Дина Ратнер

Иегуда Галеви – об изгнании и о себе

© Д. Ратнер, 2022

© Интернациональный Союз писателей, 2022

Иегуда Галеви – об изгнании и о себе

Удивительно, в шестьдесят с лишним лет я, Иегуда Галеви, сын судьи Шмуэля ха Леви в еврейском квартале города Кордова, ощущаю себя пятилетним мальчиком, едва одолевающим искушение прыгнуть в колодец и посмотреть, что там внутри. При этом всякий раз корил себя трусом, не сумевшим превозмочь страх перед гулкой, отзывающейся эхом чернотой. Мечтал залезть на высокую гору, ветер подхватит меня, и я полечу. Вот и сейчас, уже в преклонном возрасте, мечтаю оказаться пусть и в разрушенном, захваченном кровожадными крестоносцами Иерусалиме. Я рано стал осознавать себя в настоящем, давно прошедшем и будущем времени…

История города Туделы, где я родился, немногим отличается от истории других городов мусульманской Испании. Начиная с конца одиннадцатого века их постепенно отвоёвывают у исламских халифов христианские короли, которые, подобно Альфонсу VI, называют себя «властелинами людей двух религий». Вернее, трёх религий, потому как помимо христиан и мусульман в их владениях живём и мы – иудеи. Некоторые правители ничего не имеют против нас, более того – ценят нашу пользу для государства, однако их мнение не распространяется на тех христиан, которые не могут смириться с народом, отвергнувшим их спасителя. И не суть важно, что многие из живущих в Испании евреев не могут быть причастны к смерти Иисуса, так как оказались здесь после разрушения Первого Храма, то есть задолго до нового летоисчисления, до появления Христа.

Для мусульман Иисус – один из почитаемых еврейских пророков. Исламисты полагают, что сбудется предсказание Мухаммеда о том, что спустя пять веков после распространения его учения иудеи обратятся к Корану, следовательно, не находят, в отличие от христиан, веских оснований преследовать нас. Однако пять веков уже на исходе, и никто не может предсказать отношения власть имущих к бесправному народу, оказавшемуся между крестом и полумесяцем.

После смены правителей в городах на какое-то время наступает мир, что можно объяснить примерно равными силами; начав сражение, никто не может предсказать, чем оно кончится. Существуют мусульманские поселения внутри христианских территорий и христианские кварталы в мусульманских районах. Случалось, исламские правители платили дань более сильному христианскому соседу, далее – положение менялось с точностью до наоборот. Более того, исламские отряды сражались в армиях христианских королей, а христиане – в армиях мусульманских правителей. Во всяком случае, не только интуиция, но и конкретные события подсказывают моим единоверцам: если фанатичные приверженцы креста со временем окончательно победят в войне с исламистами, это приведёт к тому, что иудеи не только лишатся гражданских прав, но и будут изгнаны из страны. И это при том, что мои единоверцы давно живут в Испании; ещё задолго до появления христианства и мусульманства. Об этом сказано в Иерусалимском и Вавилонском Талмуде. Евреи основали здесь многие города, из них самые крупные: Гранада, Толедо, Лусена, Севилья. Римские императоры Веспасиан и Адриан после нашего поражения в Иудейской войне отправляли в Испанию в качестве рабов еврейских пленников строить дворцы, акведуки, колизеи, развалины которых сохранились по сей день. Вот и Тудела, мой родной город, то есть город, в котором я родился, согласно преданию, был построен моими единоверцами, изгнанными из Иерусалима Навуходоносором в пятом веке до нового летоисчисления.

Сейчас, будучи самыми малочисленными среди населения Испании, мы не ввязываемся в войны правителей, что нам не мешает почитать просвещённых, великодушных монархов и благородных военачальников, поднимающихся над религиозными распрями. При этом даже в благословенные годы относительного равноправия, когда наши общины не опасаются религиозных гонений, мы не забываем, что у нас есть своя, данная Богом земля. И свой Закон, где каждый оценивается не по богатству и знатности, а лишь по тому, удалось ли ему «направить сердце своё к небесам». Почему и живём в кварталах, отделённых стеной от прочих жителей города. У нас свои магазины, пекарни, бани, танцевальный дом, где проходят праздники, собрания, свадьбы. И школы свои; дети обучаются грамоте и еврейским законам чуть ли не с трёх лет; все умеют читать и писать. До сегодняшнего дня действительны слова историка тысячелетней давности Иосифа Флавия о том, что «еврею легче ответить на вопрос о предписаниях Торы, чем назвать своё имя». Если ребёнок проявляет большие способности и усердие, состоятельные люди почитают за честь помочь ему продолжить образование. Нет у нас неграмотных и нищих, ведь живём по предписанию: «Тот, кто молится лишь о себе, подобен человеку, старавшемуся укрепить только свой дом, не заботясь вместе с остальными жителями об укреплении стен города». И суд у нас свой, где, подобно временам Синедриона, путём отыскания разногласий в показаниях двух свидетелей стараются найти доказательства невиновности обвиняемого. «Иерусалимский Верховный суд, – рассказывал мне дедушка, – состоял из семидесяти одного члена, которые могли судить царя, первосвященника и ложного пророка, они же давали разрешение на войну».[1]

Дедушка рассказывал и о том, что при разделе пленных после нашего поражения в войне с вавилонским царём Навуходоносором и разрушения Храма Соломона в 586 году до нового летоисчисления в Андалузию попали жители иерусалимского квартала, где проживали потомки царя Давида и священнослужителей. При вторичном разрушении Иерусалима Титом римляне отправили в Испанию сорок тысяч пленных из колена Иудина и десять тысяч из колена Биньямина и священнического сословия. Таким образом, большинство из нас если не из царского дома, то из самых образованных жителей Палестины. Вот и стараемся из поколения в поколение передавать сознание праведности и приверженность учёности. «Со времени гибели нашего государства и разрушения Второго Храма прошла тысяча лет. При этом живём мы по старым понятиям, – говорил мой учёный, строго религиозный дедушка. – Например, дожди задерживаются из-за тех, кто распространяет злословие. Грехи вызывают засуху и скудные урожаи. Мы так же, как во времена Синедриона, должны быть причастны ко всем наукам, ибо, знакомясь с сущностью вещей, постигаем, насколько это возможно, премудрость Всевышнего».

Чем больше я узнавал о давних временах, тем больше чувствовал свою причастность к ним; по праву рождения наследую историю народа, первым признавшего единство Творца и неизменность Его Закона. Наше изгнание – искупление грехов: если Первый Храм был разрушен из-за обращения к идолам окружающих народов, то Второй Храм не устоял из-за беспричинной вражды друг к другу. По прошествии веков мы стараемся держаться вместе, не соблазняемся верой власть имущих и не оставляем надежду снова оказаться на своей земле.

Сейчас, когда мой дедушка давно в лучшем мире, не перестаю сожалеть о том, что в детстве не всегда охотно слушал его рассказы о городах и селениях Палестины, память о которой передаётся из поколения в поколение. После смерти бабушки дедушка недолго прожил; отключившись от действительности, он смотрел поверх голов домочадцев, словно вслушивался в только ему слышные голоса. За несколько дней до кончины откликался на воображаемый зов той, с которой за пятьдесят лет сросся душой и телом. Всякий раз, когда я посещал их могилы, обещал следовать их наставлениям и просил прощения за то, что со временем не лягу рядом. И не только потому, что в молодости ощущал себя бессмертным, но и оттого, что закончатся мои дни не здесь, а в Иерусалиме, перед лицом Всемогущего. Сами собой слагаются строки:

Блажен муж, избравший приютом обители Твои!

Блажен жаждущий – он дойдёт и увидит восход

Твоего света…

Я из рода левитов – служителей Храма, тех, кто слагали и пели гимны Творцу. Когда даю волю воображению, мысленно оказываюсь на земле, которая принадлежит нам по праву наследия.

О Боже, как Твой дом узреть приятно

Не смутно, а поблизости и внятно.

Я видел Храм во сне и Божью службу:

Там воскуренье было ароматно,

И жертвы, и святое возлиянье,

И дыма столп густой, восставший статно,

И сам служил я там среди левитов,

Чья песнь была для слуха благодатна.

И, пробудившись, я с Тобой остался,

И восхвалю Тебя я многократно.[2]

Мои познания о предках ограничиваются упоминаниями дедушки, который с трудом отрывался от рукописей, возвращавших его в историю давних веков. Залежи его свитков пополнились книгами отца; будучи судьёй, отец выискивал в правилах Талмуда оправдание для преступивших закон. Он, решающий судьбы людей, полагал, что всякий грех от соблазна и потому виновен также и тот, кто нарушил заповедь «не искушай».

Всеми почитаемый учёный дедушка, как ребёнок, был привязан к бабушке, заведовавшей нашей повседневной жизнью. Рано утром, когда небо, подсвеченное восходящим солнцем, ещё только розовело, бабушка уже хлопотала по дому. Из обрывков разговоров родителей знаю: она оказалась рядом с моим будущим дедушкой в то время, когда он в восемнадцать лет из-за измены любимой девушки потерял интерес к жизни. Или вправду браки совершаются на небесах? Представляю себя на его месте: он уехал учиться в другой город, а в это время его красавица невеста расторгла с ним помолвку и вышла замуж. Посватали другую. Оставленный жених не противился. Наверное, в том состоянии отчаянья ему было всё равно, а может быть, стоя под свадебным балдахином, мысленным взором видел рядом ту, которая затмила свет. То ли смирение, то ли врождённая мудрость помогли моей тогда шестнадцатилетней бабушке не роптать, а предупреждать желания мужа, вникать в его дела. Со временем она стала необходимой; он уже не представлял жизни без неё.

Сколько помню, жили папины родители слаженно, притом что бабушка всякий раз напоминала дедушке, где что лежит в его комнате, у каждого была своя территория: бабушка царствовала в кухне и столовой, дедушкины владения – затенённая, наполненная книгами комната. За каждой книгой или свёрнутой рукописью я воображал человека, написавшего их, спрашивал, какая из них самая главная. Хотел найти объяснение всему, что происходит в мире; причины и исход войн, побед, поражений. Хотел понять некую формулу справедливости; что зависит от самого человека, а что случается по воле Провидения.

Ночью во сне я становился очевидцем сражений Ганнибала с заклятым врагом – Римом. Мне виделся легендарный полководец, завоевавший половину Испании и чуть ли не одержавший победу над самой могущественной в то время Римской империей. Согласно историческим записям, этого не случилось из-за ревности правителей Карфагена, ведущих политику «территории в обмен на мир». Не Рим, а Карфагенский сенат победил Ганнибала, которого за военный талант и отвагу сравнивают с Александром Македонским. С тоской думаю о том, что, если бы Ганнибал одержал верх над Римом, не было бы спустя два века Иудейской войны и разрушения нашего Храма, осада которого схожа с осадой и разрушением Карфагена – древнего семитского государства. Мне видятся изгнанные из Иерусалима толпы обращённых в рабство единоверцев, чувствую их неутолимую веками тоску по родной стране, и не суть важно, процветает она или превратилась в пустыню. Сон ли – продолжение мыслей наяву, или мысли проясняются во сне?

Евреи жили в Испании и на территории бывших финикийских колоний, в частности в Африке, задолго до войны с Римом. Царь Хирам, воздвигший на острове Тир охранительный бастион для всей Финикии, дружил с израильскими царями; помогал Давиду строить Храм. При этом заявлял: «Благословен Господь Бог Израилев, создавший небо и землю». Должно быть, сказалась не только дружба правителей, но и торговые интересы; царство Хирама, лишённое равнинных сельскохозяйственных земель, нуждалось в продуктах. Под впечатлением дедушкиных рассказов воображал себя моряком, на судне везущим Хираму пшеницу и оливковое масло и на том же судне возвращащимся к своему царю со строительным лесом и золотом.[3]

Торговые и личные отношения царей способствовали культурному обмену, в частности язык карфагенян и финикийцев схож с ивритом, а многие финикийские города входили в состав Израильского царства. Одним словом, евреи жили в этих краях ещё при царе Давиде и его сыне Соломоне.

Погружаясь в историю веков, думаю о том, что Карфаген был основан семитскими жителями, обосновавшимися на территории финикийских колоний. Само слово «Карфаген» происходит из древнееврейских слов «кирья хадаша» – новый город. Вот и имя Ганнибала в дедушкиных свитках значится «Ханниваал ха-шофет» – «Ганнибал-судья», а его прозвище Барка происходит от слова «молния»: на иврите молния – «барак». Грустно сознавать, что не соотечественники, а римский историк Тит Ливий воздал должное легендарному полководцу; он писал о том, что «Ганнибал видел цель войны не в уничтожении противника, а в безопасности и упрочении Карфагена. Его воины ни под чьим начальством не были более уверены и храбры. Насколько он был смел, бросаясь в опасность, настолько осмотрителен в самой опасности. Первым устремлялся в бой, последним оставлял поле сражения».

Мешаются времена, случается, прошлое становится настоящим, и наоборот, настоящее превращается в легенду, о которой слагают песни. Мой прославленный современник, христианский рыцарь Родриго Диас де Вивар, или Сид Кампеадор, что означает – «мой господин, повелитель», кастильский дворянин, сначала служил в христианской Кастилии, затем в мусульманской Сарагосе, а в конце жизни стал вольным воином в Валенсии. Отважный рыцарь-победитель отстаивает справедливость, на какой бы стороне он ни воевал. Сколько раз я задумывался: благородство врождённое или приобретённое свойство души? Наверное, и то и другое и не зависит от вероисповедания. Когда Сид в сражении был смертельно ранен, его жена, чтобы солдаты не узнали о смерти полководца и не утратили боевой дух, облачилась в доспехи мужа и, неузнанная, на его коне ринулась в бой. О такой жене можно только мечтать: два человека как один – всё общее: чувства, стремления.

Ну да войны христиан и мусульман в настоящее время, если они ведутся ради захвата одного города или куска земли, не касаются нас, иудеев – бессильного меньшинства; кто бы ни победил, мы всегда останемся при своей вере и уповании на долгий мир.

В Шаббат синагога заполняется нашими соседями, мы с дедушкой на привычных местах, откуда я стараюсь разглядеть на верхнем этаже среди женщин грустную Двору, которая недавно была обручена с Пинхасом, что работает в пекарне. О чём тоскует Двора? Ведь люди, которые нашли друг друга, должны быть счастливы. Или помолвка вовсе не предполагает того, что именно с этим человеком и ни с кем другим она будет жить в радости и согласии? Женщины говорят, что нельзя упускать первого жениха, а то останешься одной на всю жизнь. Вот и обручаются совсем юные девушки, не ждут незаменимого – того, с кем небо расцветёт алмазами. А может быть, не приходится выбирать, с кем разделить судьбу. Это я потом понял, а раньше, будучи ребёнком, хотел сделать всех счастливыми; казалось, мир создан для радости и жизнь бесконечна.

Как бы то ни было, так уж я устроен – увижу нового человека и придумываю ему судьбу, мысленно воображаю себя на его месте. Ощущение отлёта от реальности, странствие души особенно сильны, когда в синагоге поют пиют ибн Гвироля:

Шаддаю[4] поклонись, душа, смиренно,

Ложась и пробуждаясь, нощно, денно

О Нём радей. И разве предпочтёшь ты

Мгновенное тому, что неизменно?..

К Нему стремись. Кому хвала несётся

От уст всего, что жизнью вдохновенно.[5]

Я пою вместе с накрытыми талесами мужчинами – мы все в едином устремлении к Всесвятому, и забывается ощущение изгоев на чужой земле. Стихи ибн Гвироля, его беспредельная вера в Творца-создателя и свидетеля жизни заполняют меня. Часто кажется, будто я их написал.

Дай мне рассвет, Творец, хранитель мой,

И день, и вечер я пред Тобой,

Твоим величьем потрясён, стою –

Ты видишь всё, что в сердце я таю.[6]

Сознание всемогущества Создателя не мешало стремлению найти всему объяснение, например словам о таинстве красной коровы, пепел которой очищает от прикосновения к мёртвому человеку. Мысленно возвращался к первым главам Писания, где Всесильный сотворил человека по образу Своему и подобию; слепил из праха земного и вдохнул в него бессмертную душу. Душа, означающая подобие Бога, пребывает в теле человека, пока он жив. А потом вселяется в другое тело? Иначе как объяснить, что она бессмертна? Или остаётся на небесах? Нет, пожалуй, всё-таки вселяется в другого человека с другой судьбой. В противном случае не было бы ощущения припоминания, узнавания тех или иных мест, событий. Случается, встретишь первый раз человека, и кажется, будто ты с ним давно знаком. Может быть, моя душа жила в теле поэта и мыслителя ибн Гвироля? Он недавно умер в мусульманской части Испании в городе Валенсия. Его стихи мама читала мне ещё в детстве:

Шлёт луна в венце зелёном

Света дремлющего блики,

Бледным облаком объята

С жадной нежностью владыки.

Всё застыло. И лишь мирта

Оживляет мир великий,

В сладкой благостной истоме

Источая шорох тихий…[7]

Или другое стихотворение:

Чернилами ливней, рукой облаков,

Пером полыхающих молний

Рисует зима на бумаге садов

Лилово-пурпурные волны.

А людям такого не сотворить,

Равняясь красой с небесами,

Земля украшает наряды свои

Подобными звёздам цветами.[8]

Я вживался в звучание слов маминого любимого поэта, казалось, будто я написал некоторые из его стихов, ведь и у меня было ощущение своей избранности:

Я поэт, мне подвластен упрямец аруз[9],

Я как арфа златая для бардов и муз!

Моя песнь – украшенье для царской короны,

Диадема на самый изысканный вкус.[10]

Всплывают в памяти стихи моего предшественника, они вдохновляют, вселяют надежду. Мы, из поколения в поколение передающие память о своей благословенной земле, со временем непременно окажемся там.

Древний корень Давида,

надолго ль могильной плитой

Ты сокрыт под землёю,

бесплодный, окутанный тьмой?

Внемли звукам весенним

и к солнцу пробейся ростком.

Неужели навеки царю

суждено быть рабом?[11]

С годами я присвоил, сроднился с философскими трудами ибн Гвироля, в частности с работой «Источник жизни»; с воззрениями о переходных моментах от Всевышнего к материальному миру. Меня с предшественником объединяет и стремление к запредельному Первоначалу – Единому, которое, ничуть не умаляясь, истекает – творит мир. При этом могущество Творца не отменяет свободы воли и ответственности человека.

Может быть, благодаря раннему знакомству со стихами поэта и мыслителя, именно его я выбрал своим проводником в поэзии и философии. Ибн Гвироль и никто другой даёт мне ощущение родственной связи. И это при том, что у нас совсем разная жизнь; он, в отличие от меня, рано осиротел, был низкорослым, неизлечимо больным, бедным и безнадёжно одиноким. Я же здоров, отец не жалеет денег на моё образование, и, судя по отражению в зеркале, не могу пожаловаться на отсутствие внешней привлекательности. И характеры у нас разные – он нетерпимый, раздражительный, я же легко схожусь с людьми, стараюсь устранить конфликтные ситуации. И как-то само собой получается, что случайные малознакомые люди рассказывают мне о себе самые что ни есть скрываемые от других подробности. Потом спохватываются: «Ой, что это я разоткровенничался». А если случаются проблемы в отношениях с кем-либо, стараюсь удержать гнев и не обругать обманувшего доверие человека. Иногда просто прощаю, в Вавилонском Талмуде сказано: «Тому, кто прощает ближнего, прощаются его грехи».

Главное, благодаря заботе отца всё своё время могу посвятить учёбе; у меня нет нужды зарабатывать деньги. В дальнейшем приобрету умение лечить людей, что обеспечит безбедную жизнь. В отличие от Шломо ибн Гвироля – моего духовного предшественника – не буду нуждаться в щедрости меценатов. Он, при всей своей бедности, не льстил богатым любителям поэзии, не превозносил их несуществующие достоинства.

Понять бы прихоти судьбы, почему был обделён столь необычный человек. Будь моя воля, взял бы часть его бед на себя хотя бы из почтения и благодарности за единомыслие. За основу своего миропонимания и учения о наличии запредельного Первоначала он взял Единого Творца вселенной. Мне также близко его объяснение происхождения нашего мира нисхождением – эманацией Единого, и понятен призыв восхождения души к своему Истоку. И конечно, в счастливые минуты вдохновения воображаю себя таким же боговдохновенным поэтом. Шломо ибн Гвироль писал о себе:

Тот я, кто, меч нацепив на бедро,

в рог протрубил, что принял зарок –

он не из тех, кто с пути своего

отвернёт, малодушия не поборов,

ибо мудрость звездой путеводной избрал,

юн когда ещё был и младобород,

что с того, что дел моих выжег сад –

вор времён, жёстче всех воров…[12]

Мало что изменилось в жизни еврейского квартала после смены мусульманского правления на христианское; мы по-прежнему живём за высоким забором в своих отделённых кварталах и всё так же уповаем на совершенного правителя. И наши врачи лечат властителей города, несмотря на указ, запрещающий прибегать к помощи иудеев. И всё так же наши мудрецы ведают торговыми и дипломатическими делами монарха. Ничего не меняется и в воззрениях моих единоверцев: мы, как всегда, убеждены в том, что праведные люди всех народов достойны царства грядущего, а зло в мире от несовпадения воли Бога и человека. Со сменой власти всё остаётся как было и в нашей семье: отец не перестаёт заботиться о моём образовании в плане постижения интеллектуального наследия прошлых времён, в частности философии, истории медицины. Мама, напротив, будучи примером справедливости и сострадания, печётся об окружающих людях в настоящее время. На мой вопрос, что обозначают слова «нет денег», случайно услышанные мной в детстве при разговоре двух женщин, она ответила: «Это когда на улице холодно, а человек не знает, что ему купить; если купит хлеб – не останется денег на дрова». Я пытался и не мог решить, как поступить в таком случае, ведь если купит дрова – останется голодным, а если хлеб – замёрзнет. Всякий раз при виде чьей-то беды чувствовал себя виноватым и мысленно торопил приход Машиаха, ведь тогда в мире не будет ни в чём нужды и людям не о чем будет печалиться.

Своё образование в области естественных наук я начал с изучения медицины, ибо человек во многом определяется физиологической – материальной – данностью; ведь даже строение нашего тела сказывается на психике, характере, особенностях мышления. Следовательно, мы поначалу бессознательно, руководствуясь врождёнными задатками, выбираем себя. Отсюда и разные попытки найти смысл своего пребывания на земле, и желание посредством усилия ума и воли подняться в духовные сферы. В медицине не оспаривают авторитет Гиппократа, жившего в пятом веке до нового летоисчисления. Греческий врач, будучи родом из семьи, где медицинские сведения передавались от отца к сыну, руководствовался не только знаниями, но и интуицией. Вряд ли кто-нибудь станет возражать против учения легендарного целителя о том, что наука о теле может служить моделью для философии, то есть науке о душе. Всё, что ищем в мудрости, есть в медицине: презрение к деньгам, совестливость, отвращение к пороку, отрицание суеверного страха. Гиппократ придерживался воззрений своего современника, ниспровергателя античных богов Сократа, который, обращаясь к соотечественникам, говорил: «Друзья мои, граждане! Я не отрицаю вашу божественную мудрость, скажу только, что я её не знаю, я знаю лишь человеческую мудрость».[13] Эти слова Сократа свидетельствуют об уповании на здравый смысл, практику. Греки приговорили философа к смерти, а чудесного целителя Гиппократа считали «соперником богов», при этом признавали, что его талант и слава не чудеса везения, а результат упорного труда. Мне кажется правдой предание о том, что на могильном памятнике античного врача долго гнездился пчелиный рой, мёд которого имел целебную силу. Может быть, именно таким образом материализовалась душа человека, продлевавшего людям жизнь.

Отец мой, Шмуэль ха-Леви, будучи большим любителем учёности, больше всего беспокоится о том, чтобы я не остался невежей; знание философии, медицины и языков входит в мою обязательную программу обучения. Он не раз повторял, что главное – обрести разум и постижение, ибо они приближают к Богу. Говорил и о том, что наш род ведёт своё начало от священнослужителей, ответственных за духовное состояние народа. Хоть и прошла тысяча лет, с тех пор как был разрушен Второй Храм в Иерусалиме и служить стало негде, отец по-прежнему считает себя в ответе за своих единоверцев и, конечно, за моё воспитание в частности. Не отделяя веру во всемогущество Творца от знания естественных наук, он нанял мне в учителя старого врача – согбенного иудея, одинаково сведущего в Святом Писании и медицине. Этот погружённый в свои мысли человек не узкий специалист, а, подобно античному целителю, универсал, разбирающийся во всех болезнях; он же внушает мне медицинскую этику – уважение к больному и отвращение к шарлатанству. Согласно наставлениям отца, я должен почитать своего учителя, пренебрегшего радостями жизни ради искусства врачевания, наравне с родителями. И если он, будучи совсем уж в преклонных летах, заболеет или обеднеет, я должен заботиться о его благополучии так же, как и об отце с матерью.

Стараюсь, но не могу ответить на вопрос: стоит ли пренебрегать радостями жизни, чтобы, посвятив себя учёности, стать таким же засушенным стариком, как мой наставник? Казалось бы, ответ очевиден: не стоит. С другой стороны – я ведь в любом случае, подобно всем людям, стану стариком. И если радости жизни, в отличие от мудрости, явление преходящее, то к чему придёт человек, пренебрегающий учёностью? Одним словом, как бы я ни поворачивал вопрос, всегда выходило так, что, не отказываясь от любви, красоты и всего того, что называют счастьем, я в то же время воображал себя достойным целителем и одним из первых поэтов.

Теперь мой стол завален медицинскими трактатами на арабском языке и латыни. Мне стали доступны даже копии рукописей Гиппократа и его последователя Галена – врача, на руках которого умер «философ на троне», римский император Марк Аврелий. Со смертью праведного правителя презрение к духовным ценностям привело к падению Рима. За руководство к будущей практике беру «Предписания врачу» Гиппократа, а именно: «Не допускайте крайнюю бесчеловечность, но принимайте во внимание материальное положение и средства больных. Иногда вы окажете медицинские услуги бесплатно, удовлетворяясь или воспоминанием о добром деле, или заботой о вашей репутации. Когда приходится лечить чужестранца или бедняка, это наилучший повод прийти на помощь, так как там, где есть любовь к людям, есть и любовь к искусству врачевания».[14]Я усвоил также наставление Гиппократа о том, что «сначала нужно лечить душу, а потом тело; любая болезнь начинается в душе, наши мысли влияют на здоровье». Душа в сердце или в голове? Сердце чувствует, а голова мыслит. Если сердце только перекачивает кровь, а орган души – мозг, тогда почему всякие неприятности сопровождаются болью в сердце? Трудно отделить чувства от мыслей, ибо чувства порождают мысли и наоборот. Аристотель считал сердце органом мышления, а знаменитый врач, классик античной медицины Гален доказывал, что орган души – мозг. По мне, так одно неотделимо от другого.

Вся мудрость мира когда-то хранилась в Александрийской библиотеке, было в ней и наше Святое Писание – Тора, переведённая на греческий язык по велению египетского царя Птолемея II, правившего в 285–245 годах до нового летоисчисления. Сейчас же мы пользуемся копиями с копий. В работах древних эскулапов, описывающих врачевание на уровне чуда, хочу найти реальное объяснение. Например, утверждению о том, что Гиппократ положил конец эпидемии чумы тем, что развёл большие костры. Должно быть, таким образом он очистил воздух. Независимо от наличия естественного объяснения, записи Гиппократа питают практику и теорию врачевания по сегодняшний день. Прочитав всю доступную литературу, я получил лицензию лечить людей. Стажировки у опытного практического специалиста не требовалось.

Теперь на изучение философии я трачу не меньше времени, чем на медицинские трактаты. Вряд ли кто-нибудь станет возражать Аристобулу – еврейскому мыслителю второго века до нового летоисчисления – в том, что высшим началом в человеке является дух. Дух, будучи силой жизни и познания, даруется Богом. По мнению Аристобула, древнегреческая философия берёт начало в еврейских источниках. Вот и его последователь Филон Александрийский также соотносил античных мыслителей с иудейским Заветом; исходил из представления о том, что в основе Торы лежит описание восхождения души от телесного и земного, то есть от конкретной жизни, к созерцанию небесного и божественного; имя Израиль следует толковать как «зрящий Бога». Логос Филона, то есть деятельный, божественный Разум, по мнению ибн Гвироля, делает возможным решить проблему отношения Создателя и материального мира. При этом если у Филона посредником между Творцом и вселенной выступает Логос – Разум, то у Гвироля – Воля. Волю, являющуюся причиной всякого стремления, можно отождествить с основным движущим началом развития человека. В этом смысле воля и разум одинаково значимы; развитие разума не может обойтись без воли, а воля предполагает разум.

Когда в ограниченном пространстве доставшейся мне по наследству, заполненной книгами комнаты чувствую себя обделённым радостями жизни, спешу оказаться на улице. Радуюсь солнцу, деревьям, пению птиц, реке, медленное течение которой наводит на мысли о том, что всё было и всё ещё будет. Выйдет мне навстречу девочка… может быть, она живёт на соседней улице, а на самом деле – из другого, волшебного мира. Она ждёт меня, только меня. Надежды окрыляют, появляется ощущение лёгкости, новизны. Чувствую себя в бесконечности времени и места! И сами собой слагаются строчки:

Слиток золота блестящий я б хотел у солнца взять,

Серебристое мерцанье у звезды б хотел отнять,

Чтоб из трепета и блеска песню-молнию сложить

И красой её искристой тьму столетий озарить…[15]

Воображая чудесный мир, где нет обездоленных и нет напрасных ожиданий любви, понимаю: Творец не обещал человеку счастливой жизни. Вот и ибн Гвироль ждал любви. Не всё зависит от желания, если что и зависит от нас, так это старание стать достойным собеседником Творца.

Побродив по знакомым улицам, я возвращаюсь за стол, где меня ждёт рукопись моего соотечественника и современника Бахьи ибн Пакуда «О наставлениях и обязанностях сердца». Будучи раввином, философом, поэтом, Бахья пишет о том, что понимание и истинная любовь к Создателю приходит через понимание Его единства и изучение сотворённого Им мира. «Наука о религии распадается на две части: первая – об обязанностях телесных органов; то наука о внешнем. Вторая – об обязанностях сердец, то есть помыслов; она является наукой о внутреннем».[16] С помощью подобных рассуждений пытаюсь бороться с влечением к женщине, при этом мечты о высокой, необыкновенной любви часто перемежаются со страстью, зовом плоти. О страсти, неподвластной разуму, читаю у ибн Гвироля:

Амнон[17] – страдалец я! В бреду Тамар зову.

В её сетях я бьюсь во сне и наяву.

Ведите поскорей её ко мне, друзья!

Прошу лишь об одном: возденьте на главу

Ей царственный венец и золото на грудь.

О, друг мой! Кубок дать ей в руки не забудь!

Чтобы гасить огонь тех дней, когда она

С горящею стрелой спустила тетиву.[18]

Родители, дабы предотвратить случайные связи детей, стараются рано женить их. А как же мечта? Соотнести бы в отношениях с женщиной чувственное влечение – естественную природу человека – с миром духа. Решение проблемы души и тела пытаюсь найти в рукописях Авраама бен Хии, родившегося на двадцать лет раньше меня, и тоже в Испании. Математик, астроном, он знает несколько языков, однако пишет на иврите, в отличие от коллег-единоверцев, пользующихся арабским языком. Его, признанного учёного, приглашают ко двору христианских королей, нуждающихся в образованных людях. В рукописи «Размышления о душе» бен Хия утверждает, что истинный источник добродетели – наше Святое Писание, а еврейская философия – своеобразное осмысление Торы, где человек, наделённый свободой воли, стоит перед лицом Всевышнего. Философия развивает разум, что помогает отличить добро от зла и приобщиться к Активному Интеллекту.

Эту проблему обсуждают мусульманские, еврейские и христианские мыслители. В рукописи ибн Гвироля «Источник жизни» Бог творит вселенную, соединяя материю с формой, и таким образом переносит мир из потенциального состояния в активное. Другая его поэма – «Царский венец» – о единстве Бога философов и Бога пророков; это философская ода Всевышнему. Творец являет себя человеку посредством разума и откровения; разум даёт возможность отличить добро от зла. При этом душа человека – форма, которая соединяется с материей только на определённое время. До вселения в тело душа живёт в состоянии бестелесности в высших мирах. Через страдания в материальном воплощении мы узнаём подлинную цену пребывания в духовном мире. Однако сколько бы я ни воображал другой мир, который Платон называл миром идей, хочу быть счастливым здесь – на земле. Обителью счастья грезится мне чуть приподнятый над землёй белокаменный Иерусалим, о котором вздыхал дедушка. Должно быть, от дедушки я унаследовал не только сознание присутствия в прошлом нашей страны, но и склонность вживаться в судьбы людей, особенно тех, кому трудно справиться с жизнью. А тем, кому хорошо, не требуется соучастия.

Авраам бен Хия писал о том, что Всевышний отличил и освятил один народ, как сказано: «Каждого, кто называется Моим именем, кого Я сотворил для славы Моей, образовал и устроил».[19] История израильского народа, первым признавшего единство Творца, образует в некотором смысле мировую историю. Христиане и исмаилиты построили свою религию на нашем Завете. Хоть и рискованно еврею обвинять мусульман в подлоге, однако, когда они утверждают, что Измаил был любимым сыном Авраама, которого он положил на жертвенный алтарь, я не боюсь приводить слова Торы. И сказал Бог: «Авраам, возьми сына твоего, единственного твоего, которого ты любишь, Ицхака в страну Мория и принеси его там во всесожжение…»[20]

Ближе к вечеру, когда голова устаёт и не могу отличить слова одного мыслителя от другого, отправляюсь на прогулку за ворота еврейского квартала. Отодвигаю в дальние углы памяти всё, что прочёл за день, и наслаждаюсь мягким теплом предвечернего солнца, высоким небом с медленно текущими облаками, воздухом, наполненным ароматом цветов. Однако мысли возвращаются к навязчивому вопросу: в чём мне удастся найти себя? В чём преуспею? Из всех направлений медицины чаще задумываюсь о том, которое даёт возможность лечить беседой, словом.

Познать бы душу человека, что от чего происходит. Вот и ибн Гвироль писал: «Знание есть высшая цель человеческой жизни, оправдывающая её существование». Если в медицине видеть не только науку о теле, но и о душе, врач сможет вжиться в состояние больного, часто интуитивно определить недуг. Ибн Гвироль передал мне эстафету любви к мудрости; «бессмертен разум, разумная часть души». Я словно заклинание повторяю его слова:

Ценнее нет мудрости в мире, и я бы

глубоко себя презирал, если бы

сердце моё мудрость отвергло, и,

слизню подобно, я бы ползал

за успехами жизни…[21]

Не заметил, как удалился от еврейского квартала; загляделся на медленное течение реки Эмбро, рождающей мысли о бесконечности времени. Всё так же текла река двенадцать веков назад, когда римляне, сломив сопротивление жившего здесь народа, построили крепости, амфитеатр для массовых зрелищ. Ими же сооружён водопровод для подачи воды из расположенных выше источников; его руины до сих пор различимы по обе стороны реки. Прошлое не уходит в небытие… Невольно думаю о том, что в первом веке нового летоисчисления после нашего поражения в Иудейской войне римляне моих единоверцев продавали в качестве рабов в разные страны по цене лошадей. Раб в представлении завоевателей, не понимающих, что такое грех, всего лишь говорящее орудие труда. Вспомнилось отношение к рабу согласно еврейскому Закону: «Если у тебя есть только одна подушка, ты её должен дать твоему рабу». Многие из наших пленных, что оказались в Риме, стали гладиаторами. У невольника-гладиатора нет выбора: или убить, или быть убитым. А что делать, если тот, с кем оказался на арене цирка, – из твоих сородичей, друзей? Или просто соплеменник, который помог тебе выжить в колонне пленных по длинной дороге в Рим?

Продавали моих единоверцев и сюда – в Испанию, они строили дворцы, крепости, оросительные каналы. Как складывалась в неволе жизнь людей, признающих одного властителя – Бога? Мог ли раб выбрать себе жену? Мечтал ли о любви? Или подчинялся необходимости при отсутствии выбора? И будучи на положении невольников, евреи следовали своим обычаям и законам, что не только сохранило, но и преумножило народ. Даже сказывалось влияние иудеев на местное население: до утверждения в стране католичества христиане посещали еврейские молитвенные дома, нередко обращались не к своим священникам, а к раввинам с просьбой благословить их поля, праздновали Песах, Шаббат.

Не раз возвращался к мыслям о том, что именно в Испании, в семье римского сенатора всего лишь через пятьдесят лет после Иудейской войны и нашего рассеяния родился один из самых миролюбивых императоров – Марк Аврелий – философ на римском троне. Сбылось представление Платона о том, что философы должны управлять государством. Подобно иудейскому мыслителю Филону Александрийскому, главным для достойной жизни Марк Аврелий считал интеллект. Писал о Боге, а не о богах: «Сущность Бога – ум, знание, разум. И потому истинное назначение человека – развивать в себе божественное начало – разум». Будучи демократом, учредил в Афинах четыре кафедры философии – для каждого направления. Сам его же отдавал предпочтение стоикам, пытался создать основанную на разуме, чуждую чудесам светскую школу добродетели. Именно разум препятствовал мыслящему, милостивому к рабам императору признать христианство, основанное на обожествлении одного человека. Совмещая в себе всё лучшее, что было в античном мире, мудрый правитель из всех окружающих его людей отдавал предпочтение сыну рабыни Эпиктету, ратующему за природное равенство людей, отсутствие тщеславия, правдивость. Будучи единомышленниками, они полагали, что сущность Бога (а не богов) – ум, знание. И потому главное назначение человека – развивать в себе божественное начало – разум. Эпиктет не только остроумно отделял истинного стоика, искавшего опору в себе, от горделивых и хвастливых юношей, но и различал выходцев из того или иного народа. «Зачем ты обманываешь толпу, называя себя стоиком? Зачем притворяешься иудеем, будучи эллином?»[22] Не только любовь к истине, но и чувство одиночества роднили императора и бывшего раба. За двадцать восемь лет своего правления Марк Аврелий вёл только оборонительные войны. Уж он-то точно не стал бы разрушать наш Храм. Подобно Александру Македонскому, проникся бы святостью еврейских мудрецов, встречавших того на подступах к Иерусалиму.

В который раз задаю себе вопрос: свойства души – врождённая или приобретённая данность? Конечно, сказывается воспитание, но не всегда проявляется однозначная зависимость. Будучи равнодушным к боям гладиаторов, Марк Аврелий тем не менее не противился воле народа, жаждущего зрелищ; при этом велел притупить мечи и постелить маты под канатными акробатами. Он воплощал на деле воззрения стоиков о справедливости и ценности человеческой жизни; никого он не завоёвывал, а если и приходилось брать в руки оружие, то только для усмирения смуты. Народ и сенат боготворили добродетельного императора; когда он умер, сказали: «Пришёл от богов и ушёл к богам». О благородном правителе я узнал из свитков, что хранятся в сундуке моего дедушки, не перестаю благодарить его за то, что копил не золотые динары, а книги.

Высказывания мудрецов и мысли просвещённого римского императора о том, что руководящее начало в человеке – разум, не мешают мне оглядываться на красивых девушек. Мусульманки ходят по городу в сопровождении брата или слуги – к ним даже их единоверцы не приближаются, зато случается, что христианки мне улыбаются, и их не смущает моё платье иудея. Во всяком случае, смешанные браки исключаются, все живут своими общинами и каждый убеждён в превосходстве своей веры. Я стараюсь следовать напутствию отца: держаться от женщин подальше, в противном случае можно попасть в зависимость от них и тогда всё пойдёт прахом – и моя учёба, и мечты стать поэтом.

Со сменой в городе исламских правителей на христианских врачи из иудеев всё так же лечат власть имущих, финансисты ссужают их деньгами и наши купцы снаряжают корабли в дальние страны. Этим миролюбивым настроениям мы во многом обязаны нашим учёным раввинам, придерживающимся политики мудрого Иехуды ха-Наси, который был главой Синедриона спустя сто лет после падения нашего государства во время владычества Рима. Редактор свода правовых, религиозных и этических положений, систематизатор Устного Закона, он был знатоком также светских наук, языков. Под его началом Палестинская академия, из-за гонений при императоре Адриане переезжавшая из города в город, смогла отвлечь внимание властителей. Осторожное поведение с римскими властями обеспечило влияние возглавляемого Иехудой ха-Наси бейт-дина[23] [24] не только на Галилею, где он жил, но и на всю страну и еврейскую диаспору. Согласно сказанию Аггады, мудрец родился в тот день, когда умер мученической смертью законоучитель рабби Аккива. Может быть, и в самом деле душа праведника, не реализовавшаяся в одном воплощении, переселилась в следующее.

Всякий раз, когда думаю о бессмертии души, вспоминаются стихи ибн Гвироля, не оставляет ощущение, словно иду по намеченной им дороге. Вот и эти строчки будто я написал:

Да, я смело судьбу вызываю на бой,

Пусть неведомы сроки мои и кануны,

Пусть грохочет потоп над моей головой –

В моём сердце не дрогнут певучие струны…

Способность восприятия души, если следовать Платону, покоится на воспоминании; когда человек с успехом усваивает те или иные предметы, его душа припоминает знания, которыми она обладала до соединения с телом. Подобные представления есть и в Талмуде, где сказано, что ещё в утробе матери душа изучает все науки, но забывает их при рождении. В процессе учения вспоминает. Отличие состоит в том, что в Талмуде речь идёт обо всех науках, а у Платона – о предрасположенности лишь к тем знаниям, которыми душа обладала в предыдущем воплощении. В противном случае чем можно объяснить склонность человека к тем или иным умонастроениям, занятиям? Ибн Гвироль писал, что душа представляет основу человеческого существования, тело случайно и потому имеет второстепенное значение.

Теперь, когда меня посещают мысли о том, что душа моего предшественника – самого близкого поэта и мыслителя, по его собственным словам, «низкорослого, уродливого, болезненного и неблагополучного человека», переселилась в меня – здорового, красивого, защищённого от бедности умением врачевания, хочу думать, что её судьба, то есть на этот раз судьба моей души, сложится более удачно. Я пришёл в мир с сознанием, что Создатель видит меня, знает, о чём я думаю. Мой духовный путь начался с ощущения избранности и размышления о своём назначении в жизни. С детства слышал, что у иудеев есть своя страна, которая ждёт нашего возвращения. С годами слова Писания: «Я Господь Бог твой, который вывел тебя из земли Египетской…» – стали звучать призывом вернуться на указанную нам землю, где не придётся ждать милости ни от рыцарей креста, ни от исламистов. Красивая, умная девушка станет моей женой, ей первой я буду читать свои стихи, мы будем жить долго и счастливо. И никакая беда не коснётся нас.

Это потом, а пока нужно стать хорошим врачом; понять бы, отчего происходит та или иная хворь. В книге царя Соломона читаем: «Предал я сердце своё тому, чтобы исследовать и испытать мудростью всё, что делается под небом…» Вот и мой предшественник – родная душа ибн Гвироль – был одержим страстью познания, жизнь посвятил поиску истины, не было у него ни семьи, ни друзей.

Мой строгий отец решил, что знаний Гиппократа, который дал сакральному опыту жрецов научное обоснование, недостаточно и, как всякий правоверный иудей, я должен получить всестороннее еврейское образование и свободно ориентироваться не только в письменных, но и устных Законах своего народа. Почему и послал меня в небольшой город Лусену – в талмудическую академию, куда стекаются ученики со всех концов Испании. Послал с напутствием приумножать знания с терпением, настойчивостью, смирением; знания, а не слепая вера делают людей лучше. Именно так я и думал, при этом руководствовался учением нашего пророка Иезекииля о свободе воли и независимости от судьбы. Вот и мудрец рабби Аккива говорил о том, что судьба человека предопределена, но в плане выбора себя человек свободен. «Всё предопределено, но дана свобода воли».[25] Что не лишает нас самостоятельности в решении судьбоносных проблем. Более того, человек может отстаивать справедливость перед лицом Всесильного. «Неужели погубишь праведника с нечестивцем?!» – обращался Авраам к Творцу при известии о неминуемой гибели Содома и Гоморры.

В Лусене, помимо традиционной еврейской учёности, я освоил арабскую литературу и греческую философию. Пытаюсь осознать разные вероучения: у греков Бог – высший закон природы, христиане полномочиями Бога наделили Иисуса, и, чтобы состоялась встреча, он должен спуститься на землю и стать человеком. У мусульман, насколько я понимаю ислам, отдельная личность – ничто. У евреев – со времён Авраама непрекращающийся диалог с Творцом; Богу нужен партнёр, а не безответный исполнитель. Вера христиан основана на чуде воскресения, но если Иисус воскрес, почему он не является своим приверженцам? А если его наделяют полномочиями Бога, то тем самым отрицают единство Творца.

Постепенно развивалось сознание народа. Вселенские законы – законы Ноя – были даны всему человечеству. Аристобул, еврейский философ второго века, полагал, что нравственные законы существовали до сотворения неба и земли. Должно быть, по этим законам жили халдеи в Ур Касдиме, откуда вышел Авраам. Моисей не отменил их, но присоединил главную заповедь для иудеев: «Я Господь Бог твой, который вывел тебя из земли Египетской, из дома рабства; да не будет у тебя других богов перед лицом Моим».[26]

Меня, как и всех детей еврейского квартала, учили читать с трёх лет. Первая книга, которую я держал в руках, – Тора; как наяву, представлял Авраама с развевающейся на ветру седой бородой, он под звёздным небом разговаривал с Вседержителем. Ребёнком вживался в страх и ужас Иосифа, брошенного братьями в пересохший колодец, где кишели змеи и скорпионы, горевал, узнав о смерти красавицы Рахели и недоумевал из-за такой беды. Почему умерла Сарра и Авраам снова женился? Я хотел справедливости. Спрашивал и себя, например, мог ли бы я вынести все злоключения Давида, прежде чем он стал царём?

К двенадцати годам, когда были исчерпаны домашние способы обучения, я отправился в город Лусену. «То старинный город, – рассказывал отец. – Сохранились сведения, что он был основан евреями во времена Навуходоносора, то есть после падения Первого Храма. Тогда почти всё население города составляли иудеи; пользуясь равными правами с местными жителями, они были образованнее и богаче их».

От отца же узнал, что сейчас в Лусене живёт и продолжает дело Иехуды ха-Наси авторитет нашего времени – Исаак Альфаси – автор первого комментария к Вавилонскому Талмуду. Он, подобно своему предшественнику – законодателю и систематизатору свода правил и религиозно-этических положений нашей веры при римских правителях в Палестине, – признан величайшим учёным. При этом очень скромен и прост; главное, следуя учению Иехуды ха-Наси, старается поддерживать с властями хорошие отношения. И ему это удаётся.

Если мама перед моим отъездом в Лусену – центр раввинской учёности, – беспокоится о моём тёплом белье и хватит ли денег, чтобы я мог платить за хорошую комнату, то отец спешит передать мне не только сведения о городе, но и свои соображения по поводу преемственности знаний. «Вряд ли кто-нибудь будет возражать, – говорил он, когда мы с ним уже стояли на пороге дома, – если я назову среди учителей Исаака Альфаси не только Иехуду ха-Наси, но и знаменитого Гиллеля, создавшего систему толкования Устного Закона».

Именно слова Гиллеля вспоминаются мне, когда я думаю о том, чему следует отдать предпочтение – медицине или посвятить жизнь изучению комментариев Святого Писания? Мудрец, живший тысячу лет назад, говорил: «Если ты держишь в руках саженец и тебе скажут, что пришёл Машиах, сначала посади саженец, а потом иди встречай Машиаха». Тело человека, его здоровье – тот же саженец, следовательно, сначала нужно стараться постичь тайны врачевания. При этом следует помнить, что наше физическое здоровье во многом зависит от состояния души. Однако от зрелых мужей я не раз слышал, что к пятидесяти годам тело стареет, а душа всё та же; более того, с возрастом она становится сильнее. Никто не знает, где провести границу мудрости, за которой душа становится независимой от тела. И никто не может ответить на вопрос о предопределении и свободе воли; от этого зависит, будем ли мы полагаться на Провидение или поверим в свободный выбор. Как бы то ни было, в любом случае нам надлежит усердно трудиться.

Любовь к познанию в любой области – основа нашего Писания. Создатели Талмуда полагали, что занятия наукой сохранят наш народ. Не могу сказать, что я стал одним из лучших учеников Исаака Альфаси, хоть он и упростил изучение Талмуда. Написал своё сочинение «Галахот», в котором из многих книг Вавилонского Талмуда взял законодательную часть. Составил таким образом сокращённый, или малый Талмуд, что не только облегчило его изучение, но и послужило упорядочению нашего законодательства. Большую часть времени приходилось уделять и постижению медицины. К тому же не мог преодолеть искушения писать стихи. Да, стать достойным продолжателем знаменитого учителя много желающих и без меня.

Усилием воли подавив непроизвольно складывающиеся строчки стихов, возвращаюсь к своду правил и религиозно-этических предписаний, включая дискуссии, которые велись на протяжении восьми веков – со времён Иехуды ха-Наси. Мой наставник, обладая незаурядным умом и обширными познаниями, отделяет прения от руководящей нормы. Ориентируется в основном на Вавилонский Талмуд, объясняя это тем, что его составители не жили в стеснённых условиях под римским владычеством. Например, в Вавилонском Талмуде сказано: «Благодарю Тебя, Господь Бог мой, за то, что определил Ты участь мою среди сидящих в доме учения, а не среди сидящих на перекрёстках». В Иерусалимском Талмуде параллельное место (Брахот 4:2) читается следующим образом: «Благодарю Тебя, Господь Бог мой… что определил Ты участь мою среди сидящих в доме учения и в доме собрания, а не среди сидящих в театрах и цирках». Должно быть, театры и цирки стали соблазном в Палестине под владычеством Рима.[27]

Еврейская община на территории Персии, где создавался Вавилонский Талмуд, пользовалась автономией; встречались города, большинство жителей которых были иудеями. Опять же, вавилоняне имели перед собой текст Иерусалимского Талмуда, который составлялся на основе информации, передававшейся из поколения в поколение, начиная с того, которое стояло у горы Синай. Одним словом, учли опыт прошедших веков и внесли в него соответствующие дополнения и изменения. Так, из Иерусалимского Талмуда, написанного в Земле Израиля, было исключено большинство законов, касающихся сельского хозяйства и не имевших значения в Вавилоне. Речь идёт не только об обработке земли, но и о том, что крестьянин обязан был оставлять бедным упавшие колоски, забытые снопы и несжатым край поля. Однако при этих, казалось бы, отвечающих времени изменениях, мне больше по душе Иерусалимский Талмуд: ведь мы вернёмся на свою землю и снова обратимся к установленным правилам обработки полей. Мы, в отличие от исчезнувших народов, живы и не расстаёмся с надеждой возродить свою страну. Песней звучат в душе только что сложившиеся строчки стихов:

Уходят царства, но твоя корона

Из рода в род сиянье излучает!

Как счастлив тот, кто после всех скитаний

Земле заветной жизнь свою вручает!

Как счастлив тот, кто твой рассвет увидит,

Кто новый день твой страстно возвещает!

Увидит он, как юность твой Создатель

Твоим цветущим нивам возвращает![28]

Конечно, я понимаю достоинства и Вавилонского Талмуда, ценю медицинские, исторические и религиозно-философские сведения в нём, но при этом отдаю предпочтение Иерусалимскому, ибо не расстаюсь с мыслью, что только в своей стране станем независимыми от чужеродных правителей.

В 1103 году Исаак Альфаси умер. Я написал эпитафию на смерть мудреца:

Горы в день Синая в честь твою

гремели,

Божьи ангелы тебя повстречали,

И начертали Тору на скрижалях твоего

сердца,

И лучший венец свой на главу твою

возложили.[29]

Со смертью учителя закончилось моё пребывание в ешиве, считавшейся оплотом еврейской учёности; не случайно в окрестности Лусены стекались мои единоверцы ещё в давние времена.

Отец, удовлетворённый моим образованием, отпустил в свободное плавание. Он по-прежнему готов ссужать меня деньгами, однако, надеюсь, в этом не будет необходимости; медицинская практика принесёт верный доход. Ведь я достаточно подготовлен к работе; знаю, как вправлять вывихи, пускать кровь, запасся травами от желудочных колик, кашля и прочих недугов. В тетрадь лекарственных средств внёс недавно найденные сведения о целительных свойствах вина: разведённое в разных пропорциях, оно благотворно влияет на состояние человека. Больше всего мне удаются беседы об умении владеть своими страстями. Как результат – обещаю долголетие. При этом нужно принимать во внимание темперамент человека. В любом случае буду следовать не утратившим злободневности наставлениям Гиппократа: «не сближаться с пациентами и не быть с ними слишком строгим». Подобно своему современнику Авиценне, он же Ибн Сина, ушедшему в лучший мир всего лишь за пятьдесят лет до моего рождения, я не разделяю практическую и теоретическую части медицины. Будучи учёным, врачом и философом, Авиценна обобщил опыт греческих, римских и восточных эскулапов. Он первый по изменению пульса определял душевное состояние больного. В «Каноне врачебной науки» он писал: «Безделье и праздность не только рождают невежество, они в то же время являются причиной болезни». Он же, будучи поэтом, жаловался, что слишком занят медициной, чтобы посвятить себя стихам. Вот и я не могу позволить себе предаться поэзии, которая чуть ли не с детства влечёт меня. Строчки непроизвольно складываются в голове, часто требуется усилие, чтобы переключить внимание на жалобы больного. Стараясь стать достойным продолжателем дела Авиценны, самостоятельно изучил его канон, где он пишет, что «врач должен обладать глазами сокола, руками девушки, мудростью змеи и сердцем льва». Целитель и мудрец, он говорил, что интеллект и благородные мысли не умирают, а собираются в некое хранилище. Ибн Гвироль также полагал, что окружающая Землю сфера сохраняет лучшие в мире мысли и дела.

При размышлении о мироздании тот и другой мечтали о любви. При этом ибн Гвироль сознавал свою обречённость на одиночество, ещё в юности писал: «Как встретить старость грустную тому, кто одинок все дни подряд?..» Он уповал на отдохновение в другом мире. Вот и Авиценна писал: «Кто на земле блаженств не ищет, тот их в небесах навечно обретёт».

Грезил любовью мой современник Омар Хайям, сочетая в стихах юмор с чуть ли не трагическим настроем:

Я терплю издевательства неба давно,

Может быть, за терпенье в награду оно

Ниспошлёт мне красавицу лёгкого нрава

И тяжёлый кувшин ниспошлёт заодно?[30]

Ибн Гвироль словно оправдывался в не нашедшей реализации страсти:

Поместил Ты в меня душу святую, а я

наклонностью своей злой осквернил её и загрязнил…

Но искуситель мой злой стоит по правую руку, чтоб

совратить меня,

не позволяя мне взбодрить дух мой и подготовить

мой покой.

И уж давно веду его в двойной узде, рассчитывая и

стараясь вернуть его

из моря страсти на сушу, – и не могу.[31]

Наши философские взгляды формируются жизнью, понятно желание моего любимого целомудренного поэта освободиться от мучений плоти и перейти к чистой духовности. Я всё чаще обращаюсь к его стихам, живу в двух мирах: с одной стороны – забочусь о накоплении медицинских знаний, с другой – рифмую строчки. Стихи пишу на иврите, о котором основоположник еврейской рационалистической философии Саадия Гаон сказал: «Язык святыни избран для нас Богом испокон веку, на нём воспевают славу Господу ангелы, на нём воспевают Господа все дети Всевышнего». Вот и мой духовный брат ибн Гвироль писал о превосходстве иврита, лучшего из языков всех народов: «Гнев Божий обрушится на вас, потомки Иакова, если забудете вы избранный язык».

Отрывки из Библии украшают мои стихи; наиболее удачные из них посылаю на мусульманский юг – в Андалузию, там, в отличие от Кастилии, кипит еврейская поэтическая жизнь. Мечтаю отправиться в Гранаду к поэту и философу Моше ибн Эзре. Набрался смелости и написал ему рифмованной прозой письмо о том, что «не теряю надежды согреться в лучах его мудрости и славы». Ответа не получил. Время идёт в напрасном ожидании; но, может быть, известный авторитет в области стихосложения ещё откликнется на моё послание. Может, стоит ему напомнить о себе? Что бы я ни делал, меня не покидают мысли о том, что где-то есть другая радостная жизнь. Там красивые девушки, любовь, вдохновение, веселящее сердце вино. Там говорят стихами.

Исчерпав время ожидания, отправляюсь в Кордову, в столицу Кордовского халифата – центр просвещения, науки, поэзии, искусства, где была основана школа Просвещённых. К этой школе для избранных был причастен и Шломо ибн Гвироль; мусульмане называли его Сулейман ибн Яхья или Джабриэль. Исламские правители почитают образованных евреев, видят в нас учёных, переводчиков, поэтов. Поэзия у арабов, в отличие от христианской Испании, процветает. Надеюсь, я найду в Кордове работу; знаю латинский язык, арабский, испанский и, конечно, иврит. При сближении с просвещёнными мусульманами нам ничего не мешает держаться своей религии и языка. Главное, в Андалузии кипит поэтическая жизнь, и нет причин засиживаться в Кастилии. Ведь всё только начинается!

Кордова расположена на склоне отрога Сьерры-Морены, на правом берегу реки Гвадалквивир. То первый город, построенный римлянами в Испании во втором веке до нового летоисчисления. Невольно приходят мысли о том, что территория, на которой он строился, ещё недавно была владениями Карфагена. Оглядываю остатки римского амфитеатра и акведука, снабжавшего водой северную часть города. В Кордове родился римский философ-стоик Сенека, слова которого о возможности безграничного развития человеческого знания стали мне напутствием с юности.

Хожу по улицам города – бывшему центру римской провинции, а сейчас столице Кордовского халифата; любуюсь дворцами, мечетями, караван-сараями. Построенный римлянами тысячу лет назад каменный мост через реку Гвадалквивир до сих пор не обветшал. Миную просторные площади, монументальные здания. Оглядываюсь на затейливые фонтаны, что соседствуют с узкими тихими улицами, дома с ажурными балконами и внутренними двориками, украшенными цветами и пальмами в бочках. На стенах высоких новых строений арабские письмена, шестиконечные и восьмиконечные звёзды. Шестиконечная звезда была изображена на щитах воинов нашего царя Давида. А символом чего является у мусульман восьмиконечная звезда? На высоком холме дворец халифа, когда-то там была резиденция римских правителей, ещё сохранилась их мозаика, колонны. Когда власть сменилась, вестготские правители построили подковообразные арки, кладка которых в основном из тёсаных камней, на них хорошо сохранились орнаменты с изображением растений и животных.

Иду куда глаза глядят, оказываюсь перед огромной мечетью; останавливаюсь перед монументальным мавританским зодчеством. Если у мечетей и церквей свои архитектурные законы, то нет никаких правил при строительстве еврейского молитвенного дома; для обращения к Богу может сгодиться любая чистая комната. И даже под открытыми небесами Всевышний услышит тебя… Миную центральную улицу, дальше старые кварталы, на окраине города бедные хлипкие строения, которые вряд ли защищают от холода и жары.

Ничего мне не грозит в городе, куда съезжаются самые даровитые люди Испании. Надеюсь, что от бедности я застрахован знанием медицины, а от одиночества тем, что непременно встречу подобного себе восторженного поэта, и, конечно, не обойдёт меня и любовь. А пока хожу по ночному городу и вспоминаю стихи ибн Гвироля – своего воображаемого друга и единомышленника. Никто так проникновенно не писал о завораживающей луне, тихих шорохах, обострённых ночью запахах цветов.

Город с великолепными дворцами, мечетями, садами неотделим от истории. Представляю время, когда римляне во втором веке до нового летоисчисления одержали верх над местным населением – финикийцами. Здесь на плодородных землях люди селились ещё в древности. В начале восьмого века город был завоёван арабами. Сейчас находится под управлением просвещённых правителей, которые назначают образованных евреев на видные государственные должности, берут в советники, казначеи. При этом мы не забываем о недавнем погроме: при исламском правлении в Гранаде мусульмане убили около трёх тысяч евреев. Нельзя забывать о том, что мы живём в чужой стране и всякое возвышение может вызвать недовольство толпы. Тогда в Гранаде первыми министрами были назначены два иудея: поэт, раввин, глава еврейской общины – Шмуэль ха-Нагид и его сын Иосиф. Они брали единоверцев на главные государственные посты и даже не скрывали своих предпочтений. Погром был спровоцирован слухами о том, что евреи вынашивают планы превратить мусульманские города в иудейское королевство. Мы, бессильное меньшинство, должны сделать вывод: не злить толпу; чем более высокие должности станем занимать, тем больше зависти и ненависти вызовем у мусульманского и христианского простонародья. Ну да, бесчинства толпы, сопровождающиеся еврейскими погромами, существуют с давних времён. О страшной резне в Александрии в начале нового летоисчисления оставил свидетельство философ и историк Филон Александрийский, или иначе его называют Филон Иудей. Поначалу со стороны языческого населения мои единоверцы в Александрии не встречали препятствий; синагоги наравне с языческими храмами обладали правом убежища. Нужно ли искать причину ненависти – она всегда одна и та же: зависть, кровожадность и жажда власти. В четвёртом веке христиане разгромили и сожгли знаменитую Александрийскую библиотеку, в которой были древние свитки античного мира начиная c седьмого века до нового летоисчисления. Агрессия, жажда крови новообращённой толпы сопровождалась резнёй иудеев, что не соответствует миролюбию её учителя, говорившего: «Если тебя ударят по одной щеке – подставь другую». Первых христиан в Риме скармливали голодным львам в цирке, однако, когда носители креста обрели силу, они стали убивать инаковерующих. Вот и сейчас во время Крестовых походов воины Христа, проповедующего любовь, собрали в синагоге евреев Иерусалима и сожгли. Тут уж невольно сравниваешь веру в разум язычников и фанатичность, кровожадность христиан.

Поздно вечером, когда бродил по улицам Кордовы, наслаждаясь запахами апельсиновых и лимонных деревьев, услыхал из одного внутреннего дворика возгласы на иврите. Вошёл и тут же был приглашён к столу, уставленному кувшинами с вином. Поэты – братья по духу – призывали «залить огонь молодых сердец виноградной кровью бокалов», они с ходу стали обращаться ко мне в стихах, и я без труда рифмовал ответы. Все разом в мою честь подняли кубки и провозгласили напутствие мудреца Авиценны:

Прекрасно чистое вино, им дух возвышен и богат!

Ханжа в вине находит ложь, а мудрый –

истин щедрый клад.

Я тут же подхватил слова провидца:

Пустой бокал тяжёл, как ком из глины.

Нальёшь вина – взлетит, как пух орлиный.

Так и душа: низвергнув гнёт мирской,

Взмывает ввысь, окрашена Шехиной[32].[33]

Все говорили стихами и ни слова прозой, должно быть, то обычная форма общения, выражения чувств, передачи сведений. Здесь, в Андалузии, как нигде в другом месте, расцвела еврейская поэтическая жизнь. Один из присутствующих прочитал стихотворение Моше ибн Эзры из «Книги ожерелья»:

Вино прохладой освежит,

когда жарой объят весь свет,

От зноя тенью защитит,

уймёт лучей палящий свет.

Когда мороз, как лютый враг,

нежданно явится чуть свет,

Согреет и спасёт от мук

меня хранитель вин – бурдюк.[34]

Под утро казалось, будто никогда не расставался с нечаянно встреченными единомышленниками. В следующий вечер меня приняли как старого знакомого, и я снова сидел в компании себе подобных, слагающих гимны вину, любви, дружбе, красоте природы. Должно быть, мои новые друзья не только говорят, но и думают стихами.

Из ночи в ночь мы всё так же сочиняем восторженные оды кувшину с вином, красоте женщин, хвалу друзьям и почитателям. Я чувствую себя на равных, более того, вдохновение среди коллег по перу рождает надежду на успех, и если не на славу, то на приговорённость к призванию. Вспомнилось четверостишье из стихотворения ибн Гвироля:

Вот перо и вот чернила –

Вечной мудрости приют,

Сколько душ погибло тут,

Скольких слава возносила

За писанья тяжкий труд.[35]

Я быстро усвоил проникшую из арабской поэзии манеру писать стихи о любовной страсти. Девушка – предмет вожделения – лань, газель, которую хочет заарканить влюблённый охотник. Она – преследуемая, и она же – хозяйка отношений, ибо в её власти освободить очарованного ею от снедающей страсти. Хоть глубокие душевные переживания любви при этом не предполагаются, однако одержимый влечением юноша, впрочем, может быть не только юноша, на грани безумия. Она – объект желания – и солнце, и луна, и свет, и тьма; она воскресает и убивает. «Слёзы влюблённого обильней дождей»; разлука с газелью грозит смертью. Одним словом – караул! С одной стороны, меня занимает общепризнанная тема любовного томления, вина и радостей жизни; с другой – образцом служат стихи ибн Гвироля о бренности бытия, скоротечности наших дней и необходимости найти высший смысл пребывания в этом мире.

Не стоило большого труда усвоить правила написания стихов восхвалений, в которых нужно перечислить достоинства человека, будь то знакомый или просто заказчик, который заплатит в зависимости от того, насколько наделю его воображаемыми добродетелями. То есть если он не умён, не щедр и не пользуется уважением, значит, нужно придумать что-нибудь замечательное о нём. Не зря же стихи восхваления пишутся на заказ и за них платят деньги. Завершают подобные вирши добрыми напутствиями и надеждой на благосклонность к пишущему их. Хвалебные и дружеские оды, даже если они не отражают достоинства адресата, побуждают того соответствовать написанному – быть лучше, добрее. Однако настоящее вдохновение приходит, когда пишешь не за деньги, а по побуждению души; тут уж и впрямь звучат искренние, неподдельные чувства. Не чужд мне и обличительный пафос в отношении самодовольных, ограниченных соплеменников.

Я быстро сориентировался в окружающих меня «братьях-поэтах»: для одних писание стихов – потребность души, самовыражение, для других – повод провести время, выпить, а стихи – всего лишь забава, погремушки. Вот уж который раз, когда мы расходимся по домам, за мной, уверяя в привязанности и дружбе, следует не самый молодой, увядший, словно выцветший, собутыльник. Пишет вирши такие же унылые, как сам, однако изображает из себя знатока и с умным видом делает замечания другим. Вот и сейчас не слышит, вернее, не хочет слышать меня; я говорю, что после ночи возлияний, когда уже светает, хорошо бы нам разойтись по домам и выспаться. В первый раз, оказавшись в незнакомой компании, я был тронут его вниманием. Однако этот стихоплёт с бесцветными глазами идёт следом и во второй, и в третий раз. Уверяет, что заглянет ко мне всего лишь на минутку. Однако, оказавшись в комнате, тут же устраивается на диване и просит выпить. В следующий раз, когда этот неприкаянный тип, как само собой разумеется, увязался за мной, я сказал:

– Извини, сегодня нельзя, ко мне приехали гости. Завтра пойдём к тебе.

– Ладно, приглашаю, – кисло улыбнулся собрат по перу.

Каково же было моё недоумение, когда он, клянясь в дружбе на всю жизнь, вместо вина, которым всякий раз обещал угостить меня, поставил на стол кувшин с водой. Вспомнилась строчка из стихотворения ибн Гвироля, оказавшегося в подобной ситуации – хозяин подал воду вместо вина: «Я скоро мокрою лягушкой стану и квакать как начну – не перестану». Впрочем, подобный приём не испортил мне настроение. Вот только подумал: «Не хвалил ли он мои стихи в надежде на щедрое угощение?» Переоценил он содержимое моего кошелька, у меня самого часто нет денег купить вино даже на Шаббат. Человек, у которого я оказался в гостях, напомнил дворовую собачку, которою я угощал по дороге в хедер. Глядя на меня преданными газами и виляя хвостом, она незаметно как бы само собой слизывала не только то, что я приносил ей, но и мой завтрак.

Независимо от наличия денег, живу в предвкушении славы, удачи. У меня растут крылья за спиной – я жду, ищу любви! Чуть ли не каждая проходящая мимо девушка видится мне жрицей любви. При этом помню, что «Святой, благословен Он, каждый день благословляет холостяка, живущего в большом городе и удерживающегося от греха».[36] В большом городе, где тебя никто не знает, труднее устоять от соблазна ни к чему не обязывающих отношений. Вот и ибн Гвироль, согласно воспоминаниям современников, не ходил в «дома радости», где тихая музыка, аромат духов и юные рабыни с шелковистой кожей расслабляют плоть.

Как-то поздно вечером сидел с одним из «братьев-поэтов» за бутылкой вина, он силился сочинить ответное письмо Моше ибн Эзре, заверить в стихах знаменитого мэтра в дружбе и благодарности. Следовало использовать привычные темы: гимны радости, любви – и повторить особенности написания послания ибн Эзры, главного авторитета стихосложения. Мне удалось разгадать приёмы «верховного полководца», как его называли поэты, и написать достойный ответ в том же стиле песен дружбы и восхваления адресата. Воспроизводя тональность маститого стихотворца, я, в отличие от него, писал о том, что вино – источник наслаждения, а не только старческой меланхолии. Я радовался посетившему меня вдохновению, то была нечасто появляющаяся уверенность в своих возможностях. Чтобы научиться писать стихи, нужно потратить много времени, а можно довериться интуиции. Моше ибн Эзра, наверное, поймёт, кто писал ответ, тем более что в конце письма я повторил его слова: «Ради Бога, о посланник, выбери дорогу, которая приведёт ко мне».

Моё письмо нашло милость в глазах адресата, он ответил, что единственной его радостью в последнее время стали стихи молодого человека, которые он только что получил. Просил передать автору – мне, значит – приглашение в свои владения отдохнуть и насладиться всеми радостями жизни в его «просторном доме для гостей, неважно, кто ещё будет в это время стучаться в ворота». Счастье улыбнулось мне! Я получил возможность посетить поэта, в стихах которого, кроме традиционных восхвалений дружбы, вина и любви, есть и покаянные песни, молитвы, тоска по Земле Израиля.

Спешу в Гранаду к Моше ибн Эзре – непревзойдённому мастеру стихосложения! Надеюсь обрести благосклонность не только умением писать стихи, но и любовью к ибн Гвиролю, философские взгляды которого о наличии запредельного Первоначала призывом к восхождению души к своему истоку близки ему. Помимо видного места в еврейской общине Гранады, Моше ибн Эзра сведущ в греческой и арабской философии и как никто другой знает теорию литературы. Недавно написал «Книгу бесед и упоминаний» – систематическое изложение еврейской поэтики и риторики. Однако для меня главное – его стихи. Представляю родословную своего воображаемого покровителя; должно быть, предки из знаменитого рода ибн Эзра – потомков первосвященника Аарона. Это высшие слои иерусалимского общества. В пятом веке до нового летоисчисления один из Эзра, родившийся в вавилонском плену, сумел внушить персидскому правителю Артаксерксу благоговение перед Законом Бога, и тот издал указ о том, что пленные евреи вольны вернуться в Иерусалим и отстроить свой Храм. Имя Эзра – по сей день знак учёности, таланта, величия. Впрочем, это имя довольно распространённое. Возможно, кровных связей между потомками первосвященника Аарона и моим современником, непревзойдённым поэтом, грамматиком и философом, нет. Однако неоспоримо то, что Моше, с которым мне предстоит встреча, из колена Иегуды или Биньямина; из тех, что были изгнаны в Испанию из Иерусалима после поражения в войне с Навуходоносором в шестом веке до нового летоисчисления. Впрочем, родословная не имеет большого значения. Главное, тот, кто пригласил меня, – талантлив, умён, образован и искренне радуется моим стихам.

Ещё немного времени, и окажусь у ворот знаменитого поэта и учёного в Гранаде – в городе, славящемся своими богатыми библиотеками и дворцами. В дилижансе рядом со мной сидит давно не молодая женщина; лицо у неё усталое, отрешённое. Как можно печалиться в такой чудесный день?! Высокое небо, всё вокруг в ярком полуденном свете: поспевающие хлеба, виноградники, попадающиеся навстречу отары овец – всё поёт о радости жизни! Хочу поделиться с попутчицей восторгом ожидания встречи с человеком, который станет мне другом. Судя по покрою тёмных одежд и бесстрастному взгляду, я решил, что она христианка, может быть, даже живёт в монастыре, где её отвратили от соблазнов этого мира. Впрочем, неважно – все люди поймут слова о красоте природы и ожидании любви в стихах моего будущего покровителя. На вопрос, не возражает ли госпожа послушать великого поэта, та посмотрела на меня с недоумением, затем молча кивнула. И я тороплюсь озвучить строчки, которые запали мне в душу:

Луна мне серебряный блик подарила,

Любви пелену опустила на веки.

О чёрные косы – беззвёздные ночи,

Душа моя – пленница ваша навеки!

Упругие груди красотки задорной,

Вы – стрелы, что ранят меня обе разом.

Как сладки мгновенья полночных свиданий!

Всё горше дни наших разлук с каждым разом…[37]

Женщина тяжело вздохнула; может, оттого, что уже не ждёт ничьих признаний в любви, а может, ей горько вспоминать о несбывшихся надеждах. Затем я читаю стихи ибн Эзры о вине, которое веселит всех. Моя попутчица слушает, и я с воодушевлением продолжаю читать всё, что помню из написанного непревзойдённым авторитетом нашего времени:

Она в тёмной ночи вам служить рождена.

Точно пальма, что тянется к небу, стройна.

Как копьё золотое, пряма и остра,

Она солнцу и звёздам лучистым сестра.

На щеке её искра – слезинка дрожит.

Пламя точит ей тело и смертью грозит.

Но продлить краткий век её можете вы

Отсеченьем горячей её головы.

Нет другого, подобного ей существа.

Так к кому же относятся эти слова?[38]

– Ну да… – промолвила сидящая напротив монашка, и горькая улыбка тронула её сжатый рот. Затем после долгого молчания промолвила: – Стихотворение, должно быть, написано о без памяти влюблённой девушке или о свече, они обе служат своему господину и ценой жизни освещают ему ночь.

Моя попутчица снова замолчала, затем, словно обращаясь к самой себе, спросила:

– А как быть человеку, если даже в воспоминаниях трудно отыскать что-нибудь светлое, греющее душу?

Я, подстраиваясь под её настроение, стал читать другое стихотворение моего воображаемого наставника и покровителя. Должно быть, он написал его не в лучшую минуту своей жизни:

Проходят дни, и месяцы, и годы,

Моим желаньям сбыться не дано.

И я среди осенней непогоды

Забыт уже, наверное, давно,

Забыт, как мёртвый, как сосуд негодный,

Как камень, опустившийся на дно.[39]

Женщина молчит, и я читаю следующий стих:

Вот могилы давних лет

Тех людей, чей сгинул след,

И ни зависти, ни бед

Меж соседей больше нет.

Нету злобы, крик затих,

И когда смотрю на них,

Не скажу я никогда,

Кто – рабы, кто – господа.[40]

– Тот, кто написал эти стихи, тоже иудей, как и вы, сеньор? – спрашивает моя попутчица после затянувшегося молчания.

– Ну да…

– Немногим удаётся миновать беды этой жизни, – подавив горестный вздох, проговорила отрешённая от земных радостей синьора и снова погрузилась в свою печаль.

Я же думал о том, что узнать еврея очень просто – достаточно немногим отличающегося плаща, своеобразной шляпы и бороды. Мода на одежду с годами меняется, но неизменными остаются имена. Есть объяснение, почему Бог вывел евреев из Египта: они не меняли имена, не изменяли свой язык, не брили бороду и не отменили обрезания.

Дальше всю дорогу ехали молча. Миновали поля, рощи, пригороды сменились старинными постройками, пограничными башнями, проехали заброшенную церковь без куполов. Поднимаю глаза на снежные вершины гор. Из книг в дедушкином сундуке знаю, что и наша, израильская гора Хермон покрыта вечным снегом, это на северной границе удела колена Менаше.

Возница указал на перекрёсток, где мне нужно свернуть, и остановил лошадей. Поблагодарив, что я не взял сдачу с монеты, которая превышала обговорённую цену поездки, он стегнул лошадь, и дилижанс снова покатил по пыльной дороге. Я оглядываюсь по сторонам и в силу сложившейся привычки воображаю прошедшие здесь поколения. Подобно другим городам Испании, Гранада была завоёвана римлянами, после распада империи город оказался под влиянием североафриканских вандалов. Далее господство Византии и иберского государства вестготов. В недавнем прошлом власть здесь перешла берберскому владыке, который превратил Гранаду в один из процветающих городов Андалузии, культурный центр, славившийся своими дворцами, мечетями, богатыми библиотеками, школами. Андалузские правители, будучи терпимыми к христианам и евреям, за короткий срок добились процветания в науках, поэзии, архитектуре. Также и в торговле, ремёслах, земледелии. Арабским языком пользуются не только на подвластных территориях, но и в христианских владениях. В мирном образованном обществе больше ценятся не военные достижения, а достоинства ума; поэта и учёного уважают больше, чем воина. Сами халифы причастны к поэзии и наукам.

К стоявшему на возвышении особняку Моше ибн Эзры ведёт выложенная цветными плитками дорога. Как хозяин этого владения, будучи столь влиятельным человеком, встретит меня, безвестного поэта? Окружающие его люди именитые, трое из его братьев – учёные и толкователи Священного Писания. Чем могу заслужить дружбу искушённого в жизни человека старше меня на двадцать с лишним лет?

Подошёл к узорчатым чугунным воротами и не решаюсь войти. Ворота оказались не заперты, это означает гостеприимный дом – заходи любой без доклада – никого не оставят без внимания. Иду по дорожке, обсаженной кустами роз, высокие деревья и пальмы отодвинуты к краю участка. Миную покрытый кувшинками пруд, далее зелёные лужайки, ажурная белая беседка, фонтан, обрамлённый зелёным мрамором… Всё это великолепие в красном свете предвечернего солнца. И запах созревающих плодов. Тишина. Вокруг ни души. Не в заколдованное ли царство я попал? Приближаясь к дому, всё больше различаю восторженные голоса. Никто меня не останавливает, и я заглядываю в открытую дверь. Там шумная компания, заставленный яствами и кувшинами вина стол и столь знакомые азартные голоса поэтов, читающих свои стихи. Затем стали соревноваться, кто лучше сочинит четверостишье на тему красоты природы. Один из молодых людей, отличающийся от прочих особенно роскошным камзолом, в нетерпении вскочил из-за стола и с воодушевлением начал читать славу солнцу, оживляющему природу, луне, что освещает ночь… Вдруг запнулся. Я же под впечатлением от только что увиденной красоты владений хозяина продолжил:

Слиток золота блестящий

я б мечтал у солнца взять,

Серебристое мерцанье

у звезды б хотел отнять,

Чтоб из трепета и блеска

песню-молнию сложить

И красой её искристой

тьму столетий озарить.[41]

Все смотрят на меня, незнакомого пришельца, с удивлением и чуть ли не с восторгом… Хозяин дома подошёл, обнял и, убедившись, что я тот самый стихотворец из Кордовы, что ответил на его послание, представил своим гостям, назвав будущей гордостью еврейской поэзии. Я не могу поверить случившемуся, даже представить не мог, что прославленный поэт и учёный встретит меня как сына, любимого сына, который продолжит его дело. Из всех вельможных присутствующих он выделил меня, меня, безвестного, ничем не примечательного человека. Едва могу вместить неожиданное счастье признания почтенных мужей. Ещё не доводилось слышать похвал столь искушённых любителей поэзии, среди которых, наверное, есть теологи, лингвисты, знатоки древних книг.

Захотелось разделить свою радость, впечатление чудесного вечера, что незаметно перешёл в ночь, со своим воображаемым другом ибн Гвиролем. Прошу и получаю восторженное согласие прочесть за пиршественным столом его стих, который тоже о природе:

Ночь простёрла свои крылья

Вслед за солнцем ярколиким.

И под тёмным покрывалом

Сном забылись базилики.

Шлёт луна в венце зелёном

Света дремлющего блики,

Бледным облаком объята

С жадной нежностью владыки.

Всё застыло. И лишь мирта

Оживляет мир великий,

В сладкой благостной истоме

Источая шорох тихий.

Одинокий в ночь гляжу я,

Как изгой, кочевник дикий.

«И чего ты ждёшь здесь?» – шепчут

Мне светил небесных лики.[42]

Шумное ликование подвыпивших поэтов и знатоков литературы смолкло, словно тот непревзойдённый, кто написал эти строчки, был среди нас. Никто больше не стал читать свои сочинения; сидели молча, затем один за другим стали подниматься из-за стола и исчезать в темноте ночи.

Утром мы с хозяином владений гуляем в дивном саду; на траве, на цветах блестят капли ночного дождя. Мы словно в раю – аромат благовонных трав, цветов, прозрачная зелень олив, ликующее пение птиц, тяжёлые гроздья винограда… Всё устроено как нельзя лучше. Пытаясь проследить разветвления оросительного канала, оглядываюсь по сторонам.

– На дождь, как ты понимаешь, мы не надеемся, – перехватил мой взгляд хозяин владений, – сад орошает вода, поступающая из родников, стекающих с заснеженных гор Сьерра-Невада, что окружают город.

Моше читает свой стих, не знаю, сейчас ли он у него сложился или давно был написан:

О дочери лозы, пленён

я сетью ваших нежных чар.

Дарует силы мне вино,

струясь рекой из полных чаш.

Из нищих делает вельмож

оно волшебной властью чар,

И в дни скитаний и разлук

бокал – целитель мой и друг.

Я отвечаю ему стихами:

Бродя в аллеях затенённых,

вдыхая аромат чудесный,

Мы веселимся безмятежно

Под звуки музыки небесной.

– «Благословен сотворивший такое в мире Своём!»[43] – говорит мой спутник, оглядывая безмятежную голубизну небес, кусты роз, напоённых ночным дождём. Затем, став неожиданно серьёзным, продолжает словами нашего царя Соломона: – «Иди, ешь с весельем хлеб твой, и пей в радости сердца вино твоё, когда Бог благоволит к делам твоим. Да будут во всякое время одежды твои светлы, и да не оскудевает елей на голове твоей… Всё, что может рука твоя делать, по силам делай; потому что в могиле, куда ты пойдёшь, нет ни работы, ни размышлений, ни знания, ни мудрости».[44]

Далее мы идём молча, наслаждаясь мгновеньем, которое, увы, не продолжится в вечности. Моше благодарит меня за то, что приехал к нему, будто не он меня, а я его облагодетельствовал. Хвалит за то, что вчера во время застолья читал его любимого поэта и мыслителя ибн Гвироля:

– Хорошо читал, с вдохновением, будто сам написал. Ну да, тебе ли не знать, что ценность и популярность стихов зависит и от того, как их читают. Нужно наблюдать впечатление собравшихся, трогают ли их слова поэта, или, наоборот, скучают. Самому нужно судить о внимании слушателей.

– Стихи ибн Гвироля вне конкуренции.

– И твои стихи замечательные, я твой почитатель. Немногие так остро воспринимают мир и умеют отыскать единственно нужное слово для выражения чувств. «Ты ныряешь за жемчужинами, мастер остроумных и тончайших выражений».

Оказалось, мы оба жили в Лусене. Моше, когда ему было десять лет, спасался там от погрома в Гранаде. Меня тогда ещё на свете не было. Детство Моше пришлось на время, когда визирем в Гранаде был сын Шмуэля ха-Нагида – Иосиф ха-Нагид, равно как и отец, покровительствовавший наукам и искусству. Однако в 1066 году в результате дворцового заговора Иосиф ха-Нагид был убит и в городе начались погромы евреев. Моше вместе с родными пришлось бежать в близлежащую Лусену.

– Считай, что мне повезло, – говорит мой друг и покровитель, – в Лусене крупнейшая раввинистическая академия, где преподавали мудрецы поколений и куда собирались те, кто полагал, что разум развивается в процессе познания. Выдающиеся знатоки Торы, будучи сведущи в разных областях науки, внушали нам главный принцип иудаизма: «Любовь к познанию – любовь к Творцу». Я там нашёл наставников не только в изучении еврейской мудрости, но постиг правила стихосложения. Когда появилась возможность, наша семья вернулась в Гранаду. Для меня, считай, наступило «золотое время»; живу с братьями в родном городе, получил высокую должность в городской администрации и имею полную свободу для проявления своих литературных увлечений. Устраиваю вечера со своими друзьями, и никто не сомневается в моих возможностях и счастливой судьбе… Вот только когда хожу по улицам, казалось бы, родного города, не могу не думать о том, что кто-то из учтиво раскланивавшихся со мной мусульман недавно грабил и убивал моих единоверцев.

– Мне тоже довелось жить в Лусене, – заметил я, – изучал там Талмуд под руководством Исаака Альфаси. Вот только намного позже.

– Замечательно! Значит, мы оба учились в ешиве, которую основал неутомимый Исаак Альфаси и тем самым сделал город духовным центром еврейской Испании. Во время моего пребывания в Лусене среди беженцев была вдова Йосефа бен Шмуэля ха-Нагида с младшим сыном, тоже спасались от погрома. В те годы наш с тобой учитель был полон сил и для всех находил соответствующую склонностям ума и души область знания.

– А при мне прославленный кодификатор Устного Учения умер; благословенна память праведника! – Я невольно вздохнул.

– В том знаменитом центре просвещения, – в раздумье говорит мой добрый друг, – мы изучали арабскую литературу, философию, основы стихосложения. Не знаю, как тебе, а мне из всех разделов Талмуда ближе всех Аггада. Я полагаю, что обучение нужно начинать с Аггады; воображая себя участником описываемых событий, легко проникнуться её философией. Помню, ученики сидели напротив преподавателя рядами, у каждого было своё место. В первом ряду самые толковые, в последнем – те, кто не принимал участия в дискуссиях; при этом любому можно было вступить в разговор. Если кто продвигался в учёбе, его пересаживали ближе к учителю. Я чаще оказывался в последних рядах, и не потому что тупой, просто не слышал, о чём говорят: не мог отвлечься от своих мыслей…

– Я тоже не всегда мог сосредоточиться на словах учителя, не мог противиться всплывающим в голове строчкам стихов. Конечно, проще воспринимать учебный материал в образах; у многих преобладает образное мышление. Вот и вопрос о разных вероисповеданиях мне тогда, впрочем, и сейчас видится в форме диалога представителей этих религий, то есть поиск истины методом Сократа. Помнишь его беседы с учениками, для которых поиск правильного решения начинался с постановки проблемы?

– Сейчас, когда наш учитель Исаак Альфаси на небесах, – помолчав, снова заговорил мой почтенный друг, – талмудическая академия в Лусене утратила свой авторитет; немногие состоятельные люди посылают туда сыновей. Расцвет города определяется не ремёслами и торговлей, а возможностью изучения Торы.

– Времена меняются, – я невольно вздохнул, – если самаритяне, переселённые ассирийским царём на территорию Северного Царства, утверждали, что их праотцы приняли нашу веру, а сами продолжали придерживаться языческого культа, то сейчас наоборот – если иудеи в силу обстоятельств становятся христианами или мусульманами, то при этом они тоже втайне исповедуют веру отцов.

– Ну да… – в раздумье проговорил Моше и замолчал.

Мы подошли к фонтану, в нём резвились золотые рыбки; их беспрерывное движение успокаивало, отвлекало от проблем, которые возникали и разрешались независимо от нашего отношения к ним.

– Знаешь, – снова заговорил хозяин владений, – это сейчас я живу в родительском доме, занимаю почётную должность, имею полную свободу, могу приглашать поэтов и философов со всей Гранады. При этом понимаю: сменится правитель города, и неизвестно, станет ли он терпеть иудея на высоком посту. Нам главное – сохранить свою веру, язык. Хорошо, что мы с тобой разговариваем и пишем стихи на иврите. Иврит связывает наш рассеянный среди разноязыких стран народ. Однажды попросил меня один из мусульманских учёных, в дружбе которого я не сомневался, чтобы прочитал ему десять заповедей на арабском языке. Я понял намерение приятеля и попросил его прочитать начало Корана на латинском языке, который он знал. Когда стал переводить, то слова утратили красоту. Мусульманин понял, что я хотел ему доказать.[45]

Помолчав, Моше продолжал:

– Увы, наши единоверцы всё больше пользуются арабским языком. Помнишь, ибн Гвироль, наш с тобой любимый поэт, писал:

Сам Господь объявляет войну нам, остатки Иакова, –

Своих предков единый язык вы посмели забыть.

Ещё ваши отцы расточали наследство богатое,

И не зря их пророк гневным словом спешил заклеймить:

«Что вас ждёт? – вопрошал он. –

Жалкий лепет из уст шепелявых!

Что останется вам? На наречье чужом говорить!..»

Пока Моше силился вспомнить следующие строчки, я дочитал стих до конца:

Госпожа бессловесна, рабыня речиста…[46] Несчастные,

Вы чужой виноград стерегли, свой забыв сохранить![47]

Но лелею надежду на час и мгновенье великое,

Когда сможет мой стих голос древних времён воскресить.

Возвратит ему силу и вылечит косноязычного,[48]

Дав свободу и радость потомкам служить.[49]

Мой собеседник снова о чём-то задумался, затем проговорил:

– Может быть, у нашего с тобой любимого поэта и философа не так печально сложилась бы жизнь, если бы сиротство, болезнь, нужда не сделали его раздражительным, нетерпимым. Опять же, гордый – не кланялся вельможам, не шёл на компромисс; ему не казалось зазорным поносить великих, обнажать их грехи.

– Ну да, – проговорил я. Затем неожиданно для себя спросил: – Где твоя семья?

– Они тоже в Гранаде, ни в чём не нуждаются, можно не беспокоиться, – отозвался после долгого молчанья Моше. Затем продолжал: – Пока дети были маленькими, жили вместе. Сыновья выросли, и оказалось, что мы совсем разные, словно чужие. Если бы не внешнее сходство, я бы думал, что они не мои. Старался втолковать им, что не звания и богатства, а мудрость превыше всего. Меня не слышат, не хотят слышать… Ну да что есть. Как тут не вспомнить Гиллеля, мудреца на все времена, который говорил: «Не суди ближнего, покуда не окажешься на его месте».[50] Вот я и пытаюсь представить, мысленно оказаться на месте своих детей, которые унаследовали от матери интерес всего лишь к материальным вещам. Не хватает воображения, не представляю, как можно жить только будничными заботами.

Несколько минут мы шли молча.

– Жену тоже меньше всего интересуют мои мысли, – тяжело вздохнув, продолжает Моше. – С ней всё хорошо, не может пожаловаться на одиночество и живёт в просторном красивом доме. Большое везение или умение – выбрать жену. Помнишь, дочери Иерусалима выходили и плясали в виноградниках? Тот, у кого не было жены, мог выбрать там свою суженую. Самые красивые девушки говорили: «Обратите внимание на красоту, ведь самая главная радость – красивая жена». Самые знатные из них говорили: «Обратите внимание на семью, ведь жену берут ради детей, а свойства родителей передаются детям». Самые невзрачные говорили: «Свершите выбор свой во имя небес».[51] Я взял красивую жену из хорошего дома, а нужно было выбрать во имя небес.

– Знать бы волю небес, – обмолвился я.

Мой покровитель снова о чём-то задумался, затем, вздохнув, заговорил:

– В нашей культуре всегда ценилось личное достоинство человека, его собственные качества, а я соблазнился на красоту и происхождение, взял жену из достопочтенного семейства.

Мне нечего было ответить.

Моше, махнув рукой, словно стряхнул воспоминания, заговорил о другом:

– Более ста лет прошло, с тех пор как умер в Кордове ученик известного мудреца Саади Гаона – комментатор Торы, поэт Дунаш бен Лабрат. Его пригласил в Кордову Хасдай ибн Шапрут – придворный врач и политический деятель просвещённого эмира Абд ар-Рахмана III. В то время пробудилась от сна еврейская жизнь в Испании; возродилась литература, в поэзии зазвучали светские мотивы, и наши поэты, подобно мусульманам, стали восхвалять дружеские застолья, любовь и прочие радости жизни. Немногое изменилось с тех времён, всё так же мы радуемся гостям, полной чаше вина, музыке, танцовщицам. Однако кто из нас, подобно Дунашу, скажет:

Срам предаваться пирам,

Коль в руинах наш Храм

И пасётся там скот!

Пустословишь ты, брат,

Так глупцы говорят.

Лишь соблазны, как яд,

Источает твой рот.

Скудость в мыслях твоих.

Нет Всевышнего в них,

А в святая святых

Только лисий помёт.

Разве нам до утех?

Тих и горек наш смех,

Ибо мерзость для всех

Наш бездомный народ![52]

– Ну да… – согласился я, – с одной стороны, пользуясь арабским языком, мы имеем возможность пользоваться достижениями науки, литературы. С другой стороны – исчезает язык, на котором говорили наши пророки и написаны наши священные книги.

Ибн Гвироль уже в девятнадцать лет занялся разработкой еврейской грамматики и ратовал за любовь к родному языку.

– Вот только наш с тобой любимый поэт и мыслитель не отличался хорошим характером, – вздохнул мой собеседник, – у него почти не было друзей, зато много врагов: критиковал собратьев по перу, писал язвительные эпиграммы на могущественных людей. Всё это усугубляло его одиночество. «Хотя по своим знаниям и по своей натуре он был философом, демон раздражительности и вспыльчивости в его душе господствовал над его разумом, и он так и не смог до конца его победить».

– Философ часто в одиночестве обретает истину, – обмолвился я. – Вспомни бывшего в преддверии единобожия Сократа и подобных ему.

Несколько минут мы шли молча, вживаясь в судьбу близкого нам по духу человека. Затем мой друг в раздумье сказал:

– Сколько бы мы ни вкладывали в эту страну, мы здесь словно прислужники у султанов и королей. Однако есть у нас и преимущество в странах изгнания – нас не ставят ни мытарями, ни надзирателями.

– Это нас, более-менее независимых, не назначают собирать налоги, чего не скажешь о наших единоверцах, которым приходится тяжёлым трудом добывать свой хлеб. Более того, чиновники из христиан стараются поставить надзирателем именно иудея, дабы вызвать к нему ненависть местного населения.

Мы с Моше гуляем по саду, зелёные лужайки сменяются тенистыми аллеями, пальмы перемежаются оливковыми деревьями; мы, как два друга, мечтавшие о встрече, не можем наговориться.

– У меня ощущение, будто давно ждал тебя, наконец дождался и не хочу никуда отпускать, – проговорил хозяин владений не то с грустью, не то с усмешкой.

– С радостью останусь, пока не прогонишь.

– Не прогоню, мой дом – твой дом. Кстати, мои гости собираются перед заходом солнца и расходятся после полуночи. Сразу после их ухода не могу уснуть, брожу как лунатик или читаю. Последний раз читал рукопись ибн Гвироля «Усовершенствование души». Он пишет, что душа является отражением воли, которая выстраивает нашу жизнь. Но ведь можно и наоборот: воля – производная души.

– Я помню эту работу, в ней сказано: «Свобода дана человеку для борьбы со страстями; земная жизнь – это возможность совершенствования души, которая является производной интеллекта. И конечно, после смерти уже не та, с которой мы рождаемся. Та, что у нас в момент рождения, оказывается всего лишь предрасположенностью к восприятию мира, способностью к той или иной деятельности».

– Однако, – продолжал свою мысль Моше, – если следовать наставлениям нашего с тобой любимого ибн Гвироля, то нужно довольствоваться только необходимым. Излишества не приносят радости, это всего лишь потраченное время на их приобретение. Опять же, что считать излишеством? Если то, что у меня по вечерам собираются любители словесности, так это для просветления ума; поэты приносят на суд свои стихи, философы ищут истину. И не только они… Иногда приглашаю для вдохновения искусную танцовщицу. Мало что знаю о ней, про себя ничего не рассказывает, разве что родом из Сиракуз – города итальянской области Сицилии. В Испанию приезжает заработать денег. Трудно устоять перед ней – то воплощение женственности, красоты, темперамента. Только смотри не влюбись, она как огонь обожжёт и оставит в душе холодный пепел… хорошо, если его быстро развеет ветер.

Через несколько дней я почти освоился в роскошном доме Моше с бесконечными вариациями орнаментов на стенах и потолках, с достоинством держащимися слугами; должно быть, их здесь не унижали. Вот только не хватало воображения понять, каким образом мой обретённый друг сумел вместить так много знаний: в совершенстве знал литературу, историю, освоил латынь, греческий, про иврит уж не говорю. На полках от пола до потолка в его рабочей комнате ряды книг на разных языках. Дивлюсь и его знаниям Талмуда; он хорошо знаком с греческой философией, арабской поэзией. Он мой учитель и в области стихосложения.

Однажды после весёлого застолья мой наставник спросил:

– Можно ли сочинять стихи во сне?

– Наверное… – неуверенно ответил я. – Если придерживаться мнения ибн Гвироля, следовавшего платоновской идее знания как припоминания того, что было в горнем мире, то можно.

– Ну да, – в раздумье проговорил Моше, – во сне душа в некотором смысле освобождается от тела и вспоминает… Или всплывают в памяти неосознанные мысли, впечатления. Отчего и случаются прозрения во сне.

Помолчав, добавил:

– Мы ведь часто на бессознательном уровне, начиная с личного опыта самопознания, постигаем мир. Я об этом сейчас пишу в работе, которую назову «Райский трактат о смысле переносного и прямого значений», где пытаюсь осмыслить отношение человека к универсуму – миру как целому во времени и пространстве. Это, должно быть, имеет отношение к вопросу о непознаваемости Творца. Философские проблемы пытаюсь решить через рассмотрение метафорики языка; удачная метафора – сходство, сравнение – может заменить пространные описания.

Я хотел попросить рассказать подробней о метафоре, искусстве отыскания единственного слова, которое передаст чувство и мысль стихотворца, но постеснялся обнаружить своё невежество.

Моше о чём-то задумался, затем продолжал:

– Во сне нам являются видения событий, над которыми мы думаем наяву. Ицхак бен Шломо Исраэли, врач и философ, живший во второй половине девятого века, обратил внимание на природу сна и воображения. Он полагал, что явившееся в сновидении является более утончённым, сущностным, почему и случаются откровения во сне. Опять же, мы в своих писаниях всякий раз возвращаемся к впечатлениям детства и подросткового возраста. Вот и события истории нашего народа всегда перед глазами… Что ты, будущий прославленный поэт, можешь сказать по этому поводу?

– Я скажу то, что прочёл в ваших трудах. Владение искусством «инкрустации» состоит в умении сплавлять текст Библии с авторским текстом, личными впечатлениями таким образом, что они образуют нечто целое и новое. Всего лишь библейская фраза или несколько слов Танаха связывают настоящее с прошлым. Я приобщаюсь к этому искусству также и у вас в доме, где не затихают споры поэтов, учёных, философов о стихосложении, литературе, культуре. Библейские фразы рождают в воображении читателя, знакомого с Торой, представление непрерывности времени.

– Ты талантливый ученик! – воскликнул мой друг и учитель.

В гостеприимном доме Моше ибн Эзра, где «огонь сердца заливают виноградной кровью бокалов», вдохновение не оставляет меня. Беспечный и счастливый, я в короткое время написал десятки стихов о пиршествах, о забавных загадках, с лёгкостью сложились свадебные песни, оды дружбе и любви.

Вот только моя райская жизнь подходит к концу. Миролюбивые андалузские правители, не имея возможности остановить продвижение христиан, обратились за помощью к фанатичным берберским племенам Северной Африки. И те, не дожидаясь заключения соглашения, ринулись к нам через Гибралтарский пролив. Битва с христианами закончилось победой полумесяца. Спасители вскоре оказались поработителями своих же единоверцев – мавров.

Засилие в Гранаде диких африканских мусульман привело к смене власти. Сторонники религиозного фанатика Абдуллаха ибн Ясина, альморавиды, никого не щадят, разрушают города, грабят население, особенно нетерпимы к иудеям, занимающим высокое положение. Вернули под власть ислама всю Андалузию, в Гранаде они низложили правящую династию, благосклонно относящуюся к евреям и использующую себе во благо наши знания и усердие, что и привело к расцвету во всех сферах жизни. Невежественные племена диких африканских мусульман видят в нас противников их правления; их религиозная нетерпимость стала официальной политикой.

Мои единоверцы начали переселяться в северные христианские королевства. Моше ибн Эзра, мой друг и учитель, несколько задержался, но, когда разгромили местную еврейскую общину, ему тоже ничего не оставалось, как покинуть Андалузию. Подобно многим, он отправился в христианскую часть Испании, где в культурном отношении люди менее развиты. Низкий уровень жизни северной части Испании не способствует занятию науками и изящной словесностью. С горечью читаю письма, в которых мой наставник рассказывает о бездуховных жителях Севильи, где ему пришлось жить. Пишет, что интересы тех, с кем довелось разговаривать, всего лишь к практичным, земным делам. Я понимаю его тоску, ведь контраст особенно разителен после долгого общения с образованными людьми Андалузии. Мой друг оказался на положении профессиональных поэтов, с трудом добывающих средства на пропитание. Он, прославленный поэт, многие стихи которого включены в синагогальную литургию наших общин, зависит от благосклонности меценатов. Раньше он поддерживал бедных служителей муз, теперь сам нуждается в покровителе. Ну да можно ли строго судить тамошних евреев, выживание которых зависит от материального достатка; тут уж не до размышлений о стихосложении и вечной жизни в будущем мире.

Душа болит, когда читаю письма друга о том, что ему приходится зависеть от людей, которые не очень-то и нуждаются в его философских трактатах и стихах. Слава признанного поэта и учёного ничего не значит в тех краях. Хорошо, что мой духовный наставник находит утешение в работе, прислал мне свой «Райский трактат о значении сокрытого и истинного смысла», где путём обращения к метафизике языка обсуждает такие философские проблемы, как непознаваемость Бога и отношение человека к универсуму, то есть миру как целому. Там же пишет о воле, природе, интеллекте и подобно Шломо ибн Гвиролю считает, что дух развивается из материи, которая создана Богом при посредстве воли.

После прихода берберских племён я тоже покину Гранаду. Лишившись счастья видеть друга, разговаривать с ним, пишу письма; последнее письмо в виде стихотворения, которое так и назвал: «Моше ибн Эзре»:

Как теперь без тебя отыскать мне покой?

Ты ушёл и унёс моё сердце с собой,

Если мы не увидимся снова с тобой,

Я, наверно, умру от печали одной.

Видишь, горы разлуки меж нами стеной,

Душат слёзы, и тучи висят надо мной,

Светоч Запада, ты, возвратившись домой,

На сердца наши ляжешь печатью литой.

Как заикам отдал чистый голос ты свой,

Так Гильбоа[53] покрылась Хермона росой…[54]

Я, подобно другим поэтам в своих стихах, пользуюсь обрывками фраз, словами из Библии, это создаёт ощущение непрерывности времени. На моё послание я получил ответное письмо ставшего родным наставника:

Все, кто в горечи плачут и сердцем больны

И чьи бедные души тоскою полны,

Приходите в мой сад и отведайте там

От печали и скорби целебный бальзам.

Эти песни услышав, любой запоёт,

Будет горек в сравнении с ними и мёд.

После их аромата и миро не радует нас,

И прозреют слепые, безногие пустятся в пляс,

Эти песни глухие услышать должны

Все, кто в горечи плачут и сердцем больны.[55]

Я снова послал Моше стих, где пишу не только о боли разлуки, но и о надежде на встречу.

Как душу от тоски смогу отвлечь я?

Уйдя, ты сердце взял моё далече,

Хотел бы умереть я в день разлуки, коль

Не чаял бы с тобою новой встречи.

Расколы скал расскажут: чем дожди небес,

Очей моих весьма обильней течи.

О запада свеча, вернись на запад, будь

Печатью у всех на сердце и предплечьи,

Гильбоа ль поливать хермонскою росой?

Что до косноязычных ясные речи?[56]

С тоской покидаю Гранаду. При новом правлении евреям здесь нет места. С каким восторгом всего лишь год назад я восхищался городом дворцов и мечетей, радовался богатым библиотекам, старинным учебным заведениям. Сколькому научился в широко открытом для поэтов и учёных доме моего друга, где не прекращались споры о стихах, политике, культуре. Моше помог мне поверить в себя, говорил, что «нельзя научить искусству стихосложения, если дух поэзии не владеет человеком и нет поэзии в его душе…». Хожу по улицам города и мысленно прощаюсь с полюбившимися местами, снова оглядываю холм Ла-Сабика, который был заселён задолго до римских времён. Первую крепость здесь построили арабы, она называлась Ильбира. В одиннадцатом веке полуразрушенную крепость отстроил Шмуэль ха-Нагид, визирь эмира Гранады Бадиса ибн Хабуса. У того правителя было представление о справедливости, его не смущало недовольство толпы по поводу приближённого-еврея. Удивительно разнообразие талантов Шмуэля ха-Нагида: поэт, грамматик еврейского языка, дипломат и, что особенно важно для эмира, – прекрасный полководец. Чтобы управлять гвардией, собранной в основном из рабов-славян, рост влияния которых становился опасным, требовался особый талант.

Я отправляюсь в Севилью, на юго-запад Андалузии – в богатый портовый город на берегу реки Гвадалквивир. Моше уже там не было, но я надеялся, что в этом городе сгодится моё ремесло: ведь, будучи врачом, я при любом режиме смогу заработать не только на безбедный быт, но и посылать деньги своему другу. Давать – бóльшая радость, чем брать, и поэтому я буду должен благодарить его, а не он меня. И конечно, смогу помогать родителям, они молятся за меня, и как бы я хотел порадовать их своей устроенной жизнью. Начал с того, что истратил почти все имеющиеся у меня деньги на необходимое оборудование врачебного кабинета. Однако время идёт, но никто не спешит ко мне на приём. И никому нет дела до моих стихов. А так хочется быть нужным людям! Сказали бы, где требуется врач, поехал бы в самое захудалое место. И пусть бы стучались ко мне в окно и днём и ночью – в любое время спешил бы к больному. Напрасные ожидания… Не знаю, что предпринять. Растерянность сменяется отчаяньем. Я вижу себя со стороны, вижу отрешённый взгляд человека, утратившего надежду. Все мои старания ни к чему не привели. Всё складывается само собой, независимо от моих усилий. Пытаюсь встретить понимание у богатых людей города, но они оказались такими же невежественными, как бедняки, к тому же самодовольными. Смотрят на меня и не видят, слушают мои стихи и не слышат. О чём я и написал в стихотворении «Среди евреев Севильи»:

Не верит тот, кто облачён в виссон,

Что в гниль и прах он будет превращён.

Судьба, иным свой кубок благ налив,

От них таится, мне свой лик открыв.

«Чистейший мёд», – они мне говорят.

Отведал я – и говорю им: «Яд!»

Кто древом жизни деньги признаёт,

Познанья древо в страхе оплюёт…

Клянётесь Богом – лжёте вы Ему,

Клянётесь тем, что вам не по уму.

Сказали Богу: «Отойди», – ничуть

Его законов не постигнув суть.

Непостижима для таких людей

Таинственная цель Его путей!

Среди безумцев что приобретёшь?

Сам в их кругу легко с ума сойдёшь!

Ваш круг немало горя мне принёс –

Так предо мной вы задирали нос.[57]

Казалось бы, люди ходят в синагогу, молятся Предвечному, но помыслы их не поднимаются выше материальных приобретений; знания для них подобны горящим углям, от которых одни беды. Опять же слишком «ленивы сердцем», чтобы желать приобщиться к духовной культуре; бегут от неё как от греха. Конечно, достаток в доме необходим, однако деньги не могут стать главной ценностью в жизни.

Такова реальность в Севилье, а в городе Туделе, где я родился, даже простые ремесленники были философами и мудрецами, а знатоки Торы разбирались и в светских науках. Утешаю себя мыслями о том, что много почитаемых учёных и поэтов обходились минимумом жизненных благ. Однако даже самую малость трудно приобрести, не имея работы. Одним словом, жизнь в Севилье не испытывает меня ни богатством, ни славой. Спасает сознание, что стою перед лицом Создателя и только перед Ним должен держать ответ. Помогает чтение книг и писание стихов; слава небесам – вдохновение не оставляет меня:

Что бояться мне людей, когда

Дух мой львов свирепых устрашает?

Не беда – жестокая нужда,

Все невзгоды мудрость украшает.

Пусть крута её вершин гряда,

Я взойду и, не щадя труда,

Много в ней алмазов я отрою.

В ней всегда готова мне еда,

Для меня её ключей вода.

Затоскую – лютню я настрою

И печаль развею без следа.

С другом как беседовать я буду,

Не вкушая мудрости плода?

Я волью в перо тех звуков чудо.

Книги – сад мой. Там душа горда![58]

Стихи – моё спасение, вот только не нужны они невежественным людям Севильи. Ну да я сам по себе, сам по установленным правилам выстраиваю свою жизнь:

Голове твоей пусть разум шлемом станет,

Благородство пусть, как пояс, чресла стянет,

Сердце ты в колчан острословья прячь –

Пусть врагов твои слова, как стрелы, ранят.

Стоек будь в борьбе со злом и тунеядством,

Нравственность и честь считай своим богатством…

В трудное время безденежья и одиночества не изменяю наставлениям, полученным в детстве: хранить верность нашим заветам, не гневаться, быть терпеливым, справедливым, милосердным. Главное – независимым.

Долга своего будь ревностный блюститель.

Твоему уму – властитель не учитель.

И конечно, следует противиться искушению плоти. Не в разгульной жизни, накопительстве и славе, а в учении можно обрести «сокровищ клад».

Разум сделай жизни действенным законом,

Помни о своём Создателе исконном.

К свету вечной жизни приготовь себя,

И Господь тебя сподобит светом оным…[59]

Мне ли не знать, что чистота души и готовность мириться с тяготами жизни – источник вдохновения и надежды, что «Всевышний ниспошлёт то, о чём мечтал в тиши».

Не пугает меня бедность и скудность,

Ведь двери свои мне открыла мудрость,

Голоден буду – стол мне накроет,

Жажду – водою своей напоит.

Сяду в тоске – её лютня звенит,

Песней своею меня веселит.

Буду ль кого для беседы искать,

Если могу я самой ей внимать?[60]

Вот только исповедуемые мной правила жизни не в чести у жителей Севильи. Отсутствие даже необходимых средств существования усугубляет ощущение потерянности, одиночества. Пропал бы среди людей, почитавших всего лишь деньги и власть имущих, если бы не пришёл на помощь известный меценат – визирь Абу Альхасан (Меир) ибн Каманиэль:

Единственный нашёлся среди вас,

Кто мне помог и душу свою спас.

Посеяв семена его забот,

Я получил богатый умолот.

Мне древом жизни длань его была,

Познанья древом – слово и дела.

Лицо его – как солнца яркий свет,

Которому вовек заката нет.

Все видели, что мало лет ему,

Но старше старцев был он по уму.

Всем чистота его была видна,

Дотоль невиданная без пятна!

Так мы лозе дивимся дорогой:

Где взращена и от лозы какой?

Видали бы родители его,

Признали б: «По наследству естество!»

С достоинством, как митру Аарон,

Венец отцовской чести носит он.[61]

Под впечатлением щедрости Меира ибн Каманиэля в который раз я вернулся к вопросу: воспитание делает человека благородным или то его врождённая особенность? Во всяком случае, не раз доводилось встречать невменяемых невежд из образованных, состоятельных семей и, напротив, тонко чувствующих, понимающих поэзию людей из бедных ремесленников.

Греют душу письма от Моше, приходящие из разных городов. Какое-то время он жил в крупных еврейских общинах Барселоны и Сарагосы, где имел небольшой круг учеников, но его не покидает тоска по Гранаде. Дети, оставшиеся в Андалузии, не отвечают на его письма, они равнодушно, даже с некоторым высокомерием относятся к его страданиям. Потеряв связь и с особенно близким братом Исааком, Моше просит меня, если найду Исаака, передать ему послание в стихах:

Друзья былых времён, оставленные мною,

Блуждавшие в неведомой ночи,

Передо мной проходят чередою

При свете догорающей свечи…[62]

В ночных видениях возвращаются к Моше родные, друзья и появляется надежда снова увидеть их. Однако с рассветом они скрываются в дали, о чём он и пишет:

И снова горечь просится наружу,

Мы с ней опять останемся вдвоём,

И узел скорби я стянул потуже

И зарыдал в изгнании своём.[63]

Переписка с друзьями и мои письма – единственное, что поддерживает бывшего главу еврейской общины в Гранаде, непревзойдённого поэта и учёного. В одном из стихотворных посланий он не то чтобы жалуется мне, а изливает душу:

Как тень прошла моя молодость, как

сон мимолётный пронеслись дни моей

юности, что росой окропили мои

чёрные локоны. Пред холодным дыханием

тяжких страданий сбежала радость с моего

лица, потух свет в моих глазах. Я тоскую по

родным горам, и тщетно я взываю: приблизьтесь

вы ко мне, – недвижимы их основы…

Меня недруги забросили к народу, которому

неведом светоч истины, и когда я слышу их речи, – мне

за человека стыдно, и молчание смыкает мои уста…[64]

Пока я обдумывал ответ, чтобы поддержать друга, внушить ему надежду на лучшие времена, получил новое письмо, в котором он пишет: «Я живу среди волков, которым чуждо человеческое имя. Лучше жить с медведем в лесу и со львом делить время, чем встречаться с теми, которые тьму превращают в свет и жалкого скопца от рыцаря духа не могут отличить… О, как тесен мне мир – он точно петля давит…»[65] Песни о любви и вине сменились стихами-жалобами:

Я мир узнал до самой сердцевины,

Прошёл последним из его путей,

Орлом взлетел на горные вершины,

А нынче я среди лесных зверей.[66]

Что мне остаётся, кроме попытки объяснить изгнаннику существующее положение в христианской части Испании невежеством тамошних королей. Они, в отличие от мусульманских правителей, не только не почитают науки, искусства, но и не относятся с должным уважением к вере иудеев. Результатом притеснений является скудость материальной и духовной жизни наших единоверцев.

Как бы я ни старался отвлечь друга от мрачных мыслей, тон и тема его стихов – жалобы, которые следуют за пессимистическими размышлениями о суетности мира и неизбежности смерти:

Проходят дни, и месяцы, и годы,

Моим желаньям сбыться не дано;

И я среди осенней непогоды

Забыт уже, наверное, давно,

Забыт, как мёртвый, как сосуд разбитый,

Как камень, опустившийся на дно.[67]

Ввергают Моше в глубокую печаль и вести из дома; постепенно один за другим уходят из жизни его родные, умирает любимая племянница, братья. Только и остаётся моему другу, что с окаменевшим сердцем писать скорбные песни на их смерть. Оглядываясь на прошлые годы, он вспоминает, что роковой год, когда Гранада была захвачена следовавшей строгим законам шариата армией берберов, разделил его жизнь на две части: светлую и тёмную. Он пытается осмыслить перемены в своей судьбе и с достоинством принять её; жить с сознанием значимости духовных постижений. Мысли о том, что не только он, но и вся еврейская элита вынуждена была покинуть город, не только не утешали, но, наоборот, рождали чувство обречённости.

В присланной мне книге «Беседы и воспоминания» Моше пишет: «Я не из тех, кто предъявляет счёт этому миру, и не из тех, кто во всём винит людские пороки, и у меня на это две причины. Во-первых, я испил из рук судьбы обе чаши, познал её с двух сторон, ибо поразили меня превратности её, и через все обиды и преткновения её мне пришлось пройти, и повернулась она ко мне спиной после того, как была благосклонна, и злом мне отплатила за всё добро, что принесла до того…» Настоящая книга была написана Моше по просьбе одного из его учеников. Здесь обобщён богатый поэтический опыт в еврейской поэзии, включены теоретические рассуждения о месте искусства поэзии и красноречия в системе наук. Особенно интересны критические замечания о творчестве поэтов «Золотого века» и подробные описания правил, которых следует придерживаться начинающему поэту. Эта работа – единственное систематическое изложение теории еврейской поэзии и наиболее полный источник сведений о её истории. Вслед за ней Моше написал «Трактат о саде», где исследует метафорический и буквальный смысл языка Писания.

Трудная сейчас жизнь у моего друга и наставника, но я и не нашёл в Святом Писании места, где бы Всевышний обещал человеку лёгкую, счастливую жизнь. У Моше усиливается чувство одиночества и, наверное, в связи с этим усиливается религиозное настроение. Я пишу ему, что в любом случае он не должен удаляться от мира, ибо, одолевая тяготы жизни, мы становимся достойными мира грядущего. Спасает призвание, Моше находит утешение в науке, поэзии. В последнем письме пишет, что стихи и книги – его дети; они единственные зависят от усилий, вложенного труда, и только на них он может положиться, только ими спастись от одиночества. Я сразу же ответил ему, напомнил наш разговор о суфизме – о необходимости бороться со страстями и не страшиться одиночества. Я ведь на себе опробовал метод суфиев анализировать личные переживания, ощущение близости со Всевышним. Напомнил ему и о слиянии человеческого и божественного, о спасительной приговорённости к творчеству. Обо всём этом можно прочесть у ибн Гвироля, что я и делаю в тяжёлые минуты. Вот и сейчас вспомнились строчки из одного его стихотворения:

Серебро лишь мысли блеснёт впотьмах,

как заря приходит взыскать оброк.

Жив? – В погоню мысли встань в стременах,

день покуда топчется у ворот,

ибо дух мой – времени не слабей,

и пока в седле я – храню зарок![68]

Моше в ответном письме дописал окончание стихотворения:

Но всегда настигнет, о други, нас

в роковой наш час беспощадный рок.

В том же письме он напомнил мне об исламском богослове аль-Хасане Басри, создавшем «науку о сердцах, помыслах и человеческих намерениях». В проповедях учеников Басри любовь к Богу, умение довольствоваться малым, способы самонаблюдения. Моему другу сейчас, как никогда, близко сознание отрешённости суфиев, их представление борьбы светлого, разумного, доброго начала с тёмными, злыми побуждениями, неуправляемым хаосом. Здесь очевидно сближение еврейской и исламской духовной мысли.

Я ответил, что нам обоим по душе поэзия суфиев, к тому же не чуждая любви, страсти, вину. А вот в том, что они ставят шейхов, которым должны во всём подчиняться, чуть ли не наравне с Богом, – мы не согласны. Ибо живём мы по заповедям Торы и законам нашей веры.

Расставание с Моше породило сознание неприкаянности; без моего друга стало пусто, тоскливо. Не вдохновляет и вино, которое раньше веселило душу. Всё чаще появляется чувство растерянности; никому не нужны мои писания, на которые я трачу жизнь. Ночь… не спится, за окном непроглядная чернота, где-то вдали лает собака, и не оставляют мысли о моей бесприютности. Чтобы избавиться от гнетущего чувства замкнутого пространства комнаты, отправляюсь бродить по пустынным ночным улицам. В лунном свете дома как призраки, тишина… Складываются строчки:

Луна пробегала, на туче порою споткнувшись,

На миг остановится, в дымчатый плащ завернувшись…

Большую Медведицу видя, я плачу от боли,

Что семь дочерей её разлучены поневоле.

Но как я завидую вечно сплочённым Плеядам,

Ревниво слежу я за ними тоскующим взглядом!

Руки их подняты шатёр подпирать многосферный

Иль чтобы измерить ковёр небосвода безмерный?..

Но если мне лучик огня померещится где-то,

Я весь трепещу: не предвестник ли это рассвета?[69]

Когда мысленно произносил последнюю строчку, заметил вынырнувший из переулка и быстро удаляющийся закутанный в плащ лёгкий женский силуэт. Что-то мне показалось знакомым в летучей походке женщины. Ускорил шаг и, нагнав, увидел из-под капюшона жгучие чёрные глаза. Где-то уже видел эти глаза, и, пока соображал где же, красавица узнала меня:

– Мы ведь с вами встречались. – Незнакомка откинула капюшон, и я от изумления чуть не потерял дар речи – передо мной стояла Адель – та самая танцовщица из Сиракуз, которую Моше несколько раз приглашал за непомерную плату радовать своих гостей. После исполнения огненного танца Адель незаметно исчезала, и я, если бы даже решился, не мог заговорить с ней. Должно быть, не одному мне эта удивительная девушка являлась в ночных видениях. Сколько пламенных стихов посвящали ей гости Моше. Я не писал, не хотел уподобляться одному из многих; в себе носил нежность и страсть к той, что обжигала своим темпераментом… И вдруг она! Та, о которой и мечтать не смел в неприютной Севилье, оказалась рядом и всякую секунду может превратиться в призрак, вызванный моим воображением. Молю Провидение, чтобы дорога к дому синьоры не кончалась и она – чуть ли не видение моей разыгравшейся фантазии – не растворилась в черноте ночи. Словно привязанный иду следом… остановились у старого бедного дома, в каких обычно живут приезжие в город на недолгий срок. Адель толкнула дверь, что была чуть ли не у самой земли, и мы оказались в комнате, которая видится мне райской обителью. В раю люди забывают о тяготах земной жизни, вот и я захлебнулся тем, что можно назвать восторгом, о котором и помыслить не мог. Забыл обо всём… Она рядом, она целует меня, и я в порыве восхищения, любви, благодарности снимаю своё фамильное кольцо, которое переходило из рода в род, и дарю его той, что сон превратила в счастливую явь.

– Такой подарок! – изумилась госпожа души моей. – Можно ли?!

– Да-да, оно твоё!

Ещё хотел добавить: «это всё, что у меня есть», но промолчал.

Я уходил на рассвете с ощущением совершенства мироздания – жизнь прекрасна! Будто и не было в мире войн, смертей, несчастий. Думалось мне и о том, что в другом, заоблачном мире нет различий вероисповеданий и каждый получает по благочестию своему. Понятие праведности есть у всех народов. Вспомнил, что вавилонский бог справедливости Шамаш в молитвах и гимнах назывался царём, врачевателем, праведным судьёй. Считалось, что он даёт полям плодородие, людям – благосостояние, освобождает пленных. Интересно, мог ли он освободить человека из плена любви? Но я не хочу освобождения. Мне хорошо, я счастлив, хотя… хотя не знаю, что меня ждёт завтра.

Оказалось, что Аделия приезжала из города Сиракузы в Гранаду по приглашению многих состоятельных людей, но именно Моше больше, чем кто-либо, не скупился не только на похвалы, но и на деньги, которые ей очень нужны. Отца своего она не помнит, мать – танцовщица. Мать рассказывала, что родители её несостоявшегося мужа, то есть отца Аделии, будучи евреями, запретили сыну под страхом проклятья жениться на ней – христианке. При этом страшась, что он не устоит против соблазна приходить к той, что дарила ему любовь, увезли сына в Испанию. Вот Аделия и наведывается в страну, которая ей не совсем чужая. Конечно, она не надеется встретить здесь своего отца, приезжает чтобы заработать деньги и, наверное, хочет узнать, чем люди, живущие в Испании, отличаются от тех, что в Сицилии – на острове в Средиземном море.

На следующую нашу встречу иду, словно на ватных ногах; кажется, непременно случится что-то непоправимое. Дверь может оказаться запертой, буду стучать и не услышу ответа или на пороге встречу какого-нибудь могущественного вельможу с золотой шпагой. Страшусь и того, что окажусь всего лишь кратким эпизодом в жизни той, что затмевает всех красавиц; случайная встреча ночью под настроение её ни к чему не обязывает. И снова всплывают в памяти строчки стихов ибн Гвироля:

Как пальма ты горда собой,

Как солнце лик сияет твой.

Тебе бы стать, как Авигайль[70],

Для мужа праведной женой.

А ты, как будто Иезевель[71],

Казнишь свирепой красотой.

Так возврати же душу мне

Из бездны тёмной и пустой.

И воспою я твой венец

И не умру перед тобой[72].

Грустные строчки стихов улетучились, как только увидел её. Я снова задыхаюсь от счастья в объятьях той, что каждое мгновенье может исчезнуть, рассеяться, как чудесный сон.

В перерывах между свиданиями только и делаю, что мечтаю о новой встрече. Страшусь думать о том, что та, без которой не мыслю себя, откажется жить в Испании. И тогда я последую за ней на Сицилию? Там иудеям приходится намного хуже… Ещё недавно, во второй половине девятого века, когда остров был под властью арабов, евреи должны были платить подушную подать и налог на недвижимость, а также носить жёлтый отличительный знак с изображением обезьяны. Сейчас, насколько мне известно, у тамошних единоверцев новые правители – северные племена норманнов, которые, подобно мусульманам, собирают подушные подати, добавив налог в пользу христианской церкви. Аделия рассказывала, что мои соплеменники в Сиракузах в основном занимаются мелкой торговлей, разными ремёслами, у них есть монополия на крашение тканей. Я стал прикидывать в уме – к кому из них мне поначалу придётся идти в подмастерья?

Всякий раз, когда заговариваю о том, что хорошо бы нам не расставаться, она смеётся и закрывает мне рот поцелуем. Тревога, предчувствие утраты не покидают меня. Ощущения счастья и несчастья сменяют друг друга. Я не могу работать, трудно на чём-нибудь сосредоточиться; за радостью, восторгом следует страх потерять любимую. Я не хозяин своей судьбы, иногда кажется, что моя обрушившаяся на Аделию страсть пугает её, вызывает невольное сопротивление. Может быть, поэтому она всё чаще откладывает наши встречи. Только и остаётся, что молить о пощаде:

Будь милосердною, газель, к пленённому тобой,

Мой смертный час не приближай разлукой роковой,

Уж лучше жги глаза мои своею красотой.

Змеёю обовьёт меня огонь твоих ланит,

Сомкнёт объятия свои и сердце поразит.

А сердце меж твоих грудей приковано моё,

Где ледяной души твоей пустынное жильё,

Два спелых яблока растут и каждое – копьё.

Лишь посмотрю на них – в меня копьё летит

И жаждет тела моего: ему неведом стыд…[73]

Как бы я ни тешил себя надеждой провести жизнь рядом с той, которая превратит будни в праздник, понимаю: супружеская жизнь – это не иссушающая душу ревность и страсть, а уверенность в привязанности, привычка, верность. Именно то, на что не могу рассчитывать в наших отношениях.

Вскоре случилось то, чего страшился, – стою перед запертой дверью и не знаю, что делать. Одна страшная мысль сменяется другой: уехала, уехала навсегда… Какой-нибудь вельможа увёл её в свои хоромы… Что делать? Ждать. Непременно появится здесь, должна появиться, а если уйду, она именно в это время может вернуться. Но что я скажу ей? Чем смогу удержать ту, которая мне не принадлежит? Подобно выгнанному псу, сел рядом с её домом на окаём старого, давно заброшенного фонтана и стал ждать.

Вечер сменился ночью. Нет сил подняться и уйти, душа словно окаменела; время остановилось – нет ни прошлого, ни мыслей о будущем. Не знаю, сколько бы ещё просидел, если бы не услышал чей-то раздражённый женский голос из окна на втором этаже:

– Уехала она!

Я не двинулся с места.

– Совсем уехала! Навсегда!

Чувствую своё окаменевшее лицо, взгляд, устремлённый в никуда. Наконец поднимаюсь, ослепший и оглохший, бреду по тёмной онемевшей улице… О том, что сердце не разорвалось от горя, свидетельствует выглянувшая из-за туч луна, она подмигнула мне и снова спряталась за тучу… И, как брошенный ею спасательный круг, в памяти всплыли строчки ибн Гвироля:

Тотчас ветер двинул армады туч –

на луну навёл парусов их рой,

застил лунный свет, скрыл дождём косым,

пеленою лёг, как на лик покров,

точно месяц этот уже мертвец,

облака – могила, могильный ров…[74]

Я хотел ответить моему любимому поэту стихами, но строчки не складывались в моей затуманенной голове. Не знаю, сколько бродил по спящему городу, страшась оказаться в замкнутом пространстве своей комнаты. Вдруг различил позади себя лёгкий скрип – то были чьи-то шаги, всё ближе, ближе… Может, то грабитель, сейчас воткнёт мне нож в спину… ну да всё равно… пусть так. Минута, другая… и шаги стали затихать в безмолвии ночи. Так бы и ходил по опустевшим улицам, если б не почувствовал холод прилипшей к телу промокшей под дождём одежды. Снять бы с себя вместе с мокрым плащом ощущение её податливого тела, запах волос… Избыть бы свою тоску, крик отчаянья в словах:

Газель, презрела ты закон, который Богом дан,

Твой взгляд охотится за мной, расставив свой капкан,

Душой стремится овладеть ресниц твоих обман.

Не потому ли так милы газели стать и вид,

Что пламя львицы в глубине газельих глаз горит?

Я перед взором этих глаз, у бездны на краю,

Кормлю своею плотью их и кровью их пою,

Пьянею от лозы твоей, но сам вина не пью.

Цветёт твой сад передо мной, и каждый плод манит,

Глаза газели у тебя, а сердце как гранит.

И если мне в твоём саду случится побывать,

И травы мять, и лепестки душистой розы рвать,

Боюсь я в голосе твоём насмешку услыхать.

И если даже голос твой небесный промолчит,

Услышу я, как в тишине смех ангелов звучит.[75]

Не в силах я справиться с тоской, не могу освободиться от неутихающей боли утраты той, что кажется незаменимой. Чем больше твержу себе – забыть, забыть, – тем острее ощущение её близости. Вот и мой дедушка в юности чуть было не лишился рассудка из-за измены любимой. Стараюсь и не могу вернуться к наставлениям отца, предостерегающего от сближения с женщинами. Он говорил о необходимости подчинять свои чувства разуму, не позволять силе желания, страсти преодолеть границы дозволенного. А грех нашего прославленного в веках царя Давида, не сумевшего осилить влечение к Бат-Шеве? Одним словом, заповедь «не следуй сердцу твоему и глазам твоим» – на все времена.

Могу ли я судить об отношении ко мне Аделии, с которой встречался всего лишь несколько раз? У неё было минутное влечение? Или её сердце уже давно принадлежит другому? Любовь непревзойдённой танцовщицы – плод моего воображения. Наша случайная встреча ничего не изменила в судьбе той, которая представляется мне единственной и неповторимой. Помню её горестный вздох, когда обмолвилась о некоем смелом пирате из родного города в Сицилии; он бывал чуть ли не во всех частях света, знает несколько языков. Вот и она мечтает о путешествиях, и ни к чему ей оседлая жизнь со мной.

Только и остаётся, что мечтать; может быть, когда-нибудь разбогатею и тоже побываю в разных странах. Если не в этой жизни, то в следующей; добрыми делами заслужу новое воплощение и тоже увижу людей, отличающихся друг от друга не только цветом кожи, но и образом жизни. И всякий раз буду возвращаться домой в Иудею; именно там я снова появлюсь на свет, пусть в небогатой и не славящейся большой учёностью семье. Буду сравнивать с ивритом звучание и смысл слов на разных языках. Мысленно проживая ещё одно воплощение, вспоминаю свою заботливую бабушку, без которой не могу вернуться в детство. Наверное, у неё была своя, отдельная от дедушки с его манускриптами жизнь души. Не довелось мне узнать, о чём она думала, когда, накормив семью, садилась в отдалении на низкий табурет с чашечкой крепкого кофе и надолго замолкала. Может быть, о том, что чувствовала себя по отношению к учёному мужу старшей сестрой, заботящейся о младшем брате. А ей порой самой хотелось стать младшей, беспомощной и чтобы тот, который всегда рядом, тоже угадывал её желания. Должно быть, каждый наедине с собой одолевает будни… И только песнопения в Храме объединяли иудеев общей устремлённостью к Творцу.

Пережить бы расставание с той, которая обожгла меня страстью.

В моей груди – пустыня, ибо сердце

С тобой ушло, с тобою кочевало.

Горел костёр, а ныне угли тлеют

Там, где любовь и в холод согревала!

Пошли своё дыханье, чтобы полночь

его с моим дыханием смешала.

Мне душу возврати: уйдя с тобою,

Она назад дорогу потеряла…[76]

Мир утратил запахи, краски. Исчезло недавнее очарование красотой природы, не заглядываюсь на прекрасные дворцы, фонтаны, водоёмы, внутренние дворики с изобилием цветов. Потеряли свою привлекательность причудливые орнаменты, бордюры с геометрическими узорами, керамические изразцы, украшающие здания. И не останавливаюсь перед искусной вязью решёток на окнах; не жду, появится ли за ними прелестное личико одной из жён гарема султана. Сколько бы я ни твердил себе: забыть, забыть – не оставляет желание вернуть Аделию, и словно вдогонку кричу ей:

Пусть пришла пора расстаться, но не уходи, постой!

Дай в последнее мгновенье взглядом встретиться с тобой,

Дай напомнить дни свиданий, трепет нежности былой,

Дай припомнить миг лобзаний под покровом тьмы ночной…

И тогда во сне, быть может, мне яви́тся образ твой,

Чтоб хотя бы в сновиденьях рядом ты была со мной.[77]

Я всё время думаю о ней, чувствую её, она приходит ко мне во сне, и дело не только в снедающей страсти, я хочу её всю – её мысли, мечты, хочу, чтобы она была рядом:

Приди скорей! От скорби я слабею!

Отдай любовь, отдай мне душу с нею…[78]

Почему, почему я стал одержимым страстью?! Ведь всегда был, старался быть над ситуацией. Почему забыл обо всём и, как ночной мотылёк, лечу на губительный огонь?! Помню наставление отца, когда я подростком уезжал учиться в Лусену: «Держись подальше от женщин. Тот, кто склонен к телесной жажде, оскудевает мыслью».

Горестное сознание утраты любимой пережил в своё время и мой друг, Моше ибн Эзра, о чём он писал:

Свет найдёт мою любовь глупой и смешной,

Но я сердце затворю от насмешки злой.

Ты жестока, но смирюсь, как невольник твой, –

Ещё горше мне страдать, разлучась с тобой.

Без тебя мне белый свет – мрак и темнота,

Мир – пустыня, счастья луч – тщетная мечта.

Но не усладит нектар жадные уста –

Для других цветущий сад сотворён судьбой…[79]

Кто же эти «другие»? Мне так мало довелось видеть тех, кому не пришлось страдать от несбывшихся надежд. Снова всплывают в памяти стихи ибн Гвироля:

Меня покинув, поднялась в закат

Та, чьи ланиты – жемчуг и гранат.

Та, что влечёт влюблённые сердца,

Чьих уст не иссякает аромат.

В её деснице обнажённый меч,

А копья наготове – и разят.

Она – газель, бегущая к ручью:

Холодной влаги жаждет её взгляд.

Её румяна – лук и тетива:

Из них, как стрелы, молнии летят.

И в час, когда прикажет облакам,

Хрустальным ливнем слёзы заблестят.

Слезам небес не удивляйся, друг!

В сравненье с ними мои слёзы – град.

А те, кто рядом, – глухи: ничего

Страданья ближних им не говорят![80]

Должно быть, и ибн Гвиролю некому было рассказать о безответной любви и тоске расставания. Не с кем было облегчить душу. Ищу утешение в его работе «Источник жизни», где сказано о том, что человек в этом мире должен искать познания, и, главным образом – познания себя. Вот и пытаюсь обратиться к здравому смыслу, отвлечься от иссушающих душу страданий несчастной любви. Согласно философским размышлениям Аристотеля: «Гораздо выше стоит тот, кто успел приучить себя пренебрегать земными страстями и жаждет только служить и поклоняться Всевышнему, чем тот, который ещё должен бороться с похотями плоти, хотя он, наконец, преодолеет их».[81]

Любовь – это похоть? Может быть… ведь я хочу её земную – во плоти. «Животная душа жаждет земных утех», – говорил Платон. И мой предшественник ибн Гвироль писал: «Человек должен отойти от всех чувственно воспринимаемых вещей и обратить свои помыслы к “Источнику жизни” – к Богу». Об этом его стихотворение:

Шлю мольбу к Тебе, лишь заблестит восход,

Льну вечером к Тебе, моей души оплот.

О Грозный, пред Тобой я в страхе предстаю,

Ведь мысли сердца все знаешь наперёд.

Могу ли сердцем я и языком своим

Тебя воспеть? И что мой дух и мой живот?

От уст людей Тебе приятна песнь, и я

Пою, пока душа Твоя во мне живёт![82]

Вот только можно ли абстрагироваться от своего естества? Как бы ни устремлялась душа поэта и философа, он хотел тепла, любви, о чём и писал в своих стихах. Опять же, причинявшая страдания неизлечимая болезнь и сознание обречённости, и бедность, и одиночество длиною в жизнь испытывали стойкость духа моего предшественника.

Вспоминаются слова современника и единоверца Авраама бен Хии, говорившего о том, что мудрость направляет душу к высшему миру, глупость тянет её к нечистой материи низшего преходящего мира, и, в зависимости от выбора, каждая душа имеет свою судьбу. Но… но пока жив человек, невозможно отделить душу от тела; если уходит возлюбленная, душа страдает вместе с телом. Ну да и сам бен Хия больше внимания уделял не человеческим страстям, а истории Израиля, считал её главной частью человеческой истории. Так и есть – христиане и мусульмане основали своё вероучение на нашем Завете. С особенным почтением к нашему Святому Писанию относятся суфийские мистики; они ищут пути к Богу независимо от принадлежности к той или иной вере.

О чём бы я ни думал, нет мне спасения, помимо воли возвращаются ощущения близости той, что одарила восторгом безоглядной любви; она стоит передо мной, осязаю её во сне. О таких страданиях не пишут ни талмудисты, ни философы. Пытаюсь найти утешение в учении Раби Бахьи ибн Пакуды, жившем в одно и то же время с ибн Гвиролем и размышлявшем о сходных с ним проблемах познания: о служении Всевышнему, уповании, раскаянии. Может быть, они встречались, разговаривали; ведь тот и другой жили здесь – в Испании, в Сарагосе.

Наверное, ибн Гвироль, подобно мне… вернее, я, подобно ему, страдая от несчастной любви, ищу утешение в размышлениях над сиюминутным и вечным. Бахья ибн Пакуда, в отличие от большинства раввинов, уделяющих в основном внимание внешнему соблюдению законов, то есть «обязанностям тела», писал о душевном состоянии человека, о том, что интеллект сопротивляется вожделению – чувства должны проверяться разумом. Что я и стараюсь делать изо всех сил. Можно ли роптать на судьбу? Кто знает, если бы Аделия не ушла, так бы и упивался её близостью и забыл бы о самом главном – о жизни духа, стихах, о стремлении познать пути Творца…

Однако здравые размышления не помогают избавиться от воспоминаний; она говорила, что не любит жить на одном месте, хочет путешествовать, увидеть разные страны, людей. Может, поэтому и ушла, мне же только и остаётся уповать на время, которое ослабит боль расставания. Впрочем, я в это не очень верю. Я бы тоже хотел побывать всюду, а пока ищу утешения у тех, кто жил до меня и оставил свои наставления о том, что следует избрать «средний путь», равно отстоящий от чувственности и от пренебрежения плотью. Нужно стать независимым от памяти тела… но свободен ли человек, может ли разум взять верх? Говорят, покаяние помогает избавиться от сердечной муки, но в чём мне каяться? В чём грех мой? Прошу Провидение помочь забыть ту, с которой жизнь показалась сказкой, забыть муку своего сердца, краткое ощущение полноты жизни. Сам виноват – дал волю воображению.

Только и остаётся следовать наставлениям Бахьи: «смирить дух, воздержаться от плотских удовольствий и размышлять о будущей жизни». Судя по тому, как сложилась судьба ибн Гвироля, ему тоже ничего не оставалось, как искать утешение в устремлённости к Вседержителю. «Основание нашей веры, – писал Бахья, – единство Творца. Если бы существовало два создателя, это значило бы, что существование одного из них недостаточно и что необходимо дополнить или уравновесить власть одного из них властью другого, а это лишило бы истинного Создателя его могущества; всемогущим может быть поэтому только Единый Бог».[83]

Покинуть бы столь недобрую ко мне Севилью. Но куда податься? Вернуться в родную Туделу? Там родители живут в тревоге за меня, там я получил начальные сведения в области естественных наук, философии, Талмуда, медицины. Там во времена моего детства две трети населения города составляли евреи. Жить бы беспечно в отцовском доме и снова подолгу стоять на берегу тихой Эмбры, смотреть на старинный каменный мост и представлять людей, которые прошли по нему в течение веков. Наверное, и они воображали всякие счастливые встречи, которые непременно случатся в их жизни. Однако мечты далеки от реальности, не могу я вернуться в родительский дом; не найду в Туделе работу.

Воскресают воспоминания о гостеприимном доме Моше ибн Эзры, где целый год жил, словно в раю: весёлые вечера, разговоры о литературе, философии. Мой друг и учитель, будучи близок к свергнутому правителю Гранады, не мог не покинуть город. Без него всё поблекло, утратило смысл, а когда был рядом, у меня, подверженного смене настроений, никогда не возникало чувство тревоги, мертвящей пустоты. «Моше, Моше, давно не было от тебя вестей, только бы знать, что ты здоров и ничего дурного с тобой не случилось». Пишу ему письмо в стихах:

Обещание встречи ты не оправдал.

Где ж сердечные речи, которых я ждал?

Дорог мне твой привет – не твоё серебро,

Не хрусталь и не золото – писем добро!

Что от времени требовать мне, наконец:

Новой жизни уже не испросит мертвец.

Мне же только узнать бы из дружеских строк,

Что и мощь, и величье души ты сберёг.[84]

Будучи в Севилье, стараюсь поддерживать отношения с ещё оставшимися в Гранаде друзьями моего покровителя, каким-то образом участвую в их планах, однако делаю это в силу инерции. Ко мне хорошо относятся едва держащиеся на плаву гранадские купцы и предприниматели; в денежных оборотах они верили Моше на слово. Сейчас же, ограбленные новой властью, ищут место, где бы заново начинать свои торговые дела.

Я не пишу Моше о тяготах жизни в Севилье, он и без меня знает обстановку в городе. Не жалуюсь и на испепелившую душу любовь к той, что танцевала на его дружеских застольях и при виде которой тосковал о несбыточной мечте оказаться рядом. Когда ибн Гвиролю становилось невмоготу в одном городе, он уезжал в другой. Вот и я сменю обстановку.

В надежде на перемены отправляюсь в Лусену – город, где, будучи учеником талмудической школы Исаака Альфаси, приобрёл глубокие знания не только в области Святого Писания, но и философии. Там же познакомился с теорией стихосложения. Тогда много времени отнимало изучение медицины, сколько раз заглушал складывающиеся строчки стихов, чтобы вернуться к медицинским трактатам. Не мог позволить себе отдаться вдохновению. Сейчас же, по прошествии нескольких лет, ищу в Лусене, кому бы могли сгодиться мои знания медицины. Не стихами, а врачеванием можно заработать на пропитание и крышу над головой. Однако и здесь никто не просит моих услуг и нет возможности приобрести авторитет внимательного и знающего целителя тела и души. О том, что эти недуги связаны, говорил ещё Гиппократ: неустройство души вызывает болезни плоти.

Иногда удаётся получить крохи за сочинение стихов на заказ, будь то по случаю восхваления усопшего или свадьбы. Чаще заказывают элегии или надгробные речи по поводу смерти незнакомых людей. Куда как приятней писать свадебные восхваления, тут я прибегаю к помощи трактата «Ожерелье голубки» мусульманского поэта и теолога Али ибн Ахмеда ибн Хазма; он даёт разъяснение вопросов настоящей любви и притворства. Впрочем, если женятся молодыми по сговору родителей, трудно различить, возникло ли влечение сразу или надеются, что оно появится с течением времени. Во всяком случае, насильно никто не ведёт под хупу. В стихах превозношу и благословляю каждую пару, стоящую под свадебным балдахином.

Последнее время всё чаще появляется ощущение, будто в поисках заработка хожу по замкнутому кругу, и всякий раз всё начинается сначала. Лусена – старинный город, где по-прежнему остаётся много евреев. Знакомые улицы, дома, переулки. Даже возвращаются прежние настроения – юношеская нетерпимость и желание всё знать, объять необъятное. Если соотнести все науки, представить, что от чего происходит, тогда можно понять не только устройство материального мира, но и решить вопрос: почему у конечного человека есть чувство бессмертия?

Бродя по знакомым улицам, не заметил, как оказался напротив небольшого красивого дома, где жил Азария, мой товарищ по академии Талмуда, – на редкость умный, красивый и лёгкий в общении человек. Его давно нет в городе, а то бы сразу к нему пришёл. Память у него удивительная, чуть ли не наизусть знал Тору и пророков. Ну да дело не в памяти, он был из тех редких людей, которые сразу улавливают суть: одним махом разгребал подробности и вычленял главное не только в многочисленных комментариях к Святому Писанию, но и в человеке. Он не раз повторял, что жизнь интересна выбором, мечтой; и мечта в его представлении не отделялась от реальности. Помню, недоумевал: «Почему раввины не призывают переселяться в Землю Израиля? Ну да, там придётся вести аскетическую жизнь. Однако же караимы, не признающие Талмуд, говорят о религиозном долге жить в Иерусалиме». Азария же рассказал мне о Даниэле аль-Кумси, который особенно ратовал за пребывание на своей земле; рассылал единоверцам, живущим в диаспоре, призывы отправиться в Израиль. Я тогда промолчал на слова друга, ведь в случае погрома у караимов и решившихся уехать на Святую землю приверженцев раввинов будет одна судьба. Моя тоска и мечта по Иерусалиму воплощалась в стихах:

Ты – славных царей чертог, и выше тебя – лишь Бог.

Как стал иноземный раб владыкой дворцов твоих?

Хочу я скитаться там, бродить по крутым путям

Провидцев Всевышнего, простых мудрецов твоих.

Я б крылья иметь хотел, к тебе бы я полетел,

Израненным сердцем пал на раны земли твоей,

Обнял бы вершины скал и камни твои ласкал,

Упал бы лицом во прах, лежал бы в пыли твоей.

Недвижно стоять готов, застыв у могил отцов,

В Хевроне главу склонив у славных гробниц твоих;

Пройти каждый лес и сад, взойти на седой Гилад,

Увидеть заречья даль до гор у границ твоих.[85]

Именно это стихотворение Азария любил больше остальных; читал его наизусть; ему даже казалось, будто он его написал. В наши юные годы жизнь представлялась бесконечной, и мы верили, что найдём ответ на все ещё не решённые вопросы… Сейчас я стою возле дома, где когда-то жил мой друг, и боюсь переступить порог; не хочу расставаться с иллюзией увидеть его на прежнем месте… Стучу в знакомую дверь, открывает неопрятный с помятым бесцветным лицом человек. Я так и не перешагнул порог, за которым вместо когда-то изящно убранной комнаты со всегдашним запахом свежести увидел грязное, похожее на ночлежку жильё для возниц дальнего следования, где люди спят не раздеваясь.

Я удалялся от дома, где жил мой друг, с тоской вспоминая наши долгие беседы… Всего лишь несколько лет прошло с тех пор, как, будучи учеником талмудической академии, я гулял в оливковых рощах Лусены, любовался виноградниками, подолгу стоял на берегу реки, воображая своё счастливое будущее. Сейчас же всё здесь, даже когда-то восхищавшие меня изделия в лавках искусных мастеров по металлу, не занимает меня. Город, основанный евреями после разрушения Первого Храма, то есть шестнадцать веков назад, процветал ещё до недавнего времени, до тех пор, пока правитель Альморавидов не потребовал, чтобы иудеи обратились в ислам. Община спаслась ценой огромной взятки, однако многие из моих единоверцев переместились на север, в район моего родного города Туделы.

Ненадолго я задержался в Лусене, ещё недавно славившейся учёными и мудрецами. Может, и осел бы здесь; со временем заслужил бы авторитет хорошего врача, мог бы снять достойное жильё. Но неожиданно в 1108 году получил приглашение в Толедо от Шломо ибн Фарузиэля, который состоял на службе у короля Альфонса VI в качестве молодого успешного дипломата. Его дядя, Иосеф ибн Фарусаль, будучи придворным врачом, способствовал моему появлению. Ну да евреи, приближённые к власть имущим, хранят верность своим единоверцам – помогают найти работу и по мере своих сил защищают от насилия и произвола. При этом за вину, проступок одного расплачиваются все, всех клеймят отверженностью, презрением. Чувство единства в изгнании позволяет нам выжить, не утратить память о своей истории, верность Вседержителю. Нас объединяет одна судьба малочисленного, по всему свету разбросанного народа.

В Толедо я получил завидную должность помощника придворного врача и наконец избавился от гнетущей в последнее время заботы о жилье и пропитании. Не один я с начала правления Альфонсо VI нашёл работу: он, чтобы упрочить свою власть экономическим благополучием города, приглашает образованных евреев – учёных, врачей. Многие из наших стали дипломатами при дворе короля; словом, благодаря своим знаниям, способностям и владению языками мы заняли важные государственные посты и одинаково верно служим королю, как прежде служили халифу.

Толедо – старинный город, расположен на высоком отроге и окружён с трёх сторон рекой Тахо. Подобно другим городам, здесь сохранились построенные римлянами мосты, акведуки, развалины амфитеатра. Мало найдётся городов в Испании, которые могли бы сравниться с Толедо количеством больших и высоких зданий. Глядя на синагоги, церкви, мечети, невольно думаешь, сколько людей прошло здесь со своими надеждами юности и сознанием бессилия что-либо изменить в старости. И это не зависит ни от смены императоров, халифов, королей, ни от того, ждут ли Мессию евреи, второго пришествия Христа христиане или Судного дня приверженцы ислама. Сейчас в христианском Толедо о часах молитвы напоминают церковные колокола, раньше в мусульманском городе призывали к намазу крики муэдзина, и только евреи при всех правителях молча собираются в своих синагогах. Мы обращаемся к Вседержителю стоя, христиане – на коленях, мусульмане – падают ниц. В зависимости от веры правителя – исповедует ли он ислам или христианство – праздничными днями в городе считается пятница или воскресенье. У всех свой язык: у арабов – язык Корана, у приверженцев Иисуса, отождествляющих христианство с Римской империей, – латинский, у евреев – иврит, язык, которым пользовался Бог при создании мира.

В центральной – торговой – части города можно подолгу ходить вдоль многочисленных уличных лавок ремесленников, кузнецов, портных, сапожников, мастеров золотых дел. Только мясные лавки иудеев, мусульман и христиан отделены друг от друга. Мои единоверцы, обосновавшиеся здесь ещё до нового летоисчисления, то есть раньше мусульман и христиан, никогда не занимали господствующего положения, должно быть, оттого, что чувствуем себя пришлыми на чужой земле. И живём мы здесь согласно своим законам – предписаниям Талмуда, распространяющимся на все стороны жизни.

Лечить власть имущих мусульман или христиан – мне без разницы, врач он и есть врач, для него не должно быть проблем с вероисповеданием больного. А вот тем евреям, которые стали солдатами при дворе короля, я сочувствую: храбро сражаться и отдавать жизнь под знаменем креста или полумесяца – бесславная жертва.

Нам, иудеям, только и остаётся следовать наставлениям древних мудрецов: терпеть и надеяться на то, что «за ночью следует день; темнота несёт в себе обещание рассвета». Иногда ловлю себя на мысли, вернее надежде, что стихи – песни души моей, вызовут отклик не только у современников, но и у будущих поколений, уже живущих на Земле Израиля. Вот только сейчас нет времени следовать вдохновению, работаю как никогда; утро, день, вечер, ночь слились в один бесконечный рабочий приём посетителей, которые иногда жалуются на совершенно пустяшные недуги. Нет выбора, только и остаётся, что заставить себя делать рутинную ненужную работу, которая всегда вызывала у меня досаду и раздражение. О чём и пишу своему другу Моше ибн Эзре, с которым мысленно никогда не расстаюсь: «В часы, которые не назовёшь ни днём, ни ночью, я предаюсь суетному делу врачевания… А город велик, и жители в нём исполинского роста[86], и нрав у них крутой, а чем же ещё сыскать слуге милость своих господ, как не убиванием дней своих на исполнение их желаний и не употреблением лет своих на исцеление их недугов».

День за днём не покидает тревога, ощущение зря потерянного времени, однако не в моих силах наполнить смыслом рутину будней. Живу ожиданием и призрачной надеждой оказаться на Земле Израиля, где мы станем хозяевами своей судьбы.

В еврейском квартале, где я снял очень даже приличное жильё, не раз подступалась ко мне сваха с очевидными словами о том, что «не дóлжно человеку быть одному». Кто бы спорил, я и в самом деле тоскую в долгом одиночестве. Вот только невеста, которую она привела, не вызвала вдохновения. Я человека узнаю по глазам – бывают внимательные, живые, вдумчивые, а у той, что стояла передо мной, как погасшие лампады или стоячие воды. Всегда руководствовался интуицией, часто жизненные вопросы решаются на бессознательном – эмоциональном уровне. Впрочем, кто знает, не случись встречи с Аделией – не искал бы в женщинах её живости, красоты, вдохновения. Она прекрасна не только в танце – заслушаешься её рассказами о путешествиях, о вольных пиратах Карибского моря. Вот и сейчас по контрасту с предлагаемой невестой невольно обращаюсь к той, что оставила меня:

Во славу измены твоей – объяви

Войну оскорблённой тобою любви.

Бессонных ночей моих пламя раздуй,

Отравой смертельной тоски отрави.

Тебе опостылел – и сам же себя

Я возненавидел. Не мучь – умертви!

Я стану рабом твоим, но колесо

Разлуки безжалостной останови!

Одром наслажденья стань, мук моих одр,

А ты меня мёдом любви оживи.[87]

Где сейчас Аделия, за которой я готов был следовать чуть ли не в пираты? С ней связана моя страсть и страдание… Вспоминает ли она обо мне…

В следующий раз опять по наводке свахи пошёл на свидание с молодой услужливой вдовой; в первую же встречу она обещала заботу и обустроенный быт. Невысокого роста, подвижная, смешливая, готовая каждую минуту к восторженным восклицаниям, она, будучи из состоятельной семьи, чудовищно невежественна. Вот уж не думал, что такие бывают. Едва умея читать, она с недоумением относится к писанию стихов, за которые не платят деньги. Мне не о чем с ней говорить, зато она не закрывает рта; всё время со всеми подробностями рассказывает о кулинарных рецептах. Когда пытаюсь перевести разговор на другую тему, ненадолго замолкает, затем снова начинает повествовать о том, как она готовит разные блюда, какие приправы полезны для здоровья, а от каких живот пучит. Из соображений человеколюбия хотел развить её интеллект, давал читать книги, но мои старания вызвали лишь раздражение. Эта ничем не примечательная особа несколько раз предлагала мне написать книгу о ней. Наверное, надеялась, что я разбогатею, обрету известность, тогда и она прославится. Я хорошо отделался – не пришлось обижать женщину отказом связать наши судьбы, всё сложилось само собой – спустя несколько недель после нашего знакомства она вышла замуж. Я не прошёл конкурс женихов, хоть и не хотел в нём участвовать. А судя по счастливому смеху своей несостоявшейся невесты, которую вскоре встретил на улице с мужем, она нашла ценителя своим кулинарным талантам.

Наверное, привлекательность женщины зависит и от моего воображения, если бы эта женщина была немая, я бы за её молчанием вообразил могучий интеллект. Как бы то ни было, надежда на счастливый случай не оставляет меня; я встречу ту, с которой не глохнут ни мысли, ни чувства. Ну да на воспоминания и мечты не хватает времени, ибо трудно быть медиком при дворе короля. Опять же, следует оправдать рекомендацию высокопоставленного дяди Шломо – Иосифа ибн Фарузиэля. Я прославляю его в стихах, ибо вижу в нём защитника нашего бесправного народа. Стихи возвращают мне уверенность в себе; царь Давид любил петь, и, пока он пел, ангел смерти не мог к нему подступиться. Псалмы царя Давида бессмертны, кто знает, может, и мои стихи будут кого-то радовать по прошествии многих лет.

Когда случаются между приёмами больных минуты свободного времени, возвращаюсь к работе над недавно начатой рукописью «Кузари» – то будет книга «Доводы и доказательства в защиту гонимой веры». Я не первый обращаюсь к полемике христиан, мусульман и евреев; хочу поделиться убеждением в истинности нашей веры и мечтой вернуться в страну Израиля; к святости, которую можно достигнуть только на своей земле. Даже если это невозможно сделать сегодня, по причине захвата Иерусалима кровожадными крестоносцами, то хотя бы поддержать надежду на избавление. И тем самым предостеречь от соблазна принять господствующую вторичную религию мусульман или христиан. Не раз представлял себя на положении соплеменников, вынужденных перед лицом смерти выбирать между своей и чуждой верой. «Выбери жизнь!» – написано в нашем Учении, ведь потом ты можешь вернуться к вере отцов: еврей всегда остаётся евреем. А если речь идёт об изгнании или отречении, я предпочитаю изгнание.

В трактате «Кузари» пишу об историческом событии – выборе религии хазарским царём. Хоть с тех пор прошло четыреста лет, однако вопрос вероисповедания, предполагающего и чувство, и разум, всегда актуален. Появление еврейских поселений на будущей территории Хазарии относится ещё к первым векам нового летоисчисления; в основном ко времени после поражения в войне с Римом и восстания Бар-Кохбы. То были иудеи из причерноморской зоны Кавказа, куда их ссылали римляне. В седьмом веке у берегов Каспийского моря возникло сильное Хазарское государство, сохранявшее свою независимость до середины десятого века. В Хазарию, славившуюся своим правосудием и веротерпимостью, евреи переселялись из мусульманских городов. Многие бежали из Рима, где их хотели обратить в христианство. По доходившим сведениям, мои единоверцы обладали более высокой культурой; заселяли целые кварталы хазарских городов, особенно в Крыму. Основное население тех мест были язычниками татарского племени. «Кузари» на иврите означает «хазар» – житель Хазарии. В конце седьмого или в начале восьмого века мудрый и богобоязненный хазарский царь Булан принял иудаизм. С его потомком – царём Хазарии Иосифом – в десятом веке переписывался врач и советник Кордовского халифа Хасдай ибн Шапрут. Переписывался на иврите, то есть хазары пользовались ивритским алфавитом. Иосиф прославляет своего умного предка царя Булана – великого мудреца, «изгнавшего гадателей и идолопоклонников со своей земли»[88].

Свою книгу «Кузари» я начинаю с размышлений царя Булана. Познакомившись с философией и религией греков, арабов и евреев, он выбрал иудаизм – веру гонимого бесправного народа. Таким образом, официальной религией правящего слоя общества стала иудейская вера. И это вопреки попыткам распространения христианства Византией и мусульманскому влиянию Востока. Начал Булан с того, что выслушал доводы философа, христианина, мусульманина и иудея о преимуществах их веры, затем пришёл к выводу о первичности и большей достоверности учения евреев. Вера – это ощущение, что стоишь перед лицом Творца – Создателя мира; этим свойством в той или иной степени наделены все религии. Вопрос в том, какая из них в большей степени соответствует здравому смыслу. На вопрос, какая из двух религий – иудаизм или мусульманство – ближе к истине, христианин отвечает – иудаизм. Также и мусульманин из двух других вероисповеданий выбирает иудейскую веру. К тому же никто не станет отрицать первичность единобожия евреев. Напрашивается вопрос: почему многие из приверженцев креста и полумесяца стали кровожадными? Неужели для того, чтобы утвердиться в своей правоте, нужно уничтожить веру, на которой они основали свою религию? Очевидно, что появление Иисуса приблизило языческий мир к единобожию, в результате чего в Риме было отменено рабство, наблюдалось улучшение нравов. И принятие мусульманства дикими кочевыми племенами приобщило их к духовной культуре более развитых цивилизаций. Иисус и Магомет не отменяли заповеди, данные евреям на Синае.

Можно проследить преемственность установок поведения начиная с древних времён. Всевышний, спасая праведного Ноя среди развратившегося человечества, дал его потомкам семь законов, обязательных к исполнению. После потопа голос Всесильного услышал Авраам; именно он задумался о том, что первично в этом мире. Далее Исаак и Яков – сын и внук патриарха передали веру своим сыновьям, среди которых, дабы напомнить народу волю Вседержителя, время от времени появлялись пророки. Пророчество связано с Землёй Израиля – «в ней был сотворён человек, она же в соответствии с божественным Замыслом – источник исправления мира».

Сюжет «Кузари» уже определился в моём воображении. Философ, будучи первым, к кому обратился хазарский царь в поисках истины, сказал, что человек должен уподобиться активному интеллекту: «И тогда ты можешь избрать религию, диктуемую разумом и нравственностью, созданную философами».[89] Однако с помощью подобных рассуждений нельзя достичь уровня пророчества, ибо человеческий разум ограничен без помощи свыше. Одним словом, рассуждения философа не удовлетворили хазарского царя, ибо он и без того знает, что «душа его чиста, а поступки честны». Должна быть не субъективная, а объективная истина.

Вслед за философом Кузари приглашает христианского теолога и тот повторяет истины Святого Писания евреев о том, что мир сотворён в течение шести дней, что первыми людьми были Адам и Ева. Рассказывает о праведном Ное, историю сынов Израилевых: «Это неоспоримые истины, ибо они завоевали всеобщее признание и были открыты Богом в присутствии множества людей».[90] Далее Божественная сущность, по мнению христианина, воплотилась в ребёнке, которого родила еврейская девственница. «И он был как бы пророком, однако в действительности он был Богом. Иисус – мессия, называемый сыном божьим, он же отец, сын и дух святой. Но толпы еврейского народа восстали против мессии и распяли его. Мы, христиане, следуем за Иисусом и его двенадцатью учениками, занявшими место израильских племён. Поэтому каждый человек должен служить спасителю и почитать крест, на котором он был распят».[91]

По мнению Кузари, такая религия вне логики, ибо желаемое выдаётся за действительное. И он пригласил одного из учёных ислама. Тот, подобно христианскому богослову, говорит, что мусульманство также признаёт, что мир был сотворён в течение шести дней и человечество произошло от Адама и Ноя. В отличие от христиан, исламисты не верят, что Бог принимал человеческий облик. При этом считают, что последнее пророчество, превосходящее все прежние, было дано Мухаммеду, который призвал все народы принять ислам. Вознаграждением благочестивого «будет воссоединение души с телом в райском саду, где его ждёт райское блаженство и радость. Там наслаждаются пищей, напитками, женской любовью и всем, чего можно пожелать. Нечестивых ждёт наказание вечным огнём, и кара их бесконечна».[92]

Если еврей ждёт после смерти встречи с Творцом, то правоверный мусульманин ждёт девушек прекрасней наложниц шаха. Ищущий истины хазарский царь попросил подтверждение этих утверждений фактами, ведь, если бы подобные воззрения соответствовали действительности, приверженцы Мухаммеда стремились бы к наслаждениям в загробной жизни, однако они не спешат расставаться с этим миром. Опять же, всякие чудеса должны быть удостоверены присутствием многих людей, а не прозрением отдельного человека, которому ангел продиктовал текст Корана. Мусульманский учёный на эти слова Кузари, подобно христианскому богослову, сослался на предшествующую исламу историю иудеев, где в принятии Закона участвовал весь народ.

Хазарскому царю ничего не остаётся, как обратиться к гонимой и униженной в настоящее время вере евреев. Ведь христианский и мусульманский теолог, утверждая, что их религии ведут своё происхождение от одного человека, «спасителя» или «пророка», ссылаются при этом на Святое Писание иудеев. Рабби рассказывает об иудаизме, об истории евреев и соблюдении заповедей из поколения в поколение.

Конечно же, в уста рабби я вкладываю свои мысли, то есть рабби – это я. Окончив талмудическую академию в Лусене, имею право называть себя законоучителем в иудаизме. Книгой «Кузари» хочу убедить окружающие народы, а мой народ и без того знает, что мы стоим перед лицом Единого и не поколеблется наша вера. Наши знания записаны в Торе, данной народу на горе Синай, где «Весь народ видел громы и пламя, и звук трубный, и гору дымящуюся».[93]

Из слов учёного раввина Кузари делает вывод: «Множество людей, а особенно множество, стоящее близко по времени к событиям, о которых сказано в Писании, не может поддаться заблуждению или обману».[94] Этому библейскому свидетельству и невероятным событиям, случившимся с евреями при выходе из египетского рабства, верят христиане и мусульмане.

«Около девятисот лет после принятия Закона мы были непобедимы, – продолжает раввин. – Когда же народ согрешил, обращаясь к идолам соседних племён, Навуходоносор одержал над нами победу».

Работа над «Кузари» занимает не только всё свободное от медицинской практики время, но и время ночного сна. Я не ропщу, ибо цель оправдывает средства – познакомившись с «Кузари», власть имущие христиане и мусульмане признают за иудеями равные права. Душа болит, когда кто-то из моих единоверцев, не выдержав отверженности, принимает ту или иную господствующую религию. Новообращённый при этом утешается тем, что это временная мера, всего лишь для видимости, чтобы получить равные права, работу, а по сути он остаётся иудеем. Ведь так просто доказать свою приверженность исламу: всего лишь время от времени появляться в мечети и пять раз в день, стараться при свидетелях, произнести: «Нет Бога, кроме Аллаха, и Магомед – пророк его». Также немного усилий требуется и для перехода в христианство. Отрёкшийся от своей веры утешается тем, что может тайно соблюдать наши предписания. Но если стоит вопрос о спасении жизни, полной отверженности, можно ли судить такого человека? Только и остаётся молить Всевышнего, чтобы не посылал моим единоверцам чрезмерных испытаний, чтобы смирение и вера отцов наших оказались сильнее невзгод.

Душа моя покорна Тебе и верна,

Благоговейно Тебе благодарна она.

Устану ль в трудах иль в скитаниях я, –

Ты мне утеха. Ты – радость моя!

Куда ни иду, на что ни смотрю,

Каждым движеньем Тебя благодарю…[95]

При любой возможности, когда не требуется в повседневной работе врача чрезмерного напряжения ума, мысленно выстраиваю диалог с царём Хазарского царства:

Сказал Кузари еврейскому мудрецу:

– Ваше смирение не добровольное, оно навязано вам, при первой же возможности вы постараетесь уничтожить всех ваших врагов.[96]

Сказал рабби:

– Муки изгнания заслуживают воздаяния, ибо каждый из нас, если бы захотел, сменил бы религию, то есть мог бы стать другом недруга; этого можно достигнуть без всяких усилий. Однако большинство из нас хранит свою веру, чистоту души. Молитва, которую знают даже женщины и дети, не говоря уже об учёных, начинается словами: «Боже, душа, которую Ты дал мне, чиста. Ты её сотворил, Ты её создал, Ты вдохнул её в меня, Ты хранишь её во мне, и Ты в своё время возьмёшь её от меня и возвратишь мне её в грядущее время. И пока душа моя во мне, я Тебя благодарю, Всевышний Боже…»[97]

Казалось бы, я нашёл наконец пристанище в Толедо: есть работа, жильё и есть возможность работать над «Кузари». Однако недолго пришлось тешить себя надеждой обрести приют в христианской Испании. В 1109 году Альфонсо VI умер, между царствованиями начались беспорядки. Подстрекаемые проповедями монахов, разноплеменные жители города безнаказанно грабят и громят еврейские кварталы. Феодалы-крестоносцы также не считаются с установленными порядками. Фанатичные католики убили пригласившего меня в Толедо Шломо ибн Фарузиэля; он возвращался после важной дипломатической поездки. Убили из засады… неважно, были ли то солдаты или ненавидящие иноверцев вооружённые простолюдины, так называемые мирные жители. Я всего лишь могу вместо торжественного стихотворения, которое я сочинил по случаю возвращения Шломо ибн Фарузиэля, писать траурную элегию. Еврейская община Толедо погрузилась в траур.

Как всё повторяется в стране, где мы, иудеи, всего лишь служим властителям! Вот так же, но при мусульманском правлении был убит советник короля Сарагосы, Иекутиэль бен Ицхак – покровитель и друг ибн Гвироля. Мусульмане и христиане воюют между собой, мы же становимся их жертвами, и не имеет значения, кто из них возьмёт верх. Первые слова по случаю смерти Шломо ибн Фарузиэля сложились сразу, как только пришёл вестник несчастья:

Ой мне! Ты не принёс доброй вести, брат мой,

Сказав, что Шломо мёртв.

О моё сердце, смени погребальным плачем песню,

Написанную в честь его возвращения…

Только и остаётся призывать на христианскую Испанию гнев Божий. Альфонсо Арагонский, наследник Альфонсо VI, путём уступок мятежникам восстановил относительный порядок, при этом освободил их от выплаты штрафов за убийство еврея. «Уехать, уехать из Толедо…» – твержу я себе. Однако не могу решиться: здесь есть работа, есть возможность посылать деньги родителям и Моше. Целители из евреев по-прежнему пользуются особенным спросом, больные советуют друг другу: «Сходи к иудеям, они вылечат». Церковь запрещает прибегать к услугам наших врачей, однако носители креста пренебрегают запретом, и первый из них – сам король.

Сколько бы я ни перебирал в уме, куда можно податься, не приходит ни одной спасительной мысли, ведь неизвестно, что меня ждёт в другом месте. В Толедо, подобно прочим городам, живу в еврейском квартале, который называется здесь «иудейский город». Быт моих единоверцев на узких улочках недалеко от моста Сан-Мартин через реку Тахо ничем не отличается от будней в других городах. Однако здесь, как нигде в другом месте, меня не оставляет ощущение усталости. И не только оттого, что приходится много работать, но и потому, что при христианских властителях особенно осознаю себя узником, томящимся в неволе.

С тех пор как покинул Кастилию, нет у меня чувства причастности к какому-либо месту, нет чувства дома. Одно утешение – письма Моше ибн Эзры. Помню, когда в первый раз увидел его, не мог отвести глаз – достойный, величавый человек, умное, благородное лицо, одет не кричаще, но изысканно, уверенный шаг… Я тогда показался себе чуть ли начинающим учеником ешивы. Сейчас мы почти на равных – оба бездомные, не знаем, что нас ждёт завтра, и только обращение к писательскому ремеслу даёт нам сознание независимости, относительной свободы. Вот и сейчас пишу ему:

Бродячая жизнь, ты мой старый друг –

Река слёз течёт уже много лет.

Должен ли я роптать на судьбу?

За какой грех нам выпала эта доля?..

Я уехал из Толедо, а спустя немного времени после смерти Альфонсо VI там случился еврейский погром. Помимо моей воли представляется ужас, отчаянье людей, на глазах которых убивали и издевались над детьми. В тех непосильных страданиях обречённые, наверное, забывали о Боге… или до последнего мгновенья ждали помощь небес? Как долго мы будем расплачиваться за грехи поколений многовековой давности, когда беспричинная вражда брала верх над разумом? Но ведь мы и сейчас не всегда бываем праведниками; чужие искушают нас своим образом жизни. Я обращаюсь к Тебе, Бог мой, от всего пребывающего в изгнании народа: «Твоя воля не будет исполнена, пока не пройдёт Твой гнев. Должен ли я всё время пребывать вдали от Тебя из-за моих грехов? Как долго я буду искать Тебя, а Ты всё никак не покажешься? Почему, обитающий в Ковчеге за крыльями Керубов, Ты отдал меня в рабство чужеземцам, когда я принадлежу Тебе? Спаси нас, взгляни вниз, с места своего пребывания, на мой народ и спаси нас!»

Невозможно надеяться на безопасную жизнь в изгнании. Куда же нам стремиться, как не в свою страну, где Бог Израиля, народ и язык Израиля едины:

О радость мира, жемчужина стран, мечтой о тебе зачарован.

К тебе на Восток рвётся сердце моё, но к Западу я прикован.

Никто не измерит скорби моей о прежнем твоём величье,

Скорби о том, что быльём поросло и скрылось под мёртвым обличьем.[98]

Из Толедо направляюсь в мусульманскую Кордову с надеждой, что в городе остались друзья и почитатели ещё с юности. Впрочем, куда бы я ни направился, понимаю: избавление можно обрести только на своей земле; и чем несбыточней мечта о возвращении, тем горше тоска неприкаянности и печальнее песня изгнания:

Ты ждёшь ли ещё, Сион, вестей от детей твоих,

Пленённых, рассеянных вдали от полей твоих?

Из ближних и дальних стран, на всех четырёх ветрах,

Сион, принимай поклон, привет сыновей твоих!

Лелею тоску мою, и слёзы, как воду, лью;

Падут ли росой они во прах на горах твоих?

Но вижу порою сны: вернутся твои сыны;

Я б арфою стал тогда и пел на пирах твоих![99]

Кордова предпочтительней не только мусульманским правлением, но и тем, что окажусь среди коллег-литераторов, там есть огромная библиотека греческой и арабской литературы, студенты в университете изучают медицину и дискутируют о философии Платона и Аристотеля. В просвещённом городе мои единоверцы чувствуют себя в относительной безопасности.

Кордова – моё последнее пристанище, больше переселяться некуда. Здесь на заработанные в Толедо деньги в качестве придворного врача открываю свой врачебный кабинет. При этом соблюдаю все правила нашей веры: для женщин и мужчин у меня разные приёмные дни, в случае кровопускания есть специальная накидка для женщин, чтобы на теле было видно только место надреза. И есть у меня скрытый угол, где пациенты оставляют плату за приём, если денег нет – не платят. Интересно, все ли целители вживаются в участь больного? Я думаю не только о недугах, но и по возможности стараюсь понять душевное состояние человека, обратившегося ко мне, участвую в его судьбе. И неважно, что меня, подобно Гиппократу, не увенчают золотым венком за доброжелательность к любому страждущему. Например, тем, кто пребывает в подавленном состоянии из-за невозможности реализовать себя, свою внутреннюю сущность, пытаюсь внушить волю к переменам, действию. Каждый по мере возможности, абстрагируясь от обстоятельств, должен стараться наполнить смыслом свою жизнь.

На днях приходил молодой человек с чувством вины, делающим невыносимыми, казалось бы, благополучные будни. Будучи искусным ювелиром, Пинхас не мыслит себя ни за какой другой работой. Рассказывал, что, ещё будучи мальчиком, затем подростком, заглядывался на украшения женщин. Не сместился его взгляд с ожерелья на шею и прочие прелести красавиц и когда стал юношей, мужчиной. О том, чтобы учиться любимому ремеслу, и речи не было, нужно было помогать отцу заготавливать дрова на продажу, чем и жила семья.

– Я с нетерпением ждал позднего вечера, – рассказывал Пинхас. – Когда все укладывались спать, удалялся в свою каморку, где колдовал над куском медной проволоки, делал из неё украшения, которые потом дарил бедным невестам. Все считали, что умом тронулся. И так из года в год я был приговорён – не мог бросить своё увлечение. Отец уже потерял надежду найти мне жену: ну кто пойдёт за человека, который «не в себе». Случайно сделанный мной браслет увидел хозяин ювелирной лавки. Обещал дать всё, что пожелаю: драгоценные камни, золото, серебро, самые лучшие инструменты – и сказал, что будет платить за работу хорошую цену. При этом у него было одно условие – сменить веру, стать христианином. Я долго не соглашался, потом поддался искушению, соблазнился от безысходности, отчаянья. Утешался тем, что об этом никто не узнает, и я по-прежнему буду верить в Единого Бога евреев.

Молодой человек тяжело вздохнул, замолчал, затем продолжал:

– Не буду вам рассказывать об ощущении восторга, когда получил в своё распоряжение всё, что есть у ювелира при дворе шаха. Появились деньги, много денег; отец купил новый дом, сёстры принарядились. Теперь самая красивая девушка готова выйти за меня замуж. Казалось бы, всё хорошо – дело процветает, изделия рук моих раскупаются, едва дойдя до прилавка.

Но… нехорошо мне на душе, старался оправдать себя тем, что искал сходство христианства с иудаизмом в вопросах о свободе воли, веры и разума. Приверженцы Нового Завета верят в Святую Троицу, но я-то знаю, что Бог один, един и всеобъемлющ. Крестившись, я особенно остро ощутил свою приверженность вере отцов. Ничто меня теперь не радует…

Пинхас говорил, что чувство растерянности в последнее время стало особенно нестерпимым. Говорил, что совершил преступление против самого себя, ведь всегда знал, жил с данным нам Законом и самой главной, первой заповедью Всесильного: «Я Бог твой, и не будет у тебя других богов». Рассказывал, что, когда со своим работодателем оказывается в церкви, начинает молиться по христианскому канону: «Отче наш…», – а продолжает: «Барух Ата Адонай Элохейну…» Вина и тревога преследуют его. Оказалось, что есть нечто сильнее желания устроиться в жизни.

Мне жалко его, мне ли не знать, что отсутствие возможности заниматься своим делом приводит к ощущению потерянности, депрессии; всё равно что запретить мне писать стихи. Постарался утешить тем, что его грех не перед людьми, а перед Богом и искупается он покаянием, ведь еврей, даже если крестился, в любой момент может вернуться к своей вере и к упованию жить на Земле Израиля.

Ушёл мой пациент ободренным, а я продолжал думать: можно ли переориентировать влечение человека к тому или иному занятию? Можно ли воспитать смирение по отношению к будничному труду? Или интерес к доступному ремеслу? Попытался представить себя, например, на месте повара во дворце халифа или короля. И тут же почувствовал себя крайне несчастным, потерявшим интерес к жизни. Нет, не получится переключить влечение человека, ведь мы приходим в этот мир со своими задатками, способностями; хорошо если есть условия реализовать их. Как бы то ни было, будучи соучастником душевных мук и переживаний пациентов, говорю им о необходимости распознать свои склонности ума и души, что даёт ощущение бодрости, продлевает жизнь.

Самые трудные из тех, кто ищет моей помощи, – женщины, которые не в силах устоять от искушения любовью. Запрещено прерывать беременность, однако… Вот стоит передо мной миловидная, совсем юная девушка, в глазах отчаянье, мольба. Если не помогу… Нетрудно представить её безвыходную ситуацию; каждая, оказавшаяся на её месте, умоляла бы меня о том же. Доверительно, как отцу родному, рассказала про своё несчастье. Жила со старшим братом в маленьком домике на краю города, брат женился и привёл жену, которой стало тесно в бедном доме в одной комнате. Короче, собрала она вещи сестры мужа и выставила их за дверь, и той ничего не оставалось делать, как уйти.

Брат смолчал – не заступился. На несколько дней приютила подруга, и тут подвернулся человек, который пел под окном серенады о любви. И так пел, что для неискушённой девочки не было никаких сомнений в его чувствах. Само собой разумеется, он не оставит её. Как же иначе? Доверчивая, она не стала противиться его домогательствам. Однако, когда узнал о беременности – бросил. Ей и самой жить негде и не на что, а тут… Я, как в детстве, почувствовал себя виноватым в том, что кому-то плохо; девочка обездолена с ранних лет – у неё нет выбора. Если покончит счёты с жизнью, на мне будет больший грех, чем если помогу ей избавиться от плода. Во времена Галена жизнь плода была важнее жизни матери, сейчас – наоборот. Обычно в ситуации нежелательной беременности я отговариваю женщину от соответствующей операции, говорю, что ребёнок – самый большой подарок в жизни. Однако не в этом случае, когда бедняге деваться некуда. Стоит она передо мной ко всему безучастная, страх уничтожил волю к жизни. Да ведь и выбора нет. Совсем юная, она напоминает нераспустившийся, но уже подмороженный бутон цветка. Невольно представляю себя на месте этой бедняги. Если откажу, пойдёт к другому врачу, который может оказаться менее искусным в своём деле; девочка умрёт, и я всю жизнь буду мучиться угрызениями совести. Будь она еврейкой, община позаботилась бы, записала бы ребёнка на имя отца, но у неё нет отца, тогда выдали бы замуж пусть и не за молодого вдовца. А этой несчастной некуда идти. Спрошу своих друзей; кому-нибудь из них наверняка нужна помощница в доме.

Пока слушал историю о незадачливой любви, почему-то не оставляла мысль о том, что чувствует человек, когда кончает счёты с жизнью. Испытывает ли боль, когда у него останавливается сердце? Или раскаяние? Сколько несбывшихся надежд обрести дом, семью у таких никем и ничем не защищённых женщин.

Случается, что проблема не только в обстоятельствах, но и в нас самих. На днях был у меня, казалось бы, благополучный человек лет сорока; жалуется на одиночество; говорит, что его воображение опережает действительность. При первой встрече с женщиной очаровывается, представляет её такой, какую хочет видеть. Восхищается ею, однако спустя два или три свидания вдохновение исчезает.

– При этом, – говорит он, – я вовсе не ищу новых впечатлений. Двадцать лет прошло, как расстался с женой, она давно вышла замуж, имеет детей, а я один.

– Почему вы расстались?

– Мы с самого начала были неровней, жена из образованной, состоятельной семьи, а мои родители жили едва ли не в нищете – отец торговал солёной рыбой. Самую просоленную на дне бочки никто не покупал, так он приносил её домой, и мама придумывала из неё разные блюда.

– При этом ваша бывшая супруга вышла за вас замуж.

– Дело в том, что я её очень любил, бросался исполнять любое желание. Жена переоценила мою зависимость от неё. Спустя год нашей совместной жизни мне стало невмоготу подчиняться её капризам. Последней каплей была ссора из-за того, что я слишком часто хожу к своим родителям. Это правда, я любил их, и они любили меня. Только отец давал мне сознание своей значимости, а для матери я был светом в окне. Благословенна их память… Одним словом, после скандала, когда жена кричала, чтобы я выбрал или её, или продолжал «нянчиться со своей мамочкой», я ушёл и не вернулся. Сначала радовался свободе, потом стало одолевать чувство одиночества, пустоты. И родителей давно нет. Чем дальше, тем хуже; бывает, такая тоска навалится… и слова не с кем сказать. Я не бедный, у меня в руках прибыльное дело – выделываю кожу для самой дорогой обуви. Много хороших женщин пошли бы за меня, но не могу же жениться всего лишь по здравому размышлению, мне нужно ощущение восторга, новизны… – Мой пациент замолчал и тяжело вздохнул.

– Одним словом – мечта не соответствует действительности, – подытожил я жалобы неустроенного в жизни человека.

Пока он рассказывал, я думал о том, что чаще телесные недуги лечить легче, чем смятение души. Однако мы должны врачевать не только тело, в данном случае хорошо бы помочь человеку стать терпимым, снисходительным с женщиной, которая окажется рядом. Помочь найти соответствие между чувствами и разумом. Я и сам этого не могу.

Случается, состоятельные, устроенные в жизни люди, у которых, казалось бы, всё есть, тоскуют, не знают, чем утолить неприкаянность души. Таких стараюсь заинтересовать чем-нибудь, отыскать соответствующее их склонностям занятие. Лучший способ – влюбиться, но… Марк Аврелий – философ, стоик, поэт – писал: «Любовь – как если бы ты влюбился в пролетающих птиц». Похоже, что так и есть; перекликаются мысли на протяжении веков. Марк Аврелий – самый благородный из римских императоров – в своих размышлениях, которые он назвал «Наедине с собой», писал о терпении и необходимости справиться с самим собой. Этическим идеалом стоиков был достигший бесстрастия мудрец как истинный хозяин своей судьбы. Ещё можно обрести утешение в высказываниях мудрецов Талмуда: «Если видит человек, что страдание выпало на его долю, пусть тщательно исследует свои поступки, ибо сказано: “Поищем и исследуем пути наши и обратимся к Господу”». Если не нашёл греха – пусть свяжет страдания с небрежением к Учению, как сказано: «Счастлив человек, которого наказываешь Ты, Господь, и Торе Своей обучаешь».[100] А если и этого не нашёл в себе, значит, страдания вызваны любовью, ведь сказано: «Ибо кого любит Господь, того наказывает…»[101] Здесь каждый случай следует рассматривать отдельно; главное – верить, что «за наказанием раба следует его выход на свободу». Как бы то ни было, в отличие от многих врачевателей психики, разговаривая с пациентом, я обращаю внимание не столько на прошлый опыт, сколько на его возможности – представление о будущем.

Конечно, нельзя отрицать и общность судьбы моих единоверцев; многие из них стали скитальцами, рассеялись по стране. Есть и те, что переселились в Африку, теперь почти у каждого марокканского правителя в советниках оказался еврей – выходец из Испании. Только память осталась от благословенных времён объединённого мусульманского халифата, когда у власти был Абдар Рахман III, примиривший различные группы арабов, берберов, христиан, евреев. Халиф, следуя воззрениям своего современника, учёного и философа аль-Фараби, о мире между народами и борьбе с невежеством, не только привлекал ко двору известных учёных и литераторов, но и посылал придворных в разные страны покупать рукописи для своей богатой библиотеки. Тогда в Кордову стекались мудрецы Торы, поэты, философы. Вольготно жилось моим единоверцам при советнике халифа Хасдае ибн Шапруте; талантливый еврей – учёный, врач, политик, – он владел несколькими языками и своим умением общаться с людьми завоёвывал их доверие. В его доме устраивались философские диспуты, литературные вечера, на которых поэты состязались в своём искусстве.

Я не раз возвращался к сведениям о том, что Хасдай ибн Шапрут благодаря знанию международного языка – латыни – расспрашивал купцов и дипломатов из разных стран о независимом в славянских землях царстве хазар, исповедующих иудаизм. Ходили слухи, что хазары – жители тюркской державы, занимавшие земли между Чёрным и Каспийским морем, – потомки десяти потерянных колен Израиля. Хасдай написал письмо хазарскому царю, принявшему еврейское имя Иосиф. И тот рассказал, каким образом его предки приняли еврейскую веру. Меня, подобно Хасдаю, не оставляют мысли: почему среди мусульманских и христианских земель в седьмом или восьмом столетии появилось иудейское царство? Почему хазарский царь со всем своим окружением и значительная часть его народа приняли иудаизм? О чём грузинские евреи переписывались с царём Хазарии Иосифом?

В середине десятого века хазарское царство было разгромлено русским князем Святославом, тогда же были покорены народы Северного Кавказа – осетины и адыги. Многие жители переселились в Крым, частью рассеялись по русским землям. Были и те, что нашли убежище в Испании. Мне даже довелось беседовать с сыном одного из них; он живёт в Толедо и ничем не отличается от наших правоверных евреев.

Когда Бог даст, мы вернёмся в Палестину, многие из потомков бывших жителей Хазарии из разных стран последуют за нами. При выходе из египетского рабства был вождь – Моисей. Сейчас же, когда мы рассеяны по всем странам, нет ни вождя, ни единого порыва.

До того, как начал писать «Кузари», подобно многим полагал, что конец рассеяния только во власти Всесильного. Теперь же знаю: страстное стремление жить и умереть на своей земле сократит срок изгнания. Это убеждение противоречит взглядам многих раввинов о том, что нельзя возвращаться в Палестину до тех пор, пока не придёт Машиах. Может быть, наоборот, Машиах придёт тогда, когда евреи окажутся готовыми всё бросить и следовать в свою страну. Вспоминается грех разведчиков, которых Моисей по настоянию народа послал по одному из каждого колена осмотреть Землю обетованную. Десять из них сказали, что войти в неё невозможно, ибо могучие люди обитают там. Страх разведчиков обрёк народ бродить по пустыне ещё сорок лет. А наша сегодняшняя нерешительность на сколько времени отодвигает возвращение? Нужно ли ждать Избавителя или сначала евреи вернутся на свою землю, а затем придёт Машиах?

Возвращаюсь к хазарскому царю. Постигая мудрость различных учений и вероисповеданий, он приходит к выводу, что именно иудаизм способствует усовершенствованию лучших качеств души человека. Истина и добро выше превозносимой эллинами красоты. Судьбоносное решение принял не только хазарский царь, но и учёный раввин, пришедший к осознанию того, что слово не должно расходиться с делом, – он решает отправиться на завещанную Богом землю. Мне только и остаётся воплотить в жизнь его решение.

Мало надежды, что мои единоверцы последуют за мной в разорённую страну. Неизвестность страшит, но и здесь мы не уверены в завтрашнем дне. Наше положение во многом определяется дворцовыми переворотами и конфликтами между халифами, королями. Войны мусульманских и христианских правителей сказываются на жизни еврейских общин как в северо-восточной Кастилии – под властью христиан, так и в южной Андалузии – под владычеством мусульман. Границы между владениями смещаются, что сопровождается погромами и грабежом. Мы терпим, не отстаиваем свои права, помним, что живём на чужбине. Какую бы часть Испании ни выбрать, не покидает ощущение изгнания, а ведь есть у нас своё по праву наследия место. Но… там сейчас засилье крестоносцев; самые неустроенные, не нашедшие себе применения в мирной жизни и надеющиеся разбогатеть в походе откликнулись на призыв папы Урбана II освободить Иерусалим из-под власти неверных, которыми считаются не только мусульмане, но и мы – евреи. Доходят страшные вести: улицы города залиты кровью моих единоверцев. Тех, кого не убили в своих домах, согнали в синагогу и подожгли. Эти «освободители», ни с какого боку не причастные к Палестине, грабят и убивают на своём пути кого ни попадя. Мечта вернуться на свою землю так далека от воплощения, однако она не оставляет многих из нас и порой кажется сильнее и реальней действительности:

Сион, спроси о тех, чья плоть страдает,

Но дух среди руин твоих витает:

Об узниках твоих – их всюду в мире

Тревога о тебе не покидает.

И плач их по тебе росой Хермона

В твоих горах пустынных выпадает!

Твоих скитальцев вижу возвращенье –

Их арфой голос мой сопровождает…[102]

В мечтах об обретении утраченной родины воображение перемежается с реальностью:

Да изберёт душа моя то место,

Где свет Творца для избранных сияет!

Ты Трон Святой, ты Дом царей – зачем же

Бесстыдный раб в нём нагло восседает?!

Кто даст бродить мне там, где сам Всесильный

Глазам пророков вечный Лик являет?

Где крылья взять, чтобы лететь к ущельям,

Чей вид разломы сердца исцеляет?!

Паду я на лицо, приникну к камню

Земли Твоей: она благословляет.

Хеврон увижу древний, где величье

Могильных плит отцовских вдохновляет.[103]

Проснулся среди ночи в тревоге, смятении и стал искать на небе ночное светило, луна успокаивает, появляется ощущение её причастности – будто ты не один… В моём окне чёрное беззвёздное небо. Тревога, страх всё больше овладевают мной. Где же луна? Где же?! Наконец нашёл на краю неба всего лишь её красный огрызок… Должно быть, затмение, и завтра всё будет как прежде. Возвращаюсь в постель. Нет ведь у меня сейчас причин для беспокойства. Медицинская практика и торговые связи с купцами Египта позволяют безбедно жить, более того, в Кордове я неожиданно разбогател. Ну да наше Учение не предписывает аскетизма; если имущество приобретено честно и без чрезмерных усилий, отвлекающих от добрых дел, оно помогает служить Богу больше, чем скудная жизнь.

Человек я общительный, доброжелательный, руководствуюсь принципом поиска в человеке хорошего и стараюсь не замечать недостатки; быстро налаживаю отношения с людьми. С одними обмениваюсь стихотворными посланиями, для других сочиняю торжественные оды к знаменательным датам, третьим помогаю справиться с житейскими трудностями. В отличие от времени, когда приехал в Кордову первый раз четырнадцатилетним из родного города Туделы, сейчас могу позволить себе роскошь писать не по заказу за деньги, а по велению сердца. В своих панегириках воспеваю благочестие, учёность, щедрость, великодушие адресата. Не задумываясь о последствиях, пишу и обличительные оды на людей ограниченных, спесивых, сила которых всего лишь в их толстых кошельках. Чем бы ни занимался, никогда не забывал, что в день Небесного суда спросят каждого: «Была ли тебе вера в сделках, было ли у тебя установленное время для изучения Торы, заботился ли о продолжении рода, уповал ли на спасение, участвовал ли в учёных спорах?..»[104] Всё делаю по предписанию, осталось позаботиться о продолжении рода. О том, что «человек, у которого нет жены, живёт без радости и благословения», сказано в Аггаде. Невольно воскресает в памяти Аделия и моя жгучая влюблённость, когда страсть чуть было не одолела разум. Я тогда пришёл в себя с помощью ибн Гвироля, который разговаривал с Богом, о чём и писал: «Воля пронизывает всю иерархию бытия, из всех частей человека познающая является самой благородной… человеку следует искать познания последней причины, ради которой он существует…» Часто ловлю себя на том, что мысли моего любимого поэта и философа также и мои мысли.

Обожжённый любовью к танцовщице – неуловимой обольстительнице, – я искал и не находил в других женщинах такого притяжения, чтобы пожелать остаться с одной до конца своих дней. Так было, сейчас же размышляю о том, что Эмеле, с которой на днях встретился, ждала меня, именно меня. Не выходила замуж не потому, что не было женихов, – она очень привлекательна, умна и добра. Просто ни к кому у неё не лежала душа. Одним словом, с честью прошла испытание красотой. Нет недостатка в красивых женщинах, дело в том, что именно с Эмеле у меня возникло ощущение единства, понимания. Опять же, любознательна, много читает, как тут не вспомнить нашу прародительницу Хаву, которая соблазнилась не яблоком, а присущим человеку желанием знать. Я чуть ли не на второй день сделал ей предложение. Едва знакомая девушка приняла мою поспешность как должное, ибо ей тоже показалось, что наша встреча не ограничится всего лишь знакомством. При этом предупредила меня, что в приданое она принесёт всего лишь книги. Лучшего приданого мне и не надо: книги сейчас в Испании не редкость, однако они считаются символом богатства – богатства ума.

Только сейчас, в нетерпении ожидая свадьбы, я понял секрет своей страсти к огненной танцовщице, которая в немалой степени состояла в её неуловимости. Я был охотником за мелькающей в кустах ланью. Не знаю, насколько бы хватило моей привязанности, окажись мы вместе изо дня в день. Эмеле вчера смотрела мои стихи внимательно, вдумчиво. Сделала точные замечания, дала совет, которому я непременно последую. Искренняя, и никакого кокетства. Говорит, что узнала обо мне всё с первого взгляда, сразу увидела человека, сосредоточенного на своих мыслях, страстного и в то же время сдержанного, может быть, даже немного чопорного. Я благодарен ей, подобная проницательность устранит конфликты из нашей жизни. Скоро она станет моей женой, уверен – не окажется камнем преткновения ни в чём. И я не буду препятствовать её увлечениям, желанию читать и слушать заезжих мудрецов, а слушать она умеет как никто.

Мужчины, как правило, хотят покорных, домашних жён, которые изначально оказываются в подчинённом положении, я же не буду лишать Эмеле самостоятельности, не стану привязывать её к очагу ради того, чтобы вовремя подала обед. В моей невесте мне бесконечно дорого всё: любознательность, чувство справедливости, естественная природная установка помогать нуждающимся; она, подобно моей маме, не пройдёт мимо чьей-либо беды. При всех достоинствах ума и души Эмеле очень, очень мила и ей не нужно никаких женский ухищрений, чтобы быть привлекательной. Изящная, пластичная, в глазах соучастие; приковывает взгляд без всяких изысков в одежде. Не хочу никакой другой. Хоть и нет в ней того огненного темперамента танцовщицы, что когда-то повергла меня сначала в счастливую отрешённость, а затем в горестное оцепенение. Моя будущая жена вселяет уверенность в нашем единстве на долгие годы, не представляю повода для размолвок. Пишу «послание невесте» от жениха, которого зовут Иегуда:

Вот брачный чертог – царство тайных щедрот,

Обитель желанная юной красотки.

В нём Савской царицей она задаёт

Загадки лукавые голосом кротким.[105]

«Бывает ли так, – вопрошает она, –

Чтоб в логово льва лань пришла бы сама,

Не ведая страха томленья, найдя лишь успокоенье?»

«Конечно, – скажу, суть легко усмотрев, –

Ты – храбрая лань, твой жених – добрый лев».

Мне бесконечно дорого в Эмеле всё, особенно то, что она понимает меня с полуслова и вовсе не собирается отвлекать от писания стихов. Не покушается на мои желания и волю, наоборот, даёт ощущение силы, значимости. Я нашёл в ней отклик своим чувствам, мыслям, одним словом, соучастника, а не противника. О чём и написал с её слов:

Мой милый искуситель, проказник молодой

В моих глазах увидел себя перед собой.

Без устали уста его глаза мне целовали.

Кого же целовал он, меня иль образ свой?

Пишу своей невесте, невольно сравнивая её смущение с огненной страстью Аделии, когда-то раскрывшей мне свои объятья:

Скорее пробудись. Любовью покорён,

Я взглядом милых глаз мечтаю быть сражён.

Быть может, снятся тебе губ прикосновенья?

Проснись, я объясню загадочный твой сон…

Всё только начинается, и отступают годы неприкаянности, одиночества.

Ты яд преврати мне в бальзам.

Тут платят за жён женихам,

А я тебе сердце отдам –

Оно всех приданых богаче!

Со щёк твоих розы сниму,

Гранаты в ладонях сожму,

Губами-щипцами возьму

Я губ твоих уголь горячий!

С тобою светло и в ночи,

Как свет незатмимой свечи,

Красы твоей светят лучи,

Твои ослепительны чары!

А другу подруга нужна:

Скучают один и одна.

Ты верная будешь жена,

И лучшей не сыщешь пары![106]

Мы двое как один: одинаково думаем, чувствуем, – если решусь осуществить давнюю мечту и отправлюсь в Иерусалим, жена не испугается дальнего путешествия, разделит со мной опасную дорогу. Начинается новая жизнь! Я благодарю Создателя за счастливый случай, что свёл меня с той, которая мечту сделала реальностью:

Твой голос красив, как и облик весь,

Твоих достоинств пленительна смесь,

Истоки утра и вечера – здесь!

За волос твой чёрный,

За тело это

Я славлю Создателя мрака и света.

Сиона дочь! Будет день такой:

Под балдахином обретёшь ты покой –

И возликует Господь Всеблагой![107]

При выпавшем мне счастливом билете не расстаюсь с мечтой оказаться в Палестине, должно быть, впитал в себя тоску поколений своих единоверцев по Святой земле. Устремлённость души не мешает заниматься устройством дома, семьи. У нас всё складывается как нельзя лучше, медицинская практика приносит верный доход. Опять же, удачные торговые операции дают возможность не только безбедно жить, но и помогать другим. Я умею ладить с людьми, в сложных ситуациях разум берёт верх над раздражением, другими словами, не включаюсь в конфликты. Благодаря дружбе с купцами, чьи корабли плавают во многие страны, могу позволить себе роскошь быть щедрым. Одним словом, осел в Кордове и стал вполне состоятельным человеком. И не нарадуюсь своей жене. Иногда закрадывается страх – надолго ли отпущено это счастье?

Занятия медициной на сегодняшний день, более чем когда-либо, меня интересуют не только исцелением телесных недугов, но и возможностью сориентировать сознание неблагополучного человека. И поскольку мои пациенты не только евреи, но и христиане и мусульмане, я прибегаю к практике суфизма, духовная установка которого на связь с Вседержителем не предполагает ту или иную религию. При этом не разделяю мнения радикального суфизма о том, что «можно стать Богом, достигнув мистического единения с Ним», то есть ощущения своеобразного растворения, отождествления с Абсолютом. Более того, полагаю, что Создателю нужно не уничтожение, а становление индивидуальности, своеобразия человека. Одним словом, у людей не было бы проблем в отношениях друг с другом, если бы они сумели найти общий подход в решении жизненных проблем. Слово «суфий» происходит от греческого слова «софия» – мудрость, предполагающая не богатство и власть или, наоборот, отход от мира, а анализ неосознанных мотивов поведения, переживаний. А слово «джихад» означает борьбу со своими страстями, чрезмерными желаниями.

С людьми с неустойчивой психикой я говорю о способах самонаблюдения, личной ответственности за совершённые поступки. При этом отвергаю распространённое в суфизме наставление о полном подчинении учителю. Разговор веду на равных, это позволяет посетителю расслабиться, а представление типа личности человека по чертам лица помогает мне задавать наводящие вопросы.

Часто возвращаюсь к мысли, что подобной духовной практикой пользовались в начале нового летоисчисления врачеватели души – «терапевты». То были уцелевшие после поражения восстания Бар-Кохбы пустынники, что жили на берегу Солёного моря. Спасаясь от римлян, они подались в Александрию и там основали иудейскую секту терапевтов – лечили пороки души: жадность, лживость, неуёмные страсти. Человеческая мудрость одна, суфизм не привязан к той или иной религии. Ибн Гвироль тоже был причастен к мистической суфийской поэзии – идее восхождения бессмертной души к единению с Творцом. При этом не предполагал ни беспрекословного подчинения «учителю», ни уничтожения индивидуальности человека. Благодаря моему современнику, исламскому богослову аль-Газали, соотносившему суфизм с рациональным мышлением, философией удалось оградить ибн Гвироля от обвинений раввинов в ереси.

Учение суфизма часто связывают с мистическим течением ислама, однако оно существовало задолго до Мухаммеда. Как бы то ни было, обращение к суфизму позволяет совершенствовать качества души – ослабить влияние материальных вещей и ориентировать на путь размышлений. При этом я отвергаю утверждение некоторых арабских приверженцев этого учения, что конечным пунктом приобщения является исключение личностного начала, растворение в Боге. По моему разумению, наоборот: Богу нужен партнёр, а не безликий исполнитель предписаний. Человек должен усилием ума и воли развить отпущенные ему способности – на что я и ориентирую своих пациентов.

Женитьба наполнила мою жизнь, я теперь не засиживаюсь с друзьями, как бывало, до позднего часа за кувшином вина. У друзей-поэтов тоже есть семьи, но они не спешат домой. В юности, глядя в зеркало, видел свой высокий лоб, распахнутые глаза и густую копну чёрных кудрей. Сейчас кудрей поубавилось, взгляд стал проникновенным, вдумчивым; в глазах появилась древняя еврейская скорбь. Именно по глазам, по этой ставшей национальной чертой многовековой скорби я часто узнаю своего соплеменника.

В настоящее время, несмотря на неустойчивое политическое и экономическое положение, еврейская община в Кордове в лучшем состоянии, чем в других городах Испании. Часто вспоминаю своё первое посещение города, когда совсем юным приехал сюда из родной Туделы. Тогда нередко случалось, что не было денег купить вино для празднования Шаббата. Старался заработать чем мог, сочинял панегирики, стихи на знаменательные даты, юбилеи, однако не всегда находились не только заказчики, но и слова, чтобы прославлять не заслуживающего хвалы. Сейчас я вполне благополучный человек, занятия медициной дают уверенность в завтрашним дне, появились друзья из знатоков Писания, поэтов, философов. Так же, как и в Толедо, занимаюсь делами еврейской общины и сбором денег для выкупа единоверцев из плена. Сейчас я это делаю вместе с женой: пишем письма в разные города с просьбой дать деньги на богоугодное дело. Пишем и моему знакомому богатому египетскому купцу – Хальфону ибн Нетанелю. Обязанность освободить иудея, попавшего в руки морских пиратов, работорговцев или в результате кровавого навета, – заповедь на все времена. Женщин стараемся выкупить прежде мужчин. Обладая живым воображением, ещё в ранние годы представлял себя на месте людей, которые живут в неволе. Меньше интересовался теми, в судьбе которых участия не требовалось. Никогда наперёд не знаешь, кому из тех, кто находится в плену, приходится хуже и кого нужно освободить первым. Вот и Хасдай ибн Шапрут, используя своё высокое положение при дворе халифа, помогал еврейским общинам в разных странах. Он ещё был жив, когда у пиратов в Кордове выкупили захваченного в Италии оборванного пленника; им оказался рабби Моисей бен Ханох, один из четырёх знаменитых раввинов. Этот рабби учредил в Кордове высшую школу, для которой привозились драгоценные списки Талмуда из Вавилонии; в его ешиву устремились любознательные юноши из городов Испании и соседней Африки.

Я не перестаю благодарить небеса за жену, с которой мы едины плотью и духом, у нас трое детей. Семья не мешает держать дом открытым для каждого нуждающегося. Один раз в неделю у нас что-то вроде юношеского застолья – за столом, уставленным кувшинами с вином, состязаются поэты, ищут истину философы. И как когда-то мой незабвенный друг Моше ибн Эзра помогал каждому нуждающемуся, так же и я сейчас рад поддержать всякого оказавшегося в трудном положении. И в первую очередь своих единоверцев, ибо, несмотря на все различия между нами, мы остаёмся единой общностью.

Напоминанием о непредсказуемости жизни и бессилии человека случаются эпидемии. Когда детская смертность особенно велика и медицина не может помочь, только и остаётся молить Провидение, чтобы беда миновала твой дом. Если смерть стоит на пороге, пусть она возьмёт меня. Для себя прошу любое испытание – бедность, болезни, – только бы мои малолетние дети были живы и здоровы. Вчера ещё весёлые сын и дочка вдруг сникли, слегли… Я вижу, как они уходят один за другим, и ничего не могу сделать, не могу удержать… Сын скончался в моих объятьях…

Горе переполняет меня,

Горькие, льются

Мои слёзы

Из-за мальчика, которого я породил –

Золотого ребёнка,

Самой большой моей радости,

Почему, о друзья,

Я не умер вместо него!

Однако Князь Смерти похитил его

Из моих объятий,

И моя боль утихнет, только

Когда я возлягу рядом с моим сыном.

Сколько раз приходилось писать по заказу стихи в память умерших детей, не думал, что сам окажусь на месте безутешного отца.

Ребёнок похищен с отцовской груди,

Теперь покоя отцу не найти,

«Лучше бы мне на свет не родиться,

Чем дорогого сына лишиться!»

Пожалейте меня, прошу вас, друзья!

Ведь Господь взял сына, которого я

Держал в объятьях, свет глаз моих!

Омыл я его в слезах своих,

Похоронил меж ребёр… О нём

Говорю я всё время, ночью и днём.

Сердце моё, моё естество!

Умер мальчик – и сердце мертво.[108]

Спустя немного времени ушла дочь… Вместе с жизнью детей уходит и моя жизнь. Как никогда прежде разуверился в возможностях медицины. Почему я не умер вместе со своими детьми… Моя боль утихнет только тогда, когда я лягу рядом с ними.

Может быть, смерть детей служит мне наказанием за то, что я прижился в чужой стране и всё реже вспоминал об Иерусалиме. Нет, я не отменял своего решения отправиться на Святую землю. Вот и Эмеле – моя верная подруга, незаменимая жена – готова разделить со мной любые трудности. Никогда не отговаривала от столь опасного морского путешествия – сначала в Египет и оттуда в Палестину. Корабли тесные, тихоходные; немногие решаются на столь дальнее плавание, разве что одержимые паломники и купцы, торгующие с заморскими странами. Сколько кораблей гибло во время шторма! Представляются выбившиеся из сил моряки; каждая минута может стать последней. Не раз в воображении рисовалось морское путешествие Ионы – его бегство от поручения Всевышнего.

Во время разыгравшейся смертельной бури как тогда, так и сейчас из корабля выбрасывают в море тюки бесценного груза; всё лишнее – кроме жизни людей; «и взмолились они Господу…».

Друзья отговаривают меня от столь рискованной затеи, убеждают, что земной Иерусалим вовсе не небесный, каким я его воображаю. Им кажется безумием бросить дом, жену, единственную оставшуюся дочку. Да и прочное, нажитое годами положение, заслуженная слава поэта и врача многого стоит. Сколько раз приходилось слышать: «Даже если тебе удастся добраться до берегов Палестины, что ждёт тебя, немолодого, одинокого, в разорённой стране под гнётом наших ненавистников?» Когда подобные наставления проникают в душу, сомнения начинают одолевать меня: а не за смертью ли я еду? Наступает хандра, сознание конца дороги. Нет, не могу отказаться от своего решения, ибо это значит изменить мечте. Не только мечте, но и надежде обрести свою страну, ведь мусульманский юг и христианский север Испании никогда не станут нам надёжным пристанищем. На ум приходят строчки ещё не написанного стиха:

Ты поленишься вовремя в путь снарядиться

И свой жребий продашь за горшок чечевицы?..

И всегда, исполняя Господни веленья,

Будь отважнее льва и быстрее оленя.

Не роняй своё сердце от страха в пучину,

Если гор водяных станут падать вершины,

Если руки матросов как тряпки повиснут,

Мореходы беспомощно зубы лишь стиснут…

И ни в ком уже нет ни надежды, ни веры,

Что помогут в беде им обычные меры…

Когда все божествам своим станут молиться, –

Ты к святая святых поспеши обратиться…

И заслуги всех предков твоих Он оценит –

Воскресит мертвецов, плотью кости оденет.

Волны стихнут, людские обрадовав души,

И улягутся мирно, как стадо на суше…[109]

Годы идут… Конечно, я не отменю своего решения! Отдаю себя во власть Провидения! И никаких сомнений! Вот только бы определилась моя единственная дочка; она появилась на свет, когда мне было уже под сорок. Старшие дети умерли, а её, наверное, спасло от заражения грудное молоко матери. Из раза в раз повторяются страдания Иова, потерявшего своих детей, и повторяется его крик к небесам: «За что?! За что мне это наказание?! В чём мой непростительный грех?! Почему умерли мои дети?» Небеса молчат. Лучше бы я умер! Что я могу… Только и остаётся смириться со своей участью. Сознанием бессилия успокоился библейский Иов… Да только ли Иов почувствовал свою малость перед всемогуществом Создателя? Трудно, невозможно заглушить горе утраты.

Тут уж невольно думаешь, что душам невинных уготована лучшая участь в следующем воплощении. Всё чаще вспоминается последняя война за независимость Иудеи под предводительством Бар-Кохбы, его мученическая смерть. Тогда, после поражения восстания, погибли самые достойные. Они возродятся к новой жизни. Вот и дети мои тоже… Будучи врачом, я не спас их, и никакие знания не помогли. Если от нас ничего не зависит, только и остаётся кричать небесам о справедливости.

Моя дорогая Эмеле после смерти детей стала быстро уставать. Нет, она не жалуется, но ей всё трудней справляться с жизнью. Пока я устраивал дела, чтобы после моего отъезда она ни в чём не нуждалась, подросла дочка. Сейчас, в свои шестнадцать лет, даже слышать не хочет о женихах. Умная, красивая, образованная, могла бы выбрать достойного мужа из тех молодых людей, что ходят к нам в дом. Жена просит дочку не отказываться от достойных претендентов, ибо хочет увидеть внуков ещё до того, как Всевышний, вершитель судеб, заберёт её к себе. Я тоже уговариваю нашу единственную наследницу выйти замуж, пусть не по большому влечению, зато будут дети и будет кого любить. И Эмеле не так тяжело будет переживать мой отъезд. Любовь к детям – счастье, она наполняет нас, даёт ощущение продолжения жизни.

Однажды, разгневанный упрёками жены в том, что не забочусь о том, чтобы единственную дочку выдать замуж, я сгоряча поклялся, что отдам её первому, кто переступит порог нашего дома, и не суть важно, окажется он бедняком, невежей или учёным и состоятельным человеком.

У нас в доме находят радушный приём многие евреи, приезжающие в Кордову. Мы с женой с замиранием сердца ждём, кто же первым появится в дверях, кто будет нашим зятем. Дочке, кажется, всё равно, кто станет её мужем; раз никому не отдаёт предпочтения, то почему бы не исполниться клятве отца… Первым вошёл благообразный человек моложе меня лет на пятнадцать в дорожной пыльной одежде. Судя по всему, то был бедный странник, не назвавший своего имени.

– Женаты ли вы? – поспешила узнать Эмеле.

– Нет, я вдовец, – ответил незнакомец.

– Преуспели ли в науках? – снова спросила жена.

– В науках несведущ.

Жена в отчаянии умоляет меня:

– Отмени свою клятву, дочка отказывала знатным и образованным искателям её руки, а теперь она должна выйти за неизвестного бродягу и невежу.

– Нет, слово своё не нарушу, но займусь образованием нашего будущего зятя.

О чём и объявил незнакомцу.

Тот, согласившись учиться, с усердием следует моим наставлениям. Я радуюсь его успехам, вспоминая при этом нашего мудреца рабби Аккиву, который, будучи пастухом, превзошёл в учёности и благочестии знаменитых мужей.

В те дни я работал над большим стихотворением в форме акростиха, где строфы начинаются с букв алфавита в последовательном порядке. Дойдя до буквы «Р», остановился – никак не мог подыскать соответствующую строчку. Ночью после бесплодных усилий оставил рукопись на столе и пошёл спать. Утром обнаружил дописанный стих. «Это мог сделать или ангел, или Авраам ибн Эзра!» – воскликнул я. Тут уж наш гость не мог скрывать своё истинное имя.[110]Он и в самом деле оказался Авраамом ибн Эзрой – известным поэтом нашего времени, раввином-философом, математиком, астрономом и вольнодумцем. Его комментарии библейского текста представляют и науку, и искусство, ими пользуются только в кругу свободомыслящих людей. Он же один из основоположников грамматики иврита, переводчик с арабского на иврит и может быть назван главой переводческой школы с бóльшим правом, чем прославленный Иуда ибн Тиббон, который будет переводить мою книгу «Кузари». Наш гость ещё и врач, и дальний родственник моего друга Моше ибн Эзры. Ко всему прочему, и мой земляк: тоже родился в городе Туделе. Будучи образованным во всех областях знания, Авраам ибн Эзра у многих наших соотечественников пробудил интерес к светским наукам. Его пытливый ум в области математики, астрономии, медицины, стихосложения не отделён от строгой набожности. У нас много общего не только в области медицинской практики и писания стихов, но и в философских воззрениях. И что особенно мне дорого – мы оба разделяем учение ибн Гвироля об универсальной душе – источнике разумной души.

«Возвышенной наукой» называет Авраам ибн Эзра астрономию, он написал «Трактат о планетах», «Книгу мироздания», «Трактат о светилах», «Трактат о причинах» и много других работ, с которыми я ещё не знаком. В своих комментариях к Святому Писанию часто обращается к древним временам – истории возникновения и развития астрономии и астрологии. Меня тоже часто посещают мысли о влиянии звёзд на судьбу человека, не раз воображал себя одиноким пастухом овец во времена нашего праотца Авраама. В пустынных просторах взгляд устремляется в звёздное небо, которое кажется в ночи «Книгой жизни», по ней читается судьба. И только Всевышний может отменить предписание небес.

Слушая повествования своего будущего родственника – известного астронома, боюсь пропустить хоть одно слово. Вместо себя наш благословенный гость предложил в мужья моей дочери своего сына Ицхака, вполне образованного юношу. К тому же пользующегося покровительством богатого ценителя поэзии Хальфуна бен Натанэля – влиятельного еврейского торговца, чей главный дом и семья находятся в Египте. Моя жена счастлива, что дождалась увидеть красивого, статного молодого человека, который пришёлся дочери по вкусу и с кем она проведёт жизнь.

Я вижу, как быстро устаёт моя Эмеле от предсвадебных хлопот, всё чаще присаживается отдохнуть, чтобы опять приняться за работу. Мне только и остаётся молить Провидение продлить жене жизнь, чтобы успела порадоваться внукам.

После свадьбы наших детей Авраам ибн Эзра стал собираться в дорогу: не мог он долго задерживаться на одном месте. Странник по натуре, больше чем на год нигде не оседал, свою жизнь он называл жизнью изгнанника. На просьбы остаться в нашем доме, который стал и его домом, отговаривается тем, что и его коллега – математик, астроном, философ, поэт Омар Хайям – тоже подолгу не засиживался в каком-нибудь городе. Я ценю каждую минуту, проведённую вместе с человеком, в котором вижу подарок судьбы.

Сколько мы с женой ни уговаривали прославленного гостя, он закинул за плечо вещевой мешок, с которым явился, и решительно зашагал от нашего дома, где вместо себя оставил сына. В последние минуты, пока я провожал нечаянно обретённого родственника, ещё мог спросить его – комментатора «Книги Творения» – о сотворении мира и человека посредством комбинации букв и мистических чисел. Саадия Гаон и ибн Гвироль также считали правомерным строить своё учение по этой книге. Я спешил за оставшееся время до прощального объятия проникнуться красотой и гармонией цифр. Притом что труды нашего гостя и зятя, в частности «Книга чисел», были признаны выдающимися математиками века, сам он начисто лишён самомнения и совсем не приспособлен к практической жизни. Во всех финансовых предприятиях терпел неудачу; говорил о себе: «Если бы я торговал саванами для мертвецов, то, вероятно, за всю мою жизнь не умер бы ни один человек; и если бы я продавал свечи, то солнце не заходило бы до дня моей смерти».

Слава Всевышнему – у нас с Эмеле родился внук. Назвали Иегудой. В еврейской традиции не принято называть детей именами живых родителей, однако в Испании распространён обычай давать мальчикам имена живых дедов. Может быть, в этом кроется надежда на продолжение наших устремлений и праведности в следующих поколеньях, не отступят внуки от заповедей Всеблагого и не забудут обещания Его – возвратить нас на свою землю:

И выведу вас из народов,

и соберу вас с земель,

в которых рассеялись вы,

сильной рукой и мощью великой…[111]

Заканчиваю писать «Кузари» – книгу о нашей сейчас униженной вере, на которой основано христианство и ислам. На прошлой неделе разговаривал с Иегудой бен Шаулом ибн Тивоном – прославленным переводчиком с арабского на иврит. Он спросил меня, что послужило стимулом для написания этой книги и какие возражения и доводы мог бы я привести в споре с противниками нашей веры – философами и последователями других религий. Я объяснил ему, что слышал однажды доводы учёного раввина, бывшего при дворе хазарского царя. Эти доказательства и послужили причиной перейти правителю хазар в еврейскую веру. Случилось это около четырёхсот лет тому назад.[112] Так как я нашёл слова этого раввина убедительными и они соответствуют моим собственным убеждениям, то и решил записать их.

Вдохновение, с которым взялся за работу, вызвано не только желанием доказать истинность нашей веры, но и воспоминанием о времени своей юности, когда хотел делиться со всеми своей страстью к истине, постижению мира. Никогда не забывал слова своего предшественника ибн Гвироля о том, что «познающая часть в человеке – самая важная, поэтому следует стремиться к познанию… через познание и действие душа сливается с Верхним миром…» При этом знание, основанное на доказательстве, важнее, чем если бы мы прибегали всего лишь к традиции.

Вот уже тысячу лет из поколения в поколение передаётся память своей земли; иногда кажется, что мы появляемся на свет с мечтой о ней. Сколько грезил о том, чтобы уехать туда, где мы будем жить не из милости власть имущих, а по праву наследия. Теперь, чтобы реализовать мечту, я должен выдержать тоску расставания с дочерью и внуком; мальчик останется в доме единственным Иегудой. Там, в святом Иерусалиме, Бог услышит мои мольбы и будет охранять моего единственного продолжателя рода.

Всё чаще приходят мысли о неизбежной скорой старости и о том, что от меня ничего не зависит. Если буду доживать здесь, повторю судьбу отца и дедушки, которые ушли в мир иной вскоре после смерти своих жён – мамы и бабушки. Вот и Эмеле ушла раньше меня. В последние дни, когда у неё уже не было сил встать с постели, смотрела так, будто чувствовала себя виноватой, что оставляет меня, знала – не будет ей замены. Теперь только и остаётся благодарить Создателя за жену, с которой мы ни разу не поссорились, и воскресать в памяти радость наших прожитых вместе лет. Перед глазами наша первая встреча, первые дни нашего знакомства, когда не мог отвести глаз от той, в которой узнал себя.

Мой отъезд после ухода Эмеле стал реальнее, чем когда-либо.

Угнаться ли за молодостью нам

Вослед летящим в сумраке годам,

Предпочитая в суете бесплодной

Служить не Богу, а его рабам?

Отвергнуть ли священный лик Господний,

Раздав любовь безликим господам?

Продать за чечевичный суп холодный

Предназначенья высшего бальзам?

И, алчущей души услышав шёпот,

Предаться о сокровищах мечтам?

Но отвратись от пустоты убогой

И, прислонясь к Всевышнего стопам,

Отвергни все пять чувств и стань угоден Богу,

Пока не кончен путь к последним берегам.[113]

Мечта об Иерусалиме никогда не оставляла меня; избавление можно обрести только на своей земле. В недавнем застолье с друзьями я говорил о том, что люди в пожилом возрасте ходят медленнее, чем в юности, и не потому, что у них болят ноги, а оттого, что идти некуда. Я предложил тост: «Выпьем же за то, чтобы нам всегда было куда идти!»

Мне бы пуститься в орлиный полёт,

твой прах оросить слезами,

Где скорпионы и змеи кишат

вместо живого бальзама.

Мне б поцелуем прижаться к камням,

пламенем битв опалённым.

Сладок, как мёд, был бы мне аромат

развалин твоих запылённых![114]

Не спасает заслуженное благополучие в стране, где ты живёшь из милости христиан или мусульман.

В плаще богатства, знатности и власти

Не уцелеть под градом и дождём,

И тот, кто удлиняет плащ в ненастье,

В конце концов запутается в нём.

А вечность ждёт, могилы скалят пасти,

И время шевелится в них червём.[115]

Всё, что мог, я уже сделал в этой стране. Другу моей юности Моше ибн Эзре, навсегда ставшему очень близким, родным человеком, могу помочь всего лишь деньгами. Он, одинокий скиталец, в письмах сетует на то, что с детьми нет общего языка и братья не спешат участвовать в его судьбе. Сколько раз приглашал его жить в моём доме, как я когда-то жил у него. Не приезжает. Утешает себя преимуществами старости, когда без труда можно довольствоваться малым. «А кто сказал, что Бог обещал человеку счастливую жизнь», – то ли утверждает, то ли спрашивает мой незабвенный друг. Находит утешение в нашей переписке, недавно прислал новые стихи, в которых уже не было песен о любви и вине. Вспоминал своих гостей, что приглашал в Гранаде на поэтические вечера. Недоумевал, куда подевались те, которые выражали ему любовь и почтение. Сейчас же оказался среди людей, не причастных ни к чтению научных трудов, ни к размышлению о замысле Бога при творении мира и человека. Не может Моше заинтересовать окружающих вопросами, над которыми размышлял всю сознательную жизнь, не может убедить, что достоинство в интеллекте…

Мне нетрудно представить эту ситуацию, тоже ведь приходилось жить в подобных условиях. Те, кто рядом, не имеют представления ни о его имени, ни о творчестве. Должно быть, забота о выживании наших обездоленных единоверцев берёт верх над любовью к познанию. Несмотря на изгнание и одиночество, мой друг не сдаётся – продолжает писать, размышляет о сущности, предназначении человека. Не я один отмечаю сходство его воззрений с «Источником жизни» и «Царским венцом» ибн Гвироля. В недавнем письме Моше прислал мне отрывок из своего стихотворения:

Есть у всего конец, но нет конца у зла.

Несчастиям моим и ранам нет числа.

Судьба меня в галут, в изгнанье занесла,

И в грязь, и в тяжкий труд, как вьючного осла.

Нет лодки, чтоб уплыть, и нет в руке весла,

И Божьей воли нет, чтоб наш народ спасла…

Верни нас, Господи, в страну, что ночью снится,

Где ветер ласковый и гулит голубица.

Мы гибнем, льётся кровь и слёзы наших глаз,

Воздетых к небесам с мольбою каждый раз.

Эсав и Ишмаэль, как звери, травят нас:

Едва ушёл один – второй напал тотчас…[116]

Разнообразны таланты моего друга; он поэт, мыслитель, историк, грамматик; в трактате «Книга бесед и упоминаний» пишет об истории еврейской и арабской поэзии с древних времён до сегодняшнего дня, даёт описание жизни и творчества видных еврейских поэтов и основных принципов стихосложения. А именно: при всей важности метафор и сравнений, главное – глубина мысли. Приводит и собственную биографию, давая при этом описание формальных правил, которых следует придерживаться начинающему поэту.

Когда Моше пишет мне о том, что нельзя зависеть от внешних условий и терять интерес к познанию, мне представляется, что он убеждает в этом не столько меня, сколько себя. В тот счастливый год, что мне довелось жить в его доме и вместе гулять по райскому саду, не покидало сознание удачи, радости, ожидание счастья, любви. О чём я и пишу другу, посвящая ему стихотворение; надеюсь, воспоминания и заверения в вечной привязанности и благодарности поддержат его в годы лишений:

Благовоние мирры иль запах плодов,

Шум ли миртов под ветром из ближних садов,

Или шёпот влюблённых и жемчуг их слёз,

Иль журчанье дождя среди зарослей роз,

Или ласточки писк, или горлинки трели,

Или пение скрипки, или песни свирели?..

Иль вспомнилось имя одно – Моисей,

Что молва по земле прославляет по всей?

А вельможный носитель его – это тот,

Кто сорвал диадему с красы всех красот,

Но собою самим красоту увенчал –

И любимцем её, и наперсником стал.

Благородство своё унаследовал он

От родителей, к чести которых рождён.

Слава благодеяний его обрела

Ширь и мощь, как крыла у морского орла.

Люди заняты лишь суетой и тщетой,

Он – трудов незабвенных подвижник святой.

А того, кто дела его взвесить придёт,

Спросим, взял ли весы он для горных высот…

Эти строки тебе я любовно снизал,

Ожерельем на память тебе повязал,

Чтоб на вечную дружбу с тобой присягнуть,

Чтоб любовь твою на сто крючков застегнуть…[117]

Что бы я ни делал: принимаю ли больных, веду ли переговоры с купцами или занимаюсь с внуком – меня не оставляет чувство дороги, представление себя на земле предков. С сознанием принадлежности своему народу нужно родиться, мысленно пережить историю откровения, начиная с праотца Авраама. Почему никто из друзей не хочет разделить со мной намерение отправиться в Сион? Затем вернёмся и заберём свои семьи. Неужели не понимают невозможность безопасного существования евреев в галуте? И чем дальше, тем хуже. Возвращение на свою землю – единственное избавление. Ни безопасности, ни духовного единения с мусульманами и христианами не может быть. Стремление на Восток, готовность отказаться от роскоши ради руин святого города означает, что душа моя жива – то альтернатива старческого бессилия, исполнение мечты, результат всегдашних размышлений о нашем месте в мире:

Я на Западе крайнем живу, а сердце моё

на Востоке.

Тут мне лучшие яства горьки – там святой моей

веры истоки.

Как исполню здесь, в чужом краю, все заветы,

обеты, зароки?

Я у мавров в плену, а Сион – его гнёт, гнёт Эдома

жестокий!

Я всю роскошь Испании брошу, если жребий

желанный, высокий

Мои очи сподобит узреть прах священных руин

на Востоке![118]

В Испании мы под владычеством короля и шаха, а там, на нашей земле, свирепствуют крестоносцы, от которых не приходится ждать пощады: убивая евреев, они надеются очиститься от грехов своих. При этом мечта «узреть прах священных руин на Востоке» не оставляет меня. Вот только одолеть бы тоску расставания с дочерью и единственным внуком. Ну да я сделал всё, чтобы они пребывали в достатке. И моя молитва под священными небесами оградит их от бед и лишений. Лучшим учителям поручил заботы об образовании внука. Вот и мои родители, благословенна их память, не жалели денег для постижения разных наук. И не только наук, но и отношения к ближнему; мама никогда не упускала возможности помочь нуждающемуся. Помню великодушие отца – будучи судьёй, он старался найти повод, чтобы оправдать нарушившего закон.

Пока родители были живы, я чувствовал себя защищённым их любовью. Сейчас Моше ибн Эзра вместо отца, впрочем, старый друг всегда спасал от ощущения неприкаянности, неуверенности в себе. В последнем письме он рассуждал об особенностях еврейского суфизма – учения об откровении, восхождении к Богу по ступеням знания. В арабском суфизме также предполагается «сквозь земные вещи заглянуть в божественную суть», однако арабский суфизм проповедует отказ от всех жизненных благ и абсолютную власть учителя. Таким образом, исключается свобода воли – главное, в чём, согласно нашему Учению, состоит богоподобие человека. Иудаизм не предписывает ни аскетизм, ни отшельничество. Если человек много постится и уменьшает своё имущество, он тем самым не служит Творцу. Об этом я пишу в «Кузари»:

Сказал рабби: «Тот, кто служит Богу, как мы это понимаем, не должен удаляться от мира и не должен тяготиться жизнью, ибо жизнь – добро, дарованное Богом». И далее: «Соблюдение субботы гораздо реальнее приближает к Богу, чем отшельничество и монашеская жизнь».[119] Здесь, в этом мире, можно стать достойным мира грядущего, ибо чем больше добра совершишь здесь, тем выше ступень в будущем мире.[120]

Моше в последнем письме сетует на возвращающуюся память разлук, на несбывшиеся надежды молодости, изменчивость судьбы. Я снова перечитываю его письмо: «Не желая быть неблагодарным перед лицом Его, довольствуюсь малым и радуюсь немногому, принимая Его суд и Провидение и смиряя желания и страсти… Вот почему я беден и в то же время богат, бессилен и в то же время могущественен, ибо бедность не хуже глупости и одиночество не хуже гордыни…»

При пессимистических размышлениях о суетности и неизбежности смерти, «Книга бесед и воспоминаний» моего друга вовсе не о разочаровании в жизни. Он пишет: «Я не из тех, кто предъявляет счёт этому миру, и не из тех, кто во всем винит людские пороки, и у меня на это две причины. Во-первых, я испил из рук судьбы обе чаши, познал её с двух сторон, ибо поразили меня превратности её, и через все обиды и преткновения её мне пришлось пройти, и повернулась она ко мне спиной после того, как была благосклонна, и злом мне отплатила за всё добро, что принесла до того…»

Должно быть, мой друг убеждает себя в том, что у него нет оснований роптать на свой жребий, ибо чуть ли не в каждом письме пишет о том, что не может причислить себя к лицам, к которым судьба была неблагосклонной – ему довелось испытать хорошее и дурное; кроме того, он обладает чувством удовлетворённости и умеренности – качеством, которое облегчает ему участь отказаться от надежды снова быть признанным обществом.

Человеку в унынии помогает интерес к чему-либо, я и пациентам своим, страдающим от неустройства души, советую отыскать увлекающее их занятие. Вот и Моше спасается призванием – стихами. Оставленный детьми, он пишет мне, что стихи и книги – его дети, они единственные, на что он может положиться. Основные темы его последних стихов: печаль любви, неверность друзей, обманчивость мирской славы и изменчивость судьбы. Стала главной тема смерти, старости, в которой единственное утешение – освобождение от страсти. В отличие от ранней поэзии, которой были присущи лёгкость, жизнелюбие, в последних стихах и размышлениях стала особенно очевидной перекличка с ибн Гвиролем, а именно – отношение человека к Универсуму и непознаваемость Творца. Его покаянные песни (слихот) на Рош ха-Шана и Иом-кипур побуждают к осмыслению жизни, сознанию пустоты мирской славы. То молитва – диалог человека с Создателем.

1138 год, я получил известие о том, что в северной, христианской Испании умер мой главный друг и наставник Моше ибн Эзра. Да не сотрётся в веках память о нём. Сорок лет мы сверяли свои мысли. Сейчас же мне только и остаётся вспоминать о его отеческом отношении и возвращаться к последнему присланному стихотворению как свидетельству о необходимости не забывать о неизбежности конца и потому не отодвигать мечту о Палестине на неопределённое время:

Пусть помнит человек и затвердит,

Что он идёт к могильному провалу

И с каждым днём проходит путь помалу,

А думает – на месте он стоит,

Как тот, что на гонимом ветром судне,

Закрыв глаза, на палубе лежит.[121]

Стараюсь утешиться тем, что многие из стихов ставшего мне родным человека включены в синагогальную литургию еврейских общин. Значит, душа его среди живых. Мы с ним, будучи далеко друг от друга, жили словно на одном дыхании. Примерно в одно и то же время наши стихи становились всё более грустными, усиливалось ощущение неприкаянности. И это зависит не от материального достатка сегодняшнего дня, а от того, что у нас нет места на чужой земле. Погромы еврейских общин в Германии, Франции, а в Палестине крестоносцы устраивают резню инаковерующих.

Нигде, ни к Востоку, ни к Западу,

пристанища не сыскать,

Где б обрели мы покой

и радость смогли б вкушать.

Эдом ли одержит верх

иль Измаилова рать,

Мой жребий всегда один –

Творца молить и страдать.[122]

Воображаемый разговор со своим пребывающим сейчас на небесах другом утешает; ему поверяю свои мысли о стремлении уехать в Палестину. На вопрос: что гонит меня, почему не сидится на обжитом месте? – ответ простой: чувство, которое передаётся памятью поколений. Мечта снова оказаться на своей земле поселилась во мне ещё в ранние годы при виде дедушкиных свитков и книг; я их ещё не мог прочесть, но знал, что в них содержится самое главное.

Об этом – самом главном, ставшим содержанием моей жизни, я и написал в «Кузари», где показываю равноправность, более того, преимущество нашей веры над господствующими в Испании исламом и христианством. Теперь мне остаётся ещё и ещё раз просмотреть рукопись и ждать попутного ветра, что надует паруса сначала в Александрию и оттуда к берегу Палестины.

Чувствуя себя в ответе за убедительность доказательств в наличии здравого смысла именно в нашем Учении, снова и снова возвращаюсь к, казалось бы, законченной работе о выборе иудаизма хазарским царём в начале девятого века. И никакой мистики, всё складывалось согласно ходу событий. Хазарский каганат, созданный в средине седьмого века кочевым народом, познакомился с евреями во время присоединения территорий Дагестана. Там же оказались и бежавшие от преследований иудеи из Армении, Рима, где властители насильно обращали их в христианство. В Грузии не было антисемитизма; более того, духовная культура иудеев во многом определяла воззрения грузин. Чем и объясняется, что евреи тех мест не устремились в Хазарию, а ограничились перепиской с тамошним царём – Иосифом.

«Кузари» – главное дело моей жизни. Поэтов в Испании много, я всего лишь один из них. Как бы ни складывалась моя жизнь, никогда не оставляло сознание, что живём мы из милости на чужой земле. И только наша вера, в которой больше логики и здравого смысла, чем в религиях окружающих народов, сохранит нас. Дабы никто не усомнился в убедительности сюжета, снова и снова обращаюсь к своей, построенной на реальных событиях, книге. В поисках истины правитель Каганата начинает беседу с философа, излагающего неоплатоническое учение, которое, по его мнению, приводит к познанию Бога, пророчеству и святости. «Однако просьба царя привести пример подобного утверждения оказывается для философа непосильной, для него же нет большего заблуждения, чем вера в то, что мир сотворён в течение нескольких дней и что Первопричина беседует с кем-либо из людей».[123] На что Кузари замечает, что «и вещие сны, пророческий дар не присущи философу».

Далее логично обратиться к первой религии, признавшей Единого Бога, – иудаизму. Однако из-за униженного положения евреев, отсутствия у них своего государства и нелюбви окружающих народов хазарский царь приглашает к себе не иудея, а сначала христианина, затем мусульманина. Те, утверждая истинность своей веры, говорят о библейских свидетельствах сотворения мира, выходе евреев из Египта и даровании Торы сынам Израилевым. Кузари только и остаётся обратиться к раввину – представителю первоисточника единобожия. Раввин начинает беседу с признания философов, то есть значения человеческого разума. Путём разума можно прийти к интеллектуальному постижению. При этом разум имеет свои пределы и без помощи свыше не творит чудеса.

Вдохновила меня на работу над «Кузари» переписка мудрого, талантливого еврея Хасдая ибн Шапрута, первого министра просвещённого эмира Абд ар-Рахмана III с хазарским царём Иосифом. В 945 году Хасдай писал, что готов бросить всё – свое высокое положение, богатства и отправиться к нему – в иудейское царство. Представляю восторг министра эмира, когда он получил написанное на иврите письмо царя Иосифа, которое тот закончил словами: «Наши взоры обращены к Богу, к мудрецам Израиля в академиях Иерусалима и Вавилонии… Да ускорит Бог обещанное освобождение Израиля, да соберёт свой рассеянный народ ещё при нашей жизни!»[124] Через десять лет после получения послания царя Иосифа пришла печальная весть о падении Хазарского царства.

Свою книгу я назвал «Кузари», что означает «житель Хазарии», правители и элита которой приняли иудаизм. Часто этим именем я называю царя страны; на самом деле его звали Булан, имя Иосиф он взял после принятия еврейской веры. Главное в моей книге – обращение к здравому смыслу в вопросе о выборе вероисповедания; объяснение, почему хазарский царь, сравнивая различные философские и религиозные учения путём умозаключений, выбрал иудаизм.

В который раз возвращаюсь к уже написанным страницам о способах постижения Всесильного. Бог в Иерусалиме, а не в Афинах, и Закон пришёл с Моисеем, а не с Аристотелем. Разрыв между Богом философов и Богом Израиля начинаю с рационализма Аристотеля, не объясняющего религиозные чувства. При этом полагаю, что великий грек принял бы и обосновал еврейское учение о творении мира, если бы знал о нём, тем более что он никогда не утверждал первичность материи. Далее следуют философы, сочетавшие учение Аристотеля с неоплатонической теорией эманации, согласно которой первопричиной мира является некий Абсолют, из которого проистекает реальный мир. «Если бы греческие философы видели пророков и знали об их пророчествах и чудесах, они бы их признали и пытались бы рациональным путём понять, как человек достигает подобной ступени».[125] Первый собеседник Кузари не мог привести пример мыслителя, достигшего уровня пророческой интуиции, чтобы познать волю Творца, ибо сфера божественного – таинство. То есть философы не могут приблизиться к божественной мудрости иначе как через логическое мышление.

Как бы то ни было, Кузари, не полагаясь на прозрения пророков, начинает с того, что просит изложить ему принципы и аксиомы мышления тех, кто прибегает к логике.

Сказал Кузари: «Я никогда не находился на такой высокой ступени – ступени чистой веры, не нуждающейся в поисках разума… и потому для меня имеет смысл обратиться к логике. Традиция для душ невозмутимых, а для смущённых душой лучше исследование, тем более если в конце концов это исследование приводит к убеждению в истинности традиции, тогда человек укрепляется и в науке, и в традиции».

В который раз возвращаюсь к, казалось бы, уже законченному тексту. Намеченный смысловой ряд диалогов Кузари с философом и представителями разных религий пока остаётся прежним. На только что приведённые слова хазарского царя рабби отвечает:

– Только отдельные люди одарены верой от природы. Я постараюсь тебе объяснить, что божественная мудрость постигается не только логическим путём, но и через ощущения, интуицию. Всевышний назван Богом Израиля потому, что внутреннее чувство, ведущее к Нему, не было присуще другим народам. И слова пророков говорят больше воображению, чем разуму.

Бог философов и Бог Авраама, Исаака, Иакова не одно и то же. В учении аль-Фараби, Ибн Сины и Ибн Рушда Творец вселенной скорее понимается как вечный двигатель в сочетании с вечной материей; они не верят в воскресение и полагают, что мир вечен, а не сотворён. Критику идей этого направления дал Абу Хамид аль-Газали – один из основателей мистического учения суфизма. По уровню интеллекта аль-Газали делил людей на широкую публику и избранных; первые – «рядовые верующие» – следуют религиозной традиции, ко вторым – «избранным» – он относил религиозных философов и суфиев, которые подвержены божественному внушению и самостоятельному мышлению.

Обращаясь к религиозным философам, я думаю о моём духовном путеводителе, Шломо ибн Гвироле; он не отрицал неоплатоническую теорию эманации – истечение божественной сущности сверху вниз. При этом, в отличие от античных философов, называл источник эманации не Абсолютом и Перводвигателем, а Богом, Творцом вселенной – как Он представлен в Священном Писании евреев. Здесь ибн Гвироль вводит понятие божественной воли в качестве посредника, связующего звена между Творцом и миром. Удивительно, как соединялись в его сознании поэзия и философия! Редко у кого абстрактные соображения находят столь яркое образное выражение.

Отвлёкшись от «Кузари», я поймал себя на мысли о том, что не столько философские воззрения, сколько живое ощущение себя перед лицом Творца занимает меня в творчестве ибн Гвироля – непревзойдённого поэта и мыслителя. Ещё в ранней юности я повторял про себя его стихи, и чаще всего эти строчки:

Я даже до рожденья своего

Твоею был любовью окружён,

Ты сотворил меня из ничего

И жадный рот мне вырезал ножом.

Кто плоть мою в сосуде замесил?

Кто в грудь мою горящий дух вселил?

Кто моё тело смерил и отлил?

Кто подарил мне зрение и слух?

Кого я в сердце вечно берегу?

Всей мудростью обязан я кому?

Я только глина на Твоём кругу,

Во всём Тебе подвластен Одному.

Не утаив греха ни одного,

Я пред Тобой стою преображён,

Ведь даже до рожденья своего

Я был Твоей любовью окружён.[126]

Не знаю другого поэта, кто бы так сильно ощущал живое присутствие Всесильного. Я, подобно ибн Гвиролю, могу сказать и о себе:

Он научил меня слышать; укрепил и поддержал меня,

До последнего моего вздоха наставляй меня!

Все души – Его, всякая форма несёт Его отпечаток…

Сколько раз ловил себя на мысли, что немногие читатели моей книги будут вникать в философские размышления «Кузари». Однако я имею в виду человека, серьёзно задумывающегося над своим вероисповеданием, недостаточно родиться евреем, нужно выбрать своё еврейство.

Итак, христианский и мусульманский теологи верят во всё, что написано в Танахе и, в отличие от философов, полагавших мир вечным, считают мир сотворённым Вседержителем. Они согласны в том, что были библейские чудеса при исходе из Египта и овладении Землёй Израиля. И при этом свидетелями были шестьсот тысяч сынов Израиля, если считать мужчин двадцатилетнего возраста и старше из двенадцати колен. В завоевании Земли Израиля участвовали все – то история народа, а не одного человека.

Правитель Каганата путём умозаключений приходит к выводу о приоритете первичной веры в Единого Творца вселенной, то есть иудаизма. Почему «Книга хазара» и называется «Книга ответа и доказательства по поводу униженной веры». Писание евреев свидетельствует об участии Бога в становлении избранного народа и его предназначении. Наш Завет христиане и мусульмане сделали основой своей религии. И если евреи выжили, сохранились отдельным народом, то только благодаря верности Учению предков. Именно доводы раввина показались убедительными правителю Каганата. Опять же, он посчитал более правильной установку иудеев на дело, то есть ты можешь усомниться в религиозных предписаниях, но поступать должен по Закону. В отличие от христианства, где главное – вера, то есть все грехи и злодеяния искупаются верой.

В процессе работы над «Кузари» при сравнении различных вероучений пытался представить, вникнуть в догматы христианской церкви. Например, в таинство евхаристии – в то, что вино и хлеб, которые нужно глотать, оказываются истинным телом и кровью казнённого римлянами Иешуа. По этому поводу христианский проповедник говорил мне: «Не думай – молись!» Но я не могу заставить себя не думать: Бог наделил человека разумом, чем, собственно, и отличил от всех сотворённых тварей. Тому, кто обратится к истории нашего народа, трудно будет поверить, что Иешуа, или, как его называют христиане, Иисус, будучи конкретным человеком из плоти и крови, приобрёл могущество Творца.

«Кузари» – книгу в защиту гонимого народа – пишу на арабском, ведь этот язык стал не только повседневным, но на нём пишут философские трактаты. Вот и ибн Гвироль свой трактат «Источник жизни», где сформулировал основы иудаизма с философской точки зрения, писал на арабском. Как тут не вспомнить нашего законодателя Саадию Гаона, для которого арабский язык был, с одной стороны, возможностью получить доступ к научным открытиям, философии, литературе, с другой – вызов еврейской культуре.[127] Немногие учёные сейчас пользуются ивритом, хоть этот язык самый благородный, на нём Всевышний говорил с Адамом и Евой! Зато стихи пишем на иврите, и если у мусульман образец литературного стиля – Коран, то евреи черпают вдохновение из Танаха.

Следуя логике хазарского царя, он непременно скажет, что «некоторые из нас, стараясь достичь в своих произведениях поэтического совершенства, подражают другим народам и вводят их метрику в еврейский язык». Я отвечу ему: «В этом наше глубочайшее заблуждение, и мы не только забыли это замечательное свойство нашего языка, но и теряем его основы, ибо язык наш создан для единения, мы же сделали его разделяющим людей».

В который раз я возвращаюсь к мысли о том, что из трёх религий: иудаизма, мусульманства и христианства – иудаизм в большей степени отвечает требованиям разума. Вот и рав Саадия – самый знаменитый из гаонов, – стараясь примирить Тору и философию, разум и откровение, подчёркивает роль разума в представлении человека о Боге. Он же первый перевёл Танах на арабский. Мои единоверцы, знающие язык власть имущих больше иврита, пользуются этим переводом. На арабском писал свои философские работы Бахья ибн Пакуда и Соломон ибн Гвироль, однако стихи они писали на иврите.

В процессе работы над книгой мне стало очевидно, что наши убеждения не должны расходиться с поступками. О чём и сказал рабби хазарскому царю: «Всякий живущий в стране Израиля будто рядом с Создателем». Избранный народ не может включиться в божественное действие, не находясь на своей земле. И еврейский язык способен передавать тончайшие оттенки мысли, на нём говорили наши пророки. Жить и умереть в Израиле – достойная судьба каждого иудея. Те, которые умирали в других странах, просили положить с ними хоть горсточку с родной земли.

Сказал Кузари: «Разве еврейский язык чем-нибудь лучше арабского? Последний кажется совершенней и богаче возможностями».

Сказал рабби: «С языком случилось то же, что и с теми, кто на нём говорил: он обеднел и потерял своё своеобразие, ибо немногие пользуются им. Из традиции мы знаем, что Всевышний говорил с Адамом и Евой на иврите. Это был язык Эвера – предка патриарха Авраама; только Эвер продолжал на нём говорить после смешения языков. Авраам в повседневной жизни говорил на арамейском, ибо иврит был для него священным. От Измаила арамейский перешёл арабам, так создались три близких языка с похожими словами и правилами: иврит, арамейский, арабский.

Это сейчас мы унижены, должны подчиняться правителям, однако терпим муки изгнания и не принимаем чужой веры, не становимся другом недруга. Много нас или мало, каково бы ни было наше положение, Бог живой, Творец наш всегда нами правит и поддерживает».

Сказал Кузари: «Если так, то ты проявляешь недостаточную любовь к собственному учению, ты не сделал Святую землю предметом своего стремления, местом дома и жизни своей. Значит, молясь, ты неискренне преклоняешь колени и направляешь поклоны к этой стране. Или же это – не имеющий смысла обычай? А то, что Земля Израиля – преддверие неба, с этим согласны все народы».[128]

Сказал рабби: «Ты, царь, совсем пристыдил меня; это в самом деле один из слабых пунктов в нашей религиозной жизни, где практика не соответствует теории… Мне стыдно, хазарский царь… Божественное действует в человеке лишь в той степени, в какой он идёт Творцу навстречу: если мало, то мало, а если много, то много. И если на призыв Бога наших отцов мы откликнулись бы всем сердцем и всей душой, мы удостоились бы того же, чего наши предки удостоились в Египте».[129]

В мысленном диалоге с хазарским правителем я не заметил изменений, которые произошли у меня в доме. Всего лишь через три года после свадьбы дочка с мужем спят в разных комнатах. Сколько раз корил себя за нелепую клятву отдать её за первого, кто переступит порог нашего дома. Мой зять – сын Авраама ибн Эзры – не унаследовал от отца ни склонности к учёным занятиям, ни скромности. Привлекательная внешность – всё, что у него есть. И, судя потому, как ведёт себя, не могу не думать, что женился он, соблазнившись приданым. Торговые сделки, которые затевает, приносят лишь убытки. Неудачи не смущают, держится рачительным хозяином. Сейчас тоже что-то задумал, меня не посвящает в свои планы. Не говорит и о том, по каким делам часто и надолго уходит из дома. Первое время дочка ждала мужа к обеду, сейчас ей всё равно, дома он или нет его. Может быть, это напускное равнодушие? Гордая, она не унижается до выяснения отношений. И как-то само собой мой зять, единственное достоинство которого в том, что он сын замечательного отца, стал лишним в доме. Во всём я виноват – моё легкомыслие. Страдаю за свою девочку больше, чем когда-то за самого себя. Если не она достойна любви, то кто же? Умная, красивая, добрая. Последнее время её несостоявшийся муж заговаривает о том, что собирается в Александрию к своему другу-купцу, богатому мусульманину. Не знаю, вернётся ли. Ну да это уже не имеет значения. Я спрашиваю дочку: «Может, мне остаться, не уезжать?» На что получаю ответ: «Ни в коем случае. Нельзя расставаться с мечтой». За эти слова Всеблагой воздаст ей. Не останется она с внуком в одиночестве рядом с моими друзьями.

Мне же предстоит ещё и ещё раз просмотреть «Кузари» и сложить в дорогу вещевой мешок. Есть не только сходство прошлого положения евреев в Египте с настоящим в Испании, но и отличия – в Египте мы оказались рабами в прямом смысле, здесь же многие из нас преуспели и даже стали советниками правителей. В Египте было очевидным участие Всесильного в судьбе потомков Иакова, явился вдохновенный Моисей – предводитель выхода на свободу. Сейчас же мой отъезд не послужит единоверцам примером к возвращению. Остаётся верить: «Бог живой, Творец наш, всегда нами правит и поддерживает нас в том положении, в каком мы сейчас находимся, – в рассеянии и изгнании».[130]

Сказал Кузари: «Да, это верно. Трудно себе представить, чтобы какой-нибудь народ, оказавшись в изгнании, не стал другим, а тем более в течение столь длительного времени, когда столько народов бесследно исчезли: эдомиты, моавитяне и сыны Амона, арамейцы, филистимляне и халдеи, мидийцы, персы, сыны Кетуры, сабейцы и многие другие».[131]

Решение отправиться в разорённую, но свою страну, предпочесть нищету богатству Испании – логический вывод из текста «Кузари». Тут уж ничего не остаётся, как совместить теорию с практикой; «Блажен муж, избравший приютом обители Твои! Блажен жаждущий – он дойдёт и увидит восход Твоего света…» Но решатся ли тронуться с обжитого места, оставить свои дела, дома. Вот и из Вавилона не спешили в Иерусалим; большинство остались в изгнании, страшась расстаться со своим нажитым добром. Немногие откликнулись на призыв Эзры, Нехемии и пророков вернуться в свою страну.

Я всё отдал бы, чтоб до срока

Узнать, желанием томим,

Места, где Бог своим пророкам

Открыл себя среди вершин.

Где для полёта взять мне крылья,

Какая из дорог верней? –

Дай задохнуться сладкой пылью

Твоих рассыпанных камней.

Дай мне добраться до Хеврона

И там, у памятных гробниц,

Войти в отеческое лоно

Без расстояний и границ.[132]

Самое трудное в предстоящем путешествии не страх опасностей, одиночества и безвестности, а расставание с дочерью и внуком. Смогу ли преодолеть тоску вдали от них. Господи! На Тебя полагаюсь в заботе о моих родных и не оставляю надежду снова прижать их к сердцу.

Смещается чувство времени: настоящее и ещё не свершившееся будущее. Воображаемое представляется действительностью:

Я на Западе, а сердце на Востоке –

На Востоке без остатка.

Моя пища так безвкусна,

И откуда быть ей сладкой,

Коли я сдержать не в силах

Обещания святого,

Коль Сион в руках Эдома[133],

А на мне самом оковы?[134]

Всей Испании богатства

Я бы бросил грудой хлама,

И упал бы, и зарылся

В пыль разрушенного Храма.[135]

У меня всегда было ощущение, что живу перед лицом Создателя, Он видит и слышит меня, и я в ответе за всё, что происходит в мире. Жизнь состоит из мечты и действительности; живу надеждой, что передающаяся из поколения в поколение мечта о своей земле станет реальностью. О том, что евреи должны жить на заповедованном им месте, говорили многие наши мудрецы со времён Римского изгнания.

Иду я в Твои

Города и селенья,

Иду я Твои

Исполнять повеленья;

Бродяга, робея,

Скиталец судьбою,

Приближусь к Тебе я

И встречусь с Тобою.

Любовию движим,

Спешу к этой встрече,

К Тебе я всё ближе,

От близких далече.

Не взял в эти дали

Я груза на плечи;

Меня осуждали, –

Но стал я лишь крепче.[136]

Не прекращается у меня мысленный диалог с моим другом и учителем Моше ибн Эзрой – благословенна память праведника. Почти за пятьдесят лет нашей дружбы привык делиться с ним своими суждениями обо всём, и об отказе от честолюбивых амбиций, свободе воли. С одной стороны – не покидает убеждение в Божественном провидении, с другой – разделяю учение стоиков. А именно: необходимость различать между неизменными законами природы, проистекающими непосредственно из Первопричины, и событиями, которые вызываются конкретными обстоятельствами. При этом даже обусловленное свободой воли поведение человека можно связать с Первопричиной, с Божественным провидением… Мы с Моше не отделяли личного от национального. Сознание беззащитности не оставляет наш народ, и не имеет значения, «победит ли Исмаил или Эдом возьмёт верх» – будем ли под пятой мусульман или христиан. Если мы сохранились в своей вере, то только потому, что чувствуем Бога – источник жизни и света:

Мы в вере святой

Умирали без стона,

И в гибели той –

Искупленье Сиона.

Мы паства Твоя,

Мы – сыны пред Тобою.[137]

Моё окончательное решение ухать в страну Израиля, которую всегда считал своей, пришло во время работы над «Кузари» – то логический вывод: ведь если в христианстве и мусульманстве главное – вера, то согласно иудаизму, главное – действие, то есть вера не должна расходиться с поступком.

Как счастлив тот, кто ждёт и верит

В Твой наступающий рассвет,

Как счастлив тот, кто в этот берег

Навек впечатает свой след.

И кто, ведомый древним кличем,

Узрит добытое в бою,

Твоё забытое величье

И юность древнюю твою.[138]

Не оставляет надежда, что, победив сомнения, я послужу примером для своих единоверцев, пробужу в их сердцах стремление возвратиться на свою землю. И потянутся изгнанники за мной; станут реальностью слова пророка: «И возвращу из плена народ Мой, Израиля, и укореню Я их на земле их, и не будут они больше вырваны из земли своей, которую Я дал им…»[139]

Мечта и реальность… В действительности есть чего бояться; не так много времени прошло с тех пор, как крестоносцы в синагоге сожгли живьём евреев Иерусалима. А те из оставшихся даже на периферии Палестины живут в страхе и нищете. По здравым размышлениям не следует трогаться с места, но зов души, мечта о Сионе перевешивают страх, дают надежду на избавление от власти других народов:

Сион, неужто ты не спросишь

О судьбах узников твоих,

Которых вечно в сердце носишь

Среди просторов мировых?

Во всех концах чужого света

Ночами чудишься мне ты,

Прими из дальних мест приветы

И мир от пленника мечты…[140]

Мы живём перед лицом Всевышнего, давшего нам Землю на все времена; мы рабы, но не земного, а небесного Царя; «песни в честь Творца вселенной способен петь один еврей».

Сказал рабби: «Всех стремись привести в страну Израиля, а не увести из нее».[141] И ещё: «Пусть всегда человек живёт в стране Израиля, даже в городе, где большинство не евреи, и пусть не живёт вне этой Земли, даже в городе, где большинство евреи…»[142]

Творец неба и земли дал людям Закон, который передавался в веках от Ноя к Аврааму, далее Моисею. Поскольку другие народы искажали Учение, Бог избрал в качестве хранителя знаний еврейский народ.[143] Не сказано ли в Святом Писании: «Вы станете мне царством священников, народом святым».[144] Этим напутствием объясняется наша устремлённость ума и души. Есть возражения, мол, евреи приняли Закон потому, что Всевышний поднял над ними скалу и сказал: «Если не примете, тут будет ваша могила». Но ведь другим народам, у которых тоже была возможность принять Тору, Он не угрожал. В дни персидского царя Ахашвероша, который приостановил начатое царём Киром восстановление Храма, евреи приняли Тору добровольно.

Всё время возвращаюсь к, казалось бы, уже законченной книге «Кузари»; может быть, перераспределить куски текста – что за чем следует? Главное, что в ней хазарский царь ищет истину. Я старался убедить царя в подлинности нашей веры, в её жизнестойкости. Он возражал, говорил, что «погас тот свет, о котором ты говоришь, и трудно допустить, что можно ещё его увидеть, он потерян, и нет надежды на его возвращение».

Рабби ответил ему: «Свет этот кажется погасшим только тому, кто не хочет взглянуть на нас открытыми глазами. И из того, что мы унижены, бедны и рассеяны, ты заключаешь, что свет наш погас, а из величия других и их власти над нами ты заключаешь, что свет – у них».[145]

Кузари сказал, что его смущает то, что, в отличие от иудаизма, христианство и мусульманство процветают, а ведь истина одна.

На что рабби возразил: «При этом обе эти религии, согласно истории их возникновения, признали, что унижение и бедность связаны с божественным влиянием больше, чем слава и почёт. Христиане гордятся не королями и рыцарями и не обладателями богатств, а теми, кто пошёл за основателем их религии, превозмогая все лишения, пренебрегая опасностью для жизни. Римляне первых христиан скармливали голодным львам на арене цирка. Так же и помощники основателя ислама терпели великий позор, пока не укрепились; их унижением, бедностью сейчас гордятся мусульмане.[146]

В который раз я возвращаюсь к не оставляющей меня надежде на то, что если я сейчас всё брошу, оставлю единственного внука, дочь и отправлюсь на свою во все времена землю, то послужу примером своим единоверцам; они последуют за мной. Ибо не нужно быть провидцем, чтобы знать: не будет евреям мира в чужой стране.

Хазарский царь спросил: «Что сегодня можно искать в стране Израиля, когда в ней нет Шехины? Близости к Всевышнему можно достичь в любом месте чистым сердцем и великим стремлением к Нему. Зачем же ты решаешься на опасности в пустынях и морях, среди ненавидящих народов?»[147]

Я, то есть рабби, ответил ему: «Сердце очистится и душа вся предастся Всевышнему только в том месте, которое, как мы верим, предназначено для Него… И тот, кто пробуждает в сердцах людей любовь к этому святому месту, он приближает время исполнения наших надежд, ибо не будет отстроен Иерусалим, пока не устремятся к нему сыны Израиля».

Кузари только и оставалось, что благословить рабби, меня значит.

Мысленно я уже простился с моей маленькой семьёй, друзьями, уважением сограждан, славой участливого врача и поэта:

Прости, о Гранада, прости, край чужбины,

Сиона я жажду увидеть руины.

Испания! Блеск твой и шум отвергаю,

К отчизне стремлюсь я, к далёкому краю.

Под небом отчизны я дух успокою,

Священные камни слезами омою.

Забуду о милых, с друзьями порву я,

Лишь странника посох отныне люблю я!

Чрез море направлюсь, достигну пустыни,

Где солнце сжигает остатки святыни.

Там рыщут гиены, насытившись кровью,

Но я, точно братьев, их встречу с любовью.

Там совы рыдают и стонут вампиры, –

Мне стон этот слаще бряцания лиры.

И в львином рыканье мне будет отрада,

Как в звоне вечернем далёкого стада.[148]

Земной Иерусалим в руинах, но есть небесный Иерусалим, и он не под ногами, а над головой – он никогда не будет разрушен. Это накопленная веками духовная энергия моих единоверцев. Молитвы и песнопения в Храме в течение веков поднимались к Богу; то не исчезающая духовная сила – сфера святости, разума, воли. Почему и манит Иерусалим иудеев со всех концов земли… Знаю об опасностях морского пути, где никто не застрахован ни от гибельного урагана, ни от нападения пиратов, но отказаться от своего давнего намерения не могу, ибо утрачу чувство дороги, без которого жизнь не имеет смысла. Знаю о пепелищах и запустении в Иерусалиме, где рыщут дикие звери. Всё принимаю на своей земле – «вой волков, крики страусов покажутся звуками музыки, львиные рыки – пастушьим рожком». «Кто сделает мне крылья, чтобы я мог улететь далеко, унести своё истерзанное сердце к развалинам твоим…»

Время от времени возникают сомнения, одолевает страх пуститься в опасное путешествие туда, где бесчинствуют наши ненавистники. И появляется соблазн остаться на обжитом месте со своей семьёй, коллегами по перу, друзьями. В памяти всплывают весёлые застолья, кувшины с вином и шуточные гимны, что писал в юности:

Тобой всю жизнь я вдохновляться буду

И влагу воспевать твою, как чудо.

Давно с кувшином побратался я –

Сосу нектар из милых уст сосуда…[149]

Или другой стих, написанный чуть позже:

Вот друга дом: войди в него с приветом,

Бокал в руке заменит солнце светом.

Красно вино и в хрустале ясно

И посрамит кораллы алым цветом.

Хрусталь за гранями его бы скрыть желал,

Но нет, и он не преуспеет в этом.

Оно в меня войдёт, и грусть уйдёт,

И связан буду с ним любви заветом.

И каждый тут по-своему хорош,

Будь он певцом, лютнистом иль поэтом.[150]

Возвращается приятное ощущение забвения вином, ожидание неожиданных встреч, интересных разговоров в кругу друзей… Кто знает, какие радости меня ещё ждут здесь. Когда подобные мысли одолевают, я спрашиваю себя:

Не гонишься ль за юностью манящей

Ты всё ещё в свои полсотни лет,

Когда вдали теряется всё чаще

Минувших дней неуловимый след?

Не ищешь ли удобную дорогу

В угоду веселящейся толпе

И не бежишь ли от служенья Богу,

Единственному нужному тебе?..

Да нет же, не ставшая привычной жизнь в Испании прельщает меня. Пугает расставание с дочерью и внуком. Доведётся ли увидеть их…

И если даже суждено мне в муках голодать,

Родные ваши имена я буду повторять.

Не буду думать о себе, о доме и долгах,

Не буду думать о своих потерянных деньгах,

Когда от плоти моей плоть оставить я решил –

Мою единственную дочь, сестру моей души.

А сердце рвётся на куски от мысли, что и сын

Её останется один, останется один.[151]

Но и откладывать исполнение мечты – отправиться на Святую землю – нельзя, кто знает, что может случиться завтра. Согласно Марку Аврелию, «всё следует делать, обо всём говорить и помышлять так, как будто каждое мгновенье может оказаться для тебя последним». Разорённая, пустынная Земля Израиля стала большей реальностью, чем богатая, плодородная Испания. Вспоминая прожитые годы, могу сказать о себе: когда-то в юности мечтал стать непревзойдённым поэтом, впрочем, соглашался быть просто великим стихотворцем. Для чего бросил родительский дом, где мне не было ни в чём отказа, и направился в Кордову – центр поэтического мастерства. Затем я был счастлив дружбой Моше ибн Эзры, найдя в нём наставника и покровителя. Потом чуть ли не потерял себя в призрачной любви к танцовщице – гнался за пролетевшей мимо яркокрылой птицей. При всей смене устремлений души и ума никогда не оставляла мечта о Сионе. Ещё с детства, глядя на книги и рукописи давних времён в сундуке дедушки, слушая его рассказы об Иерусалимском Храме, где пели мои предки-левиты, я грезил о стране, в которой непременно со временем окажусь.

Чрез горы и бездны пройду я повсюду,

Обет я исполню, в Сионе я буду!

Увижу гробницы, услышу потоки,

Чьим волнам внимали цари и пророки.

Абарим[152] цветущий! Высоты Синая!

Я плачу от счастья, о них вспоминая!

Пусть жжёт меня солнце – я рад буду зною!

То родины солнце над степью родною!

Пусть в прах среди камней свалюсь я усталый,

То – прах Иудеи, то – родины скалы!

Умру ли в дороге, не жаль мне и жизни –

Умру среди предков, истлею в отчизне![153]

Я в мерно покачивающемся дилижансе направляюсь к давнему компаньону для очередного улаживания своих торговых дел. Радуюсь нежаркому солнцу, красоте Кордовы, животворящему воздуху… Мелькнула мысль: не на смерть ли я отправляюсь в землю предков; ну да пока человек жив, он не представляет своего небытия. Хорошо бы эта чудесная дорога, по которой сейчас еду, продлилась; всё вокруг в утреннем свете: подсвеченные солнцем розоватые облака на густой голубизне неба, чуть покачивающиеся вершины молодых сосен, вспорхнувшая с ветки птица… Нужно скорей надышаться, насмотреться на этот цветущий мир. Мысленно пожелал хорошего урожая и доброй жизни работающим на придорожном поле людям. Казалось бы, как просто всех любить и каким пустяком кажется обида на соседа, которому не нравятся мои стихи… По дороге навстречу, тяжело опираясь на палку, идёт старик. Он, наверное, подобно мне, думает о своих последних днях и тоже спешит насмотреться на этот мир. И он тоже готов всех любить и простить должников своих… Нет! У меня, в отличие от этого старика, есть ещё одна жизнь! На Востоке – в Земле Израиля!

Настроение радостного ожидания сменяется непрошенными мыслями о том, что ничего не ждёт меня в разрушенном Иерусалиме, кроме бесславной гибели. И может, не стоит отправляться в столь рискованное путешествие, не лучше ли остаться дома и наслаждаться заслуженной славой, нажитым тяжким трудом благополучием? Сколько ещё радостей может случиться здесь… Ловлю себя на вожделенных желаниях юности. Раздумья, сомнения, как это не раз случалось, разрешаются в стихах:

Ты за юностью вспять устремишься ль, когда

На закат всё быстрей улетают года?

От служения Богу дерзнёшь ли отречься

И о тщетном, земном только радостно печься?

Хочешь многим служить, чтобы взять от них много

И покинуть Единого – Господа Бога?

Ты поленишься вовремя в путь снарядиться

И свой жребий продашь за горшок чечевицы?

«Хватит! Хватит!» – был голос души не однажды,

Но поныне земной не осилил ты жажды.

От пяти своих чувств, от пустых вожделений,

Отвернись, отрекись ради высших волнений!..[154]

В последние дни пребывания дома стараюсь сделать всё, чтобы близкие ни в чём без меня не нуждались. Самому нетрудно отказаться от устроенной жизни, «променять свою спальню на сухой кустарник». Вот только расставание с дочерью и единственным внуком разрывает сердце. Моя дорогая Эмеле умерла, не пришлось ей страшиться за мужа в опасной дороге, «где один только шаг между жизнью и смертью». Она не стала бы удерживать, наверное, отправилась бы со мной. В последние дни её, усталую, изо всех сил старающуюся ободрить родных улыбкой, я видел молодой, красивой в княжеском наряде. Не исчезает ощущение присутствия жены; она не просто умная, она мудрая – слышала, понимала людей и всякому старалась помочь. Не проходила мимо несправедливости. Теперь, будучи в другом мире – мире духа, она попросит у Создателя счастливой судьбы для нашего единственного внука. Милость Всесильного надёжней моей заботы.

Иегуда – мальчик мой, названный моим именем, как призрачна надежда снова увидеть тебя!

Ни торг, ни купля, ни тягость потерь,

Когда я покину, уехав прочь,

Единственную любимицу – дочь,

Сестру души, мою плоть и кровь,

И к внуку переборю любовь –

К живому кусочку сердца моего,

Лаская лишь в воспоминаньях его!

Мне ль, Иегуде, Иегуду забыть…[155]

В последние дни почему-то возвращается запомнившийся со времени учёбы в талмудической академии Лусены сон: будто я оказался в старом хранилище книг, где в пыльных завалах должен найти главную. Я стою в растерянности, ибо невозможно отыскать в этих горах накопленной мудрости нужную книгу, и знать бы, какая из них самая главная. Старик – ветхий хранитель этих сокровищ протягивает мне её – то наше Святое Писание – то, с чего начиналось моё образование, постижение мира. Все науки, которые изучал в академии, не затмевают мыслей о Вседержителе. Жизнь перед лицом Его помогает сохранить чистоту души, скрашивает реальность под владычеством мусульман и христиан. В течение веков мы живы сознанием присутствия Всеблагого и надеждой на возвращение. Царство Израиля, царство Давида – мечта, которая со временем станет реальностью. И всё, что я нажил здесь беспрерывным трудом, ничего не стоит перед стремлением оказаться на своей земле:

Дома и закрома свои оставлю,

Забуду я о выгоде и проке,

Единственную дочь покину,

Останусь в целом мире одинокий,

Из сердца вырву внука, отразится

Он только в памяти моей, не в оке,

Как Иегуда о Иегуде забудет,

Которого покинет он в итоге?

Но мне важней любовь к Тебе, и скоро

С хвалою встану на Твоём пороге,

И жертве всесожженья уподоблю

Я сердце, что горит мечтой о Боге,

И гроб там обрету. Будь мне свидетелем.

И в райские прими меня чертоги.[156]

Мальчик мой, названный в мою честь, кто будет учить тебя? Трудно преодолеть муки прощания, но нет сил расстаться с мечтой оказаться в Святой земле. Знаю, на что обрекаю себя, только и остаётся молить Всеблагого, «чтобы в райские принял меня чертоги».

Мысленно прощаюсь и с теми, кто ушёл в мир иной. С течением времени не исчезают из памяти самые дорогие люди. Они во мне: дедушка с его свитками рукописей и книгами; бабушка, старающаяся накормить меня повкусней, когда я возвращался из хедера; отец с матерью, для которых я был смыслом и продолжением жизни. И мой друг-наставник Моше ибн Эзра. Не расстаюсь и с Эмеле – моей незаменимой женой: разговариваю с ней, советуюсь. Она является мне во сне… Воспоминания о самых близких сопровождают нас до конца дней. Иногда приходят мысли о том, что постигшее меня несчастье – смерть детей – из-за того, что давно следовало отправиться на свою землю. Если вдохну воздух Иерусалима, прильну к камням Священного Города, Божье благословение не оставит моих родных. Только от меня зависит решимость преодолеть муку расставания с ними. Можно ли веками следовать наставлениям раввинов и ждать появления Машиаха? Призыв Всеблагого к Аврааму: «Встань и иди!» – относится ко всем нам во все времена. В который раз твержу себе: откажусь от всего, что приобрёл в Испании, положу конец сомнениям, увещеваниям друзей и, не страшась опасного морского пути, тяжёлых условий в Эрец-Исраэль под гнётом крестоносцев, отдамся на волю Провидения:

Я бросить всё готов:

Друзей, родимый кров,

Весёлый шум пиров,

Безбедные года.

Давно я сердцем там,

Где плещет Иордан,

В прекраснейшей из стран,

Где гор встаёт гряда…

Не в силах я противиться мечте, ещё была жива моя дорогая Эмеле, а я уже мысленно был по пути в Иерусалим.

К живому Богу страстью объята,

Душа моя взалкала града свята…[157]

Мечта окрыляет, даёт ощущение молодости, не удержат меня увещевания друзей. Я не безумец, нет… Быть может, моя решимость вдохновит, пробудит надежду в других. И не суть важно, процветает ли наша страна или в руинах. Главное, у нас есть своё по праву наследия место, куда в субботнюю ночь был низвергнут из рая человек[158] и где начиналась наша история.

Иду я в Твои

Города и селенья,

Иду я Твои

Исполнять повеленья;

Бродяга, робея,

Скиталец судьбою,

Приближусь к Тебе я

И встречусь с Тобою…[159]

Только с нашим возвращением возможно возрождение Палестины. Сказано: живущий за пределами Земли Израиля подобен идолопоклоннику, а кто похоронен в Земле Израиля, подобен покоящемуся под алтарём Храма. В книге «Кузари», над которой работаю последние двадцать лет, писал о том, что мысли следуют за чувствами: «То, что происходит в мозгу, – вторичное явление под воздействием сердца».[160] Вера в своё предназначение, сознание некоей высшей реальности никогда не покидали меня:

И верою горя,

Ликуя и скорбя,

В путь снаряжаю я

Крылатые суда…[161]

Знаю о долгом и тяжёлом морском пути, где «один только шаг между жизнью и смертью», знаю о лишениях, что ждут меня:

Не страшит меня опасность – африканские пираты

И чудовища морские, те, что злобою объяты.

Не гнетут меня печали и заботы о богатстве,

Сожаленья о потерях в Эспаньольском государстве.

Но терзает мою душу с милой дочерью разлука,

Безвозвратная утрата дорогого сердцу внука.[162]

Я ведь, ещё когда была жива Эмеле, мысленно прощался с семьёй и близкими. Тогда же написал стихотворение:

Желаю мира дочери, жене,

И всем друзьям, и близким, и родне.

Надежды узник, что ушёл в моря

И душу вверил ветру и волне,

Закатным ветром на Восток стремим,

Ведь цель его – в восточной стороне.[163]

Знаю, в каком запустении сейчас страна, знаю, что меня ждёт, и это лучше, чем унылое благополучие изгнанника в стране под властью креста и полумесяца. Да и такое сегодняшнее положение временное, никто не уверен в завтрашнем дне. Воображение преображает реальность: вижу Иерусалим до нашествия римских полчищ, слышу пение, не я ли – потомок левитов – слагаю гимны в заново отстроенном Храме? Настоящее и будущее неотделимы от прошлого, освещены им.

Но я стойко и смиренно казни вынесу любые,

Лишь бы Бог с благословеньем мне открыл врата златые.

На его алтарь священный я, как жертву всесожженья,

Принесу всё без остатка: чувства, мысли и стремленья.

И свидетельством послужит моя скорбная могила,

Что в Земле обетованной пилигрима приютила.[164]

Вспомнил, что Моше писал о том, что желание понять самое главное в жизни – дойти до самой сути – помогает абстрагироваться от жизненных невзгод, делает человека независимым. Я тогда порадовался за него, за его силу духа. Однако в последнем письме он прощался со мной… наверное, чувствовал, что умирает. В том последнем письме прислал стихотворение:

Я мысленно опять на том погосте,

Где спят друзья мои, отец и мать,

Я их спросил (никто не слышал гостя):

«Неужто вы смогли меня предать?»

Тут, из могил без слов к себе маня,

Они на место показали рядом,

Которое осталось для меня.[165]

Пока Моше был жив, я чувствовал себя защищённым его дружбой. Про себя знаю – предстану перед Всесвятым на своей земле:

Под небом отчизны я дух успокою,

Священные камни слезами омою…

Пусть в прах среди камней свалюсь я усталый,

То – прах Иудеи, то родины скалы!

Умру ли в дороге, не жаль мне и жизни –

Умру среди предков, истлею в отчизне![166]

Может быть, наши души встретятся в лучшем мире. В конце своего последнего письма Моше благодарил меня за долгую верность, привёл пасук из Талмуда: «Человек, который шёл по пустыне, проголодался и захотел пить. И нашёл он дерево со сладкими плодами и густой тенью, под которым струился ручей. Ел плоды эти, пил воду эту, сидел в тени этой. А когда решил уходить, то сказал: “Дерево, дерево! Как мне благодарить тебя? Если пожелаю тебе, чтобы плоды твои были сладкими – вот, плоды твои и так сладкие. Чтобы тень твоя была густой – вот, тень твоя и так густая. Чтобы вода была рядом с тобой – вот, ручей течёт под тобой.

Скажу так: пусть будет благословение на то, чтобы все побеги твои стали такими же, как ты”».[167]

* * *

Это и было благословением верного друга. Оно осуществилось – у единственного внука Иегуды Галеви, которого он оставил на попечение небес, отправившись на Святую землю, было двенадцать детей.

Список использованной литературы см. в конце книги.

Один из наших

До вечернего обхода больных осталось полчаса, и пока в отделении всё спокойно: назначенные лекарства выданы, тяжелобольные в стабильном состоянии – можно расслабиться. Немногие выходят из нашего хосписа, здесь ведь не вылечивают измученных старостью и болезнями, всего лишь по мере возможности облегчают им последние дни жизни. Я давно говорил: будущее медицины – профилактика, что даст возможность избежать многих недугов. Настоящая истина для меня очевидна: ведь начинал свою медицинскую практику с педиатрии – с новорождённых в районной больнице Вологодской области, а заканчиваю в иерусалимском госпитале Сен-Луис; то есть с первого крика – момента появления младенца – и до последнего вздоха. Шёл от педиатрии, неврологии, генетики до геронтологии. Для уяснения причин возникновения тех или иных болезней всегда делал всё, что мог, часто вопреки существующим условиям и установкам коллег.

Утром звонил брат, напомнил, что сегодня мамин день рождения. Двадцать лет прошло, как нет мамы, она очень хотела, чтобы я стал хорошим врачом, гордилась мной. И я старался, пытался найти новые возможности лечения и предупреждения хворей. Лечить больного лекарствами – этого недостаточно, главное – соотнести причину со следствием. Например, если начинающий врач назначит двадцать лекарств от двадцати болезней, как написано в учебнике, то опытный сориентируется, что от чего происходит, и даст одно лекарство, ибо один и тот же фактор может вызвать развитие разных заболеваний.

Ещё несколько ступенек – и одолею длинную винтовую лестницу нашего фундаментального здания. Оказавшись на своём излюбленном месте – на смотровой площадке хосписа или, как он называется, госпиталя Сен-Луис, – мысленно отсчитываю столетия назад и представляю историю его создания. В конце одиннадцатого века войска крестоносцев захватили Иерусалим – главную цель первого крестового похода. Спустя восемь веков французский граф, считавший себя потомком крестоносца, приобрёл в Иерусалиме участок земли напротив стен Старого города. Именно на том месте, где по преданию стоял стан «воинов Христа», и построил приют для немощных. С тех пор это монументальное трёхэтажное здание называется французской больницей, служащей прибежищем для неизлечимо больных. Общеизвестна слава нашего хосписа; кроме замечательных условий – отдельная комфортная палата на двоих, телевизор, – здесь любят людей, стоящих на пороге небытия. Кроме медицинского персонала у нас работает много добровольцев из разных европейских стран. Ко всем больным относятся одинаково, все равны перед лицом смерти: иудеи, христиане, мусульмане.

Снова и снова обозреваю со смотровой площадки привычный вид Старого города, и в который раз приходят мысли о том, что жизнь в Иерусалиме возрождается на фундаменте трёхтысячелетней давности. Новые модерные здания соседствуют с вековыми строениями. Недалеко друг от друга синагога, церковь, мечеть. Внизу, вдоль трамвайных рельс, несколько растрёпанных пальм и люди… Что отдельный человек в сравнении с толпами, прошедшими здесь в течение веков? Местных жителей нетрудно отличить от озирающихся по сторонам туристов; наверное, нигде в мире нет такого разнообразия лиц – люди из Франции, Англии, Китая, Америки, Испании, Африки – короче, со всех концов земли. Больные хосписа тоже из разных стран, многие приезжают сюда незадолго до смерти: считают, что отсюда уходить в другой мир легче, ведь с приходом Машиаха первыми воскреснут похороненные в Израиле.

В который раз сожалею, что родители не приобщили меня к вере предков. Мама – убеждённый коммунист, вступившая в партию задолго до Отечественной войны, не интересовалась разговором с Богом. Дома у нас было два тома из собрания сочинений Ленина с подчёркнутыми цитатами, согласно которым люди сами трудом и упорством сделают сказку былью. Если бы все коммунисты в России были такими же честными трудягами, как моя мама, коммунизм был бы давно построен. С одной стороны, она верила в светлое будущее трудового народа, с другой – всего боялась: заболею ли, задержусь ли в школе – у неё сразу начиналась паника, то же и в отношении брата и папы. Теперь, по прошествии многих лет, понимаю: то страх, накопленный поколениями, – страх погромов, бедности, войны. И ужас гибели на фронте мужа и единственного сына, совсем юного, ещё мальчика. Мы с братом послевоенные. Папа – второй мамин муж, – в нём, самом справедливом, всегда сдержанном в своих чувствах, мы с братом обретали уверенность. И это при том, что бóльших страданий, чем пережил папа, пройдя по тесному переходу между жизнью и смертью, трудно представить. Бабушка, будучи парализованной, не вставала с постели; иногда мне казалось, что прошлое – нищета еврейского местечка, гайдамаки, тиф, от которого умерли дети, только моя мама выжила, – для неё более реальны, чем сегодняшний день. Когда я подходил, она словно возвращалась из видений тех горьких лет и спешила попросить еврейского Бога оградить меня от всех бед.

Наверное, я был бы вполне доволен судьбой, если б меня оставило ощущение неудовлетворённости в плане работы, всегдашнее стремление сделать что-нибудь значительное – расширить ограниченные на сегодняшний день возможности медицины. Не уходили из памяти все не нашедшие реализации идеи, начиная со времени моей первой работы в маленьком рабочем посёлке Вахтога Вологодской области. В том Богом забытом месте, с непролазной грязью после дождя, где было всего лишь два предприятия: Леспромхоз и Домостроительный комбинат, – я прожил с семьёй восемь лет; работал в детском и родильном отделениях больницы, принимал больных в поликлинике и ходил на вызовы по домам; случалось по окончании смены в отделении по 10–15 вызовов. И всё это на одну ставку. Часто приходилось ходить с дочкой, которую забирал из детского сада: дома не с кем было оставить. Жена работала в школе до вечера чуть ли не каждый день. Первые три года готов был бежать из того рабочего посёлка куда угодно. Грязь, в магазине только и можно было купить, что солёную треску и водку, молока нет, ребёнка нечем кормить. Главный врач, ворюга, жил на государственный счёт. Я и в партию вступил, чтобы бороться с ним; выступал на собраниях, все молчали, а я говорил всё, что о нём думаю. Как сейчас помню, в детское отделение больницы прибежал мужчина с ребёнком на руках, у мальчика высокая температура, понос – то была тяжёлая кишечная инфекция. Позвонил в инфекционное отделение больницы, что находилась в десяти километрах от нас, согласовал немедленную госпитализацию. Дежурная медсестра должна была отправить туда мальчика на скорой помощи. Я же, удовлетворившись тем, что быстро удалось организовать необходимую помощь, поспешил на приём в амбулаторию. Когда вернулся через полтора часа, оказалось, что мальчик до сих пор не отправлен, а к подъезжавшей наконец машине скорой помощи спешит главврач; он часто использовал её в своих целях. Я опередил его всего лишь на один шаг и тоном, не терпящим возражений, сказал, что ребёнка нужно немедленно госпитализировать. Главврач возмутился: «Нахал! Ребёнок может подождать!» Я не сдержался, стал орать на него: «Мальчик обезвожен! И он может заразить всё отделение!» Главврач понял, что я не сдамся, и уступил машину. С тех пор мы стали врагами, но я не испытывал дискомфорта, ибо никогда не рассчитывал на какие-либо поблажки.

А ведь сам при распределении в институте из предложенных вариантов места работы от Поволжья до Дальнего Востока выбрал ту, далёкую от цивилизации Вологодскую область. И всё потому, что оттуда было ближе навещать родителей; два раза в год ездил к ним в Белую Церковь. И ещё не хотел быть винтиком в больнице большого города, а там, в рабочем посёлке, оказался в первом звене и от меня многое зависело; было ощущение первопроходца. С первого же дежурства чувствовал себя стоящим на посту. Привезли молодого человека с обширным ожогом – сделал всё, как учили в институте. Утром на врачебной конференции сказали, что не ожидали такой прыти от педиатра: мог же вызвать хирурга.

Помню, родилась девочка с выраженной желтухой, это было состояние, требующее неотложной помощи; ребёнка можно было спасти только срочным переливанием крови. У нас не было такой возможности, нужно было ехать в городскую больницу в Вологду. Я созвонился с соответствующим отделением – там обещали всё приготовить. Однако машины нет, поезд до Вологды уже прошёл, следующий только через 12 часов. Я доложил нашему руководству о критическом положении, меня пытались успокоить, мол, нужно смириться с ситуацией – ты сделал всё, что мог. Позвонил в паровозное депо и вызвал тепловоз, схватил ребёночка в охапку, и мы помчались в город. Помню, в кабине того тепловоза всё стучало, шипело, свистело, я прижимал к себе свёрток с девочкой, которая не пикнула всю дорогу. Приехали ночью, в больнице нас уже ждали, сделали переливание крови – ребёнок был спасён. Всё, что мог, сделал. Сделал и забыл. Спустя двадцать лет ко мне на приём пришла бабушка с мальчиком, сказала: «Это сыночек той самой девочки, которую вы спасли».

Особенно болела душа за новорождённых с наследственной патологией: понимал беды, которые им предстоят в жизни. Что и определило направление моего будущего исследования: «Распространённость и клинико-генетические особенности наследственных заболеваний нервной системы в Вологодской области». Я создавал программу по профилактике наследственных заболеваний. И продолжалась эта работа много лет. Областной отдел здравоохранения отнёсся к настоящей затее, мягко говоря, с непониманием. Но меня не покидало ощущение, что и «один в поле воин». Веря в своё начинание, поехал с этим проектом в Институт медицинской генетики АМН СССР, где получил полное одобрение, одним словом – флаг в руки! Пытался заручиться поддержкой в министерстве, там сказали, что идея замечательная, но я забежал вперёд – наша система в целом по стране не готова к этому, и что я могу внедрить свою программу в области, а затем это можно будет сделать в масштабах России. Окрылённый надеждой вернулся в свой родной областной здравотдел с готовностью предоставить официальное заключение Минздрава… Сколько лет прошло с тех пор, а кажется, будто всё было совсем недавно. Я настолько был уверен в эффективности своей программы, что согласен был оплатить издержки. Но… будучи рядовым сотрудником, оказался не в силах преодолеть сопротивление заведующей отделением, дамы категоричной, не терпящей возражений. Наверное, её можно понять: кому хочется, чтобы подчинённый взял инициативу в свои руки. Коллеги недоумевали: «Зачем тебе это надо? Ведь не уплатят, только врагов себе наживёшь». Как трудно плыть против течения! Однако отказаться от своих начинаний, подстраиваться под обстановку ещё трудней. Ведь моя работа «Предупреждение наследственных заболеваний» была самореализацией. Впрочем, как и всякое любимое дело. А признание слабости духа ведёт к соглашательству, отказу от борьбы, к бездействию. Выстоял! Программа профилактики наследственных заболеваний была создана и признана!

Сейчас, будучи в Израиле, где одна из лучших медицин мира, мне не удалось найти должного профилактического направления. Система в основном ориентирована на экстренную помощь, это медицина военного времени. Понятно, ведь страна постоянно находится в боевой готовности. По моему разумению, врач при виде пациента сначала должен интуитивно поставить диагноз, а не начинать с анализов и на их основе обрекать человека пожизненно принимать лекарства. Всегда искал истоки, причину болезней. Насколько я сталкивался с израильскими врачами, они в основном не смотрят на больного, не разговаривают с ним, а сразу утыкаются в компьютер. То, что нужен индивидуальный подход, то есть начинать надо с общего впечатления о пациенте, проверено на практике. Семнадцать лет проработал в призывной комиссии российской глубинки, ежегодно проверял около пятидесяти тысяч мальчиков, которые прошли соответствующий осмотр в районных центрах и признаны годными к военной службе. Мне только и оставалось, что подтвердить или уточнить сделанное до меня заключение врача о состоянии нервной системы паренька. На каждого из них я смотрел не только как узкий специалист-невролог, в качестве которого являлся членом комиссии, но и как генетик. Почему и выявлял много случаев патологии, исключающей армию. Моя скрупулёзность вызывала недоумение в областном призывном пункте: ведь это нередко противоречило их заключению и являлось основанием для освобождения или значительного ограничения в наиболее сложных войсках. Короче, я портил статистику военкомата, им же нужно выполнять план по призыву. Однако иначе не мог – чувствовал себя ответственным за каждого новобранца; если не был уверен в его здоровье, никогда не ставил свою подпись в соответствующем документе. Ведь известны трагические случаи в армии, и всё оттого, что отборочные комиссии не усмотрели скрытую патологию. Часто интуитивно без видимых признаков угадывал то или иное отклонение; медицина в большей степени искусство, нежели ремесло.

Не уходят из памяти люди, в судьбе которых довелось участвовать. Однажды освидетельствовал призывника, со слов пришедшей с ним бабушки, он жаловался на слабость и лёгкое головокружение. Видимых признаков болезни не было, все анализы в норме. Призывная комиссия сочла, что он не хочет служить. Я заподозрил врождённую патологию головного мозга. Диагноз мог быть подтверждён только с помощью ядерно-магнитного резонанса. У нас такое исследование не проводили, и я отправил новобранца в Ярославскую медицинскую академию. Там тоже сочли, что юноша здоров, а меня назвали перестраховщиком. Я настаивал, в противном случае требовал, чтобы расписались в отсутствии предполагаемой мной болезни. Они сделали обследование, и мой диагноз подтвердился. В результате мальчика освободили от армии.

Случаи, когда диагноз был под вопросом, не были редкостью, и за каждым – судьба человека, который только начинал жить. Особенно жалел деревенских: заходит в кабинет сельский паренёк, и по его ответу на вопрос, почему он хочет в армию, выясняется, что это способ уйти от безденежья в семье, возможность получить какую-нибудь профессию, надежда увидеть другой, отличный от сельского мир. Бывало, при отсутствии жалоб на здоровье обнаруживалось у подобного энтузиаста неврологическое отклонение, и тогда я предписывал ему более лёгкую службу. Совсем другое дело – городские призывники из Вологды и Череповца, на какие только ухищрения не шли многие из них, чтобы откосить от армии! Менять обустроенную, вольготную жизнь с разными возможностями на тяготы армейской службы им ни к чему. И они это не скрывали. Особенно были уверены в своём праве дети начальников из обеспеченных семей. Приходит такой молодчик и с апломбом прямо с порога перечисляет свои многочисленные болезни, даже приносит справку врача об освобождении от армии. Я таких сразу узнавал, очень тщательно обследовал и давал соответствующее заключение.

Врач, вживаясь в состояние больного, себе не принадлежит; случалось, по ночам ворочаешься, перебирая возможные варианты помощи. Самые трудные случаи – когда признавал своё бессилие… Через восемь лет наша семья переехала из области в Вологду – по сравнению с той дырой, где мы жили, чуть ли не столичный город. Жена стала работать в цивильной школе, для детей нашли учителей музыки: сын осваивал скрипку, дочка – фортепьяно. Умение играть хоть на каком-нибудь инструменте – моя несбывшаяся мечта, которую надеялся реализовать в детях. Меня пригласили в областную больницу в качестве невропатолога, также предложили заняться медико-генетическим консультированием. Всё в моей анкете соответствовало положению, согласно которому врачом-консультантом может быть врач со стажем не менее пяти лет по любой клинической специальности, предпочтительно педиатрической, и получивший специализацию по генетике. Целью консультирования являлось предотвращение патологической наследственности. Я оказался вполне подходящей кандидатурой – стаж восемь лет и две клинические специальности: педиатрия и неврология.

Было ощущение, будто бегу на длинную дистанцию; хватило бы сил создать новую программу по профилактике хронических заболеваний. Первым этапом была профилактика наследственной патологии. Сирингомиелия стала предметом моей научной работы – это букет разных болезней, которые лечатся у соответствующих специалистов. Однако лечение, как правило, безрезультатно, и всё потому, что у больных первично поражается вегетативная нервная система спинного мозга и, как следствие, происходит развитие многочисленных заболеваний. Применил новый модифицированный метод – лечил радиоактивным йодом, что по эффективности превзошло другие известные методы. Интернета в те годы не было, не было возможности поделиться с коллегами настоящим открытием, только и смог опубликовать результаты лечения в сборнике научных трудов Вологодской области.

Сколько раз ловил себя на том, что, живя в Израиле, снова и снова возвращаюсь к событиям давних лет. Вспоминается сопротивление начальства, на преодоление которого уходило едва ли не больше сил, чем на работу. Будучи невропатологом и педиатром, спустя пять лет пребывания в Вологде был приглашён на заведование отделением патологии речи областной больницы. Основная трудность оказалась не в совмещении с обязанностями генетика, а в усилии убедить в новом способе лечения обосновавшихся там логопедов – в основном жён самых влиятельных людей города. Они пытались диктовать свои условия, привычные методы работы. Я настаивал на том, что нужно лечить нарушения нервной системы, являющиеся причиной патологии речи. Все доводы об эффективности настоящего подхода, который получил одобрение в российском центре, не действовали на вальяжных дам. На разработанную большую научную программу было утверждено новое штатное расписание, появилась ставка психолога. Но… не смог преодолеть набиравших силу интриг, наговоров. Именно в то время перенесла инсульт мама, и я поехал на несколько дней в свой родной город – Белую Церковь. Затем, спустя неделю, поехал на похороны. Обессиленный прощанием с мамой и раздражённый интригами жён власть имущих мужей города, не выдержал – ушёл, хотя главный врач был на моей стороне и просил остаться. Ну да работой не был обделён: ночью ездил с неврологической бригадой скорой помощи, а днём был занят в поликлинике и родильном отделении больницы. И деньги были не лишними – подрастали дети.

Как бы я тогда ни оправдывался перед собой за отказ от работы в области патологии речи, конечно же, сознавал, что это капитуляция, ибо за каждым отклонением от нормы видел несчастного человека. Не прибавляло радости и отношение коллег на основной работе, они не понимали моего интереса к генетике; я и в самом деле взял разбег на длинную дистанцию. Годы работы – годы борьбы; шёл один против всех – против устоявшихся взглядов, системы. Конечно, следовать общепринятому мнению легче, чем закусив удила рваться вперёд. Однако беспокойство ума и души, должно быть, врождённая данность.

Недавно узнал, что в основе моей фамилии – Гитер – лежит идишское слово «хитер» – «защитник». Вероятно, это прозвище, от него пошла фамилия, которую мой далёкий предок получил за храбрость. Геройский дух, сверхзадача маячили передо мной, когда ещё принимали в пионеры, и я давал клятву всегда быть готовым совершить подвиг и, если потребуется, броситься, подобно Александру Матросову, на амбразуру пулемёта. Такая возможность не представилась. Как бы то ни было, не хотел следовать много раз слышанным в школе наставлениям: «будь как все», «не высовывайся», «не отрывайся от коллектива», «большинство всегда право». Старался отличиться хотя бы тем, что меня раньше всех примут в комсомол: всех примут в восьмом классе, а меня – ещё в седьмом. Меня и ещё одного мальчика-отличника. Отличником я не был, но учился хорошо, помогал отстающим, усердно, если не сказать с фанатизмом, собирал макулатуру. Случилось так, что в комсомол было решено принять на следующий год весь класс сразу. Я отказался – не хотел быть как все. Положим, в таком индивидуализме ничего хорошего нет, но я следовал не помню у кого прочитанным словам о том, что самооценка личности – это точка отсчёта в любых суждениях, то есть компас поведения. Не исчезла готовность пионера «бороться, искать, найти, не сдаваться» и в моём теперешнем пенсионном возрасте. И всё тот же максимализм. Сколько бы я ни думал об этом, прихожу к выводу, что без стремления «бежать впереди паровоза», то есть сделать что-либо значительное, жить было бы легче. Но мы ли выбираем свою жизнь или жизнь выбирает нас?

Казалось бы, с годами уходит юношеский максимализм, однако всякий раз, когда предстоит нравственный выбор, всегда спрашиваю себя: «Как бы поступил папа?» В детстве думал, что я с братом появились на свет у чудом уцелевших во время последней мировой войны родителей вместо их убитых сыновей. Мамин сын совсем юным погиб на фронте, погиб и муж. Мама же, будучи заведующей детским домом, эвакуировалась с детьми и бабушкой – в последний момент выскочили из осаждённого города. Их эшелон попал под бомбёжку; никто из детей серьёзно не пострадал, а в соседних вагонах были раненые, убитые. У папы, пока он воевал, семью – жену и двоих детей – немцы расстреляли в городе Николаеве. Это случилось 14 сентября 1941 года. Спустя год после войны папа получил справки об их смерти: девочке было восемь лет, мальчику – четыре года.

Не стираются в памяти впечатления детства: в замкнутом пространстве небольшой комнаты нам, семье из пяти человек, не было тесно. Любящие заботливые родители, брат, старше меня на четыре года, бабушка и я. Больная бабушка не вставала с постели. Даже не глядя на неё, чувствовал на себе её плачущий от любви взгляд. Случалось, когда в комнате никого не было, бабушка подзывала меня к себе, доставала из-под подушки маленький узелок, развязывала его и давала несколько мелких монеток, которые я тут же проигрывал во дворе в расшибалу. «Пинхасе…» – шептала бабушка, и мне казалось, что живу я вместо мальчика Пинхаса, на которого очень похож и которого не может забыть бабушка. Только будучи в Иерусалиме, узнал, что это имя даётся еврейским мальчикам в честь героя из Священного Писания, который отвратил гнев Всевышнего от сынов Израиля.

Половину нашей комнаты занимал тяжёлый деревянный стол, ночью под ним мы с братом спали, днём делали за ним уроки, а вечером, дождавшись возвращения папы с работы, ужинали. Никогда не садились ужинать без папы. У нас с братом был культ папы. У немногих детей после войны был отец; главное в жизни – папа. Вот только был он очень болен: сказывались многочисленные тяжёлые ранения на фронте и язва желудка, тоже нажитая на войне. Бывало, сгибался и чуть ли не по полу катался от болей, часто лежал в больнице. Я настолько вживался в состояние папы, что и у меня начинал болеть живот. Наша самая главная клятва с братом подтверждалась не «честным пионерским», а «чтобы папа был здоров». Ни о каком диетическом питании речи быть не могло; продукты, которые удавалось достать, хранили в авоське за окном. Наконец, спустя несколько лет, приобрели маленький холодильник. Помню, собирали в школе деньги на какое-то мероприятие. Я не сдал, потому что у нас в доме не было свободных денег – всё было рассчитано до копеечки. Так и сказал классной руководительнице, на что та возразила: «А на холодильник у вас деньги есть». Не помню, что я ей ответил, но сознание незаслуженной обиды вызвало чувство протеста, определившего в дальнейшем необходимость отстаивать справедливость.

Сознанию совершенства мира не мешала наша густонаселённая квартира. Туалет – деревянный скворечник чуть ли не в ста метрах от дома, за водой к колонке тоже далеко ходили. По обе стороны длинного коридора были ещё комнаты – всего восемь дверей, восемь семей. Наша комната была у самого входа, и когда те, кто жили на другом конце коридора, зимой открывали дверь на улицу, чтобы проветрить коммуналку, мы мёрзли. Они открывали, а мы закрывали. В остальном жили мирно. Подобно многим детям, у меня рано проявился инстинкт следопыта: в год или полтора, исследуя пространство комнаты нашей доброй соседки, заполз под кровать, где обнаружил большой алюминиевый таз с яйцами. Меня звали, но я не откликался, когда нашли и, измазанного, вытащили из-под кровати, половина яиц оказалось разбито. Долго отмывали, но не ругали. Не припомню, чтобы когда-нибудь ругали, только делали внушение.

В детстве не покидало ощущение полноты мира и не было чувства страха. Помню, летний день, я один дома, родители на работе, брат в пионерском лагере за городом. Я послонялся на улице – ни друзей, ни знакомых. Не сидеть же одному дома. И тогда я решил навестить брата в лагере, однажды мы с папой ездили туда. Залез в автобус, однако вскоре был обнаружен как безбилетник. Помню всеобщее внимание, я рассказал, куда еду. Уже вечерело, вскоре за окном автобуса стало совсем темно. Один из пассажиров вызвался проводить меня; мы шли через лес, пересекли железнодорожные пути. В лагере я оказался после отбоя, меня покормили и отправили в палату к брату. А дома переполох, беготня по знакомым, заявление в милицию. Оказывается, я кому-то из соседей сообщил о возможной поездке в пионерлагерь; там и нашёл меня папа. Нет, родители меня не ругали, только провели воспитательную беседу. То, что папа всю ночь не спал, – несколько часов ночью шёл из лагеря домой, а утром отправился на работу… и мама, которая переживала даже по пустяшному поводу, оставили в душе бóльшую зарубку, чем если бы меня наказали.

Всё складывалось само собой, я полагал, что жить можно только по примеру родителей – правдолюбцев и работяг. Каждый вечер возвращался с работы самый справедливый, необыкновенный папа, брат показывал новые марки, заботливая мама накрывала на стол, и самая простая еда рабочей семьи мне теперь вспоминается чуть ли не царской трапезой. Были усвоены правила жизни: никогда не обманывать и относиться к другому так, как ты хочешь, чтобы относились к тебе. Воспоминания детства самые радужные, хоть я и не могу вспомнить ни одной игрушки; их у меня и не было. Жили тяжело, бедно, но очень по-доброму, душевно. Эту заботу и тепло семьи ни на что бы не променял. И я долго, по мере того, как проходило детское неведение, оставался патриотом своей страны, очень искренним.

До сих пор воскресают ощущения, будто всё, что случилось с папой, неотделимо от меня, будто и я жил в местечке, где у папы было шесть братьев; трое из них погибли на фронте. Папа с женой и детьми за несколько лет до войны переехал в город Николаев, что недалеко от Одессы, работал там литейщиком. Там же окончил офицерские курсы и был призван на финский фронт. А с первых дней войны с немцами он – Лев Семёнович Гитер – командовал пулемётным взводом, защищавшим подходы к Киеву. Полковник, приехавший на заградительную линию фронта проверять состояние армии, хотел наказать папу за нарушение его солдатами воинской дисциплины – за то, что при взрыве вражеского снаряда они разбежались – бросились в укрытия. Однако при взрыве следующего снаряда и сам полковник пустился наутёк, бежал поджав хвост. На себе испытал – сохранить жизнь важнее, чем сохранить боевой строй.

В том, что папа – герой, я никогда не сомневался, но силы были неравны, всего лишь на два месяца удалось задержать врага. За это время из Киева эвакуировали некоторые промышленные предприятия и часть населения. Я снова и снова вживаюсь в состояние раненого, потерявшего глаз отца, который оказался в окружении с очень поредевшим отрядом. К тому времени уже было известно, что из пленных немцы сразу расстреливают евреев, командиров и коммунистов. Папа чудом остался жив; солдаты посоветовали переодеться в форму погибшего рядового и взять его имя – Игнатий Ганул. В плену на перекличке папа забыл, что он уже не он, и не отозвался на чужое присвоенное имя. Немец повторил ещё раз. И только когда рядом стоящий боец ткнул отца в бок – вспомнил. Немец за такую непозволительную рассеянность ударил прикладом винтовки по голове, что, наверное, помогло папе освоиться с именем своего погибшего солдата.

Должно быть, завоевателям нечем было кормить пленных, или с целью пропаганды некоторых раненых отпускали в оккупированные районы: хотели показать местному населению свою доброту. Отец попал в их число. И пошёл он из окрестностей Киева в Николаев по занятой немцами земле, показывая на вражеских постах бумагу об освобождении. И пришёл… пришёл к своему пустому дому. Соседи рассказали об участи семьи, постигшей всех не успевших эвакуироваться евреев. Соседи несколько раз говорили папиной жене: «Бегите!» – но она всякий раз отвечала: «Нет, Лёва вернётся, и он нас заберёт». Многих расстреляли на городском кладбище, остальных за пределами города. С тех пор как узнал, что немцы выхватывали из рук женщин детей и расстреливали их на глазах матерей, меня не оставлял ужас и недоумение: каким образом Гитлер сумел сделать нелюдей из своего народа? И в такой короткий срок!

Отец молчал о злоключениях на фронте, не рассказывал и о том, как удалось добраться от своего опустевшего дома сначала к партизанам, а потом к линии фронта, где его в госпитале подлечили и из-за того, что он находился в плену, определили в штрафной батальон. Не на передовую, поскольку при ранении он потерял глаз и не мог стрелять, а в качестве конюха, подвозившего бойцам снаряды. Ящики со снарядами были тяжёлые, неподъёмные, и потому на подводе должно было быть двое. Когда папа непроизвольным жестом, бывало, вытирал ладонью лицо, я вспоминал его рассказ о том, что разорвавшимся немецким снарядом напарнику снесло череп и его мозги брызнули отцу в лицо. Папа закончил войну комендантом гарнизона, прошёл Венгрию, Румынию, Болгарию.

Война кончилась, многие солдаты не нашли в себе сил вернуться в родной опустевший, разорённый дом, да и вместо дома часто оставалась глубокая воронка. Вот и папа не поехал в Николаев, а оказался в мамином родном городе Белая Церковь, куда она с бабушкой вернулась после эвакуации. И встретились два немолодых, одиноких, обездоленных войной человека.

Белая Церковь, где я родился, – старинный город с давней историей. Еврейская община образовалась здесь в конце шестнадцатого века. Спустя годы многие из моих соплеменников стали жертвой восстания Хмельницкого, далее гайдамаки, казаки, украинские националисты… С приходом немцев – немногим удалось эвакуироваться – евреев вывезли за пределы города и расстреляли. Гоню от себя мысли о том, что некоторые оказались ранеными и медленно задыхались в общей могиле. После войны Белая Церковь был обычным провинциальным городом. Когда он стал промышленным центром, я уже учился в Саратовском медицинском институте.

Биография моей души складывалась на примере родителей; я рано усвоил, что усилием воли нужно преодолевать всякие трудности. Помню беседу с папой перед поступлением в первый класс; читать я уже умел, а вот писать никак не получалось, и поэтому наотрез отказывался идти в школу. Папа вразумил: именно для того чтобы научиться писать, я и должен пойти в школу. Никогда не сомневался в том, что нужно быть честным, справедливым, много работать и никогда не жульничать. Но однажды стал невольным участником воровства и до сих пор не знаю, каким образом следовало тогда поступить. В пятом классе предал свою учительницу, она хорошо ко мне относилась, я тоже выделял её из всех учителей. Товарищ, с которым дружил чуть ли не с детского сада, украл у неё из сумки деньги и позвал меня спрятать их. Если по справедливости, я должен был взять у него те деньги и отдать учительнице, но это означало предать товарища. Я промолчал.

В будущем видел себя не иначе как героем, я жаждал подвига. В первом классе мечтал стать пожарным, представлял, как бросаюсь в горящий дом и спасаю оттуда людей. Моё геройство заметит всегда аккуратно причёсанная молчаливая девочка, что сидит за соседней партой. Очень хотел узнать: о чём она думает? Ведь если молчит, значит, непременно думает. Во втором классе не сомневался, что буду юристом и восстановлю справедливость в отношении детей-сирот, о которых говорили по радио и писали в газетах. Когда пытался представить себя на их месте, сразу становилось холодно, неприютно. Наверное, старшим детдомовским детям легче – они вспоминают свой дом, родителей, а тем, что осиротели совсем маленькими, и вспоминать некого. В старших классах думал о технической специальности, хотел изобрести скоростной паровоз или ещё что-нибудь нужное людям. При этом давняя папина мечта стать врачом совпадала с моим желанием спасать людей.

Получив аттестат зрелости, окончательно решил поступать в медицинский. На вступительных экзаменах, кроме сочинения и иностранного языка – за эти предметы не беспокоился, – нужно было сдавать физику и химию. Из-за отношения к физичке – властной, подавляющей инициативу, было почти отвращение к физике. Увы, наша любовь к предмету зависит от симпатии или антипатии к учителю. При подготовке к экзамену просто листал школьный учебник, не в силах преодолеть ощущение беспомощности и бессилия вникнуть в суть описываемых явлений. На экзамене достался вопрос об устройстве трансформатора. Ответил, получил четвёрку.

Другое дело – химия, наша химичка понимала учеников, сочувствовала нам. Я настолько вжился в химию, что таблица Менделеева так же, как когда-то её создателю, снилась мне во сне. Это теоретический фундамент химии, да и не только химии. Одним словом, выстроил для себя чуть ли не закон познания материального мира. Мысленно погружался в электронные поля, воображал строение ядра и пытался вникнуть в усилия алхимиков одному веществу придать свойства другого. Чем больше постигал особенности каждого элемента системы, тем больше приходил к осознанию того, что всё не случайно – в мире существует закономерность. Кстати, у самого Менделеева была тройка по химии.

При всей моей вере в торжество справедливости Киевский мединститут я отверг, как и любой другой украинский вуз. Уж очень убедительны были сведения народной молвы о невозможности поступления туда евреев. Говорили, что «в Саратове берут»; было много случаев поступления туда наших. Ничто не исчезает из памяти, человек словно живёт в настоящем и прошлом времени… Помню ощущение прохлады раннего утра в день приезда в Саратов, незнакомая обстановка; иду, оглядываюсь по сторонам. Набежали цыгане с желанием погадать или что-то в этом роде. Но я уже знал, чем кончается общение с ними, и вовремя ретировался, опасаясь за свой кошелёк и чемодан. «Здравствуй, Саратов!» – мысленно приветствовал новый город, новую жизнь. Длинная широкая улица ведёт от вокзала к институту. Шагал по утреннему незнакомому городу к месту назначения – что там ждёт меня впереди…

Дошёл до институтского городка – это комплекс старинных зданий. Впечатлила надпись на одном из них, точнее дата: «Саратовский университет 1906 год». Это же царский университет! Воображение тут же нарисовало учёных, сделавших здесь великие открытия. В приёмной комиссии, узнав о моём первом разряде по шахматам, отметили: «Шахматисты нам нужны».

На время вступительной сессии всех абитуриентов разместили в спортзале института, кровати стояли чуть ли не впритык. Сразу же столкнулся с проблемой терминологии: в школе химия, впрочем, как и другие предметы, была на украинском языке. У нас в городе не было мест в русских школах, пошёл в украинскую, где русский язык и литература были как иностранные предметы. Перед экзаменом листал русский учебник и старался соотнести русские названия элементов с украинскими. И конечно, не запомнил, на экзамене вместо «щёлочи» говорил «луг», казалось очевидным, что слово «луг» должно быть известно каждому. Наконец экзаменатор меня понял, поставил четвёрку, и мы расстались довольные друг другом.

Следующий экзамен – сочинение, в школе обычно писал на свободные темы, например выражал гражданскую позицию, что-то вроде того, что «только в общем счастье можно найти своё личное счастье». Мои сочинения учительнице нравились, случалось, она зачитывала их перед всем классом. На консультации абитуриентов понял, что на свободную тему нельзя рассчитывать. Мне только и оставалось, что использовать гарантированное право для нацменьшинств – писать диктант на русском языке. В школе я, как правило, писал без ошибок, ниже четвёрки не получал. На вступительных экзаменах получил за диктант тройку. Странно… безграмотностью никогда не страдал. Короче, не прошёл по конкурсу. Зачислили абитуриентом без стипендии и общежития. Если хорошо сдам первую сессию – стану студентом. А пока нашёл крошечную тёмную комнату с низким потолком – две кровати, между которыми нужно проходить боком, тумбочка разделена пополам с соседом и на стене радио. Общение с соседом – формальное, уходил я с утра пораньше и приходил поздно; после лекций сидел в институтской библиотеке. В те дни, когда не поднимал головы от конспектов, только и было хорошего, что письма из дома. В подарок на день рождения родители прислали коричневый тяжёлый портфель из кожзаменителя и – о радость, – шариковую ручку. Никогда прежде не приходилось держать в руках такой диковины. Моя первая шариковая ручка! Как она мне нравилась! Когда сломалась, я её укоротил и сделал новую резьбу. Стержень заряжал пастой в мастерской. Первая ручка зелёного цвета так и осталась в памяти. Под кроватью у меня стояла посылка с мамиными домашними коржиками, бывало, достану и грызу, сразу уютней станет, будто дома оказался. Как я был благодарен родителям и брату за заботу: я ведь жил на ежемесячные денежные переводы, что приходили из дома. В детстве брат вырезал мне ножиком из дерева шахматных коней, он с четырнадцати лет работает: после восьмого класса устроился на швейную фабрику наладчиком машин, теперь стал асом в этом деле. Я бы тоже мог где-нибудь подрабатывать, но, чтобы хорошо сдать экзамены за первую сессию, нужно сосредоточиться на учёбе. И я старался – добросовестно грыз неорганическую химию и историю КПСС.

Историю надеялся сдать на пятёрку, а по химии рассчитывал на четвёрку. Этого будет достаточно, чтобы статус кандидата сменить на положение студента с общежитием и стипендией. Случилось наоборот, блестящего ответа по истории не получилось. Получил четвёрку – не ответил на вопрос: «Кто издавал газету “Искра”?» – прокололся в самом неожиданном месте. А вот по химии получил отлично, и всё потому, что завкафедрой, которому сдавал экзамен, повёлся на моё знание закона Менделеева, на котором базируется вся химия. С тех пор предпочитал сдавать экзамены профессорам или завкафедрой: они обычно, в отличие от тех, кто ведёт семинар или читает нам лекции, ценят общие знания, широкий подход, дедуктивный метод познания – от общего к частному. Получив на экзаменах хорошие оценки, приобрёл права студента, то есть мне дали стипендию и общежитие.

Как-то уж очень быстро промелькнуло моё студенческое время, на последних курсах, когда нужно было специализироваться, выбрал педиатрию из любви к детям. Не мог забыть девочку из нашей многонаселённой квартиры, как звонко она смеялась, случалось, тихонечко скреблась к нам в дверь, звала меня поиграть с ней. Вдруг слегла, родители чего только не делали! На последние деньги купили ей красные ботиночки – хотели порадовать дочку, но девочка умерла, так ни разу не надев их. А хороший врач спас бы. Не мог забыть и беззащитных сирот, о которых слышал по радио и пытался представить себя на их месте. «Безгрешные дети всё равно что ангелы», – говорила мама. Вот и решил – буду лечить детей. Казалось бы, как можно определить диагноз ребёнка, если он ещё не разговаривает – не может сказать, что у него болит. Тут нужен своеобразный подход. Работа врача подобна работе следователя, распутывающего клубок преступления: сначала общие сведения, затем симптомы, анализы, далее – диагноз и лечение.

Пятьдесят лет прошло с тех пор, как определился в специализации и женился. Скоро у нас с женой будет юбилей – золотая свадьба. Сколько всего было за это время – выросли дети, внуки, а я всё вспоминаю нашу первую встречу. То был вечер танцев, увидел девочку, в отличие от других – нарядных, накрашенных? – она была без косметики, скромно одета. Пригласил танцевать. Девочка оказалась намного просвещённей меня, говорила о последних гастролях в саратовском театре, о книгах, которые я не читал. Было ощущение, что мы давно знакомы, потом отошёл от неё: приятели позвали. Когда вечер кончился, искал её, но не мог найти. Встал у выхода – теперь уж точно мимо не пройдёт. Стоял, пока все не ушли, но она не появилась. Помнил, говорила, что учится в медицинском училище, и я всякий раз искал повод пройти мимо, благо оно было недалеко от моего института. Там мы и встретились. Лариса призналась, что тогда, при выходе из танцевального зала, стеснялась своего старого пальто, почему и прошла мимо, накрывшись с головой. Мы стали встречаться. Я всё больше убеждался в её уме, оригинальности; и мне была близка её независимость, целеустремлённость, категоричность. Днём Лариса училась, а вечером работала операционной сестрой и ещё успевала заниматься акробатикой. Родители её, будучи железнодорожными рабочими, укладывали шпалы, ремонтировали пути. Жили в вагончике и всё время переезжали с одного места на другое. И только перед тем, как девочке идти в школу, осели в Саратове. В школу брали с семи лет, Ларисе не хватало полгода, но она всё равно приходила и сидела под дверью, пока директриса не сказала: «Да пустите её, наконец». Уже при мне окончила с отличием медицинское училище, сдала экстерном экзамены за десятый класс и поступила на психологический факультет Саратовского университета; у неё счастливо сочетается усидчивость с любознательностью. Серьёзная девушка, целеустремлённая, дамскими романами не интересовалась. Мы поженились; мне тогда было 22 года, а Ларисе – 20, меня привлекала в ней духовная красота – искренняя, правдивая, одним словом – натуральная. Окончила два курса на психологическом факультете и, в надежде доучиться на заочном отделении, поехала со мной в Тмутаракань – Вологодскую область. Я ею восхищался, сравнивал с жёнами декабристов, что поехали в ссылку за своими мужьями. Доучиться не удалось, заочное отделение психологического факультета закрыли, не было его и в Ленинграде, куда от Вологды сравнительно недалеко. Пришлось перевестись на филологический факультет. Такая смена интересов скрашивалась любовью к учительнице русского языка и литературы в школе. Та выделяла Ларису из всех своих учеников, отдельно от всего класса разговаривала с ней, советовала, каким образом поступить в той или иной ситуации, одним словом, была духовным наставником. До сих пор жена вспоминает ту учительницу чаще, чем свою властную мать и безропотно подчиняющегося ей молчаливого отца, с которым я всегда находил общий язык. Дяди отца, будучи кагэбэшниками, то ли по пьянке, то ли из почтения к Дзержинскому в свидетельстве о рождении записали его Феликсом Совкачёвым (сын совкача); настоящая же фамилия – Герасимов. Мой тесть – человек добрый, отзывчивый, сварщик высокой квалификации, во время войны работал на военном заводе, почему и не взяли на фронт. Лариса не свободна от влияния родителей, особенно матери, от её суровой старообрядческой культуры; хранит восьмиконечный нательный крест бабушки – истинной староверки, – на котором, в отличие от православного, нет изображения Христа, поскольку считается, что это личный крест человека.

За все пятьдесят лет нашей совместной жизни я ни разу не изменил жене, должно быть, сказалась культура моей семьи, где папа, будучи интересней и моложе мамы, был предан ей и детям; даже представить не могу, чтобы он помышлял об измене. В Израиле, как и многие гуманитарии, приехавшие в предпенсионном возрасте без знания языка, Лариса не нашла работу по специальности. Да и кому здесь нужен преподаватель русской литературы?

Наши дети уже взрослые, живут своими семьями, дочка в Беэр-Шеве, сын – в Москве. Жена могла бы и не работать, прокормил бы. Однако пошла ухаживать за стариками, заработок не велик, но для неё – хоть какой-то повод выйти из дома. Сейчас занялась эзотерикой. «Это то, что за пределами материального мира…» – объясняет она своё увлечение. Раскладывает карты Таро и даёт по компьютеру прогнозы, которые часто сбываются. Рад бы приобщиться к подобной экзотике, но не хватает у меня на это ни времени, ни воображения. Я исповедую религию действия, здравого смысла. И никакой мистики.

Мы не вольны управлять своей памятью, которая выхватывает из прошлого отдельные эпизоды. По окончании института проходил ординатуру в Вологде. Помню, шёл от вокзала в центр города по такой же прямой пустынной улице, как и от вокзала в Саратове, когда приехал поступать в институт. И тоже ранним утром, и тоже кругом была тишина, покой. Первое время трудно было после студенческого Саратова освоиться в провинциальной Вологде – привык за шесть лет к ритму большого города с его суетой, вечно переполненному транспорту. Здание областной детской больницы оказалось внушительное – понравилось. Оформил документы и получил направление в общежитие. В течение года переходил из отделения в отделение – набирался опыта; осваивал все специальности, связанные с патологией новорождённых, и радовался каждому новому открытию. Стресс испытал только в отделении раннего детства, где заведующая – грузная, крикливая баба, гроза всех интернов – самоутверждалась за счёт служебного положения. Тогда я понял: чем ничтожней личность, тем изощрённее её способы поддерживать свой авторитет.

В ординатуре набирался не только врачебного, но и жизненного опыта, из которого следовало, что полагаться нужно только на себя. В первые же дни работы попросили неделю подежурить в приёмном отделении больницы. В пятницу из областного района привезли мальчика с менингитом после удаления аппендицита. Нужно было сменить антибиотик. Не зная, какие антибиотики есть в отделении, позвонил дежурному врачу, и тот заверил меня, что всё сделает. Должно быть, он забыл о нашей договорённости, и мальчик в выходные дни остался без назначенных уколов. А я получил строгий выговор – и поделом, с тех пор сопровождаю больного с момента поступления до дня выписки. Вот и сейчас, на моём последнем месте работы – французском госпитале Сен-Луис – сопровождаю поступившего с первого дня до последнего вздоха. Редко кому удаётся уйти отсюда раньше.

Удивительно, человек живёт в настоящем и в прошлом времени, память непроизвольно выхватывает те или иные события. Чаще возвращаются воспоминания о моей первой работе в посёлке Вахтога, куда попал по распределению в институте. То Богом забытый край в восьмидесяти километрах от Вологды; два с половинной часа ехать на поезде. Инфраструктуры никакой; кругом грязь, дощатые мостки на дороге. Асфальт – что-то вроде мечты о далёком будущем. Салтыков-Щедрин говорил о подобных глубинках России: «Если я усну и проснусь через сто лет, то будет в России то же самое: пьют и воруют». Пока не освоился, жена оставалась с родителями в Саратове, приехала через полгода с семимесячной дочкой. И жили мы в маленькой комнатке, в которой едва поместилась детская кроватка. В магазине продуктов нет, достать ребёнку молоко – проблема. Боялся, что Лариса уедет к родителям. Со временем дали квартиру с печным отоплением, привезли сырые чурки, хорошо сосед помог колоть их.

В том далёком от цивилизации месте было ощущение замкнутого пространства. Никакого просвета. Всё те же коллеги, недоумевающие по поводу моей активности: или не верят, что можно что-либо изменить в нашей системе, или им неинтересны нововведения медицины, над которыми ломаю голову. А мне ни к чему распивать с ними бутылку на троих по поводу и без. Они ходят друг к другу в гости, дружат семьями, а моя жена тяготится пустыми разговорами, зряшным общением. Ей куда как интересней в школе со старшеклассниками, которым преподаёт русскую литературу: ведь в подростках живы надежды, горение души. Чтобы хоть на время сменить обстановку, глотнуть свежего воздуха, поехал я в Питер поступать в аспирантуру. Однако там сказали: «У нас своих хватает». В самом деле, зачем брать с периферии, если своих выпускников в избытке. Некуда было податься, общаться не с кем, так уж сложилось в тех краях – если ни с кем не пьёшь, значит, ты ни при чём. Вахтогу называли местом «доски, трески и тоски»; куда ни посмотришь – всюду брёвна, доски, и всё оттого, что единственное место работы населения – лесная промышленность – тяжёлый физический труд на морозе. Чтобы разнообразить жизнь, стал придумывать себе разные занятия: организовал шахматный кружок с подростками, помогал им осилить школьные предметы и радовался, когда кто-нибудь поступал в институт и уезжал из той глухомани.

Впрочем, за восемь лет работы в далёком от цивилизации месте мне удалось побывать не только в Питере, но и в Москве. Три месяца провёл в Казани – посылали в институт усовершенствования врачей на кафедру патологии новорождённых, где получил подтверждение тому, что нормальные дети при неправильных травматических родах – поворотах головы и вытягивании – получают поражение спинного мозга.

Вся моя жизнь – не что иное, как медицинская практика, из которой восемнадцать лет посвятил программе профилактики наследственных болезней. То была работа помимо прямых обязанностей, денег за неё не платили. Генетика является философией современной медицины – без общего подхода не решить частную проблему. Стараясь набрать опыт в разных областях, пытался приблизиться к представлению о единстве. Шёл один против всех и против системы управления – «Есть упоение в бою!». В то время, когда за рубежом больные гемофилией лазят по горам, в России средняя продолжительность жизни этих детей – двадцать лет. И мы с этим миримся, и всё от соблазна следовать стереотипу – тому, что есть, так проще. В результате прекращаем поиски и плывём по течению.

Когда видишь обречённых детей, их боль становится твоей болью – это самый эффективный стимул в решении любой проблемы. В России не было лекарственных средств для предотвращения кровотечения. Ничего не оставалось, как прорваться за рубеж – послал в американскую ассоциацию просьбу о сотрудничестве по поводу больных гемофилией. Получил информационные материалы из Америки, ответы из посольства Швеции, Франции и других стран. Документы из-за рубежа на фирменных бланках вдохновляли, вселяли уверенность. Администрация больницы поверила в успех – мол, мы не самозванцы, а официальная общественная организация, отстаивающая интересы больных с тяжёлыми наследственными заболеваниями. В газете «Красный север» опубликовали несколько моих статей и интервью о конкретных наших больных. И однажды даже выдали гонорар, кажется в размере четверти месячной зарплаты. Долгая и трудная дорога от создания соответствующей организации до конкретного лечения. Однако, когда уезжал в Израиль, больные гемофилией в Вологодской области уже стали получать жизненно необходимые лекарства.

Я заметил: чем провинция дальше от центрального города, тем меньше антисемитизма, особенно если еврей – врач и готов всем помочь. В области мне не напоминали о том, что я не как все. В Вологде же стремление усовершенствовать медицинскую практику коллеги приписывали национальной черте, считали меня выскочкой, мол, «старается обогнать всех». А я и не забывал о своём еврействе и ни за какие блага не поменял бы в паспорте графу о национальности, это значило бы потерять себя, предать родителей с их идеалами справедливости, стремлением к совершенству. Всегда ощущал себя евреем, хотя и не знал, что означает быть евреем, весь мой сионизм сводился к сознанию того, что еврейское государство может быть построено только на своей исторической земле.

То, что после перестройки в России год от года становилось тоскливей, было очевидно не только нам с женой, но и подросшим детям. Не было надежды, что что-нибудь изменится в плане единовластия, устройства государства. Одним словом, мы стали оформлять документы на выезд. Не могу сказать, что жил с сознанием своей национальной принадлежности, – то была данность: память маминых песен на идиш и, тоже на идиш, не предназначенные для детских ушей разговоры родителей. Однако при слове «жид» невольно сжимались кулаки. В военкомате при оформлении документов меня понизили в звании, это не важно, главное, что не пришлось воевать. Должно быть, именно врачу трудно убить человека. Врачи не воюют, а если оказываются на передовой, то при необходимости срочной операции. Ничего в России нас не держало, кроме воспоминаний. Родители к тому времени были уже в лучшем мире, брат с семьёй тоже собирали чемоданы. Трудно начинать жизнь сначала, если тебе перевалило за пятьдесят. Немногим врачам, приехавшим из России в этом возрасте, удалось выучить иврит и найти работу согласно квалификации.

Во время ломки политических систем народы возвращаются к своим традиционным ценностям. Думая об Израиле, представлял идеальную страну, где справедливость превыше всего. Еврейскую литературу, которая к моменту нашего отъезда уже была не редкостью во всех российских городах, в частности Аггаду, считал чуть ли не правилом жизни. Себя видел на месте праведного Симеона, который, найдя в сбруе подаренного учениками осла драгоценную жемчужину, вернул её измаильтянину, у которого был куплен осёл. На что бывший хозяин животины воскликнул: «Благословен Господь, Бог Симеона!» Слова благословения Бога иудеев были для благочестивого человека дороже всех сокровищ мира.

Должно быть, каждый, оказавшись в Израиле, обращается к исторической памяти, к вопросу владения землёй. Арабы игнорируют слова Святого Писания о том, что Палестина завещана Богом евреям. Мы вернулись сюда, чтобы выкупить и возродить заброшенные пустыри и болота. Мы хотели жить в мире, арабы же принуждали нас воевать. Попытки договориться кончаются ничем, никто не гарантирован от очередного обстрела и теракта. Что бы им ни отдавали, очевидно – наш конфликт может быть решён только силой, ибо речь идёт не о мире, а о временном прекращении огня.

Для многих приехавших в страну в немолодом возрасте самым трудным оказалось устройство на работу. Конечно, местные врачи, пережившие здесь войны, трудные годы становления страны, вовсе не должны уступать нам, приехавшим на всё готовое, своё место. Как бы то ни было, начались мои хождения по мукам с необходимости получить «ришаён» – разрешение на работу врачом. Для этого нужно было пройти соответствующую практику в течение шести месяцев. Без всякой рекомендации, что называется с улицы, явился к профессору Шапиро – заведующему отделением детской неврологии в иерусалимской больнице «Хадасса». «Доктор Гитер всё знает», – говорил про меня профессор Шапиро, но взять в штат не мог, потому что я должен был сдать экзамен для получения разрешения работать по специальности.

У меня были те же проблемы, что и у всех новых репатриантов – нужно было на что-то жить и снимать квартиру. Единственное место, где мог получить деньги сразу, – устроиться уборщиком в министерстве социального обеспечения; и было у меня тридцать шесть кабинетов. Случалось, сотрудники задерживались и приходилось ждать, пока они уйдут. В любом случае – невозможно было убрать такую площадь за оплачиваемое мне время; работал не разгибаясь. Спешил, даже воды не мог выпить – спешил в ульпан на урок иврита, где засыпал от усталости. Судя по всему, мой начальник на такой объём работы должен был взять двух человек, когда он сообразил, что я это понял, поспешил уволить меня.

Спустя полтора года, перебиваясь случайными заработками, более-менее освоил язык – спасательный круг, без которого не выплывешь. Ещё должен был сдать экзамен для получения разрешения работать по специальности. В Тель-Авиве существуют курсы для подготовки к этому экзамену. Платные, но раз надо так надо. Занимался там два месяца вместо пяти; полагал, что главное – ознакомиться с требованиями на экзаменах.

Вскоре узнал, что в Израиле многие методы лечения в области неврологии не применяются: не учитывается индивидуальный подход. Однако помалкивал, как говорится – «не лезь со своим уставом в чужой монастырь». На экзамене все вопросы в билете касались терапии и хирургии, чем я не занимался. Помогла интуиция и знание общих принципов. С трудом – из-за ограниченного словарного запаса – ответил на все вопросы комиссии и получил подтверждение, что могу работать врачом!

И снова, теперь уже во всеоружии, отправился к профессору Шапиро, но он к тому времени ушёл на пенсию, да и штаты были укомплектованы. В результате хождений в поисках работы узнал, что в ирии – иерусалимском муниципалитете, появилась вакансия педиатра для наблюдения за детьми с момента рождения. Я и полетел на крыльях надежды – кого же брать, если не меня. Там запросили соответствующие документы для прохождения конкурса. Тут же их отослал и спустя несколько дней получил ответ, что все мои дипломы соответствуют требованиям. Затем пришло извещение за номером двадцать один, где была указана дата, время и место прохождения конкурса. «Есть упоение в бою!» Я с нетерпением ждал состязания, где буду двадцать первым. Чего-чего, а опыта работы с детьми от новорождённых и далее у меня предостаточно. И вот – долгожданный день состязаний! Ровно в 9:40, как назначено, сижу у указанного кабинета. А где же остальные претенденты? Вышла служащая, удостоверилась, что я пришёл по вызову, и пригласила войти. За большим столом сидят семь или восемь человек, называют фамилию, спрашивают, я ли это. Отвечаю: «Нет, я доктор Гитер, явился по вашему вызову». Тишина, что-то вроде немой сцены, затем замешательство, недоумение. Тот, что сидел за председательским столом, сориентировался – ну, мол, всё в порядке, присаживайтесь. И посыпались вопросы от каждого члена комиссии. Я ответил на все, собственно, и были-то они в основном организационного характера. А так надеялся продемонстрировать свои знания педиатрии. И последний совсем уж нелепый вопрос – справлюсь ли с работой. Странно, перед ними мои документы, свидетельствующие о квалификации, и ответил на все вопросы. Я подтвердил своё полное соответствие предлагаемой должности. В итоге поблагодарили, сказали, что решение комиссии получу по почте. Спустя две недели получил сообщение – меня не взяли. Затем узнал, что конкурс – всего лишь формальное мероприятие, за которым ничего не стоит, было известно заранее, кого возьмут. И действительно, на это место взяли врача, даже не педиатра. Через месяц его уволили по причине профнепригодности.

Ну что ж, люди как люди, может быть, не могли отказать сыну высокого начальника? Подобная ситуация не вызвала сомнений в том, что следовало сменить заслуженное, престижное положение в России на положение безработного люмпена в Израиле. Помогло министерство абсорбции: на основании моих публикаций там сочли, что могу заниматься наукой, будучи на «стипендии Шапиро». Мне позвонил профессор Орной, известный учёный в области врождённой патологии, сказал, что ознакомился с моей трудовой биографией, и пригласил работать в научную лабораторию университета. Я был счастлив! Доброжелательный коллектив докторов и соискателей; мы изучали влияние различных медицинских препаратов на развитие эмбрионов крыс. Я участвовал в исследованиях мирового уровня! Даже прочитал коллегам две лекции о проблемах генетики. Однако профессор притушил мой пыл, сказал, что перспективы остаться нет: даже для выпускников университета, его докторантов, нет вакантных мест. При этом добавил, что будет стараться пробить для меня ставку. Я услышал то, что хотел, – мне удастся остаться и заниматься творческой работой. При этом не слышал наставлений жены и знакомых коллег: не лучше ли пройти специализацию по детской неврологии и получить постоянное место и уверенность в завтрашнем дне? Но… тогда бы мне пришлось работать в рамках принятых лекарств. Нет, я не мог отказаться от исследований, о которых мечтал всю жизнь. Спустя полтора года оказался безработным.

Наверное, дочка права, когда говорит, что я прожектёр, придумываю свой мир, мечту найти место, где можно делать великие открытия, выдаю за действительность.

– И не доказывай свою правоту! Не стой на своём! – раздражается она моим молчанием на её обвинения. – Оставь, наконец, свой особый подход к больным! Ну да, конечно, больного любить надо! Кого ты вылечил своей любовью?!

– Я не всесилен, – оправдываюсь я. – Тем не менее у меня дети не умирали, кроме одного, его привезли, когда он уже не дышал.

– Ты фантазёр! – не унимается Наташа. – Ищешь причину всех хворей, считаешь, что несколько лекарств можно заменить одним. И каким же?!

– Ну да, хочу найти панацею, что-то вроде философского камня, – то ли себе, то ли дочке говорю я.

– А твои многолетние поиски генетических отклонений! Кому можно вступать в брак, а кому противопоказано по причине будущих дефективных детей. Придут к тебе два наконец нашедших друг друга человека, а ты им скажешь: «Нельзя вам жениться: у детей могут проявиться наследственные болезни», – злилась Наташа.

– Для подтверждения явных пороков делают УЗИ. Если есть подозрение на наследственные заболевания, изучают ДНК и проводят биохимическую диагностику. При этом следует знать, что мы ищем у плода. На сегодняшний день известно более двух тысяч ферментов, нарушение которых является причиной наследственной патологии. Невозможно провести столько проб. Почему и нужны медико-генетические консультации, ими я и занимался восемнадцать лет.

– А что, в Израиле нет такого?

Мне следовало ответить «есть», и таким образом я бы признал, что долго ломился в открытую дверь. Впрочем, из-за недоступности в Вологде достижений израильской науки эта дверь была для меня закрытой. Я промолчал, не хватило духу сделать дочку свидетельницей своего казуса. Заговорил о другом:

– За всё время, что мы живём здесь, ни разу не слышал, чтобы кто-то прошёл подобное обследование. Несколько месяцев довелось работать в министерстве спецобразования, где занимались детьми с неврологическими отклонениями. Всего было двадцать четыре таких заведения. В течение дня обязан был побывать в трёх-четырёх местах. Это физически невозможно, ведь с каждым ребёнком нужно подолгу заниматься.

– Ну да, халтурить ты не можешь, – вздохнула дочка. – Вот и сидишь без работы. Думаешь, тебя где-то ждут?!

«Где-то ждут… где-то ждут…» – вертелось у меня в голове. Вспомнил, меня ждала маленькая девочка в детском доме, над которым наш 7 «А» класс взял шефство. Этой худенькой девочке с грустными глазами было года три или четыре. Я пытался развеселить её, но это не всегда удавалось. Помню, подарил ей маленькую пластмассовую красную уточку. Воспитательница потом говорила мне: «Даже ночью Наташа не расстаётся с твоей уточкой и спит с ней; в детском доме всё общее и игрушки общие, а твою она считает только своей». Время от времени я вспоминаю ту грустную девочку, вот и дочку назвал её именем – Наташа.

Жена давно абстрагировалась от моих проблем. При возникшем нашем отчуждении она исправно ведёт хозяйство, заботится обо мне, но… Но мне не хватает участия. Конечно, жена не мама, нельзя ждать от неё такой же самозабвенной любви. Опять же, суровая старообрядческая культура её семьи не может сравниться с беспредельной преданностью, теплом моих родителей. Лариса ушла в свой мир – увлеклась эзотерикой. Насколько я понял, то своеобразная психология, именно психологией она когда-то мечтала заниматься. Сколько раз пытался достучаться до неё, до дочки – тщетно. Что я хочу им доказать? Нельзя никого убедить с помощью логики, если их убеждения приобретены не логическим путём. Вспоминаются первые встречи с женой, нетерпение в ожидании свиданий, когда мы не могли наговориться – одинаково думали, чувствовали. Милая, непосредственная девочка, мы гуляли в Саратове по трёхкилометровому мосту через Волгу, и казалось, никогда не исчезнет чувство единства, родственности. Сейчас же только и остаётся смириться с тем, что есть – каждый живёт в своём мире. И не нужно стараться взять на себя то, что не можешь изменить. Следую девизу своих родителей: «Имей сердце, имей душу – и будешь человеком во все времена». Почему полагают, что лёгкая жизнь – это хорошо? Может, и хорошо, но не для меня. Я мазохист? Или мой максимализм неистребим? Должно быть, то отголоски юности. Только в последнее время надежда сменяется ощущением потерянности, стало изменять и всегдашнее желание во всём увидеть хорошее.

А если бы остался в России? Там сейчас совсем тоскливо, кто-то из бывших сотрудников занялся бизнесом, кто-то просто дорабатывает до пенсии. Все перессорились, и ни о каких научных открытиях речи нет. Ну, где бы ни жить, главное – не изменять себе… Случается, во сне возвращаются видения прошлых лет: в утреннем, едва брезжущем рассвете после ночного снегопада покрытые высокими белыми шапками крыши домов, снег сровнял колдобины на дорогах, грязные улицы стали девственно-белыми, на них ещё нет ни одного следа. И только жидкий дымок над одной из изб оживляет картину деревянного посёлка Вахтога.

Воспоминания сменяются ощущениями сегодняшнего дня. В результате хождения в поисках работы взяли меня в иерусалимскую больницу «Герцог» в послеоперационное отделение. Чувствую себя там гадким утёнком: начальство не отвечает на приветствие, врачи пренебрегают моим мнением, хоть я во многих вопросах осведомлён больше их. Работаю на побегушках: делаю кардиограммы, беру анализы крови – то, что обычно делает медицинская сестра. Иду на работу как на каторгу. Апатия, депрессия стали причиной плохого самочувствия. Хватило меня всего лишь на год, сам подал заявление об увольнении. А в России был ведущим специалистом. Случается, получаю письма от своих бывших пациентов, пишут, что спустя двадцать лет после моего отъезда им дают те же лекарства, что когда-то выписал я. И хотя я не востребован в Израиле как врач, но, в отличие от моей супруги, у меня есть преимущество – я живу на земле своих предков. Хожу по улицам, смотрю на возвышающиеся вдали горы, и кажется, что когда-то мой далёкий предок ходил здесь и видел ту же картину. Вчера на автобусной остановке стоял мальчик-солдат, судя по обмундированию – из боевых частей. Он чихнул, и я, не осознавая того, пожелал ему здоровья на языке моей бабушки – идиш. Каково же было моё изумление, когда он поблагодарил меня тоже на идиш! Едва сдержался, чтобы не заключить его в объятья. А за что зацепиться моей русской жене из семьи староверов? Вот и занялась разными мистическими учениями, говорит, эзотерика – поднимающийся над действительностью идеальный мир. Я стараюсь подняться над профессиональной невостребованностью хождением с иерусалимской группой туристов, любителями горных походов. Дружелюбные, интересные люди, внимательные, умные, чувствую себя среди них на равных. Может быть, туристы-любители – особая порода? Вот и в Вологде как-то пошли в поход на байдарках. Погода была чудесная, однако к вечеру застал нас дождь. Причалили к берегу, но никакой надежды развести костёр и согреться – всё мокрое. И вдруг под деревом нашёл бережно укрытый от дождя, припасённый сухой мох и дрова. Люди позаботились о неизвестных им любителях дальних походов. Эта бескорыстная помощь согрела больше, чем костёр и горячий чай…

Всякий раз, когда мои старания найти работу кончаются ничем, невольно думаю о том, что, может быть, и в самом деле занятия эзотерикой скрашивают жизнь и помогают примириться с действительностью. Всего лишь несколько месяцев продержался в частной компании по лечению больных сахарным диабетом способом электрического воздействия на рефлекторные точки ушной раковины. Туда – в Петах-Тикву и Ашдод – обращались те, кто безуспешно лечились общепринятыми методами. Наш двухнедельный курс приводил к стойкому снижению уровня сахара, улучшению общего состояния больных и снижению дозы противодиабетических препаратов. Меня готовили для заведования филиалом компании в Иерусалиме. Но… бюрократические препоны привели к тому, что компания разорилась.

И всё-таки, если абстрагироваться от поисков работы, то, конечно же, в Израиле комфортно, есть ощущение свободы. Если и мог при советской власти состояться человек в духовном и профессиональном плане, то в основном путём противостояния. В Израиле есть то, что Путин называет «духовные скрепы», а в России их нет, потому и возвращаются к Сталину, поддерживавшего диктатуру тюрьмами и расстрелами. Здесь – возвращаются к истории народа, к Священному Писанию. Наши праздники свидетельствуют о связи времён, а пророческие прозрения поверяются разумом – пророк должен быть мудрецом, а не фантазёром.

Вчера все соседи допоздна сидели за напоминающей об обретении свободы пасхальной трапезой, сейчас в утренний час – тишина. Должно быть, отсыпаются. Никаких звуков и детей вокруг не слышно. Время словно остановилось. Сижу под апельсиновым деревом и представляю себя на этом месте в двенадцатом веке до нового летоисчисления; тогда, отвоевав обещанную Богом землю, каждый еврей сидел под своей смоковницей. Песах – праздник освобождения, впрочем, я и в России позволял себе роскошь быть свободным – никогда не поступал против совести. Однако здесь ощущение свободы больше – прибавляется сознание своего по праву рождения места.

В плане быта у нас с женой нет проблем, снимаем квартиру в хорошем районе. Дети взрослые, живут своими семьями. Эмма Аслановна – хозяйка квартиры, степенная, неторопливая в движениях женщина с явно выраженной кавказской внешностью, в отличие от других домовладельцев, с тех пор как мы поселились здесь, ни разу не повышала платы. Говорит, что лучших соседей ей не найти и пословица о том, что «лучше близкий сосед, чем дальний родственник», – это про нас. Эмма Аслановна с мужем родом из Адыгеи. Тридцать лет назад, когда покупка квартиры ещё не была несбыточной мечтой, они приобрели двухэтажный дом, на втором этаже живут сами, а первый, вместе с крохотным участком земли, на котором я посадил лимонное и апельсиновое деревья, сдают. Наша хозяйка рассказывает, что когда-то у адыгов был монотеизм, единый Бог – создатель законов мироздания, давший людям свободу воли. Представление о единстве Творца воспитывало благоразумие, все конфликты решались по совести и личной ответственности. Единобожие надолго предотвратило среди адыгов, родственного черкесам народа, проникновение христианства и ислама. В Израиле есть черкесская деревня, жители которой говорят на адыгском языке, в начале двадцатого века они помогали репатриантам из России и Польши осваивать землю.

Представление о древних поселениях Кавказа воскрешает давнишнюю мечту поездить по разным городам и странам. Может, и случится такое, но не раньше, чем вый ду на пенсию, а пока только и остаётся, что скрашивать действительность воображением. Дочка и сын, слава Богу, устроены, и за внуков спокоен. Но счастлив ли я? Есть соблазн ответить утвердительно. Это способ самооправдания или самозащиты от ощущения нереализованности? Как специалист-нейрогенетик не нашёл в Израиле применения. При этом я оптимист, а оптимисты по определению должны быть счастливы. Да ведь ощущение счастья – кратковременное состояние, оно посетило меня совсем недавно в Иом-кипур – День суда, когда на небесах каждому выносится приговор на целый год. Взрослые спешили покаяться в своих грехах, а дети в восторге катались по свободной в тот день проезжей части дороги на велосипедах, самокатах. Я тоже, желая приобщиться к их настроению вседозволенности, прошёлся по средине дороги, и мне показалось, что жизнь только начинается. Что же касается грехов – не могу вспомнить, сознательно не грешил; ну, может быть, недостаточно был настойчив, почему и не реализовался как нейрогенетик. Не покидает ощущение беспокойства, сознание необходимости сделать что-нибудь значительное… Как бы то ни было, еврейские праздники делают приехавших со всех концов земли причастными к истории страны, жизни в веках…

Самокаты на проезжей части дороги воскресили в памяти самодельные самокаты – доски на четырёх подшипниках, на них, отталкиваясь руками от земли, ездили безногие инвалиды Отечественной войны. Случалось, при быстром движении на поворотах заносило и они сваливались набок. Однажды помогал упавшему принять вертикальное положение; странно было видеть взрослого человека, который смотрит на тебя, ребёнка, снизу вверх. В те голодные послевоенные годы инвалиды в выгоревших заплатанных гимнастёрках часто просили возле базара милостыню…

Для нас с братом реликвией войны была папина полевая сумка и кожаный ремень с большой железной пряжкой.

На ремне папа точил опасную бритву, а в потрёпанной сумке хранились папины документы – военный билет, справки о ранении и лечении в госпитале, свидетельства о погибших детях, жене и медаль за победу над Германией. Там же хранились многочисленные облигации, большие и маленькие, – то была наша надежда на будущее. Мы на семейном совете обсуждали, что купим, когда эти облигации выиграют – так из года в год надежда не покидала нас. Не помню, куда делись эти разноцветные бумажки. Но однажды в денежно-вещевой лотерее я таки выиграл. То был знаменательный день в нашей семье – осуществилась моя давнишняя мечта: мы купили тортик с настоящим кремом в картонной коробке 15 на 15 сантиметров с изображением зайчика на крышке.

Видения детства сменяются воспоминаниями о нашей с женой семейной жизни, которая во многом определялась моей работой, необходимостью поездок в Ленинград по поводу Ассоциации больных гемофилией, на конференции и учёбу в Москву, Казань. Вот и сейчас, исполняя дома всю мужскую работу, не перестаю думать о своих исследованиях. Как-то незаметно мы отдалились друг от друга. Что Ларисе Израиль, к религии иудеев она не причастна, работать по специальности не имеет возможности. Будь она инженером или программистом, не было бы проблемы с отсутствием владения ивритом. При этом понимает, что в России сейчас совсем караул, но это не утешает; раздражение часто сменяется депрессией. Последнее время в занятиях эзотерикой видит некое духовное пробуждение. Я тоже старался постичь эти тайные знания, врачующие болезни души, – не получилось, не оказался в числе избранных. Будь у меня свободное время, стал бы активным членом недавно организованной в Израиле «Партии справедливости». Ведь все наши заповеди можно свести к одной – к необходимости «хранить правосудие и поступать праведно».

Наконец закончились мои мытарства: с помощью рекомендации профессора Орноя, у которого работал на стипендии Шапиро, взяли дежурным врачом в открытый французами более ста лет назад госпиталь Сен-Луис. Это больница для тяжело больных и для нуждающихся в лечении от побочных действий химиотерапии. Кроме онкологических больных есть и те, что лежат в бессознательном состоянии, но родные не дают разрешения на эвтаназию. Должно быть, не хотят брать грех на свою душу. Грех ли это? Кто знает, может быть, какие-то участки мозга ещё не атрофированы. Есть больные с разными осложнениями, хроники; мы поддерживаем их. Я не сразу свыкся с мыслью о том, что мало кто из моих подопечных выйдет из этого заведения; бывает, поступают на последнем дыхании, есть и те, что годами лежат. Пять лет лежит Мираби – молодой мужчина, чуть больше сорока, он с детства страдал эпилепсией. После тяжёлого припадка с потерей сознания – необратимое поражение мозга, вегетативное состояние; полностью обездвижен, питание получает через зонд, эмоции выражает мимикой, которая понятна только матери. Мать приходит каждый день, ухаживает, делает массаж. Не припомню ни одного раза, чтобы, придя на дежурство, не застал её у постели сына. Читает ему молитвы, напевает грузинские песни, случается, засыпает у его постели. Как-то сказала, что, когда я подхожу, сын реагирует на меня положительно, она это видит по выражению его лица. Мираби играл на нескольких музыкальных инструментах, сейчас отец играет ему на грузинской свирели. Иногда приходит жена с тремя детьми… Самое трудное в работе врача, когда чувствуешь своё бессилие.

Как бы то ни было, задача дежурного быть на страже: повысилось ли давление, температура. В экстренных случаях должен принять решение и к тому, что предписано, добавить новые процедуры, лекарства. Одним словом, продлеваем жизнь. Стараюсь быть особенно внимательным к тем, к кому редко ходят родные, ибо чувство одиночества может усилить боль. Когда лечишь умирающего, вернее, становишься свидетелем последних дней, важно уверить его в том, что врач всегда придёт на помощь.

После ночного дежурства трудно на чём-то сосредоточиться, голова чумная и спать не спится, состояние потерянности, беспокойства. Но ведь не о чем беспокоиться. Дети работают, внуки учатся – всё в порядке. Правда, живут в другом городе, я с ними разговариваю по телефону и, подобно моим родителям, стараюсь внушить им, что к жизни нужно относиться серьёзно. Наш с женой быт давно устроен; люди, у которых снимаем квартиру, выгонять не собираются. В любом случае, даже если потеряю работу, на улице не окажемся. Вернувшись домой после бессонной ночи, выхожу в свой ухоженный садик, где кроме лимонного и апельсинового дерева нашёл место и для кустика лавра. Думал, деревья послужат всего лишь для тени, однако вскоре они покрылись плодами, а лавровый кустик превратился в дерево. В России у нас был участок земли, где сажали картошку, здесь апельсины дешевле картошки. Присел на скамейку, которую недавно соорудил, и, наверное, задремал, потому что привиделось снежное раздолье Вологодской области, промёрзлые, покрытые изморозью брёвна, доски Леспромхоза, почувствовал запах снега… Когда открыл глаза, увидел снежинки, настоящие снежинки в воздухе, они таяли, не долетев до земли. Но запах! Запах настоящего снега! Не раз доводилось слышать, что приехавшим из России на постоянное жительство не хватает здесь снега.

Всё у меня складывалось само собой. Казалось бы, мы с женой отдалились друг от друга, при этом она, не считая школьных увлечений, первая и единственная любовь в моей жизни. Помню нашу первую встречу, когда я пригласил ее танцевать; мы разговаривали, и было ощущение, что давно знакомы. Лариса тогда училась в медицинском училище, а в выходные и часто по ночам работала санитаркой в операционном блоке хирургического отделения; девочке в пятнадцать лет приходилось выносить ампутированные конечности. При этом никогда не жаловалась. Не жаловалась, когда мне надолго приходилось уезжать на курсы повышения квалификации, а она оставалась одна с маленькими детьми. Не упрекала в том, что, уехав со мной в глухую провинцию, не доучилась на психологическом факультете… В последнее время стала замкнутой, категоричной – не терпит возражений, что, конечно, напрягает меня. Ни на какие вечера, в театр ходить не хочет, предпочитает одиночество. Ну да что есть. Как бы то ни было, судьба была ко мне милостива, потому как психологические стрессы обходили меня стороной. А что касается работы, нужно удовлетвориться тем, что есть. Если профилактика наследственных заболеваний, насколько мне известно, не очень практикуется в Израиле, то оперативная медицина на высшем уровне – на вертолёте доставят, сделают операцию.

Когда уезжал из Вологды, получил справку от военного комиссариата города на офицера запаса Гитера Петра Львовича, выезжающего за границу врача-генетика. В этой же справке была строка о времени возвращения… Никогда не возникало мысли о том, чтобы вернуться, хоть и пришлось в новой жизни начинать с мальчика на побегушках. Оглядываясь назад, могу сказать о себе: никогда не изменял своей юношеской установке – сделать всё, что в моих силах, чтобы помочь больному. Жизнь – бег с препятствиями. Утешают воспоминания, что при всех издержках и сопротивлении коллег нередко чувствовал себя победителем. Опять же, где бы ни работал – становилось лучше и не оставляло ощущение своей нужности. Вот и сейчас в предпенсионном возрасте, часто преодолевая собственные недуги, стал не столько свидетелем, сколько участником последних дней больных хосписа. Наверное, каждый начинает с ощущения своих, казалось бы, неограниченных возможностей, а кончает… Задача состоит в том, чтобы сохранить оптимизм и постараться приобщиться к израильской культуре, для чего нужно освоить иврит настолько, чтобы мыслить на нём.

В Вологде читал лекции о долголетии, а сейчас работаю с тяжёлыми больными и доживающими свой век стариками, теорию проверяю практикой. Удивительно, некоторые из них, будучи без сознания, проговаривают свой прошлый опыт. Прислушиваюсь к девяностолетней женщине, что была профессором микробиологии, сейчас в бреду чуть ли не лекции читает о способах пересадки кожи – это её открытие, с ним она выступала на разных симпозиумах. Мне представляется её полная впечатлений плодотворная жизнь, а уходит одинокой. Впрочем, все расстаются с этим миром одинокими.

Непостижимо устроен мозг: умирающий от рака поэт и переводчик в предсмертном беспамятстве разговаривает на английском языке, читает стихи, не знаю – свои или чужие. К нему ходит сестра-близнец, рассказала мне, что они родом из Киева, до войны у них был большой дом, гувернантка, детей учили иностранным языкам, музыке, изящной словесности и, как она выразилась, «прочим излишествам». «Или такое воспитание, – в раздумье говорит она, – или изначальная предрасположенность сделали брата романтиком: в юности он влюбился в замужнюю женщину, которая стала его музой, так и жил с этой воображаемой любовью. Зато какие стихи посвящал ей! Может, он и не женился на другой из страха утратить вдохновение…» Как и брат, сестра худощавая, элегантная и гордая своей независимостью.

Поэт уйдёт в другой мир, но останутся его стихи. А что останется после меня? Пытаюсь представить себя на месте этого вдохновенного стихотворца и не могу. То ли нужда моей пролетарской семьи, то ли постоянное сознание ответственности сделали меня в каком-то смысле роботом – немедленно, как по команде, встать и приняться за дело, несмотря на усталость, неуверенность в исходе. Нет, я не позволял себе роскошь делать только то, что хочу… Умирающий поэт то ли в бреду, то ли в минуты проясняющегося сознания подбирает рифмы, вот так же и я буду в предсмертной мерцающей памяти вспоминать о своих соображениях в плане генетики.

Мне трудно расслабиться – всё время мысленно возвращаюсь к своим больным. Как алхимики искали философский камень, так и я воображаю некую причину всех недугов, дабы одним лекарством заменить многие. В соседней палате молодая женщина, красивая библейской красотой, о таких говорят – типичная еврейка, учит иврит. Она врач, всё знает про свою болезнь, знает, что осталось ей недолго. Зачем ей иврит? Может, это желание отвлечься? Или собирается встретиться с Создателем и разговаривать с Ним на языке прародителей, на котором Всевышний говорил с Адамом и Евой? От действительности спасает воображаемая жизнь…

Внушаю сникшему после химиотерапии мужчине средних лет, что сильный дух помогает бороться с болезнью: наши чувства создают определённый баланс в организме, а отрицательные эмоции снижают иммунитет. Его фамилия Черкесский, это фамилия моей мамы, и он тоже родился на Украине. Мы с ним ищем родственные связи и вместе слушаем французский шансон, что поёт в соседней палате помутившаяся сознанием чуть ли не столетняя француженка. Положительные эмоции мобилизуют защитные силы организма, что особенно актуально для онкологических больных.

Удивительно действуют на человека песни, музыка. В пятницу, в Шаббат, больничная тишина взрывается квартетом музыкантов – гитара, флейта, аккордеон, бубен. Поющие религиозные мужчины заходят в палаты, дарят больным фрукты, сладости. Ходячие больные присоединяются в коридоре к весёлой процессии, подпевают, пританцовывают, их лица светлеют; в этот момент наши постояльцы забывают свои хвори. И я с благодарностью думаю о религиозных в чёрных кипах; они оказывают первую помощь пострадавшим в терактах, авариях со смертельным исходом – это ли не проявление самоотверженности, человеколюбия?

Редко кто выписывается из нашего хосписа. Глядя на своих пациентов, спрашиваю себя: «А сам я хочу долго жить?» Когда-то думал, что с возрастом человек умнеет, приобретает опыт, знания; всё ждал некоего прозрения. Теперь понимаю: с годами приходит маразм, потеря памяти. Как бы то ни было, на склоне лет могу сказать о себе: я был хорошим врачом; никогда не шёл на компромисс, взяток не брал, никому не кланялся и всё, что мог, делал. Одним словом, так и остался истинным пионером. Может быть, человек заранее запрограммирован на то или иное поведение. Был счастлив, когда видел результаты своих усилий и интуиция становилась уверенностью. Правда, я не преуспел, но ещё вопрос: что считать успехом?

Мысли о чудодейственном лекарстве, которое бы вернуло человеку здоровье, всё реже посещают меня. Больных хосписа уже не вылечить, но можно облегчить им последние дни жизни. У нас здесь все на равных, нет религиозных различий. Мою помощницу, монахиню Елизавету, ребёнком привезли из Сирии, работала в Евсейском храме, русский язык знает великолепно. Была врачом, потом стала монахиней, владеет несколькими языками и находит для всех слова утешения. Перед последней чертой все равны и уже никто никуда не спешит. Евреи, христиане, мусульмане при случае помогают друг другу – едина природа человека. Почему-то подумалось, что ближе всех к осознанию единства, наверное, масоны, у них нет различий между людьми разных религий. Бог один и все люди созданы по Его образу и подобию; главное – дела, работа человека в этом мире. Вспоминается нетерпимость католиков в Испании, их костры инквизиции; воинственность мусульман, огнём и мечом обращающих инакомыслящих в свою веру.

Если бы я оказался не помнящим родителей детдомовским ребёнком и довелось бы определиться в вероисповедании, выбрал бы иудаизм, где никогда не было насилия и здравый смысл преобладал над упованием на чудо. У всех один конец. При этом важен не конец, а дорога, по которой мы идём в жизни. Я не религиозный человек, однако никогда не сомневался в существовании Высшего Начала, и не оставляло чувство ответственности за добро и зло, происходящие в мире; мой труд был моей молитвой – всё, что мог, я сделал.

Сюда вернулась душа моя

И превратится прах в землю, чем он и был, а дух возвратится к Богу, который дал его.

Екклезиаст 12:7

Сейчас, на закате своих дней, я снова и снова мысленно проживаю свою жизнь. С детства ждал чего-то необыкновенного. Бывало, ночью вставал и ходил по комнате, не случилось ли чего-нибудь замечательного, пока спал. Но всё оставалось по-прежнему, и один день был похож на другой. Маму во время войны я почти не видел, она уходила на работу задолго до рассвета и возвращалась ночью. Бабушка с утра пораньше долго разжигала железную печку, от которой было больше дыма, чем тепла. Случалось, она клала в кошёлку селёдку, которую нам выдавали по карточкам, и шла на базар, чтобы обменять её на хлеб. Иногда заходила соседка – словоохотливая тётя Валя – и рассказывала бабушке новости, например, о том, что вчера она разбила вазочку, которую сторговалась выменять на стакан крупы.

Тётя Валя часто сокрушалась по поводу своей фигуры: не будь она такой нескладной – коротконогой, маленького роста, а окажись высокой и стройной, жизнь её сложилась бы иначе. День проходил за днём, но ничего интересного не случалось. От скуки я старался представить себя на месте других людей, придумывал им разные судьбы, интересные события. Например, думал о дочке тёти Вали, Насте – высокой, миловидной девушке, сетовавшей на то, что у неё длинный нос и не будь он такой длинный, парень, с которым гуляла, не бросил бы её беременную. Тётя Валя сначала горевала, а потом утешилась тем, что по окончании войны и голода вырастить ребёночка без отца ей с дочкой по силам. Опять же, после войны на одного оставшегося мужчину приходилось несколько женщин и ещё неизвестно, удалось ли бы её дочке с длинным носом выйти замуж.

Мне было шесть лет, когда я, глядя на крошечную девочку – дочку Насти и внучку тёти Вали, – просил Того, кто распоряжается красотой, чтобы на этот раз не было ни длинного носа, ни коротких ног. Спустя пятнадцать лет я стал свидетелем судьбы Настиной дочки – красивой, великолепно сложенной девушки: она шла по улице победительницей, женщины оглядывались, а мужчины останавливались и смотрели вслед. Казалось, мечта бабушки о хорошей фигуре и упование матери о красоте лица воплотились в третьем поколении – в Оле, взявшей от родителей всё самое лучшее. Школу девочка бросила после восьмого класса, стала учиться в вечерней школе, но и там не дотянула до аттестата. Чтобы не вызывали в милицию по поводу тунеядства и непотребного поведения – нигде не работала, не училась и очень уж часто меняла ухажёров, – вышла замуж. Муж оказался рохлей и мало зарабатывал. Оля ушла от него. Кто-то из поклонников устроил на работу манекенщицей во Внешторг – ходила по подиуму перед иностранцами в дорогих мехах, собольих и горностаевых шубах. Там и встретилась с богатым американцем, который увёз её в Америку. «Я стану леди!» – радовалась Оля, предвкушая роскошную жизнь. Однако американец спустя несколько лет потерял интерес к красавице жене с царственной походкой, купил ей квартиру во Флориде, обеспечил месячным пособием, позволяющим вести безбедную жизнь, и исчез, будто и не было. Оля стала чаще наведываться к матери в Москву, где познакомилась с юным бардом и увезла его во Флориду. Бард пил бренди, играл на гитаре, пел и прекрасно готовил. Однако он скучал по России и спустя год вернулся в Москву в сапогах из крокодиловой кожи, которые ему купила Оля. А та, научившись у барда готовить вкуснейшие блюда, заедала тоску по оставившему её молодому любовнику и перебирала в памяти некогда бывших у неё мужчин. Последний раз она приезжала в Москву, будучи необъятных размеров. Заходила ко мне, я расспрашивал её: «Как там, в Америке?» – но Оля ограничилась одним словом: «Красиво». Ещё сказала, что в Америке много полных и очень полных людей. А я думал: «Как чувствуют себя американцы весом в 120 килограммов? У них такой же затравленный, молящий взгляд, как у Оли?»

Мысленно я проживаю судьбы многих встретившихся мне людей, при этом всё время остаюсь наедине с собой. Конечно, я понял: мы зависим не только от Провидения – кому какой достанется нос, – но и от собственных усилий подняться над повседневностью, стать самодостаточным. Нет, самодостаточным не получится, но хотя бы не полагаться на удачный случай, а самому пытаться выстроить свою жизнь. Бывало, увижу нового человека и не могу отвести взгляд – пытаюсь понять, чем живёт, чему радуется, взял ли разбег на длинную дистанцию или удовлетворится сиюминутной радостью.

В детском саду, в школе, в институте и потом, когда стоял у кульмана в конструкторском бюро и ездил в дальние командировки, я всё ждал чего-то самого главного, некоего прозрения, счастья, которое должно случиться с человеком. С чувством ожидания и прожил жизнь. Теперь, в старости, могу сказать о себе: с книгами, свидетельствующими о накопленном опыте поколений, интересней, чем со многими людьми. Особенно с книгами, описывающими события давних лет, в которых можно представить себя участником истории, стараться понять царей, полководцев, принимающих те или иные судьбоносные решения. В воображении я управляю властителями умов, исходом войн. В действительности же я – всего лишь немощный старик, сподобившийся в конце дней своих жить в Израиле, в Иерусалиме, где чувствую себя причастным к событиям прошедших веков, истории страны. Именно в Иерусалиме, где жизнь на протяжении веков была равносильна национальному выживанию, меня не оставляет надежда понять смысл столь долгих мытарств народа, давшего миру представление о Едином Боге. Люди моего более чем преклонного возраста – последнее поколение в России, бабушки которых помнили о еврейских праздниках и изо всех сил старались соблюдать предписания о дозволенной и недозволенной пище.

Я живу в районе, где русская речь слышится наравне с ивритом и где я понял первое предложение, сказанное на языке моих предков, кассирша в гастрономе говорила своей напарнице: «Ты русских не обманывай, они в уме считают». Из моего окна, а лучше с балкона, слева, видна арабская деревня, за ней вдали – скошенная вершина горы, внутри которой дворец злодея Ирода – Ирадион. Если смотреть прямо – разглядишь на возвышении постройки и зеленеющие в любое время года поля и сады кибуца Рамат-Рахель; там обнаружены при раскопках остатки разных эпох – от доисторических времён до руин дворцов царей.

Справа – поднимающиеся ярусы белокаменных домов – то уже новый, недавно отстроенный город. А сверху – меняющее оттенки от светло-голубого до синего небо.

В нескольких минутах ходьбы от моего дома прогулочная дорога Таелет, на которой я, в отличие от незнакомого с историей туриста, представляю толпы евреев по дороге из Бейт-Лехема к Храму. На месте нашего Храма сейчас золотой купол мечети… Я стараюсь не думать о мусульманском святилище, которое называется «Дом Скалы». Здесь, на присвоенной исламом Скале, или Краеугольном камне мира, первый еврей Авраам по слову Всевышнего готов был принести в жертву самое дорогое, что у него было, – сына. Здесь стоял Дом Бога, построенный царём Соломоном. Чувство причастности к месту воскрешает события давних лет.

Поднимаю глаза в синеву небес и прошу Провидение внушить моему внуку в Америке желание приехать в Израиль – единственное место, принадлежащее нам по праву наследия. Я разговариваю с мальчиком по телефону или по скайпу чуть ли не с его младенчества, и русский язык он усвоил раньше английского.

Взгляд соскальзывает на усеянную могильными камнями Елеонскую гору, её называют Масличной горой – когда-то она была засажена маслинами, то есть оливковыми деревьями. Быть похороненным на этом древнем, ещё со времён Первого Храма кладбище считается большой честью, которой удостаиваются значительные люди, мудрецы. В течение двухтысячелетнего изгнания евреи старались вернуться в Иерусалим хотя бы под старость, если не пожить, то умереть здесь. В книге пророка Захария сказано, что похороненные на этой земле воскреснут первыми: «…в конце дней Мессия взойдёт на Масличную гору и оттуда по звуку трубы Иезекииля начнётся воскресение мёртвых».[168] Мессия, по разумению иудеев, – мудрый правитель, при котором восторжествует справедливость. Именно справедливость у нас считается главной добродетелью и ожидается не только от людей, но и от Бога. «Судия всей земли, – обращался Авраам к Вседержителю, – поступит ли неправосудно…»

При этом не могу представить, что в давно ожидаемые времена Мессии лев будет есть солому и не тронет рядом сидящего ягнёнка. Не хватает у меня воображения и на буквальное понимание пророчества Иезекииля о том, что в конце дней будет воскресение мёртвых. Я верю в бессмертие души и воскресение представляю новым рождением – новым воплощением души. Опять же, какой смысл в приходе Мессии, если он явится в конце дней, когда уже не будет нужды в нём? Впрочем, может быть, к тому времени мироздание превратится в нечто иное. Мудрецы говорят: не нужно заморачиваться тем, что будет. Поднимали же евреи в течение двадцати веков бокалы за то, что окажутся «в следующем году в Иерусалиме», и было это на уровне мечты, чуда. Всего лишь сто лет назад никто даже не помышлял, что вернёмся на свою землю. Вернулись, потому что никогда не забывали о ней.

Я склонен верить в чудеса, которые можно объяснить естественными явлениями. Например, воды Красного моря расступились, когда вышедшие из Египта евреи оказались между морем и преследующими их египтянами. Расступились волны по причине лунного отлива, что случается крайне редко. Чудо состояло в том, что именно в тот момент стоял вопрос: быть или не быть нам свободными людьми. Есть объяснение и появлению манны небесной, тающей с восходом солнца, – то загустевшие капли сока, которые выделяют растущие на Синае кусты тамариска.

По мне, так правдоподобно всё, что логично, обусловлено ходом истории. Не вижу ничего непостижимого и в том, что Авраам задумался над субординацией шумерских богов. Семья, из которой он вышел, принадлежала к элите шумерского общества и жила во время царствования в Вавилоне того самого просвещённого Хаммурапи, который записал в несколько изменённом виде Закон Бога на базальтовом столбе. «Кто главней, – размышлял Авраам, – то ли бог Ану, управляющий небом, что наверху; то ли Бел, он же – Ваал, – ведающий землёй и воздухом; или Эа – начальник над “водами, что внизу”?» После долгих раздумий Авраам пришёл к выводу о единой силе, управляющей вселенной, – Едином Боге.

В Святом Писании, которое я понимаю главным образом в плане становления сознания народа, о бессмертии души ничего не сказано, я ничего не нашёл. В Израиле ощущение бессмертия у меня выражается в причастности ко всему, что случилось с моим народом в веках. Здесь, когда человек умирал, о нём говорили: «И приложился к народу своему». Вот и обо мне скоро так скажут. Прах вернётся в землю, а душа – бессмертна.

Приехав в отвоёванный и отстроенный Израиль на всё готовое, в моём возрасте я только и могу мысленно возвращаться к истории страны, к судьбоносной Иудейской войне с Римом, которой могло не быть. Следовательно, могло не быть и нашего рассеяния, и двухтысячелетнего изгнания.

Проследить бы причины и следствия событий, происходящих в веках на этой земле. Например, причина появления Рима в мидрашах, то есть толкованиях, объясняется тем, что многомудрый царь Соломон нарушил запрет жениться на иноземках. Не взял бы он в жёны дочь египетского царя, и тогда не опустил бы архангел Гавриил тростинку в море, и не образовалась бы на том месте мель, на которой впоследствии был основан Рим.

Соломон мог ограничиться и местными девушками, а вот не выбрать царя, вопреки наставлениям первого пророка Шмуэля, не получилось бы в силу разрозненности еврейских колен. Тогдашний институт судей не обеспечивал централизации власти; каждый судья избирался своим коленом, и в случае нападения врага не было предводителя, который объединил бы сопротивление всех. На сетования пророка Шмуэля о том, что народ не внял его увещеваниям и предпочёл ему, возвещавшему волю Всевышнего, царскую власть, Бог ответил: «…послушай голоса народа во всём, что они скажут тебе, ибо не тебя отвергли они, а Меня отвергли от царствования над ними».[169] Это событие явилось нарушением предписания о том, что только Богу должен повиноваться избранный Им народ. Следствием явилось то, что царь, будучи всего лишь человеком, не мог устоять от соблазна своеволия. И не объясняется ли благочестие многих тем, что судьба не испытывала их властью?

Было и такое нарушение предписания: в конце второго века до нового летоисчисления царь Иоанн Гиркан первый, захватив Идумею, обратил её население в иудаизм. То был единственный в истории случай насильственного обращения, за который евреи поплатились царствованием злодея Ирода; его дед тоже был из тех идумеян, которые вынуждены были принять иудаизм. Стать евреем таким образом не значит переориентировать сознание с признающего только право силы язычника на соблюдающего заповеди иудея. Одним словом, то была причина, повлекшая за собой следствие – время бесправия и убийств в Иудее.

Можно ли из прошлого опыта сделать вывод на будущее? Например, можно ли убить без суда и следствия опасного человека? Был и такой судьбоносный случай: Бар Камца решил отомстить знатным людям Иерусалима за то, что те не заступились, когда его на глазах у всех унижал Камца. И пошёл он к римскому властителю и сказал: «Евреи восстали против тебя». «Чем докажешь?» – спросил тот. Сказал доносчик: «Пошли им жертву и увидишь». Послал властитель отборного тельца для жертвоприношения в Храме. По дороге Бар Камца повредил ему то ли ухо, то ли глаз. Хотели мудрецы принести тельца в жертву, чтобы не ссориться с Римом, но сказал рабби Захария бен Авколос: «Нет, ибо скажут – увечных животных можно приносить в жертву». Предложили мудрецы убить Бар Камцу, чтобы не донёс римскому властителю, что жертва отвергнута. «Нет, – возразил им рабби Захария бен Авколос, – ибо скажут – нанесший увечье жертвенному животному заслуживает смерти без суда и следствия». Телец был забракован, и римляне начали войну. И сказал рабби Иоханан: «Смирение рабби Захарии бен Авколоса разрушило наш Храм, сожгло наше Святилище, изгнало нас из нашей страны».[170]

Эти размышления о причинах и следствиях событий истории не оставляют меня, и я прихожу к тому, что террориста, подобного злодею Бар Камца, следует убить на месте без суда, чтобы другим неповадно было. И не оглядываться на то, что скажут по этому поводу смиренные миротворцы. Однако убитый террорист будет считаться шахидом, и это может умножить желающих попасть в мусульманский рай. Англичане с этим рвением справились быстро – прежде чем хоронить шахида, заворачивали его в свиную шкуру.

Мне в моём возрасте только и остаётся, что, сопоставляя причины и следствия, возвращаться к событиям прошедших веков. Живу в Израиле на всём готовом, пособия по старости хватает, быт устроен. Делю просторную съёмную квартиру с Давидом из Грузии, тоже давно не молодым человеком. Глядя на него, невольно вспоминаю барельеф с профилем грузинского поэта двенадцатого века Шотой Руставели – удивительное сходство. С первой же нашей встречи по грустным вопрошающим глазам и утончённым чертам лица понял: у нас не будет проблем. И мы уже давно вместе и почти сроднились. Сосед – высокого роста, худощавый, мягкого характера, не способный на решительные поступки. Впрочем, на его месте я бы, наверное, вёл себя так же. Хромой от рождения, он избежал призыва в Советскую армию. Работал лесником в горной грузинской деревне, там один дом отстоит от другого чуть ли не на километр, медведи выходят из леса, никогда не прекращается шум горного водопада и детей возили на подводе в школу по узкой каменистой дороге над обрывом.

О чём бы я ни размышлял, чтобы ни делал, меня не оставляет беспокойство за внука. Двадцать пять лет прошло с тех пор, когда жена с сыном уехали в Америку, а я – в Израиль. Не знаю, женился ли там мой сын или просто сошёлся с женщиной, и та родила мальчика, которому сейчас семнадцать лет. Я вижу своего немногословного внука, когда мы разговариваем по скайпу: узкоплечий, светловолосый, отрешённый взгляд. Окончив школу, никак не может решить, куда пойти учиться. Ему, в отличие от меня – гуманитария, выбравшего в послевоенное голодное время всегда востребованную специальность инженера, можно позволить себе роскошь пойти туда, куда душа велит.

И хорошо бы ему усвоить не учение Фрейда о нереализованной сексуальной потенции, а обратить внимание на мнение его ученика и противника Адлера об изначальном стремлении к совершенству в плане ума и души.

Когда Арик ещё учился в школе, я рассказывал ему по скайпу и с помощью интернета всё, о чём знаю. Об алхимии, из которой в течение времени определилась химия. О философском камне, с помощью которого надеялись превращать неблагородные металлы в золото; и царь Соломон, и наши мудрецы были причастны к поискам этого чудодейственного камня. Не соблазн превращения олова в серебро, а желание дать внуку сведения обо всём, чтобы он мог выбрать работу по душе, руководило мной. Будь он технического склада ума, рассказывал бы ему об истории изобретения вечного двигателя. Хочу, чтобы мальчик определился в своих интересах, ибо когда нет большой цели в жизни, человек тонет в маленьких удовольствиях. Легче жить со сверхзадачей! Вот и Колумб поставил перед собой сверхзадачу – найти Рай для выселяемых из Испании евреев, а нашёл Америку – тоже хорошо. История евреев в Америке начинается в тот же год, что и путешествие Колумба. На его кораблях евреи были матросами, штурманами, врачами. Одним словом, «безумству храбрых поём мы песню!».

Сейчас я свободен как никогда, то есть могу распоряжаться своим временем. Иногда мы с соседом вместе ужинаем или обедаем, Давид скрашивает мне одиночество. У грузин, подобно евреям, распространено имя Давид. У нас оно даётся в честь самого значительного в еврейской истории правителя, сплотившего народ и отстоявшего в войнах с язычниками независимость государства. У грузин – в честь их мудрого царя Давида-строителя. В многонациональной Грузии не было вражды между народами. На центральной площади старого Тифлиса недалеко друг от друга построили синагогу, церковь и мечеть.

В отличие от меня, сосед быстро усвоил иврит, что объясняется сходством иврита с грузинским языком:

– У них не только фонетическая родственность; корни слов в иврите и в грузинском состоят из согласных букв; но и по подсчётам академика Марра[171] тысяча одинаковых корней.

– Откуда у тебя, бывшего лесника, такие познания? – спросил я.

– Отец был историком, вот я и читал книги, которые он привёз из Тбилиси в нашу горную деревушку; не мог я, будучи хромым, гонять с мальчишками. Сходство между евреями и грузинами не только в языке, – продолжает сосед, явно радуясь возможности поговорить о своей любимой родине, – но и в настрое души, чувстве чести, диалоге с Богом. В грузинском православии, в отличие от русского, не подчёркивается смирение и покаяние. У нас человек имеет право на борьбу и наш главный святой – Георгий Победоносец, а в России – Николай Угодник.

Давид замолчал. Молчу и я.

– Тебе интересно? – спрашивает он, доставая из холодильника грецкие орехи для сациви.

– Конечно. Очень интересно!

– Я говорил о различии религий Грузии и России… – продолжает сосед. – Если в принятии христианства Россией был элемент случайности; князья часто руководствовались дипломатическими и экономическими соображениями, да и крещение языческой Руси нередко носило насильственный характер, то в Грузии происходило постепенное врастание единобожия в сознание народа. Вот и наша гуманитарная культура – литература, философия – основана на представлении иудеев о Едином Боге.

Давид о чём-то задумался, затем продолжал:

– В старых книгах отца я прочёл, что в еврейской книге о благотворительности сказано: «Рука дающего не оскудевает». Доброта, гостеприимство является также и грузинской главной добродетелью: «Каждая зарезанная для гостей скотина, птица, возвращаются хлебосольному хозяину впятеро». Грузинские женщины во время недавнего нападения России подкармливали голодных русских солдат.

– Что же ты уехал из своей любимой Грузии, где, судя по твоим рассказам, евреи, в отличие от России, были на равных? – спрашиваю я.

– Уехал, – вздохнул сосед. – Вот и грузины в обиде на нас, говорят, что жили как братья, а теперь, когда в Грузии разруха, сбежали в Израиль… Когда был маленьким, мы жили в Тбилиси, дедушка водил меня в синагогу и рассказывал, что у нас есть своя земля – Палестина, рассказывал про своего отца, который три раза в день произносил молитву: «Господи, подними знамя изгнанников наших, собери нас вместе с четырёх концов земли, воссоздай Иерусалим вскоре, в наши же дни, как создание вечное». Я давно решил: если захочу когда-нибудь уехать из Грузии, то только в Израиль, о котором мечтали мои предки. А тогда мне, ребёнку, боявшемуся потерять дедушку в многолюдстве центральной площади, казалось, что в Израиле у нас осталось что-то вроде родового поместья. Впрочем, духовная культура, то, чем жив человек, важнее материального наследства.

Давид вздохнул и продолжал:

– И ещё помню, когда дедушка умер, папа у кого-то выпросил или купил горстку израильской земли, чтобы положить под голову дедушке. Может быть, это означало память Родины, а может, надежду, что потомки снова окажутся на своей земле.

Давид ссыпал в тарелку грецкие орехи, которые он измельчил для сациви, пока рассказывал. Затем извлёк из холодильника и стал разделывать курицу. Помощнице, которую в Израиле называют «метапелет», не доверяет приготовление грузинских блюд.

– А ты почему здесь? – спросил он. – Мог бы уехать в Германию, где каждому, даже одинокому, эмигранту дают отдельную квартиру. И не пришлось бы тебе делить одну кухню со мной.

– Мне хорошо с тобой.

– Мог бы уехать и в Америку, там твоя семья.

– Бывшая семья, – поправил я.

– И безопасней – нет арабов с камнями за пазухой.

– И это не так. Никто не застрахован от терактов. Террористы, разрушившие башни-близнецы одиннадцатого сентября, в течение нескольких месяцев жили и тренировались в США.

– В Америке уровень жизни выше, больше возможностей. А если бы был молодым? Ты рассказывал, что в юности мечтал проектировать летательные аппараты, почему и поступил в авиационный институт.

– Было такое, но по окончании института с моими анкетными данными в секретный отдел конструкторского бюро не взяли. Достаточно было имени и фамилии – Исааак Яковлевич Коган, которых, как говорили знакомые, на трёх евреев хватит.

– Положим, у тебя в своё время всё сложилось бы хорошо, работал бы в соответствующем почтовом ящике, был бы очень даже благополучным человеком в Москве. Поехал бы в Израиль?

– Конечно! По этому поводу у Чехова есть рассказ, не помню, как называется: «Мальчик в образованной, интеллигентной семье ни в чём не знал отказа, его холили, лелеяли, нанимали лучших учителей. Однажды кухарка позвала его на кухню, там стояла бедно одетая женщина, она плача стала обнимать, целовать его. На вопрос мальчика “кто это?” кухарка ответила: “Это твоя мать”. Когда та женщина снова пришла, мальчик ушёл с ней». Вот так же и я выбрал ещё не отвоёванный, неустроенный Израиль. Сюда вернулась душа моя.

– Ну да… – проговорил Давид. – Я от многих слышал нечто подобное. И моя душа вспомнила время, когда персидский царь Кир покорил Грузию, вернее, сделал её своим союзником. Вследствие чего отношения Иберии – это старинное название Грузии – и Палестины, к которой Кир благоволил, стали особенно близкими. Может быть, мы с тобой тогда в прошлой жизни уже встречались.

– Или были братьями, – добавил я.

Сосед может бесконечно рассказывать о своей любимой Грузии. Насколько я понял, там не только не было антисемитизма, но и в плане духовной культуры, живой мысли грузинское православие много заимствовало из иудаизма. Например, легенду о равноправности всех религий;[172]«Бог с теми, кто взывает к Нему», или «Дом мой, – читаем в пророчестве Исайи, – назовётся домом молитвы для всех народов». Евреи Грузии, в отличие от евреев России, не соблазнялись христианством по причине незнания иудаизма. И всё оттого, что история духовного становления Иберии с её зарождения связана с иудеями. Давид рассказывал, что при археологических раскопках вдоль дороги от первой столицы, города Мцхеты, до Тбилиси были найдены надгробные памятники с надписями на иврите, относящиеся к десятому веку до нового летоисчисления. Уж не говорю о пятом веке до нового летоисчисления, когда был разрушен Первый Храм и евреи обрели чуть ли не вторую родину в Иберии.

Теперь, когда в Грузии разруха, многие в поисках работы хотят приехать сюда. Однако получить рабочую визу в израильском посольстве трудно, почти невозможно, и не потому, что филиппинские рабочие обходятся у нас дешевле. Может быть, сказываются экономические отношения Грузии с Ираном – нашим врагом? Как бы то ни было, меня мучит совесть: в трудное время мы нашли у грузин радушный приём, а сейчас мы им отказываем в праве работать здесь. Впрочем, грузинская молодёжь находит способы проникновения в страну и без рабочих виз.

Когда Давид собирает рюкзак, чтобы отправиться на несколько дней к дочери и внукам в Кирьят-Арбу, что недалеко от Хеврона, мне грустно: неприютно оставаться одному в квартире. В одиночестве почему-то вспоминается жена, с которой спустя пять лет после свадьбы стали жить как соседи. У каждого образовалась своя территория. Будь мы причастны друг к другу в плане мыслей и желаний – оказались бы в Израиле вместе, и сын был бы с нами. Увы, этого не случилось. К моей национальной принадлежности жена относилась терпимо, может быть оттого, что мать её отца была еврейкой.

Сознание принадлежности своему народу, может быть, со временем исчезло бы, но об этом напоминали сначала дети во дворе словом «жид». Жидом быть стыдно… Как сейчас вижу краснеющие угли в черноте сибирской избы, где мы оказались в эвакуации из южного города Одессы, и слышу голос бабушки, рассказывающей о выходе евреев из Египта. Будучи ребёнком, чувствовал страх и надежду людей, отправившихся в неизвестность. Тогда же я понял: лучше умереть на долгой и трудной дороге к свободе, чем оставаться рабом.

Отношения с женой изжили себя задолго до расставания. Мы учились в одной группе авиационного института. Влюбился в неё с первого взгляда. На втором курсе мы стали ходить в кино, потом целовались возле её общежития. На третьем курсе Света всё чаще стала ссылаться на свою занятость, проходила мимо, словно мы были едва знакомы. Очень страдал от её отчуждения, даже аппетит потерял; у меня есть фотокарточка тех лет – тощий, с впалыми щеками и взглядом обречённого отчаявшегося человека. На пятом курсе перед распределением Света вернулась ко мне и стала моей женой. Высокая, гибкая, способная, она позволяла себя любить за то, что у меня, в отличие от многих студентов, была московская прописка. Прописка была, но жилплощади не было. Я одолжил деньги везде, где мог, и мы купили большую кооперативную квартиру, что называется «на вырост» – надеялся на большую семью. Туда, в новостройку, от конечной станции метро нужно было долго добираться автобусом.

Жизнь моя превратилась в погоню за деньгами, я уподобился муравью, который тащит груз больше своего веса: он строит свой дом, вечное строительство – работа муравья. Чтобы расплатиться с долгами, брал сверхурочные часы, ездил в дальние командировки и при этом больше уставал не от работы, а от беспокойства: никогда не был уверен, что по возвращении из долгой поездки застану жену дома. Даже сейчас, когда прошло много лет, во сне возвращается страх потерять её; будто рельсы занесло снегом, поезд забуксовал в степи и неоткуда ждать помощи, а тем временем моя Света… Чтобы не быть навязчивым и не оттолкнуть её своим неуёмным желанием любви, я сдерживал свои страсти.

Общительная и при этом загадочно молчаливая, жена без усилий привлекала к себе внимание мужчин. Вот уж и вправду – летели как мухи на мёд. Но ведь и я – та же муха; ничуть не оригинален, поддался её загадочному обаянию. При этом, будучи толковым инженером, Света быстро стала начальником группы, а я всё так же в погоне за деньгами ездил в трудные командировки, от которых отказывались другие. Феликс, наш сын, когда был маленьким, не отходил от меня; я с ним играл и разговаривал как со взрослым, старался ответить на все его «почему». Став старше и почувствовав главенство матери в доме, Феликс начал ориентироваться на её расположение больше, чем на моё. Предпочтение матери было вызвано и тем, что я, в отличие от неё, всё время тормошил его – старался развить интерес к книгам, побуждал к поиску главного дела в жизни. «В противном случае тебе предстоит ничем не примечательная заурядная жизнь», – говорил я. «А ты, ты чего добился?!» – злился мой сын. С матерью он уехал в Америку, а не со мной в Израиль.

Мечтать о любимой женщине можно всю жизнь, а если живёшь вместе и ты «муж-мальчик, муж-слуга», чувства увядают. До свадьбы, пока мы были на расстоянии друг от друга, моё пылкое воображение рисовало райскую жизнь, однако, не встретив ответного воодушевления, я стал остывать. Сначала Света недоумевала по поводу моей отстранённости, затем у нас у каждого образовалась своя комната. Мы не мешали друг другу, но всего лишь добрососедские отношения не приносили радости. Тогда-то я и увлёкся историей; пытался проследить развитие тех или иных цивилизаций в зависимости от религии.

Меня с женой связывала забота о сыне. При этом мы не имели ничего против того, чтобы разъехаться, но ни Света, ни я не хотели хлопотать по этому поводу. Я стал безответным исполнителем хозяйственных обязанностей и указаний: прибить, починить, отнести, принести; вёл себя по принципу: «поставишь – стоит, посадишь – сидит», то есть плыл по течению и принимал всё как есть. Конечно, влюбись я в кого-нибудь без памяти – ушёл бы. Но этого не случилось.

В Америке Света вышла замуж за давно не молодого господина и быстро освоилась в трёхэтажном доме с роскошным садом, о котором сын рассказывал по телефону. Рассказывал, что со сменой времён года в сад прилетают разные птицы, не смолкает их пение и в морозные дни.

Я давно свободен от ожидания любви. Свободен ли? Нереализованная потребность настоящих отношений, когда двое сопричастны друг к другу на глубинном, а не на хозяйственном уровне, не оставляет меня. Хотя я уже в том возрасте, когда следовало бы ограничиться только мечтой. Давно стал не участником, а свидетелем жизни.

Сын, по прошествии двадцати пяти лет, что живёт в Америке, стал ещё более нетерпимым, раздражительным. Мы иногда разговариваем по телефону. Он всё так же, как в юности, хочет поймать журавля в небе, не задаваясь при этом вопросом: за какие труды и заслуги ему достанется журавль, а не синица? Помню, он как-то обмолвился, будучи подростком, о том, что его женой станет некая прима-балерина Большого театра; забыл её имя. Я ему тогда заметил: «Мужчина должен соответствовать своей избраннице. А ты, что сможешь ты дать ей?» На что сын высокомерно глянул на меня и пренебрежительно бросил: «Что с тобой толковать». Так и ходит неженатый до сих пор – притязания не соответствуют возможностям. Несколько лет была с ним немолодая женщина, родила мальчика и ушла.

Мысленно не расстаюсь с внуком, не оставляет страх за него. Если позвоню и телефон не отвечает, какие только мысли не приходят в голову: уехал куда-нибудь, что-то случилось, попал в дурную компанию… Многое в судьбе человека зависит от книг, которые читает, и от людей, которых встретит – может стать наркоманом, а может приобщиться к науке или искусству, помогающему найти своё место в жизни.

Я пытаюсь ориентировать сознание своего мальчика, пишу ему по интернету о жизни и нравах замечательных людей. Считаю, что образование, развитие умственных способностей не может обойтись без хотя бы поверхностного знания философии. Например, о том, что следованию наставлениям своего учителя Аристотеля «покупать сердца, а не только тела своих подданных» обязан Александр Македонский любви солдат. «Будучи военачальником, он разделял с ними походные условия: спал на земле, ел ту же пищу и готов был умереть в сражении. Мучимый жаждой в безводной пустыне, отказался от протянутой ему случайным путником воды: “Я не стану пить один без моих товарищей! Все должны быть в одинаковом положении!” И выплеснул воду на песок. Нетрудно представить, какой восторг вызвал этот поступок у его солдат».

Пока писал об Александре Македонском, вспомнил, что и Давид – царь иудейский – задолго до него не стал пить из своего родового колодца воду, ради которой его бойцы рисковали жизнью. Тогда Давид со своим отрядом прятался в пещере от филистимлян. Трое храбрецов пробились сквозь вражеский стан, почерпнули воды из Вифлеемского колодца и принесли Давиду. Он не захотел её пить, вылил во славу Господа, сказав: «Сохрани меня Господь, чтобы я сделал это! Не кровь ли это людей, ходивших за водой с опасностью для собственной жизни».[173]

Античных философов принято считать язычниками, но ведь Аристотель, будучи жителем языческой Греции, подобно своему наставнику Платону, считал, что началом всего сущего есть Бог, то есть высшей действительностью считал Бога, а не богов. От Бога исходит воля, которая творит и движет мир, связывает друг с другом форму и материю. О том, что основные положения иудаизма и философия античного мыслителя во многом тождественны по своему содержанию, и о том, что Аристотель получил своё учение непосредственно от евреев, сказано у Иосифа Флавия.[174] И не один Флавий сравнивал Бога Танаха с Богом Аристотеля.

Ловлю себя на том, что пишу внуку, чем сам увлечён. Например, первым философом, ищущим высшую силу в мире – Творца, Аристотель назвал первого еврея Авраама. Хочется надеяться, что Арик заинтересуется подобными сведениями. Или о том, чтобы сравнить основные положения Аристотеля с известной ему рукописью царя Соломона. Не учением ли иудеев о праве человека на главное благо – свободу – объясняется ответ Александра Македонского живущему в бочке дерзкому философу Диогену. Когда Диоген сказал ему: «Отойди, ты загораживаешь мне солнце» – царь, к изумлению своей свиты, не только не приказал казнить его, но и сказал: «Если бы я не был Александром, я хотел бы быть Диогеном».

Арик не отвечает на мои философские размышления, может, он их и не читает. Но я продолжаю писать в надежде, что что-то из них зацепит его. Может быть, я – эгоист и пишу о том, что занимает меня самого; знать бы, чем можно заинтересовать внука. А пока продолжаю: «Своим заблуждением Аристотель признал утверждение, будто истину можно познать лишь путём разума, тогда как на самом деле разум уступает Божественному откровению. Именно об этом и сказано в Священном Писании иудеев. Александр Македонский знал о воззрениях Аристотеля – своего учителя, в противном случае с чего бы он, будучи в Иудее, послал ему рукопись царя Соломона. Именно этим знанием можно объяснить и тот факт, что при въезде в Иерусалим полководец, увидев встречающего его первосвященника в священническом одеянии, сошёл с коня и поклонился старцу. Такое толкование настоящего поступка мне кажется вполне правдоподобным. На вопрос солдат: «Чем иудей заслужил такой почёт?» – Александр ответил: «Этот благословляющий священнослужитель являлся мне во сне и вёл от победы к победе». Явление во сне может служить следствием предварительного знания: не человеку, а Всевышнему, чьим представителем являлся первосвященник, поклонился властитель.

Не сравнивал ли Александр Македонский себя с мудрым царём Соломоном, когда женил своих генералов на дочках царей завоёванных стран? Ведь и Соломон с помощью женитьбы на иноземных принцессах хотел объединить народы. Это ли не преддверие Машиаха? У просвещённого царя, ученика Аристотеля, чья жизнь была удивительной, не могло быть примитивной цели завоевателя, чтобы покорённые народы платили дань. Может быть, именно еврейское пророчество о грядущем Мессии – всеобщем единении, любви и братстве – стало путеводной звездой талантливого полководца.

Неужели кроме меня никто так не думает? Я ищу в интернете подтверждение своим мыслям… Нашёл! Вот и английский историк Ульям Тарн считает, что не желание богатства и мирового господства, а единство мира, слияние народов, их партнёрство было целью македонского царя, мечтавшего о всеобщем благоденствии, любви и гармонии между людьми. Радуюсь, что кто-то ещё разделяет мои мысли, и не кто-то, а профессионал, эллинист, и жил он недавно – мой современник. Ульм Тарн уже в лучшем мире, но остались его книги – мысль бессмертна!

Вскоре после ранней кончины Александра Великого распалась его держава; завоёванные земли были поделены между генералами, наследники убиты ещё детьми, но осталась в веках идея, смысл его деяний, который не уничтожается смертью. И мужество полководца, не отделявшего себя от рядового солдата и взявшего на себя задачу переустройства мира.

Не один я воображаю мужество царя древней Македонии. Нашёл на своей книжной полке Всеволода Иванова; в рассказе «Дитё» он пишет: «Солдат Александр Македонский преодолевал дорогу в скалах, вернее бездорожье – шёл на ощупь. Прыгал по камням, срывался, падал. Камни срывались и мчались вниз. Он ставил ногу в лунку, где только что покоились камни, а лунка плыла, и он отчаянно прыгал от неё. Руки он исцарапал, ноги были изранены. Подошвы, те подошвы, что переходили Евфрат, что выдержали путь от Эвкинского моря до крайних пределов Фиванды, отскочили и одну вскорости он потерял совсем. Едкий, жгучий и кислый пот обузил кругозор. Обычная его наблюдательность исчезла, и он видел вперёд не далее как на длину десяти копий. Он двигался вперёд лишь благодаря привычному дарованию воина, который шёл вперёд при любых обстоятельствах и при любых силах, ибо добродетель – главная и всеединая цель человеческого существования и стремления богов».

Вспомнил, что блестящий стратег Наполеон тоже стремился к великим завоеваниям и тоже надеялся внедрить в сознание народов идеалы свободы и равноправия; крепостные получали свободу, а евреи – равные гражданские права. Во всяком случае, мне не раз доводилось слышать сожаления о том, что Наполеон не завоевал Россию.

Не заметил, как прошла ночь, выхожу на балкон, в предрассветном небе уже не видно звёзд, в утренней тающей дымке видны на возвышении, словно на вздыбленной волне, строения кибуца Рамат-Рахель, названного в честь любимой жены Иакова, что умерла недалеко от того места. «И умерла Рахель, и погребена на дороге в Бейт-Лехем. И поставил Иаков памятник над гробом её. Это надгробный памятник Рахели до сего дня».[175] Много раз разрушенный арабами и восстановленный кибуц сейчас процветает. Там обнаружены развалины крепости времён иудейского царства, руины монастыря и церкви византийской эпохи. Наслаиваются свидетельства эпох; прошлое перемежается настоящим, воображение – с действительностью… Ещё и ещё раз вглядываюсь в виднеющееся на горизонте место, где побывали вавилоняне, римляне, крестоносцы, и благословляю утро – жизнь только начинается!

Сколько раз, увлекшись чем-либо, я не обращал внимания на время; не замечал, что вечер сменился ночью, а ночь утром. После бессонной ночи трудно собраться с мыслями, в голову лезет всякая чепуха. Почему-то пришло на ум, что издревле блудницы оказываются в помощницах у героев и пророков. Об этом читал в эпосе о Гильгамеше – первая половина третьего тысячелетия до нового летоисчисления. С помощью блудницы или содержательницы блудного дома разведчики Йеошуа бен Нуна высмотрели заповеданную землю. И бывшая блудница стала чуть ли не первой последовательницей учения Иисуса из Назарета.

Затем мысли переключились на вопрос: от нас ли зависят обстоятельства, в которые мы попадаем, или обстоятельства определяют нас? У моего единственного внука, насколько я понял, нет сейчас необходимости зарабатывать деньги, он свободен. Только ведь важно – для чего человеку нужна свобода? И я спешу пролистать в уме всё, о чём могу рассказать своему мальчику, чтобы ему было из чего выбрать главный интерес в жизни. Хорошо, если бы его первая любовь оказалась счастливей моей. И надежда не сменилась бы тоской одиночества. Вот и стараюсь помочь ему найти занятие, увлечённость, которые спасут его от неприкаянности, сделают в некотором смысле независимым от окружающих, непредвиденных обстоятельств.

Теперь, вспоминая свои муки любви, понимаю – то был своеобразный поиск себя, жажда наполнения. Лучшие свои годы я положил на ожидание взаимности жены и работу, дающую возможность расплатиться за кооперативную квартиру. Только в Израиле, будучи пенсионного возраста, могу заниматься тем, с чего нужно было начинать – историей в целом и еврейской историей в частности. И воскресает, должно быть, хранящаяся в подсознании память событий многовековой давности. Я, подобно путнику, долго бредущему по бездорожью, вдруг увидел источник с живой водой. Моя причастность к месту, на которое указал Создатель, не нуждается в догматах и ритуалах. На вопрос: «Кто такой еврей?» – я бы ответил: «Тот, кто чувствует себя евреем».

Точно так же может ответить человек любого вероисповедания о принадлежности своему народу. Если конкретней о евреях, то, наверное, следует говорить о непрекращающемся диалоге с Богом, ощущение которого было с детства. И ещё представление о равноправном обществе, наверное, бывшем реальностью во времена Синедриона, когда семьдесят один член Верховного суда могли судить царя, первосвященника, ложного пророка. При этом каждый был в ответе не только за себя, но и за ближнего своего; «тот, кто имеет возможность указать человеку на его неправильные поступки и не делает этого, считается в некоторой степени виновным в его заблуждении».[176]

Есть в нашем Учении и установка на будущее, когда не будет ни хищника, ни жертвы. Это пророчество Исайи о всеобщем братстве – идеал, которого не могло быть ни в Греции, ни в Риме, где история вершилась волей враждующих богов. А в египетской культуре только в потустороннем, следующем мире начиналась истинная жизнь.

История – это память о прошлом, которое помогает принять соответствующее решение в настоящем и в некоторой степени определяет будущее. История страны и отдельного человека с его желаниями, устремлениями, нереализованными мечтами, тоской… И надежды… мечтаю увидеть внука в Израиле. Хоть сейчас полетел бы в Америку, но никто меня не зовёт, английского языка не знаю, не смогу сориентироваться в незнакомом месте. Да и хватит ли сил в моём возрасте на столь дальний перелёт? И не то что боюсь отдать Богу душу в Америке, но хочу быть похороненным на своей земле. Деньги, что удаётся сэкономить, посылаю матери Арика и не перестаю мечтать, что он окажется в Израиле и я ещё увижу его детей.

Если что и могу сделать для своего мальчика, так только приобщить его к истории страны; снова и снова посылаю по интернету всё, что знаю о возникновении и выживании еврейского народа. Начал с основателя единобожия Авраама – он первый задумался над устройством мироздания, силой ума и души старался постичь Творца. Чтобы получить ответ, нужно спросить. И Бог откликнулся ему.

На вопрос Арика: «Мы ли выбрали Единого или Он выбрал нас?» – отвечаю: «Сознание определяет бытие, то есть жизнь выстраивается согласно нашему разумению; первый шаг за нами, за ориентацией на главное».

– А что главное? – спрашивает мой мальчик.

Я спешу найти ответ, который бы зацепил внука, пока он не потерял интерес к разговору. На ум приходят слова пророка Михи:

– «Что требует от тебя Господь: быть справедливым, любить милосердие и смиренно ходить перед Господом».[177]

– Что значит «смиренно»?

– Это значит поверять свои мысли и поступки с нашим Писанием.

– Это понятно, это для всех… – Внук разочарован, и я судорожно, пока он не положил трубку или случайно не отключился телефон, ищу слова, я должен найти слова, чтобы заинтересовать его Учением и историей нашего народа.

– Люди богоподобны в той мере, в какой наделены разумом и волей, – вспоминаю я чьи-то слова, – творение человека по образу и подобию Бога означает уподобление человека Богу в стремлении быть созидателем, творцом.

– Разве богоподобие сводится к разуму и воле? – перебивает меня любознательный мальчик, и я слышу досаду в его голосе.

– Мудрый царь Соломон сказал на исходе дней своих: «Всё суета сует… И только дела человека остаются после его кончины».

– А мои дела? Что мне делать?

– У каждого своё призвание. И ты найдёшь, на что откликнется душа твоя.

При этом вспоминаю свою юношескую растерянность, страх, что не найду, не дойду, не успею сделать то, для чего появился на этом свете. И тороплюсь рассказать внуку о разных открытиях, о людях, оставивших после себя добрую память: о профессорах, которые в начале века приезжали из Германии в Израиль осушать болота. Даже болотистую и каменистую землю покупали, а не захватывали. Жили в ужасных условиях, умирали от малярии. Ненамного улучшились условия быта после провозглашения независимости государства: ютились в палатках, фанерных домиках, перенаселённых бараках. Старожилы рассказывают, что на ребёнка в неделю выдавали одно яйцо. Тогда в Израиль устремились евреи из семидесяти стран.

Арик молчит, и я продолжаю:

– Вот и в Храме царя Соломона в дни праздника Кущей приносили жертву из семидесяти волов за благоденствие окружающих народов. Семьдесят языков должны были знать члены Синедриона – высшего суда справедливости.

Рассказываю о войнах за независимость, о смертельно раненном в бою командире еврейской самообороны, отважном Трумпельдоре, который, будучи героем русско-японской войны, сказал перед последним вздохом: «Хорошо умереть за Родину».

– Знаю, – перебивает меня внук, – ты хочешь, чтобы я приехал в Израиль. Но зачем?! Хорошим человеком можно быть везде, и неважно, где ты живёшь. А ты хочешь сделать всех евреями.

Я собирался сказать, что только и хочу, чтобы он знал историю народа, к которому тоже причастен. И ещё чтобы исчезла ненависть антисемитов. Но внук уже положил трубку.

От сознания своей беспомощности, неумения найти нужные слова болит сердце. Знать бы склонности мальчика и помочь ему найти себя. Сейчас, в отличие от времён моей юности, нет необходимости в надёжной, всегда востребованной специальности инженера. Сейчас можно руководствоваться наставлением: «Иди, человек, в юности твоей туда, куда влечёт тебя сердце твоё». Конечно, я бы хотел, чтобы внук осуществил мою нереализованную мечту – стал историком. Ведь занятия историей позволяют представить разные времена, мысленно прожить в нескольких эпохах.

Арик понял моё невысказанное желание и возражает мне словами бабушки, моей бывшей жены, которая прочит ему карьеру программиста, говорит – это самая востребованная, хорошо оплачиваемая работа. Ну, жена всегда была прагматиком, вот и замуж за меня вышла по расчёту – не будь у меня московской прописки, наши судьбы сложились бы иначе.

Что я могу сказать внуку, кроме того, что нужно следовать природе своей и не соблазняться престижной на сегодняшний день специальностью.

– Чтобы выбрать работу по душе, нужно знать, из чего выбираешь. Читай книги…

– Всё книги! Книги! – раздражается Арик. – Разве книги сделали тебя счастливым?!

– Конечно…

– А я не хочу такой жизни, как у тебя!

– Чем же плоха моя жизнь?

– Ты один. Всё время один.

– А ты не будешь один. Женишься, у тебя будет семья.

– Для этого я должен зарабатывать деньги, и не останется времени читать книги.

– Ты найдёшь скромную девушку, для которой…

– Не хочу скромную, хочу красивую! – перебивает меня Арик и бросает трубку.

Вспомнил свою юношескую влюблённость в одну из самых красивых девушек на факультете. Тогда, в мгновения радости и надежды, мир расцветал. Она стала моей женой, но не сделала счастливым. Мы сами должны наполнить свою жизнь, независимо от того, кто рядом. Сократ сказал: «Чтобы обрести мудрость, нужно отказаться от чувственности». Не хочу с этим соглашаться хотя бы потому, что сам Сократ, имея жену, не следовал своему наставлению. С другой стороны – чем больше я погружаюсь в размышления о причинах и следствиях событий истории, тем меньше оглядываюсь на себя.

Главное, чтобы внук не уподобился сыну, который разнообразит свою жизнь сменой женщин. Не получается у меня общения с сыном. Разговариваем мы редко, всего лишь по поводу знаменательных дат вроде дня рождения или Нового года. Поначалу пытался объяснить ему, что никогда не поздно обратиться к поиску самого себя и соответствующего дела. А приобретение вещей вроде новой машины не делает нас счастливыми. Пытался рассказать происхождение еврейских праздников, которые связаны с историей Израиля, но сыну, как говорится, это «до фонаря». И я смирился с его безразличием и своей беспомощностью заинтересовать вопросами, выходящими за пределы материального устройства. А ради поисков хорошей работы и благоустроенного жилья не стоит переезжать в Израиль, и то и другое с большим успехом можно найти в Америке. Это одна из лучших демократических стран, именно в Конституции Америки записана божественная идея справедливости.

Не могу не признать, что отчуждение сына было вызвано и моим увлечением историей, пока этого не случилось, я полностью принадлежал ему – был его собственностью. Весь мой запас любви, которого хватило бы на пятерых детей, достался ему. В книгах же, к которым я стал возвращаться каждую свободную минуту, он видел измену себе. Я старался делиться с ним прочитанным, хотел приобщить его к мыслям мудрецов, к древним и не очень древним цивилизациям, но Феликс был глух к моим словам.

– Что с твоих книг? – раздражался он. – Вот повар, например, напечёт пирожков и накормит людей, строитель построит дом, а от того, что ты читаешь, никому не холодно и не жарко.

– Для того чтобы построить дом, тоже нужно учиться; без книг не обойдёшься, – отвечал я ему.

– А для чего тебе, например, история древнего мира?! – злился Феликс.

– Видишь ли, настоящее неотделимо от прошлого и в некотором смысле определяет будущее. Вопрос о смысле истории…

– Хочешь сказать, – в нетерпении перебивал меня сын, – что-то зависит от твоих усилий понять связь времён?!

– Приобщившись к чтению, можно мысленно прожить несколько жизней…

– Зачем? – недоумевал он.

Когда появилась возможность уехать из России, Феликс остался глух к моим словам о том, что дом нужно строить в Израиле – на своей земле. Должно быть, я лишён дара убеждения и, подобно еврейскому законоучителю двухтысячелетней давности Шамаю, был нетерпелив, желая найти в сыне близкого по духу человека. Оппонент Шамая – Гилель – напротив, готов был ждать годы, даже в будничных делах и разговорах умел отыскать святость.

Если не сын, может быть, внук приедет. Что бы я ни делал, о чём бы ни думал, меня не покидает надежда видеть его рядом. Говорят, желания материализуются, вот я и жду, всё время жду – приедет Арик повидаться со мною и проснётся в нём память предков, и узнает места, где начиналась наша история. Он будет ходить по улицам Иерусалима и тоже почувствует, что когда-то он уже жил здесь.

Я знаю такой случай. Супруги, известные шахматисты, из-за того, что в Израиле мастера шахматной игры не востребованы, уехали из Москвы в Германию. Когда их сыну исполнилось тринадцать лет, они отправили его летом сюда, в молодёжный лагерь. И мальчик не захотел возвращаться в Германию. Что только ни делали родители, сын стоял на своём. Ничего им не оставалось, как сменить Германию на Израиль. Здесь они открыли шахматный клуб, живут безбедно, но мать того мальчика всё время пеняла сыну, что в Германии они оставили дармовую квартиру. И это было до тех пор, пока женщина не споткнулась и не упала на улице; тут же прохожие бросились её поднимать, отряхивали, предлагали воду, машины останавливались – хотели подвезти до дому. Здесь не только люди, но и собаки тебе улыбаются.

Вспомнил, что в недавно прочитанной книге по археологии была информация о том, что именно собака была первой из животных, приручённых человеком на территории Ханаана. Может быть, это связано с тем, что на Ближнем Востоке божества, наделённые исцеляющей силой, ассоциировались с собакой. Как бы то ни было, рука сама тянется погладить на улице псинку, посмотреть ей в глаза; собака – друг человека, а не кошка.

Германия, где предоставляют репатриантам отдельные квартиры, сейчас демократическая страна, но может ли исчезнуть навсегда из памяти немцев философия сверхчеловека, уничтожающая понятие вины, греха и морали? Новым арийцем считали героя, в жилах которого течёт кровь язычников. И сколько времени потребуется на то, чтобы немцы забыли чувство вины за миллионы погибших в последней войне? Почему именно в Германии могло такое произойти? И почему до сих пор группы фашиствующих молодчиков громят там синагоги? При попытке ответить на эти вопросы вспоминают Ницше с его философией сверхчеловека, но Ницше ни при чём. Слепнущий, разбитый параличом, он огромным напряжением ума и воли создал образ сверхчеловека, уничтожающего рабскую мораль слабости, беспомощности. Но это касалось его самого, терпящего адские боли, и воля к власти означала волю над собой, своими страданиями.

Сколько бы ни убеждал себя в том, что я человек самодостаточный, когда сосед уезжает в Кирьят-Арбу к дочери, мысленно следую за ним. Вспоминается животворящий пронизанный солнцем воздух в окрестностях Хеврона; там у меня было ощущение только что сотворённого мира. И чтобы приобщиться к радости свидания Давида с внуками, посылаю с ним понравившиеся мне в магазине игрушки.

Неуютно оставаться одному в квартире. Особенно ближе к вечеру, когда комната начинает представляться отгороженным от мира замкнутым пространством. Отправляюсь гулять по привычному маршруту – на прогулочную дорогу Таелет, откуда видно место, где две тысячи лет назад стоял наш Храм… И то ли воображаю, то ли извлекаю из родовой памяти: невдалеке от дороги на склоне холма я строил свой дом из камней, привёл туда жену, с которой не расставался, и ни разу не возникло отчуждения между нами. И ни разу не вспомнил о благодарности Создателю за то, что сотворил меня мужчиной; мы были на равных. Мы вместе состарились и умерли в один день, нет – в один час, минуту, секунду – на одном вздохе. Наши силы и дни нашей жизни были подобны сообщающимся сосудам. Сейчас весь склон застроен арабами. Стараюсь не смотреть, но взгляд невольно цепляется за золотой купол мусульманского святилища. На том месте в нашем Храме, воздвигнутом на Камне Основания Мира, было семьдесят помещений, где молились и приносились искупительные жертвы за семьдесят народов земли. Евреи рассеялись по миру и нередко сами становились искупительной жертвой.

Сейчас в Израиле, после столь долгого изгнания, всё начинается сначала. Так же, как две тысячи лет назад, многочисленные партии, разногласия – и не всякий приехавший в страну сразу разберётся, что к чему. Первое время думал, что религиозные, которые ходят в чёрных шляпах, знают то, что скрыто от других. Однако беседы с некоторыми из них убедили меня в том, что их отличие состоит в основном в более строгом исполнении обрядов и предписаний. На вопрос о предопределении и о незаслуженных страданиях, как и все прочие, не могут дать убедительного ответа. Чаще всего приходится довольствоваться однозначным толкованием: «Такова воля Бога». Вот я и хочу, всегда хотел, постичь волю Бога. Есть мнение, что люди расплачиваются за грехи в прошлых воплощениях. Но они не помнят свои прошлые жизни. Я не оспариваю ни план истории Всевышнего, ни часто невольные перипетии отдельной судьбы, где, как говорят: «Всё предопределено, но есть свобода воли». Понять бы, почему одного Бог не испытывает и нет тому человеку необходимости идти наперекор предписаниям, а другой грешит в силу обстоятельств. Должно быть, настоящим праведником считается тот, кто выстоял в испытаниях.

Внук однажды спросил: «Кто виноват в страданиях людей, которым не по силам выбрать свою жизнь из-за бесправия, бедности и болезней?» Я только и мог сказать ему о том, что Моисей, выведший евреев из рабства и записавший Закон Бога, молил Всевышнего открыть одну из самых глубоких тайн – причину страданий в мире: «Дай мне познать пути Твои…» Может быть, со временем люди смогут уяснить причины и следствия происходящих событий. Есть такая теория: в одном воплощении человек злодей, в другом – расплачивается за свои злодеяния и оказывается в роли жертвы, или наоборот. А если поверит в бессмертие души – не будет грешить, ибо знает – придётся отвечать если не в настоящей, то в будущей жизни. Потому и сказано: «Больше самой хранимой вещи соблюдай сердце твоё, ибо из него источник жизни».[178]

Пытаясь, как бывало, мысленно прожить судьбу человека, с которым оказался рядом, представляю себя на месте своего соседа Давида. У него одновременно было две жены – так сложились обстоятельства. Прямо как у нашего патриарха Иакова – одна любимая, а другая рожала детей. С женщинами Иакова проще, тогда можно было иметь несколько жён и наложниц. Сосед же мой не смог выпутаться из своей ситуации.

Родившись хромым, Давид не надеялся, что его кто-нибудь полюбит, а тут вдруг для двух женщин оказался светом в окошке. У него одна нога короче и ходит он переваливаясь, как утка. Не бегал с детьми, не танцевал на школьных вечерах, не играл в футбол. Только и делал, что читал книги, которые отец взял с собой, когда они в 1936 году перебрались из Тбилиси в глухое горное селение. До этого года город назывался Тифлисом. И только после смерти Сталина отец объяснил сыну былую необходимость спрятаться в безлюдном месте тем, что он дружил с грузинским писателем Михаилом Джавахишвили, которого в 1936 году, во время «Большой чистки», арестовали и в 1937-м – расстреляли. Вдову его сослали в ссылку, брата расстреляли, имущество конфисковали. Писателя, как и многих грузинских интеллектуалов, озадаченных проблемой справедливого устройства общества, обвинили в причастности к меньшевикам. В 1917 году, выступая за независимость Грузии, Джавахишвили принимал участие в восстании: свободолюбивая республика в то время была единственным регионом Российской империи, где в ходе выборов Учредительного собрания меньшевики получили большинство голосов. Будучи демократами, они выступали против централизма в работе партии и наделения ЦК большими полномочиями. В 1921 году Красная армия заняла Грузию и установила советскую власть, а во время массовых репрессий Джавахишвили обвинили в меньшевистском прошлом, в том, что он шпион и диверсант. На допросах особенно лютовал кровожадный Берия, у него были свои счёты – писатель отказался от его указания прославлять деятельность большевиков в дореволюционной Грузии. Сейчас в Тбилиси есть улица Михаила Джавахишвили.

Мой сосед, который стал мне другом, чуть не родственником, рассказывал, что отец его жил затворником, ибо долго не мог избавиться от страха репрессий. Затворником жил и Давид. И только в восьмом классе, когда влюбился в Софико, девочку из соседней деревни, ему показалось тесным замкнутое пространство дома со старыми книгами. Легконогую Софико он воображал балериной из сказки Андерсена, которая полюбила одноногого оловянного солдатика. Смотрел на неё украдкой, ибо боялся показаться смешным. В выпускном классе застенчивая Софико с толстой косой и ямочками на щеках сама подошла к нему и заглянула в глаза. Получив аттестат зрелости, они поженились. Давид, унаследовавший от отца не только интерес к справедливому устройству общества, но и любовь к растущим чуть ли ни на голых камнях соснам, стал лесником – выращивал в окрестностях своего горного селения особую неприхотливую, устойчивую к погодным условиям породу деревьев. Софико работала в школе с первоклассниками. Десять лет их жизни прошли как один чудесный день. Но не было детей. Отец настоял на разводе: Давид был единственным сыном – продолжателем рода.

Сегодня Девятое ава – трагический день еврейской истории, когда был разрушен Первый и Второй Храм. Девятого ава папа Урбан II объявил Крестовый поход, в результате которого «воины Иисуса» убили множество евреев. Девятого ава евреи были изгнаны из Англии и Франции, и на это же число приходится обвинение в организации эпидемии чумы, «чёрной смерти», и затем расправа – погромы и убийства иудеев. Много напастей случилось именно в этот день. Сегодня пост, но я не пощусь по причине старости и болезни.

Давид рассказывает о Софико как песню поёт. Любовь заполняла его целиком; хочу и не могу представить себя на его месте, то есть счастливым. Ничего подобного у меня с женой не было; она не баловала меня вниманием. Я искал объяснения того, что случается с человеком и со мной, в частности, в книгах. Не нашёл, каждый случай неповторим… С тоской оглядываю ряды своих книг, кому достанутся они, где найдут приют после моего скорого ухода? Или их просто выбросят, как мусор, за ненадобностью. Книги означают вехи моей жизни, в них надеялся найти ответ на события в истории и в жизни отдельного человека. Казалось, со временем постигну, что от чего происходит, придёт понимание умудрённого годами старца. Однако с возрастом приходит немощь и потеря памяти.

Книги подобны людям, встретившимся нам в жизни. Пушкин, умирая, сказал, обращаясь к своим книгам: «Прощайте, друзья мои». Вот и мой любимый композитор Густав Маллер говорил: «Книги – мои единственные друзья, которые всюду со мной. И какие друзья! Они становятся для меня всё ближе и всё больше приносят мне утешение, мои подлинные братья и отцы, и возлюбленные».[179]

Желание отправить книги сыну или внуку – на уровне мечты: сыну они ни к чему, а внук на русском языке не читает, всего лишь разговаривает. Вот я и стараюсь успеть рассказать ему самое главное – о мудрости, которая остаётся в веках. Например, о том, что у рабби Иоханана бен Заккая, учение которого сохранило евреев в рассеянии, было пять учеников и в каждом он находил свои достоинства. Рабби отдавал предпочтение Элиазару бен Араху, которого сравнивал с сильно бьющим родником, ибо изобретательный мальчик-интерпретатор давал новые толкования. Именно в этом смысле Иерусалимский Талмуд считается интересней Вавилонского, так как он учит не только сохранять, но и развивать наше Учение.

Этими рассказами хочу воспитать у внука самостоятельное творческое мышление. Подобно своему отцу – моему сыну – он нетерпим, раздражителен, и ему надоели мои повествования. Но я не теряю надежды, может быть, хоть что-нибудь западёт ему в душу. Мать внука – христианка, он однажды прислал мне по интернету свою фотографию вместе с матерью, на шее которой висел не просто крест, а довольно увесистое распятие. Как бы то ни было, по мне, хороший христианин лучше плохого иудея: человек может служить Богу, будучи честным и справедливым, независимо от вероисповедания.

Я внушаю Арику:

– Для того чтобы выбрать ту или иную веру, нужно знать, из чего выбираешь.

– Почему в мире больше христиан, чем евреев? – спросил Арик.

– На то много причин…

– А чем отличается иудей от христианина? – задаёт следующий вопрос мой мальчик.

– Главное отличие в том, что в иудаизме человек поднимается к Всевышнему, а в христианстве Бога в образе Иисуса спускают на землю. Для познания Всесильного евреев требуется усилие души, ума и воли. А в христианстве с конкретным материализованным Богом проще – его можно наделить сходством с собой; не случайно Иисус на грузинских иконах похож на грузина, у прибалтийских народов блондин с голубыми глазами, что называется, свой парень.

Арик молчит, и я продолжаю:

– Иудаизм ориентирует сознание на свободный поиск истины, творческую самореализацию – каждый человек уникален, у каждого свой непосредственный диалог с Всеблагим. И признаётся право на спасение всех народов. А торжество справедливости предполагается не в потустороннем мире, а здесь – на земле. В христианстве между человеком и Творцом – Иисус, которому нужно подражать. При этом выбора нет: согласно главному зачинателю христианства Павлу, не уверовавшие в Христа обречены на вечные муки. Но Иисус всего лишь человек, не лишённый недостатков.

– Каких недостатков?

– Иисус – талантливый человек, я тебе расскажу о его судах, подобных судам Соломона. Однако, будучи во плоти, он не чужд человеческих слабостей: нетерпим – проклял города Капернаум, Хоразин, Вифсайду, проклял пустую смоковницу, хотя ещё не было время собирания смокв, максималист: «Кто не со мной, тот – против меня», – что не соответствует его заповеди: «Возлюби врага своего».

– А у евреев?

– У евреев: «Прости врага своего».

– Почему же тогда по миру распространилось христианство, а не иудаизм? – перебивает меня Арик.

– В Римской империи стал распространяться иудаизм задолго до возникновения христианства. При этом в дальнейшем предпочтению христианства способствовала местная культура. А именно: божественное происхождение императора, проповедь непротивления и почитание начальства; апостол Павел говорил, что «всякая власть от Бога». В иудаизме, напротив, власть земного властителя ограниченна; человек чувствует себя в ответе главным образом перед лицом Всевышнего. Языческому миру трудно было отречься от осязаемых богов. Уж не говорю о непорочном зачатии, поверить в которое у меня не хватает воображения.

– Трудно разобраться, что к чему, – в раздумье произнёс мой мальчик.

– Каждый волен выбирать. Иудейская вера включает и сомнение, что предполагает самостоятельное начало в познании мира и себя в нём. Сомнение, кризис веры – естественные проявления мысли. Поэтому в иудаизме действие становится выше веры; ты можешь усомниться, но поступать должен сообразно Закону нравственности. И это касается не только евреев, при случае расскажу тебе про категорический императив Канта – высший принцип нравственности, который не противоречит библейской мудрости: «Поступай по отношению к другому так, как ты хочешь, чтобы поступали с тобой».

– Ты со мной разговариваешь, будто лекцию читаешь, – заметил Арик.

– У меня было время подумать, что к чему, прочитал Библию от начала до конца и сравнил Ветхий Завет, то есть Тору, с Новым Заветом.

– Что же получается, ты такой умный, а остальные дураки, не понимают, что к чему?

– Те, кто сравнивают – понимают, но немногие сравнивают. Случалось, евреи принимали христианство, чтобы выжить. Или по причине незнания иудаизма, при этом национальность в паспорте не меняли. Христиане же, попадая под влияние Ветхого Завета, становились иудеями бескорыстно, руководствовались соображениями разума. Например, в России и не только в России среди образованных людей была распространена «ересь жидовствующих». Были «субботники», соблюдающие предписания иудеев, вплоть до обрезания, в паспорте в графе «национальность» они писали – «еврей». Когда я летел в Израиль, на моём рейсе было много репатриантов из деревни Ильинки, что под Воронежем: они приняли иудаизм триста лет назад. Казалось бы, простые деревенские люди, а держатся с достоинством. Трудолюбивые, в их среде не замечалось пьянства, разврата, нищеты. Одним словом, законы нравственности, возможность сочетать веру и знание привлекали многих.

– Кого ещё, кроме деревенских жителей?

– Ещё русских классиков почитай…

– Ты же знаешь, я не читаю по-русски, – заметил внук.

– Для Ивана Бунина, проведшего свой медовый месяц в Иерусалиме, Палестина представилась памятью о прошлом, которое неотделимо от настоящего, вечный диалог Бога и человека. Лев Николаевич Толстой искал в иудаизме, Святом Писании, ответы на общечеловеческие вопросы о смысле жизни. Антону Чехову близки законы справедливости, добра и философия Экклезиаста, где «всё возвращается на круги своя». И как пророчество о том, что после долгих скитаний евреи снова соберутся в своей стране, – стихотворение Бунина. Подожди секунду, сейчас возьму книгу, прочитаю… Вот… нашёл, слушай:

Отрада смерти страждущим дана,

Вы побелели, странники, от пыли,

Среди врагов, в чужих краях вы были,

Но вот вам отдых, мир и тишина.

Гора полдневным солнцем сожжена.

Русло Кедрона ветры иссушили.

Но в прах отцов вы посохи сложили,

Вас обрела родимая страна.

В ней спят цари, пророки и левиты.

В блаженные обители её

Всех, кто в чужбине не были убиты,

Сбирает милосердный судия.

По жёстким склонам каменные плиты

Стоят раскрытой книгой Бытия…

Арик молчит, затем медленно произносит:

– Ладно, я понял…

– В своё время христианство по сравнению с языческой культурой Рима, с его бесправием и рабским трудом было намного человечней, – продолжаю я. – Иисус проповедовал нравственные законы иудеев. Первых христиан римляне распинали на крестах, сжигали, бросали в цирке на съедение львам, но немногие отказывались от нового учения: тогда оно мало чем отличалось от иудаизма. Когда же христианство стало господствующей религией, то служители церкви стали преследовать евреев.

– И в чём же они разошлись?

– Главным образом в том, что евреи не признали Иисуса Богом.

– Ну да… – вздохнул мой мальчик. – Уже поздно, давно ночь, ты меня заговорил. А у вас который час?

– У нас восемь вечера, извини, забыл про разницу во времени. Ты ведь сам мне позвонил.

Арик положил трубку. Он вспоминает обо мне, когда ему тоскливо и хочется с кем-нибудь поговорить. И наверное, нет никого, кроме меня, кто в любое время дня и ночи был бы рад его звонку.

А я продолжал думать о том, что с течением времени не исчезли проблемы антисемитизма. Сейчас нет замкнутого пространства проживания – гетто, но, как сказал Михаил Жванецкий: «Еврей, всегда помни, что ты еврей. Когда тебе об этом напомнят – поздно будет». Антисемитизм – неистребимый вирус, способ выхода негативных эмоций. Казалось бы, Германия после ужасов последней войны навсегда избавилась от этой заразы, но нет, вчера слышал по телевизору, что тамошним иудеям не советуют на улице носить кипу. В Берлине и в Риме еврейские центры под охраной вооружённых полицейских. Там же на еврейских могилах рисуют свастику и пишут: «Смерть жидам». Даже в Америке, которую открыл Колумб в поисках рая для своих единоверцев – выселяемых из Испании евреев, и где они оказались чуть ли не первыми поселенцами, усилились антисемитские настроения. Именно в Америке, где иудеи чувствовали себя свободными, равноправными людьми. Словом, только в Израиле мы дома – только здесь имеем право на свою землю.

Если в Центральной Европе, и, в частности, в средневековой Испании и Германии, евреи жили в гетто – специально отведённых местах со своими судами и школами, то в России жили в бедных местечках, ограниченных чертой оседлости. По рассказам бабушки, у неё была такая же изба, что и у местных крестьян, с земляным полом и соломенной крышей. И, подобно мужикам, которые приходили к ней в шинок выпить водки, она считала каждую копейку. Если и отличался быт евреев в Жмеринке от крестьянского уклада, то только тем, что не держали свиней. И, в отличие от неграмотных сельских жителей, знали наше Святое Писание, и не было среди наших никого, кто бы не умел читать и писать. На православные праздники бабушка выносила мужикам блюдо с разделанными селёдками и четверть водки. Жили бедно, экономили на всём, чтобы прибавить грошик к грошику, затем покупали пять рублей золотой монеткой и прятали на случай, если придётся откупиться от погромщиков. Мечта о том, что на эти деньги дети будут учиться и вырвутся из замкнутого пространства местечка, не сбылась: монеты украли. И пока жив я – жива память о моей бабушке, которая во время войны в эвакуации отдавала мне свою пайку хлеба, а сама ела собранные на помойке очистки.

Случалось, бабушка вспоминала свою младшую сестру, которая вышла замуж и уехала в Америку. Сестра писала оттуда, что приходится работать день и ночь – «мучимся и строим жизнь». Вот бабушка и решила подождать с Америкой, пока подрастут дети. Вскоре дети и муж умерли во время эпидемии тифа. Умерла и старшая сестра, детей которой бабушка взяла к себе, среди них была и моя мама. Потом случилась революция. Чтобы не причислили к «буржуям», бабушка срочно за бесценок продала свой шинок и уехала с осиротевшими племянниками в Одессу. Мне было три года, когда началась война. Эвакуировались на последнем пароходе, город уже бомбили.

Тогда перед общей угрозой в многонациональном городе Одесса каждый молился своему Богу. Не знаю, встанет ли перед моим мальчиком вопрос выбора веры. Я его не спрашиваю о национальности матери. Только и хочу, чтобы он имел представление об истории народа, к которому он причастен. И если придётся определиться, то чтобы знал о том, что никогда не исчезал антисемитизм в мире и никогда не прекращался диалог еврейского народа с Богом.

Про мать своего внука только и слышал, что работает секретарём в какой-то фирме. Мой сын иногда даёт ей деньги и при этом не заморачивается тем, что на уме и на сердце мальчика. Бабушка – моя бывшая жена – еврейка на четверть, и если когда-нибудь интересовалась родителями отца, то только их необыкновенно красивой пасхальной посудой, которую они доставали из укромного места всего лишь раз в год. Из всех окружающих я один зачитываю Арику или пишу по интернету про неведомую ему Иудею, где мудрец ценился выше богача, а праведник выше невежды.

С грустью оглядываю свои книги, мне уже недостанет времени снова и снова возвращаться к ним; глаза болят, быстро устаю, теряю мысль. Мучит бессонница, вот и сейчас никак не могу уснуть. Почему-то всплыло видение военного детства под Красноярском, где мы были в эвакуации: на ослепительно белом снегу сибирской равнины огромная чёрная толпа заключённых. Я подхожу ближе, ещё ближе и уже различаю лица; молодые мужчины, парни смотрят на меня – пятилетнего мальчугана – с нежностью. Я протягиваю хлеб, который велела отдать им бабушка. «Разделим на всех», – говорит тот, кто с краю. Охранники с винтовками не отгоняли меня, и собаки не лаяли. Чёрная толпа удалялась, оставляя на снегу широкий след, и почему-то один из всех, самый высокий, молодой, чуть ли не мальчик – он возвышался над всеми на целую голову – всё оглядывался и улыбался мне. Может быть, я напомнил ему оставленного дома младшего братика. Я потом не раз ходил к тому месту, где видел заключённых, но не было следов на нетронутой белизне снега. А спустя много лет узнал: то были смертники – обречённый на гибель будущий батальон штрафников.

Очень уж мучит бессонница, ещё и ещё раз принимаю снотворное, но уснуть не могу. Поднимаюсь и иду на балкон. Полнолуние, яркая большая луна, вот она, рядом, стоит на соседней крыше. Подмигивает, манит, и я откликаюсь на зов. Никто не разгадал тайну лунного притяжения. Если вглядеться в ночное светило – оно кажется живым, одухотворённым. О луне говорят «печальная», потому что она женщина, ревнивая женщина. Возревновала к солнцу, с которым была равновелика, и обратилась к Вседержителю: «Владыка вселенной, могут ли два царя – солнце и луна – делить одну корону?» И ответил Творец: «Иди и стань меньше». С тех пор луна сопереживает человеку, его ощущению отверженности, одиночества, которое ночью особенно нестерпимо. Не случайно же она притягивает, завораживает… Сколько тоскующих вглядывались, устремлялись к ней. Вот и меня мучит бессонница, особенно в ночи полной луны.

Перевожу взгляд на тёмные ночные окна соседних домов, пытаюсь отыскать то, в котором горит свет. Тогда бы представил человека, который тоже не спит, ему тоже одиноко и у него уже нет сил что-нибудь изменить в своей жизни. Беспомощность, немощь унижают человека. Читал, что в Индии старики, освобождаясь от мирских забот, уходили умирать в безлюдные места.

А я всё ползу из последних сил – пытаюсь понять причины и следствия событий истории и конкретной судьбы; цепляюсь за отдельные факты, свидетельства. Словно моими усилиями можно изменить не только неудавшуюся жизнь человека, но и повернуть историю вспять. В частности, еврейскую историю. И тогда не будет судьбоносной Иудейской войны. Стараюсь представить, каким образом можно было предотвратить раздор между враждующими группами иудеев и найти оптимальное решение тогдашней ситуации. Возможен ли ход истории, при котором сохранилось бы государство и не было бы рассеяния?

Какой план Творца кроется за событиями Иудейской войны? Противоречивые мысли сменяют друг друга. Долгие усилия соединить разрозненные события часто ни к чему не ведут. В ожидании прозрения и желания утвердиться в ускользающей мысли в который раз возвращаюсь к вопросу: что зависит от человека и что в воле Провидения?

Сторонники войны за независимость от римского владычества верили, что стоит им взяться за меч – и явится Машиах; Бог вмешается, и будет уничтожено военное превосходство врага. Другие, при виде мощи римской армии, ратовали за терпимость к завоевателям; надеялись, что эта чума со временем пройдёт. Всё имело место: воинственность и благоразумие, мистика и здравый смысл. По поводу здравого смысла я разделяю мнение мудреца того поколения – Иоханана бен Заккая: он говорил, что нужно верить в приход Машиаха, но никогда не забывать о реальности, то есть не рассчитывать на то, что он явится.

Пока предавался не отпускавшим меня в последнее время размышлениям, рассвело, луна побелела и переместилась в окне слева направо, теперь она просвечивает сквозь иголки подросшей сосны и кажется совсем близко. Ещё и ещё раз вглядываюсь в ставший уже едва различимым белый тающий диск на светлеющей голубизне неба и возвращаюсь к мыслям о необходимости сопротивления римскому засилью. И конечно, я на стороне восставших. Иосиф Флавий, историк тех лет, писал о том, что «Иудейская война была делом рук самих римских прокураторов, что последние, желая оправдать перед императором свой возмутительный произвол и гнусное насилие над народом, употребили все усилия к тому, чтобы вынудить его к восстанию, дабы после показать, что таким беспокойным и жестоковыйным народом нельзя было управлять иначе, как суровостью».[180] Сознавая опасность борьбы с Римом, Иосиф Флавий присоединился к миролюбивой партии фарисеев и сделал всё, чтобы избежать войны: очень уж очевидным было превосходство врага. При этом он не уклонился от поручения стать предводителем безнадёжной обороны Галилеи. Жители свободолюбивых северных окраин ценили его находчивость, благородство, великодушие по отношению к врагам и соплеменникам, которые, претендуя на власть, хотели убить его.

Будучи духовными потомками Иуды Маккавея, галилеяне рвались в бой, однако недостаточно укреплённые крепости быстро оказывались в руках римлян. Ни мужество восставших, особенно ценивших свободу, ни талант стратега Иосифа не могли спасти последний оплот – крепость Йотапата, – выдержав 47-дневную осаду, она пала. Иосифу вместе с сорока защитниками крепости удалось бежать и спрятаться в пещере. Их там ждала мучительная голодная смерть, или смерть от руки римских солдат, или они могли оказаться захваченными в плен и проданными в рабство. «И пока есть возможность умереть свободными людьми, мы не станем рабами», – решили последние оставшиеся в живых повстанцы. Поскольку самоубийство в иудаизме – преступление перед Богом, достойным выходом из безнадёжной ситуации показалось предложение Иосифа заколоть друг друга. Для чего следовало метать жребий – кто кого должен лишить жизни. Прожив три года среди ессеев, Иосиф, наверное, рассказывал об их отношении к смерти: «Умереть не страшно, отдавая свои души, мы их получим снова чистыми, безгрешными». Случилось, что, оставшись один на один с последним сотоварищем, он убедил его сдаться победителям и сохранить жизнь. Кто-то увидит в этом случайность, а кто-то – Божий промысел.

Я, подобно Иосифу, понимая пагубность войны с Римом, следую за ним – священником первой череды – во вражеский лагерь. То было не предательство, а желание спасти Иерусалим и Храм. И ещё вера в своё предназначение – оставить описание истории Иудейской войны. Читаю «Жизнь Иосифа Флавия», где он рассказывает о своём положении тех дней: «При осаде Иерусалима я много раз подвергался смертельной опасности, потому что иудеи старались захватить меня, чтобы покарать, а римляне всякий раз, когда терпели поражение, думали, что это происходит из-за моего предательства и часто обвиняли меня перед императором, прося наказать меня как продавшего и их тоже».[181]

Представляя себя на месте Иосифа, думаю, что даже унижение перед возглавлявшим римскую армию Веспасианом, презрение единоверцев, не приближавшихся к нему меньше чем на семь шагов, лучше злодеяний особенно воинственных сикариев (кинжальников), презревших в ходе войны все моральные законы – они убивали не только врагов, но и своих, не разделявших их взгляды. Не пощадили и первосвященника Ханана, который считался великим человеком и последней надеждой умеренных. В Талмуде сказано: «Храм был разрушен из-за беспричинной вражды между евреями, которая как три греха, вместе взятые: идолопоклонство, разврат и кровопролитие».[182]

Вера в переселение душ не исключает того, что в одном воплощении я был одержимым сторонником вооружённого восстания, а в другом, убедившись на собственном опыте в пагубности войны, – противником насильственных действий. Память души, живущей в том или ином теле, её ответственность за содеянное в некотором смысле определяет наше поведение в новом воплощении. Другими словами – в каждом новом земном обличье душа обогащается приобретённым опытом и знаниями, что позволяет уяснить причины и следствия поведения людей. Я уже был богатым и бедным, высоким и низкорослым, удачливым и невезучим, господином и рабом. Не потому ли с лёгкостью вживаюсь в состояние разных людей: в сомнения предводителя войска по поводу начала войны, в медленно угасающее сознание раненого солдата, в отчаянье земледельца, потерявшего свой урожай. Но не могу представить себя на месте зелота – фанатика, убивающего собрата только потому, что он видит ситуацию иначе. Впрочем, может быть, Иосиф Флавий в своих описаниях Иудейской войны не был объективен к тем, которые, в отличие от него, ради независимости не дорожили ни своей, ни чужой жизнью.

Когда ночью не могу уснуть, чего только не приходит в голову: обрывки не связанных друг с другом мыслей сменяют друг друга… Почему-то вспомнились демонстрации по поводу Первого мая и Октябрьской революции, на которые принуждали ходить в институте и на работе, они были для меня пыткой. Разговаривать с человеком один на один интересней, чем участвовать в шумных праздниках, массовках. А если случалась очередь за чем-либо, я всегда оказывался последним – не нырять же в толпу. Одиночество – наказание или благо? Никто не разделяет мои одинокие вечерние прогулки, когда можно смотреть на проступающие на небе звёзды, вслушиваться в тишину…

Вот и сейчас встал среди ночи – не было сил возвращаться в сон, – приснилась большая комната в общежитии, заставленная неприбранными постелями; их владельцы поспешили отправиться на праздник жизни, а я остался один. Я тоже порывался уйти куда-нибудь, но всякий раз снова и снова оказывался в той безлюдной комнате с разбросанными чужими вещами… Чтобы избавиться от навязчивого видения, только и оставалось встать и взять одну из длинного ряда ещё не прочитанных книг. Однако не могу сосредоточится. Всплыли в памяти слова писателя Альбера Камю: «…Самая большая заслуга человека в том, чтобы жить в одиночестве и безвестности». Почему-то подумалось о том, что некоторые со своеобразной психикой, попав в Иерусалим, представляют себя Машиахом. Моё же воображение – в пределах деяний царя Соломона, оставившего непревзойденные псалмы, государство на грани распада и «Экклезиаст» – книгу, повествующую об эфемерности жизни, о том, что старания достичь могущества и славы ни к чему не ведут – все равны перед лицом смерти.

Скоро начнёт светать, а сон всё не идёт ко мне. Пью снотворное, вытягиваюсь на постели и стараюсь проследить процесс засыпания. Нет, не спится, никак не могу избавиться от обрывков мыслей… Комната – замкнутое пространство, то ли круглое, то ли квадратное. Интересно, нирвана, то есть ощущение отсутствия причастности к жизни, помогает абстрагироваться от сознания своей ненужности? Пожалуй, нет; евреи, в отличие от индусов – страстный, деятельный народ, нирвана не для нас.

Снова пытаюсь читать… не могу сосредоточиться. Только и остаётся, что отмечать звуки, метящие тишину: рокот холодильника, нарастающий и затихающий гул самолёта, стук палки полуслепой женщины, что живёт этажом выше, – у неё тоже бессонница, вот и ходит по комнате. Завести бы аквариум с золотыми рыбками, говорят, если следишь за движениями рыбок, отвлекаешься от своих мыслей, успокаиваешься. Отвлечься бы и от нестерпимой боли в спине, пью обезболивающее – не помогает.

Мучит страх за внука: легко возбудимый, нетерпеливый мальчик ни с кем не может поладить. Я часто слышу сдерживаемый плач в его голосе. Ни к кому и ни к чему не причастный, он звонит мне – единственному, кто готов терпеть его крики, истерику. В такие минуты, что бы я ни говорил, он не слышит меня. Вспоминаю свою юношескую депрессию, длившуюся до тех пор, пока не понял: только я сам могу наполнить смыслом свою жизнь.

Выхожу на балкон, страшит чернота ночи; на небе ни луны, ни звёзд. Слышал, так бывает в минуты, предшествующие утренней заре, когда только и остаётся, что переждать этот непроницаемый мрак.

– Зачем человек живёт? – однажды спросил мой мальчик.

Я растерялся, не знал, что ответить. Сказал первое, что пришло на ум:

– Чтобы быть счастливым.

– Как быть счастливым?

– Заниматься тем, что тебе интересно. У каждого свои способности, своеобразное видение мира…

– А ты счастлив? – перебил меня внук.

– Да, я делаю то, что хочу, но по-настоящему буду счастливым, когда ты приедешь.

– Значит, любовь к человеку важнее любви к какому-нибудь делу и всяким умным занятиям?

– Нужно и то и другое. Вот только любовь к человеку не всегда бывает взаимной, а своё дело всегда при тебе.

– Ну да… – в раздумье проговорил Арик и, как всегда, не прощаясь положил трубку.

А я, как всегда, остался с ощущением незаконченного разговора и надеждой, что внук услышит меня.

Возвращаясь к своим мыслям, представил себя в веках с неизменным желанием понять замысел Творца. Читаю «Иудейскую войну» Иосифа Флавия и вживаюсь в ситуацию тех лет. Перед этой войной, закончившейся разрушением Иерусалима и Храма, в Иудее было несколько партий, течений. Часть народа уповала на милость Бога, судьбу: мол, человек всего лишь вплетён в события истории и нет смысла в кровопролитном восстании против непобедимой Римской империи; дескать, у Всевышнего есть свой план и он позаботится об избранном Им народе. Фарисеи и Синедрион были против восстания, ибо понимали его исход. Зелоты, напротив, рвались в бой – устраивали засады против римлян и даже убивали миролюбиво настроенных соплеменников. Фанатизм зелотов довёл население страны чуть ли не до гражданской войны.

Римляне понимали, что за их победами следит весь мир, и были беспощадны, ведь стоило евреям добиться независимости, и тут же восстали бы другие покорённые ими народы. По мере того, как завоеватели проявляли жестокость, всё больше миролюбиво настроенных евреев переходили в активную партию зелотов, призывающих к войне; «что может быть почётнее и славнее, чем умереть за заветы отцов». Да, силы неравны, но «кто из храбрых не знает, что души, разлучённые с телом мечом в строю, внедряются в чистейший эфирный элемент между звёзд, откуда они светятся потомкам, как добрые духи и покровительствующие герои».[183]

Как бы то ни было, ни один из народов не сопротивлялся завоевателям так отчаянно и упорно, как иудеи. Может быть, война не кончилась бы разгромом, если бы среди восставших не было распрей и враждовавших друг с другом за власть сикариев. Они ненавидели друг друга даже больше, чем осадившего город врага; сожгли запасы хлеба в надежде, что жители города предпочтут войну, а не долгую осаду. Были и те, что считали: для достижения цели всё дозволено, даже убийство и грабёж не разделявших их взглядов единоверцев. Пренебрегали тем, ради чего иудеи сопротивлялись власти римлян – Законом, святостью Храма. Подобные средства не оправдывали, обесценивали цель. Впрочем, может быть, Иосиф Флавий, преувеличивая их злодеяния, оправдывался в своей непричастности к борьбе и готовности погибнуть.

Трудно восстановить события давних лет; подумалось о том, что, не будь в русской революции кровожадного Сталина и тех, кто исполнял его волю, уничтожая лучших людей, идея «равенства и братства» воплотилась бы в жизнь.

Поначалу я, подобно Иосифу Флавию – автору книги «Иудейская война», – руководствуясь естественным чувством любви к свободе, разделял стремление иудеев избавиться от засилья римлян. Затем, когда поражение стало очевидным, в ситуации выбора – или самоубийство со своими однополчанами, или исполнить заказ свыше – оставить в веках свидетельство той войны, я бы, наверное, тоже предпочёл второе. Иосиф бен Маттафия сдался в плен и в знак благодарности возвратившему ему свободу Веспасиану, по обычаю римских вольноотпущенников, взял себе имя военачальника завоевателей – Флавий. Ничем, кроме здравого смысла, он не руководствовался, призывая евреев к миру. Ведь в случае сдачи города уцелеет гражданское население и всё так же будут проводиться службы в Храме. Надежда перемежалась отчаяньем; презрение соотечественников и недоверие римлян обрекало на полное одиночество. Должно быть, единственным утешением служило сознание своей миссии – оставить поколениям описание судьбоносных для Иудеи событий. При этом роль наблюдателя сопровождалась неутихающей скорбью о гибели своего города, страданиях народа. Наверное, то было своеобразное служение, ради которого нужно было терпеть отверженность единоверцев.

Некоторые исследователи полагают, что Иосиф преувеличивал злодейство сикариев, которые убивали лучших: смелых в речах и храбрых – из страха; знатных – убивали из зависти, не щадили и тех, кто отличался в битве с римлянами. «Люди, выросшие в нашей стране, воспитанные на наших законах и носящие имя иудеев, рыщут среди святая святых Храма в то время, когда их руки дымятся ещё кровью их соотечественников».[184] Иосиф приводит конкретные факты бесчинств, глумление над судом, убийство Захарии – одного из знатнейших людей. «Презрение Захарии к тиранам и любовь к свободе сделали его ненавистным в их глазах; к тому же он был богат, так что они имели виды на ограбление его состояния и на устранение человека, который мог воспользоваться своим влиянием для их низвержения».[185]

Придумать подобные факты Иосиф не мог, ведь ко времени выхода его «Иудейской войны» живы были соотечественники – свидетели тех событий. Так, царь Агриппа пишет Иосифу: «Прочёл книгу с большим удовольствием. Мне показалось, что ты гораздо тщательнее, чем те, кто об этом писал, оставил точное изложение… И тебе не нужно никакое наставление, чтобы знать о нас всё с самого начала»[186].

Сбылись предсказания пророков об Иерусалиме: «Город падёт тогда, когда кто-нибудь начнёт проливать кровь своих соплеменников».[187] Можно ли оправдать сикариев их верой в Машиаха? Мол, стоит начать войну – и Машиах придёт на помощь. Велик соблазн чуда. Сколько было псевдомашиахов на протяжении еврейской истории! Казалось бы, давно пора разделить мечту и реальность, при которой человек не должен жить в преддверии чуда. На совести раввинов, удерживающих евреев местечек от переезда в Палестину, пока не придёт Машиах, их гибель в последней мировой войне. Те же ортодоксы были против стремления сионистов возродить своё государство, считали, что сначала явится Машиах, а потом начнётся строительство Эрец– Исраэль. Но Машиах – не вождь пролетариата со знаменем в руках, он воплощение сущности духовного становления еврейского народа. Не религиозные мечтатели, а сионисты восстановили Израиль.

Если бы мне пришлось выбирать национального героя, я бы предпочёл Авраама Кука, прибывшего в страну в 1904 году. Он говорил: «Сначала построим государство, потом придёт Машиах», что не противоречило учению о том, что сначала придёт Машиах из дома Иосифа, который организует материальную жизнь народа, и только затем – после войны идей – явится Машиах из дома Давида. Неортодоксальный, философски образованный рав Кук ратовал за преподавание в ешивах светских предметов и утверждал, что «не прогресс науки угрожает религии, а отставание от неё. Бог открывается в творчестве, науке, искусстве, литературе… И каждая личность наделена неповторимым своеобразием».

Когда я встречаю единомышленника, не имеет значения, пребывает ли он в этом мире или в следующем – воображаемом, чувствую себя уверенней, даже боль отпускает давно согнутую спину. Рав Кук, наделённый здравым смыслом, наверное, был бы согласен с Иосифом Флавием в преддверии исхода Иудейской войны и призывал бы восставших пережить власть завоевателей. Тем более что римляне, сделав войну ремеслом и поработив соседние народы, не в силах были справляться с огромными колониями. Со временем они утратили могущество своей армии: солдат стали набирать из варварских провинций, что и погубило легендарную воинскую дисциплину. Каждый командир легиона, невзирая на своё происхождение, видел себя кесарем, отсюда бесконечные гражданские войны. Честолюбивые страсти, роскошь, разврат, праздность от избытка рабов – всё вело к утрате чувства социальной ответственности, к падению Рима.

Будучи всесторонне образованным, Иосиф бен Маттафия призывал к разумному решению в противостоянии с врагом: вера не должна быть отделена от разума. Именно здравым смыслом руководствовался и его современник, последний ученик и преемник мудреца Гиллеля – Иоханан бен Заккай, утверждавший примат трезвых суждений, нравственного начала над культовым. Когда один из приверженцев рабби Иоханана выразил отчаяние по поводу разрушения Храма («ведь теперь невозможно приносить искупительные жертвы»), он успокоил его словами пророка Гошеа, сказанными от лица Всевышнего: «Ибо благочестия хочу Я, а не жертвоприношений».[188] С одной стороны, рабби Иоханан придерживался соображений естественного хода вещей, с другой – верил, казалось бы, несбыточному при поражении в войне и разрушении Храма пророчеству Иеремии: «В то время престолом Господним назовут уже Иерусалим; и туда, во имя Господа, во Иерусалим, соберутся все народы и не будут более поступать по упорству злого сердца».[189] В будущем, которое должно наступить, разноплеменные толпы явятся на Храмовую гору, и гора вместит их. Должно быть, речь идёт о тех семидесяти народах земли, о которых молились евреи в Храме. И настанет мир на земле.

Я пишу своему внуку о том, что религия евреев никогда не была догмой. Вера для меня – понимание и размышление. Каждый сам старается уяснить основные положения веры; нет такой заповеди: «Верь». При этом сомнения, несогласие с установленными воззрениями не делают нас грешниками. Пишу и о мнении Эйнштейна, который считал, что нужно познакомиться со всеми религиями и выбрать ту, которая тебе ближе.

В последнем нашем разговоре мальчик спросил, верю ли я в заранее предназначенную судьбу, которая неотвратимо следует за человеком. Я ему ответил, что человек наделён свободой воли и, если у него есть хлеб и крыша над головой, он может выбирать свой путь – идти туда, куда влечёт сердце его. Каждый наделён теми или иными задатками, способностями, и, если есть прожиточный минимум, можно заниматься тем, что тебе интересно; и тогда считай, что жизнь удалась – ты нашёл себя. И не суть важно, ты ли выбрал свою судьбу или судьба выбрала тебя.

– А правда ли, что есть переселение душ? – помолчав, спросил Арик.

– Я полагаю, что мечты тех, которые по разным причинам не реализовались, станут реальностью в следующем воплощении. Слышал, что наш двадцатилетний солдат, психику которого после боя лечили гипнозом, заговорил на шумерском языке. То был древний народ, откуда вышел Авраам – первый уверовавший в Единого Бога. Не знаю, правда ли это, но не исключаю, что в мозгу фиксируется некая информация, своеобразный ген, который может проявиться через много поколений…

– А в бессмертие души веришь? – перебил меня внук.

– Верю, ибо у человека есть ощущение бессмертия; «Бог вечность вложил в сердца людей».[190] Когда был маленьким…

– Что такое вечность? – снова перебил меня Арик.

– Это мир мыслей, идей, которые вне времени и над реальной жизнью, привычным бытом. Например, Авраам постиг единство Всевышнего наперекор общепризнанным в те времена воззрениям.

– Переселение души и бессмертие души – это одно и то же?

– Про бессмертие ничего не могу сказать, не знаю, что делают в другом мире души, завершившие своё назначение здесь. Может быть, они молятся за нас. А может быть, наслаждаются созерцанием вечных истин.

– Плохо молятся, а то бы в мире не было столько несправедливости, – с досадой заметил Арик и, как всегда, не прощаясь положил трубку.

Я же продолжал думать о причинах зла и смысле страданий в мире. И о самом вопиющем зверстве – Холокосте. Слышал от религиозных, что души людей, когда-то много грешивших, просили Всесильного дать им возможность оказаться в том массовом истреблении, чтобы страданием очиститься от грехов. Всевышний отговаривал, но они настаивали. И поскольку существует свобода воли, случилось то, что случилось. Иногда смотрю на красивого счастливого человека и думаю: не вернулась ли его душа из тех, что были замучены в лагерях смерти?

Мне восемьдесят семь лет, почти девяносто; ходить всё трудней, часто забываю самые простые вещи, и каждый новый день воспринимаю подарком судьбы. Когда окажусь в другом, лучшем мире, первое, что попрошу Вседержителя, – даровать моему единственному внуку счастливую судьбу: любимую и любящую жену, удачливых детей, интересную работу – всё, что делает человека счастливым здесь, в этом мире.

Не знаю, читает ли Арик письма, которые я ему посылаю по интернету, но я всё равно пишу. При этом, чтобы не казаться навязчивым, стараюсь ни о чём не спрашивать и лишний раз не звонить. Боюсь обнаружить свою зависимость от него; зависимость обязывает и может раздражать. Пишу о том, что нужно приобретать и копить знания не так, как копят деньги, а чтобы найти и реализовать себя… Пишу об оскудении Палестины в Средние века, о том, что сменяются времена, люди, а духовное устремление народа остаётся тем же. Рассказываю про тоску средневековых испанских поэтов о Палестине; их стихи сегодня актуальны, как и тысячу лет назад. Живя в цветущей Испании, грезили о руинах на своей земле, где бесчинствовали рыцари креста, от которых иудеи не ждали пощады. В течение веков у нашего народа не пропадала надежда – мечта о возрождении государства на месте, где начиналась наша история. Пишу о чувствах Маймонида – испанского учёного и философа, посетившего Иерусалим в двенадцатом веке. «Сквозь тысячу лет изгнания, – писал он, – я узнал этот запах; если бы в этот миг молния поразила меня или какой-нибудь фанатик перерезал мне горло, думаю, я умер бы счастливым».

У внука не всегда хватает терпения слушать меня, и вряд ли он читает мои длинные послания. А я не знаю, сколько времени мне ещё отпущено в этом мире, вот и тороплюсь писать ему о наших мудрецах. Филон Александрийский, живший на рубеже старого и нового летоисчисления, говорил: «Следующими вещами создан мир: мудростью, разумением, справедливостью, судом, благодатью, милосердием». Арик спросил: «Что такое благодать?» Я предположил, что это благословение небес, способности, талант, и требуются усилия, чтобы реализовать их.

Иногда мне кажется, что внуку «до фонаря» всё, о чём я ему рассказываю, он перебивает меня на полуслове и начинает говорить, например, о том, как выиграть в казино, или о разных сортах пива, которые он пробовал накануне. Всякий раз, отослав ему письмо, сомневаюсь, будет ли он читать его или, назвав меня занудой, отправится пить пиво, к которому пристрастился в последнее время.

Уже четвёртый час ночи, несколько раз ложился и вставал – не идёт сон ко мне. Может быть, бессонница – благо? Ведь прибавляются часы жизни. В который раз возвращаюсь к мыслям о том, что развитие общества, становление духовной культуры идёт своим чередом. Ведь ещё задолго до Иисуса в Риме, среди язычников, возникла тяга к единобожию. Еврейский народ, по мнению Сенеки – философа римского периода, – берёт высокой нравственностью: «Их боги не пробираются в постели чужих жён». Иудеи также не оставались глухи к языческой культуре; переняли у тех же римлян портретную живопись, скульптурное изображение человека. При взаимовлиянии культур мы сохранили свою веру среди других народов на протяжении тысячелетий. И не растворились среди эллинов, на место пантеона богов которых пришёл своеобразный монотеизм – христианство.

Мысли непроизвольно сменяют друг друга. Весьма условно можно воссоздать исторические события и в какой-то мере разделить мнение тех, кто считает, что если бы после поражения в Иудейской войне и восстания Бар-Кохбы не было бы рассеяния, то евреи вжились бы в духовную культуру завоевателей и утратили бы свою веру. Что и случилось с жителями когда-то наших, а теперь арабских деревень. Арабы селились на обжитых нами местах и обращали местное население в мусульманство. При этом изменяли названия поселений, деревень; например, Бейт-Эль переименовали в Бейт-Тим. Вот и в деревне Ята возле Хеврона, откуда вышло много террористов, когда-то жили иудеи. Увы, отдельным поселениям не по силам было противостоять насильственному обращению.

Некоторые из толкователей нашей истории видят смысл рассеяния по миру в том, чтобы улучшить нравы других народов. Полагаю, что другие народы и без того признали бы основные поведенческие заповеди обязательными к исполнению. Только вот они же, бывшие язычники, стали нашими врагами. А что касается рассеяния по разным странам, так ведь и раньше, задолго до нового летоисчисления, мои единоверцы жили со своим Богом чуть ли не во всех концах земли и в какой-то мере влияли на духовную культуру народов Вавилона, Сирии, Египта, Римской империи.

Скоро начнёт светать и прилетит на балкон старый седой ворон, посмотрит на меня сначала одним глазом, потом вторым и начнёт пить из поставленной ему кружки с водой. Иногда мне кажется, что пить ему не хочется, особенно после дождливых ночей, когда кругом полно луж, а прилетает он, чтобы сказать: «Я здесь, с тобой!» Всякий раз радуюсь его визиту, особенно сегодня – в субботу, когда мой сосед уехал к дочери и я остался в квартире один.

Представляя события Иудейской войны, пытаюсь вообразить жизнь простых людей двухтысячелетней давности. Чем, например, вдова тех времён отличалась от безмужней женщины настоящего времени? Моя с детских лет привычка вживаться в чужие судьбы с возрастом стала сильней. Увижу человека и сразу придумываю его жизнь, а с Надей – женщиной средних лет из соседнего подъезда – и придумывать не нужно, сама рассказывает.

В субботу автобусы в Иерусалиме не ходят, и Надя, в отличие от заполненных работой будней, не у дел. Обычно её время расписано по минутам, с утра спешит на уборку из одной квартиры в другую. Затем забирает из школы мальчика, которого метапелит, то есть ухаживает, уже несколько лет. Ребёнок привык к ней и называет бабушкой. Потом торопится на базар, нужно всё купить, сварить и отвезти дочке кастрюлю борща.

Передо мной сидит моложавая женщина, в часы субботнего отдыха она воскрешает в памяти события прошлых лет:

– Двадцатый год пошёл с тех пор, как муж с дочкой-подростком уехали в Израиль, я же, будучи учительницей русского языка и литературы, не могла бросить свой выпускной класс и осталась в Барнауле.

Я вижу картину, которую моя гостья застала, прилетев к ним спустя полтора года с младшей дочкой:

– Муж в депрессии лежит на постели, отвернувшись к стенке, на диване лежит тоже невменяемая старшая дочка. Не усвоив иврит за время учёбы в ульпане, девочка не смогла учиться в школе. Её папаша, будучи кандидатом технических наук, тоже страдал: не давался ему язык, хоть и учился на разных языковых курсах. В пятьдесят с лишним лет он рассчитывал на ту же преподавательскую должность, что и в Политехническом институте Барнаула. Здесь же предлагали ухаживать за стариками, больными, делать уборку. Именно за эту работу тут же, засучив рукава, взялась я. После нескольких неудавшихся попыток найти для себя достойное занятие муж вернулся в Барнаул, а затем уехал в Германию.

Надя замолкает, вздыхает, затем, словно отключившись от горестных воспоминаний, продолжает:

– А моя младшая сразу же вписалась в израильскую жизнь, будто родилась здесь. Постепенно освоилась и старшая. Теперь у них у каждой своя взрослая жизнь.

– Почему вы не вернулись в Барнаул? – спрашиваю я. – Там учительница, здесь поломойка?

– Там своя ухоженная квартира, – продолжает Надя, – а здесь, после двенадцати лет съёма чужих углов, дали крошечное полуподвальное жильё, от которого отказывались другие очередники. Увидели бы они сейчас эту благоустроенную квартирку: побелила, покрасила, прибила полки.

– Вы в прошлый раз говорили, что в Барнауле остались ваши старшие дети, сёстры.

– Старшие определились, у них уже свои семьи. Мне бы вытащить младшеньких.

– Что вам Израиль? Муж – еврей, но вы же русская, и в России достойная работа.

– В Россию не вернулась… – снова вздыхает гостья. – Может, оттого, что дети здесь освоились и люди относятся ко мне хорошо, по-родственному: рекомендуют в замечательные дома, доверяют детей, хорошо платят. Работу не ищу, работа ищет меня. Ну а то, что в Израиле одни евреи, почти одни евреи, не смущает. В Сибири не было антисемитизма, там прижились потомки евреев-революционеров, сосланных ещё при царизме. Много их было и севернее – в Салехарде. Когда я пошла в школу, каких только национальностей не было в нашем классе: местные – ханты и манси, калмыки и немцы, которых выселили из Поволжья, евреи, разные полукровки. Были молдаване, украинцы, эстонцы. Этих ссылали во времена Сталина уже после войны. Голод был страшный…

Я молчу, и гостья продолжает:

– В начальных классах учительница-еврейка выделяла меня из всех детей, удивлялась моей начитанности. Я и правда много читала, мама работала в избе-читальне, туда ссыльные ещё при царской власти сдавали замечательные книги. Я всю классику перечитала, правда не всё понимала, но всё равно читала; в книгах была другая, красивая жизнь.

Надя вспомнила, что принесла пироги, и мне ничего не остаётся, как поставить чайник. Затем она в который раз возвращается к мысли о том, не привязывают ли её к Земле Израиля мамины рассказы о своей бабушке из Польши – Саломеи Змановской, которая знала идиш. Змановская могла быть и полькой из местечка Змановка, где, наверное, жили и евреи, и усвоившие язык соседей поляки.

– Имя Саломея – еврейское, – говорю я, – первый раз евреев переселили в Россию, в частности в Сибирь, во время раздела Польши при царской власти.

– Моя прабабушка Саломея Змановская оказалась в деревне Скрипуново Тюменской области в тысяча восемьсот шестидесятых годах. Там же родились её дети и внуки.

– Ну а вы с каких лет помните себя?

– Помню тёмную избу, холод… Мне было два года, а сестре год, когда на фронте в начале войны пропал без вести отец. Приходила баба Зина, мать отца – усадистая, крупная старуха, приносила в кулёчке слипшиеся конфеты-подушечки, у них внутри было повидло. Хорошо, если попадалась подушечка без повидла – сплошной леденец, он долго не таял во рту. «Надежда, – говорила про меня баба Зина, – пусть живёт, а маленькую хорошо бы Господь прибрал». Мама долго писала письма – разыскивала отца, наконец пришло извещение, что он геройски погиб под Ленинградом и похоронен в братской могиле. Маму вызвали в военкомат и долго стыдили за то, что получает всю пенсию за погибшего мужа, а ведь у него есть старуха мать. Ничего про пенсию мама не знала, оказалось, её получала баба Зина. Военкомат деньги разделил – две части детям и одну часть – бабе Зине; больше она не наведывалась к нам, дочкам своего погибшего сына.

Моя гостья вздыхает, словно заново переживает своё голодное детство, и продолжает:

– Приходила и мамина мама, баба Груня, тоже рано овдовевшая. В Гражданскую войну то ли белые, то ли красные забрали её мужа и коня. Все дети бабы Груни в Гражданскую войну умерли от голода. Выжила одна младшая, моя мама.

Надя, словно забыв обо мне, возвращается в долгие сибирские зимы, когда они с сестрой если и вылезали из-под вороха одеял, то только затем, чтобы добежать до ведра, потом опять спешили укрыться с головой.

– И ещё помню сумрак низкой бревенчатой избы, который не рассеивало даже летнее солнце, – возвращается в детские видения моя гостья. – А когда я заболела воспалением лёгких, врачи думали, туберкулёз – и посоветовали переехать на свежий воздух подальше от города. И мы с бабой Груней из деревянного одноэтажного города Ханты-Мансийска, куда мама вышла замуж, перебрались в родную деревню Скрипуново, откуда, начиная с Саломеи Змановской, пошёл наш род. То была маленькая деревня, одна из тех, что лепились вдоль притоков полноводной реки Оби; её местные жители ханты и манси называли Ас, что значит – большая река.

– Может быть, вам не интересно, – спохватилась гостья, – а то я всё говорю, говорю, а вы молчите.

– Очень интересно. Потому и молчу, что слушаю. Продолжайте, пожалуйста.

– Я буду говорить, а вы ешьте мои пироги, потом скажите какие вкусней – с капустой или с яйцами.

– Непременно скажу. Кстати, у одного из царей Иудеи, кажется, в первом веке до нового летоисчисления, жену звали Саломеей. И она оставила по себе добрую память – привлекала к управлению государством многих честных и умных людей.

Надя вздохнула и снова заговорила о своей деревне:

– Электричества у нас не было, пользовались керосиновыми лампами, воду зачерпывали из реки. Зато водилась всякая рыба: щука, налим, осётры, стерлядь… В больницу к врачу-чудотворцу, что лечил меня, ездили в Ханты-Мансийск. Зимой на лошади сто двадцать километров по замёрзшей Оби. По дороге останавливались в сторожке или шалаше, где отдыхали, кормили лошадей. В Ханты-Мансийске ночевали на постоялом дворе. Летом плыли на лодке, мама с бабушкой гребли по очереди. В лодке устраивали лежанки, один гребёт, другой отдыхает. До города добирались за два дня. Врач, на которого мама молилась всю жизнь, достал в военном госпитале пенициллин и спас меня.

– В вашей родовой деревне была своя изба?

– В Скрипуново мы с мамой жили у бабушкиных братьев, изба была разделена на две половины. Полгода жили в семье одного брата и полгода у другого. Они, в отличие от других мужиков деревни, не пили, не дрались.

«Должно быть, на внуках Саломеи Змановской сказалась культура еврейской семьи», – подумал я.

– Вокруг нашей деревни могучий сосновый лес, – рассказывает моя гостья, – баба Груня не могла лазить на деревья, подбирала шишки с земли, сдавала их на заготовительный пункт и покупала всем валенки. Каких только ягод не собирали в том дремучем лесу; заготавливали на зиму клюкву, бруснику… В деревне водилась нечистая сила, знахари, колдуны; могли навести порчу на человека, корову.

Надя снова вздохнула, помолчала и, словно вглядываясь в прошедшие годы, заговорила:

– Окончила я семь классов и поехала в Ханты-Мансийск, где было педагогическое училище, курсы звероводов, счетоводов, фельдшерская и акушерская школа. Я выбрала педучилище. Ходила в телогрейке, жила в общежитии, там в комнате было двадцать девочек, и каждой полагалось по половине тумбочки… Ничего не исчезает из памяти… По распределению послали меня пионервожатой в школу деревни Сытомино Сургутского района. Глушь страшная.

– С тех пор там ничего не изменилось? – спросил я.

– Сейчас там началась разработка нефти и газа. Построили десятиэтажные дома, а тогда только и были, что обнесённые высокими заборами из тёса избы, обледенелые колодца, брёвна и грязь. Спустя год познакомилась с Владиленом, то первые буквы Владимира Ильича Ленина. Он только вернулся из армии – первый парень на деревне, высокий, плечистый, одной рукой меня поднимал. Работал он заведующим продовольственным складом. У нас была свадьба, всё как полагается: с показом простыни, бросанием денег, деньги я подметала в избу берёзовым веником – это означало, что жить будем в богатстве. Отец Владилена русский, а мать – ханты. Семья работящая, но пьющая. Работали без продыха и так же без продыха пили. Пили и блевали. В хате всегда стояли два-три бидона с брагой, что доходила до градуса, да так, чтобы не меньше водки. Жили, как и все вокруг: работали и пили до потери сознания. Очередная ревизия продовольственной базы Владилена обнаружила крупную недостачу, за что и посадили его на три года. Я бы ждала, но очень уж тошно было видеть пьянство. Вернётся муж из тюрьмы, и всё будет по-прежнему. А мне мерещилась необыкновенная жизнь, дальние дороги… Тогда-то я и получила путёвку в Ленинград на курсы повышения квалификации при педагогическом училище имени Герцена. Потом поступила в педагогический институт, познакомилась с Марком Гинзбургом, снова была свадьба… Мы неплохо жили, вот и сейчас звал меня в Германию.

– Почему не поехали?

– Не хочу увозить отсюда своих детей. Царство Божье наступит в дни второго пришествия Христа, когда евреи соберутся на своей земле.

Заметив, что Шаббат уже кончился, гостья поспешно поднялась и со словами, что ей ещё столько всего нужно переделать за вечер, направилась к двери. У порога оглянулась, спросила:

– Какие пироги вам понравились больше? С капустой или с яйцами?

– И те и другие замечательные, но с капустой, пожалуй, вкусней.

– В следующий раз принесу с капустой и грибами, – пообещала Надя и тщательно закрыла за собой дверь.

Я же ходил по комнате, изживая впечатления её рассказа; представлял тоненькую, худенькую девочку в телогрейке, плывущую против течения устоявшихся в тех диких краях нравов. Насчёт Христа ничего не стал ей говорить, всё сложится само собой; дети будут служить в армии, сделают гиюр и приобщатся к вере своей выселенной из Польши прабабушки Саломеи. Впрочем, в Израиле свобода вероисповеданий, каждый волен выбирать.

Опять же, не по крови, а по настрою души человек причастен к той или иной религии. Сколько раз, читая историю своего народа, вспоминал племянника основателя еврейской философии Филона Александрийского – Тиберия. Отказавшись от веры отцов, он служил прокуратором Иудеи и казнил много соплеменников. Он же в Иудейской войне способствовал успеху римских войск в разрушении Иерусалима. Хорошо, что Филон не дожил до тех дней. Есть и те, которые, не будучи иудеями, ощущали себя перед лицом Всевышнего и спасали евреев. И таких больше, чем отказавшихся от своих корней. Часто вспоминаю консула Японии в Литве – Тиунэ Сугихару. Вопреки воле правительства своей страны, сотрудничавшего с гитлеровской Германией, он до последней минуты, пока печать была в его руках, торопился выписывать транзитные визы людям, обречённым немцами на уничтожение.

Давид, мой сосед, без которого квартира кажется большой и неприютной, приедет из Кирьят-Арбы через два дня, мне только и остаётся, что вернуться к книгам и своим прерванным размышлениям о событиях нашей истории. Если Первый Храм был воздвигнут при царе Соломоне во времена высшего национального единства, то разрушение Второго Храма и рассеяние иудеев, игнорирующих предписание «возлюбить ближнего своего», стало наказанием за беспричинную ненависть друг к другу. При таком положении не может устоять государство. Снова и снова мысленно возвращаюсь к Иосифу бен Маттафия, оставившему свидетельство тех трагических дней. Будучи из знатного священнического рода, его отец добился особого признания благодаря главной еврейской добродетели – справедливости. Иосиф ещё в юности задумался об отношениях с Богом. Он пишет о себе: «Ещё когда я был подростком около четырнадцати лет, меня все хвалили за любовь к книжности… а в шестнадцать лет мне захотелось познакомиться с нашими сектами, так я полагал выбрать наилучшую…»[191]

Очень мне понятны и близки его поиски: какому религиозному направлению в иудаизме отдать предпочтение? Саддукеям – правящей династии, не верящей в бессмертие души? Или фарисеям, уповающим на справедливость если не в настоящем, то в будущем воплощении? В поисках истины юноша ушёл в пустыню к аскетам ессеям, устранившимся от плотских радостей и разногласий враждующих партий. Склонные к мистицизму ессеи всё приписывали воле Божьей.

Сколько раз я мысленно следую за Иосифом в Кумран, находящийся примерно в полутора километрах от северо-западного побережья Мёртвого моря. Повышенное содержание кислорода и высокая концентрация соли в воздухе определили своеобразный микроклимат, который, как полагают некоторые исследователи тех мест, помогал отшельникам раскрытию тайны небес. Для ессеев небесное предсуществование души было данностью, а её вселение в тело, а лучше освобождение от тела – темницы души, определялось независимостью человека от материальной, земной жизни. Но можно ли найти истину, будучи отшельником? Да и так ли уж сектанты были чужды реальности? Ведь они участвовали в войне с римлянами, были среди защитников крепости Масады, а когда поражение стало очевидным, предпочли смерть рабству. Но это случилось потом, спустя два десятилетия после того, как Иосиф разделял с ними их скудную трапезу. После поражения в Иудейской войне оставшиеся в живых ессеи основали среди александрийских иудеев религиозно-аскетическое общество терапевтов – ревнителей чистоты нравов.

Три года прожил Иосиф у ессеев, и мне нетрудно представить, что он довольствовался всего лишь хлебом, зеленью и водой. А вот на то, что, будучи аристократом, принял их правила быта, в частности – не менять платье и обувь до тех пор, пока они не разорвутся и станут совершенно непригодными, у меня не хватает воображения. Материальная скудость не помешала, может быть, даже помогла научиться у жителей пустыни концентрации мыслей, обострённой интуиции. Вернувшись в Иерусалим, Иосиф примкнул к активным фарисеям. Те, в отличие от саддукеев, не считали, что Тора находится в их нераздельном владении, и потому ратовали за то, чтобы весь народ знал Святое Писание. Следствием чего образованные люди, не принадлежащие к высшему сословию, стали играть важную роль в повседневной жизни страны.

Доведись мне жить в те времена, я бы тоже выбрал предприимчивых фарисеев ещё и потому, что их судьи, руководствуясь принципами свободы и справедливости, были более доброжелательны к простолюдинам, нежели вершители закона из саддукеев, особенно в сфере уголовных наказаний, субботнего отдыха и ритуальной чистоты. Почему и были весьма популярны в народе, даже если их мнение противоречило установкам царя и первосвященника. Моисеевы законы фарисеи, подобно законоучителю Гиллелю, толковали применительно к условиям жизни сегодняшнего дня. Они же устраивали всевозможные школы и не шли на компромисс с законной властью. Главное, в отличие от саддукеев, верили в бессмертие души, что даёт надежду на воплощение мечты если не в этой, то в будущей жизни.

Окажись я жителем Иерусалима в те судьбоносные времена войны с Римом, тоже был бы преисполнен героического духа, готовности умереть за веру; смерть таким образом становилась бессмертием. О бессмертии души Иосиф писал в «Иудейских древностях»: «Тем, кто сохранил верность законам, пусть даже им пришлось с бесстрашием за них умереть, Бог даровал право родиться вновь и получить лучшее, в сравнении с прежним, существование».[192]

Вера в бессмертие души не такая уж большая редкость и в наши дни. Я плохо знаю иврит, но со Шломо – высоким худощавым господином, участником израильских войн, могу объясниться. Этот грустный немолодой человек, взгляд которого устремлён в небеса, утром выходит на прогулку в одно и то же время, и всегда один. Мы познакомились в автобусе, рядом со мной было свободное место, он сел, достал пачку газет и стал их листать. Не помню, то ли я что-то сказал по поводу фотографий в газетах, то ли он спросил. Диалог был немногословным. Сошли мы на одной остановке, оказалось, что мой случайный попутчик живёт на соседней улице.

В следующий раз увидел Шломо утром на прогулочной дороге Таелет; мы встретились подобно старым знакомым; он тут же, без всякого предисловия озвучил свои мысли:

– У горы Синай, когда Всевышний давал Тору, было шестьсот тысяч евреев, способных носить оружие. Вот и сейчас в Израиле именно такое количество мужчин, способных воевать. Это ли не служит доказательством переселения душ?

– Согласен. Когда смотрю на играющих в сквере детишек, представляю, в кого из них вселились души погибших в боях и терактах Израиля, – откликнулся я. Удивительно, как совпали наши мысли, именно о бессмертии души я думал в настоящую минуту.

В следующую нашу встречу на утренней прогулке мы радуемся друг другу как старые знакомые. Шломо рассказывает про войну за независимость 1947–1948 года, когда погибло много солдат, не было ни одного дома, где бы не оказалось горя потери. Рассказывает про участие в Шестидневной войне 1967 года, тогда ему было двадцать три. И про войну Судного дня, когда он через семь лет командовал батальоном.

– Самым трудным для меня было поднимать солдат в атаку, – вспоминает он. – После разрыва вражеских снарядов некоторые из них не вставали с земли. А я снова и снова командовал: «За мной! Вперёд!» Чувствовал себя убийцей детей, хоть и был ненамного старше их. До сих пор ужас неподвижных тел мальчиков возвращается во снах – я умирал с каждым из них. Не может быть, чтобы они ушли в небытие – исчезли, будто их и не было…

– Согласен с вами, – отозвался я. При этом вспомнил слова русского маршала Жукова о том, что солдат не жалеть: «Бабы ещё нарожают». А у евреев со смертью каждого человека погибает целый мир.

– В наших спровоцированных арабами войнах мы не могли потерпеть поражения; одна проигранная война означала конец государству, – говорит Шломо.

– Я невольно сопоставляю сегодняшнее положение страны со временем двухтысячелетней давности. Восстания иудеев, подобно сегодняшним войнам, тоже были спровоцированы. Римские наместники, желая оправдать перед императором свой произвол, насилие, вынуждали народ, признающий своим владыкой только Всевышнего, к сопротивлению.

– Это так, – отозвался собеседник.

И я продолжал:

– Однако, когда поражение восстания стало очевидным, следовало остановиться, дабы предотвратить разгром Иудеи. Что бы ни говорили об Иосифе Флавии, мол, продался римлянам, я разделяю его разумные доводы, следуя которым можно было избежать сотни тысяч жертв и разрушения Храма.

Шломо промолчал, должно быть, он был не согласен со мной в оценке поведения Иосифа Флавия. Как бы то ни было, мне несказанно повезло, мой случайный знакомый оказался историком. Более того, мы почти земляки, его мать тоже из Москвы, приехала в Израиль девочкой в двадцатых годах, почти сразу после революции. Я знаю переулок у нынешнего метро «Новокузнецкая», где жила её семья во времена НЭПа; тогда граница была открыта. Мой собеседник знает несколько слов на русском и на идиш, что помогает нам понимать друг друга. Говорит, что ему очень комфортно разговаривать со мной, наверное, унаследовал от матери из России манеру общения. Отец его из Румынии, жена – из Польши.

– Каким образом семье твоей жены удалось выбраться из оккупированной немцами Польши? – спросил я.

– Они приехали сюда до войны. У родителей жены тринадцать лет не было детей, не знаю, смилостивились ли небеса или оттого, что состоятельный отец фабрикант подарил синагоге Тору, наконец родилась девочка. Спустя полтора года у ребёнка обнаружилась астма, родители ходили к лучшим профессорам – никто не мог помочь. И только один престарелый врач сказал, что спасение можно найти в Израиле в районе жаркого и сухого климата. Много было препятствий, прежде чем удалось выехать из Польши. Уезжали на время, в Польше осталась фабрика, дом, счета в банке. Через два года началась война. Все родственники погибли.

– Значит, астма у девочки спасла семью.

– Получается так. Вот и мои родные приехали в Израиль до той страшной катастрофы.

Мысленно я вживаюсь в судьбу человека, который родился здесь, воевал, учился на историческом факультете Иерусалимского университета, где слушал лекции знатоков древней истории. В подробностях Иудейской войны плавает как рыба в воде. Затем писал докторат в Нью-Йорке и не сошёлся с тамошним профессором в оценке помощи Америки Израилю в его первых судьбоносных войнах. В самый критический момент из Чехословакии, а не из Америки было доставлено нам оружие.

– Некоторые из моих сокурсников и однополчан переехали в Штаты, там легче жить… и с жильём проще, – вспоминая не столь далёкое прошлое, говорит Шломо.

– В стране, которая воюет, всё дороже, – отозвался я.

– Это можно понять – одна война за другой, а если не война, то резервистские сборы, чтобы не утратил боевую форму. Люди устали. Вот и сейчас, когда ракеты летят на наши города, кто может быть уверен, что завтра не придётся идти в бой; значит, нужно бросить работу, учёбу, только что родившихся детей. Хорошо говорить о любви к Израилю, а вы представьте себя на месте людей, которые не знают, что их ждёт завтра.

– Но ведь и вы могли остаться жить в Америке, – заметил я.

– Мог. Я и жил там с семьёй несколько лет… Там от аппендицита умер мой первенец. Врач поставил неправильный диагноз, сказал, что ребёнка можно забрать из больницы домой, а ночью мальчик умер. Я ведь и женился только ради него, не хотел, чтобы девушка, с которой встречался, делала аборт.

Шломо замолчал. Затем продолжал:

– Вот и решил после этого несчастья: судьбу не обманешь – настигнет в любом месте. Мы вернулись в Израиль, жить было негде, много раз с маленькими детьми переезжали с одной съёмной квартиры на другую. И работу по специальности не мог найти. Где только не подрабатывал!

Всего лишь несколько минут назад я завидовал белой завистью своему новому знакомому в том, что он родился в Израиле и учился здесь на историческом факультете. Сейчас же, представив себя на положении гуманитария, который не может найти работу и не имеет своей крыши над головой, решил, что в подобной ситуации человеку со всегда востребованной специальностью инженера проще.

– Я был единственным ребёнком у родителей, – продолжает Шломо, – отец, будучи участником Хаганы – военной организации, защищавшей еврейские поселения во время британского мандата, редко бывал дома. Мама тоже целый день на работе. Я рос один. Вот и решил, чтобы мои дети не скучали – не ограничиваться одним ребёнком. Сейчас у меня четверо внуков.

– Чтобы они были здоровы, – отозвался я.

Пока мы гуляли, солнце поднялось выше, розовеющее в утренней дымке небо посветлело. Мой собеседник, словно вглядываясь в прошедшие годы, рассказывал:

– Был у меня дядя – мамин брат; художник и поэт. Абсолютно одинокий человек. Во время пожара сгорели его картины и стихи. Не было копий картин, и стихи были только в одном рукописном варианте. Весь его многолетний труд превратился в дым… Мой молчаливый дядя, бывало, подолгу один сидел в кафе. Не женился – может быть, ему хватало самого себя, а может, была несчастная любовь. Я боялся его одиночества, думал, что дети – единственное, что привязывает нас к жизни.

– Ну да, – отозвался я.

– Мы вернулись из Америки, отец жены дал деньги на первый взнос за квартиру; скитаться в Израиле по чужим углам у нас больше не было сил. Гуманитарию трудно найти здесь хорошо оплачиваемую работу, чтобы купить квартиру. И не только гуманитарию, вот и молодёжь часто уезжает из страны, оттого что нет перспектив на своё жильё.

– Впрочем, – заговорил после некоторого молчания Шломо, – дело не только в квартире, мы вернулись ещё и потому, что не хотели, чтобы дети в дальнейшем искали себе пару среди другого народа. Мы не свободны от наших предков, культуры семьи, где наше Учение помогало преодолевать сознание своей конечности. Я по материнской линии в родстве с любавическим ребе – Менахемом Мендлом Шнеерсоном. Тем самым, которого хасиды почитают королём Машиахом. Представьте меня с бородой…

– Да, в самом деле очень похож! – удивился я. – Если прибавить бороду – одно лицо!

– Мама говорила: разница только в том, что я ростом повыше.

– Поразительно!

– У всех жизнь складывается по-разному, – продолжал Шломо, – и нередко случаются чудеса. Я знаю семью религиозных сионистов, у которых в Америке долго не было детей, а в Израиле сразу один за другим появилось шестеро – две девочки и четыре мальчика; сейчас у них семнадцать внуков.

– Климат здесь особенный, животворящий, – заметил я.

Пока мы разговаривали, солнце стало припекать и утренней прохлады как не бывало. Мой случайный и не случайный знакомый всё время смотрел на часы и ровно в восемь поспешил домой. Казалось бы, как у пенсионера у него нет необходимости считывать минуты, чтобы не опоздать на работу. Однако… чувствует ли он себя хозяином в квартире, купленной на деньги свёкра? Наверное, послушен указаниям жены. Красивый, благообразный человек – высокий лоб, выразительные глаза, но, судя по мягким чертам лица, нет в нём волевого начала, и женщину взял ту, которая сама в руки шла. Она же, должно быть, деятельная, честолюбивая, когда-то не надеявшаяся на свои прелести, сейчас верховодит в семье. Кто знает, окажись я на его месте, может быть, всё сложилось бы так же.

Иногда я встречаю Шломо в библиотеке при университете, где он пишет о границах расселения двенадцати колен Израиля эпохи Судей ХII–ХI веков до нового летоисчисления. Зная несколько языков, он свободно ориентируется в литературе, я же только и могу пользоваться книгами на русском языке. Незнание иврита и английского – моя самая большая проблема в Израиле. Пробовал учить – не получается; что-то с памятью стало – помню, что было в детстве, и забываю события недельной давности. В читальном зале библиотеки радуюсь привычному запаху книг, тишине. Вглядываюсь в сосредоточенные лица студентов и дряхлых, едва таскающих ноги стариков, которые ходят в читальный зал в силу привычки. Помню, с каким нетерпением торопил время в детстве, чтобы приобщиться к жизни взрослых, которые что хотят, то и делают. И вот я такой же обессиленный годами старик, который, подобно Сократу, может сказать о себе: «Я знаю, что ничего не знаю…»

А если бы всё сначала? Хотел бы я снова в секретном почтовом ящике, куда меня не взяли после окончания института по причине национальности, проектировать космические корабли? Пожалуй, что нет. Зачем летать на Луну, когда здесь, на земле, жизнь несовершенна. Вот если бы обладать даром слова, чтобы убедить всех жить без вражды, и тогда больше не будет войн…

Случается, мой недавний знакомый Шломо сгибается от боли в спине – то последствия ранения в войне Судного дня. При этом я чувствую себя особенно неловко, ведь я приехал в отвоёванный Израиль на всё готовое – и тебе крыша над головой, и достаточное пособие. Только и остаётся, что всего лишь мысленно участвовать в становлении страны, воображая себя кибуцником на каменистой земле и солдатом всех войн. Семьдесят лет существует государство, и семьдесят лет страна живёт или в состоянии войны, или в преддверии войны.

– Палестинцы никогда не смирятся с нашим присутствием здесь, – говорит Шломо, – непрекращающиеся теракты поддерживают их национальное самосознание. И дело не в оккупированных территориях, а в самом существовании еврейского государства на Ближнем Востоке. Скорее придёт Машиах, чем они захотят мира. Случается, правые политики делают ошибки из-за временного помутнения разума, а левые идеалисты до сих пор твердят нашим недругам: «Ребята! Давайте жить дружно!» Некоторые миролюбивые арабские лидеры ратуют о том же, но таковых – песчинка в море.

– Можно ли в некоторой степени соотнести наши войны с арабским окружением с войнами во время прихода евреев на землю Ханаанскую под предводительством Иисуса Навина? То есть задолго до нового летоисчисления? – спрашиваю я Шломо.

– В некотором смысле так, и те и другие – войны за независимость. Полагаю, что сейчас для провозглашения еврейского государства требовалась бы решимость, подобная началу восстания против Рима. Наши вожди понимали: объявление независимости спровоцирует войну с арабскими армиями, которые, подобно римским легионам, были по сравнению с израильтянами хорошо вооружены и обучены. Опять же, Америка была против, ибо полагала неизбежное поражение малочисленных не приспособленных к военному делу евреев.

Я молчал, и Шломо продолжал:

– Ещё не закончилось действие британского мандата, а иорданский легион уже начал атаку. Когда над поселением Кфар-Эцион в Хевронских горах был поднят белый флаг, его защитники были перерезаны арабами. В том кибуце есть мемориальная доска, где указаны имена… Многие из тех, которым удалось вырваться из ада войны с немцами, вскоре оказались похороненными на своей земле… На пути регулярной египетской армии был кибуц Яд-Мордехай – в нескольких минутах езды от Ашкелона. Шесть дней горстка людей с примитивным оружием сдерживала целую дивизию. Сейчас перед разрушенной в той войне водонапорной башней памятник Мордехаю Анилевичу – лидеру восстания в Варшавском гетто, в честь которого назван кибуц.

– Был там с экскурсией, – отозвался я. – Каждый, глядя на решительного бронзового Мордехая с гранатой в руке, согласится с ним, что лучше умереть в бою, чем оказаться одним из тех, кого в длинном строю ведут в газовую камеру.

– Ну да, – вздохнул мой собеседник.

Шломо для меня – подарок судьбы, и всякая встреча с ним на прогулке – нечаянная радость. Мы не договариваемся о свидании – судя по всему, он не распоряжается своим временем: у него жена, дети, внуки.

В пятницу с наступлением Шаббата улицы пустеют, только шорох моих шагов слышится в тишине, даже птицы смолкают. Невольно заглядываю в освещённые окна, где за большим субботним столом пируют отрешённые от будничных забот семьи. Первое время мне было неуютно на безлюдных дорогах с рядами замерших машин, сейчас привык, почти привык. Сворачивая на свою улицу, оглядываюсь в поисках чёрной кошки, я её часто встречаю на одном и том же месте. Зову – не появляется, и вдруг выныривает откуда-то прямо передо мной. Не обращает внимания на корм, который я обычно беру для неё, выходя на прогулку, ластится, крутится под ногами. Удивительная зверушка, живёт одна, не причастная к стае сородичей, те наведываются в общественную кормушку, куда носят им еду чуть ли не со всей округи. Снова и снова указываю отшельнице на высыпанный ей кошачий корм – никакого внимания. Иду дальше, кошка следует за мной, задирает голову: светящиеся зелёные глаза на чёрной морде удивительно выразительны. «Побудь со мной», – читаю в её молящем взгляде. «Кисенька, почему ты всегда одна?» Кошка крутится вокруг меня, трётся о мои ноги. Иду дальше, она за мной. Затем возвращаюсь к месту, где оставил корм, и снова, теперь уже решительно, приказываю моей кошечке приняться за еду. Уходя, оглядываюсь, и она оглядывается на меня.

В следующий раз, когда встретил Шломо, будто продолжая прерванную только что беседу, задал ему вопрос, ответ на который не нашёл в книгах:

– Почему ученика и продолжателя учения Гиллеля – Иоханана бен Заккая, пришедшего к римскому военачальнику Веспасиану из осаждённого Иерусалима, в отличие от пришедшего к нему же Иосифа Флавия, не считают предателем? Оба пришли к Веспасиану с пророчеством о том, что тот станет цезарем. При этом один просил пощадить наследников своего учителя Гиллеля и позволения поселиться с учениками в маленьком приморском городе Явне. Другой – о том, чтобы получить возможность написать историю Иудейской войны. И тот и другой, убедившись в обречённости противостояния Риму, были против продолжения восстания; оба призывали сикариев и зелотов к сдаче Иерусалима.

– Может быть, оттого, – задумался он, – что священнослужитель Иоханан жил скромно, поддерживая в маленьком городке огонёк нашей веры. Напротив, Иосиф на виду у всех стал приближённым римского императора; и это при том, что был предводителем восстания в Галилее. А то, что они оба предсказали Веспасиану скипетр властителя, – не нужно было быть ясновидцем, ибо на тот момент в Риме после смерти очередного цезаря, смуты в стране и смены трёх императоров в течение одного года не было более подходящего претендента.

– С одной стороны, – продолжаю я, – Иосиф и Иоханан призывали к прекращению войны. С другой – понимали и разделяли отчаянное бесстрашие восставших, их решимость драться до конца, ибо «умереть во имя Закона в каком-то смысле и есть жизнь». Иосиф писал в «Иудейской войне»: «При римских правителях лучше сразу погибнуть, чем по капле отдавать свою кровь».[193] Оба не могли забыть объявление Пилата о том, что он прикажет изрубить всех, если не примут императорских изображений, и тут же дал знак солдатам обнажить мечи. Тогда иудеи, как по уговору, упали все на землю, вытянули шеи и воскликнули, что скорее дадут убить себя, чем преступят Закон. Поражённый Пилат отдал распоряжение удалить статуи из Иерусалима.[194] При этом наместнику Рима ничто не помешало ограбить храмовую казну.

– Ну да, всё так… – проговорил мой собеседник и поспешил на автобусную остановку.

Судя по хозяйственной тележке, он направлялся на рынок за овощами. И это нужно делать с утра пораньше, пока дары земли не пролежали целый день на жарком солнце. Вспомнил картину, которую однажды ранним утром видел на рынке: разгружали приехавшие из кибуцев огромные фуры с овощами, фруктами. Это сейчас кибуцы стали миллионерами, не только кормят страну, но и продают свой товар за границу. Говорят, в российских магазинах торгуют израильской морковкой, картошкой. Тут же представились разгромленные арабами и возрождённые сельские поселения в первые годы существования страны, скудный быт живущих в палатках людей, которые экономили на всём ради будущего, копили деньги, чтобы купить скот и удобрить землю.

Затем воображение снова переместилось во времена римских правителей, наполнивших страну убийствами и казнями. Открыто глумился над народом Флор, сопровождая праздники массовым кровопролитием; предпочитал казнить именно заслуженных, знатных людей.[195] Евреи не были хозяевами своей страны, всё зависело от прихоти императоров. Первосвященники также назначались прокураторами в зависимости от величины взятки.

А ведь для иудеев каждая заповедь была свята, никакая выгода не могла быть куплена ценой прегрешения. Когда пытаюсь представить нравы тех времён, вспоминаю «О древностях иудейского народа» – книге Иосифа Флавия, где он пишет о самобытности и праведности евреев. В заслугу летописцу нельзя не поставить и то, что он противопоставил языческому миру веру в Единого Бога; «…мы заботимся о сохранении законов, и наиважнейшим делом всей нашей жизни почитаем соблюдение благочестия. И никогда наши предки не занимались разбоем и грабежом».[196] И далее пишет о том, что законы, по которым мы живём, располагают к добрым отношениям между собой, любви ко всем людям, справедливости, стойкости в трудах и презрению к смерти.[197] Вглядываясь в глубь веков, соотношу эти слова Иосифа с сегодняшним днём, с требованием избежать кровопролития, обмана, осквернения рук грабежом. Должно быть, в смысле нравственности мои единоверцы в большинстве обладают некоей национальной душой, которая сохранилась в течение тысяч лет нашей истории.

Воскрешая в памяти описания Иосифом Флавием Иудейской войны, представляю себя одним из тех, кто выбирал, примкнуть ли к восставшим, или, понимая, что шансы на победу ничножны, решал переждать правление наместников империи. С одной стороны, сколько народов смирились с властью Рима, у ног которого лежал мир. Опять же, в случае поражения опасность грозит не только здешним евреям, но и иудеям за пределами страны. С другой стороны, мог ли я не оказаться среди восставших, поднявших знамя за то, чтобы мы повиновались только своему Богу? Зная исход войны, я снова и снова воображаю себя участником тех событий и не могу решить – броситься ли мне в смертельную схватку с врагом или… или подойти к презираемому соотечественниками Иосифу и сказать: «Я с тобой». При мысли о поражении, когда Иерусалим и Храм превратятся в груду камней, наши особенно воинствующие вожди утешались тем, что римляне будут властвовать над безжизненной страной. Слабое утешение.

Мощной, хорошо организованной армии Тита мои праотцы только и могли противопоставить свой героизм, умноженный отчаяньем и чувством безысходности. Римский военачальник признавал, что «храбростью, мужеством, отвагой иудеи значительно превосходили римлян».[198]

В той обречённой войне единственное, что можно было сохранить, – свою веру; она спасла нас от исчезновения – «пока жива идея, жив народ». Рабби Иоханан бен Заккай учил: «Храмовое служение может быть заменено добрыми делами и любовью к ближнему». Тем самым устранялась главная, отмеченная в Устном учении, причина разрушения Храма – беспричинная ненависть друг к другу.

Провидение хранило Иоханана бен Заккая и Иосифа бен Маттафия.

Сколько раз Иосиф вверял Богу свою судьбу, когда был перед смертью не только от врагов, но и из-за разногласий с соплеменниками. Так же был на краю гибели рабби Иоханан, когда покидал Иерусалим в погребальных носилках. Из опасений, что все разбегутся из осаждённого города, предводители восстания никого не выпускали за ворота. При этом, согласно закону, нельзя было оставить труп в городе. Для уверенности, что рабби Иоханан бен Заккай действительно мёртв, стражники хотели проколоть его кинжалом, чему воспротивились ученики мудреца.

Не могу понять, какой смысл был в том, чтобы не выпускать за ворота людей, умирающих от голода и эпидемий, они же всё равно не могли воевать. И зачем подозреваемых в принадлежности к партии мира особенно свирепые зелоты сбрасывали со стен города в пропасть. Чем больше осталось бы в живых – тем лучше. В случае победы зелотам досталась бы слава героев, отстоявших Иерусалим против хорошо вооружённой восьмидесятитысячной армии Тита. В случае поражения их бы не мучило сознание, что они повлекли за собой на смерть множество соотечественников, которые пришли в Храм на пасхальные дни и оказались запертыми в городе.

Не однажды пересекались судьбы верховного судьи Иудеи, ректора Храмового университета Иоханана бен Заккая и потомственного священника первой череды Иосифа бен Маттафия; именно по рекомендации Иоханана Иосиф был назначен главнокомандующим вооружёнными силами Галилеи. Опять же и тот и другой, оказавшись перед Веспасианом, пророчествовали ему власть императора; по тем временам это означало стать властителем чуть ли не всего мира.

Мысленно я брожу по разрушенному Иерусалиму, возвращаюсь в те давние времена, когда сотни тысяч единоверцев погибли в боях, были распяты на крестах или проданы в рабство. Иосиф Флавий только и мог, что взять из Храма священные книги и «выпросить у римского военачальника помиловать около двухсот соотечественников и снять с креста троих своих друзей, двое из которых скончались».[199] Тогда же Иоханан бен Заккай – единственный оставшийся в живых наследник учения Гиллеля, будучи хранителем духовной культуры – души народа, объяснил возможность жить без государства и Храма; не молитвы и жертвоприношения, а необходимость «творить справедливый суд» – залог будущего благополучия.

Вникая в часто критические ситуации Иосифа, думаю о том, что его миролюбивые настроения объяснялись не только предвидением исхода кровавых событий, следовательно – желанием предотвратить сопротивление, но и тем, что незадолго до войны он посещал Рим, куда ездил с миссией освобождения трёх несправедливо обвинённых священнослужителей. Он был свидетелем того, что ста тысячам соплеменников живётся там неплохо: они в мире с местным населением и с тревогой следят за событиями в Иерусалиме, где антиримская партия «Мстителей Израиля» приобретает всё большую силу. Их почти равноправное положение давало надежду, что со временем война сменится миром.

И конечно, нельзя не быть благодарным разносторонне образованному летописцу за его книги. Ему мы обязаны представлением подробностей войны двухтысячелетней давности. Его, потомка священнического рода, и самого не покидало сознание своей миссии. И уже неважно – счастливая случайность или Божественное провидение хранило летописца.

Мысли возвращаются к началу военных действий, ведь, будучи начальником войск в Галилее, Иосиф сделал всё, чтобы спасти город и крепость Иотапата. При виде многочисленного хорошо вооружённого римского войска нетрудно было предугадать поражение. Почему и писал правительству в Иерусалиме: если не начнут мирные переговоры, то чтобы прислали ему войско, которое было бы в состоянии сразиться с римлянами. Ответа не было. Да, он сдался завоевателям, при этом не только не способствовал поражению своей страны, но и сделал всё возможное, чтобы предотвратить обречённое сопротивление, гибель соотечественников и разрушение Храма. Свои миротворческие усилия он описал в автобиографической книге «Жизнь Иосифа». Там же – о великодушии, о прощении тех, кто искал его смерти, ибо «не подобает убивать единоплеменника». И о необходимости верности Закону, благочестию. Автор «Иудейской войны» объясняет свою решимость сдаться римлянам после провала обороны крепости Иотапата и призыв к мирным переговорам тем, что мог толковать различные пророчества о будущем своего народа и своего предназначения.

Всякий раз, представляя себя в то трагическое время, я пытаюсь понять: можно ли было сохранить Иерусалим и Храм? Будто от моего понимания зависит ход истории. Предвидя исход войны, Иосиф выходил к стенам осаждённого города и громко убеждал его защитников прекратить бессмысленную борьбу. При этом вспоминал пророка Иеремию, который за шестьсот лет до него пытался предостеречь народ и царя от обречённого восстания против Вавилона. К тому же римский военачальник обещал помиловать защитников Иерусалима.

Не раз маленький народ, не страшась поражения, поднимался на войну против могущественной империи; ни возглавивший вавилонскую армию царь Навуходоносор, ни римский военачальник Тит не могли победить иудеев в открытом бою. Оба прибегали к длительной осаде Иерусалима. Через семьдесят лет после разрушения Второго Храма восстание Бар-Кохбы, более пятидесяти сражений предшествовало тому, чтобы у восставших остался всего лишь один город-крепость Бейтар, который был захвачен римлянами из-за измены самаритян. Много тогда погибло народа, нашёл свою смерть на стенах Бейтара и Бар-Кохба.

Тех, кто остался в живых, или продавали в рабство по цене лошадей в многочисленные провинции империи, или распинали на крестах. Римляне, понесшие огромный урон при подавлении восстания, чтобы стереть память об Иудее, назвали нашу страну Палестиной по имени исчезнувшего народа плиштим, жившего в древности на южном побережье Ханаана.

Прошло почти две тысячи лет, и снова Израиль, как в библейские времена, когда воевали под предводительством Иисуса Навина, отстоял свою землю в войне с «коалицией из пяти царей». На этот раз с пятью арабскими странами: Сирией, Ираком, Иорданией, Ливаном, Египтом, – напавшими на второй день после провозглашения независимости государства и рассчитывавшими на полное уничтожение евреев в Палестине. Должно быть, воскресла у потомков изгнанников решимость вернуться на свою землю, и «извлекли они из тайников памяти меч Бар-Кохбы и щит Давида».

По поводу наших побед в войнах за сохранение государства, что были на уровне чуда, Голда Меир – четвёртый премьер-министр Израиля – сказала: «У нас есть секретное оружие: нам некуда идти». Она же после расстрела олимпийской сборной Израиля боевиками палестинской организации приказала тайной разведке разыскать и уничтожить всех причастных к теракту. Казалось бы, тем самым нарушалась одна из основных заповедей иудаизма: «Не мсти». Но это месть другого рода, в подобных случаях она справедлива, оправданна и означает наше право на жизнь. Благословен Всевышний, который дал нам дожить до того времени, когда мы можем защитить себя. На ум приходят слова пророка Амоса: «И возвращу Я изгнанников народа Моего, Йисраэйля, и отстроят они опустевшие города и поселятся в них, и насадят виноградники и будут пить вино их, и разведут сады, и будут есть плоды их. И насажу Я их на земле их, и не будут они больше вырваны из земли своей, которую Я дал им, – сказал Господь Бог твой».[200] Это пророчество мои соплеменники повторяли из века в век на протяжении двух тысяч лет, оно поддерживало надежду снова оказаться на своей земле.

Мысли обратились к сегодняшней израильской армии, в которой солдат, попавший в плен, если не нанесёт ущерба своему государству, должен стараться выжить. И вообще, наш рядовой, как я себе представляю, это не безответный исполнитель приказа; он сам отвечает за свои действия, а не пославший его старший по званию.

Сколько раз я мысленно видел себя полагающимся на судьбу солдатом, идущим в бой. Вот и сейчас вообразил было себя чуть ли не героем в смертельной схватке с врагом, но нестерпимая боль в спине заставила растянуться на постели и смотреть в потолок или, повернув голову к стеллажам с книгами, снова и снова оглядывать собранные сокровища – вехи моей жизни. В начальный период своих исканий устремился к познанию чувств и поступков людей – занялся психологией; хотел предвидеть и скорректировать судьбу человека. Разочаровавшись в ограниченных возможностях психологии, стал читать философов – тех, которые обращаются к выходящей за пределы бытия, вневременной сущности. В суждениях Платона, отводящего особое место среди человеческих заслуг занятиям философией, я нашёл подтверждение своим размышлениям о высшей идее, которую можно отождествить с Творцом, и о высшей добродетели – справедливости.

Говорят, радоваться нужно тому, что есть; с годами приобрёл свободу – в старости утихли страсти и нет необходимости искать работу. Правда, одолевают старческие недуги, но бывают и просветы, когда как в юности мерещатся дальние дороги, удивительные встречи.

Всё чаще обращаюсь к нашим пророкам, слова которых так же актуальны, как и в давние времена, ведь не изменилась природа человека. Вера для меня – ощущение сущности, того, что должно быть, а именно – упование на приближение человека к замыслу Всевышнего. Для того чтобы волк жил рядом с ягнёнком, должны измениться законы природы. И настанет время мира и всеобщего братства, без кровожадности, войн, бедности – одним словом – Царство Божье – мировая гармония, нарушенная в Эдемском саду. Можно ли принимать всерьёз эти благостные упования?

На следующий день в воскресенье вернулся мой сосед из Кирьят-Арбы. Мы с удовольствием пьём кофе с пирогами, которые принесла наша добрая соседка Надя, и стараемся придумать, каким образом отблагодарить её за столь вкусные приношения: денег не берёт. В который раз отмечаю, как Давид похож на грузина, евреи часто принимают облик людей той страны, в которой живут. То ли климат сказывается, то ли не получается сохранить чистоту крови, как бы то ни было, грузинского еврея трудно отличить от потомственного горца.

– Скажи, почему в Израиле филиппинцам, украинцам дают рабочие визы, а грузинам не дают? – спрашивает Давид.

– Не знаю… Может быть, филиппинцы менее прихотливы. Но это не объяснение.

– В Грузии разруха, безработица, никогда не было столь резкого разделения на богатых и бедных, очень богатых и очень бедных. Любой заработок в Израиле скрасил бы жизнь многим семьям.

– Слышал, что грузины приезжают сюда в гости, находят работу и остаются на нелегальном положении.

– Но почему нужно находить себе работу на нелегальном положении?! – возмущается Давид. – Евреи пришли в Грузию ещё в пятом веке до нового летоисчисления. Невдалеке от дороги между нашей первой столицей Мцхетой и Тбилиси недавно археологи нашли захоронения с надписями на иврите десятого века до новой эры. Представляешь?! У нас не обижали евреев!

– Может быть, израильское правительство опасается влияния на грузин мусульман, которые сейчас заполонили Грузию, и в частности, доверительные отношения с Ираном. Ты рассказывал, что иранцы покупают и строят у вас дома, открывают свой бизнес. Даже грузинских девушек берут стюардессами на свои самолёты.

– Ну да… – вздыхает сосед. – Надевают на них паранджу, чтобы только глаза были открыты. Девочки работают по двенадцать часов, а если приходится ночевать в Иране – то в отдельном помещении за высоким забором, чтобы с улицы никто не разглядел их. Платят мало, но если нет другой работы, то и этому рады наши красавицы.

Давид вздохнул и продолжал:

– Я был знаком с единомышленницей отца – Тамарой Кукавой, – она философ, первая женщина-академик в Грузии, сейчас её две внучки, окончившие университет, работают в открытом иранцами казино, рады, что хоть такую работу нашли в Тбилиси. Это ли не падение, исчезновение интеллигенции в стране?!

– Да, конечно, но при всей моей симпатии к Грузии, будь я на месте сотрудника госбезопасности, тоже задумался бы, а не был ли твой соотечественник, например, шофёром или секретарём у враждебного нам иранского представительства в Тбилиси? И кто знает, не завербовала ли его там тайная разведка. Вот мы и опасаемся.

– Ну да, может быть… – отзывается Давид. – Когда-то в Иудейской войне Армения была союзницей Рима, и до сих пор у Израиля с ней прохладные отношения. А с Грузией – напротив, во времена завоеваний царя Кира грузины и евреи оказались чуть ли ни гражданами одного государства… Уже время позднее, извини, брат, устал. – Сосед, ставший мне почти родственником, поднимается из-за стола, снова хвалит мою стряпню, благодарит и уходит к себе в комнату.

Я собираю посуду и мысленно проживаю историю отношений евреев с Иберией; не случайно же в иврите и грузинском языке тысяча одинаковых корней! Представляю судьбу страны и отдельного человека. В частности, Давида – своего ближнего. Счастливые десять лет с любимой женой показались Давиду одним днём. Отец заклинал его оставить бесплодную Софико, в противном случае на нём закончится их старинный род. Чуть ли не силой увёз его из горной деревушки в Тбилиси и там привёл ему другую жену.

Я не спрашивал, сосед сам рассказал под настроение о своей второй женитьбе, когда мы утром пили наш всегдашний кофе:

– Всё было будто не со мной… свадебные столы, уставленные дорогими винами, нарядные веселящиеся люди, которых я не видел прежде, и незнакомая миловидная женщина рядом. А мне виделась скромная свадьба с Софико, соседи, на глазах которых я вырос, даже слышался непрекращающийся шум нашей горной речки. Родственники Леи – новой жены – нашли мне работу, и я стал кем-то вроде инспектора лесных насаждений: разъезжал по стране и давал указания сделать те или иные посадки или вырубить деревья, заражённые лишайником. Больше всего боялся попасть в родное селение Софико, куда она вернулась к родителям. Не знал, достанет ли у меня сил, встретившись с ней, жить с Леей. Не пела моя душа со второй женой; хозяйственная, аккуратная, она умела готовить грузинские и еврейские блюда, и, наверное, всё бы у нас сложилось неплохо, если бы я не тонул в воспоминаниях…

Давид замолчал. Затем снова заговорил:

– Грузия – небольшая страна, и спустя несколько лет я оказался в лесу у горной деревни, где жила Софико. Прошлое стало настоящим: вспомнилась наша школа, что помещалась в старом дореволюционном деревянном строении, куда привозили детей из окрестных горных деревень, наш класс из десяти учеников, запах свежеиспечённого хлеба и кукурузных лепёшек, которые дети брали с собой в школу. Вокруг необхватные дубы, липы, акации, каштаны… и застенчивая девочка…

Давид вздохнул, замолчал, затем продолжал:

– Подобно нашему праотцу Иакову, увидевшему прекрасную Рахель у колодца, я встретил Софико у источника с целебной водой в сосновой роще. Она узнала меня первой и стояла прямая, неподвижная. Приблизившись, увидел смятение в глазах той, с которой мысленно не расставался, опущенные в горестной то ли улыбке, то ли усмешке уголки рта. Никто её, бесплодную, не взял в жёны. Разве что вдовец с оравой детей посватался бы, но вдовца в их маленьком селении не было. Будь Софико благополучной и по-прежнему привлекательной, с ямочками на упругих щеках, наша встреча, наверное, закончилась бы всего лишь ничего не значащим разговором. Но моя единственная, незаменимая была потерянной, сломленной, мне хотелось кричать, выть от жалости и любви к той, с которой был счастлив. И пожалел я, что оставил её, поддавшись напору отца… – Давид снова замолчал, казалось, ему трудно говорить, дышать.

Молчал и я.

Словно вернувшись в прошлое, он продолжал:

– Когда я подошёл совсем близко, Софико закрыла глаза и едва слышно проговорила: «Какой удивительный сон!» Я узнал её аромат – запах полевых цветов, свежего сена. Нет, не Лее я изменил с Софико, а Софико с Леей. И будто не было разделявших нас лет, я снова был с той, которую когда-то признал единственной на всю жизнь.

Слушая историю любви своего соседа, я всякий раз переживаю её заново. У Давида, подобно нашему праотцу Иакову, оказалось две жены: Софико он любил, а Лея родила детей – девочку и мальчика. Развестись с Леей он не мог, сын оказался аутистом и Давид был единственным человеком, с которым мальчик общался. Так и ходил мой сосед из одного дома в другой – от семьи к Софико и обратно. Случалось, мать своих детей он называл именем той, которая была у него на уме и на сердце. Лея терпела, боялась потерять мужа, надеялась, со временем пройдёт его страсть к первой жене. Однако то была не страсть, а любовь, когда не только разговаривают, но и молчат об одном; с ней, избранницей своей юности, он был един духом и плотью.

Живи Давид со своими двумя жёнами в Израиле во времена великого законоучителя Гиллеля в конце старого и начала нового летоисчисления, пошёл бы к нему решать свои семейные проблемы. Мудрец, стремившийся к высшим духовным ценностям, понимал неоднозначность этого мира и потому толковал Святое Писание в духе терпимости, кротости и милосердия. Он говорил: «Не суди ближнего своего, пока не находился в его положении». Как бы то ни было, спор между Гиллелем и его оппонентом – суровым формалистом Шамаем – был во имя небес. Шамай, наверное, сказал бы: «Или – или, или забудешь дорогу к первой жене, или разведёшься со второй». Впрочем, в те времена было многожёнство.

Вот и у библейского Иакова было две жены – Лея и Рахель, и у каждой – свой шатёр, и ещё две наложницы – служанки жён, – они тоже рожали Иакову сыновей, и у них были отдельные шатры. Эта разумная, на мой взгляд, культура в некотором смысле сохранилась по сей день; у приезжающих в Израиль йеменских евреев часто бывает два дома – для каждой жены.

В настоящей ситуации мудрец, стараясь разрешить проблему моего соседа, наверное, сказал бы его второй жене: «В мире должна быть справедливость. У тебя есть дети – это ли не подарок судьбы? А другая одинока, у неё никого нет. Разве не выберешь ты свою, а не её участь?!» И привёл бы Гиллель слова Рахели, обращённые к Богу: «Господи, Владыка! Тебе ведомо, как велика была любовь ко мне раба Твоего Иакова. Семь лет прослужил он ради меня отцу моему, а когда пришло время мне сделаться женой его, отец решил подменить меня сестрой моей, и я не возревновала его к сестре моей…» Одним словом, сопереживание, чувство справедливости должно быть выше ревности.

Случается, мне в восемьдесят с лишним лет хочется активной жизни, хочу выбраться куда-нибудь подальше из ограниченного пространства квартиры и близлежащих одних и тех же улиц, по которым кружу как белка в колесе. Однако ноги не держат, руки дрожат, только и могу поехать с Ювалем – моим помощником, или, как здесь говорят – метапелем, – на рынок, где жадно вглядываюсь в лица идущих навстречу людей. По тому, как продавцы берут в руки свой товар – бережно или небрежно, пытаюсь отгадать, сами ли они выращивают помидоры и огурцы или всего лишь нанимаются реализовать то, что выращено другими. Бывает, вижу, что меня обсчитывают, но не могу переключиться на разговор о деньгах – то ли сил нет, то ли мне это не настолько важно, чтобы затевать неинтересный разговор.

Куда бы я ни отправился, всегда боюсь пропустить звонок Арика. Такое ощущение, будто стою на страже и всякую минуту готов броситься на выручку своему единственному внуку. Вот и сейчас долго не разгуливал с Ювалем по рынку, купив только необходимое, возвращаемся домой. В автобусе смотрю на пожилую женщину с тяжёлыми сумками овощей, что сидит напротив, и представляю её судьбу. Смуглое, в глубоких морщинах лицо, должно быть, из восточных стран – Ирана или Ирака, в Израиль приехала молодой. Натруженные руки в золотых браслетах. Наверное, готовит на большую семью с небольшим достатком. С каждым рождением ребёнка муж дарил тонкий золотой браслет, вот и хватило на две руки по несколько штук. Дома браслеты, свою единственную ценность, не оставляет, должно быть, не хочет расставаться с ощущением праздника – блеском и тихим звоном золота.

Не зря спешил: только переступил порог, и сразу звонок Арика. По голосу всегда определяю настроение своего мальчика – обидел ли его кто, или он ищет у меня подтверждения своей значимости; бывает просто одиноко, тогда звонит мне – единственному человеку, для которого он – смысл жизни. На этот раз Арик, наверное, после разговора с отцом – противником переезда из благополучной Америки в Израиль – не то с досадой, не то с чувством протеста заявляет на мои утверждения о том, что евреи в войнах с арабами имеют право на выстраданную веками землю:

– Арабы всегда жили в Израиле, а евреи вытеснили их, заняли их дома…

– Всегда здесь жили евреи, – в нетерпении перебиваю я, – даже после поражения восстания Бар-Кохбы – последней попытки отстоять независимость. Тогда сама жизнь в Израиле была равносильна всем заповедям Торы.[201] В Средние века, во времена Крестовых походов, сюда – в запущенную обескровленную страну – тянулись евреи, преследуемые христианской церковью. Здесь искали приют изгнанные из Испании и спасшиеся от погромов в Восточной Европе. В семнадцатом веке, притом что земля была в основном не заселена, мы составляли большинство населения, остальные – христиане, очень мало мусульман, в основном бедуины. Об этом свидетельствует Адриан Реланд – географ, картограф, путешественник. В 1695 году он был послан в Палестину, где по предварительно составленной карте осмотрел 2500 поселений, упомянутых в Библии. Из тех, которые сохранились, нет ни одного, у которого арабские корни, кроме Рамле! Реланд упоминает мусульман только как бедуинов-кочевников, которые приходили в поселения в качестве сезонных работников. И в девятнадцатом столетии, когда страной владели турки, земля была в полном запустении…

– А это откуда известно?! – с недоверием перебивает внук.

– Книги нужно читать. Марк Твен, посетивший Палестину в 1866 году, писал… подожди секунду, сейчас зачитаю… Вот, нашёл: «В долине Израэль невозможно встретить даже захудалую деревушку на протяжении тридцати миль в любом направлении. Имеются только два-три бедуинских кочевья, но ни одного постоянного поселения. Можно проехать десятки миль, так и не увидев живого человека». О том же спустя пятнадцать лет свидетельствовал Артур Пенри Стэнли – знаменитый картограф Великобритании: «Едва ли будет преувеличением сказать, что в Иудее на протяжении многих миль нет никакой жизни, никакого человеческого присутствия».[202] В 1848 году побывал не скрывавший своего антисемитизма русский классик Николай Васильевич Гоголь. На просьбу Жуковского «дать живописную сторону Иерусалима» Гоголь пишет: «Что может сказать поэту-живописцу нынешний вид всей Иудеи с её однообразными горами, похожими на бесконечные серые волны взбугрившегося моря? Всё это, верно, было живописно, когда вся Иудея была садом и каждый еврей сидел под тенью посаженного им дерева… Только под контролем евреев Святая земля течёт молоком и мёдом».

Арик слушал, и я продолжал:

– Когда евреи начали скупать у турок, тогдашних правителей Палестины, участки земли и сионистское движение стало вкладывать деньги в Эрец-Исраэль – появилась возможность найти работу. Вот тогда-то арабы и устремились сюда со всего Ближнего Востока и даже из Африки.

– Может быть… наверное… – проговорил в раздумье Арик и положил трубку.

Настоящее у меня перемежается с прошлым – с событиями двухтысячелетней давности. Сколько раз ловил себя на ощущении, будто когда-то жил в Иерусалиме, слушал пение одетых в белое людей на ступенях Храма, а на площадях – слова мудрецов – толкователей Торы. Сейчас Храмовая гора затоптана толпами мусульман. Должно быть, и в самом деле моя душа вернулась на то же место в новом воплощении. Если бы спросили: «Чем твоя жизнь в Израиле отличается от жизни в России?», я бы ответил: «В России я не был причастен к её истории. Здесь же вживаюсь во всё, что случилось со страной». Я жил во времена законоучителя Гиллеля, был свидетелем его бедности, когда он из заработанных за день денег половину отдавал за вход в бейт-мидраш – дом учения. Радовался я и его заслуженной славе, когда он стал главой Синедриона, обеспечивающего светское, а не только священническое судопроизводство. К нему бы пошёл Давид с вопросом, как ему себя вести с двумя жёнами.

– Время шло, – рассказывал Давид, – случалось, Лея срывалась на крик или замыкалась в себе, ходила как во сне. К пятидесяти годам стала заговариваться – то ли то была изначальная, врождённая предрасположенность к сдвигу сознания, то ли сказались переживания по поводу моей измены. Даже когда дочка вышла замуж и родила внука, Лея осталась ко всему безучастной.

Что посоветовал бы Гиллель моему соседу? Конечно, тогда было многожёнство, но мудрость его на все времена.

Может быть, развестись с женой и взять к себе сына-аутиста? Ставлю себя на место жены Давида: по мне, так даже такую определённость отношений было бы легче пережить, чем годами тягаться с соперницей.

Софико спустя пятнадцать лет после встречи с Давидом в лесу у источника с целебной водой умерла. Умерла внезапно, во сне. Говорят, так умирают праведники. Давид похоронил единственную любовь своей жизни рядом с её родителями, сам копал могилу. Рассказывал, что у него было такое чувство, будто себе могилу копает. И я чувствовал его боль, старался утешить рассказами о том, что душа бессмертна и в следующем воплощении он снова встретит свою Софико.

Когда Советский Союз развалился и открыли границу, Давид приехал с семьёй в Израиль. Говорит, что в Грузии евреев всегда почитали, и тем не менее они мысленно не расставались с Землёй обетованной. Лея к моменту переезда совсем потеряла рассудок, сейчас не узнаёт мужа и всякий раз, когда он навещает её в психбольнице, спрашивает, кто он такой и как его зовут. Дочка с детьми живёт в Кирьят-Арбе рядом с Хевроном – наследным уделом царя Давида и его первой столицей. Там даже в самые тяжёлые времена арабских погромов не прекращалось еврейское присутствие. Сын живёт в небольшом кибуце недалеко от Мёртвого моря, работает программистом у частного предпринимателя. Будучи аутистом, он весь в себе, может быть, это помогает ему сосредоточиться в работе с компьютером. Говорят, аутисты – люди со старой душой, то есть их души уже несколько раз возвращались на землю и им неинтересно общаться с людьми, потому как ничего нового не ждут – знают, что от чего происходит в этом мире.

Должно быть, я тоже аутист и тоже со старой душой. Я будто живу в настоящем и прошедшем времени. Когда читал «Иудейские древности» Иосифа Флавия, видел себя на заседании Синедриона, где законодатель Шамай осудил своих коллег, не решившихся предать ещё не ставшего царём Ирода суду. Идумеянин Ирод не останавливался перед беззаконием и неоправданными убийствами. Вседозволенность тирана не только угнетала и разоряла народ, но и развращала его. Шамай предсказал, что после прихода к власти неправедный царь их всех, членов Синедриона, казнит. Что и случилось.[203] Никто не мог противостоять палачу, за которым стояла мощь Римской империи. Прежний независимый Верховный суд стал послушным царской воле, утратил право наложения вето на важные политические решения и возможность выносить смертный приговор. За сорок лет до разрушения Второго Храма члены Синедриона перенесли заседание суда с территории Храма на «рынок» – место, не обладающее святостью.[204] При этом первосвященник был запуган пытками, а все воображаемые и действительные соперники, в числе которых тиран видел своих сыновей и любимую жену, – казнены.

Я часто возвращаюсь к вопросу: кто был исполнителем этих кровавых расправ? А кто был исполнителем воли такого же параноика Сталина, установившего режим диктатуры? И Ирода, и Сталина называют «великими»: Сталина – за «великие стройки коммунизма», Ирода – за стоящие по сей день дворцы и крепости.

В конце старого и начале нового летоисчисления в Иудее было множество партий, течений. Наряду с бандитом Иродом, развратившим царский двор подкупами, безнаказанными преступлениями, в народе неоспоримым авторитетом обладали верные закону справедливости судьи из фарисеев; «если какой-нибудь судья примет подношение, наказание ему будет – смерть».[205] Строгая нравственность судей, скромность, благочестие, неприятие никаких компромиссов с властью сохраняли в народе верность нашим законам.

И конечно, особенным авторитетом пользовался милосердный Гиллель – законоучитель эпохи царя Ирода; он учил «судить ближнего с хорошей стороны, любить мир, искать примирения; лучше самому страдать, чем причинять страдания другому». При всей своей любви к ближнему и сознании, что человек стоит перед лицом Создателя, Гиллель не разделял воззрений живших в то время ессеев – их аскетизм и отшельничество, считал, что нужно бороться со злом, а не уходить от него.

Вот и Иешуа, подобно Гиллелю, ратовал о любви к ближнему… Мои размышления были прерваны звонком Арика. Мы часто думаем об одном и том же, иначе чем объяснить вопрос моего мальчика о зачинателе христианства:

– Скажи, христиане не любят евреев потому, что евреи не считают Иисуса Богом?

– Не вина Иисуса в том, что в дальнейшем христиане увидели в евреях врагов своему учению. Не он ли говорил о том, что пришёл не нарушить, а исполнить Закон. Закон является не только юридически обязательным минимумом нравственных поступков, но и предполагает откровение, которое, равно как и вдохновение, нисходит к ищущему, идущему навстречу Вседержителю. Вот только в отличие от кроткого, смиренного Гиллеля, Иешуа, вопреки своему наставлению «когда тебя ударят по одной щеке – подставь другую», был нетерпим…

– И в чём же выражается его нетерпимость?

– Например, в понедельник – в установленный день, когда на Храмовой горе в специально отведённом месте меняли деньги паломников на местную валюту, выгнал менял.

– И всё?

– Необъективен по отношению к книжникам и фарисеям; именно фарисеи – выходцы из народа, знатоки и толкователи Святого Писания, подобно своему наставнику Гиллелю, исходили не из буквы Закона, а руководствовались милосердием и любовью к ближнему. При этом Иисус во многом разделял учение фарисеев, например, проповедовал веру в бессмертие души.

– А ещё что ты можешь сказать о нём?

– Судьбоносной для Иешуа стала встреча с отшельником Иоанном Предтечей, или Крестителем, который для очищения от грехов и покаяния окунал иудеев в воду реки Иордан – практиковал старинный еврейский обряд «очищения» с помощью проточной воды. Наставление Иисуса: «Птицы небесные не жнут, не сеют» – заимствовано у него же.

Мой внук молчал, и я продолжал:

– Знаешь… я ведь тебе рассказывал об Иосифе Флавии, так вот – он и Иешуа, который стал для половины человечества «сыном Бога», жили в одно и то же время. Оба причастные к учению ессеев, они, должно быть, давали клятву о том, что «будут почитать Бога, исполнять свои обязанности по отношению к людям, никому не причинять зла, ненавидеть несправедливость, защищать правых, говорить правду и разоблачать лжецов».[206] У каждого из них было чувство избранности. Не принял, да и не мог всесторонне образованный, из священнического рода Иосиф принять Иешуа за Машиаха, хотя бы потому, что после его появления ничего в мире не изменилось, не восторжествовало добро. «…Скорее Бог мог стать человеком, нежели человек Богом».[207]

– Но Иосиф, о котором ты мне сто раз говорил, не страдал, подобно Иисусу, или, как ты говоришь, Иешуа.

– Верно. Иосиф, задавшийся целью оставить в веках историю Иудейской войны, не был распят, подобно Иисусу. При этом Иосиф, презираемый соотечественниками, не имел сторонников. Иешуа же в его мессианской роли поддерживали ученики, о чём можно судить из его разговора со своими приверженцами. Подожди, зачитаю… Минутку… вот, нашёл, слушай: «За кого люди почитают меня, сына человеческого?» – спросил Иисус. Они сказали: одни за Иоанна Крестителя, другие за Илию, а иные за Иеремию или за одного из пророков. Иисус спрашивает их: “А вы за кого почитаете меня?” Симон же, Пётр, отвечая, сказал: “Ты – Христос, сын Бога живого”. Иисус подтвердил своё мессианство, похвалив проницательность Петра».[208] Когда же несколько дней спустя Симон-Пётр, Иаков и Иоанн заметили, что приходу Мессии должен предшествовать пророк Илия, Иешуа возразил, что Илия уже явился в лице Иоанна Крестителя, но не был признан.[209]

– Ты говорил, что первыми христианами были евреи.

– Так и было. Те язычники, которые присоединились к ним, должны были принять иудаизм, ну да и христианство поначалу существовало как еврейская секта. В дальнейшем приверженцев новой религии стало больше, во многом потому что апостол Павел упростил приобщение к новой вере, отменив еврейские законы о разрешённой и запрещённой пище и обряд обрезания.

– А что ещё известно о жизни Христа и Иосифа Флавия, о последнем ты говоришь чаще, чем о ком-либо.

– Иешуа был окружён учениками и последователями, Иосиф же мог полагаться только на себя, на свою интуицию и веру в своё предназначение; о чём можно прочесть в его обращении к Всевышнему: «Так как Ты решил смирить род иудеев, которых Ты создал, так как всё счастье перешло теперь к римлянам, а мою душу Ты избрал для откровения будущего, то я добровольно предлагаю свою руку римлянам и остаюсь жить. Тебя же я призываю в свидетели, что иду к ним не как изменник, а как Твой посланник».[210]

Арик молчал, и я продолжал:

– Должно быть, Промысел Божий и спасал его от многих напастей.

– Ладно, – откликнулся мой мальчик, – а почему ты говорил, что Бог дал Закон «не убей, не укради…» евреям первым? Ведь ты же говорил, что сначала Закон получили потомки Ноя после потопа, когда ещё не было евреев.

– Дело в том, что просветление народов происходит постепенно. Верно, сначала Закон был дан потомкам Ноя. В несколько изменённом виде примерно в восемнадцатом веке до нового летоисчисления Закон был записан властителем Месопотамии Хаммурапи на чёрном базальтовом столбе, который нашли археологи в 1902 году. В четырнадцатом или пятнадцатом веке до нового летоисчисления на пятидесятый день после выхода евреев из Египта Закон был дан Моисею как божественное наставление, вечный диалог человека с Богом. При этом, в отличие от Закона Хаммурапи, по Закону Торы имущественные преступления не наказывали смертной казнью, которая предусматривалась только за убийства; это подчёркивало ценность человеческой жизни. Главное, для евреев на горе Синай была добавлена заповедь: «Я – Бог всесильный твой… Да не будет у тебя других богов…» Евреи оказались первым народом, сделавшим Закон правилом своей жизни, на все перечисленные заповеди ответили: «Исполним!»

– Я слушаю, – подал голос мой мальчик, когда я замолчал.

– Я говорил, что в религии, подобно всякой культуре, имеет место преемственность. Иисус не появился вдруг; в Пятикнижии сказано: «Не одним хлебом жив человек, но всяким словом, исходящим из уст Бога».[211] Сравни со словами Иешуа: «Не хлебом единым жив человек». В книге Царств Елисей оставил волов и побежал за Илией, так же в Новом Завете Пётр оставил свои сети и побежал за Иисусом. Илия воскресал, Елисей воскресал, воскресал и Иисус. Елисей накормил сто человек несколькими ячменными хлебами и сырыми зёрнами в шелухе.[212] Накормил толпы народа двумя рыбами и пятью хлебами Иисус.

При чтении Нового Завета обращает на себя внимание и то обстоятельство, что Иисус подталкивает на предательство своего самого понятливого любимого ученика: «Один из вас предаст меня», а на вопрос: «Кто же?» – отвечает: «Кому я, обмакнув, хлеб подам». Подал Иуде и тут же торопит его: «Что делаешь, делай скорей». И конечно, не ради тридцати сребреников, а ради доказательства, что Иисус, будучи божественного происхождения, тут же воскреснет и сойдёт с креста, Иуда предал своего учителя на казнь. Тридцать сребреников ни при чём, Иуда не был бедным человеком, он поверил в чудо. Не потому ли он был любимым учеником Иисуса, что поддерживал его веру в необычайные способности? Но Иисус не сошёл с креста, умер как человек. Очень уж чудовищным оказалось средство даже ради такой высокой цели, Иуда не выдержал – покончил с собой.

– А ещё что ты можешь сказать? – вздохнул мой мальчик.

– А ещё Иисус говорил: «Царство моё не от мира сего», то есть предполагается уход от деятельной жизни. У нас же, согласно Торе, человек должен найти применение своим способностям, таланту здесь, на земле.

– Ну да… – проговорил Арик, вздохнул, помолчал и, как обычно, не прощаясь положил трубку.

Я же вернулся к мысли о том, что рассеянные по миру иудеи послужили неким противостоянием, альтернативой распространившемуся христианству, где с лёгкой руки апостола Павла Иисус стал «сыном Бога». Если в иудаизме мы можем приблизиться к познанию Всевышнего через Его слово – Тору, то, по словам апостола Павла, человек познаёт Бога через Иисуса. Как бы то ни было, ещё до нового летоисчисления, то есть до появления Иешуа и распространения христианства, евреи в разных странах расплачивались за свою инаковость – монотеизм.

Если я, ведущий уединённую жизнь, пытаюсь проследить историю поколений нашего народа, то Давид, мой сосед, занимается более реальным делом – он ухаживает за саженцами особой породы сосны, которую сам вырастил в горах Грузии. Семена этой устойчивой к погодным условиям сосны – результат его многолетнего труда – привёз в Израиль. Счастлив, что дерево прижилось здесь как родное; да, наши поросшие лесом горы немногим отличаются от грузинских. Когда арабы поджигают лес, Давид снова и снова несёт в лесничество свои, подобные крупицам золота, семена. Часто вспоминает селение, где с детства сроднился с растущими чуть ли ни на голых камнях соснами. Рассказывает об интернациональном старом Тифлисе, где иудеи почитались за мудрецов. Снова и снова сокрушается, что сейчас в столице засилье мусульман – они скупают дома, землю; если в центральном районе города строится большой дом, все знают – владелец из Ирана или Ирака.

Утром в пятницу мой сосед уезжает к дочери в белый светящийся на солнце новый городок – Кирьят-Арбу, который я не отделяю от Хеврона – наследственного удела колена Иегуды. Из наших четырёх святых городов – Иерусалима, Цфата, Хеврона и Тверии – первым в Святом Писании упоминается Хеврон, где в гробнице Меарат а-Махпела похоронены наши праотцы. Это символическое древнее место, поэтому измаильтяне, то есть арабы, и вцепились в него. Полагают, присвоив могилу Авраама, утвердятся в первородстве, то есть в праве наследия.

Возвращается Давид только через два дня. Рассказывает, что воздух в Кирьят-Арбе чудесный – микроклимат. Я был в том удивительном месте несколько раз и чувствовал себя здоровым, бодрым, даже ноги не болели. Воздух и в самом деле необыкновенный – животворящий. В Хевроне в Меарат а-Махпела похоронены не только Сарра, Авраам, Ицхак, Иаков, но и Адам с Евой.[213] Следовательно, именно сюда были высланы из райского сада первые люди. Это выше моего понимания, потому как по еврейскому календарю сейчас 5778 год – летоисчисление начинается с сотворения человека, вот и новый год начинается с даты сотворения человека. Однако история человечества насчитывает миллионы лет. По этому поводу знакомый раввин сказал: «Может быть, и жили миллионы лет существа, похожие на людей; разница генетического кода между шимпанзе и человеком всего лишь полтора процента. В Священном Писании сказано, что, отведав плод древа познания, первые люди прозрели – испытали стыд по поводу своей наготы, то есть стали мыслить, что выделило человека из мира животных. И это случилось 5778 лет тому назад».

Как бы то ни было, именно способность мыслить явилась источником цивилизации – должно быть, с этого уровня развития и начинается отсчёт времени. Сначала появилось умение создавать орудия труда, далее письменность, мифология. Первой считается шумерская цивилизация, её возникновение относится к средине четвёртого тысячелетия до нового летоисчисления, прибавить к этим векам ещё 2018 лет новой эры – и получится время сотворения человека по еврейскому календарю.

Я, когда стоял над раскопанными строениями многовековой давности в окрестностях Хеврона, думал о том, что именно здесь чаще всего жил Авраам. В Мамре, неподалёку от Хеврона, он разбивал свои шатры из козьих шкур и здесь удостоился встречи с тремя ангелами, которые возвестили, что через год у него с Саррой родится Ицхак. Сюда пришли посланные Моше разведчики высмотреть землю Кнаан – хороша ли она. Вот и Иаков, сын Ицхака, со всем своим семейством и стадами после двадцатилетней службы у Лавана поселился в Хевроне. Оказавшись в Египте, Иаков завещал не хоронить его в чужой земле, а отнести в Хеврон и похоронить в гробнице праотцов в Меарат а-Махпела, что и было исполнено его сыновьями. В Хевроне – столице колена Иехуды – правил Давид.

Я представляю силу духа живущих в Хевроне евреев, что оставались преданными своей вере и святым местам в течение веков, несмотря на порой трагические ситуации. Наверное, уповали на возвращение единоверцев, ждали исполнения древнего пророчества: «Даже если будут изгнанники твои на краю неба, то и оттуда соберёт тебя Бог, Всесильный твой, и оттуда возьмёт тебя, и приведёт тебя в страну, которою овладели отцы твои, и овладеешь ею…»[214]

Меня поразила в Хевроне необхватная красавица олива, растущая над откопанной археологами стеной из огромных камней. Над камнями трёхметровый слой земли, в которой корни цветущей оливы. «Дереву больше пятисот лет», – сказал экскурсовод. Роскошное, плодоносящее, оно растёт над местом, где когда-то жили люди. Пытался представить быт, нравы тех людей, думал о том, что жизнь сродни искусству – мы привносим в неё свои чувства, воображение. Всплыли в памяти слова: «Поколенья уходят, поколенья приходят…»

В Шаббат, когда нельзя работать, только и остаётся, что читать или снова и снова перелистывать свои годы, в которых ничего нельзя изменить. Как просто писать автобиографию, на иврите это называется «корот хаим» – коротко о жизни – в нескольких словах: год рождения, место учёбы, работы, год репатриации. Сколько воспоминаний, несбывшихся надежд за означенными датами. Когда был маленьким, завидовал взрослым, ведь – полагал я – они что хотят, то и делают. С каким нетерпением ждал, когда пойду в школу, ждал необычной встречи, любви, воображал себя создателем космических лайнеров, почему и пошёл учиться в авиационный институт. Время не оправдало надежд.

Любовь оказалась воздушным шаром, надутым моим воображением. С годами или воображение увяло, или женщина, которая стала моей женой, не оправдала ожиданий. Отношения людей подобны сообщающимся сосудам, даже самая пылкая фантазия сойдёт на нет перед безразличием партнёра.

Сейчас, по прошествии многих лет, могу сказать о себе: единственное, что оставалось постоянным, – это устремлённость к некоему прозрению, постижению. По этому поводу Филон Александрийский, он же Филон Иудей, живший на несколько десятилетий раньше Иосифа Флавия, говорил, что в начале было Слово, которое я представляю идеальной моделью творения мира – божественным разумом, смыслом бытия. Логос – сила разума – слово, связка Бога и творения.

Появившийся с годами интерес к истории и граничащая с безразличием холодность жены определили мою отдельную от неё жизнь. Она после окончания нашего института ревностно следила за новинками авиалайнеров, а меня занимал вопрос поведения людей, соотношение зова души с конкретными обстоятельствами, теми или иными возможностями.

В Израиль приехал сравнительно молодым. Женщины не оставили заметного следа в моей памяти: отношения оканчивались, едва начавшись. То были недавно приехавшие из России одиночки, напуганные отсутствием квартиры, незнанием иврита и невозможностью устроиться на работу по специальности. Я, со своими привезёнными из Москвы книгами и неизменным интересом к истории, не мог быть для них опорой в новой жизни.

Чаще вспоминается первая несостоявшаяся подруга оставшейся жизни. Наверное, потому, что совесть мучит – ушёл от неё, вернее сбежал. Оказавшись в Иерусалиме – именно в этом городе хотел жить, – нашёл по объявлению возле центра абсорбции комнату у русскоязычной женщины из Киева. В Израиле она давно, работала, купила квартиру. В Киеве преподавала в школе русский язык и литературу; на книжных полках у неё в салоне стояли русские классики. Повезло – радовался я, – хозяйка приветливая, причастна к изящной словесности, и показанная мне комната достаточно просторна. Тут же свалил в угол свои сумки, вес которых, согласно правилам «Аэрофлота», не превышал 20 килограмм, прикрыл дверь, снял башмаки и вытянулся на постели; почти сутки без сна – перелёт утомителен даже для молодого. Не прошло и нескольких минут, как хозяйка постучала – пригласила пить кофе. И не просто кофе, стол был сервирован как в ресторане: салфеточки, тарелочки, вилочки, ложечки.

На следующий день я был приглашён на обед из пяти блюд с отличным вином. А ещё через день оказался у Нелли в постели. Остап Бендер о такой полнотелой брюнетке сказал бы: «Знойная женщина», что отличало её от моей бывшей жены, и, в отличие от неё же, Неля любила готовить. Как бы то ни было, первое время я радовался обустроенному быту; в дождливый холодный вечер на плите шкварчит мясо в жаровне, в доме тепло, чисто, всё на своих местах. Хозяйка чуть ли не каждый день с остервенением пылесосит ковёр на полу.

Не помню, что случилось раньше: или надоело пылесосить ковер, или моё раздражение по поводу её непонимания того, о чём говорю, взяло верх над желанием сохранить уютный быт. «Но я же не об этом!» – стервенел я, в который раз услышав нелепый ответ на мои слова. Сначала хозяйка терялась, тупо уставившись на меня, затем, гордо вскинув голову, заявляла: «А я об этом!» Домовитая Неля при виде меня с книгой в руках досадовала на то, что я занимаюсь не тем, чем нужно. «А чем нужно?» – спрашивал я.

«Ну, мало ли работы, которую можно найти в доме. Сидел бы, ковырялся над чем-нибудь и нервы бы свои успокоил, а то ведь вижу – не в себе ты». Моя сожительница напоминала завхоза: всякий раз оглядывая своё хозяйство, непременно находила, что ещё нужно починить, сделать, купить. Или съездить с ней в мебельный магазин, посмотреть, что нового привезли. И сколько бы я ни призывал: «Подними глаза к небу!» – не могла отвлечься от неизбывного интереса к бытовым подробностям.

Меня хватило ненадолго – иссякло воображение, ведь в каждом человеке нам представляется нечто непознанное, выходящее за пределы повседневности. Неля посвящала меня во все житейские подробности знакомых ей людей – кто с кем встречается, кто кому изменяет. Про мужа не вспоминала, только однажды обмолвилась, что он умер ещё в России. О взрослой, давно самостоятельной дочери тоже молчала – они не ладили.

Когда я заговаривал о русских классиках, собрания сочинений которых стояли на полках, хозяйка спешила поведать, кто из писателей на ком и сколько раз был женат… Рассказывает, например, о жёнах и возлюбленных Ивана Бунина, а мне вспоминается его очерк о путешествии в Палестину, где он писал о том, что «человек в бесконечности мира боится одиночества, богооставленности как в холодной России, так и в жарком Израиле…» Как только речь зашла о Льве Толстом, Неля тут же сообщила, что он приходился отцом чуть ли не половине детей его родовой деревни… У меня же всплыли в памяти слова классика о неотделимой от разума вере иудеев, о единстве Бога. При этом писатель земли русской ссылался на Христа, который на вопрос: «Какая есть первая всех заповедей?» – отвечал: «Яко первейшая всех заповедей: Слыши Израилю, Господь Бог ваш, Господь есть един».[215] О том, что Бог один, един и у него нет детей, писал и Иван Бунин в рассказе «Смерть пророка».

Я пытался перевести разговор о незаконнорождённых детях Толстого на его философские взгляды. Заговорил о том, что он искал в иудаизме Закон, согласно которому можно не только жить, но и умирать. А Бунин опоэтизировал библейские пророчества. Хотел рассказать хозяйке квартиры о своей неизменной любви к Чехову. Вопреки бытующему мнению, он не был антисемитом, о чём и говорил: «Я лично евреев – хороших людей – люблю, а нехороших не люблю».[216] Он же писал о единстве Творца: «Бог у всех один, другое дело, что люди часто слепы и глухи к прекрасным словам Святого Писания».[217]

По-разному причастны русские писатели к евреям и библейской истории. Для Ивана Бунина Палестина – память о прошлом, которое неотделимо от настоящего, вечный диалог Бога и человека. Лев Толстой ищет в иудаизме, в Торе ответ на общечеловеческие вопросы о смысле жизни здесь, на земле. Антону Чехову близки законы справедливости, добра и философия Экклезиаста, где «всё возвращается на круги своя».

Ни к чему были Неле мои умозаключения, а мне незачем был её сервис. И всё-таки, считая себя честным человеком, я не относился к ней потребительски. Стараясь сделать её соучастницей своих раздумий, делился мыслями, рассказывал о своих находках в магазине русской книги. Бывало, брал с полки нужный том классика и читал вслух. Первое время Неля терпеливо слушала, затем стала перебивать на полуслове заявлением о каком-нибудь пустяке. Все мои попытки перевести разговор на духовные поиски кончались тем, что Неля ненадолго замолкала, затем снова возвращалась к любимой теме: «кто с кем и когда». Я ждал удобного момента, чтобы улизнуть в свою комнату и закрыть за собой дверь, а она томилась ожиданием, когда мы, наконец, окажемся в спальне.

Я чувствовал себя виноватым, ведь женщина старалась угодить, готовила изысканные блюда и по праву ждала благодарности. Сколько раз говорил ей: «Зачем тратить время на столь трудоёмкие обеды? Килька, что продаётся в русском магазине, с картошкой меня очень даже устраивает». Спустя месяц затосковал. Утром, пока жара не сменила ночную прохладу, хотел выскользнуть на улицу, но тут же передо мной появлялась хозяйка квартиры: «Куда с утра пораньше?!» Я хотел найти привычное уединение в вечерней прогулке, и тут же следовал оклик: «Куда на ночь глядя?!» Одним словом, сытая жизнь в обустроенной квартире представилась замкнутым пространством; за повседневностью не проглядывал свет, который мы ищем за горизонтом.

Хозяйка, когда я засиживался за принесёнными из университетской библиотеки книгами, причитала: «Ладно бы сгодилось кому твоё усердие – выступал бы с лекциями или по радио, за что деньги платят, а так зазря зачем глаза портить». Она часто вспоминала о своём предыдущем жильце, которого называла мужем: «Сбежал! Предатель! Ну что ему, паразиту, не хватало?! Готовила, гладила ему рубашки! Как приехал в Израиль, долго не мог найти работу, я его кормила, а как устроился – сбежал. Правда, рукастым был – ремонт сделал, в кухне шкафы – тоже его работа. Ладно бы с молодой связался, а то взял на шесть лет старше себя».

Я ушёл, вернее сбежал, пока Нелли не было дома. Вот и про меня скажет: «Паразит! Ну что ему не хватало?!» Мне не хватало у неё увлечённости, интереса, выходящего за пределы кухни и постели. И в этом смысле живущий своим искусством непризнанный нищий художник привлекательней удачливого обывателя. Чтобы хоть как-то сгладить вину, купил и оставил на столе янтарное ожерелье, на которое хозяйка облизывалась в соседнем магазине, и деньги за трёхмесячное проживание. Наверное, нужно было поговорить, объяснить нашу несовместимость, но вряд ли бы она поняла, что подобной семейной жизни можно предпочесть омолаживающее душу одиночество.

Не прошло и года, и я затосковал по живому теплу, участию. Однажды в автобусе не мог отвести взгляд от оголённой руки женщины, держащейся за верхний поручень, не сдержался и как бы случайно дотронулся. Сейчас, по прошествии двадцати с лишним лет, мне, давно не молодому человеку, остаётся только мечтать о присутствии женщины, единомыслии с ней. И всплывает в памяти упование Пушкина: «И может быть, на мой закат печальный блеснёт любовь улыбкою прощальной…» «Блеснёт любовь…» – снова и снова как мантру повторяю я.

Читал, что перстень, талисман, который поэт никогда не снимал с руки, был украшен надписью на иврите. Сам он свою родословную считал от иудейского древа царя Соломона. В моём воображении рисуется картина: чернокожая царица Савская, прослышав о Соломоне – правителе иудейского государства, мудрость которого «была выше мудрости всех сынов Востока и всей мудрости египтян», – приехала к нему на верблюде в окружении подданных. Решив, что лучше быть правительницей аравийского государства, чем одной из многочисленных жён царя, она вернулась к себе, будучи беременной сыном и нагруженной богатыми дарами, в сопровождении тысячи еврейских мудрецов. Она одна из всех жён Соломона сказала ему: «Бог отца твоего – мой Бог». Не случайно на могиле Пушкина, согласно его завещанию, памятник с крестом и магендавидом. И не случайно в Израиле оказались эфиопские евреи – потомки царицы Савской и тех мудрецов, что были отправлены с ней, дабы поддерживать веру в Единого Бога евреев.

Воображение опережает, расцвечивает реальность. Увидев на балу графиню Керн, Пушкин написал: «Я помню чудное мгновенье: передо мной явилась ты…» А спустя несколько дней писал кому-то из своих друзей: «Вчера переспал с этой дурой Керн…» Я ли виноват, что и моё воображение приукрашивает действительность; при встрече с незнакомой женщиной, преисполненный надежд, такое придумаю, а потом оказываюсь в ситуации разочарования и тоски.

Я вовсе не соблазнитель, не ищу новых впечатлений, просто желаемое часто выдаю за действительность. Да и женщинам со мной не в радость, ибо больше размышляю о том, что выходит за пределы повседневности. И никто не станет отрицать, что человеку не по силам абстрагироваться от своих мыслей, чувств.

Давно ночь, а я всё стараюсь, но не могу уснуть. Бессонница – это когда мысли увязают и не знаешь, каким образом выйти из состояния бессмысленности, пустоты; вроде куда-то пытаешься идти, но стоишь на месте. Достаю из холодильника и допиваю оставшуюся после моего дня рождения бутылку вина. Возвращаюсь в постель в надежде, что непроизвольно всплывающие воспоминания улягутся в захмелевшей голове и я усну. Не получается. Этажом выше по ночам больная женщина, передвигаясь по комнате, стучала тростью. Недавно она умерла. Однако опять кто-то стучит наверху… Или это мне кажется. Выхожу на балкон, пытаюсь отыскать в черноте ночи звёзды. Должно быть, в такой же безмолвной темноте на этом месте две-три тысячи лет назад искал на небе звёзды пастух среди сбившегося на ночлег стада овец. О чём думал он? Не казалось ли ему, как мне сейчас, что он один в мире?

Читал, что душа припоминает те знания и опыт, которыми она обладала в прошлых воплощениях. Увлечённый представлением времён Иудейской войны, какими их описывает Иосиф Флавий, вижу себя земледельцем, спешащим убрать урожай, пока его не отобрали римляне и не сожгли свои – сикарии, мстящие соотечественникам за миролюбивое настроение. Вживаюсь в отчаяние людей, оказавшихся в осаждённом Иерусалиме, когда смерть представлялась желанней жизни. Лучше быть убитым в бою, чем долго и мучительно умирать от голода. Стараюсь представить наёмного римского солдата, воинственность и агрессивность которого умножалась инаковостью евреев; при этом варвару не было дела ни до иудейских святынь, ни до культуры Рима.

Воображая те давние времена, я вижу себя противником войны, потому что знаю её исход. Иерусалим разрушен, Храм сожжён, тысячи тысяч погибших единоверцев если не в смертельной схватке с врагом, то от голода, болезней. Сколько распятых на крестах, уведённых в рабство, брошенных на съедение львам в римских цирках. В начале же сопротивления вряд ли бы я устоял от решимости схватиться с врагом и отстоять независимость. Четыре года противостоял город мощным легионам. Римляне победили, но не в силу мужества и отваги, а по причине многочисленности и военной техники. В честь победы в Риме воздвигли полководцу Титу величественную триумфальную арку. О чём сейчас свидетельствует эта арка? О мощи исчезнувшей империи в прошлом или о свободном Израиле в настоящем?

Пытаюсь соотнести устройство еврейского общества тогда и сейчас. Законы со времён царствования Давида и Соломона те же. И если в Израиле будут жить согласно основным положениям нашей веры, исчезнет со временем непонимание между людьми, в частности между светскими и религиозными ортодоксами; у последних часто нет желания ни служить в армии, ни работать. Должно быть, считают себя избранными хранителями традиций, соотносят себя с коаним – еврейскими священнослужителями в Храме, но те были с народом, а эти сами по себе – живут отдельно и общаются только между собой.

Велико разнообразие людей, оказавшихся сейчас гражданами Израиля. Ко мне иногда заходит поделиться новостями крикливая тётка из Украины, что живёт в соседнем подъезде. Говорит, что отец её был евреем, он погиб на войне, она тогда маленькая была – не помнит его. С родными отца тоже не встречалась, то ли они не знали о её рождении, то ли отец был сиротой. Тётка-матерщинница у себя в Харькове торговала живой рыбой и объяснила мне, каким образом обвешивала покупателей – дело нехитрое: нужно рыбину бросить на весы, пока с неё не стекла вода. А если кто-то из стоящих в очереди возмущался – посылала куда подальше. Живая рыба была дефицитом, вот люди и помалкивали. Здесь тётка смотрит передачи из России и ругает израильское правительство. И ещё хвалится, как хорошо устроились её дочки. Одна развелась с мужем-алкоголиком, которого привезла сюда, и открыла свой магазин со свиной колбасой и русской водкой – фирма процветает. Другая вышла здесь замуж за араба и сменила имя, теперь она носит хиджаб и при наших случайных встречах во дворе, когда приезжает к матери, показывает фотографии своего трёхэтажного дома и богато убранных комнат. Сказала, что зовут её сейчас так же, как звали жену Мухаммеда – Аиша, в переводе означает «живущая».

– Мне хорошо живётся, а потом в раю будет ещё лучше, – уверяет меня Аиша. – Там, в раю, и едят, и вино пьют, но не пьянеют и не толстеют. А дома в раю подобны шатрам и сделаны из золота и дорогих камней. И будем мы, слуги Аллаха, щеголять в шелках и парче…

– Спасибо за информацию, – останавливаю я прославление мусульманского рая, – но у каждого народа своё представление о пребывании в следующем мире.

– Что же может быть лучше? – недоумевает собеседница.

– Я предпочитаю оказаться в раю, где приобщусь мудрости мира – узнаю, что от чего происходит в этой жизни.

– А зачем?

– Если человек будет знать причины и следствия происходящих событий, всё на земле образуется к лучшему.

Полнотелая румяная Аиша пожимает плечами – ей хорошо, а до всего остального ей дела нет.

Каждому своё.

Вот стоит на автобусной остановке белолицый американец высоченного роста; положим, влюбится он в эфиопскую девочку с профилем Нефертити, которая стоит рядом, – тоже ждёт автобуса. И будут у них детки шоколадного цвета с голубыми глазами. Кто знает, может быть, далёкий предок эфиопки был одним из тех еврейских мудрецов, которых царь Соломон послал с царицей Савской в её страну. И может быть, даже потомком сына первосвященника, который тоже был в числе тех мудрецов.

У меня в столь преклонном возрасте не исчезла увлечённость былых лет, когда я придумывал встретившимся людям разные судьбы. У только что проехавшего на велосипеде мальчика римский нос – прямой, без переносицы – такие носы на античных статуях. И мне тут же представился умирающий от ран римский солдат, которого выходила еврейская женщина, лишившаяся в войне всех своих близких. Два потерянных одиноких человека выжили, родили сына, у сына был сын… и вот спустя двадцать веков проехал мимо меня их отпрыск, унаследовавший от римского предка его нос. Сколько мы всего прошли; обездоленные, изгоняемые, презираемые, насильственно крещённые, втайне оставались евреями и при первой же возможности возвращались к своей вере.

Удивительное разнообразие лиц людей, идущих мне навстречу. И детишки в сквере такие разные; пытаюсь угадать их врождённые задатки: темперамент, любознательность – и воображаю, какими они станут взрослыми. Характер проявляется рано. Вот две девочки на детской площадке стараются взобраться на горку: одна голубоглазая золотоволосая ашкеназка, оглядывается на маму – ждёт помощи; другая смуглая с копной чёрных кудрей сефардка пробует сама подняться, карабкается, падает, встаёт и снова пытается одолеть высоту.

Вот так же карабкаюсь и я. Кому нужны мои накопленные за долгие годы записи? Разве что сосед, дай ему Бог здоровья и долгой жизни, позаботится и отнесёт их в Институт рукописей – своеобразный склад творчества графоманов. Какой смысл менять в воображении ход истории, представлять, будто не было рассеяния и мы никогда не уходили со своей земли? Сейчас разноязыкие люди Израиля вспоминают традиции давних веков. У ашкеназов и сефардов осталась, с некоторыми отличиями, память праздников, сохранились имена и присущие священнослужителям фамилии вроде Леви и Коэн. И только йеменцы, оторванные от еврейского мира со времён Первого Храма, сохранили в своей музыке отдельные звучания той эпохи.

Каждая община сама по себе, я не знаю тех, кто приехали из Африки, они не знают приехавших из России. Не пересекаюсь я и с героической молодёжью, которая, пренебрегая опасностью, живёт на территориях. Не встречал и тех, кто мечтает жить в Америке, где у большинства мусульман нет установки сражаться и умирать ради торжества ислама. Впрочем, теракты случаются и там. Да и не только в терактах дело; недавно встретил молодую пару, которая, уехав в Канаду, через два года вернулась – говорят, что там можно заработать много денег, но жить интересней в Израиле. Как бы то ни было, евреев объединяет сознание общей исторической судьбы; прошлое – оно же, в некотором смысле, и настоящее.

Что касается мессианской эпохи, то есть всеобщего братства – это в будущем, сейчас же никто не знает, каким образом решить проблему с израильскими арабами. Казалось бы, куда как просто: два государства для двух народов – у каждого своя экономика, культура. Однако это трудно сделать, потому как их поселения перемежаются с нашими по всей стране, а в Старом городе, в районе Храмовой горы, арабские и еврейские дома стоят чуть ли не вплотную. Положим, не было бы этой территориальной проблемы, и мы бы разделились, тогда получили бы соседнее государство, у которого не было бы необходимости иметь ракеты дальнего действия, обошлись бы примитивными пушками. Арабы среди нас – в больницах, магазинах, автобусах, и я не один, кто не знает, как общаться с ними. Вроде миролюбивые, а отвернёшься – получишь камень в спину, что и случилось со мной на прогулочной дороге Таелет.

В бассейне, куда иногда хожу, уборщик-араб, и я ловлю себя на невольной, чуть ли не заискивающей улыбке, вызванной угрызениями совести: мол, я господин, а он у меня в услужении – полы моет. Это чувство присуще не только мне: не раз слышал, что наши работодатели арабам дают более лёгкую работу, чем своим единоверцам. Может, из страха? Однажды в узком проходе между домами услышал шаги за спиной, оглянулся – то был араб, он стоял передо мной с оскалом победителя, означавшим: «Ага, бо-и-шься!» Да, я испугался, хоть и постарался придать своему лицу независимое выражение. Случится ли время, когда станем жить по-братски с народом, у которого вечная борьба за лидерство даже среди своих кланов?

Часто от ноющей боли в спине ощущение полного бессилия, хочется лечь, закрыть глаза и ни о чём не думать… При этом боюсь, что не встану. В окне солнце садится, только краешек виден, быстро темнеет… Моё одиночество длиною в жизнь. При, казалось бы, полной отрешённости где-то в глубине души тоска по неслучившемуся чуду, чуду любви. Тело стареет, слабеет память, а мечта всё та же; в юности она как могучие крылья за спиной, затем крылья теряют перья, однако время от времени воскресают забытые желания… Всплывают в памяти строчки когда-то прочитанного стихотворения израильской поэтессы Елены Аксельрод:

Господь, помилуй и спаси –

не оставляй меня одну.

Не забирай, кого люблю,

не дай утратить дар любви.

Покуда я могу дышать, оставь мне хоть одну

струну –

Струну любви и доброты,

а остальные все порви…

Услышать бы в последнем забытье музыку Маллера, не буду сопротивляться ей, поднимающей и уводящей из этого мира. Вот уж воистину дух дышит, где хочет; ничто не располагало будущего всемирно признанного композитора к занятиям музыкой в семье потомственного трактирщика. Казалось бы, обычная, присущая многим жизнь: юношеская несчастная любовь, необходимость зарабатывать деньги и мечты, не соответствующие реальности. И те же вопросы, которые задаёт себе каждый: «Почему ты жил? Почему страдал? Неужели всё это огромная страшная шутка?» Сколько раз я пытался понять: что же это за сила, поднимающая художника над бытом и превращающая его мысли, переживания в искусство? Умение видеть, слышать, сопереживать? Ибсен по этому поводу сказал: «Я получил дар страдания и стал певцом».

Успех, слава Густава Маллера перемежались уничтожающей критикой. Жена, не свободная от антисемитизма родителей, по собственному признанию, вышла за него замуж потому, что «никогда не могла устоять перед гениями». Композитор, живший, дышавший своим искусством, мог ли оставаться иудеем в католической стране? Крещение оказалось «входным билетом» на сцены европейских городов. Крестившись, писал о себе: «Я трижды лишён родины – как чех в Австрии, как австриец среди немцев и как еврей во всём мире. Я повсюду незваный гость, везде нежелателен…» По просьбе Маллера прощание при его погребении было безмолвным – ни речей, ни песнопений.

Вживаясь в последние дни, часы, минуты человека, для которого музыка была служением, чувствую усиливающуюся боль в сердце. Вытягиваясь на спине, невольно принимаю обычную во время сердечного приступа неподвижность мертвеца. Боль нарастает… трудно дышать… Сосед приедет только через два дня. Нужно сделать усилие, сползти с постели, подняться и тащиться к врачу, что я и делаю. Лучше упасть на улице – тут же подберут.

Осмотр в поликлинике занял всего лишь несколько минут, сделали кардиограмму, велели не шевелиться и вызвали скорую. Не прошло и нескольких минут, явились санитары, уложили на носилки и задвинули в машину. По дороге под вой сирены скорой помощи не знал: то ли оклемаюсь, то ли следует прощаться с жизнью; а сколько ещё непрочитанных книг… Думал о своём единственном внуке, хорошо бы из всего рассказанного мной что-то запало ему в душу…

В больнице сделали обезболивающий укол, и я в силу привычной любознательности стал оглядываться по сторонам. Заметил, что у всех привезённых в отделение кардиологии, в основном пожилых людей, одинаковое выражение лиц – как у несправедливо обиженных детей. Про себя не мог этого сказать, ведь всё, что мог, я уже сделал, а если мои часы окажутся последними, то проследить бы момент отделения души от изношенного тела. Вставать не велели, только и оставалось, что, лёжа на каталке, наблюдать за окружающими. Был приятно удивлён организованностью персонала в больнице – всё четко, слаженно, у каждого свои обязанности – тебя передают с рук на руки, процедура за процедурой – сажают в кресло, куда-то везут…

Очнулся в двухместной палате, моим соседом оказался религиозный сефард, упитанный, самодовольный. Ему есть чем гордиться – восемь детей и без счёта внуков; один из тех, которые чувствуют себя избранными. Я тоже никогда не забывал о Боге, однако всегда сомневался в достаточности ума, чтобы познать волю Творца.

В подтверждение своей значимости сосед процитировал слова Торы: «Плодитесь и размножайтесь, и наполняйте землю, и овладевайте ею…»[218]

– Да, но эта заповедь предполагает не только умножение людей на земле, некоторые понимают её также и в плане созидательной работы: «Преобразуйте среду, покоряйте природу, иначе она поработит вас. Следование этому наказу превращает человека в соучастника Бога в строительстве совершенного мира».[219]

Мой собеседник возмутился подобным толкованием, а когда я сказал, что это мнение учёного рава Соловейчика, замолчал, ибо почитал авторитеты. Может быть, наш разговор продолжился бы, но к нему пришёл сын – большой увалень в белых чулках и при полном чёрном облачении, а физиономия детская: пухлые губы и чуть ли не младенческие бездумные глаза. Пришёл в больницу с невестой, с лица которой не сходила счастливая улыбка, должно быть, по поводу их скорой свадьбы. Судя по всему, она довольна женихом, хоть и нет в нём и тени интеллекта.

– Ты где-нибудь работаешь? – спросил я у недоросля.

– Нет, – с недоумением ответил тот.

– Ты где-нибудь учишься?

– Он учит Тору! – вмешался в разговор папаша.

– У тебя будет специальность?

Мой визави недоумевает по поводу таких вопросов.

– На что же вы будете жить?

– Бог даст! – ответил жених, указав пальцем вверх.

– Зачем нам ваши университеты?! – с чувством превосходства заявляет папаша.

И пока я соображал, что ответить, он продолжал:

– Придёт наше время, и мы сделаем из ваших университетов школы пророков.

– Но… но зачем так много пророков?

Оппонент, не удостоив меня ответом, вышел с сыном из палаты.

При этом я с нежностью подумал о религиозных в вязаных кипах – они учатся, служат в армии, работают и на свои налоги содержат эдаких иждивенцев.

И в который раз я вспомнил нашего законоучителя Гиллеля: он, не рассчитывая на хлеб с неба, рубил дрова, чем и добывал прожиточный минимум. Тем же принципом – не жить за чужой счёт – руководствовался спустя тысячу лет комментатор Торы Раши Шломо бен Ицхак: он зарабатывал тем, что ухаживал за виноградником. Да и не только о хлебе насущном речь. Чтимые в веках мудрецы были высоко образованными людьми во многих областях. У каждого человека свой талант, зачем зарывать его в землю? Творцу не нужна такая жертва. По этому поводу рабби Гиллель говорил: «Кто может вычислить ход небесных светил и не делает этого – Творение Божье они не созерцают, дело рук Его не видят».

Кто бы объяснил, почему некоторые особенно крутые ортодоксы не считают нужным учить своих детей математике, иностранному языку. Ведь таким образом обрекают их на трудности при устройстве на работу, бедность. Широкое образование не может помешать вере. Более того, наука подтверждает веру, на ум приходят слова Эйнштейна о том, что чем больше он постигал мир, тем больше видел перст указующий.

Опять же, упование на Бога не всегда оказывается для ортодоксов достаточным, если заболеют – обращаются к врачам, а когда начинается война, спешат покинуть страну; в аэропорту становится черно от их шляп. А те, кто в вязаных кипах, не на словах, а на деле служат Всевышнему – вскидывают на плечо автомат и идут на передовую. Это Бен-Гурион – наш первый премьер-министр – разрешил ортодоксам не служить в армии, но во время образования государства их было несколько сотен, а сейчас тысячи. Ссылаются на то, что не могут служить вместе с девушками. Почему бы им не сделать отдельный мужской батальон? Впрочем, есть разные типы общин, среди которых есть и солдаты, и специалисты высокого класса, и со временем их становится всё больше.

Для сионистов в вязаных кипах завоевание и защита Земли Израиля – религиозная заповедь. Служба в армии не подвергается сомнению, больше половины выпускников, оканчивающих офицерские курсы с отличием, носят вязаную кипу. При этом не в ущерб религиозному образованию. То самая активная, творческая часть нашего общества. Это они, молодые энтузиасты, создают новые еврейские поселения; свои дома строят за зелёной чертой. Доведись мне жить сначала, стал бы учителем истории, ездил бы из одного небольшого поселения в другое и рассказывал бы детям о наших судьбоносных войнах, о рассеянии и участи поколений, чтобы у них никогда не возникало желания оставить свою землю. Рассказывал бы об антисемитизме в разных странах, который сейчас почему-то усиливается даже в Америке, где евреи чувствовали себя вольготно. Говорил бы, что у нашего народа справедливость превыше всего, ещё в древности, как нигде в мире, раб наравне с господином мог отдыхать в Шаббат, и, если у хозяина недостаток хлеба, он должен разделить хлеб с рабом. И конечно, запрещалось всякое насилие над рабом, ибо в нём также признавалось человеческое достоинство. Рассказывая историю страны, я бы помогал детям понять, вобрать в себя жизнь тысячелетий.

На улице холодно, дождь. В нашей солнечной стране, когда небо закрывается тучами и идёт дождь, улицы сразу пустеют. Я тоже сижу дома, словно в осаждённой крепости. Если отдам Богу душу в дни, когда сосед уезжает к дочери на несколько дней, первым это обнаружит Юваль – мой помощник, который приходит два раза в неделю; у него и ключ есть от нашей квартиры. В Израиле он называется «метапелет», что означает – ухаживающий за больными и немощными стариками. Юваль делает всё, на что у меня уже нет сил.

Вот и сейчас он поменял лампочку в люстре. Я и сам мог бы это сделать, если б залез на стремянку, но боюсь упасть и сломать руку или ногу, тогда окажусь совсем уж беспомощным. За всякую услугу, которая не входит в обязанности метапелета, пытаюсь дать деньги – не берёт. Добрый религиозный человек не хочет брать плату за столь незначительную, по его разумению, работу. Я сказал: «Вот и в прошлый раз не взяли деньги, вы меня ставите в неловкое положение». Он, стесняясь, взял и продолжает стоять, наверное, ждёт моего всегдашнего приглашения пить кофе. Мне ничего не остаётся, как преодолеть в дождливую погоду всегдашнее недомогание и варить кофе.

Юваль репатриировался из российской глубинки, там, в шахтёрском городке, играл в захудалом ресторане на саксофоне. Здесь приобщился к религии, сменил имя и словно вычеркнул из памяти прошлую жизнь. Будто и не было провинциального захолустья Донбасса и шпаны, которая его называла «жидовской мордой». По доброте души Юваль хочет поделиться со мной своими новыми познаниями. Вот и сейчас утверждает неизменность Устного Закона, Талмуда, со времён двухтысячелетней давности.

– Но Устный Закон, в отличие от письменного – Торы, ориентируется на настоящее время, то есть учитывает особенности сегодняшнего дня, – возражаю я.

– Нет, мой рав сказал…

Я в нетерпении перебиваю:

– Устный Закон нельзя было записывать, поскольку жизнь с течением времени меняется, следовательно, менялись и правила поведения. Записали из страха утратить текст после поражения в войнах с Вавилоном и Римом. На сегодняшний день из того, что записано в Талмуде, соблюдается не всё.

– Всё! Сохранились все правила поведения! – страстно возражает Юваль.

– Например, в Талмуде сказано, что «в случае необходимости защищать границы своего государства – воюют все». – Иду к полке с книгами, достаю том Талмуда и читаю: – «Оборонительная война – заповедь. В этом случае закон об освобождении от военной обязанности того, кто только что женился, посадил виноградник, построил дом – не действует. Весь Израиль без исключения обязан принять участие в войне».[220]

Юваль молчит, и я продолжаю:

– Впрочем, было исключение, если кто-нибудь заявлял, что боится, – его, чтобы не сеял панику в боевых частях, отправляли в хозяйственное подразделение. Сейчас же очень просто «откосить» от армии. Уж не говорю о религиозных – тех, которые особенно крутые.

На столь очевидное несовпадение положения Устного Закона с ситуацией сегодняшнего дня Юваль не обращает внимания и продолжает настаивать на неизменном следовании предписаниям Талмуда. Я снова напоминаю о назначении Устного Закона, который должен меняться в зависимости от обстоятельств нового времени. Однако мой собеседник с упорством маньяка вновь и вновь настаивает на своём.

При таком непризнании очевидных фактов и отсутствии логики я, едва сдерживая раздражение, продолжаю:

– Иудаизм не догма, а живая мысль, отвечающая на запросы сегодняшнего дня. По мне, так дерзость ума, а не бездумное отношение к словам своего рава должна быть присуща верующему человеку. Религия на уровне догмы ведёт к фанатизму.

Если бы мне удалось преодолеть раздражение, я бы не стал говорить своему помощнику последние слова, ведь у всех свой склад ума, зачем обижать человека. Опять же, каждый ищет Бога своим путём. Для кого-то это безусловное исполнение предписаний своего рава, а кто-то придерживается мнения Рамбама о том, что «философия – царская дорога к Богу».

Должно быть, Юваль решил, что в следующий раз он одолеет мои сомнения и я стану внимать словам, которые сказал его наставник. В доказательство своей правоты он вспомнил:

– Левиты – служители Храма – не воевали, и жили они на десятину от урожая, которую собирал народ.

– Во-первых, левиты и коханим воевали, а во-вторых – в то время, когда был написан Талмуд, Храма уже не было и левитам негде было служить. Конечно, я тоже за то, чтобы человек редкого ума не подвергался опасности на войне. Но не повезло мне встретить мудреца из армии чёрных шляп. Может быть, потому, что не пересекаемся – разделены, подобно маслу с водой, что не смешиваются в бутылке.

Когда наконец за Ювалем закрылась дверь, я стал корить себя: ну зачем я прицепился к нему?! Он хороший безобидный человек, к тому же недавно разорился. Будучи владельцем маленького магазина хозяйственных товаров, давал покупателям в долг всё, что бы они ни попросили. Давал под честное слово. Кто-то возвращал деньги, а кто-то забывал. Он, подобно моей бабушке в Жмеринке, не записывал долги. При этом бабушкина бакалейная лавка процветала, а Юваль разорился. Должно быть, евреи местечка серьёзней относились к заповеди «не укради».

Как бы я ни уверял себя в том, что мой метапелет бескорыстный добрый человек, он раздражает меня. Ибо мало быть хорошим человеком, необходимо и напряжение ума, стараться понять, что от чего происходит в этом мире. Он же из раза в раз повторяет слова своего рава и остаётся глух к призывам обратиться к фактам, жизненному опыту и здравому смыслу.

А что касается чёрных шляп, то они разные. О хабадниках, например, не скажешь, что они «слишком далеки от народа». К ним можно обратиться за помощью чуть ли ни в любой стране. На соседней улице живёт хабадский рав Хаим Ниселевич – ко всем внимательный, готовый броситься на помощь каждому. Подобно бесхозным старикам в округе, я хожу к нему на Седер Песах, который он устраивает для русскоязычных олим, – не выходить же одному из Египта. Он же, Хаим Ниселевич, прочтёт кадиш на моей могиле.

Израиль – страна чудес, здесь женщины рожают в пятьдесят лет и люди живут долго. Я снова и снова возвращаюсь к прошедшим временам: прошлое в Израиле неотделимо от настоящего. Римская империя и её колонии были так велики, что евреи, проданные завоевателями в рабство, оказались разбросанными чуть ли не по всему миру. При этом я, в отличие от пророка Хошеа, не вижу смысла в рассеянии. Он же полагал, что Господь Пресвятой рассеял сынов Израиля между народами для того, чтобы к ним присоединились прозелиты – геры. Как сказано: «Посею для себя на земле».[221] Но сколько наших погибло, утратили веру среди других народов. А если бы не было рассеяния, Иудея пережила бы засилье иноверцев и снова стала бы независимым государством.

Часто думаю о том, можно ли историю считать наукой или то просто описание событий, не подвластных какой-либо закономерности. Например, завоевания Римской империи и походы Александра Македонского со временем привели к упадку Рима и Греции. Налоги, которые римляне взимали с покорённых народов, не оправдывали содержание армии для усмирения восстаний в провинциях. А после ранней смерти Александра Македонского его держава распалась между воюющими за власть генералами. Уж не говорю о современной истории, о Наполеоне, Гитлере – об их триумфальном начале и бесславном конце. Таким образом, из прошлых завоеваний и поражений можно сделать вывод на будущее. Если за одной и той же причиной часто имеет место однозначное следствие, вывод очевиден – историю в некотором смысле можно считать наукой.

Походы Александра Македонского и Наполеона имели положительное значение в плане культурного обмена Востока и Запада, однако такое могло произойти и без кровопролития. А вот при входе евреев в Кнаан, обещанную Богом землю, речь шла не о культурном обмене, а о категорической смене многобожия на монотеизм, что не могло случиться без войны с местным населением. То была война приверженцев Единого Бога с язычниками – война, означающая начало новой цивилизации. При этом ещё до начала военных действий предводитель израильтян Иисус Навин оповещал аборигенов о том, что каждый может присоединиться к еврейскому народу, отказавшись от идолопоклонства, кровопролития и разврата. Не желающие отказываться от местных обычаев могут уйти. В противном случае – будем воевать.

Мысленно перемещаясь во времени, я снова и снова представляю себя живущим в Иерусалиме двухтысячелетней давности. Была ли у меня горшечная мастерская, или копал колодцы, обладая даром угадывать место подземных вод, или… Ну, неважно, чем человек зарабатывает на хлеб. Представляю тогдашние партии, разногласия. Саддукеи, принадлежащие к знатным аристократическим и священническим династиям, наслаждались в этой жизни и не помышляли о другой, не чаяли ни перевоплощения, ни бессмертия души. Народ не доверял этим представителям Закона, которые, строго наказывая других, себе позволяли всякие вольности. В противовес саддукеям была чисто религиозная партия ессеев – отшельников, живущих в пустыне и не принимающих участия в постановлениях правящей партии. Если бы мне пришлось выбирать, примкнул бы к ессеям, заботящимся о чистоте души. Однако при этом вовсе не обязательно уходить от жизни. В те давние времена, наверное, я был фарисеем и, подобно большинству моих единомышленников, вышел из простого народа благодаря стараниям в приобретении знаний. И не суть важно, из какой я семьи, стриг ли мой прадед овец или ворочал тяжёлыми каменными жерновами. Себя воображаю и пастухом, и пахарем, и виноделом, был красивым и некрасивым, богатым и бедным… Душа, являющаяся в мир в разных обличьях, всё та же. Подобно большинству иудеев тех времён, я следовал за фарисеями, лозунгом которых задолго до Иисуса было: «Суббота для народа, а не народ для субботы».[222]

Чувство справедливости у меня врождённое, в детстве оно касалось даже неодушевлённых предметов, все и всё, казалось, чувствует и боль, и радость – деревья, трава, цветы, картошка, яблоки. «Больно ли картошке, когда её чистят?» – думал я при виде ножа, срезающего кожуру. Тоскует ли испорченное яблоко, когда его выбрасывают в мусорное ведро? Потом появилась причастность к судьбам ушедших поколений, будто мы, современники, в некотором смысле живём на виду у всех страдавших и невинно погибших во времена войн, инквизиции, погромов, Холокоста. Не мучительная ли смерть наших предков возопила к Творцу о милости к народу, первым признавшему Его единство и всемогущество, не им ли мы обязаны созданием нашего государства?

На одно и то же время – конец старого и начало нового летоисчисления – приходятся разные, часто судьбоносные события и учения в Иудее. Ирод – злодей, убивал людей вопреки еврейскому Закону, запрещающему казнить без приговора Синедриона, и которого называют Великим, явился причиной вседозволенности, разложения нравов народа. Ему, ставленнику Рима, готовому на любые преступления, всё сходило с рук. Во времена этого пренебрегающего человеческими законами правителя жили праведники, мудрецы. Конечно, имею в виду Гиллеля, который, в отличие от Шамая, предпочитавшего обучать богатых и благородных, принимал в свой бейт-мидраш всех – и бедных, и старых. Слова Писания «возлюби ближнего, как самого себя» Гиллель истолковал конкретней: «Относись к другому так, как ты хочешь, чтобы относились к тебе». Язычнику, который обговорил свой переход в иудаизм требованием обучить его всей Торе, пока он будет стоять на одной ноге, сказал: «Не делай другому то, что ненавистно тебе самому». И это в большей степени, нежели «возлюби другого как самого себя», соответствует жизненным ситуациям, ведь ближнему не всегда нужна именно та любовь, с которой мы хотим, чтобы относились к нам. Гиллелю же приписываются слова Талмуда: «Суббота должна служить вам, а не вы субботе». К нему, толкующему Закон в зависимости от конкретных обстоятельств, обращался народ – приверженцы фарисеев. Его называли «старейшиной» за духовную мудрость; свод законов еврейского права написан с его слов. Оказалось, что и наставления, которые я слышал ещё в России, тоже принадлежат ему: «Если я не для себя, кто для меня? И будучи только для себя, кто я? И если не сейчас, то когда?» Одним словом, Гиллель – учитель поколений на все времена.

И напротив, строгий Шамай из богатого и знатного иерусалимского рода, в отличие от Гиллеля, держался буквы Писания, не допускал свободы толкований, то есть не учитывал ситуацию, в которую невольно попадал человек. В основе предписаний Шамая – чистый Закон, буквальное понимание установлений, он судил как бы сверху. Одним словом, по принципу «сытый голодного не разумеет». Гиллель же вносил в толкование Святого Писания дух терпимости, исходил из заботы конкретного человека. Говорил: «Никогда не суди другого, прежде чем поставишь себя на его место». Простолюдины, добывающие хлеб тяжёлым трудом, говорили, что Гиллель лучше понимает их, ведь он и сам когда-то был бедным дровосеком.

Притом что разные подходы Гиллеля и Шамая сходятся в высшем понимании единения Бога и человека, есть мнение, что со временем возьмёт верх школа Шамая. Я в это не верю, как не верю в идеальные условия жизни, при которых не будет необходимости принимать трудные решения.

Интересно, что взгляды этих мудрецов разделились и в вопросе зажигания ханукальных свечей. Шамай зажигал в первый вечер сразу восемь свечей, разумея изначальный подъём души. Затем с каждым днём убавлял по свече – так мы умаляемся, становимся всё смиренней перед Богом. Гиллель же, напротив, начинал с одной свечи и доходил до восьми – так мы постепенно набираем знания, жизненный опыт и наш диалог с Творцом становится более осознанным. Творцу нужен партнёр, а не раб; Бог евреев предполагает в человеке индивидуальность, стойкость; не борьба ли Иакова с ангелом на лестнице, уходящей в небо, предшествовала словам Создателя: «Ты боролся и победил!»

Цель творения человека в осмыслении мира и себя в нём. Два с половиной года спорили школа Шамая и школа Гиллеля; одни говорили: «Человеку лучше не быть созданным, ибо горестей и страданий больше, чем радости».

Другие полагали: «Человеку лучше, что он создан». Посчитали голоса и решили: «Человеку лучше не быть созданным, но теперь, когда он уже есть, пусть покопается в своих деяниях». О том же писали греки: люди поймали бога лесов Пана и спросили его: «Что лучше – родиться или не родиться?» Пан долго молчал, а когда понял, что его не отпустят, пока не ответит, сказал: «Лучше не родиться, так как горестей в жизни больше, чем радости, но, если уж родился, пусть подумает: зачем он». Настоящая мудрость едина во все времена.

Интересно, когда внук спрашивает меня об Иисусе, он хочет определиться в своей вере? Или просто из любопытства сравнивает рассказы своей матери-христианки с моими? Конец старого и начало нового летоисчисления явились судьбоносными в нашей истории, именно на это время приходится появление основателя христианства – Иисуса из Назарета, для которого Закон иудеев – обязательный нравственный минимум, предполагающий добрые отношения, справедливость и любовь к ближнему. Спустя несколько десятилетий был разрушен Второй Храм, и не стало места, которое не только было символом единства евреев, но и местом жертвоприношений за инаковерующих.

Я говорил своему мальчику о том, что в первом веке для того, чтобы стать христианином, нужно было сначала стать иудеем, и называли себя новообращённые евреями. В следующий раз скажу, что учение Иисуса, или, как его называли – рабби Иешуа, и догмы христианства четвёртого века – не одно и то же. Не к Творцу – Создателю вселенной, к которому нужно подниматься усилием воли, ума и души, а к обожествлённому человеку обращались последователи зачинателя христианства – апостола Павла.

Сколько раз ловил себя на ощущении, что живу в прошлом и в настоящем времени. Всякий участок земли в Иерусалиме представляется мне исхоженным моими дальними единоверцами. В моём районе Армон ха-Нацив много ворон, слышал, что здесь на подступах к Храмовой горе были жестокие бои с римлянами и полегло так много людей, что трупы не успевали убирать, вот и слетелось сюда вороньё. По мне, так и теперь, случись война с арабами, первыми должны идти старики, молодые должны жить.

Кто-то из моих предков стоял на том же возвышении, где сейчас моя улица Дов Грунер, смотрел на заросшие лесом склоны гор, на виднеющиеся невдалеке холмы – там сейчас вечнозелёные поля и сады кибуца Рамат-Рахель. Под моим окном разрослась сосна, на которую когда-то смотрел с балкона сверху вниз; за двадцать лет, что живу здесь, она высоко поднялась и закрыла хлипкие ворота детского сада. В который раз закрадывается в голову опасение: не придёт ли ночью террорист, чтобы под прикрытием веток сосны подложить взрывное устройство? Впрочем, сейчас холодно, дождь, можно не опасаться – порох отсыреет и не сработает.

В такую погоду, когда небо закрыто низкими тучами, мысли застревают, хочется спать, как медведю в берлоге… Где-то в подсознании всплывает стук колёс телеги по булыжной мостовой… лошадь, которая подбирает губами кусочек сахара с моей ладони… Где это было? И было ли? Я ведь вживаюсь во всё увиденное, прочитанное. Недавно прочитал объявление на столбе: «Требуется няня к ребёнку – любящая, ласковая…» – и тут же ощутил себя этой самой няней.

Серое небо, дождь, монотонный стук капель по оконному стеклу усыпляют; воображение себя в других воплощениях и временах пропадает, и я остаюсь тем, кем есть – немощным стариком, «алтер захен» – старой ветошью. Появляется ощущение незаполненного времени – ненужной свободы.

Тем, кто, подобно мне, приехал в Израиль в пенсионном и предпенсионном возрасте, платят пособие, у нас нет необходимости работать, и мы не зависим от расположения начальства. Свобода, раскрепостив воображение, дала и сознание невостребованности. Сколько себя помню, представлял чувства и мысли других людей, вживался в их ситуации – всё больше горестные, пытался разрешить их проблемы. И сейчас, когда случается разговаривать с незнакомым человеком, настолько увлечён желанием распознать его, что часто не слышу или забываю, о чём меня спрашивают. Ищу в людях главную направленность ума и души. «Бог евреев – Бог индивидуальности, а не стадного сознания». При этом никогда не оставляло понимание необходимости справедливости в каждой судьбе. Основатель нашей веры – Авраам – обращался к Вседержителю: «Не может быть, чтобы Ты поступил так, чтобы Ты погубил праведника с нечестивым». Полемика и спор предполагают возможность соучастия, самостоятельного познания истины.

О чём бы ни думал, снова и снова оглядываюсь на часы, сосед должен был давно вернуться. Всякий раз, когда он уезжает в Кирьят-Арбу, душа моя не на месте, не могу избавиться от чувства тревоги. Хоть там и есть наши стерегущие безопасность солдаты, никогда нельзя быть уверенным, не выскочит ли на тебя араб с ножом. Включаю телевизор, чтобы услышать последние новости: не случился ли теракт на дороге…

Наконец звук ключа в замке, и я спешу открыть дверь.

– Гамарджоба![223] – приветствует меня Давид. – Ты что, стоял под дверью – ждал меня? Виноват, опоздал на всегдашний автобус, пришлось ждать следующего.

– Моё беспокойство из-за того, что ты не осторожен и, подобно миролюбивому царю Соломону, хочешь со всеми дружить. Арабы же не могут примириться с нашим присутствием здесь и в Хевроне в частности. Могилу праотцов считают своим достоянием.

– Свою воинственность, – откликается Давид, направляясь в ванную комнату мыть руки, – они объясняют тем, что ни один народ не потерпит над собой власти другого народа. Не могут смириться с данностью – это наша земля. Захватили наши главные исторические места: Храмовую гору, Восточный Иерусалим, Хеврон. А вот на Ашкелон – старинный город, где жили плиштим, не претендуют, хоть там, я слышал, была мечеть, в которой находилась голова Хусейна – внука Мухаммеда. Именно на наших знаковых библейских святынях – могилах Шмуэля, Иосифа, Рахели – возвели свои цитадели. И построили свои дома и мечети на обжитых нами землях, до сих пор сохранились обложенные камнями земледельческие террасы более чем двухтысячелетней давности.

Я спешу накормить соседа и при этом продолжаю разговор:

– В Средние века, когда мусульмане владели Испанией, они там тоже много чего понастроили – мечети, дворцы, но это не даёт им права объявлять себя, а не носителей креста, хозяевами страны.

– Христиане воевали с арабами, – откликается Давид, а мы надеемся жить с ними мирно бок о бок. Мирно не получается.

– А я всё думаю, почему бы исламским лидерам при столь богатых запасах нефти не пытаться вернуть былое величие? В Средние века арабский мир был центром науки, образования. И никакого фанатизма – пили запрещённое мусульманам вино и содержали гаремы, вопреки своему закону иметь не более четырёх жен.

Давид промолчал.

– Ну, как тебе мой суп?

– Спасибо, вкусный. Суп с грузинским акцентом, напоминает харчо… Вот только ты зря волнуешься, стоит мне задержаться в Кирят-Арбе, и ты сразу воображаешь, что туземцы уже сняли с меня скальп, – смеётся он, стараясь по запаху из открытой кастрюли оценить второе приготовленное мной блюдо – сациви.

– Туземцы, то есть местное население, – это мы. Арабы – пришельцы, – откликаюсь я.

– Знаю, знаю, ты мне сейчас скажешь, что Всевышний нам завещал эту землю. Никто не может подсказать решение. Казалось бы, всё просто: двадцать мусульманских стран с площадью, в восемьсот раз превышающей размеры нашего государства. На каждого еврея в мире приходится сто мусульман…[224]

– Евреи, осветившие мир своей верой, не имеют права на свою узкую полоску земли?! – в нетерпении перебиваю я.

– Как бы то ни было, выселить мы их не можем.

– В Испании не спрашивали, куда денутся изгоняемые арабы, или, как их там называли – мавры. А ведь мусульманское владычество сопровождалось расцветом страны в области науки, искусства, архитектуры. Мы же застали запущенную одичавшую землю.

– В Средние века не было ООН, – заметил Давид. – То есть я хочу сказать, что никто нынешних хозяев Испании не держал за руки, не мешал им изгнать осевших на несколько столетий мусульман. Нам же только и остаётся уповать на время… ждать. А если бы наши арабы не видели в нас врагов, жили бы вместе, по-родственному. Почему бы и нет.

– Твоё благодушие не соответствует действительности; наши соседи не разделяют твоего миролюбивого настроения! – невольно раздражаюсь я.

Давид молча доедает сациви, поднимается и направляется в свою комнату. Когда волнуется, его хромота особенно заметна, переваливаясь, как спешащая убежать от преследования утка, он скрывается в своей комнате. Через несколько минут выходит и говорит:

– Насколько мне известно, на маврах не сказалось влияние религии христианской Испании, чего не скажешь о наших арабах, которые наследие Авраама и Землю Израиля приписывают себе.

– Крестоносцы тоже хотели обосноваться в Палестине, – замечаю я. – Долгая история нашего соперничества с христианами и мусульманами. Всевышний нам завещал эту землю. И Авраам отдал её Ицхаку – своему духовному наследнику, отослав отсюда других своих детей. Если бы арабы следовали Святому Писанию, не могли бы не признать, что Храмовая гора – наша главная святыня – принадлежит нам по праву наследия.

Давид молчит, и я продолжаю:

– Мечети в Медине и Мекке, где жил Мухаммед, считаются мусульманами более святыми, они и молятся, обращаясь лицом к Мекке, и покойников кладут головой по направлению к Мекке. О том, что Мухаммед был перенесён в Иерусалим, в мечеть Аль-Акса, явившимся крылатым конём и о том, что основатель мусульманства встретил здесь трёх великих пророков: Ибрагима – Авраама, Мусу – Моисея и Иссу – Иисуса, – арабы вспомнили, когда мы заявили свои права на Храмовую гору.

– Одним словом, мы должны молиться за то, чтобы исламисты выполнили волю Бога – отдали Израиль и все святые места иудеям – законным наследникам, – подводит итог нашему диалогу Давид.

– К сожалению, молитвами не обойдёмся. Мы не утратили чувства справедливости, готовности всех любить и, если бы не было нужды защищаться, слились бы с палестинцами в братских объятьях. И это было бы ещё хуже.

– И тогда наши женщины стали бы выходить замуж за арабов, даже если и окажутся пятой женой, рожали бы им детей и, в конце концов, мы бы растворились в мусульманском мире. И наверное, чтобы этого не случилось, не прекращается их ненависть к нам.

– И это правда, – соглашаюсь я. – Ничего не зависит от того, к какому решению мы с тобой придём в наших бесконечных разговорах…

Я не успел договорить – пришла Това. Давиду тоже дали помощницу, которая называется «метапелет». Конечно, разумней, если бы она работала у нас двоих, но к тому времени, когда Това появилась, ко мне уже ходил Юваль, и я не хотел отказывать ему в возможности пополнить его скудный бюджет. Това, подобно моему помощнику, должна приходить два раза в неделю и работать по три часа. Однако справляется за одно посещение – всё делает быстро, аккуратно. Если есть у неё настроение и никуда не спешит – пьёт с нами чай. Миловидная молодая женщина, ей лет двадцать пять или двадцать семь. Высокая, худощавая и одинокая; родители её ушли в мир иной, а замуж ещё не вышла. С первого же посещения, судя по подвижной мимике, быстрой адекватной реакции и чувству юмора, было ясно – девушка умная, тонко чувствующая. Она для меня желанная гостья, а не метапелет соседа.

Приглашаю Тову отведать моего сациви, но она отказывается – спешит, должно быть, на свидание. Наспех убирает комнату Давида, вытирает пыль, моет полы, ещё и ещё раз оглядывает кухню и, убедившись, что всё в порядке и в магазин не нужно бежать – в холодильнике всё есть, – уходит.

Мы с соседом, наверное, представляемся ей скучными, бесполезными стариками, живущими в своё удовольствие на всём готовом. А всякие хвори вроде старческой немощи, диабета, сердечной недостаточности и прочие недуги кажутся молодой женщине пустяком в сравнении с её невзгодами. И она права.

Когда у Товы плохое настроение и нет необходимости спешить, она пьёт со мной чай и рассказывает о себе. В отличие от нас, не знающих забот стариков, у неё вовсе не безоблачная жизнь. Обычно предпочитает приходить в пятницу утром, когда Давид уезжает к дочери и во время уборки никто не крутится под ногами. Опять же, в пятницу, накануне Шаббата, ей не нужно спешить к другому подопечному.

Вот и сейчас Това моет окно в кухне и жалуется на бессонницу:

– Заснула поздно, ночью проснулась с ощущением страха, пустоты…

Она, подобно людям с сильно развитым воображением, в состоянии тягостной неопределённости теряет связь с действительностью. Рассказывает, что вчера ночью ей приснилось или привиделось:

– Лежу в темноте на холодной гальке, кричи не кричи – никого не дозовёшься. Вокруг чёрное безмолвие. Так бы, наверное, и лежала на спине, пересыпая между пальцами мелкие мокрые камушки, пока за окном не начало светать. Страшно…

– У меня подобное состояние тоже бывает, – отозвался я. И тут же представил в черноте ночи замёрзшую мокрую под дождём девушку, которой не к кому обратиться за помощью.

Това молчала, и я продолжал:

– Если такое привидится, нужно вспомнить что-нибудь хорошее или близкого человека…

– Да-да, – соглашается моя желанная собеседница. – Я вспоминаю маму, уже полгода прошло, как она умерла. Чтобы ночью выйти из тяжёлого забытья, встаю, варю крепкий кофе. Взбодрившись, пытаюсь читать, книги не то чтобы спасают, но отвлекают, помогают справиться с бесплодными мыслями, грустными воспоминаниями…

– Например? – спросил я, всё больше обнаруживая сходство наших переживаний.

– Например, сейчас читаю о том, что Луна, притягивая человека, даёт ощущение невесомости, а Земля, наоборот, заставляет почувствовать свою тяжесть…

Това говорила, а я пытался и не мог вспомнить имя человека, изучавшего целебное действие лунного света при сумеречном состоянии сознания.

Потом, глядя на закрывшуюся за ней дверь, продолжал думать об одинокой, неприкаянной девушке, которой только и могу помочь соучастием в переживаниях. Будь она из религиозных, ей бы устроили судьбу – нашли жениха, собрали деньги на свадьбу, и была бы семья, дети.

Религиозные занимаются судьбами своих приверженцев, и в этом их преимущество. Раньше даже в чужеземных странах проданные в рабство евреи не нарушали законы кашрута, мараны перед угрозой смерти старались соблюдать Шаббат. И в давние времена были одинокие люди и разводы, сейчас же их намного больше. Может быть, оттого, что усилилось сознание своей индивидуальности, понятие «мой или не мой» человек, и терпимости поубавилось.

Я стараюсь следовать предписаниям нашей веры, но без фанатизма: свет в субботу зажигаю, потому как повернуть выключатель не считаю работой. Ведь условия изменились, раньше непросто было зажечь огонь – требовалось усилие. На лифте езжу – нет сил подниматься пешком. Молочную и мясную пищу разделяю. Однажды, чтобы удостовериться, что я не самый большой грешник, пошёл на урок к любителям Талмуда, где спросил ведущего: «Что изменилось в устном учении за две тысячи лет? Ведь с изменением условий жизни должны меняться и некоторые правила поведения». Одна из присутствующих дам, должно быть, желая защитить честь преподавателя, который не знал, что ответить, в гневе заявила: «Мы живём по постановлению мудрецов!» «Да, но мнение мудрецов тысячелетней давности не исключает и ваше понимание», – отозвался я. Короткая перепалка кончилась тем, что ведущий – очень подвижный, сравнительно молодой человек с копной светлых с проседью кудрей – заявил: «У нас нет времени на дискуссии», – и объявил тему урока: «Какой толщины дозволено выпекать лепёшки». Я тут же скис – про лепёшки мне было неинтересно. Извинился и ушёл.

Бездумное упорство в соблюдении предписаний поведения ни к чему хорошему не приведёт. Я знал женщину из России, дочь которой вышла замуж за ультраортодокса. Через несколько лет дочь умерла от рака, оставив двух девочек. Как только её мать ни старалась угодить бывшему зятю – ходила в парике, длинных юбках – и всё для того, чтобы он позволил ей видеться с внучками. Однако отец девочек счёл, что бывшая тёща недостаточно кошерная, и не пускал её к детям. Одинокая женщина очень тосковала и недавно умерла. Ума и души не хватило фанатику понять, что такое справедливость, доброе отношение к ближнему – главная заповедь иудаизма.

При этом случается, и ортодоксы нарушают узаконенные правила, например, считают дозволенным жить за чужой счёт. Разве они не знают, что наши мудрецы сказали: «Даже если ты духовный предводитель поколения и обеднел, предпочтительно пойти на рынок обдирать шкуры с падали за пруту в день, но не жить на общественный счёт». Хорошо бы вспомнили по этому поводу и законоучителя Гиллеля, который отказался от помощи брата и, уже будучи обременённым семейством, добывал пропитание подённой работой.

Опять же, согласно нашим религиозным наставлениям, мы должны заимствовать хорошее от всех народов. Так, хорошие дороги, гимнастические упражнения, бани не грех было перенять из римской цивилизации, это не могло помешать еврейскому образу жизни, совершенству души. А всякое непотребство вроде продажной любви и борделей, которые римляне устраивали на рынках, – игнорировать.

Они тоже не остались чужды нашей культуре – взяли у нас философское понятие о единстве Творца.

В воскресенье под вечер приехал из Кирьят-Арбы Давид и мы вернулись к нашему бесконечному разговору о возможных поворотах истории.

– Не будь восстания против Рима, – заметил он, – не был бы разрушен Храм и евреи остались бы на своей земле. Так же, как и война против Вавилона, повлекшая разрушение Первого Храма и изгнание. И всё по вине одержимых вождей, утративших чувство реальности.

– Однако есть и положительные моменты этой одержимости, – заметил я. – После разрушения Первого Храма и возвращения из вавилонского плена наши предки окончательно расстались с идолопоклонством.

– Ну да, – соглашается сосед, – столкнувшись с культурой языческого мира, они выбрали своего Бога.

– Насколько я знаю, в Иудею тогда вернулась меньшая часть, многие прижились там, обзавелись хозяйством и не хотели трогаться с места.

– Вот и американские евреи не торопятся сейчас переселяться в Израиль, – заметил Давид, убирая в холодильник остатки ужина.

– Зато из Ирака, бывшего Вавилона, иудеи оказались здесь. Их правительство дало разрешения на выезд только через два года после образования нашего государства. И то при условии отказа от гражданства и имущества. Не помню, где читал о том, что в 2014 году на территории Ирака осталось всего лишь одиннадцать евреев.

– Однако мы опять засиделись. – Сосед поднялся, пожелал мне уснуть без снотворного и ушёл в свою комнату.

Утром за завтраком он, словно всю ночь мысленно продолжал наш вчерашний разговор, заметил:

– А если бы не было восстания против Рима и последующего рассеяния, неизвестно, сохранили ли бы мы свою веру.

– Рим недолго властвовал над Иудеей; со временем он утратил могущество и все завоёванные им страны снова стали свободными, – откликаюсь я. – А не было бы войны, не случилось бы рассеяния и двухтысячелетних скитаний.

– Положим, но всё равно в дальнейшем пришлось бы воевать с крестоносцами, мусульманами, под владычеством последних оказались многие народы, чуть ли не полмира.

– Если бы сохранилось государство, евреям было не привыкать воевать. Разве мощь крестоносцев и мусульманских завоевателей в последующие века сравнима с римскими легионами?

Давид молчит, и я продолжаю:

– Иудея разгромлена, но сохранилась верность Богу Израиля, и есть основания полагать, что именно в силу этой верности мы не потерялись среди других народов. Даже после поражения восстания Бар-Кохбы, когда, казалось бы, не на что надеяться, были желающие принять иудаизм. Этих людей отговаривали, обращали внимание на унижение и порабощение евреев. Приходящему говорили: «Разве ты не знаешь, что сыны Израиля в это время мучимы, преследуемы, гонимы, истерзаны и страдания постигают их?» Если он отвечал: «Знаю, и для меня это не имеет значения», – больше вопросов не было.[225] Такое нередко случалось и в Риме. Впрочем, тогда же принимали и христианство; в то время христианство мало чем отличалось от иудаизма.

– Благодаря нашему рассеянию языческий мир приблизился к единобожию, – в раздумье заметил сосед. – Меня больше занимают проблемы сегодняшнего дня: воевать или не воевать с соседями, которые со времени образования Израильского государства стали называться палестинцами.

– Никто тебе не скажет, что делать с нашими арабами, ни готовые броситься в бой правые, ни миролюбивые левые. Есть много вариантов ответа, но вопрос остаётся. И от наших с тобой разговоров ничего не изменится.

Сосед, о чём-то задумавшись, молча допивает свой всегдашний утренний кофе. Затем то ли мне, то ли себе говорит:

– Хорошо бы съездить хоть на недельку в Грузию, в деревню, в те безлюдные места, где прошли мои самые счастливые годы. Наш дом, наверное, уже развалился. Перед отъездом в Израиль хотел его продать, но покупателей не нашлось. И даром никто не соблазнился. В наших горных селениях много осталось пустых домов. Там и сейчас, по прошествии многих лет, наверное, ничего не изменилось: всё так же медведи выходят из леса и не прекращается шум горной речки… Как в опустевшей деревне справляются с жизнью несколько оставшихся в своих обветшалых домах старые женщины? Не хотят оставлять обжитые места, огороды. Или некуда им уходить. Вот бы повернуть время вспять, восстановить дом, сад и дорогу в школу над обрывом… И встречу с Софико…

– Поезжай, – отозвался я.

– Боюсь, отдам там Богу душу, – вздохнул Давид. – Кто в нашем возрасте решится на столь трудное путешествие. Из всех моих близких в Грузии уже никого не осталось.

– Тоже бы не решился, – отозвался я, складывая в раковину грязную посуду после нашего завтрака.

Давид снова вздыхает и отправляется в свою комнату. Дверь не закрывает, это значит, что чувствует себя нехорошо и, если ему станет совсем плохо – я услышу его зов или стон.

Я оглядываю кухню – нет ли какой необходимой работы – и тоже иду к себе. На моём столе две стопки книг: справа те, что уже прочёл и должен отнести в русскую городскую библиотеку, слева – те, что ещё не листал. Читать мне становится всё трудней, болят глаза. Вытягиваюсь на постели и предаюсь своему всегдашнему занятию – вживаюсь в чужую жизнь; это у меня происходит на бессознательном уровне. На сей раз вспоминается недавняя беседа с моим помощником – Ювалем. С ним неинтересно разговаривать, потому как на всё у него готовый ответ – поучения его рава. Невозможно добиться собственного мнения, только и слышишь: «Рав сказал…». Я заметил ему: «Ты нарушаешь одну из главных заповедей – не сотвори себе кумира. Человек не должен отказываться от собственного мнения». Юваль возразил: «Кумир – это идол, которому поклонялись язычники, а мой рав всю жизнь учится, ему видней».

Возражать не было никакого смысла. Куда как занимательней разговаривать с помощницей Давида – Товой. Сейчас, когда она работает со стариками, у неё достаточно времени, чтобы размышлять над сценарием своей жизни, который высветился со смертью матери. Рассказывала, что из всех маминых вещей оставила лишь ветхий кожаный портфель, где хранится мамина трудовая книжка и её единственная юношеская фотография, на которой она похожа на Сару Бернар. Фотография французской актрисы лежит тут же. У них тонкие черты одинаково серьёзных лиц, чуть прищуренные глаза – и той и другой судьба отвела трагические роли. Одной – на сцене, другой – в жизни.

– Мама мечтала стать актрисой, – рассказывала Това, – судя по маминым обмолвкам, обрывкам воспоминаний представляю её жизнь. Неуверенная в себе, она так и не решилась уехать из Ростовской области в город поступать в театральное училище. После десятого класса подала документы в педучилище, что было в пределах досягаемости от дома, и там, в отличие от вожделенного театрального, не было конкурса. Потом долго работала учительницей начальных классов. Двадцать фотографий с 1958 по 1978 год, где мама окружена первоклашками, лежат в отдельном конверте. Дети долго помнят первую учительницу, других забывают, а первую помнят.

К каждому визиту Товы стараюсь купить букет из жёлтых роз, какие она любит. И что-нибудь вкусное. Наверное, у неё кроме меня нет столь внимательного и доброжелательного слушателя.

Сегодня пятница, после уборки в комнате Давида она не спешит на другую работу, пьёт со мной чай и рассказывает про свою жизнь.

– Мне через три года будет тридцать лет… – в раздумье говорит гостья. – В моём возрасте мама вышла замуж за дважды разведённого папу, он был намного старше её. Мама хотела ребёнка. Не получалось. Я родилась спустя пять лет после того, как родители переехали из Ростовской области в Израиль, в город Арад, что недалеко от Бэр-Шевы. Должно быть, сказался благоприятный климат. Почти все мои фотографии детских лет с мамой – она не спускала меня с рук. В три года отвела в детский сад и снова пошла работать в школу. Мама рассказывала, что, оказавшись одна среди незнакомых детей, я всё время плакала. Плакала до тех пор, пока мама не забрала меня. Перед отцом она оправдывалась тем, что я необщительный ребёнок.

– Да-да, понимаю, – отзываюсь я, подвигая гостье вазу с фруктами, – у нас под окнами детский сад и каждый год первого сентября туда приводят новых детишек вместо тех, которые уходят в школу. И каждый год в течение полутора-двух месяцев, пока новенькие привыкнут, слышен ужасный рёв. Сколько раз ловил себя на желании спуститься, взять маленького на руки, прижать к себе.

– Вот и мама не могла выдержать мой нескончаемый плач, забрала меня через несколько дней. В семь лет отвела в школу. Без знаков отличия, но и без порицаний прошла службу в армии, где из-за слабого здоровья проходила строевую подготовку в помощниках повара. Гляжу на свои фотографии тех лет: тоненькая, глазастая, светловолосая – красотка, одним словом. Именно меня выбрал тогда Игаль. Высокий мужественный сержант инженерных войск, он был завидным хавером для всех девчонок. Я гордилась его вниманием. Отбыв срок в армии, мы вместе сняли квартиру в Хайфе и пошли учиться в Технион. Не давалась мне наука программиста, а Игаль, напротив, плавал в ней как рыба в воде. О том, чтобы помочь мне разобраться в той премудрости, не заикался, а я не просила. Короче, через год меня отчислили по причине неуспеваемости, а он продолжал учиться. Сейчас заведует фирмой, жена тоже козырная дама, есть дети – есть всё, что хотел бы иметь каждый. Приложи я тогда сверхусилия, может, тоже стала бы программистом. Только всё равно ничего бы у нас не склеилось. Мы ведь и по темпераменту разные: я нетерпимая, страстная, с резкими перепадами настроений, он рассудительный, целеустремлённый. Я бы рада стать такой же, как он, но разве человек волен изменить себя? Игаль на меня, неудачницу, всё меньше тратил своё драгоценное время. Как бы я ни старалась удержать его, наши отношения были обречены. От страха, что не сегодня-завтра он меня бросит, сама торопила разрыв – откликнулась на ухаживания другого хавера. С другим тоже ничего не вышло, да он мне и не очень нравился.

– Ой! – всполошилась гостья, оглянувшись на часы, – сегодня перед Шаббатом автобусы не ходят допоздна!

Я порываюсь проводить. Она отказывается: «Нет-нет, сидите, а то мне потом придётся провожать вас, и вообще старайтесь без вашего помощника не выходить из дома».

Дверь за Товой закрывается, и я остаюсь наедине со своими мыслями. Прямо зеркальная ситуация: выйди она замуж за Игаля, и тогда, подобно мне в отношениях с женой, ждала бы крохи его нежности, тепла. У жены был стимул предпочесть меня другим студентам авиационного вуза – у меня была московская прописка, а у удачливого Игаля не было причины жениться на Тове.

Столько лет прошло, и всё помню. Помню, как первый раз провожал свою будущую жену до её общежития… Помню наше первое посещение театра – мы сидели рядом, я касался плечом её плеча и не слышал, что происходило на сцене. Помню наш первый поцелуй, будь я тогда наследным принцем, отказался бы от царства ради того, чтобы всегда быть с ней.

Только и остались, что воспоминания о любви, которая была всего лишь в моём воображении. Давно уже ничего не воображаю и не жду нечаянных радостей. Значит, свободен – в этом преимущество старости. Вот только хвори одолевают – тут болит, там болит. В прошлом году пошёл к невропатологу, жаловался на дрожь в правой руке, сказал, что не могу донести до рта ложку с супом – расплёскивается. Приходится низко наклоняться над тарелкой, как хрюшка мордой в миску. На мои жалобы врач только и сказал: «А вы всё делайте двумя руками». При этом выписал таблетки, но они отшибают память. Так пусть уж лучше рука дрожит. Если на улице ветер, не выхожу из дому, боюсь, сдует. Трудно сохранить равновесие, и спина согнулась, болит. И ни к чему не привели всякие процедуры. Кардиолог, проверяющий работу сердца, на мой вопрос: «Ну как?» – ответил: «Согласно возрасту». У каждого человека свой запас прочности, и никакие заплатки не помогут. Чувствует ли человек, когда у него останавливается сердце?

Вот и не нужно старым людям ходить по врачам; всё со временем приходит в негодность, изнашивается. Когда придёт мой последний час, я не стану просить об отсрочке. Другое дело – начать жизнь сначала, и чтобы опять рядом была моя бабушка, которая твердила: «Читай, читай!» «Зачем?» – спрашивал я. «Будешь умным», – отвечала бабушка. «Зачем быть умным?» «Чтобы много знать, знание развивает душу», – отвечала моя неграмотная местечковая бабушка. Впрочем, неграмотной она была в русской культуре, а Тору знала чуть ли не наизусть. Вот если бы всё сначала, я бы поступил на исторический факультет…

Това придёт только через неделю, я успею к этому времени забрать костюм из химчистки, впрочем, костюм ни к чему, а то дома в костюме буду выглядеть идиотом. Попрошу своего метапелета купить мне новую рубашку. Да нет, зачем новую, у меня много рубашек, успеть бы сносить те, что есть. Парикмахера приглашу. Смотрю на себя в зеркало: худое лицо – лицо аскета; теперь, когда отрастил бороду, стал похож на ветхозаветного еврея, молящего Всевышнего, чтобы соблазны этого мира не пересилили благоразумия. Как бы то ни было, я всегда ощущал себя играющим в пьесе, написанной для одного актёра. И при этом почему-то не оставляло чувство, что кто-то ждёт меня, именно меня и никого другого.

Това однажды обмолвилась, что любит запечённую рыбу в майонезе, посмотрю в интернете рецепт и сам сделаю. Если попрошу Юваля, мало ли что ему в голову придёт, я ведь не гурман, обычно довольствуюсь его незатейливой стряпнёй. Куплю цветы… Нет, не нужно цветов, цветы я покупал в прошлый раз, а то девушка подумает, что я напрашиваюсь ей в ухажёры. Пусть будет всё как есть. Об ухаживании не может быть и речи, у нас огромная разница в возрасте, она могла бы быть моей внучкой. Глядя на Тову, вспоминаю свою неприкаянность, когда было ощущение, будто стоишь один на ледяном ветру и неоткуда ждать помощи, негде укрыться. Чувство одиночества в молодости сильнее, чем в старости, когда уже ничего не ждёшь. Если я и в силах чем-нибудь помочь девушке, так только выслушать бедолагу, это даст ей ощущение участия хоть кого-нибудь.

В ожидании гостьи смотрю в окно на раскачивающуюся на сильном ветру сосну; гнётся чуть ли не пополам, хоть бы устояла, не сломалась. Боюсь, если ветер станет сильней и пойдёт дождь, Това позвонит Давиду – попросит перенести уборку на следующий день.

Всё обошлось, она пришла, споро сделала свою работу, и мы сидим вдвоём за чуть ли не праздничным столом. Рыба удалась, и пирог вкусный.

– В детстве, – рассказывает гостья, – я представляла себя не иначе как актрисой. Вот и сейчас возвращается не только во сне, но и наяву ощущение сцены, лёгкости, новизны. Отец злился, когда я заговаривала о театральной студии. Мама когда-то тоже видела себя артисткой, но молчала – не решалась рассказывать отцу о своих мечтах, боялась его раздражения. Всегда соглашалась с ним, может, оттого, что чувствовала себя иждивенкой. Ведь с тех пор, как забрала меня из детского сада, вернее с самого дня моего рождения, не работала до тех пор, пока я пошла в школу; мы вместе пошли: она – учительницей, а я – ученицей. Мама боялась отца. Я не могла видеть его искажённое злобой лицо и мамину беспомощность, залезала под кровать. Мама не кричала, когда он поднимал на неё руку, наверное, стыдилась соседей, а может, боялась меня напугать. Я для неё была дороже жизни, а для отца – ненужным довеском; у него в предыдущих двух семьях были дети.

Това замолчала, о чём-то задумавшись. Чтобы прервать затянувшееся молчанье, напомнил ей:

– В прошлый раз вы рассказывали о неудавшейся попытке стать программистом.

– Да-да, – встрепенулась девушка и, словно возвращаясь издалека, медленно заговорила: – После того как стала очевидной моя неспособность к точным наукам, я устроилась помощницей зубного врача, у которого от старости тряслись руки и, случалось, инструмент падал в рот пациенту. Продержалась я у этого дантиста, ветерана в своём деле, целых полтора года. Больше не могла изо дня в день делать одно и то же: записывать очередников, месить гипс, мыть, подавать, убирать… В общем, я вернулась из Хайфы, куда поехала с Игалем, в свой город – Арад.

– Не довелось мне побывать в Араде, наверное, экзотическое место на краю пустыни, – заметил я.

Това вздохнула и продолжала:

– Да, в иудейской пустыне. Я люблю свой высокогорный город, там удивительно легко дышится. Глядя на красный закат солнца за простирающимися вдаль бесконечными песчаными дюнами, чувствую себя первым и, значит, единственным человеком на земле. Это чувство тотчас исчезает, когда, повернувшись, чтобы идти в обратную дорогу, видишь выстроенные в ряд однотипные трёхэтажные дома для репатриантов из России – тех, которые знают «рак руссит» – только русский. Много эфиопов с глазастыми детишками, бедуинов из окрестных селений; они привозят в банк свои деньги.

– А работа есть в вашем городе?

– Работу в Араде не найти, разве что на почте или администратором в поликлинике. Женщины, которые относятся к социальным случаям – больные или старые, – живут на пособии, остальные устраиваются горничными, массажистками и прочим обслуживающим персоналом в гостиницы на Мёртвом море, от нас близко – всего лишь пятнадцать – двадцать минут на автобусе.

– Невелик выбор, – невольно заметил я.

– Меня взяли на почту. Живу в квартире родителей, которая досталась мне по наследству. Арад далеко, но к вам всё равно буду ездить, ведь это возможность побывать в Иерусалиме, разбавить впечатления от своего родного города. Ну, и работы у вас немного. Не то что в других домах, какая-нибудь старая бабка, которая сама была в услужении, придирается по всяким пустякам, унитаз заставляет мыть, чуть ли не языком вылизывать.

Тут зазвонил мобильный телефон моей гостьи, она с кем-то договорилась о свидании, поспешно встала, извинилась и ушла.

Убирая со стола запечённую в майонезе рыбу, её Това так и не попробовала, разложенные на тарелке сладости, я думал: чем же привлекательна помощница Давида? Вчера на улице видел высокую, на редкость стройную женщину – прямая спина, длинные ноги, округлые бёдра – находка для скульптора. Я видел её со спины и всё норовил заглянуть в лицо, когда мне это удалось, очарование красотой стати вмиг исчезло. Пустое, ничего не выражающее лицо; всё в порядке, всё на месте, но… то была неподвижная кукольная красота. А Това, худощавая, угловатая, но сколько оттенков чувств в её мимике, глазах, скорбных морщинках вокруг рта; она словно прихваченный морозом, ещё не распустившийся цветок. Может быть, она, никем и ничем не защищённая, из тех, кто изначально обречён на одиночество? Куда как лучше стать опорой такой женщине, чем быть рядом с той, что успешная и не нуждается в тебе.

Наверное, чувство одиночества не только от отсутствия физического партнёра, но и от невозможности реализовать себя. Работа по призванию делает человека более устойчивым в жизни и в некоторой степени самодостаточным. Одарённые, чувствительные люди, если не могут найти применение своим задаткам, чаще «зависают», становятся невротиками, им тяжелей, чем тем, кому всё равно, чем заниматься.

Мысли о только что бывшей рядом девушке почему-то сменились на описанное Фейхтвангером в романе «Иудейская война» последнее служение в Храме. Священники, на которых пал жребий, выполнили все детали, будто и не появились уже римские солдаты и первые языки пламени. Вот священнослужители поднимаются на кровлю, под ними пламя, римляне, доносятся крики умирающих… Раскачиваясь, стали они монотонно, нараспев, как предписано, читать тексты из Священного Писания. Благословили народ, и один из них, должно быть первосвященник, воскликнул, бросив ключи от храмовых ворот в небо: «О Ягве, возьми же обратно ключи!» И все видели, как с неба протянулась рука и подхватила ключи. Затем балки затрещали, крыша обрушилась, и они нашли, что умирают милостивой смертью.[226] Хочу надеяться, что со временем будет построен Третий Храм, Ягве вернёт ключи и душу погибшим.

Нетрудно представить, что чувствовал взявший на себя роль свидетеля разрушения города, Храма и гибели соотечественников Иосиф Флавий. Его же, единственного еврея, обязали присутствовать в числе зрителей на триумфе победителей в Риме. Невольно вживаюсь в состояние правоверного иудея, сидящего на трибуне с каменным лицом перед осмеянными римской толпой пленными единоверцами. Никогда Иосиф, сын Маттафия из Иерусалима, священник первой череды, не отрекался от своего народа и своей веры. И труд, который взял на себя, описывая события тех лет, несравненно тяжелей, чем оказаться одним из тысяч убитых в той войне.

Неожиданно приходят в голову разные мысли и так же неожиданно исчезают… Слышал или читал, что у первого человека Адама появилось осознание своего «я», когда он надкусил яблоко от древа познания. В следующий раз, когда буду разговаривать с внуком, скажу ему о единстве знания и веры. Скажу, что вера заложена в нас; в истории человечества не было безрелигиозного общества. Знание переходит в веру, и наоборот. Пророческий дар не может быть отделён от разума. Ещё скажу, что, согласно нашим мудрецам – Спинозе и Эйнштейну, – «разум и интуиция позволяют человеку приобщиться к источнику всего сущего». Этим источником Спиноза считал интеллектуальную любовь к Богу, которая делает наш разум бессмертным. Когда нью-йоркский раввин спросил Эйнштейна: «Верите ли вы в Бога?» – Эйнштейн ответил: «Я верю в Бога Спинозы, который открывается нам в гармонии всего сущего»; законы мышления подтверждают божественные законы природы.

Через сотни, тысячи лет перекликаются мысли мудрецов; Барух Спиноза, помимо изучения Торы и Талмуда, читал Платона, Аристотеля и в плане не только ума, но и души был близок со своим единоверцем, жившим шестьсот лет до него, – поэтом и философом Шломо ибн Гвиролем. Их сходство не только в пантеистическом представлении о мироздании, но и в одиночестве длиною в их короткие, полные лишений жизни. Всплыли в памяти слова Пушкина: «Я жить хочу, чтоб мыслить и страдать».

Случается, сосед уезжает к дочери на неделю и дольше, тогда очередной визит его помощницы отменяется. Вот и на этот раз девушка прибежала только через девять дней, сразу после возвращения Давида, и тут же схватилась за швабру. Сначала моет полы, затем варит харчо; вернее, сначала варит харчо, затем моет полы. По ходу рассказывает мне свои приключения. Я напоминаю, что в прошлый раз она начала говорить о том, что устроилась работать на почту.

– Да-да, – вспоминает Това, – я там не задержалась, и всё потому, что позвонил мой предполагаемый ухажёр – спешила к нему на свидание и перепутала какие-то извещения. В любом случае эта монотонная, кропотливая работа не по мне. Мы познакомились с ним на почте: оказался последним посетителем в моей вечерней смене. Молодой человек невысокого роста, светлые жидкие волосы, бесцветные глаза – весь он в блёклых тонах, словно его долго вымачивали в щёлоке. Нам оказалось по дороге, и мы пошли вместе. Он приехал в Израиль из Закарпатья и за три года, что живёт здесь, уже квартиру купил. Такое нечасто встретишь. И работу интересную нашёл – на археологических раскопках. Когда услышала о раскопках, так он мне показался даже выше ростом, значительнее. Ведь у нас, когда начинают копать землю для фундамента нового дома, часто натыкаются на остатки старинных построек. А в Иерусалиме – ощущение, будто хожу над чьими-то сложенными из камней хижинами и дворцами. Сама назначила Севе свиданье, думала, знает что-то необычное и будет рассказывать о находках, пролежавших в земле тысячи лет. Ошиблась, он вспоминал свои удачи в области бизнеса, где он ни разу не фраернулся. Я спросила:

– Каким образом у вас проявился талант бизнесмена?

– Я начал с шести лет, – гордый своим дарованием, сказал Сева, – когда заключил договор с водителем пятитонного грузовика; тот водитель приезжал к женщине из нашего двора. Когда к его оставленной машине подходили мальчишки, чтобы отвинтить гайку или ещё что-нибудь унести, я свистел под окном той женщины. Шофёр выходил, и мальчишки разбегались. За свою службу мне всякий раз полагалась плата – половина бутылки бензина, это примерно триста грамм.

– Зачем вам в шесть лет понадобился бензин? – удивилась я.

– Я отдавал его киномеханику, который в клубе показывал кино, и он меня пускал без билета.

– А киномеханику зачем?

– У того был мотоцикл. А в шестнадцать лет я с двумя братьями получил наследство от бездетного американского дядюшки, он уехал в Америку в двадцатых годах. У братьев от тех денег ничего не осталось, а я распорядился ими по-умному…

Дальше я слушала не вникая; речь шла о том, что Сева в одном городе выгодно купил машину, в другом городе продал дороже, потом опять купил и снова продал. То же проделывал и с дефицитной импортной мебелью. Короче, деньги шли к деньгам, на них он и приобрёл в нашем городе трёхкомнатную квартиру. «Конечно, – говорил Сева, – в Араде квартиры дешевле, но я купил не в таком доме, где живут эфиопы. Не хотите ли посмотреть?» – заключил он свой рассказ. «Можно, – согласилась я, – только не сейчас, в другой раз, а то уже поздно».

Не могу сказать, что суетный бесцветный Сева понравился мне, но я невольно возвращалась к мысли о возможности уйти к нему от своего одиночества и призраков в доставшейся мне маленькой квартире родителей. Всякая вещь напоминала деспотизм отца и мамину зависимость, её желание угодить, бесконечные хлопоты на кухне. В замкнутом пространстве из двух крошечных комнат и закутка для кухни мне слышатся их голоса. Одним словом, я хотела избавиться от воспоминаний и одиночества. Это только в ранней юности мечтаешь о великой любви и кажется, что счастье возможно… Дальше воспроизвожу разговор с Севой почти дословно, – улыбнулась Това. – Вам действительно интересно?

– Конечно. Мне всё интересно, что связано с вами.

– Потом он спросил: «А вы где живёте?»

«На соседней улице, – ответила я. – Родителям дали квартиру сразу же, как только приехали в Израиль, меня ещё тогда не было».

«Ну да, тридцать с лишним лет назад репатриантов было немного, жильё давали всем подряд. У вас сколько комнат?»

«Всего лишь две небольшие».

«А где работает ваш отец?»

«Он умер. Работал бухгалтером у частного предпринимателя».

Я внимал каждому слову, вздоху гостьи и, чтобы не выдать давно не испытанного волнения, старался не смотреть на неё, а то подумает… да мало ли чего подумает и перестанет приходить. Привязанность дряхлого старика может оскорбить молодую женщину.

– В следующее наше свидание, – рассказывает Това, – я рассматривала Севины хоромы, в которых не было ничего, на чём бы остановился взгляд: ни картин, ни книг. Всего лишь стандартная мебель; огромный экран телевизора делал гостиную похожей на кинозал. Хозяин, поставив на стол початую бутылку вина и две грязные хрустальные рюмки, тут же принялся рассказывать о том, как он выгодно купил эту квартиру, и о своих планах снова провернуть какое-то прибыльное дело.

Чтобы не обидеть его, я, преодолев отвращение к грязной, липкой рюмке, отхлебнула вина, провозгласив тост за столь редкий коммерческий талант. Потом он повёл меня на кухню, и я изображала восторженное участие к его недавним преобразованиям: перенёс плиту, заменил раковину. При этом не могла отвлечься от тошнотворного запаха то ли грязного белья, то ли немытого тела. А ведь Севе чуть больше тридцати, откуда же этот застоявшийся запах неопрятной старости и скуки? При всей своей ухватистости владелец большой квартиры смотрелся жалким, растерянным. Судя по всему, женщины его не баловали. Короче, я поспешила слинять, уйти, значит. Первое свидание оказалось последним.

Пока Това рассказывала о своём приключении, успела сделать всю свою работу, а затем девушка сразу ушла. Спешила, даже не выпила чаю. И я оказался один перед накрытым в ожидании гостьи столом. И в который раз думаю о своей бесполезности – ничем не могу помочь неприкаянному человеку, разве что выслушать.

Мне только и остаётся, что снова погрузиться в свои фантазии: например, представить, будто жил в Иерусалиме и был убит в Иудейской войне. С тех пор прошло две тысячи лет, но кто знает, может, бывает, что путешествие души совершается во времени. Прошлое – оно же настоящее, вот и улицы в стране, и в Иерусалиме в частности, названы именами наших мудрецов и героев. Например, улица Бен Заккая – того самого, который в первом веке нового летоисчисления после разрушения Храма и утраты политической независимости обеспечил духовное существование народа. В центре города улица Ибн Гвироля – средневекового мыслителя и поэта, содержанием жизни и творчества которого стало размышление над проблемами мироздания, связи бесконечного Творца и конечного человека. Историю страны можно выучить по названиям улиц в разных городах. Я живу на улице Дов Грунер – борца за независимость Израиля, которого англичане казнили за год до появления нашего государства.

Мы вернулись в отвоёванную страну с тем же непреходящим в веках сознанием необходимости справедливости и превосходства духа над плотью. Вот только со справедливостью проблема: например, вновь прибывший специалист из России, не зная иврита и английского, часто поначалу вынужден работать уборщиком или охранником. Случается, не выдерживают подобного испытания, уезжают обратно. Главное – знать, зачем ты здесь. На нашей улице есть хостел для пожилых людей, в нём пять лет назад умерла Нина Тимофеева, мастерство которой осталось в истории мирового балета. Она приехала сюда с дочерью – тоже ведущей балериной Большого театра. У них была, казалось, несбыточная цель – сделать в стране, где не было балетных традиций, труппу на международном уровне. Надя – дочь Нины Тимофеевой, сейчас художественный руководитель Иерусалимского балета – рассказывает, что начинали с нуля на свой страх и риск, первые годы были гонкой на выживание. Всё преодолели, в настоящее время, спустя тридцать лет, у труппы большой интересный репертуар, ездят на гастроли в разные страны.

Я встречал на нашей улице Дов Грунер Нину Тимофееву – высокая, прямая, в свободных одеяниях казалась отрешённой от всего мирского. Слышал, что незадолго до смерти она предложила однажды старым женщинам в хостеле двигаться под музыку. Сидела и смотрела на толстых неуклюжих старух и, может быть, видела в них девочек, которые мечтали стать балеринами. Что она чувствовала при этом? А может, то была тоска по отвергнутой карьере – ведь могла стать выдающимся педагогом Большого театра.

Мои размышления прервал Давид, он вернулся из центра города, куда ездил в поисках «эликсира молодости и здоровья» – так он называет грузинскую минеральную воду «Боржоми».

– Голодный как волк! – обрадовался он празднично накрытому столу. – Я должен доплачивать своей метапелет за то, что благодаря ей ты совершенствуешь своё кулинарное мастерство.

Я промолчал, и мой добрый сосед, чтобы отвлечь меня от грустных мыслей по поводу не тронутых гостьей блюд, заговорил о первом грузинском философе Петре Ивере, заимствовавшем у иудеев представление о «первом», «первопричине».

– Ты что, интересовался теологией? – усомнился я в его познаниях.

– Рассказывал же тебе, что перечитал чуть ли не всю библиотеку отца. Он, занимаясь историей Грузии, читал и наших мыслителей, определивших воззрения народа. Я же хотел стать биологом, а книги, что были в доме, читал вместо романов. Собирался поступать в университет, хотел изучать естественные науки, но любовь к Софико пересилила. После нашей свадьбы стал работать лесником, начинал с помощника лесничего. Долго присматривался к саженцам сосны – моё любимое дерево. Над семенами устойчивой к засухе породы, которые привёз в Израиль, колдовал много лет.

– И забросил библиотеку отца?

– Да нет, всякую свободную минуту возвращался к ней. Не знаю, насколько мои мысли совпадают с действительностью, но можно полагать, что отец первого известного грузинского философа – теолога Петра Ивера – принял христианство, так как оно в четвёртом веке мало чем отличалось от иудаизма. Ведь евреи жили на территории Грузии задолго до нового летоисчисления, о чём можешь прочесть у многих дореволюционных историков, в частности и у твоего любимого Иосифа Флавия.[227] Иврит был настолько распространён в древней Иберии, что им пользовалось и местное население.[228]

Я молчал, не в силах справиться с грустью по поводу столь стремительного ухода Товы.

– Так вот, – продолжал Давид, – я говорил, что понятия «первое», «первопричина» Петра Ивера были производными от «Единого» иудеев. От первопричины он переходит к бытию. Бытие и первопричина сливаются воедино, ибо вне бытия нет и первопричины. Нет Бога без человека. В поисках понимания замысла Творца искатель истины отправился в Византию, затем в Палестину, где в пятом веке основал первый грузинский монастырь в Вифлееме. В шестом веке в Иерусалиме был построен грузинский монастырь Святого Креста, там спустя семь столетий провёл остаток жизни и похоронен наш грузинский поэт Шота Руставели. Есть сведения, что и царица Тамар – правительница золотого века страны – погребена там же.

Давид замолчал, затем то ли себе, то ли мне заметил:

– Что христианство может противопоставить иудаизму с его понятием о высшей духовной сущности? В Танахе нет ни рассказов о рождении Бога, ни фактов из его жизни, но есть близость религиозного опыта опыту бытия. У нас личностный диалог с Создателем…

– В христианстве тоже личностный диалог с Христом, – откликнулся я. – Однако по этому поводу Лев Толстой говорил, что он предпочитает говорить с Хозяином мира, а не с его секретарём. Иисус не зачинатель новой религии, а продолжатель учения еврейской секты ессеев. Те не проявляли интереса к политике и светской жизни, отсюда и слова Иисуса: «Царство моё не от мира сего». Он, подобно учителю праведности Кумранской общины, начало существования которой относится ко второму веку до нового летоисчисления, проповедует смирение, любовь к ближнему, отказ от насилия. При этом «учитель праведности» – не конкретное историческое лицо, а титул, которым именовался руководитель общины на протяжении её существования.

Не обращая внимания на молчание собеседника, я, стараясь отвлечься от мыслей о Тове, продолжал говорить:

– Я во всём, и в вере тоже, ищу разумное начало, вот и члены высшего суда – Синедриона руководствовались разумом, почему и должны были знать все науки, ибо, знакомясь с сущностью вещей, они, насколько это возможно, постигали премудрость Всевышнего. Создание «суда семидесяти» относится ещё ко времени пребывания евреев в пустыне и освящено Всевышним, наделившим будущих судей от духа пророка: «И сказал Господь Моисею: собери мне семьдесят мужей из старейшин Израилевых… и возьми их в скинию собрания… Я сойду и возьму от духа, который на тебе…» Власть Синедриона в гражданских и уголовных делах превосходила власть раввинов. И это понятно, ибо обращение к разуму не только не преуменьшает веру и сознание справедливости, но укрепляет их.

– Скажи, ты не жалеешь, что поехал в Израиль, а не в Америку? – неожиданно спросил Давид.

– Нет! Нет, конечно!

– Ведь у тебя там сын, внук. А здесь?..

– Сюда едут в поисках смысла, и здесь мне хорошо! Иду по улице и радуюсь закату, восходу, не могу отвести взгляд от раскидистой оливы… Конечно, в любом уголке земли своя красота, но здесь меня не покидает ощущение глубинной причастности к стране, были бы силы, пожил бы в каждом городе, поселении. Радуюсь разнообразию лиц – ашкеназы, сефарды, йеменцы. Радуюсь молодой религиозной женщине с детишками – один в коляске, другой держится за мамину юбку, третий, самостоятельный, улыбается мне. Ещё и ещё раз оглядываюсь на них и прошу им счастливой судьбы. Узнаю каменистую дорогу и место, на котором когда-то строил свой дом… и тот же жар полуденного солнца, рельефы гор. Наверное, существует родовая память, я снова вернулся на место, где начиналось путешествие моей души, и как рачительный хозяин прошу Всевышнего, чтобы вовремя дал дождь и чтобы в Израиле больше не было войн и обездоленных судеб.

– Нам с тобой хорошо, – в раздумье проговорил сосед, – живём на всём готовом, а молодым тяжело, я по дочке сужу, ей трудно приходится. После работы ходит полы мыть, живёт в Кирьят-Арбе – там квартиры дешёвые, потому что рядом в Хевроне арабы.

– Арабы везде. Кирьят-Арба дальше от Хеврона, чем мы с тобой от арабской деревни в Иерусалиме. Зато там климат чудесный, а воздух – не надышишься. Наверное, поэтому считают, что именно там, в том районе, был райский сад, куда Бог поместил Адама и Еву.

– А тебе не приходило в голову, что, в отличие от нас, стариков, молодые часто страдают здесь от невостребованности?

– Такое случается по многим причинам и не только здесь. Кого ты имеешь в виду?

– Например, художника, который не знает, кому предложить свои картины.

– Это везде бывает. Картины Ван Гога тоже не покупали. Кажется, ему удалось продать одну, и то не продать, а выменять на мешочек фасоли. Творческие люди нередко расплачиваются за свой талант нищетой и одиночеством.

– Ну да… – соглашается Давид. Он поднялся, пожелал мне спокойной ночи и направился в свою комнату. Оглянувшись, сказал: – На всякий случай подай заявление на получение хостела для стариков. Если я уйду первым из этого мира, тебе там будет не хуже, чем со мной.

– Надеюсь на твоё кавказское долголетие и потому уверен, первым уйду я. Так что у меня не будет необходимости в доме для престарелых, где время от времени появляются объявления о чьей-то смерти.

– В хостеле есть и преимущества…

– Нет, не надо. Знакомый, что живёт там, рассказывал, что он старается не думать о кончине соседей, а при моей способности вживаться в чужие судьбы только и буду думать об ушедших в лучший мир. Опять же, по его рассказам, не придают оптимизма объявления по местной связи, например, о том, что кто-то забыл в вестибюле костыль или челюсть.

Давид промолчал. Затем извинился, что нет у него сил вымыть оставшуюся после нашей трапезы посуду.

– Не беспокойся, завтра придёт мой метапелет и ему, кроме мытья посуды, нечего будет делать.

Ночью долго не мог уснуть, представил бедного художника, который приходит в магазин, берёт батон самого дешёвого хлеба, пакет молока и уходит, минуя кассу. Охранник его не останавливает. А что ждёт моего внука? Оказаться бедным художником не самая плохая участь, потому как живёт он своим творчеством и никакое богатство не может сравниться с чувством вдохновения… Уже два года прошло с тех пор, как Арик окончил школу и всё не определится в своих занятиях. Вот если бы учителя были озабочены не только передачей знаний, но и думали о выявлении способностей подростков, тогда дорога поисков себя стала бы короче. В себе, в своей увлечённости можно найти опору, и тогда неважно, кого мальчик полюбит, на ком женится. Главное – не зависеть от отношений с женщиной: любит – не любит. Я это испытал. Увлечённость историей, хоть и не имела для меня практического значения, стала спасением.

Чем я могу помочь своему мальчику? Есть счастливые случаи, когда с детства проявляется предрасположенность к каким-либо занятиям. Однако такое бывает нечасто, как правило, мы находим своё дело методом проб и ошибок. Все хотят заинтересовать своих детей тем, чем сами мечтали заниматься, однако внешнее сходство между родителями и детьми проявляется чаще, чем устремления ума и души.

Я рассказываю Арику о Филоне Александрийском, о его описании родины: «Жители Иудеи бесчисленны, телом крепки, а душой отважны, готовы отдать жизнь за древние свои законы…»[229]

– И почему же их римляне разгромили, если они такие отважные? – перебил меня внук.

– С одной стороны, – объясняю я, – у них была готовность умереть ради исполнения своих законов, с другой – беспричинная вражда друг к другу, люди забывали, ради чего они воюют с римлянами.

Последовало молчанье, затем Арик только и сказал:

– Ну да… – и положил трубку.

Уже несколько дней прошло с того разговора; всё время думаю: чем бы заинтересовать мальчика, которого я ни разу не видел? На что откликнется его душа? Как сделать человека счастливым? Ну хотя бы в какой-то степени самодостаточным, независимым от случайности: повезёт – не повезёт. Вот и Тове хочу помочь, однако только и могу, что перед её приходом самому вымыть туалет и стараться приготовить что-нибудь вкусное. Случается, приходит голодная и ест с таким аппетитом, что не налюбуюсь на неё. Сориентировать бы молодую женщину в жизни; любая работа хороша, если она по душе и нужна людям. Об этом говорил Илья-пророк, когда его спросили: «Есть ли на базарной площади кто-нибудь, кому отведено место в будущем мире?» «Да, – ответил пророк, – вон тем двум шутам, которые веселят людей».

А отношения с мужчинами, равно как и с женщинами, – это поиск себя. Партнёр – часто случайный человек – не защищает нас от кризисов и метаний. Не помню, у кого я читал о том, что «сценарий нашей судьбы настолько связан с личностным развитием, что его можно назвать пьесой для одного актёра».

Никак не могу вылезти из простуды: уже несколько дней болит голова, горло и, конечно, спина, она у меня всегда болит, особенно если прицепится какая-нибудь хворь. Когда небо закрыто тучами, холодно, только и остаётся замереть в зимней спячке. Ночью привиделось, будто кто-то меня любит, и так стало хорошо… но и тревожно, ибо женщина во сне начала отгораживаться от мира – закрывать окно тяжёлой тёмной шторой… Я поспешил проснуться и посмотреть в окно – увидел в свете выныривающей из-за туч луны сосну, сгибающуюся под сильным ветром-ураганом. И как ей удаётся уцелеть? Может быть, оттого, что сызмальства росла под ветром – привыкла, приспособилась… Так же и люди, недавно слышал статистику по телевизору – оказывается репатрианты, пережившие Катастрофу, живут на семь лет дольше, чем коренные израильтяне. Согласно такой информации, стоит ли стараться создавать детям идеальные условия? Например, молодой человек в нашем доме, отец которого каждый год меняет машину, говорит: «Зачем мне учиться, работать? Ведь всё есть!» Однако безделье ведёт к атрофии мозгов – деградации.

Утром, ещё не было восьми часов, прибежала Това. Своё раннее появление не в назначенный день и время объяснила тем, что нашла новую работу и у нас ей удобно появиться именно сегодня и сейчас. Давид ещё не выходил из своей комнаты, но, чтобы приготовить обед на кухне, не требуется его присутствия. Я же, как всегда, не упустил случая пообщаться с милой девушкой, приключения которой восполняют недостаток собственных впечатлений.

– Понимаете, – говорит Това, доставая из сумки принесённые овощи для борща, – трудно долго сидеть на одном месте и делать одну и ту же работу. Вот я и устроилась в фирменный ювелирный магазин на Мёртвом море рядом с роскошными гостиницами, где останавливаются иностранцы. Сосед Авигдор уговорил. Он очень положительный семейный человек. В том элитном магазине чуть ли не директором служит. Помимо зарплаты обещал проценты от продажи, сказал, что девушки в его самом дорогом отделе получают до восьми-десяти тысяч шекелей в месяц. И подвозка – если моя смена с утра, ровно в девять часов у подъезда будет ждать машина. И домой машина отвезёт, если работа выпадет на вечернюю смену. От дома до гостиничного комплекса на Мёртвом море, где расположен этот шикарный фирменный магазин, всего двадцать минут езды. Плюс талоны на обед. От меня только и требуется быть любезной с покупателями, никогда не выказывать раздражения и всегда следить за собой – без макияжа за прилавком не появляться.

Первый день в том элитном магазине драгоценностей я была ослеплена блеском золота, бриллиантов, разноцветных камней. Всё это великолепие, освещённое нестерпимо ярким светом неоновых ламп, лежит на белом атласе под пуленепробиваемым стеклом. Потребовалось несколько дней, чтобы у меня перестали дрожать руки и я, подобно напарницам, стала небрежно выкладывать перед покупателем украшения, цена которых за пределами здравого смысла. Покупатели – иностранцы, много богатых людей из России, расплачиваются валютой. Наверное, поэтому почти все продавщицы – русскоязычные из моего Арада. Я, хоть и родилась в Израиле, свободно говорю на русском, ведь родители разговаривали со мной только по-русски, иврита не знали.

Я молчал, зачарованный оживлённым лицом Товы. И она продолжала:

– Не могу сказать, что женщины, которые давно работают в царстве алмазов, встретили меня приветливо. Может, оттого, что я оказалась моложе других, а может, ревновали, как обычно ревнуют к новеньким, пользующимся вниманием работодателя. Опять же, я лучше других знаю английский язык, в школе он мне давался легче физики и математики. Одним словом, оказалась для начальника особенно ценным кадром. Подходит несколько раз за смену, спрашивает, не нужно ли чего, объясняет, каким образом различать клиентов и как нужно разговаривать, чтобы никто не ушёл без покупки. Сам он в этом деле ас, особым чутьём угадывает толщину кошелька и внушаемость посетителя. Человек ещё только входит, а Авигдор уже знает, стоит ли он внимания.

Чтобы Това успела в свой магазин сокровищ аж на Мёртвом море к трём часам – ко времени начала второй смены, – я стараюсь помочь ей: чищу овощи, мою кастрюли. Мы не заметили Давида, который стоял у входа на кухню и слушал свою помощницу.

– Вам, наверное, теперь при большой зарплате ходить к нам без надобности? – спросил он.

– Зарплата ни при чём, я рада побывать в Иерусалиме. И к вам езжу вроде как в гости, а не работать. Мне хорошо у вас.

– Ну и замечательно! Можете прийти и уйти в любое время. Ваш всегдашний собеседник не только доварит борщ, но и в случае надобности пойдёт ради вас на баррикады. Но если время не поджимает, я тоже с удовольствием послушаю про бриллиантовый бизнес.

– О чём я говорила? – смутилась девушка.

– О том, что ваш начальник прекрасно ориентируется в покупателях, – напомнил Давид.

– Ну да… Я тоже стала разбираться, кто сколько денег оставит в кассе. Сразу вычисляю богатых из России, они держатся так, будто, стоит им захотеть – купят весь магазин. Выбирают массивные украшения с большими камнями, на цену не смотрят, разговаривают свысока. Я для них – обслуга. Интеллигентные женщины из той же России разговаривают уважительно и смотрят на наши ювелирные украшения, как на музейные сокровища, всего лишь смотрят – не покупают. Англоязычные иностранцы прицениваются, торгуются, часто выбирают какой-нибудь пустяк на память об Израиле и Мёртвом море.

Как бы я ни старалась научиться различать посетителей, никогда не приобрету сноровку нашего начальника. Если появится в зале якут с алмазных приисков, его Авигдор сразу вычислит и окружит таким вниманием, что тот точно оставит на кассе толстую пачку долларов. Авигдор работает умело: сначала вроде бы случайно подходит к «жертве» и между прочим выказывает свои познания в бриллиантах, затем для продолжения профессионального разговора, например об огранке камней, приглашает в свой кабинет и угощает отменным коньяком. У него на такой случай есть специальная бутылка и привезённая из-за границы дорогущая колбаса. Якут разомлеет от коньяка и участия человека, которого он первый раз видит. Затем Авигдор ведёт гостя к самому дорогому прилавку, где стою я – молодая, красивая. Захмелевшему якуту почему-то мерещится, что девочка будет приложением к купленным драгоценностям, и он не скупится. На месте такого клиента может оказаться и очумевший от огромных денег бизнесмен из России или нефтяной магнат – все те, кто не утруждает себя пересчётом купюр, а ориентируются по толщине пачки. Случалось, Авигдору с трудом удавалось унять разыгравшееся вожделение захмелевшего покупателя, желающего прихватить меня вместе с бесценным бриллиантом, который он небрежно сунул в карман. К каким только ухищрениям не прибегал начальник, чтобы выпроводить того из магазина!

За несколько дней, что работаю там, всего насмотрелась. Бывало и такое: протрезвевший богач на следующий день хочет вернуть ненужную покупку. Я говорю ему, что мы уже сдали кассу, и предлагаю на ту же сумму взять что-нибудь другое. Если настаивает на возврате денег, отправляю его к заведующему. Авигдор в подобных случаях никогда не оказывается на месте.

Давид смотрит на часы и напоминает Тове, что ей пора оставить кухню, ведь никогда нельзя рассчитывать, что до центральной автобусной станции она доберётся в нужное время. Я кладу девушке в сумку бутерброды в дорогу, и она поспешно уходит.

Мы с соседом садимся завтракать. Молчим. Кажется, обо всём за долгие годы уже переговорили.

– Скажи, – внезапно прерывает молчание он, – если бы жизнь твоя началась сначала, что бы ты хотел изменить?

– Ничего… Ничего не могу изменить. Это только кажется, что у человека есть выбор, мы поступаем только так, как можем. Например, я бы не смог стать революционером. И не только по причине необходимости насильственных действий, но и потому, что революционеры, как правило, борются за права бедных. Но люди чаще страдают не от бедности, а от отсутствия интереса в жизни, нежелания проявлять активность. Научить бы людей мечтать!

– Ты сейчас скажешь, что мечта вернула евреев в Израиль, – отозвался Давид.

– Именно это и скажу. То мечта поколений. Сейчас многие едут в Израиль в поисках смысла. Справедливо ли, что евреи, осветившие мир своей верой, должны доказывать своё право на выстраданную землю, размеры которой до смешного малы по сравнению с владениями многочисленных арабских стран.

– Ты это уже говорил. Вот только понятие справедливости у всех разное. Не ты ли мне рассказывал, что поляки считали справедливым, чтобы евреев не было в их стране? Они убивали выживших в Холокосте, не хотели возвращать их имущество, дома, фабрики.

– Мы готовы были жить с арабами в мире, но они никак не расстанутся с желанием уничтожить нас.

– А это их мечта, – заметил Давид.

– В нашем Законе сказано: «Если враг пришёл убить тебя, убей его первым». Я за поселения и поселенцев, старающихся напомнить о естественном историческом праве на места, с которых начиналась наша история.

– Да, но право – это то, что другие признают моим правом!

– Во время Катастрофы другим не было дела до нашего уничтожения, и это не значит, что у нас не было права на жизнь! – я чуть ли не выкрикиваю последние слова и чувствую, как сжало сердце, трудно вздохнуть…

Сосед спешит к нашей аптечке… Я пью какую-то гадость… Он хочет вызвать скорую помощь, я заверяю, что мне уже лучше, а через час-другой будет совсем хорошо… Не помню, как оказался в постели, почему-то увидел себя маленьким – мы идём с бабушкой по бесконечной заснеженной степи, темно, страшно, изредка показывается из-за туч краешек луны… Потом стою один среди шумной толпы – то демонстрация на Первое мая!. Надо кричать «ура!», но лишился голоса… Картинка меняется: жена мерит новые высокие, до самых колен, сапоги и ходит в них по комнате…

Утром пришёл мой Юваль. Пока он моет посуду, я готовлю наш с ним традиционный кофе и думаю о его, казалось бы, защищённой предписаниями, религиозной семье. Сын, подобно отцу, очень религиозный, отважился жениться на восемнадцатилетней красотке, у которой чёртики в глазах; такие девочки обычно непредсказуемы. Может быть, поэтому родители поспешили выдать её замуж. Теперь у Юваля двое замечательных внуков. Сын, дабы содержать красавицу жену в достатке, взял ссуду в банке и открыл магазин мужской одежды в религиозном районе. Чёрные костюмы и шляпы поставлял ему американский еврей. Магазин не приносил дохода, покупателей было мало, ведь костюм и шляпа долго носятся. Короче – разорился. Чтобы погасить долги единственного сына, Юваль продал четырёхкомнатную квартиру, теперь с супругой живёт в крошечной двухкомнатной и на всё отвечает: «Слава Богу!»

Сегодня мой помощник мрачный, расстроенный. На вопрос: «Что случилось?» – сначала отмалчивался, затем сказал о разводе сына с женой.

– Но почему? У вас же всё по Закону.

Юваль, игнорируя моё замечание, продолжает:

– Жена его работает в телефонной компании и зарабатывает больше, чем он… Наверное, ей показалось, что вольная жизнь привлекательней. Недавно летала в командировку за границу вдвоём со своим шефом.

Юваль вздохнул:

– Сейчас мы берём детей из детского сада три раза в неделю, в Шаббат они тоже у нас… Суд постановил, чтобы сын оплачивал бывшей жене съёмную квартиру. Теперь у него нет денег снять себе жильё, живёт с нами… и не сможет устроить свою судьбу.

– Но в религиозных семьях жена часто зарабатывает больше мужа, – заметил я. Про себя же подумал: дело не в деньгах, просто сын Юваля, подобно отцу, – растяпа и не пара уверенной в себе, бойкой красотке. Я ошибся, предполагая прочность, застрахованность от случайностей религиозных семей. Ничем не мог помочь моему доброму, простодушному помощнику, разве что посочувствовать:

– Ни о чём не нужно жалеть. У вас же славные, замечательные внуки! Всё образуется, сын снова женится.

Юваль ушел ободрённый. А мне вспомнилась моя безрадостная семейная жизнь. И у моего помощника, защищавшегося религиозными предписаниями, оказались проблемы с женой. Она раздражена его непрактичностью, запретом носить брюки и смотреть в Шаббат телевизор. Сама работает каждый день и если может расслабиться перед телевизором, то только когда мужа нет дома. Он ходит в синагогу, читает молитвы, а ей чем заняться в Шаббат, когда всякая работа запрещена.

Может быть, и моя жена относилась бы ко мне с уважением, если бы я стал ведущим проектировщиком космических летательных аппаратов, но в соответствующее конструкторское бюро не взяли, хоть и учился хорошо. Взяли сокурсника, притом что его дипломная работа меньше подходила по профилю, зато с анкетными данными всё у него было в порядке.

Феликс, мой сын, не интересовался историей евреев, знал лишь то, что с такой национальностью не на всякую работу возьмут. Сам он, подобно матери, в паспорте был записан русским. Я не возражал, зачем ему портить жизнь. Моя бывшая жена с русским отцом и матерью-еврейкой предлагала и мне взять её фамилию и поменять паспорт, где будет значиться национальность, с которой не возникнет проблем. Но это стало бы не только предательством родных, но и самого себя. Странно, что жена этого не понимала.

Всё в прошлом. Сейчас я давно свободен от ожидания взаимности когда-то любимой женщины и от честолюбивых надежд. В юности царь Соломон написал страстную песнь о любви. В зрелые годы – полную нравоучительных наставлений книгу Притч, а состарившись и постигнув причины и следствия происходящих событий, – книгу Екклезиаста. Вот и я на исходе дней своих только и делаю, что размышляю о причинах и следствиях всего происходящего в мире. Такую роскошь может себе позволить не обременённый заботами человек.

Хочу надеяться, что внук не останется безразличным к нашей истории. Рассказываю ему о том, что иудеи, будучи рассеянными по миру в течение веков, не забывали свою землю, жили и умирали по еврейским законам. Побывать в Иерусалиме была мечта поколений. Давид рассказывал, что в Грузии три раза в день произносили молитву: «Господи, подними знамя изгнанников наших, собери нас вместе со всех четырёх концов земли, воссоздай Иерусалим вскоре, в наши же дни, как создание вечное…» Тоска по Святой земле в стихах еврейских поэтов средневековой Испании. Рамбам был счастлив посетить Иерусалим, он же описывал запустение земли, нужду и скорбь еврейской общины.

– Ну что ты мне толкуешь о тех, кто жили тысячу лет назад! – в нетерпении заметил Арик.

– Ладно, послушай о тех, кто жил недавно, например о Льве Николаевиче Толстом, который читал Ветхий Завет, то есть Тору, в подлиннике – на иврите. Он говорил, что в основе еврейского учения – милосердие, дух истины, справедливости и любви.[230] Толстой сравнивал евреев с Прометеем, который принёс с неба вечное пламя – идею Единого Бога, и сделал её доступной всему миру.

Я для внука не авторитет, вот и ищу классиков, на которых мог бы сослаться. Говорю об Иване Бунине, у которого было чувство прошедших времён и эпох; он мог сказать о себе: «Пророки и пророчества во мне». Достало бы у Арика терпения меня слушать. В следующий раз прочту ему стихи Бунина о том, что Моисей принёс миру Закон праведности и любви, о том, что мудрость ветхозаветных пророков в памяти всех народов. Прочту отрывок из его рассказа «Иудея», где писал о том, что наша «…земля снова понемногу заселяется своими хозяевами, страстно мечтающими о возврате дней расцвета Иудеи. А пока в земле Давида, Соломона, Христа разрушение, пустыня, камни. В Хевроне дикое мусульманское гнездо; серый каменистый посёлок и старая несказанно грязная каменистая улочка. Пройдя её, поднимаешься на взгорье. Там одиноко стоит нечто вроде каменной крепости, где почиют Авраам и Сарра… Мальчишки швыряют камни в подходящих к нему поклонников немусульман, травят их собаками». Эти впечатления писателя о путешествии по Святой земле приходятся на 1907 год.

Не прошло со времени путешествия Бунина по Святой земле и семидесяти лет, как профессор Бенцион Тавгер покинул кафедру университета в Тель-Авиве и ушёл в Хеврон, где в одиночку откапывал старинную синагогу, на месте которой арабы сделали загон для овец и отхожее место. Он же восстанавливал общую могилу евреев, убитых арабами во время погромов, их разрушенные дома и древнее кладбище, где похоронены знаменитые праведники.

Я вовсе не уверен, что у внука достанет терпения слушать меня, но я всё время мысленно разговариваю с ним. Рассказываю, что в Израиле особая энергетика, отчего часто теряется представление о времени; воображаю себя то земледельцем, урожай которого зависит от наличия дождей, то скотоводом, перегоняющим отару овец в поисках пастбища, или первым поселенцем, или солдатом… Не всегда различишь врага. Я бы тоже на месте командира еврейского отряда, который шёл в Гуш-Эцион на помощь своим отбивавшимся от арабов бойцам, отпустил встретившегося пастуха-араба. Но тот привёл единоверцев, и они перебили весь наш отряд. Это плата за гуманизм. В подобной ситуации нетрудно представить психологическое состояние Баруха Гольдштейна, расстрелявшего арабов в Пещере патриархов, – то был нервный срыв. Накануне те убили его друга, и в предпогромной ситуации в мечетях распространялись массовые призывы к резне евреев, там же нашли спрятанное оружие.

Не могут арабы смириться с нашим присутствием здесь. Кроме терактов в наших городах и поселениях, есть и другой способ убийства, он состоит в заверении в дружбе и любви. Совсем недавно юноша из арабской деревни, работавший в тель-авивской пекарне, клятвенно заверял в добром отношении напарника-еврея, в конце концов уговорил его приехать к нему в гости. Там мальчика линчевали.

Суть конфликта в том, что наши братья-враги утверждают, что они являются единственными законными хозяевами Палестины, потому что мусульмане завоевали её ещё в седьмом веке. Для них наш царь Давид – Дауд, Соломон – Сулейман и Иисус – Иса являются пророками ислама. И чтобы утвердиться в праве наследия, построили мечеть на Храмовой горе. Но мы завоевали эту землю ещё в тринадцатом веке до нового летоисчисления, и с тех пор она называется Землёй Израиля; Израиль на языке халдеев означает «зрящий Бога». Здесь никогда не прекращалось еврейское присутствие. А в течение последних полутора веков евреи постоянно составляли большинство населения Иерусалима – святого города также для христиан и мусульман. Однако для нас, в отличие от других народов, Иерусалим – единственный святой город. Наше право владения записано в Святом Писании, на котором основано и христианство, и мусульманство. И только когда мы снова стали хозяевами своей страны, запущенная, давно одичавшая земля снова расцвела.

Ещё скажу своему единственному внуку, что репатрианты из России в основном правые, ратующие за решительное сопротивление арабам: мы ведь на своём опыте знаем, что зло может быть побеждено только силой. Это не воинственность, а решимость отстоять своё единственное на земле место. Еврейский национализм означает право на жизнь. Мы ещё не забыли чувство изгоя в чужой стране.

Исламисты борются с нами за право наследия, а в средневековой Испании видели в нас «Народ Книги». Тот «золотой век» связан с процветанием мусульманской цивилизации – Испания была империей поэтов, философов и просвещённых правителей. Если бы палестинские арабы не видели в нас врагов, всем было бы только лучше.

О том, что, пройдя шесть войн, Израиль живёт под постоянной угрозой терактов, не буду говорить своему мальчику, это известно из международных новостей. Не буду рассказывать и о том, что желание спокойной жизни и неподъёмные цены на квартиры нередко становятся причинами покинуть страну, уехать в другие страны, в Америку например. Что для молодых людей, не живших во времена погромов, ярого антисемитизма и не прошедших ужасов Холокоста, отвоёванный Израиль?

Скажу, что юноша, в отличие от старика, может мечтать, может поставить перед собой цель и идти к ней. Счастье – это самореализация. Легче жить со сверхзадачей: до самых последних дней будешь в пути. Хорошо бы мой мальчик эти слова сделал своей жизненной программой.

Как-то Арик обмолвился: «Вот если бы люди, озабоченные проблемой продления жизни, придумали способ стать счастливыми…» Счастье все понимают по-разному… Если бы вдруг он заинтересовался чем-нибудь, положим, биологией, я тоже старался бы вникнуть в эту науку, и мы бы читали с ним одни и те же книги.

И Това никак не определится, хорошо бы вышла замуж. Только вряд ли муж и дети успокоят её мечущуюся натуру. Семья необходима молодой женщине, но для ощущения полноты жизни нужно найти своё дело.

Она сидит передо мной и рассказывает:

– Не могла я задержаться в том бриллиантовом бизнесе, сначала игры с покупателями забавляли, потом стало противно. Не могла больше улыбаться толстопузым, изо всех сил быть любезной с ними, даже за проценты от выручки. И невмоготу стало изо дня в день, сидя перед зеркалом, накладывать макияж, и всё для того, чтобы потрошить чужие карманы. Полгода продержалась там. От денег, что заработала в роли подсадной утки, только и купила новый диван. И ещё остались деньги, которые уплатила за первый семестр двухгодичных курсов, по окончании которых обещали неплохой заработок.

– Каких курсов? – в нетерпении спросил я.

– Не помню, как они называются. По крайней мере, у меня будет специальность.

– Но чем ты будешь заниматься?

– Наверное, собирать какие-то микроскопические детальки в хайтеке.

– Что такое хайтек?

– Ну, это что-то вроде модерного производства. Девушки, что пришли на эти курсы, тоже, подобно мне, оказались неудачницами. Хотя, быть может, им, в отличие от меня, не так уж и трудно усидеть на одном месте. При этом голова у всех должна быть повязана косынкой, чтобы не упал ни один волосок. Прямо как в армии, когда работала на кухне. И стала бы я до пенсии, сгорбившись со спрятанными кудрями, собирать электронные микросхемы, а ведь распущенные волосы – моя главная красота.

– Но, – невольно вздохнул я, – можно поискать другие варианты.

– Не нашла. Заходил ко мне домой сосед, бывший начальник. Помните, я рассказывала?

– Да-да, помню, конечно.

– Звал вернуться в его бриллиантовый бизнес, обещал отдать деньги, что уплатила за обучение на курсах. Конечно, живая работа с людьми лучше, чем изо дня в день быть приклеенной к стулу. Курсы я бросила, но и в царство алмазов не вернусь, то пройденная дорога.

Я молчал, и Това продолжала:

– Случайно встретила на улице Наташу – бывшую одноклассницу. Мы когда-то вместе пели, ко мне она не могла прийти – не та обстановка была у нас в доме: всякую незамужнюю женщину или девушку отец считал проституткой. Я ходила к ней. Мы пели дуэтом, и в азарте я брала высокие ноты, пока не сорвала голос.

– А Наташа? Чем она занимается?

– Наташины способности проявились ещё в школе, она не только пела, но и рисовала лучше всех в классе. После армии сняла комнату на чердаке в Иерусалиме и поступила в художественную школу. Теперь она работает гримёром в театре «Хан». Занятость не постоянная, если есть спектакль – зовут, а нет – простаивает. Сейчас простой, денег не платят; чтобы меньше обходилось жильё, позвала меня в компаньоны. И работу мне нашла – продавать билеты в кассе этого театра. Куда как приятней улыбаться желающим посмотреть спектакль, чем растягивать рот в улыбке перед толстосумами.

– Да-да, я знаю, – перебил я в нетерпении, – я знаю театр «Хан», он недалеко от нас.

– Помещение небольшое, то бывший караван-сарай, похож на пещеру, где сцена всего лишь деревянный помост и артисты едва отделены от зрителей. Спустя минут двадцать после начала спектакля закрываю кассу и отправляюсь в зал, где по ходу игры актёров мысленно придумываю им новые слова. Сценарий в моём воображении часто отличается от того, что разыгрывается на сцене. Я придумываю счастливый финал, и при этом всё должно быть правдоподобно. А над печальным концом не нужно ломать голову – бери и списывай с жизни.

– А твоя школьная подруга?

– Наташа любит свою работу, а вот с мужиками – проблема. Уже при мне был у неё гибкий и ласковый как кошка бедуин. Не женился: сказал, что должен взять жену из своего рода, в противном случае родные откажутся от него. Сейчас к ней ходит поэт-меланхолик, совершенно беспомощный, разве что усыновить его можно.

– У вас большой штат актёров?

– Да нет, постоянная труппа – всего лишь десять человек. Они же костюмеры, осветители, рабочие сцены. И я не только сижу в кассе, но и мою полы, собираю и расставляю стулья, шью и вместе со всеми оформляю помещение. Все на равных, все не спускают глаз с режиссёра, который с помощью жестов, мимики, интонации голоса учит создавать образ, характер персонажа. Работа над пьесой сближает нас – мы все как один человек, а репетиция кончается, и каждый остаётся наедине с собой. Я пытаюсь представить правдоподобный сценарий, в котором каждый находит себя, то есть каждому интересно оставаться наедине с собой. Моя, пока всего лишь воображаемая, пьеса должна быть о тех, кто жил в прошлом, живёт в настоящем и в воображаемом будущем.

– Так ведь мы коллеги! – обрадовался я. – Тоже всё время об этом думаю! Думаю, что постоянно, неизменно в человеке и что зависит от внешних условий.

– Вот и решила пойти учиться в Институт искусств «Бецалель» на сценарный факультет. Хорошо, что там нет возрастных ограничений.

– Замечательно! – Я от радости не мог усидеть на месте, поднялся и стал ходить по комнате.

– Мама в своё время по поводу такого решения не отважилась бы ликовать открыто – побоялась бы гнева отца.

Если для неё всё, что связано с театром и кино, – давнишняя мечта, то для отца это было баловством, пустой тратой времени. Он хотел, чтобы я получила «нормальную» человеческую специальность, например, стала бы, подобно ему, бухгалтером.

– Ну, это в прошлом! Прекрасное решение! Всё хорошо!

– Но… но мне уже двадцать семь лет.

– Это не имеет значения. Человек, то есть наше сознание, вне времени!

Това ушла окрылённая, я её ещё такой не видел. На радостях хотел позвонить внуку, но удержался – лучше дождусь его звонка и расскажу ему о том, что, если человек не мирится с ситуацией, он в конце концов найдёт то, что ему по душе.

Иногда мне кажется, что Арик тоже мысленно разговаривает со мной; не прошло и нескольких минут, он позвонил. И, как обычно, стал говорить, словно продолжал только что прерванный разговор:

– Первородный грех – это когда Адам с Евой попробовали плод, о котором Бог сказал: «Со всех деревьев ешьте, а с этого дерева не ешьте». Так?

– Верно.

– Получается как в сказке о Синей Бороде, который, уезжая из дома, наказывал своим жёнам: «Во все комнаты можете заходить, а в эту не заглядывайте». Согласись, трудно удержаться, более того, именно в запрещённую комнату захочется войти. И Бог, и Синяя Борода предвидели, что запрет будет нарушен. Тогда можно ли желание знать – основное достоинство человека – называть первородным грехом?

– Согласен. В иудаизме не акцентируется внимание на первородном грехе. Все в ответе за свой собственный грех.

Пророк Иеремия заверял от имени Вседержителя, что каждый будет умирать за своё собственное беззаконие.[231] Понятие праведности и греха одно для всех. И век справедливости и добра настанет для всех.

– Я об этом уже слышал и насчёт всеобщего мира, когда перекуют мечи на орала, слышал, – отозвался мой внук с глубоким вздохом. – Кто бы ответил на вопрос: «Как стать счастливым»? Не помогут ни законы справедливости, ни твои наставления о том, что легче жить со сверхзадачей. И изобретение вечного двигателя, и способ превращения меди в золото не сделают человека счастливым.

Я молчал, и Арик продолжал:

– Скажи, в чём смысл твоих занятий историей?

Я замешкался с ответом, и мой мальчик неожиданно спросил:

– Можешь ли ты сказать, что сам был хозяином своей судьбы? Хотел ли ты остаться в старости одиноким? Ну, что молчишь?

– Нет, не хотел… Вот если бы сын, твой отец…

– Но ты и отец разные люди, совсем разные. И это от тебя не зависит. Счастье – оно или есть, или нет. Отец рассказывал, что ты всё время работал, приезжал из дальних командировок уставшим, вымотанным. И где результат твоего труда?

– Да, но…

– Знаю, и про квартиру знаю, за которую долго расплачивались, а когда уезжали, продали за гроши.

– Но кроме конкретного факта моего одиночества есть ещё биография души, придающая смысл человеческой жизни.

– И в чём же смысл? Не в книгах ли, которыми, наверное, завален каждый угол твоей комнаты?

– Может быть, в осознании истории народа, к которому я принадлежу, в том, что человек читающий может представить себя в разном времени и месте, то есть мысленно может прожить несколько жизней.

– Ну да… – задумчиво произнёс Арик.

Список использованной литературы

1. Базилевский, М. И. Иегуда Галеви. Его жизнь и деятельность // М. И. Базилевский // Наша страна. – 1903. – № 8.

2. Бен-Сассон, Х. Г. Средние века // Очерк истории еврейского народа / под ред. Ш. Эттингера. – Иерусалим: Библиотека-Алия, 1994. – С. 261–394.

3. Берман, Б. Сион: еврейско-палестинский сборник / Б. Берман. – СПб., 1892.

4. Борисов, А. Я. Заметки о поэзии Моше ибн Эзры / А. Я. Борисов. – М.; Л., 1936.

5. Брокгауз и Ефрон. Еврейская энциклопедия. – СПб., 1908–1913.

6. Бурмистров, К. Еврейская философия и каббала. История, проблемы, влияния / К. Бурмистров. – Москва: ИФРАН, 2013.

7. Галеви, И. Сердце моё на Востоке / И. Галеви; пер. Л. Пеньковского и А. Газова-Гинзбурга. – Иерусалим: Библиотека-Алия, 1976.

8. Галеви, И. Кузари / И. Галеви; пер. Г. Лаша. – Иерусалим: Шамир, 1965.

9. Ибн Гебироль. Источник жизни / пер.: О. О. Ладоренко // Знание за пределами науки: Мистицизм, герметизм, астрология, алхимия, магия в интеллектуальных традициях I–XIV вв. / сост. И. Т. Касавин. – Москва, 1996. – С. 336–390. Там же: Философские воззрения ибн Гебироля / пер.: О. Ладоренко. – С. 391–395.

10. Галкин, Г. Иегуда Галеви / Г. Галкин. – Москва: Чейсовская коллекция, 2011.

11. Гаркави, А. Рабби Иегуда Галеви / А. Гаркави // Лехаим. – 2007. – № 11–12. Там же: 2008, № 1–2.

12. Уходя из Сарагосы: Поэты еврейской Испании в переводах М. Генделева. – Salamandra P.V.V., 2012.

13. Гешель, А. Земля Господня / А. Гешель – Иерусалим: Библиотека-Алия, 1974.

14. Гойтейн, Ш. Евреи и арабы. Их связи на протяжении веков / Ш. Гойтейн. – М.: Мосты культуры, 2001.

15. Кроль, Ш. Иегуда Галеви: двадцать стихотворений / Ш. Кроль, // Двоеточие. – 2010. – 2 августа.

16. Дубнов, С. Краткая история евреев / С. Дубнов. – СПб., 1912.

17. Еврейское самосознание / под ред. В. Шкловской. Карди, С. Гольдина. Центр Чейза по развитию иудаики на русском языке. – Иерусалим, 2004.

18. Еврейская поэзия Средних веков / пер. В. Лазариса. – Москва, 2014.

19. Еврейская поэзия средневековой Испании / под ред. Х. Шермана. – Иерусалим: Библиотека-Алия, 1981.

20. Евреи: другая история: сборник / под ред. Г. Зелениной. – Москва: РОССПЭН, 2013.

21. Иошпе, Р. Что такое еврейская философия / Р. Йошпе; пер. Дм. Фролова. – Иерусалим: Гешарим; Москва: Мосты культуры, 2003.

22. Кестлер, А. Тринадцатое колено / А. Кестлер. – СПб.: Евразия, 2006.

23. Коковцев, П. Еврейско-хазарская переписка в десятом веке / П. Коковцев. – Ленинград: Издательство АН СССР, 1932.

24. Копельман, З. Певец Сиона рабби Иегуда Галеви / З. Копельман. – Москва, 2011.

25. Кудрявцев, А. Испания в Средние века / А. Кудрявцев. – Ленинград: Государственное социально-экономическое издательство, 1937.

26. Либерман, Я. Из средневековой еврейской поэзии / пер. и сост. Я. Либерман. – Свердловск: Интербук, 1991.

27. Галеви И. Орёл, воспылавший любовью к горлице // У рек вавилонских. Национальная еврейская лирика в мировой поэзии / сост. Л. Яффе; пер. М. Минского. – Москва, 1917.

28. Мировоззрение талмудистов / cост. Х. Л. Каценеленбоген, С. И. Фин; пер. под ред. Л. О. Леванда. – СПб.: Типография Эдуарда Гоппе, 1874.

29. Нечипуренко, В. Влияние арабского неоплатонизма на учение Соломона ибн Гвироля об универсальной материи / В. Нечипуренко // Научная мысль Кавказа. – 2005. – № 1.

30. Габироль, С. Царская корона / С. Габироль; пер. В. Нечипуренко. – Ростов-на-Дону: Сигма, 2005.

31. Парижский С. Золотой век еврейской литературы в Испании / С. Парижский. – СПб.: Петербургский еврейский университет, 1998.

32. Парижский С. Еврейские поэты средневековой Испании / С. Парижский. – Иерусалим, 1997.

33. Рюкуа, А. Средневековая Испания / А. Рукуа; пер. С. Нечаева. – Москва: Вече, 2006.

34. Сират, К. История средневековой еврейской философии / К. Сират; пер. Т. Баскаковой. – Иерусалим: Гешарим, 2003.

35. Введение в Талмуд. – Иерусалим – Москва, 1993.

36. Вавилонский Талмуд. Т. 1. – Иерусалим – Москва, 1998.

37. Вавилонский Талмуд. Трактат Таанит. Т. 2. – Иерусалим – Москва, 2001.

38. Вавилонский Талмуд. Антология Аггады. Т. 1. – Иерусалим – Москва, 2001.

39. Вавилонский Талмуд. Антология Аггады. Т. 2. – Иерусалим – Москва, 2004.

40. Шерман, Х. Еврейская поэзия средневековой Испании / Х. Шерман. – Тель-Авив, 1981.

41. Щедровицкий, Д. Переводы поэзии Иегуды Галеви.

42. Яффе, Л. Огни на высотах / Л. Яффе. – Рига: Изд. Еврейского о-ва содействия искусству и науке в Латвии, 1938.

Примечания

1

См.: Штейнзальц А. Введение в Талмуд. Москва, 1993. С. 200.

2

Пер. Ш. Кроля.

3

Cм.: Млахим I 5:25.

4

Шаддай – на иврите «Всесильный».

5

Пер. Э. Левина.

6

Пер. Э. Левина.

7

Пер. Я. Либермана.

8

Пер. Я. Либермана.

9

Аруз (аруд) – распространённая на Востоке система стихосложения.

10

Пер. Я. Либермана.

11

Пер. Я. Либермана.

12

Пер. М. Генделева.

13

См.: Галеви И. Кузари. С. 242–243.

14

Цит. по кн.: Жуана Ж. Гиппократ. Ростов-на-Дону, 1997. С. 135.

15

Пер. А. Тарновицкого.

16

См.: Сират К. История средневековой еврейской философии. Москва, 2003. С. 136.

17

Амнон – сын царя Давида. Воспылал страстью к сводной сестре Тамар, притворился больным, хитростью заманил её к себе и насильно овладел ею. Шмуэль II (2-я Цар.) 13:1.

18

Пер. Х. Дашевского.

19

Исайя 43:7.

20

Ваера 22:2.

21

Пер. С. Парижского.

22

См.: Геллий А. Аттические ночи. Кн. II, гл. 19.

23

Бейт-дин – религиозный суд.

24

Пер. В. Лазариса.

25

Авот 3:13.

26

Исход 20:2–3.

27

Вавилонский Талмуд. Антология Аггады. Иерусалим – Москва, 2001. С. 61

28

Пер. Х. Дашевского.

29

Цит. по кн.: Еврейская энциклопедия Брокгауза и Эфрона. Т. 2. С. 147.

30

Пер. Г. Плисецкого.

31

Пер. В. Нечипуренко.

32

Шехина – присутствие Бога.

33

Пер. А. Тарновицкого.

34

Пер. В. Лазариса.

35

Пер. В. Лазариса.

36

См.: Вавилонский Талмуд. Антология Аггады. Т. 1. С. 210.

37

Пер. с иврита Я. Либермана. Цит. по кн.: Либерман Я. Из средневековой еврейской поэзии. Свердловск, 1991.

38

Пер. С. Парижского.

39

Пер. В. Лазариса.

40

Пер. В. Лазариса.

41

Пер. Я. Либермана.

42

Пер. Я. Либермана.

43

Вавилонский Талмуд, Авода Зара, 20а.

44

Екклезиаст 9.

45

О чём см.: Парижский С. Золотой век еврейской литературы в Испании. СПб., 1998. С. 105.

46

Перефразированная цитата из Книги Исаии – Исайя 28:11.

47

Праматерь арабов Агарь была рабыней у жены Авраама – Сары.

48

Перефразированная цитата из Песни Песней 1:5.

49

Пер. Я. Либермана.

50

Авот 2:4.

51

См.: Вавилонский Талмуд. Трактат Таанит. Иерусалим – Москва, 1998. С. 330.

52

Пер. Х. Дашевского.

53

Гильбоа – гора, проклятая Давидом. См.: 2-я Цар. 1:21.

54

Пер. В. Лазариса.

55

Пер. В. Лазариса.

56

Пер. Ш. Кроля.

57

Пер. В. Кроля.

58

Пер. Л. Пеньковского.

59

Пер. Л. Пеньковского.

60

Пер. Г. Галкина.

61

Пер. Л. Пеньковского.

62

Пер. В. Лазариса.

63

Пер. В. Лазариса.

64

Пер. С. Цинберга.

65

Пер. С. Цинберга.

66

Пер. В. Лазариса.

67

Пер. В. Лазариса.

68

Пер. М. Генделева.

69

Из стихотворения «Щедрое око», пер. Л. Пеньковского.

70

Авигайль – жена царя Давида. – Шмуэль I (1-я Цар.) 25–42.

71

Иезевель – жена израильского царя Ахава, гонительница пророков. – 3-я Цар. 16–31, 13–18.

72

Пер. Х. Дашевского.

73

Пер. Х. Дашевского.

74

Пер. М. Генделева.

75

Пер. Х. Дашевского.

76

Пер. Х. Дашевского.

77

Пер. А. Тарновицкого.

78

Из стихотворения «Разлука», пер. В. Лебедева.

79

Из стихотворения «Разлука», пер. В. Лебедева.

80

Пер. Х. Дашевского.

81

См.: Аристотель. Этика. Книга VII.

82

Пер. Ш. Кроля.

83

См.: Еврейская энциклопедия Брокгауза и Эфрона. Т. 3. С. 934.

84

Пер. Л. Пеньковского.

85

Пер. А. Газова-Гинзбурга.

86

Исполинского роста – сравни: «Там видели мы исполинов исполинского роста, и мы казались себе перед ними как кузнечики». (Числа 13:34).

87

Пер. Л. Пеньковского.

88

Об этом подробно см.: Кестоер А. Тринадцатое колено. СПб., 2006.

89

Галеви И. Кузари. Иерусалим, 1990. С. 31.

90

Галеви И. Кузари. С. 33.

91

Там же.

92

Галеви И. Кузари. С. 35.

93

Исход 20:18.

94

Галеви И. Кузари. С. 44.

95

Пер. Л. Пеньковского.

96

Галеви И. Кузари. С. 76.

97

Галеви И. Кузари. С. 78.

98

Пер. Я. Либермана.

99

Пер. А. Газова-Гинзбурга. Это стихотворение читают Девятого ава в синагогах после вечерней молитвы.

100

Псалтырь 94:12.

101

Притчи 3:12.

102

Пер. Х. Дашевского.

103

Пер. Х. Дашевского.

104

Антология Аггады. Т. 1. С. 94.

105

Речь идёт о загадках, которые царица Савская задавала Соломону, чтобы удостовериться в его мудрости.

106

Пер. Л. Пеньковского.

107

Пер. Л. Пеньковского.

108

Пер. Г. Галкина.

109

Пер. Г. Галкина.

110

О чём см.: Дубнов С. М. Краткая история евреев. Cпб., 1912. Ч. 3. С. 29.

111

Иезекииль, 20, 32–38.

112

Галеви И. Кузари. С. 27–28.

113

Пер. Я. Либермана.

114

Пер. Я. Либермана.

115

Пер. Я. Либермана.

116

Пер. Э. Левина.

117

Пер. Л. Пеньковского.

118

Пер. Л. Пеньковского.

119

Галеви И. Кузари. С. 120.

120

Галеви И. Кузари. С. 146.

121

Пер. В. Лазариса.

122

Пер. Я. Либермана.

123

Галеви И. Кузари. С. 32.

124

См.: Дубнов С. М. Краткая история евреев. Ч. 3. С. 18.

125

Галеви И. Кузари. С. 234.

126

Пер. В. Лазариса.

127

О чём см.: Генкель Г. Саадия Гаон. Биографический очерк. СПб., 1895. С. 89–90.

128

Галеви И. Кузари. С. 102.

129

Галеви И. Кузари. С. 103–104.

130

Галеви И. Кузари. С. 111.

131

Там же. С. 112.

132

Из стихотворения «Стремление к Сиону». Пер. В. Лазариса.

133

Эдом – крестоносцы, завоевавшие Палестину.

134

Под оковами имеется в виду власть правителей Испании.

135

Пер. В. Лазариса.

136

Пер. А. Газова-Гинзбурга.

137

Пер. А. Газова-Гинзбурга.

138

Из стихотворения «Стремление к Сиону». Пер. В. Лазариса.

139

Амос 9:14.

140

Пер. В. Лазариса.

141

Ктубот 13:11.

142

Галеви И. Кузари. С. 101.

143

Чем и определяется, с точки зрения Ньютона, роль евреев в мировой истории.

144

Исход 19:6.

145

Галеви И. Кузари. С. 250.

146

Там же. С. 251.

147

Галеви И. Кузари. С. 330.

148

Пер. А. Тарновицкого.

149

Пер. Л. Пеньковского.

150

Пер. А. Газова-Гинзбурга.

151

Пер. В. Лазариса.

152

Абарим – часть Моавитского плоскогорья, граничащая с Палестиной.

153

Пер. Н. Минского.

154

Пер. Л. Пеньковского.

155

Пер. Л. Пеньковского.

156

Пер. Ш. Кроля.

157

Пер. Ш. Кроля.

158

Галеви И. Кузари. С. 95.

159

Пер. А. Газова-Гинзбурга.

160

Галеви И. Кузари. С. 107.

161

Пер. А. Тарновицкого.

162

Пер. А. Тарновицкого.

163

Пер. Ш. Кроля.

164

Пер. А. Тарновицкого.

165

Пер. В. Лазариса.

166

Пер. В. Лазариса.

167

См.: Вавилонский Талмуд. Трактат Таанит. С. 45–46.

168

См.: Иезекииль 27.

169

Шмуэль 8:8.

170

См.: Шварц Д. Ещё к вопросу: «Захария бен Авколос» – смирение или ревность? // Цион. – 1988. – Т. 53, № 3. – С. 313–315.

171

Баратов С. История Грузии. СПб., 1865. Тетрадь 1. См. также Марр Н. Я. Основные таблицы к грамматике древнееврейского языка. СПб., 1908.

172

См.: Хаханов А. С. Очерки по истории грузинской словесности. Москва, 1895. Вып. 1. С. 273.

173

См.: 2-я Цар. 23:14–17.

174

См.: Флавий И. О древности иудейского народа. Против Апиона. Москва – Иерусалим, 1994. С. 42–43.

175

Берейшит 35:20–21.

176

Введение в Талмуд. Москва – Иерусалим, 1993. С. 327.

177

Михей 6:8.

178

Притчи 4:23.

179

Маллер Г. Письма. Москва, 1968. С. 150–151.

180

Флавий И. Иудейская война. Орёл, 1991. С. 168.

181

Жизнь Иосифа Флавия. Москва – Иерусалим, 2017. С. 324.

182

Вавилонский Талмуд, Йома, 9б.

183

Флавий И. Иудейская война. СПб., 1900. С. 447.

184

Флавий И. Иудейская война. С. 333.

185

Там же. С. 348.

186

Жизнь Иосифа Флавия. С. 315.

187

Флавий И. Иудейская война. С. 453.

188

Гошеа 6:6.

189

Иеремия 3:17.

190

Екклезиаст 3:11.

191

См.: Флавий И. О древности еврейского народа. С. 254

192

Флавий И. О древности иудейского народа. С. 227.

193

Флавий И. Иудейская война. С. 207.

194

Там же. С. 180.

195

Там же. С. 200.

196

Флавий И. О древности иудейского народа. Против Апиона. С. 143.

197

Там же. С. 214.

198

Флавий И. Иудейская война. С. 483.

199

Жизнь Иосифа Флавия. С. 325.

200

Амос 9:14–15.

201

О чём см.: Урбах Э. Э. Мудрецы Талмуда. Иерусалим, 1989. С. 466.

202

О чём см.: Трестман Г. Большая история маленькой страны. Иерусалим, 2011. С. 26–27.

203

См.: Флавий И. Иудейские древности. Минск, 1994.

204

О чём см.: Введение в Талмуд. Трактат Таанит. Москва, 1993. С. 15.

205

Исход 23:8; Второзаконие 16:9; Второзаконие 27:25.

206

Флавий И. Иудейская война. С. 172.

207

См.: Александрийский Ф. О посольстве к Гаю. Иерусалим – Москва, 1994. С. 77.

208

См.: Матфей 11:13–20, Лука 9:18

209

Матфей 17:10–13.

210

Флавий И. Иудейская война. С. 298.

211

Второзаконие 8:3.

212

4-я Цар. 5:42–44.

213

Согласно книге Зоар Хадаш, Ноах 27а, Адам и Ева похоронены именно в этом месте, поскольку оно наиболее близкое к райскому саду, то есть это ворота в рай.

214

Дварим 30:4–5.

215

Марк 12:28–29.

216

См.: Лазаревский Б. Думы о Чехове // Одесские новости. – 1910. – 23 января.

217

См. драму А. Чехова «Татьяна Репина».

218

Берешит 1:28.

219

См.: Соловейчик Й. Голос любимого зовёт. Иерусалим, 1988. С. 16.

220

См.: Введение в Талмуд. Москва – Иерусалим, 1993. С. 259.

221

Гошеа: 2:23.

222

О чём см.: Еврейская энциклопедия Брокгауза и Эфрона. Т. 15. С. 182.

223

Здравствуй!

224

О чём см.: Харрисон Л. Евреи, конфуцианцы и протестанты. Культурный капитал и конец мультикультурализма. Москва, 2014. С. 75.

225

О чём см.: Урбах Э. Э. Мудрецы Талмуда. С. 299.

226

Фейхтвангер Л. Иудейская война. Москва, 1989. С. 315–316.

227

Флавий И. О древности иудейского народа. Против Апиона. С.39–40.

228

См.: Чичинадзе З. Грузинские евреи в Грузии. Тифлис, 1904.

229

Филон Александрийский. О посольстве к Гаю. Москва – Иерусалим, 1994. С. 77.

230

См.: Тенеромо И. Л. Н. Толстой о евреях. СПб., 1910

231

Иеремия 31:29–30.

Content

Дина Ратнер
Иегуда Галеви – об изгнании и о себе

Иегуда Галеви – об изгнании и о себе

Один из наших

Сюда вернулась душа моя

Список использованной литературы

Примечания