Хайди Линде

Считаные дни

Земля тебя примет.

Всему свое время, смирись с судьбой,

Дорога жизни уходит за горизонт,

Но что тебя ждет за этой чертой?..

Земля тебя примет.

Стефан Сундстрём

%

Каждый день до конца своей жизни она будет мысленно возвращаться к этому моменту. Раннее утро понедельника, кухня в голубых тонах, аромат свежеиспеченных круглых булочек, лежащих в корзинке на столе, размеренное тиканье часов на стене сбоку от холодильника — она втайне перевела их на три с половиной минуты вперед в надежде на то, что остальные члены семьи перестанут опаздывать. Все кажется таким знакомым и обыденным, как унылый октябрьский дождь, что стучит в покрытые мутными разводами оконные стекла — надо бы их помыть, — и, судя по всему, сегодняшний день — самый что ни на есть обыкновенный.

— Вообще сырые, — ворчит Кайя, надавливая пальцем на лежащую перед ней на тарелке разрезанную булочку.

— Они такими и должны быть, — произносит Лив Карин, — я по рецепту пекла.

— И что, они должны быть непропеченными? — Кайя поднимает глаза и смотрит на нее. — Что это за рецепт такой, чтоб булки были внутри сырыми?

Глаза у нее обведены черным карандашом, Лив Карин уже устала делать замечания, она решила, что дочь и сама перестанет так краситься, если никто на это не будет обращать внимания. Но мальчики, само собой, это замечали — скорее недоуменно, чем зло, и в прошлые выходные, когда Кайя собиралась на вечеринку, Магнар бросил ей: «Ты что, хочешь быть похожей на потаскушку, тебе что, нравится так выглядеть?»

Кайя отпихивает булочку указательным пальцем на край тарелки. Ногти покрыты темно-бордовым лаком. Когда Кайя была помладше, вечно обкусывала ногти, однажды они даже повесили на дверцу холодильника календарь: каждый день, когда Кайе удавалось удержаться от пагубной привычки, отмечался крестиком, и в конце концов она даже получила фигурку из игрового набора, о которой мечтала.

— Ладно, пей какао, пока не остыло, — говорит Лив Карин, — тебе на автобус через десять минут.

Кайя тяжело вздыхает, словно для того, чтобы протянуть руки, взять чашку с какао и донести ее до рта, требуются титанические усилия. Какао — самое настоящее, сваренное на молоке и шоколаде, Лив Карин взбивала его, пока не взмокла, стараясь, чтобы напиток не пригорел в кастрюльке. Кайя вытягивает накрашенные алой помадой губы трубочкой, намеренно громко отхлебывает и отставляет чашку в сторону.

— Ты что, сахар забыла положить или как?

— Черта с два я еще для тебя что-то сделаю, — не выдерживает Лив Карин.

— Чего? — усмехается Кайя.

— Мне осточертело скакать перед тобой на задних лапках! — кричит Лив Карин, чувствуя, как волна жара нарастает в груди и разливается по рукам. — Я встаю без четверти шесть, чтобы приготовить для тебя нормальный завтрак, ты хоть знаешь об этом?

Кайя спокойно смотрит на нее подведенными черным глазами. Мальчики, если с ними разговаривать жестко, всегда идут на попятный, Лив Карин удивляется и даже пугается, как мало нужно, чтобы они потупили взор и смутились, а с Кайей все не так.

— Тебя никто и не просит, — отрезала дочь, — раз это так трудно. Ты же сама решила, что надо вставать ни свет ни заря, тебе же хочется корчить из себя жертву.

Она начала разговаривать в таком тоне еще осенью, когда переехала в съемную комнату с мебелью и пошла в гимназию в Воссе. У них вроде бы можно изучать психологию, и когда Кайя в прошлые выходные была дома, она не удержалась от дерзкого комментария, вставив словечко «проекция», когда Лив Карин выговаривала Магнару за грязную одежду.

Чувствуя, как кровь приливает к рукам, Лив Карин до боли сплетает пальцы, а Кайя тем временем выуживает из заднего кармана узких рваных джинсов мобильный телефон и, набирая пароль на экране одной рукой, другой хватает с тарелки круглую булочку, откусывает и жует, всем своим видом демонстрируя отвращение.

— Ты ведь должна как-то помогать, — продолжает Лив Карин. — Мы все же одна семья.

Кайя, прищурившись, смотрит на экран телефона, водит по нему указательным пальцем, потом замирает и что-то удивленно разглядывает, прежде чем улыбнуться чему-то своему, и палец снова скользит по экрану.

— Слушай хотя бы, когда с тобой разговаривают! — звенит голос Лив Карин.

Кайя отрывает взгляд от экрана мобильного, и Лив Карин пугается выражения ее лица, так хорошо знакомого и в то же время чужого. И дело не только в том, что она стала по-новому краситься, или в ее упрямстве — к этому Лив Карин уже привыкла, с самого рождения Кайи. Но теперь появилось что-то новое: пухлые губы, резко очерченные скулы, лоб, который словно стал выше, — это лицо юной женщины, ей всего шестнадцать, но тем не менее: прежде всего, перед ней привлекательная молодая женщина — вот что видит Лив Карин и не может объяснить, что же внутри нее так сопротивляется этой красоте.

Взгляд Кайи скользит по лицу матери, прежде чем она невозмутимо произносит:

— Ты как-то ужасно растолстела в последнее время, это что, из-за климакса?

И вот тогда Лив Карин сметает на пол все, что стоит на столе. Чашка с какао, корзиночка со свежей выпечкой, миска с яичницей-болтуньей и тарелка с козьим сыром — она открыла новую упаковку, хотя в старой что-то еще оставалось. Лив Карин смахивает все одним движением, и посуда летит на пол, разбивается с оглушительным звоном, вдребезги, на мелкие кусочки, и носки тут же впитывают растекшуюся по полу влагу.

— Какого черта! — вопит Кайя и так резко вскакивает со стула, что тот опрокидывается у нее за спиной, но уже слишком поздно: огромное пятно расплывается по штанине.

— Ты вообще уже сбрендила? — орет Кайя, хватает со стола оставшуюся аккуратно лежать сложенную салфетку и прижимает ее к пятну на джинсах.

Глядя на дочь, Лив Карин слышит собственное прерывистое дыхание. Затем она обводит глазами кухню, где все происходит совсем не так, как она себе представляла, не так, как планировала. К ножке стула прилип ломтик огурца.

— Чокнутая бабища! — орет Кайя.

Она сует мобильник в задний карман и осторожно, на цыпочках, стараясь не наступить в лужицу какао, направляется к входной двери.

Лив Карин чувствует, как кровь толчками приливает к рукам, и бросается вслед за дочерью.

— Можешь не возвращаться, — бушует она. — Если ты и дальше собираешься так себя вести, можешь вообще домой не приходить.

Кайя лихорадочно натягивает легкие сапожки цвета спелой сливы, и Лив Карин приходит в голову, что надо бы сказать, чтобы надела резиновые сапоги, взяла дождевик и зонтик: в новостях передавали, что в течение почти всего дня ожидается сильный дождь; но она не произносит ни слова, а Кайя, не глядя на Лив Карин, сдергивает с вешалки, тесно забитой одеждой, кожаную куртку, хватает школьный рюкзак и сумку.

— Делать мне больше нечего — возвращаться, — бормочет она себе под нос.

Порыв холодного осеннего воздуха врывается в распахнутую дверь, Кайя с треском захлопывает ее. И самые последние слова, которые они сказали друг другу, остаются висеть в воздухе.

%

Для селфи день совершенно неподходящий. Да и для туристов сейчас не сезон. Юнас стоит на палубе парома, вцепившись в перила, и видит вокруг только разные оттенки серого и голубого.

То, что он должен был увидеть, — то, что ему обещали фотографии, которые он отыскал в интернете, и что, по всей вероятности, в самом деле предстает взору не в такие дни, как сегодня, и, возможно, скрыто теперь плотным слоем тумана, — это нечто совершенно иное: живописный зеленый фьорд, а по обеим сторонам от него ввысь — до самых голубых небес — простираются горы, и, наверное, кое-где еще лежат снежные шапки, создавая экзотический контраст с палящим солнцем, которое, словно на открытке, заливает светом все вокруг.

Его лицо стало влажным от дождя. От резких порывов ветра перехватывает дыхание, и Юнас пытается вспомнить, что заставило его вообразить, будто приехать в эти края — замечательная мысль. На грузовой палубе под ним по соседству с его красным «гольфом» выстроились семь или восемь легковых автомобилей без водителей. Там так и написано — «заглушить мотор и покинуть транспортное средство во время движения парома». Остальные пассажиры расположились в кафе на нижней палубе или подпирают стены в узких коридорах у туалетных комнат, уткнувшись в экраны мобильных телефонов. Юнас проходит мимо них по пути на верхнюю палубу — он единственный, кто рискнул выйти туда в такой дождь.

Осенью восемь лет назад погода была примерно такой же, правда не здесь, а в Осло, тогда за сутки выпало тридцать шесть миллиметров осадков, и когда он с небольшим опозданием явился на вечеринку, насквозь промокший, то рассказал об этом Эве. «Тридцать шесть миллиметров за последние сутки, — сказал он ей, — по радио сообщили». И тогда она засмеялась и ответила: «А ты необычный». Он воспринял эти слова как комплимент, и когда уже позже они отправились вместе домой, под тем же дождем, который, строго говоря, уже не был тем же самым, и если бы он сказал об этом Эве, она бы, возможно, прокомментировала и это тоже, но тут прямо над их головами небо разрезала желтая молния. Юнас со страху поднял руку, чтобы обнять Эву, закрыть от грозы. Но она только рассмеялась, припустила впереди него под дождем, волосы струились по плечам тяжелыми мокрыми прядями, и гроза ее вовсе не страшила, она вообще ничего не боялась. Юнас стеснялся подойти к ней больше года, и вот они оказались здесь, бежали друг за дружкой в ночной темноте через пустынные вымокшие улицы по дороге к ее дому.

Над его головой проносится чайка. А под ним расстилается фьорд, сверкающе-белоснежный, бесконечно глубокий. Юнас не только внимательно рассмотрел идиллические фотографии фьорда, но и прочитал о нем — «самый длинный и глубокий фьорд в Норвегии» — так там было написано, больше тысячи метров в самой глубокой точке.

Он еще крепче сжимает мокрые от дождя перила. Пальцы занемели от холода. Из-за недосыпа перед глазами стоит серый туман. Уже подъезжая к Лейкангеру, он чуть было не заснул. Никогда прежде с ним такого не случалось: нога резко дернулась, и он осознал, что вот-вот вылетит на встречную полосу. Юнас свернул в автобусный карман и вышел из машины. Туман оказался таким густым, что разглядеть можно было только очертания обступивших его гор, они будто нависали над ним, прижимая к земле. Струи дождя стекали по заднему стеклу «гольфа», и Юнас лишь угадывал очертания лежащих внутри вещей: чемоданы и коробки из шведской сети магазинов «Клас Олсон». Прошло меньше суток с тех пор, как Эва, прислонившись к дверному косяку, заложив руки в задние карманы джинсов, наблюдала за тем, как он упаковывал последние вещи, все еще остававшиеся у нее дома. За последнее время она сменила торшер и передвинула стеллаж с книгами к стене у окна. Он прожил здесь три года, но квартира вместе со всей мебелью принадлежала ей, она распоряжалась здесь всем, и это жилье так и не стало его или их общим домом. Юнас засунул в коробку спальный мешок и подобрал темно-синюю непромокаемую куртку, которую едва ли хоть раз надевал. «Мне все же кажется, это как-то неоправданно — взять и согласиться на работу в крошечном городишке за пятьдесят миль отсюда», — рассуждала Эва. Юнас взглянул на непромокаемую куртку, которую держал в руке. Вроде бы ее подарили родители Эвы? На прошлое или позапрошлое Рождество? «Ну, самое главное — что ты не опускаешь руки, идешь дальше, — заключила Эва. — С этой точки зрения все разумно».

Вечно одно и то же: иди вперед, не останавливайся. Юнас сложил куртку, тщательно и неторопливо — в спешке не было никакой необходимости, надо было дать Эве время передумать. «И как говорится, — продолжала она, — иногда на худой конец стоит просто воспользоваться возможностью, чтобы понять, что ты живешь», — говоря это, она слегка закатила глаза, потом вскинула руку и посмотрела на часы: «Пора бежать. У меня дежурство».

А часы были черными. Не те стального цвета, что она обычно носила, его подарок — довольно дорогой подарок, который он сделал на ее день рождения в первый год их отношений.

Куртка выскользнула из его рук и с глухим звуком приземлилась на спальный мешок в коробке. Эва смотрела на Юнаса. С лестницы донесся звук заработавшего лифта. Поначалу низкий гул за стеной спальни очень раздражал его, особенно после ночной смены, но потом он привык. Эва подошла к нему, обвила руками плечи, Юнас склонился к ней, но, когда попытался прижаться, она разжала объятия и отступила. «Езжай осторожно, — сказала она. — На связи».

«На связи?» — думает Юнас и чувствует, как очередная дождевая капля холодит шею и пробирается дальше под воротник джинсовой куртки; он оделся не по погоде, а синяя куртка все еще лежит в коробке в машине. На связи — это как? В смысле через СМС? Или узнавать о ней из ленты новостей фейсбука? Или из словно бы не нарочно запущенной ехидной сплетни от однокурсника: слыхал, что Эва выходит замуж за одного из старших врачей отделения?

С нижней палубы доносится смех. Юнас наклоняется через поручни, еще крепче вцепившись в них руками. По палубе, где стоят автомобили, идет мужчина с ребенком на плечах. Девочка в розовом дождевике болтает ногами, обутыми в маленькие сапожки, задирает лицо к небу и хохочет над летящими каплями, а руки отца в это время крепко сжимают ее лодыжки. Сколько же ей может быть лет? Примерно столько же, сколько тому мальчику? Юнас все еще помнит дату рождения — двенадцатого ноября ему исполнится два года. Отец останавливается перед серым «тураном», теперь к ним подходит и мама девочки, открывает машину и протягивает руки к ребенку, а отец немного приседает, чтобы снять девочку как можно осторожнее. На палубе вокруг них появляются другие люди, рассаживаются по машинам, паром скоро причалит; и когда Юнас устремляет взгляд на берег, он видит причал, который постепенно проступает на сером фоне, очертания пяти-шести машин, стоящих друг за другом и готовых отправиться на пароме в обратную сторону, и еще возникающие из тумана буквы указателя: Вангснес.

Юнас видит все это, пока, дрожа от холода, спускается спиной к трапу на автомобильную палубу. Его «гольф» припаркован в первом ряду, ему надо перебраться вниз, чтобы не создавать никому не нужную очередь. Так почему же его взгляд прикован к автофургону, который выруливает из-за поворота и направляется к веренице машин на причале? Неужели виной этому погода или время года — такие автомобили у него ассоциируются с летом. Или чуть более высокая скорость на повороте — разве именно поэтому Юнас остается на верхней ступеньке трапа и наблюдает за тем, что происходит за плотной пеленой тумана, размывающей всю картину, — фургон тормозит на пристани.

И тут совершенно неожиданно с того места, где остановился фургон, начинает валить густой черный дым, из-под заднего колеса летят искры. Из-за поворота показывается серый кроссовер и не успевает затормозить перед фургоном.

%

Когда кроссовер вырулил от тюрьмы и поехал по узкой дороге вдоль фьорда по направлению к парому, Ингеборга сидела и смотрела на шею заключенного, но перед глазами у нее стоял отец.

У отца была широкая шея, со светло-коричневым продолговатым родимым пятном чуть пониже линии роста волос. В детстве Ингеборга сидела на заднем сиденье бессчетное количество раз, когда они ехали вот именно по этому участку дороги по направлению к парому или дальше вдоль фьорда к дедушке в деревушку Фресвик. Однажды она разглядывала атлас, лежащий на коленях, и ей пришло в голову, что родимое пятно, круглое и продолговатое вверху и сужавшееся книзу, по форме похоже на Южную Америку, это умозаключение очень развеселило отца, и он расхохотался: «Когда-нибудь мы вместе отправимся туда!»

— Паром отходит в пятнадцать минут? — спросил надзиратель.

Он сидел справа от нее, а в детстве все заднее сиденье было в распоряжении Ингеборги.

— Да, — отозвался адвокат, низенький толстяк в светло-сером костюме, сидевший слева. Лицо его приобрело хмурое выражение, когда он понял, что с ними в машине поедет Ингеборга, и, возможно, он так себе сразу и представил — массу неудобств в переполненной машине. Он приподнял руку, чтобы посмотреть на часы, и его плечо вжалось в плечо Ингеборги.

— Время еще есть, — добавил он.

За рулем сидел Эвен Стедье, ленсман,[1] и Ингеборга заставляла себя привыкнуть к мысли, что ленсман теперь именно он, и никто другой.

— Если дорогу не завалит, успеем, — сказал ленсман и бросил взгляд в окно с правой стороны, в сторону гор, которые простирались ввысь.

— Как-то здесь прохладно, нет? — заметил надзиратель.

— Могу сделать немного потеплее, — сказал ленсман и перешел на английский. — Не холодно вам?

Он вопросительно посмотрел на Ивана Лесковича, сидевшего на соседнем месте.

— Он говорит по-норвежски, — отозвалась Ингеборга. — Он норвежец.

— Вот как, — смущенно произнес ленсман. — Прошу прощения. Не холодно?

Он снова взглянул на заключенного, но ответа не последовало. Тот сидел чуть склонив голову вперед, и с того места, где сидела Ингеборга, могло показаться, что он спит.

У Ивана Лесковича была худая и бледная шея. Из-под воротника куртки оливкового цвета виднелась часть татуировки, что-то похожее на крылья. Ингеборга почувствовала, каким крепким было его рукопожатие, когда они впервые обменялись приветствиями перед зданием тюрьмы за полчаса до этого. И хотя, когда он пробормотал свое имя, в его взгляде читалось сдержанное упрямство, Ингеборга подумала, что в нем было не только это, было еще что-то совсем невинное. Когда она, все еще сжимая руку Ивана в своей, поблагодарила его за то, что он согласился выполнить ее задание, Иван Лескович опустил взгляд и покраснел. Его облик в голове Ингеборги никак не соотносился с образом преступника, о котором она читала предыдущим вечером в документах из тюрьмы: ряд мелких правонарушений, угоны машин, кражи — его приговаривали к коротким срокам обязательных работ или ограничению передвижения; и вот в конце концов вооруженное ограбление, и, как она поняла, только благодаря везению, по чистой случайности никто не погиб.

Вот так он и оказался в тюрьме городка Вик, и теперь должен предстать перед судом, где ему назначат еще четыре недели предварительного заключения, а ей позволили доехать с ним до окружного суда Лейкангера. Иван был одним из тех пяти заключенных, которых выбрали для ее исследования и который, по словам директора тюрьмы, выразил готовность ответить на все без исключения вопросы. Директор тюрьмы оказался старым другом ее отца, и, возможно, поэтому он проявил по отношению к ней такую необычайную благосклонность. Или, может быть, потому, что он испытывал неподдельный интерес и доверие к ее исследованию, он так и сказал — «твое исследование». Ингеборга уже устала ему напоминать, что это всего-навсего магистерская дипломная работа по социальной антропологии.

— Ну что, как там, сзади, что скажете? — поинтересовался ленсман с переднего сиденья.

— Меня, в принципе, температура устраивает, — отозвался адвокат.

— Тогда решай ты, Ингеборга, — сказал ленсман, — скажи, надо сделать потеплее или нет.

Он улыбнулся ей в зеркало заднего вида, его серые глаза смотрели по-доброму, их оттенок был чуть темнее костюма адвоката.

— Ну нет, — отмахнулась Ингеборга, — мне всегда так трудно что-то решить.

Мужчины тихо усмехнулись, хотя ничего смешного в словах Ингеборги не было, она только почувствовала легкую дрожь в плечах сидевших по бокам от нее.

— Ладно, тогда уж я сам, — сказал ленсман, — и прибавлю самую малость.

Он протянул правую руку к приборной доске и пробурчал:

— Если только разберусь с этими кнопками.

Адвокат смотрел в окно с левой стороны, скользя взглядом вдоль фьорда, проступавшего из-за серой пелены.

— Ох уж этот туман, — вздохнул он. — Еще и дождь.

Ингеборга с трудом сдержала зевок, усталость навалилась на нее, никогда прежде она и подумать не могла, что грусть может быть такой изматывающей. Эвен Стедье пытался разобраться с настройками на приборной панели, Ингеборга смотрела на его пальцы, как он поворачивает одну из ручек, и из системы обогрева раздался низкий гул.

— Во второй половине дня точно прояснится, — заметил надзиратель. — Завтра даже солнце обещают.

— Если хотите — верьте, — пробурчал адвокат.

Эвен Стедье тихо выругался. Ветровое стекло начало запотевать, сероватая дымка наползала с краев к центру и постепенно сужала пространство обзора. Ленсман включил дворники, но это не помогло, стекло запотело изнутри, он поднял руку и провел по поверхности.

— Тут нужен носовой платок, — сказал адвокат, и когда потянулся к нагрудному карману пиджака, его плечо с силой вжалось в руку Ингеборги, до нее донесся его запах — запах лосьона после бритья, который ей напомнил о ком-то, но она не помнила, о ком именно.

И когда они уже повернули у Вангснеса, перед запотевшим ветровым стеклом выросла пелена черного дыма.

— Да какого ж черта! — выругался ленсман.

В один миг их окутала чернота, Ингеборга почувствовала запах резины, чего-то горелого и тошнотворного, когда ленсман резко затормозил, ремень безопасности впился ей в грудь, а потом раздался мощный удар.

Возможно, на какое-то мгновение она потеряла сознание. А может быть, просто зажмурилась на пару секунд, как детстве — в надежде, что этого будет достаточно, чтобы страшное видение исчезло.

Когда она открывает глаза, в машине никого нет, дверцы по обеим сторонам от нее открыты, и дверь со стороны ленсмана на переднем сиденье тоже распахнута. Снаружи раздаются голоса, кто-то кричит, нестерпимый запах гари, и в этот момент она замечает заключенного.

Иван Лескович лежит без движения, уткнувшись лбом в приборную доску. Подушка безопасности со стороны водителя сработала и осталась на руле, но голова Ивана Лесковича ударилась о черную панель. Со своего места Ингеборга видит тонкую струйку крови, стекающую из раны над глазом.

— Эй! — кричит Ингеборга. — Надо вытащить его из машины!

Но ее никто не слышит. Ингеборга отстегивает ремень, перебирается через сиденье и выскакивает наружу.

Кажется, что в воздухе смешиваются плотная завеса дыма и пелена тумана, еще и дождь, бьющий косыми струями. Она открывает правую переднюю дверцу и склоняется над пассажирским сиденьем. Теперь татуировка на шее хорошо видна, прямо на Ингеборгу смотрит орел. Ингеборга осторожно отклоняет тело на спинку сиденья. Он дышит, — когда Ингеборга склоняется над ним и отстегивает ремень, она чувствует его дыхание на своем виске. Иван Лескович бледен, но, кажется, кроме раны над глазом, других травм у него нет.

Через ветровое стекло она видит фигуру ленсмана, который с огнетушителем в руках стоит рядом с автомобилем прямо перед ними, это фургон с иностранными номерами. Пара средних лет, отчаянно жестикулируя, что-то возбужденно втолковывает ему, а за ними в своем сером костюме взад-вперед ходит адвокат, прижав к уху мобильный телефон.

— Иван, — зовет Ингеборга, — ты как?

Она кладет руку ему на лоб, кожа влажная; не открывая глаз, он бормочет что-то нечленораздельное.

— Я вытащу тебя из машины, — говорит Ингеборга, — можешь мне только совсем чуть-чуть помочь?

И снова из его бормотания сложно что-то понять; Ингеборга просовывает руку ему за спину, обхватывает и медленно тянет из машины, он на удивление нетяжелый, от одежды пахнет стиральным порошком; Иван пытается помочь ей, но без сил откидывается на спинку сиденья, Ингеборга удерживает и не отпускает его, она чувствует, как капли дождя стекают на шею, когда она сгибает колени и упирается в сиденье.

— Он ранен? — кричит надзиратель, который выныривает из тумана, брюки его униформы заправлены в добротные черные сапоги. Рядом появляется адвокат, его руки беспомощно болтаются, из рукавов светло-серого костюма выглядывают пухлые веснушчатые запястья.

— Скорая уже едет, — сообщает он. — Помощь нужна?

Ингеборга осторожно вдыхает через рот, пытаясь не обращать внимания на запах гари и дым; она приподнимает колено Ивана Лесковича, другую руку кладет ему на плечо и начинает осторожно тянуть его на себя, в том же положении, без резких движений — так, как весной учили на курсах по оказанию первой помощи. Вот только на курсах ты тренируешься на пластмассовых манекенах или на своих товарищах, под шуточки и хихиканье, да еще и в освещенном спортзале, где рядом всегда есть готовый прийти на помощь инструктор. Но Ингеборга чувствует, что у нее получается, опыт подсказывает ей, как действовать, она стягивает пиджак, осторожно подкладывает его под шею Ивана и поправляет голову, так чтобы ему было легко дышать.

И тут у него начинается рвота. Его выворачивает наизнанку, адвокат отступает на пару шагов. Сапоги надзирателя тоже исчезают из виду, но вскоре они возвращаются; под мышкой у него зажата аптечка для оказания первой помощи, в другой руке он держит рулон бумажных полотенец, отрывает одно из них, но прежде, чем успевает протянуть его Ингеборге, дождь не оставляет от него и следа.

— Она сейчас нужнее, — кивает Ингеборга на аптечку.

Дым немного рассеялся, Ингеборга видит очертания людей — небольшая толпа зевак, пытающихся скрыть любопытство, держится на почтительном расстоянии. Адвокат, у которого руки свободны, хватает аптечку и, рванув молнию, открывает ее.

— Что тебе из этого нужно?

Он держит аптечку прямо перед Ингеборгой: здесь есть ножницы, компресс, рулон бинта, маленький пакетик с дезинфицирующей салфеткой. И в этот момент она слышит у себя за спиной чей-то голос:

— Я могу помочь.

Когда она поворачивает голову, дождь попадает в глаза. Позади нее стоит молодой человек. С челки капает вода, джинсовая куртка промокла насквозь, он тяжело дышит, должно быть, ему пришлось бежать сюда.

— Я могу помочь, — повторяет он. — Я умею.

Он кивает на аптечку, на адвоката, который стоит в своем светло-сером костюме и держит раскрытую сумочку со всем необходимым так, будто это блюдо с бутербродами, и переводит взгляд с Ингеборги на молодого человека, не понимая, кому первому ее протянуть.

— Я тоже умею, — говорит Ингеборга.

Так и есть. Она прошла полный курс по оказанию первой помощи — в общей сложности пятнадцать часов — за четыре вечерних занятия. Они изучали, как обрабатывать раны, и инструктор похвалил Ингеборгу за ее ловкие пальцы, хотя она подозревала, что это связано с тем, что случилось неделей раньше, когда они тренировались делать непрямой массаж сердца и она так яростно давила на грудь манекена, что руководитель курса подошел и тихо поинтересовался, все ли с ней в порядке, тогда Ингеборга сбилась со счета и разрыдалась. В гимназическом зале повисла тишина, остальные ученики с недоумением смотрели в ее сторону и переглядывались, и ей ничего не оставалось, кроме как рассказать о своем отце.

Молодой человек, мокрый насквозь, выжидательно смотрит на нее, но Ингеборга отворачивается, берет из протянутой адвокатом аптечки упаковку марлевых салфеток, пальцы немного дрожат, когда она разрывает обертку, в упаковке лежат две салфетки, она прикладывает одну к ране, кровотечение уже остановилось, второй вытирает остатки рвоты с подбородка. Веки заключенного подрагивают, и когда звуки сирен приближающейся скорой помощи становятся все громче и отчетливей, Иван Лескович открывает глаза и со страхом смотрит на нее.

— Это скорая едет, — приговаривает Ингеборга, — все хорошо.

Надзиратель переминается с ноги на ногу в своих черных сапогах.

— Чертовы дилетанты, — бормочет он. — Нажимать на тормоз на спуске с горы Викафьеле вместо того, чтобы понизить передачу; неудивительно, что все вспыхнуло.

— Голландцы, — произносит адвокат. — Они же ни черта не соображают.

Он застегивает молнию на аптечке. Ингеборга оборачивается к парому, видит затылок и мокрую джинсовую куртку молодого человека, который направляется к палубе, где осталась единственная машина — красный «гольф». Ему приходится поскорее выехать с парома, пока тот еще стоит у причала.

— Да разойдитесь же! — кричит Эвен Стедье, потому что автомобиль скорой помощи уже поворачивает к ним; толпа медленно и неохотно расступается. Двое мужчин выпрыгивают из машины и не слишком расторопно направляются к ним, один жует жвачку.

— Эй, — окликает он Ивана Лесковича и присаживается на корточки перед ним. — Давай-ка прокатимся с нами.

Второй подходит, толкая перед собой раскладные носилки.

— Я тоже поеду, — говорит надзиратель и показывает на машину скорой. — Вы позвонили в Лэрдал?

Ленсман кивает. На счет «три» медики слаженным движением поднимают Лесковича и укладывают на носилки. Он оглядывается на Ингеборгу, которая пытается ободряюще улыбнуться ему. Поднимаясь, она чувствует, как из-за непривычной нагрузки на поясницу затекли ноги. Сотрудники скорой подкатывают носилки к машине, адвокат и ленсман провожают их взглядом, и когда носилки уже почти скрываются в недрах автомобиля, оба поворачиваются и смотрят на Ингеборгу.

— Я должен сказать тебе, Ингеборга, — начинает ленсман, — вот бы твой отец видел тебя сейчас.

Она опускает глаза и видит только свою юбку и разорвавшиеся колготки. У Ингеборги грязные руки, мокрая прядь волос упала на лицо и прилипла к щеке, потому что узел, который она стянула на затылке сегодня рано утром, когда все равно не могла уснуть, в надежде выглядеть как можно более взрослой и серьезной во время судебных слушаний, — растрепался.

— Мне кажется, тебе нужно это, — произносит адвокат и протягивает ей носовой платок в черную и серую клетку.

Ингеборга берет платок и в тот же момент обращает внимание на свой пиджак, он все еще лежит на земле — его она тоже тщательно выбирала, надеясь выглядеть взрослее и к месту. Теперь пиджак весь в пятнах, насквозь вымок от дождя; она делает шаг вперед, чтобы поднять его, но ленсман оказывается проворнее.

— Его почистят за наш счет, — говорит он и поднимает пиджак с асфальта.

Скорая помощь отъезжает к ожидающему парому, который доставит Ивана Лесковича через фьорд дальше в больницу Лэрдала. Вытирая руки клетчатым платком адвоката, Ингеборга обращает внимание на молодого человека в мокрой одежде, они обмениваются короткими взглядами, когда он садится за руль красного «гольфа», потом он проезжает мимо нее и скрывается из виду.

%

Дом, где все дышит любовью и заботой, — вот о чем она всегда мечтала и к чему стремилась. Лив Карин смотрит на лужицу какао на клеенке, упавшие на пол и разлетевшиеся по полосатому половику булочки, ломтик огурца, прилипший к ножке стула. «Не забывай о том, что из вас двоих взрослая — ты», — было написано в книге, которую она отыскала зимой в библиотеке, — пособие по совместной жизни с подростком. «Независимо от того, что твой ребенок — а он все же, несмотря на быстро растущее тело, глубоко в душе пока еще ребенок — ведет себя совершенно возмутительным образом, постарайся отнестись к этому как ответственный взрослый».

Сегодня утром Магнар чуть свет уехал из дома и не собирался возвращаться до завтрашнего вечера. Мальчики переночевали у приятеля. Все было готово к спокойному и размеренному завтраку на двоих — только она и Кайя. Лив Карин встала без четверти шесть, испекла булочки, сварила какао, и в этом не было жертвенности, это совершенно точно был ее собственный выбор, то, что она делала с подлинной и искренней радостью и надеждой на то, что новая неделя учебы и жизни в меблированной комнате начнется для Кайи удачно; и, может, еще она хотела вновь обрести близость с ней, пробиться через стену отчуждения и жесткости, которые появились в дочери и в последние недели охватили ее целиком и полностью. И что же: Кайя полусонная почти в половине седьмого вышла из ванной, глаза подведены черным карандашом, стремительный неприязненный взгляд на стол, накрытый к завтраку, — и с этого момента все полетело в тартарары.

«Доверие и любовь — то главное, что вы можете дать своему подростку, — было написано в книге, — даже если считаете, что он или она не заслуживают вашего расположения, ведь именно в этот момент ребенок особенно нуждается в вашей любви».

Она жаждала стать матерью всей душой. Возможно, это было связано с биологическими часами, с представлением о себе как о полноценной женщине, со стремлением стать частью того негласного общества, которое составляли все молодые матери вокруг нее. А может, в большей степени это было связано с Магнаром — словно она испытывала потребность обрести кого-то, кто сделает ее связь с ним еще более глубокой и неразрывной.

Они выросли в одних краях, но он был на шесть лет старше нее, она познакомилась с ним, когда переехала в Согндал, чтобы устроиться учительницей в школу. Свою экзотическую фамилию он унаследовал от недавно умершего отца-финна, и все вокруг знали, что Магнар собой представлял — был игроком высшей лиги. Лив Карин увидела его по другую сторону барной стойки — он, уставившись на нее, поднял бокал в знак приветствия. Подруга, приехавшая на год раньше ее, отрекомендовала его как непревзойденного любителя пофлиртовать, у которого к тому же есть девушка. Но когда подружка отлучилась в уборную, а он обошел вокруг барной стойки и уселся рядом, она не нашла в себе сил встать и уйти, возможно, еще и потому, что подумала о том, что нашелся кто-то, кто захотел потратить на нее время.

Волосы у него были почти черные, влажные у корней; он объяснил, что только что принял душ после матча. «И что, выиграли?» — спросила она, перекрикивая музыку. «Само собой, — ответил он, — финское сису». — «И что это значит?» — поинтересовалась она. Магнар кивнул на свое плечо, которым он опирался на барную стойку, поиграл бицепсом. Потом перевел взгляд на нее и произнес: «Пойдем ко мне?»

На следующее утро она лежала в его кровати и с беспокойством рассматривала спящего Магнара. От наволочки исходил запах его лосьона после бритья, на постельном белье рисунок в виде тюльпанов, брови у Магнара оказались густыми и темными; Лив Карин подумала, что ей нужно запомнить каждую мелочь, чтобы она врезалась в память, потому что так не могло продолжаться, она понимала это. Магнар проснулся только после того, как кто-то забарабанил в окно на нижнем этаже, снаружи послышался высокий женский голос, и он, бормоча какое-то ругательство, натянул на Лив Карин одеяло. Та девушка говорила громко и с возмущением, Магнар густым басом вставлял короткие ответы, Лив Карин слушала из-под одеяла, и ей уже не хватало воздуха. Потом он захлопнул окно и снова нырнул в постель. «Иди ко мне», — заигрывая, прошептал он и протянул руки к ее обнаженным бедрам.

Она дожидалась его три года. Подруги говорили: «Ты стоишь гораздо большего». Лив Карин с ними соглашалась и все же продолжала ждать до тех пор, пока однажды не приблизилась к той черте, где внезапно возникает безжалостная мысль, понимание — он никогда не будет принадлежать ей до конца, так, как она мечтает. Она написала записку и ушла, села в автобус и отправилась домой в Вик, совершенно опустошенная, но полностью сменила настроение, когда кто-то стал гудеть позади, и какая-то машина поравнялась с автобусом, приближавшимся к пристани, как раз перед тем, как он уже собирался заехать на паром. Это оказался Магнар во взятом напрокат фургоне, он исступленно махал ей руками. Это напомнило Лив Карин сцену из одного из тех фильмов, которые она так любила, а он презирал и называл слащавыми; пассажиры в автобусе обернулись и посмотрели на нее, а водитель в микрофон поинтересовался, нет ли желающих сойти и не случилась ли любовная драма с трагическим финалом. Когда Магнар обнял ее прямо перед автобусом, все пассажиры зааплодировали, но только она могла разглядеть слезы в его глазах, когда он прижимал ее к себе. «Ты нужна мне, — прошептал он с чувством, прижавшись губами к ее уху, и она впервые увидела, как он плачет. — Ты очень нужна мне, только не говори, что уже поздно».

Так Лив Карин и Магнар обрели друг друга. Через какое-то время они перебрались в Вик, она получила место учителя, он начал водить автобус — после травмы колена с футболом ему пришлось распрощаться. Через пару лет они поженились. Ее подруга, ставшая свидетельницей на свадьбе, в застольной речи позволила себе довольно прозрачно намекнуть на то, что она поначалу на самом деле думала об их отношениях, но все же завершила тост на мажорной ноте, заключив, что тому, кто долго ждет, воздается сторицей. Они посмеялись над ее словами, Магнар наклонился и поцеловал Лив Карин, и она почувствовала себя совершенно счастливой.

И все отметили, что она счастлива. Лив Карин не пыталась их разубеждать, но задавалась вопросом, понимали ли они, чего ей стоило заполучить Магнара. Прошло довольно много времени, прежде чем она забеременела, много лет, и это событие принесло облегчение и счастье. Он был необычайно внимательным, помогал справиться с мучениями во время беременности — поначалу ее страшно тошнило, потом пришла очередь изжоги и отрыжки, и из-за этого ночью ей приходилось спать полусидя, опираясь на высокие подушки, ноги отекали так, что она их почти не чувствовала, но эти страдания прежде всего означали одно: она носит под сердцем ребенка, его ребенка.

Их первая ночь вместе — они вдвоем и маленький человечек, который выбрался из нее, разрывая плоть, крича во все горло; сморщенная и возмущенная девочка, все тело которой было покрыто липкой белой смазкой, теперь лежала в розовом одеяльце и спала на груди у Лив Карин. Магнар сидел и смотрел на нее тем же взглядом, который сопровождал ее всю беременность, с нескрываемым благоговением. «Как ты и хотела», — прошептал он и погладил ее по щеке. И Лив Карин ответила со слабой улыбкой: «Финское сису».

У него в левом глазу лопнул кровеносный сосуд, Магнар бросил взгляд на малышку, спавшую у нее на груди, и прошептал: «Как мы ее назовем?» — «Кайя, — ответила Лив Карин, — я думаю, мы назовем ее Кайя». Магнар взглянул на нее с удивлением и сомнением. «Или ты хотел что-нибудь финское? — спросила она. — Синикка, как звали твою бабушку по папиной линии?» Магнар покачал головой: «Нет, я просто думаю, похоже будет звучать — когда кто-нибудь позовет — Лив Карин и Кайя». Лив Карин на это ответила: «Ну, тогда мы прибежим обе». Магнар улыбнулся и положил руку на головку дочери, и его ладонь оказалась больше ее головы. «Привет, — прошептал он, — ты Кайя?» Малышка сморщила носик и открыла глаза. Магнар тихонько засмеялся. «Смотри-ка, — заметил он, — она уже отзывается на свое имя».

Молодая мать смотрела в искавшие ее темные глазки, такие же бездонные, как и та любовь, которую она чувствовала в тот момент по отношению к дочери, появившейся на свет только три часа назад и мирно посапывавшей на ее руках, и Лив Карин позволила себе ошибочно вообразить, что это чувство было взаимным, что эта связь ощущалась с двух сторон, что безусловная любовь исходила не только от нее самой, но и от дочери, так же естественно и безоговорочно текла в обратном направлении.

А теперь она должна подмести осколки, вытереть лужу какао и отмыть светло-коричневые пятна на боковой стенке плиты, поднять стул и выбросить булочки в помойное ведро, а еще — завязать мешок с мусором и вынести его, потому что когда несколько часов назад она выкидывала туда яичную скорлупу, то заметила, что из переполненного ведра неприятно пахло.

Но Лив Карин не двигается с места — она выжата как лимон, пытается найти в себе силы, вызвать их, но ничего не получается; и когда раздается звонок в дверь, она вздрагивает и слышит звук, который вырывается изо рта, такой судорожный выдох.

Бросаясь к входной двери, она видит перед собой лицо дочери. Вот Кайя на лестнице, стоит смущенная, взгляд в сторону, мучается угрызениями совести, из-за этого она не смогла сесть на автобус до Восса, или по той же причине ей пришлось сойти по дороге; нажала на кнопку сигнала остановки, когда автобус огибал Стуресвинген, направляясь в сторону горы, поспешно пробормотала что-то водителю в свое оправдание — мол, ей кое-что нужно сделать, совершенно неотложное, а потом прошла весь отрезок пути назад пешком, под дождем, чтобы вернуться сюда и попросить прощения — глаза в глаза.

На крыльце стоит незнакомый мужчина. Он молод, хорош собой, но выглядит усталым, и когда его рот растягивается в улыбке, она больше похожа на непроизвольное движение губ, чем на искреннее и дружелюбное приветствие.

— Привет, — произносит он. — Лив Карин?

Ей приходит в голову, что он, должно быть, один из тех проповедников, что появляются здесь время от времени. Прошлым летом Кайя впустила двух таких, и когда Лив Карин вернулась домой из магазина и снимала обувь у входной двери, то услышала их голоса в кухне, бесцеремонные вопросы дочери, которая с неподдельным любопытством выспрашивала их о том, что они «всерьез думали о жизни после смерти». Когда Лив Карин вошла в кухню с пакетами в руках, Кайя сидела на скамейке у окна, а на стульях лицом к ней расположились двое мужчин приятной наружности, одетые в костюмы. Они сидели подавшись вперед, сложенные руки лежали на клеенке рядом с Библией в черном переплете, а их взгляды были устремлены в одну точку — на маленькие трусики Кайи, она надела только красное бикини.

— Нет, спасибо, — бормочет Лив Карин и уже собирается захлопнуть дверь, но тут замечает за спиной молодого человека автомобиль — красный «гольф» с открытым багажником, внутри которого виднеются два чемодана и несколько серо-коричневых картонных коробок.

— Я приехал немного раньше, чем обещал. — Тон у мужчины извиняющийся. — Всю ночь за рулем.

Он быстро улыбается и проводит рукой по щеке, на которой уже заметна щетина, она кажется мягкой, почти как пушок у ребенка. Лив Карин понравилась мысль о том, что в их доме поселится врач. Когда пару недель назад он позвонил по объявлению, она тотчас же согласилась, даже не спросив рекомендаций, просто подумала, что в случае чего он окажет помощь. Но она представляла себе кого-то постарше.

Его взгляд скользит мимо Лив Карин, устремляется в коридор; быть может, ему видна и кухня, и ей, конечно же, следовало бы пригласить его войти, угостить кофе с бутербродами — он же ехал всю ночь. Но в кухне царит беспорядок, кругом осколки, вряд ли удастся придумать оправдание, но в то же время у нее в голове не укладывается, как она умудрилась забыть о том, что он приезжает именно сегодня.

— Я принесу ключи, — произносит Лив Карин, — подождите минуточку.

Возвращаясь к двери, она спотыкается о босоножку Кайи, которая свалилась с полки для обуви; Лив Карин наклоняется и поднимает ее, кладет на место рядом с футбольными бутсами мальчишек и сапогами Магнара.

— А вас здесь сколько живет? — спрашивает доктор и кивает на полку, где разномастные пары обуви теснятся в три ряда.

— Пятеро, — отвечает Лив Карин, — но на неделе четверо. Наша дочь ходит в школу в Воссе, домой приезжает только на выходные.

Она спохватывается и протягивает руку для приветствия, ей следовало сделать это с самого начала. Доктор шагает вперед, рукопожатие у него крепкое. Лив Карин называет свое имя и бормочет извинения, оправдываясь, что плохо спала ночью, и стараясь не думать о том, как сейчас выглядит — ведь она еще даже не приняла душ, просто накинула этот неказистый флисовый костюм, который носит только дома.

— Мой муж — водитель автобуса, — продолжает она. — Сегодня он в дальней поездке в Осло.

— Понятно, — отвечает доктор и смотрит на экран мобильного телефона.

Лив Карин силится вспомнить его имя, хотя они переписывались по электронной почте, а приехав сюда, он еще и представился.

— Да, а я — учительница, — говорит она и сует ноги в кроксы, — каждый понедельник у меня выходной, так что это просто удача, что вы приехали именно сейчас, когда я дома.

Доктор рассеянно кивает и поплотнее запахивается — тонкая джинсовая куртка промокла и потемнела под дождем, его пробирает дрожь, он беспомощно оглядывается на машину, возможно размышляя о том, как ему придется доставать из багажника все чемоданы и коробки и нести в свой новый дом, открывать их, разбираться с содержимым, распаковывать вещи.

Лив Карин выходит на крыльцо и захлопывает дверь. Дощечка на двери слегка покачивается. На темно-синем фоне фигурки из соленого теста — она слепила их на следующую зиму после рождения Кайи. Два больших человечка, а посередине один маленький, они держатся за руки, и улыбки у них прямо до ушей. «Здесь живут Магнар, Лив Карин и Кайя!» А имена мальчиков приписаны карандашом на скорую руку несколькими годами позже — Ларс и Эндре.

— Пойдемте, — произносит она и тянет язычок молнии на флисовой кофте до самого горла, — я покажу вам, где у нас вход на цокольный этаж.

Лив Карин нравилось, что имена походят одно на другое. Кайя и Карин. Они так созвучны. И когда Магнар в первое утро в родильном отделении разглядывал крошечные ножки Кайи с удивительно высоким подъемом, он со смехом заметил: «Ноги точно как у тебя», и она почувствовала прилив тихой радости. Именно о такой дочке Лив Карин и мечтала — чтобы она стала продолжением ее самой.

У нее был год, чтобы дать разыграться воображению и явственно представить себе: вот они, мама и дочка, в одинаковых платьях, сшитых своими руками, вот увеличенный черно-белый снимок их маленькой семьи, отпечатанный на холсте, — он занимает половину стены в гостиной. Вот пухлый альбом, в котором их с малышкой фотографии: они спят рядышком в причудливых позах или смеются — лицо к лицу — и едят клубнику. Но Кайя не соглашалась носить платья, во всяком случае те, что были похожи на материнские, ненавидела фотографироваться, а сразу после рождения отказалась от грудного молока.

Уже в первую ночь в родильном отделении грудь у Лив Карин набухла, и вскоре пришло молоко, густое и питательное, как сливки, говорили акушерки — они хвалили ее за «молочность», но когда к груди попытались приложить Кайю, та крепко сомкнула губы и отвернулась. Акушерки сжали пальцами сосок, и струя молока ударила прямо в лоб ребенку, попала в ухо, в сердито открывшийся маленький ротик, потому что девочка зашлась от крика; красная и возмущенная, она не сбавляла обороты и не желала брать грудь. Через трое суток борьбы даже самые ярые сторонники грудного вскармливания в родильном отделении были вынуждены расписаться в своем бессилии и отправить Магнара в аптеку за рожком для кормления.

Слезы катились по щекам Лив Карин, когда она сцеживалась и наблюдала за тем, как бесчувственный молокоотсос выдаивает из ее груди молоко, причиняя боль, то самое молоко, которое ее малышка высасывает из бутылочки. «Ведь так ты можешь чувствовать себя гораздо свободнее, — успокаивал ее Магнар, — из бутылки-то и я могу ее кормить». Акушерки одобряюще кивали, но Лив Карин не хотела становиться свободнее. Она жаждала стать матерью, хотела, чтобы никто не мог ее заменить. Но Кайя оказалась такой самостоятельной, такой независимой. Когда ее мама уходила, она редко плакала и легко оставалась с няней, а позже, когда пришло время идти в детский сад, она нисколько не страдала. В то время как другие дети цеплялись за своих матерей, а именно матери в большинстве своем приводили детей в детский сад в период привыкания, Кайя бросалась к коробке с кубиками, полке с книгами, горке больших разноцветных подушек. Других детей в группе она воспринимала с доброжелательным любопытством, а воспитателей стискивала в объятиях так, как Лив Карин хотелось бы, чтобы обнимали ее саму, однако она этого не удостаивалась. «Доверчивая» — так охарактеризовала Кайю педагог детского сада, она произнесла это с восхищением, как комплимент матери и ребенку: «Кайя такая доверчивая девочка, каких еще поискать!»

С мальчиками, которые появились на свет шесть и семь с небольшим лет назад, было по-другому. Они с жадностью приникали к ее груди и высасывали все до капли. Они мертвой хваткой вцеплялись в ее брюки и отказывались отпускать, кричали: «Мамочка моя!» — и обхватывали пухленькими ручками Лив Карин за шею — делали все, чего ей так сильно хотелось. Она была тронута этой безоговорочной любовью, которую они проявляли к ней, но в то же время эта преданность мальчиков заставляла ее чувствовать себя словно в западне: будто два тяжелых мешка с песком, привязанные веревкой к поясу, тянули ее под воду — именно такое ощущение возникало у Лив Карин, когда мальчики были еще маленькие и с обеих сторон цеплялись за ее ноги, а она сама через окно гостиной смотрела на спину Кайи, всегда уходившей из дома, отвернувшись прочь от нее.

Дождь закончился, но каменные плиты на лестнице, ведущей к цокольному этажу, темны от влаги.

Она показывает ему хитрость с замком: поворачивая ключ, надо немного дернуть за дверную ручку. В коридоре пахнет зеленым мылом, комната стояла пустой с января, когда съехали польские строители, Лив Карин в выходные сделала здесь уборку. Комната небольшая, с перегородкой напротив ниши для кровати, кухонным уголком и ванной с душем и туалетом, все просто, функционально и чисто. Доктор следует за ней, пока она показывает самое основное.

Электрощиток, щетка с резиновой насадкой, чтобы протирать пол в душевой кабине, маленький трюк с дверью, которую нужно дернуть на себя, чтобы закрыть на замок; слушая ее, он молча кивает, кажется, он не очень впечатлен, но в то же время и не разочарован; Лив Карин понимает, что они оба ждут, чтобы ознакомительные формальности поскорее закончились и каждый мог остаться наедине с собой.

Она вешает ключ на крючок рядом с дверью.

— Если что-то понадобится, говорите не стесняясь, — произносит она.

— Большое спасибо, — отвечает доктор, он смотрит на свой мобильный телефон, лежащий на кухонном столе, экран беззвучно светится, сигнализируя о новом сообщении.

Когда она поднимается по лестнице, тренькает ее собственный мобильный и дважды коротко вибрирует в кармане у правого бедра. И она снова думает о Кайе, об СМС с извинениями. Уже прошло несколько часов, и несмотря на то, что Лив Карин потеряла самообладание и, конечно, зашла слишком далеко, у Кайи тоже была возможность прийти в себя, успокоиться и проанализировать собственное участие в том, что случилось. Возможно, это даже пойдет ей на пользу, думает Лив Карин, остановившись на верхней ступеньке лестницы и немного переведя дух; она извлекает телефон из кармана. Может быть, произошедшее сможет разрядить ситуацию, показать, что идет не так, обнулить отношения и вместе начать новый отсчет.

Но сообщение не от Кайи, а от Магнара. В нем только одно слово — «Фагернес». Это повелось с давних пор — он просто пишет из того места, где находится. В самом начале, когда Кайя только родилась, Лив Карин всегда ужасно волновалась; если он уезжал далеко, она проверяла сводки о ситуации на дороге, изучала погодные условия, изменение температуры и вероятность схода оползней. А когда Магнар был в пути, она просто мерила шагами комнату и ждала его возвращения, считала минуты, каждый час включала радио, вслушивалась в выпуски новостей — нет ли аварий на дорогах. Он считал, что это трогательно. А когда она просила держать ее в курсе, он ловил ее на слове и присылал ей в СМС подробные занятные отчеты с дороги, первый — уже с причала парома в Вангснесе, всего в какой-то миле от дома.

И когда уже она перестанет волноваться, когда перестанет жить ожиданием?

Лив Карин смотрит на экран телефона. Одно слово, возможно написанное неохотно, просто по обязанности. Фагернес. Откуда он писал — может быть, с остановки, после того как вышли и вошли пассажиры? Или у них перерыв на обед, там, в придорожной закусочной? Что он сейчас делает — сидит с водителями из других автобусов? И о чем же они говорят? О погоде? О зиме? О своих детях или о новом расписании? Или он за столиком в одиночестве в своей униформе, ест, поставив пухлую сумку с наличными за проезд рядом с собой на стол? Что там у него — хот-дог или бургер, или что-то более диетическое, или бутерброд с креветками, например, с долькой лимона и майонезом, вот он снимает веточку укропа и кладет ее на краешек блюдца.

Лив Карин смотрит на экран, и ей приходит в голову, как мало она знает о том, как Магнар проводит свои дни, о его желаниях, о его жизни. Он ничего не рассказывает, да она и не спрашивает. Разве что поинтересуется: «Ну, как прошел день?» И он отвечает односложно. И, бывает, коротко спросит в ответ: «А как в школе?» И она отвечает то же, что и в прошлый раз, когда он задавал этот вопрос. Или что-то другое, ничего особенного, ничего такого, за что можно было бы зацепиться, чтобы начать настоящий разговор или почувствовать, что их что-то объединяет. Лив Карин касается экрана указательным пальцем. «Поезжай осторожно, — пишет она. — Люблю тебя». И потом стирает написанное, сначала первое предложение, а потом все сообщение целиком и вместо этого набирает просто «Ок». И это все, что она может ему дать, потому что такая уж она — скупая на слова и чувства. Лив Карин убирает телефон, осторожно опуская его в карман, на мгновение оглядывается, видит свет, который пробивается из окна на цокольном этаже, и идет дальше, к лестнице, ведущей к входной двери ее дома, туда, где пять имен на дверной дощечке из соленого теста, и заходит внутрь.

%

Вот именно здесь все и начинается, на стадионе «Лэрдалсхаллен», в воскресенье семнадцатого сентября. Так это и останется в ее памяти — как начало, точка отсчета, словно тот момент, когда она настраивает фокус на фотоаппарате, и прямо у нее на глазах все серое и размытое внезапно обретает ясные очертания — то, что находилось там все время, но именно теперь стало очевидным и четким. Вот именно так она это представляет себе, когда впервые видит Кайю.

Дождь лил день и ночь, и накануне тоже не переставал. Она вышла немного прогуляться, потому что не может сидеть дома, с фотоаппаратом в рюкзаке, она и не достанет его, пальцы замерзли, да и фотографировать нечего — только сырость и серость вокруг.

Потом она заходит в спортивный комплекс, садится в мокрых кроссовках на верхней трибуне, кладет руку в гипсе на колено, он уже не так давит в локте, кое-где торчат нитки, и она выдергивает несколько из них. За девочками, которые бегают на дорожках, она не следит, потому что сегодня все еще самый обычный день, она еще не знает о существовании Кайи и о том, что одна из девочек прямо перед ней и есть Кайя.

По дороге на стадион она столкнулась с Гардом. Он был на каком-то мероприятии со своей дочерью. На девочке резиновые сапоги, под прозрачным дождевиком виднеется красный гимнастический костюм, она совала соломинку от коробочки с соком в дырку, где должны быть передние зубы, — туда и обратно, а другой рукой тянула за собой отца. Но Гард притормозил. «Что ты здесь делаешь, Люкке,[2] — спрашивает он, — просто стоишь под дождем?» Она ответила «да» или «нет» — ничего не сказала, просто коротко кивнула, может быть, чуть приподняла плечо; между тем в дверях появилась спина его жены, которая тянула за собой детскую коляску, женщина остановилась и принялась вытаскивать дождевик из нижнего отделения коляски, а когда наклонилась, между джинсовой курткой и поясом брюк показалась бледная полоска кожи.

«Это ты — Люкке?» — спросила она на вечеринке по случаю окончания лета, когда Гард пригласил свой родной восьмой класс пожарить мясо на гриле в саду; тогда его жена стояла у калитки и приветствовала всех входивших учеников, ее рука была теплой и мягкой. «О тебе я наслышана», — сказала она и улыбнулась. Люкке отняла руку, и жена Гарда быстро провела ладонью по животу, он уже тогда был большим, и сказала: «Это же ты так классно фотографируешь?» Но тут она слукавила, не о фотографиях она была наслышана.

«Лиза умеет делать колесо и кувырок», — сообщил Гард и бросил взгляд на дочь. Девочка высосала сок через дыру в ряду передних зубов и сказала: «Ну и вымокли же твои боты». Она показала на кроссовки Люкке. Та промолчала. Лиза, вероятно, не знала, что почти всегда было именно так — Люкке ничего не отвечала. Дочь Гарда отпустила отцовскую руку, побежала к луже и принялась в ней топать. «Как дела с сочинением? — спросил Гард, у него изо рта пахло поджаренным луком. — Ты уже взялась за него, Люкке?» У него была привычка слишком часто называть ее по имени. Лиза шлепала по луже, смеялась и топотала по воде, она не промокла, на ней были сапожки, достававшие почти до колен, ноги выглядели тонкими и бледными.

Гард продолжал: «Часто легче подобрать слова, когда записываешь их на бумаге; у меня, во всяком случае, именно так». Уже прошло больше недели с тех пор, как он задал сочинение по норвежскому — «День, который я никогда не забуду». А у нее таких дней не было. Там, у дверей, его жена натягивала на коляску накидку от дождя. Мальчику было всего несколько недель, Гард приносил в школу множество фотографий, и голос у него теплел, когда он рассказывал о рождении малыша, о слабом крике, который внезапно заполнил родильный зал. «Стало получше? — спросил Гард, понизив голос. — Сразу скажи, если трудно, — добавил он, — если тебе это неприятно, просто скажи, и все, ладно?»

Его жена, стоявшая у дверей, выпрямилась, ее волосы разлетелись по плечам, и тут она заметила Люкке. Женщина словно обрадовалась, подняла руку и покатила к ним коляску. Люкке махнула в сторону спортзала и произнесла: «Пойду посмотрю матч. Мы кое с кем из класса договорились встретиться». На лице Гарда появилось изумление — надо же, она хоть что-то сказала.

«Эй, привет! — воскликнула его жена, подойдя к ним. — А не та ли это девочка, что гуляет под дождем?» На этом беседа иссякла, и когда Люкке направилась к дверям, в ее кроссовках громко захлюпало.

Люкке сидит на трибуне, зубы стучат, пальцем она ковыряет гипс. Юна говорит не трогать его, сердится из-за гипса и ворчит: «Какого черта тебе вообще понадобилось на этой крыше?» Внизу на поле разминаются команды. Люкке знает в лицо большинство девочек в Лэрдале, несмотря на то что они на два года старше. Команда противников в бело-серой форме. Она не следит за тем, что происходит, пока комментатор не начинает выкрикивать в микрофон имена игроков.

«Кайя Маннинен», — гремит над спортивной ареной. Люкке отводит взгляд от гипса. Девочка с длинными, забранными в хвост светлыми волосами поднимает руку и машет в сторону трибун. На ряду перед Люкке сидят три девочки, они машут в ответ и ликуют, и так каждый раз, когда комментатор называет имена игроков, восторженно кричат. Но взгляд Люкке прикован только к одной из девочек на поле — с номером двенадцать на спине. Судья дает свисток, и домашний матч начинается. Команды бросаются за мячом практически в ту же секунду. Бело-голубые ведут, перебрасывают мяч друг другу, неспешно, словно время — на их стороне. Потом они внезапно блокируют мяч у линии, а там уже наготове она, номер двенадцать, поворачивается, бросается вперед в падении, и мяч пролетает между ног голкипера. Девочки на трибуне перед Люкке вскакивают со своих мест в порыве ликования. На одной из них голубая спортивная куртка, на спине красуется надпись «Спортивное общество Вик». Когда Люкке встает с места, в кроссовках по-прежнему хлюпает вода. Комментатор в микрофон объявляет счет: ноль — один, забила номер двенадцать — Кайя Маннинен. По ногам пробегает дрожь — от кончиков пальцев в промокших насквозь кроссовках до позвоночника; Люкке слегка касается спины девушки в голубой спортивной куртке и произносит: «Извини, как ее зовут, ту, что забила гол, номер двенадцать?» — «Ты Кайю имеешь в виду?» — уточняет девушка, у нее во рту большая красная жевательная резинка, сладко пахнет клубникой. «Да, она, как ее фамилия?» — переспрашивает Люкке. «Маннинен», — отзывается девушка и пальцами вытягивает изо рта жвачку, запах клубники усиливается. «Ее отец наполовину финн или что-то вроде того», — наконец сообщает она, быстро улыбается и отворачивается.

Отец — это уже другое дело, это самое главное. Чистая случайность, что Люкке о нем узнала. В апреле, за два дня до ее четырнадцатого дня рождения. Что же она разыскивала в буфете в гостиной? Салфетки? Писчую бумагу? Вазу для цветов? Она не может вспомнить, только это — как она застыла, держа в руке зеленую пластиковую папку, перехваченную резинкой, — эту папку, хранившуюся на нижней полке буфета, Люкке прежде никогда не видела. Документы и свидетельства. Письмо о судебном решении по поводу алиментов на основании проведенного ДНК-теста. Свидетельство о рождении, в котором записано чужое имя, не ее и не Юны, мужское.

Она всегда знала, что у нее нет отца. Юна как-то сказала: «Отца у тебя нет, точка». Так было всегда, и Люкке не одна такая, она что, разве скучала по отцу? Разве можно скучать по тому, кого не знаешь и никогда не видела? Однажды, за много лет до того случая, она смотрела по телевизору документальный фильм — про молодую мать, которая родила ребенка от неизвестного донора. Она сидела с новорожденным на руках, с маленьким мальчиком, слезы радости катились по ее щекам, и она говорила: «Пусть у него нет отца, но он будет знать, что он бесконечно любимый и желанный». Люкке тогда подумала: «Именно так и есть. Это прекрасно». Хотя Юна никогда не плакала вот так и не произносила ничего подобного. Юна говорит: «Неудивительно, что у тебя нет друзей, раз ты вечно сидишь такая понурая и тихая». Или задирает свитер и показывает белые полосы, расчертившие кожу на ее животе. Шутка ли — прибавить двадцать пять килограммов за девять месяцев, замечает она, и эти полосы останутся на ее коже навсегда. И еще когда Люкке исполнилось восемь или девять, она сказала: «Я слишком молода для такого большого ребенка, не называй меня мамой, называй по имени».

А теперь Юна стоит там, в дверях гостиной, и спрашивает: «Чем это ты занимаешься?» Она смотрит на Люкке, на зеленую пластиковую папку, на листы, которые торчат из нее. «У меня есть отец?» — выговаривает Люкке. Так непривычно произносить это слово, но совсем нетрудно, оно само вылетает из приоткрытого рта, как тогда, когда она была маленькой и чистила зубы, а Юна говорила: «Скажи „аааа“!»

Теперь очередь Юны замолчать. Она засовывает листы в зеленую папку, один из них выскальзывает на пол, она подхватывает его так поспешно, что на краешке страницы остаются следы ногтей. «Ты мне врала?» — не отступает Люкке. Юна отвечает: «Это для твоей же пользы, у него своя семья, даже не думай об этом». Она резко захлопывает папку, перетягивает ее резинкой, словно опечатывает. «Давай забудем об этом», — просит Юна, ее лицо идет пятнами, и она направляется в кухню. «И не смей ничего вынюхивать, — прикрикивает она. — Должно быть право на частную жизнь».

Через два дня ей исполнится четырнадцать. Проходит больше часа с того момента, как Юна скрылась в кухне, там что-то грохочет, она возвращается со свежеиспеченными крендельками и бумажными колпачками, которые они использовали, когда Люкке была маленькой и в дом приходили дети. От Юны исходит запах дрожжей и мелиссы, когда она склоняется и прилаживает на голову Люкке бумажную корону. «Подарок будет вечером, — говорит Юна. Она выбрала остроконечный голубой колпак, тонкая резинка под подбородком. — Давай-ка сходим куда-нибудь отпраздновать». В шесть часов они отправляются в гостиницу, столик их уже ждет. У Юны выходной, и их обслуживают ее коллеги. «Принесите еще колы! — кричит Юна и щелкает пальцами. — Мы здесь отмечаем четырнадцатилетие, наступает великая пора!» Коллеги суетятся и делают вид, что подчиняются ее приказам, но они смеются, и Юна тоже хохочет с ними, волосы у нее курчавые, как же она прекрасна. Дядя Франк тоже пришел, в галстуке и при параде, он купил в подарок изящные серебряные часики и футболку с надписью по-английски «Верь в свои селфи». «Если честно, на нее была скидка, — признается дядя Франк, — надеюсь, она тебе нравится, ведь ее уже не обменять».

И теперь наступает очередь Юны, она отыскивает подарок в сумке и выставляет на скатерть красиво обернутую коробку. «С днем рождения, моя дорогая девочка», — произносит Юна. Ее голос срывается на полуслове, а глаза внезапно наполняются слезами. «В чем дело-то?» — недоумевает дядя Франк, переводя взгляд с одной на другую. Юна смеется, но по щекам катятся слезы. «Я становлюсь такой несуразной и сентиментальной, когда дело касается дней рождений», — говорит она, расправляет салфетку и обмахивается ею, словно веером. «Господи Иисусе», — произносит дядя Франк, подмигивает Люкке и закатывает глаза к потолку — сестрица, чего там! Юна достает пачку сигарет и поднимается. «Можешь открыть подарок, — говорит она, — я снаружи понаблюдаю». Юна направляется к двери, короткое платье облегает фигуру, когда она идет по залу ресторана, взгляды многих посетителей обращены на нее. «Ну, давай! — подбадривает дядя Франк. — Я сгораю от нетерпения». Люкке развязывает ленту, разворачивает упаковочную бумагу. Юна нетерпеливо машет с веранды, дядя Франк длинно присвистывает, увидев, что в коробке.

Зеркальный фотоаппарат. Люкке целую зиму не могла пройти мимо витрины торгового центра, останавливалась и глазела на дорогущую камеру, но Юна говорила: «Ты что, не видишь, сколько она стоит? У тебя же есть камера в мобильном телефоне, верно?» Дядя Франк свистит. «Я и не знал, что твоей матери прибавили зарплату», — смеется он. Люкке берет камеру, это уже слишком, она направляет объектив на окно и смотрит, ловит фигуру Юны, видит струйку дыма, которую та выпускает изо рта, вытягивая бледные губы и быстро проводя пальцами под глазами, там, где размазалась тушь. «И сколько такая стоит? Тысячи четыре-пять?» — интересуется дядя Франк.

Потом приходит черед мороженого, рассыпаются искрами бенгальские огни, все поют — коллеги Юны, посетители за другими столиками. Люкке не может произнести ни слова. Она думает о фотоаппарате и еще о нем, о своем отце. Теперь он есть. Прямо сейчас, в своем доме, со своими детьми — вот он где. Или перед ее домом с подарком, ведь нет ничего особенного в том, что отцы дарят подарки своим детям; тринадцать шансов он уже упустил, может быть, в этом году он наконец решится?

Но когда они подходят к дому, у дверей никого нет. Не лежит оставленный подарок на лестнице, пусто в почтовом ящике — туда она тоже заглянула. Юна копается в сумке в поисках ключей. «Мне хотелось увидеть на твоем лице побольше эмоций, когда ты открывала мой подарок», — говорит она. И все же она смеется, она счастлива, и ключи выпадают из ее руки, она пошатывается на высоких каблуках. «Господи ты боже мой, — фыркает Юна, — кажется, меня немного развезло».

Она находит его уже на следующий день. Широкое лицо, высокий лоб, густые волосы, взгляд устремлен вперед и немного в сторону. Трудно сказать, похожи ли они между собой, фотография на странице автобусной компании в Согне черно-белая, и Люкке не удается угадать цвет его волос. Но он выглядит сильным, именно таким, каким и должен быть отец. Под фотографией написано: «Один из наших самых опытных водителей, финский согндалец, который живет в Вике».

Вот так он становится ближе. Всего лишь два парома и час езды на машине. Или по лэрдалскому тоннелю, если ехать через гору. И еще вот это — финский. На выходных она отправляется в библиотеку к Гунн Мерете. Когда Люкке входит, та сидит посреди возвышающихся стопок с книгами, поднимает голову и улыбается. Она улыбается постоянно, а уж если заводит разговор, он сводится к обычной болтовне, бесконечной и ни к чему не обязывающей, когда фразы повисают в воздухе, не требуя ответов. «Видишь ли, — говорит Гунн Мерете, — сегодня у меня нет ни минутки свободного времени». Она смеется и кивает в сторону высоченной стопки книг, которая занимает почти весь письменный стол, — это новые книги, их надо внести в каталог. Но вопрос Люкке она выслушивает с неподдельным удивлением. «А у вас есть здесь книги о Финляндии?» — спрашивает Люкке тихо, но в то же время совершенно отчетливо.

Она часами просиживает перед картой. Исследует страну, водя по ней пальцем, очерчивая голубые капельки озер, читает названия городов — Коккола, Каскинен, Лаппеенранта, Виррат, разбирает по складам географические названия, шепчет их себе под нос, может быть, он именно из этого местечка. Она изучает историю, вся мировая история в один миг приобрела особый смысл, потому что теперь это ее народ и ее корни: Крестовый поход в двенадцатом веке, Великое княжество в составе Российской империи в девятнадцатом, зимняя война — героическая и страшная, финские солдаты с обмороженными ногами, которые помогают друг другу срезать одежду, чтобы спастись от обморожения, — тупой нож вонзается в плоть, кровь и кости, и еще единение, которое возникает между людьми из одной страны.

Но ей нужно время. Ей требуется направление, план. Ей нужно что-то такое, что она могла бы показать ему, когда она его отыщет, когда она скажет: «Вот и я, твоя дочь». Она должна предъявить ему что-то большее, чем просто себя, долговязую молчунью. Она должна потратить время, подготовиться, сформировать себя, стать кем-то другим, кого ему обязательно захочется обнять, кем-то, по кому он, сам того не зная, очень скучал.

Но потом еще и это — с автобусом; прошло уже два дня после того, как она упала с крыши и ей наложили гипс; он тянет ее руку к земле, как чужеродный элемент, от которого хочется избавиться, освободиться. Гард догоняет ее на велосипеде, когда она идет из школы. «Привет, — говорит он. — Можно к тебе присоединиться?» Но это невозможно — Малин и все они стоят у ворот, глазеют на нее, склоняются головами друг к другу и о чем-то шепчутся, и что в ней такого, что они настолько не могут ее выносить, почему они так ее ненавидят? Конечно, дело и в имени, и в ее долговязой нескладной фигуре, — когда она стоит под душем после физкультуры, они показывают на нее пальцами, а еще во всклокоченных рыжих волосах, ее молчаливости — прежде всего в этом, но не сегодня, сегодня им повезло, что она держит рот на замке.

«Хорошо еще, что рука правая, — говорит Гард, — потому что ты же левша, да?» Он улыбается, к багажнику его велосипеда прикручено детское сиденье, засыпанное крошками, скорее всего от печенья. Он уже два раза спросил ее о том, что все-таки произошло на крыше. Сначала вчера, когда она вошла в класс в гипсе, а после первого урока он отозвал ее в сторонку и сказал: «Ни за что не поверю, что ты взобралась на крышу и просто споткнулась на ровном месте».

А второй раз сегодня во время встречи, на которую позвали еще и социального педагога — она новенькая и такая молодая и не выговаривает «с», а ее, как назло, зовут Сюзанна. Она склонилась через стол, на шее между грудей — цепочка с крестиком. «Мне очень, просто невероятно сложно, когда из тебя и слова не вытянешь. Ведь диалог — это если говорят двое, так?» — и все эти слова с шепелявым «с», которое режет слух. «Селективный мутизм», — заключила социальный педагог, присвистывая на «с», потому что, произнося этот звук, упирала кончик языка в верхние передние зубы. Гард поднял руки. «Я считаю, что здесь нам нужно действовать осторожно, — произнес он, — и не ставить окончательных диагнозов».

«Это, можно сказать, удача, — говорит Гард, — вот именно в твоем случае это удача, что пострадала правая рука». Он слезает с велосипеда и катит его сбоку от нее. А там, за его спиной, — Малин и все они у ворот, стоят, сбившись в тесную группу, вытянув шеи, и исходят ненавистью. И тут подходит автобус, движущийся белый маяк, плывущий спасательный круг, Люкке поднимает руку в гипсе, автобус включает сигнал поворота, и когда она залезает внутрь, прямо за рулем сидит он, ее отец.

На бейдже, прикрепленном к рубашке, так и написано: «Магнар Маннинен». «Да?» — вопросительно произносит он, ее отец; это вопрос. Широкое лицо; высокий лоб, и теперь он смотрит прямо на нее. «И докуда тебе ехать?» — спрашивает он, и она отыскивает купюру в пятьдесят крон. «В Вик», — отвечает она, потому что там живет он сам и туда он ее увезет.

Они едут. Мимо Гарда и потом уже мимо ее дома, велосипеда, который стоит прислоненный к сараю, потому что не может же она кататься в гипсе, да и без гипса у нее не очень-то получается, что-то с равновесием — она с трудом удерживает руль прямо. Его руки лежат на огромном руле, а ведь именно они, эти руки, должны были придерживать велосипед за раму багажника, когда она училась кататься. Это они должны были подбрасывать ее к потолку, а она в это время заливалась бы смехом; одной рукой он должен был поддерживать ее под животом, когда она училась плавать, но ведь еще не слишком поздно, еще может быть столько всего.

Когда они заезжают на первый паром, он заходит внутрь и покупает кофе, она наблюдает за тем, как он пьет, стоя на палубе перед автобусом, оглядывая фьорд через иллюминатор. Шея у него широкая, а у нее тоненькая, но это неважно. Они съезжают на берег в Вангснесе и направляются в Вик, вот там он и живет, в одном из этих домиков проходит его жизнь, там его семья, о которой говорила Юна, он проводит здесь все дни, но Люкке не выходит из автобуса, потому что тот следует дальше — пассажиры сменяют друг друга, а она просто едет. На сиденье позади него усаживается какая-то женщина, болтает о погоде, об оползне в горах в прошлом году, о внуке, который пошел в школу; он коротко отвечает, не слишком погружается в беседу, и она наконец сдается, находит в сумке журнал. И Люкке приходит в голову, что, возможно, именно это их и объединяет — молчание, и они могли бы быть вместе, не произнося все эти слова.

Автобус поднимается в гору, дорога петляет, и теперь она такой же ребенок, как и многие другие — те, кого отцы берут с собой на работу, это обычное дело; Гард много раз брал с собой дочь, однажды она даже описалась на уроке, и никто не смеялся, хотя струя потекла со стула на пол. В Стуресвингене ему приходится притормаживать, лавировать с большой осторожностью, потому что автобус длинный, он понижает передачу и крутит руль, а она мысленно приближает его как в объективе фотоаппарата, камеры у нее с собой нет, но она делает это мысленно, наводит фокус, пока его лицо не оказывается прямо перед ней, она словно копирует изображение в разных ракурсах, хочет сохранить его для себя на будущее.

В конце концов она засыпает, а когда открывает глаза, они уже в Воссе, на здании железнодорожной станции так и написано — «Восс». Начинает накрапывать дождь. Ее отец включает свет в автобусе, яркий желтый свет. В салоне только она и дама с журналом. «А вы мне поможете с багажом?» — спрашивает дама — в багажном отделении автобуса у нее огромный зеленый чемодан; отец достает его легко, словно для таких, как он, чемодан вообще ничего не весит. «Я дальше еду поездом в Берген», — продолжает дама, она стоит на ступенях автобуса и кивает в сторону станции. Сколько же у нее слов, которые она никак не может держать при себе.

Отец снова заходит в автобус. По его светлой водительской униформе расползлись дождевые капли. «Мы приехали», — говорит он. Она сидит на своем месте и не сводит с него глаз. «Ты плохо слышишь? — спрашивает он. — И кстати, тебе разве не в Вик?» И тогда она начинает плакать. «Господи ты боже мой», — бормочет он, отец, и растерянно отводит глаза, смотрит на часы, у него на запястье тонкий браслет, сделанный из резинки и жемчужин разных цветов, она и сама такие делала, когда была помладше, — один для Юны, один — для дяди Франка. «Ладно, — говорит он, — я не поеду обратно до завтрашнего утра, но через пятьдесят минут будет другой автобус». Она встает с места, спускается по ступенькам, выходит под дождь и идет вниз, в сторону центра, останавливается на тротуаре, подняв вверх большой палец. Сколько времени нужно простоять под дождем, чтобы гипс размок?

Ей не хочется думать о том, что она замерзла, не ела уже семь часов, что скоро разрядится мобильный телефон и что у нее с собой всего лишь одиннадцать крон и этого ни за что не хватит на автобусный билет до дома. Она думает о другом — об Айлане, о фотографии, которую она скачала и, глядя на нее, не могла сдержать слез — Айлан, маленький беженец, выброшенный на берег и лежащий животом на песке, крошечные кроссовки, красная футболка.

Наконец подъезжает автобус, он останавливается даже несмотря на то, что она стоит не на остановке. Шофер открывает дверь, склоняется чуть вперед к рулю, чтобы разглядеть ее у открытой двери. «Тебе далеко ехать?» — спрашивает он и достает для нее с верхней полки одеяло. Он говорит: «Я еду только до Вика, но я позвоню своему коллеге, и мы доставим тебя в Лэрдал». На его бейдже, прикрепленном к шоферской жилетке, написано «Тормуд». Пока они едут обратно, через горы, она думает о том, что это, наверное, какая-то ошибка, они просто обменялись жилетками и это на самом деле Магнар, ее отец. Но когда позже он звонит, когда набирает один за другим три номера, чтобы договориться, куда он доставит ее в Вангснесе, где они снова заезжают на паром, чтобы она села в автобус на другой стороне, он представляется как Тормуд. «Привет, — говорит он в телефонную трубку, — это Тормуд; слушай-ка, у меня тут юная особа, которой нужна помощь, чтобы добраться до дома».

Домой она возвращается уже очень поздно. Юна сидит за кухонным столом, перед ней бутылка и светящийся экран ноутбука, она просматривает почту. «Гляди-ка, — говорит она и тычет пальцем в экран, — тревожное сообщение, как будто мне до сих пор было недостаточно тревог». Это от социального педагога. От Сюзанны, которая присвистывает на «с». «Я правда не понимаю, почему ты такая робкая, — говорит Юна, — что тебе стоит быть чуть более инициативной». Она встает посреди кухни и начинает махать руками, описывая большие круги, заполняя собой всю кухню. «Просто немного энергии, — кричит Юна, — двигайся, завоевывай пространство!» Она хватает руки дочери, раскидывает их в стороны, рука в гипсе ударяется о край холодильника, бутылка опрокидывается на скатерть, а локоть пронизывает острая боль. «Черт, — восклицает Юна и отпускает ее руки, — прости».

Все его изображения, которые хранились в сознании, она удаляет. Она перестает читать, и когда однажды Гунн Мерете высовывает голову из-за стопок с книжками и окликает ее, сжимая в руках книгу о Финляндии, Люкке качает головой и уходит. Она режет себе руки. Это тошнотворное чувство опьянения, когда она видит плоть, и красная струя стекает по руке, покрытой веснушками. В ванной она отсчитывает таблетки, выкладывает их в ряд на батарею — пилюли Юны с треугольником — и пытается вычислить, хватит ли этого, чтобы умереть. Она думает о смерти, представляет себе эту жалостливую картину — вот он узнаёт об этом, в дверь входит священник, искаженное страданием лицо отца, когда он просит разрешения войти, и как она, пусть на мгновение, занимает место в его жизни, и еще черный костюм, который ему приходится отыскать в шкафу, чтобы надеть на похороны, его взгляд в зеркале, когда он дрожащими руками завязывает галстук.

«Самое страшное, что может произойти в жизни человека, — это потерять ребенка», — сказала Юна. Это было в прошлом году в магазине, рядом с прилавком с замороженными пиццами — она разговаривала с матерью Тувы. Это случилось после того, как насмерть разбился брат Малин. «Да, как вообще возможно такое пережить?» — вздохнула мать Тувы, и Юна покачала головой: «Невозможно».

Сидя здесь, в спортивном комплексе Лэрдала, в это воскресенье, она думает о смерти, с загипсованной рукой и в промокших кроссовках она пытается думать об Айлане, лежащем животом на песке, у нее самой есть фотография, удивительно похожая на эту, где она тоже лежит на животе в желтых штанишках, туго обтягивающих пухлый подгузник, поджав коленки к груди, — снимок сделали летним днем, когда ей исполнилось два года и она спала в саду под кустами красной смородины. Вот в этом-то и отличие — она спит. Она думает о смерти и о вчерашнем сообщении в снап-чате. «А что, если ты просто повесишься, раз такая уродина?»

И потом прямо перед ней на дорожке появляется она. Сестра, Кайя, совсем не такая, как она сама, — пышные формы, заливистый смех, она из тех, кому хочется дать пас и с кем можно поболтать, и она примет подачу и поддержит беседу, она делится всем легко и без напряжения; все иначе, даже волосы — не рыжие и взлохмаченные, а светлые и гладкие. Но потом она замечает, как Кайя бросает мяч — левой рукой, всегда левой. Юна пишет правой, и бабушка, и дядя Франк, все в их семье правши, все, кроме самой Люкке.

Она осторожно вынимает из рюкзака фотоаппарат, молния на футляре цепляется за гипс, Люкке поднимает камеру и ловит в объектив дорожку на стадионе. Кайю, которая отталкивается за секунду до того, как мяч ударяется в сетку ворот и она сама начинает падать; щелчок спусковой кнопки и голос, звучащий через микрофон, который должен выкрикнуть ее имя, счет и еще раз то же самое.

Идет ли все еще дождь, когда она отправляется домой? Она не знает. Она не понимает, что ей нужно сейчас, — но это не отец. Она постарается занять место, стать более инициативной, она справится с этим, чтобы встретиться с Кайей. И она сдаст сочинение Гарду, потому что вот таким и должен быть этот день. «День, который я никогда не забуду».

%

Он просыпается рывком. Проходит несколько секунд, прежде чем он понимает, где находится. На часах половина первого, сейчас ночь, думает Юнас поначалу, но потом замечает свет, отбрасывает одеяло и идет к окну. Туман рассеялся, сквозь облака просачивается теплый солнечный свет. Дождь прекратился, должно быть, уже несколько часов назад, потому что каменные плиты снаружи выглядят совсем сухими.

В шкафу над раковиной он находит нераспакованную пачку растворимого кофе. Пока закипает чайник, Юнас отыскивает завернутый в пакет наполовину съеденный рогалик, который он купил на заправке в маленькой деревеньке; кажется, за ночь рогалик засох, но Юнас все же быстро съедает его с большим аппетитом, стоя у кухонного стола. Пока Юнас насыпает кофе в чашку и наливает кипяток, ему вспоминается случай на паромной пристани. Что он почувствовал, когда попытался вмешаться, — досаду оттого, что его помощь отвергли, или облегчение? Или было что-то другое, его собственная ненужность, напоминание о том, что он потерял?

Его вещи стоят там же, где он их оставил, на заржавевшей стойке за дверью. Но сейчас он слишком взбудоражен, чтобы приступить к распаковыванию. Юнас сует ноги в ботинки, берет куртку и мобильник — новых сообщений нет, какое-то время медлит, оглядываясь в поисках ключей, и обнаруживает их висящими на маленькой крашеной деревянной дощечке у двери: «Вешалка для ключей» — кривые выжженные буквы, такое впечатление, что ее смастерил ребенок.

Он спускается той же дорогой, по которой приехал сюда несколько часов назад, теперь по направлению к центру. Вершины гор вокруг едва различимы через завесу тумана, но у Юнаса есть отчетливое ощущение, что пелена рассеивается, ему больше не кажется, что туман на него давит. Асфальт сухой. На повороте ему встречается женщина с немецкой овчаркой на поводке. Она сжимает в руке мобильный телефон и не отрывает взгляд от экрана, в то время как собака задирает заднюю лапу, оставляя лужу на гравийной дорожке.

Юнас идет дальше мимо спортивной площадки, минует школу и тюрьму, где пять-шесть заключенных играют в волейбол на траве, никто из них не обращает внимания на Юнаса, один из игроков посылает точную подачу прямо над сеткой. Потом он видит знак, который указывает направление к дому престарелых и фельдшерскому пункту, Юнас отметил эти места на карте, проследил через программу Google Earth, но теперь все предстает перед ним в реальности — низкое серое здание, у входа припарковано несколько автомобилей. Из дверей выходит какой-то подросток в мешковатой куртке, неловко переставляя костыли; женщина, очевидно его мать, идет за ним и приговаривает: «Ну вот, у тебя уже лучше получается». Она улыбается сыну, а потом переводит взгляд на Юнаса. «Вы заходите?» — спрашивает она и придерживает дверь.

В приемном покое многолюдно. Женщина, которой на вид около шестидесяти, стоит за стойкой регистрации и что-то быстро говорит по телефону за стеклянной перегородкой на стрекочущем согндалском диалекте.

— Да, — кивает она, — минимальный шанс есть, но тогда вам лучше перезвонить, давайте так договоримся?

Она поднимает палец и в этот момент замечает Юнаса, тот смотрит в сторону и притворяется, будто не слышал ее слов и того, как она пытается закончить разговор. Потом она кладет трубку и энергичным движением отодвигает стеклянное окошечко; и первое, о чем он успевает подумать, — что она из тех, кто умеет справляться со всем.

— Здравствуйте, — начинает Юнас, — я, наверное, не вовремя.

— Болезни всегда не вовремя, — отзывается она. — Особенно сегодня, когда и Элизабет не вышла. Но мы никому не отказываем. Дата рождения?

Она заносит пальцы над клавиатурой компьютера — у нее крепкие рабочие руки — и вопросительно поднимает глаза на Юнаса.

— Да нет, вы не поняли, — смущается он. — У меня здесь первый рабочий день сегодня. Или, может быть, завтра. Меня зовут Юнас Далстрём.

Он протягивает руку, но та повисает в воздухе: Юнасу не удается просунуть ладонь в маленькое окошечко. Женщина искренне смеется. Она поднимается со стула и отодвигает окошко в сторону еще на несколько сантиметров.

— Гида, — произносит она и протягивает руку.

Нет ничего удивительного в том, что рукопожатие у нее крепкое. Юнас повторяет свое имя.

— Какая приятная неожиданность! — восклицает Гида и снова смеется. — Врач нам сейчас просто очень нужен, чего нельзя сказать о новом пациенте.

— Это точно, — кивает Юнас.

Снова звонит телефон, но Гида и ухом не ведет. В дверях за ее спиной появляется бородатый доктор. Его деревянные сабо гулко стучат по полу, в руках у него какой-то документ, скорее всего направление или больничный лист.

— Посмотри-ка, Вальтер, — восклицает Гида, — у нас появился ангел-спаситель. Это наш новый сотрудник!

Бородатый мужчина на мгновение отрывает взгляд от бумаг. У него пышные, лежащие в беспорядке волосы, в улыбке чувствуется напряжение, и Юнасу приходит в голову, что сам он оплошал, заявившись вот так, без предупреждения.

— Нет, посмотрите-ка, — расплывается в улыбке врач, по выговору которого можно сделать вывод, что он — датчанин, и шагает к проему в стеклянной перегородке; Юнасу кажется нелепым просовывать ладонь в окошко для рукопожатия еще раз, но Вальтер восторженно трясет его руку.

— Добро пожаловать к нам, Юнас!

— Он утверждает, что может заступить прямо сейчас, — говорит Гида и подмигивает.

Вальтер оборачивается:

— Правда?

Телефон снова настойчиво звонит, Вальтер обращает на него внимание.

— Вы бы нам очень помогли, если бы смогли взять несколько срочных пациентов, — произносит он. — Только, разумеется, если это вас не затруднит.

Гида хватает телефонную трубку. Кто-то кашляет в приемном отделении.

— Не затруднит, — кивает Юнас.

Гида показывает ему, где гардероб, на его халат уже прикреплен бейдж с именем «Д-р Далстрём», но вот кабинет для него еще не готов, она поясняет, что это помещение пока используется для приготовления еды.

— Здесь планировали навести порядок после обеда, — поясняет Гида, — но сейчас никак не получится, вы можете пока разместиться в кабинете Элизабет.

Это именно она, Элизабет Ставрум, главный врач муниципалитета, приняла его на работу. Они дважды общались по телефону; судя по диалекту, она из Суннмёре. По разговору Элизабет показалась ему деловой.

— Ее мать сегодня рано утром сломала шейку бедра, — поясняет Гида, открывая дверь кабинета. — Элизабет пришлось отправиться с ней в больницу, но вообще она на работе всегда.

Кабинет Элизабет просторный и светлый. По стенам развешены детские рисунки, на письменном столе — фотография в рамке, на которой, как он успевает заметить, запечатлены четыре поколения людей, одетых в норвежские национальные костюмы.

— Обращайтесь ко мне или Вальтеру запросто в любой момент, если что-то понадобится, — продолжает Гида, — а теперь мне пора бежать.

Она показывает на дверь, из-за стойки регистрации слышно, как разрывается телефон.

Он выписывает антибиотики мужчине с бактериальным воспалением горла и женщине с инфекцией верхних дыхательных путей. Продлевает больничный беременной сиделке и ставит диагноз ОРЗ четырем пациентам, у которых лихорадка и боли в суставах, но показания белка плазмы крови приближаются к норме. Юнас рекомендует жаропонижающее и обильное питье. Предупреждает: «Если симптомы изменятся или состояние ухудшится — сразу к врачу».

Затем он измеряет давление молодой маме, которая рассказывает, что из-за интоксикации при беременности ей пришлось сделать кесарево сечение. Пока он закрепляет манжету на ее плече, она внимательно следит за ним, и когда он объявляет результат — 124 на 80, женщина облегченно улыбается и восклицает:

— Да, теперь наконец похоже на нормальное давление!

В течение всего приема в люльке у дверей посапывает ее дочь. На прищепке под капюшоном прикреплен яркий игрушечный мишка. Молодая мать жалуется на дискомфорт после кесарева сечения, говорит, что у нее тянет в области шва, и спрашивает, не мог бы он на него взглянуть. Когда Юнас помогает женщине опуститься на кушетку, малышка причмокивает во сне, а маленький медвежонок едва заметно раскачивается над ней. На расхождение шва не похоже, жидкости не видно, разрез затягивается, следов инфекции не заметно. Юнас говорит, что все идет как надо, и это, кажется, ее успокаивает.

— Но важно, чтобы вы не поднимали тяжестей, — говорит он.

— Да боже упаси, — отвечает она и смеется, осторожно вставая с кушетки, — поднимать тяжести — это последнее, что может прийти мне в голову.

В четверть пятого последний пациент закрывает за собой дверь его кабинета, или, точнее сказать, кабинета Элизабет Ставрум. Юнас подходит к окну. На улице еще посветлело. Облака рассеялись, над ними проглядывает небо. Он чувствует себя ошалевшим, но в хорошем смысле. Юнас разглядывает горы и думает о том, что у него нет ботинок — пара крепких и надежных башмаков в таком месте, как это, не помешает, и еще, наверное, велосипед. Он оборачивается на стук в дверь. Молодая девушка просовывает голову и удивленно смотрит на него.

— Вы что здесь делаете? — спрашивает она.

— Прошу прощения? — отзывается Юнас.

— Вы кто — врач?

— Да.

— Где Элизабет?

— Она сегодня приболела.

— Приболела?

— Ну да… или что-то случилось с ее мамой. Может быть, я могу помочь вам?

Девушка быстро мотает головой. Ее глаза обведены черным карандашом, Юнас теряется в догадках, сколько ей лет: у девушек бывают такие периоды в жизни, когда они резко взрослеют и в то же время остаются наивными, так что возраст становится трудно угадать.

— Нет, — отзывается девушка. — Мне позарез нужна Элизабет.

— Тогда вам просто нужно прийти завтра.

— Но завтра меня не будет.

— Почему же?

— Я уезжаю в школу в Воссе.

— Но ведь у вас там наверняка есть медицинское учреждение? — уточняет Юнас.

Девушка не отвечает. Она смотрит через плечо в коридор за своей спиной, и Юнас обращает внимание на ее сапожки — от лодыжки до самого низа цвет становится темнее, они, должно быть, промокли насквозь.

— Мне удобнее сейчас, — сдается девушка.

Она быстро переводит взгляд.

— А это правда, что вы должны будете передать информацию дальше?

— Ни в коем случае, — отвечает Юнас, — есть же врачебная тайна. Вы зайдете?

Девушка медлит, потом переступает через порог, и кажется, ему слышно, как в ее сапожках хлюпает вода, она закрывает за собой дверь и остается в кабинете. У нее длинные светлые волосы, дождевик накинут поверх кожаной куртки.

— Восс, — протягивает Юнас, — это по дороге через гору?

Он показывает на стену за письменным столом, но в то же время понимает, что не уверен, правильно ли угадал направление и расположение своего кабинета.

— Вы что, не знаете, где Восс? — девушка смотрит на него с недоумением. — Что, правда? Сколько же вы здесь живете?

— Несколько часов, — улыбается Юнас.

— Это еще почему?

— Почему я переехал сюда?

— Ну да, — кивает девушка, — вы что, никудышный доктор? Только здесь смогли найти работу?

Она не сводит с него взгляд, но Юнас замечает, что она моложе, чем он с самого начала подумал.

— Бывает, иногда надо просто воспользоваться возможностью, — объясняет он.

Его улыбка получается напряженной, но, судя по всему, девушку его ответ удовлетворил. Она проходит вперед в своих промокших сапожках, садится на стул, на самый краешек, подсовывает руки под бедра, на плечах кожаной куртки проступают темные пятна влаги, она кажется промерзшей насквозь.

— Я сделала тест, — начинает она.

— И?

Девушка засовывает указательный палец в прореху джинсов и слегка тянет за свободную нитку. Потом из глаз ее льются слезы.

— Ты беременна? — спрашивает Юнас.

Она склоняет голову и кивает, не отрывая взгляда от рук. Едва заметно подрагивают лопатки, худенькие и выступающие под промокшей тканью куртки. Юнас поднимает руку, но прежде, чем коснуться девушки, она останавливается и беспомощно повисает в воздухе, он не позволяет себе дотронуться до нее, и это один из тех редких, но оправданных моментов, когда Юнас чувствует ограничение, наложенное на него тем, что он врач-мужчина. Юнас отводит руку и берет коробку с носовыми платками, которую главный врач предусмотрительно оставила рядом с монитором компьютера.

— На-ка, — говорит он.

Девушка вытягивает носовой платок из коробки.

— Я хочу от него избавиться, — произносит она.

— Тебе решать, — отвечает он. — У тебя есть предположения, какой у тебя примерно срок?

— Да, — кивает она. — С двадцать шестого августа.

— Это первый день последних месячных?

— Чего? — она поднимает голову. — Не, это когда мы со Сверре переспали в последний раз. Мы были на празднике. В общем, это все.

Юнас задумчиво кивает. Теперь ему следует соблюдать осторожность, взвешивать каждое слово, девушка быстро вытирает нос бумажным платочком и поднимает глаза.

— Я не хочу его оставлять, — продолжает она. — И не пытайтесь меня отговорить или что-то в этом роде, я не хочу никаких детей.

— Как я уже сказал, — замечает Юнас, — решать тебе.

Он тут же объясняет ей, что приносить направление от терапевта необязательно, что она может напрямую связаться с больницей. Юнас кивает на компьютер и предлагает:

— Если хочешь, могу для тебя найти адрес и телефон.

Она пожимает плечами. Черная подводка вокруг глаз размазалась и потекла по щеке, Юнас старается не обращать на это внимания.

Когда раздается сигнал о новом сообщении, он вздрагивает, потому что звук слишком громкий и точно такой же, как в его собственном мобильнике. Но телефон достает она.

— О господи, — бормочет девушка себе под нос и, прищурившись, вглядывается в экран.

— Что? — спрашивает Юнас.

Она кивает на телефон:

— Да кто-то хочет со мной встретиться.

— И кто же?

— Тут нет имени. И номер скрыт.

Она поворачивает дисплей в его сторону, слишком быстро, чтобы он мог там что-то разглядеть, вероятно, ей неважно, увидит он или нет. Посетительница сдувает прядь волос, упавшую на глаза, и проводит пальцем по экрану телефона.

— Я могу найти для тебя номер больницы, — повторяет Юнас, — там тоже есть замечательные люди, с которыми можно поговорить.

Тогда она убирает телефон, смотрит на Юнаса и теперь уже кажется взрослее, чем прежде, быстро мотает головой и улыбается, словно отчаявшись.

— Знаете что, — говорит она, — давайте просто забудем об этом.

— Что ты имеешь в виду?

— Да все это, — она обводит глазами комнату, кивает на стены, на него самого.

— Но тебе есть с кем поговорить? — спрашивает Юнас.

Девушка подается вперед на стуле и опускает мобильный телефон в задний карман узких джинсов.

— Просто забудем об этом, — повторяет она. — Вы же там что-то говорили про врачебную тайну. Так что, договорились? Меня здесь не было, окей?

Она смотрит на него спокойно и настойчиво, и снова эта перемена в лице, оно вдруг становится таким открытым и юным и в то же время взрослым.

— Ты точно этого хочешь?

— Да, — кивает она. — Вы же слышали, что я сказала.

Потом снова раздается звяканье мобильного телефона, на этот раз его собственного. Он извиняется и отворачивается к письменному столу, берет телефон, лежащий рядом с клавиатурой, надо было отключить звук. Это сообщение от мамы. Оно начинается так: «Привет, мой мальчик!» Ему стоило написать им сегодня пораньше, что у него все в порядке. Юнас отключает звук и откладывает телефон в сторону, а когда поворачивается, то видит спину девушки уже в дверях.

— Но как же?.. — начинает он.

Узкие плечи, коротенькая кожаная куртка, мокрые сапожки цвета спелой сливы, он не знает даже, как ее зовут, но дверь за ней уже закрывается.

В коридоре он сталкивается с Вальтером.

— Ну и каково это — быть брошенным на съедение волкам, парень? — ухмыляется тот. — Все в порядке?

— Думаю, да, — отвечает Юнас, они вместе направляются к стойке регистратуры.

— Гляди-ка, — говорит Вальтер и кивает на опустевший приемный покой, — какая прекрасная картина!

И по-доброму смеется. Свет за стойкой погашен. Мурлыча себе под нос, Вальтер скрывается в гардеробе. Гида выходит из лаборатории, натягивая красную шерстяную кофту поверх белого халата.

— А знаете что? — говорит она. — Вы мне очень понравились.

— Спасибо, — бормочет Юнас и смотрит на входную дверь, на улице, кажется, никого нет.

— Да, правда, — продолжает Гида, застегивает кофту и продолжает ему улыбаться.

— Тут только что была такая девушка, — говорит Юнас, — она быстро убежала.

Он кивает на дверь.

— Только что? — спрашивает Гида. — Вы имеете в виду Кайю Маннинен?

— Маннинен?

— А это вы не у них комнату снимаете?

— Ну да.

— Что-то случилось?

— В каком смысле?

— Ну, с Кайей.

— Нет-нет, — быстро бормочет он. — Просто заскочила на минутку.

— Приятные люди, — замечает Гида. — Лив Карин — учительница в местной школе. Невероятно талантливая.

— Ну и хорошо, — отзывается Юнас.

— Она сейчас преподает у Элины, моей старшей внучки, и та говорит, что у них никогда не было учителя лучше.

Юнас снова бросает взгляд на дверь. Но не мог же он пуститься в погоню. Гида проходит мимо него к столу в приемном покое и принимается складывать лежащие в беспорядке бумаги.

— Идите-ка теперь домой и постарайтесь немного отдохнуть, доктор Далстрём, — продолжает она. — И еще раз спасибо большое, что согласились.

%

Ночью ей снится он, заключенный с затравленным взглядом. Ингеборга просыпается без десяти пять и больше не может уснуть. Уже столько времени прошло, а она все никак не привыкнет. Каждый вечер, ложась спать, она надеется, что ей удастся заснуть спокойно и на всю ночь, вплоть до той минуты, когда она проснется отдохнувшей на следующее утро. Перед собой она видит лицо Ивана Лесковича. Его же вчера оставили в больнице? В таком случае они трясутся теперь над ним и сторожат, эти люди из полиции; может быть, они приковали его к постели наручниками или дежурят у его кровати и следят, как бы он не сиганул в окно или не выскочил из комнаты?

Ингеборга закрывает глаза и пытается сосредоточиться на ровном спокойном дыхании. Но ей тревожно, она понимает, что все без толку, потому откидывает одеяло в сторону и садится на той самой кровати, в которой спала еще будучи ребенком или, во всяком случае, подростком, — тогда ее сон был безмятежным и крепким. Хуже всего было в первые дни. Вплоть до похорон она спала не больше нескольких минут подряд, а когда просыпалась, была уверена в том, что ей все приснилось, кошмар, из которого ей, к счастью, удалось вырваться, или просыпалась от собственных слез. И то, и другое было нестерпимо. Элизабет предлагала выписать ей снотворное. «Представь, что это костыли, — сказала она, — иногда нам нужно что-то такое, что поддержало бы нас до тех пор, пока мы не сможем идти дальше самостоятельно, без посторонней помощи». Но Ингеборга отказалась, она считала, что все пройдет, образуется само собой, но этого не случилось, даже когда она вернулась домой через три недели после того, как стало лучше; напротив, она просто не смогла больше плакать.

Когда Ингеборга открывает окно, в комнате становится прохладнее. Отсюда она едва может разглядеть реку, которая тонкой белой полосой змеится по склону горы. Эту реку называют Коровьей: по преданию, с ее крутых берегов скатывались коровы. Ингеборга приставала к отцу, чтобы он рассказывал, здесь у окна или вечером, присев на краешек кровати, а она постепенно засыпала, и папа в который раз начинал — о том, как груда камней внезапно сорвалась со склона горы и устремилась к фьорду, о крошечных селениях, которые долгое время стояли оторванными от остального мира, и о коровах, которые неуклюже катились вниз со склона. Но ей все было мало, и она нетерпеливо канючила: «Расскажи еще раз, папа, расскажи про оползень, про водопад и про коров!» А мама, проходя мимо открытой двери по дороге в ванную или собираясь на встречу с подругами, бросала: «Ты же слышала это тысячу раз, Ингеборга».

А может, это было совсем не так. Возможно, она была несправедлива к матери и ее собственные воспоминания оказывались искаженными и обманчивыми. Возможно даже, что мать была права — Ингеборга случайно услышала, как на следующий вечер после похорон, сидя под тепловой лампой на террасе с бокалом вина в руке, мать сказала своей сестре: «Ингеборга из тех, кто запоминает только то, что хочет запомнить».

На улице непроглядная темнота. Ингеборга стоит у распахнутого окна и чувствует, насколько она замерзла и устала, и, может, есть в этом что-то утешительное — она все еще в состоянии чувствовать. Вчера ей написал научный руководитель и спросил, как дела; Ингеборга перестала читать, когда дошла до строчки: «Мы ведь поговорим о том, как строить работу дальше?» Она мысленно вернулась в прошлое. На вешалке в углу висит шапочка выпускника, на стене у письменного стола — плакат с Крисом Брауном. Однажды они с Анитой написали ему по-английски письмо, что будут любить его всю жизнь, но ответа так и не получили.

В шесть утра она отправляется в ванную. Забыв о времени, она стоит под струями теплой воды и вспоминает, как подростком могла, кривляясь, простаивать под душем часами, пока мать увещевала ее из-за двери: «Ты помнишь, что горячая вода рассчитана на троих, Ингеборга, да, на троих!» На плечиках снаружи душевой кабины висит белая блузка. Ингеборга выстирала ее вчера, когда вернулась с паромной пристани. Кажется, пятна на груди отстирались, но колготки пришлось выкинуть, они порвались на коленях, стрелки пошли вниз.

Она чистит зубы, стараясь не смотреть на свое отражение, но это не так-то просто: над раковиной висит огромное зеркало, к тому же одна из дверей шкафчика — от пола до потолка — тоже зеркальная. Ее установил отец, когда Ингеборга была маленькая — ей хотелось видеть себя во время чистки зубов, но она не доставала до большого зеркала над раковиной, поэтому папа заменил одну дверцу шкафа на зеркало, так что она могла стоять разинув рот и выискивая там Кариуса с Бактериусом.[3] А как-то они с отцом стояли друг напротив друга, открыв рты, и он показал на большую дыру от выпавшего зуба и сказал: «Ты же не хочешь, чтобы у тебя были такие?»

Когда она вернулась домой в конце сентября, мама освободила для нее две полки в одном из шкафов. Она спросила: «Тебе хватит двух полок? Скажи, если надо еще». Тем не менее полки так и остались пустыми. Все вещи Ингеборги уместились в несессере, он стоит на тумбочке у ванны; возможно, это из-за лени или нежелания распаковывать вещи, или отчасти из-за нежелания оставаться здесь надолго. Она открывает зеркальный шкаф и видит две пустые полки. Сверху и снизу — мамины вещи, коробки с украшениями и разными спреями для волос, баночки с антивозрастным кремом и сывороткой для лица, прозрачный мешочек с бигуди, плетеная корзинка с ватными палочками и пластырем и еще бутылочка дезинфицирующего средства, срок годности которого, судя по этикетке, истек в 2012 году.

Вещи отца лежали на нижней полке под раковиной. Он любил пошутить на эту тему — что его пожитки сослали туда, где хранятся рулоны туалетной бумаги, и ему выкроили только одну полку против маминых пяти, шести или даже, возможно, семи. И когда Ингеборга открывает шкаф под раковиной, рулоны с туалетной бумагой все еще на своем месте, вынутые из полиэтиленовой упаковки, в которой они продаются, сложенные аккуратными штабелями в два ряда, а на полке под ними — на папиной полке — нет ничего, кроме журнала по дизайну помещений, спецномер про ванные комнаты. На обложке какая-то женщина с рыжей лентой, повязанной вокруг головы, нежится в просторной ванне с ножками в виде львиных лап, глаза прикрыты, кажется, она улыбается. Нет его расчески, зубной щетки, стакана, в котором он разводил лекарство, если мучился отрыжкой или съел что-нибудь острое, нет лосьона после бритья, который использовался только по особым случаям, и бритвенных станков. Ингеборга идет в коридор, открывает гардероб и вытаскивает корзину отца, верхнюю слева, но и здесь не оказывается его вещей — ни сложенных жилетов с отражателями, ни шарфа в голубую клетку, который все еще хранил его запах, ни одной из множества пар перчаток, — и если не считать лежащего здесь зонтика фирмы «Маримекко» с красными цветами, корзина, можно сказать, пуста. Из родительской спальни — теперь это спальня матери — доносится тихое похрапывание, и, закрывая дверь гардероба, Ингеборга пытается припомнить, что именно она надеялась здесь отыскать.

В десять минут восьмого заходит мать. Она уже приняла душ и накрасилась, и все пространство вокруг нее заполняется ее запахами и звуками: звонкие браслеты на запястье правой руки и «Шанель № 5» — всегда именно эти духи.

— Уже встала? — спрашивает мать и смотрит на Ингеборгу, которая сидит за кухонным столом с чашкой кофе, третьей с тех пор, как проснулась.

— Да, — отзывается Ингеборга, — ты же прекрасно видишь, что встала.

В ее словах слышится голос упрямого подростка, и она добавляет уже более спокойным тоном:

— Кофе в кофейнике.

— Ну, не просто же так ты добровольно поднялась еще до того, как прозвонил будильник.

Мать улыбается и достает из холодильника соевое молоко; она начала пить соевое молоко, экологический продукт, его теперь завозят и в магазин «Куп» только из-за нее. На завтрак она ест овсяную кашу со свежими ягодами, а раньше утром к столу были бутерброды с салями или козьим сыром.

Кофе в чашке почти остыл, но Ингеборга все равно пьет. Только кофе не помогает, ничего не помогает от недосыпа; кажется, веки закрываются сами собой, колени прижимаются к стулу, руки, обхватившие кофейную чашку над столом, наливаются свинцом.

— Я подумываю поменять тут все на кухне, — говорит мать, наливая молоко в кофе, и кивает на светлые дверцы шкафов.

— Что? — переспрашивает Ингеборга.

— Анна Мари в прошлом году поменяла фасады, — продолжает мать и берет чашку в руки. — Сами внутренние стенки шкафов остались прежними, а фасады она все заменила, и еще рабочие поверхности, так что у кухни получился совсем другой вид.

— Я не нашла в ванной папиных вещей, — меняет тему Ингеборга.

Мать подносит чашку к губам, дует на кофе и смотрит на Ингеборгу поверх чашки. Только когда она вот так вытягивает губы трубочкой, морщины на ее лице становятся заметными.

— И в гардеробе практически нет его вещей, — продолжает Ингеборга. — Надеюсь, ты не трогала его книги.

Браслеты звякают, когда мать ставит чашку на стол.

— Я вот уже не понимаю, чего тебе надо, — говорит мать. — Ты что, считаешь, что я должна была позвонить тебе, прежде чем выбросить его зубную щетку?

— Нет, — отвечает Ингеборга.

— Я же не могу жить в эдаком музее.

Она смотрит на Ингеборгу мягко, но в то же время во взгляде ее читается раздражение, под этим взглядом Ингеборга всегда чувствует себя глупым несмышленышем.

— Да нет, — сдается Ингеборга. — Я же понимаю.

Мать тянется за черной кожаной сумкой — это особый подарок от подруги на пятидесятипятилетие, которое она отметила в прошлом году.

— Я просто имела в виду, что чувствую себя здесь немного странно, — произносит Ингеборга.

— Да, это я понимаю, — отзывается мать. — Девочка моя.

Она быстро улыбается, извлекая из сумочки тюбик губной помады и маленькое блестящее зеркальце, ее улыбка кажется такой открытой, теплой и искренней; Ингеборга смотрит на мать, та подносит зеркальце к лицу и вытягивает губы. Всегда в те минуты, когда Ингеборга сидела вот так же за завтраком перед тарелкой с воздушным рисом или хлебцами с семечками и козьим сыром, размятой малиной из собственного сада, медленно ела и наблюдала за тем, как мать быстрыми движениями наносит помаду — ее губы делались алыми и пухлыми, и вот тогда она видела перед собой именно такую мать, о которой мечтал любой. В детстве Ингеборги подружки не раз признавались ей в том, что, если бы они могли, выбрали бы себе именно такую мать, как у нее.

— А это ты видела? — спрашивает мать и вытаскивает что-то из сумочки.

Это щипцы для волос. У Оды, соседки по общежитию, есть точно такие же, и весной она их использовала каждое утро, прежде чем сесть на велосипед и отправиться в Высшую школу торговли. Она была влюблена в одного парня в школе, и это длилось целую вечность, — ей приходилось вставать на час раньше остальных, чтобы колдовать с этими щипцами над своей прической, и когда однажды внезапно выяснилось, что объект ее влюбленности предпочитает мальчиков, больше всего Оде было жаль всех этих потраченных впустую часов, проведенных с щипцами для волос в руках.

— Тебе обязательно нужно попробовать, — говорит мать.

— Ну, может, — кивает Ингеборга.

— Для растрепанных волос тоже подходит.

— Для растрепанных?

— Да.

Мать делает шаг в сторону Ингеборги, браслеты звякают, это вечная борьба — мать, угрожающая средством для укладки волос и щеткой, и Ингеборга со спутанными волосами, завывающая, что щетка дерет волосы. Она не причесалась, а просто собрала волосы в хвост, ей бы тоже не мешало накраситься, хотя бы попытаться скрыть темные круги под глазами и нанести румяна.

— Хочешь попробовать? — подступает мать, держа щипцы перед собой, ногти у нее накрашены жемчужно-розовым лаком, руки изящные, без колец.

— А где твое кольцо? — спрашивает Ингеборга.

Мать убирает щипцы и кладет их на стол рядом с вазочкой с авокадо, это еще один ингредиент в ее полезной диете.

— Ты что, уже не носишь обручальное кольцо? — удивляется Ингеборга.

Мать поджимает ярко-красные губы, на правой щеке возникает глубокая ямочка, она появляется и от улыбки, и за эту изюминку во внешности мать постоянно выслушивает комплименты.

— Я понимаю, что для тебя это непросто, — отвечает мать, и снова эта мягкая порицающая улыбка, прежде чем она добавляет: — Скорбеть можно по-разному.

Стрелки часов, висящих над дверным проемом, приближаются к половине восьмого. Остается всего каких-то пять часов до того, как Ингеборга окажется за тюремными воротами. Пять часов, которые она может заполнить, чем угодно. Но ей не хочется ничего. Ингеборга поднимается, все тяжелое — и голова, и мысли, и ноги, когда она делает шаг, и руки, которые ставят кофейную чашку в посудомоечную машину. Мать включает радио. Ведущий утренней программы рассказывает о погоде, говорит, что сегодня она будет переменчивой. Ингеборга берет мобильный телефон, выходит из кухни и направляется в свою комнату, чтобы позвонить врачу.

%

У главного врача муниципалитета Элизабет Ставрум темные коротко стриженные волосы и заразительный смех. К обеду она испекла булочки. Пока корзинку передают по кругу, Элизабет рассказывает рецепт и замечает, что тесто должно долго подходить.

— Овсянка и нут, — поясняет Элизабет. — Вряд ли есть что-то более полезное.

— Чудесно, — восклицает Гида.

— Точно, — подхватывает Вальтер.

А Элизабет со смехом обращается к Юнасу:

— Только не вообразите себе, будто я такое каждый день пеку.

Они сидят вокруг стола в комнате отдыха персонала. Гида, Вальтер, врач-интерн, с которой вчера в лаборатории он смог лишь поздороваться, — у нее тихий голос, анемичное лицо, она только недавно окончила медицинский в Тронхейме — и еще Элизабет. Когда сегодня рано утром Юнас пришел на работу, она поприветствовала его крепким рукопожатием — по всей видимости, слухи распространились до его прихода. «Только и разговоров что о вашем появлении, — сказала она, протягивая руку, — и о благоприятном первом впечатлении».

— А поделись рецептом, — просит Гида.

— Это очень просто, — говорит Элизабет и тянется за сыром. — Могу тебе потом по почте отправить.

У нее сильные руки. Сама она тоже крепкая, но лишнего веса нет, просто плотно сбитая; Юнас думает, что она держится как твердо стоящий на ногах человек.

— Кстати, по поводу почты, — вступает Вальтер, — мне вчера прислали эксклюзивное предложение.

— Да ладно, — улыбается Гида.

— Вакуумная помпа для полового члена. Всего тысяча девятьсот девяносто девять крон.

Он поворачивается к Юнасу.

— Что думаешь?

— По-моему, цена разумная, — подхватывает Юнас.

— Вот и я говорю, — соглашается Вальтер, — так что предложение обалденное.

— Без сомнения, — подает голос Элизабет.

— «Гарантированная эрекция на протяжении пяти часов, или вернем деньги», — не унимается Вальтер.

Элизабет хохочет, откинувшись на спинку стула. Юнас подумывает о том, надо ли рассказать ей про ту молодую девушку, что приходила к нему вчера, она ведь упоминала имя главврача, вполне возможно, что они знакомы. Но с другой стороны, он же пообещал ей, что ничего не было, она никогда не приходила сюда. И если девушке понадобится помощь еще раз, думает Юнас, может он рассчитывать, что она снова обратится к нему?

— Помпа для пениса, — вздыхает Гида. — Чего только не продают.

Девушка-интерн прижимает пальцем овсяные хлопья, оставшиеся на блюдечке, и отправляет их в рот, щеки ее зарделись.

— Я надеюсь, ты согласился, Вальтер? — спрашивает Элиза.

— Каюсь, грешен, — отвечает Вальтер и смеется.

Часы за его спиной показывают уже почти половину первого.

— Большое спасибо за прекрасные булочки, — говорит Юнас и встает.

— Пожалуйста, — кивает Элизабет.

Вальтер ставит чашку от кофе на блюдце и вздыхает:

— Что ж, труба зовет.

Юнас прослушивает грудную клетку. Исследует слуховые проходы. Выписывает больничный лист мужчине с вирусной инфекцией и принимает женщину с легким зудом в глазу — она рассказывает, что уже два дня просыпается с нагноением глаза, — промывает его, но ничего не проходит; Юнас назначает антибиотик хлорамфеникол, выписывая рецепт, он напоминает: «Не забывайте, что нужно продолжать капать еще два дня после того, как симптомы исчезнут».

Они рассказывают ему о себе, слушают, что он говорит, относятся к нему с доверием, и Юнас это чувствует — по тому, как все идет, как сам он держится — уверенно и авторитетно. Он заканчивает консультацию доброжелательным обменом мнениями о погоде, о том, как она быстро меняется здесь, в Вестланне: только что светило солнце, и вот уже льет дождь, и именно теперь Юнас понимает, как непохожа его нынешняя работа на предыдущую.

Ты должен обязательно рассортировать пациентов из переполненного приемного покоя — большая часть работы дежурной медицинской службы заключается в этом, необходимо проанализировать, кто из этих людей действительно нуждается в медицинской помощи. И, кроме того, приходится быстро принять незнакомого пациента: сделать запись в истории болезни, исследовать симптомы и принять решение — ты всегда должен принимать решение, даже несмотря на то, что почти всегда находишься во власти некоторой неуверенности. Да еще к тому же необходимо определить, что сделать немедленно, что нельзя откладывать, а что может подождать до приема у обычного врача, — и все это делается под постоянным и непрерывным давлением фактора времени.

Восьмидесятишестилетний старик с легким кашлем, которому приходится уйти домой практически ни с чем — только с рекомендацией побольше отдыхать и следить за здоровьем, протягивает ему руку, когда консультация походит к концу.

— Спасибо вам огромное, доктор, — благодарит он и слегка кланяется Юнасу.

Его рука дрожит, но взгляд твердый.

— Помните, что мы на месте, — говорит в ответ Юнас. — Всегда.

И пока они обмениваются рукопожатиями, пока Юнас кладет свободную руку поверх руки старика и легко сжимает ее, он вспоминает свое первое ночное дежурство в отделении медицинской службы, когда его для практики прикрепили к женщине — дежурному врачу. Они вместе приняли молодого человека с частым поверхностным дыханием и одышкой, кроме того, у него появилось чувство онемения вокруг рта. Сам он считал, что у него симптомы инсульта, Юнас стоял просто как свидетель и со стороны наблюдал, как его старшая коллега обследовала пациента, как держала его за руку и разговаривала спокойным тоном. В итоге оказалось, что у молодого человека первая паническая атака. Ему стало заметно легче, он успокоился и отправился домой. А потом, когда Юнас и дежурный врач стояли и пили воду из кулера и Юнас восхитился тем, как его коллега легко справилась с ситуацией, она произнесла то, что он запомнил навсегда: «Никогда не следует недооценивать значение прикосновения».

В четверть второго в кабинет на коляске завозят ребенка. Мальчик примерно двух лет, его мать выглядит юной и очень уставшей, она достает малыша и сажает к себе на колени, на передней части коляски прямо между колесами висит табличка с именем мальчика: «Йоханнес». Температуры у ребенка нет, взгляд живой, но когда мать приподнимает свитер на спинке, мальчик растопыривает ручки.

— Нет, — хнычет он.

Вся спина покрыта красными волдырями. Часть из них заполнена характерной прозрачной жидкостью, а несколько, еще более выступающих, мутные.

— Я подумала было про ветрянку, — начинает мать малыша.

— Думаю, вы правы, — отвечает Юнас.

— Правда? — вздыхает женщина.

Она смотрит на него с беспокойством. На ее светлом джемпере заметно пятно на груди, может быть, это отпечаток грязной детской ладошки, бретельки бюстгальтера выбиваются из-под ворота.

— Такое было у его двоюродного брата, — поясняет женщина, — но уже прошло три недели с тех пор, как они играли вместе.

— В этом нет ничего странного, — объясняет Юнас. — Инкубационный период ветрянки может длиться до трех недель.

Мальчик соскальзывает с материнских коленей. Юнас выдвигает ящик с игрушками, малыш бросает на него взгляд, медлит, словно ожидая ободрения и подтверждения того, что все в порядке.

— Посмотри-ка, — предлагает Юнас и достает лежащую сверху игрушку — ярко-желтую погремушку.

— Он почти ничего не ест, — продолжает мать.

Она смотрит на ребенка, тот быстро хватает погремушку, улыбается, заслышав звук, который она издает, зубки сверху и снизу похожи на маленькие белые рисовые зернышки.

— Но вы даете ему пить?

— Да.

— Кажется, в целом он себя чувствует неплохо.

Юнас кивает малышу, тот стучит погремушкой о голубой пластмассовый ящик с игрушками и смеется.

— Эта сыпь может довольно неприятно чесаться, — продолжает Юнас. — Вы чем-то смазываете — цинковой пастой или «Зиртеком»?

Мать качает головой. Она водит рукой по вороту свитера. Юнас записывает названия лекарств на желтом листке.

— Возможно, вас успокоит то, что ветрянкой он заболел в детском возрасте, — ободряет женщину Юнас. — У взрослых эта болезнь протекает куда тяжелее.

Он улыбается и протягивает ей листок. Женщина медленно кивает, складывая бумажку пополам.

— Так вы уверены, что это ветрянка, а не что-то другое? — уточняет она.

— Что, например?

Женщина едва заметно качает головой и переводит взгляд на ребенка.

— Иногда я совершенно теряюсь, — говорит она, — от мысли обо всем том, что с ним может случиться.

Колеса коляски тихо поскрипывают, когда Юнас возвращается на свое место за столом.

— Ну, в этом нет ничего необычного, — уверяет он.

— А что, если корь? — не успокаивается женщина. — Корь ведь может быть опасна, я читала.

Мальчик поднимает погремушку и снова стучит ею по ящику, но второй рукой держится за его край и попадает игрушкой себе по пальцам. Нижняя губка изгибается, слегка подрагивает, и малыш заливается слезами.

— Ох, — вздыхает его мама.

Она берет его на руки и сажает к себе на колени. Малыш вскидывает ручки и плачет, отклонившись назад. Юнас поднимает погремушку с пола, звенит ею перед лицом ребенка, но мальчику это уже неинтересно, он рыдает, открыв рот.

— Ш-ш-ш, — пытается успокоить его мать, прижимаясь губами к головке.

— А ему делали прививку от кори, краснухи и паротита? — спрашивает Юнас.

Мать пытается усадить ребенка, но он выгибается у нее на коленях.

— Да, — отвечает она, — ему все делали в поликлинике, что положено.

— А он больше ни на что не жалуется? Нет боли в затылке?

Мать бросает быстрый взгляд на Юнаса, ребенок завывает так, что Юнасу становится даже жарко, под волосами на лбу проступают капельки пота, и он чувствует, что эта ситуация внезапно выбивает его из колеи.

— Не знаю, вроде бы нет, — отвечает женщина. — Вы думаете, это может быть что-то еще? Что-то опасное?

Она смотрит на врача глазами, полными страха, тоненькая прозрачная струйка стекает под носом у малыша, он продолжает плакать, и Юнас поднимается.

— Подождите минутку.

Когда он возвращается в кабинет в сопровождении Элизабет, малыш уже прекратил рыдать и возится у ящика с игрушками. Элизабет присаживается на корточки рядом с мальчиком, и тот показывает ей погремушку.

— Ау, — гулит он и с опаской стучит ею по полу.

— Ой, — улыбается Элизабет, — сколько у тебя пятнышек!

И, обернувшись через плечо, обращается к матери:

— Цинковая паста в таких ситуациях очень хорошо помогает. Или «Зиртек».

Уже потом, когда Элизабет моет руки, она расспрашивает юную мать о ее отце, меньше ли его мучает бронхит.

— Папа говорит, что вы прописали ему просто лошадиную дозу лекарства, — расплывается в улыбке молодая женщина, — он уже совершенно поправился.

Выходя из кабинета, мать выглядит успокоенной, и Юнас смотрит, как она катит коляску по коридору к стойке регистрации, радостный малыш сидит в коляске и гремит погремушкой — Юнас не стал намекать им, что это все же собственность клиники. Когда они заворачивают за угол приемного покоя, из своего кабинета к нему направляется Элизабет.

— Вы уж меня извините… — начинает он.

Элизабет качает головой.

— Ничего, мы обычно именно так и делаем, — объясняет она, — помогаем друг другу советами.

Юнас кивает, но чувствует себя неловко; дальше по коридору из лаборатории доносится смех Вальтера.

— Не стесняйся задавать вопросы, Юнас, — ободряет его Элизабет. — И не надо бояться, я же вижу, на что ты способен.

Он собирает игрушки и задвигает ящик обратно в угол. Потом открывает окно и чувствует беспокойство, но сейчас совсем не до этого, он уже отстал от графика на десять минут. В этот момент звонит Гида. Следующий пациент отменил визит, говорит она, он один из тех постоянных пациентов, которые записываются на определенное время, но очень редко болеют. «Так что у вас есть десять минут, — говорит Гида, — выпейте чашку кофе и посидите, закинув ноги на стол, вы это явно заслужили».

Юнас отправляется в гардероб. Здесь чувствуется легкий запах лосьона после бритья Вальтера, аромат с нотками мускуса. Он пьет воду из-под крана и закрывается в туалете, садится на крышку унитаза и достает телефон, однако от Эвы нет ничего — ни звонка, ни сообщения.

Ей никак не взять в толк, почему он не может переступить через этот, как она сама его назвала, эпизод. «Люди умирают, — как-то сказала она ему, — даже дети иногда умирают; если ты не можешь с этим смириться, тебе следует найти какое-то другое занятие!» В начале их отношений она была более понимающей, но постепенно ее терпеливый настрой сменился раздражением. «В таком случае тебе надо специализироваться как врачу общей практики», — сказала она в какой-то момент, пожалуй, просто задиристо, но он, сытый этим по горло, воспринял ее слова как плохо скрытую ненависть. «Сидишь себе в конторе весь день напролет и выслушиваешь жалобы здоровых людей, — продолжила она, — ну, чем не жизнь?!» Возможно, она хотела, чтобы так и было. Эва была одной из тех, кто уже в первом семестре озвучил свои планы на будущее; согласно им, она намеревалась специализироваться по нейрохирургии. В отличие от большинства других, ей это удалось.

Никогда он не видел ее более взволнованной, чем по вечерам, когда они лежали в кровати и она рассказывала о главных событиях дня. Например, о кровоизлиянии в мозг, как она просверлила череп пациента, приподняла край и добралась до источника кровоизлияния.

— И тогда, — говорила Эва, натягивая футболку, в которой обычно спала, всегда огромную, достававшую ей почти до колен, — я обнаружила выпячивание, которое кровоточило, и установила на это место металлическую клипсу.

— И что, он выжил? — спрашивал Юнас, который уже лежал в постели. Он разглядывал Эву, а она присаживалась на краешек кровати и брала с тумбочки тюбик крема для ног.

— Она, — отзывалась Эва. — Это была молодая женщина. — И, быстрыми движениями размазывая крем по ногам, спрашивала как бы невзначай, словно по обязанности: — Ну, а ты как? Что там у тебя в неотложке?

И скорее всего, он рассказывал об эпизодах рабочего дня как о чем-то повседневном, лишенном драматизма, — о том, как вышедшая из себя и сбитая с толку женщина упорно настаивала, что ее сухой кашель, скорее всего, является симптомом рака легких, или о том, как парочка наркоманов заснула в приемном покое в грязных брюках, которые провоняли мочой, и он безуспешно пытался их разбудить, прежде чем пришлось вызвать охрану. В любом случае, на Эву все это не производило особого впечатления, она тянулась за мобильным телефоном и ставила будильник на десять минут шестого, чтобы у нее еще осталось время на небольшую пробежку перед работой.

— Спокойной ночи, — бормотала Эва и закрывала глаза.

Наверное, это была одна из тех ночей, когда он лежал без сна. Уже третий раз за два года он работал на замене, но все же по-прежнему чувствовал сомнение и беспокойство. Особенно по ночам, когда она беззаботно лежала рядом с ним, пылая любовью к специальности, к которой он даже не смог приблизиться, и у него не выходило из головы: а что, если он сделал неверный выбор? Что, если он, несмотря на относительно неплохие результаты экзамена и характеристики, оказался совершенно негодным врачом, каким он, возможно, и был? Такие мысли порой могли лишить его сна на долгие часы. Но тогда еще не было тех длительных страданий, которые захватывали его целиком и парализовали, потому что все это было раньше. Эпизод, как она это называла, еще не произошел.

Поток рутинных дел возобновляется, в три часа он стоит перед расписанием. Обычное продление больничных листов и направление на физиотерапию, это требует гораздо меньше отведенных двадцати минут. Юнас отправляется в комнату для персонала, угощается фруктами из корзинки на столе, а на обратном пути, когда идет по коридору, откусывая красное и сочное яблоко, он сталкивается с ней.

Она выходит из кабинета Элизабет, открывая дверь спиной. Собранные в хвост на затылке волосы качаются над воротником зеленого анорака, в одной руке она сжимает листок бумаги, рецепт или, возможно, направление, другой держится за дверную ручку и тянет ее, чтобы закрыть дверь.

— Спасибо большое, — говорит она, Элизабет что-то отвечает из кабинета, слов он не разбирает, потом девушка закрывает за собой дверь и поворачивается к нему.

Поначалу он даже не сразу понимает, кто перед ним стоит, но и отвести глаза он тоже не в силах. Юнас замедляет шаги, девушка смотрит прямо на него и останавливается.

— О, — произносит она. — А вы врач?

Волосы у нее ярко-рыжие, возможно, именно это сбило его с толку. Вчера на пристани, когда она сидела на коленях под дождем и помогала раненому мужчине, ее волосы казались более темными. Сейчас он понимает, что тогда они просто намокли.

— Привет, — отвечает Юнас. — Да, тут работаю.

Она бросает взгляд на бейдж на его белом халате, и внезапно лицо ее заливается краской. Сегодня она выглядит моложе — примерно двадцати с небольшим лет, зеленый анорак и шерстяной свитер, да еще горные ботинки, ее выговор выдает в ней местную.

— Так ужасно неловко получилось, — говорит она. — Если бы знала, что вы врач, ни за что не отказалась бы от вашей помощи.

Она качает головой, и хвостик на макушке снова описывает дугу.

— Да по-моему, вы и сами неплохо справились, — отвечает Юнас.

— Занималась на вечерних курсах по оказанию первой помощи, — смущается она.

— Ну надо же!

Она улыбается, но вид у нее печальный, и Юнас думает о том, что что-то ее гнетет, на душе неспокойно.

— Я была у Элизабет, — говорит девушка и быстро взмахивает рукой, в которой зажат рецепт, словно опасается, что он прочитает, что там написано. На одной щеке у нее ямочка, впадинка на коже, которая становится более заметной, когда она растягивает губы в улыбке, клыки немного выступают вперед. У Эвы тоже такая особенность, ставшая предметом первого комплимента, который Юнас осмелился ей сделать, Эва флиртовала с ним и сказала: «Ты пытаешься мне польстить, говоря, что у меня неправильный прикус?»

Дверь за спиной девушки распахивается, и из нее выходит Вальтер, которого сопровождает кашляющий и слегка сгорбленный пациент.

— Пойдемте со мной, — говорит Вальтер.

Он открывает дверь лаборатории и пропускает пациента перед собой. Девушка сгибает рецепт пополам.

— Что ж, буду знать, что вы врач, если что, — говорит она.

— Вот именно, — отзывается Юнас.

— Ну, я пошла.

— Ладно.

— Вообще-то, мне надо в тюрьму.

— Вот черт, — удивляется Юнас. — Что вы такого натворили?

Она быстро улыбается и сгибает листок с рецептом еще раз, и все равно он кажется большим в ее руках.

— Я занимаюсь исследованием.

Она делает ударение на последнем слове, словно сама себя не воспринимает всерьез, или, возможно, это своего рода извинение, чтобы не создать между ними дистанцию.

— Пишу магистерскую работу, — добавляет она.

Она опускает сложенный рецепт в карман анорака, пальцы у нее бледные и тонкие.

— Здорово, — говорит он. — Что-нибудь по криминалистике?

— Антропология, — поправляет она.

Юнас кивает, он пытается задать еще какие-то вопросы, стараясь не показаться слишком назойливым, но задержать девушку еще хотя бы ненадолго. Однако она застегивает молнию на анораке, потом делает шаг по направлению к стойке регистрации.

— Ну, удачи вам, — произносит она.

— Спасибо, — отвечает он. — И вам.

Когда он возвращается обратно в кабинет, во рту все еще чувствуется привкус яблока, свежий и сладкий, и комната кажется больше; Юнас думает о том, что стало совсем светло, облака расступились, солнечные лучи пробиваются наискосок и золотят все вокруг.

%

Когда все это случилось, она была пьяна. Уже позже Ингеборга пыталась отыскать для себя смягчающие обстоятельства, но они не находились: это было не легкое опьянение и не безобидное подпитие, она просто-напросто напилась вдрызг. Компания гуляла на роскошной вилле в районе Калфарет в Бергене, в доме, где прошло детство одной из ее студенческих подруг. В тот день Ингеборга получила сообщение о том, что описание ее проекта для магистерской диссертации одобрено и с осени можно приступать к исследованиям. Ингеборга отправится в Танзанию, и пусть весь мир подождет — такое у нее было настроение. И вот когда она, босоногая и беспечная, зажав в руке бокал с каким-то крепким напитком, отплясывала в коротком летнем платье и в то же время, если она правильно помнит, целовалась с парнем в белой рубашке — умирал ее отец. Только в шесть часов утра, когда она проснулась, дрожа от холода в садовом кресле возле виллы, и, пошатываясь, принялась разыскивать свою сумочку с мобильным телефоном, чтобы вызвать такси и отправиться домой, она увидела несколько пропущенных звонков от матери. Вместо того, чтобы поехать в общежитие, она скомандовала водителю мчаться немедленно в университетскую больницу Бергена, куда восемь часов назад санитарный вертолет доставил ее отца — тогда еще была надежда, что его удастся спасти.

А теперь перед ее взором плотным строем на полках стоят винные бутылки. Ингеборга медленно проходит вдоль рядов, разглядывает этикетки и смотрит на год выпуска, ищет что-то, что способно заглушить ее боль. На самом деле она отправилась в аптеку, чтобы предъявить рецепт и забрать лекарство, но, когда увидела по пути винный магазин, решила прежде зайти туда. Потому что теперь вот так, думает Ингеборга, алкоголь и психотропные вещества — это для нее, девушки с легким нравом, всегда светившейся счастьем. «Солнышко» было написано на ее шапочке выпускника, которую раздобыли для нее одноклассники.

— Я могу чем-то помочь? — Внезапно за спиной Ингеборги появляется продавец, короткостриженый мужчина с бородой, ему, возможно, около сорока. Ингеборга никогда не видела его прежде, и она даже чувствует облегчение оттого, что знакома здесь не со всеми.

— Да нет, спасибо, — отвечает она, — я просто взглянуть.

— Смотрите, — кивает продавец, — и спрашивайте, если что-то нужно.

Он возвращается обратно за кассу. Ингеборга поворачивается к табличкам с описаниями напитков, которые прикреплены к полкам под винными бутылками: вино достаточно насыщенного рубинового цвета, аромат с нотками рябины и трав, она пытается вчитаться в смысл этих слов, тогда ей удастся произвести впечатление человека, искушенного в вине, или, может быть, продавец подумает, что она совершенно обычная девушка, которая покупает вино на выходные, хотя сегодня еще вторник.

После этого у Ингеборги появилась потребность рассказывать всем и каждому о том, что была пьяна, словно она сама наложила на себя епитимью. Ингеборга выложила все это парню из похоронного бюро, ужасно бледному, почти прозрачному типу в сером костюме и очках без оправы. «Я думаю, у меня до сих пор в крови целое промилле», — говорила Ингеборга, что, конечно же, было преувеличением, ведь прошло уже полтора дня. Они с матерью сидели в конторе с бежевыми стенами, где почти прозрачный служащий выкладывал перед ними брошюры с различными видами гробов, красочные каталоги с глянцевыми страницами — их можно было бы принять за роскошные дамские журналы, если бы не содержание, конечно. «Я еще и спирт пила, — не унималась Ингеборга, — мне, вообще-то, не надо было этого делать, но я пила — чистая водка, мало кому после этого удается удержаться на ногах». Молодой человек моргнул за стеклами очков, и Ингеборга удивилась, что он смутился, ему бы следовало привыкнуть к разным реакциям и к людям, которые кричат и плачут. «Я подыщу для вас и другие варианты, — произнес молодой человек и взглянул на мать, — из мореного вишневого дерева». Он поднялся и быстро исчез за дверью. Мать осталась сидеть, зажав в руке бумажный носовой платок — так владельцы разнообразили обстановку конторы: с помощью коробки с бумажными платочками и еще белых лилий. Мать скрутила в пальцах бумажную салфетку, наклонилась к Ингеборге и прошептала: «Постарайся взять себя в руки».

Позже она рассказала об этом и Элизабет. Та не стала уходить от разговора и не выглядела слишком взволнованной. Она спокойно слушала и позволила Ингеборге высказать все, что лежало у нее на сердце. Это заняло около часа, Ингеборга говорила безостановочно и бессвязно, иногда плакала, потому что тогда еще она была в состоянии плакать. В конце Элизабет сказала: «Важно, чтобы ты осознала, Ингеборга, — ты ничего не могла сделать. И я была не в силах что-либо сделать, а ведь я врач, и я была там».

Отец почувствовал себя неважно после обеда. Он сказал об этом Эвену Стедье, когда пришел на вечернее дежурство, — плечи словно одеревенели, так он сказал, но когда коллега спросил отца, не лучше ли ему отправиться домой, тот только рассмеялся. После работы он оставил велосипед и зашел в «Спар». Это было как раз перед закрытием, и сотрудница магазина, которая направлялась к двери, чтобы запереть ее, говорила потом, что отец казался запыхавшимся. Она подумала, что он бежал, чтобы успеть, но, не считая этого, выглядел вполне обычно. Отец извинился и объяснил, что заскочил совсем ненадолго, что ему нужны какие-то мелочи. Пакеты с покупками потом подобрали Уле Йохан Хауг и его жена. Они были на улице — как обычно, выгуливали вечером собаку, когда взлетал санитарный вертолет. Пакеты остались лежать на парковке во дворе магазина, рядом с контейнером для отходов из стекла. Супруги собрали все содержимое и доставили в контору ленсмана на следующее утро. Две большие бутылки воды «Фаррис», тюбик зубной пасты с мятным вкусом, четыре банана и упаковка с марципановым батончиком в шоколаде — по-видимому, для мамы, в отличие от него, она обожала марципаны.

Ингеборга терялась в обилии деталей, составляла их вместе, как маленькие кусочки пазла, словно в глубине души надеялась, что все вместе они воссоздадут большую и понятную картину того, что произошло. И хотя многое, по всей видимости, было связано с незначительными обстоятельствами и случайным выбором, решающим казалось все — просто потому, что определяло последние минуты его жизни.

«Эту потерю ты будешь хранить в своей душе всю оставшуюся жизнь, — добавила Элизабет, — и это необязательно будет просто, скорее даже наоборот, но ты в любом случае будешь знать, что не существует обстоятельств, которые могли бы привести к другому исходу». То, что выяснила она сама, конечно же, могло привести к другому исходу. Элизабет с мужем ехали на велосипеде вдоль фьорда и уже возвращались обратно, прогулка оказалась длиннее, чем планировалось, но погода стояла такая чудесная, и хотя становилось уже поздно, тот майский вечер был по-летнему теплым. «Это ведь ленсман», — сказал муж Элизабет, когда они повернули за угол у студенческого центра, а отец Ингеборги, падая от усталости, слез с велосипеда на парковке всего в каких-то пятнадцати — двадцати метрах перед ними.

Элизабет назвала это наблюдаемой остановкой сердца. Она также объяснила Ингеборге: то, что произошло в следующие минуты, развивалось как по учебнику. Предупредили реанимацию, вызвали вертолет, и Элизабет вместе с бывшим мужем, который только недавно окончил двухдневные курсы по оказанию первой помощи, организованные на работе, перевернули отца на спину, расстегнули рубашку и начали делать искусственное дыхание — тридцать нажатий на грудную клетку, два выдоха рот в рот; они вместе считали вслух, давили что есть силы, и когда через несколько минут подъехала карета скорой помощи, задействовали еще и дефибриллятор. Казалось бы, несчастье с ее отцом произошло в правильное время и в правильном месте, и все говорило в пользу того, что все закончится благополучно. Но случилось иначе. Элизабет объясняла это Ингеборге много раз и в деталях — что у отца не прощупывался пульс, но и шокового ритма тоже не было. Если нет шокового ритма сердца, объясняла она, дефибриллятор не помогает. Поэтому они настойчиво продолжали реанимацию, проводили вентиляцию легких, считали и вдували воздух, делали непрямой массаж сердца, и когда прилетел вертолет — даже быстрее, чем ожидалось, благодаря хорошей погоде, — он смог без проблем приземлиться недалеко от них, и это тоже было удачным обстоятельством — то, что отцу стало плохо именно в таком месте, куда смог приземлиться вертолет. Они забрали его с собой и продолжили реанимацию в вертолете, и все же, когда прилетели в больницу, улучшения не наступало, сердце не заводилось. И в какой-то момент, когда Ингеборга с подружками на той самой роскошной вилле брызгали на камни в сауне водкой, чтобы проверить, правда ли, что человек может опьянеть больше, если будет вдыхать пары алкоголя, там, на другом конце города, ее отец умер.

Мимо винно-водочного магазина проносится на самокате какой-то мальчишка, следом за ним бежит его отец. Это Даниэль Брекке. Однажды, еще в младшей школе, он бросил в их почтовый ящик письмо для Ингеборги, в котором написал, что любит ее — конверт был сплошь обклеен красными сердечками. Ингеборга смутилась, и во многом из-за того, что письмо в ящике обнаружила мать и раздула из этого целую историю. Когда Ингеборга пришла в школу на следующий день, Даниэль Брекке сидел на самом верху приставной лестницы и смотрел на нее. Она притворилась, будто ничего не произошло, и Даниэль Брекке не обмолвился о письме ни словом, ни тогда, ни позже.

Она решает взять каву, две бутылки, насыщенного соломенно-желтого цвета и с воздушными пузырьками внутри, словно у нее есть какой-то повод для праздника, потому что такое впечатление она и производит: беспечная и веселая девушка, которая обожает пить каву. Она прихватывает еще и коробку красного вина, и когда расплачивается, продавец замечает:

— Хороший выбор.

Он укладывает бутылки в пакет и улыбается Ингеборге, та кивает, но не собирается поддерживать разговор, она, для которой завести беседу ни о чем со случайным человеком никогда не составляло труда, ее друзья не раз шутили об этом — она понятия не имеет, что значит «неловкое молчание», потому что у нее всегда есть что сказать. Продавец кладет в пакет чек, когда в магазин заходит следующий покупатель, на двери за его спиной звякает колокольчик.

— Вот, пожалуйста, — говорит продавец и протягивает ей покупки.

— Спасибо, — отвечает Ингеборга, поднимает пакеты, и бутылки в них тихонько звякают, тогда она понимает, что ей придется заскочить домой прежде, чем отправиться в тюрьму, ведь встречаться с заключенными, держа в руках звякающие бутылками пакеты, — не лучшая идея.

Но ведь есть еще и рецепт, она же шла в аптеку за лекарством, однако в голове Ингеборги уже возник вопрос, на самом ли деле ей надо стоять в очереди в аптеке с пакетом из винного магазина в руках, просто чтобы купить упаковку снотворного?

— Что-нибудь еще? — спрашивает продавец.

— Нет, — быстро отвечает Ингеборга, — спасибо.

Она отворачивается от кассы, растерянная и готовая расплакаться, спиной к ней у полки с испанским красным вином стоит другой покупатель — каштановые волосы средней длины рассыпаны по воротнику пальто. Ингеборга направляется к двери и чувствует, как пакеты оттягивают руки, кажется, будто все вот-вот рухнет, развалится на куски, все постоянное и предсказуемое, то, во что она верила и что, возможно, принимала как должное. А потом она слышит высокий голос у себя за спиной:

— Ингеборга?

Она стоит с бутылкой красного вина в руках. Морщины вокруг глаз стали еще глубже, но взгляд все тот же, эти глаза смотрели на нее в течение трех лет ее учебы в средней школе.

— Лив Карин! — восклицает Ингеборга.

Она ставит пакеты на пол и, пока делает несколько шагов навстречу своей бывшей учительнице, пытается припомнить, обнимались ли они прежде, в любом случае, не так — без стеснения в общественном месте.

— А я ведь думала о тебе, — начинает Лив Карин и обвивает руками шею Ингеборги, и той в который раз с тех майских дней приходит в голову, что смерть обладает объединяющей силой, вынуждает людей открываться, заглушает внешний шум и проникает прямо до мозга костей.

Прежде чем отправиться в тюрьму, она заезжает домой и избавляется от пакетов. Мать оставила щипцы для укладки на кухонном столе, светлый волосок накрутился на темный металл. Когда-то, еще в подростковом возрасте, Ингеборгу ужасно злило, что она не блондинка, как ее мать, что природа вместо белокурых локонов наградила ее этими рыжими непослушными волосами. «Единственное, что мне хотелось бы унаследовать от тебя, мне не досталось!» — выкрикнула она как-то в лицо матери, когда они ссорились, а отец, как обычно, пытался вмешаться, говорил примирительные слова, которые гасили конфликт. Это было уже много лет назад.

Ингеборга убирает одну бутылку в холодильник. Рецепт она зажимает одной из множества металлических клипс на дверце, рядом висит красочное приглашение на пятидесятилетие — четверостишие, в котором рифмуются первая и третья, а также вторая и четвертая строчки, вместе с фотографией из поездки матери с подругой в Рим в конце августа. Теперь половина лица Анны Мари Стоккабё, которая стоит, подняв большой палец, на фоне собора Святого Петра, скрыта бланком рецепта — «Имован», пять миллиграммов, одна таблетка при необходимости, как и договаривались с врачом. Ингеборга открепляет рецепт и опускает его в сумку вместе с ноутбуком и блокнотом. Не нужно посвящать во все это мать и нечего стыдиться, когда будешь предъявлять рецепт, здесь люди так же страдают от бессонницы или депрессии, как и повсюду, — так сказала Элизабет во время приема, что в этом такого?

Сегодня, когда она приходит в тюрьму, внутрь ее снова впускает лысый сотрудник, он ждет ее в воротах.

— Готовы к встрече с противником? — спрашивает он по-английски и улыбается.

Он вставляет ключ в замок на воротах, и когда они начинают медленно открываться, Ингеборга еще раз осознает, какое решающее значение имеют эти полметра — внутри и снаружи. Три коротких шага — и она пересекает эту границу.

— Вы не знаете, как там Иван Лескович? — спрашивает она.

— Кто это? — переспрашивает ее сопровождающий.

— Ну, тот, из вчерашнего тюремного автомобиля.

— А, этот, — протягивает служащий, солнечные лучи бликуют на его лысой макушке. — Знаю только, что его положили в больницу в Лэрдале.

Он проворачивает ключ в замке на сто восемьдесят градусов, и, вздрогнув, ворота начинают закрываться. И пока Ингеборга наблюдает за тем, как прямо за ней монотонно механически вырастает преграда на пути к свободе, она ощущает, как у нее привычно сосет под ложечкой. Двое заключенных перед ними перебрасывают друг другу мяч, на одном из них просторные джинсы, и, прежде чем послать партнеру мяч, подбросив его высоко вверх, он делает пару финтов. Ворота останавливаются рывком, и служащий тюрьмы произносит по-английски:

— Пойдемте.

Он вынимает ключ из замочной скважины, а когда поворачивается, Ингеборга замечает, что на его бейдже, прикрепленном к форменной рубашке, написана фамилия Скаллеберг.[4] Ее так и подмывает спросить, доставляла ли ему когда-нибудь неприятности эта комбинация говорящей фамилии и лысины, а тюремщик тем временем, насвистывая, направляется ко входу, связка ключей позвякивает у его бедра при каждом движении, и Ингеборге приходится шагать проворнее, чтобы поспеть за ним.

%

«Помни, что тебе никогда не удастся убежать от своего имени», — раз за разом повторял отец Ивана Лесковича.

Должно быть, Иван обратил на это внимание в первый раз, когда выходил со стадиона «Скедсмохаллен» после той игры в 2003-м. Драган Лескович бежал через парковку с футбольной сумкой сына через плечо, Иван семенил за ним, зажав в руке замороженный сок на палочке, который уже таял. Он и теперь помнит шум и спертый воздух спортивного зала, хриплые подбадривающие возгласы, мокрые от пота кроссовки и подгоревшие вафли, и еще ожидания родителей, которые радовались, стоя у боковой линии, и все несбывшиеся мечты.

— Ты что, не рад? — спросил Иван. — Мы же выиграли.

Отец шагал перед ним, переступая через грязные лужи на парковке у спортивного зала. Выпавший за день снег превратился в слякоть. Уже наступала весна, и коричневые кожаные ботинки Драгана Лесковича почти промокли.

— Ясно же, что рад, — сказал отец.

Безусловно, было чему порадоваться. Они одержали победу с незначительным перевесом над самой командой LSK, и Иван не только сенсационно точно ударил по мячу на последней минуте игры, но и забил свой первый гол. Сказать по правде, мяча он боялся, особенно когда тот прилетал вот так, резко, сверху. Больше всего он страшился, что придется отбивать головой, и перед глазами Ивана вставала ужасающая картина — как лопается мозг, а что, так может быть, — другие ребята рассказывали об одном парне, итальянском футболисте, у которого треснул череп, когда он отбивал мяч головой, парень упал прямо в траву и больше не смог встать никогда.

Об Иване они говорили как о никуда не годном футболисте, что как будто бы он боится мяча. И они были нравы во всем. Когда Мариус Бротен навесил высокий мяч перед воротами противника, где совершенно случайно оказался Иван, тот почувствовал ужас. И еще вот что: как бы половчее увернуться. Он хотел было повернуться спиной, но позади него стоял игрок другой команды, Иван потерял равновесие, упал, взмахнув в воздухе руками, потерял почву под ногами, и его левая нога дернулась сначала назад, а потом вперед. Они бы, без сомнения, назвали это неуклюжим падением, если бы в этот самый момент мяч не оказался прямехонько у его ноги и не полетел куда надо, и как же завопил от нежданной радости тренер с боковой линии: «Вот так удар, черт подери!»

Когда Драган Лескович направлялся к своей «тойоте», стоящей дальше на парковке, в его ботинках хлюпала вода.

— Ясно же, что я рад, — повторил отец. — Но как видишь, Иван, ты никогда не сможешь убежать от своего имени.

Ивану Лесковичу было девять лет. Щуплый мальчишка с торчащими передними зубами, с непрекращающимися кошмарами, которые заставляли его писаться в постель, с зудящим беспокойством в теле, которое не давало ему спокойно сидеть. Это беспокойство, если верить социальному работнику в школе, можно было считать типичным поведением для школьника на определенном этапе, которое, само собой, пройдет и является просто отклонением незрелого возраста. И еще он был мальчишкой с сильно ограниченными способностями к футболу. Сенсационный счет, который зафиксировали на стадионе «Скедсмохаллен» в тот день, стал исключительно результатом страха, возникшего из-за слишком короткого времени игры, на которое тренер по обязанности и, безусловно, против своей воли выпустил его на поле, поскольку это все же был детский футбол с его дурацким принципом, что все должны участвовать. Кроме того, пока Иван сидел и протирал штаны на скамейке запасных, он случайно услышал, как тренер сказал: «Они ведь такие эмоциональные, эти парни из бывшей Югославии». Тренер сказал это, понизив голос, отцу другого мальчика, взглянув при этом на Драгана, стоявшего на трибуне и поглядывавшего на часы, нетерпеливо и со все нарастающим раздражением — когда, наконец, его сына выпустят на поле? Хотя сегодня это было забыто, сегодня Иван, черт возьми, стал героем дня, эти слова в раздевалке после игры произнес тренер.

— Но почему я должен хотеть убежать от своего имени? — спросил Иван, догоняя отца, шагающего через парковку, оранжевый сок тек по пальцам, потому что лед таял быстрее, чем Иван успевал слизнуть.

— А ты что, не слышал, что объявили на поле?

— На поле? — повторил Иван. — Ты имеешь в виду, что сказали в микрофон?

— Ты что, не слышал, что объявили после твоего броска?

— Когда был гол?

— Мариус Бротен.

— Чего?

— Вот именно.

— Но ведь не Мариус же забил, он просто дал пас.

— Не думаешь же ты, что я не понял.

— С чего тогда Мариус? — спросил Иван и перешел на сербскохорватский. — За что?

Тогда отец поднял указательный палец.

— Мы говорим по-норвежски, — заметил он. — На людях мы говорим по-норвежски.

Таков уж был Драган Лескович; дома, в четырех стенах, он мог наполнить бокал сливовой ракией, привезенной с Балканского полуострова, и выпить сливовицы, когда находился подходящий повод, или завести пластинку с Дино Мерлином или группой «Биело Дугме» — включить на грохочущем проигрывателе на полную катушку, а самому подпевать. Но все же он считал своим долгом адаптироваться, вносить свой вклад, это было вопросом справедливости, принципа, не было ни одного родительского собрания или субботника, которые бы Драган Лескович прогулял, и на людях — даже на пустынной парковке, как эта, — они говорили по-норвежски.

И вот они остановились возле «тойоты». Изначально это была развалюха, которую Драган Лескович довел до ума, две свободных руки и ящик с инструментами — так он обычно объяснял при случае.

— Почему? — повторил Иван по-норвежски.

— Вот именно это я и пытаюсь вбить в твою башку, — ответил отец.

— Что они назвали неправильное имя?

— Что, пока есть кто-то с норвежским именем, он всегда будет первым.

Отец вставил ключ в замок на дверце багажника, повернул его — металл неприятно заскрежетал при повороте замка — и забросил сумку с формой в багажник.

— А кто-то это слышал? — спросил Иван. — Мне было слышно только свист и рокот из громкоговорителя.

— Да это в любом случае неважно, — отмахнулся отец.

— Ну почему?

— Здесь дело принципа.

— Ну да. — Иван слизнул тающий лед с пальцев и огляделся по сторонам, выискивая глазами, куда бы выкинуть палочку.

— Я направлю жалобу, — заявил отец.

— А это обязательно? — спросил Иван.

— Они не смогут уйти от ответственности. Так же, как и ты не сможешь убежать от своего имени. Я направляю жалобу.

Клуб полностью признал свою ошибку. Это значит, никто из секретариата не смог ни припомнить, ни подтвердить тот эпизод, но в ответном письме они сообщили, что в целом хотели бы извиниться за недоразумение и путаницу в именах, которая могла кого-то обидеть.

Сестра Ивана Александра, которая была на три года старше него, ироничная и демонстрировавшая успехи в учебе, посчитала, что письмо было написано в саркастическом стиле. «Представляю, как они сидят там, за воротами стадиона, и смеются над тобой!» — сказала она и фыркнула в сторону отца. Но Драган Лескович был удовлетворен. Это вопрос порядочности, считал он, вопрос принципов и важности говорить в открытую. В то же время этот эпизод еще раз доказал то, что он и так знал: в выражении «имя никого не портит» правды нет.

Но там, где лежит Иван Лескович, накрытый чистым белоснежным больничным одеялом с голубым логотипом больницы, нашитым сверху наискосок, кажется, что правда отцовского нерушимого утверждения крошится и осыпается прямо у него на глазах.

— Иван, — протягивает медсестра. — Вот это имя мне нравится.

Она стоит в ногах кровати и смотрит в его медкарту. Под ее белым халатом выдается округлившийся живот, и краешек карты упирается в него.

— У меня, кажется, был прадед, которого звали Иван, — продолжает она.

— Надо же!

— Да, — кивает медсестра и проводит рукой по животу. — И вот только недавно мы узнали, что там мальчик, так что я в активном поиске какого-нибудь славного мальчишеского имени.

Она смеется. Во лбу у Ивана что-то равномерно стучит. Он старается лежать неподвижно, потому что от каждого движения боль расползается по всему телу, проникает под череп и спускается к затылку.

— Или нет, — говорит медсестра, — это, скорее всего, был мой прапрадед.

Когда Иван прищуривает глаз, который не распух, он может разобрать буквы на бейдже, прикрепленном у нее на груди с левой стороны халата: «Сольвейг Хелене». Светлая коса вдоль спины, круглые румяные щеки — Сольвейг Хелене, ей-то не от чего убегать.

Она смотрит на него с искренней заботой. Все в больнице именно такие. А еще они знают его имя. И откуда он родом — они, естественно, знают и это тоже, раненый заключенный, потенциальная опасность, обуза для нормального общества, чужестранец. И все же они выхаживают его с тем же уважением, как если бы его звали Уле Хансен. Или Мариус Бротен. Даже полицейский из конторы ленсмана в Лэрдале, который дежурит в коридоре, настроен по отношению к нему дружелюбно. Сегодня утром пришел еще один и представился. «Футболом интересуетесь?» — спросил он и протянул ему спортивное приложение к газете «Верденсганг».

Он же не мог знать о его дислексии. На первой полосе приложения была статья про футбольный клуб «Барселона», они выиграли важный матч. Иван разобрал по слогам заголовок и вступительный абзац, в котором Ивана Ракитича называли лучшим игроком на поле, «жемчужиной средней линии», как написала «Верденсганг».

— Как вы сегодня себя чувствуете? — спрашивает Сольвейг Хелене.

— Даже не знаю, — отвечает Иван.

— Здесь написано, что рана выглядит неплохо, — поясняет медсестра, водя пальцем по журналу.

— Чешется, — признается Иван, — под бинтами.

— Значит, заживает. А как голова?

— Кажется, на месте, — улыбается Иван.

— Было бы хуже, если бы это было не так.

Она кладет руку на живот и негромко смеется. Иван кивает. Головная боль растекается во все стороны, блестящие желтые таблетки и тошнота, которая словно плещется где-то внутри его тела, как вода в бутылке.

Он закрывает глаза. Боль медленно проходит, но тошнота остается и перекатывается вместе с чем-то еще, ползучим и прохладным движением вверх вдоль позвоночника, Иван чувствует, как нарастает страх, но он прогоняет его, сплетает руки поверх одеяла и сосредотачивается на том, чтобы с выдохом избавиться от него.

— Все в порядке? — спрашивает Сольвейг Хелене, она приблизилась к нему, голос слышится откуда-то сверху, со стороны тумбочки.

— Врач сказал, я здесь только на обследовании, — говорит Иван.

Он открывает глаза. Сольвейг Хелене смотрит на него сверху и кивает.

— Я считаю, что вас завтра могут отправить домой.

— Домой?

— Ну да, — отвечает она, — или… куда там.

Она краснеет, потом снова прикладывает руку к животу и переводит взгляд на журнал.

— Если ваше состояние не ухудшится, конечно.

— А что, есть признаки?

— Здесь написано, что вам стало нехорошо после завтрака.

— Просто тошнота, — отвечает он.

Кисловатый привкус снова возвращается, Иван прижимает язык к зубам, пытается сглотнуть.

— Но рвоты не было? — уточняет медсестра.

Он качает головой. Слишком сильно и долго, тошнота снова подступает, она выворачивает наизнанку, он только успевает повернуться на бок. Первая струя попадает прямо на тумбочку, на пол. Когда наступает передышка, она уже стоит наготове с одноразовым судном из плотного картона.

— Вот так, вот так, — тихо приговаривает она.

Когда приступ проходит и Иван откидывается на подушку, первое, что он видит, — пятно на ее белом халате. Коричневое пятно от его вонючей рвоты на ее белоснежном животе.

— О, черт, — выдыхает он. — Простите.

— Ничего, просто сменю халат, — говорит Сольвейг Хелене. — Не берите в голову.

Пока она моет все вокруг, он лежит с закрытыми глазами. Тошнота утихла, но боль усилилась, она давит изнутри; такое впечатление, что распух мозг. Он думает об итальянском футболисте, о том самом, который отбил мяч головой, и она треснула. Было ли такое на самом деле, или это просто шутка, выдумка, чтобы его напугать или разыграть? Про Ивана еще говорили, что его легко одурачить.

Воздух в палате пропитался резким запахом зеленого мыла и спирта, теперь здесь появился еще один голос, они с Сольвейг Хелене о чем-то приглушенно переговариваются, другая женщина по голосу кажется старше, она что-то говорит про врача и еще — «субдуральная гематома».

Иван открывает глаза. Он видит только чью-то фигуру в белом халате уже в тот момент, когда она выходит из палаты.

— Что случилось? — спрашивает он.

Сольвейг Хелене тут же оказывается рядом с его кроватью. Ивана вырвало на нее, на ее ребенка в животе, но она легко касается его плеча и спрашивает:

— Как вы себя чувствуете?

— Что значит то, что она сказала?

— Что именно?

— Ну, та, другая, — она сказала «субдуральное» или что-то в этом роде.

Сольвейг Хелене медлит. И потом произносит:

— Кровотечение.

— Кровотечение? В голове?

— Такое очень редко бывает.

— Но бывает?

Она не отвечает, только сжимает его плечо. Иван чувствует, как под голубой больничной пижамой разливается тепло и струится вниз, к его груди.

— Врач скоро заглянет, — говорит она. — Возможно, вам потребуются какие-то дополнительные обследования, чтобы исключить это.

— Исключить, — перебивает Иван, — или наоборот?

Сольвейг Хелене отпускает его плечо. Прохладное движение воздуха, и она быстро касается его щеки.

— Постарайтесь немного отдохнуть, Иван, — произносит она. — Я поищу что-нибудь, на чем вы сможете спать.

%

Когда, в какой момент все начинается, вот это самое — что она вынуждена подбирать слова, преодолевать сопротивление, чтобы произнести их вслух, и в конце концов молчание кажется самым безопасным выбором? «В три или четыре года ты была ужасная болтушка, — говорит Юна, — все уши могла прожужжать, теперь-то в это нелегко поверить, но именно так и было, да и теперь в тебе это есть».

Она начала учиться в средней школе. Во время переклички, когда звучит ее имя, кто-то хихикает, это просто шутка. Об этом они скажут ей уже позже, что ее имя — это просто прикол, но все же в первый день она говорит «да», она такая же, как все, и то же во время урока, когда все представлялись. Гард вынужден просить ее говорить громче, он произносит: «Ты не могла бы говорить погромче, Люкке, так, чтобы все слышали?» Возможно, она говорит очень тихо и мало, но она произносит слова, как все, и никто не станет утверждать, что в ней есть что-то ненормальное.

Но все же, когда это начинается, откуда это возникает? Может, из-за косых взглядов? Они тайком переглядываются, когда думают, что она не замечает эти их разговоры, которые внезапно прекращаются, стоит ей только войти в класс, обновления снап-чата или инстаграма из класса на цокольном этаже или из рощи, прогулки, праздники, мероприятия, на которые ее не зовут и о которых она узнаёт, уже когда они заканчиваются. Неужели все это вместе заставляет ее постоянно быть начеку, лишает уверенности, и она больше не может чувствовать себя свободной, не может отпустить слова, и их постоянно нужно взвешивать и анализировать, пока уже не станет слишком поздно — тема меняется, разговор заканчивается, и она даже не успевает в него вступить.

«Средняя школа — это тебе не развеселая вечеринка, — говорит Юна, — но ведь все и так неплохо, разве трудно немного больше улыбаться». И она пытается улыбаться. Она прокрадывается в класс и думает, что все и так неплохо, что с начала первого года в средней школе прошло всего несколько недель, еще не сложились порядки, правила, компании, невысказанное единодушие по поводу того, кто с кем вместе, а с кем порознь.

Потом этот случай с братом Малин, и так вышло, именно ей пришлось сообщать об этом. Потом она будет думать, что все могло обернуться иначе, если бы в ту пятницу прошлой осенью отец Малин столкнулся бы перед школой не с ней, а с кем-то другим.

Он стоял на парковке. Кожа на лице словно сползла вниз, щеки свисали тяжелыми складками, весь он казался каким-то серым. У них был урок физкультуры. Она попыталась помыться под душем как можно быстрее, но все же не успела: когда она, схватив полотенце с вешалки, стыдливо обернулась им, со скамейки раздалось тихое хихиканье.

«Где Малин? — спросил ее отец. — Вы же подружки с Малин, разве нет? И где она теперь?» Его голос, она не представляла себе, как он звучит в обычной ситуации, но понимала, что едва ли именно так, как теперь — глухо, нечетко. Она ответила: «У нас была физкультура».

И больше ничего; не сказала, что ей надо к зубному — легкий холодок где-то там, в челюсти; Юна записала ее к врачу и послала СМС Гарду, а у других оставалось еще три урока: сдвоенный урок норвежского и последним — искусство и рукоделие, и если ей повезет, стоматолог будет лечить ей зуб, пока не закончатся все уроки. Сказать можно было гораздо больше, но она упомянула только про физкультуру и показала на здание школы, его нетрудно было увидеть — одна широкая дверь, не ошибешься. Но отец Малин сказал: «Отведешь меня», и это не было вопросом.

Она шагала в полуметре от отца Малин. Слышала его дыхание за спиной и пыталась не думать, что же не так. Они вошли в широкую дверь. На полу в коридоре лежали спортивные штаны, коричневые с белой цифрой семь, напечатанной на одной штанине, и ни один из них ничего про это не сказал. Она остановилась перед дверью раздевалки для девочек, махнула рукой, хотела развернуться и уйти. Но ведь он не мог попасть внутрь. Она поняла это. Открыла дверь и прямо перед тем, как дверь закрылась за ней, увидела, как он согнулся вперед, боковым зрением заметила скользящее движение — голова упала, руки уперлись в бедра, клокочущий стон вырвался из груди, даже по звуку было понятно, как ему больно.

В раздевалке пахло лаком для волос. Почти все девочки вышли на перемену, но Малин осталась; она стояла, повернувшись спиной, и танцевала. На деревянной скамье перед ней сидели Теа, Тюва и Анна Луиза и смеялись, потому что Малин вертелась и кривлялась, веселилась от души, и этот день все еще был для нее ничем не примечательным, девчонки на скамейке все еще икали от смеха, когда одна из них — Тюва — повернула голову, бросила взгляд за спину Малин и увидела стоящую в дверях Люкке.

Последней повернулась Малин. На ее лице по-прежнему играла веселая улыбка, но проступило что-то новое — раздражение из-за того, что ее прервали, помешали легкости и свободе в ее теле, и еще недовольство, потому что ей не терпится продолжить. «Ну, что случилось? Чего уставилась?»

Достаточно было показать на дверь. Подойти к ней, распахнуть широко, чтобы Малин все увидела сама без слов Люкке. В любом случае ей не следовало говорить столько, сколько она сказала: «Твой отец там, у входа, он плачет».

Шесть дней подряд вторая с конца парта в ряду у окна стоит пустая. На седьмой день Малин сидит на скамейке перед школой, что-то набирает в своем мобильном телефоне, на ней новая красная куртка из гладкого материала, а из рассказанного, прошептанного на ухо становится понятно: ее брат входил в поворот на большой скорости, мотоцикл вильнул и соскользнул прямо в реку. И еще кое-что: было бы большим облегчением, если бы он умер сразу при падении, ударился бы головой об асфальт, трещина в затылке — и все, но у него оказались заполнены водой легкие. Разбился и утонул, сказала Юна, разве можно представить себе более ужасную смерть? Малин сидит на скамейке, и мимо нее нельзя просто пройти, что-то нужно сказать; Люкке, приближаясь к тому месту, где сидит Малин, пытается подобрать слова, подбирает и отметает в сторону, и ей хочется обойти Малин по другой тропинке или оказаться здесь немного позже. Но вот она подходит и произносит: «Ну, как ты?» Малин поднимает взгляд от телефона. Ее лицо ничего не выражает, потом она щурится, глядя на Люкке, и говорит: «Когда ты убираешь волосы назад, у тебя уродские громадные уши».

В некрологе было написано, что его жизнь «оборвалась внезапно». Когда нынешней осенью шесть недель назад умерла ее бабушка, мама отца, то написали, что она «упокоилась с миром». Люкке обнаруживает это совершенно случайно. На уроке искусства и рукоделия у них замена — молодой парень с бакенбардами, из педагогического института, выглядит по-настоящему воодушевленным, когда объявляет: «Сегодня мы будем делать гипсовые маски».

Это значит, они будут рвать старые газеты, и у нее в руках оказываются некрологи, и там, прямо под пальцами текст: «Агнес Маннинен, родилась в 1926, упокоилась с миром. Всеми любимая, скорбим». И три имени в ряд — трое ее детей, имя Магнара в самом низу, он самый молодой, жену зовут Лив Карин. Люкке пытается представить ее лицо, прическу, цвет волос, фигуру, смех, но это невозможно, есть только ее имя и больше ничего, а под ним, в самом нижнем ряду, где перечислены внуки, значатся пять имен, одно из них — Кайя. «Мы все скорбим». Учитель опирается ладонями на стол, несколько пальцев закрывают часть некролога. «Давайте попробуем сосредоточиться на том, что мы собираемся делать», — говорит он.

Потом, в конце урока, он возвращается, держа в руках маску Люкке — кривой слепок ее собственного лица, правая сторона обвисла, как у больного, которого хватил удар. «Это что, правда лучшее, что ты могла сделать?» — спрашивает он. Она не отвечает, она больная, у которой случился удар, у нее афазия, кто-то хихикает, а Малин наклоняется к учителю: «Нет смысла что-либо говорить, она немая».

Похороны уже на следующий день. Юна еще спит, когда Люкке встает утром, и ей не нужно врать про платье или про то, где ее школьный рюкзак. Она едва не опаздывает, автобус задержался — что-то с системой оплаты билетов, терминал вышел из строя, и в конце концов водитель сказал: «Проезд сегодня бесплатный». Она бежит бегом всю дорогу от остановки автобуса у здания администрации к церкви, платье слишком теплое и длинное. Она отыскивает место где-то сзади, пожилая дама в сером костюме долго пробирается вдоль рада, движения медленные, между колен она держит костыль. Кайя сидит на первом ряду. Забранные в хвост волосы покачиваются над воротником платья. Прошло всего полторы недели с тех пор, как они виделись в первый раз — на стадионе в Лэрдале. На отце костюм, голова склонилась, широкая шея. Люкке не хочет на него смотреть. Священник начинает свою речь о той, которая была ее бабушкой. Целая жизнь сжимается и укладывается в какие-то несколько минут, и все совершенно новое. Священник говорит: «В доме Агнес всякому находилось место — и малым детям, и взрослым, у нее было золотое сердце, думаю, мы все можем с этим согласиться». Одетая в серое дама кивает, достает из рукава носовой платок, и это уж совсем ни к чему. Священник говорит о болезни и привязанности, о силах, которые иссякли в конце концов, о памяти и о любви к Марко Маннинену, которого она встретила в Хельсинки после войны. Он так сильно любил ее, боготворил ее добродушный нрав, ее ослепительно-рыжие волосы.

Дама в сером ерзает на скамейке. Костыль скользит вниз по ноге. Неужели она смотрит на Люкке? На ее огненно-рыжие волосы? Священник говорит: «Как мы все знаем, Марко, к сожалению, рано ушел от нас, но он оставил трех прекрасных детей и пятерых не менее замечательных внуков. Для Агнес это все постепенно растворилось, и теперь свет погас, но мы, сидящие здесь, можем сохранить воспоминания и позволить им жить в наших сердцах».

Она чувствует, что не может дышать. Дама поднимает платок, быстро проводит им пару раз по лицу, промокает под глазами. О какой потере шла речь — с ее стороны? Кем была Агнес для нее — соседкой, дальней родственницей, не очень близкой подругой с тех времен, когда еще не ушла память? Она не может дышать. Солнце светит в высокие окна, огненные волосы Люкке пылают, тлеют, и всего лишь вопрос времени — когда они вспыхнут и загорятся. Священник продолжает: «Я прошу выйти вперед всех внуков». И она встает. Ее пошатывает, она вцепляется в спинку впереди стоящей скамейки, сборник псалмов падает на пол, какой-то мужчина, сидящий в переднем ряду, оборачивается и смотрит на нее. Вперед к алтарю выходят пятеро и встают у гроба, у всех в руках красные розы на длинных стеблях. «Последнее „прощай“ — нашей любимой бабушке», — говорит священник, он читает надпись на ленте одного из венков, которыми укрыт гроб, и она даже не знает, правильное ли это слово — бабушка. Пожилая дама встает, опираясь на костыль, и смотрит на нее. «Все в порядке?» — шепчет она. «Мы никогда тебя не забудем, — продолжает читать священник, — спасибо за все, благодарность от твоих пятерых внуков». И потом имена: Мина, Марен, Кайя, Ларс и Эндре. Тихое шуршание раздается снизу слева. «Хочешь?» — шепчет пожилая дама, в руках у нее пакетик леденцов, обертка шуршит между ее дрожащими пальцами. Мужчина впереди снова оглядывается через плечо. Теперь они могут положить свои розы к бабушкиному гробу, говорит священник.

Потом Кайя взяла ее за руку. Люкке и не думала подходить и выражать соболезнования, но после того, как гроб опустили в землю, толпа подхватила ее и увлекла туда, где стояла Кайя, и остановила прямо перед ней. Кайя протянула вперед руку, правую, и ей ничего не оставалось, как сделать то же самое. Кайя посмотрела на гипс, помедлила, потом подняла левую руку вместо правой и быстро улыбнулась. Сказать что-то было невозможно, но Кайя посмотрела ей прямо в глаза, спокойно и мягко, и наконец проговорила: «Спасибо».

Потом ее взгляд скользнул дальше, к следующему в очереди, потому что это была просто очередь, текущая река из соболезнующих. Пожилой человек подошел к Кайе сзади и сказал: «Да, это внучка Агнес, это я по глазам вижу; ведь это же ты — дочка Магнара?» А Кайя ответила: «Да, я». Потому что именно она была дочерью, определенная форма, единственное число.

На обратном пути пошел дождь. Терминал заработал, Люкке заплатила за проезд, нашла место и стала через окно смотреть на фьорд. Она думала, как много людей погибло в нем: кто-то утонул, кого-то выбросило на берег на отливе. Люкке совершенно забыла о времени. Когда она вернулась домой, Юна мыла посуду и только спросила: «Разве ты не к трем сегодня должна вернуться?» Ложь придумалась сама собой, и это было несложно: позвонили из детского сада: дочка Гарда внезапно заболела, по всей видимости ветрянка. Было не так уж трудно описать это или представить: как он бросил все, что держал в руках, — мел, губку, стопку черновиков — и выбежал из класса. «Да, больные дети — это непросто, — заметила Юна, — особенно когда ты один». Она ничего не сказала о длинном черном платье, но позже, когда Люкке стояла перед зеркалом в ванной, рассматривала свои глаза и, наклонившись вперед, таращила их, Юна засмеялась и сказала: «Не думала, что ты такая кривляка».

%

В самом начале восьмого с тренировки по футболу возвращаются домой мальчики. Лив Карин сидит за кухонным столом и пытается работать, перед ней высокая, почти не уменьшающаяся стопка тетрадей — контрольная работа девятиклассников по истории с прошлой недели: «Свобода, равенство и братство», написанные корявым почерком. Ученики всегда бурно протестуют, когда она не разрешает им печатать на компьютере, и пока Лив Карин продирается через более или менее читаемые варианты развития событий Великой французской революции, она размышляет и о том, что, пожалуй, ей следует сдаться и разрешить им использовать компьютер.

Тишина обрывается в ту секунду, когда распахивается входная дверь, слышатся топот и толкотня, напряженная дискуссия о том, был ли последний гол на самом деле голом, обычные препирательства, которые, как правило, возникают после физической активности при низком уровне сахара в крови.

— Раздевайтесь в коридоре! — кричит Лив Карин, поднимается из-за стола и направляется к входной двери, как же ей надоели эти маленькие черные комочки, которые они притаскивают домой на подошвах с искусственного футбольного газона.

— Упс, — говорит Ларс, делает большой шаг назад через дверной порог и пятится к входной двери, где на корточках сидит Эндре и пытается развязать двойной узел на кроссовках.

— Будет сегодня что-то вкусное на ужин, мам? — спрашивает он и смотрит на нее со своей обезоруживающей улыбкой, челка у него влажная от пота и зачесана назад под кепку.

Пока они моются в ванне, Лив Карин готовит тосты. Она режет яблоко на кусочки и красиво раскладывает на блюдечки виноград, перемешивает в кувшине сок. На столе у хлебницы стоит бутылка красного вина. Лив Карин не из тех, кто пьет вино посреди недели, и в любом случае не из тех, кто выдумывает какой-то предлог, чтобы зайти в винный магазин во время перерыва на обед. Из ванной слышатся звуки — смех и плеск воды. Когда она заходит, они сидят друг напротив друга в ванне, голые и сконфуженные.

— Смотри, мама, — Эндре показывает на Ларса, — у меня теперь есть собственная машинка для стрижки ногтей.

При этом Ларс зажимает передними зубами ноготь на большом пальце ноги брата и откусывает его.

— Но, мальчики… — протестует Лив Карин, а потом не выдерживает и прыскает, Эндре тоже смеется.

— Щекотно, — хихикает он, — и в ноге дергает.

Ларс выплевывает ноготь большого пальца в ванну.

— Как на вкус? — спрашивает Эндре и хохочет.

— На вкус как потные ноги, — фыркает Ларс.

Лив Карин вооружается мочалкой и мылом. Мальчишки горланят песни, пока натирают друг другу спины, трут у себя под мышками; запах пота постепенно слабеет, их руки и ноги стали такими длинными и стройными, а та детская полнота, которая сохранялась так много лет, полностью исчезла. Но все же они еще дети, они пока не смущаются, не запирают и даже не закрывают плотно двери, они еще не знают о безжалостной самонадеянности, которая ждет их в далеком будущем. По ночам она не может уснуть, когда думает о той боли, которая их ждет впереди. Это, безусловно, необходимая боль, потому что «иначе какими они вырастут людьми, если не столкнутся с поражением и сопротивлением еще в детстве?» — однажды прочитала она в статье об излишней опеке керлинг-родителей,[5] Лив Карин даже подчеркнула этот отрывок красным карандашом, подумала, что должна запомнить его в качестве утешения.

Зеркало запотело. Она на цыпочках подходит к окну, чувствуя, как по спине под свитером стекают капли пота, и распахивает его, стекло тоже затуманилось, Лив Карин набрасывает крючок, чтобы окно не закрывалось, и в этот самый момент обращает внимание на него — на площадке перед домом. Доктор спускается по лестнице к своей двери, его шаги постепенно замедляются, и в конце он останавливается.

— На что ты там смотришь, мам? — спрашивает Ларс у нее за спиной, и доктор оборачивается и широкими шагами, перемахивая через две ступени, начинает подниматься по направлению к их входу.

Когда Лив Карин распахивает дверь, доктор вздрагивает — он только собрался позвонить и поднес руку к кнопке звонка, так что его рука повисает в воздухе, и постоялец широко улыбается.

— Ой, — выдыхает он, — вы меня напугали.

Ларс и Эндре появляются у нее за спиной, возбужденные любопытством, в одних трусах.

Лив Карин напоминает, чтобы они поздоровались, мальчики застенчиво кивают, протягивают руки и представляются по именам, и знакомая нежность охватывает ее, когда она видит их такими — все еще нуждающимися в ее наставлениях, но в то же время маленькими самостоятельными существами.

— Возьмите свои вещи и бросьте в корзину для грязного белья, — командует Лив Карин и смотрит на доктора извиняющимся взглядом:

— Они только вернулись с тренировки по футболу.

Мальчики сгребают свои вещи, сваленные на полу, наколенники и грязные гетры, спортивные штаны с полосками на боках, промокшие от пота майки.

— «Барселона»? — спрашивает доктор и показывает на спортивную форму Ларса.

Тот кивает.

— Они лучшие, — отвечает он с непоколебимой уверенностью и упрямством, словно готовится защищаться, но в этом нет необходимости.

— Без сомнения, — кивает доктор, — им просто не повезло, что они не выиграли в Лиге чемпионов в этом году.

— Вот именно! — восклицает Ларс.

— А ты был на стадионе «Камп Ноу», видел, как они играют?

— Нет, — покачал головой Ларс, — но, надеюсь, как-нибудь увижу!

Он бросает взгляд на Лив Карин, прижав к груди свернутую спортивную форму, кожа у него на руках покрыта мурашками: из открытой двери сильно дует.

— Давай в дом с грязным бельем, — говорит ему Лив Карин, — и садитесь есть.

Ларс исчезает вслед за братом, быстрые шаги по полу по направлению к прачечной.

— Славные мальчишки, — улыбается доктор.

Лив Карин кивает, на полу у ее ног валяется белая футбольная гетра, покрытая искусственными травинками, ей придется сначала ее пропылесосить.

— Жуткие сорванцы, — отзывается она.

— Ну, так ведь и должно быть, — говорит врач. — А как ваша дочь?

— Кайя? Она в Воссе.

— Точно, — кивает доктор несколько раз, глядя на нее, словно ожидает чего-то еще.

Лив Карин наклоняется и подбирает с пола гетру, подошва у нее влажная, так что, по-видимому, и кроссовки тоже мокрые, надо не забыть поставить их в сушильный шкаф. Из кухни до нее доносится смех сыновей, Лив Карин скручивает гетру и бросает беспокойный взгляд на доктора, она бы предпочла поскорее закончить беседу: ей нужно уложить мальчиков, но больше всего ей не терпится открыть бутылку красного вина.

— Да, это же не так просто, — продолжает доктор, — переехать в съемную квартиру в таком юном возрасте?

Он пристально смотрит на Лив Карин, и ей кажется, что взгляд проникает внутрь; что это, в конце концов, значит? Из кухни доносится звяканье блюдец и хихиканье на два голоса, Лив Карин оборачивается.

— Мальчики! — она повышает голос и бросает быстрый взгляд на доктора: — У нас сейчас как раз ужин. — В голосе слышатся извиняющиеся нотки, но, к ее счастью, он понимает все, как нужно, как намек, скрытое сообщение о том, что он на самом деле помешал.

— Я прошу прощения, — произносит доктор, — но нельзя ли у вас одолжить консервный нож?

— Консервный нож, — задумчиво протягивает Лив Карин.

Доктор быстро кивает.

— Знаете, я купил такое мясное рагу. В консервной банке.

Легкий румянец заливает его щеки, словно он стыдится выбранного на ужин блюда. Или словно вся эта история с открывалкой — вранье, просто предлог, чтобы прийти сюда и позвонить в дверь, но с какой целью?

— Подождите секунду, — говорит Лив Карин.

Снаружи сильно дует, но она оставляет его стоять на крыльце, а сама спешит внутрь, чтобы принести консервный нож.

Она обычно читает им по две главы, сидя на краешке кровати, но сегодня вечером делает это по обязанности, не слишком сосредоточенно и не вникая; и пока она проглатывает страницу за страницей, где добро и зло сражаются друг с другом в неравной борьбе, перед глазами у Лив Карин стоит бутылка красного вина, что дожидается ее на столе в кухне. И еще — Кайя, которая отворачивается и идет к двери. Она ушла уже полтора дня назад, и с тех пор от нее не было ни звука. Да и Лив Карин ей не звонила и не писала, и ей стыдно из-за собственного упрямства, которое она осознает, это такая детская гордыня — ни в коем случае не пойти на сближение первой.

— С овощами? — вдруг вскрикивает Эндре.

Лив Карин поднимает глаза от книги.

— Ты прочитала «с овощами», мам, — поясняет Эндре, он свешивается с верхнего этажа двухъярусной кровати к Ларсу, который лежит внизу.

— Она же прочитала «с овощами», да?

— Да, — подтверждает Ларс и тоже смеется. — Кто же в сказке сражается с овощами?

Лив Карин вглядывается в страницу книги. «С этими чудовищами мы должны сразиться».

— Ой, извините, — спохватывается она, — это я куда-то не туда перескочила.

— Мам, тебе надо сосредоточиться, — смеется Ларс. Он упирается ногами в верхний ярус кровати, просовывает пальцы под рейки и поднимает попу, икая от хохота.

— Не стучи, Ларс! — вопит Эндре, но он тоже покатывается от смеха.

Лив Карин улыбается им и качает головой, удивляясь собственной невнимательности.

— Да, мне совершенно точно не помешает сосредоточиться.

Она обнимает их по очереди. Крепкие мальчишеские тела с готовностью приникают к ней, она кладет руки на их затылки, крепко сжимает, словно ей никак от них не оторваться, и в то же время ей хочется поскорее выйти из комнаты и остаться наедине с собой.

— Мама, — окликает ее Эндре, когда она гасит свет. — Как думаешь, «Исламское государство»[6] может сюда добраться?

— Ну, мальчик мой, — протягивает она, — и как тебе такое приходит в голову?

— Да сам не знаю, — отвечает Эндре, он забирается на верхний ярус кровати.

— Такие вещи происходят невероятно редко, — объясняет Лив Карин. — Вот поэтому по телевизору и в газетах про них так много показывают и пишут, именно потому что это так грустно и так редко случается.

— Ну да, — соглашается Эндре.

— Я читала, что на самом деле выиграть сто миллионов в лотерею более вероятно, чем пострадать от терроризма, — успокаивает его Лив Карин.

— Подумать только, сто миллионов. Но я в любом случае никогда не играю в лотерею. — Он моргает в темноте. Лив Карин пытается припомнить, что было написано в той статье, на которую она как-то наткнулась в газете «Афтенпостен», — что-то о том, как говорить с детьми о терроризме. Надо как-то, с одной стороны, их не напугать, а с другой — важно признать их страх.

— С этими овощами мы должны сразиться, — бормочет Ларс с нижней кровати.

И этого достаточно для нового взрыва хохота. Они лежат, прижав руки к животам, и корчатся от смеха; ей приходится отправить их в уборную последний раз перед сном, и они все еще продолжают хихикать, когда она пятится в коридор из детской спальни, оставив дверь полуоткрытой, она всегда так делает, чтобы от лампы в прихожей было достаточно светло и дети не боялись.

Магнар возвращается незадолго до одиннадцати. Лив Карин собиралась лечь спать, не дожидаясь его, но потеряла счет времени, забыла и про стопку тетрадей с домашними заданиями; Лив Карин открывает бутылку красного вина, сидит в полутьме перед телевизором и автоматически переключает каналы. В конце концов она останавливается на британской программе о людях, которые находятся в поиске лучшей жизни. «Я понятия не имела о том, чего мне в жизни не хватает», — говорит по-английски молодая женщина. Вместе со своим мужем и двумя маленькими детьми она перебралась жить в лес, где они построили собственный дом и в основном живут своим трудом. У женщины темные, почти сросшиеся брови, которые выглядят вполне естественно, и ей и в голову не приходит там их выщипывать, в этом самом лесу, думает Лив Карин.

Потом на лестнице слышатся шаги Магнара, он поднимается, и теперь уже поздно вставать и уходить. Лив Карин делает жадный глоток из бокала и ставит его на стол, капля вина стекает по стенке бокала снаружи, и прежде, чем та успевает добежать до самого низа, Лив Карин перехватывает ее и быстро облизывает палец.

— Вот это лежало на лестнице, — говорит Магнар.

Он стоит в дверях, в руке зажат консервный нож.

— А, да, его одалживал доктор.

— Доктор?

— Это тот, что снимает у нас комнату, он приехал вчера. Работает здесь в клинике.

— Да, точно, — отвечает Магнар и кладет консервный нож на бар. — А ты что, красное вино пьешь?

— Выиграла бутылку вина на работе, — объясняет она. — Хочешь бокал?

Магнар качает головой, и хорошо, что он отказывается, потому что она понятия не имеет, сколько вина осталось в бутылке на кухне, если вообще что-то осталось.

Он делает несколько шагов, и комната преображается, он словно заполняет ее, и все здесь кажется другим. Магнар опускается в кресло с подставкой для ног и, прищурившись, смотрит на экран, где мужчина, тот, что обрел счастье в лесу, режет ножом ствол березы, его загорелый торс обнажен, он протягивает кусочек коры сыну и говорит с неподдельным восхищением: «Смотри!»

— Я не смотрю, — произносит Лив Карин.

Она подталкивает пульт от телевизора через стол. Магнар наклоняется за пультом, и его живот прижимается к бедрам, но уже не так сильно, как пару месяцев назад. Он начал по вечерам выходить на прогулки, по полчаса перед сном, завел эту привычку после того, как умерла его мать. Лив Карин пыталась понять, не проявляется ли таким образом его страх смерти. Смерть матери произвела на него сильное впечатление, да и на Лив Карин тоже, и особенно мысль о том, что его мать стала такой немощной и впала в старческое слабоумие. Вот тогда он и начал ходить на прогулки. А ведь прежде он саркастически посмеивался над всеми рекомендациями врачей, предписывающими моцион и здоровую диету.

— А здесь все в порядке, — бормочет Магнар и нажимает на кнопку на пульте.

— Да, — отвечает Лив Карин, — так и есть.

Теперь она чувствует, что вино подействовало, как неповоротлив стал язык, особенно на согласных. Магнар принимается переключать каналы, а она поднимает бокал и выцеживает последние капли, отмечая перемену звука в телевизоре: выстрелы, соло на гитаре, женский смех, глухой и соблазнительный, — звуки, которые должны заполнить возникшее между ними молчание.

Лив Карин ставит пустой бокал на стол, смотрит на лицо Магнара, наблюдает за тем, как меняется его цвет и выражение в зависимости от того, что возникает на экране, — на него ложатся то мрачные тени, то светлые отблески. Магнар усаживается в кресле поудобнее и бросает взгляд на Лив Карин.

— Что такое? — спрашивает он.

— А что?

— Ну, ты так смотришь на меня.

— Разве?

Он кивает и продолжает:

— Как будто ты чего-то ждешь.

Но это неправда. Она уже всего дождалась, она ведь в конце концов заполучила его, после всех этих лет, она даже совсем не ждет его, когда он уезжает в долгие поездки за гору, и если Лив Карин ждет чего-то теперь, то чего именно? Того, что он что-то скажет? Поделится чем-то, о чем он долго думал, позволит ей войти в его жизнь. Или, наоборот, сообщит что-то такое, в чем она боялась признаться самой себе, что что-то другое было, но закончилось. И даже через много лет после того, как она его заполучила и они поженились, она лежала по ночам без сна и представляла себе эту картину и страшилась подобного сценария.

Что, если бы он сказал это сейчас? Она бы заплакала? Пришла в ярость? Или, наоборот, это стало бы для нее облегчением, причиной для того, чтобы уйти? Потому что нельзя ведь уйти только потому, что люди перестали между собой разговаривать; к такому выводу пришли в винном клубе на прошлой неделе, все женщины в один голос заявили — нет. Одна из них, которая была свидетельницей на свадьбе Лив Карин, в веселой манере и под общий хохот и аплодисменты поведала о том, что в их с мужем браке не хватает общения. «Мы говорим о детях, — пояснила она, — еще о собаке, даче, каких-то практических вещах, а если бы нам пришлось разговаривать о нас самих — боже мой, о чем бы мы говорили тогда?»

— Да что такое-то? — допытывается Магнар, глядя прямо на нее, его лицо на какое-то мгновение приобрело теплый золотистый оттенок, когда на экране телевизора возникла новая сцена. Это страх? Беспокойство из-за того, что она сообщит плохую новость — что она больна, что она встретила другого человека. Интересно, такая мысль когда-нибудь приходила ему в голову, было ему страшно?

Магнар беспокойно ерзает в кресле, слышно, как скрипит кожаная обивка, и бросает на Лив Карин мрачный взгляд, в котором теперь скрывается неуверенность, и этого достаточно, чтобы разбудить в ней некое подобие нежности, она протягивает руку и прикасается к его щеке — она теплее, чем Лив Карин казалось раньше. Она замечает, как что-то в нем вздрагивает, взгляд блуждает, или, может быть, это просто меняется свет, падающий с экрана, женщина в телевизоре смеется своим чарующим смехом, и Лив Карин склоняется вперед — ей приходится приподняться, чтобы приблизиться к Магнару, — и целует его.

Легкое прикосновение к губам, потом она отстраняется.

— Да что происходит? — спрашивает он. — Ты что, пьяная, что ли?

Он смеется коротко и смущенно, Лив Карин опускается обратно на диван, ощущая, как пол качается под ногами.

— Да, — отвечает она, — кажется, я выпила лишнего.

Он фыркает через нос, издает такой короткий смешок; Лив Карин встает и поднимает со стола пустой бокал.

— Я, пожалуй, пойду лягу.

— Да, — отвечает Магнар, — ложись.

Он снова берет в руки пульт и, прежде чем она поворачивается, чтобы уйти, начинает переключать каналы, и она успевает увидеть толпу лыжников, которые направляются к склону горы, перед ними лежит снег, соблазнительный и нетронутый. Она проходит мимо бара, где Магнар оставил консервный нож, — между фотографий, вставленных в рамки, — свадебные снимки, первый школьный день, его мать в день восьмидесятилетия — она еще не кажется выжившей из ума и отстраненной, а еще семейный снимок с конфирмации Кайи этой весной. Ни она, ни Магнар на этой фотографии не выглядят особенно счастливыми, и пока Лив Карин замедляет шаги и берет с бара консервный нож, она пытается вспомнить, почему решила вставить в рамку именно эту фотографию. На снимке Магнар смотрит в сторону, его пиджак расстегнут, кажется, одежда ему слишком узка, она сама скривилась, прищурившись, руки свисают вдоль юбки норвежского национального костюма, на лице застыло неестественное выражение. И только Кайя, стоящая посередине, смотрит прямо в объектив фотокамеры и искренне улыбается.

— Ты разве не собиралась лечь в постель? — говорит Магнар, он ерзает в кресле, должно быть, ее присутствие в его представлении тоже нарушает баланс или спокойствие в гостиной.

— От Кайи ничего не слышно? — спрашивает Лив Карин.

Магнар едва поворачивается, глядя через плечо.

— Нет, а что, я должен знать?

Она не отвечает. Он снова приникает к экрану телевизора. Лыжная гонка закончилась, и он переключается обратно на ту соблазнительную женщину. Медленно, с тихим смехом она спускает с плеча лямку платья. Лив Карин уже дошла до кухни и с грохотом кладет консервный нож на стол, потом ополаскивает бокал и ставит его в посудомоечную машину.

%

Сегодня работает другая медсестра. Постарше — может, лет пятидесяти; в нагрудном кармашке халата у нее три шариковые ручки разных цветов, а еще маленькие красные часики, прикрепленные клипсой, бейдж с именем ему не виден.

— У вас на себе нет магнитов? — спрашивает медсестра. — Сережек или пирсинга какого-нибудь?

Иван качает головой, он смотрит на аппарат — длинный тоннель, раззявившаяся дыра, вход в нее гораздо уже, чем он предполагал.

— А я туда помещусь? — спрашивает он.

— У нас там были пациенты и более внушительных размеров, чем вы, — отвечает медсестра. — И никто не застрял, если можно так выразиться.

Когда она улыбается, вокруг глаз заметны морщинки. Она ему кого-то напоминает, есть что-то в ее улыбке, что его беспокоит.

— Там будет шумно, — продолжает медсестра, — так что вы будете слушать музыку через наушники.

Она берет со стола черные наушники.

— Брюс Спрингстин, — медсестра вопросительно смотрит на него. — Подойдет?

— А вы думаете, внутри что-то есть? — спрашивает Иван.

— В аппарате?

— Нет, в моей голове.

Сегодня ему, кажется, немного полегче, но это еще ничего не значит. Он же понимает, что его бы не стали загонять в этот огромный аппарат без серьезной причины. Вероятно, они правы, когда говорят, что он звезд с неба не хватает, но он-то понимает, что работа такой махины стоит немалых денег — денег налогоплательщиков, как Александра бы отметила, так что почем зря транжирить не будут. Кроме того, со стороны всего не увидишь. Люди ходят как ни в чем не бывало и чувствуют себя вполне замечательно, а на следующий день они уже лежат трупами в морге, сердце внезапно перестает биться, кровеносный сосуд лопнул в голове. Однажды он видел настоящий головной мозг, еще когда они с классом ходили в музей, сероватый и шишковатый мозг лежал заспиртованный в банке; Иван выскочил, и его вырвало прямо в урну, а остальные одноклассники стояли у окна и смеялись над ним, смеялась даже учительница. «Уж не думала, что ты такой чувствительный, Иван», — сказала она.

— Так вы как думаете, там, внутри, что-то есть? — повторил свой вопрос Иван и постучал пальцем по голове, почувствовав беспокойство, струившееся вниз по позвоночнику.

— Знаете что, — сказала медсестра, — сейчас мы сделаем МРТ. Если вы полежите спокойно, мы закончим через несколько минут.

Она быстро ему улыбается. Верхняя губа широко растягивается, и Иван пытается вспомнить, кого она ему так напоминает — старого соседа или бывшую учительницу? Он вздрагивает, когда за его спиной раздается стук в окно. Оно занимает одну стену почти целиком, и там сидят они — те, кто будет управлять аппаратом и просвечивать его насквозь, и найдут все, что не видно снаружи.

— Минуточку подождите, — говорит медсестра.

Она подходит к двери и исчезает в коридоре, каблуки ее туфель громко цокают по полу, и вскоре он видит ее за стеклом в соседней комнате; мужчина в белом показывает что-то на экране, медсестра упирает руку в поясницу, склонившись к экрану. По полу дует. Дверь в коридор открыта, за ней никого нет, и пройдёт какое-то время, прежде чем они заметят, если он сбежит. Когда Иван сегодня стоял в палате и собирался уже спускаться на исследований он услышал, как полицейский сказал медсестре, что отлучится на пару минут, сходит до киоска туда и обратно. «Я не думаю, что он собирается сбежать», — сказал полицейский и хмыкнул. А медсестра ответила: «Да нет, конечно, он славный парень».

Иван смотрит вниз на свои руки и думает обо всех, кого он разочаровал. Взгляд Александры, когда она появилась в полицейском участке на следующий день после его задержания. Она окончила юридический факультет в том году, единственная на курсе, кто сделал это вовремя; возможно, поэтому они ее пропустили. «Я, должно быть, неправильно поняла, — сказала старшая сестра, — потому что полагала, что ты планировал образумиться». Она сидела на краешке стула, даже не сняв пальто. «Да», — ответил Иван, потому что именно таков и был его план — разделаться с долгами после того, как он запутался в прошлый раз; это было так просто — всего и надо было проехать два километра на машине. «Проще не бывает», — сказал Бо накануне вечером, и они взяли пива, смеялись, и Иван согласился: «Чего тут трудного?» Но потом он занервничал — пальцы задрожали, когда он собирался вставить ключ в замок, да и звук сирен приближался. Про него они сказали, что он расколется, что он такой, и хотя его жутко прессовали, он держал язык за зубами, получил восемнадцать месяцев, отсидел едва ли двенадцать и потом отправился прямиком к Бо и сказал: «А нет ли у тебя какой-нибудь работенки для меня, чтобы я мог расплатиться?» Тогда и появился тот план с заправкой — подвести черту и двигаться дальше; а дальше все пошло не так.

«Мама никак не может успокоиться, — сказала Александра, — она проплакала целую ночь». Они сидели в светлом помещении, полицейский ерзал на стуле у стены и делал вид, что не следит за их беседой, смотрел в окно, снаружи слышался чей-то смех. Стены в камере внизу были выкрашены в мутный зеленый цвет, от которого Ивана тошнило. Каждый раз, когда он пытался прилечь на койку, казалось, будто она раскачивается под ним, и в темноте чудилось, что стены надвигаются на него, Ивану приходилось садиться на койке и слегка наклоняться вперед, чтобы восстановить дыхание.

Александра запустила руки в волосы, которые завитками спускались по спине.

— Мне больше нечего сказать, — произнесла она, — я правда не могу слов подобрать.

— Ты помнишь стены в бомбоубежище? — спросил Иван. Александра взглянула на него, оставив вопрос без ответа. — Они же светло-зеленые были, да?

— Тебе было два года, — заметила она.

— Да, а тебе было пять. Светло-зеленые стены, по которым стекали капли воды; ты что, не помнишь?

— Прекрати, черт тебя побери, — не сдержалась Александра.

— Прекратить?

— Прекрати винить во всем войну. Война — отвратительное оправдание, ты что, не слышишь, как пафосно это звучит?

— Я не оправдываюсь, — сказал Иван.

— Оправдываешься, вот именно это ты и делаешь, это в твоем духе.

— Нет, — возразил Иван, потому что это была неправда и он не был таким, но Александра склонилась вперед на стуле и бросила ему в лицо:

— Это невыносимо. Иван, повзрослей уже!

Он всегда завидовал всем ее словам, ее убеждениям, абсолютной уверенности в ответах и полному отсутствию сомнений. Александра снова провела рукой по волосам. В глаза бросилось кольцо на ее пальце. Через пару месяцев у нее будет кольцо еще лучше, фамилию она поменяет на Сулвик. Иван видел, как она показывала матери фотографию обручального кольца, которое они выбрали с Йоном Сверре. Белое золото — так она сказала матери, — с бриллиантом в форме сердца. А мать ответила проникновенно: «Я так за тебя рада!»

Александра выпрямила спину и быстро взглянула на часы. Когда они были маленькими, ему разрешали, если было страшно, забираться к ней в кровать. Как-то раз еще в школе один мальчик, старше Ивана на год, назвал его «чертовым эмигрантом» и попытался смыть его шапку в унитаз, и на следующий день Александра этого парня вычислила и стукнула так, что у него из носа пошла кровь. Вечером отец того мальчика позвонил к ним домой и рассказал обо всем, грозился заявить в полицию. Мама заплакала, а Драган вышел из себя: «Ты что, совсем спятила, девчонка, — кричал он, — ты что, думаешь, что насилием можно что-то решить?» Он схватил тарелку и грохнул ее об пол так, что та разлетелась на кусочки, но Александра стояла невозмутимо, широко расставив ноги посреди комнаты. «Он обидел моего брата», — отчеканила она. Иван стоял на лестнице, видел, как в темных глазах сестры сверкали гордость и упрямство, и не мог сдержать слез, потому что таким уж он уродился — мальчиком, который всегда плакал.

Сидящий позади них полицейский посмотрел на часы. Иван быстро произнес:

— Они отправят меня в предварительное заключение в Вестланн.

Александра схватила свою сумку.

— Счастливого пути, — бросила она, — пришлю тебе фотографию со свадьбы.

Сестра вскочила и перебросила сумку через плечо. Волосы, длинные и густые, струились по спине, те самые волосы, перед которыми не смог устоять Йон Сверре и которые он упомянул в своей речи на обеде в честь их помолвки: «Твои мягкие волосы и острый ум».

— Ты же знаешь, что никогда не сможешь убежать от своего имени, — сказал Иван.

Александра обернулась.

— Какого черта ты имеешь в виду?

Полицейский позади них кашлянул.

— Я считаю, что время вышло, — произнес он и поднялся.

По коридору перед дверью проходит кто-то в белом халате. Редкие волосы на затылке, он весело насвистывает, глядя в бумаги, которые держит в руке, потом исчезает. Иван смотрит на дверь. Может, ему теперь встать и уйти? Остановит ли его кто-то, если он покинет кабинет, пройдет по коридору и выйдет из больницы, — и что потом? Он поворачивается и смотрит на гигантское окно. Медсестра протягивает руку к экрану компьютера, что-то показывает и объясняет. Потом она выпрямляется, опускает руки на поясницу и смотрит прямо на него, и вот теперь он понимает, кого именно она ему напомнила.

Женщину на заправке. Та же улыбка, когда он вошел. Иван не сомневался, что это будет мужчина — маленький толстячок, мужик средних лет или, может, юноша — долговязый, неуклюжий и прыщавый. Парню было бы проще все это пережить; возможно, даже потом он бы хвастался, что его ограбили, так, словно с ним каждый день такое происходит. Иван представлял это так отчетливо, он, конечно же, был готов к страху, но казалось, что, несмотря ни на что, его можно будет подчинить, сделать послушным. «Люди понимают, когда дело серьезное, — сказал ему Бо. — Ты можешь направить на них пластмассовую вилку, и они отдадут тебе все, что пожелаешь». Иван думал о нем, думал о самом себе. «Ты же не из тех, кто может струсить? Не из тех, кто сдаст?» — спросил Бо. А Иван ответил: «Нет, нет, положитесь на меня!»

Женщина за кассой улыбнулась ему, открыто и вопросительно. Перед ней лежали коробки с сигаретами, она выкладывала пачки из коробок на полки, чтобы покупатели их сами брали.

— Добрый день! — женщина улыбнулась, хотя на руках у него были перчатки, а капюшон куртки надвинут низко на лицо. И, может, это было хуже всего — долгие секунды, когда она приветливо и выжидательно смотрела на него, потому что тогда еще не было слишком поздно, Иван мог бы попросить жвачку, коробочку снюса, расплатиться и уйти, и ничего в этом дне не осталось бы такого, на что они оба обратили бы внимание и запомнили.

— Дождь уже закончился? — спросила женщина и, сощурившись, выглянула в окно, в темноту на улице.

Бо сказал, что вечером в воскресенье здесь нет движения, полная касса и никого.

— Нам бы уже не помешала хорошая погода, — продолжила женщина и перевела взгляд на него, а потом он увидел в ее лице разочарование — такой была ее первая реакция, когда он достал пистолет. Разочарование оттого, что она встретила его с таким радушием и открытостью и вот что получила взамен.

Затем раздался крик. И к этому он тоже не был готов, к такому душераздирающему и неконтролируемому крику. Он протянул лист бумаги, буквы были крупные и разборчивые, но ей не требовалось письменного объяснения того, что происходит, она и не посмотрела на листок, ее взгляд был направлен на оружие. «Я ничего тебе не сделаю!» — закричал он. Бо сказал, ему следует молчать, не говорить ни слова, достаточно того, что написано на бумаге, — так сказал Бо. И все же Иван прокричал, но это ничего не изменило, ее крик заглушил его голос. «Я тебе ничего не сделаю, — повторил он, — просто гони деньги!» Но она не прекращала верещать, прижав руки к щекам, словно пыталась держаться за собственное лицо; она кричала громко и непрерывно, не отводя глаз, в которых отражался смертельный страх, от пистолета. «Да успокойся ты, — завопил Иван, — если хочешь знать, это всего лишь чертова игрушка!» Он захотел показать ей, но руки дернулись, все задрожало, что-то сухо щелкнуло, и женщина завалилась назад на полки. Она сползла на пол, и товар со стеллажей — пачки сигарет, рулоны бумажных полотенец, голубая подставка, куда были вдеты листы бумаги, — все посыпалось прямо на нее.

«Да тебя не задело! — вопил Иван. — Гляди сюда!» Он поднял пистолет, чтобы показать, что это вовсе не настоящий пистолет, а игрушечный. Почти такой же он очень хотел купить для Мариуса Бротена, когда тому исполнилось восемь. Но отец отказался. «Если есть что-то такое, чего не должно быть, — сказал тогда Драган Лескович, — так это бежавший от войны мальчишка, который ни с того ни с сего пришел с оружием на детский день рождения». — «Да это же вовсе не оружие, — пытался возразить Иван, — это же игрушка». — «Это оружие. — Отец был непоколебим, он снял с полки в магазине игрушек коробку с пластилином. — Вот это, — отрезал он, — вот это можешь подарить».

Большая красиво оформленная коробка, брусочки пластилина разных цветов, формочки разного размера и вида для того, чтобы ими вырезать всякие фигурки, штампы, чтобы делать отпечатки, — подарок стоил гораздо больше того, что было принято тратить на обычный детский день рождения, но, как добавил Драган Лескович: «Это чтобы ты не выглядел бедным эмигрантом, который ходит в гости, чтобы поесть на халяву и принести в подарок какую-нибудь дешевку».

Мариус вежливо поблагодарил. Но коробка с пластилином так и осталась лежать на столике для презентов; там были другие подарки, которые привлекли большее внимание именинника и его гостей: рогатка от Акселя, хлопушки от Уле Мартина, самурайский меч с блестящей рукояткой — общий подарок от Миккеля и Маттиса.

«Это просто игрушечный пистолет», — не унимался Иван. Он вертел перед ее лицом игрушкой, даже стянул с головы капюшон, просто чтобы заставить ее замолчать, но женщина продолжала кричать, все более хрипло и дико, а потом тело ее затряслось. А кто-то проехал мимо, кто-то, должно быть, проехал мимо, хотя Бо уверял, что в это время дня там никто не ездит; тело ее тряслось, она больше не кричала, только отрывисто булькала, и Иван подошел к ней. Адвокат сказал, что это будет даже смягчающим обстоятельством — что он оставался на месте и пытался помочь женщине до тех пор, пока не услышал сирены. Но Иван знал, что, когда женщина будет сама мысленно возвращаться к этому эпизоду, а она, вероятно, будет делать это каждый день, пока жива, не так уж много обстоятельств она сможет извинить, и меньше всего — его самого.

— Прошу прощения, — говорит медсестра, заходя в комнату и закрывая за собой дверь, — это заняло какое-то время, но теперь все готово.

Иван украдкой разглядывает ее, сходство уже не так бросается в глаза, но он не рискует изучать ее более пристально.

— Вот, возьмите, — она протягивает ему провод, на конце которого приделан выключатель. — Если почувствуете панику, нажимайте сюда.

— Если я почувствую панику?

— Да.

— Тогда я нажимаю сюда.

— Да.

— И что?

— Тогда вы выедете из аппарата, соберетесь немного, и мы начнем сначала.

— Но тогда вам придется задержаться?

Она улыбается, сходство снова становится явным; должно быть, что-то в ее глазах.

— Вот это вас не должно беспокоить.

Она протягивает ему провод с выключателем, он круглый и твердый.

— А вы будете сидеть у меня в ногах? — спрашивает он.

— О, нет, — отвечает медсестра, — во время исследования здесь не должно быть посторонних, я буду вон там. — Она показывает на окно, двое в белых халатах уже там, один сидит к ним спиной и разговаривает, второй кивает, поднимает руки над головой и медленно тянется, склоняясь в одну сторону.

— Вы готовы? — спрашивает медсестра.

— А насколько там высоко? — интересуется Иван.

— Высоко?

— Ну, до верхнего свода тоннеля? Примерно так?

Он поднимает руку вертикально перед лицом, прижав большой палец к носу.

— Примерно, — кивает медсестра.

— А глаза надо закрывать?

— Ну, как хотите.

— Да, наверное, лучше закрыть, — говорит Иван, — я думаю, закрою.

— Многие предпочитают так делать, — замечает медсестра, — единственное, на чем вам надо сосредоточиться, — это дыхание.

— Дыхание.

— Некоторым еще нравится считать. Лежите совсем спокойно, просто дышите и считайте.

Иван может считать. Секунды, минуты, часы, в последний раз, когда он сидел там, он считал дни, ставил крестики над чертой, и на триста пятьдесят девятом крестике они пришли и сказали, что тот самый день настал, что он может идти, он свободен. Медсестра надевает ему наушники, они зацепляются сзади за ушами, и это, вероятно, разумно, потому что так они будут держаться. Иван соскальзывает на стол, держа выключатель в руке, следит за тем, чтобы не сжимать его слишком крепко. Медсестра поднимает над ним тоннель, и ему хочется, чтобы она не уходила, он не хочет оставаться один. Он же знает, что они говорят о нем; что он беспомощный, ему нужна поддержка, ему не хватает социальных навыков, у него целый ряд отрицательных характеристик, которые он получил и которые отражены в последнем отчете тюремного психолога. Медсестра поворачивается и уходит, он слышит, как дверь за ней захлопывается, прежде чем хриплый голос Брюса Спрингстина заполняет голову. «Мы дали обещание, мы поклялись, что запомним навсегда. Не отступай, детка, не сдавайся». Иван закрывает глаза и глубоко вдыхает; еще они говорят, что он был слишком маленьким, чтобы помнить, они говорят, что это просто рассказы других, а не его собственные подлинные воспоминания, которые он представляет себе; но потом поверхность под ним вздрагивает, аппарат грохочет, как сушильный барабан, заполненный металлом, а стол, на котором он лежит, приходит в движение, и Ивана медленно засасывает в узкий тоннель, он слышит приглушенный голос сестры. Он говорит по-хорватски: «Один, два, три, четыре, пять, шесть» — настойчивый счет, который крепко его держит и держит на расстоянии, грохот снаружи бомбоубежища.

%

Младшая дочь Сив-Хеге и Харальда Брекке получила тройку за контрольную по истории, и этого было достаточно, чтобы она потеряла самообладание в конце урока. В то время, как другие девятиклассники шумно устремляются к двери, спеша на перемену, Элине Брекке опускается на парту и всхлипывает, и Лив Карин понимает, что ей нужно очень постараться, чтобы отыскать в себе достаточно терпения и сочувствия.

— Ну, ну, — говорит она сдержанно, но с теплотой, — это всего лишь контрольная.

— Но это просто ужасно несправедливо, — рыдает Элине, — я столько всего написала!

Когда она поднимает голову, черная от туши слеза соскальзывает со щеки и приземляется прямо рядом с отметкой, которая выставлена красной ручкой и обведена в кружок.

— Три с плюсом, — рыдает Элине, словно не верит, — пожалуйста, скажите, что это неправда!

Лив Карин присаживается на корточки перед партой и чувствует, как урчит в животе, слабо ноет где-то там, под поясом брюк; сегодня на завтрак она успела съесть только хлебец, схватила, уходя из дома.

— Ну вот посмотри, — Лив Карин водит пальцем по листку с контрольной. — Ты пишешь, что Великая французская революция началась в тысяча девятьсот восемьдесят девятом году. Ошиблась на целых двести лет!

— Ну простите! — рыдает Элине.

— В тысяча девятьсот восемьдесят девятом пала Берлинская стена, — продолжает Лив Карин, — но это же совершенно другое, мы же говорили об этом весной.

— Ну понимаете, — стенает Элине, — совершенно невозможно держать в голове так много разных дат!

Она снова роняет голову и рыдает. Волосы сползли набок и распались, открывая бледную шею, на которой заметно светло-розовое родимое пятно — оно кажется отпечатком под линией роста волос, оно не такое, как было у Кайи, когда та родилась, — ее пятно акушерка назвала «отпечатком клюва аиста»; Лив Карин уже давно не вспоминала о нем, она думает о том, как оно выглядит теперь, вспоминает, когда она в последний раз видела Кайю раздетой?

Ученики вот-вот выбегут в школьный двор перед окном, слышны юные голоса, смешки и толкотня, один парень из десятого стягивает шапку у девочки из восьмого класса, и последствия очевидны: она громко голосит и принимается гоняться за ним.

— Проблема в том, — говорит Лив Карин, — что ты подготовилась слишком плохо.

— Проблема в том, — взрывается Элине и поднимает голову, — что мой папа убьет меня, когда я принесу домой тройку.

— Не говори глупостей, — успокаивает ее Лив Карин и в то же время видит перед собой вытянутое лицо Харальда Брекке, она столкнулась с ним перед заправкой «Шелл» на прошлой неделе, он действительно очень сдал.

— Вы же ничего не знаете! — кричит Элине пронзительным голосом.

Но дело в том, что Лив Карин на самом деле знает. И в этом-то и заключается настоящая проблема — что она, наоборот, знает слишком много об отце Элине Брекке, точно так же, как она знает больше, чем хочет, о жизни и семейном положении других учеников, как это всегда бывает в маленьких городках, и это мучает Лив Карин уже много лет. В какой-то момент она даже подумывала поискать другую школу, чтобы избежать необходимости общаться с соседскими и собственными детьми в рабочей обстановке, но мысль о том, чтобы ездить во Фресвик по петляющим узким, а то и перекрытым зимой дорогам, не позволяла рассматривать этот вариант всерьез.

Но, конечно, нет смысла даже пытаться рассказывать обо всем этом Элине, думает Лив Карин. Вместо этого она гладит рукой по вздрагивающим плечам Элине и не произносит ни слова. Не станет же она передавать все, что ей против ее воли поведали другие. Например, как Харальд Брекке напился и отвратительно себя вел летом на фестивале сыра: для начала он помочился прямо на улице, и поэтому домой его увез ленсман, это уже не говоря о доказанной интрижке между Сив-Хеге Брекке и молодым мужчиной откуда-то из других мест. Как рассказала в учительской Йорун, они страстно в открытую целовались на палубе парома во время переправы из Согнепринсен в Балестранн, а перед хлебным прилавком магазина «Куп» на прошлой неделе Финн с плохо скрываемым злорадством рассказала о том, что Сив-Хеге ходила на просмотр одной квартиры за студенческим центром, и уж это Лив Карин совершенно не хотелось знать.

Лив Карин молчит об этом и, пока рыдания Элине постепенно затихают, пытается вытянуть левую ногу, которая почти затекла в неудобном положении, украдкой смотрит на часы и приходит к выводу, что пообедать уже не успеет, и когда еще несколько минут спустя она отпирает дверь класса, дает твердое обещание просмотреть контрольную работу еще раз, потому что Элине поднимает на нее мокрые от слез глаза, в которых застыла мольба:

— Может быть, там все-таки удастся поставить слабую четверочку?

Она ест принесенный с собой обед, стоя около стола перед кофеваркой. От перемены осталось не больше восьми минут, кроме того, ей не хочется вступать в пустые разговоры, которые ведутся вокруг маленьких столиков, стоящих у голубых диванов со свалявшейся обивкой в учительской. Лив Карин включает чайник и берет чайную чашку и два кусочка сахара с общей полки в шкафу. «Убери за собой! Твоя мама здесь не работает!» — написано на листочке, который приклеен к дверце шкафа, — это предупреждение висит здесь с незапамятных времен, но однажды осенью кто-то перечеркнул слова «твоя мама», а сверху написал «твой папа», и, как сказала Йорун, это сделал один из молодых учителей, пришедший на замену.

В группе сидящих ближе к двери что-то рассказывает заместитель директора, и это вызывает всеобщий смех. Лив Карин наливает воду в чайник и, отворачиваясь к окну, пытается вспомнить повестку совещания, которое будет сразу после обеденного перерыва. Они всегда встречаются по средам — все учителя девятых классов; на этот раз вроде бы собирались обсудить полугодовую контрольную? Новые правила проверки? Или предстоящий день здоровья в конце месяца, который никто из них, разве что директор да новый учитель физкультуры, не воспринял с особым энтузиазмом?

Солнечные лучи за окном освещают склон горы. Мимо по дороге проезжает «мазда» цвета нефтяного пятна, она похожа на машину Сверре, парня Кайи, или он уже бывший парень? Лив Карин с ним едва виделась после того, как в августе Кайя переехала в Восс; мальчики спрашивали о нем много раз, Сверре всегда играл с ними, если ее не было дома, они часто даже больше радовались, когда забегал ненадолго он, чем когда приходила Кайя, по крайней мере в последнее время. В прошлые выходные Лив Карин спросила, расстались ли они, в этом бы не было ничего странного, сказала она, — связывать себя в столь юном возрасте не всегда лучший выбор, и, возможно, в Воссе найдутся парни и поинтереснее? Но надежды Лив Карин на задушевный разговор очень быстро исчезли: Кайя попросила оставить ее в покое и закрылась в комнате, а Лив Карин оставила все как есть, и тоже только потому, что для мамы подростка важно не надоедать, и она должна постоянно об этом помнить.

«Мазда» исчезает за детской площадкой с горками и лестницами и направляется дальше к центру. На скамейке рядом с отгороженной футбольной площадкой сидит толпа учеников средней школы. Элине тоже там, посреди стайки ребят, она энергично жестикулирует двумя руками, остальные слушают, она притягивает к себе внимание и уже не кажется расстроенной.

Дворник Свейн, проходя к дверям мимо Лив Карин, прикасается к своей шапке в знак приветствия, он ест яблоко, руки у него большие и огрубевшие. Лив Карин достает чайный пакетик из чашки, и, выбрасывая его в переполненную мусорную корзину, размышляет об Элине и контрольной, что для нее самой это не слишком естественно — быть такой уступчивой.

Очевидно, что она слишком уж прониклась Элининым отчаянием, но об этом трудно не думать. Кроме того, Лив Карин чувствовала во рту неприятный привкус, когда сегодня утром вернулась к проверке работ. Она собиралась допроверять тетради еще вчера вечером, но не осилила всю стопку, вместо этого она уделила больше внимания бутылке красного вина, и у нее ломило затылок, когда она пришла сегодня на первый урок. Лив Карин дала десятиклассникам большую письменную работу, пока сама быстренько проверила оставшиеся контрольные по истории; возможно, ей не хватило здравого смысла, так что, может быть, Элине в чем-то была права.

Лив Карин берет второй, и последний, бутерброд из тех, что завернула себе на обед, ей бы следовало сделать еще один на сегодня; в группе сидящих у окна Туве поднимает руку и приглашает Лив Карин присоединиться — она призывно хлопает ладонью по свободному месту на диване между собой и Хоконом, тот сидит, склонившись вперед, и ест хлебцы, держа блюдце перед собой. Лив Карин мимикой быстро изображает непонимание и поворачивается обратно к столу, и пока она откусывает бутерброд с сыром и паприкой, ей приходит в голову, что, вероятно, у ее уступчивости есть еще одна причина. Возможно, в отчаянии этой девочки она разглядела и отчаяние Кайи. Возможно, ее собственная дочь сейчас находится в точно такой же ситуации. В таком случае она надеется, что учитель в гимназии Восса продемонстрирует снисходительность и понимание, даже если Кайя вела себя неразумно и не заслуживает особого снисхождения.

У стены между двумя пластмассовыми разделочными досками примостился номер глянцевого журнала, Лив Карин берет его и автоматически листает страницы, дожевывая бутерброд, чтобы как-то оправдать то, что она стоит здесь в одиночестве. «Моя дочь меня ненавидит», — пишет «отчаявшаяся мать подростка», это статья в разделе о семейной жизни и отношениях. «Я не просто низведена до роли статиста в ее жизни (с этим я в некотором смысле еще могла бы смириться), но во мне видят только того, кто постоянно вмешивается, поправляет, настроен на негативное взаимодействие. Она не в состоянии увидеть, как ее поведение влияет на других, особенно на меня, и как мне больно оттого, что она меня ненавидит».

— За работу, — объявляет Уле Йохан, он подходит с пустой кофейной чашкой в руке и становится рядом с Лив Карин.

— Точно! — отзывается Лив Карин, отрывается от чтения журнала и делает глоток чая, он слишком слабый: пакетик стоило подержать подольше.

— Комната для совещаний «Б», верно? — спрашивает Уле Йохан.

Это больше похоже на напоминание, чем на вопрос; Лив Карин кивает, склонившись над чашкой, Уле Йохан поглядывает на часы — в этом году его назначили ответственным за педсостав параллели, Лив Карин рада, что эта обязанность выпала не ей.

— Отлично, — говорит Уле Йохан. — Очень хорошо.

Он наклоняется, чтобы поставить кофейную чашку в посудомоечную машину, и снова мельком смотрит на журнал. На странице заметка психолога: «Существует множество отчаявшихся родителей подростков, и я думаю, что большинство из них будут удивлены тому, какую огромную любовь испытывают дети по отношению к ним».

— Увидимся через пять минут, — бросает Уле Йохан, захлопывает дверцу посудомоечной машины, прижимая ее коленом, что совершенно необязательно; народ уже встает со своих мест, ровно гудит холодильник, куда вернули коробки с молоком, и звякают чашки в постепенно заполняющейся посудомойке. Уле Йохан, насвистывая, направляется к комнате для совещаний.

Лив Карин комкает пергамент, в который были завернуты бутерброды, и именно сейчас, когда он знакомо шуршит между пальцами, она решает дать себе срок до семи вечера. Если от Кайи до этого времени не будет вестей, она позвонит сама. Она не начнет вести себя так, словно сама виновата, и не будет излишне уступчивой, но и не начнет упрямиться и упорствовать. Это очевидное решение, тут и думать нечего. Лив Карин опускает смятый пергамент в мусорное ведро и чувствует, как мучительное беспокойство, которое преследует ее целый день, да почти с утра понедельника, растворяется и уступает место облегчению.

Туве смеется над чем-то, что говорит Хокон, они одновременно поднимаются с дивана, колени на брюках Туве вытянуты, времени уже половина первого, учительская постепенно пустеет. Лив Карин быстро дожевывает последний кусок бутерброда и внезапно понимает, что семь наступит еще не скоро. Шесть с половиной часов, неужели она сможет терпеть так долго? А что, если Кайя уже дала о себе знать? Например, сегодня рано утром, по дороге в школу, возможно, она подавила в себе гордость и послала примирительное сообщение матери, поставив в конце обезоруживающий смайлик или ряд разноцветных сердечек, а потом ей пришлось пойти на уроки, не получив ответа?

Лив Карин поворачивается к раковине и выливает почти полную чашку чая. В этот момент раздается школьный звонок. Перед посудомоечной машиной уже выстроилась очередь. Вильде стоит рядом с новым учителем физкультуры, держит в руке блюдце, полное крошек, и рассказывает какую-то историю.

— Вот здесь, — говорит она и сгибает колено, — вот здесь, ниже, у меня был подвывих.

Она скользит ладонью по задней поверхности бедра и наблюдает за новым учителем.

— Подвывих? — уточняет он. — Больше похоже на растяжение.

Лив Карин опускает чайную чашку на стол, под объявление про «мать» или «отца», которые «здесь не работают», потом поворачивается и быстро направляется к двери, идет к раздевалке, где осталась ее сумка с мобильным телефоном.

Когда она проходит мимо администрации, Йорун окликает ее из приемной. Всегда хорошо одетая секретарша, женщина предпенсионного возраста, сидит, прижав плечом трубку телефона. Сегодня она надела зеленую блузку, чуть более светлого оттенка, чем растение, которое стоит в горшке на стойке перед ней.

— Это вас, — говорит она и показывает на телефон.

Лив Карин нехотя останавливается, Йорун прикрывает трубку рукой и добавляет:

— Они не могли до вас дозвониться по мобильному телефону.

Лив Карин бросает взгляд на раздевалку, дверь открыта, она едва может разглядеть краешек своего пальто между двух стеганых курток, ее коричневая кожаная сумка висит наверху на крючке, может быть, там, в мобильном телефоне, ее ждет сообщение от Кайи. Но здесь тоже кто-то ее ждет. Возможно, недовольный отец хочет рассказать преподавателю своего отпрыска, как на самом деле следует учить детей, или одинокая мать, которая переживает за окружение сына в школе, какая-нибудь ерунда, из-за которой не стоит звонить учителю, ни в школу, ни по личному телефону, особенно этим, к счастью, немногим, но все равно раздражающим родителям, тем, кто редко или вовсе никогда не ходят на родительские собрания и не читают отчеты, но охотно связываются с учителем напрямую и жалуются на недостаточное количество информации.

Часы на стене над стойкой в приемной показывают, что совещание началось уже две минуты назад. Лив Карин говорит:

— Может быть, вы просто передадите, что я перезвоню через полчаса?

Йорун прижимает трубку к зеленой блузке, ногти ее выкрашены в темно-бордовый цвет, и она отвечает:

— Звонят из гимназии в Воссе.

Это звучит так буднично и в то же время так значительно. Голос женщины на другом конце провода легкий, почти веселый, но Лив Карин сразу замечает, что что-то не так; это один из тех особенных моментов в жизни, которые ты немедленно распознаешь как решающие, секунды, к которым, ты уже знаешь, будешь возвращаться — с радостью или со страхом.

— Я прошу прощения, что беспокою, — говорит женщина на другом конце, — но у нас есть правила на случай отсутствия учеников. Необходимо сообщить, лучше всего с самого первого дня отсутствия.

Йорун отворачивается к стопке писем, которые лежат на столе перед ней, она берет канцелярский нож, вставляет его кончик под край конверта и коротким движением разрезает бумагу.

— Я ничего не понимаю, — выдавливает Лив Карин. Она смотрит в сторону и встречается глазами с Уле Йоханом, который выглядывает из комнаты для совещаний. Вокруг стола за ним она едва может рассмотреть учителей ее параллели, Уле Йохан выжидательно уставился на нее, и Лив Карин кивает несколько раз, показывая на телефон.

— Я просто хотела убедиться, что все в порядке, — говорит женщина на другом конце провода. — Желаю скорейшего выздоровления.

Там, в комнате для совещаний, кто-то смеется. Уле Йохан поворачивается в дверях.

— Я посчитала, что Кайя просто забыла отправить нам сообщение, что она заболела.

— Заболела? — повторяет Лив Карин. — Кайя заболела?

Йорун бросает на нее быстрый взгляд, прежде чем протянуть руку за очередным конвертом. На другом конце провода молчание. Слышно, как нож для бумаги вскрывает конверт.

— Я, так сказать, надеялась, что вы это подтвердите, — наконец говорит женщина по телефону. — Или не подтвердите.

Слышно, как минутная стрелка на часах перескакивает вперед на одно деление. Дверь в комнату для совещаний закрывается. Лив Карин переминается с ноги на ногу, телефонный провод обвился вокруг цветочного горшка на стойке.

— Но я не понимаю, — выдавливает из себя Лив Карин.

Женщина на том конце покашливает и потом словно через силу говорит:

— Кайи не было в школе на этой неделе.

%

По дороге домой с работы Юнас сел в трамвай и заметил отца того мальчика. Это была последняя пятница августа, все еще стояло лето, но в последние дни уже чувствовались порывы холодного ветра — словно напоминание о том, что новое время года не за горами. Отец стоял на тротуаре перед магазинчиком «Нарвесен» и что-то набирал на экране телефона. Он был одет в красную ветровку, за спиной — темный рюкзак.

Миновало уже три месяца и четыре дня с той майской ночи. И хотя Юнас считал дни и видел, что прошло уже немало времени, и хотя оно уходило все дальше, казалось, будто то событие не отдалялось, а становилось ближе, и Юнасу было стыдно за это, за жалость к самому себе и неуправляемые чувства, ведь разве могли его переживания что-то значить по сравнению с тем, через что пришлось пройти родителям, потерявшим ребенка.

Отец мальчика убрал телефон и пошел по направлению к железнодорожной станции. На тротуаре было многолюдно, толпились люди с багажом и маршрутами путешествий, попрошайка, опираясь на костыль, призывно потряхивал бумажным стаканчиком перед прохожими. Юнас поднялся со своего места. Он поспешил через средний выход к дверям и споткнулся о вытянутую ногу. Молодая девушка раздраженно взглянула на него, оторвав взгляд от мобильного телефона, и медленно подтянула ногу к себе. «Простите», — сказал Юнас.

Он последовал за мужчиной по эскалатору, через зал станции к одному из маленьких автоматов по продаже билетов; Юнас стоял слишком далеко, чтобы увидеть, как отец мальчика покупает билет. После этого мужчина достал из бокового кармана рюкзака бутылку воды «Фаррис», стал пить медленными глотками, поглядывая на большое табло с расписанием прибытия и отхода, на стайку подростков, которые с шумом вывалились из дверей «Бургер Кинга» — пять-шесть мальчишек, они толкались и ухмылялись. Разглядывая их, мужчина опустил бутылку, и Юнас подумал: что он сейчас видит? Утраченное будущее?

Отец мальчика убрал бутылку обратно в рюкзак и начал спускаться к перрону. Рюкзак легко подскакивал при каждом шаге у него за спиной, один раз мужчина, не останавливаясь, слегка наклонился вперед и почесал сзади под коленом. Юнасу пришло на ум, что все, кто его видел, кто проходил мимо него вверх или вниз, считали, что он выглядит как самый обычный человек.

На перроне тоже толпились люди. Был вечер пятницы, все ехали по домам или, может, вовсе уезжали. Отец мальчика прошел довольно далеко по перрону, прежде чем остановился у края рельсов. Потом он прикрыл глаза. И в это самое мгновение Юнас увидел поезд. Отец мальчика чуть отклонил голову назад, глаза все еще были закрыты, потом он сделал еще один небольшой шаг к краю — или это только показалось? Поезд быстро приближался, локомотив спереди напоминал застывшую маску. Юнас рванулся через толпу пассажиров, но когда поезд уже подошел к перрону, путь Юнасу преградила какая-то женщина с коляской, и он потерял отца мальчика из виду. Потом кто-то закричал. Истошный крик отозвался в руках леденящей дрожью. Юнас вскочил на скамейку, чтобы попытаться что-то разглядеть, три девочки-подростка в одинаковых толстовках с капюшонами визжали друг на друга, согнувшись и икая от смеха, а Юнас заметил красную куртку отца мальчика, который заходил в передний вагон поезда.

Вагон оказался переполненным. Мужчина нашел место впереди у окна. Юнас остался стоять у входа вместе с тремя-четырьмя другими пассажирами. Когда вошел кондуктор, Юнас не знал, что ему сказать. У остальных билеты были в мобильных телефонах, они поворачивали дисплеи к кондуктору, он сканировал их один за другим, и никто ничего не говорил. Кондуктор повернулся к Юнасу, и тот произнес: «Я бы хотел купить билет до последней станции». Тот бросил на него косой взгляд из-под фуражки: «До Шиена, что ли?» На боку у него висел переносной терминал, который стукнул его по ноге, когда поезд наклонился, и кондуктору пришлось отступить на шаг назад. Тут Юнас вспомнил, как страстно он желал получить такой пояс для денег, который использовали кондукторы, — из черной кожи и с отделениями для монет разного достоинства, а дядя на день рождения подарил ему игрушечный вариант из пластмассы. Это была такая сумочка через плечо, полоски с билетами разных цветов и символами поезда, автобуса и парома, и младшие братья и сестры терпеливо выстраивались в очередь, ожидая, пока он выпишет им нужный билет, а Юнас задавался вопросом, откуда взялась игрушка, лежала ли она в одной из коробок, которые стояли на чердаке в доме родителей. «Дешевле было купить билет на станции», — прозвучал голос кондуктора. «Извините», — ответил Юнас, и кондуктор протянул ему билет: «Не забудьте в следующий раз, что билет надо покупать до поездки».

На станции Тёнсберг отец мальчика сошел с поезда. Он легко нес рюкзак, накинув одну лямку на левое плечо, прошел через станцию и дальше на улицу. Строить предположения о содержимом рюкзака было бесполезно, даже вес было трудно угадать. Юнас следовал за ним на расстоянии, которое не могло бы возбудить подозрений в том случае, если мужчине вздумается обернуться. Но он ни разу не обернулся. Пройдя квартал, отец мальчика оказался на пристани для небольших лодок. Несколько пришвартованных лодок покачивались на воде, никого не было видно. Поднимался ветер, зонтик на причале пригибался к земле, в цветочном узоре образовалась прореха.

Отец мальчика скинул ботинки и, взяв их в одну руку, прошагал босиком до конца пристани. Там он снял с себя рюкзак, и то, каким образом он это сделал — как осторожно стянул с плеча и после опустил на землю рядом со своими босыми ногами, — заставило Юнаса подумать о том, что рюкзак, наверное, был тяжелее, чем он предполагал. Что же могло быть там, внутри? Песок? Камни? Что-то, что можно использовать, чтобы опустить в воду на дно нечто, если нужно, чтобы это оставалось там, в темноте? Мужчина закатал штанины и сел на парапет причала. Волны омывали его ноги до лодыжек, и в этот момент Юнас вспомнил об одной книге, которую читал много лет назад, — об отце, чей сын совершил самоубийство, о горе, которое описывалось именно так — опущенные в воду босые ноги, вокруг которых плещутся волны, внезапный холод, от которого все немеет.

Отец мальчика взглянул вниз на темную воду. Она добралась до одной складки на брючине, и та потемнела. Где-то вдали залаяла собака. Там, далеко, на пешеходной дорожке шла пожилая дама с золотистым ретривером на поводке. И Юнас подумал: если что-то случится, придется вмешаться мне, потому что именно мои действия будут определять исход, и здесь нет никого, с кем можно посоветоваться.

Отец мальчика опустил руки на доски причала за спиной, откинул голову и вдохнул прохладный воздух всей грудью. На лоб Юнаса упала дождевая капля, и в то же время он почувствовал, как все его тело наполняется спокойствием. Пока он совершенно отчетливо представлял, как отец мальчика двинется вперед по краю причала и соскользнет вниз с рюкзаком за спиной, и с тихим плеском его темные волосы скроются под водой, и еще Юнас представлял, что будет дальше: он сам побежит по причалу, быстро сбросит туфли на краю, прежде чем прыгнуть вниз, в тишину под водой, туда, где размытый свет и одежда тянет ко дну, а потом, когда он уже почувствует, что воздух в легких заканчивается, увидит тонущего отца мальчика, и все вокруг будет пронизано спокойствием, потому что так у него есть возможность вытащить его на поверхность, все исправить.

Потом кто-то рассмеялся. Слева послышался резкий звук. Отец мальчика повернул голову и расплылся в улыбке. Приближалась лодка. Юнас ничего не знал о лодках, но это была такая шнека, с крышей над палубой. Какой-то мужчина за штурвалом размахивал шапкой. Отец мальчика поднялся и подобрал ботинки, забросил за спину рюкзак, в лодке показалась коротко подстриженная женщина, и когда лодка причалила, она спрыгнула на берег, обняла отца мальчика, что-то сказала, показывая на берег на другой стороне, тот кивнул и вскарабкался на борт, где мужчина за штурвалом протянул ему пиво. Потом из каюты под палубой вышла мать мальчика, Юнас тут же узнал ее. Волосы были распущены, а на встрече через несколько недель после смерти сына они были заплетены в косу, она тихо плакала, когда они знакомились с выпиской о смерти. Главврач отделения говорил от имени дежурной медицинской службы, тон был спокойный на протяжении всей встречи, скорбный, но спокойный, никаких обвинений или упреков, чего Юнас боялся и к чему готовился. Сам он просидел, не проронив ни слова, большую часть времени, сидел и смотрел на ее округлившийся живот, и на какое-то мгновение, когда она приподнялась на стуле и протянула руку за платочком в картонной коробке на столе, Юнас представил себе, что тот ее ребенок все еще жив, что он, вместо того чтобы той ночью отправить мальчика домой, оставил его в стационаре и что малыш все еще находится там. Юнас так отчетливо представил себе это: вот он встает и выходит из комнаты для встреч, идет в палату на нижнем этаже и поднимает ребенка с больничной кровати, тот не спит, по-прежнему бледен, но уже поправляется, маленькие теплые ручки обхватывают его за шею, когда он несет его наверх, и Юнас осторожно передает ребенка на руки матери, которая не может поверить, что это именно он, ее мальчик, живой и здоровый, а потом она со слезами прижимает его к груди.

Они обнялись там, на лодке. Ее живот еще немного увеличился в размерах; по-видимому, до родов осталось всего несколько недель. Отец мальчика склонился и погладил рукой живот, Юнас так отчетливо видел со своего места, как мать мальчика с легкой улыбкой на лице положила руку на затылок мужа. Женщина с причала запрыгнула обратно в лодку, показала на небо, сказала что-то, что заставило остальных рассмеяться, и все отправились за ней под навес; и когда они скрылись из глаз, лодка заскользила от берега, и раздались первые раскаты грома.

Непогода сопровождала его на всем обратном пути. Отправление поезда отменили, вместо него пассажирам предоставили автобус. Юнас сел на заднем ряду у окна, дождевые капли стекали по стеклу. Уже было поздно, автобус оказался почти пустым. Водитель объявлял в микрофон остановки, монотонно и неразборчиво. Юнасу не нужно было следить за ним, он ехал до конечной. У него было такое ощущение, что его придавило сверху, через сиденье автобуса прижало к полу. Юнас подумал: вот теперь разразилась буря. Первое, что он сделал, приехав в Драммен, — проверил мобильный телефон. Пять пропущенных звонков от Эвы и три СМС-сообщения со все нарастающим градусом раздражения. Никакого беспокойства, никакого страха за то, что могло с ним случиться в эти часы, когда он не давал о себе знать, только раздражение. Точно, они же пригласили несколько друзей на обед, и это была уже не первая договоренность, о которой он забыл за последние месяцы.

Когда Юнас брел под дождем от остановки к дому, он пытался придумать, что сказать, изобрести какую-нибудь правдоподобную ложь о том, где он был и что ему помешало отправить сообщение. Эва сидела на зеленом стуле у окна. Она поджала под себя ноги, телевизор работал без звука. Юнас увидел ее еще с порога. Он сбросил обувь, песчинки пристали к влажным кроссовкам. «Мне кажется, нам надо отдохнуть друг от друга», — произнесла Эва. Она не смотрела в его сторону. «Ты же можешь переехать к своим родителям на какое-то время, — сказала она, — да ведь?» Юнас остановился и произнес: «От Энебакка мне долго идти пешком до работы». Словно это обстоятельство представляло собой самое большое неудобство. Эва повернулась к нему и ответила: «И еще я поговорила с заведующим отделением». Внутри что-то сорвалось. И снова это чувство, что разразилась буря. «Меня уволили?» — выдохнул Юнас. «Боже ты мой, — воскликнула Эва, — конечно, тебя не уволили, нет ничего странного в том, что ты плохо работаешь, раз ты все время только и делаешь, что ждешь, когда тебя уволят!» Она вскочила и схватила со стола пульт от телевизора. Юнас смотрел на нее. «Плохо работаю? — начал он. — Это твои слова или так сказал заведующий отделением?» Эва прижала палец к верхней кнопке на пульте, экран погас, и она глубоко вздохнула. «Ты должен понять, что это исключительно для твоего же блага».

%

Без четверти пять Лив Карин набирает номер квартирной хозяйки, но и на этот раз никто не отвечает.

— Не надо преувеличивать, — говорит Магнар, — делать ей больше нечего, как отвечать на звонки обеспокоенных мамаш.

Он стоит у кухонного стола и нарезает бутерброды так, словно ничего не произошло. Лив Карин пытается представить себе лицо квартирной хозяйки. Они встречались только один раз, летом, когда она привезла Кайю в Восс, чтобы посмотреть комнату, расположенную в нижнем этаже просторного частного дома на Сивлевеген. Комната Кайи оказалась маленькой, но светлой и уютно обставленной, окнами выходила на озеро Вангсватне. Недавно отремонтированные кухню и ванную она делила с двумя другими девочками из Утне. Квартирная хозяйка была вдовой слегка за шестьдесят, она предложила им вафли и показала жилье; Лив Карин подумала, что тут тепло и чисто, да и Кайя была довольна — она много и оживленно болтала, когда позже они перекусывали в уютном кафе в центре. А потом они отправились домой через гору, и Кайя прислонилась к ее плечу в редком порыве задушевности и сказала: «Я думаю, что это на самом деле будет хорошо, мама».

— И нисколько я не преувеличиваю! — восклицает Лив Карин. — Это же из школы позвонили.

— У них есть правила, которые они должны выполнять, — настаивает Магнар.

Лив Карин смотрит на мобильный телефон в руке, на фотографию на экране — все дети на вершине горы Валанипен несколько лет назад: загорелый Эндре смеется, а во рту у него не хватает передних зубов, Ларс позирует с плиткой шоколада, позади них стоит Кайя, обняв братьев обеими руками, в губах зажата длинная соломинка.

— Ты же сама рассказывала после родительского собрания, — не унимается Магнар, — сколько они говорили про посещаемость, как они боятся, что ученики сбегут из школы.

— А что, если она бросила школу? — беспокоится Лив Карин.

— А еще подумай о том, — говорит Магнар и достает из шкафа тарелку, — что с ней будет, если она не сдаст выпускные экзамены.

И здесь Лив Карин наступает на любимую мозоль Магнара — отсутствие у него образования; он никогда не признает, что это его мучает, как раз наоборот, часто он говорит пренебрежительно о призрачном и бесконечном образовании, которое не привадит никуда, кроме как к стойке на бирже труда, но Лив Карин понимает, откуда берется его неприязнь.

И все же она чувствует, что в чем-то согласна с ним. «Бросила школу, — думает Лив Карин, — и ладно, если тебе так хочется, бросай, но только дай о себе знать, пожалуйста!»

— Кайя — прогульщица, — продолжает Магнар, — ничего хорошего, но жизнь на этом не заканчивается.

Он складывает бутерброды на тарелке один на другой, четыре внушительных размеров бутерброда с черным хлебом, она ничего не ела с обеда, но ей даже не пришло в голову, что надо перекусить.

— Но нельзя же прогуливать школу три дня подряд? — не сдается Лив Карин.

— Говори только за себя, — усмехается Магнар.

Он поворачивается к холодильнику, выискивает сыр и вазочку с вареньем, в дверце стоит сок, который Лив Карин купила еще перед выходными, она подумала, что Кайе он бы понравился, яблочный сок со свежим манго, она заплатила за него почти пятьдесят крон в «Купе», но дочь к нему не притронулась.

Магнар несет на стол сыр и варенье, холодильник начинает низко гудеть, Лив Карин наклоняется к столу, потом глубоко вздыхает и говорит:

— Я кое-что тебе не сказала.

Магнар искоса смотрит на нее, садясь на стул у окна.

— И что же?

— Мы поругались, — отвечает Лив Карин.

— Кто?

— Мы с Кайей. Перед тем, как она уехала утром в понедельник, это было ужасно.

И в этот момент она чувствует, как рыдания подступают к груди, потому что теперь все сказано, теперь есть кто-то, кто знает, а то, что появился свидетель, делает случившееся в некотором смысле реальным, тем, что невозможно игнорировать.

— Ну и? — говорит Магнар, он быстро орудует сырной лопаткой, отрезая коричневый сыр. — В этом же нет ничего нового.

— Что ты имеешь в виду? — спрашивает Лив Карин. — Мы что, слишком часто ссоримся, ты считаешь, мы много скандалим?

— Да нет же, господи, — вздыхает Магнар, — я же и говорю. Это нормально.

В верхней части груди что-то ноет, прямо у горла, Лив Карин пытается сглотнуть, Магнар раскладывает кусочки сыра на бутерброде плотным слоем, а потом с громким щелчком открывает банку с вареньем.

— Девочки обычно ссорятся с матерями в этом возрасте, — говорит он, — я знаю, что говорю: у меня две сестры.

— Да, — соглашается Лив Карин, она и сама слышит надежду, которая скрыта в этих словах.

— А ты же знаешь про тот случай, когда Берит бросила стул через кухонную дверь, потому что ей не разрешили пойти на праздник? — спрашивает он.

— Нет.

— Мать закрыла дверь, сказала, что больше никогда не разрешит Берит вернуться.

— Да что ты? — удивляется Лив Карин. — Что, Агнес и правда так сказала?

Она подходит к столу, опускается на краешек стула напротив Магнара. Тот с усмешкой кивает и откусывает бутерброд.

— Ну, и что дальше? — вопросительно смотрит Лив Карин. — На следующий день — все равно пустила?

— Да боже мой, конечно, — отвечает Магнар и снова усмехается, — на следующий день все уже всё забыли.

Лив Карин кладет мобильный телефон перед собой на стол. Рука у нее влажная и холодная, она держит телефон уже много часов без передышки.

— Но ты же, конечно, звонила Кайе? — спрашивает Магнар, кивая на мобильный.

— Конечно. Естественно, я звонила двадцать раз.

— Да, понятно, — бурчит Магнар.

— И что с того?

— Бывает, что человеку надо побыть одному, — говорит Магнар, — у многих так.

Он откусывает еще кусок, и пока он жует, громко чавкая, и смотрит на нее, каждая бровь принимает свое многозначительное выражение.

— Ты вообще о чем? — не выдерживает Лив Карин.

— Только о том, что иногда бывает чересчур.

— Что чересчур?

— Много возни.

На скатерти осталось белое засохшее пятно, может от молока или сливок; Лив Карин ковыряет его ногтем указательного пальца, но пятно въелось слишком глубоко, скатерть придется стирать, думает она, да и занавески тоже; и пока ее опутывает изматывающее ощущение того, что она пытается дать своей семье только хорошее, но все это воспринимается как обуза и суета, Магнар протягивает руку через стол, не к ней, как ей поначалу кажется, но ко вчерашнему выпуску газеты «Согн», который лежит сложенный вдалеке на подоконнике.

— А что, если она не села на автобус в понедельник? — спрашивает Лив Карин.

— Да почему же не села? — Магнар скользит взглядом по колонкам передовицы.

— Да не знаю я, — срывается Лив Карин, — может, она вообще и не в Воссе.

Магнар переворачивает страницу газеты, где заголовок огромными буквами сообщает о нехватке мест в доме престарелых, две одетых в белое фигуры со скрещенными руками удрученно стоят перед кроватью.

— Может, ты позвонишь и узнаешь? — спрашивает Лив Карин.

Магнар отрывает взгляд от газеты.

— Куда позвоню?

— Ну, в автобусную компанию. Они же знают, кто ехал в понедельник на этом маршруте, спросишь, была ли там Кайя.

— Ты что, серьезно?

Лив Карин кивает. Магнар молча смотрит на нее, проводя языком по передним зубам, зернышко застряло между зубом и десной, и ему приходится помочь себе пальцем, чтобы вытащить его.

— Ну пожалуйста, — умоляюще смотрит Лив Карин.

Она наблюдает из окна, как он разговаривает по телефону, повернувшись вполоборота к изгороди, запустив одну руку в волосы, с явной неохотой выполняя ее поручение. С другой стороны изгороди мальчики играют с соседскими ребятами. Они построили шалаш между двумя яблонями, Лив Карин почувствовала прилив ностальгии, когда они с огромным восторгом показали ей свою постройку — две маленькие комнатки, обитые досками и затянутые брезентом. Теперь Эндре и соседская девочка красят его снаружи морилкой. Эндре небрежно погружает кисточку в ведерко, девочка восторженно указывает, что красить, и, кажется, Эндре следует ее инструкциям. Потом Магнар встает у входной двери, загораживая собой весь проход и лампу на потолке, темная тень падает на пол в кухне.

— Ее там не было, — наконец произносит Магнар.

Не глядя на Лив Карин, он сбрасывает туфли.

— Ее не было в автобусе?

— Нет.

— Но она же пошла на автобус, — недоумевает Лив Карин и показывает на входную дверь. — Вот там стояла с рюкзаком и всем остальным, она ведь на автобус шла.

— Ну, как ни крути, там ее не было, — вздыхает Магнар. — Я разговаривал с Лейфом, водителем, он тогда работал.

По телу Лив Карин прокатывает волна — тошнота или страх, может быть, и то, и другое.

— А не мог он перепутать с каким-нибудь другим днем? — не сдается Лив Карин.

— Он уверен, — отрезает Магнар. — Вчера и сегодня он дома оставался — плечо болело, поэтому знает наверняка, что его последняя смена была в понедельник. Из Вика через гору ехали всего три пассажира, и Кайи среди них не было.

Лив Карин подходит к скамейке возле окна, где осталось ее пальто, оно так и лежит, сброшенное бесформенной горой, с тех пор, как она сегодня вернулась из школы; она сгребает его со скамьи вместе с сумкой, оборачивается и подхватывает ключи от машины с ключницы на стене — мальчики сделали каждый свою несколько лет назад, вторая приделана там, в нижней комнате.

— Ты куда? — удивленно спрашивает Магнар.

— Поехали в Восс.

— Да что ты, в самом деле?!

— Тогда я одна.

Натягивая пальто, она не смотрит в сторону Магнара, но слышит, как глубоко он вздыхает и выпускает воздух тяжело и словно бы против воли, именно так он обычно делает, когда считает, что она действует неразумно. Лив Карин запахивает полы пальто и шагает мимо него к выходу, один из красных сапожков Кайи, тех, что она выпросила, когда ей исполнилось шестнадцать, свалился с обувной полки, голенище черной дырой уставилось на Лив Карин, она поднимает его и аккуратно возвращает на место, по соседству со вторым из пары.

— Ладно, хорошо, — вздыхает за ее спиной Магнар, — дай мне две минуты, я быстро.

Она сидит в машине и ждет, когда он появится на лестнице у дома. Магнар стоит у садовой изгороди и что-то говорит мальчикам. Ларс слушает нетерпеливо, почесывая голую коленку, на нем только шорты.

Доктор подходит к серебристому велосипеду, который стоит прислоненный к стене, она и не обращала на это раньше внимания. Он опускает ключ от дома в маленький боковой карман куртки и разглядывает мальчиков и Магнара. По пути к машине Магнар останавливается рядом с доктором, они обмениваются какими-то фразами, Магнар машет в сторону велосипеда, доктор кивает и показывает что-то на раме или педалях, не очень-то легко разглядеть: он стоит к Лив Карин спиной.

Магнар, отвернувшись от автомобиля, сначала заканчивает разговор с доктором, тот кивает, потом что-то кричит мальчикам через изгородь, Эндре высовывает голову из шалаша.

— Славный малый, — бросает Магнар, устраиваясь на водительском сиденье, — ну этот, что комнату снимает.

Доктор опускается на корточки перед велосипедом, кажется, будто он принимается что-то закручивать, ботинки у него насыщенного желтого цвета, Лив Карин переводит взгляд обратно на зажатый в руке мобильный телефон.

— Будь так добр, давай уже поедем, — не выдерживает она.

%

По дороге из тюрьмы Ингеборга заскакивает в магазин и покупает лосося, соевый соус и упаковку кунжута. Выбор стал лучше с тех пор, как она жила дома, ей удается отыскать даже манго и свежий кориандр, не водянистый и не засушенный. «Легкий ужин», — написала она матери в СМС два часа назад, это было сформулировано как некое приглашение. Им в банке случается работать допоздна, возможно, поэтому мать не ответила.

Как только Ингеборга открывает дверь в дом, кажется, словно еще раз ее настигает это непроходящее стойкое ощущение, которое преследовало ее в последние недели, — что вернуться сюда было ошибкой. Она же планировала отправиться в Танзанию. Ее научный руководитель пришел в восторг от описания проекта, который она сдала весной, — о туризме, социальных изменениях и представлении о половых ролях у деревенских жительниц Танги. Он назвал Ингеборгу амбициозной и целеустремленной и веселым, но в то же время откровенным тоном добавил, что она демонстрирует очевидные амбиции исследователя. Поездка была запланирована на середину сентября.

Она сняла комнату в общежитии, но за несколько недель до отъезда, лежа без сна и ворочаясь с боку на бок, осознала, что проводить научное исследование в Танзании невозможно. В ту же ночь ей в голову пришла мысль поехать домой, поначалу просто как затея, но вскоре она превратилась в необходимость, единственно возможную. И вот тогда возникла идея о тюрьме, учреждении, мимо которого она проходила каждый день все свое детство и отрочество, не думая о том или тех, кто сидел там, внутри. Научный руководитель очень удивился и был несколько сбит с толку, но, зная о том, что ей пришлось пережить, он одобрил ее спешно составленное описание проекта: «Заключенные и надсмотрщики, институт профилактики преступности как место встречи разных культур», потому что, как сказала Ингеборга, настойчиво и не оставляя возможности для возражений: «Вот так, я еду домой».

Пока Ингеборга достает куски лосося из упаковки, она пытается понять, что на самом деле стоит за ее абсолютной уверенностью в своей ошибке. У нее что, были какие-то ожидания, связанные с возвращением домой? Что она окажется ближе к отцу? В первый вечер после приезда она отправилась на кладбище, и в этом заключалась ее цель: надежда выяснить что-то, желание быть ближе.

Когда она прошла напрямик и забралась на широкую тропинку, ведущую от школьного двора к кладбищу, она представила себе, что проделывает этот путь каждый день — такой обычный ритуал, приносящая облегчение точка опоры каждого дня. Прополоть клумбу, убрать увядающие цветы, может быть, рассказать что-то про сегодняшний день. Она купила срезанные розы и специальную вазу, которую можно установить прямо в землю, а потом постояла там, у могилы отца. С тех пор, как она была здесь в последний раз, камень немного скособочился. Ингеборга уже научилась справляться с собой, когда видела имя отца на могильной плите — дата его рождения, которую она так хорошо знала, а рядом другая дата, которая до этого года была просто случайной, но внезапно приобрела новый ошеломляющий смысл. А между этими датами — жизнь длиною в двадцать одну тысячу сто девяносто один день, она подсчитала это одной из многих бессонных ночей, считала дни, которые отец провел в этом мире, и больше девяти тысяч из них — рядом с ней.

А теперь она стояла там, перед могильным камнем отца, и ничего не чувствовала. Или, безусловно, чувствовала скорбь; тяжелая темнота давила на нее, как и обычно, но особой разницы не было — стоять здесь или вообще где угодно, в любом другом месте. Ингеборга не отрывала взгляда от позолоченных букв, выбитых курсивом, которые составляли его имя, но казалось, что они не имели к отцу никакого отношения, так как он, ее собственный замечательный отец, не может быть связан с этим местом, даже если именно здесь опустили в землю гроб, медленно и невозвратно в немую тьму. Ну а теперь — ничего. Ингеборга воткнула цветы в землю и пошла домой. Через два дня она сделала еще одну попытку. Она надеялась, что в ее душе что-то распахнется, но ничего не произошло. Даже тогда, когда мимо нее прошествовали две пожилые женщины, которые с трудом тащили тяжелые канистры с водой, и одна спросила другую слишком громким шепотом: «Это что, та самая дочка ленсмана?» И после этого Ингеборга больше туда не ходила.

Возможно, скрытой целью было и сближение с матерью, в любом случае, так могло показаться со стороны. «Как же невероятно замечательно ты поступила, — сказала ей одна из девушек в общежитии, когда Ингеборга уезжала, — должно быть, мама это оценила?» В глубине души, возможно, Ингеборга думала, о чем-то подобном, что приезд дочери должен дать матери возможность развеяться или успокоиться — ежедневная компания после серьезного потрясения из-за того, что ей придется теперь жить одной после стольких лет. Но кому нужна компания? — размышляет Ингеборга, пока нож легко скользит по филе лосося. Кто ощущает одиночество и приглашает на легкий ужин? Уж точно не мать.

Она споласкивает руки в раковине. Рядом с краном стоит какое-то новое мыло для рук, модная стеклянная бутыль — «Экстранежная роза»; Ингеборга вытирает руки о штанины сзади и открывает ящик, чтобы найти пресс для чеснока, но на обычном месте в третьем ящике вместе с открывалками и лопатками его не оказывается. Пока Ингеборга перерывает содержимое ящика — салфетки из магазина «Маримекко», пакетики для хлеба и штопор в форме женщины, — она ощущает нарастающее раздражение из-за беспорядка и того, что вещи постоянно оказываются не на своих местах; в конце концов она все же находит пресс для чеснока в самом нижнем ящике, втиснутым под клетчатые сервировочные подставки. Ингеборга с силой задвигает ящик ногой, потом замирает. Если из-за кого и следует раздражаться, так это из-за себя самой, из-за своего эгоцентризма и сентиментальности, и, может, мать была права во всех тех случаях, когда утверждала, что Ингеборга легкоранимая.

На столе рядом с завернутым в фольгу лососем лежит мобильный телефон. Ингеборга берет его и пишет матери: «Пойму, если у тебя другие планы, просто маякни, чтоб я знала». И смайлик в конце придает сообщению пассивно-агрессивный настрой, но она все же посылает его, и пока она наполняет пресс дольками чеснока и медленно нажимает на ручки и видит, как чесночная масса проползает сквозь маленькие дырочки бледными червячками, у нее возникает ощущение, что она снова превратилась в ребенка.

Сможем ли мы когда-нибудь воспринимать друг друга наравне, как взрослые люди, думает Ингеборга. Или в силу того, что они — мать и дочь, всегда будет чувствоваться дисбаланс, неизменяемое искажение, потому что одна из них родила и воспитала другую? Преимущество, длящееся всю жизнь, возможно за исключением последней части жизни старшей из них.

Вчера в студенческом центре она столкнулась с Анитой. И тут кроется еще один вызов, связанный с возвращением домой: необходимость общаться со старыми друзьями. В этом есть некая двойственность: с одной стороны, так спокойно и грустно встречаться с теми, с кем ты вырос, с людьми, которые когда-то были близкими, многие годы наполняли своим присутствием каждый твой день. Но в таких встречах есть и свои трудности. Потому что прошло время, приходится рассказывать о своей жизни, в пару предложений укладывать события нескольких месяцев или лет, и оказывается, что почти невозможно обобщить столько всего коротко и конкретно, объяснить, в каком направлении ты движешься и в какой точке сейчас находишься. Кроме того, обнаружилась огромная пропасть между теми, кто уехал из города, и теми, кто предпочел остаться, или как в случае Аниты — она уезжала, но решила вернуться.

Ингеборга сидела с чашкой кофе и набело переписанными заметками из тюрьмы, когда увидела ее, лучшую подругу детства, а ныне — мать двоих детей. Они не встречались около двух лет, с того Рождества, когда Анита была уже на большом сроке. Она ждала близнецов и собиралась вернуться домой, тогда она объясняла: «Здесь можно купить гораздо более просторный дом за меньшие деньги». Живот у нее был огромный, лицо отекло. Она говорила: «А когда мы сможем построиться в саду у мамы с папой, нам не нужно будет платить за участок земли под застройку, это беспроигрышный вариант». Ингеборга тогда только вернулась из шестинедельной поездки в Непал и Вьетнам, она притворилась, что у нее назначена встреча, чтобы улизнуть, им обеим совершенно не о чем было говорить.

Вот и вчера, сидя в студенческом центре, Ингеборга попыталась спрятаться за экраном ноутбука. Малыши в одних носках возили вокруг нее по полу маленькие машинки из ящика с игрушками рядом со стойкой, Анита сидела с мобильным телефоном, периодически покрикивая на них: Теа София! Мио Матео! А потом мальчик подкатил машинку к ножке стола, за которым сидела Ингеборга, и поднял взгляд на нее, и ей показалось, что на нее глянули зеленые глаза самой Аниты. «Подойди сюда! — подозвала сына Анита, невольно привстала со стула и воскликнула: — Ингеборга, неужели это ты?»

Она попыталась говорить о детях. Спросила о них и о доме, даже завела разговор про обустройство кухни, говорила о чем угодно, лишь бы речь не зашла о ней самой, но в конце Анита все же спросила: «Ну, а ты-то как? Все еще продолжаешь учиться?»

Ингеборга коротко кивнула, уже представляя себе, в каком русле потечет дальнейшая беседа, то, чего она опасалась: «Социальная антропология? А ты кем будешь-то?» Прошлым летом, когда Ингеборга получила степень бакалавра, она услышала, как мать сказала клиенту в банке: «Она там учится, в университете, но я думаю, что никто из нас, даже сама Ингеборга, понятия не имеет, кем она в конце концов станет». Едва ли мать предполагала, что дочь ее услышит, очевидно, это не должно было ее обидеть. И все же Ингеборга рассердилась и расстроилась — хотя она знала, что и сама несколько раз говорила что-то подобное. И что хуже всего — это ее собственное пренебрежительное отношение к жизни, которую она выбрала и которая ей, по большому счету, нравилась. Она могла вдруг начать насмехаться над тем, что собралась взять непомерно большой студенческий заем, над безбожно высокими ценами на жилье в Бергене или над минимальными перспективами устройства на работу, — Ингеборга повторяла то, что другие иногда додумывались сказать ей, и, наверное, она выбрала такую форму защиты — попытаться опередить их, и все же это было мучительно.

Но вчера она держала рот на замке. «Ты все еще продолжаешь учиться?» — спросила Анита, и Ингеборга кивнула, кивнула и перетерпела. Анита подняла маленького сына на руки, вытерла ему салфеткой под носом, где остатки мороженого смешались с зеленоватой полосой соплей, и сказала: «Боже мой, я так восхищаюсь тобой, Ингеборга!» И с едва заметной кроткой улыбкой добавила: «И я даже немного завидую, если можно в этом признаться».

Анита опустила малыша обратно на пол и наблюдала за тем, как он побежал, а потом сказала: «Я не жалею, что вернулась домой, все же я рада, что сделала это после того, как родила». Ингеборга кивнула. «Это очень разумно, — заметила она, — с няней удобнее и все такое». Анита вертела в руках салфетку. «Да, но я больше думаю о том, что отношения с мамой и папой стали гораздо проще теперь, когда у меня появились дети. Как бы более четкая дистанция и возможность иногда спихнуть детей». Она быстро взглянула на Ингеборгу и широко улыбнулась. «Это, конечно, все неправильно, — заметила она, — психологически — смотреть на детей как на какую-то обузу, но все же я так чувствую».

Ингеборга была потрясена. И больше всего на свете ей хотелось услышать еще что-нибудь, она почувствовала безудержное желание сесть рядом с Анитой, не из-за сентиментальной и поверхностной болтовни о старых добрых временах, но для настоящего разговора; она бы попросила: «Расскажи мне больше именно об этом, поделись своим опытом», — но в это самое время кто-то из детей крикнул: «Деда!» Снаружи, по улице, из магазина «Куп» шел отец Аниты. Он ничуть не изменился: немного поседел, возможно, чуть более ссутулился. Он катил пустую тачку, на одной из ручек по-прежнему висел ценник; малыши обрадовались и бросились к дверям. «Обувь! — закричала Анита. — Наденьте сапоги!» Но дети уже не слышали, Анита вздохнула и стала натягивать куртку, потом снова обернулась к Ингеборге, на мгновение задержав руку в рукаве. «Я думала о тебе, — произнесла она, — собиралась подойти к тебе на похоронах, уже после того, как все закончилось, но там было так много народу, я не хотела показаться назойливой». — «Ты была там, была на похоронах?» — переспросила Ингеборга. «Ну конечно, боже мой, — кивнула Анита, — ясно же, что была, надеюсь, твоя мама получила цветы, которые я ей послала, они в какой-то степени предназначались и для тебя тоже».

Она наконец просунула руку в рукав куртки, застегнула молнию, бросив быстрый взгляд в окно. В те дни перед похоронами цветов присылали огромное количество, по дому распространялся тяжелый и тошнотворный запах лилий; мать пыталась показать ей карточки, но Ингеборга и читать их не стала — ни стандартные фразы, напечатанные витиеватыми золотыми буквами, ни длинные, но написанные от души соболезнования со всех концов света.

«Мне мама рассказывала, что в детстве я больше проводила времени дома у вас, чем у себя, — сказала Анита, — я думаю, она принимала это близко к сердцу». Она выглядела усталой, но все же улыбнулась, потом наклонилась и подняла с пола четыре маленьких сапожка. «Может, мы как-нибудь встретимся и выпьем кофе или перекусим? — спросила Ингеборга. — Если у тебя будет время». — «С удовольствием», — ответила Анита, но взгляд ее уже скользнул в сторону дверей. Малыши без обуви и курток стояли на тротуаре и прыгали перед дедушкой, тихим водопроводчиком, который был знаменит тем, что жарил на гриле лучшие в мире отбивные. Его внуки смеялись, тянули пухлые ручки к тачке, дедушка помог им перебраться через бортик, и как же они ликовали, когда оказались наверху.

И в этот самый момент Ингеборга всерьез осознала, что у ее собственных детей уже никогда не будет дедушки со стороны матери. Она больше никогда не увидит своего отца, и это значит, что она никогда не увидит его в роли доброго и участливого дедушки, которым он бы точно стал, если бы только не ушел из жизни. Потому что таково горе, рассуждала Ингеборга, когда вчера после обеда медленно брела из студенческого центра к дому: прежде всего — ужасная нестерпимая боль, заполняющая собой все. Но, возможно, боль приходит и позже: внезапными напоминаниями о безвозвратной потере, острым желанием ему позвонить и о чем-то рассказать и дрожью от осознания того, что это невозможно — больше никогда.

Когда мать возвращается домой, блюдо уже на столе. Ингеборга натянула на него пищевую пленку, единственная салфетка, которую она сложила и установила очень тщательно, расправилась и упала на блюдце.

— Ты моя дорогая! — восклицает мать. — Вот это роскошь!

Щеки ее порозовели, сейчас она именно та мать, о которой все говорят Ингеборге, — красивая и веселая, потому что все видят только это и ничего больше.

— Я сидела на встрече, — продолжает мать, — прости, пожалуйста, не видела твои сообщения, пока не собралась уходить!

Она снимает с плеча кожаную сумку — темно-красного цвета, точно такого, как оттенок помады на губах, и тонкое бежевое пальто. Ингеборга не понимает, почему у нее возникает чувство, что мать говорит неправду, не понимает, что именно ее так злит. Никто ведь не нарушил никаких договоренностей, они вообще ни о чем не договаривались.

— Давай садиться, — говорит Ингеборга, — или вы уже на встрече поели?

Мать отрицательно качает головой, наклоняется над блюдом, бормоча «м-м-м». Пропуск для прохода в банк, который прикреплен к лацкану ее пиджака, стучит о стол, там, на фотографии, она тоже улыбается — доброжелательно, серьезно и авторитетно, с ней бы любой с удовольствием обсудил контроль над личными расходами и выслушал мнение «Анне-Лине Викорен, старшего советника».

— Невероятно аппетитно, — говорит мать и смотрит на блюдо, потом добавляет как ни в чем не бывало: — Ты предпочитаешь резать лосось на такие большие куски, да?

Что-то напевая себе под нос, она моет руки под краном на кухне, «Экстранежная роза»; Ингеборга думает: «Мне не с кем этим поделиться». Друзья, будущие возлюбленные наверняка смогут увидеть лишь какую-то одну сторону, но велик шанс, что они прежде всего будут ослеплены красотой и очарованием — а почему нет? Возможно даже, они выслушают Ингеборгу и посочувствуют ее переживаниям, но все будет именно так. Собственные переживания Ингеборги останутся при ней, потому что историю своего взросления она всегда будет хранить в одиночку.

Так случилось, что, когда она была маленькой, она выпрашивала у родителей брата или сестру, младшую сестричку, чтобы возить ее в игрушечной коляске, или старшего брата, который мог бы за ней следить, хотя она понимала, что если кто-то и появится, он однозначно будет младше. Но эта тема — почему она была единственным ребенком в семье — никогда всерьез не обсуждалась.

И только после смерти отца она вдруг поняла и ощутила, насколько ей не хватало брата или сестры.

— Ну, а что у тебя? — спросила мать. — Как там сегодня в тюрьме все прошло?

Мать сбрасывает туфли на высоких каблуках, Ингеборга замечает, как темно-синяя юбка обтягивает ее бедра, когда мать наклоняется и поднимает туфли, и ясно, что дальше общего вопроса о том, как дела, она заходить и не подумает.

— Сегодня я разговаривала с одним девятнадцатилетним парнем, — начинает Ингеборга, — его приговорили к восемнадцати месяцам за то, что он избил свою девушку до полусмерти.

— Ого, — качает головой мать, — надеюсь, когда ты встречаешься со всеми этими заключенными, тебя хоть охраняют?

Она подходит к холодильнику, видно, что на черных колготках вниз по левой ноге спустилась петля — от колена до лодыжки.

— Он рассказал, что уже в пятнадцать лет подсел на запрещенные вещества, — продолжает Ингеборга, — гашиш, амфетамин, а плюс к этому еще и алкоголь. Я спросила, сохранились ли у него хорошие воспоминания из детства, и он надолго задумался, прежде чем ответил: был один сочельник, когда мой отец не поколотил мать.

— Ох, боже мой, — вздыхает мать, — все эти судьбы, — она качает головой и продолжает, открывая холодильник: — Ну надо же, ты и каву для нас купила.

Она достает бутылку из дверцы холодильника, прищурившись, разглядывает этикетку, а Ингеборга видит перед собой отца, стоящего у кухонного стола, как он внимательно выслушивает ее рассказ, делится своими размышлениями, не отделывается пустыми фразами, задает уточняющие вопросы — ведь он бы вел себя именно так?

— Или это ты по какому-то другому поводу приготовила? — спрашивает мать, поднимая взгляд от этикетки.

Ингеборга и забыла про каву. Когда она покупала ее, то ощущала острую потребность что-то заглушить, и это желание до сих пор не ослабло. Она заходила с рецептом в аптеку, и сегодня вечером она примет первую таблетку снотворного, но почему бы предварительно не разогреться немного алкоголем, может быть, и она подсядет на запрещенные вещества?

— Да нет, — отзывается Ингеборга, — это на сегодня, конечно.

Не спрашивая мать, она достает из шкафа в гостиной бокалы, бутылка открывается с легким хлопком, и пена поднимается над краями наполненных бокалов.

— Упс! — вскрикивает мать и хохочет; она так красива, невозможно и представить, что скоро ей исполнится пятьдесят шесть, и никто не догадается, что она только что овдовела.

— Ну, давай, — произносит Ингеборга и поднимает свой бокал, — за жизнь!

Она опустошает бокал, в горле и носу щиплет. Ингеборга замечает, что мать смотрит на нее, когда она подливает себе еще кавы.

— Как же это чертовски прекрасно, — замечает мать, — что с исследованием все получается.

— Да, — соглашается Ингеборга, подносит бокал ко рту и чувствует пузырьки на верхней губе.

— Значит, к Рождеству закончишь.

— Да нет, — возражает Ингеборга, — до лета закончить не получится — это в лучшем случае.

— Ого, — качает головой мать.

— Два года — это обычный срок, многие и дольше учатся.

— Ну да, точно, не так-то просто успеть.

Мать смеется, как бы извиняясь, но что-то высокомерное звучит в этом смехе. Она смотрит на Ингеборгу и медленно крутит в пальцах ножку бокала.

— Ты же когда-то хотела стать журналисткой, — вспоминает она, — потом зациклилась на психологии, и внезапно возникла вот эта идея с социологией.

— Социальной антропологией, — поправляет Ингеборга.

— Вот видишь, — говорит мать и смеется, — у меня тут все перепуталось.

Она стучит пальцем по голове, чтобы к ней нельзя было придираться, как к безнадежно глупой, это всегда подкупает, и теперь Ингеборга вспоминает вечную привычку матери придуриваться так в любой ситуации, но, черт возьми, зачем это, думает Ингеборга, она же образованный бухгалтер, у нее острый ум, и удручает, что ей приходится это скрывать. Но прежде всего невозможно постичь, как отец, который мог это раскусить, ведь он видел людей постоянно и умел разглядеть насквозь, — как он это принимал.

— В любом случае, вино очень даже хорошее, — произносит мать и поднимает бутылку. — Надо мне запомнить.

Она подносит бутылку к глазам и рассматривает этикетку, и в этом движении кроется такая невероятная сексуальность. Обхватившие горлышко бутылки изящные тонкие пальцы, на безымянном нет обручального кольца, и Ингеборга думает: «Не была она ни на каком совещании, она с кем-то встречалась!» Приподнятое настроение и неуемная энергия, волосы, взъерошенные на затылке, хотя с утра пораньше она уложила их феном и накрутила локоны с помощью щипцов, — может, в этом нет ничего нового, может, это не проявление печали и смятения новоиспеченной вдовы, а что-то, что началось уже давно?

— «Кампо Вьехо Кава Брют Ресэрва», — прищурившись, читает мать, пытаясь подражать испанскому произношению, — ты его здесь купила, в винном магазине?

Ингеборга резко опускает бокал на стол, она чувствует, как влага течет по пальцам. Мать смотрит на нее удивленно, ее брови выщипаны в тонкие дуги и выглядят неестественно.

— В чем дело?

Мать выдерживает взгляд Ингеборги, и той первой приходится отвести глаза, потому что в глазах матери она видит то же выражение, как тогда, когда Ингеборга была маленькой и несмышленой. И потом быстрый вдох и снисходительная улыбка.

— Девочка моя, — произносит мать, — понимаю, как все это для тебя тяжело.

— Ты уже много раз это говорила, но вот чего я не могу уразуметь, так это почему не слишком тяжело тебе.

Мать проводит большим пальцем по темно-красному следу от помады, оставшемуся на краешке бокала.

— Я понимаю, что ты чувствуешь и печаль, и злость, — мягко отвечает мать, — и что у тебя есть потребность как-то все это выплеснуть.

— Ой, будь так добра, — перебивает ее Ингеборга, — не надо рассказывать мне, что я чувствую.

— Ну, прости. А разве ты не то же самое делаешь, когда постоянно намекаешь на то, что мне следует чувствовать?

И улыбается. О, эта улыбка!

— Очевидно, что потерять отца и потерять мужа — не одно и то же, — говорит Ингеборга, — возможно, это физиология, ведь его кровь течет во мне, не в тебе.

Она не сводит глаз с матери, и теперь уже той приходится отвести взгляд. Ингеборга чувствует детскую упрямую радость: я выиграла!

— Ну, ты ведь не все знаешь, — мать делает глоток из бокала.

— Что значит — не все? Ты что, его не любила?

— Любовь, — задумчиво произносит мать. — В этом слове столько всего.

— Да, — кивает Ингеборга.

— Он был чудесный, — продолжает мать.

— Я знаю.

— Но любовь дорого стоит, и никто не может поручиться, что она продлится тридцать лет.

— Что ты имеешь в виду? — удивленно вскидывает брови Ингеборга. — Вы что, собирались развестись?

— Об этом мы никогда не говорили.

— Но думали об этом? Ты об этом думала?

Мать отводит взгляд в сторону и подносит бокал к губам. А Ингеборга пытается представить своих родителей, наблюдать за ними со стороны взрослым, может быть, даже профессиональным взглядом. Но она тут же замечает, что у нее не получается держать аналитическую дистанцию — вот что расстраивает ее больше всего: почему она не пыталась сделать этого раньше? Она прожила с ними в одном доме почти двадцать лет, но никогда всерьез не думала о них как о паре. Ингеборга знает, что проблема кроется в ней самой: она — единственный ребенок, вокруг которого все вертелось, или, возможно, единственный ребенок, который настаивал на том, чтобы самому оказаться в центре внимания. Прошло уже шесть лет с тех пор, как она уехала из дома, но даже после того, как ей исполнилось двадцать и, по крайней мере формально, начала сама себя содержать, она возвращалась в дом своего детства не как гость, ее появление здесь было словно само собой разумеющееся, она вела себя как большой избалованный ребенок, словно все по-прежнему вертелось вокруг нее, но никогда всерьез не размышляла о том, кем были ее родители, когда ее не было здесь: о чем они разговаривали? Что скрывали? Чего им не хватало?

Во время конфирмации, когда ее отец произносил речь, он вспомнил одну историю о том времени, когда ей было пять лет, — как-то вечером она уже легла, заснула, но проснулась и спустилась к ним. Родители сидели в гостиной, они приготовили омлет, на столе стояли свечи, приглушенная музыка лилась из магнитофона, они увлеченно что-то обсуждали и не сразу заметили Ингеборгу, которая стояла в дверях в ночной рубашке и недоверчиво смотрела на них. «Что это вы делаете? — спросила она. — Как это вы можете сидеть тут и развлекаться, когда меня нет?» Все гости, пришедшие на конфирмацию, смеялись над этой историей, да и сама Ингеборга тоже — ей было пятнадцать, она считала себя уже взрослой, во всяком случае почти, и могла вернуться в памяти на десять лет назад и посмеяться над тем, какой была тогда, но теперь, спустя еще десять лет, кажется, что она видит саму себя, стоящую в дверях, уже взрослую и самодостаточную двадцатипятилетнюю женщину, которая смотрит все с тем же испугом: «Это действительно так? Разве не только обо мне речь?»

Мать протягивает руку за бутылкой и наполняет свой бокал.

— Уж не знаю, сколько времени мы можем провести здесь вот так, — говорит она, — без риска обидеть друг друга.

— Все-таки нам надо рискнуть и попытаться, — возражает Ингеборга.

Ее голос слегка дрожит, и она думает: почему они допустили все это? Почему позволили мне занять главное место?

— А знаешь что, — мать быстро улыбается и ставит бутылку на место, — я бы хотела, чтобы мы поговорили об этом через двадцать лет.

— Что это значит? — спрашивает Ингеборга.

Мать смотрит на нее, и взгляд у нее снова становится строгим.

— Только то, что человеку не все дано понять и принять, когда ему двадцать пять лет.

— Вот нет, мама, — говорит Ингеборга, — ты манипулируешь.

— Ну извини, я не сильна в терминологии.

Браслеты на ее запястье звенят, когда она поднимает бокал, обхватывая его за ножку обеими руками, и улыбается, потому что такова она вся, она улыбается, делая больно и оставаясь при этом безукоризненной.

— Сосредоточься, — требует Ингеборга, — ради всего святого, теперь тебе надо сосредоточиться, мама!

В том, как она это говорит — громко и открыто, чувствуется свобода, раскрепощенность, и с тем же воодушевлением она наблюдает за немедленной реакцией матери — улыбка застывает на губах, в лице проявляется что-то неконтролируемое, отталкивающее и затмевает все красивое и уравновешенное.

— Ну ладно, что ты хочешь от меня, — мать решительно отставляет бокал, и кава выплескивается через край, — что ты хочешь, чтобы я сказала?

— Наверное, правду, — не сдается Ингеборга.

— Правду, — повторяет мать. — С чего же начать? Ты считаешь, что правда существует как объективная величина, что-то такое, с чем мы все можем согласиться?

— Конечно, нет, — отвечает Ингеборга, — но ты же можешь начать с самой себя. Со своего отсутствия.

— Ну что ж, — кивает мать, — а ты считаешь, что я стала редко бывать дома?

— Да, именно так я и думаю. А ты как считаешь?

Мать смотрит на нее, возможно, пытается улыбнуться, но это не более чем искривление губ, и кажется, словно она вот-вот расплачется.

— Я думаю, что это горе, — отвечает она, — что здесь не осталось места для меня.

Она быстро прижимает пальцы к глазам, потом протягивает руки, но Ингеборга отстраняется, это происходит интуитивно — навязчивая близость, с которой она не хочет иметь дела, ощущение того, что уже слишком поздно.

— Я знаю, что он был внимательным по отношению к тебе, — мать опускает руки, — это так необычно, но ты была исключением. И у меня нет цели разбить твои иллюзии, но тебе следует знать, что у него было несколько сторон — он мог быть упрямым и уступчивым, он мог требовать, чтобы все играли по его правилам.

— Перед смертью он купил марципановый батончик в шоколаде для тебя, — перебивает ее Ингеборга.

— Но, милая моя, — мать начинает смеяться, потом быстро берет себя в руки, прижимает пальцы к губам, но чувствуется, что она улыбается, выдох вырывается между пальцами и кажется приглушенным.

— Прости, — произносит мать, — я правда не хотела тебя обидеть.

Ингеборга подходит к скамейке у окна. Голову сжимает тисками, когда она наклоняется и поднимает с пола свою сумку. Алкоголь затуманивает взгляд, все происходит словно в замедленной съемке, ей не следовало пить так много. Когда Ингеборга перекидывает сумку через плечо, та раскрывается, и внутри можно разглядеть кошелек и блистер со снотворным.

— Мне так не кажется, — чеканит Ингеборга, — ты знаешь, что делаешь, ты так говоришь о папе, словно он вообще не был моим отцом.

Она нехотя оглядывается на мать и в этот момент замечает, как мелкая дрожь искривляет ее рот, так, словно лицо раскрывается и становится обнаженным, и теперь она выглядит старой.

— Ингеборга, давай-ка еще немного посидим, пожалуйста.

Она кивком показывает на кухонный стол, на лосося, который все еще лежит на блюде нетронутый под пищевой пленкой, и Ингеборга думает: «Я уже больше не ребенок. Я способна анализировать и поступать так, как я считаю нужным». Она не топает ногами по полу, не бросается к двери и не хлопает ею, потому что она взрослая и уравновешенная, она сама может решать. «Если хочу, могу спокойно уйти», — рассуждает Ингеборга, и именно так она и делает.

%

По дороге Магнар не произносит ни слова. Молчит, пока они едут до стадиона, мимо школы и церкви, где Кайя проходила конфирмацию прошлой весной и где его мать похоронили шесть недель спустя. Обе службы вел один священник. Лив Карин обратила внимание на то, как он в обеих проповедях использовал в качестве метафоры свечу: на конфирмации он говорил о ней как о путеводной нити, за которой надо следовать в будущем, на похоронах — как об огне, что горел, а теперь погас навсегда.

Лив Карин наклоняется вперед, чтобы отрегулировать печку. Что-то давит в груди, ей кажется, это страх, что именно там он сидит. На обратном пути пальцы Лив Карин касаются тыльной стороны руки Магнара, которая лежит на рычаге переключения скорости, но он убирает руку и кладет ее на руль.

Когда показали тело, он не выдержал. Они были там, в доме престарелых, и им показали мать — ровно через час после того, как она умерла; Лив Карин поначалу подумала, что он сорвался именно из-за этого: что они уехали и он не смог вернуться вовремя. Потом он надолго ушел из дома, а она сидела наверху и ждала его до тех пор, пока он не вернулся вскоре после полуночи, промокший от дождя, с опухшим лицом; он прижался к ней, прильнул всем своим громоздким телом, и в тот момент она почувствовала проблеск любви, так, скорее всего, и было, хотя он и не был расположен говорить ни в этот день, ни на следующий. Она оставила его в покое, думала, что он сам придет, когда будет готов, он придет к ней. С тех пор прошло уже шесть недель.

За окном автомобиля смеркается. Лив Карин смотрит на мужа украдкой и думает: «Когда мы стали одной из тех пар, которым нечего друг другу сказать?» Складки на лбу, взгляд сосредоточен на дороге, и она не понимает, что он сейчас чувствует. Раздражение из-за того, что она, в сущности, заставила его поехать с ней, или страх, ведь ему тоже может быть страшно? Магнар крепче сжимает руль, бледные крупные костяшки пальцев, шрам на тыльной стороне руки, оставшийся после того случая с собакой, которую пришлось усыпить. Двадцать три года прошло с тех пор, как они поженились, и что же такое она полюбила? Чего она так страстно желала, что в конце концов получила, что в нем было такого, без чего она не представляла своей жизни? Обогреватель тихо гудит. Легкий туман обволакивает лобовое стекло, а от ворот старой каменной церкви идет жена Уле Йохана с немецкой овчаркой на поводке. Чтобы не здороваться, Лив Карин склоняется к сумке, стоящей на полу между ее ног, и бесцельно копается в ней, прежде чем извлекает первую попавшуюся вещь — крем для рук, а когда она снова выпрямляется, в зеркале заднего вида едва можно разглядеть, как овчарка виляет хвостом. Уле Йохан с женой подобрали пса в коммуне Фёрде в прошлом году, и Уле Йохан был необычайно воодушевлен; в течение многих дней во время перемен в учительской он передавал из рук в руки свой мобильный телефон, где хранилось бессчетное множество нечетких фотографий, короткие видео со щенком, который спал или грыз пластмассовую игрушку. Невозможно, чтобы кому-то это было интересно, разве что одержимым собачникам или большим любителям животных. Йорун, стоя в очереди перед кофеваркой, пробормотала что-то насчет того, что все они такие — те, у кого нет детей. В ее тоне сквозили снисходительные нотки, и Лив Карин сделала вид, что не расслышала, хотя она и сама думала примерно так же.

Лив Карин быстро наносит на руки крем, и по салону машины распространяется аромат ванили. Магнар принюхивается и морщит нос, не отрывая взгляд от дороги. Лив Карин думает о родителях, чей ребенок погиб во время теракта 22 июля, — она читала интервью с ними, они говорили о том, как сильно сблизила их потеря. Отец признался, что это произошло не само по себе, они знают случаи, когда бывало и обратное, когда горе не объединило людей, а, напротив, увеличило пропасть в отношениях. «Для нас решающим стало то, что нужно идти дальше, — добавила мать, — что мы хотим остаться вместе».

На повороте к лыжному центру вниз с горы им навстречу едет полицейский автомобиль. Лив Карин выпрямляет спину, ледяные когти страха впиваются еще сильнее, она так ясно представляет себе, как машина сигналит фарами и останавливается на обочине, ленсман или просто полицейский из другого округа выходит со скорбным лицом, а потом говорит, что произошло нечто непоправимое, что нельзя выразить словами. Но Эвен Стедье, а именно он сидит за рулем, просто поднимает левую руку в знак приветствия, его форменная фуражка лежит на приборной доске. «Супружество длиной в двадцать три года, — думает Лив Карин, — двадцать три года — это же половина моей жизни». Когда они подъезжают к Стуресвингену, Магнар снижает скорость. В ясные дни это местечко привлекает массу туристов, вид отсюда открывается прямо на поселок, фьорд и горы позади, и если погода хорошая, можно разглядеть окрестности вплоть до ледника Юстедалсбреен. Капли дождя ударяют в лобовое стекло со стороны Лив Карин, она видит это совершенно отчетливо — как они падают на стекло и разбиваются вдребезги; обогреватель работает слабо, гонит влажный душный воздух, в салоне почти невозможно дышать, Лив Карин нервно ерзает на сиденье, ремень сдавливает грудь, не дает двигаться, и она произносит:

— Ты просто обязан что-то сказать.

Магнар осторожно сдерживает машину на крутом повороте, медленный маневр на первой передаче.

— Что ты имеешь в виду? — спрашивает он.

— Что так не может продолжаться.

— Как так?

— Ты что, не заметил, что мы не разговариваем друг с другом, наша дочь, может быть, пропала, а нам с тобой и сказать друг другу нечего.

— Ох, ради бога, — ворчит Магнар.

— Ради бога, — передразнивает его Лив Карин, — ничего не нашел сказать получше?

Магнар глубоко вздыхает и говорит:

— Ты правда думаешь, что сейчас самое время?

— Не знаю, я вообще не понимаю, что думаешь ты, когда, по-твоему, «самое время».

Громкий голос, срывающийся на крик, который она ненавидит и который сразу лишает ее всякого доверия, и он его тоже ненавидит, и теперь он делает то, что обычно: снова уходит в себя.

— Ну, давай же, давай, — уже кричит она, — ты же должен сказать хоть что-то?

И теперь она ведет себя ровно так, как поклялась самой себе никогда не вести, — отвратительно цепляется, истерит, она ударяет Магнара по руке, не может остановиться, в этом душном пространстве нечем дышать, и еще эта леденящая тишина, ей хочется хватать каждый камень — вот как она себя ощущает, перевернуть их, вырыть из-под них все грязное и изъеденное червями, что скрыто от глаз под гниющей поверхностью земли.

— Да ради бога, — шипит Магнар, он отдергивает руку, пальцы бьются о потолок.

— Ты же должен хоть что-то придумать, — продолжает Лив Карин, — у тебя же есть что-то, о чем ты можешь сказать, чем поделиться, ну можешь ты сделать над собой усилие?

Она наклоняется к нему все ближе, прижимает его к краю сиденья, она уже не сдерживается и чувствует, что, если зайдет достаточно далеко, вынудит его на что-то решиться.

— Да, черт побери, — срывается Магнар и сжатыми кулаками ударяет по рулю. — Ты что, собираешься именно сейчас скандалить из-за этого? Из-за девочек, ты этого хочешь?

Его голос непроизвольно дрожит, именно этого она добивалась от всего этого молчания, не так ли?

— Девочек? — переспрашивает Лив Карин. — Ты о чем, почему «девочки» — почему во множественном числе?

Магнар закрывает рот. Лицо побагровело, шея пошла красными пятнами.

Она чувствует, как к горлу подкатывает тошнота.

— Девочки? — снова выдавливает из себя Лив Карин, но он уже замкнулся в себе.

Девочка-то всего одна. И ей об этом известно — неучтенная статья расходов в семейном бюджете. В тот день после обеда Магнару позвонили, он стоял, держа руки над раковиной, и оттирал их уайт-спиритом: только закончил покрывать морилкой заднюю часть дома. «Возьмешь?» — спросил он и кивнул на телефон, лежавший на столе. Она сделала, как он просил, взяла его мобильный и уже собиралась назвать свое имя, но на другом конце провода заголосила какая-то женщина. «Проклятый ребенок, — выкрикнула она, — это, черт подери, твоя вина!»

С тех пор как они переехали в новый дом, прошло меньше месяца. Ее отец предложил построить гараж, фундамент был уже готов. Именно на него стояла и смотрела Лив Карин, когда, отложив в сторону телефон, вывела Кайю на улицу. Светлая твердая бетонная поверхность, брезент цвета зеленого мха, натянутый на бетономешалку, которую отцу одолжил кто-то из коллег. Шел дождь. На Кайе было только тоненькое платьице. Вскоре ей должно было исполниться два года, и они уже заговаривали о том, чтобы родить еще одного ребенка, Магнар сказал: «Я хочу много детей!», и она восприняла это как знак одобрения — что он хочет, чтобы она выносила и родила его детей.

Через какое-то время вышел он и остановился рядом с ними у фундамента. Ветер трепал края брезента, и можно было разглядеть оранжевые ножки бетономешалки. Магнар спросил: «Ты идешь?» Руки его все еще были коричневыми от морилки. Кайя топала в грязной луже, на ногах только матерчатые туфли. И где она их раздобыла? Магнар сказал: «Она больше никогда не позвонит. Мы больше никогда не будем об этом говорить. Я должен заплатить, но на тебе это никак не отразится, я договорюсь насчет дополнительных рейсов».

На этом была поставлена точка. Ничего не изменилось. И Лив Карин становилось стыдно, когда мысль о девочке возникала у нее в голове, потому что она знала только одно: что это девочка. Ей было стыдно, потому что, независимо от того, стала ли эта девочка нежелательным результатом бессмысленного пьянства Магнара, как позже объяснил ей он сам, независимо от того, была ли ее мать ненормальной и уверяла ли, что принимает пилюли, речь шла о человеке, невинном ребенке. Но Лив Карин продолжала молчать об этом, так они договорились в тот день, когда шел дождь и на телефон Магнара позвонили. Они достроили гараж, на летних каникулах отправились на две недели на Крит, на курорт прямо рядом с пляжем, все включено, и после этого у них родился второй ребенок, а вскоре еще один — третий, потому что они именно так и считали их — первый, второй, третий, и не было тревожных промежуточных чисел в ряду их детей.

Она смотрит на него — как он щурится, глядя на дорогу, передвигает руки на руле, так что они встречаются в верхней точке, как он глубоко дышит, так что вздымаются и опускаются его плечи и грудь. «Девочки» — так он сказал, во множественном числе.

— Помнишь те выходные перед Пасхой, — нарушает молчание Магнар, — когда мы только начали жить вместе?

Он не отрывает взгляд от дороги, Лив Карин не отвечает.

— Мы тогда поссорились, — продолжает Магнар, — уж не помню из-за чего, и ты уехала к подруге в Берген, а я напился до чертиков и пошел гулять с друзьями.

Он бросает быстрый взгляд на нее, и легкий румянец заливает его щеки под щетиной, но она по-прежнему молчит, вся ярость, которая только мгновение назад переполняла ее, куда-то улетучилась.

— Она была замужем и немного старше меня, — продолжил Магнар, — может быть, именно это так возбуждало, но речь шла всего лишь про выходные. Это ничего не значило.

Лив Карин отворачивается к окну и произносит:

— Не уверена, что хочу знать это теперь.

— Мы же тогда в любом случае только начинали, — настаивает Магнар. — Мы с тобой. Мы не знали наверняка, будем ли вместе.

Капли дождя стекают по ветровому стеклу, но теперь их стало меньше. Сероватый туман спускается с гор, слова Магнара внезапно кажутся такими ничего не значащими.

— Ты слушаешь? — спрашивает он.

— Нет. Ничего больше не говори.

— Это же ты попросила меня говорить, — возражает Магнар.

Дворники жалобно скрипят по ветровому стеклу. Их уже можно и выключить или хотя бы замедлить их метания.

— Я подумал, что ты, наверное, захочешь знать, — говорит Магнар. — Она же училась в твоей школе и все такое.

Его руки снова обхватывают руль, выпирающие костяшки, крупные и бледные. Лив Карин внезапно приходит в голову, как она учила Кайю считать дни в каждом месяце с помощью костяшек пальцев, и восторг, который охватил девочку, особенно когда нужно было перепрыгивать с одной руки на другую — от июля к августу, две костяшки одна за другой — два месяца подряд, в которых насчитывалось по тридцать одному дню, она совсем позабыла об этом — как Кайя день за днем ходила, сжав ладони в кулаки, и то, с каким энтузиазмом она демонстрировала свое умение всем, кто встречался на ее пути. Почему-то именно теперь Лив Карин вспомнила это так отчетливо и то, какой безмятежной и счастливой была Кайя.

— Дочка ленсмана, — говорит Магнар, — еще того, старого ленсмана. Или дочка и дочка…

Он едва заметно выдыхает через нос и снова быстро оглядывается на нее.

— Она понятия не имеет ни о чем, — продолжает Магнар. — Анне-Лине Викорен позвонила мне за пару недель до ее рождения и рассказала, что те выходные не прошли бесследно. Она хотела, чтобы я знал, но больше ей ничего не было нужно — ни денег, ни чего-то еще. Они с мужем так давно пытались и уже почти отчаялись, и я подумал, что это же замечательно — если родится долгожданный ребенок.

Дорога стелется перед ними ровной полосой, они взобрались на самую вершину горы, Лив Карин может разглядеть въезд в тоннель — его разинутую мрачную пасть.

— Это ничего не меняет, — замечает Магнар. — Ты ведь понимаешь, что от этого ничего не изменится.

Лив Карин поворачивается к нему и встречает взгляд его карих глаз, и видит теперь, что внутри этих глаз страх — как она отреагирует, или, может, это из-за Кайи. Они могли бы разделить этот страх, но теперь уже слишком поздно, в ее душе уже ничего не дрогнет.

— Будь так добр, останови машину, — говорит она.

— Да ладно тебе, — бросает Магнар.

— Я серьезно, меня тошнит, мне надо подышать.

Он сворачивает с дороги, принимает влево и заезжает на парковку прямо перед тоннелем, в пасхальные праздники и в хорошую погоду тут многолюдно, теперь же не видно ни одной машины. Магнар дергает рычаг ручного тормоза, он не глушит мотор и бросает быстрый взгляд на Лив Карин.

— Вот только не надо из этого делать драму, — предупреждает он.

— Драму, — усмехается Лив Карин. — А что, ты боишься драмы?

Вряд ли он ждал, что она засмеется, да и сама она к этому не готова, но смех рвется из нее наружу, и она не узнаёт тон собственного голоса. Магнар отворачивается в темноту и отчуждение, а потом звонит телефон.

Она держит его в руках вот уже почти семь часов. Носит его так, словно это свеча, ее путеводная нить в будущее. Вдобавок к двум сдержанным эсэмэскам, которые она отправила, — в них она коротко и без извинений просила Кайю позвонить домой, Лив Карин также написала дочери о том, что любит ее. «Я люблю тебя, моя девочка», — набрала она и тут же удалила. «Я знаю, что у тебя нет любви, которой ты могла бы со мной поделиться, и обещаю, что никогда не потребую от тебя ничего подобного, просто будь добра, дай о себе знать». Этим она и занималась в последние часы — писала и снова стирала; мобильный телефон разогрелся, стал влажным от пота, выступившего на ее ладонях, и теперь, когда он наконец звонит, Лив Карин оказывается совершенно не готовой к этому звуку, и она вздрагивает; телефон выскальзывает из руки, пролетает между коленей и падает в сумку, звонок не умолкает, и она дрожащими руками перерывает содержимое сумки и с такой силой нажимает на кнопку, что включается режим громкой связи.

— Да, — произносит Лив Карин на вдохе, хватая ртом воздух.

Магнар не сводит с нее взгляд, и она так отчетливо видит страх в его открытом лице, и теперь его уже легко прочитать. Магнар выключает двигатель и наклоняется ближе к телефону, хотя голос квартирной хозяйки звучит достаточно громко.

Хозяйка начинает с извинений. Объясняет, что была на читательском вечере — встреча с местным писателем в библиотеке, стихи, основанные на фактах из истории здешних мест, поясняет она, рассказ о деталях поэтического вечера никак не закончится, — потом еще была книжная распродажа и угощение.

— И знаете, мой мобильный телефон, — щебечет квартирная хозяйка, — он остался дома на кухонном столе.

Она тихо посмеивается над своей забывчивостью.

— Кайя, — перебивает ее Лив Карин. — Она пропала.

— Что? — переспрашивает хозяйка. — Когда пропала?

— В понедельник, — отвечает Лив Карин и снова чувствует, насколько правдивым и в то же время нереальным становится все произнесенное вслух.

— Да быть не может! — восклицает хозяйка. — Я только вчера ее видела.

— Вчера? — переспрашивает Лив Карин.

— Да и только что, — продолжает хозяйка, — я буквально только что с ней разговаривала, мы с ней столкнулись около пяти часов, я как раз собиралась в библиотеку, а она заходила в квартиру и ела чипсы.

— Вы уверены? — переспрашивает Лив Карин. — Может, вы ее спутали с какой-то другой девушкой?

— Ну, дорогуша, — голос квартирной хозяйки звучит почти обиженно, — что я, Кайю не знаю?

— Точно?

— На ней еще был свитер, который вы связали.

— Какой свитер?

— Светло-голубой с темными полосками, я его похвалила, а она сказала, что это вы его связали. Я даже припоминаю, что попросила ее взять у вас схему вязания, там такие чудесные детали на канте и еще пуговички на горловине, вы не помните, осталась у вас где-нибудь схема?

Лив Карин проводит рукой по лицу, снова этот тошнотворный запах ванили, надо выбросить крем для рук.

— Из школы позвонили, — выдавливает она. — Кайя там не появлялась с понедельника.

— Неужели? — удивляется хозяйка. — Это что ж, прогуливает, что ли?

Она непринужденно смеется. Магнар откидывается на спинку сиденья, и хотя ей не видно его лица, она замечает, как страх исчезает, как вместо него проявляется самодовольство — даже в том, как он скрещивает руки на груди, отклонившись на подголовник.

— А подождите-ка, — говорит хозяйка, — я ей сейчас трубку дам.

— Ей?

— Может, у нее аккумулятор разрядился или еще что, — продолжает хозяйка, — раз вы дозвониться до нее не можете. Подождите секунду.

На другом конце провода раздаются шаги, слышно дыхание, и пока Лив Карин сидит с закрытыми глазами, она замечает, как тиски, сжимавшие внутренности, медленно ослабляют хватку, она чувствует благодарность и усталость, потому что едва ли существует что-то более изматывающее, думает она, что-то более изнуряющее, чем страх.

— Кайя! — слышит она голос квартирной хозяйки.

Раздается стук в дверь. Потом появляется голос, но не Кайи. Лив Карин слышит с первых слов, что этот голос не принадлежит Кайе. Однажды она его уже перепутала, тогда Кайя только родилась, это было в роддоме в последнюю ночь перед выпиской. Лив Карин перевели в палату на четырех рожениц, и чтобы дать новоиспеченным матерям возможность побыть несколько часов в тишине, заботливая медсестра забрала четырех младенцев в комнату для новорожденных. Лив Карин проснулась через несколько часов оттого, что молоко переполнило грудь, а сердце отчаянно колотилось; где-то там она услышала голос плачущей Кайи, тоненький и резкий, он отдавался в нижней части живота, когда она села в постели. Лив Карин оперлась о ночной столик, потом ей удалось сделать в темноте несколько неуверенных шагов к двери. В коридоре крик усилился, в комнате для новорожденных горела настольная лампа, но внутри никого не было, за исключением четырех малышей нескольких дней от роду, лежащих в прозрачных люльках. Только в одной из них кто-то копошился — Кайя барахталась на спине, размахивала ручками, словно искала точку опоры, рот был широко раскрыт; Лив Карин почувствовала, как из груди под бесформенной больничной ночной рубашкой побежало молоко. Когда она взяла дочь на руки, они обе плакали, и Лив Карин проклинала себя за то, что позволила медсестре уговорить себя забрать малышку ради такой примитивной вещи, как сон. Кайя причмокивала губами, искала сосок, Лив Карин расстегнула ночнушку и дала ей грудь, и Кайя принялась сосать. До сих пор она отказывалась от груди, эта малышка, которую акушерки после длительной борьбы и с явным чувством поражения перевели на кормление из бутылочки, и вот теперь она с жадностью сосала грудь, крепко обхватив губами весь сосок, как показывали на картинках эксперты по грудному вскармливанию, а Лив Карин плакала и гладила нежный светлый пушок на головке, который в полутьме казался гораздо светлее, даже поразительно светлее, и в этот самый момент она обратила внимание на медсестру, которая стояла в дверях и разглядывала их обеих. «Взгляните-ка, — сказала Лив Карин, — я кормлю грудью!» Однако медсестра смотрела мимо нее, ее взгляд скользнул дальше, к люльке, стоявшей дальше всех у окна, на маленький сверток, из-под белого чепчика выбивались смоляные прядки волос, а одеяльце было розовым, а не голубым, как у того малыша, как только сейчас заметила Лив Карин, которого она кормила. Крошечный ребенок, который жадно сосал ее грудь, не был Кайей, а медсестра перевела взгляд обратно на Лив Карин и укоризненно покачала головой — ну что она за мать, раз не смогла узнать собственного ребенка.

— Вот тут Руфь со мной, — слышится голос квартирной хозяйки, — одна из девочек, она говорит, что Кайя ушла буквально пять минут назад.

— А куда же? — спрашивает Лив Карин. — Куда она пошла?

Раздается высокий юный голос откуда-то издалека, так что слов не разобрать, напевное жужжание — вот все, что Лив Карин может расслышать, прежде чем снова подключается квартирная хозяйка.

— Руфь говорит, что она пошла в кино вместе с двумя одноклассниками. Руфь говорила с ними вот только что, все там в порядке — так Руфь говорит.

Магнар берется одной рукой за ключи от машины, он готов завести двигатель.

— Спасибо, — произносит Лив Карин, — огромное спасибо.

— Да было бы за что, — отзывается хозяйка и с легким смешком добавляет: — И пожалуйста, дайте знать, если у вас отыщется схема вязания.

Что-то трясется в сиденье под ней, когда Магнар заводит двигатель, что-то тихонько жужжит, дворники снова скользят по ветровому стеклу.

— Ну вот, — произносит он. — Все, как я и говорил.

Когда он включает заднюю скорость, его рука задевает внешнюю сторону ее бедра, не похоже, чтобы это не было случайностью. Магнар бросает взгляд в зеркало и выруливает задним ходом.

— Останови, — говорит Лив Карин.

— Что такое?

— Я хочу выйти.

Лив Карин берется за ручку двери. Она забыла отстегнуть ремень, и он все еще стягивает грудную клетку.

— Ты что, серьезно? — спрашивает Магнар.

Он смотрит на нее удрученно, но все же выжидательно, словно убежден в том, что Лив Карин передумает. И неправда, что она уже больше не ждет его. Теперь она осознает, сколько она надеялась и ждала, чтобы что-то произошло, что-то неясное, освобождающее, что поднимет ее на другой уровень. Но этого не происходит, и теперь для нее очевидно, что никогда этого не будет, он сам это говорил, и вот сейчас тоже: ничего не изменится.

Она опускает левую руку между сиденьями, сухой щелчок пряжки — и она свободна.

— Ты что, пойдешь пятнадцать километров под дождем? — спрашивает Магнар. — Просто из упрямства?

— Не из упрямства, — возражает Лив Карин, — по необходимости.

Голос звучит уверенно, ремень скользит вверх по ткани пальто, и в то же мгновение ладонь Магнара обхватывает ее предплечье — жест, который она могла бы принять за неуклюжую нежность.

— Перестань, Лив Карин, — просит он. — Перестань истерить.

Она поворачивается к нему всем телом, почти лицом к лицу, словно хочет, чтобы он увидел ее целиком, и голос ее звучит именно так, как ей хочется, — спокойно и сдержанно, когда она произносит:

— Какая истерика? Ты о чем?

— Ну ладно, хватит, — говорит Магнар.

— Да нет уж, — отзывается Лив Карин, — не чувствую даже намека на истерику, нет ни одного чувства, вообще ничего.

Магнар молчит, когда она поворачивается к двери автомобиля. И на сей раз это движение ей так легко дается, все теперь так легко, Кайя нашлась, ничего не случилось, она просто пошла в кино. Лив Карин большего и не нужно, и ноги сами выпрыгивают из машины. Выпрямляясь, она вдыхает прохладный воздух, дающий чувство свободы, упирает ладонь в дверцу «рено» и захлопывает ее, и в этом тоже есть удивительная легкость, как и в ней самой, почти невесомость.

%

Он готов к тому, что все уже закрыто. Официальные часы приема в госучреждении, очевидно, закончились давным-давно, но когда Юнас поворачивает к выкрашенному в желтый цвет зданию, он видит, что в окнах горит свет. Первое, что ему приходит в голову, когда он слезает с велосипеда, — что забыл купить для него замок. Какое-то мгновение Юнас стоит в растерянности, потом прислоняет велосипед к стене, на которой висит табличка, извещающая о том, что здесь находится контора ленсмана, и приходит к заключению, что оставить велосипед здесь будет безопаснее всего.

Едва он протягивает руку к двери, она вдруг распахивается внутрь, Юнас делает шаг назад, а выходящий из нее высокий мужчина в полицейской униформе занимает весь дверной проем.

— Ой, — восклицает Юнас, — я сомневался, есть ли тут кто-нибудь.

— Всегда к вашим услугам, — говорит полицейский.

Он с улыбкой подносит два пальца ко лбу, форменная фуражка зажата под мышкой, волосы у него густые, но с заметной проседью, Юнас предполагает, что полицейскому может быть уже под пятьдесят.

— Эвен Стедье, — представляется мужчина и протягивает правую руку.

— Это вы — ленсман? — уточняет Юнас.

— В некотором смысле, — отвечает мужчина, — но если вы спросите народ тут, в округе, всякий скажет, что я — новый ленсман, и есть определенная опасность, что я останусь таковым до конца жизни.

Улыбка у него мягкая и дружелюбная.

— А со старым что случилось? — спрашивает Юнас.

— Он умер скоропостижно, еще в мае.

— Да, грустно, — говорит Юнас. — Любили его тут?

— Да как сказать, — глядя куда-то в сторону, отзывается ленсман, — ну, у него были свои особенности, как у всех.

Потом, словно осекшись, он смущенно улыбается и добавляет:

— Но прежде всего, в нашем городке его считали замечательным человеком.

Из магазина по соседству с конторой ленсмана выходит пожилой человек, идет он с трудом, опираясь на ходунки.

— Будьте осторожны, держитесь! — кричит ленсман.

Старик поднимает кулак и беззубо улыбается.

— Да, ежели не удержусь, как бы мне не угодить под арест! — выкрикивает он.

Ленсман с улыбкой смотрит вслед старику, который бредет дальше нетвердой походкой, широко расставляя ноги, как ребенок, который только выучился ходить, а потом он оборачивается и бросает взгляд на Юнаса.

— А наш новый доктор выбрался осмотреть окрестности?

Ленсман смотрит на Юнаса, выискивая в карманах форменных брюк ключи от автомобиля, и Юнас угадывает в его лице что-то знакомое; возможно, он был одним из тех пациентов, которых он принял за три дня, — их прошло множество перед его глазами, незнакомые лица и истории болезни. Ему приходит в голову, что это займет время — научиться узнавать.

— У нас здесь такое маленькое сообщество, — поясняет ленсман. — Люди общаются. А вы как раз — новый повод для разговоров.

Юнас чувствует, как заливается румянцем. Но ему не хочется предстать юным и несуразным, особенно теперь, когда у него есть дело, ему нужно доверие и убежденность в том, что он справится с этим как надо.

— Приятно слышать, — говорит Юнас и делает небольшую паузу, прежде чем понижает голос и добавляет: — Но теперь я совершенно не уверен в том, что мне делать с представлением о врачебной тайне и все такое.

И он рассказывает, не называя имен, не вдаваясь в подробности, которые могут выдать личность пациента, выдает относительно расплывчатое и совершенно бессвязное описание своей дилеммы, мучающей его последние полтора часа, — о девушке, которая могла исчезнуть, об информации, которой он обладает благодаря своей профессии и которая может стать очень важной, если — конечно, если речь все-таки идет об исчезновении. Он не называет имен Лив Карин и Магнара, не описывает, как они уехали из дома, полные страха глаза Лив Карин, сидящей в машине, не упоминает и об оставшихся в саду мальчиках, которые сказали ему после отъезда родителей: «Наша сестра, кажется, пропала!» Братья не выглядели особенно обеспокоенными, больше всего они были увлечены строительством шалаша, который возводили вместе с соседскими ребятами, но Юнас знает больше, чем они, он помнит о том эпизоде в кабинете врача, об, очевидно, тайной и нежеланной беременности Кайи и СМС, которое она получила, — кто-то незнакомый хотел с ней встретиться, ведь все было именно так? И кроме того, он пообещал ей: ничего из того, что она скажет, не выйдет за пределы врачебного кабинета, и он не намерен нарушать данное слово, если только речь не идет о преступлении — что тогда?

— В любом случае, очевидно, что вы серьезно относитесь к пониманию медицинской тайны, — говорит ленсман, когда Юнас заканчивает свой рассказ.

Юнас не уверен, являются ли эти слова комплиментом или наоборот, но появляться здесь с такими расплывчатыми предположениями, наверное, было в корне неправильно. И в этот момент на парковку въезжает серебристый «рено», Юнас узнает автомобиль, но внутри только один человек. Магнар паркуется и выходит из машины, Юнас внимательно его разглядывает, замечает, что тот просто захлопывает за собой дверцу, не утруждаясь закрыть ее на замок, и когда Магнар направляется к магазину «Спар», выглядит он совершенно обычно, а встречаясь глазами с Юнасом, поднимает руку в знак приветствия.

— Недалеко уехали! — выкрикивает он и показывает на велосипед Юнаса.

Юнас вяло качает головой, потом берет себя в руки:

— Как подумаю об этих подъемах по дороге домой!

Магнар Маннинен ухмыляется, и Юнас думает: есть ли какая-то тревожность в его взгляде, неуверенность, хоть что-то, чего недавно еще не было? Но тот как ни в чем не бывало подходит к двери, кивает ленсману, который стоит там — в униформе, готовый заступить на службу; если что-то загадочное произошло с его дочерью, он использует все возможности, чтобы ее разыскать.

В дверях магазина показывается женщина средних лет с пакетами в каждой руке, она толкает дверь бедром и выходит спиной вперед, Магнар Маннинен делает пару быстрых шагов и придерживает дверь, женщина улыбается и что-то говорит, проходя мимо, Магнар отвечает, заставляя ее рассмеяться, потом он исчезает, дверь за ним захлопывается, а женщина идет к машине, стоящей сбоку на парковке.

— Все, что я могу сказать сейчас, не нарушая своей обязанности хранить служебную тайну, так это то, что до сих пор никто не заявлял об исчезновении человека в нашем районе.

— Понятно, — кивает Юнас. — Когда я задумываюсь об этом, мне все же кажется, что ничего такого тут нет. Так что сглупил я, наверное.

— Ничего и не сглупили, — возражает ленсман. — Но, к счастью, юные девушки имеют обыкновение уходить из дома и точно так же возвращаться обратно. У меня у самого дочери десять лет.

Говоря об этом, ленсман усмехается и слегка закатывает глаза, потом вынимает ключи от машины и нажимает на кнопку замка, «Форд-Мондео», стоящий в пяти метрах от них, отзывается негромким писком.

— Вы заглядывайте, если что, — говорит ленсман и натягивает форменную фуражку.

— Спасибо, — кивает Юнас, — и вы тоже, смею предложить.

— Не исключено, — говорит ленсман и смеется.

Он театрально кашляет, а потом, открывая дверь машины, добавляет:

— Вспомнишь солнце — вот и лучик.

— Солнце? — переспрашивает Юнас.

Ленсман кивает в сторону дороги. От студенческого центра идет молодая девушка. На ней зеленый анорак, она набирает что-то в телефоне, держа его обеими руками, возможно, пишет сообщение, уличные фонари высвечивают ее рыжие волосы, которые золотятся, как солнце.

— Это дочка ленсмана, — поясняет Эвен Стедье и тут же добавляет: — Того, старого ленсмана.

Пока его «форд» выруливает на дорогу и едет по направлению к тюрьме и школе, Юнас подходит к своему велосипеду. Он возится рядом с ним дольше, чем надо, копается с педалями, а потом берется руль и направляет велосипед вниз, по дороге к центру, словно у него там какое-то дело.

Она не отрывает взгляда от экрана телефона до тех пор, пока расстояние между ними не сокращается до метра. Сегодня в ней чувствуется что-то еще более мрачное и хрупкое, думает Юнас, и когда она поднимает взгляд, он замечает, насколько нежная кожа у нее под глазами, тонкая, почти прозрачная.

— Эй, привет, — говорит Ингеборга и останавливается. — А что вы тут делаете?

— Да вот, знаете ли, решил прогуляться, воздухом подышать.

Он кивает на велосипед, Ингеборга опускает взгляд и склоняет голову набок.

— Новый?

Юнас кивает.

— Сегодня купил. Специальная цена для приезжих.

Она улыбается. Такая улыбка должна появляться чаще, думает Юнас, а длиться — дольше.

— Вам надо вдоль фьорда прокатиться, — предлагает она. — Или наверх, на гору.

— А вы можете показать дорогу?

— Это зависит от того, — улыбается Ингеборга, — в какой форме вы находитесь, мне неохота слушать за спиной тяжелое дыхание.

Юнас смеется. Очень необычно и неожиданно стоять вот так в полутьме под золотистым светом фонаря с такой девушкой, как она, и смеяться.

— Ну, а вы, — говорит он, — вы-то куда направляетесь?

Но здесь он попал впросак, по ее лицу пробегает мрачная тень.

— Да куда угодно, — говорит Ингеборга, — куда угодно, лишь бы не домой.

Она смотрит на дорогу мимо него, поджав губы, и Юнас размышляет над тем, будет ли правильно спросить что-то еще или лучше прикусить язык.

— Просто дома столько неприятностей, — объясняет она. — Мы с мамой сейчас немного в контрах.

Она слабо улыбается, запускает руку в рыжую копну волос, непослушные кудряшки рассыпаются по воротнику анорака.

— Так вы с родителями живете?

— Боже упаси, нет, конечно, — восклицает она, — нельзя жить с родителями после двадцати пяти.

— Это точно, — соглашается Юнас, — ничего хорошего в этом нет.

— Вот именно, — кивает Ингеборга, — ничего хорошего.

Она щурится, глядя на дорогу — там вдалеке едет трактор. И Юнас вспоминает об этом чувстве несвободы, появившемся, когда он шесть недель провел на больничном на цокольном этаже у родителей, унижение оттого, что вечер за вечером приходится ложиться в ту же самую кровать, в которой он спал еще ребенком, вспоминает мальчишескую комнату, которая почти не изменилась с тех пор, как он оставил ее восемь лет назад, и лишь несколько коротких и красноречивых намеков о том, что время прошло и что его здесь быть не должно. Материнский столик для шитья у окна, отцовская подставка для клюшек для гольфа в углу у шкафа. Поначалу, находясь дома, он просто ощущал себя в безопасности, но прошло совсем немного времени, и постепенно появился дискомфорт — снова стать частью родительских удобных и неудобных привычек, вернуться к чему-то, что давно пройдено, к тому, что должно было остаться в прошлом, потому что, хотя они были одной семьей и беспокоились друг о друге, возникло неприятное смущение, когда оказалось, что они должны относиться друг к другу как взрослые люди, за завтраком ранним утром в понедельник или стоя в очереди в ванную, так интимно и бесконечно долго. К тому же всех очевидно тяготила причина, по которой он оказался там, — то, что он упал духом, проявил себя как человек, неспособный справиться с давлением; каждый божий день Юнас ощущал беспокойство, вызванное его присутствием, ужас, который его родители пытались скрыть, но который все же проступал, взгляды, которыми они обменивались, комментарии, которые, предполагалось, он не слышит, — возможно, именно это было самым тяжелым. И наоборот — облегчение, которое они испытали, когда он сказал, что намерен съехать, что он получил работу. «Вик в Согне, — заметил отец, — считается одним из самых красивых мест в стране», а мать немедленно и с нескрываемым восторгом бросилась к компьютеру на кухне и начала гуглить.

— Это из-за моей магистерской диссертации, — говорит Ингеборга, — я работаю над практической частью в местной тюрьме, а так-то я в Бергене живу.

Что-то начинает грохотать за ее спиной, они слышат звук прежде, чем видят его источник — низко посаженная «ауди» с капотом, на который нанесен рисунок в виде языков пламени, мчится вниз по улице, двигатель гудит тяжелым басом, водитель с тенью вместо лица за испачканным ветровым стеклом отчаянно сигналит — три быстрых гудка, Ингеборга без особого желания поднимает руку, снова раздаются три гудка, бас проносится мимо них, и машина мчится дальше по направлению к пристани.

Ингеборга поплотнее запахивает воротник анорака и кивает вслед «ауди».

Иногда я задаюсь вопросом — почему я вернулась, — признается она.

— И что вы себе отвечаете?

— Да по-разному, смотря какой день. А вы когда-нибудь разговариваете сами с собой?

Она переводит взгляд на него, и Юнас отвечает:

— Да постоянно, веду длительные дискуссии и никогда сам с собой не соглашаюсь.

Она снова улыбается — у нее неровные зубы, глаза превращаются в щелочки.

— Звучит как диагноз, — замечает Ингеборга.

— Не исключено.

Волосы падают ей на глаза, завиток из челки достает до кончика носа.

— А знаете что, — говорит Ингеборга, — я чувствую, что меня прямо так и подмывает сейчас пойти и напиться.

Она смотрит на него, поджав нижнюю губу, и сдувает непослушный локон, а Юнас думает: это было приглашение или просто констатация факта?

— А где тут обычно напиваются? — спрашивает он. — В амбаре или на сеновале? Или, может быть, в тюнингованных машинах, на которых гоняют по городу как ошалелые?

— Нет, слушай-ка, — хихикает Ингеборга, — что это еще за насмешки столичной штучки?

— Столичной? — повторяет Йонас. — Да я сам из коммуны Энебакк, там триста шестьдесят семь жителей всего. Или триста шестьдесят шесть — после того, как Ольга уехала.

Ингеборга смеется, она так непринужденно заливается, что Юнас чувствует легкость, он не может припомнить, когда чувствовал такое в последний раз. Когда она запрокидывает голову назад и хохочет, рыжие волосы разлетаются во все стороны, а когда выпрямляется, искры смеха все еще пляшут в ее глазах.

— Пойдемте со мной, — предлагает она, — хотите выпить пива?

И в этот момент звонит его телефон.

Они оба вздрагивают, потому что звук кажется слишком громким. У него появилась дурная привычка с тех пор, когда Эва попросила его съехать, — страх, что он окажется неготовым к тому, что она позвонит, но она и не звонила, вообще не объявилась — ни звонка, ни сообщения с того самого вечера, когда он собрал оставшиеся вещи и ушел. И вот теперь ее имя высвечивается на весь экран телефона.

— Если нет — так нет, не обижусь, — выпаливает Ингеборга, понизив голос, от смеха не осталось и следа, она топчется по асфальту, темно-синие кеды «Конверс», должно быть, новые: шнурки белоснежные.

Юнас сбрасывает звонок, ему даже удивительно, насколько это просто. Указательный палец на красной кнопке — и все, нет ее.

— Да нет, почему же, — произносит Юнас, — я готов.

%

Наступил вечер, и это случилось. Так нереально и в то же время достаточно для того, чтобы она в конце концов приступила к своему сочинению, введению в «День, который я никогда не забуду», потому что именно таким должен быть этот день — незабываемым и памятным.

Она сидит в своей комнате, положив на колени ноутбук. Уже поздно, Юна на работе, в доме тишина, у них почти всегда тихо. Когда они отдыхали в Лас-Пальмасе на Пасху в прошлом году, в соседней квартире жила женщина из Норвегии со своими сыновьями. Двумя озорными белобрысыми мальчуганами лет восьми-десяти. По вечерам она сидела на балконе и переговаривалась с Юной через разделявшее их низенькое ограждение. Лежа в своей кровати в спальне, Люкке слышала их разговоры, приглушенный смех, звон бокалов. И однажды вечером та женщина сказала: «Бывает так здорово куда-то выбраться, просто побыть втроем, без этих бесконечных друзей моих детей, которые постоянно звонят в дверь и просят мальчиков выйти поиграть». А Юна ответила: «Ох, и не говорите, мне это тоже не очень-то нравится». Но это было вранье, ведь никто и никогда не звонил в их дверь.

Однако тишина сегодняшнего вечера была совсем другой, желанным, осознанным выбором, потому что Кайя сказала «да» и они наконец встретятся, теперь Люкке должна составить план, сделать все как надо.

Это случилось в первой половине дня, еще до десяти. Она сидела в библиотеке за компьютером и читала про «Зеленые ботинки». Все уже ушли в раздевалку, таков был уговор: когда у остальных физкультура, она может посидеть в библиотеке, и в этом смысле выгода от гипса была очевидна. «Сложный перелом запястья, сломана ладьевидная кость, — объявил врач в больнице, — но это ерунда по сравнению с „Зелеными ботинками“». И вот о нем-то она сидела и читала — неопознанный безымянный альпинист, лежащий на склоне Эвереста, и лежит он там уже больше двадцати лет, хорошо заметный под уступом скалы, вмороженный в землю, как вечный опознавательный знак на обочине дороги. Красная стеганая куртка и синие брюки, почти как Айлан, но «Зеленые ботинки» нельзя было вытащить после его гибели — невозможно было поднять и вынести тело оттуда, слишком опасно, слишком дорого, те, кто погибает на самых высоких вершинах, должны там и оставаться, открытая могила на высоте восемь тысяч метров, вечный холод не дает человеку исчезнуть, не позволяет останкам разлагаться, разве что происходит медленное усыхание, выступают кости, да еще ботинки, в которые по-прежнему обуты его ноги, — те самые зеленые ботинки, за которые его так прозвали.

Она сидела за компьютером и читала про «Зеленые ботинки», но на самом деле ждала сообщения от Кайи, она ждала его с того самого момента, когда отправила ей СМС два дня назад. Правда, ответ пришел, через полчаса Кайя отозвалась: «Ты кто?» И Люкке ответила: «Узнаешь, когда встретимся». После этого сообщений больше не было. И тогда она послала третье СМС: «Ты не пожалеешь!» И сразу после того, как нажала «отправить», поняла, что допустила ошибку — сообщение могло показаться слишком настойчивым, — и послала вдогонку четвертое — обычный смайлик, желтая мордашка, подмигивающая одним глазом, но и это было ошибкой — создавалось впечатление, что все не всерьез. Вместо всего этого ей следовало бы написать письмо — от руки, круглым девчачьим почерком — и отправить по почте; Кайя бы поняла, что нет никакой опасности, что оно не от мужчины и никто не собирается ее одурачить, но теперь уже было слишком поздно.

Там, за дверью, кто-то стоял и смеялся. Ватага парней из десятого, они пытались сражаться пластиковыми бутылками с водой. Люкке свернула картинку с «Зелеными ботинками» и посмотрела на окно. Вот там, за тем широким столом у окна, она сидела весной и читала о своем отце, о Финляндии и обо всех войнах, и о финском сису. Как же она обрадовалась, когда отыскала это слово — «сису». Такая внутренняя сила духа, которая присуща всем финнам, мужество и отвага; разумеется, в ней сису выхолостилось — ведь она была только на четверть финкой, но кое-что все же осталось, таинственная и незримая сила, которая делала ее непобедимой. Вот так она размышляла, когда в один из первых дней после летних каникул Малин и остальные подошли и попросили ее взобраться с ними на крышу. Они тогда уже перешли в девятый класс, и Люкке подумала, что теперь что-то изменится к лучшему. И вот Малин и все они — там были еще мальчики из десятого — сказали, что хотят что-то показать ей на крыше спортзала. Она не испугалась даже тогда, когда оказалась там, наверху, она подумала — финское сису. Они ее не толкают. Она сама пятится, Малин приближается к ней и говорит: «Я остановлюсь, когда ты сама скажешь „стоп“». Но она молчит. Малин подходит все ближе, дышит в лицо, один из парней из десятого — тот, с каштановыми волосами, вскидывает руку и говорит: «Малин, ну в конце концов, что ты делаешь!» Но Малин не останавливается. «Просто скажи „стоп“», — говорит она, но Люкке не раскрывает рта ни на самом краешке крыши, ни уже в воздухе, ни потом, упав прямо на свежий черный асфальт. «Внутри финна — сису-сила». Невыносимая саднящая боль в коленях, полоска темно-красной крови на ноге, напоминает одну из множества царапин, которые она получила, когда училась кататься на велосипеде, и Юна стонала нетерпеливо: «Но господи боже мой, ты хоть чуть-чуть можешь держать равновесие?» Когда она поднимается, первое, что обнаруживает, — рука. Безжизненно висящая правая рука, согнутая под неестественным углом прямо от локтя, и Люкке впервые падает в обморок. Уже позже дворник, который ее обнаружил, сказал, что она была там одна. Никто не видел, как она упала, пояснил он. А Юна, стремглав примчавшаяся в отделение неотложной помощи, все еще в белой рубашке, в которой она ходит на работу: «Ради бога, Люкке, что тебе понадобилось на крыше?»

Мальчишки смеялись у двери, размахивали бутылками с водой, когда один из них наклонился, чтобы поднять что-то с пола, и получил удар по спине. «Оу!» — вскричал парень, непонятно, был он зол или смеялся? Гунн Мерете вышла из-за стойки и сказала: «Или угомонитесь, или выметайтесь из библиотеки». Мальчишки испарились, медленно и нехотя проскользнули через стеклянные двери. Гунн Мерете взглянула на нее, закатив глаза в поисках сочувствия или, может, в знак солидарности, как будто они сообщники, потом повернулась и принялась расставлять книги на стеллаже у стойки. Однажды она показала Люкке справочник имен — женские и мужские имена были распределены в алфавитном порядке, сопровождались значением и днем именин. «Тебе повезло с именем», — сказала Гунн Мерете, ткнув пальцем в имя Гунн, втиснутое между Гунда и Гунхильд и происходившее от древненорвежского «гуннр», что означало «бой» или «война». Гунн Мерете покачала головой и вздохнула: «Ну что у меня были за родители такие, назвали ребенка в честь войны».

Люкке имя досталось по прихоти Юны, как призналась мать — просто необычная идея, которая пришла ей в голову за несколько недель до родов. Юна случайно наткнулась на датский фильм о двух прелестных сестрах, Лерке и Люкке, девочках с заразительным смехом и белокурыми кудряшками. «Знаешь, из тех, кто жестикулирует всем телом», — пояснила Юна, но родившийся ребенок не имел ничего общего с хорошенькими датскими сестричками — рыжие непослушные волосы, чересчур длинные руки и ноги, застенчивость, которая в лучшем случае казалась милой только в детском возрасте. «По большому счету, я все-таки жалею», — говорит Юна в тот день, когда Люкке впервые идет в школу, с рюкзаком и косичками; они направляются к школе, где ее имя выкрикнут в микрофон, на глазах у всех она тяжелыми шагами пересекает школьный двор, здоровается за руку с директором, называет свое имя. «Лучше бы я назвала тебя Лерке, — говорит Юна, — или Изабель, — совершенно не понимаю, как я не подумала про Изабель, но теперь уже слишком поздно, я уже прикрепила бирки на твою одежду и ланч-бокс, да и все процедуры с документами уже пройдены, нет, слишком много хлопот».

Принтер слева от стойки тихо зажужжал. И когда она повернула голову, увидела Гарда. Он пришел в библиотеку и стоял к ней спиной, опершись плечом о стену, и следил за листками бумаги, выползавшими из принтера с правой стороны. Люкке сжалась за экраном ноутбука, ей не хотелось, чтобы он ее заметил, потому что тогда он подойдет и спросит про сочинение, которое она не только не сдала, но даже не начинала писать. Она снова открыла картинку с «Зелеными ботинками», вгляделась в выступающие под одеждой кости, подумала о том, что прочитала — что другие альпинисты в горах используют его как ориентир, о том, насколько это нелепо и что в этом было что-то прекрасное — стать после смерти отправной точкой, указывать путь, ее собственная смерть была бы лишь бессмысленным незначительным эпизодом по сравнению с ним.

Лист соскользнул на пол. Гард наклонился и поднял его, прежде она никогда не замечала, что у него наметилась лысина. А когда он выпрямился, его взгляд был устремлен прямо на нее. Люкке не успела спрятаться за экран компьютера, их глаза встретились, она попыталась придумать, что говорить, какое еще сочинить оправдание. Но Гард только кивнул — быстрый наклон головы, а потом собрал все листы и направился к двери. И вот что она чувствует: поначалу короткое облегчение из-за еще одной отсрочки, но сразу затем — страх, потому что вдруг понимает, что он уже почти махнул на нее рукой, ведь всякому терпению есть предел, даже терпению Гарда.

Она поднимает руку — левую, без гипса, и машет, но Гард не видит, он уже идет к двери, и в это самое мгновение звякает мобильный телефон. И кажется, будто она сама движением руки вызвала этот звук, ускорила сообщение от Кайи. «Ладно, я приду», — пишет она, только три слова, от которых кружится голова, и больше ничего. Люкке берет телефон и печатает: «Точно? Уверена?» И получает ответ от Кайи: «Назови время и место, я приду».

Она нагоняет Гарда в конце коридора, когда тот открывает дверь в учительскую. Он озадаченно оборачивается, ее дыхание учащается. «Я скоро сдам», — говорит она. Гард смотрит на нее, сбитый с толку, уставший; может быть, это из-за ребенка, маленького мальчика, он наверняка плохо спит по ночам. «Сдашь?» — переспрашивает Гард. Она кивает и уточняет: «Сочинение, скоро вы его получите, я обещаю». Один уголок рта ползет вверх, растягивая губы в подобие улыбки. «Ладно, — кивает он, — прекрасно». Но его уже нет, он исчезает за дверью, а в ее мобильном снова раздается сигнал сообщения, и она решает, что это от Кайи — что она передумала и отменяет встречу. Но Кайя пишет: «Иногда нужно ловить момент».

%

В субботу 27 мая поздно вечером в приемный покой отделения неотложной помощи в Осло поступил восьмимесячный мальчик с симптомами гастроэнтерита.

В последние дни в городе держалось высокое давление, в субботу температура поднялась до тридцати градусов, а в ночь на воскресенье не опускалась ниже двадцати. «Тропическая майская ночь», — писали тогда газеты — жирным шрифтом с восклицательным знаком; Юнас почувствовал это, когда приехал из дома на велосипеде на ночное дежурство, — как волна тепла распространялась по голым ногам, даже вечером, уже после десяти часов.

Жара в определенной степени отразилась и на работе отделения в ту ночь, это касалось и групп пациентов, и объема работы: многих привозили в состоянии алкогольного опьянения, парочку спившихся персонажей подобрали в невменяемом состоянии в парке Софиенберг и доставили в приемный покой на скорой помощи. Пожилых людей с различными формами функциональных нарушений, которые были следствием обезвоживания или инфекций, приходилось госпитализировать. Два случая пчелиных укусов с аллергической реакцией и отеком языка и губ, которые требовали немедленных мер против анафилактического шока. Растерянная пожилая женщина не могла встать на ноги, вероятно, у нее была инфекция мочевыводящих путей, она рассказала, что много купалась в море.

Незадолго до полуночи, когда Юнас стоял в ординаторской и жадно пил воду — два стакана подряд, пришло сообщение от дежурного, который просил подойти посмотреть мальчика. Его звали Адриан. Юнас обратил на это внимание, у Эвы была подруга детства на последнем сроке беременности, она с приятелем всего неделю назад приходила к ним на ужин, выбор имени для будущего малыша стал за столом темой номер один, и как раз Адриан оказалось одним из нескольких имен, по поводу которых будущие родители вроде бы были согласны.

У доставленного в приемный покой малыша были рвота и понос. Его отец, тихий приветливый мужчина с южным диалектом, рассказал о двух-трех приступах рвоты и жидкого стула на протяжении последних двух суток. Во время консультации ребенок спокойно бодрствовал на коленях у отца, сжимая в руках пушистую мягкую игрушку. Юнас осмотрел ребенка прямо так, чуть отклонив назад на отцовских коленях, чтобы малыш чувствовал себя в безопасности. Мальчик смотрел на него огромными глазами цвета синих фиалок, прижимаясь щекой к игрушке. Юнас прослушал живот, потом осторожно прощупал его. «Тут болит?» — спросил он. Живот был мягкий, кишечник тоже казался спокойным, мальчик смотрел на Юнаса, не издавая ни звука. Юнас нажал на живот и быстро отдернул пальцы, глядя на ребенка. Его личико казалось безмятежным, и отец заметил: «Что-то мне не кажется, что у него животик болит».

Он также ответил отрицательно на вопрос Юнаса о том, не замечал ли он крови в моче или стуле. Подгузник мальчика оказался мокрым, да и воды он пил достаточно. У него была субфебрильная температура и с-реактивный белок в крови держался на уровне 17. Симптомы указывали на гастроэнтерит, скорее всего вирусный, и Юнас посоветовал отцу поить ребенка часто и понемногу, например каждые пять минут, желательно давать напитки, содержащие сахар, — такие как сок или лимонад. Еще Юнас добавил, чтобы родители снова приехали в приемный покой или обратились к врачу, если состояние ребенка ухудшится или не будет улучшения в течение суток или двух.

Перед уходом отец мальчика поблагодарил Юнаса. Мужчина не выглядел озабоченным, он протянул руку, прежде чем подняться и взять ребенка на руки. Малыш обвил ручками шею отца и, пока его несли к двери, бросил взгляд на Юнаса через отцовское плечо, мягкая игрушка свисала, зажатая в пухлой детской ручке, и только тогда стало понятно, что это была собака.

Когда он вернулся домой на следующее утро, Эва еще спала. Она открыла все окна в квартире и опустила жалюзи в спальне. Он проспал семь часов, тяжело и без сновидений, а когда проснулся, ее уже не было. Записка на кухонном столе сообщала, что Эва отправилась на острова с подругой. Миска с остатками геркулесовой каши осталась стоять на столе. Юнас позавтракал на балконе, потом взял книгу и плед и нашел тенистое местечко в парке. Прямо перед ним три девочки-подростка в бикини перебрасывались летающей тарелкой. В какой-то момент позвонила мать, обычный повседневный разговор, который длился чуть меньше четверти часа. Вечером, прежде чем ему снова отправиться на работу, они развели гриль на заднем дворе. Эва надела цветастое платье на тонких лямках, шея у нее покрылась загаром. Они ели отбивные и греческий салат. Эва рассказывала что-то о больнице, что произошло раньше на неделе, про операцию с неожиданным исходом, а потом он сказал: «Если в следующие выходные будет такая же жара, поедем на дачу».

Когда Юнас явился на работу незадолго до одиннадцати, настроение у него было приподнятым. Он почувствовал это, когда наклонился, чтобы пристегнуть велосипед к специальной стойке на заднем дворе дежурной службы, — один из тех редких и мощных приливов, которые можно считать счастьем — ощущение того, что все как надо. В ординаторской перед монитором компьютера склонилась дежурный врач, держа в руке бутерброд. Она была на несколько лет старше Юнаса. Когда он начал работать в дежурной медицинской службе полтора года назад, именно с ней он дежурил первые три ночи как стажер. Сейчас же она отвела глаза от экрана, и когда встретилась с ним взглядом, рука с бутербродом медленно опустилась. «Есть у тебя пара минут, Юнас?» — спросила она, отодвинулась от монитора, и колесико стула под ней неприятно скрипнуло.

Оказалось, что чуть раньше тем вечером мальчика обнаружили в кроватке умершим. Родители позвонили в скорую помощь, но когда врачи приехали, он уже похолодел и сделать ничего было нельзя. Вызвали одну из машин дежурной службы, чтобы заполнить свидетельство о смерти и бумаги для судебно-медицинской экспертизы. «Так положено делать в непонятных случаях», — пояснила дежурный врач. Между зубов у нее застряло маленькое зернышко. И именно на него Юнас смотрел, пока она говорила, — продолговатое светло-коричневое зернышко, застрявшее между немного отстоящих друг от друга верхних передних зубов.

Дежурный врач сказала: «Я просмотрела журнал за вчерашний день. Исходя из сведений, которые тебе сообщил отец мальчика, и осмотра здесь, трудно предположить, что ты допустил врачебную ошибку».

Она обхватила прохладной ладонью его предплечье и тихонько сжала. «Постарайся не думать об этом», — произнесла она и крепче стиснула его руку. Именно она сказала ему те слова полтора года назад, когда он только пришел и еще учился: «Никогда не следует недооценивать значение прикосновения».

В ее взгляде Юнас искал и, как ему казалось в ту первую ночь, находил подозрительность. С тех пор, в последующие дни, ночи и даже недели, когда он сталкивался с ней или другими коллегами в ординаторской или в коридоре, ему приходило в голову, что мимолетные улыбки и быстро отведенные взгляды, быть может, скрывали облегчение — что не они в ту ночь приняли и отправили домой именно этого ребенка.

Отчет о вскрытии был представлен через три недели. Результат получил заведующий отделением, после обеда он вызвал к себе в кабинет Юнаса, когда тот направлялся к гардеробу после окончания дежурства. В отчете указывалось, что у ребенка оказалась инвагинация кишечника, очень редкое состояние, при котором одна часть кишечника внедряется в просвет другой, возникает непроходимость, что может спровоцировать разрыв кишечника и тяжелую инфекцию. «Этого вы не могли предвидеть, — сказал завотделением, — во время осмотра у мальчика не было симптомов, которые бы указывали на инвагинацию». На подоконнике за его спиной стоял настольный вентилятор, он беззвучно вращался в разные стороны, но каждый раз при повороте издавал короткий металлический щелчок.

«Это произошло после того, как мальчика привезли домой, — пояснил заведующий отделением, — вероятно, гастроэнтерит все это и спровоцировал». Юнас смотрел на вентилятор, похоже, пользы от него было не так уж много, воздух в кабинете казался тяжелым и плотным. «Единственный способ избежать подобных вещей — это не заниматься медициной вообще, — продолжил заведующий, — я надеюсь, что этот случай не лишит вас сна, потому что у вас нет никаких причин винить в случившемся себя». Он выразительно посмотрел на Юнаса, прежде чем добавить, чуть приподняв уголок губ: «Хотя уж в чем в чем, а в самобичевании нам равных нет».

Была пятница, середина июня. После нескольких прохладных дождливых дней вернулось тепло. Юнас шел по Турвалд-Мейерсгата, в воздухе витал аромат от грилей, на тротуаре у перекрестка стояла молодая пара и целовалась на глазах у прохожих. И только когда Юнас дошел до площади Улафа Рюеса, он вспомнил о том, что на работу приехал на велосипеде и тот теперь стоит пристегнутый на заднем дворе дежурной службы. Эва прислала СМС с вопросом, где он. «Нам есть что отметить!» — написала она. Какая-то машина отчаянно засигналила, когда Юнас срезал путь наискосок, водитель эмоционально показывал на светофор, который горел красным. «Ты что, слепой?» — выкрикнул он и погрозил кулаком из открытого окна.

Эва вышла из ванной, она уложила волосы и накрасила губы. Оба окна были широко распахнуты, с улицы слышался чей-то смех, на обеденном столе уже ждали бутылка и два наполненных бокала. И Эва рассказала свою хорошую новость. Ее временно приняли на должность главного врача в нейрохирургии. «Они считают, что я достигла успехов в специальности, — сказала Эва и протянула Юнасу бокал, — они ясно дали понять, что рассматривают мою кандидатуру на постоянную должность, когда я буду готова к этому». Она победно улыбнулась. Лучи низкого послеобеденного солнца сверкали в пузырьках шампанского. «Ты что, так и будешь молчать?» — спросила Эва и посмотрела на него, когда он поднял бокал, чтобы чокнуться с ней.

%

Ту ночь он так и пролежал без сна. Иван вглядывается в темноту и прислушивается к звукам, доносящимся из коридора, — вот тележка медленно катится на скрипучих колесиках, где-то там бьют часы, в палате по соседству стонет мужчина, он стонет уже вторую ночь.

Но могло быть и хуже. Именно об этом думает Иван, когда тщетно пытается найти в постели удобное положение, ведь такие соседи могли оказаться в его палате с каждой стороны, незнакомые и храпящие — каждый за своей тонкой занавеской. Лаборантка, которая забегала после обеда, чтобы взять у него новый анализ крови, именно это и имела в виду: «Вот вы лежите тут кум королю в одноместной палате!» Она сказала это в шутку, так он понял, но никто из них не назвал ему причины — почему ни один пациент не должен был оказаться в одной палате с таким, как он, преступником; и пока стрелки часов пробежали через единицу, потом двойку и в конце концов дотикали до трех, он все думал об этом — целая палата для него одного, да еще и охрана, во сколько же это обходится. Александра говорила об этом в прошлый раз, когда он вышел из тюрьмы: «Тысячи крон налогов, которые заплатили честные люди, тебе когда-нибудь приходило это в голову?» Она как раз сама побывала в тюрьме, просто посещение, разумеется в связи с учебой; она рассказала ему о заключенном, с которым ей удалось побеседовать, но он вырос в семье, где насилие было обычным делом — ежедневные побои и оскорбления, где не было присмотра и душевной близости. «Грубое пренебрежение родительскими обязанностями, — сказала Александра, — это еще можно принять как смягчающее обстоятельство — но у тебя-то что? Что, по-твоему, может извинить тебя?»

И только в начале четвертого ему удается заснуть. Но сон его беспокоен, ему снится, что он заперт в большой комнате, кругом зеркала, напоминает что-то вроде дома с привидениями, который он видел ребенком в Леголенде, тогда он смеялся, потому что не был один, там имелся выход, не так, как в его сне, где он видит свое искаженное лицо, отраженное в зеркалах, когда он тщетно пытается найти выход и в конце концов просыпается, судорожно хватая воздух ртом.

За окном уже рассвело, небо затянуто серой дымкой. Иван видит это отсюда, с кровати, пока лежит и считает удары сердца о матрас. В коридоре кто-то смеется, потом раздается легкий стук в дверь.

— Доброе утро, — говорит Сольвейг Хелене.

Кажется, будто с позавчерашнего дня ее живот еще округлился. Волосы зачесаны в высокий хвост, он покачивается над воротником белого халата, когда она входит в дверь и, сияя от радости, приближается к его кровати.

— У меня для вас хорошие новости, — сообщает она. — Все ваши анализы в норме.

— Надо же!

— Вот именно!

— Но вы уверены? — спрашивает Иван. — Уверены, что проверили именно мои анализы?

Он выпрямляется в кровати, чувствует, как давит в висках. Совсем недавно он читал об одном таком деле: парень плохо себя чувствовал, но врач убедил его в том, что у него все прекрасно. Когда вскрылось, что в лаборатории перепутали анализы, болезнь зашла слишком далеко, и врачи не могли уже ничего делать, кроме как давать сильные обезболивающие. Тот парень подал на больницу в суд, но Иван не помнил, чем закончилось то дело, выиграл ли пациент, да и все же он проиграл в любом случае, ведь ошибка была непоправимой, и что бы он стал делать со всеми этими миллионами, подумалось Ивану, зачем тратить последние месяцы и силы на судебный процесс?

— Это совершенно точно ваши анализы, — уверяет его Сольвейг Хелене. — Врач придет и осмотрит вас совсем скоро, но это, по сути, простая формальность, вас выпишут сегодня до обеда.

Она смотрит на него так, словно принесла ему отличную новость. И он чувствует, как надвигается беспокойство, ползет по матрасу, вдоль позвоночника, распространяется на шею и затылок.

— Здесь очень сильно жмет, — жалуется Иван и показывает на повязку на голове.

— Ну что ж, — говорит Сольвейг Хелене, — это мы быстро поправим.

Она присаживается на корточки, склоняется и выуживает пару перчаток из коробки, которая стоит на открытой полке в самом низу его тумбочки, и когда выпрямляется, вдруг застывает и хватается за живот.

— С вами все в порядке? — спрашивает Иван. — Позвать кого-нибудь?

Сольвейг Хелене закрывает глаза, быстро вдыхает и выдыхает приоткрытым ртом. В плечах жжет, когда он приподнимается в кровати и пытается дотянуться до кнопки вызова медсестры на стене сзади.

— Нет, нет, — протестует Сольвейг Хелене, медленно выдыхая полураскрытым ртом, — это просто тренировочные схватки.

Короткий приступ боли, когда она срывает повязку, и все закончено.

— Выглядит вполне хорошо, — сообщает Сольвейг Хелене, — нагноения нет.

— Ладно, — кивает Иван, — раз вы так говорите.

Она улыбается, склоняясь к нему, и произносит:

— Я все же продезинфицирую. В Вике, конечно же, будет квалифицированный медперсонал, который позаботится об этом.

Он слушает ее и смотрит вверх. Маленькие черные крапинки на поверхности потолка, если на них долго глядеть, они начинают двигаться, образуют рисунок, который постоянно меняется, и кажется, будто весь потолок опускается, медленно и беззвучно, так, что этого не замечаешь, пока не становится слишком поздно.

Когда она промывает рану, немного щиплет. Они говорят о нем, что он размазня, что не в состоянии потерпеть, но он сдерживается, сжимает зубы. Когда медсестра склоняется и закрепляет новый компресс на глазу, он плечом чувствует ее живот, на удивление твердый, как кожаный мяч.

— Вот так, — говорит Сольвейг Хелене, — теперь готово.

Она собирает лишнее в светло-коричневый бумажный пакет, точно такой же она использовала, когда его вырвало на нее. Бинт со следами крови, белые кусочки пластыря, что-то, что, возможно, оставалось на внутренней части компресса, — она собирает все в пакет и сгибает его пополам, а потом объявляет:

— Кстати, вы попали в наш шорт-лист.

— Какой? — удивляется Иван.

— Ваше имя, — поясняет Сольвейг Хелене, — моему парню оно тоже понравилось.

Она быстро улыбается и выбрасывает отходы в мусорное ведро.

— Вот это да! — восклицает Иван. — Ну, и с кем мне придется тягаться?

— Кристиан, — перечисляет Сольвейг Хелене, — как его отец. Или, возможно, Дэвид.

— Дэвид, — повторяет Иван. — Как Марк Дэвид Чепмен?

— Кто?

— Ну тот, что убил Джона Леннона.

— Да господь с вами, — отмахнулась Сольвейг Хелене.

Она прижимает руку к животу, но потом начинает смеяться, щеки округляются и наливаются, как яблоки, и если бы она стояла на метр ближе, он бы протянул руку и сорвал бы себе одно.

— Это аргумент, — произносит она, — это дает Ивану дополнительные очки.

Она продолжает смеяться, стаскивает с рук перчатки, выбрасывает их в мусорную корзину и локтем поднимает ручку смесителя, это движение кажется автоматическим, и споро намыливает руки под струей воды.

— Имя Иван мне нравится, — признается она, — оно такое, можно сказать, интернациональное.

Она бросает быстрый взгляд на его отражение в зеркале и добавляет:

— Или… ведь вы же норвежец, да?

— Да, — кивает Иван, — я — да.

Она промакивает руки двумя бумажными салфетками, третьей протирает кран. В ванной висит целая инструкция о том, как это делать. «Процедура правильного мытья рук» — десять или одиннадцать пунктов; Ивану стало нехорошо от чтения этих пунктов, когда вчера он сидел и пытался оправиться, еще и потому, что он задумался об истории, которую однажды видел по каналу «Дискавери» — о больничных бактериях, — нет места, где проще подхватить инфекцию, чем в больнице, объяснял корреспондент, и еще там показали кадры, от которых кровь стынет в жилах.

Сольвейг Хелене выбрасывает бумажные салфетки в мусорное ведро. Иван ерзает в кровати, он думает обо всех, кто лежал в ней до него, кто-то наверняка умер, биологические жидкости покидают тело, когда пациент делает последний вдох, теплый поток мочи и испражнений медленно пропитывает матрас, на потолке над Иваном точки двигаются и образуют новый узор, Иван закрывает глаза, но точки продолжают свой танец и здесь; мерцающие падающие звезды под веками, и все же это ерунда по сравнению с тем, что его ждет: узкая тюремная камера, светло-зеленые стены.

— С вами все в порядке? — беспокоится Сольвейг Хелене.

Иван крепко зажмуривается, он чувствует, что вот-вот заплачет. Они все о нем так и говорят, что он только и делает, что льет слезы, все истории, рассказанные матерью, — о том, как он плакал, будучи ребенком, безостановочно, безутешно, да и потом — то же самое: что он был как маленький, Наталия так и сказала, когда уходила весной: «Ведь не могу же я жить с ребенком, ты сам-то понимаешь?»

— Иван! — окликает его Сольвейг Хелене.

Голос ее совсем близко, теперь Иван чувствует руку рядом на матрасе, она приближается к его плечу, так что он ощущает тепло, но почему же Сольвейг Хелене его не боится? Она же наверняка знает, что он натворил?

— А вы не хотите принять душ? — интересуется она. — В ванной есть табуретка, вы можете сесть, а я помогу вам помыться.

Тут он открывает глаза.

— Нет, — он мотает головой. — С этим я справлюсь сам.

— Ну и хорошо, — соглашается Сольвейг, — так и сделаем.

Она открывает дверь в ванную, потому что и это у него есть — отдельная ванная комната. Она снимает с крючка у туалета халат, синий потрепанный махровый халат, который ему выдали в больнице, и пока Иван медленно садится в постели, он отчетливо представляет себе, как заходит в ванную, открывает окно под потолком, вылезает, а затем просто идет — вперед к свободе, в мир без стен, дыша полной грудью.

Сольвейг протягивает Ивану больничный халат и на мгновение склоняется к нему, и он чувствует исходящие от нее запахи — легкий аромат духов и еще чего-то молочного.

— Я сказала им, что они могут не надевать наручники, — шепчет она, — тем ребятам, что дежурят снаружи.

— Ого, — только и говорит Иван.

Сольвейг Хелене тихо хихикает и бросает взгляд на дверь.

— Они все же очень славные ребята, — продолжает она, — и просто делают свою работу. Но я им сказала, что, во-первых, вам ввели снотворное, а во-вторых, вы — сама добропорядочность.

Сольвейг Хелене смотрит на него с улыбкой, она так близко, и Иван задерживает на ней взгляд до тех пор, пока ее яблочные щечки не краснеют.

— Ой, — спохватывается Сольвейг Хелене и резко выпрямляется, — я же совсем забыла дать вам вот это.

Она поворачивается к тумбочке и приподнимает маленький пластиковый стаканчик с лекарствами.

— Что это? — удивляется Иван.

— Обезболивающее. Мы собираемся дать вам с собой еще некоторые лекарства, чтобы у вас были на первые сутки, если понадобится.

Она протягивает ему стаканчик. Две круглые нежно-розовые таблетки — что это на самом деле? Достаточно ли их для того, чтобы его сознание затуманилось? Неужели они этим здесь занимаются? Отупение и чувство сдавленности, может быть, это не из-за боли, а из-за снотворного?

— Ничего, если я приму их после завтрака? — спрашивает Иван. — У меня будет урчать в животе, если я выпью их на голодный желудок.

— Ну конечно же! — восклицает она и ставит стаканчик с таблетками обратно на тумбочку. — Пока вы будете принимать душ, я принесу вам завтрак.

Он опирается на Сольвейг Хелене, когда она поддерживает его по дороге в ванную. Сегодня ему двигаться гораздо легче, Иван сразу замечает, что и руки, и ноги больше не кажутся одеревеневшими, но он все же прислоняется к ней, позволяет ей поддерживать себя, ее тело такое теплое под халатом, из-за большого живота она ходит широко расставляя ноги в больничных сандалиях, немного вперевалку.

— Ну вот, — говорит Сольвейг Хелене, она кладет на раковину полотенце, белое с голубым логотипом поперек. — Если вдруг закружится голова, садитесь вон туда, на стул, и нажмите кнопку вызова, ладно?

— Есть, шеф! — улыбается Иван.

— Договорились, — отвечает Сольвейг Хелене и смеется.

Что-то напевая себе под нос, она выходит из ванной. Иван склоняется над раковиной, и когда поднимает голову, ему кажется, что он видит в зеркале самого себя в детстве: на него пристально смотрят серьезные глаза боязливого двухлетнего ребенка. Иван поворачивает голову, оглядывает окошко на скате крыши и понимает, что оно слишком маленькое. Как это он предполагал, что сможет пролезть в него и спуститься на землю через три этажа? Махровый халат скользит на пол, он освобождается от нижнего белья, поперек трусов также стоит логотип, они надели их на него вчера, к счастью, тогда дежурила другая медсестра, постарше, она обыденно рассуждала о погоде, стаскивая с него исподнее. «Как здорово было сегодня увидеть солнце», — непринужденно заметила она, протирая губкой его интимные места.

Когда он включает душ, холодная струя ударяет ему в грудь. Иван вздрагивает и отскакивает в сторону, но ему приходится вернуться обратно под холодные потоки воды, чтобы отрегулировать температуру, душевая занавеска липнет к ногам, вода с компресса на лбу течет в глаза, а в самой кабинке очень тесно. Когда он намыливается, занавеска прилипает к спине, ягодицы упираются в стену, стоит ему наклониться вперед, и что-то еще шевелится там, под сливным отверстием, Иван думает, сколько еще человек стояло в этой душевой кабине, прислонившись именно к этому участку на светло-зеленой стене. Он упирается в нее ладонями, и стена не двигается, не наступает на него, так просто кажется.

Потом он достает из маленького стаканчика на тумбочке две таблетки. Что именно она сказала охранникам, дежурившим на входе? Что его следует усыпить до того, как машина поедет обратно? Неужели это тот самый план, который они придумали, — дать ему снотворное и закрыть его внутри? Из коридора доносится какое-то металлическое лязганье, кто-то проходит мимо с тележкой; Иван кладет руку на грудь, сквозь махровую ткань халата чувствует биение сердца и считает. Потом он выдвигает верхний ящик тумбочки, и туда, в дальний угол, за томик Нового Завета в черном кожаном переплете прячет две таблетки. Иван едва успевает задвинуть ящик обратно, как за его спиной в дверях раздается звяканье подноса с завтраком.

— Ну вот, Иван, — говорит Сольвейг Хелене, спиной открывая дверь в палату, — вот вам какао и теплые булочки.

— Ой! — восклицает Иван. — Спасибо.

— Всегда пожалуйста, — отвечает Сольвейг Хелене, — должно же быть еще что-то хорошее, раз уж это ваш самый последний день у нас.

Она улыбается, аккуратно внося поднос в комнату, держа его над большим животом, и с того момента, как Иван отправится обратно в тюрьму в сопровождении охранников, именно эти слова он будет вспоминать и прокручивать в голове — «ваш самый последний день».

%

Просыпаясь, она вздрагивает, ей кажется, что она забыла что-то очень важное. Голова ноет. Одеяло на другой половине кровати заправлено, светлая фланелевая простыня с тюльпанами разных цветов. Ее туфли аккуратно стоят у двери, неужели это она сама поставила их туда? На спинке стула у кухонного стола висит его вязаный свитер — полоски двух разных оттенков синего; она смутно помнит, как прижалась лицом к этому свитеру, когда он вел ее домой или сюда — к нему.

Из крана на кухне капает вода. Чьи-то шаги раздаются в комнате наверху. Сколько же она выпила? И где он сам? Смутное воспоминание о том, как она попросилась прилечь где-нибудь на диване, что прислонилась к нему поверх каких-то бесконечных подушек, а что было потом? Ингеборга откидывает одеяло, чувствует удушливый запах собственного тела, но она по-прежнему в одежде, ремень на джинсах затянут, как положено, темно-красный топ так и остался на ней, и даже шерстяной кардиган, застегнутый на все пуговицы.

Что-то слабо поскрипывает в матрасе, когда она выбирается из постели. На кухонном столе остались два пустых стакана, и, судя по белесым потекам на стенках и на дне, они не пили ничего крепче молока. И тут раздается звонок. Она пугается резкого звука, хотя это даже не ее телефон, мелодия другая, менее настойчивая, чем та, что она выбрала для себя, но она все же вздрагивает, стук в висках отдается в затылке, на экране мигает «Эва», и Ингеборга оглядывается по сторонам в поисках собственного мобильного, ведь она никогда не засыпает, не положив его на ночной столик и не включив звук на полную громкость. И где же он теперь?

Свой анорак она обнаруживает в маленьком коридорчике висящим на одном из крючков, рядом с темно-синей всесезонной курткой, телефон лежит в кармане, никаких пропущенных звонков, сообщений, никаких внезапных смертей или других плохих новостей. Часы в верхнем углу экрана показывают девять девятнадцать. Она открывает календарь, на сегодня нет никаких договоренностей, если только она сама не позабыла добавить их в список дел.

Дверь в ванную приоткрыта, но она все же стучит. Пушистое маленькое полотенце висит справа от раковины, другое — побольше — перекинуто через стенку душевой кабины, в ванной витает облако пара, он стоял здесь и принимал душ, он отправился на работу, надеясь, что, когда он вернется домой, она исчезнет?

Она долго сидит на унитазе. Пахнет чем-то кислым, перебродившим, потом она выдавливает зубную пасту из тюбика в стаканчике и принимается водить по зубам, такое впечатление, что они покрылись шерстью. Когда Ингеборга склоняется над раковиной и полощет рот под струей холодной воды, она замечает, как боль пульсирует в голове — ото лба к затылку и спускается дальше на шею. Ингеборга садится на корточки и копается в шкафчике под раковиной: запечатанные упаковки туалетного мыла и бритва, а вдалеке — щетка для волос, пачка парацетамола. Она берет две таблетки, ей приходится разломить их пополам, чтобы проглотить, и когда ощущает, как последняя сухая половинка таблетки медленно скользит вниз к желудку, она вспоминает про снотворное. Острое и стыдное воспоминание от вчерашнего вечера, в одно мгновение, когда он вышел в туалет, она выхватила из сумки коробочку с таблетками, сунула одну из них в рот и запила пивом, или что там она пила — водку? Ей все равно пришлось откинуть голову назад, чтобы проглотить таблетку, это она помнит, как сделала резкое и сильное движение головой, как от этого у нее еще больше поплыло перед глазами. Ингеборга подставляет лицо под струю холодной воды и в этот момент слышит какое-то движение у входной двери.

Он стоит спиной к ней с пакетами в руках, смотрит на пустую кровать, одна половина которой — с его стороны — аккуратно застелена, а вторая в полнейшем беспорядке, простыня скомкана, одеяло наполовину сброшено на пол.

— Привет, — выдавливает из себя Ингеборга.

Он оборачивается. Его волосы все еще влажные после душа, который он, должно быть, принял, пока она разлеживалась, пахнущая несвежим бельем, мучаясь от головной боли, в его кровати.

— Ингеборга, — говорит он. — Я уж испугался, что ты ушла.

Он улыбается. Его улыбка или, может быть, то, как он произносит ее имя, пронизывает Ингеборгу насквозь, появляется ощущение, которое она не помнит, когда испытывала в последний раз, и в тот же момент ей приходит в голову, что она забыла, как его зовут.

— Я кое-что купил на завтрак, — продолжает он и ставит пакеты на стол. — Ты ешь яйца?

Он запускает руку в пакет, и Ингеборга говорит:

— Нет, я веган, не ем ничего животного происхождения и ничего, что когда-то было живым.

Она увидела в одной телепрограмме прямо перед отъездом из Бергена, как напыщенная дама-веган высокомерно и тоном, не терпящим возражений, рассказывала, почему никто не должен есть мясо, яйца, рыбу, молоко, мед или другие продукты животного происхождения; Ингеборга тогда расхохоталась, а все остальные в общежитии посмотрели на нее с удивлением, может, они подумали, что она осуждает все это, или просто удивились, услышав ее смех, они, должно быть, вообще позабыли, как он звучит.

И вот теперь он стоит у кухонного стола с коробкой яиц в руках. Лицо его медленно вытягивается, и Ингеборга поднимает руку.

— Прости! — говорит она. — Я просто пошутила.

Дурацкая шутка, даже идиотская, но он смеется, отставляет яйца в сторону на столе.

— Вот ты, значит, какой, — произносит она, — из тех, что смеются над веганами.

— Нет, не над, а вместе с веганами, — парирует он.

Улыбается, встает на цыпочки и осторожно извлекает две миски с полки над раковиной.

— Принципиальная разница, — замечает она.

Он разбивает яйца о край миски, быстро, одной рукой, и еще одно воспоминание из вчерашнего дня всплывает в ее памяти — как они отпирали дверь и поднимались сюда, и она потеряла равновесие на лестнице и уже была готова упасть, но его рука подхватила ее, она оказалась такой теплой, такой живой, и Ингеборга должна была, само собой, как-то об этом сказать, что-то пошутить насчет того, что он доктор с теплыми руками. Стыд обжигает ее, а он подхватывает с кухонного стола солонку и, немного сутулясь, солит содержимое миски.

— Мне стоило лечь на диване, — говорит он, — но это было совершенно безнадежно, он слишком короткий. Но я пристроился на самом краешке, занял не слишком много места.

Он смотрит на кровать, и щеки его заливаются румянцем. Потом поворачивается к ящику и копается, отыскивая венчик. Она чувствует острое желание подойти к нему, положить руку на золотистую щеку, она думает, насколько это могло быть по-другому, если бы она все не перевернула вверх дном.

— Я совсем забыл спросить, как лучше приготовить яйца, — говорит он, — но теперь в любом случае будет омлет.

— Больше всего люблю омлет, — признается она.

— Правда? Я тоже.

Он принимается взбивать яйца, причем левой рукой, она обращает на это внимание, словно в том, что он левша, есть что-то решающее, что их объединяет.

— Телефон звонил, — говорит она, — когда ты выходил.

Она кивает на мобильный, лежащий рядом с ним на столе, он на него даже не взглянул, не то что она.

— Я обнаружил, что забыл телефон, когда подъезжал к стадиону, — отвечает он. — Но решил, не ехать же на велосипеде обратно, все равно зайти в магазин — дело нескольких минут.

Он достает из ящика стола чайную ложку, опускает ее в миску, слегка наклоняясь над ней, чтобы попробовать подцепить маленький осколок скорлупы, который упал туда, когда он разбивал яйца.

— Я думал оставить тебе записку, — продолжает он, — но казалось, что ты спала очень крепко.

«Спала крепко», — повторяет про себя Ингеборга. Что он имеет в виду? Что она храпела? Или пускала слюни. Или плакала; может, она плакала ночью?

— На экране было написано «Эва», — говорит она.

Он не отвечает. Раздается тонкий скрежещущий звук, когда он медленно и сосредоточенно подтягивает кусочек скорлупы к краю миски, шея у него широкая и безволосая.

— Это твоя девушка?

Он выпрямляется.

— Бывшая. Теперь все закончилось.

Он смотрит на нее и опускает чайную ложку в миску. Короткое звяканье, его слова звучат убедительно.

— А ты?

— Что я?

— Ну, у тебя есть парень?

Он пристально смотрит на нее, глаза у него такого же синего цвета, что и футболка, Ингеборга думает, что их оттенок совпадает с самыми светлыми полосками на его вязаном свитере.

— Нет, — говорит она. — Если не считать того вегана, с которым я замутила.

Он смеется. Уже давно она не чувствовала себя такой остроумной, уже очень давно она не знакомилась кем-то без недостатков. Он продолжает смеяться, отыскивая сковороду, ставит ее на конфорку; Ингеборга наблюдает за его руками, когда он поворачивает вправо ручку на плите. Может ли она сказать все как есть, признаться, что не помнит его имени?

— Нам бы еще лук-порей, — произносит он, — по-моему, у хозяев квартиры он растет на клумбе перед домом, но вопрос в том, входит ли поедание лука с клумбы в стоимость аренды.

— А у кого ты снимаешь? — спрашивает Ингеборга, она смотрит в окно над кухонным столом, ей всегда немного не по себе в таких квартирах на цокольном этаже, словно вжатых в землю.

Сбоку от окна прислонен самокат, за ним виднеется задняя часть серебристого «рено».

— У семейной пары с тремя детьми, — отвечает он. — Она учительница, мне кажется. А муж у нее — финн.

Ингеборга отворачивается от окна.

— Лив Карин?

— Ты ее знаешь?

— Моя учительница в средней школе, — поясняет Ингеборга. — Лучшая из всех, что у меня были.

— Классно! Мне показалось, что она такая, ну, не знаю, строгая, что ли?

Он пожимает плечами, словно слегка извиняясь, прежде чем положить масло на сковородку.

— Может, она поначалу такая строгая, — говорит Ингеборга. — Но вообще Лив Карин просто невероятно добрая и внимательная.

— Это я, пожалуй, учту, — отзывается он.

— Да, имей в виду.

Он поднимает сковородку, вены на его предплечье вздуваются, когда он поворачивает ее так, чтобы кусочек масла, скользя по поверхности, равномерно смазал поверхность.

— А ты раньше тут была? — спрашивает он. — Или там?

Он вскидывает глаза к потолку и ставит сковородку обратно на плиту. Ингеборга качает головой.

— У меня с ней все же не такие близкие отношения. Мне она просто нравится. Но с мужем ее я даже ни разу парой слов не перекинулась.

— Как так?

— Да не знаю. Он один из тех, с кем никогда не встречаешься взглядом, ты не замечал?

— Честно говоря, нет.

Он берет миску, подносит к плите и выливает содержимое на сковороду. Потом вынимает из одного пакета помидоры черри и хлеб, сок и сыр из другого.

— А тебе не надо на работу? — спрашивает она.

— У меня отгул.

Со сковороды раздается тихое шипение, он поворачивается к конфорке, Ингеборга смотрит на его руки, когда он принимается разделять лопаткой желтую смесь на сковороде.

— Я еще не до конца разобрался с графиком, — признается он, — но думаю, это из-за того, что моя смена на выходных. А у тебя?

Она не знает, что ответить, и говорит:

— Я взяла один день, чтобы привести в порядок свои записи.

Он накрывает на стол — блюдца и стаканы. Сковородку ставит прямо на стол, на деревянную подставку; кажется, это чья-то поделка. Детскими буквами на подставке выжжено «Рождество 2011», и пока он нарезает хлеб, она достает приборы из ящика, они двигаются по маленькому пятачку, не задевая друг друга, один раз чуть не сталкиваются, и оба смущенно смеются.

— Теперь, я надеюсь, ты проголодалась, — говорит он, когда они садятся за стол.

Ингеборга невероятно голодна. Вот сейчас она чувствует это особенно остро, кажется, готова проглотить быка. Она кладет два ломтя хлеба на блюдце, тянется за маслом и миской с яичницей-болтуньей, вспоминает про лосося, того, что вчера так и не съели. Или мать все же попробовала его? Села за стол, когда в доме все стихло, и принялась за еду, налив себе полный бокал «Кавы Брют Ресэрва»?

— Да, неплохо получилось, — произносит он, — даже без лука.

А она добавляет, набив рот яичницей:

— Ужас как вкусно.

— Смотри-ка, — поворачивается он, — солнце вышло.

Он жует и смотрит в окно. И тут же солнечный луч переползает на подоконник, и когда он поворачивается к ней снова, Ингеборга замечает, как сияют его глаза.

— Если тебе не надо корпеть над своими записями целый день, — продолжает он, — может, было бы неплохо отправиться в поход в горы, ты же обещала? Как называется то место, про которое ты говорила, та гора?

И тут ей становится стыдно, потому что она совершенно не помнит вчерашний разговор, стыдно из-за того, что он видел ее в таком состоянии, но он чувствует это и спасает ситуацию:

— Ты ведь вчера упомянула пару красивых мест, которые могла бы показать.

Он смотрит на нее, улыбается, и вдруг где-то в ее сознании проясняется, безобидный разговор, она что-то говорила про здешние горы, и тут же в памяти всплывает его имя.

— Юнас, — говорит она, это слово будто выскакивает из нее.

— Да? — отзывается он.

— Только я не запомнила твою фамилию.

— А это что, так важно для того, чтобы показать мне окрестности?

Он улыбается и протягивает через стол руку.

— Юнас Далстрём, — представляется он, и их руки встречаются прямо над миской с болтуньей, ладони соприкасаются, и Ингеборга думает, что это похоже на начало, именно таким и могло быть начало.

— Сегодня может быть прекрасный день для прогулки в горы, — говорит Юнас. — Но я пойму, если не получится.

Он отпускает ее руку, снова берет приборы и накалывает на вилку помидор черри. Солнечные блики скачут по вилке, на какое-то мгновение Ингеборгу ослепляет белый солнечный зайчик.

— Ну почему, — говорит Ингеборга, — получится.

%

Вот здесь все и начнется. И закончится, но этого она не знает, пока еще остается почти час. Она вышла рано и прождала уже примерно сорок минут, но именно так ей и хотелось — с каменной кладки за закрытым магазинчиком на смотровой площадке ей видно окрестности. Таков уговор: встретиться здесь, в Стуресвингене. Эта мысль пришла ей в голову, когда она лежала ночью без сна, — встретиться на полпути. Кайя пусть приедет на автобусе через гору из Восса, а сама она — на пароме и автобусе из Лэрдала.

Она никак не могла уснуть. Незадолго до трех часов с работы вернулась Юна, что-то звякало внизу в кухне, а она лежала и перечитывала сообщение от Кайи: «Я приду. Назови время и место, я приду», и она понимала, что надо спешить, что встретиться нужно именно теперь, ни о чем другом не может быть и речи.

Возможно, Кайе тоже всегда хотелось иметь сестру, у нее есть братья и друзья, было легко заметить, что Кайя — из тех людей, у которых широкий круг общения, но сестра — это ведь совсем другое. «Будь она рядом иль за тысячу рек, ближе души не найдешь и вовек», — было написано на картинке, которая висела в туалете в одном из ресторанов Лас-Пальмаса. Люкке попросила принести мороженое на десерт, но Юна сказала, нет, оно просто невозможно дорогое, сказала Юна, она понятия не имела, насколько здесь дорого, до того, как они уселись и принялись заказывать обед. И Люкке пошла в туалет. Там-то она и увидела эту картинку. Две девочки с длинными косичками, заброшенными за спину, каждая сидела на качелях. «Соединенные сердцем». Она заплакала. Когда она вернулась обратно, Юна сказала: «Боже мой, ты что же, из-за мороженого ревешь?» Люкке ополоснула лицо холодной водой и вытерла насухо жестким полотенцем желтого цвета, но следы слез все еще были заметны. Она сказала, что нет, не из-за мороженого, но Юна подозвала официанта. «Мороженое принесите, пожалуйста. Много. Самую большую порцию», — сказала она. А когда мороженое принесли, Юна сказала Люкке: «Вот, придется съесть, раз уж ты так любишь мороженое». Три шарика, ягоды, посыпка, еще сливки и банан, и ее вырвало, когда они вернулись в гостиницу, ее вырвало, и в унитазе плавала красная коктейльная ягода.

Люкке встала незадолго до шести часов и отправила сообщение, попросила Кайю сесть на автобус из Восса в десять пятнадцать, выйти в Стуресвингене и ждать там. Это была расплывчатая инструкция, и оставалось не так много времени, и все же не прошло и двух минут, как пришел ответ: «Ок, увидимся».

И вот теперь они наконец встретятся. Поначалу она спрячется за магазинчиком, так, чтобы Кайя оказалась в некотором замешательстве, чтобы произвести впечатление, а потом она выйдет и приблизится к ней, и слова… она была уверена, что ей удастся подобрать слова, и вот тогда-то все и начнется, она чувствует, что именно сейчас все и начинается.

%

Весь обратный путь на машине в тюрьму он притворяется, что спит. Иван сидит в одиночестве на заднем сиденье, откинув голову на подголовник, и дремлет с полуоткрытым ртом, ему кажется, что именно так он выглядит, когда спит по-настоящему. От сидений едва уловимо пахнет кожей. Полицейский сидит за рулем черного «пассата» модели 2013 года, так что они вряд ли считают его опасным, раз выбрали гражданский автомобиль. Они и наручники на него не надели. Может быть, это из-за Сольвейг Хелене. Когда пришла пора ехать, она обняла его. Между ними — ее живот, Иван склонился к ней, он переживал о том, чтобы не побеспокоить малыша в животе, но Сольвейг Хелене притянула его к себе и крепко прижала. «Береги себя теперь», — шепнула она, дыша ему в ухо. Один из полицейских нажал кнопку на автомобильном брелоке, другой смущенно смотрел в окно, переминаясь с ноги на ногу, а когда они уже размыкали объятия и Сольвейг Хелене отпустила его плечи, Иван почувствовал какое-то движение между ними, отчетливый толчок из-под медицинского халата, пришедшийся ему под ребро.

Во время обеих переправ на пароме они остаются сидеть в машине. Палуба под ними слегка покачивается от мелкой зыби. На последней переправе один из полицейских идет купить кофе, вернувшись, он говорит: «Стедье написал, они должны поехать в Арнафьорд, кто-то вломился в дачный дом». А второй дует на кофе в бумажном стаканчике и кивает: «Да-да, сейчас как раз начинаются дачные кражи».

Им машут на берегу в Вангснесе, и голова Ивана качается в такт движениям автомобиля, в шее тянет, когда голова сползает на одну сторону, к окну слева. Через тонкую щелочку, такую узкую, что глаза почти прикрыты веками, он едва различает пристань. «Вот здесь взорвалось», — говорит полицейский за рулем и кивает на дорогу перед собой. «Это же фургон был?» — уточняет другой, отрывая взгляд от экрана мобильного телефона, который он держит в руке. Полицейский, что ведет машину, кивает. «Туристы, — объясняет он. — Просто повезло, что так легко отделались, хотя что-то там с подушкой безопасности случилось». — «Она что, не сработала?» — спрашивает второй. А первый с легкой ухмылкой поясняет: «Она была выключена. Наверное, в прошлую поездку на этом сиденье ребенка везли». Они проезжают по пристани, минуют ряд ожидающих своей очереди автомобилей, которые собираются заехать на паром, и на какое-то мгновение Иван возвращается в тот день: взрыв, боль, темнота, плотная пелена дыма, кажется, что невозможно дышать. А потом раздается резкий стук под ними. «Какого черта там было», — говорит полицейский, сидящий за рулем, а второй, вернувшись взглядом к экрану мобильного: «Это что, камень был или что-то вроде того?» Волосы у него на затылке начали редеть, даже из-под ресниц Иван видит это вполне отчетливо — как полицейский пытается зачесать волосы на лысину, чтобы замаскировать ее.

Они едут вдоль фьорда, уже приближаются, Иван это чувствует. Дорога становится узкой, зачастую, когда им навстречу попадаются другие машины, они вынуждены съезжать в тесные дорожные карманы на обочине. Слева видна гора, такая высокая, что вершину едва можно разглядеть. Ивану кажется, будто на него что-то давит, словно каменная масса прижимает его, но с другой стороны нет ничего, кроме фьорда, только ледяная бездонная темнота. Иван слышит собственное дыхание, запах от сидений становится все более отчетливым, он смешивается с ароматом лосьона после бритья одного из полицейских, а потом — тихий, но заметный стук под днищем автомобиля.

«Да что за черт», — ворчит водитель, второй отрывает взгляд от телефона. «В чем дело?» Тот, что ведет машину, отрывает руки от руля. «Взгляни, — говорит он, — ты видишь, как ее ведет?» «Пассат» заносит влево, в сторону дорожного ограждения, полицейский хватается за руль и быстро выправляет машину. Еще бы секунда, думает Иван, одна или две, машина бы слетела с дороги, через низкое ограждение и дальше вниз к фьорду, и крыша бы первой коснулась поверхности воды.

«Вроде что-то подобное было, — говорит полицейский на пассажирском сиденье, — когда мы выезжали с парома, вот тогда, ты прав, что-то такое было». Перед ними открывается и тянется вдаль дорога, они уже почти на месте: слева — заправка «Шелл», справа — пляж, полиэтиленовый пакет порхает над песком почти у кромки воды. «Послушай, — говорит тот, что за рулем. — Слышишь?» И теперь уже стучит где-то правее под днищем. «Мы, черт побери, прокололи колесо». Перед ними едет автобус. Он не следует за потоком автомобилей, которые сворачивают влево, к центру, а продолжает двигаться прямо до площади с администрацией коммуны. «Пассат» едет за ним и сворачивает на площади справа от автобуса. Полицейский за рулем ставит машину на ручник. «Черт», — ругается он, потом отстегивает ремень и поворачивается к заднему сиденью. Иван видит все это сквозь полуприкрытые веки, и ему удается скользить глазами, он следит за тем, чтобы его нижняя челюсть была неподвижной, а дыхание ровным и отчетливым. Потом он слышит звуки, как открываются две двери, громкий стон с одной стороны, затем голос: «А мы сможем доехать до тюрьмы? Дотуда же не больше километра?» Голос второго: «Тогда мы на ободе поедем, колесо полностью спущено».

Иван осторожно открывает глаза. Через узкую щелочку ему едва видны полицейские, которые стоят спиной к нему, склонившись у колеса. «Да, придется менять колесо прямо здесь, как считаешь?» — вздыхает тот, что ехал на пассажирском сиденье, мужчина с лысиной и мобильным телефоном, он запускает руку в карман форменных брюк, из которого достает коробочку снюса, пара наручников прикреплена к ремню, они свободно болтаются у его бедра. «Стедье-то выехал на задание, — говорит полицейский, который вел машину, — а этот на заднем сиденье спит как младенец, так что ничего страшного».

Это они о нем говорят. Что его нечего бояться и считаться с ним не стоит.

Тошнотворный запах кожи. Иван скользит взглядом влево. Автобус работает на холостом ходу, обе двери открыты. Пассажиров в нем нет, шофер, крепко сложенный лысый мужчина, достает из багажного отделения детскую коляску. Молодая женщина стоит рядом и разговаривает с ним, она жестикулирует обеими руками, пока водитель пытается расправить коляску, табличка с именем прикреплена между колесами, там написано «Йоханнес». Девушка показывает на кнопку где-то сбоку, водитель автобуса нажимает ее, пытаясь разложить коляску, но ее заклинило. «Давай мы тогда сами, — продолжает один из полицейских рядом с машиной, — тут дел-то на пять минут, справимся же?» Девушка наклоняется к коляске и нажимает на что-то сбоку, водитель автобуса ставит коляску на спинку, он поддергивает форменные брюки, прежде чем опуститься на корточки, девушка склоняется рядом, вытягивает вперед руку и что-то показывает, ее длинные волосы спадают вдоль щек.

Вот тут-то он ускользает. Иван беззвучно отстегивает ремень безопасности, так же бесшумно открывает дверь машины и выбирается наружу. И пока он медленно идет по направлению к автобусу, представляет себе, как они пустятся его догонять: громкие крики, две руки, хватающие его за плечи, возможно, выстрел из пистолета в ногу, и как будто он уже чувствует внезапную пронизывающую боль. Но ничего этого не происходит, не происходит ничего вообще, только раздраженные голоса двух полицейских слева у него за спиной — в четырех-пяти метрах. Водитель автобуса и молодая женщина, повернувшиеся спиной к нему на корточках перед детской коляской. «Никогда такого раньше не было, — говорит девушка. — Совершенно заклинило; может, она сломалась в пути?» Иван проходит мимо них, поднимается в пустой автобус, на приборной доске слева от коробочки пастилок лежат солнечные очки в желтой оправе, Иван ощущает очертания тела шофера, когда проваливается в мягкое водительское сиденье, и тепло.

А они могут говорить, что хотят, — те, кто утверждает, что он только портит все вокруг, что у него кишка тонка, но когда автобус трогается с места и выезжает с площади перед администрацией коммуны, именно он сидит за рулем; руки Ивана спокойно лежат на огромном руле, он старается не смотреть в зеркало, но внимательно следит за проезжей частью перед огромными передними колесами, и они должны были бы видеть его, все те, кто утверждает, что он ни на что не годится, и Бо, и Наталия, и инструктор по вождению, который ворчал насчет теории — что практические навыки ни к чему, если ты провалил теоретический тест, но автобус послушно едет через центр, Ивану и не требуется никакой теории, вычислять соответствующий тормозной путь автомобилей А и Б, к черту все это, возможно, кто-то там и кричит, но Иван не оглядывается, он едет мимо гостиницы и магазина «Куп», аккуратно притормаживает перед пешеходным переходом у студенческого центра и пропускает пожилого мужчину с ходунками, минует школу, во дворе которой гуляют и играют дети. Какая-то девочка сидит на самой вершине лестницы и машет шапочкой, у церкви навстречу ему попадается автобус, который едет со стороны горы, водитель поднимает руку, и Иван приветствует его в ответ, и теперь понимает, что он держит все под контролем, что можно выдохнуть, и только на первых поворотах, которые змеятся вверх по склону горы, он замечает какое-то движение в зеркале заднего вида: сначала только две пухлые ручки, молотящие воздух, затем ребенок, которому эти ручки принадлежат. Маленький мальчик пристегнут к детскому сиденью; светло-синий спавший сверток, который мгновенно открывает глаза; серьезный взгляд напуганного двухлетнего малыша, смотрящего в зеркало прямо на Ивана.

%

Ведет машину Юнас. Ингеборга сидит на пассажирском сиденье, и хотя она приняла душ, воспользовавшись его мылом и шампунем, пахнет она по-своему. Ее влажные рыжие кудряшки рассыпались по воротнику анорака, и вся машина наполняется ее собственным запахом и ее присутствием. Они отправляются на горную прогулку. Это было предложение Ингеборги, но именно Юнас сегодня о нем вспомнил. Ему бы следовало отказаться от этой мысли, Ингеборга сегодня не в форме, это совершенно очевидно, или она слишком вежлива, чтобы признаться в том, что на самом деле ей просто не хочется.

Дорога простирается перед ними пологой полосой через гору. По ней спускается какой-то мужчина с немецкой овчаркой на поводке. Когда они приближаются к нему, он делает шаг в сторону на гравий и тянет за собой собаку, кажется, будто он что-то ей говорит. Ингеборга сидит, разглядывая окрестности в боковое окно. Руки лежат на коленях, короткие, обкусанные ногти, запястья узкие. Минувшей ночью Юнас вдруг почувствовал прилив внезапной нежности, когда сидел на корточках и осторожно стягивал с нее туфли. Она свалилась от усталости в кровать, как только они вошли в дверь. Он не рискнул снять с нее что-либо еще, кроме туфель и зеленого пальто, и даже просто расстегивая его, он опасался, что переходит границу. И он попробовал лечь на двуспальном диване. Укутав ее в одеяло, он взял с собой покрывало и лег на диван, но тот оказался слишком коротким, широкие края по сторонам не позволяли ему вытянуться во весь рост, у него затекала шея, в какой бы позе он ни пытался заснуть. В конце концов Юнас перебрался обратно на кровать. Он примостился совсем с краешку, повернувшись к ней спиной, занял не слишком много места, и прошло немало времени, прежде чем он все-таки уснул. Один раз он проснулся, почувствовав, что она подкатилась к нему почти вплотную, ее рука легла на его грудь поверх футболки. Юнас не позволил себе убрать ее — бледная узкая девичья рука, он обратил внимание на ногти — короткие и обкусанные.

— Все в порядке? — спрашивает он.

Ингеборга слегка выпрямляется на сиденье, кивает, но выглядит это не вполне убедительно.

— Я должна спросить еще кое о чем, — говорит она. — Это касается вчерашнего, точнее, вчерашней ночи.

— Давай, — кивает Юнас.

— Я плакала?

— Что?

— Плакала, когда мы гуляли или были у тебя?

— Нет, — уверяет он.

— Точно?

— Ты рассказывала о своей учебе.

— Об учебе?

— И об отце. Ты была расстроена, но не плакала.

— Ох, — произносит Ингеборга и отворачивается к окну, она кажется разочарованной.

И Юнас думает: «Интересно, сейчас уже можно задать вопрос о продолжении или лучше ничего не говорить?» Или, может быть, ему следует остановиться? Свернуть в один из автобусных карманов и признаться: он понимает, что все это — плохая затея, ведь ей не хочется, и что ничего страшного не случится, если они развернутся и поедут обратно.

— Извини, — прерывает молчание Ингеборга, — за все это.

Она склоняется и смотрит на свои сложенные на коленях руки, переплетенные пальцы.

— Я сейчас немного рассеянна, — продолжает она, — но вообще-то я совсем не такая.

— Да ладно, ничего, — отзывается Юнас, — я понимаю.

— Правда? — спрашивает Ингеборга.

Она поворачивается к нему. Юнас смотрит на нее и кивает. Потом он замечает, что «гольф» уже почти съехал на обочину, и торопливо выравнивает машину. С левой стороны за окном проплывает ферма, возле натянутых веревок перед домом стоит женщина, прижав к бедру таз. Другую руку она козырьком приложила к глазам и, откинув голову назад, щурится на светло-серое небо. А потом — рука на его колене. По телу разливается горячая волна. Никогда не стоит недооценивать значение прикосновения.

— Спасибо, — говорит Ингеборга и убирает руку.

В зеркале он видит, как женщина склонилась над тазом. Когда она выпрямляется, в руках у нее оказывается что-то большое и светлое, скорее всего простыня.

— Смотри-ка, — замечает Ингеборга, — мне кажется или вон тот автобус едет как-то странно?

Она наклоняется вперед и вглядывается через лобовое стекло. Прямо перед ними на дороге, возможно метрах в тридцати, едет автобус. Почти посередине, едва ли не по встречной полосе.

— А что, если сейчас вниз поедет какая-нибудь машина, — говорит Ингеборга, но в то же мгновение автобус выравнивается и занимает правую полосу.

— Фух! — выдыхает она и откидывается обратно на спинку сиденья.

— Тут, наверное, непросто водить автобус, — замечает Юнас — по таким-то узким и извилистым дорогам.

— Мой дедушка был водителем автобуса, — говорит Ингеборга. — Однажды, в конце пятидесятых, он проехал полпути вниз по дороге Столхеймсклейва, когда ему навстречу попался какой-то немецкий турист на «фольксвагене».

— Ой! И что?

— Дорога была слишком узкой, чтобы они могли разъехаться, и немец так напугался, что дедушке пришлось проделать полпути обратно по склону наверх задним ходом.

— Это он на автобусе сдавал задним ходом?

— Вот именно! Когда они взобрались наверх, немец был деду так благодарен, что подарил ему целый ящик немецкого пива, а дедушка был слишком вежлив, чтобы сообщить, что он — убежденный трезвенник.

И оба они заливаются смехом.

— А вот эта Столхеймсклейва, — говорит Юнас, — она крутая, да?

— Не то слово! Тридцать самых что ни на есть крутых поворотов.

Она снова смеется, и теперь все уже совсем иначе, в воздухе появляется легкость, настроение другое, Юнас чувствует, как разжимается пружина в груди, чувство, что теперь все хорошо, он пытается избавиться от него, осознавая, что такое чувство не может длиться, что очень быстро все может измениться.

— Так это мы туда сейчас едем? — спрашивает он. — Тридцать самых что ни на есть крутых поворотов пешком?

— Да ну, ты что, с ума сошел, — смеется Ингеборга, — я сначала должна проверить, насколько ты сильный, прежде чем возьму тебя в такое место.

Они делают еще один поворот, и Юнас радуется тому, что дорога все еще идет вверх, что есть еще время, пока они доберутся до вершины, просто вот так сидеть рядом с ней в машине…

— Валанипен, — говорит Ингеборга. — Это будет первый урок.

— Отлично, — кивает он, — я полагаю, это небольшая, подходящая даже для детей пешеходная тропа или что-то вроде того?

— Точно. Почти три километра, но она находится на высоте тысяча сто метров, так что мы увидим Йостедальский ледник.

— Звучит заманчиво, — говорит он. — И, кажется, вполне по силам.

— Да, — кивает она, — особенно для такого городского парня.

— Из Энебакка, — добавляет Юнас, — городского парня из Энебакка.

Еще один поворот. Справа у обочины стоит указатель на горнолыжный курорт. Автобус оказывается перед ними, они уже почти нагнали его, но тут прямо на пустом месте он дергается, из трубы вылетает облако черных выхлопных газов, автобус вдруг набирает скорость, в то время как его заднюю часть резко отбрасывает в сторону. Юнас вцепляется руками в руль. И тут он замечает велосипедиста. Какой-то мужчина с бородой, в спортивном костюме неонового цвета на полной скорости мчится с горы, он прижимается к обочине, и все же, скорее всего, автобус не сможет его объехать.

— Черт, — вырывается у Ингеборги, она напряженно подается вперед.

Прямо перед их машиной велосипедист виляет на гравии обочины, притормаживает одной ногой о землю, чтобы не упасть, потом поворачивается и смотрит вслед автобусу, который едет дальше. Юнас останавливается и опускает стекло.

— Все в порядке с вами?

Велосипедист поворачивается к Юнасу, под кромкой шлема видны капли пота, он выглядит ошарашенным.

— Вы такое видели? — спрашивает он. — Он же чуть было меня не сбил.

Оранжевая фляга для воды того же цвета, что и велосипедный костюм, лежит позади него на дороге; наверное, выпала, когда он тормозил.

— Он мне как будто что-то кричал, — произносит велосипедист.

— Кричал? — удивляется Юнас. — Вам кричал?

— Да черт его знает, но рот был раскрыт широко. Пьяный, наверное.

— Я позвоню ленсману, — говорит Ингеборга.

Ее плечо касается плеча Юнаса, когда она наклоняется в сторону и достает мобильный телефон из кармана анорака. Велосипедист сплевывает на гравий за собой, рука его слегка дрожит, когда он проводит тыльной стороной по подбородку. Потом он кивает в сторону автобуса и говорит:

— Он же не доедет до Стуресвингена на такой скорости?

%

Ребенок надрывается. Иван смотрит на него в зеркало заднего вида. Огромная черная дыра на маленьком личике; Иван вцепляется в руль, но ребенок продолжает кричать, непрекращающийся душераздирающий рев.

— Да прекрати ты! — вопит Иван. — Я тебе ничего плохого не сделаю, только замолчи, ладно?

В одно мгновение воцаряется тишина, мальчик смотрит на него огромными светло-голубыми глазами, Иван слышит собственное дыхание, чужое и шипящее, и сердце, как оно бьется прямо об руль, потом нижняя губка малыша снова вздрагивает и крик возобновляется с новой силой.

Они думают, что он сам этого не помнит — то, как он плакал в детстве, как сводил с ума родителей, мать запиралась в ванной, закрыв руками уши. Драган, который пытался его успокоить и ободрить, в конце концов терял терпение и кричал: «Да заткнись уже ты, наконец, черт побери!» Но Иван рыдал и не мог остановиться, слезы переполняли его, выплескивались с новой силой, невозможно было его отвлечь, остановить, и он плакал до тех пор, пока не засыпал обессиленный, вздрагивая всем телом.

Соска падает на пол, Иван видит это в зеркале заднего вида, как она перекатывается посреди прохода, когда он входит в очередной поворот, черт возьми, сколько же здесь виражей, автобус соскальзывает в сторону, Ивану приходится с силой поворачивать руль, чтобы выровнять колеса, и когда он бросает взгляд в зеркало, видит машину, которая приближается, маленький красный «гольф»; неужели они его все же догнали?

Малыш вскрикивает, Иван вжимает педаль газа в пол, ладони становятся влажными под оплеткой черного руля, Иван по очереди приподнимает руки, вытирает их о брюки, но ладони немедленно снова потеют, как только он возвращает их на руль. Мальчик кричит, на лбу у него три крапинки, красные и похожие на гнойнички, под повязкой у Ивана стучит, стук отзывается в груди, пульсирует в венах, но расстояние между ним и «гольфом» увеличивается — Иван видит это в зеркале. На мгновение появляются облегчение и уверенность — черта с два они меня догонят, но потом на дороге прямо перед ним возникает какой-то парень в оранжевом на велосипеде. Иван выворачивает руль, он просто дьявольски тугой, да и что за дурак ездит по этим склонам; автобус накреняется, рев мальчика нарастает на полтона, а велосипедист отскакивает в сторону. Иван приподнимается на сиденье и ищет его в зеркале, но дорога пуста.

Вот так все и должно было закончиться: так он стал убийцей, не вдохнуть, не выдохнуть, воздух чертовски плотный, еще и эти вопли ребенка; Иван снова выравнивает автобус, возвращается в правый ряд, и вот он в зеркале — велосипедист, он оказался в канаве, но стоит на собственных ногах, он поднимает руку, он жив. А «гольф» замедляет движение, и теперь расстояние снова увеличивается, они не получат его, он им покажет; мальчик кричит, икает, как будто и он тоже не может дышать.

— Да успокойся же! — вопит Иван. — Тебе что, непонятно, что ты должен молчать?

Но малыш только голосит, и Иван начинает считать, громко и настойчиво:

— Jedan, dua, tri, cetiri, pet, sest.[7]

Но, конечно, это все бессмысленно, все напрасно — кто же это успокоится от счета, кроме того, ребенок — норвежец, он не понимает этих слов; теперь малыш откидывается на спинку кресла, поворачивается назад, его лицо побагровело, и, быть может, потом они скажут ему, что он не может помнить всего этого, что он был слишком мал, может быть, они будут настаивать на том, что все, что он так ясно себе представляет, — не что иное, как их пересказ произошедшего, но он будет знать, как все было, ведь воспоминания, которые он хранит, реальны и принадлежат только ему.

— Извини! — вопит Иван. — Это было глупо, но я не виноват!

Но кого ж ему еще винить, если не себя, и дорога перед ним заканчивается, дьявольский поворот, и скорость слишком велика; мальчик кричит, да еще девушка — откуда она только взялась? Она стоит посреди дороги, уставившись на него, прямо и не боясь, вот так он видит ее какие-то доли секунды; длинные светлые волосы, разметавшиеся по кожаной куртке, губы, накрашенные красной помадой, упрямый взгляд, а затем она исчезает, и только стук под автобусом, резкий рывок, когда он с размаху летит вперед к лобовому стеклу; и пока Иван осознает, как кружится вокруг лица стекло, кровь, вот что он замечает в первую очередь: совершенно необычная тишина и облегчение, когда он понимает, что мальчик наконец перестал плакать.

%

Он притормаживает позади автобуса. Наискосок, посреди дороги, так, чтобы те, кто подъедет сзади, поняли, что нужно остановиться. Ингеборга выскакивает из машины прежде, чем он успевает дернуть ручник, она уже звонит по мобильному, говорит коротко и по делу. Юнас обегает вокруг «гольфа», и уже когда он огибает заднюю часть автобуса, видит торчащие ноги. Пара изящных кожаных сапожек цвета спелой сливы, одна нога неестественно вывернута.

— Они уже едут, — кричит ему Ингеборга, — скорая и полиция, он, по всей видимости, в розыске!

Юнас опускается на корточки, обхватывает узкие лодыжки над краем коротких сапожек, ноги в колготках уходят под автобус. Юнас осторожно тянет, и тело поддается, оно на удивление легкое.

— Я могу делать искусственное дыхание, если ты будешь нажимать на грудную клетку. Делать?

Но нажимать некуда, они это видят — все тело сплющено посередине, под кожаной курткой. Из груди Ингеборги вырывается какой-то клокочущий звук, и она отворачивается, согнувшись пополам. Лицо девушки почти безмятежное и спокойное, Юнас не может оторвать от него взгляд, повторяя про себя: покойное. Он прикрывает рукой ее глаза, которые уже ничего не видят, затем он снимает куртку и осторожно накрывает ею тело девушки. Внизу из долины слышны сирены, по крайней мере две разные машины скорой помощи, звуки переплетаются друг с другом назойливым диссонансом; Юнас встает, делает шаг назад, пытаясь заглянуть в окна автобуса, но они слишком высоко. Ингеборга стоит отвернувшись, слегка склонившись вперед, и прижимает рукав анорака к глазу; Юнас видит, что у нее течет из носа.

— Ты подождешь здесь? — спрашивает он.

Водитель лежит на руле. Это первое, что Юнас видит, когда открывает дверь автобуса. Она тут же скользит, когда Юнас просовывает пальцы под край, послушно отъезжает в сторону, и там, внутри, лежит молодой человек, полуоткрытые глаза, струя крови, стекающая из раны на виске, осколок стекла застрял над правым ухом. Одна рука на приборной доске, вытянутая и открытая, словно он еще на что-то надеется; Юнас прикладывает пальцы к внутренней стороне запястья, он не хочет сдаваться, но, конечно, пульс не прощупывается. Звук сирен становится громче, машины теперь должны быть уже у подножия горы; Юнас снова выпрямляется, видит кровь на своих руках, и тут, обернувшись, он замечает ребенка. Малыш сидит, пристегнутый в детском кресле. Пухлый светло-голубой сверток, возможно, ребенку около двух лет, глаза широко распахнуты, он смотрит на Юнаса, затаившего дыхание, и даже сквозь звук сирен Юнас чувствует, как мальчик дрожит.

— Привет, — говорит Юнас. — А ты тут сидишь, да?

Мальчик смотрит на него без выражения, на щеках заметны дорожки слез, словно обезвоженные русла рек.

— Теперь мы тебя вытащим, — продолжает Юнас, — ладно?

Он делает осторожный шаг вперед. Малыш молча взирает на Юнаса, когда тот протягивает руки к пряжке ремня безопасности, раздается тихий щелчок, когда ремень отстегивается и высвобождает плечи мальчика.

— Чешется? — Юнас кивает на волдыри на лбу, один из них вздувшийся и наполненный жидкостью, два других покрыты корочкой и уже подсыхают. — Бо-бо, да?

Мальчик смотрит на него пустым взглядом, наверное, у него температура, думает Юнас, если не серьезные травмы. И вот уже настойчиво воют сирены, уже совсем близко и маячки — мигалка скорой помощи и крутящийся синий фонарь полицейской машины, мальчик поворачивается к окну.

— Бо-бо, — говорит он. — Бо-бо-масина.

Он тяжелее, чем кажется, плотный и упитанный, Юнас осторожно берет его из детского кресла, прижимая к себе. Сирены снаружи умолкают, эхо повисает в пустоте, хлопают автомобильные двери, слышатся голоса, громче всех кричит женщина, когда Юнас несет мальчика к двери, пытаясь не смотреть в сторону мертвого водителя, он видит ее, — молодая женщина, выпрыгивающая с заднего сиденья легкового автомобиля, который остановился за машинами скорой помощи, машет руками в сторону автобуса, за ней спешит полицейский, он что-то решительно говорит, хватая ее за руки, пытаясь остановить.

— Мама, — произносит мальчик.

— Да, — соглашается Юнас, — теперь идем к маме.

Он осторожно несет ребенка над ступенями автобуса, мальчик живой и теплый, пухлые ручки обхватывают Юнаса за шею, они спускаются с последней ступени на землю, где начинающийся дождь расползается разрозненными пятнами на асфальте, Юнас кладет руку на покрытую пушком головку, а затем раздается крик женщины у машины и полицейского, который больше не может сдерживать ее. А мальчик поворачивает голову и начинает смеяться; он перебирает ногами, как радостная виляющая хвостом собака, восторженно выбрасывает вверх ручки, а затем Юнас протягивает его, передает на руки матери, которая убеждается, что это он — ее мальчик, живой и невредимый, и со слезами прижимает его к себе.

Юнасу приходится взять себя в руки. Он отворачивается и, когда отходит в сторонку, пытаясь совладать с дрожью в руках, обнаруживает, что там кто-то стоит, какая-то фигура. Вдалеке, у закрытого магазина, на смотровой площадке на повороте, откуда все видно как на ладони, стоит она. Сначала, когда Юнас замечает только рыжие волосы, торчащие на затылке, он думает, что это Ингеборга; затем фигура оборачивается, и он понимает, что это кто-то другой, подросток.

Юнас смотрит по сторонам, ища глазами Ингеборгу или кого-то еще, кто может подтвердить то, что он видит, или объяснить, кто она такая, но все они очень далеко: Ингеборга, отвернувшись и дрожа от холода, стоит у машины скорой помощи, руки засунуты в рукава анорака. И когда он снова оборачивается к смотровой площадке, оказывается, что там никого нет, девочка исчезла.

%

Ночь, невозможно представить ничего, кроме этого: вечная и непроницаемая тьма. Рука, которая вставляет маленькую кассету в видеокамеру, кажется чужеродной, словно какой-то странный нарост, неизвестно откуда взявшийся, никогда ей не принадлежавший. С верхнего этажа слышны шаги, беспокойные блуждания Магнара, иногда несколько жутких завываний. Но у нее перед глазами стоит Кайя.

Сначала просто фигура на заднем плане. Она прошмыгивает мимо рождественской елки в гостиной, одетая в пурпурное трикотажное платье из ангоры, во рту — два маленьких кусочка сахара, она смеется в камеру, поднимает руки, раздаются аплодисменты окружающих ее взрослых. И в следующем кадре — она пробегает сквозь струи поливалки, установленной на траве позади дома; Кайе восемь лет, хрупкая и почти голенькая, за исключением полосатых трусиков с сердечками, она быстро подмигивает в камеру, прежде чем поспешно принять новый ледяной душ. А вот еще: Кайя на надувном матрасе этим летом, в бассейне перед гостиничными апартаментами в Хорватии. Сначала, когда Кайя устроилась на лето работать в «Спар», она отказалась от поездки, но ей все-таки удалось освободиться на неделю, перед самым отъездом. Она лежит на животе на матрасе в бассейне, лицо наполовину скрыто под гривой волос, затем она поднимает голову и щурится перед камерой, и это снимает Лив Карин; Лив Карин сидит на коленях на полу перед телевизором, который она подсоединила к видеокамере, Лив Карин суетится и, как все мамы, просит улыбнуться, ее голос совсем другой на видео, чужой, почти искаженный, но это точно она, это видно, когда быстрым движением она случайно опускает вниз камеру, в объектив которой попадают только ее босые ноги и край длинной — до самой земли — юбки. Юбки они с Кайей купили на рынке в Сплите: у Кайи — короткая, кораллового цвета, у Лив Карин — длинная красная; и Кайя закрывает руками солнце, зевая в камеру, быстро показывая кончик языка, и затем она смеется. И это любовь, Лив Карин видит это именно сейчас — в открытом беззаботном взгляде, в жесте ее руки, вытянутой вперед, словно для того, чтобы схватить камеру или приласкаться, во всем, что происходит, Лив Карин видит это совершенно отчетливо: все это и есть любовь.

Эпилог

Автомобиль ведет Ингеборга. Она одолжила машину у матери, Юнас расположился на пассажирском сиденье, он наблюдает за Ингеборгой со стороны, она наклонилась вперед, руки беспокойно скользят по рулю.

— Спасибо, — говорит она. — За то, что ты со мной сейчас.

— Не стоит благодарности, — отзывается Юнас.

Она бросает на него быстрый взгляд, намек на улыбку вокруг глаз, это лицо, которое уже кажется таким знакомым. Ингеборга протягивает руку и включает радио как раз в тот момент, когда звучит заставка к выпуску новостей; часы показывают начало седьмого, уже давно смеркалось. Когда они поворачивают у Вангснеса и въезжают на пристань, паром стоит готовый к отплытию. Никто из них не упоминает, что именно здесь все и началось, здесь случилась их первая встреча, и Юнасу не верится, что с тех пор прошло не больше месяца.

На переправе стоит всего четыре автомобиля. Ингеборга встает за «Фордом-Мондео». Они заходят в коридор, откуда ведут двери в туалет и лестница на палубу, больше никого не видно; Ингеборга останавливается у одного из иллюминаторов, прижавшись лицом к стеклу.

— Тут на самом деле ничего не видно, — говорит Ингеборга.

В левой руке она держит листок бумаги. Юнас не понимает, почему ему кажется это таким трогательным — то ли потому, что она предпочла написать это имя и адрес от руки вместо того, чтобы напечатать в мобильном телефоне, или, может, из-за того, как она держит листок — крепко прижав к груди. «Теперь переверну каждый камень, — сказала она в тот вечер, когда пришла к нему и рассказала о том, что ей удалось узнать, — теперь я дойду до самой сути во всем этом безумии».

Под ними что-то тихо дребезжит, ровный перестук паромного двигателя; Ингеборга поворачивается к Юнасу, кромка иллюминатора оставила слабый отпечаток у нее на лбу, прямо у линии роста волос.

— Думаешь, мне стоило позвонить? — говорит она. — Было бы лучше, если бы я заранее сказала об этом?

— Вчера ты считала, что лучше всего просто приехать, — говорит Юнас, — что будет проще для всех, если ты не станешь звонить заранее.

— Да, — говорит Ингеборга. — Я именно так и думала.

Ее взгляд медленно скользит влево и останавливается, и когда Юнас поворачивает голову, он видит то же, что и она, — информационный стенд, на котором указаны местоположение спасательных шлюпок и инструкции к их спуску на воду.

Он плывут дальше через Лейкангер и Согндал, потом пересаживаются еще на один паром, тот же путь он проделал, когда приехал сюда в середине октября, но все теперь иначе. Когда они приближаются к Лэрдалу, Ингеборга нервно ерзает на сиденье. Она бросает быстрый взгляд на бумажку, которая лежит в кармашке между сиденьями, словно весь ее план зависит от тех слов, что на ней написаны, и, скорее всего, так и есть, но Юнас убежден, что она помнит все наизусть — имя, конечно, ну и адрес тоже. Когда он проснулся ночью, чтобы сходить в туалет, Ингеборга сидела, склонившись к монитору компьютера, и искала дом на карте Google.

— Может, сначала выпьем кофе, — предлагает Ингеборга, — совсем быстро, чтобы мне немного прийти в себя.

Она кивает на здание впереди или на огни, только их и видно. Желтые квадраты света из окон, на указателе перед въездом значится, что это отель.

— Так что? — переспрашивает Ингеборга.

У женщины, которая приносит им кофе, тусклые обесцвеченные волосы. Она молча безостановочно жует сероватую жвачку, у нее энергичные движения, мелодично звякают кофейные чашки, которые она ставит на барную стойку перед ними.

— Простите, — говорит она, — если они слишком шумят.

Она кивает в угол в глубине помещения: группа празднично одетых женщин и мужчин лет сорока — пятидесяти, узкие пиджаки обтягивают животы, слегка выцветшие платья с пайетками матово блестят, женщина с несколько излишне глубоким декольте смеется, наклонившись вперед.

— Время рождественских вечеринок, — поясняет официантка и едва заметно закатывает глаза.

— Уже? — удивляется Юнас.

Женщина кивает. На ее бейдже, пристегнутом к форменной блузке, написано «Юна», так же звали его первую девушку, в памяти всплывает нервозная, возбужденная возня в подвальной комнате у приятеля.

— Если будет хуже, я попрошу их угомониться, — говорит официантка.

Она, прищурившись, поглядывает на те столики в углу, где раздается новый взрыв смеха.

— Да ничего страшного, — произносит Ингеборга. Она кладет записку на барную стойку рядом с чашкой кофе и достает из кармана блокнот. Записка сложена пополам, но не до конца, и Юнас видит заглавную «Л», с которой начинается слово, написанное округлым почерком Ингеборги.

— Мы в любом случае ненадолго, — произносит Ингеборга.

Она выкладывает на барную стойку купюру в сто крон.

— Спасибо, — благодарит официантка. Она поворачивается к кассе и принимается отсчитывать сдачу.

— Да не надо, — говорит Ингеборга, — оставьте.

Официантка останавливается, глаза у нее зеленые и живые.

— Точно? — переспрашивает она. — Ну, спасибо!

Ингеборга едва притронулась к кофе, сделала два быстрых глотка из чашки, тут же взглянула на часы и почесала ладони.

Тем не менее, кажется, кофе подействовал, потому что в ней появляются спокойствие и решительность, когда через несколько минут она берет записку и сползает с барного стула.

— Вот так, — говорит она, — теперь я готова, забегу только на минутку в туалет.

Когда они выходят, официантка прощается с ними. Она быстро протирает тряпкой барную стойку, потом поднимает руку и весело машет.

— Езжайте осторожно, — предупреждает она. — Обещали снег.

Он стоит и ждет у входной двери, в коридоре у стойки регистрации. За стойкой никого нет. С наружной стороны прикреплен рождественский венок — зеленые листья и красные ленты, Юнас думает, что это неправильно, что еще слишком рано. Потом он отводит взгляд в сторону и замечает ее.

Первое, что он видит, — волосы. Рыжие локоны, которые бросаются в глаза оттуда, где она сидит на стуле, втиснутом посередине между пальто и куртками, висящими на вешалке сбоку от стойки регистрации.

Юнас медленно подходит ближе, минует лестницу, лифт и двери в туалеты, а затем видит всю ее стройную фигуру, ее руки, зажатые между колен, бледное лицо с пустым взглядом, устремленным в никуда, и волосы, такие же рыжие, как у Ингеборги, и это приковывает его внимание, потому что он понимает, что уже видел ее раньше.

— Ждешь кого-то? — тихо спрашивает он. — Поэтому сидишь здесь?

И это так неправильно, так беспомощно и назойливо, ведь ясно же, что эта девушка хочет, чтобы ее не беспокоили, но Юнас не может это так оставить, он делает еще шаг вперед; тогда, у горы, он взглянул на нее только раз, быстро и невнимательно, не сохранив четкий образ, но теперь он вспоминает — это она и есть.

Девушка не смотрит на него. Она кладет руки на подлокотники и отталкивается, взгляд ее устремлен в пол, когда она медленно проходит мимо него по направлению к бару, откуда они пришли, это его вина, он своей настойчивостью спугнул ее, и в этот момент хлопает дверь дамского туалета. Ингеборга выходит, за ее спиной громко гудит сушилка для рук.

— Ну что, готов? — говорит она нетерпеливо и вытирает пальцы о ткань брюк. — Можем ехать?

Она подхватывает куртку и задерживает взгляд на Юнасе, и тут девочка замедляет шаг, оглядывается через плечо на Ингеборгу, которая быстро натягивает куртку, так быстро, что что-то выскальзывает из кармана.

— Черт, — вырывается у Ингеборги.

Записка приземляется у ее ног на плотном ковре, уложенном от стены до стены. Когда Ингеборга наклоняется и поднимает ее, из прически выбивается рыжая прядь волос, и лишь выпрямившись, она замечает девочку, которая теперь остановилась в конце стойки регистрации у двери в бар, она стоит, наверное, в десяти метрах, но все же держится спокойно и смотрит на Ингеборгу своими зелеными глазами. Ингеборга застывает, уставившись на девочку. Повисает молчание, и Юнас думает, что он мог бы отсчитывать секунды, их прошло множество.

— Меня зовут Ингеборга, — голос срывается, девочка смотрит на нее, не произнося ни слова, и Ингеборга поднимает записку, медленно расправляет ее, не спуская глаз с девочки, потом делает нерешительный шаг вперед и еще один, прежде чем протягивает руку, в которой зажата записка.

— Это ты? — спрашивает Ингеборга.

Когда он выходит на улицу, начинается снегопад. Юнас стоит на ступеньках, большие белые снежинки кружатся перед ним в темноте. Он слышит смех, доносящийся изнутри, очевидно, веселятся на рождественской вечеринке; возбужденный женский голос пытается подбить всех петь хором. Холод скользит по позвоночнику, когда под воротник куртки проскальзывает снежинка. Юнас поднимает воротник и застегивает молнию, затем спускается по лестнице к машине. Теперь ему остается только ждать.

Примечания

1

Начальник полиции в сельских местностях Норвегии, обладающий также рядом административных функций. — Здесь и далее примеч. пер.

2

По-норвежски означает «счастье».

3

Герои детской книги норвежского писателя Турбьёрна Эгнера, которые убеждают маленьких читателей в пользе чистки зубов.

4

Дословно переводится как «лысая гора».

5

Так называют родителей, которые излишне опекают своих детей. Термин пришел из спорта — родители словно трут щетками, расчищая жизненный путь своих детей.

6

Террористическая организация, запрещена в России.

7

Один, два, три, четыре, пять, шесть (хорв.).

Content

Хайди Линде
Считаные дни

%

%

%

%

%

%

%

%

%

%

%

%

%

%

%

%

%

%

%

%

%

%

%

%

%

%

%

%

%

Эпилог

Примечания