесь не место и не время для беседы, — продолжал офицер дружелюбным тоном. — Товарищ Удиштяну, мне известен ваш адрес и место работы… Я вас найду… Думаю, и вы запомнили, как меня зовут: капитан Валер Дину. А пока, пожалуйста, никому не говорите о нашей встрече, особенно господину Павелеску.

Ники Удиштяну еще раз облегченно вздохнул: не он, товарищ Удиштяну, был объектом наблюдения офицера министерства внутренних дел, а господин Павелеску. Обрадованный Ники хотел было спросить: «Значит, мне не следует заходить к нему или отвечать на его телефонные звонки?» — но быстро сообразил, что его вопрос покажется офицеру смешным и по профессиональным соображениям он все равно ему не ответит.

— Если желаете, я могу подвезти вас на своей машине, — любезно предложил офицер.

Его предложение удивило Удиштяну, и он, осторожничая, поспешил отказаться:

— Спасибо… Мне нравится ходить пешком.

Он был убежден, что таким образом срывает планы офицера, а если сядет в машину, тот помчится на полной скорости и наверняка «перепутает» адрес.

— Как хотите! — бросил офицер, а потом добавил: — Товарищ Удиштяну, нам известно, что вы попали в неприятную историю. Ведь это вы передали Павелеску послание, не правда ли?

Вопрос прозвучал для Ники словно гром среди ясного неба, и он возблагодарил бога, что улица плохо освещена и офицер не мог заметить его замешательство.

— Послание?! — воскликнул он. — Пардон, конверт… то есть письмо. — Ему самому не понравилось, что в его голосе недостало твердости и убежденности. — Я не знаю содержания конверта.

— Действительно, откуда вам знать, что за «подарок» вы привезли из Швейцарии? Вы просто сделали одолжение…

Ники слушал и не понимал, серьезно говорит офицер или издевается над ним, и стоит ли ему тревожиться дальше.

— Уверяю вас, это было простое одолжение.

— Не забудьте, Павелеску не должен знать, что вас задержали.

— Не беспокойтесь, не забуду.

— Не исключено, что на днях я найду вас…

— Всегда к вашим услугам…

Козырнув Ники, офицер сел в машину и захлопнул дверцу. Удиштяну двинулся с места лишь после того, как увидел, что машина исчезла в ночи. Он глубоко вздохнул, а уже в следующее мгновение его обдало холодом. Короткий диалог с офицером госбезопасности не давал ему покоя. Послание? Он доставил из Швейцарии послание? Вот это да! Откуда ему было знать, что речь идет о послании, а не о простом письме? Выходит, Артур Павелеску под наблюдением? Не исключено, что этот Дину знает и о его злоключениях с паспортом?

Снег не прекращался, и в этот поздний час Ники, кажется, был единственным прохожим на улице… На перекрестке он остановился, оглянулся, не увязался ли кто за ним, и вымученно улыбнулся.

СТРАХИ ГОСПОДИНА УДИШТЯНУ

После этого случая беспокойство не покидало Ники Удиштяну. И дома, и на службе он ждал появления капитана Валера Дину, ведь только глупец мог подумать, что офицер госбезопасности удовлетворится устным внушением. От Ники, несомненно, потребуют письменного объяснения по поводу переданного им послания. Но не эта история беспокоила Ники, а то, что может всплыть в связи с ней. Да, влип он прилично… В конечном счете они поинтересуются, кто отправитель послания и при каких обстоятельствах оно попало к Ники. Вот тут ему придется упомянуть Хемона и Форста. Потом придется объяснить, при каких обстоятельствах он познакомился с Хемоном — майором в штатском. И тогда всплывут обстоятельства его возвращения. Действующие инструкции он знал хорошо — недаром работал в системе внешней торговли. Сколько времени прошло после возвращения из Швейцарии, а он все еще не доложил кому положено об истории с паспортом… Капитан Валер Дину наверняка захочет узнать почему, и это вполне естественно.

Всякий раз, когда Ники думал об этом, его начинало мучить чувство тяжкой вины. И не из-за того, что он привез и передал послание сомнительного содержания, а из-за того, что нарушил инструкции, предусмотренные для работников системы внешней торговли.

«Надо опередить капитана Валера Дину, — решил он однажды ночью, когда его мучила бессонница и он в который раз возвращался мысленно к встрече с Павелеску. — Попробую поставить его перед свершившимся фактом… Дам объяснение, которое, надеюсь, польстит его самолюбию… Признаю, что именно после беседы с ним понял, где допустил ошибку… Завтра же пойду к директору…»

Однако назавтра он никуда не пошел — при свете дня его решимость улетучилась, словно дымок от сигареты. И, странное дело, у него появилось чувство, будто капитан Дину своим молчанием поощряет его поведение. Так прошло десять дней. А на одиннадцатый случилось нечто такое, что окончательно лишило его покоя.

В комнате было тепло и уютно. Одетый в домашний халат, Ники сидел в кресле и читал детективный роман Чендлера, затягиваясь сигаретой. Действие романа его захватило. Телефонный звонок заставил его вздрогнуть. Он поднял трубку, но, находясь во власти прочитанного, не сразу понял, кто с ним говорит.

— Это Артур Павелеску… Вы уже забыли меня?

Лоб Удиштяну мгновенно покрылся капельками пота. Он ответил невнятно:

— Прошу меня извинить, но… — Он замолчал, не зная, как закончить фразу, однако Павелеску помог ему выйти из затруднительного положения:

— Я рад, что застал вас. Что поделываете? Как здоровье?

— Слава богу!

— Как вы добрались до дому в тот вечер? Мне показалось, вы боялись, что не поймаете машину…

— Спасибо, нормально добрался… — пробормотал он.

— Господин Удиштяну, я не хотел бы вас задерживать… Когда мы смогли бы встретиться еще раз? — Не получив ответа, Павелеску продолжал: — Если вас это затрудняет, я сам приеду к вам…

Удиштяну дернулся, будто хотел уберечься от невидимого удара. «Только этого мне не хватало! — подумал он, напуганный подобной перспективой. — Чтобы я принимал его в своем доме! Мало того, что…» Он словно наяву увидел капитана Валера Дину, когда тот потребовал у него удостоверение личности. При одном воспоминании о своих тягостных ощущениях он солгал:

— Прошу меня извинить… но я уезжаю в командировку. Когда вернусь, позвоню…

— Я вас понимаю, — проговорил Павелеску дружелюбно. — Хорошо, когда у человека есть работа, повседневные дела. А что мне остается? Я…

Удиштяну услышал, как Павелеску вздохнул, — по-видимому, ему хотелось поговорить, а Ники был слишком хорошо воспитан, чтобы грубо оборвать разговор.

— В тот вечер когда вы приходили, нам так и не удалось поговорить. Потом появился этот тип, по поводу объявления в «Ромыния либерэ», помните? Он тоже отнял у нас время…

Удиштяну отыскал носовой платок, чтобы вытереть струившийся по лицу пот.

— Мы не успели поговорить о нашем общем друге из Женевы… Вы знали его раньше, в Румынии?

Ники не мог помешать Павелеску задать этот вопрос, но отвечать на него ему не хотелось. И он неумело солгал:

— Извините, пожалуйста… меня зовет мать… Наверное, плохо себя чувствует…

— Передайте ей от меня привет и наилучшие пожелания… Не смею вас больше задерживать… Буду с нетерпением ждать вашего звонка, Спокойной ночи.

В комнате стало тихо. Читать Ники уже не хотелось. Вновь перед его мысленным взором появился образ капитана Дину, и Ники принялся ему объяснять: «Вы сказали, что я влип в историю… Вы правы… Я не знаю этого Павелеску… Правда, я привез ему конверт. Но откуда мне было знать, что в этом конверте какое-то там послание?»

Постепенно он успокоился и пришел к выводу, что власти давно во всем разобрались — во всяком случае, выяснили, кто такой он и кто такой Павелеску с его сомнительными делами. Он подошел к креслу, сел и взял в руки книгу, но читать не мог. Ему все думалось, вот-вот зазвонит телефон и он услышит голос капитана Дину: «Мы выяснили, что с Павелеску у вас нет ничего общего. Но расскажите, как вы вступили в контакт с отправителем послания». Снова лавина мыслей обрушилась на него, хотя телефон молчал. Так он промучился остаток ночи.

Прошло еще несколько дней, и к Ники вернулось не только спокойствие, но и уверенность, что с конвертом разобрались и решили его не тревожить. Нельзя было ставить под сомнение его лояльность по отношению к законам страны. Он уже готов был забыть про Артура Павелеску, когда на его письменном столе неожиданно зазвонил телефон. Он снял трубку и услышал знакомый голос:

— Товарищ Удиштяну?

— Он самый…

— Имею честь приветствовать вас, товарищ Удиштяну…

Невероятным усилием Ники сдержал вздох, готовый вырваться из его груди.

— Капитан Валер Дину вас беспокоит… Как поживаете? Как здоровье?

Удиштяну воспринял иронию офицера госбезопасности как знак дружеского ободрения. Холодно ответил:

— Спасибо, не жалуюсь.

— Товарищ Удиштяну, хотелось бы встретиться по окончании рабочего дня и немного побеседовать… Что вы на это скажете?

— С удовольствием, — согласился Ники.

— У нас сегодня длинный день, — сказал капитан, — поэтому я предлагаю вам подойти в половине шестого к справочному бюро министерства. Знаете, где это?

— Позади магазина «Виктория».

— Да, буду вас ждать там, — закончил разговор капитан.

В 17.20 напротив магазина «Виктория» остановилось такси. Из машины вышел Ники Удиштяну, огляделся по сторонам и быстрым шагом направился по улице Липскани туда, где когда-то находилась знаменитая ротонда бухарестских букинистических магазинов. День стал значительно длиннее — явный признак приближения весны.

Подходя к месту встречи — старому зданию, в котором в течение десятилетий размещался уездный суд, Ники Удиштяну с удовлетворением отметил, что страх куда-то исчез и он вновь верил в свою счастливую звезду. Он остановился в нескольких шагах от входа в справочное бюро и с достоинством осмотрелся. Прошло совсем немного времени, и он увидел направлявшегося к нему с ослепительной улыбкой на лице капитана Дину. Прежде чем протянуть руку, тот взглянул на часы и воскликнул:

— Вы удивительно пунктуальны!

— В нашей семье эта старомодная привычка передается по наследству, — попытался пошутить Ники, пока офицер крепко жал ему руку.

На капитане было то же кожаное пальто, что и в памятную ночь их первой встречи. Хотя он продолжал любезно улыбаться, Ники стало не по себе. Он уже представлял, что произойдет дальше: капитан пригласит его следовать за ним в здание министерства, а там… Хм… Вспомнились подобные случаи из детективов и шпионских фильмов. И когда капитан взял его под руку, он невольно вздрогнул.

— Товарищ Удиштяну, мой начальник — человек замечательный. В тысяча девятьсот сорок пятом он еще работал на железной дороге. Так вот он согласился с моим предложением позволить вам самому выбрать место для беседы.

Удиштяну повернул голову, желая лучше рассмотреть собеседника, который был моложе его лет на десять, однако позволял себе по-приятельски брать его под руку. «Будто мы однокашники!» — возмущенно подумал Ники, но не осмелился высвободить руку, а лишь пробормотал:

— Не понимаю вас…

Они сделали несколько шагов и снова остановились. Валер Дину убрал свою руку, однако смотрел на Ники с прежней предупредительностью. В холодном свете сумерек Удиштяну лучше разглядел капитана, и лицо его показалось ему приятным.

— Вам, вероятно, не захотелось бы подниматься к нам. Вот я и предлагаю вам три места для беседы на выбор: моя машина, которая вам уже знакома, моя однокомнатная квартира на улице Росетти или ваш дом.

Предложение капитана госбезопасности вызвало у Ники Удиштяну недоумение, и он спросил:

— Первые два места для беседы более предпочтительны?

— Нет-нет, — поспешил опровергнуть капитан.

— В таком случае я приглашаю вас к себе.

— Согласен, — кивнул Валер Дину. — Пошли, моя машина стоит неподалеку.

Он шагал впереди, а Удиштяну — за ним, не без тревоги размышляя, не преследовал ли офицер госбезопасности именно эту цель — попасть в его дом в качестве гостя и все там высмотреть. Однако он вынужден был признать, что изменить уже ничего не может.

Как только капитан Валер Дину переступил порог его квартиры, а затем рабочего кабинета, Ники Удиштяну решил не спускать с него глаз, следить за каждым его движением, жестом. Попав прямо-таки в музейную атмосферу дома Удиштяну, гость проявил сдержанный интерес, и это произвело на Ники хорошее впечатление. Только когда вошли в кабинет, Дину не сдержал восхищения:

— Какие книги! И все в кожаных переплетах!

Теперь необычный гость сидел в кресле в нескольких шагах от Ники с наперстком виски в руке — он был за рулем и большего позволить себе не мог.

— Товарищ Удиштяну, я буду краток… точнее, постараюсь быть кратким… Все зависит от вас…

«Что-то слишком многое зависит от меня, — подумал Удиштяну, наблюдая за обходительным гостем. — Место встречи… Теперь вот продолжительность беседы… Наверняка будут и другие сюрпризы…» И он совершенно бесстрастным тоном произнес:

— Я к вашим услугам…

— Спасибо! — Валер Дину глубоко вдохнул запах виски, будто хотел таким образом выразить свое восхищение, а затем, глядя на хозяина, продолжал: — Пусть вас не удивляет то, что я сейчас вам скажу… Мы знаем, что произошло в Швейцарии…

Удиштяну нервным движением поднес рюмку к губам и сделал несколько глотков. Они согрели его и уменьшили страх, вновь проникший в душу.

— Сразу хочу уточнить, что никто не собирается преследовать вас за то, что, вернувшись на родину, вы не информировали органы госбезопасности о своих злоключениях, связанных с потерей паспорта. Нет-нет…

Таким образом, капитан Валер Дину подтвердил, что органы госбезопасности в курсе неприятностей, свалившихся на него за рубежом. Черт возьми, как же они могли узнать? Неужели следили за ним? — Он сделал еще один глоток и вспомнил о «Гранд-отеле» в Женеве, где проводил время с Лучией, его увлечением молодости. Неужели им и это известно?

— Господин Удиштяну, я задам вам всего несколько вопросов… Кто передал вам послание, адресованное Павелеску?

Первая волна тревоги схлынула довольно быстро. Глядя на своего собеседника — то ли посетителя, то ли следователя, Ники уже не жалел, что выбрал для беседы собственный дом. Здесь каждый предмет, будь то книга, фотография, эстамп или безделушка, помогает ему.

— Согласиться со словом «послание» — значит допустить, что мне было известно содержание письма, что не соответствует действительности, — с достоинством произнес он.

— Вы правы. Однако нам содержание послания стало известно. Речь идет именно о послании. Вас помимо вашей воли использовали в качестве курьера…

— Маурициу Форст? — вырвалось у Удиштяну.

— Так зовут отправителя?

— Да, — кивнул Удиштяну и вдруг, словно догадавшись о чем-то, спросил: — Думаете, и майор Хемон замешан в этом? — И поскольку офицер госбезопасности хранил молчание, он закончил свою мысль: — Для меня это было бы жестоким разочарованием…

Загадочная улыбка пробежала по лицу капитана, и он попросил потомка поставщика королевского двора рассказать поподробнее о том, что произошло в Женеве, объяснив:

— Нам известна лишь одна версия. Хотелось узнать и другую, то есть вашу.

Ники Удиштяну решил, что нет смысла скрывать правду о швейцарской авантюре, и рассказал подробно обо всем, время от времени отпивая глоток виски. Он даже упомянул Лучию Мэргэритяну, не умолчал и об их отношениях.

— Так состоялось мое знакомство с Павелеску, а потом и с вами. А в результате я попал в какой-то водоворот!

Выжидая, как отреагирует на все услышанное гость, Удиштяну недоумевал, почему он ничего не записывает. А если капитану все хорошо известно, как и ему, значит, он только проверяет искренность Ники. Или у него прекрасная память? Уж не пользуется ли он записывающим аппаратом из тех, которые Ники в изобилии видел в швейцарских магазинах?

— Товарищ Удиштяну, мне поручили откровенно поговорить с вами, поскольку вас, потомка рода Кантакузинов, человека уважаемого, занимающего ответственную должность, считают настоящим патриотом своей страны.

Услышав хвалебные слова о себе и о своей семье, Удиштяну приосанился в кресле и гордо вскинул голову.

— По имеющимся у нас данным, — продолжал Валер Дину, — вы угодили в ловушку, устроенную враждебно относящимися к нам кругами.

Мороз пробежал по телу Ники, будто его подключили к мощной холодильной установке. Капитан, должно быть, заметил это, потому что тут же попытался его успокоить:

— Постарайтесь не впадать в панику… Мы уже доказали вам, что держим нити заговора в наших руках. К тому же нам известно, что вы не виноваты. — С этими словами Валер Дину поднял свой наперсток с виски и произнес: — За ваше здоровье!

Этот жест, свидетельствовавший о такте капитана, вернул Удиштяну к действительности. Он отпил из рюмки, которую все это время не выпускал из рук, и немного успокоился. Перед ним встали образы тетушки Элеоноры и ее друзей. Будто угадав его мысли, капитан продолжал:

— Я хотел бы уточнить: по нашим сведениям, ваша тетушка ничего о заговоре не знает…

— Спасибо… Мне хотелось быть уверенным в этом. А… — Ники замолчал, не осмеливаясь гадать вопрос, который вертелся у него на языке.

— Лучия Мэргэритяну? Вы о ней хотите спросить? Она замешана в заговоре. Не случайно она появилась в Женеве и попалась вам на глаза.

— Понимаете, она… кроме того случая, в гостинице…

— Товарищ Удиштяну, мы просим вас о помощи… — Голос капитана стал вдруг сухим и властным. — Но прежде я должен вас предупредить… Итак, мне поручено быть с вами откровенным до конца. Вы привезли из-за границы послание господину Павелеску. По всей вероятности, Павелеску, чья репутация небезукоризненна, попытается вас шантажировать…

Удиштяну нашел в себе силы возмутиться:

— Шантажировать? Меня? С какой целью?

— Видите ли, товарищ Удиштяну, все дело в том, что… Мне поручено предупредить вас, дабы вы не оказались вовлеченным в действия, имеющие целью нанести ущерб интересам государства…

— Благодарю вас, — проговорил Удиштяну, не дожидаясь, пока капитан закончит фразу. — Я очень вам признателен… и очень обязан…

Валер Дину просиял:

— Вы намного облегчили мою задачу. Не исключено, что наши предположения не оправдаются… Но если мы не ошибаемся, Павелеску начнет вас шантажировать, чтобы вовлечь во враждебные государству действия, сделать одним из своих сообщников. Поэтому мы и просим вас о помощи…

Офицер сделал паузу, и Ники, движимый любопытством, спросил:

— Каким образом?

— Соглашайтесь на все его условия, — объяснил Валер Дину. — Соглашайтесь на все, что он будет вам предлагать, но, конечно, не сразу. Вы должны набить себе цену.

— Ага, кажется, понял… — произнес, помрачнев, Удиштяну.

— Конечно, у вас остается свобода выбора, — уточнил капитан, — но в любом случае мы обязаны были вас предупредить. Я не требую, чтобы вы ответили мне немедленно. Я оставлю вам номер телефона и попрошу, каким бы ни было ваше решение, сообщить его нам. И еще одна просьба…

— Никому ничего не говорить, — догадался Удиштяну.

— Сохранение тайны является обязательным правилом в нашей игре, — не преминул заметить Валер Дину. — Не забывайте, что помимо ваших интересов в данном случае затронуты интересы государства. И еще одно уточнение: это дело не входит в компетенцию руководителей вашего объединения…

— Значит, я не должен ни о чем сообщать полковнику Бэдою, — перебил капитана Удиштяну, довольный, что в их учреждении отвечает за вопросы государственной безопасности.

— Даже ему… В зависимости от вашего ответа мой шеф майор Ионеску решит, следует ли вам информировать полковника Бэдою, но до тех пор… — Он не докончил мысли, давая тем самым понять, что такому человеку, как Удиштяну, нет необходимости повторять одно и то же несколько раз. — Я ухожу… Прошу извинить меня… Мы не стали бы вас беспокоить… но вы, извините за выражение, вернулись из Швейцарии с жестяной банкой на хвосте… — Он поднялся с кресла и, к величайшему удовольствию хозяина, с улыбкой сказал: — И все же, прежде чем распрощаться с вами, я бы выпил еще рюмочку виски.

Удиштяну направился к бару и вернулся с бутылкой виски. Наполняя рюмку гостя, он проговорил:

— Знаете, товарищ капитан, я уже решил… Я согласен помочь вам…

— Благодарю вас, товарищ Удиштяну. Мой шеф был прав, утверждая, что мы можем рассчитывать на ваш патриотизм. — Валер Дину чокнулся с хозяином: — Норок! Будем держать связь. Вы мне сообщите, что потребует от вас Павелеску, а мы решим, как вам поступить. Не трудно предположить, что Павелеску отводит вам какую-то роль в своей игре. Именно вам. Какую именно — мы и хотим знать. Норок!

Из документов дела

Кадм — Агенору

20 марта 1972 г.

Племянник, как вы предлагаете зашифровать Н. У., не без оговорок принял наши условия. В конечном счете вариант оказался эффективным. Он подписал обязательство. Изучив внимательно его карточку, я пришел к выводу, что намного целесообразнее использовать его для других заданий, чем в операции «Фотопленка». Обращает на себя внимание не только его место работы и должность, но и дружба с Иордаке Марином. Жду вашего ответа. Докладываю также, что Черный Пилон эволюционирует в направлении развязки, предусмотренной операцией. Продолжаем наблюдение за Белым Пилоном.

Агенор — Кадму

28 марта 1972 г.

Центр очень надеется на твой опыт. Мы разделяем твое мнение о подлинной ценности Племянника. Однако всему свое время. Пока продолжайте использовать его только для операции «Фотопленка» и только в пределах, которых она потребует. Конечно, целесообразно продолжать наблюдение за Белым Пилоном. Он привел нас к воротам незнакомой воинской части, но не в этом заключается конечная цель операции «Фотопленка». И все же не торопись. Мы хотим иметь надежных сотрудников, которые смогли бы работать длительное время. Доложи, как обстоят дела с фондами. Желаем успеха!

НОЧНОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ

Гаврил Андроник, отдуваясь, вошел в купе. Он бежал изо всех сил по слякоти в темноте, чтобы — упаси боже! — не опоздать на поезд. Когда он выезжал в командировки по служебным делам, то всякий раз боялся опоздать. И теперь он обрадовался, обнаружив, что из шести мест в купе первого класса только одно занято пассажиром, севшим совсем недавно, поскольку тот все еще устраивался. Андроник поздоровался, положил свой чемодан в сетку для багажа, потом снял намокшее пальто и повесил его на вешалку против своего места. В купе было тепло, уютно. «Как хорошо было бы остаться в купе вдвоем. Если никто к нам больше не подсядет, можно будет блаженствовать на всех трех свободных местах», — подумал он. До Бухареста было десять часов езды. Какая длинная ночь впереди! И это после напряженного дня, проведенного на танкодроме, среди обучающихся ратному делу танкистов. Андронику хотелось вытянуться на сиденье, накрыться пальто и попытаться заснуть… Он чувствовал свинцовую тяжесть во всем теле.

Поезд тронулся. Попутчик продолжал возиться с сумкой, набитой едой. Он вынимал пакет за пакетом, выкладывал их на столик у окна или возвращал обратно в сумку. Движения у него были неторопливые, размеренные, как у хорошего хозяина.

Андроник иронически улыбнулся, глядя, как тот нагибался над сумкой, с облегчением вздохнул, словно сбрасывая с плеч огромную тяжесть, и уселся в углу, возле двери. «Дождусь контролера, а потом завалюсь спать», — решил он.

Сосед по купе повернулся к нему и с улыбкой спросил:

— Вы тоже едете до Бухареста?

— Да, — подтвердил фоторепортер и счел необходимым добавить: — Хорошо бы к нам никого не подсадили!

— Вполне возможно… Вполне возможно, — повторил попутчик, укладывая пакеты в другом порядке. — Сейчас не очень много народу.

Это был крепкий мужчина лет за сорок. На нем был костюм из недорогой ткани. Он уделял, очевидно, больше внимания еде, чем своему костюму: узелок галстука съехал в сторону, хотя ворот рубашки плотно облегал шею.

— Знаете, я проголодался, — заявил он, потирая руки и поглядывая на Андроника так, будто извинялся за свою слабость к еде.

Некоторое время фоторепортер с улыбкой наблюдал за ним, потом со вздохом сглотнул и отвернулся от столика с едой. По купе распространялся дразнящий запах чеснока, а Андроник по причине своей болезни завидовал каждому, кто мог есть все, что пожелает.

— Прошу вас, дорогой, пожалуйста, угощайтесь!

Среди газет и салфеток Андроник заметил аппетитно поджаренного цыпленка.

— Не отказывайтесь! — настаивал попутчик, протягивай ему ломоть хлеба, на который положил кусок цыпленка.

Отказаться Андроник не посмел, а попробовав, признал, что цыпленок приготовлен отлично. Они разговорились, потом выпили по рюмочке вина домашнего изготовления.

Когда вошел проводник, они оживленно беседовали о футболе.

— Как вы думаете, товарищ проводник, — поинтересовался пришедший в хорошее расположение духа Андроник, — если мы погасим свет и приляжем, нас никто не побеспокоит?

— Я лично заходить к вам больше не буду. Спокойной ночи!

Пока попутчик убирал остатки трапезы, Андроник приготовил себе место, снял ботинки и лег, накрывшись мокрым пальто.

— Никто нас беспокоить не будет, — заверил его сосед по купе.

«Завидная уверенность в себе, — думал Андроник, следя за его движениями, — присущая здоровым людям. Только бы не храпел, иначе какой там, к черту, сон!»

— Теперь по сигаретке — и спать!

Мужчина достал пачку сигарет, вытащил одну для себя, другую для Андроника. Гаврил прикурил и сильно затянулся. Никогда он не чувствовал себя в поезде более свободно. Докурив сигарету, он погасил окурок, пожелал соседу спокойной ночи и постарался уснуть. Это ему удалось…

Через четверть часа незнакомец нагнулся над фоторепортером и начал его трясти, будто хотел разбудить.

— Спишь? — спрашивал он. — Слышишь, ты спишь?

Он встряхнул Андроника еще несколько раз, а затем, не скрывая удовлетворения, задернул занавески на стеклянной двери, ведущей в коридор, запер дверь купе изнутри и бросил взгляд на чемодан соседа. После непродолжительного колебания он вытащил его из багажной сетки, положил на сиденье и без труда открыл.

Из документов дела

Заявление

(выдержка)

Я, нижеподписавшийся Дуцу Григоре, родившийся в Бухаресте… без определенных занятий, признаю, что входил в шпионскую группу «Агенор», и хочу сообщить следующее:

…Я неоднократно следовал за фоторепортером журнала «Армата ноастрэ» в его поездках. Вел я за ним наблюдение и во время его поездки в начале октября 1972 г. в населенный пункт Н. В Н. мы ехали в одном и том же вагоне, но в разных купе. Обратно ехали вместе, как того требовала операция «Фотопленка». Во время слежки за Гаврилом Андроником я установил месторасположение танковой части и танкодрома, однако в зону танкодрома не проникал, поскольку Артур Павелеску категорически запретил мне это. Устроившись на местности, я записал на магнитофонную пленку с помощью миниатюрного аппарата «MRS-5», переданного во время ареста властям, выстрелы орудий и взрывы снарядов… Как расшифровывают пленки в Бухаресте — мне неизвестно. Господин Артур Павелеску объяснил мне, что сделать это могут только специалисты: на основании характеристик звука можно определить калибр орудия, вид стрельбы (с места или с ходу), расстояние, с которого велся огонь. Кроме того, мне было дано задание с помощью установленного кода обозначить, с какого направления вели огонь танки…

…Все пять мест в купе были куплены мной… Таким образом, я мог работать, не опасаясь появления других попутчиков… Кусок цыпленка, который я предложил фоторепортеру, был пропитан специальным составом, по вкусу напоминавшим приправу. Для большей надежности я предложил ему сигарету со снотворным. Все средства, использованные мной, я получил от господина Артура Павелеску. Снотворное возымело действие. Тогда я взял чемодан фоторепортера и открыл его. Мне предстояло выяснить марку фотоаппаратов, используемых Гаврилом Андроником, марку пленок, их серию и срок годности, а также уточнить, сколько кадров он снял и как их хранил. Одну пленку я должен был изъять.

Мне неизвестно, зачем Агенору понадобились эти данные. Вместе с фотоаппаратом я нашел блокнот фоторепортера, куда он записывал звание и фамилию сфотографированных им во время поездки. Так я установил звания и фамилии командира танкового полка, секретаря партийного комитета и секретаря комитета союза коммунистической молодежи, звания и фамилии некоторых командиров подразделений, сержантов и солдат срочной службы. За эту ценную информацию господин Артур Павелеску выплатил мне две тысячи лей.

…Я еще дважды пытался приблизиться к Гаврилу Андронику, но каждый раз он был не один, а с редакторами журнала, капитаном и майором.

Экспертиза

Специалисты лаборатории радиофонических и акустических исследований министерства, проведя экспертизу аппарата «MRS-5», принадлежавшего обвиняемому Дуцу Григоре, установили следующее:

а) Аппарат японский, изготовлен, вероятно, по специальному заказу, так как аппараты подобной конструкции в коммерческих проспектах отсутствуют.

б) По внешнему виду аппарат похож на обыкновенный кассетный магнитофон на полупроводниках. Однако конструкторы снабдили его мини-калькулятором, который, помимо всего прочего, выполняет следующие операции: определяет координаты пользующегося им лица, регистрирует выстрелы из орудий и взрывы снарядов, одновременно рассчитывая расстояние, с которого вели огонь, и число орудий, которые его вели. Если эти данные известны, то по шуму мотора и гусениц можно вычислить вес танка и его скорость.

…Мини-калькулятор снабжен кассетой, которая хранит всю поставляемую аппаратом информацию.

И ПРОБИЛ ЧАС

Вернувшись из города, Родика Андроник обнаружила в почтовом ящике конверт и удивилась: «Надо же — письмо! Очевидно, по ошибке бросили». Она принялась искать в сумочке ключ от ящика, а найдя его, вдруг выронила на пол. Нет, она не нервничала, просто почему-то очень обрадовалась. Но вот она извлекла конверт из ящика и в слабом свете лампочки разглядела, что письмо адресовано ей и что на конверте имеется пометка: «Лично». Марки на конверте не было — значит, оно пришло не по почте. Заинтересованная, она поискала имя отправителя, но и его не обнаружила. Конверт казался слишком тяжелым для обычного письма, и Родику это насторожило. «Госпоже Родике Андроник. Лично», — прочитала она еще раз крупные буквы, энергично выведенные шариковой ручкой. Она не была уверена, что почерк этот ей совсем не знаком.

Родика вошла в квартиру, зажгла свет и, не снимая ни пальто, ни берета, поторопилась вскрыть конверт. К ее величайшему изумлению, в конверте, кроме письма, лежало несколько фотографий формата почтовой открытки. Взглянув на одну из фотографий, она вскрикнула, и конверт выпал у нее из рук. Теперь она видела фотографии сверху. Она почувствовала такой страх, какой охватывает человека затравленного, не видящего выхода из положения. На фотографии, оказавшейся как раз возле носка ее туфли, она была изображена голой в объятиях голого же Флорина. С нарастающим страхом она узнала тахту в квартире любовника. Охваченная ужасом, она переводила взгляд с одной фотографии на другую — на всех без исключения были запечатлены любовные сцены с их участием.

У Родики вдруг появилось такое ощущение, будто кто-то зажег вокруг нее костер и языки пламени вот-вот поглотят ее. Она устремила полный отчаяния взгляд к окну. Ей показалось, что она может найти спасение, только если откроет окно и выпрыгнет. Но тут она увидела письмо, которое дрожало у нее между пальцев. Интуиция подсказывала, что она должна прочитать его, если хочет найти объяснение происходящему. В письме говорилось:

«Уважаемая госпожа Андроник! Бесполезно спрашивать, где и кем были сделаны эти десять фотографий, которые компрометируют как вас, так и господина Флорина Петрана. Советую не впадать в панику, поскольку скандал можно будет уладить в самом начале, если вы соблаговолите встретиться со мной и выполнить те условия, которые я вам предложу. Учтите, только так вы сможете избежать скандала».

Лишь прочитав письмо в четвертый раз, Родика осознала, что оно не подписано, что в нем не указан ни адрес, ни телефон. Или автор письма забыл уточнить, каким образом они могут связаться, или не сделал этого намеренно. «Компрометирующие фотографии… Условия… — повторяла Родика. — Но ведь это шантаж, чистейшей воды шантаж!» Движимая какой-то мыслью, она нагнулась и стала собирать фотографии. Одна из них показалась ей особенно неприличной. Ноги у нее сразу ослабели, и она, рыдая, рухнула на ковер. Сквозь рыдания она вдруг услышала продолжительный телефонный звонок. Удивившись, она вскочила и подняла трубку.

— Госпожа Андроник? — раздался суровый мужской голос.

— Я, — подтвердила она.

— Вы нашли конверт в почтовом ящике?

Голова у нее опять пошла кругом, и она ухватилась за спинку кресла. А голос в трубке продолжал:

— Я понимаю ваше состояние и воспринимаю молчание как утвердительный ответ. А теперь я прошу вас успокоиться. Я позвоню вам завтра утром. Знаю, вашего мужа нет в Бухаресте. Спокойной…

К своему удивлению, Родика нашла в себе силы прервать его:

— Нет-нет, не бросайте трубку!

— Как хотите, — согласился незнакомец на этот раз более мягко. — Я вас слушаю.

Но у Родики будто язык отнялся. Словно угадав ее состояние, незнакомец заговорил сам:

— Пользуюсь вашим желанием продолжить разговор, чтобы уведомить вас, что конверт аналогичного содержания послан и господину Флорину Петрану.

— И ему? — бессильно простонала она.

И тут же пелена спала у нее с глаз и впереди блеснул луч надежды — Флорин. Значит, несчастье обрушилось и на него. Она не одинока в этой ужасной ситуации. Следовательно, есть кому ее защитить.

— Уверен, что в эти минуты, — продолжал мужчина тем же мягким голосом, — господин Флорин тоже раскрыл конверт. Не исключено, что он вам позвонит.

— Что вам от нас нужно? — спросила Родика уже более твердо. — Как вам…

— …не стыдно? Вы это хотели мне сказать, не так ли? Ха-ха-ха! — Своим смехом он обезоружил ее. — Госпожа, насколько я знаю, замужем, а мужчина на фотографиях не ваш муж, не правда ли? Тогда какое моральное право вы имеете спрашивать, не стыдно ли мне? — Он замолчал, ожидая ответа, а поскольку ответа не последовало, перешел к делу: — Госпожа, все ясно как дважды два — четыре. Прошу вас завтра утром не уходить из дому. Я позвоню вам до девяти. Понятно?

— Да, — тихо проговорила она.

— До свидания! Успокойтесь, выход мы найдем как-нибудь.

В трубке раздался металлический щелчок. Родика почувствовала, что силы оставляют ее, и, опустившись в рядом стоящее кресло, уставилась в пустоту.

Дребезжание телефонного звонка заставило ее подняться. Узнав голос Флорина, она обрадовалась:

— Боже, как хорошо, что ты позвонил! Флорин, дорогой, я… — В горле у нее застрял комок, и она не смогла продолжать.

— Знаю, знаю, не плачь, пожалуйста, — попросил ее Флорин.

Родика сумела пробормотать:

— Я не плачу… не плачу…

— Я тоже получил «подарок», — признался он. — И мне звонили. Алло, ты меня слышишь?

— Слышу, дорогой…

— Сейчас четверть восьмого. Я пригласил его к себе. Приезжай и ты. Бери такси и приезжай… В восемь будь у меня… Нужно ковать железо, пока горячо. Согласна?

— Согласна, — тихо сказала она.

— Выше голову, Роди! Приезжай, я жду тебя. Целую.

Уверенность Флорина передалась и ей — казалось, среди беспросветного мрака забрезжил луч надежды. Снова зазвонил телефон.

— Да, забыл тебе напомнить… Прихвати фотографии и письма. Не забудь. До скорого!

В комнате воцарилась тишина. Медленными движениями Родика принялась собирать фотографии с ковра и вновь увидела себя голой в объятиях Флорина. Ей стало жутко и противно.

Родика Андроник остановилась у двери, которая за два последних месяца примелькалась ей. Нажала на кнопку звонка. С другой стороны отчетливо послышалось: «Бинг-бонг». Дверь открыл Флорин. С трудом сдерживая слезы, она бросилась в его объятия. Хотела что-то сказать, но он поднес палец ко рту, и Родика догадалась, что он не один. Внимательный, как всегда, он нежно взял ее под руку и провел в просторный холл. Сравнительно молодой мужчина, лет тридцати пяти, поднялся ей навстречу.

— Господин Дарие Войняг, — представил его Флорин.

Родика не протянула ему руки, а лишь слегка кивнула, заметив при этом, что мужчина был элегантным блондином. Потом она села в кресло, к которому ее проводил Флорин. В комнате повисла гнетущая тишина. У Родики было такое ощущение, словно тяжелая плита вот-вот раздавит ее и, если она пошевельнется, раздастся такой грохот, какой бывает, когда с вершины устремляется вниз град камней. Она сидела, затаив дыхание.

Тишину нарушил Флорин:

— Родика, господин Войняг и есть тот человек, который отправил нам те самые два конверта…

«Как же ему не стыдно?! — мысленно возмутилась она. — Каким образом он проник сюда? Флорин, как он проник сюда и сфотографировал нас, а мы ничего не заметили?»

— Ты меня слышишь?

Она кивнула и сразу внутренне ожесточилась.

— Родика, мы попали в глупейшее положение…

— Почему бы нам не трахнуть его чем-нибудь по башке? — вырвалось у Родики.

Войняг соизволил рассмеяться, а потом пояснил:

— По той простой причине, что негатив хранится у моего напарника. Следовательно, отправив меня на тот свет, вы проблему не решите…

По голосу Родика узнала незнакомца, который говорил с ней по телефону. Она не повернула головы, чтобы получше рассмотреть его, хотя ей очень этого хотелось.

— Мне жаль, Родика, — проговорил Петран с огорчением, — но прятать голову в песок не стоит. Мы попали в ловушку… в ужасную ловушку… и спасение, как я понимаю, обойдется нам недешево…

— У меня есть сбережения, — перебила она его, решив, что это и есть цель шантажа. — Все они в твоем распоряжении, Флорин. Делай с ними все, что сочтешь нужным!

— О боже! — тяжело вздохнул Петран.

Заметив выражение обреченности на его лице, она поняла, что ее последняя надежда на спасение рухнула.

— Не понимаю… — пробормотала она. — Из письма следует, что этот господин хочет, чтобы мы купили свой покой и выполнили его условия. Сколько же он от нас требует? Мы, конечно, не американские миллионеры, но если надо будет, одолжим…

Петран покачал головой, как будто хотел сказать: «Святая простота!»

— Речь не о деньгах, Роди. Этот господин преследует меня уже долгое время — и на родине, и за границей. А когда ты вошла в мою жизнь, он узнал, что твой муж военный фоторепортер, и захотел убить двух зайцев сразу…

— Флорин, какое отношение имеет Андро к этой подлости? — снова взорвалась Родика. — Не надо его вмешивать! Я не хочу!

— Не я этого хочу, а господин Войняг — он является представителем одной иностранной державы. Теперь он продемонстрировал, что мы у него в руках.

— Ты с ума сошел! — в отчаянии воскликнула женщина.

— Еще нет, — ответил мужчина с обезоруживающим спокойствием, — но думаю, что до этого недолго… Мне ставят условия не только в связи с фотографиями, но и в связи с фильмом…

— Фильмом? — вскинулась Родика, будто собиралась сорваться с места и убежать.

— Роди, они изготовили фильм про нас и записали на пленку наши разговоры…

Лицо у Родика вытянулось, подурнело, щеки покрылись смертельной бледностью. А Войняг как будто ожидал этого момента, чтобы включить миниатюрный аппарат. В комнате зазвучал диалог между мужчиной и женщиной. В первые мгновения Родике показалось, что она сидит дома, в удобном кресле, и слушает по радио странную любовную сцену. Потом, узнав свой голос и голос Флорина, она почувствовала, что земля уходит у нее из-под ног, и закричала:

— Скажи, пусть он прекратит! Пусть прекратит! — Ее душили слезы, и она все время повторяла: — Ради бога, Флорин, скажи ему… Скажи, чтобы он прекратил…

Войняг не пожелал прислушиваться ни к мольбам женщины, ни к словам хозяина. Он отключил аппарат лишь после того, как записанный на пленку «спектакль» достиг апогея и женщина, словно сумасшедшая, обхватила голову руками. В комнате снова воцарилась тишина. Через несколько секунд Войняг подал Петрану знак, которого Родика не заметила.

— Роди, — обратился к ней Флорин с драматическими нотками в голосе, — господин Войняг изложил мне условия, которые касаются тебя. Он полностью замнет дело, а ты в обмен на это должна сообщить ему некоторые детали, связанные со службой твоего мужа. Ты меня слушаешь?

Не открывая глаз — можно было подумать, что она спит, опустив голову на грудь, — сломленная душевными страданиями, женщина пробормотала:

— Я слушаю тебя, Флорин.

— По-моему, от тебя не требуют ничего из ряда вон выходящего… В случае твоего согласия господин Войняг не только забудет об этом деле, но и должным образом вознаградит тебя — положит на твой счет за границей определенную сумму. Ты могла бы поехать, скажем, в Париж или в Стамбул на экскурсию, а оттуда…

Петран замолчал и бросил на нее ободряющий взгляд: «Ну же, говори!» И поскольку Родика безмолвствовала, примирительным тоном заговорил гость:

— Я не требую, чтобы госпожа ответила мне немедленно… Даю вам на размышление сутки. Сейчас половина десятого. Завтра в это же время я должен получить ответ: да или нет? Мне известно, что господин Андроник в отъезде, вот я и хочу решить вопрос до его возвращения.

Последние слова вывели Родику из оцепенения. Она снова спросила себя: «Откуда он знает, что Андроник в отъезде?» И сама же ответила: «А почему бы ему не знать этого? Если он в курсе моих амурных дел, почему бы ему не знать и об Андро?» Через приоткрытые веки она разглядела мрачное лицо своего любовника. Его карьера, о которой она мало что знала, без сомнения, оказалась под угрозой.

— Если через двадцать четыре часа я не получу положительного ответа, фотографии, магнитофонная пленка и копия фильма будут «подарены» министерству внутренних дел. К этому «дару», господин Флорин, мы присовокупим информацию, касающуюся текущего счета, открытого на ваше имя в банке в Берне. Нам известно, что на этот счет вы перечислили суммы, полученные за услуги от фирм, с которыми заключали сделки.

«Значит, Флорин не лгал, — подумала Родика, слушая представителя иностранной державы. — Этот тип действительно хочет убить двух зайцев сразу…»

— Что будет, если я соглашусь, — заговорил Флорин Петран, — да в принципе я уже согласился, а госпожа откажется сотрудничать с вами?

— Если госпожа откажется, — без промедления пояснил гость, — она тем самым возьмет на себя ответственность за последствия, вытекающие из процесса о шпионаже, в котором будет обвинена.

— О шпионаже?! — на этот раз более энергично прореагировала Родика Андроник. — Почему? Да, я признаю, что отступила от норм морали, но шпионажем никогда не занималась.

Впервые она прямо посмотрела на Войняга и увидела его ироническую улыбку, которая должна была означать: «Ну и наивны же вы, госпожа!»

— Госпожа, — сказал он, — я оставляю за собой право в нужный момент привести доказательства вашего участия в действиях, которые Уголовный кодекс Румынии рассматривает как наносящие ущерб государству. Все зависит от вас. Могу вас заверить, что вы в какой-то степени находитесь в лучшем положении, чем господин Флорин. Чтобы было ясно, я предлагаю вам сотрудничать с нами в течение шести месяцев… максимум шести месяцев. После этого вы будете свободны от всяких обязательств по отношению к нам и, если пожелаете, сможете найти убежище на Западе. Мы вам поможем.

— Что же вам от меня надо? — гневно посмотрела она на Войняга, будто собиралась броситься на него.

— Хорошо, я скажу… — спокойно согласился Войняг.

У Родики не хватило сил повесить пальто, и она небрежно отбросила его, потом скинула туфли и в отчаянии рухнула на тахту. Долго лежала неподвижно. Ей очень хотелось плакать навзрыд, но — странное дело! — у нее не было слез.

«Что теперь будет? — мучительно спрашивала она себя, размышляя о завтрашнем дне. — Что мне делать?» Надежда, что Флорин поведет себя как мужчина и сумеет защитить ее, растаяла как дым. «Я пропала! — обреченно думала она. — В течение суток я еще располагаю свободой действий, после чего… После чего — что?»

Мысль о Ники пришла к ней совсем случайно. И она очень удивилась, что не подумала о нем раньше. Ники всегда относился к ее проблемам с пониманием и доброжелательностью, и сейчас, вспомнив об этом, Родика поднялась с тахты и побежала к телефону. Быстро схватила трубку, будто боялась передумать. Ники ответил сразу. В его голосе сквозили радость и удивление:

— Ты, в такой час?! — И тут же забеспокоился: — Что-нибудь случилось?

— Я должна тебя увидеть, Ники, — вырвалось у нее. — Мне нужна твоя помощь!

— Но, Родика, что случилось?

— Я должна тебя увидеть!

— Ты одна? Ты поссорилась с…

— Ты не понимаешь, что мне нужно тебя увидеть? — прервала она его, не в силах больше сдерживаться.

— Хорошо, Родика, я одеваюсь и еду к тебе. Только скажи, куда я должен приехать. А может, ты приедешь ко мне? Я тебя встречу, как всегда…

— Нет, не сейчас, не сегодня… Завтра… Завтра, если сможешь, в половине шестого.

— Хорошо… Где?

Она ответила не сразу, будто этот вполне закономерный вопрос напугал ее:

— Ты помнишь ту скамейку?

— На кладбище Белу? Как не помнить…

— Я буду ждать тебя там, — облегченно вздохнула Родика.

— Будь по-твоему! — воскликнул он счастливым голосом. — Хотя все же приятнее было бы встретиться здесь, в нашем бывшем гнездышке.

— Ты все еще любишь меня, Ники?

Вопрос вырвался у нее непроизвольно, но она не пожалела об этом: сейчас более, чем когда-либо, она нуждалась в правде.

— Больше, чем всегда… — шепотом заверил ее Ники.

— Тогда до завтра. Спокойной ночи, Ники.

— Спокойной ночи…

Она положила трубку, и на ее глазах выступили слезы.

НОЧНЫЕ ТРЕВОГИ

Ники Удиштяну уже не мог заснуть. Разговор с Родикой взволновал его. Ники ей не солгал — он до сих пор любил ее. А сейчас он пытался угадать, что заставило ее звонить ему в столь поздний час. В ушах еще стояли ее полные отчаяния слова. Поссорилась с мужем? Решила наконец вернуться к старому домашнему очагу? Иначе она, наверное, не спросила бы, любит ли он ее, и не назначила бы встречу на той самой скамейке на кладбище Белу, которое — что греха таить? — его никогда не привлекало. Он уже предвкушал, как раскаявшаяся Родика возвращается в лоно семьи Удиштяну. Эта картина вызвала у него удовлетворение, как у победителя, который очень много трудился во имя достижения цели. Ему не спалось. Он взял книгу и начал читать. Через некоторое время его веки отяжелели, и он едва не выронил книгу из рук. Но в этот момент раздался телефонный звонок — и он вздрогнул. Он спустился с кровати и подошел к телефону, убежденный, что опять звонит Родика. Но он ошибся.

— Артур Павелеску у телефона, — услышал он в трубке. — Извините, если я нарушил ваш сон. В котором часу вы завтра уходите на работу?

— В восемь, — ответил Ники, и у него сразу испортилось настроение.

— Вот о чем я вас попрошу. Выходите из дому в половине восьмого — я за вами заеду… У меня голубая «дачия» («У него и машина есть!»). Я буду ждать вас за табачным киоском, возле сапожной мастерской («Очевидно, он хорошо знает район»). Я вас подвезу до работы. Согласны?

«Куда теперь денешься?» — хотелось сказать Ники, но он лишь согласился, добавив, что встреча доставит ему удовольствие.

— Тогда до завтра. Спокойной ночи…

Удиштяну так и остался сидеть на краю кровати с трубкой в руках. «Спокойной ночи… Спокойной ночи… — думал он. — Какой угодно будет эта ночь, только не спокойной». Он не стал смотреть на часы. К чему? Между тем капитан Валер Дину несколько раз предупреждал его: «Звоните мне в любое время — днем или ночью, если сочтете необходимым. Если меня не будет на месте, спросите дежурного офицера. Скажите, что вам нужно меня видеть…» После того как капитан дал ему свой номер телефона, Ники еще ни разу не звонил ему. Но вот такая необходимость возникла. Ники набрал номер — ответил мужской голос.

— Попросите, пожалуйста, капитана Валера Дину.

— Кто его спрашивает?

— Ники Удиштяну.

— Какой сюрприз! Капитан Валер Дину у телефона.

Не желая затягивать беседу, Удиштяну слово в слово передал свой разговор с Артуром Павелеску.

— Все правильно — у него голубая «дачия», — подтвердил офицер. — Наверняка он хочет дать вам какое-нибудь задание, первое с тех пор, как он вас начал шантажировать. Делайте все, что он прикажет. После того как расстанетесь с ним, сразу же позвоните мне. Но не с работы, а из телефона-автомата. Большое спасибо, что позвонили. Что-нибудь еще?

«Что-нибудь еще»! — мысленно возмутился Ники. — О чем еще я должен рассказать? Не о Родике же». И он сухо произнес:

— Больше ничего…

— Спокойной ночи, товарищ Удиштяну.

Выйдя из дому, Ники Удиштяну сразу заметил голубую «дачию». Он ускорил шаг. Павелеску, безусловно, увидел его в зеркале заднего обзора, потому что, когда он подошел к машине, передняя дверца открылась, будто сама собой. Удиштяну воспринял это как приглашение и сел рядом.

— Доброе утро! — приветствовал его Павелеску, нажимая на акселератор.

— Дай бог! — ответил ему Удиштяну.

Высокое мартовское небо было закрыто слоем облаков, которые солнце, очевидно, пробьет через час-два.

— Надеюсь, вы не рассердились, что я вас разбудил?

— Да я и не спал вовсе, а читал…

— Приступим к делу… — Павелеску пошевелился, будто выбирая более удобную позу. — Не правда ли, вчера вечером вам звонила госпожа Родика Андроник, ваша бывшая жена?

Несколько секунд Удиштяну был не в состоянии вымолвить ни слова. От напряжения он даже вспотел.

Артур Павелеску дал ему время поволноваться, потом снисходительно произнес:

— Мне понятно ваше удивление. И все же я попросил бы ответить: звонила или нет?

Удиштяну взглянул на собеседника краешком глаза: начало разговора не сулило ничего хорошего. Стараясь скрыть свою обеспокоенность, он подтвердил:

— Да, звонила. Я вижу, вы хорошо осведомлены о моей личной жизни.

— Так и есть! Нет смысла скрывать от вас правду. Знаю, что звонила, но не знаю, о чем она вас просила. — Павелеску бросил на Ники пронзительный взгляд и тут же снова переключился на уличное движение.

— Вас это интересует? — спросил Удиштяну, стараясь выиграть время и вернуть самообладание.

— Да, и сейчас узнаете почему…

«Откуда он знает о Родике? — нахмурился Удиштяну. — Что нужно от нее этому подлецу?»

— Она давно не звонила, — признался он, — а вчера назначила мне встречу, во второй половине дня, на кладбище Белу.

Сидевший за рулем холодно улыбнулся:

— Знаю я эти причуды госпожи Андроник! — И вдруг перешел на строгий тон: — Учтите, она наверняка попросит у вас совета по вопросу, который касается нас. Вы — единственный, с кем она может посоветоваться. Теперь слушайте меня внимательно. Не Родика Андроник меня интересует, а ее нынешний муж, фоторепортер журнала «Армата ноастрэ».

Удиштяну помрачнел еще больше:

— Через нее хотите добраться до Андроника?

— Совершенно верно, господин Удиштяну, — подтвердил Павелеску. — Я этого и не скрываю от вас. Первую половину пути до Андроника мы прошли. Осталась вторая половина, более трудная… Вы меня слушаете?

— Очень внимательно, — ответил Удиштяну.

— Мы вступили в связь с Родикой Андроник, но окончательно не договорились с ней… Ведем переговоры. Мы предложили ей оказать нам некоторые услуги, за что обязуемся перевести на ее счет здесь или за границей определенную сумму… Если она решится оказать нам услугу, впоследствии мы поможем ей выехать в экскурсионную поездку на Запад и остаться там. Она назначила вам встречу, вероятно, чтобы спросить вашего совета. Вот мы и просим вас посоветовать ей принять наши условия. Как видите, дело не очень трудное.

Удиштяну вспомнил о капитане Валере Дину, о том, с какой уверенностью он держался, и немного успокоился.

— Есть у нее другой выход? — Этот вопрос он задал не случайно — воспоминание о том страшном моменте, когда он по совету капитана Дину согласился сыграть роль жертвы шантажа Павелеску, не стерлась из его памяти.

«Дачия» затормозила у светофора. Павелеску посмотрел вправо и влево на машины, остановившиеся в одном ряду с ним. Он улыбнулся женщине, сидевшей за рулем «шкоды», но та нахмурилась и отвернулась.

— Господин Удиштяну, считаю долгом ввести вас в курс дела, — продолжал Павелеску после того, как зажегся зеленый свет. — Вы, конечно, знаете версию госпожи Андроник, но вам следует узнать и нашу версию. С моей точки зрения, у нее только два выхода: принять наши предложения, абсолютно не опасные для нее, или отвергнуть их. В последнем случае мы будем вынуждены послать в редакцию журнала «Армата ноастрэ» ряд фотографий.

Удиштяну не сумел скрыть своего беспокойства:

— Фотографий? Каких фотографий?

Павелеску ответил не сразу, давая понять, что вопрос этот заставляет его выдать некие профессиональные тайны:

— Господин Удиштяну, вы уже убедились, что в шпионаже действуют суровые законы. Но вы стали моим сообщником…

— Вы вынудили меня…

— Таковы правила игры… Теперь вы мой сообщник и, хотите не хотите, сообщник по шпионажу… Цель оправдывает средства… Вы спросили меня, о каких фотографиях идет речь. Возьмите их там, в ящике.

Ники нужно было только протянуть руку и потянуть крышку на себя. Возможно, он никогда бы этого не сделал, если бы не чувствовал за своей спиной присутствия Валера Дину. Офицер госбезопасности заверил его, что рано или поздно Павелеску, то есть этому негодяю, который сидел за рулем, будет преподан урок, а чтобы урок оказался как можно более жестоким, необходимы доказательства… веские доказательства. Ники открыл ящик и извлек оттуда несколько фотографий. Некоторое время он просто отказывался что-либо понимать — на фотографии была запечатлена обнаженная Родика в объятиях обнаженного мужчины. Он не удержался и застонал.

— Я вас предупреждал… что законы шпионажа суровы, — произнес Павелеску назидательным тоном.

Ники был не стыдлив. Приехав в Швейцарию, он сразу накупил порнографических журналов и принялся листать их. Но дней через пять те же журналы стали вызывать у него омерзение, и больше он до них не дотрагивался. Он считал себя аристократом не только по рождению, но и по духу. А фотографии Павелеску вызвали у него чувство смущения, поскольку он сразу догадался, что изготовлены они были тайком от изображенных на них. Такой способ действия Ники находил подлым, не укладывающимся в рамки общепринятой морали.

— Бедная Родика! — пробормотал он чуть слышно.

Павелеску среагировал не сразу, как будто колебался, не попросить ли ему извинения:

— Я вас предупреждал. Я знал, что вам это будет неприятно. Однако не мы виноваты в грехопадении госпожи Андроник, а ее муж, атмосфера в их семье… Мы же просто воспользовались этим для достижения своих целей. Вы меня слышите? — спросил он, сбитый с толку несчастным видом Удиштяну.

Ники ответил лишь утвердительным кивком.

— Фактически госпоже Родике и делать-то ничего не придется, — объяснял Павелеску.

«Черт бы вас побрал! Все-то вы знаете!» — мысленно негодовал Ники.

— Уверяю вас: не она наша главная цель, а ее муж… Она его презирает, ненавидит, потому что он не раз унижал ее, оскорблял своей болезненной ревностью…

«Все так, — думал Ники, — но откуда им известны такие подробности?»

— …Мы лишь используем напряженные отношения, сложившиеся между этой приятной женщиной и мужчиной не очень привлекательной наружности. Все ничего, если бы на почве язвы и ревности у него не развился комплекс неполноценности. Госпожа Андроник должна помочь нам добраться до фоторепортера, потому что в глубине души она питает надежду отомстить ему. Слишком часто он ее унижал. И как только мы заполучим ее мужа…

«Заполучите, на это вы мастера. Но мы с капитаном Валером Дину тоже найдем на вас управу…»

— …Нам ее услуги больше не понадобятся. А она, если захочет, сможет поехать на экскурсию на Запад и остаться там… Мы ей поможем… Если вы захотите последовать за ней…

«Бедная Родика! — мысленно посочувствовал Удиштяну. — Как же она попала в их руки? Каким образом? Я хоть угодил в ловушку, расставленную далеко от родины…»

— Теперь вы знаете, что надо делать?

— Да, знаю! — ответил Удиштяну, вспомнив, что, расставшись с Павелеску, он должен будет срочно позвонить из телефона-автомата капитану Валеру Дину.

— Я высажу вас на Римской площади, хорошо? После встречи с госпожой Родикой сразу позвоните мне. Если потребуется, встретимся сегодня же вечером. По телефону скажете только: «Да, она согласна!» или «Нет, она не согласна!»

Павелеску снова заговорил повелительным тоном, что не очень понравилось Удиштяну, но он не знал, как этому воспротивиться. Он ведь должен был по совету Валера Дину играть роль агента — агента Павелеску.

На Римской площади машина повернула влево, на улицу Николае Йоргу, и, проехав несколько метров, остановилась.

Удиштяну положил фотографии на сиденье, пожал руку Павелеску:

— Всего хорошего! — и вышел из машины.

Быстрым шагом направился он к проспекту Магеру, но красный свет не позволил ему сразу перейти улицу. Движимый любопытством, он взглянул через плечо — голубая «дачия» исчезла. Наконец он перешел на другую сторону проспекта, где возле табачного киоска был телефон-автомат. Капитан Валер Дину, как Ники и предполагал, с нетерпением ждал его доклада.

ИСПОВЕДЬ НА КЛАДБИЩЕ

Ники Удиштяну подошел к воротам кладбища на полчаса раньше. Он устал, день выдался тяжелый, сплошная нервотрепка. Решив, что Родика будет рада цветам, он направился к цветочницам, топтавшимся возле больших корзин, но потом передумал: кто-то из коллег рассказывал, что цыганки собирают цветы, только что положенные на могилы.

Он пошел наугад по одной из аллей. Шагал быстро, заложив руки за спину, не обращая внимания на прохожих. Он думал о неожиданном повороте в его судьбе после возвращения из Швейцарии. По совету Дину он поддался шантажу со стороны Павелеску и стал шпионом. После того как его завербовали, особенно после того, как он подписал обязательство, Ники думал, что Павелеску потребует, чтобы он выдал служебные секреты: цифры, статистические данные, мероприятия объединения. А между тем… Павелеску ориентирует его на Родику. Как оказалась в сетях этого негодяя его бывшая жена? Каково же действительное положение дел? Они уже заманили ее в свою ловушку? Или только готовятся наложить на нее свою лапу? Какая роль отведена невероятным фотографиям, которые он видел утром в машине Павелеску? То был шантаж или его подготовка? Есть какая-либо связь между шантажом против него и тем, что готовилось против Родики?

Те мерзкие фотографии все время стояли у него перед глазами, глубоко ранили его, как будто обманут был он, а не Гаврил Андроник. Как случилось, что Родика пала так низко? Кто в этом виноват? Гаврил Андроник? А он, Ники Удиштяну, ни в чем не виноват? Не он ли легко смирился с разрушением их семьи? Больше всего его мучил вопрос, кто тот мужчина, которого он видел на фотографиях агентов Павелеску? Он сам устыдился этого вопроса, когда осознал, что из-за этого драма Родики отходила на второй план, уступая место чувству ревности. Что значит для Родики этот мужчина? «Тебя это не касается, — убеждал себя Ники. — Помоги ей, ведь для этого ты пришел сюда». Если бы все зависело от него, он вырвал бы ее из грязи, в которой она увязла, но ему мешал приказ Валера Дину: «Поступайте так, как от вас требует Павелеску… ведь вы его агент. Вы должны войти в роль… убедить его… На вас не должно влиять то обстоятельство, что речь идет о вашей бывшей жене…»

Приближался вечер. Напоминавшее гору серой ваты облако наползло на клонившееся к закату солнце. Вспомнив о последнем разговоре с Валером Дину, Ники Удиштяну вернулся к событиям минувших суток. В их череде было нечто такое, обо что он спотыкался, что порождало у него неясные, трудно объяснимые сомнения. И сейчас, шагая по аллее кладбища, он пытался восстановить в памяти их ход. Вначале ему позвонила Родика и сказала, что хочет его видеть. До этого момента все шло нормально. Она дала ему понять, что с ней что-то случилось. Что именно — она не сказала… Какое событие последовало за этим? Разговор с Павелеску в машине! «Шеф» знал, что Родика ему звонила и просила о встрече. Но вот что удивительно — он знал, о чем она намеревалась говорить с ним.

Ники остановился, как будто натолкнулся на невидимую преграду. Каким же образом Павелеску узнал, что Родика говорила с ним по телефону? И потом, откуда ему известно, как поведет себя Родика? Уж не по наущению ли шантажиста его бывшая жена решила просить у него совета?

Родику он заметил издали. Она сидела задумчивая и, положив ногу на ногу, курила. Приближаясь к ней, Ники Удиштяну вспомнил, как однажды ночью, во время весенней грозы с громом и молниями, она, дрожа от страха, прижималась к нему и умоляла ее защитить. А после грозы, в ночной тишине, она рассказала ему, как влюбилась в преподавателя физики Виорела Станку и как после похода на могилу Эминеску отыскала эту укромную скамейку под плакучей ивой. Время от времени она уединялась здесь, как на необитаемом острове, чтобы собраться с мыслями. Воспоминание о той ночи вызвало в душе Ники прилив нежности.

Родика увидела его и замерла, будто он появился не по ее зову, а в результате странной игры случая. Удиштяну остановился напротив и, сняв шляпу, молча приветствовал ее. От волнения Родика выронила сигарету. Она поднялась и протянула ему руку, а потом, словно спохватившись, подставила для поцелуя побледневшую щеку. Удиштяну почувствовал волнующий запах ее роскошных волос, уложенных таким образом, чтобы подчеркнуть красоту ее высокого лба, изящество профиля.

Они присели на скамейку, Ники вопросительно заглянул ей в глаза — она выдержала его взгляд, но потом часто-часто заморгала и вздохнула:

— Спасибо, что пришел. Я не нарушила твои планы?

— Я всегда счастлив, когда выпадает случай видеть тебя. Но на сей раз мое счастье омрачено твоим беспокойством.

Родика резко отвернулась, пряча от него взгляд.

— Ты меня позвала — и вот я здесь, Родика.

Она поблагодарила его еще раз и принялась искать сигареты в сумочке. От Удиштяну не ускользнула нервная порывистость ее движений.

— Закурим? — предложила она.

Первые затяжки они сделали молча, будто подавленные окружающей атмосферой. Стоило ему искоса взглянуть на нее, как в памяти всплывали фотографии Павелеску и возникал тот же мучительный вопрос: кто он — мужчина, запечатленный на фотографии в момент интимной близости с Родикой?

— Ники… — обратилась она к нему столь знакомым нежным голосом. — Ники, со мной случилось несчастье. — Она замолчала, будто испугавшись своей откровенности.

— Я слушаю тебя, Родика, для этого я и пришел.

— Всю ночь, а потом весь день я терзалась мыслью, стоит ли рассказывать об этом… И пришла к выводу, что лучше промолчать… Так что не сердись и не думай, что я позвала тебя из-за пустого каприза…

«Вот чего не предвидел ни Павелеску… ни Дину, — подумал Удиштяну. — Может, это и есть самое лучшее, самое мудрое решение… Боже, вразуми ее ничего не рассказывать! Тогда и мне не придется давать ей советы. Наверняка легче будет помочь ей со стороны. Наверняка…»

— Ты рассердился на меня, да?

— Ни в коем случае… Я скучал по тебе, Родика. Я бы сам тебя нашел, но в последний раз, когда вы поссорились с мужем, ты со слезами на глазах умоляла меня не искать больше встреч. Ну я и выполнил твою просьбу.

— Ники — ты единственный, с кем я могу посоветоваться. — Ее глаза наполнились слезами. — Выслушай меня и попробуй не осуждать, заклинаю…

«Что ты делаешь? — мысленно воскликнул Ники. — Ты же все портишь! Лучше молчи, молчи! Я смогу тебе помочь, если ты промолчишь!»

— Ники, на меня обрушилось ужасное несчастье!

Удиштяну не смог ее остановить. Он покорно наблюдал, как она мучается, как делает над собой усилие, чтобы устранить последние внутренние барьеры. Наконец ей это удалось. Глядя в сторону, она курила и говорила, говорила. Ники внимательно слушал ее, отмечая полное совпадение ее рассказа с рассказом Павелеску. Конечно, выслушать это из уст женщины, которую он все еще любил, было нелегко, но он ни разу не прервал ее.

Оказалось, мужчину, которого он видел на фотографиях, звали Флорином Петраном. И его, и ее шантажировали, предъявили им ультиматум.

— От меня требуют лишь несколько услуг… Взамен предлагают деньги, перспективу остаться за границей, начать новую жизнь… — Она снова повернулась к Ники — лицо у нее было бледное, губы дрожали, но такой она казалась еще красивее. — Ники, я понимаю, у меня три выхода: согласиться на сотрудничество, не соглашаться и пойти рассказать обо всем, то есть публично разоблачиться донага и… покончить счеты с жизнью…

— Как? Что ты собираешься делать? — испуганно подскочил он, будто она вознамерилась покончить жизнь самоубийством прямо сейчас, на его главах.

— Посоветуй, Ники, что мне делать?

«Наверное, я родился под счастливой звездой, — подумал Удиштяну. — На моем пути попался Валер Дину. Не будь его, я оказался бы в такой же трагической ситуации».

— Если это для тебя трудно, — продолжала она, — а для тебя это действительно трудно, поскольку своим признанием я сделала тебя соучастником…

— Не об этом речь… Я ищу решение… Послушай, этот шантажист не упоминал моего имени?

Родика удивленно вскинула брови:

— Нет… А почему ты об этом спрашиваешь?

— Мог же он вспомнить обо мне как о твоем бывшем муже. А ты, случайно, не говорила, что хочешь посоветоваться со своим бывшим мужем?

— Боже упаси! Что это тебе пришло в голову?

— Ты попросила у меня совета, ведь так? Чтобы что-нибудь посоветовать, я должен знать, о чем вы говорили с этим типом.

Родика опустила глаза:

— Все было так, как я тебе рассказала…

— Значит, ты должна дать ответ сегодня вечером?

— В половине десятого…

— Родика, посмотри на меня. Никто, абсолютно никто не должен знать, что я тебе сейчас скажу… Конечно, ты можешь сказать, что встретилась со мной, но не более того. Родика, я тебя люблю… В какой-то степени я чувствую себя виноватым в твоих несчастьях. Мы не должны расставаться. Прими их условия — таково мое мнение. Пусть они положат деньги на твой счет за границей… Главное, чтобы ты в один прекрасный день оказалась там, а потом и я к тебе приеду. И мы снова поженимся…

Родика онемела от неожиданности. Только через какое-то время она дрожащим голосом вымолвила:

— Ники, что с тобой? Как ты можешь советовать такое?

— Мой совет поможет нам соединиться, не забывай об этом, — напомнил он, загадочно улыбаясь.

— Ники, я…

Она была сбита с толку и в поисках ответа на свои сомнения вглядывалась в его лицо. Она хорошо знала, что, пока Андроник работает в военной организации, на нее возлагаются определенные обязательства — в частности, она должна обосновать свою просьбу выехать за границу.

— Я выслушал тебя внимательно, Родика… — Голос его стал намеренно твердым. — Ты пришла к выводу, что у тебя нет будущего… Но это не совсем так… У тебя еще есть шанс, пардон, у нас есть шанс — уехать за границу. И давай не будем его терять! Таков мой совет, а там поступай, как сочтешь нужным.

— Боже, это же окончательно убьет Андро!

— Напротив… Твой шанс станет и его шансом. Ты пришлешь ему письмо из-за границы и тем самым полностью его реабилитируешь. Я бы тоже подписал это письмо.

— В какую грязь я попала!

Ники Удиштяну не удержался:

— А где работает этот Флорин?

Хотя вопрос ее удивил, она не уклонилась от ответа:

— Не знаю. Понимаешь, еще до того, когда между нами все это произошло, он намекал, что не имеет права распространяться о своей работе. Это делало его еще более загадочным в моих глазах. Он много разъезжает часто привозит недорогие подарки — духи, платок.

— Он женат?

— Не думаю.

Неопределенность ответов Родики заставила Ники продолжить расспросы.

— Не думаешь или не знаешь?

— Он никогда не говорил о своей семье, а я из-за ложно понятой стыдливости не расспрашивала его.

— Квартира, в которой вы встречались, ничего в этом отношении не подсказывала?

— Это квартира его друга, выехавшего с семьей на два или три года в торгпредство в Сомали.

— Хм! — иронически улыбнулся Удиштяну.

— Что ты хочешь этим сказать? — вновь стала проявлять признаки нервозности Родика.

Удиштяну промолчал. Зачем мучить ее неожиданно проснувшейся ревностью?

— Спасибо тебе, Ники. Что бы я стала делать без твоей помощи?

Родика снова заплакала, сдержанно, негромко. Пока она искала платок, Удиштяну утешал ее, словно ребенка:

— Ну хватит плакать! Вытри глаза. Уже поздно, темнеет… Если договоришься с ними, постарайся забрать все улики против тебя… Возможно, они отдадут тебе их не сразу — подождут, пока ты окажешь им первые услуги. Не исключено, что потребуют, чтобы ты подписала обязательство. Прочитай его внимательно: оно должно быть оформлено как договор с четкими условиями, и не забудь оговорить, чтобы на твое имя был открыт банковский счет на Западе…

— А если они меня обманут… с деньгами… с Западом?

— Держи меня в курсе, Родика, чтобы я мог вовремя дать тебе совет. Когда окажемся там — дай бог, чтобы это случилось как можно быстрее! — не на их деньги мы будем рассчитывать. Но пока пусть у них сложится впечатление, что ты жадная, что их предложения принимаешь всерьез. Ты меня поняла?

После паузы, заполненной лишь грустным звоном колокола, она шепнула ему:

— Только теперь я поняла, что ты меня любил и все еще любишь…

Ники хотелось раскрыть ей всю правду, рассеять страхи, заверить, что, принимая условия Войняга, она фактически помогает госбезопасности выяснить подлинные цели шантажа, но, вспомнив о фотографиях, увиденных в машине Павелеску, сказал лишь:

— Но с тем типом кончай… прошу тебя…

Ники быстро, словно стеснялся, поцеловал Родику в горевшую щеку. Его мучила мысль: не выслеживают ли их Павелеску или Валер Дину, преследующие столь различные цели? Он с подозрением оглядел ближние могилы. Родика, неверно истолковав его поведение, спросила:

— Ты торопишься?

Он побоялся сказать ей правду: сдерживала мысль о том, что за их встречей могли наблюдать, что их могли сфотографировать или снять на кинопленку.

— Мне стало холодно, — объяснил Ники, недовольный, что приходится лгать. — Думаю, нам надо расстаться. Ты не рассердишься, если я уйду первым? Не хотелось бы, чтобы нас видели вместе, — добавил он.

Его слова больно ранили Родику. Она закрыла глаза, чтобы не видеть, как уходит Ники. Потом закурила и бросила задумчивый взгляд на столь знакомые окружающие предметы.

Вечер принес волну прохлады. Родика поднялась и направилась к воротам, но не тем путем, каким ходила обычно. Шла она не спеша, и четко различавшийся в пустынной аллее звук собственных шагов понемногу успокаивал ее. Она старалась убедить себя, что правильно поступила, призвав на помощь Ники, — так утопающий хватается за соломинку. Вначале его совет вызвал у нее замешательство. До скандала со старой матерью Ники их совместная жизнь протекала в завидном согласии. За это время она хорошо изучила его характер, его достоинства и недостатки. Одним из его положительных качеств была лояльность, в первую очередь лояльность как гражданина своей страны. Не раз она слышала его патетические разглагольствования: «Надо дорожить честью семьи». Поэтому в первый момент совет Ники, находившийся в вопиющем противоречии с его взглядами, просто шокировал ее. Она ожидала, что Ники направит ее на честный путь, что он потребует от нее ни при каких обстоятельствах не поддаваться шантажу, прибегнуть к помощи закона, что он подобно рыцарям прошлого заверит ее в своей преданности. Последовала бы она его совету, если бы он указал ей именно этот путь? Наверняка нет. При одной мысли, что те скандальные фотографии станут достоянием публики, что они будут переходить из рук в руки, а проклятую магнитофонную запись будут слушать чужие уши, она чувствовала, что теряет способность сопротивляться. И все же она ожидала услышать от него именно призыв к борьбе. Что же с ним случилось? Куда подевалась его гордость? Может, ее рассказ так сильно подействовал на него, что он решил вместе с ней пойти на Голгофу? Но такая самоотверженность никогда не была присуща тем, кто вырос под сенью родовых гербов Кантакузинов и Удиштяну. «Что он меня любит — в этом нет никакого сомнения, — думала Родика, направляясь к выходу с кладбища. — Да-да, так оно и есть. В нем говорило желание снова оказаться рядом со мной, восстановить наш семейный очаг, чего мы никогда не сможем сделать здесь. Да, Ники дал мне не тот совет, какого я ожидала от него, но все же в нем есть крупица мудрости…»

Когда она вышла на улицу, уже совсем стемнело, но огни еще не зажглись. Она продрогла и теперь ежилась на краю тротуара, стараясь поймать такси. Срок действия ультиматума заканчивался через три часа. То есть у нее еще было время поразмыслить, прежде чем принять решение. Она еще раз отметила про себя благородство Ники: давая совет, он, разумеется ради нее, ставил под угрозу не только свое положение, но и свою свободу. Не слишком ли дорогая цена? «Затянула в грязь Андро, — упрекала она себя, — а теперь вот и Ники… По какому же праву? Боже, подскажи, как мне поступить?»

И опять ей на ум пришла мысль о самоубийстве. Ах, если бы у нее хватило сил! Этот шаг можно было расценить как наказание и восстановление справедливости. И честь Андро не пострадала бы… И Ники смог бы провести остаток жизни в довольстве и комфорте. Зато Войнягу она бы преподала урок!

Родика остановила такси и села рядом с шофером, не выпуская изо рта сигареты. В то время как такси проезжало мимо крематория, она представила себя в ванне с вскрытыми венами… Мурашки побежали у нее по спине, холодный пот выступил на лбу, и она вынуждена была признать, что никогда не сможет так наказать себя.

Она попросила шофера остановиться подальше от дома: не хотелось, чтобы ее видели соседи. По привычке посмотрела на окна шестого этажа — свет в их квартире не горел. Войдя в подъезд, она вспомнила о том, как обнаружила в ящике фотографии, и сердце ее забилось сильнее. Она не стала проверять почтовый ящик и быстро вошла в свободный лифт, радуясь, что не надо ни с кем здороваться. И на лестничной клетке она никого не встретила. Отыскав в сумочке ключи, она без труда открыла дверь, вошла в погруженную в темноту прихожую и облегченно вздохнула. Несколько секунд постояла не двигаясь, будто собирая силы для последующих шагов. На ощупь потянулась к выключателю, зажгла свет и — застыла от ужаса. Нет, ей это не привиделось. Заложив ногу за ногу, в кресле сидел Дарие Войняг и с иронической улыбкой на губах смотрел на нее. Наконец он проговорил:

— Да, госпожа, это я… Я жду вас…

Хотя она хорошо расслышала сказанное нежданным гостем, однако в себя прийти смогла не сразу. Видела, слышала, понимала, но это была не она, а какое-то постороннее существо. Мозг отказывался подавать какую бы то ни было команду.

— Это я, госпожа, — повторил Войняг довольно миролюбиво. — Ради бога, придите в себя! Чему вы так удивились? У меня есть ключи от вашей квартиры. — Он встал из кресла и, подобно фокуснику, вытащил из кармана цепочку с двумя ключами. — Я заходил к вам несколько раз, но вас не было дома. — Он спрятал ключи обратно в карман и сделал шаг в ее сторону.

Страх снова пронзил ее и вывел из оцепенения. Она вскрикнула и стала отходить к двери. Но Войняг опередил ее, схватил за руку и, отбросив хорошие манеры, жестко приказал:

— Да успокойся же, барышня! Какого черта! Вот уж не знал, что ты истеричка.

Он оттащил ее от двери и грубо толкнул в кресло, в котором только что сидел сам. Кровь отхлынула от лица Родики. Она с ужасом следила за вызывающе развязными движениями Войняга.

— Ну, успокойся! Теперь ты знаешь, как я вошел. С помощью ключей, а не отмычки. Я постарался, чтобы соседи меня не заметили.

— Что вам нужно от меня? — наконец с трудом произнесла Родика, так как во рту у нее пересохло.

— Что мне нужно? — переспросил Войняг, пододвигая стул и усаживаясь в нескольких шагах от нее. — Я ждал тебя… Извини, что изменил место встречи, не известив тебя об этом заранее.

— Откуда у вас ключи? — спросила она еле слышно, думая совсем о другом.

Войняг притворился, что не расслышал вопроса.

— Я передумал… Я решил, что нет смысла встречаться у твоего любовника, раз уж он принял наши условия. А потом… — Войняг посмотрел на часы, — вот уже тридцать минут, как он в «боинге» уносится в дальние края. Так что я явился сюда, признаю, не самым элегантным образом, но с одной целью — узнать о твоем решении.

Родика слушала его с закрытыми глазами, стараясь скрыть охватившее ее отчаяние. Значит, у Флорина не хватило терпения подождать ее ответа… И об отъезде он ничего ей не сказал, даже не попрощался. Просто бросил… Жалость? Сочувствие? Какой вздор!

— Госпожа, я хочу знать твое решение, — угрожающе потребовал Войняг и поднялся со стула.

Родика открыла глаза и теперь смотрела на него снизу вверх. Он стоял слегка расставив ноги и заложив руки за спину.

«Да как он смеет? — думала она, сознавая свое бессилие. — В моем доме! — И тут же поправилась: — Он давно уже не мой».

— Откуда вам было известно, что я зайду домой, а не отправлюсь сразу к месту встречи? — спросила Родика.

В ответ она услышала саркастический смех.

— Ты ведь пришла прямо с кладбища, не так ли?

— …

— Может, я ошибаюсь?

Внутри у Родики все похолодело. Она чувствовала себя так, словно стояла голая перед посторонним человеком. Все ее отчаянные попытки защититься оказывались тщетными.

— Ты была на кладбище или нет? — спросил он, издевательски разглядывая ее.

Родика утвердительно кивнула. Она уже поняла, что проиграла в борьбе с Войнягом.

— Ты ведь была с мужчиной, не правда ли?

В самом вопросе уже заключался ответ, и она решила сознаться.

— Да, с мужчиной.

— С кем?

— Я вижу, вам все известно… Вероятно, известно, и с кем я была…

— Я тебя спрашиваю, с кем ты была?

«Как бороться с этим человеком? Выгнать из дому? Закричать? Я в его руках. Он все время дает мне понять, что я всецело в его власти».

— Это имеет значение?

— На данной стадии переговоров имеет, — уточнил Войняг.

— С моим бывшим мужем.

— Рад, что ты меня не обманываешь.

Войняг снова рассмеялся, на этот раз более дружелюбно. Ей даже показалось, что он обрадовался. Родика подняла голову и встретилась со взглядом его карих глаз.

— Вы его знаете?

— Запомни раз и навсегда: я знаю о тебе все. Иначе я не был бы здесь, — отчеканил он. — Зачем ты встречалась с Ники Удиштяну?

— Все-то вам надо знать! — Голос ее зазвучал тверже, и это обрадовало Родику. Она вдруг решила, что сможет вступить в борьбу с непрошеным гостем. — Довольно, господин Войняг! Я желаю покончить с собой. Да-да, покончить раньше, чем возвратится домой мой муж.

Родика пошевелилась в кресле и выпрямилась. Она думала, что Войняг нахмурится, но его лицо стало просто сосредоточенным.

— И вот, прежде чем покончить счеты с жизнью, я захотела увидеть еще раз человека, который любил меня по-настоящему.

Теперь Войняг на самом деле нахмурился:

— Надеюсь, ты ему не рассказывала о причинах такого решения?

— К чему? Да и что я могу ему рассказать? Как низко я пала? Как меня сфотографировали, когда я занималась любовью с Флорином? Что я стала объектом шантажа? Я только попрощалась с ним — сказала, что уезжаю в длительную командировку с мужем в Китай.

Войняг тяжело шагал по комнате, потом остановился напротив Родики, наблюдавшей за ним с хитрой улыбкой.

— Ну и как с самоубийством? — резко спросил он ее. — Ты не изменила своего решения?

— Не изменила!

Собственный ответ удивил Родику, и она решила продолжать в том же духе, чтобы спутать карты Войняга.

— Нет, не изменила! — повторила она.

Она попыталась поймать его взгляд, надеясь увидеть на его лице замешательство. Ничего подобного! Зато она заметила, что он извлек из кармана серебряный портсигар. «Сейчас он в знак перемирия угостит меня сигаретой, — пыталась она представить дальнейший ход событий, — потом предложит обсудить мои намерения… Все, я решилась! И никто не сможет удержать меня!»

— Пожалуйста, госпожа Андроник, угощайтесь! — Войняг протянул ей не сигарету, а маленькое драже. — Ну же, угощайся, у меня нет времени ждать! — Его голос звучал издевательски. — Ты ведь стремишься покончить с собой… Я правильно тебя понял?

— Да, — прошептала она в полном смятении. — Вы правильно поняли…

Он подсунул ей ладонь с драже под нос:

— Ну, угощайся, проглоти «конфетку». Это цианистый калий. Мгновенная смерть, и никаких мучений… Чего же ты? Проглоти ее!

Она перехватила жесткий взгляд Войняга. Он не шутил. Да и зачем шутить, если она сама начала верить в свое решение покончить с собой? Так почему же она не протягивает руку? Мгновенная смерть… Яд — шпионское средство во всех книгах и фильмах. Но умереть сейчас? Прямо на его глазах?

— Почему сейчас? — нашла она в себе силы спросить.

— Ты считаешь меня глупцом? — ироническим тоном начал он отчитывать ее. — Неужели ты думаешь, что, после того как ты призналась, будто хочешь покончить с собой, я уйду отсюда? Только для того, чтобы дать тебе возможность написать прощальное письмо? Проглоти ее немедленно! — приказал он, и уже в следующее мгновение в его правой руке появился маленький пистолет. — Глотай, иначе буду стрелять!

Он приставил холодный ствол пистолета к ее виску — Родика сразу обмякла.

— Глотай, а то я сам покончу с тобой!

С большим трудом она дотянулась до руки Войняга, державшей пистолет, а дотронувшись до нее, отдернула свою, словно обожглась, и разрыдалась:

— Не могу — я всего лишь слабая женщина! У меня нет сил!

Рыдания заглушили ее слова, а слезы мешали рассмотреть, как Войняг запихивал обратно пистолет и убирал драже с ядом. Он дал ей выплакаться, а затем миролюбивым тоном сказал:

— А теперь давай поговорим… Давай обсудим условия…

Родика поднялась с кресла и пошла за платком.

ГОРЬКИЙ ПРИВКУС ШПИОНАЖА

Ники Удиштяну вышел с кладбища удрученный, со странным чувством, что возвращается с похорон, а не со свидания с любимой женщиной, которая оставалась такой же красивой, как в то время, когда они жили под одной крышей. Под влиянием этого ощущения, выйдя за ограду, он обернулся. Вдалеке вырисовывалось здание часовни, двери ее были открыты, и в темном проеме, словно на черном полотне, звездочками мерцали свечи. Кого же он проводил в могилу? На чей гроб бросил горсть земли? Гнетущее чувство настолько захватило его, что ему показалось, будто он ощущает запах ладана.

«Что это со мной?» — встрепенулся он и перекрестился. В следующее же мгновение он нашел свое восклицание смехотворным, а жест лицемерным. Он нечасто переступал порог церкви и никогда не ощущал страха перед богом. Даже в детстве, когда мать таскала его за собой по церквам, вместо того чтобы позволить заниматься тем, что ему было по душе. Он растерянно посмотрел направо и налево, и ему показалось, что на фоне часовни мелькнул силуэт Родики. Но он вспомнил о договоренности с Павелеску и направился на поиски телефона-автомата. Нашел он его у главного входа во Дворец молодежи. Набрал номер — Павелеску ответил сразу же. Как условились. Ники коротко доложил:

— Да, она согласилась!

Павелеску ничем не выдал своей радости, лишь поблагодарил Ники и заверил, что какое-то время не будет его беспокоить…

«Хоть бы сдержал слово!» — подумал Ники, вешая трубку. С Павелеску он покончил. Теперь настала очередь Валера Дину. Ники вздохнул, выразив недовольство тем обстоятельством, что после возвращения из Швейцарии попал в такой водоворот. По договоренности с капитаном он должен был звонить ему из дому после десяти…

Ники отошел от здания Дворца молодежи, но через несколько шагов остановился. Вот, пожалуйста! Разве узнал бы он о существовании подобного культурного заведения, если бы благодаря своим приключениям не освободился от пут конформизма?! Кем он был до недавнего времени? Во всяком случае, человеком с узким кругом интересов. После работы впадал в состояние лености, как будто вновь становился ребенком, и предпочитал, чтобы ласковые руки укладывали его в постель и укачивали, а он, оказавшись в объятиях Морфея, лишь наслаждался приятными грезами. В театр ходил редко, в рестораны еще реже, когда же начиная томиться без женщин, они сами приходили к нему, а он даже не удосуживался встать с постели и проводить их. Ах, куда ушла эта прежняя жизнь? А виной всему события, которые произошли с ним за границей и по возвращении домой. Они выбили его из привычного русла, развеяв его блаженное состояние, словно пух одуванчика.

В темноте он направился к лицею Георге Шинкая. Когда проходил мимо крематория, к нему вернулось ощущение, что он снова вдыхает запах ладана. «Откуда, черт возьми, это ощущение?» — разъярился Ники и попытался отделаться от него, призвав на помощь образ Родики. Он будто наяву почувствовал тяжесть ее руки на своем плече и мысленно разоткровенничался: «Знаешь, это просто необъяснимо, но меня тоже шантажируют… Я хотел бы помочь тебе, Родика, дорогая. И нет моей вины в том, что моя звезда оказалась счастливее, чем твоя…»

Образ Родики, молча слушавшей его, сопровождал его большую часть пути. Удиштяну, будто пристыженный своим везением, говорил ей: «Я обманул тебя… по приказанию капитана Валера Дину. Павелеску принудил уверить тебя в реальности убежища за границей. Однако все дороги туда перекрыты… Но ты не бойся, Родика, я тебе помогу, вот увидишь…»

Образ Родики стал расплываться, и на его месте появился образ Валера Дину. Точнее, он предстал как звезда доброй надежды. Но захочет ли Дину помочь Родике, как ему? Нет, нельзя допустить, чтобы она падала все ниже и ниже. Да и капитан хорошо знает, что она лишь жертва. Родика стала не только жертвой Павелеску и его компании, но и жертвой его, Ники, бессилия. И если он не придет ей на помощь, то никогда не избавится от чувства вины. Он решил поговорить с Дину и все ему объяснить… Он должен помочь Родике.

Приняв это облегчающее душу решение, он подал знак одному из такси остановиться и обратился к шоферу, как с старому знакомому:

— Отвези домой, дружище!

Грусть не покидала Удиштяну ни во время ужина, ни после, когда он хотел забыться за чтением. В конце концов он налил себе рюмку виски, но алкоголь лишь ухудшил его и без того плохое настроение. Перед глазами у него все время стояла охваченная страхом и отчаянием Родика. Кладбище, могилы, кресты, мерцающие в черном проеме часовни свечи… Он считал себя прямо или косвенно причастным к страданиям своей бывшей жены, но повернуть назад, отступить уже не мог. Он танцевал под ту музыку, какую ему играли. Играли два совсем разных музыканта — Павелеску и Дину. И их музыка — он все с большей тревогой отмечал это — затрагивала его достоинство, унижала. Но что он мог сделать? А все началось с глупого случая в Женеве…

С досады Ники выпил еще одну рюмку виски. Алкоголь согрел его, он расслабился, голова слегка закружилась. Зазвонил телефон, но ему было лень протянуть руку и поднять трубку, хотя он знал, что на другом конце провода ее держит Валер Дину. Настойчивое дребезжание вынудило его пересилить свою лень.

— Товарищ Удиштяну? — послышался в трубке голос капитана. — Что поделываете?

Если хорошенько подумать, этот молодой офицер, занимающийся важными делами, производил хорошее впечатление.

— Да я… ждал вашего звонка.

— Не возражаете, если я загляну к вам? — спросил капитан. — Я вас долго не задержу.

— С удовольствием, — согласился Удиштяну, прикинув, что разговор о том, что произошло на кладбище, поможет ему обрести душевное равновесие.

— Через пять минут я буду у вас, — пообещал Дину.

Положив трубку, Удиштяну посмотрел на часы. Еще не было десяти. Прошедший день, наполненный непредвиденными и порой мучительными событиями, показался ему ужасно длинным. Глядя посоловевшими глазами на рюмку с виски, он улыбнулся пришедшей на ум горькой мысли. Более двадцати пяти лет он, наследник крупного торговца драгоценностями, поставщика королевского двора, делал все от него зависящее, чтобы не иметь никаких дел с госбезопасностью. В течение этих долгих лет эта организация не чинила ему препятствий. Благодаря своей высокой профессиональной подготовке он завоевал приличное положение. И вот, пожалуйста — влип по уши… Попал как муха в горячее молоко, по выражению Валера Дину.

Ники прочитал о шпионаже много книг — румынских и иностранных, с более или менее правдоподобными сюжетами, с очаровательными или отвратительными персонажами, но даже вообразить не мог, что в один прекрасный день ему придется вступить в связь с настоящими шпионами и реальными офицерами госбезопасности, что он вдруг окажется в роли «двойного агента», которым будут манипулировать Павелеску и Дину, его спаситель. Он оказался втянутым, по выражению капитана, в жестокую невидимую войну, которая ведется двадцать четыре часа в сутки… А еще Дину говорил, что это особая война, в ней невозможно ни затишье, ни примирение.

Удиштяну попытался представить капитана Дину в деле. Чем он занимается в течение суток? Преследует противников за рулем автомашины? Расшифровывает секретные послания? На него нападают с оружием? Воображение Ники оказывалось в данном случае бесплодным.

«Хорошо, если бы он оставил меня в покое, — думал Ники. — Да, я был бы рад этому. Я не создан для невидимого фронта».

Раздался звонок у входной двери. Ники лениво поднялся, чтобы встретить гостя. Они молча пожали друг другу руки в полумраке прихожей, словно два конспиратора. Удиштяну предложил гостю снять кожаное пальто, но капитан отказался:

— Я ненадолго.

Удиштяну не настаивал. Проводив гостя в свой кабинет, он вдруг развеселился и заметил с юмором:

— Одного не понимаю. Вы считаетесь бойцом невидимого фронта… никто не должен знать, кто вы такой… Но по вашему кожаному пальто за версту можно определить, что вы из госбезопасности.

Валер Дину принял шутку. Потянув носом воздух, он воскликнул:

— Чувствую, что здесь пахнет виски!

— Выпьете рюмочку?

— Рюмочку — нет, поскольку я с машиной, но если капельку…

Ники налил в рюмку виски и протянул ее гостю. Чокнулись стоя. Пригубив виски, Валер Дину заметил:

— Ваше утверждение насчет кожаных пальто неверно… Анкета, проведенная нашими специалистами в области экономики, показала, что число штатских, которые носят кожаные пальто, намного превосходит число офицеров госбезопасности. Во главе таблицы идут заведующие овощных магазинов, затем официанты и так далее.

— Надо же! — удавился Удиштяну. — Как интересно…

— Вы были на встрече?

Удиштяну пригласил капитана сесть. Чувствуя, как по его лицу расползается кислое выражение, Ники сделал вид, что занят баром. «Только бы он не потребовал письменного доклада!» — думал Ники, наполняя следующую рюмку.

— Да, я встретился с моей бывшей женой… — медленно заговорил он, испытывая в душе чувство вины. Будучи не в силах справиться с охватившим его волнением, он сел в кресло и вне всякой связи заявил: — Я все еще люблю ее…

Валер Дину сочувственно улыбнулся, не нарушая наступившей тишины. Удиштяну оценил его тактичность. После паузы он начал медленно рассказывать, как прошла встреча на кладбище Белу, подробно описывая страдания Родики.

— По натуре она честный человек, — подчеркнул Удиштяну. — Она не хотела уступать шантажу… переходить в лагерь врагов. А что сделал я? Я уговорил ее пойти на это. Это же отвратительно, товарищ капитан! — И, очевидно, чтобы заглушить неловкость, он поднес рюмку ко рту и одним махом выпил ее содержимое.

— Я вас понимаю, но другого выхода нет, — тихо проговорил офицер.

— Это отвратительно! — будто для самого себя повторил Ники. — Ей оставалось сделать всего несколько шагов, чтобы прийти к вам и во всем сознаться. По вашему требованию я отговорил ее от этого, иными словами, я помешал ей спастись…

Удиштяну повернул к офицеру напряженное лицо. Тот слушал его, склонив голову набок, потом проговорил:

— Товарищ Удиштяну, вы так же хорошо, как и я, знаете, что решающую роль в драме Родики Андроник сыграли Павелеску и его люди…

Удиштяну с раздражением прервал его:

— А вы так ничего и не можете сделать, чтобы вырвать ее из их лап?

Капитан понимающе улыбнулся:

— Если вы нальете мне еще капельку виски, я вам отвечу.

— С удовольствием, — сказал хозяин и с удивившей его самого легкостью вскочил с места.

«Наконец-то появился лучик надежды… — подумал он. — Я буду настаивать, чтобы ей помогли… чтобы на нее не смотрели как на врага…» Он вынул бутылку из бара, налил чуть-чуть гостю, потом поставил ее на пол. Его жест должен был означать: «Наливайте сколько хотите — бутылка в вашем распоряжении».

Дину нюхал напиток, наслаждаясь его ароматом.

— Вы спросили, не можем ли мы спасти вашу бывшую жену, — напомнил он. — Ники утвердительно кивнул. — Я вам отвечу. У меня есть разрешение майора Ионеску говорить с вами откровенно. Мы не спускаем глаз с Артура Павелеску и можем арестовать его хоть завтра, но такой поспешностью ничего не добьемся — слишком мало у нас против него улик. До недавнего времени мы предполагали, что цель, которую он преследует, — объединение, где вы работаете. Но мы ошибались. Мы выяснили, что его внимание направлено на Родику Андроник, точнее, на Гаврила Андроника, фоторепортера журнала «Армата ноастрэ». Естественно, возникает вопрос: чего он добивается?! Мы надеемся через Родику Андроник получить нужный нам ответ. Ясно?

«Это начинает походить на перипетии, встречающиеся в шпионских романах», — подумал Ники Удиштяну и после короткой паузы спросил:

— Почему бы вам не поступить с Родикой Андроник так же, как со мной? Предупредили бы ее, предложили бы помочь вам…

Доброжелательная улыбка Дину убедила Ники, что тот не уклонится от ответа.

— Вы ее действительно любите…

— Сильнее, чем прежде, — намеренно преувеличил Удиштяну. — Я и раньше чувствовал себя виноватым в том, что наша семья распалась. Сейчас же я чувствую себя еще более виноватым, ведь это я свернул ее с правильного пути, понимаете?

— Товарищ Удиштяну, мы втянуты в сражения невидимого фронта. Такая война не признает заранее разработанных схем. Для Родики Андроник ваш рецепт неприменим. Почему? Не спрашивайте меня — не знаю. Убежден, что и мой шеф не знает. Наверное, знает тот, кто повыше, чем он и я, я в состоянии охватить взором весь фронт. Вы меня поняли?

— Неужели ей никак нельзя помочь? — спросил Удиштяну, с трудом скрывая разочарование.

— Все, что я могу для нее сделать, — это доложить майору Ионеску вашу точку зрения…

— Мою просьбу, — уточнил Удиштяну, убежденный, что просьба представителя рода Кантакузинов должна быть принята во внимание.

— Согласен, — уступил капитан, — вашу просьбу… А теперь я хочу поблагодарить вас за оказанную помощь и обсудить вопросы, связанные с нашим дальнейшим сотрудничеством.

Огорченный Удиштяну подумал: «Для Павелеску я — агент… для госбезопасности — сотрудник. Того и гляди, потребуют представить доклад в письменном виде… Не буду писать… Откажусь… Если хотят, пусть записывают мои сообщения на магнитофон…»

Но Дину готов был требовать чего угодно, только не письменного доклада. Его интересовало, что собирается предпринять Павелеску и как будут строиться его отношения с Родикой и с Удиштяну.

— Мы предполагаем, что, после того как Родика Андроник даст согласие работать на Павелеску, она будет обращаться к вам чаще, чем раньше. Как бы тяжело вам ни было, мы просим не отталкивать ее. Соглашайтесь на любую просьбу о встрече. Остается в силе и наша прежняя договоренность — вы должны сообщать нам о любой инициативе с ее стороны или со стороны Павелеску…

Валер Дину взглянул на часы и, вздохнув с сожалением, добавил:

— Человек приходит, но и уходит. Уже поздно, я ухожу.

— Одну минуточку, — задержал его Удиштяну. — Вы считаете, эта история кончится нескоро?

— Вас это угнетает? Понимаю. Но обманывать вас не собираюсь. Да вы бы быстро обнаружили ложь и перестали мне доверять. Правда заключается в том, что в нашем деле никогда нельзя предугадать, когда все закончится. Бывает, ты облегченно вздыхаешь и уже готов закрыть дело, а тут неожиданно выскакивает новый заяц и ты, вопреки пословице, обязан гнаться одновременно за несколькими зайцами. Не я, капитан Валер Дину, решаю, когда поставить точку в том или ином деле, а… — Он ткнул указательным пальцем в потолок. — Решение принимает начальство…

Он поднялся. Удиштяну пошел его проводить. У двери Валер Дину остановился:

— Я хотел спросить у вас: Родика Андроник не звонила вам, как прошла ее встреча с шантажистом?

Удиштяну нетерпеливо перебил гостя:

— Она не обещала звонить мне.

— С точки зрения психологии, а мы должны рассматривать события со всех точек зрения, она должна ощущать потребность поделиться с кем-нибудь. Не исключено, что она вам позвонит. Не отталкивайте ее…

— Боже упаси! — воскликнул Удиштяну, стараясь говорить как можно убедительнее.

— В наших интересах, чтобы она помнила о своих обязательствах и беспрекословно выполняла все, что от нее потребуют… Это, я думаю, лучший способ добиться смягчения вины…

— Не забывайте обо мне!

— Нет-нет… Знаете… — Валер Дину протянул ему руку и продолжал: — Знаете, майор Ионеску хочет познакомиться с вами лично. К сожалению, на такую встречу необходимо разрешение начальства. Ничего не поделаешь — у невидимого фронта свои законы… Не беспокойтесь, я обо всем доложу. Спокойной ночи!

Проводив гостя, Удиштяну направился в погруженную в темноту спальню, окна которой выходили на улицу. Подойдя к одному из окон, он отвел в сторону занавеску, чтобы можно было наблюдать за улицей. Он увидел, как Дину остановился в нерешительности, а затем пошел влево. Там его ожидала «дачия», цвета которой Удиштяну не мог разобрать из-за темноты. Но он заметил, что офицер открыл дверцу не слева, а справа. И по тому, как непринужденно он ее открыл, можно было заключить, что за рулем сидел кто-то знакомый.

Ники не отошел от окна. Стекло приятно холодило его разгоряченный лоб. Он давно причислил Дину к разряду своих спасителей, и все же, вопреки этой очевидности и приятной манере Дину вести себя, после каждой так называемой конспиративной встречи с ним у Ники оставался горький привкус. Что там говорить, маска сотрудника госбезопасности не подходила ему, стесняла его. У него было такое ощущение, что любой прохожий видит его насквозь, не говоря о сотрудниках объединения. Он все время чувствовал неуместность этой маски. Но что он мог поделать? Никто на родине не был виноват в том, что в Швейцарии он попал в историю.

Он вернулся мысленно к тому, о чем они говорили с Дину несколько минут назад, довольный, что от него не потребовали отчета в письменной форме. Он отметил, что офицер вообще не делал никаких заметок, выслушивая его сообщения. Неужели у него такая хорошая память? Или он прибегает к магнитофону? В любом случае поведение Дину Ники находил деликатным. Однако с каждой новой встречей чувство унижения, вместо того чтобы ослабевать, наоборот, усиливалось, хотя в глубине души он сознавал, что таким образом отдает дань предрассудкам.

Зазвонил телефон. Ники испуганно вздрогнул и отошел от окна. Включил бра над тумбочкой. Телефон стоял на полочке возле тахты. Ники вспомнил о предположениях, высказанных Валером Дину перед уходом. Заинтригованный, он поднял трубку. Дину не ошибся — звонила Родика.

— Это я… — шепотом проговорила она.

— Рад тебя слышать.

На самом деле он не обрадовался: у него не выходили из головы слова Валера Дину. Последовала пауза.

— Положить трубку? — спросила Родика с оттенком раздражения в голосе.

— Нет-нет! — встревожился он.

— Я поступила так, как ты советовал. Мне тяжело. Я так одинока… — Она помолчала, потом спросила волнуясь: — Ники, что, если я приеду к тебе?

Он не колеблясь поддержал ее намерение:

— Давай приезжай!

Вместо ответа в трубке послышалось учащенное дыхание Родики.

— Родика, приезжай!

— Нет-нет… — передумала она.

— Я приеду за тобой…

Родика тяжело вздохнула:

— Ники, мне невыносимо трудно… Как я могу находиться среди людей? Как я могу смотреть им в глаза?

Удиштяну вдруг подумал о телефоне. Почему мысль об этом не пришла ему раньше? Они беседовали так, будто в их жизни не появились ни Павелеску, ни госбезопасность. Но Ники не запаниковал, он даже обрадовался: если его телефон прослушивается, что вполне вероятно, то Дину и его начальство смогут убедиться еще раз, что Родика уступила шантажу Павелеску вопреки своей воле, что ее мучают угрызения совести.

— Если бы не ты, я бы покончила с собой.

— Не робей, Родика! Увидишь, все кончится хорошо…

Она снова вздохнула:

— Знаешь, что он мне посоветовал? Ты будешь смеяться — посвятить себя семье и мужу. Как будто между мною и Андро ничего не случилось. Смешно, не правда ли? Думаешь, я смогу стать такой, как раньше?

— Конечно, Родика. А как же иначе?.. Вспомни, что я говорил тебе о нашем будущем…

— Ники, неужели после всего, что я тебе рассказала, после тех фотографий, которые ты видел, ты смог бы вновь любить меня?

Конечно, он должен был бы успокоить ее, сознаться, что тоже попал в историю, что Павелеску и его держит в руках с помощью компрометирующих фотографий, но он умолчал о своих приключениях в Швейцарии. А всплывшая перед глазами фотография, на которой Родика была запечатлена в объятиях Петрана, не помешала ему заверить ее, что она по-прежнему любима. И это, без всякого сомнения, было правдой.

— А еще он мне посоветовал, Ники… Это просто невероятно… Передаю дословно: «Если бывший муж будет искать встречи с тобой, не избегай его. Соглашайся на все его предложения…» Ты слышишь, Ники?

— Слышу…

— Ники, я боюсь за тебя…

Удиштяну догадался, что если бы она не сделала паузы, то расплакалась бы.

— Что им нужно? Почему они советуют стать примерной женой, а одновременно требуют не отказываться от встреч с тобой?

— Не бойся…

— Как же мне не бояться? Я втянула тебя в эту пакость… а теперь эти… Ники, — крикнула она в трубку, — уж не за тобой ли они охотятся?

— Успокойся, Родика, — произнес Ники, а сам подумал, что у того, кто подслушивает их разговор, должно сложиться очень выгодное мнение о Родике. — Не думай об этом: я сумею постоять за себя. — И, вспомнив слова Валера Дину, добавил: — Родика, они разбираются в психологии. Знают, например, что ты одинока, что ты мучаешься, что тебе необходимо с кем-нибудь поделиться…

— Ты думаешь, поэтому они и толкают меня к тебе? — спросила она, не веря его словам.

— Более чем уверен… Они убеждены, что из-за моей любви к тебе я буду твоим верным советчиком.

— Ох, так бы закрыла глаза и больше никогда не открывала!

— Родика…

— Многих бы я этим осчастливила… Ладно, ложись спать, — сказала она уже повеселее. — Как-нибудь выпутаюсь… В конце концов поступлю так, как подскажет сердце…

— Родика…

— Спокойной ночи.

Она не стала ждать, пока Ники скажет что-нибудь, и положила трубку.

Удиштяну устало опустился на край тахты, пытаясь собраться с мыслями. Его усилия были прерваны новым телефонным звонком. Услышав голос Павелеску, он скривился.

— Хочу поблагодарить вас, — заявил тот без всякого вступления. — Все о’кэй!

Удивленный такой откровенностью «шефа», Ники не успел и рта раскрыть, а Павелеску продолжал:

— Господин Удиштяну, вы слушаете меня?

— Слушаю, — наконец с трудом выговорил Ники.

— Еще один вопрос, и можете ложиться спать. Если она будет вам звонить, не удивляйтесь… Это мы посоветовали… И будьте с ней поласковее.

Как хорошо запрограммированный автомат, Удиштяну ответил:

— Все сделаю так, как она захочет.

— Держите меня в курсе. Приятных снов!

В спальне снова воцарилась тишина. Удиштяну с ненавистью посмотрел на телефон. После разговора с Павелеску ему следовало разыскать Валера Дину и доложить о последних событиях. Но у него вдруг пропало желание что-либо делать. Ему даже не хотелось заходить в ванную для обычного вечернего туалета. «И завтра будет день! Зачем беспокоить человека в столь поздний час?» — пытался он оправдаться, но неожиданно пришедшая в голову мысль встревожила его. Если его телефон прослушивается, то Дину узнает о состоявшихся разговорах и сделает вывод, что он, Ники, не держит данного слова. Зачем давать капитану повод для подозрений? Сделав усилие над собой, он поднял трубку и набрал номер телефона капитана. Он не удивился, что застал того бодрствующим: ведь капитан сам говорил, что работает двадцать четыре часа в сутки…

— Товарищ Удиштяну? — воскликнул капитан радостно и в то же время удивленно.

— Я, — сухо сказал Ники и начал объяснять, что именно заставило его позвонить в столь поздний час.

— Ну и задал же я вам работы! — признал Дину после того, как Ники проинформировал его о событиях дня.

— Такова жизнь, — философски заметил Ники и вдруг задал вопрос, который давно не давал ему покоя: — Хочу спросить у вас одну вещь, но только прошу ответить правду…

Дину рассмеялся, а Ники не понял, что именно так развеселило собеседника. Но он не отступил и продолжал с обезоруживающей наивностью:

— Товарищ капитан, ответьте, пожалуйста: мой телефон прослушивается?

После короткой паузы Дину сказал:

— Было бы непорядочно отвечать вопросом на вопрос. Поэтому мне не остается ничего другого, как быть искренним. Нет, мы не прослушиваем ваши телефонные разговоры. Для этого нет законных оснований…

— А те, ну, Павелеску с его людьми, не могут этого сделать?

— У вас возникли какие-нибудь подозрения?

— Ответьте сначала на мой вопрос, — настаивал Удиштяну.

— Нет… конечно нет. Мы об этом узнали бы и предупредили вас. Для частного лица это дело непростое… ведь требуется сверхсовременная аппаратура. Но если предположить, что она у них есть, мы обнаружили бы ее, так как следим за каждым их шагом. Будьте спокойны. Что-нибудь случилось? Когда я был у вас, этот вопрос вас не волновал.

Искренность офицера произвела на Удиштяну приятное впечатление, и он, сменив гнев на милость, объяснил:

— Эта мысль пришла мне в голову во время беседы с моей бывшей женой. Почему? Очень уж хотелось, чтобы вы узнали, и не только от меня, как она мучается, приняв ваш вариант… Ведь это и есть смягчающее вину обстоятельство…

— Я восхищен вами! Но если вы считаете нужным поставить ваш телефон на прослушивание, я доложу по команде о вашей просьбе… Хотите еще что-нибудь сказать?

— Да, приятного дежурства…

В тихой спальне его начало клонить ко сну. Он стал медленно, будто через силу, раздеваться. Его мысли по-прежнему были сосредоточены на разговоре с Родикой, с капитаном Валером Дину. Из слов капитана он заключил, что его телефон могут прослушивать, но без разрешения вышестоящего начальства он не имел права раскрывать это. И все же Удиштяну порадовался за Родику. Чем больше она будет говорить по телефону о том, что ее волнует, тем больше у нее будет смягчающих вину обстоятельств.

ПО СКОЛЬЗКОМУ ПУТИ

Гаврил Андроник вернулся на рассвете уставший и продрогший, ощущая нерезкую, но непроходящую боль в желудке. Почти всю ночь он был в пути и не сомкнул глаз. По своей собственной вине и по вине попутчиков. Ни в спальный вагон, ни в вагон первого класса он билета не достал. Все они — он и еще семь офицеров, журналистов и военных писателей, которые принимали участие в крупных учениях, закончившихся накануне, — сгрудились в купе второго класса. Сначала по очереди рассказывали всякие истории и анекдоты. И даже если анекдоты были плоские, все громко смеялись. Они были довольны, что после почти недельного отсутствия возвращаются домой, где можно будет выспаться в теплой, уютной постели. Потом один за другим они начали дремать. Только он не мог заснуть, хотя веки его налились свинцом. Его всю ночь изводил храп майора, чрезмерно раздобревшего за последнее время… В редкие минуты, когда тот делал передышку, Андроник начинал клевать носом, но через минуту-две снова испуганно вздрагивал.

Дверь квартиры он открывал, стараясь не издать ни единого звука, как это делают взломщики. Он был уверен, что не разбудил жену, и не спеша стал раздеваться в прихожей. И вдруг услышал сонный голос Родики:

— Андро, это ты? Вернулся?

— Спи, — шепотом сказал он, однако очень обрадовался, видя через открытую дверь, как она спускается с тахты и ищет халат. Он снова тихо проговорил: — Зачем? Не надо… Спи…

— Уже половина шестого, я выспалась. Ты, я вижу, очень устал.

— Учения были тяжелыми… Дождь, дороги разбиты… — Андроник усмехнулся. — На войне как на войне, дорогая…

— Я пойду подогрею тебе молоко, — сказала она ему, как ребенку. — Несколько часов крепкого сна тебе не помешают.

По пути в ванную Андроник задержался и поцеловал жену в щеку.

— Иди помойся, а то ты пропах поездом, — проговорила она таким тоном, как это делают обычно матери, отправляя умываться сынишку, вернувшегося с улицы.

Андроник вошел в ванную, открыл краны горячей и холодной воды. Ожидая, пока наполнится ванна, он по привычке остановился у зеркала и принялся изучать свое отражение в нем. Усталое, еще больше вытянувшееся лицо, на котором резко выделялись горевшие нездоровым румянцем скулы, глубоко ввалившиеся глаза. Привлекали разве что красивые, чувственные губы, доставшиеся ему от матери.

«За что ей любить меня? — спрашивал себя он. — Я некрасив, болезнен. Со временем язва перейдет в рак, и тогда баста». Однако отражение в зеркале ехидно улыбалось, не соглашаясь: «Чудак ты! У тебя же нет причин быть недовольным… Приступ язвы прошел… Родика снова твоя… В любой семье бывают периоды кризиса. Почему ты должен быть исключением? Скажи спасибо, что не поторопился развестись…»

Вернувшись в спальню, он увидел на тумбочке стакан горячего молока и несколько кусочков поджаренного хлеба. Счастливым голосом крикнул:

— Спасибо, Родика!

— Выпей и отдыхай.

— А ты что будешь делать? — Он поднес стакан ко рту и начал медленно пить — молоко растекалось внутри, словно бальзам. — Не хочешь еще поспать?

— Раз уж я встала, сбегаю на рынок. Крестьяне как раз сейчас подвозят молочные продукты.

Выпив горячее молоко, он успокоился, утолил голод поджаренным хлебом. Затем, радуясь, что воспоминания о кошмарной дороге отдаляются, лег на тахту и накрылся одеялом. Он закрыл глаза и представил, что Родика подходит к нему, садится на край постели и проводит рукой по его лбу. С этими приятными мыслями он и заснул…

Прежде чем выйти из дому, Родика остановилась у изголовья мужа, будто недоумевая, как он оказался здесь. Испуганно огляделась вокруг. Все спокойно. Она несколько раз окликнула его, но ответа не получила. Окликнула еще раз уже громче — результат тот же. Тогда она встряхнула мужа за плечо:

— Андро, ты слышишь меня?

Андроник ни на что не реагировал. Родика заторопилась: «Только бы телефон на углу был исправен!» Ей стало жарко, сердце громко стучало, и она прилагала усилия, чтобы думать только о том, что ей предстояло делать. «Боже, не взваливай на человека больше того, что он сможет нести!» — взмолилась она.

Телефон был в порядке. Она внимательно набрала номер, который Войняг заставил ее запомнить. Когда на другом конце провода ей ответили: «Тридцать вторая аптека слушает», она перехваченным от волнения голосом отрекомендовалась: «Черный Пилон».

— Я ждал твоего сигнала. Все в порядке?

— Да. Сколько времени вам нужно, чтобы добраться до меня?

Войняг не среагировал на ее вопрос.

— Положила в молоко нужную дозу?

— Я сделала все, как вы приказывали. Через несколько минут он уже спал глубоким сном. Я проверила. Когда вы будете у меня?

— Ты видела чемодан? Он привез его?

— Да, он приехал с ним.

— Сейчас четверть седьмого. В половине я буду у тебя. Не закрывай дверь. Я войду без звонка. Если появится опасность, вставь в дверь ключ, чтобы я не смог войти. Понятно?

— Понятно.

— А пока возьми чемодан и положи его в столовой.

Из кабины Родика вышла без прежней уверенности в себе. И не только потому, что Войняг указал ей на возможную опасность. Она сознавала, что самая трудная часть задания именно сейчас и начинается. Ее удивило, что Войняг знал о возвращении Андроника в Бухарест. «Я ждал твоего сигнала», — заявил он. Откуда же он узнал, что Андроник вернулся сегодня утром? Как и она, Войняг знал дату отъезда Андроника из Бухареста, но не дату возвращения. Отсюда она сделала вывод, что Войняг лучше информирован, чем она предполагала. Вероятно, он следил за каждым шагом мужа. И ею снова овладел страх, который на какое-то время удалось прогнать.

Когда она вернулась в квартиру, сердце у нее колотилось так, что, казалось, вот-вот выскочит из груди. Что, если в ее отсутствие Андро проснулся? Прежде всего она посмотрела на часы — двадцать минут седьмого. Потом направилась в спальню — Андро спал все в том же положении и даже храпел, что случалось с ним нечасто. Она окликнула его — никакой реакции. Она знала, что муж реагирует на малейший шум, и если он не пробормотал ничего во сне, значит, снотворное сделало свое дело. Теперь она стала двигаться по квартире гораздо увереннее. Когда она снова очутилась в прихожей, ей пришла в голову хитрая мысль: блокировать дверь ключом, сигнализируя таким образом об опасности. Так можно было положить конец этой чудовищной игре. Но она быстро передумала, представив, что из всего этого получится: если не сегодня, то завтра или послезавтра ей придется повторить то же самое.

Родика проверила дверь — она не была заперта на ключ. А может, это к лучшему? Чем раньше начнется спектакль, тем быстрее он и закончится. Она перенесла чемодан Андроника из прихожей в столовую и замерла, глядя на него. За время их совместной жизни у нее ни разу не возникало желания открыть его, взглянуть на фотоаппараты и пленки.

Здесь ее и застал Войняг. Он вошел неслышно, как кошка. Увидев его, Родика испуганно вздрогнула. Он фамильярно ей улыбнулся, будто то, что он собирался делать, стало для него привычным занятием. Он пришел с сумкой через плечо.

— Сейчас ровно половина седьмого! — торжествующе произнес он, и так громко, будто в квартире никого, кроме них, не было.

Родика инстинктивно поднесла палец к губам, умоляя говорить шепотом. Войняг рассмеялся:

— Не бойся! Сейчас можно из пушки стрелять — он все равно не проснется. Клянусь, раньше десяти ты его не разбудишь. Естественно, ты волнуешься… Я тебя понимаю… Это же в первый раз… Если боишься, постой у двери и последи за ним.

Родика послушно отошла к спальне. Оттуда она с замиранием сердца взглядывала то на Андро, то на Войняга. А тот уже поднял крышку чемодана, осмотрел аппараты, потом пленки. Родика увидела, как он переложил в свою сумку один из фотоаппаратов и несколько пленок. Она в отчаянии закричала:

— Что ты делаешь? Забираешь их себе?

Со спокойной улыбкой Войняг попросил ее подойти поближе, и она, не чувствуя под собой ног, подошла.

— Не волнуйся… Я беру один фотоаппарат и пять пленок. Сейчас без двадцати семь. В половине восьмого я приду снова и верну все, что взял. В половине восьмого все будет на своих местах, наша миссия закончится и ты сможешь вздохнуть спокойно. Ну, я пошел… Оставь все как есть…

Войняг ободряюще улыбнулся и направился к двери. Прислушался к звукам на лестничной клетке, а затем вышел, добавив:

— Смотри на часы — убедишься, насколько я пунктуален…

Но Родика осталась стоять в неподвижности возле раскрытого чемодана. Только теперь она заметила женскую фотографию, приклеенную к обратной стороне крышки. Она не сразу поняла, что это ее портрет, сделанный Андро в то время, когда он еще ухаживал за ней. Значит, он всегда возил ее фотографию с собой и всякий раз, когда открывал крышку, видел ее. Она почувствовала, как защипало у нее глаза и слезы покатились по воспаленным щекам.

Она закрыла крышку, надеясь успокоиться. Потом в смятении отошла к окну, убеждая себя, что если до сегодняшнего утра, до четверти седьмого, еще могла отступить, явившись с повинной или покончив с собой, то теперь пути назад ей отрезаны. В таком случае надо что-то сделать, чтобы не остаться одной, хотя бы удержать Ники, и побыстрее вырваться из этого ада…

Помня об обещании Войняга, она ни на минуту не отрывала взгляда от часов. Следя за минутной стрелкой, она вспоминала фильмы о гангстерах, которые разрабатывают свои операции с точностью до секунды. Ей даже захотелось убедиться, насколько пунктуален Войняг. И странное дело, она прямо-таки обрадовалась, когда ровно в половине восьмого он вновь появился в столовой и направился к чемодану.

— Теперь ты понимаешь, что у тебя не было причин паниковать?

Родика подошла поближе, радуясь, что он возвращает на место фотоаппарат и пленки.

— Запомните хорошенько, уважаемая, — обратился к ней Войняг после того, как закрыл чемодан, давая понять, что свое первое задание она выполнила. — На карту кроме всего прочего поставлены и наши шкуры. Если мы обманем тебя или ошибемся, нам первым достанется. Поняла? А теперь положи чемодан туда, откуда взяла.

Родика послушно взяла чемодан и отнесла в прихожую. Казалось, к ней снова вернулось самообладание. В любом случае Войняг прав: когда садишься в самолет, вручаешь свою жизнь экипажу, доверяешься его профессиональной подготовке. И разве не в интересах экипажа успешно закончить рейс?

— Ты сама убедишься, — продолжал он, — что дело это легкое и неопасное. Ну, смелее! Сейчас без двадцати пяти восемь, а он откроет глаза около десяти. До свидания!

Родика снова осталась одна в погруженной в полумрак прихожей. Возле ее ног стоял чемодан Андро. Сделав вид, будто ничего не случилось, она вернулась в столовую. Из спальни доносилось ровное дыхание Андро, с кухни — тиканье будильника. Надо было чем-нибудь заняться, чтобы время прошло быстрее. Она вспомнила о рынке. Взяла сумку, кошелек и во второй раз в это утро вышла из квартиры.

Когда она вернулась, еще не было десяти, и ей захотелось убедиться, оправдался ли прогноз Войняга. Она не пошла, как обычно, на кухню, а остановилась на пороге спальни. Андро спал все в той же позе. Родика принялась хлопотать по хозяйству. Приготовила завтрак, завернула кое-что Андро с собой, сварила себе кофе и присела на табурет в кухне, чтобы не спеша выпить его. Закурила сигарету.

Неожиданно тишину квартиры нарушил телефонный звонок. Родика вскочила, словно ужаленная. «Господи, только бы Андро не проснулся!» — взмолилась она и бросилась к телефону.

— Доброе утро, Родика. Я тебя случайно не разбудил?

От сердца сразу отлегло — звонил главный редактор журнала полковник Иоанид.

— Нет-нет!

— Что с Гаврилом? Что ты с ним сделала? — дружелюбно рассмеялся полковник. — Почему он до сих пор не появился в редакции?

— Он еще спит… Приехал очень усталый… Я его никогда таким не видела, — тихо объяснила она. — Разбудить?

— Пусть поспит… Я просто беспокоился… Думал, у него опять начался приступ. До свидания, Родика. Знаешь, мы все рады, что ваша семейная жизнь вошла в нормальное русло… Всего хорошего!

Она выпустила трубку из рук. Ей снова стало жарко, щеки горели, как будто полковник видел все, что произошло в их доме с момента возвращения Андро, и теперь пытался предупредить ее. Шатаясь, словно пьяная, она направилась в спальню. При виде спящего Андро у нее вдруг мелькнула страшная мысль: «Войняг обманул меня, и Андро никогда не проснется…» У нее подкосились ноги.

Но Андро рассеял ее страхи. С легким стоном он повернулся на другой бок, а это означало, что он скоро проснется. Родика взглянула на часы, и на лице ее мелькнула радость: стрелка приближалась к десяти. Она решила уйти, чтобы не встречаться взглядом с Андро. Потом подумала, что неплохо было бы написать ему записку в несколько строк и оставить ее на кухне. Но, выйдя на улицу, она далеко от дома не ушла, а пересекла лишь улицу и отыскала место, откуда, оставаясь невидимой, могла бы видеть, как уходит на работу Андро.

СЮРПРИЗЫ ТЕМНОЙ КОМНАТЫ

Красная лампочка в фотолаборатории окрашивала все предметы в кроваво-красный цвет. Кроваво-красным становился и Андроник, попадая в пространство, куда достигал свет от лампы. Он был один. Как всегда во время напряженной работы, тихо насвистывал. Он положил в бачки для проявления пленки, отснятые им во время учений — и черно-белые, и цветные. Вскоре он увидит плоды своих трудов. После проявления изучит каждый кадр в отдельности, чтобы отобрать лучшие и предложить их руководству редакции. Конечно, он ждал похвал. Его фотографии не были шедеврами, но полковник Иоанид, рассматривая их у окна своего кабинета, всякий раз восклицал: «Хорошо!», «Хм, хорошо у тебя получилось!» или «Молодец, Гаврил! Ты, я вижу, силен!». Конечно, это были речевые штампы, но Андроник всегда слушал их с удовольствием. Потом он ждал, когда главный редактор созовет отвечающих за отдельные рубрики и предложит им отобрать фотографии. Приятно было слушать похвалы коллег. Это поднимало настроение… Затем полковник то ли в шутку, то ли всерьез говорил: «У товарища Андроника может сложиться впечатление, что он самый великий фотограф в мире, так что полегче, братцы, полегче», — и поток похвал прекращался…

Надо было следить за проявлением. И Андроник скорее по привычке посмотрел на часы, висевшие в лаборатории, хотя у него всегда срабатывало внутреннее чувство времени. Он подошел к одному из бачков. Привычным движением вынул одну из цветных пленок, встряхнул ее, повернулся к лампе — и обомлел. Несколько минут он стоял в оцепенении, не веря собственным глазам, — пленка была засвечена. Немного придя в себя, он стал лихорадочно искать неповрежденные кадры, но с ужасом убедился, что их просто-напросто нет. Словно безумный, бросился он к остальным пленкам. Если бы он не присел на единственный имевшийся в лаборатории стул, то, наверное, рухнул бы на пол. И они оказались засвеченными. Для такого опытного фотографа, как он, это не поддавалось объяснению. Он почувствовал острую боль в желудке. Подошел к бачку с черно-белыми пленками. Там было все в порядке, но это его не успокоило. Пошли прахом труды нескольких дней и ночей. Порча цветных пленок наносила ущерб редакции, так как иллюстрации журнала в подавляющем большинстве были цветными. Как доложить о катастрофе полковнику Иоаниду? Как объяснить ему, что в журнале не будет ни одной цветной фотографии с учений? А докладывать придется…

С мертвенно-бледным лицом Андроник вышел из фотолаборатории и, стараясь держаться прямо, направился к кабинету главного редактора. Вошел он без стука.

Полковник Иоанид оторвал глаза от рукописи, лежавшей перед ним. Заметив, как бледен Гаврил, он бросился к нему:

— Что с тобой? Вызвать «скорую»?

Он помог фоторепортеру сесть. Андроник был в таком состоянии, что, казалось, вот-вот отдаст богу душу.

— Что стряслось? Тебе плохо? Вызвать врача?

Гаврил лишь отрицательно покачал головой. Нет-нет, в медицинской помощи он не нуждался.

— Что же случилось? Говори, а то загонишь меня в гроб. Ты меня понимаешь?

— Товарищ полковник, — пробормотал фоторепортер, — пройдемте со мной в фотолабораторию.

— Гаврил, мне не нравится, как ты выглядишь… Может, все же вызвать «скорую»? Или отвезти тебя в поликлинику?

— Нет-нет, это пройдет, — отнекивался Андроник. — Я очень прошу вас пройти со мной в лабораторию, я вам что-то покажу…

Главный редактор попытался разрядить обстановку и с вымученной улыбкой согласился:

— Хорошо-хорошо, если ты приглашаешь, я не могу тебе отказать… Ты можешь встать?

Андроник поднялся со стула. Шок прошел, и паника немного улеглась. Но боль в желудке мучила его, как и прежде…

А через несколько минут ошеломленный полковник констатировал порчу пленок и взволнованно спрашивал:

— Что это такое, Гаврил? Как такое могло случиться?

Глядя в сторону, пристыженный Андроник вытер рукавом вспотевший лоб и пробормотал:

— Может быть только одно объяснение, товарищ полковник, — фотоаппарат. Думаю, в нем какой-то дефект.

Главный редактор, не сводя с Андроника удивленного взгляда, спросил:

— Что значит дефект? Объясни мне…

— Я и сам ломаю голову… Но другого объяснения не нахожу.

Говорил Андроник еле слышно, и полковнику стало жаль его. Он вспомнил, как навещал его после операции в госпитале. Тогда он был таким слабым…

— Я могу попытаться проверить, — добавил Андроник.

— Каким образом?

— В фотоаппарате, с которым я работал, еще осталась одна пленка… Я не извлек ее, потому что сделал лишь с десяток кадров… Я сейчас вытащу ее и обработаю.

— Ага… — произнес полковник, давая понять, что ему ничего не понятно.

— Если результат окажется таким же, тогда… — Андроник замолчал.

Полковник Иоанид увидел его лицо в свете лабораторной лампы и еще больше встревожился:

— Что ты хочешь сказать?

— Хочу вас попросить… Побудьте со мной, пока я не проявлю пленку. Я боюсь…

— Чего?

— Как бы не упасть… Это несчастье выбило меня из колеи…

— Хорошо, Гаврил. Видишь, я остаюсь с тобой… А как вышли черно-белые?

— Как в книге, — ответил Андроник, принимаясь разряжать фотоаппарат под внимательным взглядом главного редактора.

— Тогда мы отдадим фотоаппараты на контроль. Ты меня понимаешь? Чтобы больше не было сюрпризов. Что ты на это скажешь?

Через час Андроник с ужасом обнаружил, что и десять отснятых кадров последней пленки засвечены, в то время как остальные кадры не были повреждены вовсе.

Расследование писателя Кары

Из беседы Корнелиу Кары с полковником в отставке Петре Иоанидом

(стенограмма)

— Товарищ Иоанид, я вас снова беспокою. Помните тот день, когда Гаврил Андроник обнаружил, что засвечены пять пленок?

— Такой случай, уверяю вас, не забывается. Я тогда очень жалел беднягу Андроника. Здоровьем он не отличался, а кроме того, был ужасно чувствителен. Мы радовались, что в последнее время его отношения с женой улучшились. Кто мог предположить…

— Что было потом, когда обнаружилось, что и шестая пленка, та, что была в фотоаппарате, оказалась засвеченной?

— Я приказал все фотоаппараты, имевшиеся в лаборатории, отдать на проверку в военную мастерскую, потому что мне не хотелось больше иметь подобных сюрпризов. Результаты вам, вероятно, известны из документов дела — все фотоаппараты оказались в хорошем состоянии, кроме одного, о котором шла речь. У него был дефект обтюратора. Всякий раз во время съемки это вызывало засвечивание пленки.

— В книге, над которой работаю, я отметил, как важно было осуществить проверку всех фотоаппаратов, о которой вы распорядились. Я хотел задать вам вопрос, касающийся деятельности журнала. Пленки были сняты на важных военных учениях. И вдруг вы оказались без нужных фотографий. Как же вы поступили?

— Мы обошлись черно-белыми фотографиями, а несколько цветных фотографий позаимствовали у фотографа газеты. Конечно, они не поднимались до уровня фотографий Андроника, но это был выход из положения… Никто тогда не предполагал, что за всем этим скрывается…

ИНТЕРМЕЦЦО

— Когда Андро пришел домой, я поняла: случилось что-то серьезное… — Голос Родики звучал спокойно. — Я спросила: «Что с тобой?» — хотя догадывалась, что случившееся каким-то образом связано с событиями того утра. Если бы ты видел его, Ники, на нем лица не было… Оказалось, из-за неисправного фотоаппарата у него засветились все цветные пленки, так необходимые для журнала и фототеки. Профессиональные неудачи он переносил тяжелее личных.

Родика лежала на спине, прикрывшись простыней, и лениво курила.

— Он сказал, сколько пленок испорчено?

Ники тоже лежал на спине под той же простыней с рюмкой виски в руках.

— Пять!

— Столько, сколько брал с собой Войняг, не так ли?

Родика подтвердила и в свою очередь спросила:

— Скажи, какой смысл засвечивать пленки? Или портить аппарат?

— Откуда я знаю, — отмахнулся Ники, но после минутного раздумья продолжал: — Если они их засветили, значит, и сами не могут их использовать. Думаю, они хотели заполучить Андроника, довести его до тяжелой депрессии, а потом нанести решающий удар… Войняг не говорил, что его интересует твой муж?

— Это ужасно, Ники! — вздохнула она и повернулась, чтобы потушить окурок в пепельнице, стоявшей на ковре.

— Что ужасно? — спросил Ники после того, как она вернулась в прежнее положение, и вспомнил, что, когда они жили под одной крышей, то ночные разговоры у них были иными.

— Я, конечно, сознаю, что причиняю зло Андро, наношу вред государству, но невольно испытываю восхищение перед Войнягом… Понимаешь, перед человеком, который причиняет мне зло…

— Не понимаю…

В действительности он понимал ее, понимал, что она имела в виду, но хотел услышать, что скажет она.

— Он смелый и сильный. Его хладнокровие, спокойствие, умение ориентироваться в критических ситуациях может свести с ума.

— Смелым человека делает иногда и страх, — начал философствовать Ники между двумя глотками виски. — Разве страх не сделал тебя смелой?

— Представь себе, войти в чужой дом, взять вещи, тебе не принадлежащие, уйти, а затем вернуться… — Она вдруг повернулась к нему: — Что ты сказал? Что страх сделал меня смелой? Это жалкая, ненастоящая смелость… У Войняга смелость — его естественное состояние… И я восхищаюсь им.

— Ты хочешь сказать, его подлостью, — заметил Ники.

— Тебе не кажется, что и подлость, чтобы проявить себя, должна обладать смелостью?

Она прикурила новую сигарету. Удиштяну не пытался ее останавливать. Он понимал, что в том напряжении, в каком она сейчас живет, сигарета может принести ей хоть обманчивое, но облегчение.

— Боже! — тяжело вздохнула она. — Скорее бы приходил день, когда я услышу: «Все! Ты свободна и можешь делать, что хочешь. Можешь оставаться дома или поехать на экскурсию за границу». Как ты думаешь, на какую экскурсию мне стоит записаться?

Ники все сильнее терзался от нестерпимого чувства вины. «Бедная! Когда она узнает правду… Когда она узнает, что я толкнул ее на это… Она тешит себя иллюзиями… мечтает о том времени, когда мы вновь соединимся, но уже за границей… Хватается, как утопающий, за соломинку… Что ей ответить?»

— В Турцию, — ответил он наконец. — Думаю, что легче всего получить разрешение на выезд в Турцию.

— Когда Андро услышит, что я хочу поехать за границу… Знаешь, он хоть и гражданский, но тоже должен получить разного рода разрешения от начальства. — Она резко бросила сигарету, будто вдруг вспомнила о чем-то важном, и продолжала: — Ники, дорогой, если бы не ты, я бы покончила с собой… — Она взяла у него из рук рюмку, поставила ее рядом с пепельницей, потом повернулась к нему и обвила его шею руками.

Ники начал гладить ее по мягким, шелковистым волосам. Любовь и жалость слились в его душе воедино — по крайней мере, так ему казалось, — укрепили его решимость защитить ее.

— Мне пора уходить, — с нежностью и грустью проговорила она. — Ники, неужели и тогда все было так же? Господи, до чего же мы были глупы! — вздохнула она, вспомнив о том, как собрала свои вещи и ушла от него.

— Мы были всего лишь моложе, — сказал он и неожиданно спросил: — А этот тип, Флорин, больше не искал встреч с тобой?

Он не стал бы затрагивать эту тему, хотя в глубине души его мучило любопытство, чем же закончились ее отношения с этим загадочным мужчиной, но Валер Дину просил его переступить через некоторые условности и во время встреч с Родикой заводить иногда об этом разговор. Родика не уклонилась от ответа, найдя его вопрос логичным.

— Я ничего не знаю о нем… с того самого дня… Я его не искала, и он меня тоже. А вернулся ли он или все еще за границей — не знаю…

— А с госпожой Китару встречаешься?

— Почему тебя это интересует?

— Не понимаешь? — Ники перестал гладить ее волосы. — Да потому что я должен знать о тебе все, чтобы быть уверенным, что ты в безопасности. Иначе я не смогу чувствовать себя спокойно.

«Я обманываю тебя, Родика, — мысленно обращался он к ней. — Прости меня, я это делаю ради тебя… для того, чтобы у тебя были смягчающие вину обстоятельства…»

— Я порвала отношения с Элизабетой, — ответила она, удовлетворившись его объяснениями. — Иногда она звонит мне, спрашивает, почему я ее избегаю, почему не прихожу к ней на чай… Думаю, она поняла, что я не хочу дружить с ней. Как видишь, указания Войняга я выполняю…

Телефонный звонок грубо ворвался в атмосферу взаимной исповеди. Удиштяну выругался и вскочил с постели. Родика рассмеялась. Она давно знала, что Ники не умеет ругаться. Он напомнил ей подростка, который намеренно курит на людях, чтобы показать, что он гораздо взрослее, чем кажется с виду.

— Павелеску у телефона, — услышал Удиштяну. — Добрый вечер! Я буду краток. Нам нужно встретиться. Завтра, как только стемнеет. Согласен?

В течение двух недель Павелеску не тревожил его, и Удиштяну было подумал, что сыграл порученную ему роль, связанную с шантажом. И сейчас, сглотнув застрявший в горле комок, он ответил:

— Согласен.

— В восемь часов я заеду за тобой. Ждать буду на прежнем месте.

— Напротив мастерской?

— Именно там. Прогуляемся. Больше чем на час я тебя не задержу… До свидания!

Ники бросил трубку и, нырнув под простыню, прижался к горячему телу Родики. Угадав его намерения, она отодвинулась:

— Мне пора уходить… Жизнь стала для меня настоящим кошмаром. Я не могу больше лгать Андро… Это невыносимо… Я вонзила ему нож в спину…

Она хотела встать, но он удержал ее:

— Подожди еще немного. Не хочется, чтобы ты ушла от меня такой грустной. — Он понимал, что говорит глупости, но ничего другого в голову не приходило.

— Мне страшно… Я боюсь, как бы не случилось чего с Андро… чего-нибудь непоправимого…

— Что с ним может случиться?

— Они могут убить его, Ники!

— Глупости, Родика, — попытался он ее ободрить. — Тебя просто мучает ситуация, в которой ты оказалась. У них нет причин убивать его. Разве ты не понимаешь этого? Убить — значит выдать свое присутствие, свои намерения, встревожить власти, навести их на след. Какой интерес Войнягу выдавать свое присутствие или свою деятельность? Ну же, успокойся! Когда тебе тяжело, думай о том, что ты не одна, что я всегда с тобой… «А рядом со мной капитан Валер Дину», — добавил он про себя.

Родика поцеловала его и встала, попросив не зажигать света. Но, привыкнув к темноте, он и так без труда различал ее силуэт, ее грациозные движения. «Неужели и Петран вот так же любовался ею?» — пришло вдруг ему на ум, однако развивать эту мысль он не стал и потянулся за рюмкой виски.

— Иногда я думаю о Войняге… — произнесла она.

— У тебя много свободного времени, — прервал он ее, — поэтому ты можешь позволить себе подобную роскошь.

— Этот «представитель иностранной державы», как отрекомендовал его Флорин, живет в Бухаресте. У него есть квартира, телефон, соседи… Что думают о нем окружающие?

— Ты рассуждаешь как журналист, проводящий социальное исследование, — заметил Ники с легкой иронией в голосе. — Как хоть он выглядит?

— Видный мужчина… элегантный… Если не знаешь его истинного лица, можно подумать, что он джентльмен.

— У тебя никогда не возникало желания пойти за ним, посмотреть, где он живет, на какой машине ездит?

— О чем ты говоришь? Неужели ты думаешь, что я жажду приключений? Ты разве не видишь, что я умираю от страха?

Если бы разговор продолжался в том же духе, Родика, наверное, расплакалась бы. Это не ускользнуло от Удиштяну. Он зажег свет и подошел к ней.

— Не плачь, — нежно взял он ее за подбородок. — Я не вынесу, если ты уйдешь от меня в слезах. Прошу тебя… И еще, ты можешь приходить в этот дом, когда захочешь, в любое время, с предупреждением или без предупреждения… У тебя еще остались ключи? Дом в твоем распоряжении, как и раньше…

Нанизывая слово за словом, фразу за фразой, Удиштяну чувствовал себя одним из многочисленных представителей рода Кантакузинов, способным не только защитить любимую женщину, но и вступить в жестокую схватку с Павелеску и Войнягом.

Едва ушла Родика, Ники помрачнел, и на то была причина. Нужно было позвонить Валеру Дину, а это каждый раз вызывало у него отвращение. Он чувствовал себя маленьким и униженным, и ему отдавали приказы люди, вошедшие в его жизнь без приглашения, помимо его желания. Он несколько раз обошел вокруг аппарата и в конце концов решился. У него не было выбора, как и в случае с Павелеску. Он набрал номер в надежде, что не застанет капитана на месте, но тот был, как всегда, на посту, и сразу узнал Ники:

— Товарищ Удиштяну? В столь поздний час? Что-нибудь случилось?

— Только что звонил Павелеску… назначил мне встречу на завтра. Вечером он заедет за мной на машине…

— Мда… интересно, — заметил капитан и замолчал, давая понять, что известие заставило его задуматься. — Значит, он что-то затевает. Где он вас подберет?

— Как и в прошлый раз, напротив сапожной мастерской. Это недалеко от моего дома. Знаете?

— Как не знать! Хорошо, спасибо, что позвонили.

— Товарищ капитан… — начал было Ники просительным тоном.

— Это приказ!

— Товарищ капитан, не забудьте о…

— О Родике Андроник, хотели вы сказать? — угадал Валер Дину. — Я доложил товарищу майору. Вопрос изучается… Потерпите немного. Все будет в порядке.

— Благодарю вас.

Хотя Ники Удиштяну и принял теплый душ, он не смог уснуть сразу, как надеялся. С Родики его мысли перенеслись на ее несчастного мужа — главный объект преследования Павелеску и Войняга. «Госбезопасность в курсе подрывной деятельности Артура Павелеску, — думал он в темноте спальни. — Следовательно, она знает и о давлении, оказываемом на Родику, и о том, что готовится против военного фоторепортера. Если судить по тому, как все обернулось со мной, его должны предупредить вовремя. Более того, его должны пригласить и попросить помочь госбезопасности. Между тем, судя по рассказам Родики, ее муж тяжело переживает случившееся. Значит, его никто не предостерег. Почему? Однако не слишком ли далеко захожу я в своих выводах? Помимо воли я оказался втянутым в сражения невидимого фронта… Может, потому, что фронт этот невидимый, я многого и не понимаю. Откуда мне знать, что на самом деле происходит с Андроником? Хотя для душевного равновесия мне бы лучше совсем не знать этого».

Мысль о том, что госбезопасность полностью контролирует ситуацию, мало-помалу успокоила его. Он может спать спокойно, ведь есть люди, которые постоянно стоят на страже, а главное — умеют вовремя распутать хитросплетение интриг.

ЗАКОНЫ ШПИОНАЖА

Ники Удиштяну явился на встречу в восемь вечера. Нельзя сказать, что он был в плохом настроении. Нет, просто он испытывал злорадное чувство. А почему бы и нет? Сидя в своем логове, Артур Павелеску разрабатывал — и надо признать, не без успеха — разного рода акции, не подозревая, что его планы уже раскрыты госбезопасностью и скоро его деятельности будет положен конец. Когда Ники очутился рядом с Павелеску в голубой «дачии», это злорадное чувство не покинуло его, поскольку он предполагал, что капитан Валер Дину держит их в поле зрения. Это явное преимущество над противником вызывало в нем еще большую жажду приключений.

— Я рад, что ты пунктуален, — польстил ему Павелеску, пожимая руку.

Ники правилось, когда его хвалили за пунктуальность. В таких случаях он всегда заявлял: «Это наша фамильная черта!»

Машина тронулась с места. Весенний ветер гулял по улицам города.

— Господин Удиштяну, почему у вас нет машины? Или вы ее не водите?

— Сколь странным вам это ни покажется, к рулю меня не тянет… Правда, я не прочь иметь персональную машину, личного шофера… У моей тетушки Элеоноры в Женеве три шофера… — засмеялся Ники, а потом добавил: — Я не научился водить машину из-за чрезмерной любви к комфорту.

Он вдруг одернул себя: уж слишком свободно он держится, а это может заставить Павелеску задуматься. Хотя в машине было темно, Ники скосил глаза на энергичный профиль человека за рулем. Тот вел машину спокойно и уверенно. И Ники осмелился спросить:

— Куда?

— В Бэнясу…

«Ну что ж, — решил Удиштяну, — прогулка перед сном не помешает…» Он закрыл глаза и попытался представить капитана Валера Дину и его парней, которые сдут следом за голубой «дачией» и не спускают с нее глаз, но сумел вызвать в своем воображении лишь разрозненные кадры из фильмов — машины, с головокружительной скоростью спускающиеся по серпантину горных дорог. Он открыл глаза — они уже проехали Римскую площадь. Лишь после того как машина выехала на шоссе Киселева, Павелеску обратился к нему ледяным, не предвещавшим ничего хорошего голосом:

— Господин Удиштяну, у нас много общего, намного больше, чем ты предполагаешь.

Ники не понравилась фамильярность, с которой обратился к нему Павелеску. Ему не следовало забывать, что по матери Ники восходит к древнему роду Кантакузинов. Как бы хорошо было сейчас поставить его на место, но Ники не мог себе это позволить. Капитан Валер Дину советовал терпеливо ждать часа расплаты.

— Я не понимаю, что вы имеете в виду, — сказал Ники, действительно ничего не понимая.

Мужчина за рулем поспешил разъяснить ему:

— Я имел в виду интересы семьи Удиштяну. Твой отец был поставщиком королевского двора. Не кажется ли тебе, что интересы Ники Удиштяну должны скорее совпадать с интересами нашей организации, чем с интересами государства, руководимого коммунистами.

Начало беседы сбило Ники с толку. Он пытался угадать, куда клонит собеседник, но тщетно. Интуитивно он понял, что самой мудрой тактикой будет сейчас молчание. Павелеску тоже замолчал, и в машине повисла гнетущая тишина. Позади остались и Фынтына Миорицей, и аэропорт Бэняса… По мере того как машина приближалась к развилке дорог на лесопарк Бэняса, Павелеску начал ерзать:

— Мои слова так и не нашли отклика в твоем сознании?

— Отклика? Почему они должны были найти отклик? Не понимаю. Я согласился сотрудничать — вот вам и доказательство, каковы мои интересы, — защищался Удиштяну, искоса посматривая на соседа, на лице которого застыла саркастическая усмешка.

— Если так, — проговорил Павелеску, повышая голос, в котором теперь сквозила издевка, — если все так, как ты говоришь, тогда почему ты нас предаешь? Почему сидишь между двумя стульями?

Прежде чем повернуть руль вправо, он бросил на Удиштяну уничтожающий взгляд. У Ники перехватило дыхание.

— Ты поражен, благороднейший господин Удиштяну-Кантакузин? — повернул к нему искаженное гримасой лицо Павелеску.

Удиштяну почувствовал, как от напряжения все его тело покрывается противным, липким потом. От слов «шефа» он смешался, но не настолько, чтобы потерять рассудок, а потому решил, как прежде, довериться инстинкту самосохранения. Он сжал губы и замолчал. Машина на скорости промчалась мимо ресторана «Бэняса». «Куда это он меня везет?» — подумал Ники.

Павелеску свернул на темную боковую дорогу и сбавил скорость.

— Значит, ты признаешь, что сидишь между двумя стульями? — прорычал Павелеску. — Что предаешь интересы румынской элиты?

Дыхание у Удиштяну снова стало ровным. Из-за духоты он хотел ослабить галстук, но, вспомнив о правилах хорошего тона, воздержался от этого шага: он ведь не у себя дома.

— Молчишь?

«Где-то сейчас капитан Валер Дину? — спрашивал себя Удиштяну. — А его сотрудники?» Инстинктивно он посмотрел через плечо, надеясь увидеть вдали фары машины, которая могла принадлежать госбезопасности.

Павелеску перехватил его взгляд:

— Что, высматриваешь своих друзей?

— Каких друзей? — нарушил наконец молчание Удиштяну.

— Не притворяйся, господин Удиштяну! — высокомерно бросил Павелеску, давая тем самым понять, что его невозможно провести. — Твоих друзей…

Намеренно или случайно Павелеску наступил на «мину», которая, взорвавшись, пробудила в Удиштяну фамильную гордость.

— Господин, — закричал он громко, — вы слишком далеко заходите! Я не позволю вам обращаться со мной подобным образом! Да как вы смеете?

Павелеску нажал на тормоза, и «дачия» остановилась. Он зажег свет в машине и угрожающе прошипел сквозь зубы:

— Ты нас предал!

— Прекратите, иначе получите такую оплеуху, что запомните на всю жизнь, будьте вы хоть десять раз Павелеску! — возмутился Удиштяну, убежденный, что нашел слова, чтобы защитить свое достоинство.

— Выходи из машины! — крикнул Павелеску.

— Вы разговариваете со мной так, как будто я ваш слуга!

Клокоча от негодования, Удиштяну попытался повернуться, чтобы отвесить Павелеску пощечину, что, впрочем, было нелегко из-за тесноты. Но тут он увидел в руках Павелеску пистолет, и у него перехватило дыхание.

— Опустите немедленно пистолет!

Павелеску в ответ не колеблясь приставил ему оружие к боку. На его лице застыла издевательская улыбка.

Подталкиваемый пистолетом, Удиштяну открыл дверцу и вылез из машины. Павелеску последовал за ним. Они очутились в темноте, казавшейся непроглядной из-за подступавшего к дороге леса. Ники почувствовал холод прилипшей к спине рубашки. Он нашел в себе силы спросить:

— Что вы хотите делать?

— Пристрелить тебя! — последовал категоричный ответ Павелеску. — Ты нас предал и будешь за это наказан…

Удиштяну плохо различал его лицо, но это было неважно. Оспаривать обвинение он не мог: он на самом деле предал, пренебрег подписанным им обязательством, конечная фраза которого гласила: «А если я предам, наказанием мне будет смерть». Он предал, чтобы не предавать родину. Даже теперь он не сомневался, что Валер Дину с его ребятами где-то поблизости и готов в нужный момент вмешаться, прийти на помощь.

— Ну, что ты хочешь сказать? — спросил Павелеску, направляя пистолет к груди приговоренного к смерти.

Питая надежду, что спасители вот-вот появятся, Удиштяну с безразличием, удивившим его самого, проговорил:

— Мне нечего сказать в свою защиту… В моем роде не было предателей… Я понимаю, что оказался в одной шайке с людьми ниже меня по происхождению и положению… — В критический момент род Кантакузинов пришел ему на помощь, и Ники, выставив вперед грудь, с пафосом заявил: — Давай стреляй, я по горло сыт этой глупой игрой!

Но Павелеску снова ошеломил его. Вместо того чтобы выстрелить, он дружелюбно рассмеялся, засунул пистолет в карман пальто и, протянув Ники руку, торжественно проговорил:

— Господин Удиштяну, прошу меня простить. В машине я все вам объясню.

Удиштяну втянул в себя бодрящий, пропитанный запахами леса воздух. Он силился понять, почему так резко изменилось поведение Павелеску, и не мог.

— Нет, объясните здесь, на месте!

— Хорошо, — согласился Павелеску. — Во-первых, прошу извинить меня. То, что произошло сегодня между нами, является частью системы проверки наших сотрудников…

Удиштяну не успел выразить свое возмущение: его внимание привлекли последующие слова «шефа»:

— …перед тем, как поручить им новое, более трудное задание.

— Но это же унизительно! — закричал Удиштяну, напряженно следя за разговором.

— Знаю, но…

— Никаких «но»! Если вы не доверяете такому человеку, как я, тогда кому же, черт побери, вы доверяете? — Ники понял, что стоит на правильном пути, и потому усилил натиск, демонстрируя, как он оскорблен. — И что это за организация, члены которой позволяют себе столь нагло вести себя с румынской аристократией, пусть даже бывшей?

Артур Павелеску дал ему выговориться, а затем уже более настойчиво повторил, что пора перейти к делу.

— Прошу вас… Я надеюсь, что вы меня все же поняли. Теперь давайте обсудим задание, которое мы хотим вам поручить.

Этот переход от «ты» к «вы» произвел благоприятное впечатление на Удиштяну. Он решил, что Артур Павелеску, вероятно, понял, как ошибался, и, еще раз оглядевшись вокруг, сел в машину. Люди капитана Дину ничем не обнаружили своего присутствия.

Павелеску нажал на акселератор — машина тронулась. Некоторое время они молчали. Убедившись, что машина направляется в сторону города, Удиштяну окончательно успокоился.

Только когда они подъезжали к мосту Бэняса, Артур Павелеску заговорил снова:

— Господин Удиштяну, вы по-настоящему интеллигентный человек и вели себя безупречно. Поздравляю вас. Под дулом пистолета многие теряются: и признают, к нашему удивлению, что вели двойную игру… Да, подобных случаев было немало. Поэтому мы и прибегаем к такому способу проверки. Надеюсь, вы соблаговолите понять меня и простить…

Примирительный тон Павелеску натолкнул Удиштяну на мысль, что, пожалуй, не стоит отказываться от роли человека, оскорбленного в самых лучших чувствах. Он вспомнил о своих знаменитых предках, которые ценой жизни защищали достоинство и честь рода Кантакузинов. Он говорил и в то же время чувствовал, как нарастает его любопытство: хотелось побыстрее узнать, какое новое задание ему приготовили. Свой монолог он закончил следующими словами:

— А впредь попрошу не забывать, что вы имеете дело не с рядовым агентом, купленным за леи или какие-то другие купюры. Лучше сразу пристрелите меня, но избавьте от столь унизительных ситуаций.

— Вы правы, я допустил промашку… — признал Павелеску. — Подход к людям должен быть дифференцированным.

— Я слушаю вас, — облегчил Удиштяну его задачу.

— В вашем объединении имеется отдел министерства национальной обороны, которым руководит полковник Марин Иордаке. Насколько нам известно, вы друзья.

«Вот куда он метит!» — подумал Удиштяну.

Тем временем они миновали площадь Скынтейи, и Павелеску сбавил скорость.

— Ну, друзья — это слишком громко сказано, — уточнил Удиштяну, — хотя мы и бываем друг у друга.

— Он любитель шахмат, не так ли? И вы для него грозный соперник.

— Вижу, от вас ничто не ускользает.

— Вы не ошибаетесь, — не без гордости подтвердил Павелеску. — Если нас кто-то или что-то интересует, мы не упускаем ни малейшей детали.

«Это еще надо посмотреть!» — подумал Ники не менее гордо и, желая подзадорить Павелеску, иронически спросил:

— Может, вам известен и счет в сыгранных нами партиях?

Павелеску повернул к нему повеселевшее лицо:

— Был бы известен, если бы Иордаке или вы вели учет.

«Он нрав, — подумал Ники. — А действительно, каким бы был счет, если бы мы вели учет сыгранных нами партий?»

— Господин Удиштяну, какие обязанности выполняет полковник Иордаке в объединении?

Ники Удиштяну помрачнел. Во рту вдруг появилась неприятная сухость. От Павелеску не укрылась перемена в его настроении, но объяснил он это по-своему:

— Я вас понимаю. Когда приступаешь к добыванию настоящей информации, первый шаг сделать особенно трудно, а уж когда речь идет о друге… Но я попытаюсь помочь вам… Кабинет Иордаке расположен на третьем этаже, все его окна выходят во внутренний двор…

«Точные сведения, — с удивлением отметил Удиштяну. — Значит, они интересовались нашим учреждением».

— …Двое его подчиненных ведут учет поставок для армии промышленной продукции, текущего расходования резервов, не так ли?

Удиштяну призвал на помощь образ Валера Дину, и у него появилось ощущение, будто тот подбадривает его; «Не робей! Выясни, какую цель они преследуют».

— Все правильно. Ваши сведения абсолютно точны.

— Мы стремимся облегчить вашу задачу, а не усложнять ее. Теперь вы убедились, что некоторые участки контролируются нами.

«Дачия» миновала Триумфальную арку и направилась к площади Авиаторов — Павелеску намеренно удлинял путь.

— Что вам нужно от меня?

— Мы приготовили вопросник. Он в ящике, в конверте. Возьмите его.

Удиштяну нашел конверт. Он был заклеен.

— В вопроснике, — продолжал объяснять Павелеску, — содержатся пункты, касающиеся личности полковника Иордаке. Просим ответить на все вопросы письменно.

— На все? — удивился Удиштяну, оторвав глаза от конверта.

— Изучите вопросник не торопясь. Постарайтесь дать полные ответы. Если источник информации не очень надежен, отметьте это. Повторяю: нам нужна подробная информация…

— Что-то наподобие личного листка? — попытался угадать Удиштяну.

— Да. Кое-что мы, конечно, знаем, — раскрыл свои карты Павелеску, — но этого мало. Вам предстоит дополнить имеющиеся у нас сведения. Хорошо бы вам укрепить связи с семьей полковника, почаще встречаться с ним… Не сразу, а постепенно…

Удиштяну представил квартиру семьи Иордаке, где хозяйничала жена полковника Александрина, архитектор по профессии, и подумал: «Александрина подаст мне чай с печеньем, Марин сядет со мной за шахматы, а я буду за ними шпионить. Хорош, нечего сказать!»

— Для какой цели вам нужен этот вопросник?

Удиштяну знал, что не получит правдивого ответа, но хотел еще раз показать Павелеску, до какой степени наивен. Они миновали памятник Авиаторам и теперь ехали в направлении площади Виктории. Павелеску посмотрел на него с улыбкой:

— Придется выбрать время и прочитать вам лекцию о шпионаже. Ни одна шпионская служба, мелкая или крупная, не занимается искусством для искусства. Значит, и вопросник преследует определенную цель. Только мне об этом еще не сообщили. Может, я узнаю об этом, а может, нет…

— Как, вы заставляете меня собирать сведения о полковнике Иордаке и даже не знаете зачем? Что-то не верится.

Его реплика позабавила Павелеску.

— Господин Удиштяну, в шпионаже только два-три человека — мозг соответствующей службы — знают о подлинном размахе операции, то есть знают о ней все от «А» до «Я». Я же узнаю о ней, если вообще узнаю, лишь частично, скажем, от «А» до «Б», от «Б» до «В» и так далее.

Больше Ники ни о чем не расспрашивал. У него не было причин сомневаться в разъяснениях Павелеску. Помнится, и капитан Дину говорил ему нечто подобное. Тем временем они доехали до площади Виктории.

— Прежде чем расстаться, я хочу сообщить вам кое-что о вашей бывшей жене… Мне известно, что вы возобновили с ней связь… Это неплохо… Но у женщин есть одна особенность. Как только они попадают в постель, сразу начинают болтать…

— Уж не хотите ли вы, чтобы я шпионил за своей бывшей женой? — то ли в шутку, то ли всерьез возмутился Удиштяну.

— Что вы! Мы считаем вас ценным человеком и не станем утруждать по пустякам…

Машина остановилась у светофора на Римской площади, и Павелеску замолчал. Только после того как они тронулись дальше, он продолжил свою мысль:

— Госпожа Андроник тоже новичок в нашем деле… Не исключено, что по этой причине она будет впадать в депрессию, испытывать приступы страха… пока не наберется опыта…

«Он к тому же психолог, — отметил про себя Удиштяну, прислушиваясь к словам Павелеску с возрастающим интересом. — Он прав… Родика действительно много говорит… и настроение у нее резко меняется…»

— Я прошу вас об одном — сообщать мне, если ее состояние резко изменится. Не обижайтесь…

— Вы ничего не забываете, господин Павелеску, — искренне похвалил его Удиштяну.

— Такая у меня профессия. Меня можно сравнить со строителем: я проектирую, рассчитываю сопротивление материалов, строю так, чтобы здание было прочным… Я высажу вас там же, где подобрал, согласны?

— Согласен.

— Осторожнее с конвертом, — напомнил Павелеску. — Смотрите, чтобы никто не наткнулся на него.

Ники Удиштяну высокомерно улыбнулся и заявил:

— Ну уж это-то я как-нибудь соображу…

Через несколько минут Павелеску затормозил напротив сапожной мастерской.

Пройдя несколько шагов, Удиштяну оглянулся. Машина растаяла в ночи. Он хотел продолжать свой путь, но в это время другая «дачия» затормозила у бордюра тротуара, и из нее выскочил капитан Валер Дину в одном костюме. Он быстро подошел к Удиштяну и, не дожидаясь, пока тот протянет руку, сам схватил ее и начал сильно трясти:

— Поздравляю вас, вы были на высоте! Вы были великолепны! Товарищ Удиштяну, мое вам уважение и восхищение! Давайте немного пройдемся.

Ники был польщен, что Дину по-дружески взял его под руку. Они прошли несколько шагов к машине.

— Как мы испугались за вас!

— Как? Вы знаете, что произошло? — взволнованно спросил Удиштяну.

Капитан громко рассмеялся:

— Все знаем… Таковы уж законы шпионажа: иногда приходится подвергаться тяжелым испытаниям…

— Не хотите отметить это событие рюмочкой виски?

— Спасибо, в другой раз.

Удиштяну остановился, повернулся к офицеру и посмотрел на него со жгучим любопытством:

— Неужели вы все слышали и видели? Знаете, он хотел меня застрелить…

Валер Дину выразил свое сочувствие и попытался объяснить, каким образом ему стало известно, что произошло между Удиштяну и Павелеску в лесу:

— Наши установки все время следили за его машиной…

— Я ничего не заметил! — наивно воскликнул Удиштяну.

Капитан снисходительно улыбнулся:

— Хм, если бы нас заметили вы, заметил бы и Павелеску, и это было бы большим минусом в нашей работе.

Удиштяну по-детски удивился:

— Как, вы слышали, о чем мы говорили? Даже когда мы были в машине?

— Все… Ладно, даже если начальство меня будет ругать, я вам кое-что открою. Вы это заслужили.

Они сделали еще несколько шагов, удаляясь от дома Удиштяну.

— По фильмам вы, вероятно, имеете представление о технике подслушивания, товарищ Удиштяну? Мы установили в его машине микрофон. Наша машина, оснащенная аппаратурой подслушивания, со значительного расстояния регистрирует все, что происходит в машине и поблизости от нее. Так что я слышал все…

— Обвинения и угрозы? — недоверчиво спросил Удиштяну. При воспоминании о пистолете Павелеску у него мороз пробежал по коже.

— Вы мне не верите?! Я слышал даже, какое задание вам дали…

Удиштяну посмотрел на капитана с восхищением и протянул ему конверт.

— После изучения документа мы скажем, как вам следует поступить. А сейчас я желаю вам всего хорошего… Примите душ и выпейте рюмочку виски…

Они снова пожали друг другу руки. Удиштяну задержал на некоторое время руку Валера Дину в своей:

— Именно так проверяют агентов на надежность?

— Да.

— А если бы я во всем признался, ведь на воре шапка горит, он бы меня пристрелил?

— По нашим данным, у Павелеску пистолет с глушителем… настоящий… — ухмыльнулся Валер Дину. — Нет смысла обманывать вас… Ваша жизнь висела на волоске… Все могло случиться… Спокойной ночи!

— Какой кошмар! — содрогнулся Ники, представив себя застреленным и лежащим в луже крови на опушке леса.

— Ну ладно, все уже позади… Вы полностью завоевали его доверие, а это очень важно.

— Благодарю вас. Желаю и вам спокойной ночи.

Удиштяну энергичным шагом направился к своему дому, построенному родителями с учетом требований комфорта.

Из документов дела

Вопросник

(извлечение)!

Полковник Марин Иордаке.

Имя, фамилия. Место и дата рождения. Прозвища. Социальное происхождение.

Имя, фамилия родителей. Живы ли они? Если живы, где проживают? Средства существования. Движимое и недвижимое имущество. Род занятий до 23 августа 1944 года. Какой политической линии придерживались в прошлом? Отношения Марина Иордаке с родителями.

Образование. Какие военные учебные заведения окончил и с какими оценками? В каких частях проходил службу? Какие обязанности исполнял?

Принимал ли участие в военных действиях на Восточном фронте? С какого и по какое время? В каких боях принимал участие? Был ли ранен? Где, когда? Имеет ли немецкие или румынские награды? За что награжден?

Как относился к легионерскому движению, к режиму Антонеску, к немецкой армии, к войне на Востоке?

Участвовал ли в войне на Западе? С какого и по какое время? В частях каких? В каких боях принимал участие? Был ли ранен? Где, когда? Имеет ли советские, венгерские, чехословацкие или другие иностранные награды? За что награжден?

Отношение к политическим переменам после 23 августа 1944 года. Как относился в то время к коммунистам? Отношение к монархии вообще и к бывшему королю Михаю в частности.

Отношение к так называемому процессу демократизации армии, к снятию с должностей и аресту ряда генералов и офицеров румынской армии.

В каком году вступил в РКП и в какой части? Кто его рекомендовал? Получал ли взыскания по партийной линии? Если да, то за что, за какие дисциплинарные нарушения. Как расценивает эти наказания?

С какого года занимается вопросами снабжения и создания резервов армии? Доволен ли своей должностью? Какое месячное жалованье получает? Не считает ли себя обойденным? Имеет ли взыскания по служебной линии и за что?

Отношения с вышестоящими начальниками. Считает их способными или неспособными?

Если добирается до службы машиной, то тип и номер машины. Кто водит машину? Имя, фамилия, возраст. Адрес.

Какие имеет награды СРР?

Выезжал ли за границу? Когда, куда, с какой целью — командировка, туристическая поездка, по приглашению, на учебу.

Любит ли выпить или погулять (дома или в ресторанах)? Отношение к женщинам. Имеет ли в настоящее время внебрачные связи? Случайные или постоянные? С кем? С замужними или незамужними женщинами? Как это сказывается на отношениях в семье?

Эпизоды из личной жизни (как можно больше).

Какие анекдоты предпочитает — политические или порнографические? Любит ли рассказывать их сам?

Не увлекается ли азартными играми?

Чем увлекается?

Каковы, по вашему мнению, сильные и слабые стороны субъекта?

Жена.

Имя, фамилия. Место и дата рождения. Социальное происхождение.

Имя, фамилия родителей. Образование, профессия. Политическая принадлежность.

В каком году вышла замуж? Каким считает свой брак: по любви или по расчету? Довольна ли поведением мужа, его военной карьерой?

Что она за женщина: элегантная, расточительная, домоседка и т. д.? Хватает ли ей зарплаты? Принимает ли подарки?

Переживала ли семья кризисы? Что было их причиной?

Нравятся ли ей мужчины? Представляет ли ее муж тип идеального мужчины? Каким она представляет себе идеального мужчину?

Как проводит свободное время? Какие у нее подруги?

По отношению к кому из детей питает особую слабость?

Дети.

Имя, фамилия. Возраст.

Образование. Общеобразовательная школа. Лицей. Оценки за успеваемость.

Политическая принадлежность. Активность в общественной жизни. Выполняют ли какие-нибудь общественные поручения? Занимают ли какую-нибудь должность?

Каким способом сдали экзамены в высшее учебное заведение: честно или посредством беспринципных ходатайств, взяток, подарков и т. д.? Что думают об этом сами дети?

Каковы отношения между родителями и детьми в настоящее время?

Что думают дети о профессиях отца и матери?

Знают ли иностранные языки?

Слушают ли западные радиостанции, в частности «Свободную Европу»? Распространяют ли то, что слышат в передачах этих радиостанций?

Бывали ли за границей? В каких странах? С какими впечатлениями вернулись?

Имеют ли собственное мнение о соотношении сил между великими державами?

ИЗВИЛИСТЫЕ ПОВОРОТЫ

Валер Дину сидел развалившись в кресле и листал «Пари-матч». Он не знал французского языка, в чем не стеснялся признаться, и лишь с интересом рассматривал картинки. Время от времени он поднимал взгляд на Ники Удиштяну, который в третий раз перечитывал вопросник Агенора. Он так увлекся, что даже не дотронулся до рюмки виски.

Закончив чтение, Ники тяжело вздохнул.

— Ну что? Уж не испугались ли вы? — На лице Валера Дину появилась скорее насмешливая, чем ироническая, улыбка.

— Как, неужели я должен отвечать на все эти вопросы? — спросил охваченный паникой Удиштяну.

Дину с прежней веселой улыбкой на лице кивнул:

— Должны.

Подобная перспектива привела Удиштяну в ужас, и он возразил:

— Это значит, что какое-то время я буду только этим и заниматься. Боже, в чем я провинился?

Собеседник не без сожаления отложил в сторону журнал и пристально посмотрел на Ники.

— Почему я должен этим заниматься? Что, у меня нет других дел? — продолжал возмущаться Ники, которого вопросник окончательно лишил покоя. — Как мне заставить Иордаке разговориться?

— Вы не только должны тактично заставить его разговориться, но и самым подробнейшим образом изложить на бумаге полученную информацию.

— Что значит «самым подробнейшим образом»?

— Вы не должны вносить в информацию никакой мистификации, чтобы не дать ловкому Павелеску повода думать, что находитесь в контакте с нами.

Удиштяну удивленно вскинул брови:

— Я вас не понимаю.

Капитана забавляла растерянность собеседника.

— Разве это трудно понять?

— С тех пор как эта напасть свалилась на мою голову, я стал читать книги про шпионаж, — принялся объяснять Удиштяну. — Попадались мне книги и про двойных агентов, и в большинстве из них двойной агент действовал как своего рода курьер.

— Курьер?! — рассмеялся Валер Диву. — Странный народ эти писатели! Что им известно о том, как работают агенты?

— Они получают какой-нибудь документ из рук одного патрона и передают его в руки другого патрона. Тот изучает документ, устанавливает, что именно интересует противника, вооружает курьера контрдокументом, ну, скажем, вопросником наподобие вот этого. Вопросник попадает туда, куда нужно, курьеру дают ответы в конверте, и он его вручает…

— Ха-ха-ха! — еще громче расхохотался Валер Дину, но так, чтобы его смех не показался собеседнику оскорбительным. — Если я правильно понял, двойной агент не ломает голову над ответами, а получает их от человека, который руководит его работой?

— Именно так.

Лицо Дину стало серьезным.

— Вы заблуждаетесь. Не советую вам руководствоваться фантазиями писателей. Флеминг, сотворивший Джеймса Бонда, писал не пособия по шпионажу, а романы. Одно дело жизнь, совсем другое — литература. В книгах действие начинается сегодня, а заканчивается завтра или послезавтра. В действительности же шпионская акция может длиться год, два… десятилетие. Вы, несомненно, поняли, что я хочу сказать. Мы не можем дать вам ответы по нескольким причинам. Во-первых, вы в шпионаже новичок, ни в какой специальной школе этому не учились. Следовательно, и Павелеску, и те, кто стоят за его спиной, ждут, что текст будет составлен дебютантом. Какими бы искусными мы ни были, нам не удастся придать вашим ответам оттенок неопытности. На какой стадии мы вмешаемся? Как только заполните вопросник, передадите его нам на утверждение. Вот тогда мы и посмотрим, что должен, а что не должен узнать противник…

— А во-вторых?

— Ваш вопрос ставит меня в затруднительное положение…

— Если так, тогда не нужно, не нужно, — решил не настаивать Удиштяну.

К его удовольствию, капитан отбросил свои колебания и объяснил:

— Мы не верим до конца, что главной целью хозяев Павелеску является Марин Иордаке. А чтобы не спугнуть их, мы вынуждены, контролируя их игру, предоставлять им свободу действий.

Удиштяну сделал вид, что понял Валера Дину, но все-таки сказал:

— Для меня просто невыносимо выпытывать что-то у полковника Иордаке. Не лучше ли было бы поговорить с ним откровенно?

— У меня складывается впечатление, что вы меня не поняли, — разочарованно произнес Валер Дину. — Позвольте нам судить, как лучше действовать. Я уже знакомил вас с особенностями тайной войны. Иногда что-то выплывает наружу, но чаще все остается скрытым от посторонних глаз. Так вот эта работа, товарищ Удиштяну, намного сложнее, чем вы себе представляете. С полковником Иордаке и его семьей вы должны вести себя как настоящий шпион: действовать надо тонко, так, чтобы не вызвать у него никаких подозрений.

— Почему речь идет именно о полковнике Иордаке? — никак не хотел смириться Удиштяну.

— Подумайте о том, что я вам говорил: нужно установить, какие цели преследуют Павелеску и его хозяева. Кто главный объект их действий? Возьмем, к примеру, такой вопрос: Иордаке выезжал на Запад, не правда ли?

— Да, насколько мне известно, он входил в состав экономической делегации, — подтвердил Удиштяну, в котором вдруг проснулось любопытство.

— Он входил в состав делегации в качестве военного или гражданского представителя?

— Этого я не знаю.

— Так я вам скажу в качестве гражданского представителя. Вот видите? — Валер Дину пристально посмотрел на Ники: — Не кажется ли вам, что неплохо было бы выяснить, не установила ли какая-нибудь разведка, кто такой Иордаке, и не пытается ли теперь выйти на него. А судя по вопроснику, дело обстоит именно так.

— Я хорошо знаю полковника Иордаке, — возразил Удиштяну, возмущенный домыслами капитана. — Если бы он допустил какую-нибудь ошибку, то непременно доложил бы о ней по возвращении. Он честный офицер… он не допустил бы…

Удиштяну вдруг умолк, поняв, что рассуждает нелогично. Разве сам он доложил кому-нибудь о потере паспорта? В комнате повисла неловкая тишина. От Дину не ускользнуло замешательство хозяина, и он воспользовался им, стараясь не обидеть Ники:

— Я согласен с вами, но и вы должны кое о чем помнить. Мы не сомневаемся, что вы были и остаетесь честным человеком… Тем не менее на вас оказали давление, не правда ли? Вам подстроили ловушку в Швейцарии, а затем и здесь, в Румынии. Как бы стали развиваться события, если бы мы не следили за каждым шагом Павелеску? Такие, как Павелеску, выискивают слабые стороны у того, кого хотят завлечь в свои сети. Они хорошо знают свое ремесло… А честность — понятие относительное. Вы так не думаете?

Удиштяну в душе согласился с капитаном, но промолчал. Его смущение было довольно красноречивым, и Дину не стал настаивать на ответе, а продолжал развивать свою мысль:

— Мы рекомендуем вам отнестись серьезно к обязательству, данному службе, представителем которой является Павелеску, и выполнять все указания, касающиеся вопросника, абстрагируясь от нас. Конечно, всякий раз, когда обстоятельства того потребуют, советуйтесь с нами. Но не забудьте, что по отношению к Иордаке вы шпион, в задачу которого входит получить как можно больше сведений.

— Я учту ваши рекомендации, — удрученно пообещал Удиштяну.

— Сегодня я без машины, — с улыбкой заявил офицер, — так что с разрешения хозяина могу позволить себе рюмочку виски…

Удиштяну поднялся с кресла и направился к бару.

ПО КОМ ЗВОНЯТ КОЛОКОЛА

Ники сел на скамейку, повернулся к Родике и прочитал на ее лице признательность. Они долго молча смотрели друг на друга. Доносившийся колокольный звон подчеркивал царившую на кладбище торжественную тишину.

Через некоторое время Родика с невыразимой грустью проговорила:

— Никогда не прощу себе, что ушла от тебя, что втянула тебя в эту грязь… Я не нахожу себе покоя.

Растроганный, он взял ее руку, поднес к губам, поцеловал и нежно прижал к своей чисто выбритой щеке.

— Не терзайся понапрасну, — произнес он, искренне желая успокоить ее, — прошу тебя… Сейчас самое главное — собраться с силами и выстоять.

Кладбище погружалось в сумерки. Было довольно тепло, отовсюду доносились ароматы ранней весны.

— Я позвала тебя, потому что вчера утром повторилась история с Войнягом… — сказала Родика, виновато высвобождая свою руку. — Я чувствую, что схожу с ума… — Она замолчала, устремив взгляд на покрытую белыми цветами молодую яблоню.

— Не понимаю… — нарушил Ники установившееся на какое-то время молчание. — Что-нибудь случилось? Что-нибудь прошло не так?

Она отрицательно покачала головой:

— Как и в первый раз, все прошло как по маслу.

— Что же тогда?

Родика ответила не сразу. Она закурила, и Ники заметил, что сигарета в ее руке еле заметно дрожала.

— Вечером… Потом пришел вечер… — продолжала она, сделав несколько затяжек. — Вечер, понимаешь? — Ей, вероятно, казалось, что Ники не понимает, о чем она толкует. — Андро пришел домой… Он весь посерел… Его снова прихватила язва. Мне не надо было спрашивать, что случилось… Как и в прошлый раз, я подмешала ему в стакан с молоком снотворное. Потом появился Войняг и унес один из фотоаппаратов и две пленки. Затем вернул их… Андро всю ночь метался, кричал и ругался во сне. Я ни на секунду не сомкнула глаз. Мне было страшно, да и сейчас страшно… Так долго не может продолжаться. Думаю, что… — Она выпустила из руки сигарету, растерла ее носком туфли и застыла, не поднимая глаз от земли.

— О чем ты думаешь?

— Я сойду с ума… — задохнулась она от рыданий. — Если бы ты видел, в каком он был состоянии! Опять у него не получились фотографии, опять пленки оказались засвечены. Я убиваю его, без ножа режу. Ники, дорогой, я встала на плохой путь.

Удиштяну взял ее за плечи и повернул к себе. Родика опустила веки, стараясь скрыть слезы.

— Да, это так, — признал Ники, — но у тебя нет выбора. Надо терпеть, Родика, понимаешь? Ты не должна сдаваться. Увидишь, все кончится хорошо. Мы выпутаемся…

Он старался быть убедительным, хотя разделял ее страхи. Если история с засвеченными пленками повторится, поднимется тревога и кто-нибудь откроет глаза Андронику. Можно предвидеть, что в таком случае произойдет.

Родика нервным движением поднесла платок к глазам, в которых застыла тревога.

— Как бы тебе это объяснить, Ники? Я пребываю в таком нервном напряжении, что иногда мне кажется, будто я теряю разум, становлюсь какой-то ненормальной… Вчера, например, после того как я дала Андро молока и он заснул, мне надо было позвонить Войнягу. Ну и что ты думаешь? В голове будто заклинило, и я никак не могла вспомнить номер телефона Войняга, хотя очень хорошо его знаю! Я набирала то 91-09-93, то 91-93-09. Меня прошиб холодный пот. Прошло несколько минут, прежде чем я смогла вспомнить телефон, и мне они показались часами.

Удиштяну ласково погладил ее по щеке, словно ребенка:

— Бывает… Это случается и не в такие моменты… В конце концов ты же вспомнила?

— Пока я вспоминала, думала, что умру. А записывать номер телефона Войняг мне категорически запретил.

Ники Удиштяну смотрел на Родику грустными глазами, не очень-то прислушиваясь к тому, что она говорила. Он давно уверовал, что обстоятельства складываются благоприятно и Валер Дину поможет им выбраться из опутавшей их паутины. В его мозгу крутились номера телефонов: 91-09-93… 91-93-09. Он даже хотел отметить вслух, что номер 91-09-93 нетрудно запомнить, и вдруг почувствовал, как внутри у него все похолодело. Словно он стоял на краю пропасти и кто-то столкнул его в бездну. Инстинктивно, будто желая ухватиться за что-нибудь, он убрал свою руку. Только услышав голос Родики, он вышел из состояния прострации.

— Ники, дорогой, что с тобой?

— Что со мной может быть?

— Ты переменился в лице…

Она прижалась к нему и упавшим голосом вымолвила:

— Это все из-за меня… Я только зло приношу близким людям. И тебе, и Андро. Я понимаю, как ты переживаешь за меня…

— Успокойся, у меня просто закружилась голова… Уже прошло…

Родика отстранилась и с тревогой поглядела на него:

— Как у тебя с давлением?

— Я же сказал: все уже прошло… — Он попытался улыбнуться, но не был уверен, что это ему удалось. — Все, хватит обо мне! Скажи лучше, ты была когда-нибудь у Войняга?

— Ники! — оскорбившись, воскликнула она.

— Постой, ты меня неправильно поняла. Я хотел спросить, знаешь ли ты его адрес.

Вопрос заставил Родику насторожиться, и она мягким голосом упрекнула его:

— Ники, я не хочу, чтобы ты совершил какую-нибудь глупость.

— Что тебе пришло в голову? Какую глупость я собираюсь совершить? Пойду и убью его? — На этот раз улыбка получилась искренней. — Я просто хотел выяснить, где он живет.

— Нет, я не знаю… Я познакомилась с ним у Флорина, в однокомнатной квартире, где мы встречались… Потом он пришел ко мне, а потом мы дважды встречались в городе, на людях.

— Очень хотелось бы увидеть его рожу, — без обиняков признался Ники.

— Ну что тебе сказать? Вполне приятное лицо.

— 91-09-93, — машинально повторил Ники.

— Браво! Ты уже запомнил? — удивилась Родика.

«Как же было не запомнить, — подумал Ники, — если этот номер дал мне капитан Валер Дину?»

— Все же мне не нравится, как ты выглядишь. Ты бледен как полотно, — вздохнула она. — Что с тобой? Ты что-то скрываешь от меня.

— Уверяю тебя, все прошло. — Удиштяну посмотрел на часы. — Когда тебе нужно с ним встретиться, как ты поступаешь?

— Он разрешил звонить ему только в самых экстренных случаях и только в определенные часы — с шести утра до девяти, с часу до трех часов дня и вечером о восьми до одиннадцати…

— Тебе дали какой-нибудь пароль?

— Пароль? Ах, да… Я набираю номер, он отвечает: «Тридцать вторая аптека слушает», а я в свою очередь говорю: «Черный Пилон у телефона». Вот и весь пароль…

— Вы говорите в открытую?

— Да.

Подумав, Ники вновь обратился к Родике. На этот раз голос его звучал гораздо увереннее:

— Знаешь, о чем я хочу тебя попросить? Позвони Войнягу и скажи, что тебе нужно с ним срочно встретиться.

От удивления Родика часто заморгала накрашенными ресницами:

— Что тебе пришло в голову, Ники?

— Я хочу познакомиться с ним… Разумеется, на расстоянии… Он назначит тебе встречу, вероятно, в общественном месте. Ты позвонишь мне и скажешь, где именно и в котором часу…

— Я тебя не понимаю. Что я ему скажу?

— То же, что и мне, — посоветовал ей Удиштяну, к которому полностью вернулось самообладание.

— И это «срочно»? — засомневалась Родика.

— А почему бы и нет? Делай упор на состояние Андро и на твое состояние.

— Боюсь, ты собираешься сделать глупость.

— Не беспокойся…

Она застенчиво поцеловала его и, прижавшись к нему, проговорила:

— Я сделаю так, как ты считаешь нужным… Прямо завтра утром и позвоню ему.

Заметив, что уже стемнело, Ники встревоженно спросил:

— Ворота кладбища запирают?

— Запирают… Ну и что с того? Прежде чем мы расстанемся, обними меня.

Он нежно сжал ее в своих объятиях.

В кинотеатре «Патрия» с успехом шел американский вестерн. С таким же успехом демонстрировался он на экранах Бухареста незадолго до второй мировой войны. С утра до позднего вечера люди толпились у билетных касс и у входа в кинотеатр. Желающие посмотреть фильм толпились и у двух витрин книжного магазина «Михаил Садовяну».

Наблюдая с противоположного тротуара за людьми у кинотеатра, Ники Удиштяну понял, почему Войняг назначал Родике встречи в таких местах. Действительно, на той стороне было такое столпотворение, что не представлялось возможным отличить тех, кто выходил из кинотеатра, от тех, кто толкался у входа.

Ники выбрал себе место для наблюдения напротив ювелирного магазина. Вспомнив о прочитанных им детективах, он сделал вид, будто читает газету. Без пяти семь он увидел Родику, направлявшуюся в сторону книжного магазина. Она не колеблясь вошла в магазин. «Бедняжка, опять дрожит за Андро, за меня… — посочувствовал ей Ники. — Но со мной ничего не случится».

Через пять минут, как и следовало ожидать, появился капитан Валер Дину в красивом легком костюме, с перекинутым через руку плащом. Он тоже вошел в книжный магазин. Ники с трудом сдержал готовый вырваться из груди стон.

Значит, номер телефона 91-09-93! Капитан госбезопасности Валер Дину, он же Войняг, представитель иностранной разведки, — немыслимое совпадение! У Ники мелькнула было мысль пересечь улицу и встать у выхода из книжного магазина, чтобы те двое наткнулись на него, но он тут же ее отбросил. Если бы он уступил своему порыву, то создал бы невообразимую путаницу и накликал бы непредвиденные опасности. Нет, это было бы неразумно. Сначала надо все уяснить, тщательно взвесить, обдумать каждый шаг, каждый вопрос и каждую мысль.

Он остался на месте — лишний раз убедиться в своей правоте никогда не мешает. И через некоторое время у него появилась такая возможность. Родика и Войняг вместе вышли из магазина и через несколько шагов разошлись. Ники отлично разглядел элегантного, улыбающегося капитана Валера Дину. При расставании он, демонстрируя хорошие манеры, снял шляпу и поцеловал Родике руку.

И на этот раз Ники устоял перед соблазном и не пошел ни за Дину — Войнягом, ни за Родикой. Выйдя на Каля Викторией, он направился к парку Чишмиджиу.

Шагал он неторопливо, и по мере того, как приближался к парку, с которым у него были связаны воспоминания молодости, его, словно ребенка, отыскавшего давно потерянные игрушки, охватывала необъяснимая радость. Вечерело. Воздух в парке был свежий, прохладный, не то что в центре города. Ники подошел к пруду и стал наблюдать, как несколько парней, бросив весла, резвятся в лодке. Постепенно мысли его начали упорядочиваться, выстраиваться в логической последовательности. Он отыскал уединенную скамейку и сел. Закурил и некоторое время сидел с закрытыми глазами, делая глубокие затяжки и прислушиваясь к отдаленному грохоту трамваев. Потом городские шумы куда-то исчезли.

Ники представил себе капитана Валера Дину, галантно целующего Родике руку. Когда он открыл глаза — образ капитана исчез, но осталось множество вопросов. Он начал анализировать их с присущей экономисту тщательностью. Значит, Войняг дал Родике телефон 91-09-93, по которому должна ответить 32-я аптека. Тот же номер телефона в министерстве внутренних дел назвал ему капитан Валер Дину, но Ники мог пользоваться им, не называя никакого пароля. Он обнаружил это абсолютно случайно, и это повело к встрече Родики с Войнягом. Как ему следовало интерпретировать это открытие? В то время как ему капитан госбезопасности Валер Дину представился руководителем одного из отделов министерства внутренних дел, Родике он назвался Дарие Войнягом, представителем одной из иностранных разведок. Что же происходит? Неужели он и Родика оказались втянутыми в операцию, которой руководили органы госбезопасности? Утвердительный ответ на этот вопрос заставлял его мучительно искать во всем этом логику. Например, зачем надо было госбезопасности доводить до отчаяния несчастного мужа Родики? Зачем надо было подвергать Родику настоящему шантажу? Чтобы засветить несколько пленок Гаврила Андроника, так необходимых журналу «Армата ноастрэ»?

Это с одной стороны, а с другой — нет никакого сомнения в том, что Войняг тесно связан с Артуром Павелеску. Кто же на самом деле этот Артур Павелеску? Шпион? Офицер госбезопасности? Знает ли он, кем в действительности является Валер Дину?

Ники закурил новую сигарету, стараясь не потерять нить рассуждений. Кто же в действительности враг страны и кто ее защитник? Если Павелеску сотрудничает с Войнягом, он, без сомнения, является его шефом. Ведь он, Ники Удиштяну, доставил послание из-за границы Павелеску… То самое послание, из-за которого его и затянули в это болото…

Что же получается? В ту ночь, когда он ушел от Павелеску, неподалеку от квартиры последнего его остановил капитан Валер Дину, который предъявил ему удостоверение работника министерства внутренних дел. Тот же капитан, но уже в качестве представителя иностранной разведки направляет действия Родики. Зачем же тогда ему понадобилось являться под видом капитана Дину к Ники и требовать, чтобы он сообщал ему о всех своих разговорах с Павелеску и Родикой?

Ники поздравил себя с тем, что ему пришла хорошая идея уединиться в парке Чишмиджиу. Его ум работал четко и трезво. Темнота, свежий воздух помогали ему не запутаться в хитросплетении мыслей. «Чтобы добраться до сути происшедшего и все еще происходящего со мной, — рассуждал Ники Удиштяну, — мне надо вернуться к господину Форсту. В Швейцарии друг майора Хемона попросил меня захватить по возвращении домой конверт с посланием, содержание которого мне было неизвестно. Адресат — Артур Павелеску. Все мои несчастья начались с того момента, когда я отыскал Артура Павелеску и посетил его на дому, чтобы передать ему конверт… Вот где начало…»

Ники вспомнил, что, когда был у Павелеску и делился с ним впечатлениями о Швейцарии, кто-то позвонил в дверь. Павелеску извинился и вышел, оставив дверь в прихожую открытой. Появился мужчина в кожаном пальто. Бросив взгляд в столовую, где сидел гость, мужчина спросил Павелеску об объявлении, помещенном в газете «Ромыния либерэ». Речь шла, если память Ники не изменяет, о продаже каких-то вещей. Явившийся в столь неподходящее время покупатель оказался, как выяснилось позднее, не кем иным, как капитаном госбезопасности Валером Дину. Он поджидал Ники на улице. Предъявив ему удостоверение личности, потребовал, чтобы и Удиштяну предъявил свое, а затем дал понять, что с «посланием» из Швейцарии Ники «попал в историю». А еще он предупредил, что если потребуется, то найдет Ники дома или на службе.

«Так началась моя одиссея», — подвел итог размышлениям Удиштяну. Теперь ему стало ясно, что не объявление в газете привело человека в кожаном пальто в квартиру Павелеску, а его, Удиштяну, появление там. «Он пришел, чтобы увидеть меня и чтобы я увидел его, — рассуждал Ники, — чтобы с самого начала у меня не возникало никаких сомнений. Но сегодня мне известно, что Валер Дину и Войняг, главный сотрудник Артура Павелеску, одно и то же лицо. Что же произошло за этот отрезок времени? Валер Дину вошел в доверие к Павелеску под видом некоего Войняга? Или просто госбезопасность схватила Артура Павелеску и теперь он выполняет то, что ему прикажут? В таком случае он хорошо знает, кем является Войняг. Но мне-то как найти выход из этого лабиринта? Ведь естественно возникает вопрос: а является ли в действительности Валер Дину офицером госбезопасности?»

Ники рассмеялся бы, если бы ситуация не была столь трагичной. Неподалеку от скамейки, на которой сидел, он различил силуэты юноши и девушки. Заметили они его или нет — это не имело значения. Они остановились и, прижавшись друг к другу, застыли в поцелуе. Их поцелуй, казалось, длился целую вечность, и Удиштяну пришлось кашлем напомнить о своем присутствии. Только после этого влюбленные стронулись с места. Удиштяну с завистью следил за ними, пока они не скрылись из виду, потом вернулся к своим баранам.

По сути дела, для него найти выход из лабиринта — значит убедиться, является ли в действительности Валер Дину офицером госбезопасности, выяснить, можно ли на него полагаться… Но как добраться до истины?

Ники снова вспомнил тот момент, когда человек в кожаном пальто остановил его ночью и вежливо потребовал предъявить удостоверение личности. Правда, сначала он сам предъявил документы… Но разве Ники внимательно прочитал, что было написано в сложенной вдвое картонке? Да и был ли он тогда в состоянии это сделать? Разобрал ли он наименование министерства, фамилию офицера? Нет, этого он не припомнил. Ночная встреча так его ошеломила, что даже после того, как капитан уехал на своей машине, он не сразу успокоился.

Офицер дал понять, что ему известно, где работает Ники, а это ничего хорошего не предвещало. Он ведь, вернувшись на родину, не доложил компетентным органам, как потерял, а затем при помощи расположенного к нему майора Хемона обрел свой заграничный паспорт.

«Надо что-то предпринять, — решил Удиштяну. — Сначала придется вспомнить, какого числа я был у Павелеску. Потом перелистать «Ромыния либерэ» и убедиться, помещал ли он в действительности объявление. Только таким образом я смогу выяснить, что именно привело Валера Дину в квартиру Павелеску».

Придя к такому выводу, Удиштяну подумал, что, наверное, стоит еще раз проанализировать развитие его отношений с Валером Дину с момента знакомства.

Неделю или две капитан его не беспокоил. Потом, когда Ники меньше всего этого ожидал, офицер назначил ему встречу. Удиштяну принял приглашение без энтузиазма. Офицер исключительно любезно встретил его на улице, перед входом в бюро пропусков министерства, и предложил ему три места, где можно побеседовать: в машине, в его квартире на улице Росетти… Да-да, Ники хорошо запомнил, что речь шла об улице Росетти… Или в доме самого Ники.

Такая свобода выбора ему понравилась. В то время Удиштяну нашел и объяснение подобному великодушию офицера. Если бы он пригласил его в здание министерства, это послужило бы для Удиштяну еще одним поводом для беспокойства, а Дину этого не хотел. Таким образом, он предоставил право выбора, и Ники выбрал свою квартиру. Теперь такая благожелательность офицера представлялась ему и вовсе не оправданной.

«Разве не было более логично, раз уж он вызвал меня туда, пригласить в один из кабинетов министерства? — спрашивал себя Удиштяну, терпеливо ища ответы на возникшие вопросы, и тут же начинал опровергать себя: — Нет, принимая во внимание разговор, который мы вели с ним, этого делать не следовало. К чему было тащить меня в здание министерства, вызывая ненужное волнение, излишнюю напряженность? Ведь что он тогда хотел — предупредить меня в связи с предполагаемыми намерениями Павелеску и просить помочь госбезопасности».

Что произошло в тот вечер у него на квартире? Сначала капитан дал понять, что между кражей паспорта в Женеве и посланием, переданным Павелеску, существует некая связь и что без сомнения теперь Павелеску попытается шантажировать его. А в заключение попросил Ники помочь органам госбезопасности и назвал номер телефона: 91-09-93. Благодаря чистой случайности Ники обнаружил, что и Войняг отвечает по тому же номеру. Уж лучше бы не было этой случайности… Тогда и он чувствовал бы себя сегодня спокойнее, не ломал бы голову над решением задач, выходящих за пределы его компетенции. Однако все, что предполагал Валер Дину, сбылось. Павелеску перешел в наступление и начал шантажировать Ники, воспользовавшись его оплошностью с паспортом и встречей с перебежчицей Лучией Мэргэритяну — встречей, которую Ники считал счастливым совпадением. Он ошибался… Да, он стал объектом грубого шантажа…

«Как бы складывались мои отношения с Павелеску после шантажа с его стороны, если бы в ход событий не вмешался капитан Валер Дину? — задавался вопросом Удиштяну. — Принял бы я предложение Павелеску или же сообщил бы о нем властям?»

Он не пытался обманывать себя и признал, что никогда не сумеет ответить на этот вопрос. Между тем Валер Дину показал ему, что госбезопасность в курсе действий Павелеску, и посоветовал позволить «завербовать» себя, даже подписать обязательство, которое ему предложат. Он поступил в точном соответствии с рекомендациями офицера. И у него остались бы хорошие воспоминания обо всей этой истории, если бы неожиданно не появился Войняг, который поставил под сомнение происходившее ранее.

Как развивались отношения Ники с Павелеску и что тот от него потребовал? Посоветовать Родике Андроник, его бывшей жене, согласиться выполнить условия шантажа… Что рекомендовал Ники в отношении Родики капитан Валер Дину? Убедить ее выполнять задания Павелеску. И что сделал он, Удиштяну? Свернул Родику с дороги в компетентные органы, помог ей угодить в сети Павелеску.

«Значит, госбезопасность действует на двух направлениях. Почему?» — пытался Ники проникнуть во внутреннюю логику фактов.

В поисках ответов Ники то и дело натыкался на естественные преграды, о которых неоднократно напоминал ему Валер Дину, а сам он знал из шпионских книг. Но поток вопросов не иссякал. Что потребовал от него Павелеску? Собрать информацию о полковнике Марине Иордаке, его друге, и заполнить ужасно длинный вопросник. А что посоветовал ему капитан Валер Дину в связи с заданием, полученным от Павелеску? Вести себя так, как если бы он был настоящим агентом последнего, полностью ответить на все поставленные вопросы и до передачи их Павелеску обязательно проконсультироваться с госбезопасностью.

«Нет, не доходит до меня смысл этой двойной игры. Это выходит за пределы моего понимания, — вынужден был признать Удиштяну. — О, если бы я посмел нарушить обязательство о сохранении тайны и нашел с кем посоветоваться!»

И вдруг в голове у него мелькнуло имя — полковник Мирча Бэдою. Перед глазами возник образ невысокого худощавого человека с седыми висками, который никак не мот привыкнуть к элегантным гражданским костюмам.

«Хорошо, хорошо, — размышлял далее Удиштяну. — При первом нашем разговоре, когда я упомянул имя Мирчи Бэдою, Дину обратил мое внимание на то, что они занимаются сугубо военной, а не экономической стороной деятельности объединения, и запретил мне обсуждать с полковником наши проблемы. А все же, что случится, если я поговорю с полковником Бэдою? Какой противозаконный акт совершу? Кого предам? Что мне могут сделать? Самое большее, расторгнуть мое «трудовое соглашение» с капитаном Валером Дину по причине нарушения дисциплины и правил конспирации…»

Со скамейки Ники поднялся убежденный, что, обсудив все с Бэдою, не совершит никакой ошибки. Теперь у него был и повод для разговора: вопросник, переданный Артуром Павелеску. Правда, он касался только полковника Марина Иордаке, но разве косвенно не затрагивал интересы объединения?

Однако дома, в обстановке уютного, обставленного патриархальной мебелью кабинета, Удиштяну несколько изменил свои планы. Он решительно подошел к телефону и набрал номер справочной.

— Пожалуйста, телефон Валера Дину, улица Росетти, — попросил он телефонистку.

— Номер дома?

— К сожалению, не знаю.

После короткой паузы телефонистка нервно ответила:

— По улице Росетти телефон на имя Валера Дину не зарегистрирован.

Ники еще раз вызвал справочную — ответила другая телефонистка:

— Слушаю вас…

— Войняг Дарие… улица Росетти…

— Номер дома?

— Не знаю…

Через несколько минут он услышал:

— Войняг Дарие по улице Росетти… телефон отсутствует.

Удиштяну задумался: «Мда… Это плохо! Как бы мне не испортить дело… Что-нибудь тщательно продуманное сотрудниками госбезопасности. Может, следует отказаться от своего намерения. Может, таковы правила игры — во что бы то ни стало держать все в секрете… Я поступлю иначе…»

Он решительно поднялся и направился на кухню перекусить. С дороги его вернул телефонный звонок — звонила Родика.

— Ты был там?

Этот вопрос прозвучал немного загадочно.

— Да… — ответил он. — Но мне не хотелось бы говорить об этом сейчас. Поняла?

Она поняла и мягко спросила:

— Ты устал?

— Устал и проголодался… Я позвоню тебе, Родика, завтра или послезавтра… Мне кажется, ты немного успокоилась.

— Угадал… — подтвердила она. — Он заверил меня, что прежнее больше не повторится. Представляешь, как я счастлива!

— Я рад за тебя.

— Спокойной ночи, Ники.

— До свидания!

Известие, что Войняг, он же Валер Дину, обещал Родике прекратить засвечивание пленок ее мужа, заставило его задуматься. Что это означает? Что Войняг отказался от услуг Родики Андроник? Или же он достиг своей главной цели — добрался до Гаврила Андроника и теперь не нуждается в услугах Родики? Удиштяну не знал, радоваться или огорчаться полученному известию.

Расследование писателя Кары

Из беседы писателя с полковником Бэдою Мирчей

(стенограмма)

— Полковник Панаит говорил мне о вас, о книге, которую вы пишете. Желаю вам успеха… Я к вашим услугам. Если не смогу ответить на какой-либо вопрос по соображениям секретности, скажу об этом открыто.

— Благодарю вас… Из дела «Фотопленка» видно, что Ники Удиштяну пришел к вам и вы с ним неоднократно беседовали.

— Так оно и есть… Первая встреча, по-моему, была самой важной, и о ней вам следует упомянуть в книге. Он попросил меня принять его и выслушать. Я тут же назначил ему время встречи. Раньше он никогда не обращался ко мне, поэтому я был удивлен и заинтригован.

— Он объяснил, почему хочет прийти к вам?

— Нет. Я, как сейчас, вижу его входящим с таинственным видом в мой кабинет. Я пригласил его за стол, за которым сидим мы с вами. Разговор поначалу не клеился, и я не сразу понял, зачем он пришел…

— По поводу телефона?

— Да. Он извинялся, объяснял, что долго не решался беспокоить меня, а в конце концов попросил помочь ему выяснить, кому принадлежит телефон 91-09-93 — частному лицу или учреждению…

— Он назвал учреждение?

— Нет. Но просьба исходила от человека, находившегося в здравом уме, и поэтому я дал ей ход. Ведь если бы он был более настойчив, то мог бы и сам выяснить на телефонной станции, кому принадлежит телефон. Мне, однако, не понравилось его состояние, «Товарищ полковник, — с неестественным пафосом заявил он, — от вашего ответа зависит раскрытие сенсационных фактов, речь идет о жизни и смерти». Я согласился ему помочь и пригласил зайти на другой день.

— И он явился?

— Да. На этот раз он вел себя менее таинственно, но казался более взволнованным. Я сообщил ему, что телефон номер 91-09-93 принадлежит не учреждению, а частному лицу — Турдяну Флорентину, проживающему по улице Хризантем, в доме номер 9. Он переменился в лице. Потом, словно ребенок, несколько раз переспросил меня: «Это точно? Вы не ошибаетесь, товарищ полковник?» Я ждал, что теперь он раскроет мне тайну, но он этого не сделал.

— Что, передумал?

— Нет-нет… Он попросил дать ему отсрочку на сутки, и я поступил бы нетактично, если бы стал настаивать.

— Он аргументировал свою просьбу?

— Только во время третьей встречи он объяснил, почему попросил меня об отсрочке. Он поехал на улицу Хризантем, чтобы лично проверить, кто такой Турдяну Флорентин, абонент телефона 91-09-93. Много часов подряд следил он за квартирой Турдяну, пока собственными глазами не убедился, конечно с некоторого расстояния, что Турдяну Флорентин, Валер Дину и Дарие Войняг одно и то же лицо. Потом он поехал в библиотеку академии, взял подшивку газеты «Ромыния либерэ» и самым тщательным образом проштудировал рубрику «Объявления». Но того объявления, которое он искал, там не оказалось. Не оказалось по той простой причине, что Павелеску никакого объявления в газету не давал. И, только вооружившись этими фактами, Удиштяну пришел ко мне, чтобы рассказать, в какую историю попал. Его сообщение было действительно сенсационным, ибо ставило нас перед дерзкой шпионской акцией. Вы только подумайте! Чтобы заставить Ники Удиштяну работать на Агенора, они хитроумно ввели в операцию мнимого капитана госбезопасности Валера Дину… Мнимый капитан сбил с толку Удиштяну, предъявив ему удостоверение, к которому Ники отнесся с непозволительным легкомыслием. Валер Дину настаивал, чтобы Удиштяну выполнял все, что требовал от него Павелеску. Он утверждал, что госбезопасность держит все нити игры в своих руках и ведет ее во имя достижения собственных целей.

— С Ники Удиштяну я еще не беседовал — не могу его найти. Где он?

— Товарищ Кара, это государственная тайна, и потому я не могу ответить на ваш вопрос. Могу лишь сказать, что в нем пробудилась тяга к приключениям, а за проявленные принципиальность и предприимчивость он был награжден.

— Благодарю вас, товарищ полковник.

Заявление обвиняемой Трандафир Родики, бывшей Андроник

(выдержки)

…В начале мая Войняг потребовал, чтобы на время ближайшей поездки моего мужа на учения я испросила у него согласия съездить на недельку в Предял или Синаю, сославшись на истощение нервной системы. Мне было известно, что в этих горных местечках, как и в Брашове, имеются дома отдыха государственных учреждений. Мой муж с пониманием отнесся к моей просьбе и посоветовал не ездить в дом отдыха, а остановиться у какой-нибудь хозяйки или на турбазе. «Чтобы на некоторое время избавиться от казенной атмосферы, которая царит в нашем доме», — пошутил он. Более того, он заявил, что если я буду там хорошо себя чувствовать, то могу остаться еще на несколько дней и после того, как он вернется в Бухарест. Просил меня не беспокоиться, так как с домашними делами управится и сам.

…Я сообщила Войнягу о результатах моего разговора с мужем. Он остался очень доволен, просил лишь сообщить дату отъезда мужа. Днем 5 мая с. г. Андро сказал, что уезжает на следующее утро поездом — не помню, в какое место, но куда-то неподалеку от Клужа. Поскольку поезд проходил по долине Праховы, он предложил доехать вместе до Синаи или Предяла, где я хотела остановиться. Не знаю почему, я выбрала Буштени. Я сообщила о нашем решении Войнягу, и он приказал мне позвонить ему из Буштени, как только я там устроюсь.

На следующий день около семи утра, мы вместе с Андроником вышли из дому. На вокзале в Буштени мы расстались. Я очень быстро нашла хозяйку, которая меня вполне устраивала. В тот же вечер я связалась с Войнягом и сообщила ему адрес и номер телефона, по которому меня можно найти. Он предложил мне ждать его звонка каждый вечер, между половиной девятого я половиной десятого.

На четвертый день моего пребывания в Буштени Войняг позвонил мне и потребовал, чтобы я срочно возвратилась в Бухарест… Как мы условились, он ждал меня на вокзале. Вид у него был довольно загадочный. Он посадил меня в машину и отвез на виллу куда-то за город. Было темно, и я не могла понять, куда меня привезли. Мне отвели отдельную комнату… В ту же ночь Войняг и Артур Павелеску, с которым я тогда же и познакомилась, явились в мою комнату с магнитофоном…

ШАНТАЖ

Гаврил Андроник добрался домой около десяти вечера. На этот раз он не так сильно устал, как бывало прежде. И все же он был бы счастлив, если бы его встретила Родика и, отослав сразу в ванную, направилась бы на кухню готовить ему ужин. Но — увы, сегодня ему самому придется подогревать себе молоко и поджаривать хлеб, само собой разумеется, если после душа постель не окажется более притягательной, чем стакан горячего молока. И в детстве, помнится, его лень нередко пересиливала голод. И сейчас он был не прочь прямо с порога пройти в спальню и нырнуть в постель.

Он оставил в прихожей чемодан, вошел в столовую, зажег свет. Застоявшийся, кисловатый воздух неприятно ударил в нос, и он направился было к окну, чтобы открыть его. Но тут его внимание привлекла фотография. И когда это она появилась тут, рядом с вазой для цветов? Заинтригованный, Гаврил забыл об окне и подошел к столу, чтобы рассмотреть фотографию — издалека он не мог определить, что на ней изображено. Но прежде чем его пальцы дотронулись до фотографии, он застыл как вкопанный, нет-нет, память его не обманывала: автором этой цветной фотографии, на которой была изображена импровизированная трибуна на поле, где проходили учения, был он. Он, и никто другой, сделал этот снимок два месяца назад, в конце зимы, во время учений в уезде Б., но только… Ему показалось, будто на затылок опустилась тяжелая свинцовая плита, он чувствовал ее давящую тяжесть и не мог ухватиться ни за одну мысль… Потом взял фотографию, поднес ее к глазам. Сердце сильно колотилось, обрывки мыслей вихрем проносились в голове. Кто совершил это чудо? Кто смог проявить сданную в архив лаборатории засвеченную пленку и изготовить эту фотографию?

Хотя вопросы были вполне конкретными, казалось абсурдом пытаться найти на них сколько-нибудь правдоподобный ответ. Андроник отдавал себе отчет в том, что намного важнее выяснить, каким образом эта фотография попала в квартиру в их отсутствие, ведь ни его, ни Родики в Бухаресте не было. Ответ мог быть лишь один: в квартиру проникли, совершив взлом… Кто и с какой целью пошел на это? Только для того, чтобы положить ему на стол «чудо»?

И вдруг у него появилось странное ощущение, что в спальне кто-то есть. По телу Андроника побежали мурашки, однако в следующее мгновение он осознал, что ведет себя как ребенок, который боится одиночества и темноты. И чтобы доказать себе, что он настоящий мужчина, Андроник с фотографией в руках направился в спальню. Зажег свет — и с ужасом обнаружил на выцветшем покрывале разложенные веером, наподобие игральных карт, еще три фотографии.

Андроник, наверное, еще долго пребывал бы в состоянии прострации, если бы не телефон, громкий трезвон которого вернул его к действительности. Телефон стоял в столовой, и Андроник с трудом проделал десять шагов до него. Он поднял трубку и услышал незнакомый голос:

— Это квартира Андроника? Добрый вечер! У телефона господин Андроник?

— Добрый вечер! — ответил он, стараясь сохранять спокойствие. — Да, Андроник у телефона…

— Вы нашли фотографии?

Внутренности резанула острая боль, будто в них вонзили кинжал, и Андроник согнулся.

— Алло, вы меня слушаете?.. Господин Андроник, в ваших интересах ответить на мой вопрос, ведь фотографии касаются непосредственно вас…

«Так оно и есть», — подумал Андроник и бессильно опустился в кресло. Боль не проходила, она огнем жгла внутренности.

— Вы слышите меня, господин Андроник?

Фотограф взорвался:

— Кто вы такой? Каким образом, черт вас побери, пробрались в мою квартиру?

— Сначала ответьте, интересуют ли вас фотографии.

Андроник ответил не сразу. Спокойствие и вежливый тон незнакомца выводили его из себя. Он машинально вытер рукавом куртки искаженное болью лицо и пробормотал:

— Разумеется, интересуют.

— В таком случае…

— Кто вы?

— Советую вам подняться с кресла…

«Он говорит так, будто находится где-то рядом», — отметил про себя Андроник, с отчаянием озираясь по сторонам.

— …пройти в прихожую и взять там чемодан, с которым вы вернулись из поездки…

— Я не понимаю…

Он не мог поверить, что незнакомец, находясь вне стен его квартиры, с такой точностью знает, где он оставил свой чемодан.

Незнакомец терпеливо повторил свой совет, больше похожий на приказ.

— Теперь, надеюсь, вы поняли?

— Да, — подтвердил Андроник.

— Я жду… Откройте чемодан! Проверьте…

— Что, еще фотографии?

— Советую выполнять то, что вам приказывают.

На этот раз тон незнакомца окончательно вывел Андроника из себя, и он бросил трубку на рычаг. Но жест этот не прибавил ему смелости. Он не покинул кресла, уверенный, что последует новый звонок. Так и случилось.

— Господин Андроник, — услышал он в трубке властный голос незнакомца. — Я понимаю вашу реакцию… но считаю нужным порекомендовать вам ради вашего же блага и ради блага вашей жены не вести себя столь безответственно…

Кинжал из тела Андроника вроде бы вынули, но внутри остался кусок раскаленного металла.

— Как вы сказали? Ради блага моей жены? — пробормотал Андроник сквозь зубы.

— Да-да, ради блага вашей жены.

— Господин, какое отношение имеет ко всему этому моя жена? — с трудом выдавил из себя Андроник. Казалось, он вот-вот испустит дух.

— Увидите, что имеет, — ответил незнакомец.

— Да кто вы такой? — возмутился Андроник.

— Без истерики, — посоветовали ему с другого конца провода. — Это излишне и вредно. Давайте разберемся по порядку, после чего я отвечу на все ваши вопросы.

— Кто вы, наконец? — упрямо настаивал Андроник.

К его удивлению, незнакомец оказался уступчивым:

— Хорошо… Я готов удовлетворить ваше любопытство. Когда-то давно вы выезжали в Трансильванию. Вернувшись, обнаружили, что у вас не хватает одной пленки. Так вот это я взял ее у вас… Вы доложили своему начальнику о пропаже пленки?

На какое-то время на проводе установилась тишина.

— Алло, господин Андроник, вы на месте? Насколько мне известно, вы забыли доложить полковнику Иоаниду об исчезновении пленки, не правда ли?

— Господин… — начал было пристыженный Андроник, но не закончил своей мысли, почувствовав, что его голос дрожит от страха.

— Вы все еще у телефона, господин Андроник? Проверьте свой чемодан, потом поговорим…

Андроник, движимый любопытством, подчинился и, пошатываясь, направился в прихожую. Чемодан, который он узнал бы за версту, стоял на месте. Разъяренный Андроник схватил его, вернулся в столовую и поставил у ног. «Почему он требует, чтобы я открыл чемодан?» — в замешательстве думал он и, наконец решившись, открыл крышку. Прежде всего бросилась в глаза старая пижама, которая ни в коем случае ему не принадлежала. Потом он обнаружил, что с внутренней стороны крышки исчезла фотография Родики. Голова у Андроника пошла кругом. Затем он обнаружил исчезновение фотоаппаратов, пленок, объективов. Только теперь он осознал, что в чемодане нет ни одной принадлежащей ему вещи. Кровь отхлынула от его лица. Но он заставил себя снова взять трубку и прошептать:

— Ах, господин… господин…

— Вы не очень расстраивайтесь, господин Андроник, — успокоил его незнакомец, — ваши фотопринадлежности у меня…

Андроник рывком освободился от галстука, потом расстегнул ворот рубашки и с удивлением осознал, что резь в желудке разом исчезла.

— Вы мне не верите? — спокойно спросил незнакомец. — Вы ведь сели в Чичеу, не так ли?

— Да… — подтвердил Андроник.

— Помните, кто ехал с вами в купе?

— Женщина…

— А затем мужчина… Когда поезд подъезжал к Брашову, вы вышли из купе и направились в туалет. Тогда-то вам и подменили чемодан.

— Подменили? — едва слышно прошептал Андроник.

— Вы хотите получить его обратно?

— Вы еще спрашиваете!

— Я рад, что вы разумный человек. Слушайте меня внимательно, — предупредил незнакомец. — Возьмите те пять фотографий…

— Четыре, — прервал его чуточку оскорбленный Андроник.

— Пять, — уточнил собеседник. — Вы, очевидно, еще не были в ванной. Там, возле зеркала, стоит еще одна фотография. Соберите фотографии, возьмите чемодан и выходите на улицу. Идите в сторону ресторана «Одобешти», что на углу улицы. Перед рестораном вас будет ждать «рено» вишневого цвета… Мы совершим небольшую прогулку.

Андроник машинально повторил:

— Небольшую прогулку…

— Надеюсь, она будет небольшой… — Незнакомец рассмеялся, казалось, он не хотел сердить Андроника. — Я жду вашего ответа.

Отдавая отчет в серьезности положения, размерах надвигающейся катастрофы, он с деланной твердостью спросил:

— А если я откажусь?

— Я бы вам не советовал…

— Повторяю: а если я откажусь?

— Тогда выпутывайтесь сами, — не колеблясь заявил незнакомец. — Вам придется объяснить своему начальству, почему не доложили о пропаже пленки, каким образом кадры, снятые вами на учениях, оказались опубликованными на Западе — скажем, в каком-нибудь иллюстрированном журнале под соответствующим заглавием. И не забудьте, что объяснения эти вам придется давать после того, как вы доложили о засвечивании пленок. Ну, что вы теперь скажете? Выходите? Я бы желал покончить с этой историей до полуночи.

— Нет, я не выхожу, — заявил Андроник, но его дрожащий голос свидетельствовал, в каком он смятении.

— Это ваше право, — признал незнакомец. — Спокойной ночи. Ах, да… чуть не забыл… Конечно, помимо всего прочего вам придется дать объяснения и по поводу вашей жены…

Андроник подскочил, словно ужаленный:

— Что с ней?

— Узнаете, когда спуститесь. Спокойной ночи!

— Постойте! — закричал фоторепортер и после короткой паузы обреченно добавил: — Подождите меня — я выхожу.

Андроник приблизился к «рено» и различил его цвет. Он ожидал, что кто-то будет следить за ним, но улица казалась пустынной, тишина вокруг — давящей. Когда до машины оставалось не более десяти шагов, одна из дверц открылась и из машины вышел мужчина. Он не двинулся навстречу Андронику, а остался на месте.

— Господин Андроник, прошу вас, — показал незнакомец на открытую дверцу машины. Его голос был хрипловатым и усталым, что не вязалось с его спортивной выправкой.

Фоторепортер хотел что-то возразить, но растерялся, а забираясь в машину, наткнулся на чемодан, который держал в руках. Незнакомец устроился на заднем сиденье возле чемодана, который, словно барьер, разделял их. «Рено» тронулся с места. Только теперь Андроник обратил внимание на человека за рулем. Он увидел его массивный затылок и намечавшуюся лысину. Обеспокоенно спросил:

— Куда вы меня везете?

Фоторепортер ожидал, сам не зная почему, что ему ответит человек за рулем, однако ответил тот, что сидел справа от него:

— Это зависит не от нас, а от вас…

— Если так, то вот, я принес чемодан — фотографии внутри. Прошу вернуть мне мой.

Он не потерял окончательно контроль над собой и понимал, что его слова выставляют его в смешном свете: эта встреча, неожиданная и странная, не могла свестись к простому обмену чемоданами.

— Что принесли чемодан — это хорошо.

— Но я не вижу своего чемодана, — заметил Андроник.

— Его здесь и нет.

Отметив про себя слегка ироничный тон собеседника, Андроник проговорил:

— Господин… я не понимаю… По телефону я говорил не с вами — в этом я уверен. Тогда с кем же?

— Вы говорили со мной, — ответил сидевший за рулем.

Фоторепортер уставился в его затылок.

— Да, я узнаю ваш голос, — шепнул он с нарастающей тревогой.

Сидевший за рулем не повернулся, продолжая внимательно смотреть на дорогу, хотя она оставалась пустынной.

— Господин Андроник, — продолжал сидевший рядом с ним, — мне не хочется затягивать дело. Мое желание — покончить со всем до полуночи. В ту или иную сторону, но чтобы все было завершено.

«Все зависит от меня… — подумал с горечью Андроник. — От меня еще что-то зависит!» И голосом, полным драматизма, проговорил:

— Господа, клянусь, я не понимаю, что происходит. Может, вы все же поясните, что именно от меня зависит? Кто вы? Вижу, что вы румыны. Но что я вам сделал?

Он не лгал — он в самом деле ничего не понимал и чувствовал, как им все сильнее овладевает безнадежность.

Человек за рулем вежливо спросил:

— Господин Андроник, вы хотите получить пленку, об исчезновении которой не доложили?

Фоторепортер почувствовал, как к горлу подкатывает комок.

— Конечно хочу.

— Что вас больше устраивает: получить назад свои фотопринадлежности или попасть под военный трибунал?

— Зачем вы мучаете меня? Я же не ребенок, — защищался он, напуганный больше признаками приближающегося приступа, чем ходом беседы.

— Да или нет? — потребовал ответа сидящий впереди.

— Я хочу получить назад мой чемодан!

— Вы хотите получить те пять негативов, с которых были сделаны эти пять фотографий?

Андроник вспомнил о фотографиях, разбросанных по квартире, и вновь пережил момент величайшего изумления. Как могло произойти это техническое чудо? Пленки засвечены, фотоаппарат неисправен, и все же… Пять фотографий, которые он обнаружил в своей квартире, были сделаны с испорченных пленок.

— Значит, вам дорога ваша жизнь?

Если бы он не слышал вопроса, то подумал бы, что видит нескончаемый кошмарный сон.

— Конечно дорога, — ответил он обреченно.

«Ох, только бы не начался приступ… Только бы язва оставила меня в покое! Только бы не пришлось пережить это унижение!»

— Вы любите свою жену, не так ли?

— Пожалуйста, не надо… Хватит… — слабо запротестовал он. — Зачем в это вмешивать мою жену?

Сидевший впереди повторил то, о чем уже говорил Андронику по телефону: им и не нужно ее вмешивать, она давно в этом замешана. И все же он подчеркнул:

— Знаете, и она вас любит.

Андроник инстинктивно отодвинулся в глубь сиденья, словно загнанный в угол боксер, который напрасно старается защититься от обрушивающихся на него безжалостных ударов. И поскольку он был не в силах вымолвить ни слова, сидевший за рулем невозмутимо продолжал:

— Да, она вас любит… И она согласилась пожертвовать собой, чтобы спасти вашу честь.

— Спасти мою честь? — с недоумением проговорил Андроник. — Что это значит?

Незнакомец повернулся и смерил его взглядом:

— Советую вам, господин Андроник, внимательно прослушать одну магнитофонную запись… Магнитофон здесь, у меня…

Из своего угла Андроник увидел, как сидевший за рулем протянул руку и включил аппарат, находившийся на переднем сиденье. Через несколько секунд послышался мужской голос, который не принадлежал ни ему, ни сидящему рядом с Андроником, а затем последовал и столь знакомый голос Родики.

— «Значит, вы любите мужа?

— Да, люблю.

— Несмотря на то что он унизил вас, подозревая в неверности, бросал вам в лицо оскорбительные слова?

— Я простила его… Он действительно ревнив до безумия, но такая уж мне выпала доля. И тут ничего не поделаешь…»

На какое-то время Андроник забыл, где находится, в замер с приоткрытым ртом. У него появилось ощущение, будто сама Родика сидит в машине, на переднем сиденье, и человек за рулем задает ей вопросы. Он слушал как зачарованный, и в его мозгу помимо воли возникали разного рода ассоциации. За последнее время она действительно изменилась — стала более мягкой, покорной, и это как раз в тот момент, когда он потерял всякую надежду спасти свой семейный очаг. Теперь она объяснила, что произошло, и все его существо наполнилось нежностью к ней.

— «И вы полны решимости помочь ему? Вы понимаете, чем рискуете?

— Я в здравом уме… Вы предложили мне сделку, не так ли? Вы возвращаете мне пленки, а я дам вам нужную информацию… И это все.

— Я не встречал такой женщины, как вы.

— У меня есть все основания быть ему признательной.

— Хочу предупредить, что, если вы сообщите о наших встречах, мы сумеем представить в министерство внутренних дел доказательства тягчайшего нарушения закона, совершенного вами обоими… А сейчас я попрошу вас ответить мне на несколько вопросов…

— Я отвечу, если, конечно, буду в состоянии…

— Когда ваш муж отправляется в командировки, он сообщает вам, куда и на сколько дней уезжает?

— Всякий раз, когда он собирается на какие-либо учения или по другим делам, он точно указывает, куда уезжает и когда возвратится.

— Возвращаясь из поездок, он является домой с чемоданом или вначале заезжает в редакцию и оставляет там свои материалы?

— Это зависит от того, когда он возвращается. Но чаще он вначале заезжает с вокзала домой.

— С чемоданом?

— Да.

— По возвращении он рассказывает вам о своих впечатлениях, о происшествиях в частях?

— Да. Но меня это не интересует.

— И все же почему вы готовы рисковать?

— Кроме тех причин, о которых я говорила, хочу напомнить, что муж серьезно болен… Он пропал бы…»

Сидевший за рулем протянул руку и выключил магнитофон. Андроник ощутил, как наваливается на него тишина, и испуганно вздрогнул. Что с ним происходит? Кто эти двое неизвестных в машине? Куда они направляются?

— Откровенно говоря, господин Андроник, — нарушил молчание человек за рулем, — нас интересует не ваша жена. Благодаря ей и ее наивности мы теперь беседуем с вами… Мы нуждаемся в услугах фоторепортера Гаврила Андроника…

— Шпионаж? — прорычал Андроник.

— Шпионаж, если вам угодно так это называть. Но, может, вам известно какое-нибудь другое слово? Мы хотели заполучить вас, и вот вы в наших руках. Теперь мы хотим дать вам шанс…

— Что за шанс? — поинтересовался Андроник — в его голосе сквозило негодование.

— Сохранить себе жизнь на почетных условиях… вытащить жену из грязи, в которую она окунулась ради вас и вашего здоровья.

Андроник попытался защищаться, но как-то уж слишком вяло. Он неловко кашлянул, чтобы скрыть свою слабость, и спросил:

— А если я не соглашусь?

— Не советую вам этого делать. — Сидящий за рулем говорил с ним, как со старым знакомым. — Завтра, например, вам придется доложить о пропаже ваших фотопринадлежностей… о нарушении закона вашей женой… А еще через неделю от вас потребуют объяснений по поводу появления в некоторых западных военных журналах кадров, сделанных вами на учениях в уезде Б., которые вы нам продали.

— Я объясню, как все было на самом деле… расскажу всю правду… — промямлил Андроник.

Двое неизвестных почти одновременно рассмеялись. Их смех прозвучал довольно зловеще, но фоторепортер нашел их реакцию оправданной.

— Вам так нравится правда, господин Андроник?

— Да, нравится, — ответил он и сразу понял, что вступил на опасный путь.

На этот раз рассмеялся только сидевший за рулем. После короткой паузы он снова заговорил:

— Послушаем мнение вашей жены по этому вопросу. Согласны? — Не дожидаясь ответа, он протянул руку и нажал на кнопку кассетного магнитофона.

Некоторое время слышался лишь шелест пленки, потом зазвучал голос Родики:

— «Да, припоминаю. Его долгое время мучила приключившаяся с ним когда-то история. После женитьбы он рассказал мне о ней, помнится, в два приема.

— Вы хотите сказать, что он не выложил всю правду сразу?

— Вероятно, для него это было трудно. Он сосредоточился на своей болезни, убедил себя, что непривлекателен внешне и неинтересен внутренне.

— Расскажите о первой части его признаний.

— Месяца через три-четыре после того, как он был принят на работу в журнал «Армата ноастрэ», предварительно пройдя строгую проверку…

— То есть 15 лет назад?

— Да, приблизительно… Он возвращался из командировки. В поезде познакомился с привлекательной женщиной. Она оказалась незамужней, Андроник тоже был неженат. Женщина приняла его приглашение, и когда они прибыли в Бухарест, то поехали прямо к нему домой. Эта женщина, которую Андроник подобрал в поезде, доставила ему массу неприятностей — она его обокрала…»

У фоторепортера перехватило дыхание. Родика раскрыла постороннему его тайну, тайну, которую он все время пытался окончательно похоронить, хотя и безуспешно, так как обстоятельства, связанные с ней, то я дело всплывали наружу, омрачая его жизнь.

Он слушал и с горечью спрашивал себя, зачем Родике понадобилось рассказывать незнакомому человеку о его жизни, и без того не особенно богатой радостями…

— «Как это — обокрала?

— Они приехали к Андронику — в то время он жил в жалком доме на Каля Гривицей, — и он отправился в магазин купить что-нибудь из еды, оставив ее одну. Когда вернулся, оказалось, что женщина исчезла, прихватив кое-что из вещей и фотоаппарат…

— Который принадлежал не ему, а фотолаборатории журнала?

— Да, так все и было.

— Что он предпринял, обнаружив исчезновение женщины и кражу?

— Побежал искать женщину. И где только он ее не разыскивал! Два или три дня не ходил в редакцию, ссылаясь на обострение язвы, все надеялся, что найдет ее…

— В милицию о краже он не заявил?

— Нет… Если бы он заявил в милицию, необходимо было бы доложить и руководству редакции… Он растерялся… Видите ли, Андроника только приняли, работа ему нравилась… Он боялся, что его уволят…

— Как же он поступил? Ему же надо было как-то объяснить пропажу фотоаппарата.

— Как он вышел из положения? Самым недостойным образом, и он это осознавал. Иногда его мучили угрызения совести, Андроник не мог простить себе. Я узнала об этом, когда он заболел гриппом. У него была очень высокая температура, он бредил и в бреду выкрикивал различные имена, плел всякую несуразицу. Когда немного успокоился, я рассказала ему, что он бродил… Вот тогда я и узнала, как Андроник вышел из столь трудного положения, вызванного кражей фотоаппарата. В фотолаборатории были только аппараты «Зоркий» и «ФЭД». Андроник занял денег, купил фотоаппарат «ФЭД» и объектив, которые у него были украдены, и принес в лабораторию. Но история на этом не кончается. В лаборатории тогда работало гораздо больше фотографов, чем теперь, и фотоаппаратов было несколько. Серийный номер каждого аппарата был занесен в инвентарную опись. Во время проведения инвентаризации и было обнаружено, что серийный номер одного фотоаппарата не соответствует его инвентарному номеру. Главный редактор попытался выяснить загадку, но всем было ясно, что кто-то потерял фотоаппарат и заменил его другим, не доложив об этом. У мужа не хватило смелости признаться, и вина пала на фотографа Кастела Вулке, заядлого пьяницу, который, к удивлению Андроника, не отрицал выдвинутого против него обвинения.

— И это не давало ему покоя?

— Андроник упрекал себя за проявленную слабость, за то, что у него не хватило смелости доложить обо всем руководству…»

Голоса, записанные на пленку, смолкли, и в наступившей тишине Андроник услышал свое прерывистое дыхание и попытался его приглушить.

— Вы все еще утверждаете, господин Андроник, что вам нравится правда? — обратился к нему мужчина, сидевший за рулем. — Вы осознаете, что между теми давними событиями и пропажей пленки, о чем вы не доложили руководству, имеется связь? Как бы вы ни пытались доказать, что не виноваты, что не имеете никакого отношения к появлению на Западе фотографий о маневрах в уезде Б., вам это не удастся. Теперь вы сознаете цену шанса, который мы вам предлагаем?

«Обложили со всех сторон, — охваченный безнадежностью, думал Андроник. — Я попал в окружение. И для меня нет из него выхода…» Он, вероятно, не смог бы объяснить, почему ему в голову пришел этот военный штамп, которым в разговоре он обычно не пользовался.

— Как следует понимать ваше молчание? Как знак согласия?

Незнакомец за рулем не настаивал на ответе. Он почувствовал, что сидевший позади фоторепортер подался вперед, и предположил, что у того начинается приступ. Он не ошибся. Андроник действительно согнулся и схватился руками за живот.

— Сейчас мы поедем в одно место…

— Я не хочу никуда ехать! — закричал Андроник в отчаянии, проклиная в первую очередь свой собственный организм, который не внял его мольбе, не захотел пощадить его. — Остановите — я хочу выйти!

— И Родика там… Она нас ждет…

Боль на несколько минут оставила Андроника, и он, собравшись с силами, возразил:

— Неправда, Родика в Буштени…

— Это мы еще посмотрим. Ну, вы все еще хотите выйти?

— Вы не боитесь, что я могу…

— …разоблачить нас? Знаете — не боюсь…

Андроник вдруг почувствовал, что сосед справа задвигался на сиденье. Заинтригованный, он повернул голову и увидел направленный на него длинный ствол бесшумного пистолета.

— Ну, бросить тебя на опушке леса с продырявленной головой или поедешь с нами? — спросил владелец пистолета спокойным голосом, без тени угрозы, давая понять, что ему безразлично, какой из двух вариантов выберет фоторепортер.

Сидевший за рулем счел нужным дополнить:

— Ваша жена Родика уже более двух лет работает на нас. Вы ни о чем не догадывались?

— Нет, — признался Андроник.

— В редакции тоже ничего не узнают… В этом отношении мы даем вам полнейшую гарантию. Да это и в наших интересах… Но право выбора за вами. Остановить машину?

— Куда вы меня везете? — упавшим голосом спросил Андроник.

— Куда надо…

Сосед справа убрал пистолет и извлек из кармана очки с затемненными стеклами.

— А это зачем?

— Только до места назначения, — объяснил сидевший за рулем.

Андроник закрыл глаза и отдал себя в руки судьбы…

Его ввели в какое-то помещение, и в первый момент, когда он снял очки, яркий свет подвешенной к потолку люстры из кованого железа ослепил его. Он невольно вскинул руки, защищая глаза, пока они не привыкли к свету, и растерянно огляделся вокруг.

Потом глаза Андроника остановились на энергичном лице того, кто сидел в машине за рулем. По виду ему было больше пятидесяти, но исходившая от него энергия убеждала, что не стоит судить о человеке по морщинкам на лице и по намечавшейся лысине. На нем была черная куртка из мягкой кожи.

— Прошу садиться, — показал он на одно из кресел.

Андроник услышал шум открывающейся двери и посмотрел через плечо. Второй незнакомец вышел из помещения.

Андроник, смирившийся со своей участью, сел и проговорил:

— Я хочу увидеть Родику.

— Всему свое время… Я ведь обещал, что до полуночи мы выясним наши отношения.

Вернулся второй незнакомец. Он поставил у ног сидевшего за рулем забытый в машине чемодан и снова вышел.

— Мы хотели поговорить с вами в спокойной обстановке.

— В спокойной обстановке?! Не дай бог такого спокойствия… Вы издеваетесь надо мной…

— Нет, господин Андроник, у нас не было такой цели… Мы не намерены издеваться над вами…

Последние слова принадлежали не человеку, сидевшему за рулем, а мужчине, неожиданно появившемуся на верхних ступеньках лестницы. Он стал медленно спускаться вниз, глубоко засунув руки в карманы халата. Андроник сопровождал его взглядом, пока он не остановился в нескольких шагах.

— Нет, у нас не было намерения издеваться над вами, господин Андроник, — повторил он.

Он был лет на десять моложе человека в кожаной куртке. У него были тонкие черты лица. Черные, с пробивавшейся на висках сединой, волосы были гладко зачесаны.

— Мы хотим побеседовать с вами без всяких недомолвок. Вы представляете для нас определенный интерес, и мы уже давно следим за вами…

Андроник продолжал рассматривать вновь пришедшего. По всей вероятности, он был шефом тех двоих. Андроник заметил, как он подал знак человеку в черной куртке. Тот поднял и секунду держал на весу чемодан Андроника, чтобы шеф мог лучше его рассмотреть, а потом положил на стол и открыл.

Шеф спросил у фоторепортера:

— Это ваш чемодан? Вы его узнаете?

Взгляд Андроника уперся в фотографию Родики, и из груди его невольно вырвался стон.

— Да, мой… — ответил он.

— Можете получить его прямо сейчас…

Но чемодан остался стоять на столе с вызывающе поднятой крышкой. По знаку шефа человек в черной куртке направился к стоявшему в углу помещения шкафу, извлек оттуда несколько пленок и подошел с ними к Андронику. Протянул фоторепортеру одну из них.

— Возьмите и проверьте, — предложил шеф. После недолгого колебания Андроник взял пленку, профессиональным жестом размотал ее и посмотрел на свет.

— Ваша? — спросил шеф.

Андроник отпустил пленку, и она свернулась в рулончик. Фоторепортер был потрясен: он без труда узнал ту самую пленку, которая необъяснимым образом исчезла.

Шеф повторил вопрос.

— Эту пленку отснял я, — признал Андроник.

— Вы сможете получить ее назад сегодня же.

Шеф протянул руку к человеку в черной куртке, и тот передал ему другие три пленки. Не спуская глаз с Андроника, он некоторое время держал пленки на ладони, словно пытался определить их ценность, потом протянул фоторепортеру:

— Берите любую…

Андроник поднялся, взял одну из протянутых ему пленок, размотал и посмотрел на свет. Кровь отхлынула от его лица: то, что он увидел, выходило за рамки его понимания. Он держал в руках одну из засвеченных пленок, отснятых им во время учений в уезде Б.

— Все те пленки у нас, господин Андроник. Хотите в этом убедиться?

Фоторепортер посмотрел на человека в черной куртке и заметил на его лице загадочную улыбку.

— Я ничего не понимаю.

— Что именно вам не понятно? История с засвеченными пленками? — с выражением превосходства усмехнулся шеф, беря у него из рук пленку.

— Да.

— Сейчас вы все поймете, — успокоил Андроника шеф и попросил мужчину в черной куртке принести из машины кассетный магнитофон.

Через минуту Андроник, побледневший, с закрытыми глазами, слушал голос Родики:

— «Я сделаю, как вы меня учили…

— Повтори!

— Положу в стакан с молоком снотворное…

— Какую дозу?

— На кончике ножа… После того как снотворное подействует и муж заснет, я выйду на улицу, из телефона-автомата вызову Войняга и передам ему чемодан…»

Шеф отключил магнитофон.

— Господин Андроник, то, о чем идет речь дальше, не имеет большого значения… Даже ваша жена не знает, что было дальше. Пока вы спали, здесь, под крышей этого дома, мы колдовали над фотоаппаратами, приводили их в негодность, заменяли полноценные пленки засвеченными. Аппараты мы портили, чтобы у вас было оправдание, почему вдруг пленки оказались засвеченными. Вот и все… Мы можем вам вернуть все ваши пленки… если договоримся… если вы подпишете…

Он замолчал и, сопровождаемый испуганным взглядом фоторепортера, сделал несколько шагов по комнате. Потом взял со стола кожаную папку, раскрыл ее и протянул собеседнику.

В папке Андроник обнаружил отпечатанный на машинке текст. Медленно прочитал его. Это был документ, согласно которому подписавший брал на себя обязательство поставлять информацию одной из иностранных держав. Он не раз слышал о подобных обязательствах, а теперь видел такой документ собственными глазами. Читая и перечитывая его, Андроник все время натыкался на одно и то же место: «Я начал поставлять информацию господину Артуру Павелеску с ноября 1971 года…» Эта формулировка заинтриговала его. Он поднял взгляд от папки и спросил:

— Но сейчас ведь май тысяча девятьсот семьдесят второго, а здесь написано…

Шеф понимающе улыбнулся:

— Да, с ноября семьдесят первого…

— Почему?

— В целях предосторожности. Если вам придет в голову выдать нас после того, как вы выйдете отсюда, мы можем доказать, что вы начали работать с нами давно, а не с момента вашего заявления… Ясно?

Он посмотрел на часы и уточнил:

— До полуночи осталось двадцать две минуты…

— Я хочу видеть Родику!

— Пока я соединю вас с ней по телефону, — сказал шеф и взглядом приказал что-то человеку в куртке.

Наступившую тишину нарушил телефонный звонок. Андроник испуганно подскочил на стуле: звонок застал его врасплох. Шеф взял трубку и протянул ее фоторепортеру:

— Это она… Пожалуйста…

Андроник встал со своего места. У него было такое ощущение, что он вот-вот рухнет на пол. Стараясь держаться прямо, он подошел к телефону:

— Родика, это ты?

— Да, Андро.

— Ты где?

— Мне не разрешают говорить…

— Родика, что ты натворила? Зачем?

— Я думала, что смогу что-нибудь сделать для тебя… что смогу тебя защитить… Вначале они выдавали себя за офицеров госбезопасности, а потом… Прости меня, Андро, я хотела доказать, что люблю тебя…

Разговор резко оборвался. Андроник повернулся к шефу и дрожащим голосом спросил:

— Где она?

— В безопасном месте… Ну, так какое решение вы приняли? До полуночи осталось десять минут…

Взгляд Андроника остановился на лежавшей на столе раскрытой папке. Когда он начал перечитывать текст, у него в ушах все еще звучали слова Родики: «Прости меня, Андро, я хотела доказать, что люблю тебя».

— Чем я могу подписать? — спросил он. — Дайте мне какую-нибудь ручку…

Подписать он не успел. Дверь резко распахнулась, и в столовую ворвался мужчина с криком:

— Руки вверх! Никому не двигаться!

По-видимому, он долго бежал и теперь, тяжело дыша, смотрел, как трое находившихся в помещении поднимают руки. Тут же появился второй мужчина, подгонявший того, кто сидел в машине справа от Андроника.

— Ты, товарищ Андроник, можешь руки опустить. Встань позади меня! Так…

Андроник даже не понял, кто из двоих обратился к нему, будто к старому знакомому. Он выполнил то, что ему приказали, оставаясь в убеждении, что все происходящее — бесконечный кошмарный сон.

ВМЕСТО ЭПИЛОГА

— Вот я и добрался до конца книги, товарищ полковник — сказал писатель Корнелиу Кара, оглядывая по очереди трех офицеров госбезопасности, сидевших за столиком с чашечками кофе. — Не хватает только эпилога. Дело «Фотопленка», которое вы столь любезно предоставили в мое распоряжение, имеет, конечно, свой финал… с юридической точки зрения…

Майор Фрунзэ взглядом попросил у полковника Панаита разрешения вмешаться. Тот так же взглядом разрешил.

— Товарищ Кара, а нельзя разве обойтись без эпилога?

— Тебе бы понравился дом без крыши? — вопросом на вопрос ответил писатель.

Майор Лучиан осторожно поставил чашечку на столик и пришел на помощь другу:

— Ты извини его… Товарищ Фрунзэ собирается жениться. Он так счастлив в предвкушении предстоящего события…

Кара рассмеялся и откинулся в кресле, будто хотел получше рассмотреть того, кого до недавнего времени выводил в своих книгах под маской закоренелого холостяка.

— Ну что ж, уважаемый, это тоже своего рода эпилог.

— Правда, немного грустный для такого веселого парня, — пошутил Лучиан. — И представь себе, я и Лия будем у него посажеными отцом и матерью…

Фрунзэ с деланной грустью утвердительно кивнул:

— Как говорят, спаси меня от друзей…

Панаит считал, что в разведке и контрразведке — впрочем, как и в литературе — излишняя сентиментальность ни к чему, поэтому разговор между писателем и его сотрудниками начал раздражать полковника.

— Ребята, давайте поможем товарищу Каре подвести дом под крышу! — предложил он. — Наилучшим методом у нас считается метод вопросов и ответов, так что…

— Очень хорошо, — обрадовался Кара, — очень хорошо…

Он взял со стола свою записную книжку, с которой никогда не расставался, открыл ее на той странице, где у него было подготовлено несколько вопросов.

Майор Лучиан предвосхитил его вопросы и веселым тоном проговорил:

— Могу поклясться, что первый вопрос будет примерно таким: «Кто были те двое, что ворвались на виллу Петрана в Чернике?»

— Значит, это первый вопрос? — уточнил Панаит. — Тогда я воспользуюсь правом старшего по званию и отвечу первым.

Кара сидел, заложив ногу за ногу, с открытым блокнотом на коленях и шариковой авторучкой в руке.

— Я готов, — произнес он.

— Первым в комнату ворвался майор Лучиан… Затем появился Фрунзэ. Он немного задержался, чтобы прихватить по пути Войняга.

— Значит, Войняг сидел в машине рядом с Андроником?

— Да, — подтвердил Панаит. — Артур Павелеску был за рулем, Войняг, он же «капитан госбезопасности» Валер Дину, устроился на заднем сиденье… Вскоре появился приглашенный нами прокурор Варлам… В ту же ночь на вилле произвели обыск. Из документов дела видно, что были обнаружены бесспорные улики — от пленок и фотоснимков, сделанных Андроником, до огнестрельного оружия.

Кара поднял руку с зажатой в ней авторучкой:

— Я хотел бы получить ответ на главный вопрос: как случилось, что вы заинтересовались фоторепортером Гаврилом Андроником и каким образом вышли на акцию военного шпионажа?

Панаит предоставил слово майору Лучиану, который сразу посерьезнел:

— Органы нашей контрразведки двумя путями вышли на группу, руководимую Флорином Петраном. Один из этих путей подсказал нам сам Гаврил Андроник. Вы, вероятно, помните, что, обнаружив засвечивание пленок, полковник Петре Иоанид предпринял очень верные шаги: он приказал произвести техническую проверку не только аппарата, о котором шла речь, но и всех имеющихся в лаборатории фотоаппаратов. И не потому, что у него возникли какие-то подозрения, а потому, что не хотел иметь новые неприятности и сюрпризы. Таким образом, когда во второй раз обнаружили засвечивание пленок, а было известно, что на учения Андроник выехал с двумя исправными фотоаппаратами, проверенными незадолго до этого, этот факт шокировал и заставил полковника серьезно задуматься.

Полковник Петре Иоанид доложил о случившемся в отдел контрразведки. Сразу начались проверки, и в результате была раскрыта не только драма Андроника, но и деятельность группы Флорина Петрана.

Кара опять поднял руку и спросил:

— Следовательно, вы не спускали глаз с Андроника?

— Но и с его бывшей жены, — вставил Фрунзэ, вертя меж пальцев сигарету, которую никак не мог прикурить.

— На наших глазах ему подменили чемодан, — продолжал Лучиан. — На наших глазах Войняг проник в квартиру Андроника и устроил там «фотовыставку»…

— Понятно… Это был первый путь. А второй? Объясните, как вы добрались до группы Флорина Петрана.

Полковник Панаит счел нужным вмешаться:

— Второй путь — это Ники Удиштяну. В конце концов он явился к полковнику Бэдою. Его поведение, его суждения удивили нас… Но хочу заметить, что он не попал бы во всю эту историю, если бы внимательнее всмотрелся в предъявленное ему «капитаном Валером Дину» удостоверение.

— В тот вечер, когда произвели обыск, был задержан и Гаврил Андроник?

Полковник Панаит предоставил слово Фрунзэ.

— Нет. Зачем было его задерживать? Он присутствовал при обыске в качестве понятого, а потом дал нам необходимые показания…

— Андроник был честным человеком?

Полковник Панаит провел ладонью по редким седым волосам и грустно улыбнулся.

— По-моему, он был честным человеком, но очень несчастным в личной жизни.

— Если он был честным человеком, то почему его не предупредили заблаговременно? Почему не предостерегли? — задал писатель следующий вопрос, и в помещении повисла тяжелая тишина.

Тишину нарушил вздох, а затем спокойный голос полковника Панаита:

— Вопрос, достойный писателя. Наша работа такова, что не всегда мы имеем возможность предупредить человека, попавшего в поле зрения органов госбезопасности. Органам госбезопасности необходимо прежде всего составить объективное мнение о событиях… С Родикой мы разобрались быстро. Удиштяну помог нам выяснить обстоятельства, которые привели ее в руки иностранной разведки… Но у нас еще не было точных данных об Андронике. Только в тот вечер, в поезде, а затем у него в квартире мы убедились, что его собираются шантажировать. Так вот, в ту ночь события развивались с головокружительной быстротой. Сейчас я раскрою наши намерения. Сделав определенные выводы, мы хотели предложить Андронику принять участие в нашей игре… Но, как я уже сказал, события приняли неожиданный поворот. Мы не знали, как отреагирует Андроник на шантаж, но понимали, что его жизнь в опасности, и потому приняли решение совершить налет на виллу и таким образом поставить точку. Вы поняли, перед какой дилеммой мы оказались?

Корнелиу Кара заверил, что все очень хорошо понял, и задал следующий вопрос:

— Где находилась Родика Трандафир в ту ночь, когда был произведен обыск на вилле Флорина Петрана?

— На вилле, в одной из трех комнат первого этажа, — ответил Фрунзэ.

— Следовательно, ее телефонный разговор с мужем состоялся в стенах одного и того же дома.

Фрунзэ разъяснил:

— Да. У них было установлено два номера телефона. Каким образом им это удалось — другой вопрос. Через некоторое время супруги Андроник встретились лицом к лицу… У нас имелся ордер на арест одного из них…

— Гаврил Андроник покончил жизнь самоубийством… Что именно, по вашему мнению, толкнуло его на это?

На этот вопрос решил ответить Лучиан:

— В силу сложившихся обстоятельств он узнал о супружеской неверности своей жены. Изучая документы дела, он наткнулся на фотографии, послужившие основой для шантажа Родики. Если вы хотите выяснить для себя этот вопрос досконально и если у вас есть какие-либо сомнения, можете познакомиться с оставленным Андроником письмом, которое вместе с заключением о его смерти хранится в архиве городской прокуратуры Бухареста.

— Последний вопрос, — предупредил Корнелиу Кара, глядя на полковника Панаита. — Вы не можете организовать мне встречу с Ники Удиштяну?

Полковник с деланным недоумением пожал плечами:

— Ники Удиштяну? Я ничего не слышал о нем… Ребята, кто-нибудь из вас слышал о Ники Удиштяну?

— Если так, — проговорил Кара, — то и я торжественно заявляю, что ничего не слышал о нем, и, таким образом, оставляю книгу без эпилога. Хорошо?

Все четверо рассмеялись.

ОТВАЖНЫЙ

Повесть

СТРАННОЕ ЗАДАНИЕ

По средам у нас всегда бывает «административка», а после обеда — свободное время. Я как раз собрался идти домой, как вдруг меня вызывают к капитану Пану Деметриаду, моему начальнику. Только этого и не хватало мне для полного счастья. Сейчас без четверти четыре. В половине пятого я уже мог бы добраться до дому, бухнуться в чистую постель — и спать, спать, спать, как умеют спать только солдаты в перерыве между боями…

— По вашему приказанию прибыл! — докладываю я, оставаясь у двери.

Капитан стоит возле раскрытого окна и в задумчивости курит. Он бросает на меня короткий взгляд, давая понять таким образом, что заметил мое появление, потом поворачивается к окну, смотрит в сад, окружающий штаб столичного гарнизона. Уж не знаю, что такое он видит там, сквозь кусты сирени, иссушенные летним зноем. Мое дело — ждать. Я и жду, восхищаясь внешним видом своего начальника: фигура атлета, легкий летний костюм сидит на нем безукоризненно.

Бросаю взгляд на ручные часы: время идет. Выразительно покашливаю. Никакого эффекта. Капитан застыл у окна и знай себе покуривает, будто и не слышит. Делать нечего, жду — выбора нет. На сильных плечах этого офицера, что так спокойно курит у окна, лежит ответственность за работу всего второго отдела — военной разведки и контрразведки Бухареста. И это в военное время, когда наше прекрасное здание на шоссе Киселева окружено многочисленными германскими представительствами и даже гестапо поблизости! Да, союзники держат нас под неусыпным надзором и ведут за нами тщательное наблюдение — уж нам-то об этом известно. Впрочем, мы тоже не дураки и не спускаем с них глаз ни днем ни ночью.

Наконец капитан Деметриад выходит из оцепенения, поворачивается ко мне и, прежде чем начать разговор, стряхивает пепел с сигареты в хрустальную пепельницу.

— Ну, что поделываешь, лейтенант? — Он внимательно изучает меня взглядом, как будто радуясь, что наконец-то ему представился случай поинтересоваться моими делами.

Хм! Я-то знаю своего шефа. Вопрос этот не предвещает ничего хорошего. Я решаю, что лучше всего будет отшутиться, и говорю:

— По натуре я мечтатель, господин капитан, вот и мечтаю все время.

— Это о чем же ты мечтаешь, лейтенант Бану?

— О прохладном душе… о постели, как у мамы дома… а потом бы прогуляться…

— С Маргаретой? — Капитан дружески улыбается.

— С ней!

— Раз уж ты такой мечтатель, Косте, то, может, твои мечты направить в другую сторону?

Ого! Капитан вроде бы больше не поддевает меня, в его отеческом тоне слышится скрытая тревога.

— Как прикажете, господин капитан! Что мне стоит одну мечту заменить другой?.. Но поспать немного не помешало бы.

— Да-да. Иди-ка ты домой, прими душ, ложись спать и ни в коем случае не выходи из дому. А чтобы тебе во сне быть ближе к реальности, поставь рядом телефон.

У меня внезапно возникает чувство, что глубокие карие глаза начальника смотрят на меня пристальней, чем обычно. Как будто он безмолвно хочет передать мне огромной важности сообщение, закодированное новым шифром.

— Если вы сочтете необходимым, я не двинусь с места.

— Да нет, лейтенант, единственное, о чем я тебя прошу: не разлучайся с телефоном.

— Понятно!

Я думаю, что теперь он меня отпустит, но капитан не спешит сделать это. Расспрашивая меня, он не выходит из состояния задумчивости, и это начинает меня тревожить. Но вот на его обветренном загорелом лице появляется ироническая улыбка.

— Как у тебя с памятью, лейтенант?

— По вашему приказу могу хоть сейчас прочитать наизусть «Третье письмо»[2] от первой строки до последней.

Вместо улыбки — короткий смешок.

— Тоже мне! «Третье письмо» ты зазубрил, еще сидя на школьной скамье, потому что всегда был зубрилой! Я это давно понял.

— Господин капитан!.. — Я пробую найти довод в свою защиту, но так, чтобы сохранить шутливый тон.

— Скажи-ка лучше, ты помнишь подробности операции «Унде»?

Он снова смотрит мне в глаза. Уж не знаю, что ему пришло в голову, но в углах его губ появляется горькая улыбка. Мне всегда нравилось загорелое, энергичное лицо капитана. Оно подвижно и красиво, как у хорошего, опытного актера. Вопрос он гадает не просто так, для сотрясения воздуха… В этом я уверен. Через нас, как девятый вал, перекатывается волна тяжелого молчания, и я невольно ужасаюсь ей.

Мой ответ похож на рапорт.

— Господин капитан, разрешите доложить: все детали операции «Унде», имеющие ко мне хоть малейшее отношение, я помню прекрасно. Если хотите, можете сейчас же проверить.

Капитан прерывает меня легким движением руки.

— Нет-нет, лейтенант, нет необходимости ни в каких проверках. В твоей памяти я абсолютно уверен. Я только хочу… — Он не договаривает. Молча сверлит меня напряженным взглядом.

Что с ним происходит? И почему он вспомнил об операции «Унде»?

— Жди моего сигнала. Не исключено, что уже сегодня ночью получишь приказ приступить к выполнению операции.

По спине у меня пробегают мурашки. Не от страха, конечно. Вопросы задавать не стоит — обязанности офицера второго отдела мне хорошо известны… В густой жаркой духоте августовского дня есть что-то драматическое.

— Господин капитан! Я готов в любую минуту приступить к выполнению операции.

— Спасибо, лейтенант. Ступай пока домой. Позвони Маргарете, скажи, что сегодня «административка», по-видимому, затянется и ты не сможешь с ней встретиться… Не заставляй девушку зря ждать, мы должны быть кавалерами, верно?

— Если это приказ!.. — Я, кажется, снова улавливаю шутливую интонацию.

Капитан берет следующую сигарету. Уф! Я много бы дал, чтобы узнать, о чем он сейчас думает.

— Можете идти, лейтенант.

Молодцевато поворачиваюсь на пятках, как истинный строевой офицер. Кажется, память мне изменяет… С усилием пытаюсь вспомнить подробности операции «Унде» и не могу. Прихожу в ужас и чувствую, как кровь застывает в жилах.

Придя домой, делаю все так, как велел командир. Вызываю к телефону Маргарету Попович и не без сожаления отменяю встречу, о которой мы с ней условились еще неделю назад. В ресторане «Флора», если умеешь танцевать, можно чудесно провести время… Маргарета, ясное дело, надулась: мое несерьезное поведение ее возмущает.

— Мы и так видимся всего раз в неделю. Встречаемся на несколько часов. А ты…

Я не прерываю Маргарету. Нельзя быть бестактным. Позволяю ей меня упрекнуть. И только поняв, что она достигла апогея, перехожу в контратаку. Я заверяю, что люблю ее, как оно и есть на самом деле, и даже больше, чем в первый день встречи — тут я несколько преувеличиваю, но не слишком. Она все выслушивает — и я беспощадно бью по ее нервам, но выхода нет, и она вынуждена сдаться. «Руки вверх!» — и оглушительный крик в трубку:

— Пусть! Будь по-твоему! Танцевать будем в старости, когда ты заработаешь ишиас или астму!.. Все, мы никуда не идем!

Итак, я добиваюсь своего, она согласна. По крайней мере пусть все будет ясно, ведь ничего другого я предложить не могу. Все же она меня любит. Прежде чем положить трубку, я прошу ее не уходить пока из дому, побыть возле телефона, ведь не исключено…

— Что не исключено? — яростно набрасывается она на меня.

— Ну, может быть, еще пойдем… потанцуем, — говорю я успокоительно.

— Прекра-асно! — иронически тянет она. — Сейчас я возьму пяльцы и сяду у окошка, ожидаючи тебя, мой любимый… — И трах! — швыряет трубку.

Я не сержусь. Маргарета, или Марго, как я ее ласково называю, бывает порой мне очень нужна. Однажды вечером — вы не поверите! — я взял ее с собой на небольшой прием, устроенный на вилле капитана фон Вернера, правой руки генерала Ганзена, главы немецкой военной миссии в Румынии. Своим приглашением я ее просто доконал. «Что я там потеряла, у твоих немцев?» — был ее ответ, когда она опомнилась от неожиданности. И сделала такую гримасу, будто я предложил ей напиться рыбьего жиру. Я убедил ее, сказав, что цель оправдывает средства. Но я думаю, она и до сегодняшнего дня не подозревает, насколько тогда мне помогла. Шведский военный атташе пригласил ее танцевать. Я сразу почувствовал, что мой долг, как человека воспитанного и джентльмена, пригласить на танец жену этого шведа.

И вот во время томного танго под гостеприимным немецким кровом изысканная шведка передала мне вмонтированную в гильзу микропленку с весьма важными документами. На следующее утро я отнес гильзу капитану Пану Деметриаду. В тот незабываемый вечер я понял, что сообразительная Марго, прекрасно владеющая к тому же французским и английским, вполне могла бы помогать мне в выполнении некоторых заданий.

Когда я поделился этими соображениями с начальником, он поддержал идею: «План недурен, только смотри не переборщи…»

Я не перебарщиваю с использованием Маргареты в служебных целях, но на всякий случай прошу ее сегодня вечером не уходить из дому.

Сразу же после разговора с Марго я принимаю холодный душ. За стенами квартиры стоит нестерпимая жара. Вода приятно освежает меня. В затененной, с опущенными шторами, комнате не так жарко. Вытягиваюсь на кровати и после некоторых раздумий о разговоре с капитаном Деметриадом приказываю себе спать ровно три часа. Прошу не удивляться. Моя способность задавать себе не только сон, но и его длительность — это результат интенсивных и терпеливых тренировок.

Смотрю на часы — полпятого, закрываю глаза и тут же погружаюсь в забытье. Нужно как следует отдохнуть. Увы, на этот раз отдохнуть мне не суждено. Что поделаешь, сон военного человека зависит также и от его командира. Меня будит телефонный звонок. Аппарат стоит рядом, я протягиваю руку и беру трубку.

— Косте! — слышится из нее.

Я узнаю голос капитана и на всякий случай сразу выпрыгиваю из постели.

— Так точно! Я…

— Душ принял?

— Так точно!

— С Маргаретой говорил?

— Говорил…

— Ну, значит, все успел, только вот выспаться я тебе опять не даю… Ты уж извини. — В его голосе слышится какая-то напряженность, хотя он все время пытается ее смягчить, я это чувствую. — Послушай, лейтенант, что ты должен делать…

Ого! Значит, речь идет не об операции «Унде», догадываюсь я, внутренне остывая. Жалко. А я-то разбежался…

— Слушаю, господин капитан!

— Быстренько оденься… в штатское! Возьми такси и приезжай в штаб. Только не как всегда, а по Каля Викторией, от Сенатского моста…

— Понял.

— Погоди, я еще не кончил. Проедешь по Каля Викторией, понаблюдай за следующими объектами: главный почтамт, «Гранд-отель», телефонная станция, королевский дворец…

Он внезапно замолкает. Дыхание у него учащенное, я это слышу даже по телефону.

— И еще, лейтенант Бану, слушай внимательно! — В голосе его звучит напряжение. — Когда справа от тебя будет королевский дворец, раскрой глаза пошире и постарайся запомнить хорошенько все, что увидишь…

— Понятно! — чеканю я, хотя на самом деле мне не слишком понятно.

— Посмотри, нет ли какого движения в районе гостиницы «Сплендид-Парк» и дворца Атенеум. Потом посмотришь, что там делается дальше вдоль шоссе, и остановишься возле «Миоары»…

Я глотаю комок в горле. Что-то случилось, это ясно. На нашем условном языке «Миоара» означает посольство Германии.

— Я вас верно расслышал — возле «Миоары»? — переспрашиваю я приглушенным голосом.

— Все верно, возле «Миоары». Остановись там и выйди на связь с Дину. Узнаешь у него, кто входил и выходил из «Миоары» начиная с пяти часов. Меня интересует Чобану — в «Миоаре» он или нет. Если нет, то где он. Сообщи Дину, что я высылаю ему двоих для связи. От него сразу приезжай в штаб… Понял?

— Понял.

— Действуй.

Я поспешно одеваюсь, размышляя о странном задании, которое, ей-богу, совсем не по моей части. Конечно, мы офицеры второго отдела, но у нас есть и четкая специализация. Мне известно, что Чобану — это барон Манфред фон Киллингер, посол Германии в Румынии, а Дину — название оперативной группы, ведущей наблюдение за германским посольством на Каля Викторией. Но в моем задании интригует кое-что другое… При чем тут, во всей этой истории, королевский дворец? И почему капитан Деметриад, мой непосредственный начальник, не связался с Дину сам по телефону? Необъяснимо. Что ж, остается удовлетвориться тем, что тебе на голову свалилось очередное экстраординарное задание. Спасибо и на том.

Выхожу на улицу. Солнце уже почти упало за горизонт. Предзакатная жара, будто раскаленная лава, выплеснутая из невидимой печи, лениво и равномерно расплылась по городу. Воздух как кипяток. От каждого дома пышет жаром. Асфальт уже давно размягчился, и на нем видны бесчисленные отпечатки подошв и каблуков.

Такси мне удается поймать только возле памятника Таке Протопопеску. Это «бьюик», черный и вонючий. Я падаю на переднее сиденье с таким ощущением, будто бросаюсь в горящую печь.

— Куда?

Водителю лет пятьдесят. Лысина его густо покрыта веснушками и каплями пота. Смотрит он недовольно, как будто я его разбудил среди ночи.

— На Сенатскую площадь. Самой короткой дорогой, — уточняю я и вытаскиваю сигарету, чтобы убить время.

— Извините, но курящих я не вожу. Чтоб не тратить много слов… — И действительно, не тратя много слов, водитель распахивает дверцу с моей стороны.

Слегка ошалев от такого приема, я быстро беру себя в руки, захлопываю дверцу и, криво улыбаясь, убираю портсигар в карман. Начало операции мне не нравится.

— Ну ладно, давай быстрее, — командую я. — И имей в виду, ездить придется много.

— Если заплатите, то что ж…

Шофер рывком выжимает первую скорость. Убийственный запах бензина окончательно портит мне настроение. Я злюсь на этот драндулет, на его вредного хозяина, на все мое невезение… Однако увидев, с какой скоростью драндулет устремляется вперед по Каля Мошилор, я приободряюсь. Шофер-то, оказывается, настоящий ас. Он мчится вперед, как слаломист, мастерски огибая трамваи, телеги, экипажи и даже пешеходов. Вдруг он спрашивает:

— А вы местный?

— Самый что ни на есть, — хвастаюсь я. — Родился и вырос в столице.

— Не нравится мне это, — неожиданно говорит он кислым голосом человека, недовольного всем на свете. — Что-то тут не то…

Пот стекает ручьями с его блестящей лысины через лоб по щекам вниз. Морщины выполняют роль желобов, направляя струи пота под подбородок. Потеет водитель, по-видимому, не столько от жары, сколько от напряженных размышлений.

— Что «не то»?

— Да в городе… В дорогом нашем Бухаресте.

— Не понимаю.

Водитель убавляет скорость и бросает на меня напряженный взгляд.

— Армия, слышь-ка, вышла из казарм… В этом городе хоть от жары и сдохнуть можно, но, скажу я вам, что-то происходит…

Ничего себе информация! Такое нельзя оставить без внимания. Я поворачиваюсь лицом к шоферу, чтобы вытянуть из него побольше, и он сразу угадывает мое намерение, потому что, как видно, и сам не против потрепаться.

— Армия, говоришь? Где ты это видел?

— А там, на шоссе, со стороны Александрии… Там шел целый полк. В полном боевом снаряжении! Я сам ехал позади колонны…

Такой вот он, наш Бухарест… Кто бы то ни был, шофер, продавец или врач, но поболтать любят все. Страна на военном положении. Фронт подошел уже к Яссам. Можно было бы и попридержать язык.

— А почему полк, а не дивизия?

Он снова бросает на меня колючий взгляд:

— Э-э, господин хороший, я что, случайно тянулся в хвосте колонны? Перекинулся по дороге парой слов с одним из наших, румын там был. «Мы, — говорит, — Второй кавалерийский полк». Так и сказал.

И правда, не врет. Полк такой действительно существует и размещен в южной части города.

— Ты, может, спросил его и в какую сторону они передвигаются?

— Нет, это-то как раз и засекречено.

На минуту я готов поверить в то, что этот таксист не случайно вынырнул именно передо мной на дорогу, он хочет поймать меня на крючок — разглашение секретов в военное время!

Мы подъезжаем к площади Святого Георгия. Я внимательно вглядываюсь, прислушиваюсь, нет, все тихо. Румынских военных — ни следа. Никто никуда не спешит. В магазинах на Липскани ставни открыты как ни в чем не бывало.

— Едем через площадь Унирии? — Голос водителя все так же мрачен. Как будто это я виноват, что пот покрывает ему всю лысину словно лаком.

Киваю в знак согласия и снова завожу разговор о полке на марше, который он сегодня видел:

— Маневры, наверное… Учебная тревога, это у них часто бывает.

— Как бы не так! — возражает он. — Что это за маневры с полной боевой выкладкой?

Та-ак, что бы это могло значить? Настоящая тревога или учебная? И в том, и в другом случае капитан Деметриад должен был предупредить меня. Он этого не сделал. Почему? Неужели существует какая-то связь между моим загадочным заданием и…

— Вот она! — подпрыгивает водитель, обрадованный внезапно предоставившейся возможностью доказать мне, что не такой уж он болтун. — Вот она, армия, которая вышла из казарм!

В самом деле, в то время как наша машина продвигается к Сенатскому мосту, я вижу слева пехотную колонну, идущую форсированным маршем по Каля Раховей в сторону Дворца юстиции. Я без труда замечаю, что они идут с полной выкладкой: оружие, боеприпасы, каски… Учебная тревога? Или настоящая?

— Давай направо, по Каля Викторией! — решаю я. — У главного почтамта остановишься.

Минутой позже «бьюик», лихо скрипнув тормозами, останавливается возле здания главного почтамта.

— Подожди меня здесь.

— А если не вернешься? Я что, останусь при собственном интересе, да?

Эх, взял бы я его за лацканы пиджака да потряс бы как следует — но на нем и пиджака-то нет, только мокрая от пота рубашка. Я ему не какой-нибудь проходимец. Швыряю на сиденье удостоверение личности — пусть посмотрит. Если потеряет — не жалко, у меня дома их штук пять на разные фамилии.

Главный почтамт меня не интересует. Ничего подозрительного возле его величественного фасада не происходит — это я вижу издали, пока бегом пересекаю улицу.

Зато в «Гранд-отеле» полно немецких летчиков. Так оно, впрочем, и должно быть — ведь сразу за гостиницей, в каких-нибудь ста метрах, на улочке Ильфов — здание германской военно-воздушной миссии, возглавляемой генералом Герштенбергом.

Проходя мимо ресторана «Гранд-отель», я вижу через большое окно веселые лица немецких офицеров. Они едят сосиски, намазанные горчицей, и пьют пиво из высоких тяжелых кружек. Это похоже на рекламную витрину. Что за дурацкое задание — смотреть, как немцы наедаются до отвала? Тоже мне разведка!

Вхожу в гостиницу с видом завсегдатая — и прямо к портье. Светловолосый голубоглазый инвалид — левый рукав пиджака засунут в карман — любезно спрашивает по-румынски, чем он может быть полезен. Не колеблясь, отвечаю ему на своем безукоризненном немецком:

— В каком номере живет капитан Вилли фон Пфлюг?

«Фон» я изобретаю тут же на ходу, чтобы портье из уважения к этой приставке раскрыл регистрационную книгу и порылся в ней. В это время можно закурить и осмотреться. Тишь да гладь… Над всей Румынией безоблачное небо. Гостиница спит, черт ее побери, или притворяется, что спит. В ресторане, впрочем, как всегда оживленно.

— Господин офицер…

В этот момент звонит телефон, и портье вынужден отойти от меня. Я знаю, он хотел сказать мне, что никакой фон Пфлюг в «Гранд-отеле» не проживает. Наблюдаю, как он снимает трубку, отвечает, слушает… Отложив трубку в сторону, портье вежливо просит меня подождать одну минуту и направляется в сторону ресторана. Мне слышно, как он громко объявляет по-немецки: «Господина майора Блюма срочно просят к телефону» — и возвращается в сопровождении низенького пухлого офицера. Китель майора распахнут, под ним видна мокрая от пота рубашка. Он лихо рявкает в трубку:

— Майор Блюм у телефона! Да, господин генерал!.. Как? — Он делает паузу и поднимает глаза к лампе под потолком. — Слушаю, господин генерал!.. — Положив трубку на рычаг, он застывает возле аппарата, как загипнотизированный. Я вижу, как он мгновенно меняется в лице, как будто его внезапно затошнило. Беловолосый портье тоже замечает эти изменения и спрашивает:

— Что случилось, господин майор? Вам плохо?

Майор выходит из оцепенения и отвечает ему:

— Тревога, Ганс, тревога! — И поспешно направляется в ресторан.

Портье вспоминает наконец обо мне и с изысканной любезностью говорит:

— Мне очень жаль, но майор фон Пфлюг у нас в отеле не проживает.

«Огорченный», я благодарю и выхожу на улицу. Сделав несколько шагов, останавливаюсь напротив окна ресторана и смотрю, что происходит за стеклами. Несколько офицеров-летчиков поднимаются с недовольным видом и собираются уходить. Итак, люди генерала Герштенберга тоже подняты по тревоге. К чему бы это? Может, какие-то изменения произошли на фронте под Яссами?

На другой стороне улицы томится в ожидании мой таксист. Обе передние дверцы машины распахнуты, потому что слишком жарко. Я закуриваю сигарету, но вовремя вспоминаю, что таксист не выносит дыма, и раздраженно засовываю сигарету в карман. Потерять водителя с машиной в такое время мне совсем ни к чему. Пусть уж лучше ворчит, дуется, но дело свое делает. Без него мне — никуда!

Мы садимся в машину одновременно. Он со вздохом, я — с мыслью о том, что происходит сейчас в тишине гостиницы. Но разве там что-нибудь происходит?

Водитель включает зажигание и обращается ко мне с беспокойством в голосе:

— Не сердись, уважаемый, но больше я с тобой не могу ездить.

Смотрит, как я отреагирую. Я весь негодование.

— Как это так? Я тебя предупреждал с самого начала, что это надолго.

— Надолго ли, нет ли, какое мне дело? Я хочу домой поскорей попасть… Боязно мне, в городе что-то неладно…

У меня тоже такое впечатление, именно потому-то я и не могу его отпустить.

— Ну-ну, — говорю я миролюбиво, — брось-ка шутки шутить.

— Какие шутки? Ты знаешь, что во дворе главпочтамта делается? Там целая рота — весь двор забит. Что им там нужно, а? Что скажешь? Какого дьявола они там собрались? Может, ты знаешь?

— Откуда мне знать? — Я пожимаю плечами, изображая полное неведение.

Он продолжает разглагольствовать:

— Не знаешь? Ну так я сам тебе скажу, если тебе неизвестно! Они оттуда возьмут и ударят по немцам, которые в гостинице сидят!.. Не сейчас, конечно, а погодя, с темнотой. Как стемнеет, так и жахнут!

Уф! Уж эта мне шоферня! Все-то они знают, во всем» то разбираются… А может, мне очень повезло, что я случайно уселся рядом с этим великим стратегом?

— Да брось ты, дружище! Зачем им это делать, если мы союзники?

Шофер сразу же замолкает, как в скорлупу прячется. Должно быть, думает, что слишком далеко зашел со своей стратегией.

Мы проезжаем мимо полицейской префектуры. На Каля Викторией полно людей, терраса Дома офицеров тоже заполнена посетителями. Но это меня уже не интересует. Мы едем на следующий объект — центральную телефонную станцию.

— Остановись-ка у Национального театра.

Водитель снова начинает проявлять беспокойство:

— А где еще потребуешь остановиться? Можешь мне толком объяснить, чего мы ездим? Зачем тебе театр понадобился? Он же все равно закрыт. Ты приезжий, что ли?

— Я тебе показал удостоверение. Там написано, откуда я.

Остановив машину там, где сказал я, он тоже выходит. О господи, идет за мной, чтобы посмотреть, куда я вхожу! Да, я его заинтриговал. Но если он меня бросит, то плохи мои дела. Другое такси мне схватить уже не удастся.

Вхожу в здание телефонной станции через вращающуюся дверь. В зале со множеством окошечек народу мало, тишина. Ничего подозрительного. Вдруг кто-то берет меня за локоть. Вздрагиваю от неожиданности, резко поворачиваюсь и оказываюсь лицом к лицу с Мироном Попа — это один из наших. Он в гражданском, как и я. Отводит меня в сторону, и только тут я замечаю, как он взвинчен. Глаза у него горят.

— Бану, здесь что-то происходит… — шепотом заговорщика сообщает он. — Я получил приказ не покидать объект и наблюдать возможные передвижения немецких военных подразделений, находящихся поблизости от телефонной станции… Пока у нас мир, но… — Он окидывает многозначительным взглядом огромный зал и снова берет меня за локоть: — Думаю, что немцы что-то задумали… Как бы они на нас не напали…

Ну и дела! А ведь, возможно, он прав. Сейчас ситуация позволяет предполагать самое невероятное. Я же видел, как офицеров Герштенберга собрали по тревоге, — значит, немцы действительно что-то задумали.

— Что это тебе в голову пришло?

— «Что, что»! — обижается Мирон. — Соображай: директор телефонной станции отдал приказ отключить все аппараты у немцев. Уловил?

Верно, тут и соображать-то нечего — в воздухе что-то носится, это ясно. Черт его знает, может, он и прав. Если бы мы порвали с немцами, то капитан Деметриад немедленно послал бы меня выполнять операцию «Унде»… А может, к тому дело и идет? Он ведь пока не вводил меня в курс дела. Я вспоминаю, что у германской миссии на телефонной станции есть свой узел, который обслуживается только немцами.

— А немцы на своем коммутаторе пронюхали что-нибудь?

— Пока нет. Теряются в догадках и не могут найти объяснения неисправностям на некоторых линиях…

Мирон провожает меня до вращающихся дверей, а потом выходит вместе со мной на улицу. Осененный какой-то догадкой, он долго смотрит на меня изучающим взглядом и, наконец, решается:

— А ты, Бану, зачем сюда приехал? За телефон заплатить?

Я усмехаюсь:

— Самое время.

— А все же?

— Так просто, из любопытства…

Он больше не настаивает, и мы расходимся. Я оглядываюсь вокруг. Около здания Национального театра пустынно, но магазины на другой части улицы работают как обычно, внутри видны покупатели. Люди не проявляют особого беспокойства. И не подозревают, что вот-вот наступит час Ч.

Так что пока мой таксист, пожалуй, самый чуткий и самый информированный человек во всем Бухаресте. Я возвращаюсь к машине и застаю его в самом взвинченном состоянии.

— Ты где шляешься? Думаешь, можно меня мариновать до бесконечности?

«Эх, сказал бы я тебе!» — думаю я, но ничего не говорю и молча сажусь на переднее сиденье. Машина срывается с места.

— Может, у тебя какие дела в Королевском дворце найдутся? — На его потном лице появляется подлая издевательская улыбочка. — Ты вроде по очереди все дворцы объезжаешь…

При его последних словах я настораживаюсь: он, значит, за мной наблюдает, делает выводы. Ну что ж, пока сведем все к шутке.

— А ты, дядя, как догадался? — смеюсь я. — Да, королева изволила пригласить меня на ужин.

— Скорей уж на последнюю вечерю! — фыркает таксист. — Мне очень жаль, уважаемый, но во дворец ты, кажется, не попадешь. Ворота там закрыты, а охрана усилена.

Интересно, кто из нас разведчик — он или я?

— Откуда ты все знаешь? Кто тебе сказал про Королевский дворец?

Водитель страшно доволен признанием своей осведомленности и охотно называет источник:

— Торговка табаком сказала. Она стоит лицом к самым большим воротам позади дворца. Еще она сказала, что во дворец коммунисты пробрались.

— Надо же!

— Думаю, что дыма без огня не бывает!

На малой скорости мы пересекаем Дворцовую площадь, приближаясь ко дворцу. Водитель торжествующе восклицает:

— Ага, видел? Ворота закрыты! С чего это их закрыли? Закрывают-то только по ночам! Табачница верно сказала.

Да уж куда верней: раз король во дворце, то двое железных кованых ворот должны быть открыты. Шторы на окнах задернуты, но сквозь щели пробивается свет — доказательство того, что в эту необычную пору во дворце тоже что-то происходит.

— Так что — едем дальше или хочешь остаться поужинать? — Он не забыл моей шутки, но я не сержусь.

— Едем, только тихо, скорость не прибавляй.

В этом районе меня интересует еще один объект: гостиница «Сплендид-Парк» — одна из резиденций гестапо. От дворца ее отделяет узкая улица, которая называется Имперской. Через окна гостиницы гестаповцы следят за каждым движением во дворце.

— Стоп! — говорю я, едва такси подъезжает к Белой церкви.

Выпрыгиваю из машины и бегу в сторону Имперской улицы. Вижу два немецких военных грузовика напротив второго выхода из гостиницы. Около гостиницы полно немецких солдат. Тут все ясно. Бегом возвращаюсь к «бьюику».

Там водитель внимательно изучает мое удостоверение. Подозрительно скосив на меня глаза, отдает его мне.

— Интересный ты человек, уважаемый!.. Давно мне таких интересных клиентов не попадалось! Где следующая остановка? У германского посольства?

Его вопрос настолько ошеломляет меня, что я с трудом скрываю замешательство:

— А ты как догадался? Именно у посольства. Только, прошу тебя, будь любезен, останови сначала у министерства финансов.

Привычным движением сую руку в задний карман, где обычно держу пистолет. Вот дьявол, забыл его дома! С этим чересчур проницательным водителем надо держать ухо востро — он явно взял меня на «прицел». Ужасно хочется закурить. Но не успеваю я даже дотронуться до портсигара, как тут же слышится грозное предупреждение:

— Э-э! Уважаемый!

— Да я не зажигаю… — оправдываюсь я, как школьник. — Хотел только подержать сигарету во рту, чтобы почувствовать вкус табака… Тебе известно что-нибудь о дворце Катарджи?

Этот неожиданный вопрос отнюдь не застает его врасплох, будто он только его и ждал от меня. Ответ водителя звучит как урок, вызубренный наизусть:

— Дворец построен в 1889 году первым румынским нефтепромышленником Монтеору, человеком из народа, для его дочери Элеоноры, которая вышла замуж за дворянина из древнего рода Катарджи.

Добавь он, что дворец был спроектирован и построен архитектором Хорией Минку, ей-богу, я встал бы перед ним на колени.

— Если ворота будут открыты, въезжай сразу во двор.

— А в министерство финансов уже не надо?

Он косит на меня взглядом и насмешливо улыбается. Его, наверное, забавляет мой вид с незажженной сигаретой в зубах.

— Притормози у посольства…

— Так и сделаю…

Ворота, однако, закрыты. Жалко! Мы проезжаем мимо резиденции Киллингера и метров через сорок останавливаемся. Здесь я должен выйти. Напоминаю этому мастеру руля и военной стратегии, чтобы он не подумал смотаться.

— Это ты мне говоришь?.. Да ты на счетчик посмотри! Интересно, есть у тебя чем расплачиваться-то? Как бы мне в дураках не остаться!..

А-а, вот такой оборот меня вполне устраивает. В случае чего он меня сам из-под земли достанет.

Пересекаю Каля Викторией по диагонали. Тихо… Безлюдно. Особенно в торговой части магистрали. Здесь все же попрохладней, чем в других районах города. У посольства через дорогу — полное спокойствие. По крайней мере так мне кажется с этого расстояния. На втором, последнем этаже здания находится роскошный кабинет барона Манфреда фон Киллингера. Шторы светомаскировки пока не опущены, но никаких проблесков света не видно. Никто не входит и не выходит.

Толкаю огромную, окованную железом створку ворот дворца Катарджи. Она подается неожиданно легко. Пробиваюсь в сад и большими шагами направляюсь не к главному входу, а к служебному. Навстречу мне выходит старик Иосиф, верный слуга семьи Катарджи. Хозяева выехали из Бухареста из-за бомбежек, а его оставили присматривать за дворцом. Он и у нас на службе.

— Добрый вечер, дядя Иосиф… Есть что-нибудь новенькое?

— Э-э!.. Ребята тебе сами скажут, а я иду поливать сад.

— Ну-ну, поливай.

Вся эта ситуация меня веселит. Через три ступеньки взбегаю по служебной лестнице, освещенной синей лампочкой, и останавливаюсь напротив одной из дверей мансарды. Она заперта. Чтобы ее открыли, нужно дать два коротких звонка и один длинный. Мне открывает лейтенант Михуц.

— А, это ты! — радостно восклицает он. — Давай входи. Я тебя уже заждался.

— Как это заждался? — недоумеваю я, но все-таки вхожу в комнату. — Если мне не изменяет память, я получил приказ…

— Погоди, я в курсе. Но с тех пор как капитан послал тебя на задание, многое изменилось.

Он таинственно улыбается и подталкивает меня в следующую, смежную комнату, где у нас оборудован наблюдательный пункт. Я вхожу и застываю, пораженный. Откуда здесь появилась рация? И радист Никифор?

— Эй, лейтенант, что встал как вкопанный?

Я оставляю вопрос без ответа. Никифор сидит у рации в наушниках и слушает. Заметив меня, улыбается, приветственно салютует.

— Когда эта игрушка здесь появилась?

— Да уж полчаса как здесь.

— Привет, Косте! — Это мой приятель, младший лейтенант Мирча Нелу Пиндарул. Он несет службу у овального окна мансарды, откуда с помощью сильного артиллерийского бинокля ведет наблюдение за германским посольством, расположенным в здании через дорогу. Он не может отвлекаться ни на минуту. Коротко поприветствовав меня, он тут же поворачивается к нам спиной, снова берется за свой бинокль.

— Э, Мирча, что здесь происходит? Я получил приказ…

— Твой приказ уже аннулирован. — У Михуца рот до ушей. Он крепко обнимает меня и говорит: — Объявлена тревога номер один. Операция «Стежар»… Понимаешь?.. Мы порвали с немцами. Гитлер капут!

В моей голове наступает молниеносное просветление. Так вот что все это означало!.. Меня захлестывает волна эмоций. Хочется как-то выразить свои чувства, но не успеваю даже слова сказать. Не отрываясь от своего бинокля, Нелу кричит так, будто с души у него свалилась каменная глыба:

— Братцы, Чобану прибыл! Наконец-то! Никифор, слышишь? Докладывай немедленно!.. — И зовет меня: — Иди-ка сюда, быстро, глянь, пока не вошел!.. — Он протягивает мне бинокль.

Я делаю шаг к окну и прикладываю бинокль к глазам. Вижу «мерседес»… и широкую спину мужчины, исчезающего в дверях посольства. «Барон, — мелькает у меня в голове. — Барон Манфред фон Киллингер. Тот, которого в прошлом году припечатал Аргези»[3].

У меня из рук вырывают бинокль — я слишком задумался, пора вернуться к реальности. Красивый четкий голос Никифора повторяет наши позывные:

— «Каштан»! «Каштан»! Я — «Платан»… Ты меня слышишь? Перехожу на прием…

— «Платан»! «Платан»! Я — «Каштан», — отвечает наш штаб. — Слышу тебя прекрасно, перехожу на прием…

И снова голос Никифора:

— «Каштан»! «Каштан»! Я — «Платан». Докладываю: несколько минут назад в «Миоару» приехал Чобану. Конец сообщения. Перехожу на прием.

— «Платан»! «Платан»! Я — «Каштан». Сообщение принял. Когда появится Отважный, срочно пошлите его на базу. Конец сообщения.

В разлившейся тишине у меня в ушах продолжают звучать последние слова «Каштана», как мелодия любимой песни. Мирча безжалостно возвращает меня к реальности:

— Эй, Отважный, это про тебя! Ты слышал?

Там, в здании напротив, собрались сейчас все немецкие заправилы. Стало быть, если будет нужно, мы всех сразу и схватим.

Мысли мои снова возвращаются к операции «Унде». Ее сценарий предполагает только одно главное действующее лицо — им-то и должен быть я.

«ВАЛЬТЕР» КАЛИБРА 6,35

Не помню, как я выскочил на улицу, как оказался на сиденье автомобиля рядом с угрюмым водителем. Ору: «Давай гони!» — как будто призываю: «Вперед! В атаку!»

— У меня тут немец сзади, — сообщает мне водитель полуобморочным голосом.

Сгоряча я почти не обращаю внимания на его слова, но, обернувшись, внезапно оказываюсь под дулом пистолета.

— Понятия не имею, откуда он взялся… и чего хочет. Я ни хрена не понимаю, чего он лопочет, — стонет шофер.

Тот, кто захватил машину, водителя, а теперь и меня, — в штатском. Из-за наступающей темноты и неожиданности я как следует не могу разглядеть его лица. Зато пистолет я определяю сразу: «вальтер» калибра 6,35… Черт подери, это круто меняет дело. Беру себя в руки и спрашиваю:

— Bitte schön, was wünschen Sie?[4]

Прежде чем я успеваю услышать ответ незваного «гостя», до меня доносится злобное рычание шофера:

— А ты-то, ты-то что? Тоже, может, из немцев?

Оружие незнакомец держит твердой рукой — видно, что палец его уже не раз спускал курок «вальтера». Дуло пистолета кажется мне неестественно черным и большим. Спрашиваю опять, тоже по-немецки:

— В самом деле, что вам нужно?

На этот раз немец отвечает:

— Ich möchte, dass man mich nach Otopeni fährt… so schnell es geht.

— Чего это он говорит? — спрашивает водитель.

— Чтобы ты отвез его в Отопени, и притом как можно быстрее.

Не обращая внимания на пистолет, шофер оборачивается к незнакомцу и шипит сквозь зубы:

— Нет бензина!.. Нихт бензин!.. Бензин — йок!

Это было бы смешно, если бы не серьезность ситуации. В ответ на многоязычное объяснение клиент с «вальтером» в руках командует:

— Wenn, er mich hintergeht, blas ich ihm das Licht aus!

— Он говорит, что если врешь, то у тебя сейчас мозги вылетят.

Мастер руля включает зажигание. Он яростно ругается, имея в виду немца, но по ходу дела не забывая и меня. «Бьюик» трогается с места вяло и неохотно.

— Все из-за тебя… Я б уж давно был дома, черт побери…

Теперь очередь немца поинтересоваться, что это там водитель бормочет. Такая реакция человека с пистолетом приводит меня в состояние искренней радости. Румынского он, стало быть, не знает. Я перевожу, что шофер просто недовольно ворчит. Это сообщение вызывает бешенство немца.

— Скажи ему, что я не намерен шутить! Пусть не жалуется, я заплачу вдвойне… Со мной эти фокусы не Пройдут, если окажется, что бензин есть, а он меня надувает. Пристрелю как собаку…

Перевожу эту угрожающую речь слово в слово, а под конец добавляю свое:

— Слушай, дядя, внимательно, что тебе я скажу!.. Когда подъедем к «Буфету», изобрети какую-нибудь поломку. Положись на меня, все будет в порядке.

— Если мне стукнет в голову, так могу вообще всадить машину в телеграфный столб. Сам сдохну, но заодно еще двух мерзавцев угроблю… — честно предупреждает меня таксист.

Меня этот ответ устраивает. Однако немец что-то унюхал и угрожающе рычит:

— Э-э, что он там болтает?

— Я ему посоветовал быть серьезным и послушным, со мной тоже шутки плохи… А он свое ноет, что карбюратор барахлит… Говорит, на большой скорости может выкинуть номер.

— Я разбираюсь в карбюраторах, — заявляет немец.

Таксист понимает наш диалог со своей колокольни:

— Если продашь меня…

— Делай, как я сказал. Выкрутимся.

Немец все же не дурак. Он что-то заподозрил и на всякий случай категорически требует:

— С этой минуты ни слова вы оба! Иначе стреляю!

Я лично не сомневаюсь, что так оно и будет. Но чтобы он не думал, что запугал нас, бодро говорю по-немецки:

— Должен же я ему перевести то, что вы сказали, верно?

Немец неохотно кивает, и я тут же спешу «перевести» своему соседу еще кое-что:

— Действуй, как я сказал. Только лучше не у «Буфета», а подальше, в парке… И проглоти язык, а то он выстрелит.

Не знаю, удалось ли мне завоевать его доверие. Бросаю короткий взгляд через плечо — пистолет на том же месте. Мы едем вперед прямо на анемичный свет маскировки. Доезжаем до площади Виктории. Какой-то трамвай загораживает нам путь. Так, надо подумать… От нашего штаба нас отделяет каких-нибудь двести метров. Если я молниеносно выскочу из машины, немцу останется только одно — выскочить следом за мной. Но я не могу бросить на произвол судьбы водителя. И еще одна мысль удерживает меня на месте — этот немец мне интересен. Откуда он вообще взялся? Из миссии? Если да, то почему не поехал в Отопени на служебной машине? Побоялся, видно, что машину остановит наш патруль… По плану операции «Стежар» выезды из города патрулируются. Для любого немца Отопени — это прежде всего «Вальдлагерь» Герштенберга. Почему же этот налетчик в штатском так спешит туда? Не дипломатический ли он курьер? Или, может, офицер связи? Не исключено — ведь телефонная связь немецких войск сейчас бездействует.

Мы объезжаем трамвай. Путь снова свободен. «Что-то думает сейчас капитан Деметриад? — с беспокойством спрашиваю я себя. — Он ведь ждет моей явки на операцию «Унде», а я…»

— А ну прибавь скорость! — приказывает немец.

Водитель, однако, умней, чем можно было бы ожидать. Он объявляет, а я перевожу:

— Если прибавлю, рискуем попасть в аварию.

— Нажимай! — упрямо настаивает немец.

Я «перевожу» таксисту свой текст:

— Нажимай, старина! Так лучше… А потом изобрази поломку… Нам бы только выкурить его из машины на минуту-две, тут ведь кругом наши, понимаешь?

«Бьюик» разгоняется. Мы подъезжаем к Триумфальной арке. По плану операции «Стежар» в парке и среди зеленых насаждений вдоль шоссе размещены наши, румынские части…

Внезапно мотор «бьюика» начинает скрежетать и кашлять все чаще и громче.

— Видишь! — драматическим голосом восклицает шофер. — Черт его раздери, этот «бьюик»! Переведи, переведи ему!

Да он, оказывается, артист! Вот уж повезло, так повезло. Довожу до сведения немца происходящее, но его ответ раскрывает новую опасность:

— Я инженер по автомобилям! Если прикидывается, я вас обоих уничтожу.

Не знаю, что такое мой шофер устроил, но мотор кашляет, дергается, машина трясется и, кажется, готова вот-вот взорваться.

Автомобиль по инерции проезжает вперед и замирает у края тротуара.

— Не двигаться! — слышим мы очередную команду немца.

— Спокойно! — ободряюще бросаю я отважному водителю. — Положись на меня.

Что собирается делать наш вооруженный пассажир, пока не ясно. Вот он выходит из машины. Открывает дверцу возле водителя и приказывает нам выйти.

— Удрать хочет на моей машине! — жалобно стонет перепуганный водитель.

Однако приказу мы подчиняемся. На улице темно, но не настолько, чтобы не видеть друг друга. В нескольких шагах от нас немец, не спуская пальца с курка, отдает следующий приказ:

— Убирайтесь отсюда! Живо! Иначе стреляю!

В следующую секунду я бросаюсь головой вперед и сильно ударяю его в солнечное сплетение. Не ожидавший атаки немец надает, а я перелетаю через него. Слышу, как брякается оружие о мостовую. Совершая бросок, я надеялся только на помощь водителя, но тут на шум борьбы откуда ни возьмись из ночной темноты выскакивают двое румынских военных — офицер и солдат.

СЮРПРИЗ

— Что здесь происходит? — спрашивает румынский офицер, так вовремя выскочивший из кустов. Мечущийся луч фонарика выхватывает из темноты то немца, то меня, то таксиста — дядя успел схватить монтировку и уже готов был опустить ее на голову «клиента», но так и замер с занесенной вверх рукой.

— Видите, у парапета «вальтер» валяется? — отвечаю я. — Поднимите.

Фонарик высвечивает пистолет. Солдат с автоматом за плечом поднимает его. Несколько секунд с любопытством разглядывает оружие и затем передает его командиру.

— Это чей? — Офицер снова нетерпеливо направляет слепящий свет фонарика мне в лицо.

Протягиваю ему документы. Он недоверчиво изучает их, испытующе смотрит на меня, потом на немца. Тот еле стоит на ногах. Если бы не опирался спиной о машину, наверняка давно бы упал. Во время нашей короткой стычки он ударился головой о мостовую. Лицо у него залито кровью.

— Ладно, с вами, предположим, все ясно. А это кто?

— Почему «предположим»? — вскидываюсь я, но вовремя вспоминаю о неуместности такой реакции и отвечаю: — Это немецкий… агент!

— Он хотел нас застрелить, — выходит из оцепенения водитель и опускает наконец руку, в которой еще сжимает рукоятку.

Луч света снова направлен на меня. Офицер пристально вглядывается в мое лицо, видимо, оно не внушает ему доверия. В конце концов он решается и возвращает мне документы, но оружие оставляет у себя. Да, его подозрения наверняка не рассеялись до конца.

— На чем вы собираетесь ехать дальше? На этом автомобиле? — интересуется он, продолжая сверлить нас взглядом. — Он, кажется, сломан?

Водитель разражается смехом и не унимается, даже когда луч фонарика упирается ему в лицо. Это нервный смех.

— Ваши документы! — требует офицер.

— Мои?! — удивленно бормочет водитель.

«Этого только не хватало, — беспокоюсь я. — У него нет документов!» Но нет, слава богу, какое-то удостоверение есть.

Офицер, погоны которого я никак не могу разглядеть, требует ответа:

— Что с машиной? Поломка?

— Какая поломка? Господи помилуй! Мой «бьюик» — и поломка! Ведь у этой машины Самый лучший мотор во всем Бухаресте! Провалиться мне на этом месте, если не я сам эту поломку устроил!

Офицер уже теряет терпение, да и времени у него нет слушать до конца историю с так называемой «поломкой». Он поворачивается ко мне и властно распоряжается:

— Господин лейтенант, как можно скорее уезжайте отсюда! — Он протягивает мне «вальтер». — Вооруженные столкновения с немцами могут начаться с минуты на минуту.

— Понял… Благодарю вас…

— Значит, одурачил меня?! Лейтенант?! — заводится водитель.

У меня нет времени объяснять ему, как обстоят дела. Проверяю «вальтер». В стволе патрон, магазин полон. Сую револьвер за пояс, после чего прошу капитана посветить фонарем на гитлеровца. Теперь моя очередь приказывать.

— Хенде хох! — командую я.

Пленник со стоном поднимает руки. Рана на лбу беспокоит его, а может, он просто испугался крови, которая течет из раны. При свете фонаря выворачиваю ему карманы. Документы оставляю у себя, а запечатанный сургучом пакет передаю офицеру; теперь я вижу, что это капитан. Он приближает фонарик к пакету, и я могу различить гриф «Совершенно секретно» и имя адресата: генерал Петер фон Краус.

Ого! Я еще не начал выполнять операцию «Унде», а уже такой сюрприз преподнесу капитану Пану Деметриаду!

Я киваю немцу на заднее сиденье и приказываю сесть в машину. Он послушно выполняет команду. Я захлопываю за ним дверцу.

— Едем, господин лейтенант? — спрашивает меня шофер, в одну минуту обретя военные замашки.

— Ты знаешь, где штаб столичного гарнизона?

— Так точно, знаю! — бодро восклицает шофер и садится за руль.

Я благодарю капитана, а он в свою очередь желает мне успеха. Достаю «вальтер» и усаживаюсь рядом с водителем. Теперь я держу пленника под дулом его собственного пистолета.

— Давай гони!

Автомобиль срывается с места. Через двадцать метров делает крутой вираж, и мы откидываемся на спинку сиденья.

— Восемьдесят километров в час! — радостно докладывает водитель. — Лейтенант, ты же секретный агент, вот ты кто! Как это я тебя сразу не раскусил? Я же клиентов по запаху чую…

Я не сержусь и не обрываю его. Восторги его сильны и продолжительны, и я уже начинаю подумывать, что, может, мне удалось бы и закурить. Может, разрешит на радостях. На его болтовню я не отвечаю. Не спуская глаз, держу на прицеле нашего пленника на заднем сиденье. Документы его я пока не смотрел; кто он такой, остается неизвестным. Зато я прекрасно знаю, кем является генерал авиации Петер фон Краус, которому адресован пакет с грифом «Совершенно секретно». Его ставка в самом деле расположена возле Отопени на авиабазе «Вальдлагерь».

С заднего сиденья до меня доносится стон. Рана у немца действительно здорово кровоточит. Протягиваю ему свой носовой платок. Видно, он здорово стукнулся. Ну ничего, в штабе им займутся. Он спрашивает едва слышным голосом:

— Куда вы меня везете?

— Скоро узнаете.

— Я протестую…

— Вот как? А кто залез в нашу машину и размахивал тут пистолетом?

Пленник молчит.

— Ты что с ним думаешь делать? — спрашивает водитель.

— Передам в штаб.

— Отдай его мне, — предлагает таксист вполне серьезно. — Он по праву мой. В чью машину он сел? Около чьей башки пистолет держал?

Судя по всему, дядя не шутит, поэтому я обрываю его:

— Очень жаль, дорогой, но это невозможно.

— Жалко. Мамочка моя, что бы ему устроил! Чего только я не натерпелся от таких клиентов!.. Послушай, ты почему не хочешь отдать его мне?

— Потому что уже час, а может, два, как мы находимся в состоянии войны с гитлеровской армией.

— Да ну?

— А кто мне врал, что коммунисты заняли дворец?

— А ты слушал!.. Эта дура табачница меня с толку сбила. Значит, с немцами воюем?

Пересекаем шоссе Жиану и подъезжаем к памятнику Авиаторам. Здесь все вроде бы нормально. Но я-то знаю, что подразделения гвардейского кавалерийского полка замаскировались в близлежащем парке.

Крутой поворот влево. Тормозим… Приехали. В машине включается свет.

— Сколько я тебе должен, уважаемый?

— Мне? — Шофер с удивлением хлопает глазами, будто с луны свалился. Выключает счетчик. — Ничего вы мне не должны.

— Брось, дядя, я не хочу тебя грабить, — пробую я его уговорить.

Притворяется, что не слышит. Выходит из «бьюика»:

— Давай я помогу его тебе доставить!

Выхожу и я. Из штабных ворот выбегает офицер в походном снаряжении, в каске и при всем, что полагается. Он узнает меня. Я его тоже. Это младший лейтенант Джиджи Каранфил.

— Косте, это ты? — интересуется он. — Нам сообщили, что городская машина остановилась возле ворот. С тех пор как объявили операцию «Стежар», мы тут глядим в оба.

Приказываю немцу выйти из машины. Это место ему наверняка знакомо.

— А с этим что делать? — спрашивает Каранфил.

Я не отвечаю, потому что в эту минуту прощаюсь о шофером. После всего, что мы вместе пережили, мне кажется, будто мы с ним выехали давным-давно, а знакомы чуть ли не всю жизнь. Мы протягиваем друг другу руки и обмениваемся крепким рукопожатием.

— Да, это была поездочка! Спасибо тебе, дядя!

— Будь здоров, лейтенант! Всяческих тебе побед!

Вместе с Каранфилом я конвоирую узника до ворот. Тут до меня снова доносится голос водителя:

— Лейтенант!

Оборачиваюсь и вижу его в десяти шагах от нас.

— Послушай, — продолжает он, — ты забудь это… с курением. Я просто с детства болею легкими и всегда страдал от этого.

— Будь здоров, старина!

И только в следующую минуту мне приходит в голову, что я даже не спросил, как его зовут. Но возвращаться уже нет времени, я не могу терять на разговоры ни минуты.

СТРАННОЕ ЗАДАНИЕ ТОЛЬКО НАЧИНАЕТСЯ

Капитан Деметриад не дает мне и рта раскрыть, чтобы я мог доложить. Увидев меня, он стремительно вскакивает:

— Ты где шляешься, господин лейтенант? По кабакам прохлаждаешься? Во «Флоре»? С Виктории мне доложили, что ты уже час как уехал.

Такого приема я не ожидал. Как ему объяснить? В таком бешенстве я никогда не видел своего начальника.

Мои руки сами собой вытягиваются по швам, я слушаю его, замерев по стойке «смирно». «Погоди, — думаю, — сейчас остынешь».

— К Маргарете тебе загорелось заглянуть? На танцы?.. Ты мне голову не морочь! Сколько времени, как ты с Виктории уехал?.. — Внезапно он замолкает и вонзает в меня суровый взгляд.

«Что это с ним? — думаю я, растерянный от такой внезапной перемены. — Что он на мне увидел?»

— Это что, кровь?

— Кровь? Какая кровь?

— На костюме.

Я опускаю глаза и действительно обнаруживаю пятна крови на своем элегантном летнем костюме.

— Ты ранен? — спрашивает капитан, уже понизив голос и, возможно, даже испытывая угрызения совести.

— Господин капитан, разрешите доложить!..

Не дожидаясь ответа, вынимаю запечатанный сургучом пакет — первый мой военный «трофей» — с немецким грифом «Совершенно секретно» и вручаю его начальнику.

— Что это? — удивленно спрашивает он, однако тут же видит фамилию адресата и забывает обо всем.

Его не нужно учить, что делать: он берет с письменного стола нож для бумаг и вскрывает пакет. В пакете два листка бумаги с машинописным текстом. Капитан Деметриад быстро их просматривает. Но я не вижу особой радости на его лице. Наоборот, по мере того как он перечитывает документ, оно темнеет все больше. Н-да, не здорово! Видимо, плохие новости. Он проходит за стол, но не садится, а остается стоять с документами в руке и спрашивает меня:

— Где ты это нашел?

Я чуть было не отвечаю: «Во всяком случае не в ресторане «Флора» и не во время танцев с Марго», но в данном случае от иронии лучше воздержаться, и я говорю:

— Разрешите доложить, господин капитан! В коридоре под охраной младшего лейтенанта Каранфила находится лицо, которое должно вас заинтересовать.

Я кладу на стол остальные предметы, отобранные при обыске у моего пленника, в том числе и удостоверение вермахта. Капитан смотрит на меня пристально и недоверчиво, как будто он только сейчас начинает понимать, что за человек у него в подчинении. Берет удостоверение, неуверенно читает:

— «Майор Мартин фон Блетц»! — Он переводит взгляд на меня и продолжает тем же неуверенным тоном: — Ты хочешь сказать, что лицо, которое стоит в коридоре и ждет, когда ты его введешь в мой кабинет, — это майор Мартин фон Блетц?

— Если между этим удостоверением и его обладателем существует определенная зависимость, то пятна крови на моем элегантном костюме принадлежат именно майору фон Блетцу, — отвечаю я вдохновенно. — Он мой пленник!

Капитан Деметриад продолжает смотреть на меня недоверчиво: не свихнулся ли я? Он делает большой шаг к двери, широко распахивает ее и оказывается лицом к лицу с моим немцем.

— Войдите, господин майор! — приглашает его капитан, обращаясь к нему по-немецки с несколько худшим произношением, чем у меня.

— Я могу идти? — спрашиваю я.

— Останься! — приказывает капитан.

При нормальном освещении я наконец-то могу рассмотреть своего пленника. На вид ему лет сорок пять. Крепкая фигура человека, который не пренебрегает гимнастикой. Виден только один глаз, второй закрыт окровавленным носовым платком. Лацканы костюма тоже в пятнах крови.

Капитан Деметриад берет в руки удостоверение немца и спрашивает его:

— Это вы — майор авиации Мартин фон Блетц?

— Да.

— Вы прибыли в Румынию три дня назад для выполнения операции «Вольф»?

— Да.

Это же надо, какие интересные детали известны капитану об этом лихом пленнике!

— Позовите Каранфила! — приказывает мне капитан.

Мне остается только распахнуть дверь и подать знак младшему лейтенанту, чтобы он вошел. Тот входит и остается стоять навытяжку.

— Каранфил, отведи майора фон Блетца в медицинский кабинет, пусть ему окажут помощь. Не спускай с него глаз. Потом приведешь обратно. Понял?

— Понял, господин капитан! Разрешите выполнять?

— Подожди… — Капитан Деметриад переводит взгляд на нашего «гостя» и повторяет ему по-немецки приказ, отданный подчиненному. Майор благодарит и косит здоровым глазом на меня: вполне возможно, что и ему интересно получше рассмотреть, каков я. Меня вдруг осеняет, я достаю «вальтер» и кладу его на письменный стол рядом с остальными предметами. Капитан, поняв, в чем дело, не требует от меня объяснений.

— Значит, мы находимся в состоянии войны, господин капитан? — спрашивает немец.

— Так точно, господин майор. И с этой минуты советую вам примириться с мыслью, что вы наш пленник.

Капитан делает знак Каранфилу, но тот и сам понимает, что можно действовать, открывает дверь и выводит майора в коридор.

Мы остаемся вдвоем в неловком молчании. Капитан, чтобы не затягивать его, приступает к осмотру изъятых у пленника предметов. Чуть позже, так и не пригласив сесть, просит меня доложить о происшедшем. Догадываюсь, что нужно говорить кратко. Я стараюсь, но не могу сказать, чтобы мои усилия увенчались успехом… И все же я ожидаю, когда начальник похвалит меня. Однако он меня разочаровывает, потому что говорит:

— Я выйду на несколько минут… Подожди меня здесь!

После этого он берет со стола содержимое пакета, адресованное генералу Петеру фон Краусу, удостоверение фон Блетца и оставляет меня одного. Я не сажусь, а начинаю мерить шагами кабинет и размышлять о том, что я пережил в течение последних четырех часов… Все же я осел, что за все это время не выкроил минуту, чтобы позвонить Маргарете, а ведь случай был. Досадно! Я вздыхаю: видимо, Марго я потерял. Если я и дальше так легкомысленно буду себя вести, она наверняка меня бросит. Таких лейтенантов, как я, пруд пруди, а вот мне найти такую девушку, как Маргарета, будет нелегко… Как бы все это исправить, если еще не слишком поздно? Ясно… Танцы во «Флоре» уже не пройдут — не из-за меня, а из-за начала войны с немцами… Нужно ей позвонить. После разговора с шефом.

Возвращение капитана Деметриада прерывает ход моих мыслей. Я замечаю, что лицо его слегка посветлело. На это хватило и пяти минут.

— Отважный, говоря откровенно, я предполагал тебя наказать… Ты уже давно должен был явиться в штаб… Но благодаря «подарку», — он показывает на пакет, — так и быть, прощаю. — И говорит улыбаясь: — Полковник Василиу просил передать тебе благодарность.

Хотя я и в штатском, но по привычке вытягиваюсь.

— Ты поел? — неожиданно спрашивает меня капитан, как будто бы это проблема номер один в операции «Стежар».

— Это имеет значение?

— Имеет… Пока я буду беседовать с майором, которому ты проломил голову, сбегай-ка в офицерскую столовую и перекуси: эта августовская ночь будет для нас не только длинной, но и бурной… Тебе предстоит большая работа.

— Операция «Унде»?

Деметриад снова берет в руки документ и машет им как вещественным доказательством.

— Не исключено, что будут внесены изменения… Но сперва беги в столовую…

Я не двигаюсь с места. Удивленный моей нерасторопностью, начальник задает вопрос по существу:

— Что с тобой, Бану?

— Прошу вас, господин капитан, если можно, скажите и мне, какова ситуация. Вы знаете, у меня было назначено свидание с Маргаретой… — Я прикусываю язык. Что это меня стукнуло? Неужели Маргарета — веский аргумент в военной обстановке? Внезапно я чувствую себя ужасно одиноким и бормочу: — Прошу вас, простите меня! — Я берусь за ручку двери и собираюсь выйти.

— Лейтенант, — останавливает меня капитан. — Ты меня о чем-то просил. Куда ты уходишь?

— Я подумал, что позволил себе слишком много.

Капитан Деметриад смотрит на меня веселыми, счастливыми глазами:

— Пробил час Ч. Сегодня после полудня во дворце были арестованы Ион и Михай Антонеску… Разрыв с третьим рейхом отныне стал фактом. По плану операции «Стежар» армия получила приказ атаковать и разоружить немецкие военные части.

Невольно перед моим мысленным взором возникает фигура таксиста. Он все время смеялся надо мной, сколько раз ссылался на какую-то табачницу.

— У тебя еще есть вопросы, лейтенант?

— Вы разрешите мне позвонить моей невесте?

— Очень сожалею, но… Только после десяти, когда его величество прочтет по радио коммюнике государственной важности…

— Вас понял!

Я выхожу и направляюсь в столовую, хотя гораздо охотнее остался бы в кабинете начальника, чтобы присутствовать при допросе майора фон Блетца. Может, я узнал бы, почему, имея такой важный пакет, он не воспользовался служебной машиной. Почему предпочел такси, ведь, слава богу, в миссии полным-полно машин. Послушал бы я, какова его версия происшествия, как он объясняет рану на голове.

В столовой сажусь за стол, заказываю кофе и снова погружаюсь в размышления. Более чем уверен, что Марго к этому времени уже послала меня ко всем чертям и обещает, что с этой минуты между нами все кончено раз и навсегда. Откуда ей знать, что в то время, когда я должен был обнять ее в танце, я сидел в машине с дулом пистолета у затылка? Откуда ей знать, что линия фронта уже не в трехстах километрах от Бухареста, а в городе и предместьях? Что фронт отныне повернут против немцев?..

Столовая почти пуста. Я лениво потягиваю кофе, а в голове у меня путаный клубок мыслей. Я упрекаю себя, что покинул храброго водителя, не спросив его имени и адреса, чтобы, когда война кончится, выпить цуйки в память о нашем чудесном приключении…

А еще считаю себя сообразительным!.. Уж чего-чего, а сообразительности-то как раз и не хватило. По крайней мере, спросить бы, как его зовут…

События тогда развивались так стремительно, что я даже не успел узнать, каким образом этот фон Блетц очутился на заднем сиденье нашего «бьюика». Почему они не поехали без меня? Имеет ли это значение теперь, когда и майор фон Блетц, и пакет с грифом «Совершенно секретно» находятся в руках капитана Деметриада? Это, наверное, смешно, но я, решительно допив кофе, вдруг прихожу к заключению, что имеет. Почему? Да очень просто. Майор фон Блетц профессионал, а вел себя как зеленый новичок. Будь я на его месте… Додумать свою мысль до конца я не успеваю, потому что с порога столовой раздается:

— Господин лейтенант Бану, к господину капитану!

Оглядываюсь через плечо на дверь и вижу там лейтенанта Нэстасе из отдела связи. Либо он принял что-то подкрепляющее, либо бежал, так как щеки его пылают.

— Что с тобой? — опрашиваю я на ходу. — Выпил? Температура? Горишь?

— Горю… от радости… Ты разве не слышал, нет? Немцам капут… Мир, понимаешь?

— Ты как будто не военный. Откуда ты взял, что мир, если для нас-то война только начинается? — Сказав это, добавляю с дурацким высокомерием: — По этому вопросу капитан Деметриад меня и вызывает.

Нэстасе, однако, тут же ставит меня на место ироническим замечанием:

— Да уж без такого стратега, как ты, штаб Бухарестского гарнизона не знает, как и выпутаться!

— А вот и не знает!

Неожиданно вспоминаю об операции «Унде». Не вернулся ли капитан Деметриад к своему решению? Это было бы здорово. Выхожу во двор и делаю несколько шагов… Останавливаюсь, зачарованный ночной тишиной, в которой слышно только стрекотание кузнечиков. Поднимаю глаза. Эх, полетать бы среди звезд! Не одному, конечно, а с Марго… Из мечтательного состояния меня выводят мужские голоса. Они доносятся со стороны оружейного склада. Я останавливаюсь и, приглядевшись, различаю силуэты нескольких штатских, грузящих на автомашину ящики с боеприпасами. Открытие это меня заинтересовывает. Я сижу здесь больше года, но до сих пор не видел, чтобы хоть один штатский вошел в наши ворота.

Меня нагоняет Нэстасе:

— Ты что это тут делаешь, звезды считаешь?

— Я считаю дураков, которые мне попадаются на пути.

Беседу я не затягиваю. Мысли мои уносятся к операции «Унде». Было бы здорово, если бы сейчас мне приказали отправиться на выполнение задания! Я сразу позвонил бы Марго и сказал бы ей что-нибудь о любви, чтобы она помнила обо мне…

Громко стучу в дверь. Капитан приглашает меня войти. Вхожу и застываю. На стуле, где не так давно сидел майор фон Блетц, сидит… владелец «бьюика». Он, как за рулем, неподвижно смотрит перед собой… Широкая лысина усеяна каплями пота. Увидев меня, он посылает мне стеснительную виноватую улыбку.

Капитан Деметриад кивает на меня и спрашивает:

— Речь идет о нем?

— Да, — подтверждает водитель. На губах у него играет та же виноватая улыбка.

— А ты, лейтенант, его узнаешь?

— Да, конечно… Как он сюда попал? — Я не узнаю собственного голоса.

— Как он сюда попал? — повторяет начальник, не отвечая на мой вопрос. Несколько минут проходит в тяжелом и неловком молчании. Он сверлит меня маленькими, детскими глазами, а потом я слышу:

— Он попал сюда в качестве подозрительного субъекта, господин лейтенант.

Не ослышался ли я? Мой водитель — подозрительный субъект? Невозможно! Лысина «подозрительного субъекта» начинает потеть еще сильнее. От страха? Кто его знает! Губы у него трясутся. Видимо, он хочет что-то сказать в свою защиту, но ему не удается выдавить ни единого звука. Я заявляю капитану с неподдельным огорчением:

— Готов руку в огонь положить, это человек порядочный!..

— Я еще не закончил. Что ты суешься со своей рукой? Он действительно был задержан как подозрительный субъект, но никто пока не доказал, что он непорядочный человек…

Шофер облегченно вздыхает и сует руку в карман поношенной куртки, ищет что-то… ищет… ищет и не находит. Его охватывает отчаяние. В конце концов он решается вытереть вспотевший лоб рукавом. Он смотрит на нас так, как будто ему удалось сбросить с плеч тяжелую ношу.

— Что ж я могу вам сказать? — начинает таксист свое корявое объяснение. — Куда мне идти-то? Домой? А почему бы мне здесь, с вами, не остаться? Может быть, я вам тут и пригожусь… В качестве штатского добровольца, шофера… Я тут пока в воротах стоял, видел у вас здесь людей в штатском.

«Ты погляди-ка, черт его возьми, — думаю я, — он и штатских увидел… А откуда эти люди вообще здесь появились?»

Капитан тем временем изучает его удостоверение личности.

— Как, говоришь, тебя зовут?

— Брага… Георге Брага… Место жительства — Бухарест… Невоеннообязанный… Но я не виноват, это из-за легких… Я, видите ли…

Жестом руки капитан прекращает этот словесный поток:

— Так ты туберкулезник? И какого дьявола ты в самое пекло лезешь? Тебе дома, что ли, делать нечего? — Капитан еще раз всматривается в фотографию на документе, сличая ее с оригиналом, сидящим перед ним на стуле.

— Я уже здоров… Почти все нормально… — заверяет Георге Брага (Презабавная, нужно заметить, у него фамилия!). — Ну вот я и того… Согласен лезть в пекло. Прошу вас… У меня с ними свои счеты.

— С немцами? — удивляется капитан Деметриад. — Что за счеты могут быть у таксиста с немецкой армией?

Мне тоже интересно. Брага опять отирает пот со лба.

— Ну, может, и не со всей армией… но с этой… из Бухареста. Да! С этими у меня есть счеты… — Он замолкает, будто истратил до конца весь запас слов и не знает, где взять другие, ерзает на стуле, по-видимому проклиная свою немоту.

— Ну расскажи, расскажи, что у тебя за счеты в немцами из Бухареста, — пытается помочь ему капитан.

Водитель опускает глаза, хмурится, облизывает языком губы и принимается вспоминать:

— Видите ли… Два года назад взял я ночью у «Амбасадора» четырех пассажиров… немцы, офицеры. Один кое-как говорил по-румынски. Надо было отвезти их в парк «Бордей»… Знаете, где это? На берегу озера, по Северному шоссе… Ну, везу, а что делать? А когда пришло время платить, стали они куражиться на своем языке. Смеются, шуточки, видно, отпускают. И что вы думаете? Не хотят платить! Я рассвирепел… Почему не платят-то? В лесу, что ли, живем? Рявкнул я на них, один-то все же понимает. Тогда кто-то из них сжалился и знаете, что сделал? Швырнул деньги мне под ноги. Я не хотел поднимать, у меня тоже гордость есть. Тогда они вынули пистолеты… Четверо их было, господин капитан. Заставили меня встать на колени. Если бы не мать старая, больная, клянусь вам чем хотите, лучше бы они меня пристрелили… Понимаете?

Он переводит горящий ненавистью и обидой взгляд с меня на капитана, как бы спрашивая у нас ответа.

— Значит, у тебя есть мать? — Голос моего начальника становится непривычно мягким.

— Была… Господь бог взял ее к себе этой зимой… Теперь уже никого у меня на этом свете не осталось, — признается таксист и грустно вздыхает.

Меня разбирает досада.

— А что ж ты, Брага, пока мы с тобой ездили, мозги мне полоскал все время со своей семьей? Что тебе домой поскорей надо?

Я уверен, что мой вопрос его смутит, попался все-таки!

— Нет у меня семьи, дорогой, один я, как сыч.

— Значит, врал? — вопрошаю я грозно. — А почему мы теперь должны тебе верить?

Прежде чем ответить, он внимательно оглядывает меня снизу доверху. На его лице, изборожденном морщинами, появляется добрая улыбка.

— А ты мне сначала не понравился!.. Вот и все дела, если хочешь знать. Да еще когда я услышал, как ты стрекочешь по-немецки! Я прямо остолбенел…

Я не так уж легковерен, и раздражение мое не проходит. Ободренный молчанием начальника, я намереваюсь взять его под обстрел вопросами, но в этот момент водитель добавляет просто, по-шоферски:

— Зато теперь, парень… теперь ты мне нравишься. Теперь я бы с тобой на край света поехал.

Мое намерение засыпать его вопросами разлетается, как пух одуванчика.

Тем временем капитан Деметриад принимает решение. Он нажимает одну из кнопок на столе, после чего возвращает водителю документы. Тот берет их, не очень понимая, как к этому отнестись.

Появляется сержант, вытягивается по-уставному.

— Проводите его назад, к машине! — приказывает капитан.

Шофер тяжело поднимается. Выражение лица у него расстроенное. «Ты погляди-ка, выпроваживают!» Он идет к дверям, но останавливается, когда капитан говорит:

— Господин Брага! Я хочу вас поблагодарить от всего сердца… Вы вели себя как настоящий солдат в условиях военного времени. Могу без обиняков вам сказать: такой доброволец, как вы, очень нам нужен… Вы что-нибудь ели?

Даже я не знаю, как реагировать на эти слова, а Брага и вовсе смущается. Его ответ едва слышен:

— У меня всегда с собой пакетик… на дорогу, на всякий случай… Так что…

— У вас еще есть время отказаться… Везде идет война.

— Я знал, что делал, когда предлагал свои услуги… И от своего слова не отступлюсь.

Капитан выходит из-за стола и крепко пожимает ему руку.

— Ну что ж, возвращайся в машину и подожди там.

Брага уходит вместе с сержантом. Я по знаку капитана остаюсь на месте. Мы молчим. Без приказа я уйти не могу. Поздно. Сегодня первая военная ночь. Капитан Деметриад в походной форме. Он приближается к карте Бухареста и окрестностей и отдергивает занавеску.

— Подойди, — приказывает он. Его правый указательный палец останавливается на Северной городской заставе.

Я сосредоточиваюсь, уже догадываясь, что за этим последует.

— Отважный, речь идет о задании, которое ты будешь выполнять вместе со своим водителем. Работать придется в новой обстановке, сложившейся после того, как армия наша повернула оружие против гитлеровцев…

Мы с водителем снова одни. Молчим. Он устал от вопросов. Я вижу его отражение в зеркале. В том же зеркале отражается и новоиспеченный лейтенант немецкой армии. Я специально пригласил Брагу в гримерную, где он наблюдает, как лейтенант румынской армии Константин Бану превращается в офицера вермахта. Все это для того, чтобы он с самого начала привык к моим усикам, очкам в роговой оправе, и прежде всего к мундиру. Мне кажется, именно мундир абвера сбивает Брагу с толку, он сидит как будто язык проглотил, только гримасничает. Я нарушаю молчание:

— Ты хорошо подумал? Мы с тобой не на прогулку все же едем.

Он не отвечает. Лысина его блестит как лакированная. Откуда только у него берется столько пота? Он словно не слышит моего вопроса. Что-то другое у него на уме.

— Послушай, парень, пакет этот… ну тот, что ты в карман кителя положил, это, что ли, тот самый, моего немца?

Вот как! Майора фон Блетца он уже присвоил себе.

— Ну, ты наблюдательный! Браво! Конечно, пакет его.

— А что ты собираешься с ним делать?

— Пардон! — восклицаю я развеселившись. — Ты не точно выражаешься. Что мы собираемся с ним делать? — Я поправляю ремень, на пряжке которого выбиты слова; «Gott mit uns!»[5], выпячиваю грудь колесом, поправляю фуражку, очки. Даже Марго, если бы мы случайно встретились, не узнала бы меня. В этом я уверен. Выгляжу я неплохо: неожиданно для своего товарища я круто разворачиваюсь через левое плечо, щелкаю каблуками и, держа руку под козырек, по-военному лихо докладываю:

— Лейтенант Курт Грольман по вашему приказанию явился!

Брага не удостаивает меня даже улыбкой, и взгляд его не смягчается.

— Так что ты, парень, думаешь делать с этим проклятым пакетом?

— Мы вместе повезем его адресату, который, между прочим, не кто-нибудь, а генерал Петер фон Краус.

Он вскидывает голову и невольно показывает кадык, который под наплывом чувств ходит вверх-вниз.

— Вместе, говоришь? — спрашивает он, сглатывая слюну.

— А кто заявил капитану, что хотел бы быть нам полезен?

— Да, верно… Но это опасно?

— Э, война это или не война? На войне не опасно, нет? — Я смотрю на ручные часы, времени для шуток не осталось. — Если будем так долго размышлять, попадем в цейтнот… Давай решайся сразу!

Он встает со стула, «полирует» свою лысину рукавом и, оживившись, говорит:

— Да ты мне только скажи, что делать!

— В машине узнаешь. — Я обнимаю его за плечи и веду к двери. — Видишь ли, Брага, мы с тобой едем на боевое задание, а не на увеселительную прогулку. Ты можешь сказать мне честно: есть у тебя дома кто или нет? Жена, дети, родственники?

— Слушай, ты, господин немец! — раздражается он. — Не морочь-ка ты мне голову, а то пойду к капитану и попрошусь на другое задание!

— Все же даю тебе две минуты на размышление. Имей в виду: если ты идешь со мной, для тебя один только путь к отступлению — дезертирство! А дезер…

— А пошел-ка ты!.. — Он не заканчивает ругательство.

Я снова вижу машину и нескольких штатских. Они грузят оружие и боеприпасы. Теперь я знаю, кто они. Начальник мне все объяснил. Они — коммунисты. Это меня нисколько не смутило. Я только ответил: «Господин капитан, нас ведь учили, что мы, военные, не занимаемся политикой».

У ворот один из моих товарищей вскидывает руку с издевательским приветствием:

— Хайль Гитлер!

— Я тебе покажу «Хайль Гитлер», вот только вернусь! — грожу я ему.

Брага бежит к машине, услужливо распахивает передо мной заднюю дверцу, однако я снова усаживаюсь впереди.

— Я думал, что, если ты немец… — объясняет он.

— Не болтай!.. Гони к мосту Бэняса!

Он повинуется. Без лишних слов выжимает скорость. Огибаем монумент героям-авиаторам. Но вскоре этот доброволец за рулем снова нарушает молчание:

— Господин Курт или как там тебя, черт побери… А ты не боишься, что, если наши заприметят тебя здесь, на переднем сиденье, в этой форме, они вполне могут шутки ради тебя продырявить?

Да, вот это вопросик! Я-то знаю, что в числе других опасностей существует и эта, что огонь наши могут открыть. Но вместо того чтобы отнестись к его словам серьезно, я нахально заявляю:

— Пусть кто-нибудь попробует стрелять в офицера германской армии!.. Как у тебя с бензином?

— У меня еще две полные канистры в багажнике… А может, лучше сзади сядешь?

Я смеюсь. Слава богу! «Бьюик» проезжает мимо памятника Авиаторам. Темно, ночь полна опасностей, и все же я уверен, что до моста Бэняса мы не встретим препятствий.

— Господин Брага, напоминаю, что я офицер и мое звание дает мне право курить без разрешения.

Но он опять не слушает меня:

— А ты не слишком ли молод для таких заданий?

Беспокойство его в какой-то степени оправданно. Веду я себя не очень-то солидно, а значит, жизнь его в руках молодого парня, который, как он полагает, ко всему относится с непростительной легкостью.

— В самый раз… Так-то, дед… И учти: отступать тебе все равно некуда.

Я вытаскиваю сигарету, но не закуриваю. Я намерен щадить моего боевого товарища.

«Удастся ли операция? — думаю я. — Вернемся ли с задания? Придется ли еще когда обнять Маргарету?» Я ей не позвонил. Зачем? Что бы я ей сказал? Что через час-два буду, возможно, уже на том свете? Или в руках неприятеля? Чтобы отогнать эти мрачные мысли, обращаюсь к водителю без всякого предисловия:

— Ты, дядя, запомни, что я тебе скажу. Я — лейтенант Курт Грольман, сас[6], родился в Сибиу, был в увольнении… Тебя взял возле Северного вокзала за огромные деньги, чтобы ты срочно доставил меня в Плоешти.

— Зачем столько слов? Что меня интересует — так это заказ клиента и деньги.

— Браво! Ты прав. Но я тебе еще кое-что скажу… Прибавь-ка газу. Знаешь, куда мы едем?

— Если адресат тот генерал, то знаю… Да не мучайся ты с этой сигаретой! Кури уж, если невтерпеж, — поощряет он меня с глубоким пониманием.

Но я не слушаю его. Всматриваюсь вперед, в ночь. Деревья проносятся мимо как жуткие тени. Вдруг я снова представляю себя перед капитаном Деметриадом. Он показывает мне карту Бухареста, вводит меня в ход дела. «Все данные, — обращает он мое внимание, — приводят к одному и тому же заключению: более чем наверняка противник, то есть немцы, сделает попытку проникнуть в столицу, нанеся удар с севера… До сих пор у нас было большое преимущество — неожиданность удара… Отсюда паника и неразбериха в их лагере, но это долго не продлится… Нам нужно пока использовать этот козырь и приступить к выполнению новых заданий, новой операции. Той, к которой мы так усиленно готовились и которую даже не начали. Здесь неподалеку, в зоне музея деревенского быта, на краю озера Херэстрэу, у немцев мощный пункт противовоздушной обороны, который нужно будет погрузить в вечное молчание. Естественно, когда наступит час Ч…»

— Спишь? — Вопрос свой таксист сопровождает сильным толчком локтем в бок.

— Что это тебе пришло в голову?

Благодаря его толчку я прихожу в себя, соображаю, где мы находимся, и поворачиваюсь к таксисту. Говорю:

— Послушай, дядя, мост Бэняса нужно проскочить на максимальной скорости. А знаешь почему? Чтобы у наших не было времени открыть огонь.

— Как, они будут в нас стрелять?! — подпрыгивает ошарашенный Брага. — Почему стрелять? У меня бухарестский номер, огромные цифры и спереди и сзади!

— Это неважно… У тебя немец в машине. Охрана потребует, чтобы мы остановились, а мы не остановимся.

— Ого, ничего себе делишки! Да они мне решето из машины сделают! А если, не дай бог, шину прострелят, так ведь в озеро угодим… Я уж не говорю о канистрах…

— Брось, не переживай, тебе будет причитаться компенсационное вознаграждение, если с машиной что случится, — отпускаю я корявую шутку, уже заметив вдали фонарики наших военных, проверяющих проезжающие машины. После чего приказываю сквозь зубы:

— Рви вперед!

Таксист выполняет приказ: наклоняется к рулю, как будто хочет заслонить его своей собственной грудью. Он послушался меня и жмет на акселератор изо всех сил, но все равно я громко ору:

— Вперед! Давай на полную!

Военные на контрольном пункте на мосту — к счастью, их только двое, — удивленные нашим отказом остановиться, отскакивают в сторону, а мы птицей перелетаем по мосту через озеро. Вслед «бьюику» несется несколько длинных автоматных очередей. Не подумал бы, что это выстрелы, — скорее, хлопки пробок от шампанского.

— Проскочили! Можешь не гнать как сумасшедший, — говорю я, облегченно вздыхая.

Брага ругается, скорее по привычке, и снижает скорость. Я даю ему перевести дух — каждый человек нуждается в этом. А он, когда успокаивается, счастливым голосом восклицает:

— А если бы они нас убили, а?

Этот вопль вызывает у меня приступ смеха, и я открываю ему правду — опасности никакой не было.

— Да ты что, не слышал, что ли, как они в нас палили?! — нервничает водитель. — Ты что, с луны свалился? Кого они послали на задание? Кузов небось, как швейцарский сыр, весь в дырках!

— Тихо, тихо, дядя, они холостыми патронами стреляли.

Я не шучу. Такой мы разработали сценарий операции, а ему, конечно, неоткуда было это узнать.

— Гляди-ка… — Брага приходит в такое бешенство, что останавливает машину посреди дороги.

— Ты что делаешь?! — ору я, сбитый с толку его действиями.

— Вижу я, ты в немецкую-то шкуру хорошо вошел, — берет он меня в оборот. — Над своим издеваешься? Ты что же думаешь, что у румынского солдата патронов не хватает, он холостыми чешет?

Нужно ответить. На этот раз я не выдерживаю и зажигаю сигарету.

— Это дело… с холостыми патронами… так было задумано. Это часть операции… — начинаю я объяснять. — Чтобы не палить в нас по-настоящему, мы это устроили… Капитан то есть устроил… Давай-ка поедем, что время-то терять?..

Убедить его мне не удается. Старый Брага продолжает кипятиться:

— Мы что, на войне или в бирюльки тут играем?

— Я тебе сейчас объясню. Заводи давай машину, а я пока буду объяснять. И на будущее запомни: без моего приказа не останавливайся. Ясно? Спросишь разрешения, а если не получишь его, то и не останавливайся. И не говори потом, что я тебя не инструктировал!

Он бросает на меня хмурый взгляд, включает зажигание, и мы трогаемся.

Чтобы окончательно рассеять его возмущение и внушить веру в успех операции, я раскрываю ему секрет:

— Как раз в это время немцы, которые держат мост под тайным наблюдением, докладывают по телефону или по рации, что румыны открыли огонь по автомобилю «бьюик», который не подчинился и не остановился, несмотря на требования. По кому, черт возьми, будут палить румыны? По своим? Ни в коем случае! А вот в это — с удовольствием. — Я стаскиваю с головы фуражку и со смехом показываю на германского орла. — Уловил? А теперь им стало известно, что какой-то немецкий офицер сумел вырваться из Бухареста, проскочив на большой скорости мост через озеро.

Шофер довольно чертыхается. Теперь он уже спокоен — раскусил, что к чему. Я бросаю взгляд на часы со светящимся циферблатом — пора перейти к делу.

— Слушай, Георге, да повнимательней, если хочешь домой вернуться. Начиная с аэропорта Бэняса мы вступаем в зону, полностью находящуюся под контролем немцев.

— «Вальдлагерь», — подмигивает Брага.

— Тебе и это известно?

— Хо-хо! А ты знаешь, сколько пьяных немцев я туда поперевозил?

— Значит, места эти тебе хорошо знакомы?

— Конечно, чего ж! Как же иначе? — Гордый своими знаниями, он мне их тут же демонстрирует: — Илзе-два, или, как там по-ихнему… Илзе-цвай…

Мы гоним прямо к зданию аэропорта, погруженному во мрак. Хотелось бы знать, в чьих он руках?

— Ну, чего молчишь? — прерывает мои размышления Брага. — Не ожидал, что какой-то там шоферишка знает, что такое «фрау Илзе»?

Но мне не до шуток. Мы въезжаем в зону, которая на нашем военном языке называется «минное поле».

— Слушай, дядя, в чем заключается наше задание. Мне любой ценой нужно проникнуть в «Вальдлагерь», чтобы вручить генералу Петеру фон Краусу этот пакет…

— Да ты что? — изумляется Брага. — Откуда он у тебя взялся?

Да, он, конечно, не простак. И все больше мне симпатичен. Голова у него варит.

— Легенда такая: я его нашел. Где я его нашел? Поблизости от плотины. Там был один парень, тяжело раненный. Лежал в кювете, а когда нас увидел, попытался подняться и сделал нам знак остановиться. Это и был наш немец. Улавливаешь? Я говорил с ним по-немецки. А ты, значит, ни черта не понял из нашего разговора. Но зато видел, как раненый дал мне пакет и, несмотря на мои настояния, отказался поехать с нами.

— А почему не поехал, раз место есть?

— А потому, что мог бы умереть в дороге и не хотел, чтобы у нас были осложнения. А его последним желанием было — чтобы я обязательно попал куда надо и передал пакет.

— Чертов немец! Какой герой! А если ты проникнешь в «Вальдлагерь», что я буду пока делать, в зубах ковырять?

— Я уже думал об этом. Есть у нас два варианта: или поедешь вместе со мной в «Вальдлагерь», потому что я, немецкий офицер, должен еще этой ночью попасть в Плоешти, или останешься один и вернешься в Бухарест.

— Один?

— Да, явишься в штаб и доложишь капитану, что я проник в «Вальдлагерь», на объект…

— Значит, на этом война для меня и кончится?

— Скажи спасибо, если выберешься живой из этой каши.

Эта дискуссия могла бы растянуться еще на несколько километров, если бы в темноте не блеснули сигналы нескольких фонариков.

— А этим что еще нужно?

— Это немцы, дают нам сигнал остановиться. Ну, молчок! Ни слова! — предупреждаю я его.

— Так точно, хозяин, как скажешь, так и будет!

Приближаемся. Вскоре я начинаю понимать, что мы наткнулись на один из многочисленных патрулей, расставленных по обе стороны шоссе, проходящего через лес.

Брага тормозит. Я его сразу предупреждаю:

— Скажешь хоть слово, пристрелю!

— А ты не прикидывайся таким уж немцем, чтоб сразу и пристреливать, — подхихикивает он надо мной.

Я не жду, пока офицер, направляющийся в нашу сторону, откроет дверцу, а сам ее открываю и выхожу из машины.

— Капитан Рихард Вагнер, — непринужденно представляется мне офицер. Фонарик висит у него на пуговице кителя. — Ваши документы!

Я также представляюсь ему. Он внимательно осматривает меня. В это время замечаю в темноте, в стороне от патруля, телефониста, который тянет аппарат в кустарник невдалеке от опушки леса.

— Это вас обстреляли на мосту? — уважительно интересуется капитан, возвращая мне документы.

— Да!

— Хотите попасть в Плоешти?

— Вначале я должен вручить генералу Петеру фон Краусу вот это.

Показываю ему пакет. Он рассматривает его и быстро схватывает суть дела. К моей радости, офицер скуп на слова и не атакует меня вопросами, а идет прямо к связисту, берет у него из рук трубку и сам дает позывные. Когда ему отвечают, докладывает полковнику обо мне, что я и есть тот офицер, которого на мосту обстреляли румыны, и что я везу пакет. Я напряженно вслушиваюсь: может быть, именно здесь и начинается самая трудная часть операции. Хоть бы проскочить!

Зовут какого-то Ганса. Он выскакивает из чащи и вытягивается перед капитаном:

— По вашему приказанию!

— Проводишь лейтенанта в штаб и немедленно возвращайся. Не опаздывай, ты мне нужен. — Потом капитан обращается ко мне: — Господин лейтенант, вас ждут… Прошу вас, поторопитесь. Со стороны Снагова подходит колонна румын. У меня приказ их не пропускать.

Я ужасаюсь. Нетрудно вообразить, что произойдет во тьме этой ночи. Но я должен выполнять свое задание. Нужно ехать вперед. Я указываю Гансу на место рядом с водителем. И только в этот момент капитан замечает, что это не служебная машина, а обычное такси с румынским шофером. Он спрашивает:

— Вы на этом едете в Плоешти?

— Зачем в такое время занимать служебную? — вдохновенно импровизирую я. — Когда приеду в часть, сам его пристрелю.

ПАМЯТНЫЕ ВСТРЕЧИ

«Вальдлагерь» — это детище генерала авиации Альфреда Герштенберга, главы немецкой военно-воздушной миссии в Румынии. Тянется «Вальдлагерь» от леса Бэняса почти до самого аэродрома Отопени, который находится под контролем люфтваффе. Кое-кому может показаться, что это обычный лагерь с бараками, замаскированными в чаще леса, но это не так. Там действительно есть бараки, но объект это, несомненно, военный. Самое интересное здесь не бараки, а радиоустановки, смонтированные в подземных блиндажах, которые гитлеровцы начали строить еще в 1943 году, разумеется, совершенно секретно. Я лично не знаю ни одного нашего офицера, который мог бы похвалиться тем, что проник в подземные тайны «Вальдлагеря». В целом информация носит слишком общий характер. Единственное, что нам удалось узнать, это то, что в принципе укрепления «Вальдлагеря» работают на самых современных системах радиолокации дальнего действия, которые контролируют большую часть воздушного пространства Юго-Восточной Европы.

Наш второй отдел получил информацию, что поблизости от этого обширного подземного бункера существует еще один, поменьше, который тоже заслуживает внимания, поскольку там размещаются ультрасовременные радиопередатчики. Обслуживают их женщины в форме гитлеровской авиации. Радиопередатчики подсоединены к системе радиолокации. Эти установки имеют постоянную связь с Берлином, с оккупационными войсками на Балканах и с частью Восточного фронта. Возможно, что именно здесь укрыта основная часть аппаратуры радиостанции Илзе-II, как ее окрестили немцы. Отсюда с весны 1944 года в столицу передавали сигналы тревоги и отбоя. Но сфера деятельности Илзе-II значительно шире, она включает в себя разнообразные задания, данные о которых держатся в тайне от румынского штаба. Направляя меня на выполнение внезапно возникшего задания, капитан Деметриад сказал мне: «Вальдлагерь» — это военный объект довольно серьезного значения. Кто знает, может быть, именно здесь размещается штаб наземных и воздушных сил, действующих против Бухареста. Они располагают аппаратурой, при помощи которой могут поддерживать связь с Растенбургом[7], с фронтом и с немецким командованием на Балканах».

— Напрафо, — начинаю я играть роль Курта Грольмана, который дает указания этому дураку, румынскому таксисту. Ганс смеется, довольный моим знанием румынского языка.

Мы въезжаем на узкую лесную дорогу. Фары «бьюика» высвечивают в темноте шлагбаум с вооруженными часовыми-немцами.

— Хальт! — раздается повелительный голос.

Я выхожу из машины. Лесная свежесть мгновенно восстанавливает мои силы. В меня упирается несколько пучков света. Я то открываю, то закрываю глаза. Один из офицеров, не вижу его звания, говорит:

— Лейтенант Грольман, генерал вас ждет…

С беспокойством оглядываюсь на «бьюик»:

— Я бы не хотел отпускать машину… По многим причинам… Во-первых, я должен ехать в Плоешти, а кроме того…

— Я все знаю, капитан Вернер мне доложил, — резко обрывает офицер. — Мне дан приказ пропустить и машину тоже. Отсюда я вас буду сопровождать.

Он садится на мое место, не дожидаясь ответа. Пока все идет хорошо. Даже слишком хорошо, чтобы я мог быть спокойным. Со своего места я не вижу лица водителя, но уверен, что оно у него судорожно напряжено и взмокло от пота.

Наш провожатый обращается к шоферу на прекрасном румынском, удивив этим нас обоих:

— Держи все время прямо!

Брага бросает на него короткий взгляд, отъезжает от шлагбаума и неожиданно начинает канючить:

— Господин лейтенант, заплатите мне, я не поеду дальше, мне нужно вернуться в город.

Что это с ним? Рявкаю:

— Молчать! В город поедешь, когда я тебе велю! А деньги получишь в Плоешти!..

Офицер-провожатый снисходительно смеется и спрашивает меня по-немецки, откуда я так хорошо знаю румынский.

— Я из Сибиу, — отвечаю.

— А я из-под Жимболии.

— О, очень приятно, — реагирую я и сразу же интересуюсь: — Как обстановка?

— Неясна… Поначалу говорили, что отступаем. Теперь приказано укрепиться и приготовиться к бою.

— О, так мне бы надо поскорее в Плоешти! Шоссе свободно?

— До самого выезда из Отопени — под нашим контролем.

На этом месте я прекращаю расспросы.

На обочине я вижу солдат, уступающих нам дорогу. Они маршируют гуськом, в касках — еще один признак того, что в «Вальдлагере» объявлена боевая тревога. Мы приближаемся к группе бараков, расположенных в каре. Я замечаю свет, просачивающийся сквозь светомаскировку.

— Здесь! — Уточнение офицера звучит как приказ. Он продолжает по-румынски с явным восхищением: — Да, это удачная мысль — добраться до Плоешти в румынском автомобиле!

Я улавливаю в воздухе вздох Георге Враги. Я бы мог ему посочувствовать, но нет времени. Все свое внимание я должен сконцентрировать на одном-единственном моменте — на задании.

Выйдя из машины, мы направляемся к одному из бараков. Я подтягиваюсь и намереваюсь следовать за «земляком» из Жимболии.

Молодцевато выпячиваю грудь, но тут же сникаю, потому что вижу, как два немца возникают из темноты и подбегают к моему водителю. Выволакивают его из машины, толкают.

— Так вот вы как, господин офицер! — обиженно кричит мне вслед Георге Брага.

— Куда вы его тащите? — спрашиваю я по-немецки, стараясь скрыть беспокойство.

— Простая формальность, — заверяет меня провожатый. — Если он честный человек, ему ничего не грозит.

Прежде чем раствориться в темноте, Брага еще раз кричит мне со вполне обоснованной обидой:

— Я думал, вы серьезный человек!.. Обещали мне кучу денег!..

Два солдата толкают его, судя по всему, в сторону другого барака. Я чувствую острую боль в сердце. Зачем, черт побери, я потащил с собой беднягу Брагу? Мог бы оставить его в Бухаресте! А если выболтает?

— Прошу, генерал Петер фон Краус вас ждет…

Следую за офицером, он идет на шаг впереди. Часовой в дверях отступает, давая нам дорогу.

Входим в ярко освещенный вестибюль какого-то барака. Неожиданно путь нам преграждает капитан, который весьма любезно предлагает мне сдать оружие.

Я взглядом спрашиваю своего спутника, действительно ли так положено.

— Есть приказ, — твердо заверяет он меня.

Делать нечего. Подчиняюсь. Этот приказ известен мне. Даже на приемах в германском посольстве при входе навстречу гостю выступал лакей с подушкой в руках, на которую нужно было положить оружие.

Чуть позже замечаю, что меня провели в просторное помещение оперативного отдела штаба. Одну стену целиком занимает карта Бухареста и окрестностей. Перед картой вижу генерала авиации и пятерых высших офицеров штаба, тоже авиации. Как по команде, их взгляды обращаются на меня с самой живой заинтересованностью. Мне не остается ничего другого, как вытянуться в струнку и отрапортовать:

— Господин генерал, лейтенант Курт Грольман!

Не протянув мне руки, генерал подозрительно всматривается в меня своими светло-голубыми глазами и спрашивает:

— Прошу вас доложить, в каких частях служите, господин лейтенант.

Я не оставляю генералу фон Краусу возможности повторить вопрос и отвечаю, глядя прямо в глаза, не колеблясь:

— Пятая авиационная дивизия, дислоцированная в зоне Плоешти, Прахова.

После этого он должен был бы протянуть мне руку, чтобы вывести меня из уставного окаменения. Но генерал не делает этого, оставляя меня в напряжении. Сам же спокойно направляется к четырем телефонным аппаратам на письменном столе и без малейшего колебания снимает трубку с красного аппарата. Я слежу за ним, сдерживая нервное напряжение и ту волну тревоги, которая медленно, но неуклонно поднимается во мне. Генерал набирает номер, и я слышу, как он говорит:

— Густав, соединись с «Вултуром». Проверь, есть ли у них на учете лейтенант Курт Грольман, по происхождению из Румынии. В твоем распоряжении пять минут.

Хотя остальные офицеры стоят, не спуская с меня глаз и изучая меня как диковинку, я чувствую некоторое облегчение. «Вултур» — это позывные пятой дивизии, где действительно состоит на учете офицер Курт Грольман, — там должны это подтвердить. А все же есть что-то в этой комнате, что мне не нравится.

Фон Краус оборачивается и устремляет на меня ледяной взгляд, не предвещающий ничего хорошего. Левую руку он сжимает в кулак и отводит его за спину, как будто что-то пряча. Он рассматривает меня с головы до пят, огорченный, возможно, моим запоздалым появлением. Не знаю, какое я произвожу впечатление, но не верится, что я являюсь причиной его бледности. Наконец он говорит:

— Я вас слушаю, лейтенант.

Нужно говорить, иного выхода нет. Я, однако, предпочитаю молчать — это и умнее и скромнее. Нужно признаться, что в свое время я учился на разведывательных курсах, где, между прочим, мне запомнился случай с офицером, попавшим в такой же примерно переплет. Он удачно применил тактику «хорошо воспитанного умного мальчика, который не говорит, когда его не спрашивают». Короче говоря, «мне сказать нечего». Вынимаю пакет, содержимое которого нам известно, и протягиваю ему, «вдохновленный» сознанием важности момента.

Генерал не спешит его вскрывать. Он осматривает пакет, и взгляд его останавливается на круглой сургучной печати, которая выглядит как пуговица от нового пальто. Кажется, генерал доволен. Передает пакет майору, видимо адъютанту. Тот вскрывает пакет при помощи ножа для бумаг в торжественной тиши. Пакет снова оказывается в белых длинных пальцах генерала фон Крауса. Генерал достает документ, разворачивает. Какова-то будет его реакция? Письмо должно было быть доставлено примерно около половины девятого. В нем генералу фон Краусу генерал Герштенберг сообщал из посольства о событиях, происшедших в Бухаресте, о новой ситуации во дворце, сложившейся в результате ареста маршала Иона Антонеску, указывал, какие меры следовало срочно принять, тихо, без паники, и заверял, что дереву с глубокими корнями ураган не страшен.

Электрические часы на стене показывают двенадцатый час. Нетрудно догадаться, о чем думает генерал фон Краус в эту минуту: какой бы у них был выигрыш во времени при выводе частей на боевые позиции, если бы пакет не попал в «Вальдлагерь» с таким огромным опозданием.

— Лейтенант Грольман, каким образом этот документ оказался в ваших руках?

Несмотря на бледность, генерал выглядит оживленным и энергичным. Голос его звучит твердо, он явно чувствует себя хозяином положения и верит в исход предстоящей битвы.

— Чистая случайность, господин генерал… — Яркими лаконичными мазками я набрасываю картину: обочина дороги, окровавленный майор фон Блетц… Насколько убедительно это звучит, сказать трудно. «Не бойся, — напутствовал меня капитан Деметриад. — Нашу легенду мы подсовываем противнику в момент почти полной неразберихи, они и сами-то не очень знают, где у них что». Во всяком случае, мой рассказ производит впечатление на офицеров штаба. Если бы это были пехотинцы, а не летчики, они бы проявили большую осмотрительность.

В наступившей тишине никто не успевает ничего сказать, как в кабинет фон Крауса вихрем влетает мой старый знакомец генерал Альфред Герштенберг собственной персоной и своим неожиданным появлением прерывает мое донесение.

Мне давно знаком Герштенберг, его военная карьера также не составляет для меня секрета. Перед тем как получить звание генерала и стать шефом немецкой военно-воздушной миссии в Румынии, он был военным атташе в Варшаве. После оккупации Польши гитлеровскими войсками его перебросили в Бухарест на укрепление местной разведывательной сети и создание контрразведывательного центра.

От неожиданности все замирают, в том числе Краус, Герштенберг машет рукой и кивает на меня:

— Кто это?

Он явно не в духе, но тут уж я ничем не могу помочь и только автоматически вытягиваюсь в струнку, как положено по уставу.

— Он докладывает мне, каким образом к нему попали документы, — объясняет Краус, показывая на пакет, который должен был доставить майор фон Блетц.

Глядя на вспотевший лоб Герштенберга, я думаю о Браге. «Что-то с ним сталось? Куда они его потащили?»

Шеф немецкой авиации в Румынии доброжелательно присматривается ко мне, одобрительно хлопает меня по плечу и произносит штампованные дифирамбы в мой адрес, в которых обыгрываются слова «стремительность храброго немецкого солдата». Похвала повисает в воздухе без продолжения, потому что в комнату входит запыхавшийся, видно он бежал изо всех сил, майор и, не обращая ни на кого внимания, сразу подходит к Герштенбергу.

— Господин генерал, на четырнадцатом километре по вашему приказу начата атака!

Моя персона больше никого не интересует. С лисьей улыбкой на пухлом лице Герштенберг широкими шагами приближается к окну барака и раскрывает его, нарушив тем самым светомаскировку.

В ночной тишине звучит отчаянная перестрелка. Значит, капитан, который проверял у меня документы и благодаря которому я попал в «Вальдлагерь», не врал.

Я уже многое повидал на этой войне. Не раз смерть протягивала ко мне свою костлявую лапу. И все же ни одно задание не давалось мне так тяжело, как это, хотя и делать-то особенно ничего не надо — только не подавать виду, что нервничаешь.

Автоматные очереди… Приглушенные разрывы гранат…

Герштенберг замирает у окна, откинув голову, как будто слушает музыку в консерватории. Чуть позже непроницаемая тишина, как колпак, опускается на «Вальдлагерь».

Тишину кабинета внезапно разрывает звонок оранжевого телефона. Я настораживаюсь. Фон Краус снимает трубку:

— Да, Густав. Докладывай, я слушаю.

Генерал действительно слушает его с закрытыми главами, коротко кивая. Я застываю в напряжении. И только когда фон Краус открывает глаза и устремляет взгляд на меня, я догадываюсь, что первый раунд я выиграл, хотя приговора пока не услышал.

Окно барака уже закрыто. Со стороны шоссе опять доносятся глухие выстрелы.

— Лейтенант Грольман! Вы можете ехать. В Плоешти вас ждут.

Я расслабляюсь, рубашка моментально прилипает к спине. Щелкнув каблуками, отдаю честь. Но тут ко мне неожиданно обращается Герштенберг.

— Лейтенант Грольман, мне доложили, что вы знаете румынский…

— Так точно, господин генерал!

— Вы хорошо его знаете?

— Так же, как немецкий.

Герштенберг останавливается на расстоянии одного шага и упирается в меня тяжелым, повелительным взглядом, будто гипнотизируя. Что это ему пришло в голову? Опыта в работе генералу не занимать, что-то он там такое придумал? Я с трудом выдерживаю его сверлящий, подозрительный взгляд. Внезапно он таинственно улыбается:

— Лейтенант, у меня есть для вас поручение… Идемте со мной.

«Кончено, — ахаю я про себя, — влип! Этот старый лис что-то пронюхал и теперь расставляет на меня капкан…» Адъютант распахивает дверь, и мы выходим — Герштенберг, за ним я, за мной адъютант.

За дверями я получаю свое оружие, и мы выходим в темноту. Лесная прохлада действует живительно. Время от времени доносятся далекие автоматные очереди. Я теряюсь в догадках по поводу замыслов Герштенберга — ничто не наводит меня на какие-либо предположения. Раздражает меня и адъютант Герштенберга, который теперь прыгает впереди, освещая мощным фонариком дорогу своему шефу.

Я снова вспоминаю о своем несчастном водителе. Теперь вот меня ждет бог знает что, а он?

Тропинка тем временем сужается.

— Bitte, Achtung, Herr General![8]

Адъютант останавливается. Луч фонарика высвечивает несколько ступенек. Герштенберг при всей своей тучности спускается довольно резво. Я не отстаю. В темноте возникают неясные силуэты часовых. Фонарик больше не нужен. Над тяжелой металлической дверью висит синяя лампочка в защитном проволочном колпаке. Кажется, мне посчастливилось побывать в одном из бункеров Герштенберга. Но для чего? И как я должен себя вести? Радоваться или лить слезы? Отпустят ли они меня в Плоешти — конечную цель поездки лейтенанта Грольмана?

Какой-то вооруженный солдат нажимает невидимую кнопку, и тяжелая дверь, к которой мы подходим, легко скользя, открывается. Герштенберг через плечо бросает на меня взгляд, как будто хочет удостовериться, что я не сбился с дороги.

Переступая порог бункера, я глубоко вздыхаю, чтобы преодолеть волнение.

Знал бы капитан Деметриад, куда я попаду и кто будет меня принимать!

Мы проходим через комнату, освещенную лампами дневного света. Слева и справа — деревянные двери. Через каждые пять метров — часовой, готовый в любую минуту открыть огонь. При виде Герштенберга часовые вытягиваются по стойке «смирно». Абсолютная тишина, полное беззвучие.

На всякий случай считаю в уме двери, вдруг понадобится. Герштенберг открывает двенадцатую дверь слева, и мы входим в прямоугольный, примерно сорок квадратных метров, зал. Оснащен он довольно странно. Остановиться бы, рассмотреть его как следует, но это было бы слишком. На ходу замечаю только что-то вроде огромной освещенной витрины. На ней карта Румынии, расчерченная на квадраты. То, что передо мной карта, я понимаю без труда, но вот почему она здесь находится — это уже загадка. Ничего подобного этой карте я в жизни не видел. И рассказов о таких не слыхал. Еще я приметил, проходя через этот удивительный зал, несколько молодых немок в форме люфтваффе, стоящих за пультом в наушниках.

Наконец мы попадаем в просторный кабинет. Из-за массивного письменного стола поднимается воинственного вида солидный полковник, видимо рано постаревший. Нос, занимающий большую часть лица, слегка деформирован, без сомнения, прямым мощным ударом. Что-то в его внешности кажется мне знакомым. Маленький, тревожный сигнал вспыхивает в моем мозгу. Нужно непременно вспомнить, откуда я его знаю. Может быть, где-то встречались?

Герштенберг устало опускается в кресло, оставив фуражку на ближайшем столе, и приглашает полковника сесть, сказав ему:

— Дорогой Руди, перед тобой лейтенант Курт…

Ясно, моей фамилии он уже не помнит. Я ловлю его вопросительный взгляд и говорю, щелкнув каблуками:

— Лейтенант Курт Грольман!

— Садитесь! — разрешает мне генерал.

Я робко присаживаюсь на одно из кресел — на то, что ближе к двери, но так, чтобы все же не дать возможности полковнику без помех изучать мое лицо. Я представился, он же, однако, своей фамилии не называет. На стене за его спиной висит военная карта Балкан.

Герштенберг продолжает фразу с того момента, где он ее прервал, направляя взгляд теперь уже на полковника:

— Дорогой Руди, лейтенант Курт Грольман… Посмотрите-ка на него хорошенько, видишь, как он похож на немца? Но в действительности это просто румынский шпион.

Генерал разражается смехом, а я проглатываю спазматический комок, перехватывающий мне горло.

ИГРА В ПИНГ-ПОНГ

Хладнокровие — вот качество, которое больше всего необходимо разведчику. Герштенберг, конечно, рассчитывает на мою реакцию, внезапно меня «разоблачив». Внутри я весь холодею, но, несмотря на неожиданность атаки, ничем себя не выдаю. Генерал, впрочем, недолго веселится. Успокоившись, он даже извиняется.

— Простите, ради бога, лейтенант. Это связано скорее с тем, что я намереваюсь вам предложить… Да, да, думаю дать вам задание, и довольно серьезное…

Он дружески улыбается, даже слишком дружески, не забывая о том, что я всего лишь «лейтенантишка», в то время как он — глава военно-воздушной миссии третьего рейха в Румынии. При данных обстоятельствах почтительное молчание с моей стороны — святое дело.

— Руди, лейтенант Грольман родился в Сибиу, хорошо знает румынский. Что ты скажешь, если он…

Уже второй раз Герштенберг не заканчивает фразу, и она повисает в воздухе. А жаль! Он это делает, несомненно, из осторожности. Не следует его недооценивать. Я имею в виду те несколько лет в Варшаве и в других местах, где он был разведчиком. Думаю, что у него на счету больше разведывательных акций, чем вылетов.

Полковник (если бы Герштенберг назвал его по фамилии, я бы скорее сообразил, где мы с ним встречались) хмурит лоб. Глаза его зажигаются, как и у шефа. Для него невысказанные намерения Герштенберга, возможно, не таят загадки.

— Руди, этот молодой офицер, я думаю, уже сегодня нам пригодится.

Полковнику я, видимо, не очень нравлюсь. Он продолжает приглядываться ко мне. Я поспешно вынимаю носовой платок и начинаю промокать пот на лбу, пытаясь, насколько это возможно, помешать ему разглядеть черты лица. Загримирован я хорошо, но маска Грольмана все же меня давит.

— Вы думаете о… — решается полковник на ответ-полуфразу.

— Да! — восклицает Герштенберг, довольный, что его наконец поняли.

Будь на моем месте знаменитый Лоуренс, английский шпион времен первой мировой войны, и то, думаю, он не понял бы, о чем идет речь в этом диалоге.

Недоброжелательный, а может, просто усталый взгляд полковника снова испытующе устремляется на меня. Неужели что-то унюхал? Ему ведь мое лицо тоже может быть знакомо. А вдруг он спросит, где мы виделись? Пока что он подвергает сомнению мое знание румынского. Герштенберг обращается ко мне с тем же выражением удовольствия на лице:

— Как вы считаете, Грольман, румынский вы хорошо знаете?

— Я говорю как прирожденный румын, — отвечаю я с достоинством и на всякий случай начинаю: — Прошу вас, господин генерал, извинить меня, но… видите ли… я давно уже должен был появиться в части… в Плоешти…

— Ничего, ничего, это мы уладим, — успокаивает меня Герштенберг.

— Нужно его вначале проверить, — угрюмо вмешивается полковник.

Внезапно включается связь:

— Господин полковник, майор Петреску настаивает на беседе с генералом Герштенбергом.

— Минутку! — Руди вопросительно поднимает глаза на своего шефа.

Мой интерес к происходящему возрастает.

— Да, пожалуйста… Пусть его доставят сюда! — Герштенберг соизволит едва пошевелить кончиками губ.

— Слышали? — обращается Руди к настольному аппарату.

— Так точно, слышал, — откликается немедленно аппарат. — Доставить его через двери «Р»?

Герштенберг благосклонно кивает, а Руди выражает это решение аппарату в словесной форме.

— А вот, кстати, прекрасный случай проверить, насколько хорошо лейтенант Грольман владеет румынским, — подает реплику Герштенберг, который снова уже лучится удовольствием.

Подозрительный взгляд полковника Руди все время ощупывает мое лицо. Мне уже нечем загораживаться. В отчаянии я еще раз прикладываю новый платок ко лбу и щекам. Со стороны полковника мне грозит — я это чувствую — немалая опасность.

Руди еще раз обращается к настольному аппарату, отдавая приказ какому-то капитану Вильгельму:

— Будьте готовы по моему сигналу записать нашу дальнейшую беседу.

— Так точно, господин полковник! — летит ответ из аппарата.

Ага, значит, помещение, в котором мы находимся, оснащено соответствующей аппаратурой. Везде вокруг меня, должно быть, понатыканы скрытые микрофоны. Меня интересует, конечно, не сам факт наличия микрофонов, а метод прослушивания. Где, например, находится «секция прослушивания»? Каким образом осуществляется запись? Просто сидит стенографистка? Или производится непосредственная запись на бакелитовую пластинку? Сдается мне, что там, где ведется прослушивание и запись, должен храниться и архив этого отдела… А этот объект заслуживает нашего особого внимания.

В курс дела меня начинает вводить не полковник Руди, а сам генерал Герштенберг. Судя по всему, задание, которое он мне хочет доверить, — плод исключительно его собственной фантазии.

— Лейтенант Грольман, сейчас вам представят румынского майора, с которым вы побеседуете. Этот румын не знает немецкого, так что попрошу вас переводить.

В это время справа от полковника Руди, метрах в трех от карты, бесшумно отворяется замаскированная обоями дверь. Это, стало быть, и есть дверь «Р»?

Герштенберг продолжает сидеть, удобно погрузившись в кресло и не обращая ни малейшего внимания на движение у себя за спиной.

Румынский офицер входит, дверь за его спиной с той же плавностью и легкостью захлопывается — сопровождающий остается за дверью.

— Подойдите поближе, господин майор, — подает голос Герштенберг, даже не оглянувшись.

Румынский офицер, видный парень с густой черной шевелюрой, обходит кресло и останавливается перед двумя немецкими офицерами. Видно, что он разъярен и с трудом сдерживается» Судя по погонам — пехота. Вопреки моим ожиданиям ни Герштенберг, ни полковник Руди даже не делают попытки привстать, как это положено строевым офицерам, не говоря уже о вежливости.

— В чем дело, господин генерал? — не выдерживает майор Петреску. — Вы приказали арестовать меня?

На лице генерала мелькает какое-то неясное выражение, скорее всего — тень иронической улыбки. Он пожимает плечами и обращается ко мне по-немецки:

— Господин лейтенант, я вижу, что майор за время немецко-румынского сотрудничества не соизволил выучить наш язык. Вы же, молодой немецкий офицер вермахта, овладели румынским. Прошу вас, лейтенант Грольман, в этой затруднительной для нас ситуации взять на себя труд быть нашим переводчиком.

Майор Петреску круто поворачивается ко мне, как будто только сейчас заметил мое присутствие. Лицо его пылает гневом. Я, естественно, встаю: хотя он и «враг», но по званию выше меня, а правила воинской чести следует соблюдать при всех обстоятельствах. Однако генерал Герштенберг придерживается иного мнения. Он энергично приказывает мне:

— Сядьте, господин лейтенант! Это румыны повернули против нас оружие, а не наоборот! Они нас атаковали! Спросите-ка его, чего он хочет…

Майор меряет меня пренебрежительным взглядом. Мне было бы легче обнять его и встать рядом, но я должен выполнять приказ… Поэтому я остаюсь сидеть в кресле в дурацкой роли переводчика.

— Господин генерал спрашивает, чего вы хотите?

Майор бросает полный гнева и презрения взгляд на Герштенберга, удобно устроившегося в кресле, и говорит:

— Вы помните, этой ночью во дворце вы дали мне слово чести, что когда вы прибудете в моем сопровождении в «Вальдлагерь», то отдадите находящимся здесь частям приказ сложить оружие…

Но тому как Герштенберг улыбается, мне становится ясно, что он все понял. Тем не менее я добросовестно выполняю свои обязанности и перевожу сказанное слово в слово.

— …Я сопровождал вас по высочайшему приказу, чтобы по дороге с вами ничего не случилось. Вы же изменили своему слову, господин генерал, слову чести!..

Постепенно я начинаю понимать, о чем идет речь.

— Переводите дальше, господин лейтенант! Вы можете гордиться тем, что являетесь, свидетелем исторического события, — патетически обращается ко мне начальник «Вальдлагеря». — Майор Петреску должен сказать спасибо за то, что, попав сюда, не был поставлен к стенке, как обычный бунтовщик. Мой фюрер — Адольф Гитлер, а не генерал Сэнэтеску. И я, генерал третьего рейха, не обязан помнить о словах чести, данных какому-то румынишке, бунтовщику!

Герштенберг на минуту останавливается, чтобы дать мне возможность перевести. Я стараюсь сделать это поточнее, без ошибок — ведь где-то за стенами этого помещения кто-то меня слушает, записывает, проверяет.

— Я понимаю вашу позицию, майор Петреску, но вам было бы лучше вести себя сейчас поскромнее. Я вам обещаю, что сегодня, 24 августа, в восемь утра, когда Бухарест будет в наших руках, а бунтовщики, оболваненные коммунистами с их планами, будут безжалостно расстреляны на Дворцовой площади, я возьму вас к себе в машину как своего товарища.

Ледяные мурашки пробегают у меня по спине… Слова Герштенберга подтверждают предположения капитана Деметриада. Значит, на заре немцы ударят всеми своими силами из «Вальдлагеря» по Бухаресту… На этот раз я перевожу, умирая от любопытства, что ответит майор. Он смотрит на меня с такой ненавистью, будто это мои собственные слова, а не перевод.

— Благодарю вас, господин генерал, за оказанную честь! — выговаривает майор с достоинством и иронией. — Но Бухареста вам не видать как своих ушей без зеркала!

Я сдерживаю себя настолько, что даже голос у меня не меняется, я все тот же «храбрый солдат вермахта».

— Как-как вы сказали про уши? — Пухлое лицо генерала темнеет у меня на глазах. Он, может быть, не понял, что это поговорка, но смысл ее явно дошел до его сознания. При виде его мгновенно потемневшего лица я, признаться, ожидаю приступа истерии, но нервы у генерала крепкие. Недаром он не только летчик, но и разведчик. Он спокойно обращается к майору теперь уже на хорошем французском, так что мои услуги больше не требуются.

— Господин майор, мне было бы приятно расстрелять вас этой же ночью. Но я отложу это удовольствие до девяти часов утра, чтобы произвести экзекуцию на Дворцовой площади после того, как выполню приказ фюрера. Мы вместе войдем во дворец. Вы будете стоять справа от меня, пока будет формироваться новое правительство, после чего я с удовольствием понаблюдаю, как будете казнены и вы, и другие заговорщики.

— Вы совершаете большую ошибку, господин генерал. Это не заговор. Это акция, поддержанная всей румынской армией, всем румынским народом.

Герштенберг не хочет больше его слушать. Он поднимает правую руку, полковник Руди нажимает кнопку, дверь в стене открывается. На этот раз в проеме появляется офицер в черной форме.

— Убрать! — приказывает генерал.

Майор Петреску обводит нас взглядом, давая понять: то, что он собирается произнести, относится ко всем нам. Его как будто озаряет вдохновение, и он от души произносит:

— А идите-ка вы все…

Облегчив душу, майор в два шага достигает двери «Р» и исчезает за ней. Я хочу перевести, но генерал меня останавливает:

— Это ругательство я успел изучить за четыре года своей службы в Румынии…

Он грузно поднимается с кресла. Я тоже вскакиваю. Только полковник Руди неподвижно сидит на своем месте за письменным столом.

Сделав несколько шагов по комнате, Герштенберг предлагает:

— Надо спешить, Руди… Что нам делать с лейтенантом? Будем его перебрасывать или нет?

Полковник не знает, что ответить. Думаю, что мысленно он проклинает меня. Какого черта я свалился ему на голову?! И без меня дел хватает! Он мечет на меня недобрые взгляды. Подойдя к одному из настольных аппаратов, он утомленно спрашивает:

— Ну как? — По его лицу я вижу, что он бы хотел услышать отрицательный ответ. — Ты записал?

— Ваш приказ выполнен! Разрешите доложить?

— Давай, давай, Эрих, господин генерал еще здесь и хотел бы услышать, каковы результаты.

Из аппарата доносился голос Эриха:

— Анализ автомата Р-3 показывает, что лейтенант Курт Грольман говорит по-немецки с сасским акцентом, характерным для района Сибиу. Установлено также, что лейтенант говорит по-румынски чисто, без немецкого акцента. Доложил капитан Эрих Ротинген.

Полковник Руди, лицо которого меня все это время интригует и настораживает, спрашивает:

— Вы довольны, господин генерал, или желаете услышать еще чего-нибудь?

После краткого размышления Герштенберг приближается к письменному столу и обращается к «говорящему ящику»:

— Капитан Ротинген, у вас есть рекомендации для Грольмана?

Я чувствую себя приговоренным к смерти, только неизвестно, как меня казнят: повесят, отрубят голову или поставят к стенке. Рубашка у меня прилипает к спине, во рту пересыхает.

— Только одна рекомендация, — откликается голос невидимого капитана Ротингена. — Говорить по-румынски менее правильно. Но я хочу невозможного — это специфика национальных меньшинств. Они говорят более правильным языком, чем их окружающие. Сейчас с ним уже поздно работать.

Герштенберг благодарит невидимого филолога в чине капитана, и «ящик» снова замолкает. Таким образом, я снова оказываюсь в центре внимания.

— Лейтенант Грольман, вы слышали рекомендацию? — В голосе генерала появляются дружеские нотки.

— Да, слышал. Но я до сих пор не понимаю, зачем это может мне пригодиться. — Мое недоумение на этот раз искренне.

— Я хочу дать вам задание, лейтенант… Вы несомненно поняли, какой оборот приняли сегодня ночью германско-румынские отношения…

Хотя в последней фразе генерала совсем не звучат вопросительные интонации, я вставляю:

— Я понял это по вашему отношению к этому румынскому майору…

Генерал задумывается, тень беспокойства набегает на его лицо.

— Приказ фюрера — восстановить порядок в Бухаресте… В первые же утренние часы…

Я слушал Герштенберга, но меня в данный момент больше тревожит полковник Руди — не дай бог, вспомнит, пока я еще не ушел, где мы виделись.

Все это время полковник ни на минуту не спускает с меня глаз. Если бы выхватить сейчас револьвер, прикидываю я в уме, да выстрелить, я бы пристрелил не только шефа немецкой авиации в Румынии, но и одного из начальников разведцентра «Вальдлагерь». Но чего я этим добьюсь? Вызову панику, и больше ничего.

— Я имею в виду особое задание.

Генерал останавливается в одном шаге от меня, я машинально вытягиваюсь по стойке «смирно», и это производит на него хорошее впечатление.

— Я хочу немедленно отправить вас обратно в Бухарест…

Изумление мое искренне и потому убедительно.

— …Но не в качестве немецкого офицера, а в штатском… как румына… Понимаете? Я бы хотел отправить вас как можно скорее.

Я крайне огорчен:

— Нет, господин генерал, не понимаю!

Я не притворяюсь. В этом мне повезло: Герштенберг вызвал во мне такую реакцию, которая выглядит вполне естественной для мнимого лейтенанта Грольмана. Странным кажется мне задание, но еще более странно то, что не Руди, в котором я подозревал профессионального разведчика, намечает мне задание, а сам Герштенберг. Почему?

Мое уныние, впрочем, имеет совсем иной повод: игрой случая приказ немецкого генерала отдаляет меня от главной цели задания, с которым капитан Деметриад послал меня в неизвестность. «Я хотел бы, чтобы ты в форме немецкого офицера, — сказал он мне тогда, — объехал Северную зону шоссе Бухарест — Плоешти. Покрутись там, понаблюдай за передвижениями гитлеровских частей и сообщай нам по телефону с дорожных постов».

— Сейчас вы все поймете, — тем временем утешает меня Герштенберг.

— У меня нет способностей к разведке, — защищаюсь я. — В Плоешти я был бы на своем месте.

— Лейтенант Грольман, я вам обещаю, что в десять, самое позднее в одиннадцать вы будете в своей части в Плоешти… В качестве победителя, разумеется, и с повышением в чине…

Да, перспектива малопривлекательная. Но мне нельзя всходить из роли «храброго немецкого офицера», и при этих словах шефа немецкой авиации в Румынии я срочно изображаю трепет:

— Слушаюсь, господин генерал!

Герштенберг смотрит на ручные часы, потом бросает на полковника взгляд, который может означать только одно: «Ну, давай, объясни ему наконец, в чем дело, а то лишь время теряем…»

Но полковнику что-то не нравится, что именно — для меня загадка. Лицо мое, что ли? Или не подходит импровизированный характер задания, изобретенного шефом при моем появлении в «Вальдлагере»? Он изучающе смотрит на меня, не скрывая недовольства, и наконец говорит мне:

— Лейтенант Грольман, обращаю ваше внимание на то, что задание сопряжено с риском, вас могут пристрелить и собственные ваши товарищи, и наши бывшие союзники…

— Я ухожу, — прерывает его генерал. — Желаю вам успеха, лейтенант!

Щелкаю каблуками, выпячиваю грудь, провожаю его «зачарованным» взглядом. После этого ожидаю, что полковник предложит мне снова сесть. Однако ожидаю напрасно.

— Лейтенант Грольман, вы получите документы на имя румынского инженера Василе Келару, сотрудника румынского радиовещания, место работы — радиостанция Бэняса. Получите также гражданский костюм, документы и пропуск на свободный проезд…

Полковник изводит меня своими подозрительными, злыми взглядами.

— Вы вернетесь в Бухарест… откуда приехали…

— Через мост?

— Через мост.

— А меня не подстрелят?

— На мосту — нет! — В этом уточнении звучит доля иронии. — Там только румынский контрольный пункт… Поезжайте по шоссе… Нас интересует все, что вы увидите, начиная с аэропорта Бэняса и заканчивая Триумфальной аркой.

— Скопления войск… — говорю я, пораженный совпадением моих задач. И капитан Деметриад, и немец поручили мне одно и то же. Однако влезаю я некстати, по уставу лейтенант не должен перебивать полковника. Спохватившись, я тут же добавляю: — Прошу вас, извините.

— Вы весьма наблюдательны, лейтенант, — замечает полковник Руди. Улыбка его настолько неприятна, что не предвещает ничего хорошего. — Хотя и утверждаете, что не годитесь для разведывательных заданий.

— Я офицер связи с румынским командованием…

— Знаю… Из Плоешти нам сообщили данные вашего досье.

Молчу. Сейчас лучше всего молчать и слушать. Я спокоен, хотя внутренний голос подсказывает мне, что немец меня посылает на верную смерть.

— Данные, которые вы соберете, представьте по адресу: Каля Викторией, 175. Это двухэтажный дом, внизу — магазин, а на втором этаже — только одна квартира. Ее занимает семья Эрвина Делиуса. Позвоните и, кто бы вам ни открыл, мужчина или женщина, скажете по-румынски, что вы от Зигфрида, хотели бы взглянуть на их коллекцию французских марок конца XIX века. Вам ответят по-немецки: «Простите, я не понимаю, о чем речь». Вы будете настаивать по-немецки: «У меня тоже есть такая коллекция, я хотел бы их сравнить». Это пароль… Мужчина ли, женщина, неважно, они передадут собранную вами информацию куда следует. Я хочу получить ее через два-три часа, не позже. Меня интересует, где конкретно румыны концентрируют свои войска. От Делиуса же получите дальнейшие указания… Вы поняли? Повторите.

Я повторяю дважды, слово в слово, то, что я должен сделать. Моя память его вполне устраивает.

— Важнее всего, лейтенант, чтобы информация была точной и дошла к нам как можно скорее.

— Разрешите, господин полковник… Вы направляете меня на связь с немецкой семьей. Нужно ли понимать это так, что у них есть рация?

— Разберетесь на месте, господин лейтенант! — зло отвечает он, еще раз подтвердив мою мысль, что отправляет меня на это задание только для того, чтобы сделать приятное генералу.

— Каким образом я должен попасть в Бухарест?

— После того как переоденетесь, военная машина подбросит вас до аэропорта, а оттуда пешком доберетесь до моста.

Я задаю этот вопрос не случайно, а с совершенно определенной целью, потому что ни на минуту не перестаю думать о судьбе Георге Браги. Кто знает, куда его немцы швырнули, в какие карцеры и подвалы он попал. Полковник Руди объясняет мою задумчивость по-своему:

— У вас есть другое предложение?

Конечно! Но сразу раскрываться не стоит. Не нужно создавать у него впечатление, что «храбрый немецкий офицер» слишком поверхностен.

— Я думаю… Видите ли… Из Бухареста я приехал на такси.

— Знаю.

Полковник напоминает мне охотника в засаде. Притаился и терпеливо ждет.

— Водитель очень хотел вернуться в Бухарест, к своим… С ним мне, пожалуй, было бы проще проникнуть в город.

Полковник встает — он высок и сухопар. Я слышу, как хрустят у него кости. Не двигаясь с места, он опирается руками о стол и, стоя в такой вот позе, меряет меня явно враждебным взглядом:

— Лейтенант Грольман, ты дурак или прикидываешься?

Такой вульгарности я от него не ожидал. То, что я ему не нравлюсь, было ясно с первой минуты. Но до сих пор в моем поведении не было ничего, что могло бы дать повод для такого взрыва. Мне остается прикусить язык, чтобы не ляпнуть чего-нибудь по глупости.

— Что скажет шофер — об этом ты подумал? От Северного вокзала он выехал в Плоешти с немецким офицером. А теперь тот же самый офицер возвращается в Бухарест, переодетый в гражданское…

Уж это точно. Моя «логика» его слишком нервирует, но все же попробуем.

— Я и не дурак, господин полковник, и не прикидываюсь. Вы меня посылаете на смерть или на задание?..

Делаю паузу, а вдруг он захочет ответить? Нет. Наоборот, ждет, что я скажу дальше.

— Я еще хочу жить, господин полковник.

— Поменьше слов! — прерывает меня немец.

— Хорошо, пусть будет так, как вы говорите: военной машиной до аэропорта Бэняса. А оттуда? Пешком? Это вызовет подозрение. Инженер радиостанции и тащится пешком? А когда я доберусь до семьи Делиуса?

— А почему вы так уверены, что шофер вас не продаст?

— Да потому, что я этого не буду дожидаться. У меня, знаете ли, есть пистолет на тот случай, если он начнет дурака валять. Для начала скажу ему, что еду в Бухарест с заданием для румын. Подкину ему пару сотен на чай.

— Неплохо. — Полковник все же признает мою правоту, но взгляд его остается по-прежнему злым. — Лучше всего отделаться сразу после Триумфальной арки. Пристрелите его… и все тут.

— Конечно, так я и сделаю, — заверяю я полковника, радуясь возможности вытащить Брагу из катавасии, в которую я же его и втянул… по его добровольному желанию, впрочем. — Прошу вас еще об одном… Позвольте мне взять с собой чемодан с мундиром.

Последние мои слова вызывают у полковника улыбку скорее оскорбительную, чем ироническую.

— Господин лейтенант, куда я вас посылаю — на смерть или на задание? — говорит он мне почти что моими словами. — Зачем вам с собой мундир? А что, если румыны вас проверят на мосту? Об этом вы не думаете?

Хотя мысль о том, что скоро я обрету свободу действий, как-то вдохновляет и я держу себя в руках, я все же понимаю: спешить не нужно. Поэтому отвечаю после длительного молчания:

— Господин полковник, мундир понадобится мне тогда, когда немецкие части под командованием генерала Герштенберга будут входить в Бухарест. Я хотел бы отдать им честь как настоящий офицер. А что касается румынского контроля на мосту, то, если мое удостоверение личности будет подтверждаться другими подходящими документами, румыны не станут цепляться к машине… Я-то их знаю… и даже неплохо…

Внезапно оживает связь, и раздается голос командующего немецкой авиацией в Румынии:

— Что слышно, Руди? Грольман начал действовать?

— Он еще у меня, — недовольно отвечает полковник.

— О чем же ты думаешь? Мне нужна информация, Руди… Время не ждет!

— Вас понял, господин генерал, он сейчас же будет отправлен.

Конец разговора. Непонятно, почему полковник капризничает. «Давай, полковник, — подбадриваю я его мысленно, — посылай меня на смерть, но только поскорее».

КРУГ ЗАМЫКАЕТСЯ

Часом позже «бьюик» Георге Браги медленно и тяжело выползает из ворот «Вальдлагеря».

— Бандиты! — шипит сквозь зубы водитель, как только мы выезжаем на шоссе, ведущее в Бухарест.

— Спокойно, старина, — пробую я его утихомирить. — Сейчас около двух… наша война только начинается.

— Конечно, тебе-то что?! Ты меняешь мундиры что королева-мать вечерние платья!

— Скорость-то поубавь пока. Едем помедленней, — учу я его. — Это в наших интересах. Думаю, что до моста за нами будут следить, и я должен знать это наверняка.

Уже темно и в машине, и на шоссе. Лица его я не вижу. Но чувствую, что Брага нервничает. Клокочет. А мне нужно, чтобы он был спокоен. Предлагаю ему облегчить душу.

— Ты во что меня втянул? — сокрушается он.

— Пардон… во что ты сам втянулся! — устанавливаю я истину.

— Вижу, что с тобой-то ничего не случилось. Весел, как пташка.

— А что с тобой было? Чего ты кипятишься?

— Три гитлеровца, — взрывается он, — три, слышишь ли, совали мне пистолеты под ребра, а четвертый меня строгал, как морковку, своими вопросами! Десять раз, чтоб мне провалиться на этом месте, ежели я вру, десять раз я должен был отвечать одно и то же. Откуда я тебя знаю? Где ты меня взял? Почему согласился ехать в Плоешти? За сколько договорились?.. Это же не люди! Кончали и начинали сначала. Пока я не взбеленился… и не начал их крыть… Ага, не шучу… Шофера — это те же извозчики. Слышал, как шпарят?.. А ты что себе думаешь? Дал я им жару… Таких отругать — святое дело. У них воды попросишь — не дадут!

— Так ты пить хочешь?

— Сейчас нет. Ты когда с этим офицером пришел меня забирать, то дали напиться… Вот до чего мы дошли: воды в своем доме просим…

— Слушай, как я тебе говорил, у нас с тобой своя с ними война. И мы должны победить, хотя бы ценой своей жизни… — Я говорю это спокойно, дружески, как своему старому боевому товарищу. — Ты же видишь то, что вижу и я?

— Войска… И по той стороне, и по этой… Артиллерия, гляди…

— Крупнокалиберные зенитки… три. Готовятся к маршу «нах Бухарест».

Это мотоколонна. Грузовики пересчитать я не могу. Жаль. Да, Герштенберг не бросал слов на ветер. Готовятся войти утром в столицу, подавить то, что он определил как заговор.

Мы легко догоняем колонну. Немного позже вдали, справа от шоссе, различаю мачты радиостанции Бэняса, служащим которой я якобы являюсь…

Инженер Василе Келару. Кто знает, сколько немецких шпионов колесили под этим именем по нашим дорогам!

А что там, на этой радиостанции? В чьих она руках? Если мой анализ верен, в этот поворотный момент здание радиостанции оказалось между двух огней. Где сейчас немцы? Где наши?

— Ну-ка, дядя, остановись-ка у аэровокзала.

— Эге, тебе уже моего «бьюика» мало? Хочешь самолет увести?

— Не волнуйся, от меня ты теперь не отделаешься! Я выйду… Ты тоже выходи и стой у машины. Смотри в оба!

Он не успевает ответить, как в его животе раздается громкое голодное урчание.

— Черт подери, что это за сирена? — тут же комментирует он. — У меня тоже началась революция, наверное?

Слава богу, он уже пришел в себя.

— Да брось ты, старик, вернемся мы домой и устроим такой пир!..

Болтовня все это. Я сам не верю в то, что говорю. Шофер, однако, принимает мои слова всерьез, а может, делает вид, потому что сообщает мне, чего бы он хотел сейчас поесть:

— Вырезки в соусе… из чеснока с уксусом… И хорошего винца…

— Ладно, пока до вырезки и винца дело еще не дошло, давай тормози, уже аэропорт.

Он слушается, разворачивает машину и останавливается у створчатых дверей. Два румынских часовых — двойная охрана. Выходим из машины.

— Стой, кто идет?

Тот, что нас окликнул, вооружен автоматом. Идет к нам. Второй выглядит как будто менее грозно, но тоже с нас глаз не спускает.

— Я хотел бы говорить с командором Шандру. Он здесь?

— Кто вы?

У меня с языка чуть не слетает: «Лейтенант Курт Грольман», но я вовремя спохватываюсь:

— Инженер Василе Келару с радиостанции Бэняса.

— Ага… сосед! — радуется часовой.

— Нае, я проверю документы, а ты беги пока кликни командора Шандру.

— Ясно, господин капрал! — рявкает Нае по-строевому и в следующую секунду исчезает в полумраке аэровокзала.

Предъявляю документы. Капрал проверяет их без энтузиазма. И не возвращает их мне. Смотрит на меня уже по-другому, недоверчиво.

— Что у вас там, на радиостанции?

— Ничего нового, — отвечаю я неопределенно.

— Немцы возле вас не крутятся?

— Да пока нет…

Я не обращаю внимания на интерес, проявленный часовым к радиостанции Бэняса. Думаю только о Михае Шандру, хоть бы он поскорее появился.

— Подкрепление подошло?

— Подкрепление?! Зачем оно нам?

Внезапно дверь распахивается, и, к моей огромной радости, из нее выскакивает командор Шандру. Он прерывисто дышит, видно бежал.

— Кто меня спрашивает?

— Честь имею, господин командор, лейтенант Бану!

— Не верьте ему, господин командор! — вмешивается капрал, проверявший документы.

Он направляет на меня автомат. Простое нажатие курка — и капут.

Шлея ему под хвост попала? Смотрю на него в некоторой растерянности.

— Говорит, что с радиостанции, а сам понятия не имеет, что там делается, когда я спросил. А теперь, здрасте-пожалуйте, еще и лейтенант. Вот его документы!

Капрал выпаливает все это на одном дыхании, возбужденный своими логическими открытиями. Командор, конечно, узнает меня и хохочет, безжалостно развеивая напряжение, созданное бдительным капралом. Он берет документы из рук часового и возвращает их мне.

— Я рад, что мы встретились, — вздыхаю я облегченно. — Господин командор, мне нужно срочно позвонить в штаб.

Он дружески обнимает меня за плечи и проводит в большое, освещенное изнутри, но хорошо замаскированное снаружи здание. Вижу группу парашютистов, выстроенных для получения боевого задания.

По дороге командор Шандру рассказывает о событиях на радиостанции: немцы попытались ее захватить, но это им не удалось. Теперь я понимаю, почему мои ответы показались капралу подозрительными.

— День будет трудным, — предупреждает командор.

При виде телефонного аппарата меня охватывает странное чувство: как-то не верится, что сейчас я наберу номер и услышу голос капитана Деметриада…

— Это ты, Косте? Ах, чтоб тебя, счастливчик! Ты откуда говоришь?

Догадываясь о конфиденциальности моей беседы со штабом, командор Шандру шепчет: «Пойду проверю посты, а потом вернусь… не исчезай, не попрощавшись». Выходит, ободряюще улыбаясь.

— Я в аэропорту Бэняса.

— Недурно, Косте! Куда я тебя послал и где ты очутился! — нервно комментирует капитан.

— Разрешите доложить…

Коротко сообщаю ему, где был и что видел с того момента, когда проник в квадрат Бэняса, Отопени. Самое важное — то, что я слышал из уст самого Герштенберга, и то, что мы видели на дороге, — войска. Мой вывод: нет сомнений, что на рассвете немцы ударят по Бухаресту.

— Хорошо, хорошо, а что ты думаешь по поводу зениток?..

— Господин капитан, я считаю своим долгом повторить: зенитки находились в голове колонны грузовиков. Когда мы проезжали, колонна стояла: или на отдыхе, или ждала приказа.

— Ты, Косте, с ума сошел! Как они будут атаковать город зенитками? — недоуменно восклицает капитан.

— Наверное, считают, что этого вполне достаточно. Герштенберг уверен в молниеносной победе.

— Раз уверен в победе, хорошо! Это как раз нам по вкусу. Опиши-ка мне поподробнее этого Руди. Какой он? Долговязый и сухощавый? — интересуется капитан. — Когда стоит, пригибает голову, как баран перед атакой?

— Так точно, господин капитан. Мне кажется, я его где-то видел…

— Ну, я-то его знаю. Это полковник Рудольф фон Кортен, начальник разведотдела германской авиации на Балканах. Интересно, что ему здесь понадобилось? Дней десять назад он исчез… Прошел слух, что он арестован по приказу Гиммлера.

— Мне его внешность показалась знакомой.

— Потому что она типична. Он на всех похож. Иллюзия. Вы нигде не могли встречаться.

Я чувствую себя несколько легче. Мнению своего командира я доверяю безгранично.

— Так что мне теперь делать?

— У тебя есть какая-нибудь идея?

— Так точно, есть.

— Прекрасно… Учти, нельзя занимать долго телефон в аэропорту, они там тоже в боевой готовности. Подъезжай к музею Антипы и подожди меня там. Как шофер, в порядке?

— Отлично! Человек из кремня. Жаль, что фамилия у него Брага. Язык не поворачивается его так величать.

Капитан Деметриад тихо смеется.

— Я сейчас ребятам на мосту дам сигнал, чтобы облегчить вам переезд.

— Пусть проверят документы, а чемодан не трогают. У немцев есть наблюдательные пункты между мостом и «Вальдлагерем».

— Смотри в оба! Не недооценивай врага. Жди меня у музея. Не уезжай, пока не приеду.

— Так точно, господин капитан!

Кладу трубку. Чувствую, что в горле пересохло. Жажда только сейчас дает себя знать. Выхожу из комнаты и тут же сталкиваюсь с командором Шандру.

— Ну как, нормально? — подмигивает он. — Нам предстоит горячий денек, не так ли, господин лейтенант?

— Для нас день уже начался в полночь! Где бы глоток воды найти?

Командор велит подождать, исчезает и тут же появляется с открытой бутылкой минеральной воды. Подношу воду к губам… глотаю под отеческим взглядом командора.

— Беру с собой, — говорю я, утолив жажду.

Командор провожает меня до выхода и спрашивает:

— Много немцев на шоссе?

— Не больше, чем нас. — Бросаю взгляд на его усталое лицо, и мой лихой ответ кажется мне глупым мальчишеством. Но как исправить положение, я не знаю. — Наверное, — добавляю на всякий случай, — на рассвете двинутся на город.

Шандру усмехается:

— Знаю! Мы готовы отразить любую атаку… Ну, не буду тебя задерживать. Ты еще молодой разведчик… Подумай, когда время будет, какая невероятная с военной точки зрения сложилась ситуация — армия поворачивает оружие… Желаю успеха и чтобы нам увидеться после победы!..

Георге Брага стоит, прислонившись к капоту машины, и напряженно вглядывается сквозь ночную темноту в ту сторону, где остался «Вальдлагерь».

— Пришел? А знаешь, ты был прав… Машина, что за нами ехала, я ее помню, остановилась где-то в ста метрах, постояла себе и поехала назад.

Протягиваю ему откупоренную бутылку.

— А сам ты пил?

Его «тыканье» мне по душе. Это значит, что ничто нас уже не разделяет. Задание нас здорово спаяло, и это ощущение того, что в первом своем военном приключении я не одинок, прекрасно.

— Пил, пил, дорогой!

Водитель подносит бутылку к губам, откидывает голову назад и пьет. Он пьет торопливо, жадно и никак не может утолить жажду. Один из солдат фыркает.

— Ты что смеешься над человеком? — упрекает его шофер скорее в шутку, чем всерьез. Довольный, он оглядывается, видит меня. — Теперь наелись и напились, можно дальше ехать.

Он вытирает губы рукавом, удовлетворенно причмокивает и садится за руль. Я же пока не сажусь в машину. Медлю, рассматривая усыпанное звездами небо. Если бы меня видела Маргарета в эту минуту — порадовалась бы. Она любит, когда я романтически настроен. По ее понятиям, быть романтиком в нашу эпоху — это гулять при свете луны, искать на небе Большую Медведицу или Венеру, вздыхать или плакать. В конце концов Маргарету можно понять… Уже так темно, что видно Млечный Путь — кто его так назвал? Боже, тишина-то какая! Кто самый первый произнес слова: «Предгрозовое затишье»? Дали таят в своих безднах грозу. Когда, в какую минуту она разразится?

— На что это ты там засмотрелся? — возвращает меня к реальности водитель. — Или война уже кончилась?

Я сажусь рядом, и мы трогаемся. Но не успеваем проехать и пятидесяти метров, как из ночной темноты выскакивает мотоцикл и преграждает нам дорогу. Водитель еле успевает нажать тормоз. Вполголоса чертыхается:

— Чтоб его черти сожрали! Выскочил как из-под земли. Еще чуть-чуть, и я бы его смял…

Выхожу. В следующую же минуту меня ослепляет свет фонарика.

— Лейтенант Курт Грольман?

— Ja, ich bin![9]

— Следуйте за мной.

— Куда? — В ту же минуту припоминаю, что пистолет поблизости, в случае чего его можно молниеносно выхватить.

— У нас тут неподалеку полевой телефон. Полковник Рудольф фон Кортен хочет с вами говорить.

Перед моим мысленным взором возникает лицо полковника, омраченное подозрениями. Что полковнику надо? Приглашение кажется мне довольно странным. Но не откажешься, даже если тебе грозит опасность. Говорю Браге, чтобы подождал меня, а если через десять минут не вернусь, велю гнать на максимальной скорости к мосту.

— Ничего себе указание, — отвечает он невиннейшим тоном. — У меня часов нет… Как я узнаю, что десять минут прошло?

— Отсчитай, елки-палки! Все равно делать тебе нечего…

В мотоцикле два немца. Один, к моему неудовольствию, остается вместе с мотоциклом сторожить машину.

— Следуйте за мной, господин лейтенант.

Уважительные нотки в голосе немца рассеивают мою тревогу. Я иду следом за ним. Конечно, ничего не стоит стукнуть его по затылку револьвером. Но любопытство мое гораздо сильнее желания раскроить немцу череп. Подходим к саду на краю дороги. Немец освещает мне путь фонариком.

— Далеко еще? — Меня начинает мучить мысль, что я в западне. Какого черта я дал водителю только десять минут? А если придется удирать?

— Да нет, тут близко.

Не обманул. Сразу же замечаю в траве свет фонариков и в их лучах, шарящих вверх и вниз, двух немцев. Рядом стоит полевой телефон. Мне дают трубку. Чтобы разговаривать, нужно опуститься на колени.

— Лейтенант Курт Грольман у аппарата!

— Господин лейтенант, что вам было нужно в зоне аэровокзала? — слышу я голос полковника.

Честно сказать, я ожидал любого другого вопроса, кроме этого. Мое счастье, что он не видит моего лица: оно меня выдало бы. Несмотря на катастрофический цейтнот — ведь Брага будет ждать только десять минут, — я глубоко вздыхаю, надрывно кашляю…

— Таксист умирал от жажды и не хотел везти дальше, пока не напьется. — Объяснение, конечно, детское, но пока сойдет. Подумав, добавляю: — Эта остановка не помешает, все к лучшему.

— Почему же?

— По двум причинам: во-первых, я проверил надежность документов — все сошло гладко. А во-вторых, завел знакомство среди охраны.

— Ну, и что там у них?

— Все спокойно… Румыны усилили охрану. Там мною обнаружена группа парашютистов, — вдохновенно вру я.

— А еще какие-нибудь части там есть? — недоверчиво спрашивает полковник.

— Нет, больше никаких частей не заметил.

— Хорошо, Грольман, продолжайте выполнять задание. Не забудьте ликвидировать шофера. И помните, что я везде буду вас контролировать!

— Так точно, господин полковник! Я выполню ваш приказ.

Слава богу, кончил! Я чувствую, что от волнения вспотел. Вскакиваю с травы и говорю немцу, чтобы побыстрей отвел меня к машине. Срываюсь с места бегом, немец за мной. Сколько минут проходит, я не знаю, не успел на часы посмотреть… Шофер еще здесь. В руках у него знакомая мне рукоятка. Он громко считает вслух: «Пятьсот сорок один, пятьсот сорок два…» При счете «600» рукоятка, без сомнения, опустилась бы на голову сторожащего его мотоциклиста.

— Едем! — кричу я издалека.

Слава богу, слышит! Не теряя ни секунды, вскакиваю в машину.

— Вовремя ты появился, — говорит Брага, включая газ. — Не люблю я убивать людей… По мосту гнать вовсю?

— Наоборот. Едем нормально и остановимся по требованию.

Глубоко вздыхаю. Невероятная ночь! Невероятное приключение! Мне кажется, что я выехал на задание давным-давно. Однако мало-помалу эта странная операция начинает принимать какие-то определенные очертания.

Проезжаем мост. На другом конце нас останавливают. Остановиться пришлось бы в любом случае, чтобы не врезаться в баррикаду из лодок, нагроможденных на берегу озера.

— Снова дома! — вырывается у меня.

— Как будто до сих пор за границей были! — посмеивается шофер.

К нам направляются двое военных, пока другие раздвигают лодки, чтобы дать нам проезд. Выхожу и, памятуя о контроле полковника фон Кортена, протягиваю документы козырнувшему мне офицеру.

Он освещает их фонариком, делая вид, что изучает. И передает, что капитан Деметриад уже звонил — интересовался, проехали ли мы мост.

В свою очередь я предупреждаю его о секретных постах наблюдения, установленных немцами между мостом и аэровокзалом.

— Не исключено, что такие же посты расставлены и от моста до площади Виктории.

— Спасибо за информацию… Я сообщу в штаб полка.

Наконец можно ехать в город. Вскоре перед нами начинает вырисовываться железнодорожный мост Могошоайя — Констанца. Оставляем его позади.

— Видел? — спрашивает Брага.

— Что именно?

— На насыпи… наши окапываются.

Не скрывая огорчения, признаюсь, что ничего не заметил, и объясняю:

— Устал я…

— Мы с тобой никогда не устаем! — восклицает, к моему удивлению, Брага. — Куда едем, в штаб?

— Нет, в музей Антипы.

— Ночью? Музей открывают в девять, господин лейтенант.

— Подождем, пока откроют. Остановишься, откроешь капот, как будто ремонтируешь, задача ясна?

— А то нет!

Мы погружаемся в молчание. В мыслях я возвращаюсь к командору Шандру и его словам, сказанным на прощание. Он посоветовал мне обдумать новую ситуацию с военной точки зрения. Ведь армия повернула оружие против немцев… Пока еще точно не знаю, что он имел в виду. Но, может быть, завтра, при свете дня, смогу понять его предложение. Утро вечера мудренее.

А пока еще раз мысленно коротко повторяю свой маршрут. И замечаю несколько необычных моментов. На мосту — наши. Между мостом и аэропортом — вражеские наблюдательные пункты. В аэропорту — румынские части. За аэропортом — «Вальдлагерь», немецкая колонна, направляющаяся на Бухарест. А что в Отопени? То же самое, наверное. И вдруг у меня раскрываются глаза. Мы же повернули армию против немцев, открыв не фронт, обозначенный траншеями, а бесчисленное количество локальных фронтов, если рассматривать страну в целом.

— Вот это да! Здорово! — неожиданно для себя громко восклицаю я.

— Что-что?

Насмешливый тон Браги меня нисколько не смущает. Наоборот, мне он кажется естественным.

— А что, разве не здорово, что мы с тобой встретились?

— Здорово, конечно, только вот неподходящее время. Я и не знаю, что это мне в голову пришло на твой знак остановиться, я ведь всем отказывал.

Смеюсь. Он вывел меня из оцепенения. Что ждет нас впереди? Хотя скоро уже мы позвоним в двери дома семьи Делиус, и дьявол его знает, какой прием нам окажут…

— Вокруг нас много войск.

— Ты так хорошо ночью видишь?

— Конечно. Я-то в основном ночной шофер, а не дневной… А что будем делать в музее?

— Ты еще раз устроишь «поломку», выйдешь и будешь копаться в моторе, а я должен встретиться…

— С Антипой?..

Наше оживление — это только способ расслабиться, обрести — надолго ли? — душевное равновесие.

Чуть позже водитель Брага еще раз демонстрирует свой орлиный глаз:

— Гляди-ка, лейтенант, Антипа раньше нас прибыл на свидание. Вон его машина стоит.

— А марку машины видишь?

— Как не видеть… «Тополлино».

Это действительно автомобиль капитана Деметриада. М-да! Счет домашний не совпадает со счетом на рынке. Я думал, он придет пешком или во всяком случае остановит машину подальше. Я же предупреждал его о пунктах наблюдения. А замаскированы они хорошо.

— Остановись за машиной… Антипы.

— И копаться в моторе?

Капитан ждет нас у входа в музей. Я выпрыгиваю из «бьюика» и вытягиваюсь перед ним, готовый откозырять. Он останавливает меня. В руках у него пакет. В следующую секунду справа от меня кто-то рявкает по-военному:

— Здравия желаю, господин капитан! — Это, конечно, Брага.

— Здравия желаю… Я тут вам кое-что принес пожевать… сухой паек…

Деметриад протягивает пакет не мне, а водителю. Тот берет его, несет к машине, нюхает и кричит:

— Здорово, господин капитан!.. Это вы прямо из штаба услышали, как у меня в животе урчит? Уж больно у вас чувствительная аппаратура!

— На здоровье, — благословляет его мой начальник, а мой сотрудник, господин Брага, понимает его слова как разрешение приступить к еде, садится в машину и начинает жевать.

Капитан берет меня за руку и отводит в более укромное место.

— Косте, вот что я решил… — Голос у него спокойный, дружеский, мы говорим как штатский со штатским. — Операция продолжается. Пусть все идет так, как идет. Ты явишься к Делиусу, и, если инструкции полковника фон Кортена верны, — а почему бы и нет? — прими во внимание следующее: в городе тревожно… жители думают, что заключен мир, что немецкие войска по доброй воле и в полном порядке покинут территорию Румынии… Ясно?

— Куда ясней!

— А теперь прорепетируем, что ты видел по трассе «Вальдлагерь» — музей Антипы — квартира Делиуса… На мосту видел баррикаду из лодок?

— Конечно, мы ее проезжали, — подтверждаю я.

— Пока у тебя проверяли документы, ты мог заметить, что мост охраняет всего один взвод, среди них есть штатские. Ни солдат, роющих укрепления, ни легкой или противотанковой артиллерии ты не видел… Не мог ты встретить и соединения войск… Лишь в парке возле «Буфета» ты видел военных из кавалерийского полка охраны. Они спали… Вот и все…

— Вроде маловато! — восклицаю я с сомнением.

— Нет, — отвечает капитан, — не маловато. Что-то мне подсказывает, что полковник Рудольф фон Кортен готовит сюрприз… что явка в квартире Делиуса — всего лишь предлог… Пока что я приказал установить наблюдение за домом… Там сержант Дума… Если, упаси бог, что случится — постарайся выбить окно. Дума поймет, что тебе нужна помощь. Понял?

— Понял, господин капитан!

— Устал?

— Служба есть служба, господин капитан!.. А с водителем что делать?

Капитан Деметриад вздыхает и протягивает мне портсигар. Мы одновременно берем по сигарете и почти одновременно закуриваем.

— Мне кажется, он вошел во вкус.

— Он наблюдателен… но на руках у него уже, наверное, мозоли от руля, — спешу я подчеркнуть достоинства своего спутника.

— Вот я и советую тебе, побереги его. Держи его поблизости, но не на виду. Ну все, пора прощаться.

Повисает тяжелое молчание. Где-то на краю моего сознания возникает мрачная мысль. Прощаться. Неужели прощаемся навсегда?

Капитан подавляет вздох:

— Есть вопросы?

— Два, если разрешите, господин капитан. Первый: неужели немцы решатся напасть на нас?

— Ты же сам дал нам об этом информацию. Действительно, Гитлер поставил Герштенберга во главе оперативной группы, которая должна войти в Бухарест и «навести там порядок». — Капитан бросает взгляд на светящийся циферблат ручных часов: — Ну что ж, послушаем второй вопрос.

— Кто такой майор Петреску и как он попал к Герштенбергу?

— После создания нового правительства Герштенберг попросил аудиенции у короля и там ему дал слово чести, что, как только доберется до «Вальдлагеря», отдаст находящимся там частям приказ сложить оружие и поддержит просьбу нового правительства не разрушать Бухарест. Чтобы беспрепятственно добраться в Отопени, он попросил дать ему для сопровождения румынского офицера. Кабинет премьер-министра поручил это майору Петреску… Ты сам убедился, что генерал Герштенберг нарушил данное слово. Твою информацию немедленно передали в генштаб. Ах да, ты очень неглупо сделал, что прихватил с собой мундир Грольмана. Береги его. — Капитан горько усмехается уголками губ. — Ты еще помнишь адрес явки, где мы можем встретиться в случае провала?

Вопрос мне не нравится. Ясно, командование не исключает возможности драматического развития событий. Голос мой меняется от внезапно охватившего меня нехорошего предчувствия:

— Цветочная улица, 102… Кабинет доктора Дениса Бончи. Телефон 1-13-43… Время встреч: 18.30—19.30.

— При операциях такого плана мы обязаны учитывать все варианты.

Капитан угадал мои мысли. Он, конечно, прав. Но предположение, что новый враг может принудить нас к отступлению, заставляет меня содрогнуться.

— Я звонил твоей невесте и объяснил твое отсутствие… Она сердится, что после оглашения королевского воззвания по радио ты ей не позвонил. Я попытался ее успокоить… Кажется, удалось. Все. Ближе к делу.

Протягивая мне руку, он улыбается печально и устало. Провожаю его к «тополлино», где Брага караулит обе машины. Капитан и ему протягивает руку со словами:

— Присмотрите за этим парнем… Он смельчак у нас, но по молодости иногда выходит из берегов.

Шофер вытягивает руки по швам. В этой стойке он выглядит довольно комично. Поношенная одежда, а лысина уж и подавно не вяжется с тем молодцеватым видом, который он хочет себе придать.

— Все понял, господин капитан!

— Но его приказы вы все-таки выполняйте.

Провожаю взглядом уезжающий в ночь «тополлино». В моем взбудораженном мозгу опять возникает вопрос: «Суждено ли мне его еще увидеть?»

— Шофер Брага ожидает вашего распоряжения!

Возвращаюсь к «бьюику». На сиденье вижу пакет, полученный от капитана. Брага не все съел — оставил мне. А я уже и голода не ощущаю… Даю Браге знак сесть за руль. Сам тоже сажусь.

— Куда теперь? — спрашивает он.

— Пришло время нам опять расстаться, — объявляю я ему, но он возмущенно прерывает:

— Господин капитан только что велел…

Ого, как вскипел! Принимаюсь терпеливо объяснять, что я должен сделать: взять чемодан из багажника, войти в дом на Каля Викторией. И еще неизвестно, что меня ждет.

— А ты, старина, оставайся здесь поблизости, где поспокойней, и подожди меня.

— Это что значит — «где поспокойней»?

— Чтобы тебя никто не взял на прицел и не отобрал машину. На рассвете мы с тобой увидим настоящее лицо войны.

— Знаю я одно место… На Севастопольской улице, бывшее старое еврейское кладбище… как все равно парк… Заведу туда машину и подожду тебя.

— Ага! Это здорово! — Я оживляюсь. — Ну а теперь гони! Прямо через площадь, и оставь меня там, в конце Каля Викторией.

— Есть не хочешь? — спрашивает он, включая зажигание.

— Нет аппетита. — Я возбужденно смеюсь и добавляю: — Тем более что иду в гости в «приличную» немецкую семью.

«Бьюик» срывается с места. Вокруг нас — густая непроницаемая темень. На кольце ни одного трамвая, наверное, все отогнаны в депо. Площадь остается позади. Брага, как настоящий таксист, говорит мне:

— Приехали.

Выходим из машины в молчании. Шофер идет к багажнику и вынимает оттуда чемодан. Ставит его возле меня и спрашивает:

— Могу я посмотреть, куда ты войдешь?

Я готов обнять его как боевого товарища. Но сантименты сейчас ни к чему.

— Нет! И я тебя предупреждаю: ты возле дома не крутись, не создавай для меня же лишней опасности. Жди меня, сколько придется. Понял?

Я произношу все это достаточно серьезно, чтобы он понял, что это не шуточки, что иду я не просто в гости, иначе зачем бы мне было брать с собой мундир лейтенанта-гитлеровца?

— Пока! — говорю я Браге.

— Уходишь… Опять уходишь, не заплатив, — укоряет он меня с улыбкой. Это улыбка доброго плута. — Ладно, если знаешь, где меня найти, пока — и желаю удачи, Косте!

Я удаляюсь большими шагами и сдерживаюсь, чтобы не оглянуться через плечо. Через несколько секунд «бьюик» проезжает мимо меня. Я вижу, как он сворачивает направо, на Севастопольскую. Там старое кладбище. Мысль, что старина Брага будет ждать моего возвращения среди могил, меня забавляет.

ГОСПОДИН ДЕЛИУС

Я не задерживаюсь для осмотра здания на Каля Викторией. По словам капитана Деметриада, сержант Дума уже сейчас должен следить за ним. С ним еще ребята из штаба столичного гарнизона. Поднимаюсь на второй, последний этаж здания. Чувствую себя свежим и бодрым, как будто только что пробудился от живительного сна. То, что я вижу, полностью совпадает с описанием полковника фон Кортена. Останавливаюсь перед дверью нужной квартиры. При свете синей маскировочной лампочки читаю на табличке возле звонка: «Доктор Иоганн Делиус». Мне открывают сразу же. В дверях женщина много выше меня ростом, лет тридцати пяти, красивая блондинка в элегантном домашнем халате.

— Извините, что побеспокоил вас в столь неподходящее время, — извиняюсь я по-румынски как можно вежливее. — Я пришел от господина Зигфрида… Хотел бы взглянуть на вашу коллекцию французских марок конца XIX века.

Женщина смотрит на меня с нескрываемым удивлением. Такое впечатление, что ни мое появление, ни мои слова ей ни о чем не говорят. Отвечает она по-немецки:

— Я вас не понимаю…

— У меня тоже есть та…

До конца договорить пароль я не успеваю. Из глубины квартиры гремит баритон:

— К чертовой матери эту комедию! Брось, Грета, пусть войдет!

Вежливое приглашение, ничего не скажешь, но, по крайней мере, обнадеживающее. Вхожу в хорошо освещенную квартиру. На окнах светомаскировка. Навстречу мне выходит мужчина такого же высокого роста, как и открывшая дверь Грета. Он в коротких спортивных штанах, в белой майке, плотно облегающей грудь. Атлетическая мускулатура. Ко мне он обращается также по-немецки, с нервозностью, которая меня настораживает.

— Так это вы — лейтенант Грольман, он же инженер Келару?

Отвечаю утвердительно. Делиус делает знак, чтобы я шел за ним. Мы оказываемся в не очень просторной библиотеке. На письменном столе стоит рация.

— Зигфрид уже несколько раз о вас спрашивал. У вас есть для него какие-нибудь сообщения?

Немец говорит со мной грубо. Приглядываюсь к нему получше: он лет на десять старше меня. Блондин с белой кожей. Настоящий ариец.

— Я собрал очень ценную информацию.

Пока у меня нет никаких оснований для беспокойства. Поэтому могу позволить себе смотреть на «боевого товарища» с вызывающим превосходством.

— Диктуйте мне, я буду передавать… Я держу связь с «Вальдлагерем». — Делиус мало-помалу становится все мрачнее, как будто кто-то действует ему на нервы, наступая на невидимый хвост. Он садится за стол к аппарату и надевает наушники.

— Выпьем кофе? — спрашивает Грета как гостеприимная хозяйка, радующаяся гостям.

— Спасибо, если натуральный, то охотно…

— Слушаю вас! — Делиус становится еще более хмурым.

Самое большое удовольствие ему доставило бы отсутствие каких бы то ни было гостей, хоть бы и от Зигфрида. Быстро начинаю диктовать донесение, составленное в духе инструкций капитана Деметриада. Начинаю с аэропорта Бэняса:

— В здании аэровокзала…

Диктую, сочиняю, но слежу, чтобы не переборщить. Одновременно восхищаюсь профессиональным мастерством Делиуса-радиста. Кто знает, сколько гибельной для нашей страны информации прошло по этому каналу! Заканчиваю донесение. Делиус принимает вопрос Зигфрида, спрашивает у меня:

— Вы видели артиллерию на месту?

Я отвечаю, немец передает.

— Артиллерии не видел. Повторяю: на мосту наскоро сделанное нагромождение лодок, собранных на озере… Охраняется молодыми солдатами, птенцы необстрелянные… Никаких следов артиллерии.

— Кто такие вооруженные штатские, что появились на мосту?

Отвечаю:

— Несколько необученных юнцов… Коммунисты, наверное.

Связь закончена. Радист сбрасывает наушники. Поднимается потный, растрепанный. Дюжий парень, на голову выше меня.

— Зигфрид приказывает вам оставаться на месте до новых приказаний.

Пододвигает мне стул и ледяным тоном приглашает сесть. Сажусь. Выходит, оставляя меня одного, но тут же появляется Грета. По комнате распространяется приятный кофейный аромат.

— Вы почувствуете себя лучше, — говорит она. — Это натуральный кофе.

Давненько я не пил такого кофе.

— Вы ехали через город? — спрашивает она, терзаемая какими-то мрачными мыслями. — Почта, телеграф — все занято румынами… Я слышала, что они атаковали казармы. Как вы думаете, есть какой-нибудь выход?

— Грета! — слышится укоризненный голос мужа из соседней комнаты. — Я тебе уже столько раз говорил, что мы не должны терять голову!

Однако ее голубые глаза, полные слез, умоляют меня ответить.

— Как же мне не беспокоиться?.. Вы знаете, что телефонная связь с посольством прервана?

Вздыхаю. Делаю вид, что и я страдаю, что мне тоже тяжело думать об этом, хотя для меня эти новости приятны.

— Мне сообщили, что во дворе нашего посольства начали собираться немецкие семьи, — говорит она, нервно стискивая руки. — Я там была. Боже, сколько народу!

Потягиваю кофе… Когда до меня доходит смысл ее слов, я недоуменно поднимаю на нее глаза:

— Что-что? Собираются? Зачем?

— Боятся… Чтобы на всякий случай быть под дипломатической защитой.

— Ну и глупо!.. В семь или восемь утра генерал Герштенберг наведет порядок в Бухаресте, и будет тихо, — категорически заявляю я. — Ваш муж совершенно прав, мы не должны терять голову… Паника только помешает нам.

— Но русские прорвали фронт!.. — со стоном восклицает Грета.

Я продолжаю выполнять свой «долг» утешителя:

— Я не говорю, что будет легко, но мы их остановим… А уж здесь, на мосту, победа будет за нами.

Грета Делиус отводит безнадежный взгляд в сторону. Меня-то в общем мало волнует, верит она мне или нет. На ее месте я бы размышлял примерно так же. Она бормочет:

— Если бы вы видели, что творится в саду при посольстве!

Аппарат на столе начинает трещать. Грета живо бросается к нему и кричит мужу:

— Не беспокойся, Иоганн, я отвечу!

Интересно, чем же это Иоганн там занят? И нет ли у меня повода для беспокойства? Отблеск аппарата заполняет всю комнату. Я продолжаю медленно потягивать остатки кофе, глоток за глотком, и постепенно начинаю терять чувство реальности, как будто некая сила, забавляясь, забросила меня совсем в другой мир, а немка Грета, которая так уверенно работает на аппарате ключом, — всего лишь иллюзия… призрак, который разговаривает с кем-то из другого мира и пишет, пишет что-то бесконечное в своем блокноте… Но голос немки очень скоро возвращает меня к реальности.

— Зигфрид спрашивает, — сообщает она, — что вы сделали с водителем и с машиной?

Отвечаю с места, невозмутимо и убедительно:

— Я его ликвидировал, как мне приказали… Неподалеку от Триумфальной арки…

Голубые глаза радистки внезапно расширяются, озаренные каким-то светом, скорее восхищения, чем страха.

— Он румын, да? — раздается из-за стены баритон Делиуса. — И правильно сделали!

Грета снова садится за аппарат и, не поднимая на меня глаз, сообщает, к моему удивлению:

— Напрасно, считает Зигфрид. Он спрашивает вас, за какое время вы могли бы вернуться к мосту.

Смотрю на часы… 14.15.

— Пешком — не меньше чем за полчаса.

Привлеченный моим диалогом с «Вальдлагерем», Иоганн Делиус входит в комнату. Он уже переоделся в костюм пепельного цвета, а поскольку костюм основательно измят, осанистая фигура Делиуса выглядит не так эффектно.

— Иоганн, Зигфрид хочет с тобой говорить.

Для него это приглашение явно неожиданно. Он колеблется, не ожидая, по-видимому, ничего приятного для себя, но подчиняется приказу. Грета отодвигается, взгляд ее неотрывно следит за большой и сильной рукой мужа, выбивающей ключом сигналы. Я понимаю морзянку на слух и умею передавать, но как использовать свои знания в этом случае, не представляю.

Делиус передает, потом принимает.

Я уже покончил с кофе. Закуриваю сигарету и только потом спохватываюсь, что, как болван, не спросил разрешения хозяев. Внезапно мне вспоминается шофер, старина Брага. Стало быть, я его «убрал» возле Триумфальной арки. Что-то сейчас поделывает моя «несчастная жертва»? Можно быть уверенным, что терпеливо ждет меня где-нибудь в кустах кладбища…

Внезапно воцаряется молчание. Супруги Делиус застывают, как монументы, при аппарате, связывающем их с внешним миром. Я безмятежно покуриваю и думаю, как было бы хорошо, если бы эта тишина длилась бесконечно. Во всяком случае, я жду и не двигаюсь. Так оно, наверное, лучше. Драматический голос Иоганна Делиуса нарушает тишину:

— Генерал Герштенберг (Я с готовностью вскакиваю на ноги от избытка уважения.) лично вас благодарит (Да, это хорошо, что я догадался вскочить — жест красивый и уместный.) и приказывает нам (Не ослышался ли я?) взять в гараже машину и вместе с вами доехать до насыпи моста Констанца, чтобы еще раз проверить, не появилась ли у румын на мосту артиллерия…

Я улавливаю, как супруги обмениваются взглядами. Ясно, приказ Герштенберга не устраивает Делиуса, поскольку вырывает его из комнатного уюта, а фрау Грету, если не ошибаюсь, просто пугает. Неестественная бледность разливается по ее красивому лицу. Эх, надоумил меня черт «убрать» старину Брагу! «Вальдлагерь» ждет от нас оперативности. Быстро туда и обратно. Приказ должен быть выполнен, и притом срочно. Сомневаться не приходится: Герштенберг решил двинуть свою колонну на Бухарест, чтобы «навести в городе порядок».

— Поехали! — приказываю я, взглянув на часы.

Делиус выходит в другую комнату, жена за ним. Естественно, закрывают дверь. Нравится мне или нет, но я посторонний в их квартире… Впрочем, можно было ожидать, что прежде, чем расстаться, они что-нибудь скажут друг другу… Да, чего только не случится с человеком в такую ночь, как эта!

Итак, я снова буду на улице, буду выполнять задание, но на этот раз без старины Браги. Заметит ли сержант Дума, что я выехал в другой машине? Что он предпримет? Ринется за нами? Останется на месте? Как я выпутаюсь из этой передряги? Как установить связь с капитаном Деметриадом? В голове ни единой мысли — одни вопросы. Может, в машине рядом с Делиусом меня осенит нужная мысль.

Наконец радист появляется. Теперь он уже в поношенных длинных брюках. Поверх майки надета клетчатая рубашка с короткими рукавами, тоже не новая. Человек из толпы, Бросаю взгляд на Грету: лицо у нее такое, будто она вот-вот упадет в обморок. Я ее понимаю: у нее, конечно, есть основания опасаться за судьбу мужа в результате этой ночной эскапады, организованной лично Герштенбергом.

Делиус целует жену в бледный лоб, обнимает и заверяет, что мы постараемся вернуться как можно скорее. Она как онемела.

— Мой чемодан с мундиром останется у вас, — уточняю я на всякий случай.

Выходим через черный ход. Пересекаем небольшой двор. Делиус идет впереди. Спустя несколько минут мне удается адаптироваться в темноте. Ночную тишину время от времени прорезают автоматные очереди. Ночь на исходе. Где стреляют, определить трудно. Замечаю гараж с двумя дверьми по сторонам. Вспыхивает синий свет. Вижу, как Делиус кружит возле автомобиля «опель», который как будто в хорошем состоянии. Зовет меня в гараж. Пока иду к нему, пытаюсь сообразить, куда выходят ворота: на Каля Викторией или на какую-нибудь боковую улочку. Внезапно вижу дуло пистолета, нацеленное мне в грудь.

— Ну-ну, что за глупости? — бормочу я едва слышно и чувствую, как лоб покрывается испариной.

— Никаких глупостей, — объясняет мне Делиус голосом человека, вполне владеющего собой. — Повернись-ка лицом к стене.

— Зачем? У нас приказ…

— Был приказ, а теперь нет! — рычит он.

— Ты что задумал?

— Пристрелю тебя и смотаюсь… Давай поворачивайся!

Делиус стоит в двух шагах от меня. Ясно, решил меня убрать. Видно, не новичок в этом деле.

— Зачем тебе меня пристреливать? Чтобы удрать? Нет необходимости, послушай…

Мои слова — это какое-то дебильное бормотание, а не речь здравомыслящего человека.

— А ну поворачивайся! — Лицо его искажается ненавистью.

Для него я — немец, но ему есть за что меня ненавидеть. Я спутал все его расчеты. Теперь понятно, почему так побледнела его жена. Она знала, что произойдет.

— Поворачивайся! — приказывает он еще раз и взводит курок.

Он не проверяет, вооружен ли я. Теперь я знаю, что мне делать. Медленно и неуверенно поворачиваюсь лицом к стене. Пространства для маневра маловато, но надо… надо попробовать. Это мой единственный шанс. Я молниеносно бросаюсь на землю, одновременно переворачиваясь и выхватывая револьвер, и стреляю… Стреляю не раздумывая, трижды… И трижды попадаю. Делиус вздрагивает, падает на колени, прижимает руки к животу, как будто хочет закрыть три пулевых отверстия. И падает возле передних колес автомобиля. На все это уходит секунда.

Поднимаюсь с земли, не веря своим глазам: мертвец у моих ног… только что убит мною… А я-то… я-то был убежден, что никогда не суждено мне будет нажать на курок!

Грета наверняка настороженно ждет сигнала мужа, чтобы спуститься. Эта мысль снимает мое напряжение. Не раздумывая дальше, поднимаюсь наверх по лестнице черного хода с револьвером в руке. Войдя в квартиру, слышу из спальни ее голос:

— Ты его убил? Я слышала выстрелы…

Она укладывает чемодан. Поднимает глаза и каменеет под дулом направленного на нее оружия.

— Вы предатели! — презрительно бросаю я ей в лицо. — Предатели!

Что делать дальше, не знаю. Молчу и смотрю на нее с ненавистью. Если бы у меня не было револьвера… Если бы не моя удача…

— Иоганн! — бормочет она угасшим безнадежным голосом.

— Его настигла кара! Он предал фюрера! — Эти мои последние слова наводят меня на одну мысль, и я продолжаю: — Делиус — предатель, но я не предам фюрера. Быстро к аппарату! — Приказ мой звучит как еще один выстрел. Грета Делиус безропотно подчиняется мне. «Только бы у нее не было цианистого калия под рукой», — думаю я. Она останавливается у аппарата, и я еще раз отмечаю, как она красива.

— Вызывай Зигфрида!

Стою над ней, держа палец на спусковом крючке, и она знает, что, нажав один раз, я нажму и второй без особых нравственных терзаний.

— Без глупостей, — предупреждаю я женщину. — У тебя есть шанс, если не хочешь, чтобы и тебя поставили к стенке. Умеешь водить машину?

— Да.

— Вызови Зигфрида и передай ему: «Делиус почувствовал себя плохо. Сердечный приступ. Лейтенанта Грольмана буду сопровождать я. Выйду на связь, когда вернемся с собранной информацией…» Поняла?

Несмотря на шок после смерти мужа, Грета держится неплохо: она повторяет слово в слово мое сообщение Зигфриду. Я смотрю, как она работает ключом, и радуюсь, что додумался сделать это. Было бы совсем ни к чему, чтобы из-за Делиуса прервалась моя связь с «Вальдлагерем» и с моим новым «знакомым» Герштенбергом.

Грета заканчивает передачу. Переходит на прием. Ответ следует незамедлительно, и она мне говорит:

— Зигфрид одобряет предложение лейтенанта Грольмана и приказывает ускорить разведывательную операцию.

В глаза мне она не смотрит. Я прячу револьвер, давая понять, что забыл об инциденте.

— Надеюсь, вы не разделяли намерений вашего мужа, — делаю я попытку сближения. — Зигфрид настаивает на получении информации. Если мы с вами ее не представим, то пошлем на верную смерть сотню германских солдат, которые сегодня утром будут брошены на Бухарест.

— Мне очень стыдно за то, что случилось. Верьте мне, — умоляет она почти шепотом. — Я попробую искупить свою вину…

Мне неважно, врет она или нет. Самое главное — наше «сотрудничество» в целях «выполнения приказа» Герштенберга. В моем случае это означает передать Герштенбергу дезинформацию, полученную от капитана Деметриада.

Только я пока не знаю, как с ним связаться.

— Заприте квартиру! Берем машину и сейчас же едем.

Нужно держаться надменно и сурово. Она меня слушается. Что с ней будет, когда внизу, в гараже, она увидит труп мужа, лежащего в луже крови? Я не люблю истерик. Грета идет впереди. Движется легко, это мне нравится. Только бы ей не пришла в голову идея… Да нет, если бы у нее был цианистый калий, она бы его уже проглотила. Она останавливается как вкопанная, не дойдя двух шагов до трупа, без крика, без рыданий. Останавливается так, будто под ногами у нее разверзлась пропасть.

Эта женщина, должно быть, многое в своей жизни видела. Никакой реакции…

Я спрашиваю ледяным голосом:

— Что будем с ним делать? Оставим здесь?

Ее невозмутимость меня ужасает.

— Что делать? Надо его отодвинуть, чтобы вывести машину. А когда вернемся, посмотрим. — Ее слова кажутся мне циничными.

Я нагибаюсь, беру мертвеца обеими руками под мышки. Он тяжелый. Нужно его оттащить. Грета бросается на помощь. Берет его за ноги. Подумать только! Пятнадцать минут назад он еще был жив.

Оттаскиваем его к стене. Вижу его остекленевшие глаза. Рубашка и брюки в крови. Жена его — а жена ли она ему? — так же бледна и так же безразлична, как и раньше. Ни вздохов, ни слез.

— Я заведу мотор, а ты открой ворота, — говорит она мне.

Я отхожу от трупа, когда она садится за руль. Грета как будто одеревенела и при свете синей лампочки кажется мне восковой куклой. Иду открывать ворота. Если они выходят на Каля Викторией, я увижу наших!.. Грета заводит мотор. Я не спеша отодвигаю створки ворот и облегченно вздыхаю — Каля Викторией! Осматриваюсь — никого. Ни одной живой души, только темень маскировки. В восточной части города взлетает ракета, на миг освещая окрестности. Грета нетерпеливо сигналит. Я делаю знак рукой, чтобы она не двигалась с места. Стою столбом в воротах, чтобы дать им время увидеть меня. Клянусь небом, если бы радистка хотела меня убрать, то этот момент самый подходящий! Рвани она с места — раздавит меня в лепешку. Отсюда до посольства метров пятьсот — шестьсот, оно сразу же за углом. Там она могла бы укрыться под спасительным крылом барона фон Киллингера. Мне, однако, везет: мысль о мести ей в голову не приходит — вероятно, шок еще не прошел окончательно.

Я возвращаюсь к машине и сажусь возле Греты. Чувствую, как она напряжена. Я тоже.

— Слушаться меня беспрекословно!.. Одно необдуманное движение будет стоить тебе жизни. И не говори, что я тебя не предупреждал.

— Господин лейтенант, сколько раз вы собираетесь мне напоминать, что я в вашей власти?

«Опель» медленно трогается с места с потушенными фарами, выезжает на улицу и поворачивает в сторону площади Виктории. Тут я понимаю, что могу выиграть еще минуту, если пойду закрыть ворота. Минута оказывается для меня драгоценной, потому что мои ребята за это время смогут понять, что я жив, здоров и еду в этом «опеле». Прошу Грету остановиться, даю правдоподобное объяснение: лучше, если ворота будут закрыты. Она соглашается со мной. Выхожу, напряженно всматриваюсь в окружающую темноту. Я хочу быть уверен, что мои действия увенчались успехом, что ребята поняли «сигнал». Улица по-прежнему пустынна и погружена в сонное безмолвие. Закрываю ворота и возвращаюсь на место.

Да, Грете, пожалуй, можно верить. Если бы она хотела, то уже могла бы отделаться от меня много раз.

— Вначале к Триумфальной арке, — строго приказываю я. — Но не гоните, чтобы не привлекать внимания.

Она уже меньше напряжена, я это чувствую. Пересекаем площадь Виктории. Трамвай выезжает из депо на площадь Штефана Великого, объезжает ее по кругу, чтобы направиться прямо по проспекту, который до сегодняшнего вечера еще носит имя фюрера.

Несемся по шоссе Киселева. Вскоре я вижу, что справа и слева по тротуару идут наши части. Они появляются, словно тени, из глубины кустарника обширного парка возле «Буфета» и в тишине выстраиваются. Дальше мы уже не встречаем никаких машин — ни обычных, ни военных.

— Это пехота? — неожиданно спрашивает меня Грета Делиус.

— Да, пехота…

— Думаешь, они направляются к мосту?

— По тому как они строятся, нельзя определить направление их движения. Но можно предполагать, что они направляются к мосту…

— Ты знаешь румынский?

Этот вопрос должен был задать я, но я забыл об этом подумать. А если остановят? Если нас спросят, на каком языке, черт меня побери, будем отвечать?

— А ты, Грета, знаешь?

— Я хорошо говорю… Я уже три года здесь.

— Ну-ка скажи что-нибудь.

— Я была в театре, смотрела там пьесу Ибсена. Это скандинавский драматург, — говорит она на моем родном языке.

Акцент ее выдает. Впрочем, в Румынии живут сасы и швабы, которые говорят с таким акцентом.

— Браво! Мне нравится… Неплохо… — хвалю я ее по-румынски.

Проезжаем мимо «Буфета». Пришло время дать инструкции моей спутнице. По-немецки, разумеется.

— Послушай, Грета… не сердись, что называю тебя по имени… После Триумфальной арки мы въезжаем в опасную зону. Не исключено, что нас остановят. И тогда нужно будет предъявить документы…

— Минутку, — прерывает Грета. — Если не ошибаюсь, какая-то большая машина следует за нами.

— Военная или обычная?

Радистка сосредоточенно всматривается в боковое зеркало. Что, интересно, она может разглядеть в такой темноте? Замаскированный свет фар?

— Вернемся к делу. Если нас остановят, говорить буду я… На всякий случай: ты из сасской семьи, твои остались в Снагове, ты едешь туда, чтобы быть вместе с ними. Поняла?

Опасный характер задания, судя по всему, ее не пугает. Она спокойно ведет машину.

— Это не военная машина. Обычный автомобиль, — сообщает она. — Шофер гонит, как ненормальный.

В этот момент «бьюик» Георге Браги проносится мимо нас. Я с трудом сдерживаю радостное восклицание. Значит, ребята, оставленные капитаном Деметриадом для наблюдения, меня видели и правильно поняли мои действия.

— Куда это он так мчится? — спрашивает Грета.

— Сам не знает куда, по мосту он все равно не проедет.

После Триумфальной арки я прошу ее еще сбавить скорость, смотреть повнимательнее, что делается на левой стороне дороги, и доложить мне, если заметит передвижение частей. За правой стороной наблюдаю я. Различаю в темноте красные точки папирос. Это, конечно, наши солдаты. Стоят в траве и курят.

— Я ничего не вижу, — говорит Грета.

— Зато я вижу…

— Что делать дальше?

— Видишь еще ту машину?

— Нет!

— Сразу после ипподрома остановись там, где я скажу. Выйдем из машины вместе. Ты спрячешься где-нибудь в кустах, неподалеку от машины, чтобы не терять ее из виду. Если появится румынский патруль, замри на месте. Слышишь? Только не беги. Жди, пока я не вернусь. Поняла? Я пойду к мосту, посмотрю, что там румыны делают.

Грета вздыхает и говорит мне неожиданно смягчившимся тоном:

— Ты храбрый, Курт… Иоганн тоже был хорошим солдатом фюрера, но после Сталинграда стал просто неузнаваем.

Я делаю вид, что не расслышал ее признания.

— Грета, будь на месте, чтобы я тебя нашел… Без тебя я не смогу передать Зигфриду информацию, а она ему необходима. Если что будет не так, или ты увидишь, что я попал в руки к румынам, возвращайся домой. Как? Придумаешь сама. А Зигфриду сообщи, что я, что бы ни случилось, не предам фюрера.

Мне нравится моя тирада, она звучит вдохновенно, но пора кончать болтовню.

— Тормози, — говорю я.

Тут же рядом густой кустарник. Он тянется до самого берега озера Херэстрэу. Прежде чем выйти из машины, я объявляю драматическим тоном:

— Что касается трагического конца твоего мужа, та версия, которую я им сообщил, остается в силе… Сердечный приступ! Даю тебе честное слово, что не выдам секрета.

Не знаю, производят ли на нее впечатление эти мои слова. Открываю правую дверцу и помогаю Грете выйти с этой же стороны, так что мы сразу оказываемся в кустарнике. Шагов через десять останавливаемся.

— Все ясно?

— У меня гораздо больше опыта, Курт, чем это кажется, — заверяет она.

— Я так и думал, Грета… Сверим часы… Если я не вернусь через сорок пять минут, значит, меня уже нет в живых.

— Желаю успеха, Курт! Я бы хотела, чтобы ты вернулся живым и невредимым.

Это звучит довольно искренне…

Выхожу на шоссе, бросаю еще один взгляд на Грету и бегу в сторону моста Констанца. Думаю, что там меня ждет не только Брага, но и кто-нибудь из штаба. Я должен выиграть время, как можно больше времени, чтобы срочно установить связь с капитаном Деметриадом, вместе с ним проанализировать создавшееся положение и решить, что предпринять дальше.

Бегу, с дыханием у меня все в порядке. В темноте различаю железнодорожный мост и думаю, что от меня, от моей смелости и способности мыслить сейчас многое зависит. Может быть, судьба одного сражения, этого моста, а может, и судьба столицы… Я еще не добежал до моста, когда неожиданно вижу «бьюик» Георге Браги. Он едет справа. А чуть подальше кто-то машет мне, подзывая к себе. Это капитан Деметриад. Позади него я различаю сержанта Думу. Я запыхался от бега, но, как дисциплинированный офицер, пытаюсь встать навытяжку, как положено по уставу…

— Оставь… — обезоруживает меня капитан, дружески улыбаясь. — Вначале отдышись!

Я несколько раз развожу руками, чтобы восстановить дыхание.

— Все! Разрешите доложить…

Капитан Деметриад отводит меня в сторону. Машинально открывает портсигар и подносит зажженную спичку.

— Докладывай! Слушаю, — говорит он после того, как я выпускаю несколько колец дыма.

Рассказываю подробно все, что произошло в доме Делиуса.

— Ты сориентировался, Косте, правильно. И правильно понял все значение моста. Как мы сюда попали, тебе ясно?..

— Ясно, господин капитан!

— Нужно подумать, как действовать дальше, чтобы тебе поверили.

Капитан курит, погрузившись в размышления. Я не нарушаю тишину ни звуком, ни жестом.

— Чтобы тебе поверили, — продолжает капитан свою мысль, — лейтенант Курт Грольман должен вернуться во вражеский лагерь… Если ты передашь Герштенбергу, что здесь нет никакой артиллерии, а мы встретим их колонну артогнем, то героизм Грольмана гроша ломаного стоить не будет. А если сообщить правду, то неожиданность нашей контратаки пойдет псу под хвост… — Капитан пристально смотрит мне в лицо: — До сих пор ты действовал отважно, Косте… Ситуация очень неясная… Это касается расположения и наших сил, и немецких между Бухарестом и Плоешти… Зенитные батареи оказались, как говорится, на ничейной земле. Арсенал в Тунари тоже в драматическом положении. С рассветом эти неясности выяснятся… Многое, очень многое зависит от того, как разыграются события на мосту. Не забывай, что телефоны на постах жандармерии вдоль шоссе не обнаружены и функционируют. Так что пользуйся при случае. И еще запомни: в Тынкэбешти введен в действие секретный пост наблюдения и оповещения генштаба. Чтобы выйти на связь со мной, можешь к ним обратиться. Пароль: «Я от Караджи». Отзыв: «От Караджи-Воды или от Караджи-адвоката?» — «И от того и от другого». Запомнил?

— Да, господин капитан.

— Мой долг — обратить твое внимание: ты будешь действовать в форме немецкого офицера на территории, где обстановка очень неясная, а потому существует опасность, что наши могут тебя подстрелить…

Он выдерживает паузу, чтобы еще больше меня заинтриговать, и я с нетерпением ожидаю, какое решение он мне предложит по поводу удовлетворения просьбы генерала Герштенберга. Капитан Деметриад бросает взгляд на часы. Закуривает еще одну папиросу. Я отказываюсь — в горле у меня и так пересохло.

— С Зигфридом мы поступим следующим образом… так, чтобы не испортить тебе биографию, господин Грольман…

Я навостряю уши и невольно думаю о Грете: ждет ли она меня? Попаду ли я еще раз на это место? Только бы никто не наткнулся на эту машину или на нее…

Грету я нахожу там, где оставил. Она хорошо спряталась в прибрежном кустарнике. Увидев меня, она быстро поднимается на ноги, на лице ее написана сдержанная радость. Она выглядит как солдат, который прошел огонь и воду и медные трубы и которого жизнь многому научила.

— Едем домой? — спрашивает она.

— Да, и притом быстро.

Она разворачивает машину и выжимает скорость. Немного позже со вздохом признается:

— Я уже начала побаиваться, что ты не вернешься.

— Мне было нелегко, — объясняю я. — Нужно было все внимательнейшим образом проверить… И что интересно, те же румыны мне и помогли… солдаты… Им на все плевать. Они уверены, что уже подписан мир, что наши части уходят и оставляют их одних встречать русских.

— А артиллерию… артиллерию, о которой говорил Зигфрид, ты обнаружил?

— Артиллерию? Да ее и в помине нет… Откуда? Я думаю, у них и боеприпасов-то не найдется.

— А для чего они построили баррикаду на мосту?

— Румыны больше всего любят спокойно спать!

Ни Грета, ни я не смеемся. Всю остальную дорогу едем в молчании, как по негласному обоюдному соглашению. Не сомневаюсь, что она, так же как и я, лихорадочно размышляет. Каждый из нас понимает опасность положения. Непредвиденный случай может изменить или сломать нашу судьбу в одно мгновение.

Неожиданно Грета убавляет скорость и показывает мне:

— Смотри!.. Артиллерия!..

Оставляем позади «Буфет». До площади Виктории метров сто.

— Стой! — говорю я.

Грета, видно, опытный водитель — она тормозит, прижимаясь к правой стороне, к самой кромке тротуара. Она права. Недалеко от трамвайной линии на площади приткнулись три противотанковых орудия. Тут же усталым солдатским сном спят артиллеристы… Только один часовой с винтовкой на плече ходит взад-вперед…

— Спасибо, Грета. Я остаюсь здесь. Ты поезжай дальше. Если велят остановиться, ни за что не слушайся. Поставь машину в гараж и сиди дома. Зигфрида не вызывай, пока я не вернусь. Я должен лично проверить, что это за орудия и зачем они здесь. Поняла?

Я говорю это веско, обеспокоенно, с ноткой тревоги. Грета принимает мое беспокойство всерьез. Выхожу из машины, и мне вслед несется голос радистки:

— Будь осторожен, лейтенант Грольман.

— Давай вперед, Грета, не меньше восьмидесяти в час.

«Опель» срывается с места. Смотрю, как он удаляется по Каля Викторией, а потом не спеша направляюсь к орудиям. Прохожу возле них, думая о капитане Деметриаде: мой начальник не только проницателен и оперативен, но и обладает воображением. По его приказу на нашем пути срочно возникла эта противотанковая артиллерия. Ее заметила Грета, и я тоже «заметил». Этот спектакль настраивает меня на уверенность в успехе моих будущих действий. С начальником, который так умно прикрывает тылы, всегда можно чувствовать себя уверенно. Офицер разведки и в теории и на практике должен иметь веру в того человека, который руководит операцией, в его способность вовремя принять нужные меры. О появлении этих трех противотанковых пушек будет непременно доложено полковнику Руди. Информация тем более верная, что их видела и вдова Иоганна Делиуса.

Двадцать минут спустя Грета по моему приказу передает Зигфриду:

«В районе моста ситуация остается прежней: баррикады, не имеющие значения, на берегу, контролируемом румынами. Я без труда пересек насыпь железной дороги. Не обнаружил ни одного орудия. В тылу же, возле площади Виктории, остановились три противотанковых пушки на конной тяге. Румыны артиллеристы спали, один стоял на посту. Я вышел из машины и вступил в разговор с ними. Выяснил, что это противотанковая батарея 2-го кавалерийского полка. Они ждут приказа, который, по мнению румынского солдата, поступит только после восхода солнца. Настроение солдат небоевое, мирное. Распространился слух, что после атаки румын на немецкие военные объекты, расположенные в Бухаресте, наши части покинут территорию Румынии».

Грета заканчивает передачу и ждет у аппарата. Она подурнела от усталости, страха, от тяжелых мыслей. Светлые шелковистые волосы в беспорядке спадают на плечи. В могильном молчании проходит минут пятнадцать, от Зигфрида поступает новое сообщение: «Вальдлагерь» благодарит меня и фрау Делиус. После этих благодарностей, наполняющих мою грудь «гордостью за великую Германию», Зигфрид предлагает мне следующее задание. «Поскольку квартира Делиуса находится очень близко от площади Виктории, будьте любезны, лейтенант, — просит меня Руди, — сбегайте к этим трем орудиям и посмотрите своими глазами, стоят ли они еще на том же месте. Если да, то оставайтесь возле них, пока они не двинутся, а потом сразу же передайте в Отопени, в каком направлении они следуют».

— Прошу тебя, Грета, ответь Зигфриду: «К выполнению задания приступаю немедленно».

Грета удовлетворяет мою просьбу. Она забывает о лице, подурневшем от усталости, и поворачивается ко мне. В ее глазах я, несомненно, выгляжу героем.

— Не хочешь вначале выпить кофе?

— Нет, спасибо, Грета… Советую тебе никому не открывать дверь, — говорю я покровительственно.

И вот я, к своей радости, снова на улице. Отхожу метров на двадцать от дома Делиуса, чтобы меня не было видно из окна. Слышу за собой шаги, оборачиваюсь: это сержант Дума идет следом за мной.

— Какие новости, господин лейтенант? — интересуется он обеспокоенно.

— Сообщи капитану Деметриаду, что Зигфрид послал меня посмотреть, что будет с этими тремя орудиями. Что прикажет капитан: потянуть время, болтаясь на площади, или явиться в штаб?

— Может быть, лучше вам самому подскочить туда на машине?

— А где машина?

— За углом, на Севастопольской. Шофер в отчаянии, он умирает от тоски по одному немецкому лейтенанту, не помню, как его зовут.

— Пришли-ка его мне! — радостно восклицаю я. — И, ради бога, не спускайте глаз с ворот. Пресекайте любую попытку этой женщины покинуть дом, пешком или в машине! Остановите ее без колебаний.

Я снова направляюсь к площади Виктории. Предрассветная прохлада постепенно дает себя знать. В вышине звезды исчезают одна за другой, уходя в свои космические тайные укрытия. Темнота рассеивается. Усталость уже давно сломила бы меня, если бы не прохлада медленно, но уверенно наступающего дня.

Героический «бьюик» Браги снова приходит мне на помощь. Водитель на ходу распахивает дверцу и радостно спрашивает, будто я и в самом деле клиент:

— Куда едем? Главное — начало. Вы у меня сегодня первый!

Как тут не обрадоваться? Ведь Брага со своим таксомотором — счастливый знак перед началом операции. С размаху хлопаюсь на свое место и удовлетворенно вздыхаю.

— Что, устал? — интересуется Брага.

— Возможно!..

— Ну что, едем в штаб? — по-свойски спрашивает он.

Первое, что я устанавливаю, пересекая по диагонали площадь Виктории, — это то, что противотанковые орудия исчезли. Я это понимаю как очередное действие «сценария», разработанного капитаном Деметриадом. Конец первого акта, занавес падает, реквизит убран за «кулисы». Значит, мне надо посоветоваться с начальством.

— Если бы ты знал, что тут творилось, в этом районе! — начинает беседу водитель. — Дома, занятые немцами, были блокированы. Многих из них увезли на грузовиках. В одном из зданий по проспекту Александра теперь штаб вооруженных штатских… коммунистов вроде…

Мне вспоминаются штатские, которых я видел во дворе нашего штаба: те, что помогали грузить оружие и снаряды в грузовик.

— А ты почему не явился туда, к этим штатским? Им же наверняка нужны машины, — говорю я.

Я не шучу. В этот рассветный час я знаю гораздо больше, чем Брага, и не могу себе позволить быть легкомысленным.

— Господин лейтенант… Грольман или как вас там… я-то знаю, что машины со штатским водителем нужны не только штатским…

Смеемся. Почему бы не позволить себе такую роскошь? Разве не этот «бьюик» соединил наши судьбы?..

— На этот раз дорога вроде была короче, — грустно констатирует старина Георге, останавливаясь у ворот штаба.

— Оставайся здесь.

— Так точно, господин лейтенант!

Капитан Деметриад ждет меня с нетерпением. Увидев, выходит навстречу.

— Мне звонил сержант Дума, сказал, что ты вышел из берлоги Делиусов. Что новенького?

При свете настольной лампы я вижу, что под глазами у капитана залегли синие тени от бессонницы и усталости. Интересно, я выгляжу так же или похуже?

— Зигфрид послал меня выяснить судьбу этих трех пушек, если я их еще застану.

Капитан устало пытается улыбнуться:

— И что?.. Застал?

— Нет. — Я слегка сбит с толку.

— Вот тебе и ответ, как на блюдечке с золотой каемочкой. «Орудий на месте не обнаружили… Они скрылись в неизвестном направлении».

— Ну, тогда я должен поскорее…

На лице капитана снова появляется подобие улыбки.

— Не спеши, лейтенант. Мы не напрасно ночью потрудились. Мы вынудили Герштенберга поторопиться. Через час его колонна подойдет к мосту, где и получит заслуженный отпор. Исход этой стычки однозначен.

Слушаю стоя, сдерживая радость. И в то же время впервые чувствую, как медленно, но верно мной овладевает усталость, поднимаясь от ног к затылку.

— Оставайся все время возле Греты Делиус… Она хоть красивая? Смотри, а то Марго приревнует…

— Красивая-то красивая, но вот родилась она не от папы с мамой, а от куска льда.

— Ну, тогда смотри не схвати насморк — ты ведь у нас кипяток, — шутит капитан Деметриад и продолжает: — Я убежден, что в разгар предстоящей схватки на мосту или после нее Зигфрид даст тебе другое задание. Или прикажет тебе явиться в «Вальдлагерь», или велит тебе крутиться в городе, собирать информацию… Если вызовет в «Вальдлагерь», тебе легче будет вернуться не через Бэнясу, а через завод «Ларомет»… по дороге на Буфтю… Используешь документы инженера радиостанции. В этом случае мы сразу же после твоего отъезда войдем в квартиру Делиуса и посмотрим на месте, что нам делать с этой твоей ледяной блондинкой. А если Зигфрид предложит тебе остаться в городе, то все само собой упрощается. Согласен, Косте?

Наверное, мой начальник хотел сказать: «Ты понял, Косте?» Разве я могу быть не согласен с приказом?

— Водитель с тобой?

— Со мной… я пока еще не демобилизовал его.

— И не надо.

— Это правда, что поблизости создан штаб гражданского ополчения?

— Я тебе говорил о нем, когда мы выдавали ополченцам оружие и боеприпасы. Возглавляют эти патриотические отряды коммунисты. Ты их узнаешь по трехцветной повязке на рукаве… Ну а как ты, Косте? Устал здорово?

— Уставать некогда. Столько новостей за последние часы… Может, и мой «персональный» водитель тоже окажется коммунистом?

— Вот ты сам и спроси его.

Пронзительный звонок телефона прерывает нашу беседу. Капитан хватает трубку.

— Да, это я, докладывайте! — Он сразу напрягается, несомненно, ему докладывают что-то очень важное. Слышу его указания: — Постоянно держи меня в курсе.

Он кладет трубку, и я вижу, что этот короткий разговор мгновенно снял с него усталость.

— Косте, поспеши-ка ты на пост… Менее чем через час колонна Герштенберга будет на мосту. — Он подходит ко мне, дружески обнимает и говорит растроганным голосом: — Оставайся Отважным, Косте! А сейчас свяжись поскорее с Зигфридом. Очень важно, чтобы ты успел передать ему информацию о том, что интересующие его орудия отбыли в неизвестном направлении.

Несколько минут спустя я уже сижу в машине рядом с Георге Брагой. Усталости как не бывало.

А теперь что? Могу и я, как Цезарь, воскликнуть: «Жребий брошен!» Грета, передав мое сообщение, ждет ответа Зигфрида. Она стоит, склонившись над аппаратом, закрыв глаза и опираясь локтями на стол, сломленная усталостью. Глядя на нее, я даже испытываю к ней жалость. Черты лица ее расплылись и исказились. Исчезла ее кокетливость, уступив место небрежности, которую женщины обычно скрывают от мужских глаз.

Я курю и думаю о том, что судьба шпионки Греты Делиус предрешена независимо от того, какие еще задания я получу от ее шефа. А ведь всего несколько часов назад я и понятия не имел, что в Бухаресте живет семья Делиус. Если бы не мой револьвер, супруги Делиус уже были бы далеко от Бухареста и от опасностей.

Надо бы раскрыть окно, посмотреть на улицу. Странно! Мне не хочется будить Грету, которая погрузилась в сон, такой краткий в военное время.

Сигнал Зигфрида. Грета моментально просыпается, открывает глаза. Распрямляет спину, инстинктивно встряхивает длинными светлыми волосами и бросает взгляд на меня. Переходит на прием, и писк морзянки заполняет комнату.

Я напрягаю внимание, но ничего не могу понять в этих закодированных звуках. Гашу папиросу и подхожу к столу в каком-то смутном беспокойстве: диалог на расстоянии затягивается. Пробую по ее лицу понять, в чем дело. Напрасно! Ни один мускул на нем не дрогнет. Остается ждать. Часы показывают пять семнадцать. Окно, что ли, открыть?.. Пусть в комнате будет дневной свет. Однако окно не открывается.

Звуки морзянки наконец прекращаются, и снова наступает тишина.

— Зигфрид приказывает тебе срочно вернуться в «Вальдлагерь». Если сможешь, то постарайся успеть туда до шести.

— И это все? — Я расстроен.

— Да, все. — Она поднимает на меня усталые глаза.

— Хорошо, Грета, — перехожу я на задушевный тон, — но все же ты слишком долго переговаривалась с Зигфридом.

Радистка отвечает не сразу. Губы ее нервно подрагивают. Она смотрит на меня как-то снизу, исподлобья и вдруг решается:

— Я доложила Зигфриду о предательстве Иоганна и о твоем решении застрелить его.

Я понимаю, что было бы глупо с моей стороны предполагать, что Грета меня обманывает.

— Прошу тебя, прости. Ты был великодушен, предложив мне шанс дать моему начальству другое объяснение, — оправдывается она, — но я не могу лгать.

— И что Зигфрид?

— Он сказал мне: «Грольман поступил правильно. И я бы на его месте поступил так же». Ты должен ехать. Пароль для проезда через наши контрольные пункты: «Каждому свое». Понял?

Повторяю пароль. Грета добавляет:

— Этот пароль действителен до десяти утра.

— А ты, Грета?

— Остаюсь при аппарате до новых указаний.

— Тогда до свидания.

— Подожди!

Я останавливаюсь у дверей. Грета исчезает на несколько минут и возвращается с бутербродом в руке. Я беру его, потому что запах ветчины напоминает мне о том, что я голоден.

— Будь осторожна, Грета! — советую я ей на прощание и выхожу.

— Не забудь чемодан! — напоминает она вдогонку.

На улице я несколько минут стою на месте возле ворот. Жду, чтобы меня заметили. Условным знаком служит открытое окно в одном из двухэтажных домов на площади Виктории при пересечении ее Севастопольской улицей. Где-то тут неподалеку должно стоять мое «персональное» такси. Трамваи ходят своими обычными маршрутами, время от времени утренняя тишина прерывается выстрелами. Наконец окно открывается: Дума высовывает остриженную наголо голову и сразу же поспешно захлопывает окно. Я быстро иду через дорогу к дому. Навстречу мне выходит сержант и лихорадочно спрашивает:

— Что случилось?

— Нужно срочно поговорить с капитаном. Где водитель?

— А где ему быть?! — смеется сержант и ведет меня на второй этаж. — Он привязался к еврейскому кладбищу на Севастопольской. Говорит, что это самое тихое и спокойное в мире место.

Квартира, в которую меня ведет Дума, была предоставлена нам по просьбе нашего генерала семьей одного университетского профессора. Я попадаю прямо в библиотеку хозяина дома, который занимает теперь с женой оставшиеся две комнаты. Здесь установлен телефон. Торопливо набираю номер. Занято. Что ж, подожду. От нечего делать обвожу взглядом комнату. Никогда не видел в квартире столько книг… Книги повсюду… Они штабелями лежат даже на письменном столе профессора. Здесь профессор работал в тишине. Теперь война вошла и в этот дом.

Снова набираю номер. На этот раз отвечает капитан Деметриад:

— Слушаю, лейтенант, докладывай!

Описываю ситуацию, возникшую после приказа Зигфрида.

— А как ты себя чувствуешь? — интересуется мой начальник. — Еще держишься на ногах?

— Да пока держусь, господин капитан!

Не знаю, может, лучше было сказать, что мне гораздо больше хотелось бы лечь в свою кровать, чтобы заснуть без задних ног, чем выполнять приказы полковника Рудольфа фон Кортена.

— Ну, если так, то действуй.

— Могу я взять Брагу с собой?

— Бери. Связь — как договорились. — Внезапно тон его становится менее официальным. — Смотри в оба, Косте! То, что ты сейчас делаешь, это не тайная война, а разведка боем.

— Понятно, господин капитан!

— Поэтому поезжай-ка ты сначала на мост, свяжись с капитаном Смэрэндеску, посмотри, что там нового, если будет возможность, позвони. А потом попроси своего таксиста везти тебя оттуда через Бэнясу. Как — он лучше знает. Ясно?

— Ясно, господин капитан!

— Косте, я хочу, чтобы ты вернулся с задания цел и невредим. Впереди у нас тяжелая война… Действуй!

Кладу трубку. Последние слова капитана еще звучат у меня в ушах: «Впереди у нас тяжелая война».

Пока я говорил по телефону, сержант послал кого-то из солдат (разумеется, в штатском) вызвать с кладбища старину Георге Брагу и подать мне машину к подъезду. Я не могу уехать с «наблюдательного пункта», не оглядевшись еще раз. Среди этих обтянутых кожей томов есть совсем старые, есть поновее. По-моему, книги — это самое прекрасное, что я видел в жизни и с чем мне приходится расставаться.

Немного позже «бьюик» проезжает мимо квартиры Делиуса, направляясь к площади Виктории. «Наверху ждет Грета, — думаю я, — клюя носом возле рации». Через какое-то время сержант Дума ворвется в квартиру и арестует ее.

— Куда едем, начальник?

Я вздрагиваю, но ничего не отвечаю. В ушах у меня звучит старая солдатская песня:

Для шофера, как и для солдата,

Двум смертям на свете не бывать:

Все пройдет — и, вечным сном объяты,

Будем мы в глубокой яме спать.

Объясняю Браге, что нас ждет трудное задание. В ответ он весело смеется, распахивает куртку и показывает мне прицепленный к брючному ремню пистолет.

— Ты что думал, я с голыми руками на войну пойду?

— Где ты это взял?

— Да вышел тут один из могилы… на кладбище. «Бери, — говорит, — мне он больше не нужен». Неудобно было отказать… Правда?

Ну что ж, это просто здорово, что он в хорошем настроении. В сущности, будь Брага кислятиной и неврастеником, мы бы с ним не подружились.

— Ты хоть стрелять-то умеешь?

— Черта с два. Но я в кино видал: берут первый раз пистолет в руки и попадают куда надо.

Веский аргумент. Нет смысла просить Брагу отказаться от оружия, как и обучать его стрельбе… Сколько времени? Без десяти шесть.

— Давай гони на мост, дружище.

— Опять будем проскакивать? — Он поворачивается ко мне, округлив от удивления глаза.

— Поглядим, как дело повернется… Я тебя прошу об одном: никакой инициативы не проявляй. Все действия только по моему приказу.

— А как же я соображу, правильно ты мне приказываешь или нет?

— Я тебе командир, — говорю я, хотя звучит это забавно. — А какой приказ, правильный или нет, не обсуждается…

— …а исполняется! — подхватывает он на лету. — Так точно!

«Бьюик» набирает скорость. Несемся стрелой. Уже совсем светло. По обеим сторонам дороги можно различить в кустах силуэты наших военных. Ждут. Подъезжаем к колодцу Миорицы. Водитель ставит машину невдалеке от железной дороги. Выхожу. Утренний воздух здесь свежее, чем в городе. Вижу, как ко мне бегом направляется какой-то солдат. Тяжело дыша, спрашивает:

— Лейтенант Бану Константин из штаба столичного гарнизона?

— Да, это я!

— Быстро следуйте за мной! Капитан Смэрэндеску ожидает вас наверху.

Я ни о чем его не спрашиваю. Солдат бежит впереди, я за ним. Он направляется к насыпи, расположенной на высоте железнодорожного моста, который проходит над шоссе, и ловко взбирается по склону. Я, все более заинтригованный, стараюсь не отставать. По мере приближения различаю солдат, очень хорошо «окопавшихся» вдоль насыпи, все в напряженном ожидании. Капитан Смэрэндеску среди них. Он делает нам обоим знак лечь. Приближаемся к нему ползком — хорошо, что осталось уже немного, всего несколько метров.

— Пошли, — говорит капитан приглушенным голосом.

Я все понимаю. Объяснять мне ничего не нужно. В бинокль тоже можно не смотреть. С высоты насыпи, возвышающейся и над мостом, и над шоссе, ведущем в аэропорт Бэняса, я как из ложи бенуара вижу движущуюся колонну войск Герштенберга. Впереди грузовик тянет зенитку тяжелого калибра. Я застываю, уставившись на длинное величественное дуло орудия. Это одна из зениток, которые мы засекли несколько часов назад в Отопени. Она движется вперед медленно и величаво, как будто сама тянет за собой всю колонну, состоящую из зениток меньшего калибра и грузовиков, полных солдат, вооруженных до зубов. Зенитки проезжают по мосту внушительно и уверенно, перемалывая грохотом колес утреннюю тишину. На меня нападает приступ страха: не слишком ли ничтожны наши силы, чтобы преградить путь такой мощной моторизованной колонне? Мои опасения растут по мере того, как я зорко вглядываюсь и не обнаруживаю никаких следов наших передовых позиций. Кое-как нагроможденные одна на другую лодки — это смехотворное препятствие.

Я вопросительно поглядываю на капитана Смэрэндеску, но он спокойно следит в бинокль за приближением немцев, как будто присутствует на спектакле, который его и не слишком-то интересует. Я бросаю взгляд вправо — солдаты вдоль насыпи замерли… Что же будет? Что нас ждет? Снова перевожу взгляд на вражескую колонну. Еще немного — и она вступит на мост. Я слышу чье-то тяжелое дыхание, как будто дышит больной, и не могу понять, кто так дышит: я сам, капитан или солдаты?

Грузовик, тянущий за собой тяжелое зенитное орудие, въезжает на мост, едет по мосту… За ним — остальные орудия и грузовики. Останавливается перед баррикадой из лодок. Около двадцати гитлеровских солдат соскакивают с грузовика и начинают разбирать завал. До нас доносятся отрывистые команды, хохот, кряхтение тех, кто поднимает и оттаскивает лодки. Что случилось? Почему мы их не атакуем? Может быть, решили пропустить вперед, чтобы ударить с тыла? Тогда почему мы не укрепили свои позиции со стороны аэропорта Бэняса? Я испытываю нервное потрясение. Неужели ничего не удастся сделать?! И вдруг на мосту раздаются взрывы — один, другой, третий… серия взрывов. Все заволакивается огнем и дымом. Я больше ничего не вижу, но зато слышу радостный рев капитана Смэрэндеску:

— Ага! Браво, Выртосу! Молодец, Георгиу! — Он поднимается на локтях и смотрит на меня, хохоча как ненормальный. — Ну и врезали мы им! — радостно вопит он. — Это наши пушечки ударили!

У меня нет времени отвечать. Взрывы на мосту прекращаются, уступая место сосредоточенному ружейно-пулеметному огню: с насыпи пехота стреляет по мосту — винтовки, автоматы, пулеметы. Я глохну… Глаза щиплет… Апокалипсис мне кажется бесконечным. Но постепенно снова устанавливается относительная тишина. Просто не верится, что схватка длилась всего десять минут.

Капитан Смэрэндеску поднимается с насыпи. Встаем и мы. Дым над мостом рассеивается медленно, слишком медленно для нашего жгучего любопытства, раскрывая перед нами потрясающую картину.

Трупы с чудовищной силой переброшены через лодки… Зенитка Герштенберга, такая величественная каких-нибудь пятнадцать минут назад, сейчас валяется, перевернувшись набок, с искореженным стволом… И повсюду — разбитые, дымящиеся грузовики.

— Грузовики-то те, что ночью на шоссе были? — уточняет Брага, чтобы не перепутать.

Я не успеваю ему ответить, не успеваю объяснить как следует нашу с ним роль в событиях на мосту, которые уже завтра станут историей… Не успеваю, потому что капитан Смэрэндеску зовет меня к полевому телефону. На проводе капитан Деметриад.

— Косте, после разгрома колонны Герштенберга на мосту тебе незачем ехать в «Вальдлагерь». Он поймет нашу хитрость с орудиями и догадается о дезинформации. А главное, старая лиса фон Кортен…

Я не выдерживаю и перебиваю:

— Как, вы отменяете задание?

Командир тихонько смеется в трубку:

— У тебя разгорелся аппетит, Отважный! Нет, задание не отменяется. Лейтенант Курт фон Грольман останется в строю. Герштенберг вспомнит о тебе, будь уверен. А мы этим воспользуемся — нам нужна информация. Понял? Не забывай о телефонах на дорожных постах жандармерии. По этим аппаратам можно связаться с Бухарестом напрямую.

— Вас понял! Разрешите мне взять с собой водителя?

— Конечно, бери, — добродушно смеется капитан. — Езжайте вместе, ты должен еще раз проникнуть во вражеское логово. Лучше всего по шоссе через «Ларомет», в сторону Могошоайи… Эта дорога полностью под нашим контролем. Если все ясно, приступай! У тебя остались документы на имя инженера Келару, а в случае чего и мундиром Грольмана можешь воспользоваться… Ну, желаю удачи, Косте!

Немного поодаль меня ждет Георге Брага. Он спокоен, но на меня посматривает с опаской: а вдруг мне придет в голову отказаться от его услуг? Я тепло обнимаю его за плечи.

ДЕЛО «ОДИНОКОГО ЛЕТЧИКА»

Повесть

УТРЕННИЙ СЮРПРИЗ

Я уже собираюсь выйти из кабинета — в нашей части начинается день полетов, мне надо приступить к своим обязанностям, — но звонок телефона возвращает меня с порога. Я поднимаю трубку и, к своему удивлению, слышу женский голос:

— Вас беспокоит Роксана Владу, товарищ майор.

— Что вы, какое беспокойство… Доброе утро! Я вас слушаю.

Молчание. Можно предположить, что жена летчика Михая Владу слишком взволнована собственным решением связаться со мной по телефону. До сих пор она этого не делала. Теперь же, позвонив, она, видимо, никак не может решиться начать. Говорю ей что-то, чтобы ободрить, и в ответ слышу ее испуганный голос:

— Товарищ майор, вы не могли бы к нам зайти? Прошу вас… Вы знаете… Как вам сказать… Это срочное дело…

— Да, но что случалось? — интересуюсь я, стараясь говорить спокойно.

Опять молчание. Со стороны ангаров и мастерских доносится гул испытываемых моторов.

— Алло! Вы еще у телефона?

Она отвечает почти шепотом, как будто не хочет, чтобы ее слышали соседи:

— Михай от меня ушел… Он уехал вчера вечером из дому на машине и до сих пор не вернулся.

Эта новость мне не нравится. Вспоминаю: в прошлом году Михай Владу был в отпуске на море и в горах. Ему показалось, что в течение нескольких дней за ним следовал какой-то «мерседес», за рулем был, судя по всему, иностранец. И машина, и тот, кто ее вел, исчезли внезапно. Установить имя владельца не удалось, но летчик запомнил номер машины.

Я уверен, что Роксана Владу хочет еще что-то сказать, но не может. Или просто боится говорить по телефону. Заверяю ее, что минут через пятнадцать приеду. Она благодарит и кладет трубку.

Прежде чем поехать, звоню в 3-ю эскадрилью. К телефону подходит капитан Буду, командир подразделения.

— Что у тебя нового? — спрашиваю капитана. — Весь личный состав на занятиях?

— Товарищ майор, я уже доложил командиру — Михай Владу по неизвестной причине отсутствует.

— Как это? — Я делаю вид, что для меня недисциплинированность пилота — новость.

— Не знаю, что с ним случилось: он всегда присутствует на полетах. Я позвонил ему домой. Он не подошел к телефону, я разговаривал с его женой, но из ее объяснений понял только, что Владу поехал в эскадрилью и будет на месте с минуты на минуту.

Не имеет смысла продолжать этот разговор.

Роксана, стало быть, поостереглась сказать Буду, что муж ушел из дому и не вернулся. Почему? Из-за ложного стыда? Что, черт подери, у них там произошло?

По дороге останавливаюсь у полковника Урсу, командира части. У него в это время находится полковник Ница, начальник штаба. Они готовятся к полетам и еще раз просматривают программу. Докладываю ситуацию, ссылаясь на лаконичное сообщение Роксаны Владу. Темно-зеленые глаза командира части смотрят на меня вопросительно.

— Да, мне доложили о его отсутствии… — говорит он. — Поезжай, раз она просит. Хотя… не знаю, что бы еще она могла сообщить нам.

Полковник Ница, трезвый реалист, вмешивается:

— Эх, и не такое случается! Все мы люди, все человеки… А что, когда моя Марьяна устраивала мне спектакли, случалось и мне хлопнуть дверью.

Это высказывание полковника Ницы не нравится командиру. Он часто моргает. Я заметил, что это у него бывает, когда он начинает нервничать.

— При чем здесь Марьяна?.. Родила тебе трех девчонок, вот и радуйся… А с Владу совсем другая история: не доложил о выезде из гарнизона и не явился в эскадрилью… — Командир больше ничего не говорит.

Ница вмешивается снова:

— Ну, меня, например, не удивляет, что Владу решил провести ночь на стороне. Еще бы, с такой-то женой!

У командира, похоже, нет никакого настроения продолжать эту тему. Он готов обсуждать только деловые вопросы. Я догадываюсь, что могу уже уйти. Оставляю командира мрачным и озабоченным. Не знаю, что его гнетет больше: программа дня, необъяснимое отсутствие старшего лейтенанта Владу или мнение штабиста по этому поводу.

Вскакиваю на велосипед. Из части до нашего городка всего несколько километров, так что мне не придется слишком долго крутить педали. Сегодня солнечный день поздней осени. Самая лучшая погода для полетов на сверхзвуковых Кручу педали и думаю о словах полковника Ницы: «С такой-то женой!» Как это понимать? Перед моим мысленным взором возникает нежный облик Роксаны Владу: бархатно-смуглое лицо, светло-соломенные, коротко стриженные волосы.

«Может быть, Ница прав, — думаю я. — Он, наверное, лучше разбирается в людях». Я видел Роксану Владу на двух последних вечерах в Доме офицеров, где офицеры гарнизона собирались с семьями. Я там выступал с докладом о новых методах, применяемых в мировом шпионаже, и говорил о необходимости усиления бдительности в гарнизоне. Роксана слушала очень внимательно; только по ее благосклонному интересу я понял, что мой доклад удался.

Роксана Владу высока ростом. Движения ее замедленны и мягки, а под плотно облегающим ее фигуру платьем легко угадывается крепкое сложение. Некоторые считают, что она красива. С этим я не согласен — мне она кажется странноватой, может быть, из-за вечно грустного взгляда, как у моряка, тоскующего в море по берегу. Ее зеленые миндалевидные глаза с таинственным мерцанием в самой глубине зрачка останавливаются на тебе, но не видят.

Михай Владу встретил ее прошлым летом на побережье, где он был в отпуске. Вернувшись в часть, он без конца только и рассказывал всем, как они познакомились. «Я лежал на песке, загорал, — вспоминал он, переполненный впечатлениями о своем морском приключении. — Лежал один-одинешенек и уже перед самым закатом вдруг вижу — выходит из пены морской Елена Прекрасная! Белокурые волосы, шоколадное тело… Это был чудесный сон, сказочное видение!»

Гарнизонные ворота остаются позади. Среди старых каштанов, уже тронутых осенней желтизной, виден наш военный городок — в основном четырехэтажки с маленькими садиками вокруг них. Я один из двадцати ветеранов гарнизона. Восемнадцать лет на сверхзвуковых… Я горжусь этими годами, воспоминания о них меня воодушевляют. Когда нас занесло в эти края, мы все были молоды… неправдоподобно молоды, с только-только созданными семьями. Поколение родившихся здесь детей взрослеет. Да и высокие деревья с пышными кронами — это тоже календарь нашей жизни.

Я снова вспоминаю жену Владу. Она в гарнизоне больше восьми месяцев. И не нужно быть большим психологом, чтобы понять, что эта девушка из Констанцы, столь внезапно явившаяся из пены морской к одинокому Михаю Владу, с большим трудом выдерживает нелегкие условия относительно изолированного военного городка. Конечно, эту затянувшуюся акклиматизацию можно объяснить тем, что она не нашла себе работы в городке Н., что в сорока километрах от нашей части. Пока не нашлось места, отвечающего ее желаниям. И не потому, что у нее какая-то немыслимая профессия, а потому, что, окончив экономический лицей, она убедила себя в том, что работать она должна все равно где, но только в бухгалтерии. Ее, например, не устраивает место кассирши в магазине или, скажем, продавщицы. Я ее не осуждаю: каждый человек имеет право устраиваться где лучше. Но Роксана приехала сюда не из деревни, а из оживленного курортного портового города. Возможно, что она и капризничает, я не в курсе их дел.

Перед корпусом «С», где живут супруги Владу, играют в какую-то игру мальчишки. Те, что постарше, отдают мне честь. Это мне льстит. Медленно поднимаюсь на четвертый этаж. Роксана явно стояла и смотрела в окно, потому что встречает меня на пороге квартиры. Я неловко ее приветствую, притворяясь веселым. Она отвечает едва слышно. Бледное озабоченное лицо, измученное бессонницей. Моя наигранная веселость здесь не к месту. Роксана приглашает меня в комнату, указывает на стул. Сажусь, пораженный ее состоянием. Она, по-видимому, в отчаянии и, наверное, не спала.

— Товарищ майор, я даже не знаю, как начать… — Она опускается на стул. — Я умираю со стыда. Никогда не думала, что Михай устроит мне что-либо подобное. Правда, мы поссорились… хуже, чем всегда. Но я не думала, что он уйдет, бросит меня! Мне так стыдно, товарищ майор…

Глаза ее наполняются слезами, она встает, идет к шкафу и вытаскивает носовой платок. Возвращается окаменевшая, с опущенными глазами. Ждет, что я скажу, но я чувствую себя скованно.

— Почему ты решила, что он ушел? — наконец с трудом выдавливаю я из себя.

— Мы страшно поссорились… и наговорили друг другу всякого. — Роксана отворачивается, чтобы промокнуть глаза вышитым носовым платочком, и, внезапно разозлившись, комкает его в кулаке. — Он замахнулся на меня… А когда хлопнул дверью, дрожал от злости. И в таком состоянии он сел за руль, товарищ майор. Я боюсь… вы понимаете? Как бы чего не случилось…

Тут уж и я забеспокоился. Несколько лет назад Владу купил себе «Дачию-1300» Машину он водил хорошо, и большие скорости его не смущали, но мало ли что бывает на дорогах. Так что Роксана имела все основания для волнений.

— Так вот, он уехал и до сих пор не вернулся!

— Он и в часть не приехал, — добавляю я, и невольно на ум мне снова приходит воспоминание об этом неясном случае с призрачным «мерседесом».

— Капитан Буду и мне сказал, что Михай не явился на полеты. Поэтому я и позвала вас. Мне очень страшно, товарищ майор, как бы не случилось несчастья… непоправимого несчастья… Если бы его видели! Он на себя был не похож… Я, конечно, тоже виновата, я не отрицаю.

Она плачет. Ее лицо — воплощение наивности, и, глядя на нее, можно подумать, что ей не двадцать пять лет, а шестнадцать.

О возможности несчастного случая на дороге я уже думал, хотя… нет, нет! Владу очень хорошо водит машину. Я знаю это по собственному опыту — много раз ездил с ним в машине, много километров мы вместе отмахали, и я всегда отмечал его точную реакцию и самообладание. Но что правда, то правда — иногда он гнал машину на большой скорости.

— Да, мне кажется, что-то случилось… — Роксана бросает на меня отчаянный взгляд, и я пытаюсь без особой, правда, убежденности ее успокоить.

— Нам сообщили бы, если что…

— Он очень на меня рассердился и не хотел больше со мной оставаться, — говорит, мучаясь, Роксана. — Но почему он не явился на полеты?

Тоже верно. Логично. Однако, пока вопрос не прояснился, я обязан успокоить эту жительницу Констанцы, черноморку, вошедшую в жизнь старшего лейтенанта Михая Владу из пены морской.

— Он уехал из дому в форме?

— Да, в форме, — подтверждает она и смотрит на меня удивленно.

— Вот видишь, — пытаюсь я отвлечь ее от мысли о несчастье. — Если бы произошла дорожная авария, нам бы наверняка сообщили. Ведь так?

Роксана утвердительно кивает, и ее взгляд скользит в сторону. Я доволен тем, что подал и ей, и себе хоть крошечную надежду, и добавляю:

— Так ты говоришь, он уехал разъяренный… Кто знает, куда скрылся зверь, чтобы зализать раны… Появится он, увидишь, и мы его возьмем в оборот…

Не знаю, что бы еще можно было добавить. Я поднимаюсь, произношу еще несколько фраз из вежливости. Заверяю, что, как только у нас будут какие-нибудь известия, сразу же ей позвоним.

— Давай держись! А потом, если не возражаешь, сядем и втроем обсудим вашу семейную жизнь. Согласна? Ну ладно, до свидания.

Роксана улыбается мне. Наверняка хочет таким образом поблагодарить меня, но улыбка у нее выходит вымученная. Она провожает меня до дверей и на прощание заверяет, что будет его ждать и сразу же сообщит нам.

ВОТ И ПЕРВАЯ ГИПОТЕЗА

Когда я спускаюсь на третий этаж, дверь квартиры, где живет семья лейтенанта Мариуса Грама, неожиданно открывается и навстречу мне выходит Лика Грама. Я здороваюсь, она отвечает и, к моему удивлению, говорит мне:

— Может, зайдете на минутку, товарищ майор?

Как отказаться от такого приглашения? Женщина ждет ребенка. Скоро население нашего городка увеличится на одного человека.

— Товарищ майор, я знаю, что вы идете от Роксаны Владу, — говорит мне Лика Грама, когда я вхожу в столовую. — Это я посоветовала ей позвонить вам.

Я и здесь стараюсь не выказать беспокойства — все обращаю в шутку, дружески грожу ей пальцем:

— Так это ты меня вытащила?

— Товарищ майор, то, что у них там происходит, между Михаем и Роксаной, нехорошо…

Я становлюсь серьезным. Мне известно, что Лика Грама — единственная из жен офицеров, с которой у Роксаны добрососедские отношения. Это и неудивительно. Они ровесницы, в одно и то же время примерно вышли замуж. Красавицей Лику не назовешь, хотя она и не дурнушка. Беременность ее красит, несмотря на пятна на лице.

— А что там у них? — Это меня действительно интересует.

— Михай как с ума сошел, правда. Все время его крик слышу.

Лика Грама поднимает глаза к потолку, к квартире, откуда ей обычно слышна перебранка супругов Владу.

— Найдите Роксане работу, у нее столько свободного времени, что она просто не знает, куда себя девать.

— А я разве не пробовал? — отвечаю я. — Я же ей предлагал несколько мест. Она отказалась.

— Значит, не то предлагали, — смело отвечает Лика Грама. — Она же специалист и хочет быть равной мужу.

«Если бы мы были в состоянии находить идеальные решения всех проблем», — думаю я.

— Ты считаешь, в этом основная причина их взаимного непонимания?

— Убеждена… Мне очень жаль Роксану.

Мне становится смешно, но я сдерживаюсь. Почему это, здрасте-пожалуйста, я должен заниматься всякими семейными неурядицами, когда у меня своих дел полно?! Я как-никак офицер контрразведки, а не исповедник.

— Все будет хорошо! — говорю я.

— Вы так думаете? — недоверчиво спрашивает Лика Грама. — Роксану терзают черные предчувствия. Как бы чего не случилось… Несчастный случай… или он…

Она смущенно замолкает, не закончив фразу. Делает несколько шагов вперед к стеклянной горке, где красуются выстроенные в ряд, как в магазине, многочисленные фарфоровые безделушки.

— Или он… что?

Лика Грама поворачивается лицом ко мне, несколько минут меня изучает и, наконец, решается:

— Михай несколько раз грозил ей, что покончит с собой… и вчера, прежде чем уехать, тоже…

Я уж не знаю, что и думать. Идея самоубийства настолько же чужда психологии и физиологии летчика, насколько она несовместима с характером самого Владу. При всем своем желании я не могу принять слова Лики всерьез. Невольно улыбаюсь:

— Владу не тот человек, чтобы покончить с собой. С чего бы это?

— Из-за семейных неурядиц! — Лика поражена тем, что я не в состоянии постичь глубину личной драмы в семействе Владу.

— Каждая молодая семья переживает свои трудности…

Если бы в эту минуту меня услышала моя собственная жена, она наверняка не удержалась бы от иронического вопроса, с каких это пор я стал таким мудрецом.

— Однако Михай уехал и до сих пор не вернулся.

— Да, и за этот свой поступок он еще ответит.

Внезапно мне кажется, что Лика Грама смотрит на меня чуть-чуть иначе; нет в ее взгляде безграничной веры в мой здравый смысл. Я не успеваю выразить недоумение, как она меня опережает:

— На вашем месте, товарищ майор, я бы внимательнее относилась к женским предчувствиям.

— Если бы что-то, упаси бог, случилось, — говорю я, машинально бросая взгляд на часы, — я бы уже давно знал об этом. Разве не так?

Лика Грама вежливо улыбается, как и положено разумной хозяйке дома, и говорит:

— Извините меня, пожалуйста, за то, что я отняла у вас столько времени.

— Ну что ты, что ты, я с огромным удовольствием… — Уже подойдя к дверям и даже открыв их, вспоминаю: — Ты знаешь, было бы неплохо… одним словом, пока все это не выяснится, не давай Роксане скучать, отвлеки ее как-нибудь.

Лика опускает глаза и кивает в знак того, что прислушается к моему совету, но выражение лица у нее остается ироническим. И только спускаясь по лестнице, я начинаю соображать, как бестолково вылез к с этими своими советами: уж такую-то простую вещь мог бы понять — Лика не оставит в такой ситуации в одиночестве свою соседку с верхнего этажа.

На улице дети, увидев меня, прекращают игру и начинают наблюдать, как я взгромождаюсь на велосипед. Я благодарю их за то, что присмотрели за моим транспортом. Один из сорванцов кричит:

— Дяденька, мы тоже на посту!

Полеты уже начались: самолеты взлетают один за другим. Это поднимается в воздух эскадрилья капитана Буду. Из-за отсутствия по неуважительным причинам старшего лейтенанта Владу она не может рассчитывать на высокую оценку. «И где тебя носит, Владу? — думаю я, нажимая на педали по дороге в часть. — Как ты, именно ты, черт побери, докатился до того, чтобы нарушить приказ, покинуть гарнизон без разрешения? И все на мою голову…»

У входа дежурный офицер отдает мне честь и сообщает:

— Вас ждет подполковник Урсу.

«Надо же, — продолжаю думать о своем, — и на полеты не явился! Почему бы это? С момента исчезновения Владу прошло больше шестнадцати часов. Роксана говорит, что он уехал в форме. Если бы несчастный случай произошел на территории нашего района, местная милиция знала бы, как нам позвонить. Но если предполагаемая катастрофа произошла в другом районе, то все уже будет иначе: чтобы позвонить из больницы или милиции, нужно время, потому что сначала надо найти телефон нашей части, а это непросто сделать…»

Полковник Урсу высок и плечист, даже удивительно, как он умещается в тесной кабине сверхзвукового истребителя-перехватчика. Настоящий военный человек — суров, требователен, не терпит рутины и инертности. Встречает меня удивленным выражением лица:

— В чем дело?

Видно, что эта история с Владу ему не нравится. Он просто не понимает недисциплинированных офицеров. Я сообщаю о том, что мне рассказали Роксана Владу и Лика Грама, с трудом удерживаясь от искушения сделать заключение, что этим делом вообще-то должен заниматься секретарь парторганизации.

— Куда он исчез, не доложив? — взрывается командир. — Мы что, здесь в игрушки играем? — Кровь приливает к его лицу, и даже уши у него становятся красными. — Пожалуйста, — бросает он короткий резкий взгляд на часы, — десять!.. Мне сейчас на доклад к генералу. Что я скажу? Подскажи! Что один из моих офицеров из-за жены рванул куда глаза глядят и не явился на полеты?

Я не знаю, что ему сказать, да он, впрочем, и не ждет ответа. Его раздражение вполне понятно: кому приятно докладывать начальству о проступках своих подчиненных? К тому же случаи дисциплинарных нарушений или иных неприятных фактов плохо сказываются на репутации передовой части.

— Уж лучше бы его жена из дому сбежала, — с досадой бросает полковник и протягивает мускулистую руку к телефонной трубке.

Эх, чего только не наговорит человек в раздражении! Дисциплину-то нарушил летчик, а не его жена. Настоящий военный не допустит отступлений по службе, несмотря ни на какие семейные конфликты. Вся наша профессиональная и личная жизнь подчинена уставу. Дисциплина — это первая буква военного алфавита. А что касается устава, никто не изучил его более основательно, чем полковник Урсу. Сейчас он звонит генералу:

— Товарищ генерал, разрешите доложить…

Жестом спрашиваю его, могу ли я уйти, он кивает. Выхожу и иду к своему письменному столу, ворча про себя, что теперь из-за этого Владу и я должен ломать весь свой распорядок дня. Полковник прав: одно нарушение влечет за собой другое. Не успеваю я ни усесться за стол, ни просмотреть бумаги, ни даже подумать, с чего мне теперь начинать, как телефонный звонок снова отвлекает внимание.

— Мареш у телефона…

— Здравствуйте, товарищ полковник!

— Хорошенькое дело, Фэникэ, — набрасывается на меня начальник контрразведки дивизии. — Почему это ты мне не докладываешь, и я только от генерала узнаю, что один из твоих офицеров еще вчера уехал из дому и до сих пор не вернулся?!

Он прав… Хотя в круг моих основных обязанностей не входит разбор семейных конфликтов. Докладываю и ему свое мнение по этому поводу и сообщаю, что собирался доложить командиру, чтобы он предложил секретарю парторганизации Илиуцу заняться этим делом.

— Он занимается своими делами, мы — своими, — продолжает свою тираду полковник с тем же упреком. — В конце концов, это и твоя обязанность заметить, что семейная проблема супругов Владу повисла в воздухе и так и осталась нерешенной. Эта Роксана, женщина молодая, свалилась в наш изолированный гарнизон из самого веселого города в стране. А вы не могли ей найти занятие, позволяли ей столько времени вариться в собственном соку… Надо было, черт подери, что-нибудь придумать!..

Что ему сказать на это? Что я пытался урегулировать проблему? Что населенный пункт всего два года назад стал городом и что места работы, более или менее отвечающие профессиональному уровню Роксаны, давным-давно заняты? Что, если бы она была поуступчивей и временно согласилась на наши предложения, все было бы в порядке? Я молчу. Все, что я мог бы сказать, наверняка придется начальству не по вкусу. Шеф огорошивает меня вопросом:

— А в истории с «мерседесом» никаких сигналов не было?

— Никаких…

— Дай мне номер машины Владу, — просит полковник.

— Минутку. — Открываю картотеку, просматриваю и возвращаюсь к телефону. — Алло! «Дачия-1300» голубого цвета, регистрационный номер 14-В-1833, номер двигателя…

— Стой, стой! — прерывает полковник Мареш. — А почему машина зарегистрирована в Бухаресте?

— На имя родителей. Они в столице живут.

— Ну-ну-ну… Сыночек зарегистрировал машину на имя мамочки и папочки! — восклицает полковник. В трубку я слышу, как он чиркает спичкой, закуривая сигарету, и несколько раз молча затягивается. — Свяжитесь с его родителями… Наш сыночек, должно быть, поехал искать утешения у мамочки.

Я напоминаю шефу, хотя, собственно, в этих напоминаниях нет особой необходимости, что Владу один из лучших и высококвалифицированных летчиков нашей части. Воинскую дисциплину он соблюдает не только в воздухе, но и на земле.

— Соблюдает, не соблюдает… Факт остается фактом: офицер Михай Владу не явился на полеты, не позвонил, чтобы предупредить или объяснить. Звонка ведь не было? — Этим аргументом полковник развеивает в пыль мои доводы. — Давай сделаем так: я звоню в автодорожную инспекцию и узнаю о зарегистрированных дорожных авариях, а ты поговори с женой Владу, посоветуй ей позвонить в Бухарест. Ясно?

— Ясно.

— Я тебе сразу же перезвоню, если что узнаю в автодорожной инспекции. — Полковник кладет трубку.

Разговор с ним выбил меня из колеи. Нужно заняться текущими делами на сегодня, но я никак не могу сосредоточиться. В отчаянии смотрю на часы: сколько времени-то потеряно! И все-таки у меня есть еще надежда, что вот-вот появится запыхавшийся Михай Владу и доложит со всей искренностью, присущей летчикам, обо всем, что с ним случилось, почему он нарушил дисциплину. Я не такой уж наивный человек, но верю в людей, которых хорошо узнал во время нашей трудной службы. Да что там говорить: даже сейчас, как я ни стараюсь найти в характере Владу этот слабый пункт, который мог бы при определенных обстоятельствах привести его к такому поступку, я не могу его найти. И не потому, что летчик Михай Владу слеплен из какого-то особого теста и является идеальным человеком, а потому, что просто-напросто его поведение в нашей части и в гарнизоне до сих пор было совершенно нормальным.

Звоню Роксане и прошу ее поинтересоваться у свекрови, не в Бухаресте ли Михай.

— Не думаю, что он там, — отвечает Роксана после некоторого колебания, — но я сейчас позвоню.

Был бы естественным вопрос, почему она так уверена, что его там нет, но я на этом прерываю разговор.

До недавнего времени Михай Владу считался, как говорится, отшельником. Но так было, как ни странно, только на земле. Во время полетов Владу становился совершенно другим человеком. Он выходил из своей скорлупы и прекрасно вписывался в известное всем летное товарищество. Там, наверху, между небом и землей, он уже не был отшельником. Я думаю, что поэтому-то он так долго не женился. Его холостяцкая жизнь, несколько затянувшаяся для офицера, живущего в закрытом гарнизоне (такова уж природа военной авиации), не была шумной, отягощенной неприятными сюрпризами или жалобами обиженных женщин. Владу всегда был скромным парнем, и я не слышал, чтобы он похвалялся своими амурными успехами, не слышал от него хвастливых рассказов о своих любовных приключениях, действительных или вымышленных. Интересно, что Владу стал более разговорчивым только после знакомства с Роксаной, когда действительно без памяти влюбился в нее. Его рассказы звучали не только красиво, но и восторженно: «Я лежал на песке, загорал. Лежал один-одинешенек и уже перед самым закатом вдруг вижу — выходит из пены морской Елена Прекрасная! Белокурые волосы, шоколадное тело… Это был чудесный сон, сказочное видение!»

Я прислушиваюсь к реву двигателей взлетающих машин и на время забываю о Владу… Программа полетов в разгаре. Рев двигателей то приближается, то удаляется, доносится то сверху, то снизу. В воздух по программе поднята третья эскадрилья. Отсутствие летчика Владу не может пройти незамеченным. Любое нарушение дисциплины отрицательно сказывается на общей оценке эскадрильи и соответственно на оценке работы всей части. Можно понять, почему так взбешен полковник Урсу!

Резкий звонок телефона прерывает ход моих мыслей. Роксана рыдает в трубку, пытаясь пересказать мне разговор с матерью мужа:

— Как я и предполагала, товарищ майор, Михая нет там… Я притворилась, что просто так позвонила… что просто соскучилась по ним… спросила, что у них новенького. Старушка очень спокойно поинтересовалась, как Михай, здоров ли. Пригласила нас на обед в воскресенье…

Она плачет уже навзрыд. Я не знаю, что делать. Начинаю утешать ее. Безрезультатно. Все, что я могу сказать, звучит не слишком убедительно.

— О, только бы он не разбился на этой своей машине! — прерывает она меня.

— Меньше чем через час будем знать точно. Хотя… — Мне приходит в голову одна мысль. Роксана замолкает. — Если у тебя есть какие-нибудь подозрения, — подбадриваю я ее, — нет смысла теперь скрывать их.

— Я думаю… может быть, он у нее… ну, вы знаете… эта аптекарша из Н.

— Я тебя уверяю, что Владу после знакомства с тобой совершенно с ней порвал.

Она благодарит меня и вешает трубку. Мне приходит на память упрек полковника Урсу: «Женщина молодая… не могли ей найти занятие, позволяли ей столько времени вариться в собственном соку!» Да, упрек не так уж несправедлив, если теперь знаешь, что у нее в голове. Аптекарша из Н.? Роксана и о ней узнала. Наверняка Владу сам рассказал, кто ж еще?! Если бы Роксана нашла работу, то у нее появились бы другие интересы. Но что ж поделать, процесс приспособления к другому человеку иногда проходит тяжело, и об этом нужно всегда помнить. Адаптация молодой жительницы Констанцы в обстановке изолированного гарнизона, как я вижу, весьма тонкая социальная операция, со многими психологическими осложнениями. Роксана могла бы пойти нам навстречу, помочь нам подыскать подходящую работу для нее, на время могла бы согласиться и на компромиссное решение. Однако с упорством, которое даже трудно было в ней предположить, она отвергала любые предложения. О чем она думала, когда выходила замуж за военного летчика? До свадьбы Михай Владу говорил ей, что жизнь военных летчиков и их семей бывает суровой, несколько раз он приглашал ее в гарнизон, показал ей все, ничего не скрывая, чтобы она реально представила себе то будущее, которое ее ждет, стань она его женой. Так что Роксана знала, что разделит с Михаем не только двухкомнатную квартиру, но и все волнения, сложности и неудобства, неизбежные для жен военных летчиков.

Правда, в последнее время Роксана нашла себе занятие: начала заниматься на курсах вождения автомобиля. Все чаще можно было увидеть ее за рулем. Она осторожно вела машину по асфальтированным улочкам нашего городка. Занялась она и техническими вопросами, связанными с любительским вождением. Иногда она возилась под капотом автомобиля, к восхищению жен остальных летчиков. И все-таки, несмотря на эти ее занятия, угольки недовольства семейной жизнью, судя по всему, продолжали потихоньку разгораться.

Я настолько глубоко ухожу в свои мысли, что звонок телефона заставляет меня испуганно вздрогнуть от неожиданности.

— Алло!

Вместо ответа слышится хриплый кашель курильщика. Он принадлежит Марешу. Полковника я узнал бы при любых обстоятельствах.

— Послушай, Фэникэ, — начинает он доверительно, — я должен сообщить тебе слишком неприятную новость. Управление автодорожной инспекции сообщает, что в течение ночи на 13 октября не было зарегистрировано ни одного несчастного случая, в котором фигурировала бы «дачия» Владу. Ты меня слышишь?

— Слышу, — отвечаю я, и настроение у меня сразу же портится. — Что будем делать?

— Ничего. Нам не остается ничего другого, как только ждать, — говорит он уже более спокойным тоном. — Ждать и надеяться, что Владу сам появится и объяснит тайну своего исчезновения. Хуже будет, если не появится… Ты догадываешься, что это может означать?

Я слишком хорошо понимаю, о чем идет речь, но не желаю даже мысленно смириться с чудовищным предположением, что старший лейтенант Владу дезертировал.

ВТОРОЙ СЮРПРИЗ

Пробую просмотреть текущие дела, чтобы скоротать время. Не получается. Мысли мои все время возвращаются к Владу, а все из-за полковника Мареша. Замечаю, что с течением времени мое напряжение или нервозность — как это назвать? — возрастает. От исчезнувшего Владу никаких сигналов. Представляю себе состояние Роксаны. Чтобы самому хоть немного успокоиться, звоню Лике Грама. Она сразу подходит к телефону.

— Ты не забыла о Роксане?

— Да что вы, товарищ майор, как же я забуду?! Я только что от нее пришла. Она в таком состоянии, хоть караул кричи. Я просто боюсь, как бы она какой-нибудь глупости не сделала.

— Какой глупости?

— Она говорит, что если с Владу несчастье, то ей тоже незачем жить.

— Ну ладно, это у нее пройдет… — Понимаю, что несу какую-то чушь, и пробую исправить дело: — Владу появится, и все придет в норму.

— Будем надеяться! — говорит Лика, будто бросая вызов моему оптимизму.

— Я тебя прошу, не оставляй ее одну, — говорю я, понимая, впрочем, что мог бы и не просить ее об этом.

До недавнего времени положение жены лейтенанта Грама было точно таким же, как у Роксаны. Лика тоже искала работу, но потом забеременела и теперь, как и все будущие матери, в волнении и тревогах ожидает рождения ребенка.

Подходит время обеда… В столовую я не иду, есть не хочется. Решаю остаться на своем месте — не исключено, что будут еще звонить. Весть о том, что Владу ушел из дому, довольно быстро распространилась по гарнизону. В таком небольшом коллективе, как наш, это естественно. А вот и телефонный звонок. Это командир.

— Есть новости, товарищ майор?

Всякий раз, когда в жизни части происходит какое-то ЧП, он обращается ко мне вполне официально.

— Нет ничего, товарищ полковник. Мой голос тоже не менее официален.

— Я к тебе сейчас пришлю лейтенанта Предеску, он кое-что сообщит… Если будет что-то новое, я буду у себя дома.

И почему это свалилось на мою голову, не могу понять. Всякие семейные и душевные драмы — это компетенция скорее секретаря парторганизации, а вовсе не моя.

В дверь стучат, и в кабинет входит лейтенант Нелу Предеску. По-уставному спрашивает:

— Разрешите доложить?

Я предполагаю, о чем пойдет речь, и говорю:

— Вы хотите мне что-нибудь сообщить в связи с исчезновением старшего лейтенанта Владу?

— Так точно!

— Садитесь!

Молодой офицер садится, кладет фуражку на колени и смотрит на меня в упор карими глазами.

— Товарищ майор, я был на дежурстве, утром сменился и только полчаса назад узнал, что Владу не явился на запланированные полеты. Вчера вечером около 18.30 я с ним говорил по телефону.

— А-а! — радуюсь я, надеясь, что дело наконец начинает проясняться. — И зачем?

— Товарищ майор, я был на дежурстве. Вот он мне и позвонил.

— Ну и?..

— Я понял, что Владу не в себе… Три раза он спросил меня, что я здесь делаю. Я ему трижды ответил, что дежурю. Поначалу я даже подумал, не пьян ли он.

— Чтобы Владу был пьяным?

— Да я знаю, товарищ майор, что он не пьет, но что только в жизни с человеком не случается? Это вначале я так подумал, а потом понял, что ошибся. А он и говорит: «Слушай, Нелу, ты мне нужен, запиши, пожалуйста…» И в этот момент зазвонил голубой телефон. Из штаба дивизии искали полковника Урсу. Я попросил Владу подождать. А когда вернулся, он уже трубку повесил. Я думал, он еще раз позвонит, но так и не дождался.

Мы оба молчим. У лейтенанта сухощавое, загорелое лицо, как у всех летчиков. Его охватывает смущение.

— Это все, что я хотел доложить.

— Повторите еще раз.

Он повторяет.

— И ничего больше?

— Еще вот что… не знаю, насколько это вас интересует… Я не дождался повторного звонка от Владу и решил сам ему позвонить домой.

— Ну-ну? — Меня гложет любопытство.

— Мне ответила его жена… От нее я узнал, что Владу уехал из гарнизона прокатиться на машине.

— Разговор с Роксаной Владу проходил нормально?

— В каком смысле, товарищ майор?

Разумеется, вопрос не совсем удачный. Пробую уточнить:

— В каком она была состоянии?.. Взволнована, может быть?

— Нет, я не могу определенно утверждать… Вот он — он был очень взволнован.

Что ж, остается поблагодарить Предеску за сообщение. Он встает, вытягивается, гибкий как гимнаст, и выходит, оставляя меня наедине с моими мыслями. Значит, Владу примерно в то же время, когда уехал из дому, звонил дежурному офицеру и хотел, чтобы тот что-то записал. Дословно: «Ты мне нужен, запиши, пожалуйста…» Но помешал звонок голубого телефона. Что же такое Владу хотел передать? Что должен на время уехать из гарнизона и будет отсутствовать на полетах? Возможно… Но почему он не дождался, пока дежурный офицер вернется к телефону, чтобы закончить разговор?

Мучаясь над этими вопросами и не находя на них ответа, я внезапно вспоминаю о загадочном «мерседесе», который следовал за Владу во время его отпуска на побережье. Да, если бы я мог позволить себе роскошь и дальше мысленно крутиться вокруг этого туманного дела, у меня бы в мозгах затуманилось.

Снова раздается звонок телефона. Я как безумный бросаюсь к аппарату, будто ожидая чуда из чудес: а вдруг услышу в трубке голос Владу?

— Фэникэ? — Нет, это всего лишь голос полковника Мареша, который и возвращает меня к реальности. — Ты что, онемел? Почему не пошел домой обедать? В столовой тебя не было, дома тоже. А Мария на стол накрыла, ждет тебя.

Ох уж это начальство! Миллион вопросов и ни одного по делу.

— У меня новость! — И я рассказываю о том, что узнал от лейтенанта Предеску.

— Ну ты подумай! Очень интересно, — иронически тянет полковник. — И куда же он делся? Почему не перезвонил? Почему не вернулся в часть?

Следующая серия вопросов! Не ответив ни на один из них по существу, напоминаю полковнику о рапорте Владу на тему «мерседеса» и бесстрашно прихожу к абсолютно необоснованному выводу:

— Это совершенно новый поворот дела.

— Что с тобой, Фэникэ? Где же твоя хваленая логика? Даже если предположить, как ты утверждаешь, что появилось нечто новое в этом темном деле, то ты не думаешь, что он вначале поискал бы тебя, а уж потом обратился к дежурному офицеру? Где ты был вчера между восемнадцатью и девятнадцатью?

— Дома, — сдаюсь я.

— Вот видишь. Давай-ка лучше с тобой подумаем, где он может болтаться. Он до женитьбы вроде бы увивался за какой-то аптекаршей из Н., так? А что, если ему вздумалось ее навестить? А может быть, этот скромник еще в кого-нибудь влюбился?

Я невольно улыбаюсь. Это я могу себе позволить: шеф ведь меня не видит.

— Владу не тот человек, чтобы размениваться…

— Но ты по крайней мере выяснил точно, из-за чего они поссорились?

— Мне неудобно было спрашивать.

— Что это ты таким деликатным вдруг стал? — Тишина в трубке прерывается только равномерными попыхиваниями. Шеф очень много курит. — Мое мнение такое… — начинает он и останавливается, видимо, и сам не очень-то хорошо представляет себе свое мнение. — Я думаю, ты должен попробовать поговорить с Роксаной Владу по-дружески, без соблюдения глупых условностей… Может, она о чем-то пронюхала… Я имею в виду женщину… Конечно, не очень удобно, но разбираться-то придется нам, как ни крути.

— Слушаюсь, товарищ полковник, — отвечаю я скорее по привычке.

— Ну, зачем так официально, Фэникэ? Это вовсе не приказ, я бы не хотел… Но что, черт побери, делать? Надо же что-то предпринять, будь она проклята, вся эта история! Раз уж будешь говорить с ней, заведи разговор про «мерседес». Кто знает, откуда могут появиться новости?!

— Все понял. Еду домой на обед…

— Да, это неплохая мысль, Мария тебя заждалась.

— А потом к Роксане.

— Если будет что-то новенькое, звони. Я из части не уезжаю.

Кладу трубку, полный решимости сделать так, как мы наметили с полковником. Спускаюсь. Выхожу из здания штаба. Глубокая тишина царит на всем пространстве летного поля. День подходит к концу. Солнце клонится к закату. Ржавые цвета осени. Едва оседлав велосипед, замечаю старшего лейтенанта Петраке, который едет от ангара на велосипеде. Мы приветствуем друг друга и едем рядом.

— Это правда про Владу, товарищ майор? — Петраке из другой эскадрильи, но с Владу они были близкими друзьями.

— Что правда? — отвечаю я вопросом на вопрос.

— Что он избил жену и со стыда удрал куда глаза глядят?

— А ты полагаешь, что он способен на такое? — Мой вопрос умышленно звучит упреком. — Лучше скажи-ка мне… вы ведь с ним и до и после женитьбы были приятелями, может, знаешь… у него кроме этой аптекарши были какие-нибудь связи?

— Значит, все же что-то случилось? — хитро усмехается Петраке.

— Он у своих в Бухаресте не появлялся. У кого бы он мог остаться на ночь?

— Ага, значит, вот о чем вы думаете?

— С машиной несчастного случая не было… Но где-то он же должен быть?!

Петраке молча жмет на педали. Присматриваюсь к нему повнимательней. Он о чем-то задумался, а ноги работают сами по себе, как бы машинально. Наконец Петраке недоуменно говорит:

— В это невозможно поверить: Владу — нарушитель дисциплины! Это только от отчаяния могло быть… Не думаю, что он провел эту ночь в чьих-то объятиях. Владу очень подружился с братом Роксаны, который в Констанце живет. Он несколько раз мне о нем говорил, хвалил его…

Выезжаем с территории части. До дома еще порядочно. Я не успеваю ничего ответить: мы оба видим, как из жилого массива вылетает велосипедист, бешено крутящий педали. Петраке узнает его издалека:

— Это же Грама!

Да, действительно, лейтенант Грама приближается и резко тормозит. Он запыхался. Просит у меня разрешения доложить. Показываю знаком, что слушаю его.

— Меня жена послала вам доложить… — говорит он, все еще не отдышавшись, — доложить, что Роксана Владу исчезла!

— Что-что? — бормочу я как громом пораженный. — Исчезла? Куда исчезла? Зачем?

Под градом моих глупых вопросов лейтенант Грама пожимает плечами, а Петраке стоит, опустив глаза в землю.

ДЕЗЕРТИРСТВО?

Я взбегаю по лестнице, прыгая через три ступени. Двери квартиры полуоткрыты. Вхожу. Лика Грама ждет меня, сидя в единственном кресле посреди гостиной, бледная и грустная. Я останавливаю ее, чтобы она не поднималась, и прошу прощения за то, что в ее-то положения доставляю ей только новые волнения.

— Ах, оставьте, товарищ майор, обо мне есть кому позаботиться, — мягко говорит она. — Я была с Роксаной все время, боялась ее оставить одну даже на минуту, и вот что вышло!

— А она хотела остаться одна? — недоумеваю я.

— Нет-нет, она была мне благодарна, что я не покинула ее в такую трудную минуту. Мне было очень тяжело видеть ее страдания… Такое ведь с каждым может случиться, правда?

Эта молодая, скромно одетая и мило причесанная женщина встревожена, как будто дело касается ее собственной семьи.

— Но разве мы знаем, что случилось? Что в самом деле произошло в этих стенах? — спрашиваю я, стараясь не выдать звучанием голоса поднимающееся во мне раздражение. — Она вам не рассказала, из-за чего они поссорились?

— Нет… Конечно, мне было бы интересно узнать. Мы с ней очень сблизились в последнее время, но вообще она была замкнутой. Что ж делать, людей надо принимать такими, какие они есть.

— Как, она совсем ничего вам об этом не говорила? — Мое удивление неподдельно. — Вы ведь провели с ней три часа!

— Ну как вам сказать? Кое-что она говорила. Призналась, что совершенно вывела Владу из себя. Он залепил ей пощечину и уехал.

Я уже второй раз слышу, что Владу ударил Роксану. Но мне она об этом ничего не сказала. Да, факт неприятный. Ей, конечно, неловко было говорить об этом.

— Ну, хорошо, а где она теперь? Куда она могла исчезнуть? — Я вспомнил, что несся сюда как сумасшедший.

Лика Грама бросает взгляд на ручные часы, вздыхает, поднимает бледное лицо и смотрит на меня с улыбкой сочувствия и жалости.

— Около часу зазвонил телефон… До тех пор никаких звонков не было. «Это Владу!» — вскрикнула Роксана и бросилась к аппарату. Но я видела, как по ходу разговора она менялась в лице, и поняла, что это кто угодно, только не Владу. Потом она повернулась ко мне спиной, как будто не хотела, чтобы я ее слышала или видела ее лицо. Я себя глупо чувствовала, хотела выйти, но она мне не позволила.

— И ты так и не поняла, кто звонил?

— Она сама мне сказала, не дожидаясь каких-либо расспросов с моей стороны, что ей звонила приятельница. Кроме «Да, да» и «Хорошо, я поняла. Пока», Роксана ничего ей не сказала.

— И ты думаешь, это действительно приятельница?

— Единственное, что могу с уверенностью утверждать, это то, что после этого звонка Роксана еще больше разнервничалась.

— Почему ты так думаешь?

— Да потому, что она стала метаться по комнате, курить одну сигарету за другой… Меня она вообще не замечала. Приняла что-то успокаивающее. А через час… — Лика Грама снова смотрит на свои ручные часы, — было минут двадцать четвертого, она мне говорит: «Лика, дорогая, я спущусь в подвал, нужно проверить, взял Владу чемодан или нет, и сейчас же вернусь. Посиди, пожалуйста, у телефона, вдруг он позвонит!» Она вышла и не вернулась. С тех пор уже больше часа прошло. Вначале я думала, что она в продовольственный забежала, но потом…

Повисает тяжелое молчание, не предвещающее ничего хорошего. Взгляды наши встречаются, думаем мы об одном и том же: не сделала ли Роксана с собой чего-нибудь в этом подвале.

— Я спущусь в подвал и сразу же вернусь. Подожди меня, пожалуйста, — говорю я и выхожу. На лестничной площадке этажом ниже натыкаюсь на лейтенанта Грама, он курит, поджидая Лику. Я прошу его подняться к Лике и развлечь ее, пока я не вернусь. Он явно рад этому. Я стараюсь не шуметь, чтобы не привлечь внимания жильцов, которые всегда чрезмерно чувствительны к тому, что происходит на лестнице. Я в спешке спускаюсь, мучимый мыслью, что Роксана Владу в отчаянии могла сделать с собой что угодно. Этого только нам не хватало! Однако несколькими минутами позже я прихожу к выводу, что Роксана вообще не входила в подвал. Просто-напросто она тоже ушла из дому.

Я возвращаюсь расстроенный. Супруги Грама смотрят на меня в напряженном ожидании. Я говорю им:

— Внизу ее нет…

— Как же это? Ушла, не сказав ни слова?

Не знаю, чего больше в этом вопросе — обиды или удивления. Лика тяжело поднимается с кресла. Она явно огорчена. Не то вздыхает, не то всхлипывает. Жаль, конечно, что именно Лика, в ее-то положении, оказалась вовлеченной в эту мрачную историю.

— Я, наверное, вам больше не нужна…

— Одну минутку! — останавливаю я ее, испытывая муки совести, но мне необходимо задать один важный вопрос. — Ты не заметила, выходя якобы в подвал, она взяла с собой сумочку?

— Все ее сумки лежат возле вешалки, в прихожей. — Чтобы разрешить по крайней мере эту проблему, Лика тут же идет в прихожую и кричит мне оттуда: — Одной нет! Одну сумку она взяла, это точно!

— У меня еще два-три вопроса… если тебе не тяжело отвечать…

Лика грустно улыбается, давая понять, что все-таки готова помочь мне, а ее муж уже совсем отважно заявляет:

— Она, товарищ майор, только на вид такая слабенькая…

Я возвращаюсь к началу разговора:

— Может быть, ты попытаешься припомнить все, что Роксана говорила об их ссоре? Отчего ссора возникла?

— Роксана дала мне понять, что в последнее время Владу изменился… не в лучшую сторону… Стал придирчивым, раздражительным… грубым. Ведь она согласилась уехать из Констанцы, потому что всегда испытывала глубокое уважение к людям романтических профессий… Как раз ради человека такой профессии она оставила родной город, родных и обрекла себя на «добровольное изгнание», как она говорила. Но «романтик» Владу как-то слишком быстро превратился в «чудовище».

Я чувствую себя уязвленным.

— Она так и сказала — на «добровольное изгнание»?

Лика решительно кивает:

— Да, обрекла себя на «добровольное изгнание» ради любви к «одинокому летчику» Михаю…

— Она, наверное, намекала, что Владу поддерживает связь с другой женщиной?

— Да, и это было камнем преткновения! Мне неудобно было спросить напрямик, сама она тоже прямо не сказала… Но мой муж может подтвердить, что Владу довольно долго жил с этой аптекаршей из Н. и даже обещал на ней жениться.

Ну и дела! И все на мою голову. Почему я должен всем этим заниматься? Я кто, исповедник или офицер контрразведки?

Бросаю взгляд на лейтенанта Грама: он стоит понурив голову и, наверное, терзается за жену. Мне становится жаль его.

— Спасибо вам обоим, — говорю я.

Лика направляется к выходу, но вдруг останавливается на полпути:

— Товарищ майор, женщины наверняка будут одолевать меня расспросами. Что я должна им отвечать?

Лика спрашивает об этом потому, что на лекциях для семей личного состава нашей части я всегда обращал внимание женщин на необходимость не распространяться о том, что происходит в части… В первую очередь я имел в виду, конечно, вопросы служебного порядка, связанные с секретностью объекта… Можно ли рассматривать семейную ссору как служебную тайну? Военный секрет? Ведь в жизни случается, что кто-то из супругов покидает семейный очаг. В данном случае я считаю, что лучше всего говорить правду.

— Если будут вопросы, — говорю я и значительно подчеркиваю: — если будут… можешь рассказывать то же, что и мне. Иначе начнутся догадки, переходящие в домыслы, и в конце концов из мухи сделают слона.

Супруги Грама выходят и закрывают дверь. Я остаюсь один в чужой квартире и чувствую себя неловко среди чужих вещей… Телефон стоит на столике возле телевизора. Звоню командиру части. Он нетерпеливо выслушивает мой доклад и недовольно говорит:

— Вот, пожалуйста, попробуй сохрани теперь звание лучшей части…

Следующий звонок — начальнику отдела контрразведки дивизии. Он еще на службе. Из груди его вырываются хрипы, вызванные длительным курением и нетерпением. Под конец он говорит:

— Та-ак, Фэникэ… Давай-ка подумаем, могла ли куда-нибудь уйти пешком Роксана Владу? Только до железнодорожной станции, чтобы сесть на поезд, верно? До станции пятнадцать минут ходу… Куда еще? На вокзал в Н.? Но туда не так-то просто добраться пешком. Тем более что автобус она уже не застала бы. Правильно я рассуждаю? Значит, единственное, что она могла сделать, это выйти на шоссе и остановить какую-нибудь машину. Какой водитель не остановится, чтобы подбросить такую симпатичную женщину? Что ты скажешь?

Что я скажу? Первое, что я вам мог бы сказать, товарищ полковник, так это то, что нечего нам совать нос в их семейные дрязги… Пусть этим занимаются те, кому положено.

— Ну, что молчишь, Фэникэ?

Стимулируемый воображением полковника, я напрягаюсь, чтобы представить себе путь Роксаны Владу до шоссе и оттуда дальше… Ясно одно: куда бы она ни делась, ее должен был кто-нибудь заметить…

— Может быть, на шоссе ее ждала машина?

— Ага, видишь?! А если сам Владу за ней приехал?!

— Товарищ полковник, разрешите мне кое-что уточнить, — предлагаю я, осененный внезапным предположением.

— Разрешаю. Только оставь кого-нибудь в квартире Владу, чтобы посидели у телефона — вдруг кто позвонит… И если до завтрашнего дня от Владу не поступит никаких сигналов, я объявлю розыск… Очень опасаюсь, товарищ майор, что на нашем горизонте вырисовывается дезертирство. Нужно смотреть правде в глаза и быть морально готовыми к весьма неприятным событиям.

Легко сказать «быть готовым»! Какой позор падет на часть!

НЕ ОДИН СЮРПРИЗ, А ЦЕЛЫХ ДВА

Полковник Мареш произнес в нашей телефонной беседе слово, которое режет слух любого кадрового офицера: дезертирство. Связать поступки летчика Михая Владу с чем-то таким представляется мне полным абсурдом. И тем не менее ничем не объяснимое отсутствие Владу на военной службе автоматически подводит его под соответствующую статью закона. Командование части должно всегда знать, где находится тот или иной офицер. Вопреки очевидным фактам я не могу смириться с мыслью, что Владу нарушил присягу и забыл, каковы могут быть последствия.

Поглощенный своими мыслями, я, конечно, не иду домой на обед. До обеда ли тут? Обычно в таких ситуациях Мария, моя жена, до такой степени чувствует, где я и чем занят — как будто у нее в кухне радар, фиксирующий все мои передвижения, — что объяснять ей по телефону причину моего опоздания нет никакой необходимости. Кроме того, есть мне совсем не хочется.

Прежде чем произвести разведку на местности, я вынужден еще раз прибегнуть к помощи супругов Грама. Назвался груздем… Я имею в виду, конечно, Лику Грама. Если зазвонит телефон, то было бы лучше, чтобы ответила подруга Роксаны, которую она сама и оставила в доме.

Лика и на этот раз готова прийти мне на помощь.

— Если ты сейчас не занят, можешь посидеть вместе с ней, — говорю я заодно и лейтенанту Грама. — Только по телефону пусть она отвечает.

Да, это идея что надо. На них можно положиться, а я смогу со спокойной душой отправиться на разведку. Примерно в течение часа я расспрашивал жителей нашего городка, чтобы проверить гипотезу полковника Мареша. И вот результаты в хронологическом порядке.

М. Л. (жена капитана Мирчи К.): «Да, я видела Роксану, когда она вышла из подъезда. Я как раз стояла у окна, ожидая мужа на обед. Она остановилась, как будто не зная, куда ей идти. Я удивилась, что она налегке, без пальто, только с сумочкой в руках. Она переложила ее в левую руку. Я подумала, что она просто хочет сбегать в продовольственный магазин».

Т. И. (сын старшего лейтенанта Трикэ М., 10 лет): «Я видел тетю Роксану. Я ей сказал «Здравствуйте!», но она мне не ответила, и я на нее обиделся. Она шла очень быстро. Нет, в продовольственный она не зашла, она шла в ресторан».

Н. Г. (официант): «Она прошла мимо меня, потому что я торговал на улице пивом и сигаретами — директор меня поставил, он видел, что так делают в Бухаресте. Я засмеялся, когда увидел, что она несется без пальто: сейчас не та погода, чтобы женщины раздетые ходили, холодно. Она шла из города в сторону шоссе… Нет, я не видел, чтобы она возвращалась…»

И. В.: «Я возвращалась автобусом, ездила в Н. за покупками. А жену старшего лейтенанта Владу я видела из окна автобуса. Не знаю почему, но мне показалось, она боится, что ее увидят. Она встала за дерево… а потом пошла в сторону моста…»

Все эти данные показывают со всей очевидностью, что Роксана Владу, выйдя из дому, отправилась на шоссе и далее двинулась влево по направлению к мосту — то есть к населенному пункту Н., до которого от нашего городка, шутка сказать, сорок пять километров. Обычно мы ездим туда автобусом. Чтобы сесть на нужный автобус, Роксана должна была бы ждать три часа. Можно иметь стопроцентную уверенность, что если она поехала, то только машиной. Кто-то ждал ее с машиной у моста. В голове у меня как-то сама собой сложилась связь между телефонным разговором с ее приятельницей и ее побегом из дому. Что ж, значит, полковник Мареш прав? Мысль моя бьется в поисках ответа, и вдруг я чувствую отчаянное жжение в желудке — голод!

Прежде чем вернуться в квартиру Владу, я решаю пойти домой чего-нибудь перехватить.

— Что у тебя случилось? — вопросом встречает меня Мария, но, видя, насколько я мрачен и погружен в свои мысли, не настаивает на ответе. — Так до сих пор и не ел? Даже в столовой не был?

Я не поднимаю глаз. Мария молча уходит на кухню. Иногда я ужасно страдаю от того, что не могу ей всего рассказать. Мне было бы легче. Мы живем вместе уже пятнадцать лет. За это время научились понимать друг друга без слов, только по глазам. У Марии красивые карие глаза, такие же и у нашего сына, а дочка больше на меня похожа… Я не могу обманывать эти чистые, ясные глаза. Поэтому, если я молчу, она знает почему… Значит, устав не позволяет мне болтать языком.

— Это правда, — раздается из кухни ее голос, — это правда, что Владу бросил жену?

— И не только жену…

Мой ответ заставляет ее выскочить из кухни. Мария уже не та тоненькая девчонка, на которой я когда-то женился. После рождения дочери она сильно пополнела.

— То есть как?!

Я поспешно замолкаю. Как бы не произнести слова «дезертирство»! Я целую ее в щеку и иду к телефону: ведь Лика Грама осталась дежурить в квартире Владу.

— Говорит майор Анастасиу… Есть какие-нибудь новости? — Я уверен, что услышу отрицательный ответ.

— Да, есть, товарищ майор, — слышу я взволнованный голос Лики Грама. — В 16.10 зазвонил телефон. Я взяла трубку, несколько раз повторила: «Алло», но ответа так и не последовало.

— Может быть, что-нибудь с телефоном?

— Не думаю… Во всяком случае, наш аппарат исправен. А в 17.00 фокус повторился.

Я смотрю на часы. Сейчас 17.15. Говорю:

— М-да… Интересная новость!.. Я дома. Сейчас поем и подменю тебя. Спасибо!

Бросаю трубку и почти сразу же хватаю ее снова, осененный внезапной идеей. Соединяюсь с городским коммутатором, через который обычно идут все междугородные разговоры.

— Сержант Георгиу слушает! — гремит мне в уши бравый голос.

— Дорогой Георгиу…

— Слушаю, товарищ майор!

Узнал меня по голосу.

— Ты когда заступил на дежурство?

— Утром, в семь.

— Ага. Перечисли-ка мне, какие междугородные звонки сегодня были.

— Да не слишком много, товарищ майор. Разрешите мне взглянуть в регистрационный журнал… Вот! В 8.00 из Синаи вызвали квартиру майора Северина. Сильвия проводит там отпуск. Она и со мной перебросилась парой фраз…

— Ладно, давай дальше.

— Слушаю, товарищ майор! Вот: в 9.20 я соединил майора Неагру со школой в Бреаде. В 10.30 из Констанцы звонили в квартиру старшего лейтенанта Владу.

Наконец-то именно то, что мне надо. Я припоминаю доклад лейтенанта Нелу Предеску и интересуюсь:

— А кто спрашивал квартиру Владу, мужчина или женщина?

— Мужчина. В 13.00 просили соединить с квартирой Владу из Н. Тоже мужчина.

— Из Н.? Я правильно понял?

— Да. Докладываю дальше. В 14.00 солдат строевой службы Ионикэ Мирча разговаривал из кабины с городом Телеорман… Его отец вызывал… Ага… В 14.15 жена Владу заказала номер 1-14-24 в Н.

Да, это действительно любопытная информация: может быть, Роксана пыталась найти мужа у аптекарши?

— Ты принял заказ?

— Да, разговор состоялся. В 16.10 и в 17.00 из Констанцы дважды вызывали квартиру Владу, связь прервалась, но не по нашей вине…

— Спасибо, Георгиу.

Мария опять зовет меня на кухню, где стынет в десятый раз разогретый обед. Но я не в силах отойти от аппарата, подавленный новой серией вопросов. Кто мог в 10.30 звонить из Констанцы Роксане? Сам Владу? Ее брат? Так ведь ей еще и в 13.00 звонили из Н.!

— Стефан, дорогой, ну поешь наконец, рагу опять остынет, честное слово!

Рагу продолжает остывать, мысли мои сосредоточены на информации, поступившей с телефонной станции. Ценность ее неоценима. Но тут явно не хватает одного звена. Да-да, я не ошибся! Звоню еще раз сержанту-телефонисту:

— Георгиу, ты хорошо просмотрел регистрационный журнал с междугородными разговорами?

— Так точно, товарищ майор.

— А разве в 11.00 жена Владу не заказывала разговор с Бухарестом?

— Нет, не заказывала.

Та-ак. Значит, Роксана Владу меня обманула. Она вовсе не звонила свекрови, не разговаривала с ней, как сообщила мне утром. Значит, это явный обман. Но зачем? Что вынудило ее к этой неискренности? Может быть, она в ссоре с родителями мужа или уверена, что Владу в Бухаресте нет? А что это за телефон 1-14-24 в Н.? Кому он принадлежит? Аптекарше? Или еще какой-нибудь женщине? Ответы на эти вопросы могли бы пролить некоторый свет на загадки.

— Георгиу, ты парень красивый?

Мой шутливый тон нисколько не сбивает с толку телефониста.

— Так точно, товарищ майор! Мама говорит…

— А у тебя хорошие отношения с телефонистками в Н.?

— Так точно!

— Попробуй тогда узнать, чей это телефон: 1-14-24.

— Слушаюсь, товарищ майор!

Теперь можно пойти в кухню. Как послушный мальчик, усаживаюсь перед тарелкой с полуостывшим рагу. Под бдительным оком Марии начинаю есть, ем не торопясь, чтобы не вызывать ее замечаний. Упреки жены всегда справедливы. Я спокойно расправляюсь с рагу и даже успеваю приступить к компоту. Отлично! Только после этого телефонный звонок напоминает мне о моих служебных обязанностях. Молодой баритон сержанта Георгиу звучит взволнованно:

— Товарищ майор, разрешите доложить, ваш приказ выполнен!..

— Да это не приказ, это просьба.

— Так точно. Ваша просьба выполнена. Телефон 1-14-24 установлен в ресторане «Дунайские волны» для посетителей.

Что бы вы сказали на моем месте? Невероятно, но факт! Заказ на разговор по телефону, установленному в ресторане для посетителей! Интересненько! Но еще интереснее то, что Роксане известен номер этого телефона.

— Сведения точные, Георгиу? Ты веришь этим телефонисткам?

— Этой верю, остальным нет.

Я на минуту отвлекаюсь от основной цели разговора — уж слишком забавен ответ.

— Это почему же так — ей веришь, а другим нет?

— Разрешите доложить: она единственная из телефонисток, которая отказалась со мной встретиться.

— О, так вот где у нас объявился главный Донжуан местного значения! А что, если нам попробовать соединиться с этим рестораном? Номер 1-14-24.

— Прошу немного подождать!

Да, телефонист у нас не промах, работает оперативно. Я слышу, как он моментально договаривается с какой-то Габи, успев подпустить не без галантности: «Уж мы, летчики, такие». И через мгновение раздается:

— Можете говорить, товарищ майор! Сразу же отвечает мужской голос:

— Ресторан «Дунайские волны»!

— У вас сегодня вечером есть в меню форель? — пробую я забросить удочку.

— Форель? В ресторане «Дунайские волны» вообще не подаются рыбные блюда, уважаемый.

— Спасибо, — вешаю трубку.

Ну и что? Тоже мне открытие! Снова вызываю телефониста:

— Георгиу, дорогой, ты большой специалист в телефонных делах, скажи, по этому телефону в «Дунайские волны» часто звонят из гарнизона?

— Разрешите доложить, товарищ майор, его только недавно поставили… В основном он пользуется популярностью по субботам. Одни интересуются, что завезли в буфет, другие столик заказывают…

— Ясно, Георгиу.

Стою в задумчивости возле аппарата. Слышу, как сзади подходит Мария. Я поворачиваюсь к ней и вижу ее широко открытые глаза, которые всегда меня волнуют.

— Что ты скажешь, дорогая, если мы выберемся на вечерок в «Дунайские волны» в Н.? Он уже два года как открылся, а мы ни разу там не были. Словно старики…

— Ах, оставь, ради бога! Я готовлю и лучше, и дешевле. А чтобы выпить стакан вина и потанцевать, подойдет и терраса в нашем ресторане. Зачем еще куда-то ехать? — Она насмешливо улыбается.

УДАР В СПИНУ

Я прихожу к выводу, что для дела будет лучше, если посторожить ночью в квартире Владу останусь я. Благодарю супругов Грама и отпускаю их. Оба они искренне огорчены этим невероятным происшествием в нашем городке.

— Вы когда-нибудь были в ресторане «Дунайские волны» в Н.? — спрашиваю я на всякий случай, не в силах отключиться от этого ресторанного телефона.

— Да, несколько раз, — отвечает лейтенант Грама. — А в последний раз мы были там по инициативе Владу… Он нас довез на своей машине, обратно мы тоже с ним вернулись. Иначе нам пришлось бы или оставаться ночевать в Н., или возвращаться домой автобусом.

— Владу любил ездить в этот ресторан?

Тень пробегает по лицу Грамы. Он понимает, что если я начал задавать такого типа вопросы, то, значит, считаю, что исчезновение Владу, а потом и его жены выходит за пределы обычной семейной ссоры.

— Любил, пожалуй… в основном до свадьбы. Он, знаете ли, не был кутилой, ему просто нравилась атмосфера в этом ресторане… танцы… Официанты его знали и относились к нему с уважением.

Я машинально перевожу взгляд на Лику. Она поднимается из кресла и уточняет:

— А Роксана, напротив, не благоволила к этому ресторану.

— Естественно… Она привыкла к таким, как у них на побережье, более роскошным. Куда уж нам… — откликается лейтенант с легкой иронией.

— Она подружилась с одним официантом, — вспоминает вдруг Лика. — Звонила ему на работу, когда у нее «Кент» кончался.

— Каким образом?

— Ну, просто звонила ему в ресторан время от времени, когда были нужны сигареты.

Ну вот, подробности связались в цепочку. Теперь я могу объяснить звонок Роксаны в ресторан: ей, конечно, не сигареты были нужны, она, вероятнее всего, интересовалась, не появлялся ли там ее муж.

Я провожаю супругов Грама до дверей, как будто они были у меня в гостях. И только после их ухода осознаю свое положение: я остался один, в чужой квартире, прямо как вор какой-то. Чтобы преодолеть это странное чувство, я усаживаюсь в кресло, в котором только что сидела Лика Грама. Закрываю глаза и думаю о том, что был бы самым счастливым человеком на свете, если бы, не знаю каким образом, мог заснуть и забыть обо всем. Но чудес в наше время не бывает.

Прежде чем заночевать у Владу, я докладываю начальнику о своем намерении. Шеф, конечно, начинает мне выговаривать:

— Почему именно ты должен там ночевать? Оставь кого-нибудь из подчиненных, пусть поработают.

Пришлось объяснять, что, если, например, Владу вздумает позвонить, мне-то легче с ним договориться, чем подчиненному. Во-первых, я его по голосу сразу узнаю, а во-вторых, найду, что сказать, чтобы до него дошло как следует. Если родители его позвонят из Бухареста, то опять же я знаю, что им ответить. Ну а уж если Роксана позвонит… В конце концов, полковник Мареш соглашается со мной и дает добро.

Устроившись поудобнее в кресле, я мог бы и поспать: программа телевидения закончилась минут пятнадцать назад. От нечего делать я устало обвожу взглядом столовую. В этом доме я был частым гостем. Стандартная мебель куплена в кредит в Н., и все до мелочей мне здесь знакомо.

И все же неприятное ощущение, что я прокрался сюда, как вор, и сижу в чужом кресле, не только не покидает меня, но, напротив, все сильнее гнетет. На книжных полках аккуратными рядами стоят многочисленные книги о путешествиях. Каких только авторов здесь нет! Румынские, русские, английские и французские… Путешествия, совершенные в прошлом веке и в наши дни. Книги о путешествиях — это сильная давнишняя страсть Владу. «Я люблю, — признался он мне однажды, — возвратившись на землю с высоты двадцати тысяч метров, взять в руки книгу о каком-нибудь путешествии и как бы отправиться вместе с автором по свету». «Откуда у тебя такое желание?» — спросил я тогда, приятно удивленный этой страстью летчика-профессионала. «Чем выше я поднимаюсь, тем сильнее во мне желание пройти пешком по странам и континентам. Только хорошая книга может утолить мое страстное желание узнать что-нибудь новое…»

Я перевожу взгляд на стену, где висят семейные фотографии. Его родители, он сам, еще курсант авиационного училища. Портрет, подаренный ему репортером из военного журнала «Вьяца милитарэ», — это уже совсем недавний. Да, очень мне интересно здесь, одному-одинешеньку среди чужих вещей! Я выключаю свет, уж лучше их не видеть, эти вещи! И время пройдет быстрее. И в самом деле, понемногу мне начинает казаться, что я у себя дома. Мария уже легла спать, а я сижу тут со своими мыслями и, чтобы ей не мешать, выключил свет. Когда я в последний раз видел Владу? Четыре дня назад… на совещании по подготовке ночного полета. Владу неподвижно сидел на стуле, слегка склонив голову к правому плечу. Мне еще показалось тогда, что это не сосредоточенность, а, скорее, отсутствие. Теперь я могу твердо сказать, что на этом совещании он думал не о предстоящем полете, а о чем-то своем, невеселом. Несомненно, причину этой грусти знал только он сам. «Я люблю ее, она предназначена мне судьбой, — говорил он нам после знакомства с Роксаной. — Она как раз такая, о какой я мечтал… романтическая, мечтательная, чуть-чуть взбалмошная… Она может понять душу «одинокого летчика» — вы ведь так меня называете… Да бросьте, я не сержусь и не обижусь, так оно и есть, могу сам признать, я действительно «одинокий летчик».

Не я начал тот разговор, не я вынес на повестку дня этот вопрос. Что у меня за должность, знают все. К тому же большинство летчиков и техников — члены партии или утечисты[10]. И поэтому, если нужно обсудить с кем-нибудь из сослуживцев что-либо связанное с моей деятельностью по контрразведке, никогда не начинаю издалека, используя псевдодипломатические вступления, которые никому не нужны, а сразу принимаюсь за дело, всегда помня о том, что нас объединяет присяга и взгляды. В этот день, повторяю, не я начал обсуждать внезапную любовь Владу к Роксане, а также их планы, связанные с семейной жизнью… Он и мне рассказывал то же, что и остальным товарищам из своей эскадрильи. Как он познакомился с Роксаной, как влюбился в нее без памяти. Он говорил с пылкостью, как каждый влюбленный, восторженно описывал ее, окрыленный ее красотой, давая мне понять, что встретил женщину исключительную. Я слушал его заинтересованно, даже немного завидовал. Меня радовала мысль, что наконец-то он встретил настоящую любовь. Потому что Владу, сколько я помню, уже не раз влюблялся, но потерпел полное фиаско в попытке создать семейный очаг. Но он не был в этом виноват. Владу сам по себе человек приятный, обаятельный, форма на нем сидит великолепно, и вообще он умеет произвести впечатление. Причиной его неудач — почему бы не сказать об этом прямо? — были специфические условия жизни в маленьком гарнизоне. «Безумная любовь» многих девушек к нашим молодым летчикам испарялась порой при первом же их визите в часть, где она разбивалась о гарнизонный забор.

Я внимательно слушал рассказы Владу о Роксане, задавал ему вопросы и даже давал кое-какие советы. Все шло хорошо, тем более что Роксана часто приезжала к нам, видела, как живут здесь день за днем семьи летчиков, и кажется, все это ей нравилось.

В тишине уютной квартиры мой вздох сопровождался фантастическим резонансом, как будто одновременно со мной вздыхают все находящиеся здесь предметы.

Может быть, с моей стороны это наивно, но даже сейчас, через сутки после исчезновения Владу, я все еще верю, что он вернется и, глядя нам в глаза, как это принято у нас, летчиков, найдет в себе мужество честно сказать, что послужило причиной его отсутствия. Я даже вообразил себе эту сцену: он входит в свою квартиру, обнимает за плечи Роксану, оба они счастливы, как в день свадьбы…

Уже поздно… меня клонит ко сну. Подавленный всем происшедшим за день, я продолжаю думать о супругах Владу. О Роксане мне мало что известно. В три года она осталась сиротой. Ее вырастила тетка, сестра матери. А старшие братья воспитывались у дяди со стороны отца. Она была пионеркой, утечисткой. Окончила экономический лицей. Потом и она, и братья жили совершенно самостоятельно, независимо от тех, кто вырастил их как своих детей. Затем Роксана вышла замуж. Но какова была ее жизнь до замужества? Вот этого-то я и не знаю. А даже если бы и знал, какое это имеет значение теперь, когда и она, и Владу исчезли. Но ведь это факт, что Роксана меня обманула. Это угнетает меня, и мне кажется постепенно, что этот обман расплывается по всей квартире, обволакивает меня как липкое, вязкое облако, а над всем этим витает трагическая развязка. Я вздрагиваю. Что это? Страх? Боязнь темноты? Почему на земле меня путает ночная темнота, ведь в воздухе, на высоте десяти тысяч метров, я отношусь к ней совершенно спокойно? Может, лучше включить свет? Я делаю над собой усилие и возвращаюсь мыслями к Роксане. Кому звонили с телефонной станции из Н.? С кем она говорила по телефону в ресторане «Дунайские волны»? И почему она сказала мне, что разговаривала с матерью Владу? Зачем ей было меня обманывать? Могут быть только два объяснения: или она с самого начала знала, что Владу поехал вовсе не в Бухарест, или она не хотела, чтобы мы сами позвонили старикам.

Внезапно до меня доносится какой-то шум. Или это мне кажется? Знаете, как это иногда бывает, когда мебель по ночам «поет»? Настораживаюсь. И опять улавливаю какой-то скрежет со стороны двери. Так и есть, кто-то пробует осторожно открыть замок. От страха у меня по спине бегут мурашки. И тут же я сам возмущаюсь собой: что за нелепый испуг! Отваживаюсь встать с кресла. Кто, в конце концов, это может быть, если не хозяин дома? Света я не зажигаю. Глаза уже привыкли к темноте. Будь я поумнее, я, наверное, остался бы сидеть на месте и смотрел, что будет дальше, но я до этого не додумался: на цыпочках я начал красться к двери. Входная дверь была не заперта, потому что Роксана унесла с собой ключи. Может, это она вернулась? Но тогда зачем такая осторожность? Я не успеваю дойти до прихожей, как дверь, ведущая в комнату, начинает медленно, как-то таинственно открываться… Я застываю… Всматриваюсь в темный мужской силуэт: человек не в офицерском мундире. Он тоже всматривается в меня и, не теряя ни минуты, резко поворачивается и несется со всех ног вниз по лестнице. Я бросаюсь за ним. На лестнице, однако, темно, не горит ни одна лампочка — это на долю секунды сбивает меня с толку, и я теряю драгоценное время. Слышу, как неизвестный бегом спускается вниз, и сам бросаюсь в темноту лестничной пропасти. Шаги беглеца звучат где-то внизу, подо мной. Вот и я внизу, выскакиваю из подъезда и тут неожиданно получаю сильный удар в затылок, от которого зеленые звезды брызжут фонтаном из глаз. Я падаю мешком на землю, но, преодолевая головокружение, пытаюсь подняться. Я шатаюсь как боксер, получивший нокдаун и ожидающий, пока судья закончит счет. Глубоко вздохнув, я вспоминаю о неизвестном беглеце и пускаюсь вдогонку, решив настичь его во что бы то ни стало. Уличное освещение позволяет мне различить его удаляющийся силуэт; пока что нас разделяют каких-нибудь тридцать метров. Он бежит, бегу и я, но расстояние между нами почему-то не сокращается, а растет. Он бежит в сторону шоссе. Уже добежал… Я вижу, как он вскакивает в легковой автомобиль, который сразу трогается с места. Точно ли? «Мерседес», что ли? Вроде нет… Больше похоже на «дачию»… Но и в этом я не совсем уверен. Жалко! Узнать хотя бы марку машины, уже было бы легче. Расстроенный и беспомощный, я с сожалением смотрю вслед исчезающей в ночной темноте машине.

ОТКРЫТКА

Машина скрывается в ночи. Я стою, окаменев, на обочине шоссе и пытаюсь осознать, что произошло. Все это происшествие кажется мне совершенно нереальным. Может быть, потому, что меня окружает темное пустое поле, а над головой раскинулось звездное небо. Что можно думать об этом ударе по голове? Как понимать то, что я, человек в здравом уме, бегу в ночную темноту следом за типом, который хотел войти в квартиру, мне не принадлежащую? А ведь всего несколько минут назад я сидел, развалившись в кресле, и размышлял о судьбе супругов Владу!

Через некоторое время мне все же удается осознать, что центральной фигурой этого абсурдного происшествия был именно я. Поворачиваюсь и бреду назад. Во рту горький привкус. Здорово он приложил меня сзади. Не видел ли кто из окна, что я как безумец несся по мирным улочкам спящего городка? Оглядываюсь по сторонам: всюду темные окна. Кое-где вдалеке мерцает слабый свет.

Таким образом, я не без некоторого чувства неловкости возвращаюсь в квартиру, которую покинул при столь необычных обстоятельствах. Да, дело принимает скверный оборот. Неожиданное появление неизвестного в квартире Владу и его агрессивное поведение придают всему этому мрачную окраску. Хочешь не хочешь, я обязан доложить шефу об этом фантастическом происшествии. Он наверняка закурит сигарету и хриплым голосом попросит меня изложить мое собственное мнение на этот счет. Рассказать ему, какие чувства я испытал, когда послышался скрежет замка? Или описать ему горький привкус во рту, появившийся в результате удара? В сущности, кто бы это мог быть? Зачем неизвестный пытался проникнуть в квартиру Владу? Если бы я остался сидеть в кресле и подождал в темноте, пока он сам подойдет, возможно, он уже был бы в наших руках, а все это ночное происшествие выглядело бы совсем иначе.

Подхожу к дому. Лестница, погруженная в темноту, наводит меня на интересную мысль: прежде чем подняться на четвертый этаж, неизвестный визитер постарался выключить свет. Для того чтобы его никто не видел, это ясно.

Теперь, по возвращении, квартира Владу кажется мне полной тайн. Я с трудом поднимаю телефонную трубку и прошу соединить меня с квартирой полковника Мареша.

— Прошу меня извинить за позднее беспокойство, товарищ полковник, — обращаюсь я к нему виноватым голосом.

— Хорошо сделал! Мне все равно кошмары снились, измучился.

Кратко докладываю о происшедшем. Он молчит. Я представляю, как он закуривает сигарету. Так и есть. В трубке слышно, как он жадно затягивается.

— У тебя есть какие-нибудь подозрения? Как ты считаешь, кто бы это мог быть?

— Надо подумать… Кто-то из домашних? Роксана его прислала… Забыла что-нибудь дома…

— Рискованно!

— Да, пожалуй. Но он еще с улицы увидел, что свет погашен, и решил, что в доме никого нет.

— Все равно риск. А ты не допускаешь, что это был сам Владу?

— Да нет, что вы! Этот был в штатском, а Владу уехал из дому в форме. А потом этот был повыше ростом.

— Марку машины ты разглядел?

— К сожалению, товарищ полковник, не слишком хорошо.

— Но это был не «мерседес»?

— Это с таким же успехом мог быть и «форд», и «опель», и «рено», и даже «дачия».

Снова молчим. Почему-то в голову приходит мысль, что давненько мне не приходилось разговаривать с шефом после полуночи.

— Он, конечно, рисковал, — возвращается еще раз и своей мысли полковник. — Сдается мне, что раз уж он пошел на риск, то не ради барахла какого-нибудь, а действительно хотел взять что-то ценное. Или важное.

— Да, вы правы, товарищ полковник, — подтверждаю я, потирая ушибленную голову.

— Мне кажется, пришло время связать, хотя бы предположительно, те загадочные события, которые произошли с Владу летом, с теми, что происходят сейчас. И определить, что же нам, исходя из всего этого, делать? Есть идеи?

— Во-первых, я до утра остаюсь здесь. На всякий случай. А во-вторых, исходя из вашей гипотезы, что неизвестный пошел на риск ради чего-то ценного, я бы предложил обыскать квартиру.

Полковник Мареш отвечает не сразу. Я представляю, как он сидит, окутанный дымом, с сигаретой в углу рта, с нахмуренным лбом. Я сознаю, что предлагаю меру серьезную, экстраординарную, не имеющую прецедента в нашем гарнизоне, — обыск в доме летчика!

— Согласен! — решительно говорит полковник. — Я доложу начальству и позвоню в прокуратуру. Если до часу дня не появятся ни Владу, ни Роксана, проведем обыск. Это будет наш первый шаг. Второй логически вытекает из первого: я объявляю общий розыск по стране. Понял меня?

Я вздыхаю. Нелегко сразу на это ответить. Невозможно в одну минуту примириться с мыслью, что будет назначен обыск и вслед за тем объявлен розыск семьи, которая еще несколько часов назад была частью нашего коллектива.

— Ты оглох, что ли, Фэникэ?

— Да-да, я слушаю, товарищ полковник… Я думал о последствиях…

— Они неминуемы.

— Вам не кажется, что кто-то должен все же созвониться с родителями Владу?

— Это сделаю я… — Неожиданно на него нападает кашель. Чтобы я не подумал, что разговор окончен, он кашляет в трубку. Наконец приступ проходит, и Мареш дружески добавляет на прощание: — Что бы там ни было, нас с тобой ждут неприятности. Именно нас с тобой. Ну, спокойной ночи. Созвонимся на рассвете.

В семь утра он, к моему несказанному удивлению, собственной персоной появляется в квартире Владу, и не один, а в сопровождении полковника юридической службы, который энергично стискивает мне руку и представляется:

— Прокурор Константин Параскив. — Голос у него на удивление писклявый.

— Ты что, не слышал вертолета? — спрашивает полковник Мареш, встретив мой вопросительный взгляд.

— Нет, не слышал.

— Есть новости?

— Да нет, вам уже все известно…

— Обыск назначен. Я киваю.

— Нам нужны двое понятых, — вмешивается прокурор, переходя из одной комнаты в другую и осматривая их с любопытством, профессиональным, разумеется. — Лучше бы офицеров.

— Кого бы можно было пригласить? — спрашивает полковник Мареш меня.

После короткого раздумья я предлагаю:

— Майора Плопяну и капитана Манчу. Оба живут в этом же доме. Один из них как раз в отпуске.

И Плопяну и Манчу живут на первом этаже. Спускаюсь, погруженный в грустные размышления. Ночью я почти не сомкнул глаз в надежде на чудо… а вдруг Владу вернется? Так бывает, когда видишь покойника в гробу, и тем не менее кажется, что вот-вот он откроет глаза, поднимется и поздоровается или скажет, что пошутил… Но прокурор наверху меряет квартиру Владу шагами и взглядами, обыск назначен. Ох, Владу, Владу! Что же ты наделал? И куда тебя, парень, занесло?

Через некоторое время я возвращаюсь в квартиру на четвертом этаже. Со мной два офицера, взволнованные больше, чем в день первого полета. По дороге оба признались мне, что видели обыск только в кино.

Прокурор сразу берет их в оборот: объясняет своим противным писклявым голосом их роль и обязанности как понятых с юридической точки зрения.

— Давайте садитесь, в ногах правды нет! — подбадривает их полковник Мареш.

Майор Плопяну садится в кресло, а капитан Манчу берет себе стул в спальне. Оба напряженно смотрят на нас.

— Я осмотрю платяной шкаф в спальне, а ты, — обращается Мареш ко мне, — займись-ка библиотекой. Пересмотри одну за другой все книги.

— Разрешите, товарищ полковник, и мне вам помочь, — вмешивается прокурор.

— Прекрасно. Осмотрите кухню…

Принимаемся за дело. Если бы меня видела Мария, то-то был бы скандал: «Ты что это вытворяешь? Копаешься в чужих вещах! И тебе не стыдно?» «Верно, Мария, но ты вспомни: уже сколько лет мы вместе, приключалось ли со мной такое? — мысленно оправдываюсь я перед ней. — Ты что, не видишь, что это особая ситуация? История скверная, что и говорить, но что делать?»

Владу любил читать. Он тратил много денег на книги и постепенно собрал неплохую библиотеку. Он ею гордился. Горечь терзает меня все сильнее: книги аккуратно расставлены на полках, как будто хозяин предвидел, что в один прекрасный день они подвергнутся строгой проверке. Я, конечно, в менее неприятном положении, чем полковник Мареш. По крайней мере, не копаюсь в белье и одежде.

Я просматриваю книги, сопровождаемый любопытным взглядом Плопяну. Книги расставлены по темам или по сериям: путешествия, приключения, беллетристика, история, политика. Я вынимаю каждую книгу из ряда, перелистываю, встряхиваю, чтобы проверить, не вложено ли между страницами нечто, представляющее для нас интерес. Проверив таким образом книгу, я ставлю ее на место. Владу дорожил своими книгами, почти на каждой обложке стоит его подпись. Он следил, чтобы они не покрывались пылью, не давал читать своих книг знакомым. «Как много он читал, — приходит мне в голову. — А я… Когда в последний раз мне пришлось держать в руках серьезный роман? А все из-за телевизора…» Внезапно среди книг о путешествиях мне попадается роман о любви «Моя прекрасная Марианна» Клода Спаака. На обложке нет подписи хозяина. Я даже не успеваю пролистать страницы, как из книги выпадает открытка. Устремленные на меня глаза Плопяну расширяются. Я спокойно поднимаю открытку с пола. Это обычная почтовая открытка. На обратной стороне — прекрасная панорама ночного Гамбурга, феерия огней. Замечательный снимок, только любоваться. А что за адрес на открытке?» «Матей Диникэ, Констанца, ул. Пескарилор, 3, Румыния».

Матей Диникэ — это старший брат Роксаны. Я с ним познакомился на свадьбе. Мне он показался обходительным и жизнерадостным человеком. Держался он очень непринужденно. Выпил в меру, веселился, танцевал — все в пределах нормы. Радовался счастью своей сестры. Время от времени поднимал бокал и говорил одно и то же: «Теперь Роксана ваша… Я остался без нее… Пора и мне подыскивать жену!» Он любил сестру, это было видно по всему, что он делал и говорил. С тех пор мы не встречались. Еще я знаю, что он работает в турбюро на побережье и считается одним из весьма компетентных специалистов по проблемам туризма.

«Дорогой Матей, — писал по-румынски отправитель открытки. — Пишу тебе из одного из самых больших портов Северной Европы. Он более космополитичен, чем ты себе представляешь. Порт и город живут тяжелой, трудовой жизнью, чего не увидишь на открытке. Во всех портах нас больше всего поражают социальные контрасты. Я скучаю без Бобо. Никогда ее не забуду. А ты по-прежнему ездишь к Миреле? Я был бы рад узнать, что она познакомилась с моим братом и что вы понравились друг другу. Кто знает, может быть, в будущем породнимся? На этом заканчиваю. В 21 час «Дунай» поднимает якорь. Пройдет еще две недели, прежде чем мы сможем ступить на сушу. Твой друг Мирча Василою. 16 июня 1980 г».

Прежде чем показать шефу открытку, присланную из ФРГ, я читаю ее еще раз. Текст самый обычный. Отправитель — наш моряк, и, по-видимому, из каждого порта, где его судно бросало якорь, он присылал своему приятелю открытку. Но если это был друг Матея, можно предположить, что он знал и Роксану. Это объясняет то, что открытка была заложена в роман, который наверняка читала Роксана, а не Владу. Книга, без сомнения, принадлежала ее брату, и, может быть, когда Роксана взяла ее почитать, открытка уже там лежала.

Я отрываю полковника Мареша от его занятий и протягиваю ему открытку.

— Из Гамбурга? — восклицает он и пристально всматривается в меня, как будто я принес ему что-то необычное.

— Да, но от нашего, от румына. Какой-то моряк пишет брату Роксаны.

Полковник читает текст, и его большое лицо слегка вытягивается.

— Была выслана этим летом, — констатирует он и передает открытку прокурору.

Тот сверяет дату почтового штемпеля с датой, проставленной в тексте. Они совпадают, и это вполне удовлетворяет прокурора.

— Что мне с ней делать? — спрашиваю я, когда злополучная открытка возвращается в мои руки.

— Присоедините ее к протоколу, — слышу я писклявый голос.

Я кладу «улику» на стол и намереваюсь вернуться к книжным полкам, но полковник Мареш останавливает меня вопросом:

— А как эта открытка сюда попала?

— Это имеет значение?

Не нужно было отвечать ему вопросом на вопрос. Во всяком случае, не таким вопросом. Это видно по грозному движению его бровей.

— Роксана, наверное, взяла ее у брата вместе с книгой… Может, не заметила, а может, хотела показать Владу, он ведь обожает воображаемые путешествия. Во всяком случае, послана она румынским моряком… с борта румынского корабля.

Полковнику не к чему придраться. Он задает мне еще несколько вопросов о брате Роксаны и делает знак, что я могу продолжать проверку книг. Видно, что мои ответы не очень ему понравились. Это ясно по тому, как напряженно он закуривает…

— Он часто приезжал в гарнизон? — спрашивает Мареш, не отрываясь от просмотра вещей в шкафу.

— Да нет. Чаще Роксана ездила в Констанцу, чтобы с ним увидеться. Он живет там, у него небольшой дом в Дульчешти… Нечто вроде дачи…

— Эта дача у него была еще до свадьбы?

— Да, Роксана с братом купили ее два-три года назад.

— Нужно проверить…

— Что проверить?

В моем вопросе столько удивления, что полковник отворачивает голову от шкафа, смотрит через плечо в сторону библиотеки. Огонек сигареты сейчас обожжет ему губы.

— Это дело с открыткой…

Мое недоумение усиливается. На спецкурсах нас учили, что, какого бы звания ни был собеседник, к нему всегда можно и даже нужно обратиться за разъяснениями, если есть сомнения. Потому сейчас я и спрашиваю:

— А что тут проверять? Даты совпадают, личность отправителя ясна — румынский моряк, друг Матея…

— Я, как ты знаешь, человек любопытный, — хрипит полковник. — Мне, например, до смерти интересно знать, кто такая эта Бобо? — И он отворачивается к своему шкафу.

Разговор окончен. Я молчу. Молчит и прокурор. И это меня интригует. Молчание — оно, конечно, золото. Но он что же, не слышал нашего диалога? Или ему нечего сказать по поводу открытки? Понятые продолжают наблюдать за нами, само собой разумеется, без всякого удовольствия. Про себя они, наверное, так же, как и я, только удивляются, видя, как мужчина в здравом уме и твердой памяти, словно хозяйка, маниакально любящая чистоту в доме, перетряхивает одну книгу за другой… А время идет… Иногда я нетерпеливо посматриваю в сторону полковника…

Господи, сколько это еще будет продолжаться? Со стороны аэродрома отчетливо доносится рокот самолетов. Я вздыхаю. Сегодня тоже день полетов. А мы торчим здесь и ворошим вещи мужа и жены, на свадьбе которых я радовался и веселился — с тех пор и года-то не прошло! Именно с тех самых пор, как старший лейтенант Михай Владу привел в дом жену. Вот тебе и жена! Вот тебе и дом! Мои движения становятся автоматическими: я беру книгу, листаю, встряхиваю, ставлю на место… Чтобы немного отвлечься, сбавляю темп и оглядываюсь через плечо. Шеф вытаскивает из карманов мундира Владу расческу, носовой платок. Прощупывает подкладку, ватные плечи кителя. Его сноровка повергает меня в в уныние. Он курит, проверяет вещи и кашляет. Мундиры, вынутые из шкафа, укладывает в ряд на тахту. Ничего не скажешь, делает все аккуратно, методично. Я бы рассмеялся и даже с удовольствием, если бы обстоятельства не были столь драматичны.

На нижней полке книжной стенки, за книгами первого ряда, я вдруг нахожу книгу Йоана Григореску «Вавилонский коктейль». Но к мысли о том, как и почему именно здесь, за книгами о путешествиях, оказалась книга, место которой где-нибудь наверху, я прихожу немного позже, пролистав несколько страниц. Меня ждет новый сюрприз… Я нахожу сберкнижку на предъявителя с кодом «Улисс» и с единственным вкладом — 50 тысяч лей. Кругленькая сумма!

Сопровождаемые взглядами понятых, мы — полковник Мареш, прокурор и я — собираемся в спальне, чтобы составить акт.

— «Сберкнижка на предъявителя… Без имени вкладчика… Пятьдесят тысяч лей… С кодом…» — диктует полковник, глядя на меня как бы с упреком, будто я обязан был знать о существовании этого вклада.

— Вклад был произведен 25 июля текущего года в Бухаресте, в сберкассе на улице Голеску… — сообщает нам прокурор, который, судя по всему, питает слабость к точным датам.

— В Бухаресте? — удивляется полковник, недовольный этим сообщением. Он предпочел бы, чтобы сберкасса находилась в Констанце.

Полковник Мареш все время что-то подозревает, хочет до чего-то докопаться. Его что-то раздражает, и наверняка если бы он не курил одну сигарету за другой, то взорвался бы. Может, тогда бы я понял, что является причиной его скрытого раздражения.

— Чей это может быть вклад? Кто вложил деньги — Роксана или Владу?

— Я считаю, — вмешивается прокурор своим мальчишеским голоском, — более существенным будет вопрос, откуда у супругов Владу такая большая сумма? Могли они получить ее в подарок на свадьбу?

— Нет, это произошло позже.

— Почему они прятали сберкнижку? — восклицает полковник, которого опять начинают грызть какие-то подозрения.

— Это как раз довольно обычно, — успокаивает нас прокурор. — Ведь она с кодом.

— Разрешите доложить, товарищ полковник? — Это майор Плопяну, понятой.

Мы все заинтересованно поворачиваемся к нему. Он хочет встать и доложить, как положено по уставу, но полковник его останавливает:

— Сиди, сиди!

— Разрешите доложить, — начинает майор, — я слышал, о чем вы говорили…

— Пожалуйста, пожалуйста, товарищ Плопяну, говорите.

— Этот вклад с кодом на предъявителя мог сделать кто-то другой, а вовсе не супруги Владу… Я знаю, как это делается. Деньги могут быть вложены любым лицом, которое знает номер счета и код. Чтобы получить деньги с такого счета, не нужно предъявлять паспорт, достаточно назвать код.

Полковник бросает вопросительный взгляд на прокурора.

— Да, это так, — подтверждает тот. — Товарищ майор прав. А раскрыть данные, связанные с операцией, банк может только по специальному запросу прокуратуры. Он обязан хранить тайну, так что пока нам остается только приложить к протоколу обыска эту сберкнижку.

На этом обсуждение вопроса заканчивается, а сберкнижка кладется туда же, куда и открытка. В тяжелом молчании мы приступаем к продолжению обыска. Я снова листаю и встряхиваю книги. Эта чертова сберкнижка и меня вывела из равновесия. Даже если вклад сделал какой-то мистер Икс, и эти 50 тысяч лей вовсе не принадлежат ни Владу, ни Роксане, как эта сберкнижка попала к ним? Может быть, действительно — это свадебный подарок? Но свадьба была осенью 1979-го, а вклад сделан в 1980 году. Почему на предъявителя, с кодом? Однако вклад с кодом — это вполне законная форма вклада в государственный банк. Имеют ли они право ею воспользоваться? Имеют. А кто знает, может, это сбережения Матея Диникэ, а он отдал Роксане сберкнижку на хранение… Почему бы и нет? Вполне естественно. Ну а если… Хм! Как это не пришло мне в голову раньше? Ведь неизвестный ночной посетитель приходил-то, наверное, как раз за этой сберкнижкой! Но не повезло ему — наткнулся на меня. Я уже хочу сообщить свою догадку остальным, но в этот момент сзади я слышу хриплый возглас полковника — он зовет нас к себе:

— Товарищ прокурор!.. Фэникэ!.. Понятые!.. Пожалуйста, подойдите все ко мне.

Из кухни выходит прокурор. Плопяну и Манчу ждут, чтобы я подошел первый. Как только я делаю первый шаг, они тоже поднимаются со стульев, бледные, как будто одновременно почувствовали приступ морской болезни. По горящим щекам и глазам полковника я вижу, что он нашел что-то интересное.

— Посмотрите-ка на этот китель!

Мы смотрим. На тахте разложены три форменных кителя Владу, снятые с вешалок. Желтый от никотина палец полковника Мареша указывает на третий китель, только что вынутый из шкафа. Многозначительно улыбаясь, он вынимает вешалку и поднимает форменный китель в воздух, как это делают уличные старьевщики, расхваливая свой товар.

— Да подойдите ближе! Не смущайтесь! Товарищ прокурор, пощупайте углы лацканов… под петлицами…

Прокурор, не понимая причины такого возбуждения, бросает на меня отчаянный взгляд, как будто хочет позвать на помощь, после чего безропотно выполняет приказ: кончиками пальцев ощупывает углы лацканов, сначала несмело, потом увереннее.

— Ну как, чувствуете?

В вопросе полковника Мареша слышатся и взволнованность, и удовлетворение.

Прокурор, напротив, выглядит растерянным, но я не знаю, как ему помочь.

— А, вот в чем дело! — восклицает внезапно полковник. — Пощупайте углы лацканов на моем мундире, товарищ прокурор, и сразу поймете разницу. Ну, смелее!.. Видите? Есть разница? Чувствуете?

Прокурор послушно выполняет то, что ему предлагают. Глаза его загораются, щеки розовеют. Он снова и снова ощупывает мундир Владу.

— Ну, товарищ прокурор, каково ваше мнение? Есть разница?

Представитель военной юстиции явно что-то обнаружил. Он обводит нас взглядом:

— Да… чувствую… что-то круглое… как монета… — Он продолжает изумленно сдавливать пальцами острые углы лацканов.

— Вот именно, — соглашается полковник и уточняет: — Чуть потоньше, чем монета… В обоих углах, верно?

— Да, да, в обоих!

Мы все по очереди прощупываем углы, сдавливаем их пальцами — сомнений нет: в каждом лацкане под петлицей спрятано что-то плоское, круглое.

— Найдется в этом доме какое-нибудь лезвие? — спрашивает полковник драматическим голосом. — Фэникэ, дорогой, поищи!

Я иду в ванную и возвращаюсь с лезвием. Полковнику Марешу снова предоставляется повод продемонстрировать ловкость рук: он надрезает лацкан не хуже заправского портного. Мы затаив дыхание следим за движениями его пальцев.

— Да-а, товарищи, — говорит он. — Все правильно. Смотрите, микрофоны. Миниатюрные микрофоны.

У меня перехватывает дыхание. Я на время как бы выпадаю из окружающего мира, хотя взгляд мой остается прикованным к двум черным «пуговицам», вынутым из лацканов кителя старшего лейтенанта Владу.

Из прострации меня выводит полковник Мареш:

— Продолжаем, товарищи! — Он охвачен какой-то грустной радостью. — В конце все впишем в протокол, а микрофоны вместе с мундиром отдадим экспертам. Пусть и они поработают.

Подавленный, я возвращаюсь к книжным полкам. По специальности я офицер контрразведки. Правда, всего лишь на уровне части. На многочисленных курсах я, конечно, знакомился с новейшими достижениями шпионской техники, однако и вообразить не мог, что в один далеко не прекрасный день мне представится случай столкнуться с чем-то в этом роде в моем собственном гарнизоне.

Три улики, три вещественных доказательства (судя по всему, между ними есть какая-то связь): открытка, высланная из ФРГ на имя Матея Диникэ, но находящаяся в доме военного, сберкнижка на предъявителя с кодом (откуда такая сумма у офицера, который недавно устраивал недешево ему стоившую свадьбу?) и, наконец, микрофоны.

Я с ожесточением перелистываю одну книгу за другой. Свидетели наблюдают за мной с удвоенным вниманием. Теперь я уже не могу не связать, как бы этому мысленно ни противился, побег Владу из гарнизона и из дому с предметами, найденными при обыске. Да, теперь уже вполне естественно и логично выглядит ночная попытка неизвестного проникнуть в квартиру Владу. Не приходится сомневаться, что он намеревался забрать мундир с микрофоном или сберкнижку, короче — было что забрать. Возможно, мы еще не все знаем. Был ли это сам Владу? Все во мне восстает против такой мысли. И вдруг я вспоминаю еще одно: «мерседес»! Этот таинственный «мерседес», о котором Владу подал мне рапорт еще летом 1979 года… Не была ли уже тогда поставлена ловушка на «одинокого летчика»? Не попался ли он уже тогда? Может, именно этим объясняется то, что он уже ничего больше не сообщал о «мерседесе»?

Пока идет обыск — а он растянулся больше чем на три часа, — мысли мои вращаются в замкнутом круге.

Что же мы имеем? Значит, наша часть в этот момент стоит перед фактом не только дезертирства, но и шпионажа?

По сигналу полковника Мареша мы переходим к составлению протокола. Это область действий прокурора. Он усаживается за столом в гостиной и принимается писать. Ничего нового мы не нашли. Ничего, кроме этих трех улик.

Шеф отзывает меня в сторону и, не вынимая изо рта дымящейся сигареты, шепотом говорит:

— Фэникэ, дело плохо. Если были микрофоны, то должен быть и приемник. Это и козе понятно. И несомненно, такой же миниатюрный, как и микрофоны. А мы его не нашли… Этого нельзя так оставить.

— А может, он носил его с собой?

— Не исключено, — соглашается шеф, — но все равно надо искать… Теперь мы просто обязаны спросить себя, а вернее говоря, ответить: с какого времени точно началась измена Владу?

Последние слова, вопреки очевидным фактам, больно режут мне слух.

— Владу исчез из гарнизона. Почему? Это абсолютно неясно. Какова причина? Ведь ни я, ни кто другой его не подозревал.

Полковник Мареш испытующе сверлит меня глазами сквозь дым сигареты.

— Мне кажутся правдоподобными две версии. Возможно, Роксана, о чем-то догадалась, и это явилось причиной их ссор. Теперь мне кажется естественным, что Роксана после бегства Владу не решилась раскрыть нам правду. А вторая версия… — Полковник останавливается на минуту, чтобы бросить взгляд в сторону гостиной, где вовсю строчит прокурор в присутствии двух понятых, и спрашивает меня: — Владу участвовал в учениях десять дней назад?

— Да.

— Он ведь был и на подведении итогов, — припоминает полковник. — Ты можешь представить себе ценность записей, которые он сделал при помощи этой аппаратуры? Он, видимо, счел, что эта последняя акция дает ему право смотаться… Учти, это просто гипотеза, — пытается пошутить полковник, довольно, впрочем, неловко.

— Если принять эту версию, то спрашивается, зачем ему было сматываться с таким шумом? Он же должен был понимать, что мы на это сразу обратим внимание.

— Была какая-то важная причина. Что-то его заставило поспешить… Я думаю, что Роксану он тоже заставил сбежать… Он так спешил, что даже махнул рукой на китель с аппаратурой и на сберкнижку…

Прокурор заканчивает писать протокол и приглашает нас в гостиную прослушать текст и подписать его. Все верно и точно, и мы по очереди подписываемся.

Неожиданно звонит телефон. Несколько секунд стоит гробовая тишина. Полковник дает мне знак поднять трубку. Я это делаю без удовольствия. Если сейчас раздастся голос Владу, смогу ли я сдержаться? Звонят из дивизии. Я передаю трубку полковнику.

— Да, это я, — хрипло бросает он в трубку. — Слушаю. Докладывай! Узнавал и у соседей? Да, понятно… Хорошо… А что слышно о майоре Лучиане Визиру? Он уже в Констанце? Прекрасно! Будем держать связь. Желаю удачи!

Я уже и сам понял кое-что из разговора, но спешить с вопросами не стоит.

— Ну что ж, приступим к изъятию улик и опечатыванию квартиры, — говорит прокурор.

Полковник Мареш закуривает и поворачивается к понятым. Оба офицера в гражданском, но вытягиваются, как положено по уставу, и со всей серьезностью выслушивают указание хранить в полной тайне, пока идет дознание, все, что связано с найденными уликами.

— Вы можете говорить, что он поссорился с женой, сбежал куда глаза глядят, даже можно сказать, что дезертировал… но не более. Ясно?

— Ясно, товарищ полковник! — отвечают одновременно оба офицера.

— Тогда, товарищ прокурор, мы можем покинуть помещение… забрав, конечно, наши «трофеи». Давайте опечатывать.

Затем обсуждение дела продолжается уже в моем кабинете. Едва усевшись, полковник Мареш вытаскивает пачку сигарет и зажигалку. Значит, сейчас он будет курить одну сигарету за другой, хотя и знает, что я не выношу табачного дыма и в моем кабинете никто не курит. Но на войне как на войне, а в армии командир превыше всего, и мне не остается ничего другого, как поискать пепельницу и поставить ее возле пачки сигарет.

— Одна копия протокола останется здесь у вас, — сообщает мне прокурор. — Ну что я пока могу вам сказать? — Он переводит взгляд на полковника. — У нас есть все юридические основания, чтобы начать расследование.

Покрасневшие от табачного дыма глаза полковника Мареша испытующе смотрят на меня, и мне кажется, что я улавливаю в этом напряженном взгляде сочувствие.

«С какой это стати он мне сочувствует? — думаю я. — Дело Владу касается не только меня, он, в конце концов, и в его подчинении тоже. И нам обоим предстоит помучиться и поломать себе голову над решением этой загадки».

— Фэникэ, — раздается дружеский голос полковника, — самое главное для нас — не терять самообладания. Эта история с Владу дурно пахнет. В этом нет никакого сомнения. Потому я тебе и говорю: нам нельзя терять самообладания.

Я своего начальника знаю: он говорит мне сейчас то, что сам бы хотел услышать. Он очень расстроен, еще сильней, чем я, и маскируется за клубами дыма и своими же ободряющими словами.

— У родителей Владу не был… Они пока ничего не знают о его исчезновении из дому. И о Роксане тоже. В Бухаресте все как следует проверено. Квартира родителей поставлена под наблюдение на тот случай, если Владу или Роксана объявятся там…

Прокурор поднимает руку, как школьник, желающий ответить:

— Я считаю, что у нас есть все юридические основания просить органы правосудия объявить общереспубликанский розыск старшего лейтенанта Владу по стране, и притом как можно скорее.

Полковник медленно кивает:

— Вы подчеркнули «как можно скорее». Это случайно, или у вас есть на это особые основания?

— Да, у меня есть особые причины. — Прокурор кладет руку на пакет справа от себя. В этот пакет мы вложили злополучный китель с микрофонами. — Найденные улики позволяют со всей уверенностью утверждать, что речь идет о шпионской деятельности старшего лейтенанта Владу, и исчезновение его, судя по всему, окончательное. Следовательно, необходимо срочно предупредить пограничные заставы. Если только… — Прокурор бросает взгляд на часы и скорбно вздыхает: — Если только уже не поздно.

Полковник снова поворачивается ко мне, как бы спрашивая моего мнения. А что я могу сказать? Я не могу отделаться от ощущения, что мы все время говорим не о нашем Михае Владу, а о каком-то постороннем человеке, а совпадение имен и ситуации — это страшная нелепость. И это несмотря на то, что я принимал участие в обыске и своими собственными глазами видел миниатюрные микрофоны.

— Вы правы, товарищ прокурор. Нужно действительно принимать срочные меры.

Мне кажется, мой начальник чувствует, что творится у меня на душе, и даже не особенно ждет от меня ответа. Обращается ко мне официально:

— Товарищ майор… Поскольку проблема выходит за рамки нашей части, я уже доложил в управление. Майор Лучиан Визиру получил задание оказывать нам помощь до конца следствия. Он находится сейчас в Констанце и ждет тебя там. Есть приказ доставить тебя туда вертолетом немедленно. Место встречи — уездная инспекция МВД. Понятно?

Понятно, но не совсем. В работе я всегда руководствуюсь принципом, что вопросы нужно задавать до того, как приступил к исполнению приказа, а не после.

— Почему в Констанце?

— Потому что там живет брат Роксаны. Прихвати, кстати, с собой открытку — он единственный человек, у кого мы можем попытаться хоть что-нибудь выяснить… Спроси его, что ему известно о семейных конфликтах сестры. Кто знает, может, он нас наведет на какой-то след.

— Все ясно, товарищ полковник!

— Этот Лучиан Визиру — очень опытный офицер и…

Полковник Мареш не оканчивает фразы. Думаю, что он хотел сказать: «…и тебе у него есть чему поучиться», но не стал заканчивать фразу, считая, что я и сам разберусь, у кого стоит учиться, а у кого нет.

— А мы, товарищ прокурор, возвращаемся в Бухарест, тоже самолетом… Нам предстоит кое-что выяснить, в том числе и об этих пятидесяти тысячах лей.

— Да, дел будет много… — Прокурор деловито встает.

— А кстати, — говорит мне начальник, прежде чем выйти, — сам вертолет не веди. Пусть с тобой полетит Стойка. Понял?

Вот и еще один приказ из тех, что не обсуждаются. Он добавляет еще одну каплю горечи к моему не самому лучшему настроению. Теперь ко всему у меня еще отняли возможность самому вести машину.

— Не провожай нас… Иди домой и приготовься к отъезду, неизвестно, сколько дней ты там пробудешь.

Они выходят, а я остаюсь один в кабинете, и меня охватывает отчаяние. Закрыв лицо руками, я повторяю про себя: «Возможно ли такое? Он жил среди нас, мы работали рука об руку, он завел семью — и все это время шпионил? А история с «мерседесом»?.. И этот человек смотрел тебе в глаза! Книги, библиотека… Детские сказки, чтобы усыпить нашу бдительность».

Звонит телефон. Стойка спокойным голосом докладывает, что вертолет в моем распоряжении, он готов к полету.

— Хорошо, я только забегу домой за вещами — и сразу летим!

НА ЗАДАНИИ В КОНСТАНЦЕ

Взлетаем…

Летим на высоте какой-нибудь тысячи метров. Внизу сжатые поля… деревни, река… снова жнивье. Осеннее небо, солнце почти в зените. Можно немного отдохнуть. Через четверть часа после взлета я пробую уговорить Стойку дать мне немного повести машину, но он не разрешает.

Закрываю глаза. Представляю, как чувствовали себя первые наши летчики… Взлет, небо, восторг от ощущения высоты, земля внизу… Приземляешься возле какого-нибудь полустанка или деревни, хозяева выносят кружку холодного молока… Однако эти идиллические размышления вскоре прерываются. Я пытаюсь представить себе майора Лучиана Визиру: маленького роста, полненький, а может, и совсем толстяк — из-за сидячего образа жизни, двигается неуклюже. Зато, наверное, оживляется в столовой. И вообще, наверное, столичная штучка, на всех посматривает свысока: мол, мы-то и не такое видели. О чем мне с ним говорить? А ему со мной? Что ему может сказать имя какого-то летчика?

Где-то я читал, что, если в детективном романе все улики указывают на одного человека, то он-то уж наверняка не преступник, читатель может быть в этом уверен. Только бы и в этом деле с Владу развязка оказалась точно такой же! Как утопающий за соломинку, цепляюсь я за эту мысль… Но нет, мертвец не может вдруг подняться со смертного одра и сказать, что это шутка… Так не бывает. Владу уже не вернется из бездны. Китель с микрофонами в петлицах — это ли не бесспорное доказательство его вины? Побег… дезертирство. Даже если допустить, что эта открытка из Гамбурга от румынского моряка действительно была послана Матею Диникэ, а не предназначалась для Владу, что сберкнижка с кодом — это вклад, сделанный Владу, то китель разоблачает его безоговорочно. Что вынудило его к побегу? И почему, если Владу решил бежать, он оставил такие улики? Ведь мы действительно ничего не подозревали… Нет, Владу был вне подозрений. Это только сейчас, когда он исчез из дому с таким шумом, мы зашевелились и почти случайно обнаружили его шпионскую деятельность. Почему он не взял с собой этот чертов китель? Может, в спешке или по ошибке надел другой? А может, он просто и не думал, что мы проявим оперативность и так быстро обнаружим следы его преступной деятельности? И куда он в конце концов делся? В этом случае гипотеза полковника Мареша мне лично кажется заслуживающей внимания. Что-то вынудило Владу внезапно прекратить свою работу и бежать. Выбор у него остается теперь один: либо затаиться где-то в глубинке на время, а потом перейти границу с фальшивыми документами, либо бежать за границу сразу, имея на руках фальшивые документы, полученные от тех, кто ему давал задания.

…Пролетаем над Дунаем… Видимость прекрасная. Стойка молчит, понимает, видно, что мне сейчас нужно побыть наедине с самим собой, со своими мыслями.

А какое отношение имеет ко всем этим делам Роксана? Почему она-то исчезла? И куда? Ссоры в молодой семье Владу, к сожалению, не выдумки, не досужие сплетни. Не мог же Владу умышленно так долго поддерживать в семье тяжелую атмосферу, чтобы все думали, что это и есть причина его исчезновения! Вот, мол, до чего отчаяние довело! Если было так, то почему Роксана убежала таким странным образом? Кто приехал за ней на машине, сам Владу или кто-то еще? Если это был Владу, то, значит, вчера около половины четвертого он еще не выехал из страны. Хотя Роксана, дойдя до шоссе, могла остановить любую машину и добраться на ней до железнодорожной станции в Н. Во всяком случае вопрос, куда и почему ушла из дому Роксана, остается на повестке дня в качестве, одного из главных, так же, как и неожиданное появление неизвестного посетителя в их квартире ночью. Не думаю, что это был сам Владу. Он бы не посмел появиться на месте преступления. А если не он, то кто?

— Эй, Фэникэ, спишь, что ли? — окликает меня Стойка, не снимая шлема.

Я возвращаюсь к реальности из мучительных дебрей размышлений.

— А чем еще может заниматься такой старый солдат, как я? — отвечаю я ему вопросом на вопрос.

— Сейчас пойдем на посадку! — говорит он. — Самое большое в мире удовольствие — это сидеть за штурвалом «стрекозки»! — подзадоривает он меня.

— Иди ты к черту! — Я уже смирился со своей судьбой и не злюсь.

Стойка смеется и ведет «стрекозу» вниз, на посадку. Под нами красивое здание аэропорта Когэлничану, похожее сверху на разноцветные кубики.

Майор Лучиан Визиру понравился мне сразу же, стоило только его увидеть. При моем появлении в его кабинете он поднимается мне навстречу и дружески приветствует меня. С тем ужасным образом толстяка-коротышки, который нарисовало мое воображение во время полета, у него нет ничего общего. Брюнет с легкой сединой на висках, он сразу покоряет меня своей открытой дружеской улыбкой. Вид у него даже более спортивный, чем у меня, а я все же ежедневно хожу на физподготовку для летчиков. Он не курит, и это особенно меня к нему располагает. Вместо сигарет он с каким-то детским удовольствием посасывает ментоловые леденцы.

— В наше распоряжение отдали этот кабинет, — говорит он, — но я надеюсь, что мы не будем злоупотреблять гостеприимством инспекции.

Я оглядываюсь. Мебель весьма скромная: два письменных стола, несколько стульев, сейф, на стенах картины с морским пейзажем, нарисованные кистью какого-нибудь сверхсрочника-любителя. Единственное окно с простой шторой выходит на улицу.

— Садись! — приглашает меня майор, подвигая в мою сторону коробку леденцов.

Что ж, я не отказываюсь, кладу в рот леденец, и мы усаживаемся за письменным столом друг против друга.

— Мне звонил полковник Мареш, — начинает он первым, — чтобы ознакомить с результатами обыска. Эти микрофоны в кителе — просто-таки сенсация.

Я тяжело вздыхаю и прикрываю рукой глаза, как от слепящего света.

— Ты что вздыхаешь? Душно? Или переживаешь? — хитро улыбается майор Визиру.

— Переживаю, — говорю я и, чтобы подтвердить свои слова, вздыхаю еще раз. — Микрофоны мы нашли, а записывающего устройства нет.

— Он его с собой мог взять. Оно тоже миниатюрное, и его нетрудно спрятать. Открытка у тебя с собой?

Я открываю портфель: там лежит папка с кое-какими заметками и пачка писчей бумаги, чтобы было на чем писать. Протягиваю майору открытку. Он берет ее, внимательно рассматривает.

— Красиво делают, черти, — говорит он наконец.

Прочитав текст, написанный Мирчей Василою, он тоже не обнаруживает в нем ничего подозрительного и с удовольствием рассматривает феерические огни Гамбурга, не забывая подбрасывать в рот леденцы.

— И открытка, и текст — самые обычные. — Он смотрит мне в глаза. — Сдается мне, что эта находка вас заинтриговала. Почему?

— В квартире военного летчика открытка из ФРГ не очень-то уместна, — говорю я без особого, впрочем, убеждения.

— Почему же? — удивляется майор. — Румынский моряк послал ее своему приятелю, а приятель оказался братом жены Владу.

То же самое я говорил себе уже сто раз, но это-то как раз меня и раздражает.

— Как почему? — Я начинаю ни с того ни с сего влиться. — Ты знаком с моим начальником?

— Лично — незнаком… Слышал, как он выступал на одном из совещаний.

Чувствую, как краснею при мысли, что человек, с которым я только что познакомился, может неправильно истолковать мой вопрос. Надо постараться выразить свою мысль поточнее.

— Полковник Мареш не привел никаких аргументов, когда говорил об открытке. Он интерпретировал этот факт так, будто открытка была послана из-за границы, но предназначена не для брата Роксаны Владу. Поэтому Михай Владу должен был сразу доложить о получении открытки. Я хорошо знаю своего начальника. Если у него нет непосредственных аргументов для обоснования своих подозрений, он употребляет обычно формулировку «давайте проверим».

Лучиан кладет открытку на стол, еще какое-то время любуется ею на расстоянии, а потом заявляет:

— Я бы тоже не отказался побродить по Гамбургу. Красивый город. А ты знаешь, в спецлитературе написано, что пресловутый адмирал Канарис разместил здесь мощный центр, откуда получала задания резидентура в Англии и Скандинавских странах… Думаю, что указание полковника нужно понимать следующим образом: любая деталь, вызывающая хотя бы тень подозрения, должна быть проверена самым тщательным образом, прежде чем будет «списана».

— Хорошо, но в этом конкретном случае что мы должны проверить? — Я задаю этот вопрос скорее для того, чтобы выяснить, как этот Визиру соображает. — Ведь открытка адресована и не Владу, и не Роксане, и ее получатель лишь случайно, как ты выразился, является шурином Владу.

— С которым мы здесь и поговорим на эту тему. Не возражаешь против такой инициативы?

Полковник Мареш с самого начала предупреждал меня, что в Констанце «командовать парадом» будет майор из управления. Вполне естественно. Мы, собственно говоря, выполняем свои функции в основном в пределах гарнизона. Только уж в редких случаях… Я, честно говоря, предпочел бы таких случаев вообще не иметь. Чтобы не выглядеть в глазах столичного майора ограниченным провинциалом или, хуже того, снобом, говорю:

— Я здесь для того, чтобы тебе помогать. Дай-ка мне еще конфету.

Мой собеседник протягивает мне свою коробку с леденцами, радостно улыбается:

— Ты знаешь, люблю, когда кто-нибудь подключается к моей борьбе против курения с помощью мятных леденцов. Бери, дорогой, не стесняйся!.. Так вот… Мы с тобой оба одного и того же мнения: в квартире Владу случилось что-то серьезное, не так ли? В процессе работы вы наталкиваетесь в квартире Владу на нечто такое, что вызывает у вас подозрения. Правда, весьма туманные, не вполне поддающиеся объяснению. В подобной ситуации следователь должен внимательно изучить улику, «очистить ее от примесей», выставить на яркий свет, и только после этого можно сказать, насколько эти подозрения обоснованны. Одним словом, провести тщательную проверку. Вы обнаруживаете открытку, и я пытаюсь понять, что вынудило полковника Мареша просить нас заняться ею. Возможно, его поразило то, что в доме его офицера нашли открытку из ФРГ. В первую минуту, думаю, его это заинтересовало в высшей степени. Разумеется, тем, кто не знает, что в некоторых западных армиях личному составу запрещено совершать поездки в социалистические страны или переписываться с их гражданами, реакция полковника может показаться странной. Однако с этой открыткой все как будто в порядке, и все же есть что-то неуловимое, что требует прояснения. Это могло бы означать…

Стук в дверь прерывает нашу беседу. В кабинет входит молодой человек лет тридцати. Он так элегантен, будто сошел с витрины дома моделей. Он вытягивается по-уставному, но не успевает ничего доложить. Майор Визиру представляет его:

— Лейтенант Дэнилэ. Познакомьтесь, пожалуйста. Нам его прислали в помощь, как человека знающего…

Я пожимаю руку лейтенанту. Его ответное рукопожатие крепкое, энергичное. Это мне нравится.

— Ну как, вы нашли Матея Диникэ? — интересуется Визиру.

— Да, я нашел его. Он должен явиться сюда в 14.30, как вы назначили. С вашего разрешения я могу им заняться.

— Нет-нет, им займется дежурный офицер, а для вас у меня есть другое дело… более специфическое… Будьте добры, поезжайте в управление порта и узнайте, действительно ли торговое судно «Дунай» стояло на якоре в Гамбургском порту 16 июня этого года. Если да, то, прошу вас, попросите список команды: нас интересуют члены экипажа по имени Мирча. Их, наверное, наберется не слишком много… Как, это возможно?

— Так точно, товарищ майор! Возможно или нет, но приказ есть приказ. И он будет выполнен!

Молодой офицер четко разворачивается через левое плечо и закрывает за собой дверь. Я невольно улыбаюсь.

— Что тебя так забавляет?

— Да ничего… Восхищаюсь молодостью этого лейтенанта. Его гражданский костюм как-то не вяжется с военной выправкой. Я думаю, что офицер контрразведки в штатском может легко раскрыть себя уже одним этим. По-моему, во время обучения не следует так уж закреплять эти сугубо военные навыки.

Визиру задумывается. Конфета замирает у него за щекой. Изучающий взгляд останавливается на мне.

— А знаешь, ты, пожалуй, прав, — признает он. И сразу вспоминает, что появление лейтенанта Дэнилэ прервало наш разговор на тему открытки из Гамбурга. — Итак, мы должны начать проверку, на которой настаивал полковник Мареш. Дэнилэ добудет в управлении порта необходимые нам данные. После чего попросим Матея Диникэ объяснить нам, как присланная ему открытка оказалась дома у Роксаны, кто такая Бобо, кто такая Мирела.

— Мы имеем право сделать так?

— Да нет, я же сказал — попросим. Я лично не думаю, что это понадобится. Отправитель, получатель — все как будто ясно, но у нас есть указание полковника Мареша… — Он смотрит на часы. — А не сбегать ли нам пока в столовую? Гость наш еще не явился… Пожалуй, успеем. Я что-то проголодался, а ты?

— Я-то голоден как волк! Меня даже леденцы не спасают.

НЕОЖИДАННЫЙ ЗИГЗАГ

Матея Диникэ, брата Роксаны, я узнаю сразу. Он выглядит так же, как и на свадьбе Владу. Он появляется точно в назначенное время, свежевыбритый, распространяющий вокруг себя почти неуловимый запах одеколона «Табак», как и положено ответственному сотруднику управления туризма на Черноморском побережье.

— Майор Лучиан Визиру, — представляется мой коллега и добавляет, показывая на меня: — Майор Атанасиу.

Матей уважительно улыбается:

— С майором Атанасиу мы познакомились давно, еще когда я был в гарнизоне на свадьбе Роксаны.

Мне приятно, что он меня не забыл. Но я молчу из соображений тактических и отчасти педагогических. Как ни странно, майор Визиру меня интересует в гораздо большей степени, чем Матей Диникэ. Причина проста. Я уже упоминал ее. До этого случая с «одиноким летчиком» моя деятельность распространялась только на территорию гарнизона и городка, в котором мы живем и работаем. Впервые мне представилась возможность сотрудничать с офицером из Бухареста, из управления, с человеком, чей оперативный опыт наверняка был гораздо обширнее и глубже, чем мой собственный. Одним словом, хотелось бы посмотреть на него в действии. Как он возьмется за Диникэ? Мне, если говорить честно, было бы трудно начать издалека, дипломатически и постепенно подвести его к событиям, которые произошли с Роксаной и Михаем. Я бы уж наверняка в самом начале сморозил какую-нибудь глупость, спугнул бы его, и весь этот разговор мог бы пройти впустую. Поэтому теперь я восхищаюсь непринужденностью, с которой Визиру ведет этот нелегкий разговор. Каждым жестом, каждым словом майор дает понять брату Роксаны, что ему многое известно. Это прекрасное представление, своеобразный спектакль, с полным, впрочем, уважением к человеческому достоинству собеседника.

К моему удивлению, они ведут скорее светскую беседу. Я мучаюсь нетерпением, мне хочется поскорее что-нибудь узнать, а они не спеша болтают себе о туризме, побережье, женщинах, амурных приключениях иностранных туристов с местными красотками. Эта вводная часть позволяет гостю расковаться, почувствовать себя свободно. Визиру только этого и ждет, чтобы приступить к сути дела.

— Я думаю, что, встретив здесь майора Атанасиу, вы поняли, для чего я вас сюда пригласил.

Матей Диникэ внезапно грустнеет, бросает на меня мученический взгляд, вздыхает и с вполне понятным смущением отвечает:

— Да, эта ссора Роксаны с мужем… Михай уехал из дому, верно?

Его искреннее огорчение побуждает меня вступить с ним в разговор. Я несмело уточняю:

— Владу не только оставил жену. Он не явился в часть…

— Как это, мой зять до сих пор не вернулся домой?

Только сейчас я замечаю, что глаза у Матея Диникэ такие же, как у Роксаны, — большие и широко расставленные.

— Вот именно, до сих пор не вернулся… И мы не знаем, где он, от него нет никаких сигналов. В Бухаресте у родителей он не появлялся. Там мы его уже искали. Насколько мне известно, в части у него отношения со всеми были нормальные… Никаких конфликтов. Мы думаем, что, может быть, вы что-нибудь знаете.

— Это, по-видимому, приравнивается к дезертирству? — Матей снова вздыхает. Он весь как-то внутренне напрягается. Опускает руку в карман, шарит в поисках сигарет, которые он пять минут назад уже вынул, потом бросает взгляд на коробку леденцов на письменном столе.

Визиру, чтобы вывести Матея из затруднения, предлагает ему леденцы:

— Угощайтесь! Это с ментолом. В любом случае ментол полезнее, чем никотин…

Я отмечаю про себя, что Визиру ничего не упомянул о том, что Роксана тоже покинула дом. Или он не знает об этом?

От конфет Диникэ не отказывается, берет одну и говорит:

— Мне очень жаль, что вам пришлось проделать такой долгий путь. Я всегда предчувствовал, что в один прекрасный день их семейная жизнь пойдет под откос. — Он с минуту молчит, потом чему-то горько улыбается. — Считаю, лично я очень сильно виноват во всем этом. Как старший брат… Я ведь на восемь лет старше Роксаны. Я ее знаю… Ведь фактически в последнее время я был ее опекуном. Не хотел я ее брака с Михаем… Даже был решительно против, но мое влияние на нее в этом вопросе не имело никакой силы. — Он говорит с болью, страдая и не пытаясь скрыть это от нас. — У Роксаны странный характер. Ей всегда нравились мужчины романтических профессий, она сразу в них влюблялась. Что вам сказать? В десять лет она влюбилась в водолаза… Подростком сходила с ума по каскадеру… Я бы не хотел, чтобы вы меня неправильно поняли. — Он поднимает голову, и мы видим его печальные глаза. — Не следует, конечно, делать вывод, что Роксана слишком испорчена, нет-нет, это не так, она просто очень живая, экзальтированная. Позже влюбилась в одного моряка. С этим человеком, не буду этого скрывать, она жила около года и хотела выйти за него замуж. Я воспротивился и таким образом не допустил этого безумного шага. Вы должны понять, чем для нее стало знакомство с Михаем Владу… Военный летчик сверхзвукового самолета! Она жить не могла без Владу. Она уже давно самостоятельная, так что я вряд ли мог ей помешать.

Он вздыхает. Вздыхает и Лучиан Визиру. Он начинает рассказывать о том, что у него есть племянница — тоже мечтательница. Она влюбилась в одного поэта, талантливого, судя по всему, но он, во-первых, пьет, а во-вторых, одержим странной идеей: купить безлюдный одинокий остров в Тихом океане, чтобы основать там республику поэтов. Пока то да се, девочка убежала из дому, таскалась с этим поэтом по кабакам, пока не влюбилась в одного кинорежиссера.

— Да, помучился я с ней… а что делать — дочь сестры! Так что я вас прекрасно понимаю. Но я вас перебил… Простите, я вас слушаю.

— Это, собственно, все, что я могу вам сказать… Остальное пусть вам расскажет сама Роксана, — добавляет Матей Диникэ и опускает голову.

Я подпрыгиваю и весьма опрометчиво выпаливало:

— Как? Роксана в Констанце?! Давно она здесь?

Очень жаль, что я не удержался. Я ведь не собирался вмешиваться, предполагалось, что с Диникэ разговор будет вести майор Визиру.

— Со вчерашнего дня. Я приехал на машине и забрал ее… Я даже в гарнизон не заезжал. Роксана меня просила не показываться, ей было стыдно за весь этот скандал… так что она вышла на шоссе к мосту и там села в мою машину.

— Но она не сказала нам ни слова! А мы-то голову ломаем! — снова не к месту воскликнул я.

— Простите ее! Такая уж она, Роксана… И меня простите. Когда я ее увидел… она была в ужасном состоянии. Я просто перепугался. Теперь она на нашей даче в Дульчешти. Если хотите, можете в любую минуту поговорить с ней, она ждет вас. Она очень устала и подавлена.

Майор Визиру бросает на меня короткий взгляд, как будто хочет что-то сказать, и говорит Матею:

— Конечно! Тем более что мы совершенно не знаем, как понимать побег Владу из дома.

Я ни минуты не сомневаюсь, что брат Роксаны в курсе их домашних дел, просто, вероятно, он не хочет касаться этой деликатной темы. Тем более что он не всегда может судить объективно. Матей прикусывает губу, нервным движением теребит подбородок и в конце концов говорит:

— Роксана все вам объяснит… Перед вашим разговором с ней я, как старший брат, хотел бы вам сообщить свое мнение: причина их домашних неурядиц — не Роксана. Мне искренне жаль, что она раньше не рассказала мне обо всех семейных недоразумениях. Я бы мог как-то вмешаться, помочь советом… А так…

— Недоразумениях? — Я невольно выдаю свое удивление. — Какого характера?

— Дело ни в коем случае не в том, что она хотела найти себе какую-то работу.

Матей смотрит на меня исподлобья. Видно, что он недоволен и все сильнее раздражается тем, что не сестра, а он вынужден объяснять нам ее семейные дела.

— Я могу сказать вам только то, что знаю со слов Роксаны, что она рассказала мне по дороге. Однажды совершенно случайно она узнала, что Михай поддерживал тайную связь с одним иностранцем… по происхождению румыном. Вы ведь не знали об этом? — С этим вопросом он обращается ко мне.

Я стискиваю челюсти и ничего не отвечаю.

— Я думаю, что будет лучше, — продолжает Диникэ, — если об этом деликатном деле вам расскажет сама сестра. История эта очень запутанная, даже невероятная… Но подробности известны только Роксане. Я приехал на своей машине. Если вы сочтете нужным, можно сейчас же к ней поехать.

Лучиан Визиру угадывает мои мысли и, ни о чем не спрашивая, сам принимает решение. Он, впрочем, и не обязан спрашивать моего разрешения. Согласно приказу я нахожусь в его распоряжении, а не наоборот.

— Мы вам очень благодарны, товарищ Диникэ. Теперь, когда мы знаем, что в этой истории замешан какой-то иностранец, наш долг — побеседовать с Роксаной Владу как можно скорее… Едем!

ВСТРЕЧА С РОКСАНОЙ

«Дачия» Диникэ останавливается перед деревенским домиком на окраине села Дульчешти. Выходим из машины. Дует холодный ветер. Чувствуется близость моря. Заходящее солнце, полыхающий горизонт… Диникэ приглашает нас во двор. Запыленные фруктовые деревья окружают дом на краю села, поодаль от остальных построек. Проходим по выложенной камнем дорожке. В конце ее три ступени. Матей чувствует себя здесь намного раскованнее, чем во время беседы в инспекции. Он, естественно, идет впереди и вытаскивает из кармана цепочку с ключами. Я иду за ним слегка взволнованный тем, что увижу сейчас Роксану, которая еще два дня назад была женой одного из моих офицеров, а вчера так неожиданно и непонятно сбежала из дому. Как-то она нас встретит? Как она объяснит свой побег? Что она расскажет нам об иностранце, который, теперь я в этом не сомневаюсь, замешан в истории с двумя микрофонами, маленькими, как таблетки, так искусно зашитыми в петлицы форменного кителя Владу?

Диникэ открывает дверь и вместе с майором Лучианом Визиру входит в дом. Вхожу и я, с трудом преодолевая волнение. Мы останавливаемся посреди скромно обставленной столовой. Диникэ зовет сестру. Она, однако, не отзывается, и он зовет ее еще раз. Снова нет ответа. Он просит извинения и оставляет нас одних.

Дверь, в которую он выходит, остается полуоткрытой. Там вроде бы спальня. Мы слышим, как Матей еще раз зовет сестру, потом раздается страшный крик и какой-то грохот. В следующую минуту мы уже в спальне. Здесь мы натыкаемся на тело Диникэ. Присев возле него, приподнимаем ему голову и шлепаем по щекам, чтобы вывести из обморочного состояния. Он медленно приходит в себя. Я ошеломлен. Смотрю на Визиру. Майор бледен. Он обводит взглядом комнату и останавливает его на двери в ванную. Там горит свет. Визиру поднимается и шепчет:

— Займись им! Посмотри, не разбил ли он себе голову.

После этого осторожно, как бы опасаясь неприятного сюрприза, он направляется в сторону этой открытой двери и резко останавливается, вздрогнув и даже пошатнувшись при виде чего-то ужасного. Застыв на месте, он с этого расстояния смотрит в сторону ванны. Потом подходит ко мне как раз в тот момент, когда Матей открывает глаза.

— Что, что случилось? — растерянно спрашивает нас брат Роксаны. — Почему я на полу?

— Вы в состоянии подняться? Ну-ка попробуйте! — говорит Визиру.

Больше всего меня пугает помертвевшее лицо майора. Голос у него тоже изменился. Мы вдвоем помогаем Диникэ подняться, сесть в кресло. Он еще не пришел в себя окончательно и тупо смотрит на ковер, на то место, где только что лежал.

— Что со мной? Роксана!

Майор мне шепчет: «С Роксаной кончено!»

Проходит несколько секунд, пока до меня доходит, что он имеет в виду. Сообразив, я делаю несколько шагов в сторону ванной. Дыхание у меня внезапно пресекается, я останавливаюсь, потому что ноги мои подгибаются сами собой. Чтобы не потерять равновесия, я хватаюсь за ручку двери, закрываю глаза и с усилием раскрываю их снова. Не могу поверить в то, что вижу. В ванной, полной воды, перемешанной с кровью, лежит обнаженная Роксана Владу. Она неподвижна, лицо ее покрыто восковой бледностью.

Матей Диникэ бормочет, продолжая сидеть в кресле:

— Почему она сделала это? Она вскрыла себе вены… — Он закрывает лицо руками и разражается рыданиями: — Господи! Почему? Почему?

— Плачьте, плачьте, — сдавленным голосом говорит Визиру. — Не надо сдерживаться.

Мне он тоже говорит что-то ободряющее. Не скрою, его поддержка мне очень нужна теперь. И не потому, что я до этого никогда не видел трупов. Видел, а не раз, а иногда это были мои боевые друзья… Но картину, которую я увидел в ванной, действительно трудно выдержать. Вопреки советам Визиру Матей Диникэ мучительно пытается сдержаться и вести себя перед нами как настоящий мужчина.

По всей видимости, к майору Визиру возвращается хладнокровие. Он снова приближается к ванной, задерживается там на некоторое время, потом просит меня заняться Матеем Диникэ и выходит из комнаты. Немного позже я слышу, как он кому-то что-то объясняет, сообщает адрес дома, где мы сейчас находимся. Молчит, слушает. Потом добавляет: «Да, да, я вас понял», заканчивает разговор и возвращается в спальню.

Диникэ уже не рыдает, теперь он впал в состояние прострации.

— Хотите воды? — спрашиваю я его.

— Что-что?

Мой вопрос он понимает только со второго раза.

— Нет, нет, спасибо, — отвечает Диникэ слабым голосом сломленного горем человека. Он бессильно лежит в кресле, размякший, с закрытыми глазами.

— Сейчас приедет милиция, — сообщает Лучиан Визиру.

При этом известии я оживляюсь, усматривая в приезде милиции хоть какой-то выход из положения. Самоубийство, труп в ванной — это не входит ни в мою компетенцию, ни моего столичного коллеги. Единственное, что меня связывает со всем этим, это то, что женщина, решившая вскрыть, себе вены, была женой старшего лейтенанта Михая Владу, офицера моей части. Еще вчера утром со слезами на глазах она просила меня помочь ей… Тогда я и сам думал, что супруги Владу переживают обычный семейный кризис, после которого жизнь этих двух молодых людей войдет в норму. Кто же мог ожидать подобной развязки? Владу — шпион, бесследно исчезнувший вместе с собственной машиной. Роксана лежит мертвая с перерезанными венами. Как и ее брат, я мысленно задаю себе вопросы: «Почему? Почему она это сделала? Ведь она хотела увидеться с нами… Чтобы рассказать, как узнала, что Владу связан с этим таинственным иностранцем. Может, тот иностранец и есть владелец не менее таинственного «мерседеса»? Что она хотела сказать нам всего несколько часов назад?..»

Визиру не находит себе места, меряет спальню крупными шагами; ступает он осторожно, будто боясь кого-то разбудить. Внимательно рассматривает все, что стоит в комнате, но ни к чему не притрагивается. На этой постели она спала… Подушка и белый пододеяльник не слишком свежие. На стуле валяется платье Роксаны, я его узнаю, вчера во время моего визита она была как раз в нем. Поверх платья брошены чулки и белье. Справа и слева от кровати тумбочки. Визиру по очереди подходит к каждой. В правой один ящик наполовину выдвинут — в нем валяется пустая упаковка от снотворного. Визиру явно что-то ищет… Может, перед смертью Роксана написала записку или хоть несколько строчек, чтобы объяснить свой отчаянный шаг. Такое обычно характерно для психологии самоубийц, хотя бывают и исключения…

Неожиданно Матей Диникэ, все еще пребывающий в прострации, бормочет как бы самому себе:

— Не могу понять… Голова идет кругом, я не могу понять! Господи, почему она это сделала? Я ее успокаивал, уверял, что все утрясется… Двадцать пять лет! В этом месяце ей исполнялось двадцать пять лет… 30 октября!

Он снова умолкает. Ни один из нас не решается спросить его о чем-нибудь. Тяжелое, как на кладбище, молчание прерывается через десять минут шумом мотора.

— Приехали!

Майор Визиру выходит и возвращается в сопровождении двух штатских: один грузный, а второй стройный и элегантный, даже щеголеватый. Вспомнив о том, что он хозяин дома, Диникэ встает с кресла. Он с трудом, но все же держится на ногах.

— Майор Теодор Винтилэ, — представляется толстяк, пожимая мне руку.

— Старший следователь, — уточняет Визиру. — А это, — Визиру представляет его спутника, — прокурор.

— Овидиу Петреску.

На пороге спальни появляется еще одна фигура, нагруженная фотоаппаратом с лампой-вспышкой и инструментами. Не помню его имени, но догадываюсь, что это специалист по криминалистике, тоже офицер.

Визиру берет меня под локоть и говорит:

— Мы уезжаем… Этим делом теперь будут заниматься прокуратура и милиция.

— Возьмите мою машину, — предлагает нам офицер милиции дружеским тоном.

— А Матей Диникэ? — спрашиваю я простодушно.

— Он останется здесь, с нами… он должен дать показания, — объясняет мне старший следователь. По тому, как он дышит, я понимаю, что он болен астмой.

На улице по летной привычке я поднимаю глаза к небу, охваченному предзакатным пламенем. Вечерний морской бриз заставляет меня вернуться к реальности дела Владу.

— Вы встречались когда-нибудь с ситуацией, когда самоубийца не оставляет после себя никаких объяснений? — спрашивает Визиру криминалиста прежде, чем мы садимся в машину.

— Во-первых, то, что вы не нашли записки, еще не означает, что ее не существует. После того как мы осмотрим место происшествия, можно будет сказать точно, — объясняет, тяжело дыша, майор Винтилэ и ослабляет узел галстука. — Правда, некоторые самоубийцы не дают себе труда объяснить свой шаг, они считают, что их близкие и так хорошо знают мотивы, которые привели их к самоубийству… Сидите спокойно в Констанце и ждите, мы пришлем вам заключение. Прокурор у нас проницательный, увидите, мы сделаем свое дело как нужно. — Нам он больше ничего не говорит, а наклоняется к водителю и объясняет, куда нас отвезти.

— Желаю успеха, — говорит Визиру, но представитель милиции его не слышит.

Первая остановка у нас в инспекции. Оттуда мы с майором Лучианом Визиру докладываем своим непосредственным начальникам о развитии событий: Визиру — полковнику Панаиту, я — полковнику Марешу. Услышав известие о смерти Роксаны, Мареш не может вымолвить ни слова. Потом он, наконец, вздыхает и говорит мне, уж не знаю зачем:

— Это почти математическая закономерность. Дела, связанные со шпионажем, как правило, сопровождаются самоубийством. — Он желает мне успеха…

— Ну, что мы будем делать сегодня вечером? — спрашивает Визиру.

В первую минуту я не нахожу, что ответить. Просто-напросто не могу себе вообразить, что день, который начался с обыска и имел такое страшное продолжение, может закончиться вполне мирным образом, и даже в каком-нибудь кафе или ресторане.

— Предлагаю пойти куда-нибудь поесть, — сам же отвечает на свой вопрос Визиру. — А после ужина совершим для моциона прогулку по берегу, возле «Казино». Ты любишь море осенью?

Несмотря на строгую «гарнизонность» моей жизни, я не такой уж провинциал. Но сейчас я себя чувствую именно таковым, одним рывком перенесенным из самой глубинки.

Визиру, должно быть, понимает мое состояние, потому что не ждет, когда я дам согласие, а сразу же переходит к выработке программы:

— Поужинаем в «Континентале», у нас там и комнаты забронированы, а потом погуляем по берегу.

— О чем задумался, летчик?

Визиру обхватывает перила обеими руками и мечтательно смотрит на темнеющее море, как будто стоит на палубе парохода, плывущего по ночному морю.

— О многом, — шепотом отвечаю я ему. — Ты знаешь, в молодости я много летал. Летал ночью, над Черным морем, один или в звене. С высоты десяти или пятнадцати тысяч метров я видел огни Констанцы, побережье и много раз спрашивал себя, как выглядит сейчас море не сверху, не с неба, а с берега… с земли…

— Это страшно — летать быстрее звука! — восклицает Визиру, как подросток, пораженный фантастичностью происходящего.

— Действительно страшно, особенно, когда летишь над морем… Неопытный летчик может легко потерять голову…

— Как это?

— Когда летишь над открытым морем, горизонт исчезает, и вместе с ним исчезают земные ориентиры.

— И о чем ты еще думаешь?

— О Владу… Где-то он сейчас? Можешь ответить? Мой начальник рекомендовал мне тебя как человека с богатым опытом.

Он коротко смеется, это определение полковника Мареша ему нравится. Он и не пытается отнекиваться.

— Речь идет не об этом, сейчас важно другое… — Он говорит медленно, рассудительно, глядя в накатывающиеся темные волны. Мы с тобой оба офицеры контрразведки. Мне, например, в течение многих лет приходилось решать уравнения со многими неизвестными… Ты оказался в таком же положении. Предполагаемый враг…

— Почему ты называешь его предполагаемым врагом?

— Потому что мы не располагаем достаточными уликами против Владу, чтобы можно было с уверенностью обвинить его в предательстве. Человек, с которым ты жил бок о бок 24 часа в сутки… Все твое существо отвергает мысль о том, что Владу способен на измену.

— Ты хочешь сказать, что я не в состоянии быть объективным?

— Может быть, и так. Ты спросил меня, где сейчас Владу, будучи уверен, что я не отвечу, правда? Так вот я тебе отвечу, но отвечу предположительно. Первый вариант: опасаясь, что Роксана узнала о его деятельности, Владу скрывается в каком-то надежном месте, может быть, ждет, когда хозяева вызволят его каким-нибудь образом из страны. Второй вариант: исчез, выйдя на контакт с хозяевами, которые заранее подготовили его побег — фальшивые документы, паспорт, — а сейчас уже находится далеко за пределами страны…

— Это было бы ужасно! — бормочу я, внезапно охваченный необъяснимой яростью перед убедительностью этого предположения.

— Было бы еще хуже, если бы, например, он попробовал угнать самолет.

— Ну ты хватил! Шуточки же у тебя…

— Какие уж тут шуточки, дорогой мой летчик! Рабочие версии — это продукт нашего логического мышления, способности к анализу или синтеза. Тебе, конечно, трудно — ведь вы с Владу столько лет вместе. Но ты попробуй взглянуть на это со стороны и хладнокровно выстроить цепочку версий, исходя из предположения его виновности.

— Я не выдвигал таких версий! — протестую я, уже не на шутку рассерженный, на что Визиру, однако, не обращает ни малейшего внимания.

— А почему не выдвигал? Версия — это еще не обвинение.

— У меня и так на душе скверно, майор, а ты еще подливаешь масла в огонь. Если бы Роксана не покончила с собой, мы бы сейчас знали наверняка… Что ж это такое? Зовет нас, ждет и между тем перерезает себе вены!

И по поводу этого несчастного случая можно выдвинуть не одну версию. Но я предлагаю подождать, пока нам неизвестно заключение милиции. Может, они найдут письмо или записку Роксаны в ванной, куда мы не входили, или где-нибудь в другом месте. Если нет, то спросим Диникэ, она ведь что-то ему рассказала.

Вдалеке, в ночи, медленно проплывают огни парохода. Куда? Откуда? Под чьим он флагом? Вспоминается, что сверху редко можно различить далеко внизу, на темной поверхности моря, маленькие огоньки, а когда я их замечал, мне казалось, что и они несутся со сверхзвуковой скоростью.

Визиру снова нарушает молчание:

— Даже с моим опытом, который так хвалит полковник Мареш… Я не раз замечал, как трудно проникнуть в самую глубину какого-либо дела. Вот в этом деле, например, есть много деталей, которые очень трудно понять: не могу себе представить, как и где могли завербовать Владу? Чем они могли его заманить? Значит, враг должен был выискать в его характере какие-то слабости… Какие именно? Ну давай, ты ведь его знаешь как себя самого.

На память мне приходит, что в связи со своей страстью к путешествиям Владу увлекался географическими картами. Может, здесь и кроется «слабость»?

— Нам нужно проследить, — продолжает свою мысль Визиру, — где бывал Владу в последнее время, где проводил отпуск, что у него за друзья были вне гарнизона… женщины, с которыми у него была связь… Кстати… — Визиру берет меня под руку (мы в это время неторопливо идем в сторону гостиницы). — Когда Владу впервые рассказал тебе об этом загадочном «мерседесе»?

— В сентябре 1979 года, после его отпуска на побережье. Он еще в Пояна-Брашов заезжал.

— Это тогда он познакомился с Роксаной?

— Да, это было в том же году. Не знаю, какую ты усматриваешь здесь связь. Владу сообщил об этом «мерседесе» в Брашове, но потом рассказал, что, по его мнению, видел его и на побережье… У тебя есть какая-нибудь идея?

Визиру снова добродушно смеется:

— Я тоже ищу какие-нибудь зацепки. В Бухаресте живет один мой приятель, Фрунзэ, мы работаем вместе уже больше двадцати лет. Что-то я по нему соскучился. Люблю с ним поговорить… Ты, надеюсь, не храпишь? Так что мы выспимся, а завтра утром попросим Матея Диникэ рассказать, что он услышал от своей сестры.

— Может, ты от меня что-то скрываешь, майор?

— Конечно, скрываю… свою бурную жизнь на земле, а не в воздухе, хотя, что там говорить, я бы с удовольствием полетал.

И всю дорогу из центра до гостиницы «Континенталь» мы оживленно болтаем о пустяках.

С майором Винтилэ мы встречаемся на следующий день в помещении, предоставленном нам на все время пребывания в Констанце. Он приходит утром с тоненькой папочкой, в которой лежит несколько листочков бумаги. Винтилэ не только толстяк и астматик, но еще и обладатель огромной лысины, которой я вчера не заметил. Его массивный подбородок нервно подергивается, и оттого невольно обращаешь внимание на толстые губы майора. Мы втроем усаживаемся, готовые выслушать первые заключения.

— «В ночь на 15 октября сего года, — начинает читать криминалист, — приехав на дачу в Дульчешти, принадлежащую ей и ее брату Матею Диникэ, Роксана Владу, перед тем как лечь спать, приняла большую дозу снотворного, что подтверждают данные медицинской экспертизы. Матей Диникэ, брат вышеупомянутой Роксаны Владу, заявил… — Майор вытягивает из папки написанное от руки заявление и зачитывает его нам своим астматическим голосом: — «Моя сестра не спала две ночи и была в сильном нервном возбуждении. Она попросила меня дать ей что-нибудь, чтобы заснуть. Я оставил ей одну упаковку снотворного… и вернулся к себе домой в Констанцу»…

Визиру, делая заметки в записной книжке, перебивает его:

— Значит, он не ночевал в Дульчешти?

— Нет. Он провел остаток ночи в своей квартире. В заявлении он все сообщает. Итак: «Вчера, в 11.15, получив повестку из инспекции, я позвонил в Дульчешти. Роксана мне ответила каким-то осоловелым голосом, язык у нее заплетался, но она меня поняла. Я сказал, что меня вызывают в инспекцию. Она ответила, что если это что-нибудь срочное и представители госбезопасности хотят с ней поговорить немедленно, то она просит их приехать в Дульчешти. А если это не очень срочно, то она просит отложить встречу до завтра. Во всяком случае, она хотела бы сама объяснить суть ее ссоры с мужем».

— Значит, Роксана Владу приняла решение покончить с собой уже после телефонного разговора с братом, — уточняет Визиру.

— Если это действительно самоубийство…

— Как это? — подскакиваю я, словно меня ошпарили.

Удивлен не только я, но и мой коллега из Бухареста. Я перехватываю его вопросительный взгляд.

— Мы нашли в ванне бритву. Эта женщина и в самом деле вскрыла себе вены на левой руке. Она умирала медленно, спокойно, без мучений, постепенно теряя кровь…

— Тогда почему вы сомневаетесь в том, что это самоубийство? — снова перебиваю я его, не в силах сдержать нетерпение.

— Бритва принадлежала ее мужу. В июле супруги Владу провели несколько дней в доме в Дульчешти, верно?

— Совершенно верно, — подтверждаю я.

— Уезжая оттуда, Михай Владу забыл, а может, оставил бритву и другие бритвенные принадлежности.

— И где они теперь? — спрашиваю я, охваченный нелепым желанием взять Владу под свою защиту.

— Послушайте, что заявляет Георге Врабие, сосед Матея Диникэ: «Около полудня я вышел во двор, чтобы нарубить дров. Я увидел зеленый автомобиль «Дачия-1300», стоящий перед домом Диникэ. Из него вышел офицер-летчик. Он был без фуражки, но я обратил внимание на голубую форму». — Майор Винтилэ смотрит на меня усталыми, страдающими глазами и спрашивает: — Если я правильно понял, Михаю Владу принадлежит легковой автомобиль «Дачия-1300». Вы знаете, какого она цвета?

Я глотаю эту пилюлю:

— Зеленая…

— Ну вот видите, товарищ майор, волей-неволей вывод напрашивается сам собой. Были у Михая Владу мотивы для убийства жены? По всей видимости, да. Ведь она раскрыла его секрет, в конечном счете это неизбежно подвело бы его под трибунал. Ведь вы сами сообщили мне, что во время обыска обнаружили в форменном кителе Владу замаскированные миниатюрные микрофоны.

Кровь ударяет мне в голову, в ушах гудит, щеки горят. Да, кто бы посочувствовал мне!

На мое плечо ложится рука Лучиана Визиру.

— Если я хорошо помню расположение домов в Дульчешти, то соседние дома находятся довольно далеко от дома Диникэ. Мог ли сосед ясно различить, кто туда входит и выходит?

— Разумеется, мог, — уверенно отвечает криминалист. — Я проверил. На этом расстоянии цвета можно различить легко, черты лица — несколько хуже.

Чего я, собственно, добиваюсь? Тот, кто нарушил военную присягу, способен и на убийство. Как будто уловив ход моих мыслей, майор Винтилэ продолжает:

— Можно сказать, что мы имеем дело с хитроумным преступлением. Преступник хотел инсценировать самоубийство жертвы. Пока это предположение, и ничего больше. Чтобы сделать окончательные выводы, мы должны ответить на следующие вопросы: каким образом преступник узнал, что его будущая жертва приняла такую большую дозу снотворного, что навело его на мысль убедительно инсценировать самоубийство? Перед нами умышленное, заранее подготовленное убийство или убийце пришла в голову эта мысль по ходу действия? — Майор Винтилэ иронически улыбается. — Видите, дорогие товарищи из госбезопасности, у нас тоже нелегкая работа. Пока я могу только одно сказать наверняка. Если мы докажем факт преступления, то можно уверенно утверждать, что мы имеем дело с преступником… дилетантом, новичком в таких делах.

— В связи с этим, — говорит Лучиан Визиру, — я тоже хотел бы задать вам вопрос: почему вы исключаете вероятность того, что Владу приехал в Дульчешти по каким-то своим, не выясненным еще делам, вошел в дом и увидел в ванной труп своей жены? Он испугался и тут же рванул куда глаза глядят…

— Почему же, мы такого варианта не исключаем, — задумчиво отвечает криминалист. — Я только хотел обратить ваше внимание на то, что на этот факт можно смотреть с разных сторон. Не будем забывать, что мы не нашли ни одной строки, написанной жертвой.

— Отсутствие прощального письма можно объяснить тем, что женщина была под действием снотворного, ей было тяжело писать…

— Согласен. Поэтому мы и не можем точно сказать, самоубийство это или убийство.

— Если разрешите… — Наверное, я просто задохнулся бы, если бы не вмешался сейчас.

Начальник следственного отдела понимает, что я обращаюсь именно к нему.

— Преступление… самоубийство, — продолжаю я. — Во всех ваших версиях Владу — главное действующее лицо. Это означает, что вчера часов около одиннадцати он находился поблизости от Констанцы да еще и за рулем собственной машины?

— Да, конечно.

Я смотрю на Визиру, он слушает меня, склонив голову вправо и задумчиво посасывая свой леденец.

— Значит, он приехал на побережье на машине, которая объявлена в розыск по всей стране? — развиваю я свою мысль.

— Предположим, что да. — Майор становится внимательнее.

— Возникает вопрос: он приехал на побережье, в Констанцу и Дульчешти, раньше, чем его жена, или позже? Как бы там ни было, мы должны задать себе вопрос: а откуда он узнал, что жена убежала из дому и поехала в Дульчешти? Он следил за ней? Предугадал ее действия? В обоих случаях мы должны бы прийти к выводу… — Я настойчиво смотрю на Визиру, чтобы напомнить ему о нашем вчерашнем разговоре. — Итак, повторяю, мы должны бы прийти к выводу, что Владу не уехал за границу и еще вчера около одиннадцати находился в Констанце. А где он скрывался до того, как совершил убийство?

— Если это он совершил убийство… — поправляет меня криминалист. — Я ведь уже подчеркивал, что его виновность должна быть доказана.

— И где Владу спрятал свою машину? Почему автодорожная инспекция нигде ее не засекла, хотя сейчас движение на дорогах менее интенсивное, чем во время летнего сезона?

— Ну, может быть, он предвидел, что его будут разыскивать, и сменил номер, — выдвигает предположение криминалист.

Майор Визиру приходит мне на помощь:

— В словах майора Атанасиу есть кое-что заслуживающее внимания. Мы не знаем точно, совершил Владу убийство или нет. Но нам точно известно, что он переступил порог дома в Дульчешти: форма, цвет машины — сосед это разглядел. Что предпринимает убийца после совершения преступления? Старается как можно скорее скрыться с места преступления. В этом случае можно предположить, что Владу, как верно подметил майор Атанасиу, постарался исчезнуть с побережья. Если же преступление совершил не он, а он только застал труп жены в ванной, то он попытается выяснить обстоятельства самоубийства у ее брата или еще у кого-нибудь.

— Да-да, понимаю, — говорит майор Винтилэ. — Эта версия позволяет предположить, что Владу где-то здесь.

— Значит, нужно его искать… точнее, искать его машину… — продолжаю настаивать я. — Нужно проверить все стоянки, и все машины на них, в том числе и те, что под брезентом…

Неожиданно я припоминаю почти анекдотический случай, когда в Бухаресте угнали милицейскую машину и спрятали ее под иностранным чехлом. Я рассказываю об этом, и Винтилэ весело хохочет.

— Хорошо, мы учтем, что возможны и такие трюки. Я прикажу организовать поиски машины Владу, даже если она стоит под иностранным чехлом.

ЧТО-ТО ПРОЯСНЯЕТСЯ?

На сей раз Матей Диникэ появляется точно в назначенное время. Лицо у него осунувшееся, глаза обведены темными кругами. На нем темный костюм с черным галстуком.

Визиру предлагает ему стул возле письменного стола. Я сижу в углу кабинета. Визиру бросает на меня выразительный взгляд в начинает беседу:

— К сожалению, мы не успели переговорить с Роксаной Владу. Поэтому мы хотели бы попросить вас, хотя это и тяжело, рассказать нам все, что вы от нее узнали.

— Я в вашем распоряжении, — тотчас же откликается Диникэ сдавленным голосом.

Он сидит согнувшись, зажав кисти рук коленями. Я пристально наблюдаю за ним и в то же время, как прилежный ученик, внимательно слежу за майором Визиру — вот у кого мне надо поучиться технике допроса.

— Давайте по порядку, — говорит Визиру. — Прежде всего расскажите нам, как вы узнали, что вечером, а точнее, в ночь на 14 октября в семье вашей сестры произошла серьезная ссора?

— Во вторник утром, — начинает рассказывать Диникэ и облизывает сухие губы, — около пятнадцати минут седьмого, меня разбудил телефонный звонок. Я подумал, случилось что-то в одной из гостиниц, за которые я отвечаю. Но, к моему огромному удивлению, это была Роксана. Она была очень взволнована. Я с трудом понимал, что она говорит… Наконец я разобрал, что накануне они с Михаем сильно поссорились, что он в бешенстве уехал из дому на машине и до сих пор не вернулся, хотя прошло уже больше девяти часов…

— Она объяснила вам причину конфликта? — перебивает его Визиру.

— По телефону нет. — Матей Диникэ совсем вжался в спинку стула. — Но кое-что я уже знал… В последнее время между ними не было взаимопонимания. После свадьбы прошло уже несколько месяцев, а ей все еще не нашлось подходящей работы. Это и было истинной причиной их многочисленных ссор, часто возникавших по пустякам. И когда мы начали тот разговор по телефону, я подумал, что причина все та же. Но я ошибался. В машине, когда я приехал за Роксаной…

— Это она просила вас приехать за ней?

— Да… Она плакала и умоляла взять ее оттуда, иначе… — Диникэ внезапно замолкает и снова облизывает пересохшие губы. — …Иначе она сделает что-то ужасное…

Похожий на стон вздох раздается в тишине кабинета.

— Она высказывала мысль о самоубийстве когда-нибудь раньше? — спрашивает майор Визиру.

Мне нравится этот вопрос. Он позволяет думать и мне, и Диникэ, что Визиру больше склоняется к версии самоубийства.

— Роксана была очень веселая, живая, оптимистка… Даже когда после очередной авантюры ее ждало разочарование, она не слишком близко принимала это к сердцу. Могла грустить день, два, но потом все быстро проходило.

— Как вы думаете, способен ли был Владу убить ее, как предполагает милиция? Были у него настолько серьезные мотивы?

Диникэ отрицательно качает головой и говорит:

— Даже если у Владу и были для этого мотивы, а вы, наверное, сами установите, насколько они основательны, я не могу поверить, что Владу способен на преступление… Нет, нет… Мой разум отказывается это понять.

— Однако ваш сосед Георге Врабие утверждает, что видел Владу в машине возле вашего дома: он вышел из автомобиля и вошел в дом.

— Ну кто же может знать, зачем он приехал? У него были ключи — в какой-то степени этот дом принадлежал и ему тоже… Скорее всего, между ними произошло какое-то объяснение, после чего Роксана была так подавлена. Это мое предположение…

— Что же ваша сестра хотела нам сообщить? Она, бедная, не успела этого сделать…

Вопрос этот приводит Матея Диникэ в состояние еще большего напряжения. Он вынимает носовой платок, промокает им лоб и щеки. Я его прекрасно понимаю: не так-то легко мысленно вернуться к последним разговорам с только что умершей сестрой.

— Ох! История неприятная и невероятная… — бормочет он, запихивая скомканный носовой платок в карман, потом набирает в грудь воздуха и продолжает уже не таким вялым голосом: — По дороге в Констанцу в машине Роксана, не переставая рыдать, рассказала мне, что у них произошло. Я слушал и не верил своим ушам. Она рассказала, что этим летом, в июне или июле, они поехали прокатиться в автомобиле. Дело было к вечеру… Выехали вроде бы на главную магистраль. Владу, как обычно, вел машину. Через некоторое время свернули с магистрали.

— А Роксана умела водить машину? — спрашивает майор.

— Она должна была вот-вот получить права, — довожу я до его сведения.

— Итак, они свернули… — напоминает Визиру Матею.

— Да, свернули. Уже заметно темнело, и Михай остановился справа, на опушке леска, чтобы подышать свежим воздухом — так он сказал Роксане. «Полюбуйся, — говорит, — на звезды». Через некоторое время с противоположной стороны подъехал легковой автомобиль и остановился в каких-нибудь десяти метрах от них. «Это еще что?» — спросила Роксана, «Оставайся здесь, — успокоил ее Михай, — я пойду узнаю, в чем там дело». Роксана хотела его удержать: «Пусть сами подойдут, если им что-нибудь нужно».

— Логично, — подтверждает Визиру.

— Он, однако, не послушался ее и поспешил к незнакомому автомобилю. Заинтригованная Роксана наблюдала за происходящим. Машина эта была «мерседес» с иностранным номером — она разглядела, потому что фары освещали его.

— «Мерседес»? — оживляется Лучиан Визиру, бросая на меня многозначительный взгляд.

Я, разумеется, тоже слушаю затаив дыхание: значит, этот таинственный «мерседес» действительно существует.

— Она рассмотрела цвет машины?

— Не помню, говорила ли она мне об этом… После того как Михай Владу вернулся, она его спросила: «Что он хотел?» «Пустяки, не знал точно, как ехать в Бухарест», — ответил Михай небрежно, а она больше ничего не уточняла. Но это происшествие…

— Какое?

— Встреча с иностранцем. Она повторилась на побережье.

— И тоже ночью?

— Да, между Костинешти и Мангалией. На этот раз Роксана настаивала на объяснении. Михай снова отделался общими словами. Роксана рассердилась и сказала, что раз он ей нисколько не доверяет, то и она ему тоже. Ведь она работала в турбюро и хорошо знает порядок общения с иностранцами. Он рассмеялся и пытался ее успокоить. Но потом в конце концов признался, что выполняет задание, и взял с нее слово, что она будет хранить это в тайне.

— Он что, именно так и сказал? — снова вмешиваюсь я в беседу.

— Я передаю так, как мне рассказала Роксана, пока мы ехали в Дульчешти. Она была совершенно не в себе. Он так ей и сказал: «Я выполняю задание, и ты, пожалуйста, не вмешивайся». На что Роксана ответила: «А зачем ты тогда берешь меня с собой? Почему не оставил меня дома?» «Потому что ты мне нужна для прикрытия! Смотри же, никому ни слова», — потребовал он…

Мое недоумение все усиливается. Ни я, ни полковник Мареш, который мог дать Владу задание без моего ведома, не в курсе ночных приключений «одинокого летчика». Кроме его рапорта о таинственном «мерседесе», следовавшем за его машиной, он нам ничего не сообщал. Может быть, Владу увлекся идеей в одиночку решить загадку «мерседеса» и поднести нам на блюдечке результат? Эти действия можно было бы назвать по-детски наивными, но не невозможными.

— Не исключено, что Михай как раз выполнял такое задание, — высказываюсь я осторожно.

— Роксана снова разразилась плачем, — продолжает между тем Диникэ. — Она тоже поначалу так думала, но потом в их семейном бюджете неожиданно появились деньги, явно не имевшие отношения к его окладу.

— Большие суммы? — интересуется Лучиан.

— Порядка нескольких тысяч… Она добивалась объяснений, но он увиливал от ответа, говорил, что якобы получил премию. Но Роксана немедленно расспросила жен других летчиков и узнала, что Михай ее обманывает.

Она проглотила и это, но однажды при уборке квартиры нашла сберкнижку с кодом «Улисс», на которой лежала кругленькая сумма — сорок или пятьдесят тысяч лей.

— Где она ее нашла?

— Не могу точно сказать… поверьте мне… Я тоже был изумлен, даже подумал, что моя сестра, которая никогда не страдала отсутствием воображения, снова нафантазировала… Когда Роксана молча положила перед Михаем сберкнижку, он вначале растерялся, потом рассердился. Заикаясь от волнения и раздражения, он сказал, что эти деньги — его сбережения за много лет на тот случай, если с ним что-нибудь произойдет. Тогда у нее на первое время будет какая-то сумма. Он якобы собирался рассказать ей о сберкнижке. «Ты считаешь меня дурочкой?» — рассердилась она. Между ними разразилась новая ссора, и Роксана пригрозила, что она поговорит с майором Атанасиу. — Матей Диникэ поворачивает голову ко мне. Его потное лицо искажено душевным страданием. Он снова вытаскивает носовой платок, чтобы промокнуть лоб, и вздыхает: — Она не успела этого сделать! В понедельник после обеда у них снова вспыхнула ссора. Из-за какого-то пиджака, который она вынула из шкафа, чтобы почистить и погладить. Когда Михай увидел ее с этим пиджаком в руках, он просто вышел из себя. «Не трогай этот китель!» — прорычал он. «Да что ему будет, дорогой, что он, из золота, что ли, чтобы его не трогать? Посмотри, воротник просто черный от пота». Он только еще больше рассердился: «Я тебе говорю — не трогай, значит, не трогай!» Роксана иронически усмехнулась и сказала: «Что, этот китель тоже участвует в выполнении задания?» Вместо ответа Михай дал ей пощечину. С этого момента их ссора получила иное направление. Роксана объявила, что идет к майору Атанасиу, но Владу начал просить у нее прощения и обещать, что он приведет ей доказательства того, что он не негодяй, что он действительно выполняет специальное задание. После этого он уехал, как вы знаете, и больше не вернулся…

Замолчав, Матей Диникэ по очереди смотрит то на Визиру, то на меня. Он выглядит совсем беспомощным и растерянным.

«А вдруг, — думаю я, — Владу все же получил спецзадание от… скажем, от вышестоящего штаба? А Роксана невольно вмешалась и чуть ему все не испортила? Да, но тогда нас в любом случае должны были предупредить о таком задании».

— Хорошо, — бормочу я, — но во вторник утром Роксана звонила мне и просила немедленно к ней приехать… Я был у нее, однако она ничего не сказала мне об этом.

Визиру, кажется, доволен таким направлением разговора.

— Я ее тоже об этом спросил, — отвечает Матей Диникэ. — «Почему же, — говорю, — ты ничего не сказала майору Атанасиу?» Ее сбил с толку отъезд Михая, его обещание вернуться с доказательством того, что он не негодяй… Она не хотела компрометировать его раньше времени, надеялась, что он вернется и докажет свою правоту. Но он не возвращался, и она решила, что он разбился где-нибудь на дороге. Впала в панику и позвонила мне… просила помочь.

Майор Визиру задумчиво листает свой блокнот и кивает:

— Логично! Жаль, что она не рассказала нам этого сама… Майор Атанасиу, у вас есть какие-нибудь вопросы? Мы не можем так долго злоупотреблять доброй волей товарища Диникэ.

Матей Диникэ пожимает плечами, как бы говоря: «Ну что вы, товарищи, какое там злоупотреблять! Раз уж все так вышло…» Голос его слаб и беззащитен:

— Да не думал я… Сестра была такой счастливой, когда выходила замуж…

Хотя Визиру уже дал мне понять, что пора отпустить Матея Диникэ, поскольку беседа, как видно, исчерпала все его силы, я решаю только уточнить кое-что напоследок:

— Ваша сестра, по словам ее соседки…

— Да, Лика Грама…

— Вы с ней знакомы?

— Мне о ней рассказывала Роксана — это ее близкая приятельница.

— Так вот, по словам Лики Грама, Роксана Владу уехала из военного городка примерно в час дня… — Я специально передвигаю время, чтобы проверить его память. — А почему вы не приехали за ней домой?

— Извините, ради бога, но я должен уточнить… Лика Грама немного ошиблась. Когда я приехал к мосту, было половина четвертого. Мы договорились еще утром, когда Роксана мне позвонила и я обещал за ней приехать, что доеду до городка Н. и оттуда позвоню ей еще раз.

— А для чего это было нужно? Ведь вы могли сразу приехать в гарнизон?

— Она так предложила, и я согласился, не особенно раздумывая. Роксана все еще надеялась на возвращение Михая, и если бы он действительно вернулся, то какой бы был смысл мне ехать дальше, чтобы забрать ее? Она должна была сказать, ехать мне дальше или нет… Ну а когда я узнал, что Михай не вернулся… Роксана сказала, что выйдет ко мне на мост, что не нужно ехать в гарнизон — ей стыдно перед людьми. Я же вам говорил: она была не в состоянии обдумывать все хладнокровно, а я тогда еще не был в курсе происшедшего. Позвонив из Н., я поехал дальше, в гарнизон. На мосту меня уже ждала Роксана. Выглядела она ужасно…

— Благодарю вас, — говорю я вставая. — Позвольте еще раз выразить вам наше соболезнование.

Мы пожимаем друг другу руки. Визиру тоже прощается с Матеем Диникэ. Возле дверей Матей еще раз печально улыбается:

— Я еще постою здесь в коридоре, покурю.

В коридоре его ждет младший офицер, который должен проводить его к выходу.

— Ну и что ты думаешь делать? — спрашивает Визиру, как только мы остаемся одни.

— Во-первых, нужно связаться с начальством и выяснить прежде всего, не давал ли кто-нибудь, минуя штаб дивизии, спецзадания Михаю Владу.

Умные, проницательные глаза моего нового друга смотрят на меня внимательно, изучающе.

— Если хочешь звонить им только для этого, то можешь не утруждать себя. Я тебе сам отвечу. Прежде чем меня перебросили в Констанцу, мы там, в Бухаресте, навели справки, чтобы исключить возможность спецзадания по какой-то другой линии. К сожалению, ни от кого никаких заданий Михай Владу не получал.

Лучиан Визиру кладет в рот очередную ментоловую карамель, а я говорю:

— Ну что тебе сказать, майор? Жалко! Я, признаться, надеялся на положительный ответ. Теперь все связывается в цепочку, все прояснилось. Хочешь не хочешь, придется принять версию майора Винтилэ, что Роксану убил ее муж, майор Владу.

— Да, брат летчик, все указывает на то, что так оно и есть.

— Может, дашь и мне конфету?

— С удовольствием. Вижу, я тебя обратил в свою веру.

Я рад сделать ему приятное:

— Эта карамель — стоящее дело. Приятно охлаждает рот… Продолжай, я тебя слушаю…

— Весь мой опыт всегда подсказывал и подсказывает — если хочешь, учись, ведь ты говорил, что тебя интересует мой опыт, что окончательные выводы можно сделать только после того, как мы все довели до конца, когда проведено полное расследование, все проверено, сопоставлено.

— А ты считаешь, что мы еще далеки от того, что можно подвести черту?

— Э-э, ты не забывай об одном: этот старый лис, майор Винтилэ, еще не закончил следствие…

— А ты допускаешь еще такое чудо, что вдруг подтвердится невиновность Михая Владу?

— Честно говоря, нет… Я не очень-то верю в чудеса. Но, видишь, ли, интуиция подсказывает мне, что рано подписываться под окончательными выводами. Нужно проверить все, самые мельчайшие детали, чтобы исключить сомнения. Ну, например, мы не знаем, зачем Владу по крайней мере дважды брал с собой Роксану на ночные встречи с «мерседесом», когда ему было гораздо удобнее обойтись без свидетеля. Что ты на это скажешь? Конечно, мне есть что сказать по этому поводу. Подумав, я отвечаю:

— Возможно, он ее недооценил. Хотел использовать жену как прикрытие, чтобы не вызывать подозрений у наших, из гарнизона. А может быть, намеревался постепенно вовлечь ее в шпионскую деятельность.

Лучиан Визиру улыбается:

— Ну, брат летчик, не такой уж ты неопытный! А как ты думаешь, неизвестный в «мерседесе» знал, что Владу приедет на встречу с женой?

— Думаю, что да, — отвечаю я уже менее уверенно.

— Конспиративная встреча в присутствии третьего лица? Тебе это не кажется странным?

— Послушай, майор, а ты не боишься запутаться в дебрях этих многочисленных вопросов, как в трех соснах? — шучу я.

— Нет! — отвечает он серьезно. — Здесь что-то не стыкуется. Не знаю что, но что-то мне не нравится.

Я вижу, что он повеселел, и это немного разряжает тягостную атмосферу, воцарившуюся после ухода Матея Диникэ.

— Мы доведем это дело до конца! — ободряюще подмигивает мне Лучиан. — Я сейчас ухожу… пойду к майору Винтилэ, посмотрю, что у них там. Пока я хожу, ты посиди тут, сосредоточься, прокрути в голове еще раз весь сюжет с «одиноким летчиком», сопоставь все, что ты знаешь об этом происшествии в гарнизоне, с тем, что происходило в Констанце. Может быть, найдешь несоответствие. Меня интересует все, что не совпадает, все нестыковки — при анализе все это пригодится. Ну как, согласен?

— Согласен, профессор!

— Ого! Ну давай размышляй, прилежный ученик!

Он смеется, хлопает меня по плечу и выходит из кабинета все с тем же блокнотом в руках. В эту минуту я ему ужасно завидую. Хотя у меня виски уже начали серебриться, я действительно готов стать учеником этого человека.

Точно следуя его совету, я шаг за шагом, кадр за кадром мысленно прокручиваю фильм, которому мы дали условное название «Одинокий летчик». И в самом деле, внимательный анализ позволяет мне открыть несколько нестыковок и неувязок. Анализирую то, что видел и слышал сам, что узнал от Лики Грама, Матея Диникэ, присоединяю к этому мнение полковника Мареша, сопоставляю и привожу все это в некий порядок. И вот что у меня получается в результате этого математико-кинематографического анализа.

1. Матей Диникэ показал, что Роксана позвонила ему во вторник, около шести утра. Именно в этот день я просил сержанта Георгиу дать мне список всех междугородных разговоров, зарегистрированных им с начала дежурства, то есть с 7.00. Чтобы проверить заявление Диникэ, я тут же позвонил в часть и попросил дежурного просмотреть регистрационный журнал перед дежурством Георгиу, не звонила ли Роксана Владу в Констанцу и если да, то во сколько. Дежурный подтвердил, что в 6.10 Роксана звонила по номеру 2-41-14 в Констанцу. Так что заявление Матея Диникэ вполне соответствовало действительности.

2. В разговоре со мной Роксана Владу меня заверяла, что часов в десять по моему совету звонила в Бухарест родителям Михая Владу, после чего сообщила, что Владу у них не появлялся. Однако этот междугородный разговор не был зарегистрирован в журнале. Отсюда ясно следовало, что Роксана сознательно ввела меня в заблуждение. Зачем? Каковы были ее намерения? Может быть, она знала, где в тот момент находился Владу со своей зеленой «дачией»? Если она это знала, то считала какие-либо выяснения в Бухаресте бессмысленными. А может, она просто-напросто из родственных чувств не хотела волновать свекровь? И в том и в другом случае здесь возникает большой знак вопроса.

3. Из того же журнала следовало, что в 10.30 мужской голос из Констанцы просил соединить его с квартирой Владу. Его соединили. Кто это был? С кем говорила Роксана? С братом? Нет. Матей Диникэ засвидетельствовал, что в течение этого дня он разговаривал по телефону с Роксаной дважды: первый раз утром, до семи часов, и второй — по общественному телефону в ресторане около полчетвертого. Это подтверждалось данными нашего регистрационного журнала. Кем же был тот мужчина, который звонил Роксане из Констанцы? Владу? Теоретически этого нельзя исключать. Если он прятался, например, в этом доме в Дульчешти… Но это предположение наводит нас на следующий вывод: Роксана, естественно, должна была бы рассказать брату о том, что Владу звонил ей из Констанцы. Почему она этого не сделала? А может, она рассказала, но он был так подавлен и взволнован, что забыл нам об этом сказать? Во всяком случае это заслуживает внимания.

4. В 14.15 Роксана Владу просила коммутатор соединить ее с абонентом 1-14-24. Это телефон в зале ресторана «Дунайские волны» в Н. С кем она говорила? С кем-нибудь из персонала? С посетителем, ждавшим ее звонка? Ответ на этот вопрос следовало бы искать еще тогда, когда я находился у себя в части. Впрочем, и сейчас еще не поздно сделать это, но тогда я должен немедленно поехать в Н.

5. В регистрационном журнале были учтены два междугородных заказа на номер Владу: в 16.00 и в 17.00. В обоих случаях к телефону подходила Лика Грама. И в обоих случаях связь была прервана. Возможно, некто ожидал, что трубку возьмет Роксана, и, услышав посторонний голос, не стал продолжать разговор. Значит, это мог быть только человек, который хорошо знал ее голос. То есть Владу, который еще из утреннего телефонного разговора должен был узнать, что Роксана уезжает в Констанцу. Может быть, именно поэтому она так торопилась убежать из дому?

Красивые версии! Но они разбиваются об одно и то же препятствие: почему Роксана не сообщила брату о том, что Владу находится в Констанце?

Тут на меня скатывается лавина других вопросов. Если предположить, что Владу весь вторник скрывался в Констанце, то спрашивается: был ли он в контакте с Матеем Диникэ? Если да, то какую цель преследовал Диникэ, скрыв это от нас? И если это так, то почему для Владу было легче связаться о шурином, чем позвонить в часть? От ответа, который сразу пришел мне в голову, меня обдает холодом: потому что Владу чувствовал себя виноватым! Но если он знал свою вину — и какую! Измена родине! — то почему он, находясь в отчаянном положении, не пытался избавиться от единственного свидетеля своего падения? Принимая версию, что он обдуманно совершал преступление, мы должны задать себе вопрос: зачем ему понадобился еще один свидетель — Диникэ? Логически можно прийти только к одному ответу: ни сам Владу, ни Роксана не были искренни с Матеем Диникэ. Они что-то скрывали. Что именно?..

Когда Лучиан Визиру возвращается, я стою в глубокой задумчивости возле окна и наблюдаю оживленную городскую суету внизу.

— Ну, брат летчик, как дела? Задание выполнил? Звуковой барьер прошел? Перехват был удачным?

Визиру вернулся в настроении гораздо более веселом, чем до ухода. Он протягивает мне коробку с леденцами:

— Ну, говори, что надумал? Я тебя слушаю.

— Ты, майор, со своими леденцами что дрессировщик с тиграми — дрессируешь, командуешь «ап!», и если прыгнут, то даешь леденец.

— Видишь, в нашей профессии не вредно иногда и отдохнуть! — улыбается Визиру. — Можно и пошутить.

Я начинаю неторопливо рассказывать, к каким мыслям пришел, пока анализировал дело «одинокого летчика». С первой же минуты я замечаю, что он слушает меня внимательно, точь-в-точь как профессор, экзаменующий студента. Когда я наконец заканчиваю, Визиру, к моему крайнему огорчению, сухо бросает: «Интересно», — и все. После короткой паузы он спрашивает:

— А ты знаешь, как выглядит этот ресторан «Дунайские волны»? Он большой? Много там посетителей? Сколько там официантов?

— Вообще-то Н. небольшой городок. Ресторан с претензиями, но необоснованными. Три или четыре официанта. Полный сбор там бывает только в те дни, когда летчики, в основном молодежь, выезжают поразвлечься. Там и потанцевать можно. А ты почему спрашиваешь?

— Хочу у тебя попросить помощника. Ты сам должен остаться здесь, без тебя мы не обойдемся. У тебя есть сообразительный парень, которого можно было бы послать в Н.?

— У меня все сообразительные.

— Мы дадим ему задание выяснить все обстоятельства, связанные с телефоном в ресторане «Дунайские волны». Может быть, удастся узнать приметы того, кто разговаривал с Роксаной.

— Да, конечно. Я уверен, что официанты должны были запомнить приметы.

— В конце концов, не так уж часто клиента вызывают к ресторанному телефону.

— Нет, в «Дунайских волнах» как раз часто. Там ведь бывают летчики. Их-то обычно и вызывают из части.

— Ну, как бы там ни было, дело должно проясниться.

— Думаешь?

— Уверен.

Я настроен более скептически, тем не менее тут же звоню в часть. Майор Лучиан Визиру на ночь в гостиницу ехать не собирается. Меня он, впрочем, предупреждает, что будет отсутствовать. Куда он собрался, майор не говорит, а я ничем не выдаю своего любопытства.

Встречаемся мы на следующий день в здании инспекции, в выделенном для нашей группы помещении. У Визиру вытянувшееся, усталое лицо невыспавшегося человека. Выглядит он неважно. Я уверен, что он провел ночь в своей компании, даже, возможно, довольно весело, а может быть — кто знает? — он провел ночь не с друзьями, а с женщиной. Эти предположения меня огорчили, потому что я уже успел составить о нем собственное мнение, и неплохое.

Он пожимает мне руку и спрашивает:

— Ты получил ответ из части?

Я вытаскиваю из папки с надписью: «К докладу» записку, написанную мною накануне ночью, и протягиваю ему:

— Ты разберешь мой почерк?

— Почему бы нет? Написано вполне разборчиво.

Он берет мою писанину, углубляется в чтение, а я обвожу глазами наш кабинет. На письменном столе Визиру лежит пухлая папка с надписью от руки: «Дело «одинокого летчика». «Ого, — думаю я, сдерживая удивленный возглас. — Откуда же оно взялось? Кто его собрал?»

— Все в порядке, — объявляет Визиру, довольный прочитанным, и не находит ничего лучшего, как положить мою записку на свою пухлую папку, прикрыв название, которому мог бы позавидовать не один автор шпионских романов. — А теперь, товарищ майор, у меня к вам просьба, — обращается он ко мне официальным тоном. — И я хочу, чтобы вы меня правильно поняли. Я пригласил к нам на повторную беседу Матея Диникэ. Я бы хотел, чтобы в течение нашей беседы вы нас не прерывали и в этой беседе не участвовали.

«Ага, — думаю я, — теперь он стал обращаться ко мне на «вы», за ночь решил перейти на официальный тон, браво!»

— И что же, я должен сидеть и, как дурак, таращить на вас глаза? — обиженно спрашиваю я.

— Я потом объясню, для чего это.

— Могу и вообще выйти…

Лучиан Визиру не дает мне продемонстрировать до конца возмущение человека, уязвленного в своем самолюбии.

— Атанасиу, это не тот случай, чтобы ты обижался. Если не ошибаюсь, за результат нашего следствия отвечаю в основном я, а потому… прошу тебя слушать молча и делать заметки.

— Какие заметки?

— Какие твоей душе угодно!

Я проглатываю и это: нужно помнить, что при всех обстоятельствах я должен сохранять хладнокровие и самообладание. Я спокойно усаживаюсь за стол, ожидая прихода Матея Диникэ, и пока перелистываю материалы из своей папки «К докладу». К счастью, ожидание не затягивается. Когда в наш кабинет входит брат Роксаны Владу, майор Лучиан Визиру поднимается ему навстречу и дружеским жестом протягивает руку.

— Извините нас, товарищ Диникэ, что мы вас опять побеспокоили, да еще в такие тяжелые для вас дни… Садитесь, пожалуйста… Жизнь обрушила на вас тяжелое испытание.

От усталости и бессонницы темные круги под глазами Диникэ увеличились. Как и вчера, он одет в темный элегантный костюм, цвет которого еще больше подчеркивает его бледность.

— Я стараюсь держаться… Надо выдержать.

— От всего сердца желаю вам справиться со своим горем, — сочувственно говорит Визиру.

Я наблюдаю эту сцену с напускным равнодушием, а пальцы мои нервно теребят авторучку.

— Благодарю вас, — тихо говорит Диникэ. — Не знаю, смогу ли я жить после всего этого.

— Мы с майором Атанасиу от имени учреждения, которое представляем, выражаем вам благодарность за те сведения, которые вы нам предоставили устно и письменно.

Это вступление моего «начальника» меня удивляет. «Ты смотри-ка, вещает, как радио, и от моего имени, да что там от моего — от имени управления, даже не посоветовавшись, даже не предупредив меня». Но свое раздражение я стараюсь не показывать.

— Считаю, что я только выполнил свой долг, — говорят Диникэ.

— Вчера, после того как вы от нас ушли, — продолжает Визиру тем же дружеским тоном, — товарищ Атанасиу вернулся самолетом в гарнизон и произвел обыск в квартире супругов Владу…

Майор кивает в мою сторону, а я, с трудом скрывая негодование, делаю вид, что поглощен просмотром бумаг на столе.

— Обыск выявил несколько предметов, подтвердивших ваши заявления.

Под напряженным взглядом Диникэ майор направляется к сейфу и вытаскивает оттуда сберкнижку на предъявителя, которую мы обнаружили во время вчерашнего обыска.

— Вот она… Мы обнаружили сумму денег, о которой вам говорила ваша сестра, бедняжка.

Майор кладет книжку на стол перед Диникэ и возвращается к сейфу, откуда вытаскивает форменный китель Владу — еще один сюрприз — и держит несколько секунд на весу.

— Вот наш второй «трофей»… Благодаря вашему заявлению, — говорит Лучиан Визиру, довольный произведенным эффектом, — мы проверили одежду… Когда Роксана взяла китель, чтобы его почистить, она едва не «наступила на мину». Вообразите, под петлицами экспертиза обнаружила два предмета, которые являются доказательствами шпионской деятельности вашего бывшего зятя.

Из кармана кителя на свет божий появляются два миниатюрных микрофона. У Диникэ не выдерживают нервы, и он спрашивает сдавленным голосом:

— Что это?

— Ваша сестра была права! Она случайно обнаружила, что муж ведет преступную деятельность: это миниатюрные микрофоны… японского изготовления… Владу зашил их в углах лацканов, под петлицами.

Майор по-хозяйски раскладывает на письменном столе китель, микрофоны, сберкнижку.

— Господи! — безнадежно шепчет Диникэ. — Владу был шпионом?! Нет, нет, не могу в это поверить!.. Хотя понимаю, что эти предметы доказывают его виновность… Боже…

Нужно сказать, что даже на меня этот парад-алле производит впечатление.

— Мы нашли даже кое-что… кое-что из вещей, принадлежащих вам.

— Мне?! — немедленно и в крайнем изумлении реагирует Диникэ. — Книги, может быть…

— Нет-нет, это открытка из Гамбурга.

Лучиан Визиру протягивает ему открытку и занимает свое место за письменным столом. В мою сторону он даже не смотрит. Полностью игнорирует меня. Как будто меня вообще здесь нет. При виде открытки на лице брата Роксаны появляется грустная, покорная улыбка. Не дожидаясь вопроса, он говорит:

— Да, это моя открытка… Я читал какой-то роман — уж не помню, что именно, — и открытку использовал вместо закладки. Я его не успел дочитать, Роксана взяла книгу себе примерно месяц назад, а то и раньше. Они тогда приезжали ко мне вместе с Владу.

— Если хотите, можете забрать свою книгу.

Интересно, получил ли Визиру ответ из управления порта? Почему он мне ничего не сказал? «Ну и черт с тобой», — думаю я, переключая свое внимание на Диникэ, который продолжает говорить:

— Я бы хотел, если это возможно, получить в свое распоряжение все вещи, оставшиеся после сестры!

— Конечно. Закон вам дает такое право, — успокаивающе кивает Визиру, а поскольку Диникэ уже положил открытку на стол, майор берет ее в руки, восхищенно любуется ночной иллюминацией Гамбурга, после чего все с тем же восхищением переворачивает открытку, бросает мимолетный взгляд на текст и кладет обратно на стол. — Как это замечательно — путешествовать, своими глазами видеть мир! К сожалению, ни у меня, ни у моего коллеги, майора Атанасиу, — в этот момент он даже не удостаивает меня взглядом, — не было возможности слишком часто выезжать за границу… Гамбург… Марсель… Касабланка… Порты, известные всему миру!

Диникэ улыбается второй раз за время сегодняшнего разговора — это короткая и горькая улыбка — и говорит:

— Для того чтобы их увидеть, нужно быть моряком, как Мирча Василою — мой друг детства.

— Жизнь моряка тоже нелегка… Днем и ночью у тебя перед глазами одно и то же — волны, небо и снова волны… Да, эта профессия полна опасностей и лишений… Мне нравится, как он написал о том, что не поддается обманному сверканию портовых огней. Он разбирается в жизненных противоречиях. Как хорошо он тут вот написал… — Визиру берет со стола открытку и читает: — «Порт и город живут тяжелой, трудовой жизнью… Во всех портах нас больше всего поражают социальные контрасты», — по лицу Визиру блуждает улыбка. — Эх, я тоже хотел бы увидеть социальные контрасты Гамбурга! А знаете почему? Потому что это один из городов, в котором в гитлеровские времена шеф военной контрразведки Канарис — вы слышали, наверное, об адмирале Канарисе? — организовал крупный центр шпионажа… У меня тоже есть маленькие профессиональные пристрастия.

Диникэ не находит, что сказать, и повторяет:

— Вам надо было стать моряком, как Мирча.

— Морским волком! — весело смеется Визиру. Наверняка он воображает себя в этот момент в виде бравого капитана, со шкиперской бородкой, с трубкой в углу рта.

— Мирча, это… — Визиру как будто вдруг припоминает что-то. — Не тот ли это моряк, в которого Роксана когда-то была влюблена?.. Ну тот, про которого вы рассказывали?

— Да, это он… Он придумал для Роксаны прозвище — Бобо.

— И Роксане это нравилось? — разочарованно тянет Визиру. — У нее ведь такое красивое имя!

— Это ее забавляло, — грустно объясняет Диникэ.

Лучиан Визиру открывает папку с делом, достает протокол, подписанный накануне Матеем Диникэ, и быстро просматривает его, как бы в поисках нужной ему фразы. Взгляд его, полный сочувствия, вновь устремляется на собеседника.

— Я еще немного вас задержу, товарищ Диникэ, вы уж извините, вам и так тяжело… Но нам нужно закрыть дело. Поэтому придется вернуться к нашим, как говорится, баранам. Я бы хотел попросить вас кое-что прояснить или дополнить, даже сам не знаю, как точнее выразиться…

— Прошу вас, я в вашем распоряжении, — великодушно предлагает свои услуги брат несчастной Роксаны все с той же глубокой грустью и горечью.

— Вы заявили, что по дороге в гарнизон остановились возле телефонной станции и оттуда позвонили сестре. Правильно?

— Да, верно…

— Далее, мы тут вот записали, что вы поехали дальше.

— Да, да, — поспешно соглашается Диникэ.

— Вы еще где-нибудь останавливались?

Внимание! Майор Визиру незаметно пустил в работу мою информацию из записки, которую я ему утром представил.

— Да, я заехал перекусить в ресторан «Дунайские волны».

Верно. Он действительно вошел в ресторан, заказал яичницу, биточки и бутылку минеральной воды.

— Я вам не сказал об этом маленьком привале, чтобы не загромождать свои показания ненужными деталями… Например, я не сообщал, что, пока я сидел за столиком в ресторане, зазвонил установленный в холле ресторана телефон и, к моему крайнему удивлению, ко мне подошел официант и спросил, не я ли Матей Диникэ, если да — то меня просит к телефону сестра. Он заметил мое удивление и объяснил, что это аппарат для летчиков. То же самое мне чуть позже сказала и Роксана.

Ну что ж. Полное совпадение с показаниями официанта.

— А что побудило Роксану звонить вам по этому телефону?

— Когда я ей звонил с почты, то сказал, что зайду перекусить в ресторан, потому что умираю от голода. Она знала, откуда я говорю, но не предупредила, что между «Дунайскими волнами» и военным городком существует такая связь. Я был весьма удивлен, когда официант пригласил меня. Зачем мне звонила Роксана? Чтобы сообщить, что она подойдет к мосту, потому что к ней пришла соседка, и что от Михая нет никаких вестей. Как видите, ничего особенного, и потому я не упомянул о них в моем вчерашнем заявлении. То, что общественный телефон в «Дунайских волнах» называют телефоном для летчиков, может подтвердить, по-видимому, товарищ майор Атанасиу.

Визиру едва заметно кивает мне, давая понять, что я могу ответить.

— Да, это так.

Больше я ничего не говорю и сижу уверенный, что Визиру полностью использовал мою записку, больше из нее ничего не выжмешь. Он, однако, делает еще один вираж, совсем сбивая меня с толку:

— Благодарю вас, товарищ Диникэ. Ваши объяснения мы внесем в протокол. У нас есть еще одна неясность, и прежде, чем мы расстанемся, я попрошу вас ее пояснить.

И Диникэ еще раз подтверждает свое бесконечное терпение и искреннее желание помочь следствию:

— Да, пожалуйста…

Майор листает протокол:

— Здесь вы пишете, что Роксана звонила вам часов около шести утра… Вы кроме нее с кем-нибудь еще говорили по телефону?

Здесь для меня уже начинается terra incognita — неизвестная земля. Я понятия не имею, чем вызван вопрос и почему он ни слова мне не сказал об этом. Может быть, за ночь я стал нежелательным элементом?

— Да, разговаривал. Мне звонили еще раньше, в половине пятого утра, — отвечает Диникэ без колебаний.

— Ах, вот как…

— Но я не думаю, что этот звонок может представлять для вас какой-либо интерес.

— Почему? Это не Роксана звонила?

— Нет, — улыбается Диникэ, — мне звонила женщина… Не думаю, что нужны все подробности…

По моим сведениям, это и не могла быть Роксана — она бы звонила через наш коммутатор, а у меня есть сведения обо всех разговорах в ту ночь.

— Это замужняя женщина? — понимающе спрашивает Визиру.

— Я рад, что вы меня правильно поняли.

— Как мужчина мужчину…

Майор нажимает звонок, дверь немедленно открывается, и лейтенант Дэнилэ, которого я не видел с нашей первой встречи, по-военному вытягивается:

— По вашему приказанию явился!

— Введите Николету Бружан, пожалуйста. А как там у вас с ордером на арест? Прокурор подписал?

— Да, товарищ майор, по вашему приказанию все подготовлено.

Не знаю, насколько удалось ошеломить всем этим Матея Диникэ, но на меня это произвело впечатление. Кто эта женщина, которую лейтенант Дэнилэ должен ввести в наш кабинет, я и понятия не имею. Имя это я слышу в первый раз. А что за ордер на арест? На кого он? На Николету Бружан? На Диникэ? Я пытаюсь поймать взгляд майора Визиру, чтобы уловить в нем ответ, но напрасно. Он ловко избегает моего взгляда. Чтобы не взорваться, я склоняюсь над своим столом, «делая заметки».

Лейтенант Дэнилэ выполняет приказ, и в кабинет входит ярко накрашенная брюнетка, часто моргая длинными накладными ресницами. Из-под шляпы, будто прилепленной к затылку, на плечи падают длинные густые волосы. Тонкое синее демисезонное пальто — она его почему-то не сняла. Синяя сумка через плечо. Лет двадцать пять, не больше. Визиру не приглашает ее сесть и вообще как офицер мог бы быть с ней повежливее. Без всякого вступления, явно торопясь, он сразу показывает ей на Диникэ:

— Николета Бружан, вы знакомы с этим человеком?

Визиру как-то весь сразу изменяется. Исчезает дружеский тон и вся эта дружеская манера обращения к Диникэ.

— Да, я его знаю, — отвечает женщина, даже не взглянув в сторону Диникэ.

— Кто это?

— Как это кто? — Николета Бружан взволнованно хлопает огромными ресницами. — Ах да, понимаю! Это Матей Диникэ.

— Гражданин Диникэ, вы знакомы с этой женщиной?

— Да, я ее знаю, — отвечает гражданин Диникэ почти шепотом.

— Николета Бружан, где и с кем вы провели ночь на 14 октября?

— В постели с Матеем Диникэ… у него дома.

— Где это — дома? — спокойно интересуется Визиру. — В Дульчешти? Или в его квартире в Констанце?

— В квартире. В Констанце.

— Повторите, пожалуйста, вкратце ваши письменные показания.

— Вы имеете в виду про телефон?..

— Да…

Лицо Матея Диникэ покрывается землистой бледностью. Прикрыв глаза, он опускает голову на грудь, как будто им внезапно овладела непреодолимая сонливость.

— Я осталась у него на ночь, — начинает Николета. — Не в первый раз, конечно. В четыре с чем-то, утром, зазвонил телефон. Приятного мало. Мы оба проснулись, Матей выругался, но все же встал, чтобы взять трубку. Он думал, что какая-нибудь неприятность в этих… ну, в гостиницах, за которые он отвечает. Но звонили не с работы.

— А кто звонил? Мужчина, женщина?

— По имени он не называл. Но по тому, как он разговаривал, это, конечно, была не женщина. «Ты что, — заорал он, — спятил? Что тебя стукнуло? Ладно, — говорит, — жди меня у вокзала». И после этого выгнал меня на улицу — это посреди ночи-то!

— Значит, вы подтверждаете свои предыдущие показания?

— А почему ж нет? Подтверждаю.

— Благодарю вас.

Дверь открывается — видимо, Визиру нажал кнопку, но я не заметил когда. Снова появляется лейтенант Дэнилэ и приглашает Николету Бружан к выходу. С самого начала аудиенции и до своего выхода она не удостаивает любовника ни единым взглядом.

— Ну что, гражданин Диникэ, вы на это скажете?

— Она… она не расслышала. И вообще, хочет мне отомстить. Я сказал: «Ты что, спятила», а не «спятил». Я разговаривал, повторяю вам, с замужней женщиной. Она только что приехала из Бухареста и не хотела возвращаться домой. Заявила, что приедет ко мне, что ей нужно где-то пересидеть хотя бы сутки…

— А ее имя вы сообщить нам, конечно, не можете?

— Товарищ майор…

— Теперь уже не товарищ, — ледяным тоном прерывает его Визиру.

Театральные эффекты теперь следуют один за другим с головокружительной, как говорится, быстротой. Но Матей Диникэ пока еще держится под напором стремительных атак майора Визиру.

— Гражданин майор, я считаю своим долгом сохранить в тайне имя этой женщины, матери двоих детей, — заявляет Диникэ с достоинством.

— Значит, вам нечего добавить к своим показаниям?

— Нечего.

Матей Диникэ выпрямляется и откидывается на спинку стула.

— В таком случае я вам задам еще один вопрос. Не говорила ли вам сестра по дороге в Констанцу, где, по ее предположениям, мог находиться ее муж, после того как он покинул гарнизон?

— Да, говорила… Она была уверена, что он нашел себе пристанище в доме некоей аптекарши, которая живет в Н. До свадьбы она была его любовницей, он часто к ней ездил. Думаю, что товарищ Атанасиу в курсе дела… Насколько мне известно, мой зять не делал большой тайны из этой любовной истории.

Матей Диникэ уже второй раз бессознательно выводит меня из роли безмолвного свидетеля, которую запланировал для меня Лучиан Визиру. Тем не менее я, следуя данному слову, еще ни разу не раскрыл рта без знака Визиру.

— Да, действительно, Михай Владу более года состоял в интимной связи с аптекаршей из Н.

— Ага! — восклицает Визиру так, как будто он в первый раз услышал о существовании аптекарши из Н. — И как это нам не пришло в голову?!

Это уже чистой воды театр. В моей папке есть все материалы на эту тему. Один из моих ребят побеседовал с аптекаршей. Она утверждала, что не видела Владу со дня его знакомства с Роксаной.

— Надо его там поискать, верно? — говорит Визиру, драматически выделяя каждое слово.

— Откуда я могу знать? — Диникэ бессильно пожимает плечами.

Майор задумывается и через некоторое время, как бы что-то решив, вытаскивает из ящика стола пакет с четырьмя фотографиями, вынимает их из пакета, рассматривает, потом кладет перед Диникэ:

— Что вы можете сказать по поводу этих снимков?

Брат Роксаны наклоняется, чтобы их посмотреть, и в следующую минуту откидывается назад. Лицо его нервно застывает, взгляд делается бессознательным, на лбу выступают капли пота.

— Итак, что вы можете сказать?

С моего места не видно, что на фотографиях. Что там такое может быть? Откуда Визиру их взял? Я терзаюсь жгучим любопытством, но не могу выйти из роли. Терпение! Что еще я могу себе предложить? Не ругаться же с представителем управления. Лучиан Визиру наставительно объясняет:

— Идея поисков в этом направлении принадлежит не мне, а моему другу и коллеге майору Атанасиу. Именно он настаивал на поисках машины майора Владу среди машин под чехлами и под другими номерами. Как видите, нам удалось найти «дачию», и где бы, вы думали? Под чехлом вашей машины. Теперь вы не можете утверждать, что не знаете, где ваш зять. Наш фотограф запечатлел вас в тот момент, когда вы выезжаете на «Дачии-1300», зеленого цвета, о бухарестским номером.

Майор протягивает руку и нажимает кнопку звонка. Лейтенант Дэнилэ появляется в дверях.

— Что с ордером на арест?

— Уже готов. Прокурор подписал.

— Принесите.

Лейтенант исчезает. В гнетущем молчании майор останавливает долгий взгляд на Матее Диникэ и строго продолжает:

— Это далеко не единственное доказательство вашей виновности, которым мы располагаем. Мы навели справки относительно парохода «Дунай», гражданин Диникэ, на котором якобы плавает бывший возлюбленный Роксаны. Так вот, это судно уже долгое время, начиная с апреля прошлого года, находится в доках порта Галац на ремонте… Кроме того, мы узнали, что в составе команды «Дуная» никогда не было моряка по имени Мирча Василою, вам ясно?.. А теперь будьте любезны сообщить нам, где находится Владу!

Я давно уже не отрываю взгляда от Матея Диникэ. На моих глазах лицо его бледнеет, и он тяжело, как мешок с мукой, падает со стула.

Я бросаюсь к нему с отчаянным криком:

— Цианистый калий!

— Спокойно, летчик! — невозмутимо останавливает меня майор. — Обычный обморок… ничего более. Он слишком труслив, чтобы решиться раздавить зубами капсулу с цианистым калием.

Мы поднимаем Диникэ — он тяжел, действительно как мешок с мукой. С трудом сажаем его обратно на стул. Майор похлопывает его по щекам. Диникэ начинает приходить в себя. Вот он открывает глаза и тупо смотрит куда-то мимо нас. Потом взгляд его делается осмысленным, Диникэ узнает нас, я лицо его искажается.

— Ну хватит играть, уважаемый! — восклицает майор Визиру. — Говорите, где Владу?

— В подвале… в моем доме в Дульчешти. На крышке люка стоит кухонный стол.

Десять минут спустя мы мчимся в машине в сторону Дульчешти. Лучиан Визиру, устало улыбаясь, объясняет мне свое странное поведение на допросе.

— Ты меня извини, летчик, так было надо. По двум причинам. Вчера, пока ты связывался со своей частью, чтобы получить необходимую информацию из Н., мы с майором Винтилэ проанализировали со всех сторон результаты нашего расследования. В это время, весьма кстати, пришел ответ на наш запрос из управления порта. Да, должен тебе сказать, что полковник Мареш был прав, предлагая нам проверить вещи, казалось бы, очевидные и не вызывающие подозрения. Ответ из управления порта показал нам, что Диникэ был самым активным образом замешан в событиях, происшедших в семье Владу. Далее, милиция, оперативно взявшись за дело, быстро установила, с кем Диникэ провел ночь на 14 октября. Вот так и появилась Николета Бружан, которая охотно дала свидетельские показания. Все эти материалы, подкрепленные содержимым твоей записки, которая появилась сегодня утром, привели нас к выводу о несомненной вине Матея Диникэ.

Лучиан Визиру делает паузу, чтобы бросить в рот ментоловую карамель.

— Ладно, хватит об этом. Лучше скажи, почему ты поставил меня в такие невыносимые условия?

— Ты же еще вчера готов был признать мой богатый опыт. А он в данном случае подсказывал, что нужно сделать именно так. Ты толковый офицер-контрразведчик и наверняка поймешь, что я тебе скажу. Буду откровенен: я опасался, что во время допроса ты не сможешь сдержаться. Если твое возмущение лицемерием Диникэ будет слишком велико, ты сорвешься и разрушишь всю структуру допроса.

— Ладно, майор, а почему ты мне не мог этого объяснить перед допросом? Я не такой уж дурак, а нервы… я все-таки летчик, а не только контрразведчик, уж как-нибудь сдержался бы, — мягко упрекаю я его.

— Была еще и другая причина, друг мой летчик. По моим расчетам, у нас наметился цейтнот. По всему получалось, что Владу находится где-то поблизости, на побережье, ты ведь тоже вначале так думал. Нужно было торопиться. Понял? Простил меня? Ну хватит дуться, скажи, что простил.

Я смотрю на него с восхищением. И со стыдом вспоминаю свои собственные мысли на его счет, когда увидел его утром.

— Ты всю ночь трудился?

— Вот это самое подходящее слово! Да, брат летчик, я всю ночь трудился.

Всю остальную дорогу до Дульчешти мы сидим молча, думая об одном и том же: жив ли еще Владу?

ПОКАЗАНИЯ МАТЕЯ ДИНИКЭ

(в сокращении)

«Еще летом 1977 года я принял предложение некоего Влада Вирджила Биндеа, уже более двадцати лет проживавшего за границей, передавать информацию военного, экономического и политического содержания. Он приехал к нам в страну сразу после землетрясения, чтобы провести отпуск на побережье. В тот год я работал в туристическом бюро в Мамайе, в гостинице «Жемчужина моря». Хотя Биндеа был на пятнадцать лет старше моей сестры, он начал за ней ухаживать. С согласия Роксаны я его поощрял, имея на то несколько причин… И я, и Роксана — мы оба рассчитывали любой ценой уехать из Румынии насовсем. Биндеа, казалось, понимал нас. Он расписывал нам жизнь на Западе, предупредил, что там без хорошей материальной базы и без моральной поддержки знакомых или друзей нам будет очень тяжело устроиться. Я ответил, что мы с Роксаной еще достаточно молоды и готовы пожертвовать чем угодно для того, чтобы однажды поселиться, например, в Вене — а там, на месте, разберемся. Биндеа поймал нас на этих словах «мы… молоды и готовы пожертвовать чем угодно». Он предложил нам свою помощь. Тогда же, летом 1977 года, он познакомил нас с Рудольфом Б., он же Мирча… немцем румынского происхождения, уехавшим в Германию в 1943-м или в 1944 году. Так началось наше сотрудничество с Мирчей, который предложил нам собирать информацию. Для нас это не составляло труда, поскольку мы много ездили по побережью и имели обширный круг знакомых и друзей.

Первые сведения, которые понадобились Рудольфу Б., касались порта в Констанце, проектов его реконструкции и модернизации. После этого он попросил собрать данные о некоторых заходящих в Констанцу военных кораблях не только социалистических, но и западных стран. Я заметил, что с каждым разом Мирче требовались все более обширные и разнообразные данные. Его интересовали, например, сведения о воинских частях в Добрудже и в других запретных зонах на побережье, как организована пограничная служба. Суммы, которые мы получали за эту информацию, переводились в один из банков Анкары. Мирча предоставил нам возможность это проверить. Весной 1978 года Роксана поехала в турпоездку в Турцию и вернулась оттуда окрыленная: в Анкаре она встретилась с Мирчей и с Биндеа. Вместе пошли в банк, где Роксана обнаружила наш валютный счет на 40 тысяч долларов — сумма огромная. Код счета: «Беатриче — Петрарка».

Михай Владу приехал на побережье как раз в то время, когда там находился Мирча. Узнав, что парень, влюбившийся в Роксану, — летчик, Мирча сразу же объяснил нам, как пригодилось бы для нашей будущей жизни на Западе то, что Роксана хотя бы год поживет в Н-ском гарнизоне. (…) После этого она может быстро развестись. Я не был сторонником этого плана. Роксана же его приняла. Думаю, после того как она увидела банковский счет в Анкаре, она была готова на что угодно. «Ведь мы теперь богаты, ты понимаешь или нет?!» — часто повторяла она мне. (…) Роксана несколько раз приезжала в гарнизон к Владу, когда Мирча был в Мамайе. (…)

Предосторожности ради Роксана встречалась с Рудольфом не в его комнате, а в моей, когда я был на службе. Роксана использовала и эти интимные отношения для того, чтобы увеличить наш банковский счет. На этих встречах она и передавала ему сведения о жизни гарнизона городка Н. (…)

Через пять месяцев после свадьбы Роксаны с Михаем Владу Рудольф передал моей сестре, которая теперь жила постоянно в гарнизоне, два минимикрофона и научил ее, как их вмонтировать в лацкан кителя. Он также проинструктировал ее, как ими пользоваться. (…) Каждый раз, когда в гарнизоне проходили совещания или разбор учений, Роксана устанавливала в легковом автомобиле «дачия», принадлежавшем Владу, микроприемник с магнитофоном. (…) Она садилась за руль и под видом учебных поездок кружила по улочкам городка на расстоянии метров ста от клуба. Таким образом она могла без ведома мужа записывать, а потом передавать куда надо информацию, очень высоко оцениваемую центром, на который работал Мирча.

Наш счет в банке Анкары постоянно рос. Мы хотели уже в будущем году уехать на Запад. Мирча давно нас проинструктировал, как нужно подготовиться к отъезду. Нужно жить скромно и экономно, откладывая «сбережения», чтобы купить дачу на побережье. Это должно было отвести от нас возможные подозрения и убедить всех, кто нами интересовался бы, что мы всеми помыслами связаны с родной страной и устраиваем свою жизнь здесь всерьез и надолго. Мы так и сделали.

Возможно, что мы достигли бы своей цели, если бы не характер Роксаны. После своей турпоездки она только и думала о Турции. Стала нервной, раздражительной. Конфликт между ней и мужем принял серьезный оборот, когда Владу случайно нашел в ее вещах стодолларовый банкнот, который она привезла из Турции в качестве доказательства существования нашего счета. Она его хранила как амулет, объясняя наличие банкнота тем, что, когда она работала в валютном магазине, хотела себе что-то купить, но не успела найти ничего подходящего и оставила деньги на будущее.

Ей удалось убедить Михая, тем более что она обещала отдать злополучный банкнот мне, чтобы я официально пустил его в оборот. Но вечером 13 октября Владу нашел сберкнижку с кодом, хотя Роксана меня уверяла, что книжка спрятана очень надежно. Вспыхнула ссора, которая вылилась в настоящий скандал. Владу потребовал ответа на возникшие у него вопросы, но ее ответы его не удовлетворили. Роксана вышла из себя и, охваченная злобой, заявила, что она жила со многими иностранцами, экономила валюту, которую они ей давали, и что «так делают все девушки в Констанце, пока не выйдут замуж». Она тут же поняла, что сделала ошибку, сказав ему это. И чтобы как-то успокоить мужа, попробовала его убедить, что сберкнижка принадлежит мне. Оскорбленный и взбешенный всем этим, Владу выскочил из дому и уехал, не сказав куда. Он приехал в Констанцу к четырем утра и позвонил мне из телефона-автомата. Я понял, что произошло что-то ужасное, поэтому поспешил выпроводить Николету и помчался к вокзалу, чтобы, встретиться с ним и выяснить, в чем дело. Разговор наш состоялся в моей машине, мы ехали по пустынному шоссе Констанца — Мангалия. Владу намеревался немедленно вернуться в часть. Я понял, что в этом случае нас неизбежно подстерегает огромная опасность. Он требовал, чтобы я открыл ему правду по поводу сберкнижки, чтобы утром же подать рапорт. Он упоминал майора Атанасиу, а я знал, в каком отделе майор работает. Я пришел в состояние панического страха. Я нашел предлог, чтобы остановить машину. Была ночь. Мы оба вышли, я ударил Владу по голове, и он потерял сознание. Кружным путем я привел машину в Дульчешти, к нашей даче. Я спихнул Владу в подвал дома. Люк находится в полу кухни и хорошо замаскирован. Я связал Владу и хотел позже как-нибудь от него отделаться.

Историю с «мерседесом» и ночные встречи Владу с иностранным туристом я выдумал во время допроса, потому что вспомнил, что Владу подавал рапорт о преследовании его подобной машиной. Он рассказывал об этом Роксане, а она мне. В этом происшествии была доля правды. Рудольф несколько раз приезжал на побережье в белом «мерседесе» — у него была такая машина. Чтобы проверить Роксану, он несколько раз следовал за Владу. Тот заметил машину, но не знал, как все это объяснить. Когда я понял, что Владу насторожился и готов что-то предпринять, то предупредил Рудольфа, и он больше не показывался.

Утром 14 октября Роксана позвонила мне домой. Я побоялся сказать ей, что Владу у меня. Мы договорились, что я за ней приеду, и при встрече мы обсудим, что делать дальше. Только после того как она все рассказала, я понял, какая опасность нам грозит. Я скрыл от нее все, что произошло между мной и Владу. (…) Мне нужно было проделать еще раз путь до гарнизона, чтобы унести из квартиры Роксаны сберкнижку, китель с микрофоном и открытку. В окнах не было света. Мне не пришло в голову, что в квартире кто-то может быть, и встреча с незнакомым мужчиной была для меня полной неожиданностью. Я не смог ничего взять и с большим трудом отделался от преследования. В машине на пути в Констанцу, охваченный паникой, я осознал, что будет, когда подтвердится исчезновение Владу и в его квартире найдут улики. Я понял, что все пропало. Выхода не было. (…) Тогда же ночью в моей голове возник план, как можно повернуть положение в свою пользу, подставив под удар Владу. Разумеется, это было возможно, только убрав Роксану, инсценировав ее самоубийство. После этого я использовал машину и форму Владу, чтобы направить внимание органов милиции на него. Автомобиль Владу я спрятал под чехлом собственной машины на Римской улице, где его и нашли.

Я отдаю себе отчет в тяжести совершенных преступлений.

Подлинность удостоверяю:

Матей Диникэ».

Примечания

1

Счастье (рум.). Слово используется и как тост. — Здесь и далее примечания переводчиков.

2

«Третье письмо» — стихотворение классика румынской поэзии Михая Эминеску (1850—1889).

3

Аргези Тудор, румынский поэт, в 1943 г. опубликовал политический памфлет «Барон», направленный против гитлеровской Германии.

4

Что вы хотите? (нем.)

5

«С нами бог!» (нем.)

6

Сасы — румынские граждане немецкого происхождения, проживающие в Трансильвании.

7

В Растенбурге, в Восточной Пруссии, в подземном бункера находилась ставка Гитлера.

8

Осторожно, господин генерал! (нем.)

9

Да, это я! (нем.)

10

Утечисты — члены УТ — коммунистического союза молодежи.

Content

Неизбежный финал

НЕИЗБЕЖНЫЙ ФИНАЛ Повесть

ПРЕЛЮДИЯ

ФОТОРЕПОРТЕР Г. А.

КРАСНЫЕ ГВОЗДИКИ

ОЖИДАНИЕ

МУЖЧИНА В НОЧИ

ПОСТАВЩИК КОРОЛЕВСКОГО ДВОРА

ГРУСТНЫЙ ЗВОН

ПУТЬ В ВЫСШЕЕ ОБЩЕСТВО

ДОРОГА БЕЗ ВОЗВРАТА

ЗАТЕМНЕННАЯ КОМНАТА

ЖЕНЕВСКИЕ КАНИКУЛЫ

СТРАДАНИЯ ФОТОРЕПОРТЕРА

ДОБРОЖЕЛАТЕЛИ

КРАСОТКА В НОРКОВОЙ ШУБЕ

ВСТРЕЧА С ПРОШЛЫМ

ОПЕРАТИВНОСТЬ

НОВЫЕ СТРАДАНИЯ ФОТОРЕПОРТЕРА

ОКРУЖЕНИЕ

УСЛУГА

НОСТАЛЬГИЯ

НЕЗНАКОМЕЦ С МАШИНОЙ

СТРАХИ ГОСПОДИНА УДИШТЯНУ

НОЧНОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ

И ПРОБИЛ ЧАС

НОЧНЫЕ ТРЕВОГИ

ИСПОВЕДЬ НА КЛАДБИЩЕ

ГОРЬКИЙ ПРИВКУС ШПИОНАЖА

ПО СКОЛЬЗКОМУ ПУТИ

СЮРПРИЗЫ ТЕМНОЙ КОМНАТЫ

ИНТЕРМЕЦЦО

ЗАКОНЫ ШПИОНАЖА

ИЗВИЛИСТЫЕ ПОВОРОТЫ

ПО КОМ ЗВОНЯТ КОЛОКОЛА

ШАНТАЖ

ВМЕСТО ЭПИЛОГА

ОТВАЖНЫЙ Повесть

СТРАННОЕ ЗАДАНИЕ

«ВАЛЬТЕР» КАЛИБРА 6,35

СЮРПРИЗ

СТРАННОЕ ЗАДАНИЕ ТОЛЬКО НАЧИНАЕТСЯ

ПАМЯТНЫЕ ВСТРЕЧИ

ИГРА В ПИНГ-ПОНГ

КРУГ ЗАМЫКАЕТСЯ

ГОСПОДИН ДЕЛИУС

ДЕЛО «ОДИНОКОГО ЛЕТЧИКА» Повесть

УТРЕННИЙ СЮРПРИЗ

ВОТ И ПЕРВАЯ ГИПОТЕЗА

ВТОРОЙ СЮРПРИЗ

ДЕЗЕРТИРСТВО?

НЕ ОДИН СЮРПРИЗ, А ЦЕЛЫХ ДВА

УДАР В СПИНУ

ОТКРЫТКА

НА ЗАДАНИИ В КОНСТАНЦЕ

НЕОЖИДАННЫЙ ЗИГЗАГ

ВСТРЕЧА С РОКСАНОЙ

ЧТО-ТО ПРОЯСНЯЕТСЯ?

ПОКАЗАНИЯ МАТЕЯ ДИНИКЭ (в сокращении)

Примечания