Джон Берк

Лев Спарты

Перевод: Игорь Бойко

© Издательство «Aegitas», 2022

I

Похоже, что покоя нет даже в тех полях, что лежат за могилой и погребальным костром. Мы жили, мы умерли, и все-равно нам не суждено упокоиться с миром. И в этой обители теней капризные боги озадачивают нас. Что ж, быть может, это и к лучшему. Так быстрее течет белесое время, переполняющее вечность.

Я – Мегистий, провидец, вот только здесь никому нет дела до моих земных способностей. Здесь, на небесах, и боги, и люди, вернее, те, кто в ином, более красочном мире, чем этот, были людьми, могут видеть прошлое и будущее, как если бы они были настоящим. Как провидец может блеснуть своим даром, когда его окружают сплошные провидцы?

Мое настоящее задание состоит в ином – я обязан вспомнить историю. Она не должна быть записана на бумаге, хотя со временем это может случиться. Ее не придется рассказывать, хотя она всегда будет на устах свободных людей. Здесь достаточно подумать, как все окружающие настраиваются на волну твоей мысли. Если мне удастся вспомнить те события, которые привели нас к проходу в Фермопилах, то все остальные смогут пережить их вместе со мною во всех подробностях еще раз. И их ощущения при этом превзойдут по насыщенности все, что им удалось почувствовать за время бледного загробного существования. И как знать, быть может те, кто проживает сейчас на так давно покинутой нами земле свои краткие жизни, отзовутся в ответ на переполняющие нас чувства и вспомнят о доблести предков. Не поэтому ли боги и приказали мне вспомнить историю нашей битвы? Память о ней должна постоянно обновляться. То, о чем помнят на небесах, никогда полностью не забудется в городах и полях на земле.

Я помню. И теперь, когда уже все позади, я вижу то, что было недоступно никому из нас в то далекое время.

И грусть охватывает меня, грусть, смешанная с гордостью. Стоит мне только подумать о том солнечном дне на спартанском поле, когда прибыл гонец из Коринфа, как на меня накатывает ностальгия по годам моего смертного существования. Там были дикость и обжигающее счастье, там темные часы сменялись часами несказанной красоты. Все было преисполнено красок и волнения чувств, муки и славы бытия. И в самом конце было поражение, которое каким-то образом превратилось в триумф.

Я вспоминаю, как блестят на солнце движущиеся тела спартанских юношей. Рукопожатие – и борцы начинают свой танец на пыльной площадке.

Спарта, так много веков тому назад…

Мрачные Тайгетские горы резко прорисовывались на фоне неба. Словно в противовес их хмурости, поле было заполнено веселым движением. Четверо юношей бежали, запрокинув назад головы. Их ноги отталкивались от земли с радующей взгляд мощной грацией. Неподалеку метатели дротиков, в последний раз проверив баланс оружия, выпустили в воздух свои снаряды. Солнце выбило искры на остриях. Здесь же боролись и бегали девушки. Подобно юношам, они тоже были обнажены. Да и тела их носили отпечаток юношеской силы и закалки. Их сыновья станут настоящими спартанцами. Нам всегда приходилось сражаться за свое существование. Мы сжились с этим, это служит источником нашей гордости.

В тот день я наблюдал за Теусером, молодым мужчиной с мускулатурой прекрасного атлета и воина. Он метал диск, и каждое его движение было исполнено музыки. В какое-то мгновение он превращался в раскручивающуюся пружину, затем – в идущего медленной поступью бога. Взрывы энергии сменялись в нем расслабленной отточенной мужественностью, достойной резца скульптора. Когда он был мальчиком, многие мужчины питали к нему любовь, которую мы ставим выше, чем любовь к женщине. Я принадлежал к тем, кто восхищался им на расстоянии. Я уже в возрасте, но на меня произвело огромное впечатление его юношеское великолепие, хотя в то же время я прекрасно понимал, что ему суждено любить женщину.

В тот день она была здесь, ее можно было видеть на огороженной царской площадке в конце поля.

Элла была восемнадцатилетней племянницей царицы Горго. Ее одежда состояла из короткого хитона и простого пояска. Эту девушку можно было считать воплощением чистой классической красоты – не той красоты, что свойственна мраморным статуям, а теплой, пульсирующей красоты человеческого существа. Она тоже следила за Теусером, ее губы были полураскрыты. Время от времени, прерывая упражнения, он прикрывал от солнца глаза и возвращал ее взгляд. Не обращая внимания на обнаженные тела борющихся около него девушек, он видел только Эллу. Эти плечи ему хотелось охватить, но только с нежностью, с этим телом он хотел бы побороться, но только в более чувственной схватке, чем те, которые происходили сегодня на поле.

Царица Горго, простота ее платья была подчеркнута наброшенным на плечи изящным малиновым плащом и миртовым венком на голове, улыбалась, наблюдая за этим обменом взглядами. Приблизившись к племяннице, она спросила:

– Ты говорила с отцом?

Элла вздрогнула.

– О, да. Да. Но мы не можем пожениться, пока не вернется отец Теусера и не даст свое согласие.

– Ему следует поторопиться, – царица задумчиво погладила Эллу по щеке. – Неразумно оставлять созревший плод на дереве слишком долго.

Девушка вспыхнула.

– Тетя Горго…

– Пришло время, когда вы должны исполнить свой долг перед Спартой. Когда-то наш обычай требовал, чтобы мужчины женились в тридцать, а женщины выходили замуж в двадцать. Но сейчас у нас нет времени. Война и слухи о войне наполняют нашу жизнь. Наши мужчины должны успеть зачать сыновей, которые продолжат дело тех, кто падет в сражениях.

Румянец сошел с лица Эллы, и она побледнела.

– Ты говоришь о смерти еще до того, как мы поженились.

– Это Спарта.

В это мгновение в глазах царицы мелькнули огоньки, сходные по своей природе с лучистостью взгляда Эллы в те моменты, когда она следила за Теусером. Она увидела мужчину, который правил своей колесницей вдоль дальнего края поля. Пара коней встала на дыбы, увлекая за собой пытающихся их усмирить илотов. За первой колесницей на поле выехали еще четыре, но Горго продолжала видеть только одну.

Она не заметила, как к царской площадке приблизился всадник, и обратила на него внимание только после того, как он спешился перед нею. Ее брови нахмурились в ответ на это вмешательство: в этот момент все ее внимание было приковано только к одному мужчине.

Покрытый с головы до ног пылью всадник поклонился.

– Царица, я привез сообщение из Афин.

Она нетерпеливо кивнула, указывая головой на угол площадки.

– Передай его царю Леотихиду.

– Оно предназначено для царя Леонида, – произнес посланец, понизив голос.

Взгляд царицы опять разыскал высокого широкоплечего колесничего на противоположном конце поля.

– Мой муж, – вымолвила она, – принимает участие в следующем заезде. Это… плохая весть?

Посланец утвердительно кивнул.

Она делано рассмеялась.

– Тогда подождем. Сегодня он правит своими вороными; я знаю, он не захочет замедлить их бег тяжестью на сердце.

Едва она успела это сказать, как прозвучали трубы, призывающие очистить поле для гонки колесниц. Теусер взял у сопровождавшего его илота плащ, подбежал к царской площадке и поклонился царице. Элла протянула руку и сжала его ладонь.

Горго произнесла:

– Ты делаешь успехи, Теусер. Мы гордимся тобой. Подойди и стань рядом с Эллой, пока… Смотрите! Смотрите!

Вновь проревели трубы. Пять колесниц понеслись по неровной, усыпанной камнями земле.

Мы, спартанцы, имеем двух царей. Если один из них падет в бою, второй сможет беспрепятственно продолжать править государством. В то время оба царя были молоды: Леониду едва исполнилось тридцать, а Леотихид был лишь на несколько лет его старше. Оба имели прекрасное здоровье, как и подобает царям такой страны, как наша; к сожалению, отношения между ними не сложились. Леонид представлял собой галантного воина с рыцарским складом ума. Леотихид любил свою страну и свой народ, но старался по возможности избегать решительных действий. Он не доверял Афинам и Коринфу и не разделял уверенности Леонида в том, что греческие города-государства смогут выжить только в том случае, если объединятся. Среди спартанцев не было трусов, и уж тем более нельзя было обвинить в трусости их царя. Правильнее было назвать Леотихида осторожным. Вот и сегодня – вместо того, чтобы принять участие в спортивных состязаниях, Леотихид наблюдал за ними. Леонид был тем, кто со смехом несся навстречу ветру; тем, кто нахлестывая коней, наслаждался неистовством гонки.

Колесницы швыряло из стороны в сторону. Время от времени под колеса попадали камни и тогда они взлетали в воздух. Все наездники были испытанными мужами, они делали свое дело с тем жестоким восторгом, что ведом только тем, кто хоть раз почувствовал, как из-под ног и колес бешено уносится земля.

Какое-то время никому не удавалось вырваться вперед. Грохот копыт и колес заглушал подбадривающие крики зрителей. А потом, со скрежетом металла и древесным треском, столкнулись две колесницы. Наездники были выброшены в пыль, со всех сторон бросились илоты, чтобы оттащить обезумевших коней с пути оставшихся участников гонки. Трое продолжали нестись вперед, вписались в поворот и вырвались на широкую прямую перед царской площадкой и ревущей толпой. Показалась финишная черта.

Один отстал. Судьба гонки решится через несколько секунд: победит либо царь, либо юный Филимон.

На царской площадке царица Горго вскочила на ноги. Элла сжала руку Теусера. Под этим углом было невозможно определить, какая из приближающихся колесниц лидирует. А потом они словно ветер пронеслись мимо в облаке едкой пыли, Леонид подался всем телом вперед и кричал что-то своим лошадям. Они на несколько футов опережали лошадей Филимона.

Двое мужчин выпрыгнули из колесниц еще до того, как те успели остановиться. Илоты кинулись перехватывать покрытых пеной животных, чтобы увести их прочь. Леонид и Филимон обменялись спартанским рукопожатием и рассмеялись в лицо друг другу. После чего на царя накатила толпа мужчин и женщин, спешащих со всего поля его поздравить. Он возвышался над большинством окружающих, и поверх их голов царица Горго видела, как блестят его белые зубы, выделяющиеся на фоне загорелого, покрытого пылью лица.

В конце концов, он подошел к ней, черточки в уголках его глаз и рта слились в улыбку.

– Тебе не кажется, что мне стоит попытать счастья на гонках этого года в Олимпии? – спросил он с мальчишеской нетерпеливостью.

Гонки колесниц принадлежат к тем видам соревнований, в которых мы, спартанцы, решили принимать участие. Мы не соревнуемся в тех видах, где побежденные должны поднимать руки. Один из наших царей, Демарат, однажды победил в гонках колесниц. И очень печально то, что этот самый Демарат впоследствии был изгнан из Спарты, когда его законнорожденность была подвергнута сомнению Леотихидом, и присоединился к воевавшим против нас персам.

– Не сомневаюсь в твоей победе, – произнесла с нежностью царица Горго. Но тут ее улыбка потускнела, и она добавила, – к тебе прибыл посланец из Афин.

Он мгновенно отреагировал на перемену в ее настроении – перед нами опять был царь.

– Где он?

Она указала на посланца, стоящего в углу царской площадки. Леонид подошел к воину, и они обменялись рукопожатием. Они были друзьями, все люди в свободном обществе должны быть друзьями: царь обменивался рукопожатием с посланцем, питался черной похлебкой воинов-гоплитов. Ведь царь был таким же, как и любой другой в обществе, все члены которого были свободны и равны перед законом.

– Хремон, вижу ты не жалел ни себя, ни коня.

– Как и ты, царь Леонид. Это была прекрасная гонка.

– Какие новости ты нам принес?

Хремон быстро осмотрелся по сторонам.

– Плохие новости. Фемистокл хочет немедленно тебя видеть.

– В Афинах?

– Нет. В Коринфе. Там соберутся представители всех греческих государств. – Он перешел на шепот. – Царь Персии приближается к Геллеспонту с армией, подобной которой не видел еще ни один человек.

– У него уйдет все лето, чтобы переправиться через него со всеми этими ордами.

– Он навел мосты.

Леонид напрягся от невероятности услышанного.

– Построил мосты через пролив?

– От Абидоса до Сестоса. На этот раз он намерен покорить Грецию, а потом и всю Европу. Наши лазутчики сообщили, что он привел с собой все послушные ему дикие племена.

Леонид посмотрел вверх. День больше не был веселым, голубизна неба стала угрюмой.

Той ночью ко мне пришла Горго и попросила узнать о будущем у богов. Вместе мы отправились в храм Геры, и совместно с жрецом совершили богослужение у алтаря. При свете масляной лампы мы забили ягненка и вспороли ему живот. Жрец погрузил в разрез руки и осторожно достал внутренности, чтобы мы могли их изучить. Царица, завернувшись в темный плащ, наблюдала за нашими действиями, не понимая их сути и ожидая наших интерпретаций.

В конце концов я увидел ускользающую нить предначертанного. Я сказал:

– Открылось мне, что слава царя, твоего мужа, никогда не сотрется из человеческой памяти. И что во всех грядущих веках менестрели будут воспевать твою любовь.

Горго вздохнула. Потом ее глаза остановились на грустном лице жреца.

Это не все? – спросила она.

Жрец молчал. Мне не хотелось рассказывать ей все. Но ведь она была царицей, гордой царицей.

– Да, – произнес я, потому что она должна была об этом знать. – Это не все.

Тут поднял голову жрец и произнес:

– Я вижу опасность в ночи и смерть днем. Кровь и смятение чувств… Люди, погибающие в пламени. Плохие предсказания, моя царица…

Горго развернулась и ушла. Вслед за нею вышел из храма и я. Ночь была спокойной, но не мирной. Угроза трепетала вдали, словно дрожь приближающегося грома.

II

Из Азии приближался человек, которого мы ждали все эти годы. Ксеркс, царь персов и сын Дария, надвигался на плодородные земли и богатые города Европы.

И вела его не только алчность. Прошло десять лет с тех пор, как его отец вторгся в Грецию, полный решимости ее захватить. Персидские войска потерпели сокрушительное поражение в битве с афинянами при Марафоне, что было непростительно. Это не давало покоя Дарию, который поклялся отомстить. Разбираясь с проблемами в других подчиненных ему землях, он то и дело обращал свой взгляд на Запад. Когда он умер, так и не успев насладиться местью, Ксеркс, как послушный сын, решил улучить момент и нанести по Греции еще один удар.

Теперь он был готов. Приказы были разосланы, и войска восточных сатрапий пришли в движение. Он потребовал выставить контингенты от каждого народа под его контролем, не только от тех, кто славился своей воинственностью, но просто от каждого племени. Орды косматых дикарей потянулись к месту сбора, разбивая свои лагеря рядом с лучшими воинами Персии и нерешительными азиатскими греками, давно уже угодившими под пяту персидского владыки.

Несметное сборище вселило радость в сердце Ксеркса. Он собрал представителей всех своих земель, вассалов со всех уголков своей империи. Разве смогут армии Греции противостоять такому несметному полчищу? Весь мир шел против них с оружием в руках. Конница и пехота, боевые колесницы и лучники. Вместе с воинами пришли рабы и женщины, люди потекли нарастающим потоком, и вскоре вся Каппадокийская равнина покрылась черными точками человеческих фигурок, разбивших временный город.

Местность была прочесана в поисках еды. Домашний скот и зерно были конфискованы. Были направлены передовые отряды, которым надлежало приготовить запасы продовольствия вдоль пути, по которому вскоре двинется армия Великого царя.

Гордость Ксеркса раздалась еще больше во время марша. Его войска опустошали земли, по которым продвигались, и выпивали реки досуха. Именно тогда появилась похвальба, позже подхваченная и нашими историками, что в этой грозной армии было пять миллионов человек. Но теперь-то, когда я могу все трезво оценить, я знаю – на Грецию надвигалось только восемьсот тысяч. Только восемьсот тысяч, сказал я самому себе и улыбнулся. По стандартам того времени представить такую армию было просто невозможно. У Ксеркса действительно были все основания считать себя непобедимым.

В Греции были богатства. Но больше богатств городов и деревень его привлекало роскошное предвкушение мести. После удовлетворения этой потребности будут и другие удовольствия: у него в руках будет ключ от Европы, ключ от всего западного мира.

– Когда греческие государства падут передо мной, – сказал Ксеркс, – весь мир приготовится встать на колени… а потом рухнет на них.

Ничто не сможет его удержать. Он пройдет по стране из конца в конец и сделает ее своей. Ни армия, ни океан, ни горные гряды не смогли его остановить. И Геллеспонт, на который он смотрел с высокого берега, эта водная лента в полмили шириной, не была для него препятствием. Полмили – ничто для человека, в распоряжении которого ресурсы Великого царя.

– Мы не будем терять время, переправляя наши войска на кораблях, – приказал он. – Постройте мост через пролив, а потом мы переправимся над водой.

Финикийские и египетские инженеры принялись за работу и навели два моста от Абидоса. Один был сделан из льняных канатов, второй – из связок папируса.

Но тут проснулись и задышали греческие боги. Разыгрался шторм, который сорвал мосты и унес их вниз по Геллеспонту. Придумавшие мосты инженеры были обезглавлены. Ксеркс также обратил свою ярость и против священных вод, он приказал выпороть их многохвостой плетью. Палач взмахивал и бил по воде яростной кожаной кошкой, а рядом стоял офицер и приговаривал:

– Ты, соленый и горький поток, твой повелитель подвергает тебя этому наказанию. Великий царь Ксеркс пройдет над твоими едкими водами с твоего согласия или без него.

Начались работы по возведению нового моста. На этот раз галеры и триремы были поставлены бортом друг к другу в два ряда и связаны между собой. Канаты притянули их друг к другу, а по ним с одного континента на другой перебросили дощатый настил. По обе стороны настила поставили забор, чтобы лошади и вьючные мулы не пугались при виде моря. Шум тысяч голосов отражался эхом в горах. Ритмичное пение и пыхтение иногда прорезал резкий щелчок плети. Деревянные корабли терлись друг об друга, издавая непрерывный скрип. Шаги гулко отдавались в дощатом настиле. Все эти звуки звучали музыкой в ушах Ксеркса: накладываясь, они сливались в гармонию, формировавшую мелодию победы.

Армия стала скапливаться на берегу. Люди, животные и повозки стекали с гор вниз, вливаясь в густую массу, от которой почернел песок, трава и скалы. Там были возы, груженные пищей, и женщины, которые пели и болтали около них. Стада животных присоединяли свой рев к непрерывно растущему галдежу. Там были лошади и верблюды для езды, козы для молока, волы и овцы для обеспечения мясом.

И люди, с помощью которых Ксеркс рассчитывал быстро реализовать свои планы. Прежде всего там были его собственные персы, одетые в богато украшенные туники, кольчужные куртки, сделанные наподобие рыбной чешуи, и свободные широкие шаровары. Они были вооружены плетенными щитами, короткими копьями и свисающими с пояса кинжалами с богатой чеканкой. Мидийцы были одеты таким же образом, почти то же самое относилось и к киссийцам, если не принимать во внимание их тюрбаны. Гистасп, еще один сын Дария, командовал бактрийскими войсками и скифами, которые выделялись среди других солдат высокими остроконечными головными уборами. За ними следовали париканцы и пактианцы в кожаных куртках, вооруженные луками и кинжалами; арабы, в их длинных развевающихся одеяниях, под командованием Арсамеса, еще одного брата Ксеркса.

Многие нации склонились перед Великим царем и прислали ему своих воинов. Их поток продолжал растекаться по равнине – лигийцы, матиенцы, пафлагонцы, лидийцы, мизийцы, фракийцы в лисьих шапках, каспийцы, эфиопы… всего свыше сорока рас. Облаченные в доспехи из железных колец, хлопка, овечьих и леопардовых шкур…

И все это были его люди. Над всем этим огромным стечением народов Ксеркс разбил свой шатер, а сам уселся снаружи на мраморном троне. Его окружала стража из доверенных бессмертных – лучших среди лучших персидских воинов, безмолвно стоящих с копьями, направленными остриями к земле. Генералы его армии образовали почтительный полукруг позади трона. Все они смотрели с возвышения на разливающийся по прибрежной равнине людской поток. Отдельные фигурки мужчин, женщин и животных виделись отсюда маленькими, вся же армия в целом казалась еще больше, чем если бы смотрящий находился внутри ее.

Ксеркс теребил свою маленькую темную бородку. Его губы чувственно изогнулись, как если бы вид этих орд подействовал на него подобно близости женщины. И в самом деле, осознание своей власти над таким огромным количеством людей ощущалось почти как чувственное удовольствие.

Ему было недостаточно смотреть в тишине. Он хотел говорить, утверждать себя, чувствовать мгновенную реакцию.

Он поднял руку. Сатрап Гидарн поспешил к нему в сопровождении двух генералов – Мардония, командующего персидской армией на марше, и Артабана – дяди Ксеркса.

Царь перевел взгляд с одного лица на другое. Они застыли в ожидании его слов.

Наконец, он заговорил.

– Мы начнем переправу этой ночью, когда луна высоко поднимется над горизонтом… если предзнаменования будут хорошими. Наконец-то греки будут наказаны.

Мардоний поклонился.

– Мой господин, с такой армией ты с легкостью завоюешь всю Европу.

– Хорошо сказано, Мардоний! Об этом мечтал мой отец: объединенный мир, в котором персы – господа, а остальные – рабы. Но он был опрометчив. Для поглощения Греции он послал всего лишь волну. Я посылаю океан.

Он наклонился вперед, всматриваясь в пульсирующую нить. Мимо него двигались люди, словно река текла по равнине, вливаясь в озеро ниже по течению. Они шли и шли, и будут продолжать идти еще несколько часов. Ксеркс резко рявкнул:

– Гидарн!

– Господин?

– Позаботься, чтобы персидские войска всегда равномерно распределялись между этими дикарями. Я им не доверяю.

Гидарн согласно кивнул головой. Его глаза были словно кремень. Когда он что-нибудь говорил, его рука инстинктивно начинала тянуться к мечу.

– Не будет ли разумнее, мой господин, – предложил он, – избавиться от некоторых из них? Они тормозят наше продвижение на марше и могут помешать нам в сражении.

– В сражении? – рассмеялся Ксеркс. – О каком сражении ты говоришь? Только взгляни на это, – он показал на текущую мимо колону, – греки будут умолять о пощаде.

Артабан подошел ближе. Это был достойного вида старик с меланхоличным выражением лица, в котором можно было рассмотреть более пожилую версию физиономии его племянника. Впрочем, в нем ощущалась проницательность, которой царь еще не успел научиться.

Артабан произнес:

– Мой господин…

– Опять, Артабан? – строго сказал Ксеркс. – Если бы ты не был братом моего отца, я бы давно приказал казнить тебя за твои мрачные пророчества.

– Я нарушил бы верность тебе, – спокойно ответил Артабан, – если бы не попытался поговорить с тобой в этот раз.

– Что ж, говори, только коротко. Почему ты выступаешь против этого похода?

– Я уже излагал мои соображения, мой господин. Греки – отважные воины…

– Они разобщены! – прорычал Ксеркс. – Двадцать мелких государств, вцепившихся в глотки друг другу!

Артабан печально покачал головой.

– Греки подобны дерущимся детям: ударь их мать, и они бросятся на ее защиту.

– Мы не собираемся бить их мать – мы покончим с нею одним ударом! Что еще?

– Реки Греции скоро пересохнут.

– Не так уж скоро. К тому времени наша кампания будет закончена.

– А мост, – настаивал Артабан. – Он уже был один раз разрушен штормом. Что будет, если шторм разыграется опять в тот момент, когда часть нашей армии будет находиться в Европе, а вторая часть все еще в Азии?

Ксеркс подавил желание отослать дядю прочь. На мгновение он задумался. Старик, конечно, унылый кретин, но иногда его замечания попадают в точку.

– Гидарн!

– Господин?

– Прикажи, чтобы воды Геллеспонта были сегодня выпороты еще раз.

– Будет выполнено, мой господин.

– И прикажи сковать их цепями. Я покажу этой грязной канаве, кто здесь хозяин.

Он уселся поудобнее на троне. Постороннее движение привлекло его внимание. Несколько обнаженных до пояса палачей волокли по грязи создание, которое прежде было человеком. Теперь он превратился в окровавленную массу со следами безжалостных пыток. Ксеркс с удовлетворением всмотрелся в брошенное к его ногам истерзанное тело.

– Это и есть тот самый греческий шпион, который пытался сосчитать моих воинов?

Главный палач утвердительно кивнул головой.

– Да, мой господин. Мне кажется – он нечувствителен к пыткам.

Пленник начал вставать на ноги. Его руки царапали пыльную землю, из пересохшей глотки вырывалось резкое дыхание. Когда он распрямился и поднял голову, кожа на его лице напомнила Ксерксу кусок грязного протухшего мяса. Два палача выждали еще мгновение, после чего обрушили на покачивающуюся фигуру жестокие удары кожаных плетей.

Но Агафон был спартанцем. Сквозь вспухшие губы он выдавил слова:

– Напрасный труд. Еще ни один спартанец не стоял ни перед кем на коленях.

Палачи изготовились продолжать удары, но тут Ксеркс поднял руку.

Те в замешательстве отступили.

– Подойди ближе, – произнес царь. Он с интересом рассматривал стоящий перед ним гордый обломок человека. – Это правда, что спартанцы – самые храбрые воины Греции?

– Тебе предоставится возможность убедиться в этом самому, – произнес Агафон.

Ксеркс рассмеялся.

– Человек, ты забавляешь меня. Неужели ты и в самом деле считаешь, что Греция сможет противостоять моей армии? Знаешь ли ты, что она выпивает досуха все реки, которые попадаются ей на пути?

– Измученную жаждой овцу легко прирезать.

Благодушие Ксеркса мгновенно сменилось яростью.

– Глупец! Как может горстка недисциплинированных недоумков сопротивляться миллионам, покорным воле своего господина?

Агафон стоял на своем.

– Тебе не дано этого понять, господин. Ты знаешь все о рабстве и ничего о свободе.

– Достаточно! – проревел Ксеркс. – Поглядим, как дерзость встретится со смертью.

Он хлопнул в ладоши. Натасканная свита легко угадала желание повелителя – во мгновение ока был принесен и установлен огромный перемазанный засохшей кровью чурбан. Поигрывая громадным топором на длинной рукояти, вперед выступил полуголый гигант-палач. Агафона подтащили к чурбану. Спустя секунду он был распростерт на нем лицом к ярко-синему небу. Ухмыляющиеся палачи держали его за руки и за ноги.

Ксеркс нагнулся к Гидарну и что-то прошептал ему на ухо. Сатрап передал приказание гиганту с топором. Секира взлетела в воздух, жестокий силуэт на фоне обжигающего неба. Наслаждаясь собственной работой, палач на секунду замер. Потом лезвие свистнуло вниз и впилось в дерево не более, чем в четверти дюйма от шеи Агафона.

Ксеркс улыбнулся. Заулыбалось и его окружение, ожидавшее со сжатыми губами и окоченевшими от ужаса пальцами расправы. Два палача грубо поставили грека на ноги и подтолкнули к трону.

Царь посмотрел на него с выражением, в котором сквозило нечто отдаленно напоминающее уважение. Впрочем, он был по-прежнему тверд и непреклонен в своем гневе.

– Я сохранил тебе жизнь, но не из жалости. Отправляйся в Коринф и расскажи собравшимся там грекам о том, что ты здесь увидел, о мощи, перед которой не смогли бы устоять и сами боги. Взгляни.

Мимо проходило подразделение бактрийских пехотинцев. На их головах красовались войлочные шапки, вооружены они были луками и короткими копьями. За ними шли эфиопы в причудливых головных уборах, выполненных из лошадиных черепов с сохранившимися ушами и гривами. Через несколько минут эти воины вольются в варварское великолепие скопления войск на берегу.

Агафон смотрел, ничем не выдавая своих чувств. Его увели прочь и вымыли. Взамен окровавленных лохмотьев ему дали новую одежду. В соответствии с распоряжением Ксеркса его провели по лагерю и разрешили осмотреть вновь прибывшие подразделения. Столь велика была уверенность Ксеркса в своих силах. Он был готов продемонстрировать войска любому количеству спартанцев. Грекам не нужны шпионы! Пусть приходят у увидят все сами!

К поясу Агафона пристегнули меч. В его руку вложили копье. Шрамы багровели на его лице и теле, но он опять превратился в человека.

Персидский воин подвел серого коня и что-то сказал. Агафон покачал головой, не понимая. Человек из свиты царя щелкнул языком и произнес:

– Ксеркс дарит тебе его, чтобы ты смог быстрее добраться до своих и рассказать об увиденном. Просто расскажи о том, что узнал – мы не просим от тебя ничего большего!

Агафон смотрел на окружающие его улыбающиеся самоуверенные лица. Потом он сжал древко копья и с его помощью прыгнул в седло. Солдаты расступились, освобождая проход, по которому он мог пустить коня – вниз, к мосту из кораблей, в Грецию, к длинной пыльной дороге, что ведет в Спарту.

Он уже приготовился послать скакуна коленями вскачь, как вдруг сквозь расположенную справа от него группу людей протиснулся человек в греческой одежде. Агафон взглянул на него и напрягся. Его сильная рука прошлась по шее скакуна успокаивающим движением.

– Кирилл, что ты здесь делаешь?

– Я сопровождаю Демарата, несправедливо изгнанного царя Спарты. Царь Персии вернет ему трон…

– Он предатель, – презрительно прервал Агафон.

– Он осторожный человек, – возразил Кирилл. Это был седовласый мужчина со светло-голубыми глазами, которые еще больше бледнели, если на лицо падала тень. – Никому не дано остановить начинающийся прилив. Передай им в Спарте – пусть сдаются немедленно…

Больше он ничего не успел сказать. Агафон наклонился в седле и хлестнул его по лицу плетью. И сразу же, не торопя коня, поехал вперед.

Среди персов раздались приглушенные смешки. Кирилл издал яростный вопль, схватившись за окровавленную щеку.

– Убейте его, убейте его сейчас же!

Персидский офицер бросил на него полный презрения взгляд.

– Убить посланника Великого царя?

Жестокий смех персов стал громче. Трясущийся от злобы Кирилл начал неуверенно пробираться сквозь насмешливую толпу.

Так к нам вернулся наш лазутчик Агафон. В ту ночь, в богато украшенном шатре Ксеркс отдал должное храбрости этого человека.

На что Демарат заметил:

– Он спартанец, мой господин.

Они возлежали на шелковых подушках в окружении высших генералов армии. Вычурные масляные лампы бросали мягкий свет на льющееся в чаши вино; его подливали молодые рабыни, которые следили, чтобы ни одна из них не пустовала. Из задней части шатра доносились успокаивающие звуки лиры и флейты. Ксеркс и его генералы насыщались. Они поглощали целиком зажаренных на вертелах ягнят, экзотических птиц, которых после приготовления украсили их собственными перьями, огромных рыб, подаваемых на золотых блюдах, всевозможные, наваленные цветастыми горками фрукты. Ближайшие деревни опустошались одна за одной, чтобы царь и его приближенные могли пиршествовать с одинаковым размахом каждую ночь. куда бы Ксеркс ни отправлялся, его повсюду сопровождала привычная дворцовая роскошь. Он привык ни в чем себе не отказывать.

Он заговорил.

– Демарат, ты был раньше царем этих людей. Скажи, они осмелятся поднять на меня руку?

Демарат заколебался. На фоне смуглых персов его лицо выглядело бледным в сравнении с великолепными одеяниями окружающих его одежда казалась скромной. Наконец, он решился:

– Мой господин, ты хочешь услышать от меня правдивый ответ или приятный?

– Правдивый, – буркнул Ксеркс, – я давно уже оставил надежду услышать что-либо приятное из уст грека.

– Спартанцы, – произнес Демарат, – никогда не будут рабами, они будут сражаться даже в том случае, если будет покорена вся остальная Греция.

– Они так же хороши, как мои воины?

– Сражаясь в одиночку, они не уступят никому; когда же они сражаются вместе – это лучшие воины в мире.

Ксеркс осушил чашу до дна и хмуро наблюдал, как рабыня наклоняется к нему, наливая новую порцию вина.

– Сколько человек они могут выставить против меня?

– Дело не в количестве, мой господин, – ответил Демарат. – Если у них наберется только сотня воинов, значит, против тебя выступит сотня, то же самое будет и с другим числом, большим или меньшим.

– И, что бы ты сделал на моем месте?

– Я постарался бы любой ценой избежать сражения с ними. Они рождены и вскормлены для войны – им не известны другие занятия. И, если они выйдут на бой, их примеру последуют и остальные греки.

– Но я поклялся уничтожить Спарту и Афины! – вскричал Ксеркс.

– С ними нужно разобраться по отдельности, мой господин, – убежденно произнес Демарат. – Прежде всего, нельзя допустить, чтобы они объединились. Афинянин Фемистокл – хитрая лиса, от которой всегда можно ожидать какого-нибудь подвоха.

– А от спартанцев? – оскалился Ксеркс.

– Если они дадут клятву, – заверил его Демарат, – то никогда ее не нарушат. Пообещай им, что в случае соблюдения нейтралитета, они получат власть над Грецией, – Демарат в пылу подался к царю, – и Греция будет завоевана без проблем.

Царь оттолкнул от себя золотое блюдо.

– В очередной раз ты испортил мне аппетит, Демарат.

В огромном шатре воцарилось уныние. Персидские генералы бросали на Демарата осуждающие взгляды. Изгнанника терпели из-за его знаний о Спарте. Кроме того, была надежда, что в будущем он поможет привлечь греков к делу Великого царя. Но Демарат не был человеком, способным вызвать у персов расположение или чувство уверенности в собственных силах.

Ксеркс с унылым видом возобновил ковыряние в пище. Мрачное настроение не покидало его до тех пор, пока на входе в шатер не зашуршала ткань и не вошла женщина. Его лицо осветилось.

– Наконец-то, – выдохнул он.

Она прошла к нему мимо рабынь и генералов. В строгом морском плаще она смотрелась более сурово, чем многие из присутствующих мужчин; впрочем, тяжелая полнота ее нижней губы сводила это впечатление на нет.

– Мне будет позволено присутствовать на этом собрании воинов? – ее голос прозвучал сипло и высокомерно. Присутствующая в вопросе легкая издевка сразу же поставила ее неким, не терпящим возражений образом, почти на одну доску с царем. – Я привела с собой пять полностью готовых к сражениям кораблей.

Не дожидаясь ответа, она подошла мимо присутствующих к царю. Ксеркс протянул для приветствия руки, а Гидарн тактично сместился в сторону, освобождая место подле царя.

– Что задержало тебя, Артемизия? – требовательно спросил Ксеркс. – Неужели ни одна женщина не способна все делать вовремя?

Она опустилась рядом с ним на подушки.

– Как женщина, я иду туда, куда меня влечет мое сердце. Но как адмирал, я нахожусь в зависимости от ветров, несущих меня к месту встречи.

Его рука накрыла ее руку. Она улыбнулась и какое-то мгновение не поднимала глаза; потом их взгляды встретились, и он увидел обещание, которое искал. Она развернула руку так, что его поглаживающие пальцы оказались на мягкой плоти. Ее тело дышало мускусной сладостью.

– Если ветра подведут тебя еще раз, – произнес Ксеркс, – скажи мне, и я безжалостно накажу их, как наказал сегодня море. Ничто не должно становиться на пути исполнения моей воли, Артемизия.

– Ничто? – промурлыкала она.

– Даже женщина.

Царица Галикарнаса улыбнулась, и эта улыбка в одинаковой степени предназначалась им обоим.

Именно она приведет в ярость наших союзников – афинян, не знакомых с подобными женщинами. Опозоренные противостоянием женщине, они зашли так далеко, что назначили за ее голову награду в десять тысяч драхм. Но она была искусным адмиралом… да и во многих прочих искусствах она тоже преуспела.

Этой ночью, возлежа на ней, Ксеркс кричал в неистовстве. Ее извивающееся под ним тело превратилось для него в тело Греции, и она была завоевана, как будет завоевана Греция… и он, Ксеркс, Великий царь, был этим завоевателем.

И все-таки, когда они в конце концов оторвались друг от друга, он ощутил внутри себя пустоту. Она выпила из него все силы. Она была удовлетворена, он же, завоеватель, испытывал непонятно откуда взявшееся чувство уныния.

III

– Никогда прежде ни одна страна не оказывалась перед лицом опасности, сопоставимой с той, что угрожает нам сейчас.

Эти слова произнес Фемистокл из Афин перед пререкающимися представителями эллинских государств в большом зале собраний Коринфа. В то время это был человек с манерами истинного аристократа, в речах которого сквозила честность и прямота. В юности он вел скандальную и беспутную жизнь, за что отец лишил его наследства. Сегодня оставленные годами разгильдяйства морщины слились с теми, что появились как результат страданий и приобретенных знаний.

– Как можем мы сомневаться в нашем долге? – вскричал он. – Царь Персии Ксеркс уже топчет нашу землю, и он останется на ней навсегда, если мы не объединимся. Мы потеряли Фессалию, но это не значит, что мы потеряли Грецию. Десять тысяч наших гоплитов были не в состоянии перекрыть все три прохода в Фессалию и были вынуждены отступить. Вот почему мы собрались здесь. Но мы не можем больше отступать. Мы должны встать плечом к плечу и принять бой. Если мы не разрешим сейчас наши разногласия, то с нами всеми будет покончено. В эту самую минуту греков уже клеймят как рабов. Пока я взываю к вам, орды варваров продвигаются дальше, готовые стереть в пыль то, что мы ставим выше жизни, – нашу гордость и нашу свободу. Мы же здесь в Коринфе проводим целые часы в бесплодных спорах. О чем тут спорить? Сражаться ли нам бок о бок свободными или сгинуть разобщенными рабами?

В группе делегатов, сидящих на скамье рядом с Фемистоклом, послышалось недовольное роптание. Он резко развернулся в их сторону.

– Или мы должны, как предлагают здесь некоторые, приползти на коленях к персидскому царю и умолять о крохах варварской милости?

Один из группы встал.

– Почему бы хотя бы не узнать, какие условия может предложить нам Ксеркс?

Сарказм в голосе Фемистокла ударил подобно бичу.

– И в самом деле – почему? Какие цепи выберете, господин, железные или бронзовые? Каким клеймом желаете пометить вашу жену и детей? Или вы предпочтете по славному персидскому обычаю закопать их живьем в землю? Говорите же, господин. Вне всякого сомнения – это последняя ваша возможность свободно высказать свое мнение.

Еще один делегат со злостью вскочил на ноги.

– Довольно, хватит болтовни. Давайте трезво оценим ситуацию. Обещает ли Фемистокл, что афиняне будут сражаться, защищая другие государства?

Ропот перешел в крик. Ожесточившиеся присутствующие вспомнили старые обиды.

Сидевший на некотором расстоянии от Фемистокла Леонид из Спарты молчал. Мы, спартанцы, не претендуем на умение красиво говорить: нам не по душе свойственная афинянам величавость и словоохотливость. Если нужно что-нибудь сделать, – мы принимаем решения и выполняем их. Но здесь… какое решение, думал утомленный бранью присутствующих Леонид, может родиться в этом противостоянии верности и вероломства? Перед его глазами постоянно возникала зловещая картина – разрастающаяся темная масса персов на марше. Скоро она заполнит этот зал, погасит свет свободы и покатится дальше, поглощая все на этой земле и на землях, что лежат за нею.

А эти люди все еще предавались болтовне.

Фемистокл вскричал:

– Афиняне? Будут ли афиняне драться? Все истинные греки будут драться в этой войне, пока будет хотя бы пядь земли, за которую можно драться. Они будут сражаться на суше и на море, в полях и у своих домов. Они никогда не покорятся. Любой грек, замысливший сдаться на милость врага, – изменник, который будет заклеймен позором до конца времен.

Возможно, кто-то скажет, что Фемистокл произнес это, поддавшись порыву чувств. Мы все прекрасно знали о проблемах, вставших перед некоторыми малыми государствами. Беззащитные Локрида, Фокида и Дорида лежали на пути захватчиков. Они не могут сражаться по одиночке, и было бы несправедливо обвинять их в предательстве.

Именно локрийцы отреагировали первыми:

– Спарта – а что Спарта?

Со всех сторон охотно подхватили:

– Спарта! Дайте слово спартанцам!

Леонид поднял голову, и в него сразу же вонзились обиженные и обвиняющие взгляды. Впрочем, стоило им скреститься с напряженным взором Леонида, как глаза сразу же отводились в сторону.

Фемистокл произнес:

– Всем известно, что Спарта всегда стояла на защите общегреческих интересов, главенствуя на суше, в то время, как Афины были лидерами на море. Поэтому, в эту трудную минуту мы должны обратиться к братьям-спартанцам с просьбой возглавить наши силы. В связи с этим я взываю к царю Спарты Леониду.

Он повернулся к Леониду с величественным жестом и уважительным поклоном.

– Господин, согласятся ли твои спартанцы руководить нами в этой битве с персидским царем?

Леонид медленно поднялся и повернулся лицом к собравшимся. Бормотание сменилось полной тишиной.

– Клянусь в этом, – произнес он, – честью Спарты.

– Как можем мы верить кому-то на слово, – вопрос был брошен в него из глубины мраморного зала подобно камню, – когда речь идет о жизни и смерти наших людей?

На какое-то время всем присутствующим показалось, что все вновь вернется к исполненным страха и неразберихи пререканиям. В этот момент в зале опять прозвучал голос Леонида.

– Мы в Лаконии привыкли к немногословию, но если мы что-нибудь скажем, то остаемся верными нашим обещаниям. Спартанцы первыми нанесут удар в этой войне, независимо от того, пойдут за нами остальные или нет.

Фемистокл быстро подхватил:

– Царь Леонид, благодарю тебя от имени Греции. И еще хочу дать встречное обещание. Если спартанцы возглавят борьбу греков, Афины уступят им право руководства полностью – не только на земле, но и на море.

В зале воцарилась гробовая тишина. Фемистокл насладился ею в полной мере, а потом закончил:

– Во имя единства греков с этого дня все афинские корабли перейдут под командование спартанцев.

И зал вновь загудел – но это уже был гул уважения, возрождающейся надежды и уверенности.

– Голосуем, давайте голосовать!

Сидящий выше остальных делегатов президент поднял руку для наведения порядка.

– Мы выслушали предложения Афин и Спарты, двух наших самых крупных государств. Теперь мы должны выслушать и остальных. Отвечайте, когда будете названы.

Один за другим он начал поднимать кандидатов. Некоторые из них горели энтузиазмом, хотя еще несколько минут назад были бледны в своей нерешимости. Если Спарта выступит – Аркадия тоже выступит. Если Спарта выступит, а Афины пошлют свой флот, эвбейцы будут сражаться. Коринф последует за Спартой. Беотия намерена воздержаться. Аргос…

Обещания и аргументы восходили к потолку, который нашептывал их эхом обратно. Казалось, что это эхо останется здесь несмолкаемым навечно, превратившись в бессмертное свидетельство выступлений греков перед лицом величайшей опасности.

Фемистокл подошел к Леониду и положил руку ему на плечо. Когда Леонид повернулся и улыбнулся, афинянин знаком показал, что им нужно на несколько минут выйти из зала собраний.

Леонид только обрадовался предоставившейся возможности сбежать. Звуки голосов, особенно тех, которые запинались в своих извинениях или просили об отсрочке для принятия решения, начали его утомлять.

Ему не терпелось действовать. Теперь важным был каждый час.

Внутренний двор зала был прохладен, слышался плеск окруженного колоннадой фонтана. Здесь ощущалось спокойствие и достоинство, здесь мужи могли прохаживаться, медитировать и обсуждать вопросы как равные с равными. Если к советам Спарты и Афин не прислушаются, этому спокойствию скоро придет конец.

– Голосовать, – резко произнес Леонид, – когда дом в огне!

Фемистокл опять положил руку на плечо союзника.

– В этом источник нашей силы, – сказал он успокаивающе. – Мы можем свободно высказывать свое мнение. Мы можем не соглашаться и спорить. И для защиты именно этой свободы мы должны объединиться.

Леонид не нуждался в этой лекции. Он нетерпеливо кивнул головой в сторону двери, из которой они только-что вышли.

– Они объединятся?

– Да, но только, если их поведет Спарта.

– Ты слышал мои слова, – сказал Леонид.

– А ты – мои.

– Вот я и думаю…У Афин больше кораблей, чем у всех остальных государств вместе взятых. Почему вы предлагаете спартанцам взять командование над ними?

Фемистокл позволил себе тонкую ироническую усмешку.

– Политика – лукавое ремесло, Леонид. Человеческие души для нее служат глиной, а слова – инструментами. Но случаются времена, когда дела говорят сами за себя. Сегодня я призвал к предводительству спартанцев во имя Греции.

– Мы исполним свой долг.

– В этом я уверен. Но у нас мало времени.

Эти двое разительно отличались. Благородный Фемистокл был эстетом, политиком и горожанином. Его благородство было четко очерченным, а речь всегда была расчетливой, даже когда он был полностью искренен. Благородство Леонида ни в чем не уступало его гордости, но в его благородстве присутствовало какое-то животное начало – это был блистательный человек в гордом теле животного. Его львиная голова казалась звериной на фоне гладкой темной головы Фемистокла. Зато думали они одинаково.

Фемистокл подвел Леонида к фонтану. Около него на большой плите голубого мрамора с помощью разноцветных глин была выложена карта побережья Греции. Она была сделана руками человека, влюбленного в свое дело: миниатюрный мир, в который его создатель вложил душу и сердце, истинный краеугольный камень этого зала собраний и земель за его пределами.

Фемистокл печально указал на Фессалию на севере. Его палец описал дугу и спустился ниже.

– Они уже здесь, продвигаются, словно стая саранчи. Мы не можем позволить нашим воинам сразиться с ними на открытой равнине…

– Как и нашим кораблям – в открытом море, – поддержал его Леонид.

Фессалия оставлена. Если не остановим продвижение врага, то другие государства вскоре поднесут Ксерксу в знак сдачи землю и воду. Его палец замер, потом резко уткнулся в точку ниже.

– Наша первая подходящая для обороны позиция может быть здесь.

Леонид склонился над картой. Горы из обожженной глины спускались к узкому заливу.

– Фермопильский проход?

– Фермопилы на земле и Эвбейский пролив на море. Здесь мы можем остановить Ксеркса, чтобы доказать грекам, что это возможно.

Леонид медленно кивнул.

– Это хорошая позиция. Горы не дадут персам продвигаться в других направлениях. Единственный альтернативный путь для них будет… – он склонился ниже, изучая очертания, – на юге, далеко на юге. И пролив достаточно узкий, чтобы сыграет на руку твоему флоту…

– И если мы займем позицию в этом месте, то тем самым обеспечим соблюдение взятых обязательств государствами, расположенными к северу от Коринфского перешейка.

– И Афин в том числе? – улыбнулся Леонид.

– Многие хотят, чтобы линия обороны не вышла за северную границу перешейка. Но я предлагаю сразу же перегнать мои корабли к Артемисию. Смогут ли твои спартанцы занять проход до подхода персов?

– Сделаю все, что в моих силах. – Леонид с возрастающим сомнением вглядывался в карту. Спарта лежала далеко на юге. – Пока мы готовимся, быть может небольшой афинский отряд…

– Нет, – прервал его Фемистокл. – Я буду с тобой откровенен. Я знаю афинян, в решающий момент они не подведут. Но сейчас они напуганы, как и все остальные. Только когда спартанцы выступят, они возьмутся за оружие.

– Это будет продолжительный марш, – произнес Леонид.

– У свободы нет коротких путей. Не теряй времени, Леонид. Ксеркс разослал тайных посланников во все государства, за исключением Афин и Спарты. Нас он намерен уничтожить. Другим могут быть предложены любые условия, для нас выбор ограничен – борьба или смерть.

Леонид в последний раз бросил взгляд на карту. Потом повернулся и внезапно пожал Фемистоклу руку.

– Увидимся в Фермопилах, – сказал он.

– До встречи, – подтвердил афинянин.

Их улыбки были такими же твердыми и верными, как и их рукопожатие. И такими же искренними. Леонид высвободил руку и быстро зашагал прочь. Фемистокл проводил его взглядом. Улыбка по-прежнему играла у него на губах. Когда Леонид скрылся из виду, афинянин с обновленной решимостью вернулся в зал собраний.

На открытом дворе возле зала под присмотром рабов и возниц разместились лошади и колесницы делегатов. Время от времени раздавался раздражающий скрип или лязг упряжи; копыта били о землю, перекрывая бормотание сплетничающих илотов, иногда слышалось судорожное ржание застоявшегося коня.

Леонид вышел на залитую ярким солнцем площадку и дал сигнал, чтобы подали его колесницу. Его глаза задержались на ожидающих экипажах. Сколько из них вернутся в свои города с решительными и отважными седоками? А сколько отвезут малодушных и слабых духом, готовых пасть на колени, едва царь персов покажет из-за горизонта свою бороду?

Из отбрасываемой лестницей тени вышел человек. Леонид мельком взглянул на него, приняв за еще одного раба, присматривающего за колесницами.

И внезапно напрягся.

– Агафон!

Туника Агафона была покрыта пылью. Его лицо, руки и ноги были испещрены шрамами, оставшимися от пыток, и улыбка, которой он встретил царя, сменилась искривленной и болезненной гримасой.

Они обнялись, и хотя Агафон не вздрогнул, Леонид ощутил, как тот напрягся даже при таком легком контакте.

– Я был почетным гостем персидского царя, – язвительно объяснил Агафон.

– И ты сбежал?

– Он дал мне коня, чтобы я приехал сюда и напугал греков своим рассказом. Вот почему я не стал заходить в зал собраний. Я плохой лжец.

Леонид смотрел мимо Агафона на скалу Акрокоринфа, высящуюся на заднем плане и несущую гордую ношу Акрополя. Который вскоре будет разграблен и разрушен?

Он произнес:

– Дела действительно плохи?

– Я считал их в течение трех дней, – ответил Агафон, – и сбился со счета. А они продолжали идти и идти, выпивая реки досуха и оставляя позади себя пустошь. Ночью костры в их лагере были столь же неисчислимы, как звезды на небе.

– Когда я был мальчиком, мне очень хотелось достать до звезд копьем, – сказал Леонид.

Его колесницу подогнали к лестнице. Леонид взошел на нее и сжал вожжи. Потом посмотрел через плечо и властно кивнул головой.

Агафон прыгнул в колесницу позади него. Царь щелкнул плетью, и колесница унеслась прочь в облаке пыли.

Вскоре Коринф остался позади, Леонид продолжал гнать лошадей по ведущим домой каменистым дорогам. Сердцем он чувствовал, что избрал неправильное направление. Ему следовало спешить навстречу персам, а не удаляться от них.

Покоробленные сучковатые стволы оливковых деревьев рассыпались по горному склону, словно сгорбленные старики, спешащие укрыться от солнца. Вдалеке громыхала пробирающаяся по извилистой дороге запряженная парой быков повозка. Со всех сторон нахлынули краски и звуки деревенского пейзажа, который хотел мира, хотел спокойно жить своими ежедневными заботами, не желая осознавать присутствие тяжелой тучи, нависшей над Фессалией.

Леонид утер пот со лба.

– Ты видел изгнанника Демарата в лагере персов?

– Нет. Мне показали много того, о чем я должен был рассказать грекам, Демарата мне не показывали.

Колесницу сильно швырнуло в сторону, Агафон прижался к борту, сощурив глаза, защищая их от колючих пылинок. – Хотя я пообщался с Кириллом.

– С Кириллом – отцом Теусера?

– Именно так.

Леонид придержал лошадей и перевел их на неспешную рысь. Горы заканчивались, переходя в иссушенную равнину.

– Ты хочешь сказать, что он не был пленником?

– Я о другом. Неприятно говорить тебе об этом, у тебя и без этого забот невпроворот… но Кирилл – предатель. Перед тем, как уехать, я хлестнул его по лицу плетью.

Леонид со злостью уставился перед собой.

– Теусера жалко.

– Сын предателя, – произнес Агафон, – есть сын предателя.

Леонид щелкнул плетью, и колесница устремилась вперед.

IV

Теусер низко нагнулся, его обнаженные ступни отыскали надежную опору на твердой комковатой земле. В левой руке он держал щит, а в правой – короткий меч.

Его противник медленно приблизился и прыгнул. Раздался звон клинков, удар столкнувшихся щитов отозвался по всей руке Теусера. Он сделал отчаянный выпад вперед и с удовлетворением отметил брызнувшую из руки оппонента кровь. Больше он не сдерживался. Оттолкнувшись, он послал тело вперед, вложив в бросок весь свой вес. Но его соперник твердо стоял на ногах. После мощного столкновения они на какое-то время оставались прижатыми друг к другу; возобновив бой, они начали двигаться осторожно и медленно. Со стороны это могло показаться танцем, но Теусер внезапно возобновил атаку.

Его бедро обожгла острая боль, и на секунду ему показалось, что нога вот-вот подвернется. Потом он рассмеялся и нанес мощный удар по подставленному под углом щиту. Удар наполовину развернул соперника, и исход схватки был предрешен. Теусер плашмя ударил юношу по открывшейся правой руке, отшвырнул в сторону выпавший клинок и, сделав подножку, уложил противника на землю.

– Достаточно, Мирон?

– На сегодня хватит, – выдохнул тот, приподнявшись на локте.

Теусер приготовился подать ему руку и помочь поверженному оппоненту встать на ноги, когда над полем разнесся крик:

– Эй, Теусер!

Теусер не обернулся. Он застыл на месте, пока по высокому, пронзительному свисту не определил точное положение брошенного дротика. После этого он крутнулся, одновременно взметнув щит. Удар почти сшиб его с ног, но он устоял и, тяжело дыша, возвышаясь над Мироном.

Во время наших боевых тренировок мы не допускали ни малейших поблажек. Они были финальной стадией перед логичным итогом всего спартанского бытия – собственно войной – и в них не было места для слабых. Слабые просто не выживали в ходе предшествующего обучения…

Афиняне любят подтрунивать над суровостью и строгостью нашего образа жизни. Но мы издавна привыкли быть готовыми в любой момент встать на защиту нашего существования. Враги всегда стояли у самых наших дверей, во всей Спарте не сыщется места, куда нельзя добраться от ее границ за один день.

Сразу же после рождения в Спарте ребенка его показывали старейшинам, которые, оценив его физические данные, решали будет он жить дальше или нет. Если ребенок был здоров, его на какое-то время возвращали в родительский дом. Если он был слаб – оставляли умирать на склонах Тайгетских гор.

Теусер родился крепким и вырос крепким мальчиком. В возрасте семи лет его, как и всех его сверстников, отняли у родителей и начали обучать в одном из государственных тренировочных домов. С самого начала дисциплина была жесточайшей, и по ночам он плакал. Но спартанцы быстро учатся сдерживать слезы. Мальчик ходил босиком, ему было позволено носить только одну и ту же легкую одежду как летом, так и зимой. Ел он за одним столом со своими товарищами, тяжести ежедневных испытаний и боль закалили его ум и укрепили жилы.

Ежегодно устраивался большой гимнастический праздник, который с раннего детства стал главным событием в жизни Теусера. С каждым годом он прилагал все больше стараний, и это сказывалось на его достижениях. К тому моменту, когда он из тренировочного дома мальчиков перешел в казарму для мужчин, он превратился в великолепного атлета с задатками прекрасного воина.

В казармах он столкнулся с новым видом товарищества. Мужчины ели за общими столами, за которые усаживалось по пятнадцать человек. Каждый из присутствующих ежемесячно вносил свою часть продуктов. Ни один из граждан Спарты не имел права есть пищу у себя дома до шестидесятилетнего возраста. Это правило нарушалось только в случае объявления войны, когда давалось специальное разрешение на прощальный обед в кругу семьи.

Результат этой подготовки можно было видеть на поле, где Теусер с друзьями устраивали сегодня тренировочные бои. Они выросли, подчиняясь одной дисциплине, им были привиты одни убеждения. В их понятии товарищества отсутствовала жалость, а во взаимном уважении не было ни капли сентиментальности.

По мере приближения окончания тренировки юноши не пытались отлынивать от упражнений. Они по-прежнему продолжали драться друг с другом, не давая себе расслабляться. Они сражались и сражались, словно пытаясь нанести под самый вечер тот завершающий удар, который покажет всем присутствующим их превосходство.

– Теусер, – хриплым голосом произнес молодой темноволосый гигант с широченными плечами, – а где твой противник?

– Я уже победил двух, – рассмеялся Теусер.

– Ну так вот тебе третий!

И опять сшиблись щиты, зашаркали в пыли ноги, заскрежетала сталь встретившихся мечей. Возня и крики продолжались до тех пор, пока прозвучавший сигнал трубы не известил всех об окончании занятий.

Наконец-то молодые мужчины смогли расслабиться, не опасаясь дикости необъявленного нападения или какого-нибудь жестокого розыгрыша. Они потянулись через поле выгоревшей травы, положив руки на плечи друг другу, смеясь и переругиваясь, растрачивая последние остатки дыхания, оставшегося в уставших телах. Одного из них унесли на носилках со сломанной ногой. Другой выплюнул в ладонь передние зубы и с презрением швырнул в того, кто их вышиб.

Оказавшись в тени казарменной стены, они устремились к каменному фонтанчику, складывая в предвкушении ладони.

Когда они утолили жажду и вымылись, солнце клонилось к самому горизонту. Пришло время проверки оружия: оно не должно было остаться на ночь зазубренным или тупым.

Опустившись на землю рядом с двумя товарищами, Теусер начал чистить меч песком. Он выполнял это методично и со знанием дела, но его мысли были заняты другим. Мирон, переместившись ближе, осторожно поднял руку и внезапно хлопнул Теусера по спине.

От неожиданности тот едва не упал.

– Ты весь в мечтах, – укоризненно сказал Мирон, – совсем, как во время тренировки, когда этот дротик почти угодил в тебя.

– Нет, – твердо ответил Теусер. – Я всегда слышу летящий дротик. В любом случае, говорят, что персы не способны хорошо их метать.

– Среди них могут найтись и такие, кто умеет это делать, – произнес Лерос с другой стороны. – Говорят, что Ксеркс в этот раз ведет с собой всю Азию.

Теусер улыбнулся.

– Хорошо. В этом случае афинянам придется оставить кого-нибудь для нас. До смерти хочется повоевать по-настоящему… «Заняться делом, – думал он, – вместо того, чтобы тратить время на этих нескончаемых уроках и тренировках». Только во время ведения боевых действий спартанцам было разрешено принимать вкусную пищу вместо аскетической черной похлебки и неаппетитного мяса. «Свобода, – мечтал Теусер, – и побольше настоящих поединков».

– Могу поспорить, твоя Элла все равно будет плакать… – заметил Мирон.

Упоминание имени вызвало перед глазами ее образ. После этого было трудно думать о войне. Было невозможно думать о чем угодно, видя перед собой ласковую и застенчивую Эллу. Он не ответил Мирону, но Лерос не собирался оставлять его в покое.

– Почему ты не женишься на ней до того, как мы выступим? – спросил он.

– Мне нужно разрешение моего отца, а его нет здесь.

– Попроси царя.

– Леотихида? – сказал Теусер и покачал головой. – Он никогда не пойдет мне навстречу.

– Конечно нет. Я имел ввиду Леонида. попроси Леонида, как только он вернется. Он симпатизирует тебе, да и Элла – племянница царицы Горго.

Теусер пожал плечами, словно не воспринимая совет всерьез. Не уместно открыто демонстрировать свои чувства. Во время обучения ему успели привить мысль о том, что слишком часто думать о женщинах – недостойное мужчины занятие. Он не решился показать, как забилось его сердце при предложении переговорить с Леонидом. Хотя, скорее всего, подобная просьба будет воспринята с неодобрением, ведь он продемонстрирует свою нетерпеливость в желании овладеть девушкой.

А нетерпеливость присутствовала. Она даже превосходила его желание утвердиться на поле боя.

Лерос попытался, засыпав его добродушными вопросами, добиться от него хоть какой-нибудь реакции, но Теусер замкнулся в себе.

Они выполнили все предписанные ежедневные задания и разошлись. На некоторых более молодых юношей были возложены обязанности, которые требовали их присутствия в казарме. Теусер же принадлежал к тем, кто мог теперь отправиться в город в поисках развлечений.

Для него не существовали сомнения или соблазны. Ноги могли направить его только по одной дороге.

Находясь под защитой высоких гор, мы, спартанцы, не пожелали, в отличие от большинства наших собратьев-греков, укрываться за городскими стенами. В то время город не был укреплен, и дома многих жителей располагались за его пределами. Часто они строились на принадлежавших им плантациях, другие ставились с видом на реку.

Домом родителей Эллы была утопающая в тени белых олеандров вилла. Здесь одно время, прежде чем стать женой Леонида, жила Горго, которая часто наведывалась в обнесенный стеной сад, в котором сейчас беспокойно ждала Элла.

Это был уединенный уголок сада, обильно поросший высокой травой и кустарниками, выгнавшими многочисленные усы вверх по стене и подавляющими фиговое дерево, которое когда-то прекрасно плодоносило. Элла любила это место. Оно нравилось ей с самого детства, когда ей удавалось на часок сбежать от строгой определенности обучения и спрятаться наедине со своими непокорными мыслями. Ибо в душе она была мятежницей: оставаясь верной своему городу, она, тем не менее, думала о вещах, находящихся вне установленного порядка, сводящегося к ежедневному бегу, занятиям борьбой, гимнастике и деторождению. В этом затерянном зеленом уголке, который и сам так отличался от ухоженного сада вокруг виллы, она предавалась уединенным размышлениям над неясными томлениями и вопросами, на которые, казалось, не существовало ответов. Теперь, когда она выросла, ее любовь к саду не уменьшилась, но сейчас она уже знала чего хочет.

В конце концов она услышала, как шуршат по стене ноги Теусера. Она нетерпеливо повернулась, в этот момент его руки ухватились за край стены, которую он тут же перемахнул.

Она встретила его так же, как всегда. Для нее не существовало стеснительности или сдержанности. Ее руки потянулись к нему, а рот раскрылся под его губами; после этого она ощущала лишь прильнувшее к ней твердое и сильное тело, такое близкое, его пальцы впились ей в плечи сквозь легкую ткань туники. Она отвела голову назад и прошептала его имя. Его губы стали искать ее вновь. Она сделала попытку рассмеяться, заговорить… отчаянно попыталась перевести дыхание.

Когда они разъединились, то посмотрели друг на друга и просто так, без всякой причины, рассмеялись.

Теусер отбросил несколько сцепившихся веток, и они уселись на гладкий камень, который когда-то, много лет назад, казался Элле массивным и страшным, а теперь превратился в привычное удобное место для сидения.

Ей хотелось так много ему сказать. А сколько еще оставалось такого, о чем пока еще нельзя было упоминать. Ей пришлось сделать над собой усилие, чтобы говорить как обычно, задавая банальные вопросы.

– Ты хорошо поработал сегодня?

– Достаточно хорошо, – ответил он, подстраиваясь под ее настроение, хотя она сразу уловила, что на кончике его языка вертятся совсем другие вещи. – Я закрылся от дротика в самый последний момент – вот так.

Он крутнулся на камне, почти упав при попытке продемонстрировать как он выставил щит в воздух и отразил дротик.

– Пожалуйста, будь осторожен!

Спартанка не должна была так говорить. Она знала это; но слова были сказаны, и она будет продолжать молиться об этом в своем сердце.

Он положил руку ей на колено.

– Я осторожен! Я не умру прежде, чем ты станешь моей женой.

От внезапной серьезности его тона у нее встал комок в горле.

Он произнес:

– Элла, когда твоя тетя ожидает возвращения царя Леонида?

– Возможно, этой ночью.

Вопрос был неожиданным.

– А почему ты спрашиваешь?

– Мой друг Лерос подсказал мне удивительную мысль. Я не дал ему понять, насколько она пришлась мне по душе. Я могу попросить царя о разрешении на женитьбу.

– Леонида? Да… конечно… если идет война, то он может заменить в этом твоего отца, не так ли?

– Я уверен – такой закон существует.

Элла в возбуждении прильнула к нему.

– И я смогу поговорить с тетей Горго – она повлияет на царя, если он будет сомневаться. Теусер, я так счастлива. Я так боялась, что ты уйдешь на войну и…

– И погибну? – рассмеялся он. – И оставлю тебя кому-нибудь другому? Не считай меня идиотом. Я вернусь и приволоку за бороду Ксеркса, чтобы было кому играть с нашими детьми.

Она опять повернулась к нему. Ее плоть тянулась к нему. Она хотела обнять его, почувствовать каждой клеточкой. Проведя рукой по его волосам, она попыталась ослабить напор его поцелуя, одновременно жаждая, чтобы он не останавливался. Она ощутила, как его рука нашла сквозь тонкую тунику податливость ее груди.

Элла попыталась заставить себя отстраниться. Но она опьянела от его ласк. Его руки полностью завладели ею.

– Я никуда не уйду, – шептал он, – прежде чем ты и я… раньше чем мы вместе. Вместе, как мужчина и женщина. Элла… каждая ночь вдали от тебя отнимает у меня частицу жизни. Я умираю.

Она боролась не с ним, а с собой.

– Теусер, – ей вновь удалось оторваться от его требовательных губ, – я знаю, знаю, но…

– Ты хочешь, чтобы я умер? – настаивал он. – Я люблю тебя. Я всегда любил тебя… с тех пор, как я себя помню, я желал только тебя. И это случится.

– Я тоже, Теусер, но… мы не можем быть уверенными. Если что-нибудь произойдет и…

– Но что может произойти?

Элла застонала.

– Это тайна, а от тебя у меня нет тайн.

Он понял, что это важно для нее, и нерешительно позволил ей высвободиться и сесть.

– О чем ты говоришь?

– Пока твой отец не вернется из путешествия, мы не сможем стать мужем и женой, если только это не будет позволено царем. Царь может дать такое разрешение, но только во время войны.

– Но ведь я уже говорил об этом.

– А если войны нет?

– Нет войны? – не веря своим ушам переспросил Теусер.

– Тетя Горго сказала мне… это нельзя повторять… ходят слухи, что некоторые из членов Совета выступают против этой войны.

Теперь он полностью отпустил ее и в ярости сжал кулаки.

– Это не может быть правдой! Леонид никогда не согласится, чтобы мы склонили головы…

– Но Совет…

– Совет! – прорычал Теусер. – Они слишком стары, чтобы сражаться, поэтому им хочется, чтобы и все остальные сидели по домам!

Элла смотрела на его четко очерченный на фоне белой стены профиль. Решительно вынесенный вперед подбородок принадлежал воину, презирающему проволочки. Точно так же, допустила она тайную мысль, он говорит о нетерпеливом возлюбленном, не терпящем отсрочек. В нем соединились они оба. А что соединилось в ней?.. Истинный спартанец жил для войны и желал войны. Она же желала войны только потому, что та позволит ей и Теусеру пожениться. Ее желание обладать им стало столь настоятельным, что она предпочла бы призвать войну на их головы, чем ждать еще неделю возвращения его отца. И когда они возлягут вместе, и он уйдет сражаться и будет убит…

Словно уловив ход ее мыслей, Теусер опять заключил ее в объятья.

– Ты моя, – произнес он. – Моя. Ничто в мире не заставит нас быть сейчас порознь. Ничто. Никто.

Быстрым поворотом гибкого юного тела она высвободилась, решительно встала и оправила свою тунику.

– Кроме нас самих, Теусер, – сказала она, переведя дыхание. – Еще один день – если ты действительно любишь меня. Завтра мы поговорим с царем. До тех пор ты должен потерпеть. Я не какая-нибудь девица из гимнасия. Неужели меня не стоит дождаться, Теусер? Вспомни поговорку: когда дождь выпал, ничто не в силах вернуть его на небеса.

Он встал и снова попытался поймать ее.

– Элла, мы должны быть честны перед нашей любовью…

Она знала, что он побежден и что это был его последний протест.

– Мы должны быть сильными, – возразила она. – Помни, – она шокировала даже себя деланой помпезностью, мы – спартанцы!

– Я почти жалею, что не родился афинянином! – взорвался Теусер.

После этого, и только после этого она позволила ему обнять себя еще раз, и они, смеясь, нежно прижались друг к другу.

V

Никто не смеялся в тот вечер в Совете эфоров. Лишь изредка подобная расслабленность случалась во время дебатов в этом спартанском собрании, в этот же тяжелый час причин для увеселения не было вовсе. Повод для смеха мог бы быть разве что у Ксеркса. Произнесенные старым Ксенафоном слова определенно порадовали бы царя персов.

– Наша святая обязанность – проследить за тем, чтобы ни капли спартанской крови не было пролито при защите Афин.

Он прочистил охрипшее горло и по очереди посмотрел на членов совета.

– Афины, – повторил он, – исконный враг Спарты.

Воцарилась тишина, которую он вполне мог расценить как согласие. Старики заерзали на жестких деревянных скамьях, а потом вопросительно посмотрели на царя Леотихида, расположившегося на одной из двух скамеек, предназначенных для царей.

Леотихид был мрачен. Он всегда казался таковым, когда был не в состоянии определиться с собственным мнением.

Каким-то образом, самой важной скамьей в комнате, к которой продолжали время от времени возвращаться глаза присутствующих, стала пустующая скамья царя Леонида.

– Что у нас общего, – продолжал Ксенафон, – с этими пустословами и их безбожной демократией? Многие из нас пострадали лично от их беспричинных нападений. Нам все время приходилось сражаться с ними. Почему мы должны теперь протянуть им руку дружбы?

Было время, когда подобное заявление эфора показалось бы немыслимым. Много лет назад совет образовался как чисто административная единица, в обязанности которой входило управление государством, когда царей не было в Спарте во время ведения боевых действий. Но отсутствие наших царей позволило эфорам присвоить себе дополнительные полномочия. Вскоре они стали арестовывать всех, кто выступал против них, а потом и бесцеремонно расправляться с арестованными. Шло время, и они посягнули на саму царскую власть, объявив себя выразителями народной воли. Афиняне смеялись над государством, в котором правили два царя и пять деспотов – деспотов, которые сейчас собирались провозгласить отказ от поддержки Афин и их политики.

Ксенафон выставил голову на тощей шее к четырем собратьям-эфорам.

– Цель Спарты, – провозгласил он, – состоит в выдерживании независимого курса в наши бурные времена…

Его сухой трескучий голос рассыпался в темноте, когда вошел царь Леонид.

Эфоры встали. Они обменялись взглядами. Их надежды обсудить свои проблемы и объявить о решении до того, как кто-нибудь успеет им помешать, остались в прошлом. Им был неприятен сам вид царя Леонида, уставшего и неопрятного, все еще вытирающего пыль из покрасневших глаз.

Леонид повернулся к Леотихиду и поклонился. Его соправитель встал и вернул поклон.

Леонид обратился к скамьям эфоров.

– Приветствую вас, друзья.

В ответ они пробормотали робкие приветствия.

– Я должен прервать речь моего друга Ксенафона, – сказал Леонид, – чтобы сообщить вам о новостях, имеющих величайшее значение. Знаю, вы простите мне мою невежливость, когда узнаете о решениях, которые были приняты нами в Коринфе.

Он быстро посмотрел на каждое из непреклонных старческих лиц, понимая, что они уже приготовились ненавидеть его и препятствовать ему всеми доступными им способами.

– Я принес клятву собранию в том, что Спарта возглавит объединенные греческие силы в этой войне за ее жизнь и честь.

Их лица подтвердили его ожидания. Ответ последовал из уст Ксенафона.

– Ты поклялся, не посоветовавшись с нами?

– У меня не было времени, решение должно было быть принято безотлагательно. Не было и возможности посоветоваться с вами. Проявить колебание в тот момент было бы предательством нашего дела.

– Ответственность за это решение в любом случае лежит на нас, – со злостью произнес Ксенафон.

Леонид встал и расправил плечи, стряхивая прочь усталость.

– Во время войны царь должен принимать решения по всем военным вопросам. Уверен, царь Леотихид поддержит меня.

Леотихид заерзал на своей скамье.

Ксенафон злобно изрек:

– Во время войны – да. Но война еще не объявлена! Только совет вправе объявлять войну.

– У совета нет другого выбора, когда над Грецией нависла угроза рабства. И если у кого-нибудь в этом зале проскользнула мысль о том, чтобы поклониться персам и преподнести им в знак смирения землю и воду…

– Нет! – вскричал Ксенафон. – Этот вопрос не поднимался. Никто не собирается договариваться с Ксерксом. Но мы не готовы и к тому, чтобы договориться с афинянами.

– В этом – единственная наша надежда, – произнес Леонид. У него был заготовлен еще один удар, который должен был вызвать очередной шторм. – В любом случае, клятва была произнесена, и спартанцы будут сражаться в Фермопилах.

Один из эфоров в замешательстве посмотрел на другого. Он пробормотал вопрос, другой покачал головой.

Но Ксенафону не нужно было объяснять, где расположены Фермопилы.

– В проходе, который защищает Афины?

– В проходе, который защищает сердце Греции, – проревел Леонид. – Сердце Греции, ее жизнь и честь!

Ксенафон захлебнулся от ярости. Позади его встал на ноги еще один эфор. Он лучше владел собой, и все-таки в его голосе прозвучали ноты холодной злости.

– Это слишком далеко от нас, – произнес он. – Это напрямую поможет Афинам, и только косвенно – Спарте, если вообще поможет. Давайте защищать самих себя, а не этих декадентствующих болтунов! Мы должны встать у Коринфского перешейка: там мы сможем сдержать натиск персов на узкой полоске земли. Там мы сможем наверняка защитить себя…

– Позволив персам растоптать на своем пути Афины? – возразил Леонид.

– А что нам Афины? Ни один спартанец не согласится сложить голову так далеко от родных мест. Спартанская кровь не будет пролита в Фермопилах…

– Спартанцы будут сражаться там, – взорвался Леонид, – верные данной клятве… даже, если мне придется спорить с вами, пока не скроется луна и на смену ночи не придет новый день!

Он посмотрел на царя Леотихида, взывая о поддержке. Но Леотихид отвел глаза в сторону.

На протяжении последних трех дней Леонид не жалел себя, как не жалел своих любимых скакунов, и сейчас он находился на пределе своих физических сил. Когда, в конце концов, превозмогая усталость и пытаясь совладать с яростью, царь вышел из зала совета и добрался до портала дворца, он едва понял, что находится у себя дома.

Он направился к единственному человеческому существу, способному утешить его в эту минуту. И даже войдя в спальные покои супруги, он едва удержался от желания свалиться на скамью. Его мысли были расстроены усталостью, он пытался уцепиться за какую-нибудь идею, но она тут же ускользала от него.

А потом прохладная рука Горго опустилась на его лоб.

– Любовь моя, ты измучил себя сверх всяких пределов.

При звуке ее голоса он поднял глаза. И встал на ноги.

– Я даже не поприветствовал тебя. – Он поцеловал ее, чувствуя себя грязным и ожесточенным на фоне ее нежной свежести. – Прости.

– Ты впервые, – произнесла она, – не зашел поприветствовать меня перед тем, как отправиться к совету.

Произнесенное не было упреком: она волновалась за него.

Леонид отстранился от нее, снял пыльный плащ и бросил его на скамью.

– Упрямые старики! Престарелый Ксенафон не может простить смерть своих сыновей, погибших в сражении с афинянами, когда твой отец был на войне.

– Мертвых детей нелегко забыть, – нежно сказала Горго.

– Прошлые обиды должны быть забыты, если мы хотим, чтобы Греция пережила это лето! Его душевная боль перешла в будоражащее нервное возбуждение. Он начал мерять шагами комнату.

– Они соберутся утром опять, и что будет, если они выступят против меня все вместе? Я не могу нарушить данную мною клятву. В то же время я не могу пойти против решения совета. Быть может я разговаривал с ними резко, но что мне оставалось делать?

Горго села на скамью около его скомканного плаща и протянула ему руку. С отсутствующим взглядом он взял ее ладонь, и она потянула его к себе.

– Боги укажут путь, – сказала она.

– Они уже четко показали его, но никто не хочет смотреть.

– У тебя есть время…

– Нет! У нас совершенно нет времени.

– Через два дня начнутся празднества в честь Апполона Карнейского…

Леонид отшатнулся от нее.

– Не говори мне о празднествах!

Даже лишь мысль о них ввергнула его в очередной раз в состояние близкое к отчаянию. Он убедил афинян поверить спартанцам: с помощью Фемистокла он создал союз, который может спасти Грецию. Но что, если его спартанцы поведут себя так же, как уже было однажды?..

В сражении при Марафоне, ставшем поворотной точкой захватнического похода персидского царя Дария, афиняне бились сами.

Тогда, десять лет назад, в это же время года, мы, спартанцы, отмечали празднества в честь Апполона Карнейского и из-за этого не смогли вовремя выступить им на помощь. Когда положенные обряды были выполнены, и мы двинулись к Афинам, персы уже были разгромлены. Этот факт в огромной степени повлиял на рост недоверия, которое испытывают к нам Афины.

Если эфоры воспользуются этим же поводом во второй раз, несмотря на клятву, которую Леонид дал Фемистоклу и представителям греческих городов, собравшихся в Коринфе…

– Но Леонид, – возразила его царица, – ведь наши воины действительно не могут выступить в это священное время?

Леонид задрожал от ярости.

– Как можем мы предаваться праздникам, когда вся Греция охвачена огнем?

Он вскочил на ноги и возобновил безумное хождение по комнате. Горго перехватила его и прижалась к нему всем телом.

– Ты устал. Сейчас не время обсуждать проблемы. Тебе нужна свежая голова для завтрашней встречи с эфорами, сейчас ты должен отдыхать.

Ее успокаивающий голос подобно лекарству подействовал на его чувства.

– Завтра будет время для споров, Леонид. Отдохни, любовь моя.

Близость тела возлюбленной начала оказывать на него свое чарующее действие. Его руки сомкнулись на ее талии.

– Когда ты уехал в Коринф, я отправилась к старому Мегистиасу, провидцу. Они со жрецом принесли в жертву ягненка и сделали предсказания по его внутренностям. Они пообещали нам удивительное будущее. Ты будешь царем Спарты, которого никогда не забудут потомки, – ее голос словно нашептывал ему колыбельную, – и во все грядущие века греки будут воспевать нашу любовь.

Больше она не сказала ему ничего – о других открывшихся нам предзнаменованиях она умолчала. И к находящемуся между сном и бодрствованием Леониду, убаюканному и одновременно пробужденному ею, возвратились растраченные силы. И он сгреб ее в объятья. Она рассмеялась ему в ухо, когда он покачнулся. А затем, держа одной рукой его за шею, она потянулась другой поверх его плеча и плотно задвинула дверную щеколду.

VI

Этой ночью Ксеркс постоянно просыпался, ему не давало покоя навязчивое желание продвигаться вперед. Его армия была огромна и великолепна, но медлительна. И все уловки Артемизии не могли его утешить.

Леонид наконец-то спал, спал глубоким сном, которым он был обязан своей жене. На вилле за городской чертой Спарты Элле снился завтрашний день, снился Теусер, просящий ее руки.

Сам же Теусер, раздираемый страстями, не сомкнул глаз.

Были и другие спартанцы, которые в эту ночь бодрствовали. В доме старого Ксенафона проскрежетала задвижка, и внутрь скользнул человек, завернутый в темный плащ, защищавший его от холода ночи и любопытных глаз. За ним последовал еще один, и еще один. В конце концов, не считая Ксенафона, собрались четверо мужчин и одна женщина.

Ксенафон сел к столу и жестом пригласил присутствующих последовать его примеру. Они наклонились друг к другу, словно их перешептывание могли услышать на улице.

Ксенафон кивнул в сторону двери.

– Она заперта. Вы можете говорить свободно. Никто из нас вас не выдаст. Впрочем, вокруг слуги, поэтому говорите тихо.

Один из двух сидящих напротив мужчин метнул недоверчивый взгляд на единственную среди присутствующих женщину.

– Вам нечего опасаться, – сказал Ксенафон. – Лампито не любит дело, которое поддерживает царь Леонид.

– И это не единственная вещь, поддерживаемая Леонидом, которую я не люблю, – с горечью произнесла Лампито.

Человек на мгновение засомневался, потом кивнул головой.

– Пусть будет по-вашему. Я здесь, чтобы передать вам приветствие Демарата, истинного царя Спарты.

– Мы с радостью выслушаем вести от него, – тут же сказал Ксенафон.

– Он болеет за Спарту всем сердцем, хотя и был несправедливо изгнан отсюда. Как верноподданный сын, он говорил от имени Спарты с царем персов, и Великий царь выслушал его. Ксеркс поклялся отомстить Афинам, но у него нет желания нападать на Спарту или ссориться с нею. Вот почему он не прислал сюда послов с требованием обычных знаков покорности – земли и воды. Представитель царя может подтвердить это.

Жестом он показал на своего спутника, кожа и черты лица которого свидетельствовали о совсем не спартанском происхождении. Подтверждение было сделано в форме кивка головой.

Ксенафон сказал:

– Нам повезло – мы своевременно узнали об этом. Нам предстоит принять важные решения и, не обладая этой информацией, мы могли бы позволить вовлечь себя в безрассудную авантюру.

– Мы можем передать Великому царю, что вы выслушали его слова?

– Конечно можете.

– Я – спартанец, – произнес эмиссар, который говорил первым, – и мне приятно узнать, что мудрость истины опять снизошла на мой город.

Поддавшийся внезапному сомнению Ксенафон, внимательно всмотрелся в лицо собеседника. Но оно было по-спартански бесстрастным, на нем невозможно было что-нибудь прочитать.

Ксенафон произнес:

– Благодарю тебя. Мы свяжемся с вами. А сейчас вам лучше уйти. И хорошо, если на рассвете вы окажетесь подальше от города.

Посланники встали из-за стола и поклонились. Ксенафон подвел их к двери и открыл ее. В полной тишине они переступили порог и, избегая лунного света, растворились в тени. Ксенафон запер дверь на засов и вернулся к столу.

– Вы все слышали, – сказал он. – Вы слышали… Леонид по-прежнему намерен втянуть нас в бессмысленную войну только для того, чтобы ублажить этого афинского лжеца Фемистокла.

– Но можем ли мы доверять Ксерксу? – спросила Лампито.

Мужчины настороженно повернулись в ее сторону, словно задумавшись – не были ли правы эмиссары, не доверяя этой женщине. Потом Ксенафон медленно произнес:

– Речь идет не о доверии, Лампито. Мы достаточно сильны, чтобы постоять за себя, если перед этим не растратим свои силы, спасая Афины. Коринфский перешеек защищает Спарту, он совсем рядом и представляет собой более выгодную оборонительную позицию, чем та, занять которую уговорили Леонида. Нам следует укрепить его и ждать персов там. Если помыслы Ксеркса чисты, мы поприветствуем его как равного. Если же он задумал недоброе, мы поднимемся на защиту и отплатим за нанесенный нам вред сторицей.

– Но Леонид поклялся, что мы будем драться в Фермопилах, – напомнила ему Лампито.

– Эта клятва была дана незаконно, мы ею не связаны и не будем принимать во внимание. Царь Леотихид прислушается к голосу разума. Лампито, ты имеешь на него огромное влияние. Ты можешь помочь нам предотвратить катастрофу, в которую увлекает Спарту Леонид.

– Ты знаешь – я поговорю…

Послышался настойчивый стук в дверь, и Лампито с испуганным вздохом умолкла на полуслове. Два других заговорщика напряглись. На какое-то мгновение Ксенафон замер, а потом заставил себя подойти к двери.

– Кто там?

– Вестник из Дельф.

Дрожащими от нетерпения пальцами Ксенафон отпер дверь. На пороге стоял вестник, за спиной которого покрытый дорожной пылью илот держал зажженный факел. Дым потянулся в комнату и в истерзанных конвульсиях закружился под потолком.

Вестник поклонился.

– Отец, я прибыл сообщить предсказание Дельфийского оракула. Жрица ответила на твой вопрос.

Рука Ксенафона продолжала сжимать засов. Срывающимся от возбуждения голосом он произнес:

– Уже почти рассвело. Подходящее время для того, чтобы зажечь светильники в зале Совета. Никогда прежде мы не принимали решения, не выслушав слова Пифии. Только подобные Леониду спешат, очертя голову. Пора созывать совет и царей.

Вестник поклонился и отступил назад, илот отправился будить эфоров и царей.

Ксенафон закрыл дверь и повернулся к своим компаньонам.

– Скоро мы узнаем нашу участь. И я первым прислушаюсь к пророчеству. Ни один истинный государственный муж Греции не должен вершить важнейшие дела без совета Дельфийского оракула.

Разослали посыльных. Первым известили Леотихида, который, ворча, пришел в зал Совета. Впрочем, когда он уселся на свое место, его лицо сразу приняло обычное бесстрастное выражение. Вслед за ним, вытащив из постелей протестующие кости, приплелись престарелые эфоры.

Вызов достиг Леонида одновременно с другим сообщением. Мирон и Агафон подошли ко дворцу вместе. Пройдя в прохладный коридор, примыкающий к спальным покоям, Агафон прикоснулся мечом к своему щиту. Негромкий звон отразился от стен.

Дверь открылась, едва успел стихнуть звук. В проеме показался Леонид.

– Который час, Агафон?

– Светает. Час назад прискакал посланец Фемистокла.

– И ты не разбудил меня?

– Тебе нужно было отдохнуть.

– Что он сообщил?

Агафон взглянул на Мирона и, подойдя поближе к царю, пробормотал:

– Фемистокл призывает спартанцев выступить как можно скорее. Прошел слух, что Фивы и Мантинея запросили у Ксеркса условия.

– Трусы! Пошли Фемистоклу сообщение – мы выступаем сегодня. И подними мою личную охрану.

– Будет исполнено.

Когда Агафон отошел, Мирон сделал шаг вперед и уважительно поклонился царю. Леонид с одобрением посмотрел на широкие плечи и тугие мускулы юноши.

– Говори.

– Срочный вызов, господин. Из Совета – нужно выслушать предсказание оракула. Вестник только-что прибыл.

Охваченный дрожью предвкушения, Леонид вернулся в комнату за плащом. Итак, у оракула был испрошен совет, причем не им, а эфорами. Все было сделано правильно и в полном соответствии с установленным порядком, но сам факт проявленной Советом инициативы почти не оставлял сомнения в том, какого рода будет прибывшее сообщение.

Царь поспешил в зал Совета. Он появился последним. Леотихид восседал на своей скамье, а эфоры более походили на трибунал, ожидающий появления Леонида, чтобы вынести приговор по его делу.

Когда все уселись, Ксенафон хлопнул в ладоши, и вошел вестник. Он встал лицом ожидающей семерке – двум молодым прекрасно сложенным царям и пяти дряхлым крючконосым членам совета.

Несмотря на свои ожидания и скептицизм, Леонид напрягся.

Вестник достал деревянную табличку, опустил на нее глаза и начал озвучивать предсказание.

– Выслушайте предначертанное вам, о спартанцы! Либо ваш великий город будет разрушен персами, либо Спарта оплачет смерть царя.

Ксенафон слегка повернул голову, и Леонид успел заметить лукавый отблеск в его глазах. Сидящий рядом Леотихид сделал шумный вдох.

– Даже сила быка… или льва, – теперь напрягся Ксенафон, метнувший быстрый взгляд в сторону Леонида, – даже они не смогут помешать свершению пророчества: либо жертвой падет ваш царь, либо город.

В гробовой тишине вестник опустил табличку. Наконец, Ксенафон сказал:

– Можешь идти.

Они подождали, пока вестник вышел из зала. Даже после его ухода никто не нарушил общее молчание. Прошло еще немного времени, и это сделал Ксенафон.

– Жрица сказала свое слово.

– Да! – вскричал Леонид, внезапно сбросивший оцепенение давящей тишины, – и какой же хитрый ум у того, кто вложил эти слова в ее уста!

В замешательстве эфоры дружно зашипели. Один из них в ярости повернулся к царю.

– Не усматривает ли царь во всем этом какой-либо обман? Или подкуп? Не осмеливается ли он утверждать, что…

– Я утверждаю, что оракул продемонстрировал многозначительную тенденцию, посоветовав многим государствам пойти на сговор с Ксерксом. Возможно, в основе этих рекомендаций лежит осторожность. Но даже если нам грозит верное поражение, я не думаю, что мы должны прислушиваться к советам осторожных! – он встал со скамьи и гордо откинул голову. – Сообщение не содержит ничего хорошего для Спарты или для одного из нас – Леотихида или меня. Молю богов – пусть я погибну, чтобы Спарта могла жить!

Он сошел со ступеньки и направился к выходу. Прежде, чем он успел приблизиться к двери, к нему бросился Ксенафон.

– Царь Леонид… В пророчестве из Дельф нет ничего, что говорило бы в пользу союза с Афинами. Ни одного слова…

– Оракул указал две альтернативы, и обе они подразумевают войну, – жестко произнес Леонид. – Дело Совета – объявить ее. Я передаю свой голос царю Леотихиду, мне нужно сегодня еще многое успеть.

Он вышел под лучи утреннего солнца. Кристально чистый воздух придавал ослепительность белизне домов на противоположной стороне улицы. Послышались звуки флейт, наигрывающих традиционную мелодию марша. Из-за спины царя возник Ксенафон. Вдоль по улице к ним приближалось подразделение личной охраны Леонида. Воины были облачены в полный комплект медных доспехов, вес которых сказывался на тяжести их поступи; на их плечах горели красные плащи спартанских гоплитов.

Несмотря на ранний час, мальчишки распознали знакомые звуки и вприпрыжку бежали рядом. Там и здесь на улицу выходили женщины и молча смотрели на колонну.

Ноги поднимались и с шорохом опускались в дорожную пыль.

Стоя в тени колонны, Ксенафон мрачно сказал:

– Ты уже поднял солдат и заставил их пройти маршем по городу?

– Да, – ответил Леонид.

– Без разрешения Совета?

– Была поднята только моя личная охрана, которая не подчиняется решениям Совета.

– Но это нарушает покой города.

– Никакого нарушения покоя нет и не будет, – произнес Леонид. – Я дал разрешение моим людям отправиться по домам. Им следует привести в порядок свои дела – это может быть их последний визит.

– Предпринять такой шаг во время мира – это неслыханно!

– Не может быть мира для Спарты, – сказал Леонид, – пока над другими греками нависает тень рабства.

Он спустился по ступенькам и вышел на яркое солнце.

– Желаю вам доброго утра, господин, – бросил он через плечо.

VII

Подпрыгнув, Теусер ухватился за верх стены и перебросил свое тело на другую сторону. Проделал он это с той ловкостью, которая приходит после многочисленных тренировок. Он опустился на ноги среди густой растительности и нетерпеливо направился к месту встречи. Элла ждала его. Она была вся в белом, и на мгновение показалась ему божеством среди подвяленной солнцем зеленой листвы, бурого кустарника и вьющихся лиан. Но тут ее руки обвились вокруг его шеи, и она сразу стала очень земной.

– Теусер, я уже стала думать, что ты никогда не придешь! – она оттолкнула его от себя и стала изучать, наполовину – притворно, наполовину – с обожанием. – Какой же ты красивый! Как здорово смотрелись утром воины в их красных плащах!

– Они сыграли тревогу еще до рассвета, – взволновано произнес он. – Это война! Теперь я могу отправиться к царю…

– Я разговаривала этой ночью с тетей Горго. Ее слова смешались с его, переплелись – и у обоих перехватило дыхание. – Все сделано. Мой отец пошел к Леониду, мы должны последовать за ним. Я так ждала тебя… ждала. Милый, пойдем к ним. Если они позовут тебя, нужно, чтобы ты был рядом.

У нас так мало времени, подумал он в отчаянии. Он посмотрел на повернутое к нему лицо – такое бледное и нежное, и в то же время такое сильное. Сильное той силой, которая неведома ни одному воину, с которой ему еще не приходилось сталкиваться. Нет, ему всегда будет не хватать времени для этой женщины.

– Я не пойду, – сказал он, – если не побуду с тобой хотя бы один час как с женой.

Краска коснулась ее красиво очерченных скул.

– Мы так любим друг друга, что мы успеем за час?

– Сегодня мы выясним это, – произнес он.

Элла отвернула лицо, словно не желая, чтобы он его видел; но она смеялась, и он рассмеялся вместе с ней. Взявшись за руки, они побежали сквозь кустарник.

Все было тихо, в доме не было видно никакого движения. Они вышли за ворота, в ста ярдах стояла его лошадь. За нею присматривал илот, сидящий на корточках у обочины и наслаждающийся минутами непривычного безделья.

– Только один конь? – Элла скорчила гримасу.

– Он сильный. Да и путь недалек. Он сможет донести нас обоих. Или ты хочешь, чтобы я принес тебя в дворец на руках?

– Хочу, – улыбнулась Элла, – но нет… – когда он сделал попытку подхватить ее на руки, – это было бы здорово, но слишком медленно. Важнее, чтобы мы оказались там как можно скорее, а твой конь мчится быстрее ветра.

– Пусть будет так.

Он подставил руку под ее ступню, и она взлетела на спину лошади, сжав коленями ее бока. Теусер на мгновение замер. Что бы ни случилось, подумал он, изображение этой стройной загорелой ножки на фоне пятнистой конской шкуры останется с ним навсегда. Даже если его жизнь продлится всего несколько дней; а может, она будет затянется на столько лет, что он успеет сбиться со счета.

А потом он вспрыгнул позади ее. Они помчались галопом прочь, а илот побежал им вслед, закашлявшись от поднятой конскими подковами пыли.

Вскоре они уже были в городе и подъехали ко дворцу. Снаружи стояло много лошадей, и Теусер подозвал жестом илота, чтобы тот охранял его скакуна до прибытия его собственного слуги. Потом он легонько охватил ладонью локоть Эллы и направился с нею в государственный зал, где обычно собирались цари Спарты и высшая знать. На улицах города с каждой минутой становилось все больше людей, направляющихся к дворцу; лошади тихо ржали и били копытами.

Элла и Теусер подошли ко входу в большой государственный зал и остановились. Узнавший их гоплит мрачно кивнул Теусеру и племяннице королевы, но наклонил копье, как знак того, что они не должны входить.

Изнутри доносился звонкий голос Леонида.

– Я не буду тратить время на болтовню. В связи с тем, что Совет сейчас объявляет войну, все солдаты переходят под абсолютное командование царей. Все согласны, что спартанцы не могут нарушить данное слово, не так ли? Поэтому мы должны выступить.

Леонид сделал паузу. Умолкающее эхо, шепот… и нерешительное согласие? С того места, где находились Элла и Теусер, было трудно распознать настроение собравшихся.

– Руководить мобилизацией поручаю Пентею, сыну Солона, – сказал Леонид.

И опять – ни ответа, ни возражений; ступни Пентея тихо прошелестели по полу, на мгновение он попал в поле зрения Эллы.

– Я выполню мои обязанности, – произнес он. – У меня также есть личная просьба.

– Говори, Пентей.

– Моя дочь Элла ждет снаружи с юным Теусером. В связи с отсутствием отца Теусера они просят твоего разрешения на женитьбу.

Опять наступила тишина. Теусер ощутил, как по его спине разливается непонятное щемящее беспокойство? Может ли это молчание что-нибудь означать? Ему же только показалось, что прошло много времени прежде, чем были сказаны слова; только показалось, что Леониду было неприятно их слышать. Он вспомнил свои раздумья о том, что его желание жениться на Элле может быть воспринято как слабость, недостойная воина. Но он нравился Леониду; царь знает, что он не из слабосильных; царь временит с ответом только потому, что…

Почему он тянет?

Наконец, царь заговорил.

– Пусть они войдут.

Пентей подошел к двери и улыбнулся дочери. Потом он улыбнулся Теусеру, и это была улыбка отца при виде любимого сына. Она придала Теусеру сил. Он взял Эллу за руку и ввел ее в государственный зал. Потом она остановилась рядом с отцом, а Теусер быстро прошел к царю. Пол казался безбрежным, расстояние – бесконечным. В конце концов, он остановился перед Леонидом. Теусер слегка поклонился и посмотрел в лицо, которым так восхищался, – лицо царя, который умеет улыбаться, шутить, поддаваться человеческим эмоциям и в то же время оставаться воином, не знающим себе равных.

Он не увидел ответных чувств на лице Леонида. Когда губы царя раскрылись, ими отрывисто, словно проклятие, было произнесено только одно слово.

– Говори.

У Теусера перехватило горло.

– Господин, в связи с тем, что мой отец находится по семейным делам во Фракии, я прошу твоего разрешения жениться на Элле, дочери Пентея. Похоже, он задерживается из-за войны.

Леонид посмотрел ему в глаза. Возможно, он пытался обнаружить в них какую-то тайну – поймать малейший намек, и вытащить его туда, где его смогут рассмотреть все присутствующие.

Потом Леонид произнес:

– Твой отец – Кирилл.

– Конечно. Было ли это очевидное для всех собравшихся банальное утверждение формальностью, которая должна быть соблюдена?

– Агафон может сообщить нам некоторые новости о нем.

Агафон вышел вперед. Рубцы на его руках и шее побелели, а шрамы на лице в один прекрасный день перестанут натягивать кожу вокруг рта.

Он сказал:

– Когда я был в плену у персидского царя, я видел твоего отца.

– Моего отца? Схваченного…

– Он был среди предателей, – ровным голосом произнес Агафон.

Теусер не понял – то ли все вокруг сделали резкий вдох, то ли этот звук вырвался из его собственного горла и отозвался эхом в его голове.

Должно быть, он, и только он один сказал:

– Это не может быть правдой.

– Он сам признался мне в этом, – ответил непоколебимо Агафон.

Теусер был слишком ошеломлен, чтобы говорить. Он был не в состоянии задавать вопросы. Лицо Агафона свидетельствовало лучше любых аргументов, превалировало над любыми сомнениями. Слов не было. И когда Агафон отступил назад, не осталось ничего, кроме эха его обвинений.

Леонид произнес:

– Тебе известен закон, Теусер. Сын предателя не может быть спартанцем, не может он и жениться на спартанке.

Теусер невольно повернулся и успел увидеть, как падающая Элла цепляется за своего отца. Она трясла головой, и Теусер почувствовал, как его собственная голова опустилась и затряслась, издавая беззвучное отрицание невозможного.

Он опять повернулся к царю.

– Господин, бессмертными богами заклинаю, прошу дать мне возможность стереть мое бесчестье на поле битвы.

Впервые за это время он увидел, как на лице Леонида промелькнуло сочувствие. Знакомое выражение дернулось за жесткой маской, словно мечущаяся тень. Но спустя мгновение, маска вновь застыла на лице Леонида. Он был царем, и он был спартанцем.

– Ты мне нравишься, Теусер, – произнес он холодно, – но во время войны царь не вправе поддаваться роскоши эмоций. Ты будешь предан суду и понесешь наказание за преступление твоего отца.

Всхлипывания Эллы были единственными звуками, которые продолжал различать Теусер, они были тем, что связывало его с этим миром. Должно быть, она выбежала из зала, потому что, когда гоплиты вышли вперед и окружили его кольцом, развернув для выхода наружу, ее уже не было видно. Она исчезла… она была потеряна… все, что имело для него какое-нибудь значение, было безвозвратно потеряно.

Он не верил в то, что ему сказали об отце. И в то же время он не мог поверить, что друзья, с которыми он боролся и дрался, с кем он смеялся и занимался розыгрышами, ведут его к бесчестью с хмурыми и презрительными лицами. Такова была спартанская подготовка. Вот как поступают с преданным и верным воином, оговоренным шпионом, который…

Он не позволил себе углубляться в такие мысли. Он знал, что Агафон не был лжецом. И еще он знал, что каким бы глубоким ни было его отчаяние, он никогда не сможет поставить под сомнение правильность взрастившей его спартанской системы.

Эти гоплиты были его друзьями и товарищами. Ему оставалось только молиться, чтобы они снова стали таковыми.

И он продолжал молиться, даже когда сдерживая слезы унижения, почувствовал, как с его плеча срывают красный плащ.

Когда, сжатый твердыми руками, Теусер лишился волос на голове, он сказал себе, что это – его земляки и что он на их месте сделал бы то же самое. Ибо таков был Закон.

Они вывели его за город, и по дороге за ними увязалась целая толпа. Она состояла в основном из женщин и детей; несколько примкнувших мужчин с отражающимся на их лицах чувства стыда были не в силах оторваться от зрелища спартанского изгнания.

Они остановились у оливковой рощи на границе города, откуда тропинки уходили в сторону угрюмых Тайгетских гор. Командующий группой офицер стал перед Теусером.

– По законам страны, – хрипло сказал он, – ты навсегда изгоняешься из Спарты. Теперь ты можешь идти.

Позади он оставлял свой малиновый плащ, свое оружие и свою честь. Впереди его ждали камни и кустарники на горных склонах. Теусер бросил последний взгляд на окраину любимого города, потом повернулся и заставил себя идти прочь. Тишина тяжестью опустилась на его плечи.

Внезапно боль стала резче. Камень угодил ему между лопаток, и мальчишеский голос прокричал:

– Предатель!

Теусер остановился. Не лучше ли будет повернуться к ним и осыпать толпу насмешками, пока все не поднимут по камню и не забьют его до смерти? Лучше умереть здесь, чем уйти сломанным прочь и жить подобно животному.

Но мать перехватила руку ребенка прежде, чем тот успел выпустить еще один камень.

– Не надо, – сказала она, – он раньше был спартанцем. Он сам знает, что делать.

Теусер медленно пошел прочь. Позади него опять стояла тишина. Он не оборачивался, пока не поднялся далеко вверх по склону. Там он сел на камень и стал наблюдать за домами, утопающими в тени миртовых и олеандровых деревьев. Где-то за ними был дом Эллы…

Он отвел взгляд. Его надежды рухнули. Он больше никогда не увидит Эллу, и в том существовании, которое теперь ему уготовано, будет лучше вообще не вспоминать о ней.

Его отец был предателем. У Теусера была двойная причина ненавидеть его. Как спартанец, он был должен испытывать ненависть к любому человеку, преступившему спартанские принципы и перешедшему на сторону врага. Как юноша, у которого только-что отобрали то, чем он дорожил больше всего на свете, он должен был ненавидеть виновника своих бед. И все же, все, что он чувствовал, была жалость. Ничего не зная об обстоятельствах, при которых его отец совершил свой поступок, он испытывал только жалость к человеку, который лишился Родины.

Он сам знает, что делать…

Так сказала женщина. Он знал, что она имела ввиду, и знал, что если бы он был одним из той толпы или из сопровождавших солдат стражи, то не сомневался бы в том, что надлежит сделать изгнанному из города человеку. Если бы ему оставили меч, он бросился бы на него. Что ж, ему придется найти другой способ. Недостойно умереть от голода, и превратиться в жалкую кучку костей и истощенной плоти птицам на растерзание. Конец должен быть быстрым и спартанским.

Но солнце светило как прежде, и мир по-прежнему мог быть обителью счастья. Всего несколько часов назад он верил в это сам.

Теусер встал и продолжил путь. Он тащился вверх по склону, его спина взмокла от пота. Короткая, тонкая туника прилипла к телу. Он был прекрасно тренирован и мог бы идти или бежать целые мили. Только вот куда бежать, какую цель он мог поставить перед собой помимо смерти?

Он продолжал идти, пока не почувствовал усталость в ногах. Он довел себя до изнеможения, взбираясь по склонам горы в самых недоступных местах. В конце концов, он остановился – дальше пути не было. Забравшись на склон, он обнаружил перед собой бездну, выдолбленную в земле шумящим далеко внизу Эвротом. Несколько покрученных оливковых деревьев зацепились за отвесную скалу. В высоком безоблачном небе описывали круги два стервятника, вот к ним присоединился еще один. Они словно чувствовали, что этот запыленный и опаленный лучами солнца человек недолго будет оставаться человеком.

В жесткой траве скрипели и звенели цикады. Их переливы превратились в настойчивую силу, увлекающую Теусера к краю пропасти.

Нужно сделать всего одно движение. Он прыгал во время многочисленных игр и атлетических соревнований. Его пальцы автоматически уперлись в камни, а тело напряглось для броска. Все, что от него требовалось – оттолкнуться и пасть вперед, в милостивое забытие.

Сдавленный всхлип вырвался из его горла. И ему показалось, что вернувшееся эхо прозвучало более пронзительно и жалко.

Теусер замер в нерешительности. Звук повторился, и на этот раз у юноши не осталось сомнения в его реальности и независимости от него самого.

Он повернулся.

Пробираясь сквозь группу изогнутых деревьев, к нему приближались молодые мужчина и женщина. Женщина несла завернутого в белую ткань ребенка. Они подошли к краю бездны и остановились на некотором расстоянии от Теусера. Женщина, рыдая, прижала малыша к себе. Ребенок закричал. Мужчина на секунду склонился над ним, а потом отступил назад.

Женщина осторожно положила свою ношу на землю среди камней.

Парящие над головой стервятники спустились ниже, описывая все более узкие круги. Их нетерпеливые крики заполнили воздух и отдались эхом в пропасти.

Женщина бросилась в объятия мужа. Он прижал ее к себе и, подняв глаза, заметил Теусера.

– Закон должен быть исполнен, – произнес он тупым бесстрастным голосом, словно защищаясь от какого-то невысказанного обвинения.

Теусер смотрел на белое пятно на земле в окружении покрытых трещинами коричневых камней. Ему нечего было сказать им в утешение. Его собственная потребность в сочувствии была слишком велика.

– Мой сын родился слабым, – сказал мужчина громче. – Совет отказался признать его спартанцем. По закону – он должен быть уничтожен.

Теусер обнаружил, что говорит. Это были слова, которые он не ожидал от себя услышать.

– Закон говорит устами людей, а люди могут ошибаться.

Молодая женщина оторвалась от мужа. Ее темные, глубоко посаженные глаза потускнели от горя. Внезапно, в них загорелась жизнь и вспыхнул вызов.

– Они ошиблись, ошиблись! – горячо вскричала она. – Он не слаб! Его лихорадило несколько дней, но – он здоровый ребенок, клянусь Аресом, который творит сильные тела.

– Совету он показался безнадежным, – произнес ее муж.

– Только боги могут распоряжаться надеждой, – сказал Теусер.

Женщина умоляюще протянула к нему руки, словно он мог дать ответы на все мучающие ее вопросы.

Теусер с горечью в голосе продолжил, больше для себя самого, чем для нее:

– Как часто люди в своей поспешности уничтожают то, что не в состоянии восстановить.

Мужчина насторожился.

– Приговор был вынесен. Мы не можем вернуться вместе с ним в Спарту.

– Мы можем пойти к моему брату в Мессену, – умоляюще сказала его жена. Она посмотрела на бьющийся внизу Эврот с новой решимостью. – Мы пойдем к нему и подождем, пока наш сын наберется сил. После этого мы покажем его старейшинам еще раз.

Мужчина заколебался. Поколениям спартанцев прививалась мысль о том, что слабость исходит от женщин, а сила – от мужчин, которым законом уготована жизнь в свободе и гордости. Но он любил свою жену. Это сквозило в той нежности, с которой он потянулся, чтобы прикоснуться к ней, все еще не решаясь обречь себя, но желая поддержать в ней вспыхнувшую надежду.

Теусер сказал:

– Она хорошо придумала. Пусть все решит время, а не стервятники. Слабые руки могут стать сильными, но даже старейшины не смогут никого вернуть к жизни.

Женщина подбежала к нему и схватила его за руку. Прежде чем он успел ей помешать, она поднесла его руку к губам и поцеловала. Потом подошла к ребенку и с нежностью взяла его на руки.

Мужчина еще мгновение не решался. Но когда его жена подошла к нему, он прикоснулся к ней опять, и они улыбнулись друг другу.

Теусер смотрел, как они рядышком пошли вниз по склону.

Никогда раньше он с такой остротой не ощущал ценность жизни.

Жизни для новорожденного, для того, у кого есть надежда. Кто начинает в этом мире с начала, с желанием и нетерпением, готовый ощущать и чувствовать, любить и сражаться…

У него не было такой надежды. Он медленно повернулся к пропасти.

Только в ее прохладных глубинах он сможет обрести покой.

VIII

Здесь, в царстве теней, все что было неясным, стало определенным. Когда мы были живы, то судили обо всем только со своей, не такой уж четкой точки зрения, но теперь мы все понимаем и даже можем простить. Хотя даже сейчас трудно простить злонамеренную слепоту эфоров.

Опираясь на половину покоренного Востока, царь Персии продвигался по нашей стране, выпивая реки и жаждая разрушения Афин и Спарты. Совет же эфоров, пораскинув мозгами над клятвой Леонида и пророчеством Дельфийского оракула, решил, что выступление армии должно быть задержано до завершения священных праздников в честь Апполона Карнейского.

Так было объявлено на улицах, таким услышал это известие Леонид, который вбежал в комнату жены с пылающим от стыда лицом.

Она сказала:

– Ты слышал?..

– Они прокричали его достаточно громко, не так ли? Недостаток храбрости трусы компенсируют громкостью воплей. Теперь только немногие из нас смогут выступить на защиту чести Спарты.

Он заметил, как в глазах жены шок осознания вытесняет то, что было в них прежде. Горго была царицей и спартанкой, но она возликовала, когда услышала, что ему не придется отправиться на войну.

– Леонид, но ты же не можешь пойти против богов?

– Не верю я в то, что боги желают Греции погибели. Я не нарушу своей клятвы. Сегодня же я выступлю с моей личной охраной.

Царица в оцепенении откинулась назад.

– Но это же только триста человек!

– Ровно столько, сколько я могу взять с собой по закону. Я обещал, что спартанцы будут в Фермопилах: я не сказал сколько. Во время марша мы пустим слух, что представляем собой авангард нашей армии, что остальные последуют за нами. Уверен, многие греки присоединятся к нам по пути.

– Эфоры придут в бешенство.

– Ну и пусть придут, – проревел Леонид. – В любом случае – Спарте придется возглавить борьбу греков, и в этот момент – это самое главное.

Он смотрел в лицо Горго, словно видя перед собой врага; потом до него дошло, что теплое живое существо перед ним – его жена. Его голос стих, тон стал мягким и убеждающим. – Ты как-то сказала, что спартанские женщины настолько сильны, что только они рожают настоящих мужчин. Теперь тебе придется доказать это.

Она обняла его. Он с нежностью высвободился из ее объятий и взял ее за подбородок. Он долго и пытливо всматривался в ее лицо. Сдерживая слезы, она гордо вернула его взгляд.

– Ты вернешься, – спокойно произнесла она. Это даже не было вопросом.

– Я вернусь, – сказал он.

После этого его поведение изменилось, и он с ноткой иронии в голосе произнес:

– Займи свое место у станка, женщина. Спарте скоро понадобится вся красная ткань для боевых плащей, которую ты сможешь соткать.

Он оставил ее и вышел наружу. В прохладном коридоре его поджидал Агафон. Извне доносился приглушенный гул голосов.

– Люди готовы, господин. Многие добровольцы рвутся присоединиться к нам.

Леонид с сожалением покачал головой.

– Нам позволено взять только триста человек, Агафон, и ни одним больше. Отошли их прочь. Хотя, нет… подожди.

Ему в голову пришла мысль.

– Пусть здесь останутся те, у кого нет сыновей. Замени их теми добровольцами, у которых они есть. Будет неправильно, если прервется хоть один спартанский род.

Агафон кивнул, полностью сознавая мрачное значение этих слов.

Три сотни бойцов, чтобы остановить мощь Азии…

Ксеркс рассмеялся.

– Фессалия наша. Гора Олимп – позади нас. Вопреки тому, что ты мне говорил, греческие боги решили не защищать свой дом.

Гидарн поклонился.

– Я ошибался, мой господин.

С пригорка они наблюдали за огромной человеческой массой, перемещающейся по равнине. Проревели сигнальные горны, и новые отряды хлынули на гряду низких холмов.

– Мы пройдем маршем, – ликующе произнес Ксеркс, – на Малийскую равнину и станем лагерем перед Фермопилами. Там мы подождем, пока наш флот не возьмет под контроль Эвбейский пролив, а греки не пришлют мне знаки покорности. Они сделают это, как только увидят, что спартанская армия не торопится в северную Грецию.

– Но располагаем сведениями, что спартанцы пообещали Афинам…

– Что бы там они не обещали, им этого не выполнить, – заявил Ксеркс. – Демарат послал тайного посла в Спарту, который должен все устроить.

Сомнения охватили Гидарна.

– Разумно ли доверять грекам, мой господин?

– Нет, – рассмеялся Великий царь. – Вот почему я послал с ним моего кузена. Если они смогут помешать Афинам и Спарте объединиться, игра будет выиграна: мы поднимем Грецию на нашем копье как ягненка на вертеле.

– Удачное сравнение, мой господин.

Ксеркс теребил бороду. Его соколиные глаза, глубоко посаженные на темном орлином лице, видели перед собой не армию, а нечто большее. Хорошо прожаренное мясо, размышлял он, ест тот, кто не торопится. Когда Греция окажется у меня в руках, можно будет приступить к окончательному решению проблемы. Клянусь, ни один грек не останется в живых. На это уйдет время, но это должно быть выполнено: ни один грек не останется на этом свете, чтобы пятнать собой полотно истории!

Наши триста воинов вышли из Спарты ему навстречу.

Какой же бравый вид являли они в начале марша в своих играющих на солнце алых плащах. За ними следовали илоты, ведущие вьючных лошадей, груженных едой, доспехами и оружием. Нашелся также конь и для такого хилого старика, как я – им мог понадобиться мой совет, да и мне хотелось быть рядом с ними в этот час испытаний.

Какое-то время нас сопровождали городские мальчишки, которые прыгали и носились вокруг колонны. Работающие в поле мужчины распрямлялись и провожали нас долгими взглядами. Потом мальчики потянулись назад, а работающих в поле становилось все меньше и меньше. Вскоре вдоль дороги остались лишь отдельные фермы.

Темп марша был постоянным. Выдавая настойчивую, бодрую мелодию, флейты посылали людей вперед.

Леонид не ошибся, предположив, что по пути к спартанскому отряду будут присоединяться другие. По мере приближения к Коринфу местные подразделения спешили нам навстречу с уверениями в верности и просьбами принять над ними командование. Никому не было отказано и, когда мы прошли по перешейку, в наших рядах находилось не менее трех тысяч. Пелопонесцы примкнули к нам, восемьдесят человек пришло из Микен. Здесь были коринфяне и флиасийцы, жители Лаконии… и отряд нерешительных фивян. Последние попали к нам под давлением Леонида, который не единожды слышал, что жители Фив хотят послать Ксерксу дары и заверения в покорности и прекратить любое сопротивление. Поэтому он предложил им принять участие в войне, чтобы вся Греция увидела, на чьей стороне они выступают.

Далеко не все бойцы были воинами спартанского калибра, но Леонид был благодарен им. Он уважал их дух; со спартанцами в качестве примера они не струсят перед лицом врага. Только фивянам нельзя было доверять полностью; он хитроумно позаботится, чтобы их использовали в сочетании с другими подразделениями. Какие бы предательства не зрели в глубине, внешне Греция будет выглядеть единой.

Одним из мужчин, которые сквозь пыль следили за продвижением колонны, был Теусер.

Как ему хотелось надеть снаряжение гоплита! Его память сохранила вес плаща, переброшенного через руку; он почти верил, что скоро опять возьмет в руку копье, ударит им в щит и сойдется лицом к лицу, но не с товарищем, а с настоящим врагом, потянувшись за своим коротким мечом…

Если бы он скатился по склону и взмолился взять его с собой, они выгнали бы его и плюнули бы именем его отца ему в лицо.

И все-таки его переполняла гордость, когда он наблюдал за ними.

Далеко внизу они были маленькими, но великолепными. Он приготовился к смерти, сидя у отвесной пропасти с рекой на дне. Он собрался уже сделать тот прыжок, который должен был покончить его счеты с жизнью, но каким-то образом те идущие от сердца слова, которые он сказал несчастной женщине и ее мужу, продолжали звенеть в его голове, и он так и не смог сделать последний шаг в бездну. Он шел целый день, питаясь оливками и дикими ягодами, утоляя жажду в горных ручьях. Теперь он смотрел на людей, которые были ему братьями, и потребность смыть кровью свой позор опять навалилась на него с новой силой.

Быть может, они убьют его, если он приблизится. Чем бродяжничать, пусть уж лучше будет так. А если он попросит у одного из гоплитов меч, чтобы броситься на него, неужели ему откажут? Скорее всего – да: умереть на мече почетно, а ему было отныне запрещено даже думать о чести.

– Теусер.

Голос из прошлого. Он напрягся, не в силах поверить, что уже страдает галлюцинациями, вызванными одиночеством. Прошлой ночью он пытался обнять Эллу во сне, прекрасно понимая, что она ему только снится. Слышать ее голос наяву было для него слишком большой мукой.

– Теусер…

Лучше умереть, чем еще раз услышать этот сладостный, навсегда потерянный голос.

Он прекратил наблюдать на марширующими гоплитами и катящимся за ними обозом и увидел ниже себя Эллу, карабкающуюся вверх с огромной связкой в руках. Теусер прищурил от яркого солнца глаза. Если он двинет головой – она исчезнет. Если он протрет глаза костяшками пальцев – ее видение пропадет. Но она продолжала подниматься, становясь по мере приближения все более и более реальной.

Теусер хрипло произнес:

– Зачем ты здесь?

Ей было трудно говорить. Ее плечи обвисли, а глаза налились тяжестью от усталости. В конце концов, она сказала:

– Потому-что мне ничего не нужно, если тебя нет рядом.

– Ты правильно сделаешь, если сейчас же отправишься домой.

– Я люблю тебя, – сказала Элла.

Он сделал над собой усилие, чтобы прогнать ее – прогнать на этот раз настоящую реальную Эллу, пока у него еще хватало на это сил.

– От того, кого ты любила, больше ничего не осталось. У меня нет чести, нет страны, нет семьи и имени. Ступай домой, Элла.

– Мой дом там, где ты. Я ушла из дома отца и не вернусь туда без тебя. Мы вернемся в Спарту вместе.

– Спарта больше не примет меня.

– Ты заставишь их принять тебя заново. Время пришло – я знаю это. Красный плащ не делает человека героем, на это способно только отважное сердце. И я знаю твое сердце лучше, чем кто-либо другой. Я хранила его рядом с моим столько лет.

Она начала возиться с тканью, обернутой вокруг ноши.

– Я принесла это для тебя.

Ткань слетела и солнце сверкнуло на полированном великолепии щита.

Теусер произнес:

– Мой щит…

– Помнишь ли ты, что говорит спартанская мать, давая сыну щит?

Теусер криво улыбнулся. За такое короткое время он конечно же не забыл знаменитые слова.

– И-ТАН И ЭПИ-ТАС, – пробормотал он.

– И-ТАН И ЭПИ-ТАС, – повторила Элла. – С ним или на нем. Победителем или мертвым. Ты был слишком маленьким, когда умерла твоя мать, поэтому его дам тебе я.

Она протянула щит.

– Возьми. Он может понадобиться тебе, чтобы оборонять меня по дороге.

– По дороге… куда?

– На край света, если потребуется, – ответила она, – я пойду туда, куда пойдешь ты.

Наконец он набрался храбрости и прикоснулся к ней. Ее губы затвердели от пыли, но когда он нежно вытер с них серый налет, они оказались такими же мягкими, как всегда, только теперь они были более требовательными и совершенно покорными.

Он снял легкий хитон с ее тела и был мгновенно захлестнут восхищением и всеобъемлющим желанием.

Каменистая земля стала им брачным ложем. Когда она закрыла глаза, то сделала это не из стыдливости, а потому, что лучи солнца били в них из-за плеча Теусера. Она выкрикнула свое наслаждение жесткому и яркому небу, когда он наконец взял ее и смял ее, и прорыдал ее имя. И этой ночью они узнали больше друг о друге в темноте, и они не замечали холода, и с первыми лучами рассвета посмотрели друг на друга взглядом, в котором отразились ужас и великолепие их знания.

В ту ночь старый Ксенафон и царь Леотихид тоже бодрствовали. И не молодая женщина Лампито стала причиной их бессонницы, несмотря на всю ее красоту. Втроем они просидели несколько часов, наполняя вином свои чаши и осушая раз за разом.

Многое было сказано, и Леотихид отяжелел от выпитого и от бремени того решения, которое требовал от него Ксенафон.

Ксенафон наблюдал за лицом царя, видя нерешительность в искривленных губах и в том, как тот хмурился своему отражению в чаше.

Эфор произнес успокаивающе:

– Я хороший спартанец. Много раз я сражался за мою страну. Два моих сына пали в бою, пронзенные афинскими копьями. Вот почему мне больно видеть, как Леонид поддается влиянию Афин.

– И все же, – Леотихид был наполовину пьян, но по-прежнему упрям и насторожен, – мы не можем сами принимать решения и держать их в тайне. Если мы собираемся их выполнять, то должны сообщить обо всем Леониду.

– Но не раньше, чем афиняне начнут сражаться, – сказал Ксенафон.

– Если они начнут, – пробормотал Леотихид.

– Они начнут, если узнают, что наши спартанцы заняли позицию в Фермопилах. После того, как они ввяжутся в бой, мы можем предоставить их самим себе. К тому времени, когда Ксеркс сокрушит их, его меч притупится настолько, что мы с легкостью справимся с ним.

Леотихид кивнул головой. Он очень хотел, чтобы его уговорили, но из его головы никак не шла мысль о Леониде, который к этому времени был так далеко от родного города.

– Наши люди… триста наших лучших солдат… и царь. Не таким ли образом должно сбыться пророчество?

Ксенафон наклонился над столом.

– Было сказано, что Спарта должна пасть, или царь – умереть. Ты же не хочешь, чтобы город пал, но ты и не хочешь быть тем, кто умрет?

Он зашел слишком далеко. Леотихид восстановил какую-то часть самоконтроля и заставил себя сесть прямо. Строгим голосом он произнес:

– Я не могу и подумать о том, чтобы принести Леонида в жертву таким образом. Ты же спартанец, человек, как ты можешь предлагать подобное предательство?

– Я сказал глупость, – Ксенафон поспешил рассыпаться в извинениях. – Мой мозг помутился от вина, и я не смог четко выразить то, что думаю. Я вспомнил, что в пророчестве говорилось о льве и, думая о Леониде, я позволил себе слишком простую интерпретацию…

Воцарилась тишина. Леотихид по-прежнему напускал на себя строгий вид, но под этой строгостью скользило удовлетворение. Он может, руководствуясь чувством долга, отречься от интерпретации Ксенафона, и никто не будет связывать его имя с предательством Леонида; в то же время было разумным подумать о себе и найти решение, которое не грозило бы смертью ему самому.

Он произнес:

– Мы не можем бросить наших солдат.

– Конечно же нет, – согласился Ксенафон. – Но мы должны выждать. Время объявления нашего решения – вот, что важно. Если Фемистокл узнает, что мы не посылаем наших воинов в Фермопилы, он может объединиться с Ксерксом против нас. Но если мы позволим Леониду с его охраной добраться до места, все подумают, что мы готовимся к сражению, и афиняне тоже выступят. Они будут обречены, а мы сможем послать сообщение Леониду, чтобы он отступил. После того, как афиняне ввяжутся в бой, мы можем предоставить им самим вершить свою судьбу. Обещаю тебе, мы выведем наших людей из Фермопил прежде, чем их успеют атаковать.

Леотихид какое-то время сидел молча. Ксенафон хлопнул в ладоши, и слуга принес новую бутыль с вином. Когда чаши в очередной раз были наполнены до краев, Леотихид потянулся и низким голосом произнес:

– Я могу положиться на твое обещание?

– Наши люди так же дороги мне, как и тебе, – ревностно ответил Ксенафон. – Они спартанцы, и я хочу увидеть, как они вернутся домой. Они прекрасные воины, которые нужны здесь, чтобы драться на своей собственной земле. Расслабься. Ни один спартанец не будет более послан в Фермопилы, а те которые сейчас направляются туда, будут дома еще до того, как начнется резня.

Двое мужчин подняли чаши и выпили. Ксенафон исподтишка бросил взгляд на Лампито. Ее темные глаза превратились в полные тайн озера. Она подняла чашу, но подержала ее несколько секунд перед собой, прежде чем пригубить.

Он мог представить себе тост, который она про себя произнесла. За погибель Леонида, который бросил ее и женился на другой. Как же медленно и задумчиво она пьет, наслаждаясь вином и мыслью о его смерти. И когда все кончится, с какой радостью она выпьет при виде одетой в траур Горго.

Вмешивающийся во все Леонид сам заварил катастрофу, которая вот-вот его настигнет. После того, как он исчезнет, политическая игра намного упростится. Спарта будет спасена мощью дипломатии, а не порывистым насилием.

Они пили опять и опять. И Лампито подолгу всматривалась в свою чашу.

IX

Я, Мегистий, уже давно обитаю в земле теней, и мне ведомо о ней все – я знаю где лежат поля и струятся ручьи Аида, как устроены разум и дух, создавшие эти реалии и нереальности вечности. Но те столетия, которые прошли для меня здесь, не помнятся мне с такой же отчетливостью, как те несколько дней, что мы провели, обороняя Фермопилы. Стоит мне о них подумать, как я опять переношусь туда. Там, находясь между жизнью и смертью, мы показали, на что способны; там прошлое встретилось с будущим, там наше прошлое сотворило будущее мира.

Фермопильский проход узок. Это всего лишь полоска земли между горами и морем, и на самом узком его участке едва хватает места для проезда колесницы. На западе он выходит на Малийскую равнину, откуда мы ожидали появления персов; к востоку от него лежат земли Локриды и Фокиды.

А вот и теплые ключи, которые и дали имя самому проходу. А за ними – разваливающаяся стена, возведенная жителями Фокиды для защиты от вторжения из Фессалии.

Мы дошли от Спарты до Фермопил за три дня. Мы перевалили через горы и пересекли иссушенные солнцем равнины. Прохладный воздух поросших лесом долин казался нам благословенным; каменистые горные склоны были проклятьем для наших ног. Отдыхали мало. Нас подстегивала мысль о том, что Ксеркс мог послать вперед войска, которые успеют занять проход раньше нас. И мы опоздаем. Встретившись с ним на открытой равнине, мы бы дорого отдали свои жизни, но эта сделка не была бы выгодной для Греции.

На марше к нам присоединялись другие. Прошел слух, а следуя инструкциям, полученным от Леонида, я сам выступил в роли организатора распространения этого слуха, что мы – всего лишь авангард основных сил Спарты. Вот все и спешили пополнить наши ряды. Из городов Аркадии, из Коринфа и Микен собирали мы гоплитов и их слуг. При приближении к цели нашего похода к колонне примкнули обитатели Фокиды и Локриды, намеревавшиеся защищать свою землю, лежащую на пути царя Персии.

Наши прекрасные красные плащи покрылись пылью. Многие вьючные животные пали, а некоторых пришлось оставить по дороге. Илоты по ночам уползали из лагеря, и кое-кто из них не вернулся. Но мы продолжали идти. Когда наши ноги немели от усталости, мы по-прежнему посылали их вперед; со временем нам стало казаться, что мы уже никогда не сможем остановиться. Наши лица опухли от солнца и укусов насекомых, но мы продолжали смотреть вперед, видя еще один ручей, который нужно перейти, раскалившуюся на солнце равнину или холмистую гряду, через которую нужно перевалить.

И только когда мы потеряли способность о чем-либо думать и что-либо ощущать, перед нами открылась прибрежная равнина. Мы спускались по Локриде к мерцающей воде. На другой стороне пролива, в десяти милях от нас, из тумана в небо поднимались темно-бурые скалы Эвбеи.

Леонид, Агафон и Пентей шли во главе колонны. Они задавали темп, и они сохранили его даже тогда, когда мы пошли по прибрежному песку.

– Если мы будем идти всю ночь, – произнес Агафон резким хриплым голосом, – то достигнем Фермопил на рассвете.

Мы развернулись и направились вдоль кромки воды, утоляя жажду и подставляя лицо легкому освежающему бризу. Ослепительное отражение солнца заставило нас отвернуть головы и смотреть на сгорбленные дикие горы.

Насмотревшись по дороге на угрюмые пейзажи, Леонид снова свернул к морю и прикрыл от солнца глаза. И рассмотрел неясный силуэт триремы, а потом и более близкие очертания лодки, увлекаемой гребцами к берегу.

Леонид поднял руку. Приказ прокатился по колонне, и силы греков остановились.

Царь прокричал:

– Всем отдыхать до заката!

Колонна распалась. От нее отделялись различные отряды, звучали резкие команды. Счастливчики бежали к воде, на бегу стаскивая одежду; их товарищи, криво улыбаясь, остались стоять в охранении. Через несколько секунд вода почернела от мелькающих голов и, подобные восторженному визгу мальчишек, крики разнеслись над морской поверхностью. Илоты подтащили некоторых вьючных животных к воде, но многие из них падали на колени и не могли осилить последние несколько ярдов.

Лодка приближалась к берегу. Несколько воинов, протерев от воды глаза, ухватились за борта и протащили ее вперед таким образом, что человек на носу смог спрыгнуть на сухую землю.

Этим человеком был афинянин Фемистокл. Он и Леонид обменялись крепким рукопожатием и быстро обнялись, влекомые обоюдным доверием и приязнью. Потом афинянин произнес:

– Выглядишь уставшим, Леонид. Быть может, это неподходящий момент для разговора.

– Скоро у нас вообще не останется времени на болтовню. Пойдем сядем на песке, и ты расскажешь мне новости.

Они прошли к полоске песка и сели, прислонившись спинами к камням. Илоты принесли хлеб и оливки. Агафон и Пентей расположились неподалеку на тот случай, если они срочно понадобятся. С полным ртом, Фемистокл начал чертить пальцем на сыром песке.

– Это конечно не такая красивая карта, как в Коринфе, – он скорчил гримасу, – но она нас устроит.

Секунду или две он жевал, а потом ткнул пальцем в нижнюю линию своего рисунка.

– Это Фермопилы.

Наш флот стоит на якоре у Артемисия… вот здесь… прикрывая пролив и защищая твой правый фланг. Персидский флот – здесь, в Пагасейском заливе.

Леонид внимательно смотрел на грубые очертания.

– Большой?

– Говорят – около двенадцати сотен боевых трирем и множество кораблей поменьше.

– А твои силы?

– Двести семьдесят трирем, более половины из них – афинские. Но в узких водах мы сможем постоять за себя. Фемистокл посмотрел на воду, словно расставляя в мыслях свои корабли в боевой порядок. – Какими силами ты располагаешь на земле?

– Три сотни человек моей личной охраны, – спокойно произнес Леонид.

– Это все?

– Остальные последуют за нами, – ответил Леонид, – сразу же по окончании праздников.

– Праздников? – отозвался эхом Фемистокл. – Мне это кое-что напоминает…

– На этот раз опасаться нечего. Мы представляем собой авангард, и многие присоединились к нам по пути.

Фемистокл кивнул.

– Я рассчитывал, что так и будет. Важно было, чтобы выступили спартанцы. Ваши малиновые плащи смотрятся яркими факелами в темноте страха. Но где же эти остальные?

– Некоторые – совсем близко, – произнес Леонид. И с улыбкой добавил, – а другие – не так уж близко. Они не смогли выдержать наш темп. Всего – свыше четырех тысяч хороших бойцов, и они будут здесь вовремя.

– Изумительно.

– Есть новости о Ксерксе?

– Основные силы персов направляются на юг по Фессалии.

Пяткой Фемистокл прочертил небрежную кривую в песке.

– Кое-какие передовые части вышли на Малийскую равнину перед Фермопилами.

– А сам проход?

– Все еще свободен. Наши моряки утверждают, что персы не пытаются его занять.

Леонид расслабился. Было невероятным, что их план осуществлялся так гладко.

– Мне кажется – они хотят выманить нас на равнину, – размышлял он, – где они смогут зайти нам с фланга и прижать к горам. Но с их стороны было неразумно не обезопасить проход, еще как неразумно!

Они рассмеялись и вплотную занялись едой.

Пока они обсуждали лучшие варианты обороны в узком проходе и прикидывали, хватит ли им времени, чтобы восстановить старую защитную стену, к ним по песку проскакал всадник. Группа гоплитов бросилась к нему на перехват, их копья угрожающе поднялись.

Леонид встал. Конник натянул поводья и слетел с лошади.

– Царь Леонид…

– Демофил из Феспии!

Мужчины обнялись, и гоплиты тут же вернулись на свои места.

Демофил утер со лба пот и бросил короткий, почти завистливый взгляд на прохладную воду и плещущихся в ней воинов. Потом сказал:

– Мы узнали, что спартанцы выступили. Я проскакал весь день, чтобы найти вас. Твои люди, наверное, сделаны из железа.

– Мы спешим к месту неотложной встречи, – произнес Леонид, – в Фермопилах.

– Вы, конечно, спартанцы, – заметил Демофил, – но вам понадобится помощь.

– Мы всегда готовы открыть наши ряды для доблестных воинов Феспии. Сколько вас?

– Столько, сколько придет, Леонид. Мы – свободные люди, каждый сам сделает свой выбор. Думаю, что наберется около семи сотен.

– Хорошо. – Леонид указал рукой на горы у моря. – Мы планируем быть в Фермопилах завтра на рассвете.

– Мы встретим вас там.

Демофил бросил еще один взгляд на воду и нерешительно повернулся к коню. Это был закаленный, широкий в кости мужчина, но в его движениях присутствовала грация. С точностью танцовщика он взмахнул в седло и улыбнулся Леониду. Подобрав поводья, он произнес:

– Когда Ксеркс узнает о своих посланниках, тебе понадобятся все греки, которых ты сможешь найти, чтобы сдержать его бешенство!

Прежде чем Леонид успел его расспросить, Демофил поворотил коня и умчался галопом прочь. Сухой песок веером разлетался из-под копыт его лошади.

Недоумевающий Леонид повернулся к Фемистоклу.

– Какие еще посланники? Ты что-нибудь понял?

Губы Фемистокла сложились в лукавую усмешку. Опять его нога начала чертить по песку, но на этот раз – бесцельно.

Он, как бы между прочим, произнес:

– Да… Совсем забыл тебе сказать. Прошлой ночью одним из наших береговых отрядов были пойманы двое. Они объявили себя посланниками вашего экс-царя, возвращающимися из Спарты, и потребовали дипломатического иммунитета.

– Но это невозможно, мы не принимали никаких посланников.

– Ты не принимал никаких посланников, – сказал Фемистокл многозначительно, – но, похоже, что кое-кто другой принимал. И, возможно, отправил персам какое-то сообщение. Они ничего нам не сказали, хотя мы приложили усилия, чтобы… разговорить их. Тем не менее, чтобы ни было им сказано, они не смогут передать это своим хозяевам.

– Если бы они были настоящими посланниками…

– Так как они были отправлены за знаками земли и воды для своего царя, – продолжал Фемистокл, – то я приказал их бросить туда, где они наверняка смогут найти то, что искали – в омут.

– Ты убил посланников? – сказал Леонид. – Даже, если они были от Демарата, в тот момент, когда они назвали себя, – они стали священными персонами.

Фемистокл произнес:

– Только Греция священна в наше время. Мне это было неприятно, но, с одной стороны, это должно разъярить Ксеркса, а с другой – покончить с разговорами слабых духом о сдаче.

– Благодарю богов, что я всего лишь солдат.

– Благодарю их, – подхватил гладко Фемистокл, – что я политик. Вместе все еще можем спасти Грецию.

Леонид посмотрел на него долгим проницательным взглядом, и Фемистокл не отвел в сторону свои глаза. Потом Леонид обратился к Агафону.

– Всех людей – на берег. Сообщи им, что мы выступаем на закате. И пока не дойдем до Фермопил, отдыха не будет.

Глубоко внутри он знал, что отдыха не будет и тогда, когда они доберутся до прохода.

Спартанцы и их союзники выбрались из бодрящей воды. Те, кто сумели частично восстановить силы, принялись бороться друг с другом, чтобы разогреть замерзшие члены. Через несколько минут все были в малиновых плащах. Растолкали мулов. Уставшие илоты медленно поднялись с песка, отовсюду доносилось бряцание металла, шорох ног и низкие, тихие постанывания. Подобные звуки издают мужчины для самих себя, заявляя ими о недовольстве, которого они не чувствуют в своих сердцах, выражая ими своего рода притворное отчаяние в то время, когда они готовятся показать всем, что они неспособны отчаиваться.

Я помню тот вечер, помню их лица, когда мы развернулись на запад и двинулись вперед. Солнце отливало темным золотом на наших людях и их плащах.

Вскоре горы заставили нас принять слегка на северо-запад, зазубренные тени прорезали перед нами дорогу, и мы вошли в прохладу вечера.

Наступила ночь, но мы не остановились. Из-за туч вышла луна, чтобы несколько часов освещать нам путь, а потом скрыться опять. Мы продолжали идти в темноте, не удаляясь от берега и время от времени различая блеск пульсирующего рядом моря.

Когда нас нагнал рассвет – выползая из-за спины подобно притаившемуся врагу… а, может, и спешащему присоединиться к нам союзнику – мы обнаружили, что гранитные скалы все ближе прижимают нас к кромке воды. Снова подали голос молчавшие несколько часов флейты. Солдатам словно прибавилось сил.

Мы вошли в узкую теснину, и перед нами показались развалины храма Деметры и остатки, возведенной жителями Фокиды стены. У всех возникло ощущение, что мы добрались, в конце концов, до места обещанного отдыха и покоя. Перед нами были Фермопилы – конечная цель нашего марша, но даже еще не начало нашей истинной участи.

Леонид подвел нас прямо к вывалившимся из стены камням. Он запрыгнул на кучу обломков и поднял свое копье, подавая сигнал остановиться.

Звук шагов отразился от скалы и растаял. Опустилась наполненная ожиданием тишина.

Леонид произнес:

– Спартанцы, перед вами – Фермопилы. Мы поклялись оборонять этот проход от персов. Мой приказ: стоять здесь. Мы никогда не отступим за эту стену.

Шепчущее эхо отозвалось в суровых скалах над нами. Но в нем не было необходимости. Нам не нужно было повторять дважды.

Не отступать никогда.

X

Теусер слепо тыкался в камни, то взбираясь на несколько футов, то сползая вниз по склону. Вес потерявшей сознание Эллы мотал его из стороны в сторону. Его руки затекли, но прижимали ее тело к нему так, что он мог не опасаться ее уронить. Если она упадет – они упадут вместе.

Подвешенный за его спиной щит терся о его шею и бедра. Казалось, что при каждом шаге земля бьет молотком по его ступням. Его одежда свисала клочьями, а волосы спутались. Косы Эллы пропитались пылью и грязью нескольких последних лихорадочных дней. Он не решался посмотреть на ее ноги.

Даже сейчас, измученный и потерявший интерес к тому миру, сквозь который он пробирался, Теусер не мог найти в себе силы взглянуть на кровоточащие конечности, которые еще совсем недавно были столь грациозными и белыми.

Он зашел за скальный выступ и остановился. Его пошатывало, ему легче было сохранять равновесие во время ходьбы, чем стоя на месте.

Перед ним находился большой луг, на котором под охраной овчарки мирно паслось небольшое стадо овец. Неподалеку к крутому склону горы прижалась маленький убогая хижина.

Собака подняла голову и залаяла. Потом она понеслась к Теусеру, не переставая лаять и дружелюбно махать хвостом.

Теусер попытался издать одобряющий звук, но из его горла смог вырваться только хрип. Он продолжал стоять, удерживая на весу Эллу и ожидая, что раскачивающийся взад и вперед мир прекратит свою болтанку, когда в ответ на настойчивый лай из лачуги вышли двое мужчин и женщина.

Один из мужчин был стариком с широко расставленными синими глазами. Казалось, что всю свою жизнь он провел, взирая на уединенные пастбища и засматриваясь на бесконечность неба. Его одежду составляла хламида из грубой шерсти, в руке он держал пастуший посох. Женщина была определенно его женой. У нее было сморщенное, изрезанное складками лицо с сильным крестьянским носом.

Молодой мужчина тоже обладал крестьянскими чертами, но если лицо женщины было открытым и наполненным смыслом, то его физиономия была звероподобной. Его темные брови впитали в себя враждебность хмурых гор. Он с подозрением смотрел на пришедших; старик же и его жена были искренне взволнованы.

– Приветствую тебя, незнакомец.

У старика был слабый голос, но в нем сквозило тепло – тепло долгих лет и необъяснимого богатства его тяжелой, но достойной жизни. Подойдя ближе, он рассмотрел, в каком состоянии находится Теусер и увидел женщину, которую тот нес.

– Эфиальт, – требовательно позвал он через плечо, – сходи за водой.

Молодой мужчина вернулся в хижину. Теусер попытался опуститься на камень, и чуть было не потерял равновесие. Старик бросился вперед, чтобы ему помочь. Теусер на мгновение оперся на подставленную руку и, в полном истощении, сел. Он по-прежнему не расслаблял сжимающие Эллу руки.

– Меня зовут Самос, – произнес старый пастух.

– Теусер… – Он автоматически хотел добавить, «сын Кирилла», как было принято; но стыд поднялся в его горле и остановил его.

– А это, – сказал Самос, наклоняясь над Эллой, – твоя жена?

Небо помутилось и бросилось на них. Широко расставленные синие глаза стали превращаться в подернутые дымкой озера, в которых начали растворяться черты старого пастуха. Теусер оперся ногами о землю и попытался встать.

– Фермопилы, – прошептал он, – как далеко Фермопилы?

– Недалеко, – ответил пастух. – Вот за теми скалами. Он небрежно махнул посохом.

Из-за его спины показалась жена и посмотрела на Эллу.

– Бедное дитя – она больна. Эфиальт!

Молодой мужчина появился опять, неся бурдюк с водой. Женщина выдернула бурдюк из его рук.

– Эфиальт, отнеси ее внутрь. И поторопись. Стоите и болтаете, а она в таком состоянии! У вас, мужчин, вообще мозгов нет!

Эфиальт взглянул на Эллу, и самодовольная улыбка раздвинула его губы. Он просунул под тело девушки руки и поднял ее. Теусер сделал безуспешную попытку остановить его, но у него не хватило сил. Эфиальт, по-прежнему улыбаясь, пошел к лачуге с бесчувственной Эллой на руках.

Женщина сунула Теусеру бурдюк и последовала за Эфиальтом. Теусер взял бурдюк дрожащими руками и с жадностью стал пить. Вода скатывалась по щетине на его подбородке и холодными каплями падала ему на колени. Самос посмотрел вослед удаляющейся жене и покачал седой головой.

– Удивительны дела богов, – поделился он своими наблюдениями. – Сначала они создают таких милых девушек, а потом делают из них жен… ворчуний…

В то же время в его голосе прозвучала привязанность и теплота, и Теусер улыбнулся в ответ.

Когда Теусер утолил жажду, Самос поднял щит, который тот сбросил со своего плеча, и тщательно всмотрелся в него. Скрюченным пальцем он провел по знакам на его поверхности.

Теусер произнес:

– Он запачкался. Никогда раньше мой щит не был таким грязным. Я должен вычистить его. Прежде всего…

– Прежде всего, – сказал Самос с нежностью в голосе, – ты должен поесть. И отдохнуть. А после этого, когда ты почувствуешь себя лучше, то сможешь привести в порядок свой щит. Пойдем.

Он был старым и хилым, но он помог Теусеру встать на ноги, и оба заковыляли через луг к хижине. Это было примитивное строение, сооруженное из грубых камней, сложенных так, что образовалась одна маленькая низкая комната. Все в ней пропиталось духом сырого овечьего жира и, когда вечер разбросал свои тени по горным склонам, и в лачугу потянулась темнота, стал понятен источник запаха: старуха зажгла светильник, из которого поднялась вьющаяся струйка едкого дыма. Из-за него почернели камни хижины, он сейчас раздражал гортань Теусера. Но здесь был кров и тепло; он был слишком благодарен за возможность передохнуть, чтобы обращать внимание на зловонный воздух.

После того, как он вымылся и позволил себе роскошь отдыха в течение целого часа, расслабив руки и ноги и предоставив полную свободу своему мозгу, Теусер приступил к чистке своего щита с помощью обрывка тряпки и пучка травы.

Самос и Эфиальт подсели к нему и наблюдали за процедурой с таким вниманием, словно это было единственное развлечение, которое выпало на их долю за несколько последних лет. Элла спала на соломенном тюфяке в углу, старая женщина сидела около нее.

Теусер развернул свой щит к свету тусклой лампы. Ее мерцание отразилось от полированной поверхности. Так было лучше, значительно лучше.

Самос попытался завязать разговор.

– Мы пасем здесь овец всю нашу жизнь – я и моя жена Торис.

– Вы поступили благородно, предоставив кров неизвестным людям, – ответил Теусер.

– Вы – первые незнакомцы, которые попали сюда за последние годы, – сказала из угла Торис. – Это немноголюдное место.

Она говорила с Теусером, но ее внимание было направлено на Эллу.

– Горная лихорадка, – сказала она. – Должно быть, поела красных ягод. К утру ей станет лучше. Но ее ноги… – она склонилась над ними, – они совсем разбиты и распухли.

– Мы долго шли, – сухо сказал Теусер.

– Вы из Афин? – спросил Самос.

– Хвала великим богам, нет! Ты слышал о Спарте?

Самос с готовностью кивнул, радуясь возможности показать свои знания.

– Да. В самом деле, да. Они мало говорят, питаются черной похлебкой, которая оскорбляет живот, и живут войной. А их девушки ходят голыми во время праздников…

Он перехватил суровый взгляд супруги, и его голос сошел на нет.

– Я… я только слышал об этом, – пробормотал он, – в молодости.

Теусер улыбнулся ему и Торис. Он повернулся, чтобы уделить часть своей улыбки и Эфиальту, но тот смотрел на Эллу с выражением жадного восхищения.

Ногти Теусера проскрипели по щиту. Эфиальт вздрогнул и виновато взглянул на него через комнату.

– Этой ночью я посплю с овцами, – поспешно произнес он. – Сегодня утром я слышал волчий вой в горах.

Он встал, потянулся за своим плащом из овечьей шкуры, и свистом подозвал пса. Вдвоем они вышли из хижины.

Теусер сказал:

– Ваш сын?

Торис презрительно фыркнула.

– Сын? Неужели я похожа на овцу?

– Он просто как-то появился здесь, – пояснил Самос. – Сказал, что рассорился с людьми в долине. Может, сбежавший раб, а может – вор. В горах все люди равны.

Теусеру было это понятно. Здесь, среди этих искореженных твердынь, во главу угла ставилось выживание и элементарные свойства жизни. Мир раздоров, политики и войн казался отсюда далеким и нереальным.

Но для него он должен оставаться реальным. Он не может позволить себе забыть о родном городе и о тех силах, которые ему угрожают.

Он произнес:

– Вы что-нибудь слышали о персах?

Самос не был столь удален от мира, как ему казалось.

– Мы видим их, – сразу сказал он. – Если ночь ясная.

– Видите персов?

Самос тяжело встал и взял посох.

– Идем со мной.

Тепло хижины отступило, еще до того, как они оказались снаружи. Ее уютную и дружелюбную атмосфера прорезал пронизывающий ветер. Персы были рядом, и пока они не будут прогнаны, не могло быть и речи о комфорте или заслуженном отдыхе.

Самос зашаркал по тропинке, которую было почти невозможно разглядеть в темноте. Теусер осторожно последовал за ним, с осторожностью выбирая дорогу.

– Стой!

Силуэт старика прорисовался на фоне заплаты неба, зажатой между двумя изрезанными утесами. Теусер подошел к нему, ступая на носках, словно опасаясь сделать неосторожное движение, которое приведет к тому, что на них бросятся враги.

– Посмотри между скалами, – сказал Самос. – Отсюда видно равнину.

Еще один шаг, и Теусер увидел. Зрелище было потрясающим. На огромном расстоянии, насколько могли видеть его глаза, равнина была освещена мириадами огней. Словно усыпанное звездами небо сорвалось и упало сверкающим покрывалом на поверхность земли. Сотни тысяч костров и фонарей мерцали и искрились у подножия гор.

Теусер сделал глубокий вздох.

– И давно они здесь?

– Несколько дней, – ответил Самос. – И с каждым днем их становится больше и больше – они кишат как черви.

– Как повезло Греции, что эти горы можно пройти только по Фермопильскому проходу.

– Есть и другой путь.

Теусер резко повернулся к старику.

– Другой путь?

– Всего лишь козья тропа, – сказал Самос. – По ней можно спуститься по другую сторону Фермопил. Люди пользовались ею в дни моей молодости. Теперь о ней позабыли.

– Но она по-прежнему существует?

– Существует.

Теусер сжал руку Самоса.

– Самос, ты же грек! Мы должны сообщить нашим братьям в проходе об этой тропе. Они должны немедленно перекрыть ее, пока еще не поздно.

– Я могу показать тебе, как спуститься к проходу. Это трудно, но…

– Вряд ли я смогу в таком состоянии проделать этот путь.

Теусер прикусил губу. Он был готов проделать его, невзирая ни на какую усталость. Но какую встречу он мог ждать от Леонида? Будет лучше, если информацию сообщит кто-нибудь другой. Еще лучше, если это сделает кто-нибудь более быстрый, чем он.

– Мои ступни изранены и распухли, – сказал он. – Может кто-нибудь другой передать сообщение?

– Что-нибудь придумаем. – Самос ободряюще прикоснулся к его руке. – Теперь пойдем в хижину. Не хотелось бы, чтобы ты тоже подхватил лихорадку.

Теусер позволил отвести себя в лачугу. Ее тепло больше не ощущалось безопасным и комфортным. Элла ворочалась и постанывала во сне. Он склонился над нею, но ее бормотание было болезненным и несвязным.

Он тоже был не в состоянии успокоиться. Охватившая его лихорадка была вызвана не поеданием ягод или прогулкой по холодному ночному воздуху: это была настоятельная потребность действия, боязнь за сражение, которое может окончиться, так и не начавшись.

Если другого выхода нет, то он должен сам спуститься вниз по труднопроходимым горным тропам в темноте.

Внезапно он понял, что старый Самос направляется к дверям, собираясь снова выйти наружу.

Теусер произнес:

– Ты идешь?..

– Я иду, – сказал Самос, – отправить Эфиальта. Он передаст сообщение. Мы упустили много времени. Ты правильно сделал, напомнив мне, что я грек. Слишком долго я жил в этом уединенном месте – я почти забыл об этом. Но теперь я вспомнил. Если в проходе есть греки, их предупредят.

XI

Тем, кто пришел в Фермопильский проход, не пришлось отдыхать. Илотов поставили перетаскивать каменные массы, которые прежде составляли стену, и под присмотром спартанских надсмотрщиков началось ее восстановление. Илоты пели, поднимая камни, переводя дух и укладывая их на место; пели ритмичную скорбную песнь, перемежаемую стуком камня о камень. Спартанцы молчали.

Едва рассвело, когда Леонид в сопровождении офицеров взошел на возвышающийся над стеной горб.

– Этот проход слишком узок для того, чтобы в нем можно было сражаться обычным образом. Если мы хотим поставить врага в тупик, привести его в замешательство, нам нужно применить новую тактику. Он повернулся к Демофилу.

– Мои спартанцы отработали несколько новых маневров. Остальные должны научиться, наблюдая за ними. В таком узком месте, как это, мы будем сражаться посменно.

– Каждый воин в составе подразделения своего города?

– Да. Мужчины любят драться бок о бок с друзьями.

Они посмотрели в теснину. Казалось невероятным, что Ксеркс остановился в ожидании и не побеспокоился занять проход до того, как появились они и завладели им. Теперь было поздно. Даже если атака будет проведена немедленно, до того, как они успеют восстановить стену, Леонид не сомневался, что они смогут удержать проход. Другого способа преодолеть эти горы не было; и персам придется удостовериться, что пройти здесь будет совсем не просто.

Послышался шум приближающихся к холму шагов. Леонид посмотрел вниз и увидел, как в сопровождении четырех вооруженных гоплитов к нему направляется угрюмого вида человек, одетый в одежду из овечьих шкур. Они остановились у подножия холма.

– Кто ты, друг? – спросил Леонид. Человек не был похож на воина, который мог привести свежее пополнение оборонительным силам.

– Меня зовут Эфиальт, – прохрипел незнакомец, бросив сердитый взгляд на бесстрастных стражей.

– Что ты здесь делаешь?

– Я пришел сообщить тебе, что существует тайный проход через эти горы.

Группа стоящих на холме мужчин заволновалась. Леонид секунду смотрел перед собой, а потом повернулся к Агафону.

– Это ужасная новость. Почему никто нам не сообщил об этом раньше?

– Только несколько старых коз знают о нем, господин, – произнес Эфиальт услужливо-льстивым тоном. – Он проходит по горе Коллидром. Оттуда можно несколькими путями спуститься к побережью… позади Фермопил.

Леонид сошел с холма вниз.

– Мы должны немедленно осмотреть его. Ты можешь показать дорогу?

– Да. Эфиальт с готовностью кивнул головой. Потом его глаза стали хитрыми. – Я слышал, что персы… – он склонил голову на плечо.

– Что персы? – требовательно спросил Леонид.

– Говорят, они платят проводникам золотом…

– Взять его! – проревел Леонид. Последние слова, наложившись на только-что полученное тревожное сообщение, привели его в ярость, которая малиновым бешенством разлилась по его щекам. – Позаботьтесь, чтобы этот негодяй показал дорогу, а потом… потом бросьте его в горячий источник! Похоже, он ценит золото выше блага собственной страны.

Гоплиты с готовностью схватили Эфиальта под руки, но он вырвался с неожиданной силой.

– Так спартанцы поступают с друзьями? Он вздернул подбородок в сторону Леонида. – Я сказал об этом для того, чтобы предупредить тебя о возможном предательстве. Если бы я любил персидское золото, пришел бы я к тебе с рассказом о тайном проходе? Если бы я отправился к Ксерксу, он осыпал бы меня рубинами и изумрудами… дал бы мне вина и женщин, если бы я попросил о них… а не кипящую воду!

Гоплиты приблизились к нему еще раз, но Леонид жестом остановил их.

– Я был слишком резок, – произнес он. – Хоть ты и отличаешься от нас, но это правда – ты сообщил нам эту новость. Ты свободен.

Он жестом приказал Агафону приблизиться.

– Агафон, пусть этот человек покажет путь, о котором он говорит. Прикажи отряду из Фокиды свернуть лагерь, следуй за ним и перекрой тропу на Коллидроме. Они знают эти горы лучше, чем кто-либо другой.

Прозвучали отрывистые приказы. Рабочая команда на стене остановилась и с любопытством наблюдала за внезапной активностью; затем, повинуясь резким спартанским командам, илоты возобновили свой труд.

Агафон и группа гоплитов, прихватив с собой Эфиальта, направились к лагерю фокидян.

Демофил проворчал:

– Этот парень – малиец. Никогда не верил малийцам.

– Они – греки. В любом кувшине зерна найдутся порченные зерна, но… – он пожал плечами. – Нам повезло, что семя его информации пало по эту сторону гор. Он поднял голову и посмотрел на высящиеся пики.

Расположившись среди скал, свободные от обязанностей спартанцы занимались обычными упражнениями – боролись, бегали, прыгали и метали дротики. Усталость трехдневного марша постепенно уходила, методически вытесняемая усилиями другого рода.

У самой воды несколько спартанцев уже расчесывали свои волосы. Возможно, они опасались внезапной атаки и хотели быть готовыми к ней.

Многие в те времена смеялись над нами из-за того, что перед сражением мы так тщательно приводили в порядок наши прически. Зубоскалы редко сохраняли свою веселость после того, как встречались с нами лицом к лицу на поле битвы. Таков был наш обычай – длинные волосы наших воинов полагалось тщательно расчесать и заплести перед боем, и только плохие воины пренебрегали этим ритуалом. Он имел для нас такое же значение, как полировка наших щитов и оружия, как молитва перед схваткой. Это была запоминающаяся картина – наши мужчины, покрытые каплями морской воды, восседающие на камнях, расчесывающие и заплетающие волосы.

Леонид направился к выдвинутым вперед наблюдательным постам, сразу за ним шел Пентей. Здесь, скрытые камнями воины в полных медных доспехах, внимательно следили за виднеющимся вдалеке персидским лагерем.

– Все спокойно? – спросил Леонид.

Отвечая на вопрос, гоплит не отвел взгляда.

– Есть передвижение войск противника, господин. Похоже, они готовятся к атаке.

– Нам нужен еще один день, чтобы закончить отстраивать нашу стену, – тихо заметил Пентей.

– Значит, мы должны задержать их на день, – произнес Леонид. Он всмотрелся в пейзаж между скалами. Яркие пятна разбросанных по равнине бесчисленных шатров и палаток представляли собой весьма красочную картину. Но шатер, который возвышался на холме у моря, превосходил своим великолепием все остальные. Леонид улыбнулся. – Не царская ли это палатка – вон там, у самого моря?

– Она, – согласился гоплит.

– Он забыл об осторожности, – пробормотал Леонид, – расположившись так близко к берегу.

Понаблюдав еще немного, Леонид пошел обратно к стене, показав Пентею, чтобы тот занял место рядом с ним.

– Пентей, я хочу, чтобы ты отобрал тридцать хороших парней. Тридцать прекрасных пловцов, натренированных драться ночью.

Пентей тревожно посмотрел на царя. Он достаточно давно знал его, чтобы понять в каком направлении сейчас работала мысль этого человека.

Он осторожно произнес:

– Когда Агафон вернется, возможно он…

– Нет. Агафон примет командование здесь, пока я не вернусь.

– Господин, если вас убьют…

– Если меня убьют, то Греция наверняка объединится и будет драться еще ожесточеннее. Но, потеряв Ксеркса, эта орда превратится в испуганную толпу.

Он показал на большой камень, поднимающийся на берегу подобно пальцу.

– Воины должны собраться у этого камня сразу же после заката солнца.

Долгое время он не мог оторвать взгляд от воды. Если бы в его силах было погасить яркость дня и опустить темноту ночи, он бы сделал это немедленно.

Ксеркс сидел возле своего красочного шатра на мраморном троне и с нетерпением всматривался на тянущиеся вдоль побережья горы.

– И ни одного прохода через эти горы?

– Только через Фермопилы, мой господин, – сказал Демарат.

– Так почему же греки не выходят оттуда? – ему хотелось увидеть, как они становятся в боевые порядки перед ним; хотелось увидеть, как они содрогнутся под ударами его армии, попятятся, будут уничтожены и изрублены в куски. – Я устал ждать.

Справа почтительно приблизился Гидарн.

– Мой господин, наши шпионы проплыли около Фермопил. Они видели костры лагеря на берегу, основные же силы греков расположились далеко за проходом.

– А сам проход?

– По-прежнему охраняется кучкой спартанцев, – ответил Гидарн. – Их илоты отстраивают стену, а все воины расчесывают волосы и занимаются гимнастикой.

Ксеркс рассмеялся.

– Какие глупцы!

Демарат покачал головой.

– Мой господин, это плохое предзнаменование. Спартанцы верят, что мужчины должны встречать смерть с расчесанными волосами.

Ксеркс раздраженно заерзал на троне, его руки вцепились в мраморные подлокотники. – Почему ты хочешь быть царем такого глупого народа, Демарат?

Демарат заколебался. Затем, под взглядом темных подозрительных глаз персидского царя, он гордо расправил плечи и произнес:

– Не может быть лучших друзей, чем эти люди, мой господин. И худших врагов. Вот почему я посоветовал тебе послать к ним своих эмиссаров, чтобы выяснить, что может быть достигнуто прежде, чем мы сойдемся в бою.

Ксеркс перестал его слушать. Его внимание переключилось на группу солдат, которые волокли к нему огромного мускулистого человека.

Только набедренная повязка прикрывала его мокрое тело.

Солдаты вытолкнули его вперед и поставили на колени перед царем.

– Греческий пленник? – спросил Ксеркс.

– Нет, – возразил мужчина. – Я приплыл сюда по собственной воле. Я из Фив – Леонид взял меня в свою армию насильно, когда проходил мимо.

– Леонид? – сама мысль о том, что один из спартанских царей выйдет к нему навстречу, не пришла к Ксерксу в голову.

– Он занял проход, – сказал человек, – с тремя сотнями воинов.

Ксеркс посмотрел вопросительно на Демарата, чтобы выяснить, какой вывод сделает спартанец из поведения своего земляка.

– С определенной точки зрения – это хорошая новость, господин, – произнес Демарат. – Если Леонида нет в Спарте, то нашим эмиссарам будет легче выполнить их миссию.

– Эмиссары? – быстро сказал стоящий на коленях. – Ваши люди мертвы. Их бросили в омут. Вот почему я испугался и убежал от них. Мы, граждане Фив, не хотим быть в этом замешанными – я клянусь в этом. Во всем этом виноват афинянин Фемистокл.

Ксеркс захлебнулся от ярости. Он махнул рукой, солдаты вздернули дезертира на ноги и оттащили прочь.

Гидарн мрачно взглянул на Демарата.

– Хватит, – выдохнул Ксеркс. – Греки переполнили чашу моего терпения! С этого мгновения им не будет никакой пощады. Они не нужны мне как рабы. Мы не будем брать пленных. Я хочу видеть их только мертвыми… всех мертвыми… мертвыми.

Он столкнул свое тело с трона и сошел вниз, оказавшись на одном уровне с остальными. Все отпрянули от него. Демарат съежился, ожидая, что царь сейчас причислит его к остальным грекам и прикажет оттащить прочь. Но Ксеркс не видел его. Он прошел к своему шатру, два стража спешно приподняли украшенные драгоценными камнями полы у входа.

Никто не решился последовать за ним. Только Артемизия, подобно гибкому животному, скользнула мимо отупевшей группы испуганных мужчин и зашла в шатер вслед за царем.

Рабы распростерлись ниц, спрятав свои лица. Когда Ксеркс пихнул одного и прокричал: "Прочь, все – прочь отсюда!", они выползли наружу и убежали в страхе, что он передумает и начнет жестоко срывать на них свой гнев.

Царь бросился на кучу богато вышитых подушек. От этого ему не стало легче. Он вскочил опять, все еще беснуясь, потом присел на низкий диван.

Артемизия, ни слова не говоря, опустилась рядом.

– Ты посоветовала мне ждать, когда греки выйдут на равнину, – прорычал Ксеркс. – Вместо этого, они игнорируют меня, и это – худшее из оскорблений! Клянусь, я уничтожу Леонида. Я должен утопить Грецию в крови, чтобы отомстить за свою честь.

– Тогда напади немедленно, пока они не успели восстановить стену и привести в пролив новые корабли.

Ксеркс хлопнул в ладоши. У входя проявился раб и поклонился до земли.

– Пусть генерал Мардоний предстанет перед царем.

Раб неслышно исчез. Снаружи доносился трепет и бормотание великой армии, которая никогда не успокаивалась полностью, даже ночью.

Эти звуки вселяли уверенность, они говорили о присутствии рвущейся на свободу, пульсирующей силы. Ксеркс повернулся к Артемизии и обуздал свою злость. Произнесенные им слова прозвучали мягко, почти с чувством удовлетворения.

– С этого мгновения я забуду слово "милость". Я буду уничтожать всех греков, которые попадутся мне на глаза. Отправляйся-ка лучше домой, Артемизия. Война – не женское дело.

– Как и управление боевыми кораблями, – улыбнулась она. – А ведь я командую пятью лучшими в твоем флоте. Для моих воинов я не женщина, а адмирал.

Гнев Ксеркса пошел на убыль. Он выдавил смешок.

– Не женщина? Ты тревожишь меня. Как могут слепцы ходить под парусами?

Прежде, чем она успела выдать ответ, скрытый в затемненных уголках ее алого рта, в шатер вошел Мардоний и начал делать поклон.

Ксеркс сделал ему знак, чтобы он распрямился.

– Мардоний… Завтра на рассвете мы захватим проход и пойдем дальше. Пусть воины отдохнут этой ночью, а завтра убей всех женщин, которых они привели с собой. В Афинах и Спарте этого добра достаточно, мне нужно, чтобы они захотели поскорее до них добраться.

– Все будет исполнено, господин.

– Ступай.

Мардоний поклонился и попятился из палатки.

Горячая кровь заструилась по жилам царя. Он отдал приказы, его приказы будут выполнены, армия двинется вперед… а умирающие женщины на Малийской равнине пусть утешаются мыслью о том, что все греческие мужчины вскоре тоже умрут.

Он заметил, что Артемизия смотрит на него и улыбается.

– Твой приказ касается всех женщин?

– Да, – нежно произнес Ксеркс. – За исключением адмиралов. У них нет таковых ни в Спарте, ни в Афинах.

Бьющая в его висках кровь была эхом пульсирующей мощи его армий снаружи – дышащих, живущих, преисполненных похоти мужчин, женщинам которых осталась всего одна ночь сладкого безумия, после которой на них падет тяжесть его приговора. Он, Ксеркс, обладает властью над жизнью и смертью. Скоро эта власть распространится на Европу после того, как он войдет в Грецию и оставит ее в руинах. Скоро солнце не будет заходить над землями, попираемыми его пятой. И везде, куда ему вздумается отправиться, за ним последует Артемизия, готовая доставить ему удовольствие.

Он охватил руками ее горло, словно изготовившись ее задушить. Она обнажила зубы и рассмеялась ему в лицо. Когда он попытался расстегнуть ее тяжелый военный плащ, Артемизия увернулась от него. Он поймал ее – для маневра не понадобилось особой ловкости – и его руки нашли для себя более неотложное и увлекательное занятие. А потом она стала податливой, перестав быть царицей и адмиралом.

В Спарте царица Горго помолилась и совершила возлияния в храме Геры. Она оставалась в нем, пока из внешнего мира в храм не начала вползать темнота, а потом направилась к носилкам. С земли поднялись отдыхавшие илоты; в это мгновение через столб лунного света промелькнула завернутая в плащ тень, не принадлежащая никому из ее прислуги.

Горго замерла, готовая отразить нападение или подозвать илотов.

– Горго..

Королева напряглась. Она узнала голос, а потом лунный свет осветил даже чересчур знакомые черты лица.

– Лампито… что привело тебя сюда?

– Я знаю, что после ухода Леонида ты каждый день здесь молишься и приносишь жертвы.

– Тебе что до этого? – у Горго были все причины опасаться Лампито и злобы, которая должна была наполнять ее сердце.

– Подожди, – сказала Лампито, – ты должна выслушать меня.

Илоты держались на расстоянии в ожидании конца разговора. Горго начала поднимать руку, чтобы дать им сигнал подойти ближе. Но любопытство взяло верх.

Она произнесла:

– Ладно, говори.

– Я желала тебе зла Горго с тех пор, как ты увела от меня Леонида…

– Он выбрал меня по собственной воле.

– Я здесь не для того, чтобы вспоминать былые обиды, но чтобы спасти человека, которого я любила… и все еще люблю. Горго, Леониду угрожает страшная опасность.

Царица грустно улыбнулась в мертвенно-бледном свете:

– Я знаю.

– Но ты не знаешь всего. Эфоры приняли тайное решение. Спартанцы не пойдут в Фермопилы, они остановятся в Коринфе.

Горго отшатнулась от женщины – прочь от этого освещенного лунным светом призрачного лица. Во всем этом присутствовала какая-то чудовищная насмешка, злая выходка, которая не укладывалась у нее в голове. Это не могло быть правдой.

Она сказала:

– Такое решение не может быть принято одними эфорами. Я знаю – царь Леотихид никогда не подведет моего мужа.

– Ксенафон пообещал отозвать Леонида, – произнесла с убеждением Лампито. – Леотихид поверил ему потому, что ему хочется в это верить. Но в своей слепой ненависти к Афинам, Ксенафон задержит отправку сообщения.

– Слепой ненависти к Афинам? Скорее он ненавидит Леонида, чем…

– Он надеется, – прервала ее Лампито, – втянуть афинян в войну, а потом – оставить их одних.

Внезапно Горго поняла, что это не вымысел. Она разглядела это в сердце другой женщины. Поддавшись порыву, она обвила Лампито руками, и две женщины на мгновение обнялись.

– Прости меня, Лампито. Мне казалось, что ненависть разделила нас навсегда.

Тихий смех Лампито печально прозвучал в вечернем воздухе. Она сказала:

– Ненависть – всего лишь гость в сердце женщины. Любовь же остается в нем навсегда. Ее речь стала более быстрой. – Не теряй времени, Горго.

Она повернулась и исчезла среди темных колонн храма. Горго поспешила к носилкам и ждущим ее илотам.

Молодой мужчина с гордой осанкой, которую не смогла испортить жизнь слуги, ступил ей навстречу.

– Госпожа?

– Демитрий, ты можешь заслужить свободу, – произнесла Горго. – Сегодня ночью ты возьмешь гнедых царя и будешь скакать на них попеременно день и ночь в земли Локриды к Фермопильскому проходу…

XII

Луна опустилась за горизонт, и на воду падали только слабые лучи звезд. Леонид быстро повел цепочку спартанцев по мели, где постоянный плеск воды скрыл шум их шагов. Вскоре они оказались в зоне слышимости персидского лагеря – вдоль берега до них докатились смех и пьяные крики.

Леонид улыбнулся. Персы должны быть очень уверены в своих силах, чтобы устраивать попойку накануне сражения. Он подумал о своих людях, об их спартанском воспитании и тщательной подготовке к конфликту… и, несмотря на ночной холод, ощутил теплый прилив гордости и благодарности – благодарности за то, что он был рожден в Спарте и может как на себя самого положиться на каждого идущего за ним воина.

Они подошли совсем близко. Царь поднял руку и все остановились. Леонид наклонил копье и указал им на группу камней на берегу у самого края огромного лагеря.

Воины двинулись к камням.

Внезапно, заглушая легкий шелест их шагов по воде, раздался звук других шагов – по песку берега.

Леонид быстро двинулся вперед, показывая остальным, чтобы они последовали его примеру. В несколько секунд они оказались у камней и спрятались за ними. Руки сжали копья так, что побелели костяшки пальцев.

На фоне неба прорисовалось шесть силуэтов великолепных и мощных бессмертных, элитной гвардии Ксеркса. В темноте тускло белели наконечники их копий. В их поступи сквозила надменность и самоуверенность, кричащая о господстве их хозяина над человечеством.

– Да, – тихо сказал Леонид.

И выскочил из-за камней. За ним последовало пятеро. Вполне возможно, что персы так и не успели их увидеть. Шесть копий взметнулись над плечами шести спартанцев, вложивших в удары вес собственных тел. Леонид увидел темное горло и почувствовал, как копье достигло цели; потом стоящая перед ним тень стала оседать назад, тщетно пытаясь ухватиться за воздух руками. Леонид ослабил хват копья, но не выпустил его из руки. С отработанной четкостью он повернул оружие. Человек упал, и древко копья задрожало в воздухе. После этого царь поставил одну ногу на обмякшее тело, перехватил копье и вытащил его.

Никаких звуков.

Леонид подал сигнал тем, что скрывались за камнями, и все тридцать человек бросились к лагерю персов.

Костры успели догореть, других источников света не было; из палаток доносилась музыка, истерические голоса и срывающийся смех женщин. Иногда одна из них начинала кричать, но через несколько секунд вопли стихали, переходя в плач, заглушаемый мужским хохотом.

Над всеми палатками возвышался огромный шатер Ксеркса, силуэт которого закрывал звезды. Приблизившиеся к нему спартанцы припали к земле. Один из стоящих на страже бессмертных негромко кашлянул. Другой, в нескольких ярдах от первого, задел ногой землю, меняя позу.

Спартанцы рассыпались веером и окружили палатку. После этого они начали быстро и спокойно делать свое дело.

Стражи опустились на землю, не издав даже шепота. Копья ударили в цель, были повернуты и вытащены. После чего они переместились в левую руку, а правая начала неустанно прорубать коротким мечом путь в огромный шатер.

Яркий свет масляных ламп на мгновение ослепил их. Потом Леонид обнаружил перед собой огромный мраморный трон. Стоя на дорогих коврах, он утопал в огромном количестве подушек. Бесчисленные светильники бросали тени на стенки шатра. Который сейчас пустовал. Как же хотелось Леониду увидеть здесь царя Ксеркса, подняться по ступенькам этого мраморного трона и стащить его вниз на подушки, где и закончить одним махом меча его злобное нашествие на страну, которая никогда ему не поклонится.

Внезапно из угла выскочила молодая рабыня и бросилась к выходу.

Ее ножные браслеты издали высокий диссонирующий звук, и она завопила, сверкая в ужасе белыми зубами.

Леонид поймал ее за руку, когда она пыталась проскочить мимо него, привлек ее к себе и зажал рукой рот.

– Тихо! Где царь?

Девушка попыталась вырваться из-под его руки. Ее глаза умоляли его отпустить ее. Леонид убрал руку, сжав другой ее плечо.

Она сказала:

– Царя нет здесь. Эту ночь он решил провести на корабле.

Леонид выпустил ее, и в тот же момент сигнальный рог изрыгнул рядом с шатром свое зычное сообщение. Он схватил ближайшую масляную лампу и швырнул ее к проделанному им самим проходу в стенке шатра.

Долгое мгновение лампа просто лежала на боку, потом струйка масла побежала от нее к свисающему куску ткани, и рычащее пламя поползло вверх. Волна тепла дыхнула на спартанцев. Они попятились – бок палатки полыхнул и превратился в огненную скатерть.

Как один, они бросили еще несколько ламп и выскочили наружу.

Яростный вопль вырвался из глотки огромного ассирийца, меч заставил его умолкнуть навсегда. По всему лагерю трубы проиграли тревогу. Спартанцы швыряли дымящиеся лампы во все стороны, десяток новых пожаров прорезали ночное небо ослепительными факелами.

Сжимающие мечи полуодетые воины метались между всполохами, слепо натыкались друг на друга.

Обнаженная женщина выскочила из-за стены пламени, а запутавшийся мужчина за ее спиной стал сыпать проклятьями, а потом завыл в агонии. Машущий изогнутым мечом персидский воин столкнулся с одним из своих товарищей и, ослепленный дымом, схватился с ним не на жизнь, а на смерть. Мечи зазвенели; много персов полегло от рук своих же соотечественников в ту ночь.

А потом наши спартанцы сошлись вместе, готовые прорубить себе путь к свободе. Я не был с ними в том бою – я не был слишком старым, чтобы меня не взяли в поход к Фермопилам, но, увы, я уже не был и первоклассным бойцом. Поэтому мне не довелось увидеть, как они дрались. Но теперь – я вижу, и это зрелище вызывает во мне гордость.

Воспользовавшись нарастающей паникой, наши воины образовали плотное кольцо из щитов и стали прорубаться к берегу. Тридцать человек превратились в одну убийственную машину. Вот где сказались бесчисленные тренировки, вот где была работа, которой были отлично обучены наши люди.

Несмотря на первоначальную неразбериху, персы быстро пришли в себя. Без доспехов, но грозно потрясая мечами и копьями, группа их солдат набросилась на боевой порядок спартанцев. Но копья не могли проникнуть за тесно сдвинутые щиты, а мечи были не в состоянии прорубить непроницаемую стену.

Но путь к берегу был прегражден толпой вопящих женщин. Свернув в сторону, спартанцы на секунду нарушили круг, – и оказавшийся рядом перс успел воспользоваться этим. Яростно взмахнув мечом, он отрубил руку нашему воину, и тут же был сам зарублен насмерть. Один из наших упал, потом – еще один. Стена щитов немедленно смыкалась над павшими телами, и огрызающееся отступление продолжалось. Ближе и ближе к берегу, освещенному ярким пламенем полыхающих пожаров.

И они прорвались. Подкрепления бросились через мечущийся в огне лагерь, но они опоздали. Гоплиты прорубили себе дорогу и кинулись к воде.

И один упал.

Стрела, выпущенная лучником наугад с высокого склона, вонзилась в грудь Пентея, когда он сделал глупость и повернулся, чтобы бросить последний взгляд на охваченные огнем палатки. Он закачался у кромки воды и рухнул лицом вниз. Три перса испустили вопль торжества и бросились к нему; но последний из гоплитов повернулся, поднял раненного и перебросил его через плечо.

А потом персы налетели на них. Было невозможно бежать с такой ношей. Три перса очертя голову кинулись вперед, видя перед собой одного спартанца, отягощенного обвисшим телом товарища. Они ликующе визжали. Первый был убит на бегу, он даже не успел остановиться, налетев прямо на спартанский меч. Гоплит выдернул его из тела как раз вовремя, чтобы отразить следующую атаку. Два перса не могли атаковать его одновременно, когда он продолжил пятиться к груде камней. Один неосторожно выскочил вперед, и их мечи зазвенели. Но меч перса не мог сравниться с клинком спартанца. Противник пал и, перепрыгнув его тело, его место занял еще один, целясь кинжалом в ребра гоплита.

Внезапно рядом появился Леонид с занесенным мечом. Послышался вздох, и рухнувшее тело опустилось на труп, который уже лежал на песке.

– Глупец! Беги! – прокричал царь.

Вдвоем они побежали, поднимая брызги воды и, хотя до них долетело еще несколько стрел, все они были на излете и не могли причинить вреда. Звуки лагеря стали затихать; но его зарево от него отражалось от туч еще несколько часов, а утренний ветерок принес нам в теснину запах гари.

На рассвете я вынул стрелу из груди Пентея. Это была нелегкая задача, потому что вошла она глубоко. К тому же я опасался за Пентея, который был уже далеко не юношеского возраста.

Те, кто дрался вместе с ним собрались вокруг нас на песке. Они еще не успели обсохнуть, многие могли похвастаться свежими ранами, плащи некоторых были изрублены в клочья. Они смотрели молча, как я склонился над Пентеем, и в их глазах он читал не сострадание, а поддержку.

Нож вошел глубоко. Уголком глаза я мог видеть пот, проступивший на лице Пентея. Рядом со мной его товарищ вытирал вытекающую из раны кровь. Я сделал разрез и, в конце концов, смог извлечь наконечник из раны. Когда я почувствовал, как он движется вдоль лезвия ножа, я также заметил, что воины расступились, открыв проход.

Сквозь круг прошел Леонид.

– Как он, Мегистий?

– Сердце не задето.

Я поднял стрелу, кровь капала с ее острия. Дрожащей рукой Пентей потянул полу плаща и закрыл ею рану. На фоне неба и гор я рассмотрел форму наконечника и цвет того, чем были вымазаны его зазубрины; сквозь расплывающееся передо мной темное пятно, я увидел, что должно было произойти. Я произнес:

– Сегодня больше не будет крови. Я вижу это по наконечнику.

– Ты можешь увидеть это там, – Леонид махнул рукой в сторону персов. – Их лагерь все еще горит. У них уйдет целый день на то, чтобы восстановить порядок. Он повернулся к группе уставших, но ликующих воинов. – Кстати, где тот юный тупица, что спас Пентея? Я видел его лицо только в свете пожара… но я запомнил его. Где он?

Стена гоплитов расступилась опять, и безоружный юноша, в подранной окровавленной хламиде был подведен к царю. Я посмотрел на него, и должен признаться, что даже я, провидец, не ожидал увидеть здесь лицо Теусера.

Леонид сложил руки и строго посмотрел на молодого человека. Теусер без страха выдержал его взгляд.

Леонид произнес:

– Что делал изгнанник этой ночью в нашей компании?

– У меня был щит, – ровным голосом произнес Теусер. – Я взял плащ… и одолжил меч.

– Одолжил, говоришь?

Теусер позволил себе легчайшую из улыбок.

– Только спартанец может прокрасться мимо спартанской стражи, – сказал он. – Я пробрался в лагерь, взял меч и присоединился к группе, которая собиралась посетить персов. В темноте вы не считали меня изгнанником, господин. В ночи вы оценили меня лучше, чем при свете дня: вы приняли меня как своего воина.

Опустилась тишина. выражение царственного лица не изменилось.

Пентей с трудом приподнялся на локте и выдохнул:

– Он спас мне жизнь, Леонид.

Леонид кивнул.

– А еще он ослушался приказа, – строго сказал он. – В военное время наказание за это – смерть. Тебе это известно, Теусер?

– Да, – ответил юноша.

Я хотел сказать, но царь не оставил мне времени.

– Так пусть будет смерть, – произнес он. И повернулся к Агафону. – Верните ему щит и выдайте красный плащ. В это время только так должен умирать грек. Он останется с нами как свободный человек. Но он не может войти в состав трех сотен, потому что мы не должны нарушать наши законы. Его меч пригодится, когда варвары возьмутся за ум и нападут на нас.

Он повернулся и пошел прочь. Я не сводил взгляда с лица Теусера, мое сердце исполнилось радости, когда я увидел как по нему разливается румянец. А потом его закрыли от меня молодые мужчины, которые окружили его и начали хлопать по спине и толкать из стороны в сторону в дружеском изъявлении спартанской привязанности.

XIII

За тот день мы почти что закончили восстановление перекрывающей проход стены. Напевающие илоты, взбирались на нее и, опасно балансируя, устраняли последние огрехи.

Их пение не доносилось до ушей персов, чьи спины горбились под плетьми их хозяев. Для них пение было немыслимо, в воздухе раздавались только удары плетей и крики наказанных, которые пытались навести порядок в неразберихе сгоревших палаток и зловонных углей.

Но музыка тихо, очень тихо доносилась до лужайки среди скал, где Теусер точил на камне свой меч. Кусты образовали вокруг него живую изгородь, а за его спиной возносились к небу горы. Рядом с ним на земле лежали его малиновый плащ, щит и доспехи.

Он с таким упоением предавался своему занятию, что не заметил, как из-за скалы появилась Элла. Осторожно пробравшись между кустами, она какое-то время с нежностью смотрела на него, а потом не удержалась и нарушила очарование момента:

– Теусер..

Его меч упал на землю, а сам он вскочил на ноги. Она бросилась в его объятия.

– Элла, я думал, что ты сегодня не придешь.

– Старый Самос показал мне половину дороги, а потом я почти заблудилась.

Она вопросительно посмотрела на него.

– Прошлой ночью мы видели, как горел лагерь персов, и я почувствовала… я подумала…

В ее глазах застыл вопрос.

– Ты был там? – требовательно спросила она.

– Я был там. Мы неплохо потрудились этой ночью.

– Я испугалась до смерти.

Она отпрянула от него и посмотрела на лежащие на земле плащ и доспехи.

– Но ты не ранен – и вот твое оружие, твой…

Она замолчала от всеобъемлющего удивления.

– Ты опять стал спартанцем!

– Леонид принял меня как свободного человека.

– Ты должно быть совершил что-нибудь удивительное.

– Мне повезло – я оказался в нужном месте в нужное время. Но Элла, как твоя лихорадка?

– Она прошла…

– Ты должно быть сильно ослабла после…

– Со мной опять все в порядке.

Их возбужденные голоса перебивали друг друга. Каждый хотел задать так много вопросов другому, но не имел времени на выслушивание ответов.

– Старая Торис, – пояснила Элла, – напоила меня отваром горных трав. Она такая добрая и мудрая.

Он подвел ее к камню, и они сели. Он прикоснулся к ее руке, а она приложила ладонь к его щеке. Они касались друг друга легко, но настойчиво, общаясь кончиками пальцев, пока их голоса обсуждали другие вещи.

– Теперь я могу опять смотреть в твои глаза, – сказал Теусер. – Ты больше не должна меня стыдиться.

Элла рассмеялась.

– Но я всегда только гордилась тобой – даже когда тебя с позором провели по городу. Но…

На ее лицо набежала тень, словно лихорадка вернулась, чтобы прикоснуться к ее щекам серыми костяшками, более мощными чем пальцы Теусера.

– В чем дело? – спросил он.

– Я много думала.

– О чем?

– Я наблюдала за Самосом и Торис. Они простые люди. Они состарились вместе в бедности…

– Я не могу обещать тебе богатств, – произнес Теусер, – но мы не будем бедными.

– Меня беспокоит не бедность, – спокойно сказала она. – Пусть они бедны, но с приближением каждой ночи Торис знает, что ее мужчина будет спать рядом с нею. Теусер… Я не хочу, чтобы ты умер.

Теусер был шокирован. Восторг ночной вылазки, счастье обладания оружием и доспехами, знание того, что ему будет позволено принять участие в великой битве – опять превратили его в спартанца. А спартанцам не к лицу была подобная сентиментальность. О смерти не говорили. Никто и никому не желал вслух остаться в живых.

– Я знаю, – продолжила, сомневаясь, Элла, – я все знаю. Нас, спартанцев учат, что мы должны быть храбрыми. Я знаю, что наши мужчины должны умирать, но не отступать в бою. Но я также знаю, что будет несправедливо, если такая любовь, как наша, – умрет.

Он обнял ее.

– Она не умрет.

– Теусер, ты видел врагов вон там, на равнине? Ты внимательно смотрел? А здесь только триста бойцов, поддерживаемых каким-то сбродом, который нельзя считать настоящими воинами в том смысле, в котором мы привыкли понимать это слово. Где остальные?

– Они придут, – ободряюще произнес Теусер. – Они скоро выступят, в этом не может быть сомнений. И эти люди из других городов…

– И все считают, что спартанцы должны начать умирать первыми! – взорвалась она. – Словно мы были рождены только для того, чтобы умереть. Почему это так?

– Мы – солдаты Греции. Все остальные – просто ее граждане, которые во время войны вышли сражаться за нее. Мы тренируемся всю жизнь. Когда стране угрожает опасность, каждый грек обращает свой взор на спартанцев. И мы с гордостью несем нашу ношу.

– Но где же остальные спартанцы? – упорствовала Элла. – Почему они не пришли?

– Они придут.

– Когда?

Теусер пожал плечами.

– Я не знаю. Но они придут. Наш народ никогда не бросит нас.

Он поднял рукой ее подбородок и попытался ее поцеловать. Но когда их губы встретились, послышался приближающийся перестук конских копыт. Он доносился с дороги, проходившей неподалеку от этого укрытого места. Они оторвались друг от друга, не сговариваясь встали и пошли через кусты.

Мимо промчался всадник на гнедой лошади, вторую он увлекал за собой, держа за уздечку. Пока они смотрели, он послал лошадей в галоп и исчез в направлении спартанского лагеря.

– Это гнедые царя, – сказал пораженный Теусер.

– А на них – Демитрий, кучер тети Горго.

– Скорее всего он прибыл с важными известиями из Спарты. Я должен вернуться в лагерь.

Он повернулся, чтобы направиться к сверкавшим на солнце доспехам и плащу, и в это мгновение Элла схватила его за руку.

– Нет!

– Элла…

– Нет! – закричала она. – Не спеши. Несколько секунд, Теусер. Быть может, нам осталось быть вместе совсем немного, но эти мгновения могут оказаться более прекрасными, чем все годы, которые мы провели и, быть может, проведем в этом мире. И если эти мгновения – все, что нам осталось…

– Элла, я должен идти.

Она засмеялась и ослабила хватку. Они испытывающе посмотрели друг на друга, и Теусер произнес опять:

– Пусти меня.

– Я не держу тебя, – сказала она с издевкой в голосе.

– Нет, держишь, – прошептал он.

– Прошлой ночью, – произнесла она, – я чуть не умерла потому, что я увидела огни в лагере персов и решила, что ты погиб. И теперь я не уйду, пока не уверюсь, что ты жив. Докажи мне это!

Он подошел к ней, и она прижалась к нему изо всех сил.

– Люби меня, – сказала она, – как ты любил меня в горах в тот день, это было так давно. Меня лихорадило с тех пор, по-моему – прошла вечность. Теперь только ты в силах унять эту лихорадку.

Ее плечо оказалось влажным под его рукой. Ее рот был требовательным и жадным. Теусер произнес срывающимся голосом:

– Ты уже не та девочка, которую я знал в Спарте. Что я сделал с тобой, приведя в это жестокое место…

– Я не нахожу его жестоким. В Спарте я была просто девчушкой, и смерть была где-то далеко. Я стала взрослой, Теусер, взрослой всего за несколько дней. Во время войны юноши становятся мужчинами, а девушки – женщинами. Потому что смерть – удовольствие мужчин, а жизнь – забота женщин.

Она увлекла его вниз за собой, и когда она сняла с себя тунику, то бросила ее поверх его плаща и щита. Ритмичный напев далеких илотов отозвался ритмом в его голове, биением крови в ушах, и вскоре он перестал вообще что-либо слышать и ощущать, кроме охватившего его блаженства.

Демитрий въехал в лагерь спартанцев и остановил лошадей перед царем. Леонид, не веря своим глазам, смотрел на любимую пару коней и едва обратил внимание на напряженный, вежливый поклон илота.

– Ты гнал их всю дорогу от Спарты?

Он склонился, чтобы осмотреть ноги и копыта. Потом он выпрямился и огладил покрытой пеной бок скакуна, на котором Демитрий заехал в лагерь.

– Господин, я привез сообщение от царицы.

Илот передал царю деревянную табличку, поверхность которой была покрыта толстым слоем твердого воска.

– Царица приказала мне, чтобы я сказал вам, что это по ее повелению я взял ваших лучших лошадей. Никакие другие не смогли бы принести меня сюда так быстро. Также она пожелала, господин, что в случае, если мне удастся добраться сюда невредимым, вы дали бы мне свободу.

Леонид кивнул, его внимание уже переключилось на деревянную табличку. Агафон и Пентей подошли ближе и, после непродолжительного совещания, они жестом показали, чтобы я к ним присоединился.

– Мегистий, – сказал царь. – Моя жена прислала мне навощенную табличку, на которой нет никакого сообщения. Какой вывод из этого может сделать провидец?

Я внимательно осмотрел гладкую поверхность и вспомнил, что царица как-то сама дала интерпретацию такому посланию.

Я сказал:

– Леонид, много лет назад, когда твоя жена была еще девочкой, навощенная табличка была послана ее отцу Демаратом.

– Демарат – предатель.

– В то время, – заметил я, – он был изгнанником из Спарты. Хоть он и находился тогда среди персов, но не являлся их сторонником. Поэтому он послал сообщение царю, чтобы предупредить его, что персы собираются вторгнуться в Грецию. Это был поступок человека, который в душе остался спартанцем.

– Пусть так, – нерешительно согласился Леонид.

– Так как он опасался, что послание может быть перехвачено, то вырезал его на самом дереве, а не на воске. После этого он покрыл табличку толстым слоем твердого воска.

Леонид потянулся и отобрал у Агафона копье. Одним движением он насадил табличку на острие и направился через узкую полосу ровной земли к тому месту, где бурлил и шипел горячий источник. На наших глазах он сунул табличку в кипящую воду.

– До чего же женщины – хитрый народ! – заметил он. – Возможно, мы должны предоставить им разработку нашей военной стратегии.

– Например, Артемизии? – с хитринкой в голосе произнес Агафон.

Леонид нахмурился.

– Я говорил о женщинах, – сказал он, – а не о шлюхах.

Он вытащил исходящую паром табличку из воды и положил на камень. Мечом он соскреб толстый слой размягченного вязкого воска. Тот сошел тянущимися, липкими лентами, открыв выцарапанное на дереве послание.

Леонид положил меч и повернул табличку так, чтобы на написанное падало больше света. Мы наблюдали за ним. Все, что мне удалось рассмотреть на его лице, свелось к легкому сужению глаз и дернувшемуся нерву щеки. Закончив читать, он посмотрел вокруг себя с рассеянным выражением лица. В нескольких ярдах от него горел костер. Инстинктивно, Леонид швырнул деревяшку в него, и пламя закружилось вокруг нее.

Агафон настороженно спросил:

– Ты хочешь оставить нас, Леонид?

– Нет. Это касается всех спартанцев в Фермопилах.

Он обвел нас взглядом, словно готовясь вызвать кого-нибудь на бой.

– Мы не можем рассчитывать на то, что наши люди придут к нам на помощь.

Внезапно я понял, что ожидал этого. Это было в предзнаменованиях – темная, неясная угроза, которую я не смог в то время интерпретировать. Тем не менее, я молчал вместе с другими, ибо все свалилось на нас так неожиданно и без всякого объяснения, что у всех перехватило дыхание.

Первым нашелся Пентей.

– Но ведь было договорено, что после окончания праздников, наша армия выступит из города.

– Эфоры приняли тайное решение закрепиться в Коринфе и дождаться Ксеркса там, – мрачно сказал Леонид. – После того как и если, – добавил он, – Ксеркс сокрушит Афины и северную Грецию.

– А как же мы? – требовательно спросил Пентей.

Царь посмотрел на него.

– Есть какие-то вопросы в отношении нас, Пентей?

– Но мы же теперь не можем оставаться здесь?

– В том то и дело, – произнес Леонид, – что нам не остается ничего другого. Мы повинуемся приказам, данным нам не Советом, а народом Спарты и Греции. Мы дали клятву, и она не должна быть нарушена. Народ Спарты ждет от нас – и в этом я уверен, – что мы не покроем себя бесчестьем.

Он повернулся к Агафону.

– Завтра спартанцы примут на себя главный удар персов. На нас лежит вся ответственность – атака должна быть отбита.

– Да, господин, – сказал Агафон. – Как долго нам предстоит обороняться?

Леонид открыл было рот, но промолчал. Он еще раз взглянул на меня и произнес:

– Мегистий, что тебе известно о будущем? Сколько нам стоять в проходе?

– Все предрешено, – ответил я. – Мы должны защищать проход, пока хотя бы один из нас будет жив.

– Пока хотя бы один из нас будет жив, – повторил он торжественно.

– Завтра мы должны хорошо драться, ведь нас так мало, а нам надо защитить честь Спарты. Ибо по нашим делам мир будет судить о ней.

Он повернулся, чтобы уйти. У него на пути встал илот Демитрий, на лице которого накопилась грязь и усталость дальней дороги.

– Господин, мне была обещана свобода. Если вы считаете, что я заслуживаю ее…

– Ты заслуживаешь ее, – не задумываясь сказал Леонид. – Мы все в неоплатном долгу перед тобой, мой друг. С этого мгновения ты – свободный человек. После того, как отдохнешь, можешь взять коня и уехать отсюда.

Он собрался пройти, но Демитрий не сдвинулся с места.

– Господин… если я свободный человек, если вы меня освободили, могу я называть себя спартанцем? Потому что, если я не спартанец, то кто же?

– Сейчас не подходящее время для загадок, – отрезал Леонид. – Ты свободен. Ты – спартанец. А теперь – иди своей дорогой.

– Если я спартанец, – сказал, не унимаясь Демитрий, – то я свободен только в рамках Закона. Закон распоряжается нами, и мы делаем то, чего он от нас требует. А требует он всегда одного и то же, не так ли?

Леонид начал улыбаться, но потом взял себя в руки, ожидая, что последует дальше.

– Он требует, – сказал Демитрий, – чтобы враг никогда не увидел наши спины на поле боя. Мы должны победить или умереть.

– Так велит Закон, – тихо произнес Леонид.

– Так, если я свободен, – сказал Демитрий, – я свободен только остаться здесь с вами. И это то, что выбрал бы я сам.

Леонид ступил вперед, словно собираясь отодвинуть в сторону только-что получившего свободу илота. Но его рука была согнута в локте и, когда Демитрий поднял свою, они обменялись крепким рукопожатием.

– Наша дружба может оказаться короткой, – произнес Леонид, – но, пока она длится, я клянусь – она будет настоящей.

XIV

И наступила еще одна ночь, а за нею – еще одно утро. И этим утром Ксеркс решил, что нет смысла ждать, когда спартанцы выйдут на голую равнину. У них не было ни малейшего желания совершить бесполезное нападение на поджидающую их огромную армию. Вместо этого они выжидали. И теперь их ожидания будут вознаграждены. Они будут выбиты из узкой теснины и вырезаны.

Новый шатер царя персов совсем не был таким же роскошным, как старый. Каждый раз, когда его глаза останавливались на голых стенах и на шелковых подушках, которые были не такими богатыми, как те, что полыхнули в пламени пожара, его охватывал новый приступ ярости.

В бледном утреннем свете он выстроил перед собой своих генералов.

– Сгорела половина нашего лагеря, – сказал он. – Вас перехитрила горстка греков. Если бы я был здесь, то скорее всего меня бы убили. Хватит ли у вас храбрости, как вы думаете, встретиться с этими дьяволами лицом к лицу при свете дня?

Гидарн неловко вышел вперед:

– Нападение было неожиданным, мой господин.

– Так остерегайтесь таких сюрпризов в будущем, – проревел Ксеркс ему в лицо. – Предупреждаю вас, – его глаза прошлись по генералам, – если хоть один из них сегодня останется в живых, я клянусь священным огнем, вы все поплатитесь собственной жизнью. Этот предатель из Фив утверждает, что проход охраняют только три сотни человек. После окончания сегодняшнего сражения я желаю пересчитать тела!

Они поклонились и неуклюже попятились, словно испуганные рабы, прочь.

Ксеркс приказал установить свой мраморный трон на холме, с которого открывался вид на вход в Фермопилы. На гладком прежде мраморе местами были видны следы огня; ничего, скоро это святотатство будет отомщено. Над головой царя рабы установили пурпурный с золотом навес, шестеро из них остались у трона с опахалами на длинных шестах. Во время приближающегося знойного дня он хотел немного расслабиться, наблюдая за тем, как прольется на землю спартанская кровь.

Перед ним стояла шеренга бессмертных, именно за нею приходилось спешиваться генералам, прибывающим к нему с донесениями. Они были по-прежнему запуганы и подобострастны, но чем больше они боятся его, думал с удовлетворением Ксеркс, тем меньше они будут бояться спартанцев. Смерть в бою была просто смертью, смерть от рук его искусных палачей была совсем другим делом.

Вдалеке в воздух медленно поднялось облако пыли – бесконечные колонны войск передвигались по равнине, занимая боевые позиции. Рев сигнальных рожков эхом отражался в горах.

Ксеркс знаком подозвал Гидарна.

– Мы готовы очистить проход?

– Готовы, мой господин.

– Какие войска пойдут первыми?

– Персы, мой господин. За ними – мидийцы и киссийцы, чтобы быстро прикончить оставшихся в живых.

Ксеркс кивнул. Ему не терпелось пройти через проход в Грецию. Пусть все будет проделано безжалостно и быстро.

– Сколько их?

– Двадцать тысяч, мой господин, – ответил Гидарн. – Все остальные выстраиваются в походный порядок на дальнем краю равнины, мы начнем движение через проход после полудня. Через два дня мы подойдем к Афинам.

Ксеркс посмотрел на опускающиеся к берегу, нависающие темными массами над водой, горы. Через час или два эти воды станут красными от крови.

Он произнес:

– Передай Мардонию – пусть проведет ложную атаку пехотой. А потом – пустит сагартийскую конницу, чтобы захватить Леонида живьем. Хочу взглянуть на сумасшедшего, осмелившегося мне сопротивляться.

– Вы говорили, мой господин, – напомнил Гидарн, – что ни один из спартанцев не должен остаться в живых…

– А теперь, – рявкнул Ксеркс, – я хочу сохранить жизнь одному из них. Чтобы доставить себе удовольствие.

– Будет исполнено, Великий царь.

– Мы прибьем его к доске, – сказал Ксеркс, – и будем наблюдать за ним во время обеда.

Он поудобнее уселся на троне и улыбнулся.

– А теперь спокойно насладимся зрелищем…

Если бы при его дворе был провидец вроде меня, он бы знал, что наслаждения и спокойствия не получится. В первых бледных лучах нового дня я изучил предзнаменования, и не хотелось бы мне оказаться в этот день провидцем у персидского царя: он не был бы благодарен за те новости, которые бы мне пришлось ему сообщить. В то же время – для нас, спартанцев, было мало причин для ликования. Но царь Спарты не считает, что предсказатели должны отвечать за решения богов.

Этим утром все триста человек выстроились вдоль стены в проходе в полных медных доспехах и алых плащах, с копьями, мечами и щитами. Илоты были отведены в сторону и нагружены запасным оружием. С другой стороны стояли флейтисты.

Поперек прохода встала фокидская стена, заново отстроенная и готовая выдержать штурм персов. Леонид привел других греческих командиров осмотреть ее, и те остались довольными. Потом царь повернулся ко мне, я знал, что он это сделает. Он не искал у меня ободрения, он не просил меня глазами, чтобы я говорил только о благоприятных знаках. Он просто произнес:

– Какие знамения, Мегистий?

– Этой ночью, – ответил я, – горная львица прошла по проходу с тремя львятами. Она жалобно кричала, словно прося милости для своего потомства.

– Так, – сказал Леонид, в большей степени для себя самого, чем для окружающих. Ему не нужно было разъяснять, что лев – символ Персии. Он тоже был львом, но даже во сне или воплотившись в символе спартанец Леонид не стал бы умолять о милости. Потом он спросил:

– А стервятники? Что предсказали стервятники?

Мы все взглянули в небо, где лениво кружили темные формы.

– Они появились рано и в большом количестве, – сказал я. – Они предсказывают, что сыновья многих матерей вскоре станут им пищей.

– Спасибо за утешение, – скривившись сказал Леонид. Он повернулся к офицерам. – Спартанцы встретят атакующих этим утром. Остальные войска должны подтянуться к проходу и быть наготове, в соответствии с предыдущими распоряжениями.

– А что делать моим людям, – спросил предводитель феспианцев Демофил. – Они рвутся в бой.

– Они подменят нас, если нам потребуется помощь, – пообещал Леонид. – А сегодня пусть они наблюдают за нами. Мы собираемся применить нашу специальную тактику. Друзья, все свободны.

Офицеры отсалютовали ему поднятием щитов и разошлись. Илоты подвели к ним лошадей.

Возле Леонида остались два верных друга – Агафон и Пентей. Минуту или две он не говорил ни слова, набираясь сил от одного их присутствия. Потом он сделал глубокий вдох и сказал:

– Ждать осталось недолго. Мы применим три фаланги. Я поведу первую, Агафон – вторую, и Пентей – третью. И не забывайте о наших приемах для боя в ограниченном пространстве.

Пока он говорил, с переднего поста наблюдения примчался Теусер. Когда он поднял щит, его лицо пылало от возбуждения. Леонид вернул салют.

Теусер сказал:

– Они перестраиваются для атаки, господин.

– Хорошо. Люблю начинать сражения до восхода солнца. Он посмотрел на Агафона и Пентея. Все трое улыбнулись.

– По местам, друзья, – сказал царь.

Все было выполнено спокойно и без суеты, словно они проводили еще одну тренировку в привычных условиях. Когда восходящее солнце выбросило свои первые лучи из-за изрезанных гор, те высекли огонь на линии щитов, расположившихся поперек прохода. Передовая линия разместилась в довольно широкой части теснины – сто человек изготовились принять на себя первый удар. На некотором расстоянии от них, оставив им место для перестроений, встала вторая линия, а еще через какой-то промежуток – третья.

Издалека донесся вой сотен сигнальных рожков. Люди из второй и третьей шеренг не могли видеть ничего, но Леониду и тем, кто стоял рядом с ним в центре, было видно все, что происходило на Малийской равнине. Зрелище ужасало.

– Он привел с собой море, господин, – заметил Агафон.

– Да, – согласился с ним Леонид, – быть может, он в нем и захлебнется.

Они спокойно ждали, расслабившись, пока тысячи врагов подобно пылевому урагану кружились перед входом в проход. Постепенно шторм обрел определенную форму. Сигналы рожков стали резче и отчетливее, изрыгая приказы в соответствии в какой-то новой целью. Картина атаки прояснялась.

Плотная стена мидийских воинов начала медленно наступать по проходу в парадном порядке. Это были одни из лучших воинов Ксеркса. Они держали перед собой плетенные щиты, и в утреннем свете казалось, что их короткие мечи блестят, словно покрытые росой.

Наши спартанцы стояли, прижавшись щитом к щиту, заняв собой всю ширину прохода… и ждали.

Леонид сощурил глаза и подался вперед. Сквозь сомкнутые ряды мидийцев было сложно что-нибудь рассмотреть, но он был уверен, что за ними творится нечто необычное.

Прежде, чем он смог выразить свое подозрение словами, разнесся мощный рев сигнальных рожков, и громадная масса людей бросилась вперед. Поднялась пыль, взметнувшееся в воздух оружие показалось царю рощицей ободранных от листвы, заостренных саженцев.

Стоящий рядом с ним Теусер сжал копье. Его душа ликовала. Он рвался проявить себя в этой утренней свежести. Оставались секунды.

Внезапно Леонид, не поворачивая головы, рявкнул приказ:

– Теусер, передай Агафону и Пентею, чтобы они приготовились к отражению конницы. Эта атака ложная. За спинами первой волны пехоты – подразделение спешенных всадников. Эти люди смотрят на своих офицеров в ожидании сигнала.

Теусер отступил на шаг из шеренги. Освободившееся место было сразу же заполнено, щиты сомкнулись. Он помчался к Агафону.

Леонид повернулся к воинам слева от него, потом к тем, что были справа, и в обе стороны прокатилось предупреждение:

– Приготовиться к атаке конницы.

Персидские воины надвигались подобно валу, который намеревался вытолкнуть нас из прохода и сбросить в море. Но в тот самый момент, когда все напряглись для встречи первого натиска, бегущие люди разомкнули в центре свои ряды и бросились в стороны. В открывшуюся брешь рванули конники, на ходу запрыгивая на своих скакунов и посылая их вперед. Некоторые из них низко нагибались в седлах с изготовленными для удара мечами, другие раскручивали лассо, словно собираясь выдернуть какого-нибудь спартанца из фаланги и нарушить таким образом цельность составленной из щитов стены.

Гоплиты не дрогнули. Несущиеся к ним всадники увидели цельный массив из наших продолговатых щитов, на каждом из которых гордо щеголяло сверкающее "Л" – знак того, что мы из Лакедемона. Они увидели это, но в тот момент, когда мечи и копья должны были, наконец, заняться делом, они вдруг перестали что-либо перед собою видеть.

В последнее мгновение спартанцы повалились на спины, прямо на землю, щиты и доспехи образовали вокруг каждого из-них непроницаемый панцирь. Конники были не в состоянии остановиться. Они пронеслись поверх щитов, скользя копытами по полированным поверхностям, и бешено ворвались в сужающийся проход. Вторая шеренга гоплитов отступила к стене.

Скачущие первыми попытались натянуть поводья и повернуть лошадей. Но передние ряды оказались зажатыми в теснине, а те, кто следовал за ними, какое-то время были не в состоянии остановиться.

А потом Агафон подал сигнал, и второй ряд гоплитов начал опять продвигаться вперед. Первая линия вскочила на ноги и развернулась. Их копья были подняты выше плеч и выставлены подобно смертоносным зубьям над щитами.

Маневр был исполнен точно и без спешки. Казалось, что спартанцы располагают всем временем в мире. Пытающиеся поворотить лошадей и спастись бегством персы были порублены. Некоторые соскочили с коней и попытались пробиться сквозь спартанские ряды пешими. Их крики звучали недолго.

Леонид с самого начала предполагал, что у греков могут возникнуть трудности, если во время истребления всадников в проходе в спину первой шеренге ударит оставшаяся позади ее конница. Но вид идущей в проходе резни поколебал мужество нападавших. Несколько лошадей столкнулись и испуганно заржали. Возникшая паника передалась остальным, и управляющие ими наездники были только рады повернуть вспять и, очертя голову, вырваться на равнину.

У стены избиение приняло методичный характер. На помощь позвали илотов, которые должны были очистить землю. Те оттаскивали трупы людей и лошадей к краю теснины и сбрасывали их в море. Когда все было кончено, спартанцы построились заново. На этот раз каждая линия состояла из трех рядов гоплитов.

Леонид опять занял свое место в центре первой линии. С одной стороны от него оказался Агафон, с другой – Теусер. Их туники, ноги и руки были измазаны кровью, но единственным чувством, сквозившим в их глазах, было азартное предвкушение.

Леонид спокойно произнес:

– Наши копья длиннее персидских, к тому же они, судя по всему, еще не оценили преимущество тяжелых щитов! Эти вещи хорошо послужат нам сегодня. Мы будем сражаться по очереди, каждый раз их будут встречать свежие воины.

Громогласный крик послышался со стороны персов, и в очередной раз проиграли рожки.

– Их там мириады, – в голосе Агафона сквозило удивление.

Леонид пожал плечами:

– Умный человек не станет убивать камнем муху, которая уселась на его лоб.

Закончившие свою работу илоты убежали с поля боя и укрылись за скалами и ожидающими своей очереди рядами солдат. Рев надвигающегося врага пронесся про проходу подобно грому.

XV

Воистину, Ксеркс плохо начал этот день. Если бы его генералы хоть немного разбирались в тактике, они смогли бы доказать ему, что никакая кавалерийская атака не сможет справиться со строем гоплитов. Ни один всадник не может облачиться в те доспехи, которыми защищена наша тяжелая пехота, а использование тяжелого колющего копья в этих условиях тоже непрактично – если конник хочет остаться в седле!

К началу следующей атаки мы подошли в хорошем настроении. Стрелки из лука и метатели дротиков нас не беспокоили; узость же теснины означала, что несмотря на огромную численность армии Ксеркса, все сражения ему придется проводить на равных условиях, один на один. По сути, это были даже неравные условия, ведь каждый спартанец запросто мог выстоять против двух-трех противников.

Мы пели оду Аполлону, когда персы, волна за волной, накатили на проход. Их боевые вопли были громче наших, они заглушили звуки наших боевых песен. Но наши мелодии были лучше, да и проживут эти мелодии дольше.

Туда, где сидел Ксеркс, доносились только кровожадные крики его солдат. Они доставляли ему удовольствие. Конница не добилась успеха, зато пехотинцы однозначно пробьются. Их было так много, они двигались с мощью, которую ничто на земле не в состоянии остановить.

Великий царь теребил бороду и с нетерпением ждал первого удара.

Передние ряды персов ворвались в проход, их плетенные щиты были прижаты к телам, а мечи начали свои взмахи. Уже сам вес этих бойцов сможет пронести их до цели. Должен. На этот раз отступления не будет. Ксеркс не вынесет еще раз стыда, который охватил его, когда его конница развернулась и бросилась наутек.

Передовые ряды уже были в проходе. Внезапно, сквозь жестокие крики, начала пробиваться новая нота – высокий вопль боли.

Ксеркс подался вперед, пытаясь пронзить взглядом пыль и толкущуюся неразбериху у входа в проход.

В месте сужения прохода передние ряды оказались сжатыми, в то время как задние продолжали напирать. Было невозможно замедлить атакующий напор: оказавшиеся внутри уже не могли остановиться, в противном случае им угрожало быть растоптанными давящей сзади ордой. Еще несколько секунд, и впереди совершенно не осталось места. Затем люди начали падать в море, сталкиваемые вниз со скалы.

Вода закипела и вспенилась от выпустивших из рук оружие людей, пытающихся карабкаться друг на друга и сыпящих варварскими проклятиями.

Спартанцы все еще ничего не предпринимали. Приготовившись к схватке, они стояли на своем месте и с удовлетворением наблюдали за тонущими в бурлящей воде врагами.

Вскоре плотная масса набившихся в теснину людей стала самим своим весом угрожать спартанцам. Только после этого Леонид поднял копье, подавая сигнал стоящим по обе стороны от него воинам. И когда он ступил вперед, вся передняя линия шагнула с ним в ногу. Это было неторопливое, размеренное продвижение тяжело вооруженных и полностью уверенных в себе бойцов.

Гоплиты второй линии полуприсели и, отклонившись назад, нацелили острия своих дротиков в небо. Рука Агафона поднялась и опустилась. Залп снарядов просвистел над головами наступающей строя Леонида и убийственно вонзился в сдавленную толпу персов. Едва дротики были выпущены, как илоты тут же подали воинам новые.

Многие персы пали на землю с торчащими из них, раскачивающимися дротиками, где сразу же были затоптаны насмерть. За первым последовали второй и третий залпы, которые сшибли с ног свою долю жертв; некоторые пытались вырвать засевшее в груди оружие, другие поднимали глаза к небу, но видели только наступающие на них ноги своих соплеменников. Море открыло для них свою ненасытную пасть; горы вонзали в них свои каменные клыки, когда их тела вжимались в скалы напором идущих следом войск.

Наступило мгновение, когда некоторые из них повернулись и попытались оружием проложить себе путь ко входу в теснину. Ксеркс, разглядев среди пыльной суеты повернутые к нему белые пятна лиц, вскочил на ноги и стал осыпать их угрозами. Но они не могли ни видеть, ни слышать его. Шум стоял такой, что его не смог бы перекрыть даже самый сильный голос.

Железная цепь спартанцев надвигалась на беспорядочную переднюю линию персов. Их щиты были сомкнуты, а копья приподняты.

Две силы сошлись.

Плетенные щиты были неважной защитой от спартанских мечей и давящей силы медных доспехов. Гоплиты установив свой собственный темп, начали прорубаться сквозь плотную массу человеческой плоти. Толстый слой корчащихся тел оставался после них на земле. Опять вперед бросились илоты, сбрасывая тела по скальному склону в море и подбирая разбросанное оружие.

Там и здесь спартанец падал, но линия всегда оставалась целой – гоплиты из второго ряда спешили занять место погибших товарищей.

Внезапно, линия спартанцев разошлась в середине. Персы бросились в образовавшуюся брешь только для того, чтобы схватиться со свежими воинами второй линии. Теперь спартанцы атаковали их с трех сторон, их оружие поднималось и опускалось с ужасающей точностью, убивая с той экономичностью и выверенностью движений, которые даются только в ходе длительных тренировок.

Персы не могли противостоять таким людям. Было легче сражаться со своими. Их авангард в отчаянии повернулся и поднял мечи против собственных товарищей. Невыразимый страх навалился на них и завладел всеми мыслями. Скоро отступающая масса пересилила наступающую, и атака была безнадежно провалена. Орда персов вырвалась из теснины, несясь по головам своих же соратников. Спартанцы не остановились. Они просто пошли вперед, вырезая отступающего противника до тех пор, пока перед ними не осталась открытая равнина. После этого, вполне удовлетворенные, они вернулись обратно в проход.

Ксеркса трясло от ярости. Ему было нанесено еще одно оскорбление: как и прежде, огромное количество его войск было отброшено назад кучкой упрямых маньяков.

– Они бегут назад! – у него перехватило голос, и даже ближайшие к нему генералы почти не понимали, что он говорит. – Трусы… трусы!

С этого расстояния, из этого времени, когда все уже успокоилось, а вековая вражда кажется пустой ссорой, можно почти посочувствовать Ксерксу. Он – темная, зловещая форма, доминирующая в одном углу картины; но без этой темной формы не было бы сверкающих фигур в другом углу. Да, мы можем теперь пожалеть Ксеркса, несмотря на то, что он сделал и что собирался сделать.

Лишь Гидарн нашел в себе смелость заговорить.

– Это одни из самых отважных наших людей, мой господин.

– Так почему же тогда они бегут? Какое сумасшествие их обуяло? Отправьте их обратно – пусть докажут свою храбрость.

– Спартанцы не сражаются как люди, – произнес Гидарн, – Они дерутся как машины.

– Ну так сокрушите их машинами! – проревел Ксеркс.

Гидарн мгновенно понял смысл сказанного и кивком головы подозвал командира ливийцев. В армии персидского царя были колесницы ливийцев и индусов, Но последние были запряжены дикими ослами, и Гидарну показалось, что они не будут столь же эффективны, как ливийские.

– Кроме возницы, – скомандовал он, – на каждую колесницу посадить двух воинов, отобранных среди наших лучших копейщиков.

Темное лицо ливийца было мрачно, когда он поспешил прочь, чтобы вывести на позицию расположенные в дальнем углу равнины войска.

На выполнение маневра ушло довольно много времени. Гидарн не хотел повторения ужасных ошибок. В самом узком месте прохода могли одновременно проехать только две колесницы. Они должны промчаться внутрь и смять любое сопротивление, следующие пары будут отправляться сразу же вослед предыдущим. Спартанцы обладают достаточно тяжелым снаряжением, чтобы остановить людей или лошадей; пусть попробуют преградить путь бешено несущимся колесницам!

Ксеркс больше не мог изображать расслабленное спокойствие, восседая на мраморном троне. Он мерял шагами площадку перед ним, разражаясь проклятиями в ответ на каждую задержку в выстраивании колесниц. Когда все было готово, и на равнину опустилась напряженная тишина, он сжал правый кулак, словно стиснул бич – бич, который будет гулять по плечам как лошадей, так и людей до тех пор, пока поставленная им задача не будет выполнена.

Сигнальный рог проревел резкий приказ. Колесницы покатили вперед. По мере приближения к проходу вперед вырвалась пара, которая стала быстро наращивать скорость. Она вошла в проход бок о бок, колеса запрыгали, протестующе скрипя, по камням. Спартанцев не оказалось в начале прохода, путь был открыт.

Вторая пара, а затем и третья понеслись под хмурым горным склоном. Сужение прохода выглядело обманчиво. Оно казалось постепенным, на самом же деле путь сжимался быстрее, чем казалось глазу. Возница внешней колесницы понял слишком поздно, что для двух экипажей скоро не останется места: теснина сходилась еще уже как раз в том месте, где стояли ожидающие спартанцы.

Он опасно наклонился, сколько мог, в сторону, пытаясь сквозь грохот колес и треск напряженного дерева докричаться до другого возницы. К нему повернулось черное лицо, на котором он увидел отражение собственного ужаса. Оба попытались натянуть поводья, колесо задело каменную стену, и внутреннюю колесницу развернуло поперек прохода. Внешняя же слетела в море, ее колеса продолжали стремительно вращаться, пытаясь найти опору в воздухе.

Послышался мощный всплеск и треск ломающегося дерева.

Оставшаяся колесница понеслась к тонкой линии спартанцев. Леонид поднял щит, от поверхности которого отразилось солнце, посылая яркую вспышку света вверх на скалу. Две фигуры сделали короткое движение, и вниз по склону покатились валуны. Они набрали скорость, увлекая за собой камни помельче и гравий, образуя небольшую лавину, которая обрушилась на колесницу. Ее корпус треснул под весом камней, копьеносец в тщетной попытке поднял, защищаясь, руки, и был тут же раздавлен.

Приближались другие колесницы. Камни четко накрыли и эти цели, которые мгновенно превратились в груду мусора, загромождающего проход. Подоспела следующая волна экипажей, которая обнаружила, что путь прегражден мешаниной из обломков, камней, треснувшего дерева, расплющенной плоти и раздавленных костей. Феспианские метатели дротиков выстроились на фокидской стене и стали посылать снаряд за снарядом в скопление возничих и копейщиков.

Колесницам потребовалось для разворота под обстрелом больше времени, чем пешим воинам во время предыдущей атаки; но они повернулись, и с тем же результатом. Возницы, пытающиеся выбраться на равнину, столкнулись с экипажами, мчащимися внутрь прохода. Ливиец стал драться с ливийцем под безжалостным дождем дротиков. Те, кому в конце концов удалось спастись бегством, представляли собой жалкое зрелище. Некоторые волоклись за единственной лошадью, нахлестываемой истеричным возничим; у других осталось только одно колесо, и их швыряло из стороны в сторону. Там и здесь из пыли выносились лошади без всадников, спасающиеся безумным галопом от беспрестанной резни.

Стоящие на равнине пехотинцы попятились назад. Только после того, как прозвучали приказания, вперед выбежало несколько групп, которые отловили взбесившихся животных до того, как те успели причинить какой-либо вред.

Въезд в проход был практически забит мертвыми телами лошадей и людей.

Ксеркс смотрел на него с недоверием, которое сменилось яростью, превосходящей по масштабу все эмоции, которые ему доводилось испытывать до этого мгновения. Он вновь опустился на трон, терзаемый гневом, от которого у него перевернулись все внутренности. Генералы не решались подойти ближе.

Когда он поднял глаза, то увидел как медленно оседает облако пыли. Еще одна атака была отбита. Еще один удар его армии был с презрением отражен. Ему показалось, что боль этого поражения разливается по его телу.

– Гидарн!

Сатрап приблизился. Царь всегда обращался к нему – и в минуты мрачных мыслей, и в моменты триумфов.

– Мой господин?

– Этого не может быть, Гидарн!

– Хотелось бы мне, чтобы это было так.

– Великая армия, – Ксеркс пытался заставить себя осознать реальность происшедшего, – остановлена горсткой сумасшедших!

– Лошади и колесницы не могут маневрировать в проходе, мой господин, – произнес Гидарн с горечью. – Это мы уже поняли. Мы позволяем Леониду одерживать дешевые победы.

Ксеркс забил рукой по мраморному подлокотнику, боль доставляла ему удовольствие.

– Мы должны очистить этот проход сегодня, любой ценой. Что нам нужно для этого предпринять?

Гидарн бросил взгляд на собравшихся генералов. Те неловко переминались с ноги на ногу. До них доносились фрагменты разговора, но они совершенно не желали стать его участниками.

Гидарн произнес:

– Мы сражаемся с лучшими солдатами в мире – цветом Греции. Недостаточно просто посылать против них обычные войска. Мы должны выставить на бой с ними наших лучших бойцов – бессмертных.

– Моих телохранителей?

– Леонид использует своих, – заметил Гидарн. – Бессмертные – единственные воины, которые смогут противостоять спартанцам – по храбрости, не по умению. Но у нас их больше. Разреши послать их в проход.

Ксеркс задумался на несколько минут. Для него сделать такой шаг почти означало признаться в собственном поражении. Любое из его менее ценных подразделений должно было справиться с этими тремястами спартанцами. То, что он был вынужден на столь ранней стадии применить своих отборных воинов…

– После того, как мы сотрем с лица земли этих спартанских фанатиков, – с убеждением сказал Гидарн, – сопротивление других греков будет сломлено.

Ксеркс бросил на него сердитый взгляд.

– Пусть будет так, Гидарн. Пошли пять тысяч, и пусть пять останется в резерве.

Гидарн поклонился и пошел прочь.

Ксеркс сидел, мрачно рассматривая равнину перед собой и гряду враждебных гор. Он не шелохнулся, пока воздух не задрожал от величественного звука серебряных рожков. После этого он вскочил на ноги. Из огромного палаточного городка, разбитого вокруг его собственного шатра, выходили бессмертные. Они держались в своих расшитых золотыми блестками плащах с высокомерием и самоуверенностью, которые привил им он, Великий царь. Ни разу они не подвели его. Древки их копий были украшены внизу набалдашниками в виде золотых гранатов, они и в самом деле выглядели бессмертными. Их всегда было десять тысяч, не больше и не меньше; и их всегда будет десять тысяч.

Сам вид бессмертных поражал настолько, что другие персидские солдаты пятились, когда они маршировали мимо. Бактрийцы и ливийцы, эфиопы и ликийцы – все инстинктивно шарахнулись от этих избранных, которым предстояло сделать то, с чем не справились остальные.

– Пусть спартанцам придет конец, – прошептал Ксеркс самому себе.

Бессмертные размеренно продвигались к проходу, уверенные в своей способности выполнить его приказ.

XVI

Теусер перехватил взгляд воина, который стоял около него в первом ряду спартанцев. Еще совсем недавно они скатывали валуны на ливийские колесницы, а теперь, встав плечом к плечу, ждали тех, кто пойдет на них в следующую атаку. Происходящее не было похоже на те сражения, к которым его готовили старые учителя; но в этом неортодоксальном варианте была своя прелесть. Наставникам будущих воинов придется пересмотреть кое-какие основополагающие идеи.

Стоящий рядом человек улыбался. Теусер ощущал, что подобная улыбка играет и на его лице: она была частью того напряженного счастья, которое они испытывали в это мгновение.

Илоты все еще убирали следы последнего истребления персов. Тела были свалены на мелководье внизу, а части колесниц, разломанные на еще более мелкие куски, разбросаны по проходу перед передней линией обороняющихся.

Издалека донесся звук, к которому они уже успели привыкнуть, – рев рожков. Позади ожидающей линии послышался звук шагов человека, пробирающегося по камням и деревянным обломкам. Потом Теусер услышал голос Леонида.

– Ликург, который подарил нам наши законы, мудро утверждал, что мы не должны сражаться с одним и тем же врагом дважды, иначе он изучит нашу тактику. Пентей, что бы ты сделал на месте царя персов?

– Отвел бы испуганные войска и послал бы свежих бойцов – самых лучших.

– Мне кажется, именно это он сейчас и делает.

Теусер посмотрел на вход в теснину. В их сторону неторопливо и размеренно двигалась темная людская масса.

– Персидские бессмертные, – выдохнул Пентей.

– Прекрасно, – произнес Леонид. – Лучший способ уничтожить гадину – раздавить ее голову. Теусер!

Теусер четко повернулся и вышел из линии. Строй сомкнулся.

– Господин?

– Мы выполним имитацию отступления, – сказал Леонид. – Ты останешься позади, притворившись мертвым.

Теусера охватила дрожь внутреннего протеста. Отступать перед врагом, пусть даже прикидываясь, и изображать мертвого, когда в руке с мечом столько силы…

Рот Леонида искривился в усмешке.

– Взгляни на эту скалу. За нею – факелы. Они горят сейчас, такими мы их и оставим. Ты останешься под прикрытием этой скалы. Ты понял, в чем будет состоять твое задание?

Теусер кивнул.

– Понял, господин.

– Помни, судьба Греции – в твоих руках. – Леонид повернулся. – По местам, друзья.

Теусер нерешительно встал у скалы, оставив строй гоплитов, в котором он предпочел бы остаться. Лучше быть частью этой стены из меди и плоти, чем тенью под пригорком. Лучше встретить удар бессмертных лицом к лицу, и показать им, что они все-таки смертны. Никто не учил его прятаться от врага.

Вонь коптящей смолы пахнула ему в лицо. Он не видел, как бессмертные вошли в теснину, но все прекрасно слышал. Звук взвывших сигнальных рожков отразился от стены, шаги персов хрустом отозвались на обломках колесниц. Теусер почувствовал, как напряглась линия его товарищей. Он увидел как отошли назад руки с дротиками.

Леонид подал знак.

Дротики ушли в цель; Теусер услышал как дрогнула и изменилась поступь приближающихся бессмертных. Упавшие будут затоптаны своими же соратниками. Ритм марша нарушился. На смену звуку приближающихся ног пришел хор диких варварских криков и внезапный грохот столкновения. Плотная масса бессмертных навалилась на медную стену спартанцев.

Теусер заскрипел зубами. Он слышал как меч ударил по мечу, и ему показалось, что этот удар отозвался в его правой руке. Как же ему хотелось оказаться в самой гуще сражения. Когда спартанец упал на спину, и на лице его застыла искореженная гримаса смерти, Теусеру пришлось напомнить самому себе приказ Леонида, иначе он бросился бы, чтобы занять освободившееся место и восстановить строй.

Это было невыносимо. Он сделал шаг вперед, чтобы лучше видеть происходящее… в этот момент упали два гоплита, а в него вперились безумные глаза перса. Тот отчаянно взмахнул мечом и нанес Теусеру скользящий удар по плечу. Молодой воин упал. Все шло так, как задумал царь Леонид. Именно так он должен был приступить к исполнению своего долга.

Спартанцы, не переставая яростно сражаться, дали себя потеснить на несколько ярдов. После этого они ускорили темп отступления. Вопль ликования вырвался из глоток персов, которые сразу бросились вперед.

Теусер заставил себя лежать неподвижно под прокатывающейся над ним волной. Он не решался даже повернуть голову, но ему было видна неясная картина стремительного отхода спартанцев, продолжающих отбивать удары персидских мечей и делающих обманные движения. Первая линия отступила ко второй, потом они слились и продолжили движение назад, по-прежнему назад.

Торжествующие бессмертные наступали. Они рвались преследовать врага, пробираясь через обломки экипажей, мертвые тела и разбросанные по проходу копны соломы.

Теусер почувствовал, как сапог слегка задел его ногу. Потом другой наступил на его бедро, и он чуть было не дернулся. Персы топтались повсюду. Оставалось ли это отступление по-прежнему стратегическим ходом в стратегии Леонида? Лежа среди персов, Теусер ощутил холодок страха. Все было слишком реально: быть может, бессмертные действительно заставили спартанцев отступить, не оставив им никакой надежды?

Он начал потихоньку, дюйм за дюймом, пробираться к камню. Смоляные факелы все еще горели, их темный дым тянулся над покалеченными телами и торчащими подобно сломанным костям обломкам дерева.

Внезапно он замер – по обе стороны от его тела встали ноги бессмертного. Теусер лежал не двигаясь. Но похоже, что ему не удалось скрыть всех признаков жизни. Видимо, он как раз двигался, когда на него обратили внимание. Внезапно его руку в месте, где она показывалась из доспехов, глубоко рассек меч. По руке потекла теплая кровь. Он сжал зубы и взмолился богам – не о том, чтобы они избавили его от боли, не о себе или о своем будущем, а о том, чтобы бессмертный пошел дальше и оставил его, чтобы он смог выполнить возложенную на него задачу.

Ноги, тяжело ступая, двинулись дальше среди стонущих человеческих обрубков, дальше – к спартанцам, которые оказались уже почти у самой стены.

Теусер перекатился на бок, чтобы получить возможность толкать свое тело по земле левой рукой. Даже это усилие заставило капли пота выступить у него на лбу. На мгновение он прижался щекой к сухой твердой земле и увидел, как прижатые к стене спартанцы перестроились и, прикрываясь забрызганными кровью щитами, начали медленно прорубаться вперед.

Он подполз к камню, его колени протащились по крови, вытекшей из правой руки. Голова кружилась от пульсирующей боли, но он все еще был в состоянии цепляться левой рукой. Он рыл пятерней землю, его ногти скреблись в пыли. Потом его пальцы сомкнулись на ближайшем факеле. Собрав все свои силы, он поднял его и перебросил через скалу.

Проделав это, он опять упал на землю, и остался лежать недвижимо. Когда он вновь смог повернуть голову, то увидел как по земле в нескольких ярдах от него побежали языки пламени. Его факел угодил в копну соломы, которая занялась за несколько секунд. Персы, рвущиеся изрубить жалкую кучку спартанцев, не замечали ничего, пока не услышали крик запоздавшего соплеменника, который попытался тушить огонь своим плащом. Подразделение бессмертных, подошедшее в проход последним, наткнулось на трех или четырех воинов, которые пытались погасить пламя.

Красные языки отплясывали дикий беспорядочный танец между их ногами, подбираясь к людям, которые скопились перед ними в глубине прохода.

Проход начал заполняться едким черным дымом.

Прошло какое-то время, прежде чем передние ряды бессмертных осознали угрозу с тыла. Уделяя все свое внимание сверкающим мечам спартанцев, они дрались с уверенностью, что сзади подходит подкрепление… пока не услышали дикие вопли и не увидели дым. А потом в их шеи дыхнула жестокий жар.

Спартанцы не снизили темп убийства. Смертоносные металлические языки высовывались и вонзались в плоть бессмертных. Теперь спереди персам угрожала смерть от меча, а сзади к ним приближалась огненная стена.

Один перс из переднего ряда с широко раскрытыми глазами повернулся и попытался пробиться из этого ада. Прежде, чем он успел пробраться сквозь ряды своих товарищей, его зарубил спартанец. И когда передняя линия дрогнула и повернулась, спартанцы в очередной раз пошли вперед. Они бросились в яростную контратаку, прокатившись по грудам мертвых персов, уничтожая охваченных страхом, мечущихся по проходу бессмертных. Теусер с трудом различал происходящее. Дым обжег ему ноздри и едким комом встал в глотке. Пламя превратилось в огромную, сверкающую, окаймленную дымкой красно-желтую занавесь, заставляющую содрогаться небо и горы.

Сквозь оцепенение, вызванное его собственной болью и потерей крови, он видел людей, сгорающих живыми факелами среди огненных языков. Он различал персов, которые прыгали сквозь огненную стену, пытаясь спастись от жестоких спартанских мечей. Некоторым это удавалось, и они, ковыляя и спотыкаясь, устремлялись на Малийскую равнину. Но значительно больше было других, подраненных наседающими спартанцами, которые, угодив в разыгравшееся пламя, сгорали в нем заживо.

Теусер попытался протереть глаза, но даже это движение оказалось мощным ударом по его сознанию. Он мигнул и попытался оторвать от земли голову, чтобы до последнего момента видеть, что происходит; потом мир растворился в переливающемся кошмаре пляшущего пламени и огромных черных клубов дыма, который с жадностью накинулся на него, сдавливая горло и стискивая мозг.

Я был рядом, когда он очнулся. При свете разбрасывающего искры факела мы положили его около одного из горячих источников и со всей возможной осторожностью сняли с него доспехи. Даже в бессознательном состоянии его била дрожь, вызванная холодом, идущим от его ног к голове. Я завернул его в его же плащ, а потом приказал илотам принести огонь и железо.

Дым все еще тянулся вдоль прохода, в воздухе стоял смрад жженой плоти. Именно он первым проник в мозг Теусера, когда тот пошевелился, застонал и попытался прийти в себя.

Я промыл его рану с помощью куска ткани, смоченного в горячей воде источника.

Теусер открыл глаза. Несколько мгновений он всматривался в темноту неба.

– Это ночь? – прошептал он. – Это ночь… или этот дым…

– Это ночь, – заверил я его.

Дрожащий свет факела прочертила тень. Это Леонид склонился над юношей.

Я сказал:

– Кость цела, но мышцы полностью разрублены. Я должен немедленно прижечь рану железом.

Леонид посмотрел в лицо Теусеру, и Теусер узнал его. Они улыбнулись.

Я взял в руку железо.

В колышущийся круг света вошел гоплит и поклонился Леониду. Они говорили несколько секунд, и по лицу Леонида я понял, что это был разговор о важном. Но я не пытался узнать, о чем шла речь. Все мое внимание было обращено на лежащего передо мной Теусера.

Леонид повернулся. Проходя мимо меня он произнес:

– Спаси его, Мегистий. Греции нужны такие люди.

И ушел. В тишине я приложил железо к сочащейся ране Теусера, раздвинув ее своими пальцами. В его глазах сверкнула агония, зубами он впился в губу с такой силой, что показалась кровь. Но он не проронил ни звука. Запах обожженного железом мяса смешался с вонью, несущейся из почерневшего прохода. Он был в сознании еще несколько дерзких секунд, а потом забылся опять; его истерзанные губы почти сложились в улыбку, словно сквозь вуаль агонии он продолжал наблюдать за разгромом персов.

XVII

Этой ночью молнии прорезали небо, а ревущие удары грома отразились эхом в горах. Из мечущихся волн, вставших на дыбы под плетью ветров, пришел афинянин Фемистокл, чтобы посоветоваться с Леонидом.

Они сидели у стены в неровном свете лагерного костра в окружении обессиленных спящих спартанцев, которые завернулись в плащи и положили под головы щиты, заменившие им подушки.

Фемистокл, его туника и плащ были мокрыми от морской воды, подсел поближе к огню. От его одежды поднимался пар. Когда далекий раскат грома прогремел огромным барабаном за горами, он кивнул головой в том направлении и улыбнулся.

– Моя лодка почти перевернулась, пока я добирался сюда, но хвала богам за этот шторм.

– Они сослужили тебе хорошую службу?

– Боги сослужили службу Греции, когда послали этот шторм.

Действительно, боги улыбнулись и поддержали наше дело, хотя поначалу этого не было заметно. Когда наш флот занял позицию у Артемисия, чтобы получить контроль над проливом и поддержать нас, сражающихся в Фермопилах, три корабля были отправлены на разведку. Два были потоплены персами. Третий вернулся, чтобы сообщить, что нашим тремстам тридцати кораблям противостоят более двенадцати сотен вражеских.

Некоторые греческие командиры стали сразу предрекать поражение. Они советовали отойти к югу, в Эврип. Но Фемистокл не пошел у них на поводу. В Эврип было послано подразделение, которое должно было прикрыть флоту тыл, а остальные корабли остались у Артемисия, верные Леониду и войскам в проходе.

У персов скопилось так много кораблей, присланных Великому царю египтянами, финикийцами, ликийцами и множеством других подданых, что всем им не хватило места для якорных стоянок вдоль побережья. Огромное количество судов было выстроено в восемь параллельных линий вдали от берега. Позже, когда начались приготовления к сражению, поднялся мощный ветер и разразился шторм, который уничтожил четыре сотни кораблей.

После этого, торопясь закончить битву до того, как боги опять проявят свой гнев, персы попытались отсечь грекам путь к отступлению. Для этого они послали эскадру в обход Эвбеи.

– Но им не повезло, – улыбнулся Фемистокл, потянувшись мокрыми озябшими руками к огню. – Служивший у персов греческий моряк приплыл к нам во время затишья, когда волны перестали буйствовать, и предупредил нас. Мы немедленно атаковали, чтобы выманить силы врага и проверить твердость его характера. Это было прекрасное сражение, Леонид. Мы вселили в них страх и с приходом ночи захватили тридцать кораблей противника. После этого боги опять разгневались и послали персам шторм – и корабли, которые были отправлены нам в тыл, были выброшены на береговые скалы.

Двое мужчин кивали друг другу головами в свете костра. Они прекрасно понимали, какая борьба ждет их впереди, чтобы испытывать самоуверенность, но, тем не менее, они были удовлетворены ходом событий нескольких последних дней.

– Кораблей у них – в несколько раз больше, чем у нас, но узость пролива играет нам на руку. Они не могут обойти нас с фланга, а при сражении в тесном бою скажется преимущество наших кораблей.

– И моряки у нас лучше, – добавил Леонид.

– Точнее, мужчины, – Фемистокл скорчил гримасу. – У персов есть адмирал-женщина, это какой-то дьявол в человечьем обличье. Весь наш флот поклялся ее уничтожить.

Он пожал плечами и переключился на другую тему.

– У вас был неплохой денек?

– Мои люди дрались хорошо. Важнее всего то, что мы показали Ксерксу, что он может быть остановлен небольшим количеством людей. Дезертиры сообщили нам, что некоторые из его иностранных подразделений готовы взбунтоваться.

– Пусть только дождутся, когда сюда подойдут остальные спартанцы! – возликовал Фемистокл.

Леонид долго смотрел в огонь. Потом он произнес:

– Они не придут.

Ликование сошло с лица Фемистокла.

– Эфоры, – мрачно продолжал Леонид, – решили вместо этого укрепить Коринф. С точки зрения стратегии я не могу осудить их решение.

– В самом деле? Почему?

– У нас более чем достаточно людей, чтобы удерживать Фермопилы при условии, что флот будет прикрывать наш фланг.

– А если флот дрогнет? – зло спросил Фемистокл. – Противник обладает значительным численным превосходством. Позади боевых кораблей персов – сотни и сотни меньших судов. Если понадобится, они все смогут сказать свое слово. Если мы будем разбиты большим по численности врагом…

– В этом случае мы все-равно потеряем Фермопилы, – сказал Леонид, – и Афины вместе с ними.

– И Грецию, – добавил Фемистокл.

– Нет. Афины – всего лишь город. Города – это камни, их можно отстроить заново. Греция – вот, что имеет значение. Если мы потеряем Фермопилы, то должны отступить к Коринфу на земле и к Саламинскому проливу на море и продолжать драться. Именно в этом месте в войну вступит спартанская армия, которая обеспечит победу нашего дела.

– Половина наших кораблей из Афин, – с горечью сказал Фемистокл, – и плавают на них те, кто оставил в Афинах дом и близких. Я не могу обещать тебе, что они будут завтра сражаться.

– Значит мы будем продолжать драться с той половиной людей, которые ставят Грецию выше собственных домов.

По камням прошелестели шаги, и послышался приглушенный шум голосов, когда гоплит требовательно окликнул приблизившегося человека.

К стене подошел Агафон. При виде Фемистокла он остановился и повернул обратно, но Леонид поднял руку и дал ему знак приблизиться.

– Говори, Агафон.

– Я пересчитал наших мертвых, господин. Тридцать шесть спартанцев и девяносто три илота.

– Хорошо. При таком соотношении пройдет еще шесть дней, прежде чем падет последний спартанец. Потом наше дело продолжат другие, которым мы показали, как нужно обращаться с персами. Пойди проверь передовые посты, Агафон.

Агафон скрылся в темноте. Фемистокл завернулся в плащ и встал.

– Я должен возвращаться, нужно приготовить корабли к завтрашнему сражению.

Леонид тоже встал, и они быстро обнялись.

– Пусть удача сопутствует тебе, мой друг.

Он смотрел, как Фемистокл спустился к берегу и, только услышав негромкий плеск весел в воде, лег возле лагерного костра среди спящих воинов.

И пока он лежал, на него снизошло странное спокойствие. Ночь стала тихой, дыхание его солдат походило на дыхание детей, погруженных в глубокий сон без сновидений. За входом в теснину стояла огромная армия варваров, но Леонид ощущал уверенность, подобной которой он никогда не знал раньше. Исход этой битвы был все еще не определен, но он знал, что в конечном итоге все закончится хорошо. Дыхание окружавших его людей может быть прервано еще до наступления следующего вечера, но жизнь, которую они вдохнули в Грецию, оборвать не удастся.

Волны набегали на берег. Легкий бриз пронесся по проходу, слегка раздул пламя костра и стих опять.

Леонид спал.

Он проснулся от того, что кто-то прикоснулся к его плечу. Во мгновение ока он полностью очнулся от сна и сжал в руке меч.

Над ним склонился Агафон, его лицо казалось бледным пятном в первых проблесках рассвета.

– Который час, Агафон?

– Скоро взойдет солнце.

Леонид встал, разминая затекшие члены. Огонь погас, и от земли тянуло холодом.

– Есть новости?

– Прибыл посланец персов, – сказал Агафон. – Они хотят вступить в переговоры.

– Принеси мне чистый плащ!

Леонид бросил грязный плащ Агафону, который передал его поджидавшему илоту.

Агафон произнес:

– Я приготовлю твой эскорт, а потом…

– Спартанцу не нужен эскорт, чтобы разговаривать с персами.

Агафон не смог скрыть удивление.

– Но господин, им нельзя доверять. Будет безумием рисковать…

– Будет трусостью поступить по-другому, – сказал Леонид. – Кроме того, смогут все наши спартанцы справиться с персидской армией на открытой равнине, если это действительно уловка?

Он вдыхал утренний воздух, глубоко и с наслаждением, наблюдая за игрой света в воде, когда прибежал илот с чистым алым плащом.

– Пора узнать, что они хотят нам сообщить.

Вестник выехал перед ним из прохода и помчался галопом к лагерю персов. Пеший Леонид задержался у выхода из теснины и окинул взглядом огромную равнину. Персидский лагерь простирался до самого горизонта и, казалось, скрывался за ним. Можно было подумать, что он продолжается до самого дальнего конца света. Ни одно движение не нарушало его неподвижности. Войска Ксеркса спали.

Леонид вышел из защищенного прохода и направился к лагерю. Он едва успел пройти несколько сотен ярдов, когда от палаток отделилась группа из десяти всадников и быстро поехала ему навстречу.

Они остановились на противоположных берегах пересекающего равнину узкого ручья. Подойдя к нему, Леонид посмотрел под ноги и увидел, что русло забито телами персов. В суматохе отступления, многие упали в ручей, разбавив своей кровью его мутные, мелкие воды.

Всадники остановились. Один из них спешился и встал напротив Леонида на другом берегу ручья смерти.

– Приветствую тебя, Леонид. Я – Гидарн, и я принес тебе послание моего царя.

– Приветствую тебя, Гидарн.

– Царь повелел мне передать тебе, что ты не можешь противиться богам. «Стань моим союзником, – говорит он, – и я сделаю тебя полноправным правителем всей Греции».

Леонид еще раз посмотрел вниз на павших воинов. Если резня не будет остановлена, то сегодня эта канава переполнится. Но на каких условиях можно положить ей конец?

Он произнес:

– Передай своему царю мои слова. «Если ты имеешь хоть какое-нибудь представление о чести, то ты должен понять: я предпочту умереть за свободную Грецию, чем править моими людьми, обращенными в рабов».

Гидарн минуту молчал. Потом произнес с уважением, которое не пытался скрыть:

– Ты все еще можешь спасти себя и своих людей, Леонид. Мой царь разрешит вам беспрепятственно уйти домой, если вы сложите оружие.

– Передай своему царю – пусть придет и возьмет его сам.

– Упрямство ни к чему не приведет. Твое поражение в этом сражении – всего лишь вопрос времени.

Рассвет пламенел, окрашивая золотом равнину и подчеркивая варварское великолепие расцвеченных палаток и шатров лагеря.

Леонид сказал:

– Но к этому времени вы однозначно потерпите поражение в войне.

Гидарну это не понравилось, и он произнес со свойственной сатрапу Ксеркса резкостью:

– Вчера мы только прощупали твою оборону. Когда мы пойдем в атаку сегодня, наши стрелы закроют солнце.

– Что ж, – сказал Леонид, – мы будем драться в тени.

Не ожидая ответа, он повернулся и неспешно пошел к проходу.

Позади себя он услышал, как Гидарн захлебнулся от ярости. Он не удивился бы, если бы группа всадников бросилась вперед, перемахнула ручей и обрушилась на него.

Но когда он подошел к проходу и остановился, чтобы посмотреть назад, то увидел, что они возвращаются в персидский лагерь – медленно и нерешительно, словно сожалея, что дали ему уйти живым.

XVIII

Элла проснулась от того, что пучок солнечных лучей, пройдя сквозь дверь хижины, упал на ее лицо. Она мигнула, попыталась отвернуться от него и обнаружила, что смотрит на грубую стену. В этот момент пробуждения она еще не вспомнила, как она здесь оказалась. Это был не ее дом, аскетичный, но благородный. Это…

Она вспомнила и сразу села.

Предыдущим вечером она долго карабкалась по горам, пока ей удалось увидеть Малийскую равнину. Она поранилась о камни, пробиралась сквозь жесткую траву и колючки, и к ночи оказалась почти такой же измотанной и уставшей, как в тот день, когда она здесь появилась впервые. Это не была восстановительная прогулка: вида расположившейся внизу огромной орды оказалось достаточно, чтобы поселить в ее сердце страх. Как может Теусер с горсткой товарищей сдерживать натиск такой армии? Даже признаки беспорядков в персидском лагере и темные пятна трупов, разбросанных перед входом в теснину не уменьшили ее опасений. Быть может, Теусер уже погиб. Она не имела о нем никаких известий с момента начала сражения; она ничего не узнает, пока оно не будет закончено. А принимая во внимание противостоящие спартанцам силы, конец мог быть только одним.

Медленно выбравшись из постели, Элла каждой ноющей косточкой ощутила последствия вчерашней отчаянной прогулки. Ее ноги были покрыты царапинами, оставленными колючками. Старые Самос и Торис продолжали спать, посапывая и похрапывая таким образом, который показался ей наполовину смешным, наполовину отвратительным, когда она впервые все это услышала. Теперь она чувствовала глубокую привязанность к этим людям и завидовала их близости.

До ближайшего к хижине источника было пять минут ходьбы. Вытирая из глаз усталость, Элла взяла стоявший в углу глиняный кувшин и вышла в утро.

Сюда не доносились звуки сражения. И персы, и спартанцы были далеко. Ни дым, ни шум битвы не смогли бы достичь этого места. Если бы в это мгновение началась атака… если бы Теусер лежал, умирая, павший под яростным натиском персов… в этих укрытых лугах и выгоревших горных склонах все осталось бы спокойно.

Но она бы почувствовала, что Теусер умер. Она ощутила бы это сердцем. Их соединяла не только телесная связь, но и любовь, которая не признавала расстояний и могла умолкнуть только после смерти.

Поставив кувшин на плечо, Элла начала спускаться по крутому склону к пузырящемуся среди камней горному роднику. Она была обнажена: среди окружающей ее дикой природы не было подсматривающих глаз и незнакомцев. Будучи спартанкой, Элла наслаждалась свободой движений и теплой лаской солнечных лучей.

Девушка поставила кувшин около источника и склонилась к воде. Она промыла глаза от остатков сна и, зачерпывая ладонями воду, стала лить ее на плечи. Холод ледяных струек, побежавших по груди и спине, заставил ее вздрогнуть и сделать резкий вздох.

Потом она распрямилась и повернулась лицом к солнцу, чтобы оно поскорее высохло. Закрыв плотно глаза, она попросила богов, чтобы они уберегли Теусера и вернули его ей. Тепло солнца стало интенсивнее, оно ласкало ее тело – тело, которое она любила потому, что его любил Теусер.

Ее глаза открылись… прямо перед нею, присев на корточки среди кустов, расположился человек с лицом животного. Он смотрел на нее и улыбался.

Элла подавила рвущийся крик. Инстинктивно она приняла его за одного из персидских варваров. Но они не смогли бы забраться так далеко. Никакая армия не смогла бы пройти по этой местности. И это существо, распрямившееся в полный рост и приближающееся к ней, определенно не было солдатом.

Его взгляд прошелся по ее телу с головы до ног с распутным одобрением, и он сказал:

– Ты меня не помнишь?

– Никогда не видела тебя прежде, – ответила Элла.

– Когда ты была больна, я нес тебя на руках. Я получил при этом удовольствие. Мне понравилось твое тело.

Он шагнул вперед.

– Кто ты?

– Друг. Меня зовут Эфиальт. Я был в плену у жителей Фокиды. Я хотел их предупредить, но они обошлись со мной, как с собакой, и сделали своим рабом. Теперь я убежал и собираюсь спуститься на равнину.

Его голос перешел в бормотание. Он не мог оторвать глаз от ее тела и едва сознавал, что говорит.

Элла потянулась за кувшином, надо поскорее наполнить его и уйти. Она услышала как он хрипло вдохнул, потом прыгнул вперед и схватил ее за руку.

Она вырвалась и попятилась.

– Прикоснись ко мне еще раз, и я…

– Пойдем со мной, – сказал он. – Я дам тебе рубины и золото. Ты сможешь получить все, что пожелаешь – сокровища Востока ждут нас.

Его руки вновь потянулись к ней, но она увернулась.

– Еще раз, – процедила она сквозь зубы, – и я тебя ударю.

– Ударишь меня! – Эфиальт разразился рваным смехом. – Мне нравятся женщины с характером. Они хороши в любви.

Он прошел по воде и двинулся к ней. Она бегала быстрее него и могла бы убежать, но она была спартанкой, а у спартанок тоже были свои традиции. Элла осторожно поставила кувшин на землю и приготовилась к встрече.

Эфиальт бросился вперед и, схватив ее руки, начал заводить их ей за спину. Девушка на мгновение расслабилась, и он потерял равновесие. После этого она резко присела и с силой развернулась всем телом. Эфиальт отпустил одну руку и инстинктивно сжал сильнее другую. После этого он взлетел в воздух над ее плечом. Элла развернулась вместе с ним и почувствовала, как его пальцы ослабили хватку. Прочертив короткую дугу он с силой шлепнулся на твердый грунт.

Она отошла в сторону. Он встал на колени, сердито замотал головой и опять кинулся к ней. И вновь она бросила его оземь.

Эфиальт был сильным мужчиной, чему способствовали многие месяцы, проведенные им в горах. Но Элла была прекрасно тренированным атлетом, и звериная мощь в сочетании с грубой неуклюжестью была против нее бессильна.

Они упорно дрались на поляне, их ноги то шуршали по пыли и гравию, то иногда всплескивали в пронизывающей воде. Эфиальтом двигала превратившаяся в безумие похоть; Элла же, даже в те мгновения, когда этому животному удавалось сжать ее мощными руками, оставалась спокойной и хладнокровно планировала и выполняла свои приемы, словно у нее было все время в мире.

В конце концов, после того, как она в очередной раз сделала четкую подножку и отшвырнула его в сторону, Эфиальт ударился головой о камень и остался лежать неподвижно.

Она прикрыла руками груди. Они тяжело вздымались, следуя ритму ее затрудненного дыхания. Она спокойно стояла, приняв удобную позу и внимательно наблюдая за валяющимся на земле мужчиной.

Когда она убедилась, что тот не собирается подниматься и возобновлять схватку, Элла взяла кувшин, наполнила его водой и направилась по тропинке через луг. Подойдя к подножию горного склона, она услышала, как Эфиальт застонал за ее спиной.

Девушка повернулась.

Он сидел и тупо тряс головой, на его лице застыло выражение полного недоумения. Потом в его мозг проникла реальность окружающего мира и ее самой. Его губы закатились в оскале. Он с горем пополам встал на ноги, его шатало.

– Ты заплатишь за это, – прорычал он. – Я заставлю тебя заплатить за это, тебя и всех твоих сородичей!

Элла повернулась к нему спиной и пошла к пастушьей хижине, полный кувшин балансировал на ее плече.

Самос и Торис уже проснулись. Когда она приблизилась, старик подошел к дверному проему, и в глазах его мелькнуло восхищение, которое было настолько же здоровым, нормальным и доброжелательным, насколько похотливым и грязным был взгляд Эфиальта. Торис, которая теперь смогла воочию убедиться в истинности слов своего мужа о том, что спартанские девушки любят разгуливать голышом, издала из глубины хижины серию кудахчущих звуков, но в них слышалось не осуждение, а смех.

Элла поставила кувшин и зашла внутрь. Темнота на мгновение ослепила ее, вскоре она различила соломенные тюфяки и грубые стены. Она выбрала самый темный угол и опустилась на тюфяк.

К ней наклонилась Торис.

– Ты что, упала? Ты опять вся в царапинах.

Элла сначала решила промолчать о случившемся. Но если это правда, что Эфиальт был здесь со стариками, когда появились они с Теусером, то вполне возможно, что он может прийти сюда, и будет лучше, если они узнают, что произошло и что он за человек.

Она коротко рассказала старой женщине о том, что произошло у источника. Торис в ярости покачала головой и решила не делать девушке замечание о том, что не годится показывать себя всем на свете.

– Если он вернется, – произнесла она, – мы его выгоним. Мой муж считает, что горы делают всех людей одинаковыми, но я так не думаю. Подлое создание всегда останется подлым. Никогда он мне не нравился, я рада, что тебе удалось его отделать. Она восхищенно щелкнула языком.

– Лихорадка не забрала все твои силы, это очевидно. Побить такую скотину, как Эфиальт…

Какое-то время они просидели в компанейском молчании. Потом Элла произнесла:

– Эти следы на моей коже оставил не только Эфиальт. Вчерашним вечером я пошла по тропе, которую мне показал Самос, и до наступления темноты взглянула издали на поле сражения.

Торис кивнула.

– Самос не стал приближаться, но вон с того пика он мог наблюдать за равниной, и он говорит, что земля почернела от мертвых.

– Да.

– Мужчины, – мрачно сказала Торис, – опять занялись своим любимым делом.

– Торис… ведь каждая их этих черных точек была человеком.

Старая женщина тупо уставилась на нее.

– Ну да.

Элла пыталась разобраться в собственных мыслях, которые спутанным клубком засели в ее голове. Она думала о войне такие вещи, которые не решился бы высказать ни один настоящий спартанец. И все-таки она надеялась, что есть и другие, которые думают так же. Быть может, их даже много. Тот факт, что их всех обучали не демонстрировать слабость и не давать свободу проявлениям чувств, не означал, что все они их не испытывали. Она знала, что Теусер, несмотря на всю свою храбрость, обладал нежностью, которую не смогли заглушить в нем жестокие тренировки. И от этого спартанский воин в нем не стал хуже.

– Мужчина, – сказала она задумчиво. – Каждый из них – мужчина, будь он спартанец или перс – и каждого из них дома кто-то ждет. Мать, жена или… возлюбленная.

Это верно, – заметила Торис. – Так было всегда.

– Почему, – вырвалось у Эллы, – боги создали всю эту любовь только для того, чтобы ее уничтожить?

Торис понимающе посмотрела на нее.

– Мне не дано понять пути богов, Элла. Да и ты, сдается мне, слишком молода, чтобы так говорить… и задавать такие вопросы.

Элла встала и подошла к двери. Луг был безмятежным, на небе не было видно ни одного облачка.

Элла произнесла:

– Во что нам верить? В то, что те, кто погиб и оставил в этом мире оплакивающих их женщин, не любили достаточно сильно? Что если бы они любили достаточно сильно, то остались бы в живых?.. – она дерзко подняла глаза к высящимся над лугом горным пикам. – Нет, так не должно быть. Любовь в конце концов должна вынести все. Если любовь достаточно сильна, она может победить все. Даже смерть.

XIX

С места, где сидел на своем троне раздраженный и издерганный Ксеркс, могло показаться, что небо потемнело от внезапно налетевшего облака. Опускающаяся форма пала в начало прохода, за ней последовала еще одна, потом еще; и снова, свистя в полете, очередная тысяча стрел понеслась к спартанскому строю.

Они стояли в шеренгу по трое, их перекрывающиеся щиты начинались у земли и поднимались над шлемами. Стрелы звенели по металлу и разлетались рикошетом во все стороны.

На смену их смертоносному свисту пришел гул голосов, и персидские воины устремились в проход, выкрикивая боевые крики. Ксеркс напрягся. День начался, и он должен стать решающим. Он не сможет вынести позора еще одного поражения.

Царь проклинал пыль, которая застилала ему обзор. Но эта пыль избавила его от зрелища того ужаса, который охватил его армию.

В то время, как персы, построенные в боевые порядки и контролируемые офицерами во избежание губительной давки предыдущих атак, направлялись в проход, строй спартанцев двинулся им навстречу.

Первая волна персов была истреблена сразу. Воины были насажены на копья, выдвинувшиеся из-за стены из щитов. Те, кого не удалось сбросить на землю, были вдавлены в своих же товарищей наступающими спартанцами. У входа в теснину возникло замешательство, своего рода небольшой водоворот… а потом прилив поменял направление, и спартанцы стали вытеснять противника на равнину.

Сзади напирали новые подразделения, и в очередной раз сражающиеся остановились. Но спартанские гоплиты, даже стоя на месте, могли причинить врагу такой же урон, как и в движении. Укрывшись за своим металлическим панцирем, они наносили удар за ударом, пока перед ними не образовалась насыпь из мертвых и умирающих.

Теперь Ксеркс мог видеть все. Само сражение было скрыто дымкой, но с его внешнего края начали откалываться и разбегаться по равнине охваченные страхом персы и их союзники. Ксеркс вскочил на ноги издал мучительный вопль.

– Разверните их! Отправьте их назад!

Мардоний уже был там, ведя с собой подразделение лучников. По его команде новый залп стрел просвистел в воздухе, направленный на этот раз в своих собственных воинов.

– Назад, ублюдки!

Но ни приказы, ни стрелы не могли заставить их вернуться в ад, из которого они вырвались. Если повезет, можно спастись от стрелы, от спартанских мечей спасения не было: они наносили удар за ударом, и было невозможно обойти эту компактную группу мужчин.

Персидские всадники и воины на верблюдах выехали наперерез бегущим. В этот момент из-за спины спартанцев поднялось ответное облако стрел, устремившееся в паникующие ряды персов. Феспианские лучники, расставленные на горных склонах над каменной стеной, посылали залп за залпом в пойманную в ловушку плоть армии захватчиков.

Ливийский офицер на всем скаку направил своего коня в гущу собственных подчиненных и начал громогласно сыпать проклятиями. Он поднял свой меч, чтобы указать направление… и тут один из его людей подсел под его руку и, истерически смеясь, проткнул офицера копьем.

Тот тупо закачался на спине лошади и прежде, чем он смог оправиться, в него вцепились руки и стащили его вниз. Офицер увидел над собой кружок искаженных лиц, и это было последним, что он увидел в жизни – десяток ножей вошло в его тело, а чья-то нога наступила ему на лицо.

Посылаемые в бой новые подразделения по-прежнему изрубались в куски, оставшиеся в живых бойцы откатывались в полном беспорядке. Колесницы тщетно гонялись по равнине за бегущими в панике людьми. Офицеры шли позади своих бойцов, посылая тех вперед безжалостными ударами длинных бичей. Некоторые присоединялись к сражающимся, другие бросались бешеными псами на своих мучителей и раздирали их в клочья.

Гора мертвых тел росла. Спартанец упал, потом еще один и, прежде чем брешь была закрыта, еще три или четыре человека пали под ударами ливийских мечей. Но потом щиты сомкнулись опять, и персы заскользили на крови своих изрубленных товарищей.

Стервятники кружили в ленивом предвкушении.

Ксеркс не мог больше вынести это зрелище. Равнина почернела от разбегающихся во все стороны людей, маленьких и черных словно муравьи, но лишенных муравьиной целеустремленности. Царь поднес к глазам руки, но ему не удавалось стряхнуть с себя реальность происходящего. В приливе отчаяния он сбежал со своего трона и скрылся в шатре.

Туда направились со своими докладами его дрожащие генералы.

Испуганные, они не представляли, сколько еще могут пробыть их головы на плечах. Два генерала отсутствовали. Взбешенный Ксеркс мерял шатер шагами. Он уже открыл рот, чтобы задать негодующим тоном вопрос, но увидел лицо Мардония, и вопрос замер на его губах.

– Мои братья? – прошептал он.

Мардоний склонил голову.

– Два ваших брата, мой господин, были убиты.

Ксеркс ушел в дальнюю часть шатра и долгое время просидел там в молчании. У его отца – Дария было много сыновей от разных женщин, и отношения между ними были замешаны на зависти и недоверии. Но те, которые отправились с Ксерксом в поход, были прекрасными воинами, не раз доказавшими ему свою беззаветную преданность. Он не мог позволить себе терять таких командиров.

Крики и шум сражения вывели его из задумчивости. Если не сделать что-нибудь и не сделать это быстро, он вскоре останется с жалкими остатками своей армии перед лицом непобежденных спартанцев.

Он встал и направился к генералам. Они не решились сдвинуться с места или проронить слово, пока он пребывал в горьких раздумьях.

Он произнес:

– Мои братья погибли за великое дело.

– Это были люди невиданной храбрости, – поспешил сказать Мардоний.

– Приятно узнать, что хоть кто-то смог продемонстрировать в последнее время храбрость, – пришел в ярость Ксеркс, – какой позор, какое бесчестье!.. Величайшая армия, которую когда-либо видел мир, изрубается в куски горсткой безумцев!

Он обвел взглядом генералов и угрожающе наклонился к ним.

– Мой господин, – произнес один из присутствующих, – нам не хватает места, чтобы драться. Численное преимущество не помогает нам. А при сражении один на один – у нас не таких доспехов, как у спартанцев, и такой подготовки.

– Так значит прошедшие месяцы были потрачены впустую? У вас было более, чем достаточно времени для тренировок…

– Здесь нужны не месяцы, Великий царь, – произнес генерал из Колхиды, – а годы. Поколения.

Ксеркс наклонился еще ниже. Боль сдавливала его внутренности, и он был не в силах распрямиться. Он простонал:

– Отправляйтесь обратно! Пусть каждый из вас лично возглавит атаку. Я не хочу больше видеть ваши лица до тех пор, пока один из вас не расчистит этот проход, чтобы я смог последовать за ним.

Пола шатра резко отошла в сторону, и в палатку спешно вошел посыльный.

– Мой царь…

Ксеркс повернулся к съежившемуся человеку.

– Мой царь… Ливийцы и арабы взбунтовались.

– Сокрушить их колесницами! – закричал Ксеркс. Он швырнул ливийского генерала к выходу из палатки, словно последнего раба. – Иди, разберись со своим отродьем. Если понадобится – воспользуйся индийскими колесницами: хотя, они запряжены дикими ослами и, следовательно, могут слишком по-свойски отнестись к твоим людям… Меня не интересует, как ты это сделаешь – раздави их!

Прежде, чем генерал и посыльный успели выйти из шатра, им навстречу вбежал еще один.

– Мой царь… Кавказцы убивают своих офицеров.

Ксеркс топнул ногой. Если бы он мог ухватиться за небо и потянуть его вниз, чтобы закрыть им уши, он бы сделал это.

– Уничтожьте их! Дикари!

Когда-то он испытывал гордость при виде своей армии, которая во всем блеске и великолепии катилась к Геллеспонту. Теперь великолепие померкло, а гордость пропала. Они были варварами, с которыми можно сделать только одно – убить.

Генералы заторопились из шатра наводить порядок. Ксеркс остался в одиночестве. Он никогда еще не чувствовал себя таким одиноким. У него отняли все, что он ценил в этой жизни. Он стоял на краю настоящего бесчестья. Внезапно его ярость стихла, он опустился на подушки и закрыл лицо руками. Тяжелое кольцо на его пальце вдавилось ему в переносицу. Он стал тереть глаза, пока они не заболели.

– Мой господин…

Сквозь красную темноту он услышал шепот. Ксеркс открыл глаза и увидел перед собой Артемизию. На ней был длинный плащ, ее лицо отражало испытания, выпавшие сегодня на ее участь. За ее спиной ждал Гидарн.

– Артемизия, – тихо произнес Ксеркс. Он поднялся и взял ее за руку. – Скажи, неужели и ты не порадуешь меня хорошими новостями?

– Едва ли, мой господин. Мы сражались целый день, но успех не сопутствовал нам. Фемистокл и его люди дрались как демоны. Три моих корабля были потоплены, а мне самой едва удалось избегнуть плена.

Угасший было гнев, стал опять наполнять царя.

– Фемистокл сурово заплатит за это! – поклялся Ксеркс. – Быть может, он уже попал в ловушку. Я послал часть кораблей в обход острова, чтобы зажать греков в проливе, как черепах в глиняном сосуде.

Глаза Артемизии расширились, а потом наполнились состраданием, словно озера с темной водой.

– Ты не знаешь, мой господин? Они были потоплены штормом прошлой ночью.

Казалось, что падающим на его плечи сокрушительным ударам не будет конца. Охваченный отчаянием, он вспомнил мрачное предсказание своего дяди Артабана, который с самого начала был против этого похода. Артабан тогда сказал, что боги имеют обыкновение метать молнии и громы в великих мира сего, завидуя их великолепию. Маленькие люди не в состоянии вызвать гнев небес… и если боги улыбаются маленьким людям, то точно так же они могут мешать великим. Не потому ли боги разгневались на Ксеркса, что он замыслил править миром? Молнии всегда попадают в самые высокие башни и деревья. А он – высочайший из людей, повелитель Азии…

– Даже боги, – пробормотал Ксеркс, – сговорились против меня. Что ты можешь мне посоветовать, Артемизия?

– Страх охватил твоих людей, подобно проказе. Прежде, чем он уничтожит их полностью, останови сражение.

– При том, что убиты два моих брата, а Леонид по-прежнему стоит в проходе?

– Он не уйдет от тебя, если ты будешь действовать мудро. Оставь здесь Мардония, который будет продолжать атаковать, связав Леонида. Но пошли колонну через Грецию, чтобы она обошла эту горную стену и вышла к проходу с другой стороны.

С самого начала это был единственный альтернативный вариант преодоления Фермопил; но он был связан с огромным обходом, и ничто на свете не было более унижающим, чем признание необходимости этого обхода из-за отсутствия каких-либо достижений в Фермопилах.

– На это уйдет два месяца, – застонал Ксеркс.

– Нет, если отправишь только свою конницу, мой господин.

Ксеркс посмотрел мимо нее на Гидарна.

– Конницу? Гидарн, что ты скажешь?

Сатрап поклонился.

– Благородная леди говорит мудро, мой господин. Наша легкая конница может выполнить этот маневр за десять дней, если постарается. После этого она сможет нанести удар непосредственно по Афинам и Спарте.

Ксеркс прислушался к нарастающему гулу голосов за стенкой шатра.

Скоро уже ничто не заставит вышедшие из повиновения войска идти в смертоносную пасть прохода. Ему грозит массированный бунт, а спартанцы одержат победу, не нанеся больше ни одного удара.

Он произнес:

– Иди и прикажи остановить атаку. И… – он посмотрел на Артемизию, – прикажи, чтобы сегодня меня больше не беспокоили.

Гидарн вышел. Артемизия вздохнула и подняла уставшую руку, чтобы расстегнуть застежку плаща. Рука Ксеркса опередила ее. Она улыбнулась, и он нашел в себе силы ответить на ее улыбку.

– Мудрость – горькое лекарство, – произнес он, – и, раз уж мне придется его принять, я хочу выпить его из прекрасной чаши.

Этим вечером она сбросила свою усталость, как сбросила раньше свой тяжелый плащ, и возлегла с ним на шелковых подушках. Переменчивые звуки лагеря снаружи потеряли всякое значение. Ксеркс не вслушивался ни в отзвуки споров, ни в заговорщическое роптание, ни в спазмы ярости, которые на протяжении всего дня вырывались из солдатских палаток подобно порывам своенравного ветра. Голоса, бряцание доспехов, пульсация огромного скопления людей слились в успокаивающий ритм, а потом отошли на задний план, превратились в ничто, когда он взял Артемизию, а потом взял ее еще раз, и еще раз.

И только когда опустилась ночь, и лагерный шум стих совсем, его душу опять стал грызть позор прошедшего дня. Он наполнил чаши вином, и они выпили, но ни Артемизия, ни вино не могли уже дать ему забвения.

– Больше всего на свете, – сказал он, – я хочу захватить Леонида.

– И он будет схвачен, – заверила его она.

– Своими безумными действиями он поставил в тупик моих воинов, превратил их в испуганный сброд… Как можем мы идти на Грецию с такими людьми? Их теперь будет бросать в дрожь при одном виде греков.

Он должен, он обязан захватить Леонида или его мертвое тело. Под воздействием винных паров он погрузился в сон наяву и выпустил из объятий Артемизию. Ему хотелось держать не Артемизию, а кол, на конец которого будет насажена голова Леонида. Он пронесет его по всей Греции и вернется с ним в Персию.

Он возвратился рывком в действительность с появлением в шатре Гидарна.

Ксеркс толкнул себя вверх и прочь от Артемизии.

– Я же сказал, что не желаю, чтобы меня беспокоили…

– Прости меня, господин. Здесь один человек требует, чтобы его срочно провели к тебе. Он не хочет больше ни с кем говорить. Упрямый грек.

– Грек? – Ксеркс поджал губы. – Гидарн, я не расположен вести сейчас какие бы то ни было разговоры. Пытайте его, пока он не начнет говорить.

Артемизия положила ладонь на его руку.

– Это может быть посланник Леонида. Поговори с ним.

Ксеркс в нерешительности замолчал. И уступил.

– Хорошо. Приведи его сюда.

Гидарн стал дверном проходе и сделал жест кому-то снаружи. Мимо него прошли двое бессмертных, ведя угрюмого грека в порванной одежде, лицо и руки которого были покрыты царапинами. Его опустили на колени перед Ксерксом.

– Ты грек? – отрывисто спросил царь.

– Да. Я малиец. Меня зовут Эфиальт. Я убежал от людей Леонида, которые охраняют проход в горах.

Ксеркс поставил чашу с вином. Волна надежды, в которой он не решался себе признаться, побежала по его венам.

– Проход? Там нет прохода.

– Есть, – сказал Эфиальт. – Его знают только несколько местных горцев. По нему можно пройти на другую сторону Фермопил.

– Ты можешь провести нас туда? – требовательно спросил Ксеркс.

Эфиальт кивнул. После этого он склонил на сторону голову и хитро улыбнулся.

– Да, это можно сделать. Но я бедный человек…

– Уже не бедный, – произнес царь. – Тебе дадут столько золота, сколько ты сможешь унести.

Он повернулся к Гидарну.

– Отмени все предыдущие распоряжения. Возьми бессмертных и на закате выступи с этим человеком.

Гидарн с недоверием взглянул на ободранного грека. Ксеркс прочувствовал его ощущения, он разделял их. То, что победа будет получена из рук этого жалкого создания… Но теперь он жаждал победы любой ценой, и был готов к тому, чтобы наградить малийца, как посланца самих богов.

Он сказал:

– Я поведу войска с этой стороны. Мы начнем атаку на рассвете и будем наседать на Леонида, пока ты не зайдешь ему в тыл. После этого он окажется в ловушке, и мы сможем закончить нашу работу.

Стражники подняли Эфиальта на ноги. Гидарн поклонился царю и вышел из шатра, солдаты вывели за ним Эфиальта.

Ликующий Ксеркс повернулся к Артемизии.

– Отпразднуем эту ночь, как подобает царю и адмиралу, взявшему на абордаж его сердце.

XX

В эту ночь мы, спартанцы, сидели среди камней Фермопил, вполне удовлетворенные результатами прошедшего дня. Персы дали нам отдохнуть в течение многих часов, за это время хорошо потрудились илоты, очистившие проход от трупов. Леонид и Пентей ходили между ними, время от времени склоняя головы над телами спартанцев, которые, как и при жизни, были облачены в полные медные доспехи и гордые алые плащи.

– Это был хороший день для Греции, – произнес Леонид. – И спартанцы, и другие воины сражались отлично. Мы напугали варваров. Так мы сможем удерживать Фермопилы все лето.

Они подошли к группе, которая, расположившись среди мертвых, ела свою незамысловатую пищу. Люди начали вставать, но Леонид показал знаком, чтобы они продолжали сидеть. Он и Пентей присоединился к ним, и вскоре илот вручил им по миске черной похлебки.

По скале поползли тени.

– Возможно, этой ночью мы сможем поспать, – произнес Пентей.

Леонид кивнул, но его взгляд был обращен не на Пентея. Он смотрел на Агафона, который приближался к ним, переступая через мертвые тела.

– Только что к нам перебежали два дезертира, – сказал тот, подойдя ближе. – Они утверждают, что персидская конница днем свернула свой лагерь.

– Они сказали почему?

– Вроде бы они собираются проехать по Греции в обход гор. Утверждают, что Ксеркс собирается отправиться с конницей, оставив позади своих дикарей.

Леонид задумчиво помешал похлебку.

– Кто-то дал ему хороший совет. Но…

– Должен ли я послать гонцов в Афины и Коринф? – вмешался в разговор Пентей.

– Нет, пока не надо, – ответил Леонид. – Возможно, это уловка, которой персы хотят усыпить нашу бдительность. Давай, Агафон, поешь черной похлебки.

Он принял ее из рук илота и передал Агафону, который сел на землю рядом с ними. Все трое ели молча. Когда они закончили, проход погрузился в полумрак, и небо стало быстро темнеть. Тут и там зажглись лагерные костры, вокруг которых собрались илоты. Вскоре они с нежностью и ностальгией стали петь песни родных земель.

Когда над горой Эта взошла луна, у ее подножия закопошилась колонна одетых в черное бессмертных. Целеустремленно и молча они взбирались по извилистой тропе.

Впереди шли Гидарн с Эфиальтом. Они двигались по краям узких ущелий и темных пропастей. В лунном свете очертания скал были размытыми, а одного взгляда вниз было достаточно, чтобы закружилась голова. Некоторые бессмертные теряли опору и камнем уносились вниз, но остальные продолжали идти, не останавливаясь ни на секунду.

Луна прошла немалый путь по небосклону, когда Эфиальт просигналил Гидарну, чтобы тот остановил людей. Перед ними лежал луг, белый и неподвижный в бледном свете.

– За этой поляной расположен лагерь фокидян, – тихо произнес Эфиальт. – Около тысячи воинов. Они небрежно несут стражу по ночам.

Гидарн кивнул и подал сигнал мечом. Из колонны вышли офицеры бессмертных и собрались около него.

После непродолжительного совещания люди двинулись вперед опять. Только теперь они разделились на группы и разошлись веером, перебегая от камня к камню и укрываясь за покрученными стволами деревьев. Они продвигались вперед в полной тишине, пока прямо перед ними не показались тлеющие лагерные костры фокидян.

Гидарн на мгновение с мрачным удовлетворением осмотрелся по сторонам. Потом он поднял меч.

– В атаку!

Горные склоны ожили, и сотни одетых в черные плащи людей устремились к спящему лагерю. Фокидяне проснулись и закричали, но их крики звучали недолго. Прежде, чем они успели дотянуться до своего оружия, они были перебиты демоноподобными бессмертными, которым наконец предоставилась возможность отомстить за поражение в проходе. Мечи поднимались и опускались в лунном свете.

– К горе! – над звуками короткого сражения разнесся крик фокидян. – На гору!

Горстка спасшихся от методичной резни, начала взбираться по изрезанной поверхности горы. Бессмертные, расправившись с теми, кто был перед ними, бросились за ними.

– Оставьте их! – закричал Гидарн. – Не останавливайтесь – мы идем дальше!

Персы с неохотой прекратили погоню. Над их головами карабкались по скалам запыхавшиеся фокидяне; но бессмертные вытерли свои мечи, и их колонна вновь обрела форму. Спустя несколько минут они уже двигались в долину подобно темному смертельному потоку, который вскоре зайдет спартанцам в спину.

Элла потянулась во сне. Ей показалось, что спокойствие горного луга было нарушено всхлипываниями – что матери оплакивают своих детей, жены своих мужей, а весь мир плачет из-за свершившейся трагедии.

Она открыла глаза. Всхлипывания не утихли. Снаружи хижины раздавалось жалобные болезненные стоны.

Торис и Самос промычали что-то во сне, но не проснулись. С возрастом они перестали воспринимать те негромкие звуки, которыми наполнены горы: птичий щебет, шорох листьев или рокот грозы.

Элла попыталась убедить себя, что она все еще спит. Потом она услышала ковыляющие шаги, и стоны стали ближе.

Она выскользнула из-под тюфяка и потянулась за циновкой.

На освещенную лунным светом площадку перед хижиной упала качающаяся тень. Потом тень рухнула и осталась лежать.

Мгновение Элла простояла не двигаясь. Темная масса не шевелилась. Она опасалась, что это был Эфиальт, который вернулся, чтобы найти ее, и теперь притворяется потерявшим сознание или мертвым, чтобы выманить ее к себе. Потом она подумала с комом в горле, что это пытается вернуться к ней смертельно раненный Теусер.

Она поспешила вперед и опустилась на колени возле лежащего мужчины. На его лицо падал бледный свет луны, это лицо не принадлежало ни Эфиальту, ни Теусеру.

Когда она прикоснулась к нему, он застонал и попытался сесть. Элла ухватила его за плечи и помогла ему. Он оперся на нее и начал кашлять, каждый спазм отзывался болью в его теле.

Она взволнованно спросила:

– Ты спартанец?

Он покачал головой.

– Фокидянин, – прошептал он. – Мы… мы охраняли тропу. А потом они набросились на нас ночью.

– Они?..

Дрожь, которая не была вызвана ночным холодом, пробежала по ее телу.

– Персы бросились на нас. Теперь они пошли дальше. Они ударят спартанцам в спину.

Элла почти отпустила его. Потом она прислонила его спиной с стене хижины. Фокидянин попытался высвободиться и подняться на ноги.

– Нужно предупредить Леонида, – сказала Элла.

– Ты знаешь дорогу вниз? Нас много в горах, но мы разделились. Лунный свет обманчив, а эти склоны еще более обманчивы.

– Я знаю дорогу.

– Я пойду с тобой.

– Ты не дойдешь.

– У меня все еще есть мой меч. Его дыхание стало более ровным, а постанывания перестали вырываться из его горла. – Если мы встретим персов, я смогу хоть как-нибудь тебя защитить.

Его решительность была поистине спартанской. Это было единственное слово, которым она смогла бы описать его поведение, и она бы высказала ему это в качестве комплимента. Но, вполне возможно, что он не в меньшей степени был горд, что родился фокидянином.

Без промедления, даже не разбудив Самоса и Торис, она пошла по тропинке, ведущей с небольшим уклоном через луг. Она взяла быстрый темп, но все время оглядывалась через плечо, чтобы убедиться, что фокидянин поспевает за ней.

Ей показалось, что они пробирались среди скал несколько часов, когда к ним бросилась темная форма. Тень замерла, и они остановились перед нею. Отступать было поздно.

– Кто вы?

– Это один из наших людей, – выдохнул с облегчением фокидянин.

Втроем они заторопились дальше, их ноги скользили по тропе, которая иногда угадывалась лишь по тонкому слою глины.

Первые лучи рассвета коснулись верхушек гор, когда они оказались прямо над лагерем спартанцев.

Спуск в этом месте был самой опасной частью всего перехода. Опоры для ног отыскивались с трудом, и Элле несколько раз казалось, что один из сопровождающих ее мужчин вот-вот сорвется на острые камни внизу. Но они продолжали упрямо прижиматься к скале и почти спустились в проход, когда из-за валуна вышел спартанец с копьем и в алом плаще и преградил им путь.

Элла глотала воздух, будучи не в силах говорить. Ее сердце колотилось в груди, а из глотки вырывалось хриплое дыхание. В конце концов, она нашла слова.

– Проведи меня к царю! Я – Элла, дочь Пентея и племянница царицы.

Гоплит опустил копье и показал знаком, чтобы они шли вперед. После этого он пошел за ними, оставаясь по-прежнему настороже и приготовившись отреагировать на любой предпринятый ими шаг.

Они пробирались мимо спящих воинов и мимо куч, состоящих из тех, кто уже никогда не проснется. Лагерь освещали несколько факелов, там и здесь мерцали угли догорающих костров. Рассвет коснулся воды внизу, начал проявлять черты лиц и возвращать алый цвет темным спартанским плащам.

Леонид спал на земле, завернувшись в плащ и подложив под голову щит. Рядом с ним лежали Пентей и Демофил, командир феспианцев.

Элла встала на колени рядом с отцом. Гоплит напрягся и крепче сжал древко копья, изготовившись для удара. Но тут она растолкала Пентея, и тот, мигая, повернулся к ней и удивленно воскликнул:

– Элла!

– Не спрашивай меня ни о чем, – быстро произнесла она. – У нас мало времени. Они идут. Ты должен сказать царю…

– Сказать царю что? – Леонид проснулся с первыми звуками ее голоса и теперь вскочил на ноги. Рядом, протирая глаза, поднялся Демофил.

Элла сказала:

– Персидские бессмертные спускаются с гор. Эти люди, – она показала на стоящих рядом с ней фокидян, – прибежали к хижине, в которой я жила…

– Они напали на нас, – произнес один из фокидян. – Нас застали врасплох ночью. Их были мириады. Мы отступили на гору Коллидром и могли бы там занять оборону. Если бы мы перестроились, то смогли бы оказать какое-нибудь сопротивление. Но они просто прошли дальше, прошли дальше, – повторил он, – по направлению к морю.

Со всех сторон подходили воины, спешившие присоединиться к группе. Агафон занял свое место рядом с Леонидом. Потом из утренней тени появился Теусер.

Бледность его лица поразила Эллу в самое сердце. Ей до боли хотелось протянуть к нему руки. Но в этой компании, в это ужасное мгновение, он все-таки оставался спартанским воином. Только короткая вспышка изумленной радости промелькнула на бледных чертах и сразу же погасла. Он стоял распрямившись, его рука повисла на примитивной перевязи, его глаза были повернуты к Леониду в ожидании решения царя.

Леонид произнес низким голосом:

– Кто-то предал Грецию. Агафон, разбуди людей, пусть приготовятся к бою.

Агафон сразу же пошел исполнять приказание.

Царь обвел глазами остальных, его глаза задержались на Теусере.

– Теусер, возьмешь двух лошадей. Бери Эллу и уезжай отсюда. Передай всем греческим войскам мой приказ отступать немедленно. Им нужно выйти из прохода, пока их не успели отрезать.

Губы Теусера протестующе сжались. Он бросил взгляд на Эллу, взывая к ее пониманию, а потом опять посмотрел на царя.

– Господин…

– Это приказ! – отрезал Леонид. – Ты уже нарушал приказы, и на этот раз я требую подчинения. Мы должны сохранить как можно больше солдат для сражений, которые еще предстоят. На тебе лежит обязанность проследить, чтобы все вышли из прохода до того, как станет поздно.

– Можно мне вернуться, господин? Я могу драться левой рукой…

– Нет. Ты не связан клятвой, и я приказываю тебе остаться в живых. – Выражение лица Леонида смягчилось, и прежде, чем продолжить, он улыбнулся Элле. – Кроме того, Теусер, у тебя все еще нет сыновей. Это недостаток, который ты должен исправить как можно скорее.

Отправляйся назад и, когда выйдешь из прохода, передай Фемистоклу, чтобы он вел свой флот к Саламину. Армия должна собраться опять у Коринфа и сражаться там.

Он отвел голову назад, и львиная грива его волос заиграла в утреннем свете.

– В Фермопилах, – сказал он, – спартанцы вынесли тирании смертный приговор. Пусть Греция приведет его в исполнение. А теперь – иди.

Его последние слова утонули в тревожном реве рожка. Спартанцы подхватывались с земли и надевали алые плащи. Теусер протянул здоровую руку к Элле. Она быстро обняла отца и подошла к нему. Они направились к лошадям, которых илот вел по проходу им навстречу.

Леонид повернулся к Демофилу.

– Ты отведешь своих феспианцев…

– Нет, Леонид.

– Мы поклялись умереть здесь. Твои люди не клялись.

– Мы вместе проливали кровь в этих песках. Это связывает крепче клятвы, – решительно произнес Демофил. – Если ты нам откажешь, мы будем драться сами.

Леонид положил руку на плечо Демофила и улыбнулся.

– Ты плохой солдат, Демофил, но хороший грек. Послушай… Персы выйдут к морю позади нас. Если ты хочешь драться, отправляйся туда и сражайся, сколько хватит сил. Задержи их там. Каждая минута нашей битвы обернется столетием свободы для Греции.

Демофил гордо расправил плечи.

– Пока хоть один из нас будет оставаться в живых – они не пройдут.

XXI

Гидарн поднял руку, и за его спиной зашуршала, останавливаясь, первая колонна бессмертных, прижимаясь к одной из сторон крутой тропы, чтобы сотни следующих за ними бойцов могли сбросить скорость и занять свое место. Какое великолепное зрелище, подумал Гидарн. Горный склон позади его почернел от людей, а впереди раскинулось море – сверкающее и переливающееся море. Они достигли своей цели, путь к отступлению грекам был перекрыт.

Он прикрыл глаза от ослепительных лучей, пробивающихся между изогнутыми стволами деревьев. Человек – один из посланных им разведчиков, теперь он его увидел, бегом возвращался со стороны моря.

– Господин… основные силы греческой армии отступили по направлению к Опусу.

Недолгое ликование Гидарна иссякло. Сделать такой дальний марш и в таком темпе только для того, чтобы обнаружить, что западня не захлопнулась…

Он прорычал:

– Они успели уйти?

– С этого конца прохода остались только феспианцы и фивяне.

– А спартанцы?

– Они по-прежнему стоят впереди, на другом конце прохода, приготовившись отразить силы Великого царя.

Гидарн сделал выдох, который большей частью говорил об испытанном им облегчении, но сюда примешалась и изрядная доля восхищения, которое он и не пытался в себе подавить.

– Какие глупцы! – пробормотал он. – Как бы мне хотелось, чтобы такие люди дрались за меня.

Жестом он отослал лазутчика прочь и внимательно осмотрел местность. Спустя минуту или две он почувствовал, что кто-то тянет его за полу плаща. Он повернулся и увидел Эфиальта, который смотрел на него многозначительным взглядом. Гидарн поежился и смахнул назойливую руку.

– Хорошо, – резко произнес он. – Ты выполнил свою задачу.

– Царь обещал мне золото, – проскулил Эфиальт.

Гидарн кивнул.

– Да. Это правда. Мы принесли его. Ты увидишь, что мы выполняем свои обещания.

Он подозвал ближайшего бессмертного и прошептал приказание. Человек поспешил прочь.

– Не бойся, ты получишь его, – сказал Гидарн.

Послышался шум шагов и к передовой группе приблизились три солдата. Эфиальт подозрительно наблюдал за ними, но его лицо просветлело, когда один из них протянул ему большой кожаный мешок. Два других приподняли тяжелый мешок большего размера, который они с трудом принесли сюда вдвоем. Они наклонили, его и золотые монеты стали сыпаться в мешок, с жадностью подставленной Эфиальтом. Он потяжелел и стал провисать. Улыбка Эфиальта стала натянутой. Ему стало трудно удерживать горловину мешка открытой.

– Достаточно? – резко спросил Гидарн.

Эфиальт заколебался. Потом он произнес:

– Царь сказал – столько, сколько я смогу унести.

– Да, но ведь тебе придется бежать…

Эфиальт прикинул вес монет, которые соблазнительно блестели в большом мешке. После этого он трясущимися руками завязал горловину своего. Он едва был в состоянии оторвать его от земли.

Гидарн почувствовал тошноту в желудке. Он подождал, пока предатель закончил завязывать веревку и попытался получше ухватиться за мешок. После этого он с презрением произнес:

– Видишь вон тот камень. Мы подождем, пока ты не доберешься до него.

Эфиальт с опаской посмотрел на ближайших персов. Ни на одном из лиц он не прочел даже признаков сочувствия, только ненависть.

Он резко повернулся и попытался бежать. Мешок был слишком тяжелым и мешал ему удерживать равновесие. Он споткнулся.

Четверо персидских лучников без какой-либо команды выстроились в ряд около Гидарна.

Эфиальт несся к камню, на который ему указали. Когда он с ним поравнялся, первый лучник выпустил свистящую стрелу. Эфиальт съежился на бегу – стрела пролетела в дюйме от его головы. Натянулся второй лук, вторая стрела попала в кожаный мешок. Третья и четвертая последовали за ней.

Эфиальт попытался спрятаться за камнем, но тот оказался слишком маленьким. Он распрямился и начал что-то нечленораздельно тараторить. Еще одна стрела впилась в мешок, и в руках Эфиальта не осталось больше мужества, чтобы его удерживать. Он выпустил его. Мешок упал на землю, и негромкий звон монет внутри вызвал в нем последний приступ надежды. В отчаянии предатель потянулся за ним, но после того, как очередная стрела проткнула ему руку, закричал и прыгнул в кусты. Он прокатился в облаке пыли по склону, подхватился на ноги и исчез за горным выступом.

Гидарн поднял меч, и бессмертные начали продвигаться к морю, образовав стену из плетенных щитов и сверкающих копий.

Между ними и греками больше не осталось преград. И все-таки в то мгновение, когда он понял, что победа у Ксеркса уже в руках, Гидарн потерял к сражению всякий интерес. Для него в нем не осталось и капли славы.

Он угрюмо вел своих людей вперед. Перед ним была поставлена задача – он ее выполнит. В пылу сражения он выбросит из головы мысли о милосердии и о благородстве тех, к кому он сейчас направлялся.

Он уловил какое-то движение впереди. Берег пришел в движение. Навстречу бессмертным бросились солдаты.

– Феспианцы, – устало произнес Гидарн. – С этими проблем не будет. Покончим с ними побыстрее.

По всей Малийской равнине плотная масса персидских войск двигалась к проходу в Фермопилах. В середине этого сборища на золотой колеснице гордо высился Ксеркс; запряженных в его экипаж лошадей вели под уздцы колесничие, бежавшие ровной трусцой рядом с ними. Казалось, что никто и никуда не торопится, и царь собирается проехать по-царски медленно и неторопливо через проход, не предвидя никаких задержек на пути.

Но тут заговорили сигнальные рожки.

Спартанцы прижались плечами друг к другу и подняли стену из щитов. Звуки рожков долетели до них, казалось, что они отразились нежными мелодиями от резонирующей меди.

Леонид, как всегда, стоял в центре линии. Он наблюдал за приближающейся фигурой Ксеркса.

Сзади подбежал задыхающийся посыльный.

– Господин, бессмертные атакуют феспианцев у нас в тылу.

– А остальные?

– Все успели отойти, кроме четырехсот фивян. Они отрезаны.

– Передай Демофилу…

Слова растворились в еще более мощном, угрожающем реве персидских рожков. После этого настоятельного призыва ритм издаваемого ногами персов топота ускорился, и сам он стал громче. Противник быстро приближался, переходя через мелкий ручей по трупам собственных товарищей. Леонид прикинул протяженность передней линии врага.

Потом он коснулся одной рукой плеча Пентея, а другой – Агафона.

– Мы больше не можем удерживать проход, поэтому мы должны атаковать.

Они кивнули, не говоря ни слова и не отрывая взгляда от приближающихся орд.

– Холм за стеной будет нашей последней позицией, – произнес Леонид. – Это все.

Приказ был быстро передан по линии. Наступила пауза, словно все сделали вдох, а потом Леонид поднял копье.

Спартанцы сомкнули щиты и молча пошли вперед.

Они выглядели жалкой кучкой против противостоящей им огромной массы. И все же при их виде первая линия персов заколебалась и сбросила скорость. Произошла давка, послышалось перешептывание, и легкое дуновение страха пронеслось по рядам персов.

Ксеркс на своей колеснице поднял обе руки. Яростно махнув мечом, он проорал изо-всех сил:

– В атаку! В атаку!

Но передняя линия по-прежнему тормозила. Сзади на нее начали напирать другие, заставляя воинов в первом ряду продвигаться вперед, но их натиск иссяк. И прежде, чем он был восстановлен, железная стена спартанцев навалилась на них.

– Трусы! – закричал Ксеркс. – Нападайте!..

Гоплиты выкосили глубокую полосу в персидской массе, безжалостно убирая со своего пути человеческие тела. Сама сила их напора откинула назад сотни персов, руки которых оказались прижатыми к их бокам, а ноги беспомощно топтались на месте. Колесницу Ксеркса чуть было не смело бурным натиском; сам царь, вне себя от ярости, желал в тот момент только одного – яростно ворваться в этот компактный отряд спартанцев и собственными руками вырвать Леонида из их рядов. Он сжал поводья, достал бич и начал безжалостно нахлестывать лошадей. Те вздыбились, разбавив общее смятение своим ржанием, и прыгнули вперед.

Персы падали под колеса. Но внезапная атака царя воодушевила находящихся по бокам и позади него воинов. Сотня пыталась выбраться из боя, но тысяча бросилась вперед, размахивая мечами и копьями.

Продвижение спартанской стены было застопорено. Персы атаковали их с фронта и с флангов. Беспрестанный дождь ударов сыпался на медные щиты и доспехи. Спартанец упал, алый плащ потянулся за его телом… и мечи врубились в оставленную им брешь. Раздался лязг металла о металл, и отверстие закрылось только для того, чтобы открыться в другом месте.

Свежие силы персов вылились на равнину. Копья взметнулись и были направлены вниз в поисках целей за высокими щитами. Некоторые персы поступали по-другому – они бросались в ноги спартанцам, пытаясь пригвоздить их к земле.

В конце концов именно копье поразило Леонида. Он остался стоять, когда оно пронзило его грудь и наклонилось к земле. Потом он выпустил из рук щит, и меч, который проделал сегодня такую славную работу, упал на землю рядом с ним. Царь еще мгновение покачивался, а потом рухнул.

Ксеркс испустил вопль триумфа. Он был подхвачен персами, которые с новой силой бросились на оставшихся спартанцев. Но стена щитов сомкнулась над Леонидом, и сражение продолжилось с еще большим ожесточением.

Сопротивляться давлению персидской орды не было никакой возможности. Прикрываясь телами своих соотечественников как щитами, они вынуждали гоплитов шаг за шагом отступать. И те отступали до тех пор, пока ноги бросившихся в мощный бросок персов, не протоптались по телу царя Леонида.

Внезапно спартанцы выполнили быстрый маневр – они оторвались от противника с такой скоростью, что мечи персов начали колоть и рубить воздух. Прежде чем Ксеркс успел послать своих воинов вперед, спартанцы построились клином, который стал более компактным и смертоносным, чем их прежний порядок, и ударили в самую середину персидской армии. Уже за счет одного момента своего движения они пробились до того места, к которому стремились, – к телу царя Леонида.

Окруженный неустанными мечами своих воинов, Леонид был поднят и отнесен назад, подальше от резни к последней позиции в самом проходе.

И тогда Ксеркс натянул поводья, останавливая колесницу, и утер пот со лба. Стоны умирающих звучали дикой, но успокаивающей музыкой в его ушах.

– Сейчас, – сказал он, – мы прикончим этих спартанцев.

XXII

Вот уже и последний спартанец отступил под безжалостным ливнем персидских стрел к холму у подножия горы. К этому моменту их осталось не более шестидесяти. С собой они принесли тело царя Леонида и положили его на плоский камень. Я встал около него на колени.

Кровь покрывала израненное тело царя, запеклась она и на щеке, и на брови; в то же время, на его лице отражалось скорее спокойствие, чем боль.

Гоплиты образовали вокруг нас полукруг и сомкнули щиты.

Среди нас не было ни одного, кто не понимал, что наши минуты сочтены. Но не было среди нас и ни одного слабого духом или уставшего сражаться.

Внезапно стрелы перестали жужжать над нашими щитами. На проход опустилась удивительная тишина.

Я отвернулся от Леонида и сквозь мощные ноги наших гоплитов посмотрел с холма вниз. В проходе не видно было земли. Персы образовали плотную массу прямо напротив нас, к которой присоединялись все новые и новые бессмертные, прибывающие с той стороны, где должен был драться Демофил со своими феспийцами. За нашей спиной поднималась отвесная скала.

В центр персидского строя проехал на своей колеснице Ксеркс. Он держался гордо, но далеко не так гордо, как те шестьдесят мужчин, что стояли напротив. Мне было видно, как он подозвал Гидарна и посоветовался с ним. Потом к ним подвели всадника.

Наши люди не двигались. Что бы их ни ждало, они были рады передышке.

Всадник повернулся к Ксерксу спиной и, пробравшись сквозь ряды персов, выехал на узкую полоску земли перед холмом. Он поднялся по склону, держа вертикально свое копье, чтобы показать нам, что он хочет передать послание.

Это был красивый молодой человек, на котором не было видно никаких следов сражения. Он представлял собой резкий контраст с нашими израненными воинами, чьи плащи были изрублены в клочья, щиты и шлемы погнуты, а лица почернели от пыли и засохшей крови. Он держал свое копье с брезгливостью, чувствовалось, что он хотел бы убраться отсюда побыстрее и подальше, чтобы избежать ситуации, в которой может пострадать его богатое одеяние.

Пентей вышел ему навстречу.

Посланник склонил голову в самом непринужденном из приветствий.

Он произнес:

– Ваш арьергард уничтожен. Фермопильский проход принадлежит теперь Великому царю.

– Пока еще нет, – спокойно ответил Пентей.

– Великий царь готов подарить вам жизнь. Отдайте тело своего царя, и вы сможете уйти домой.

– Мы дома, – сказал Пентей. – Это Греция.

Губы посланника презрительно скривились.

– У вас нет ни малейшей надежды. Через несколько минут вы все будете мертвы.

– Зато Греция, – сказал Пентей, – будет жить.

Посланник сделал паузу, словно давая Пентею возможность изменить решение. Но все слова были сказаны. Он пожал плечами и галопом промчался вниз по склону.

В этот момент рядом со мной произошло слабейшее проявление жизни. Я повернулся к царю. Он еще не был мертв. Его тело дрожало, его пальцы пытались сжать меч, который остался лежать на Малийской равнине. Я увидел, что его глаза открыты и что он не видит ими ничего, что принадлежало бы этому миру.

Его губы дрогнули. Я различил шепот, не более, и было трудно определить, когда этот шепот стал неразличим.

– Передайте им… передайте спартанцам…

Его тело напряглось в последней конвульсии, и он отдал себя во владение смерти.

Если кто-нибудь из гоплитов и услышали его, то все равно не повернулись. Они смотрели на персов и ждали. Мне было видно, как посланник проехал через шеренги персов и натянул поводья перед колесницей царя. Потом Ксеркс что-то яростно сказал Гидарну, и тот развернулся, чтобы дать сигнал лучникам.

Царь не желал больше терять времени. Мы представляли собой прекрасную цель. Нас должны были прикончить стрелами.

Они прилетели свистящим облаком, темной грозовой тучей, пролившей свой смертоносный дождь на наши головы. Щиты отразили сотни из них, но остальные нашли свои щели. Между залпами не было перерывов. После того, как отстреливалась очередная шеренга, на ее место выходила новая. Они лихорадочно спешили положить конец нашему сопротивлению.

Такой была наша смерть. Мы стояли до последнего на этом холме и, когда мы упали, наши тела оказались рядом с телом Леонида – нашего царя.

В этой обители теней, что лежит за могилой, мне ведомо, что я, Мегистий, мог спасти свою жизнь, не покрыв себя бесчестьем. У провидца есть свои привилегии. Но моей привилегией стала смерть со спартанцами. И мои воспоминания об этом более реальны, чем о любых других пережитых мною событиях.

Ксеркс открыл ворота в Грецию. Он и его варварские орды вошли в эти ворота, уверенные в победе. Но, несмотря на то, что мы умерли, мы остались живы в том смысле, который не было дано понять персам. Это оказалось тем уроком, который они так и не смогли усвоить; его выучили греки, которые не предали наследие доблести, завещанное им Леонидом.

Они не забыли нас. Мы не забыты и по сей день. Она стоит там – каменная колонна на холме, где мы стояли когда-то, а потом не смогли остаться стоять. Это место пустынно, но иногда туда приходят крестьянские дети, которые оставляют у ее подножия букетик цветов. И когда они поднимают глаза, то видят надпись, которую могут прочесть и вспомнить, как помнили спартанцы…

Незнакомец, передай спартанцам, что мы

Полегли здесь, сдержав данное ими слово.

Content

Джон Берк
Лев Спарты

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII