Александр Ефимович Курляндский

Приключения попугая Кеши

Сказочные повести

* * *

© Курляндский А. Е., насл., 2021

© Илл. Савченков И. Ю., 2021

© ООО «Издательство АСТ», 2021

* * *

Вы не были на Таити?

Глава первая

Кеша – друг человека

Вовка рос хилым и болезненным мальчиком. Микробы и бациллы души в нём не чаяли. Стоило ему выйти из дома, как они тут же бросались к нему на шею: «Привет, Вовка! Куда ты пропал? Мы так соскучились без тебя. Пошли скорее к тебе домой. Там всегда сквозняки. Или душно, как в бане. Пошли, пошли. Ты уже чихаешь. Ну, чего стоишь?»

И Вовка шёл. С ангиной или с бронхитом. Недели две он лежал в постели, пил горячее молоко, принимал лекарства.

А когда болезнетворные вирусы покидали его, то слышал на прощание: «Не грусти, Вовка. Мы скоро вернёмся. Бегай по лужам и не держи ноги в тепле. А если вспотеешь, выпей холодного „Пепси“. И закуси „Баунти“. Возьми его грязными руками за толстый, толстый слой шоколада и съешь!»

Вовка не бегал по лужам, мыл руки перед едой, мороженое ел только в сильно разогретом виде… И всё равно. День, два…

И он снова в постели.

– Что у нас за ребёнок? – удивлялся папа. – Будто клеем намазанный. Всё к нему липнет. Любая зараза. Нет. Так жить нельзя. Вызовем самого знаменитого профессора. Сегодня по радио объявляли. Вот… Я даже телефон записал: «Профессор Айболит Айболитович Айболитов. Лечение щенков, котят и детей до 16-ти лет. От свинок, переломов хвостов, чумок, катаров любых верхних и нижних дыхательных путей. Выздоровление гарантирую. Срок гарантии – два года».

– Странное объявление, – сказала мама. – «Лечение щенков, котят и детей до 16-ти лет»… Если «до 16 лет» относится к щенкам и котятам, то это уже не щенки и котята, а взрослые собаки и кошки.

А если это относится к детям до 16-ти лет, то причём здесь чумка и переломы хвостов?

– Неважно! – сказал папа. – На радио, наверно, перепутали. Знаешь, сколько сейчас объявлений?

– А гарантия? Почему только на два года? А дальше? Пусть снова болеет?

– Нам бы два года пожить спокойно, – сказал папа. – Я дальше не загадываю. В крайнем случае, снова вызовем. И продлим гарантию.

– Ладно, – сказала мама. – Два года – это тоже срок. За два года многое может произойти. Может, я помру и не буду больше с этим ребёнком мучиться.

Папа обнял маму за плечи, прижал к своей любимой «адидасовской» майке:

– Не надо, Маруся. Вот увидишь, всё будет хорошо. Я по объявлению чувствую, это человек добрый. Раз всех лечит. И людей, и собак. Вот увидишь, увидишь.

И ещё он хотел маму поцеловать, но было воскресенье, а по воскресеньям папа не брился. И был колючим. Мама его таким не любила. Она по воскресеньям наносила на лицо дорогой крем. И папа мог своими колючками его с маминого лица счистить. Как очищают тротуары от снега. Поэтому папа только вздохнул:

– Вызовем. Обязательно вызовем!

И вызвали.

Профессор был весёлый, рыжеватый. С розовой, как у поросёнка, кожей. Он был похож на боцмана из мультфильмов.

И такой он был крепкий, мускулистый, здоровый, что, глядя на него, сразу хотелось делать зарядку и устанавливать рекорды.

– Ну?! – закричал он, едва войдя в комнату. – Где наш симулянт? Почему лежит, а не играет в футбол, баскетбол, волейбол?

– Тридцать восемь у него, – вздохнула мама. – Тридцать восемь. И это с утра. Представляете, профессор?

– А у меня – сорок два, – сказал профессор. – И с утра и всегда. И тапочки, и сапоги. Всё сорок второго размера.

И он захохотал. И папа, и мама тоже улыбнулись. Стало ясно. Он поставит Вовку на ноги.

Профессор заглянул в Вовкин рот. Затем в нос и уши. Потом долго мял живот, будто искал там золотые монеты. Стучал по коленкам молоточком. Ноги сами подскакивали, словно чужие. Ещё он задавал Вовке глупые вопросы: «Где у тебя нос, покажи. А с закрытыми глазами?»

Наконец он успокоился. Сложил все свои молоточки и трубочки в портфель и сказал:

– Пугаться нечего. Никаких страшных болезней я у вашего мальчика не нахожу. Вы слишком надеетесь на лекарства. А ему надо делать зарядку, кататься на лыжах. Кстати, много у него друзей?

– Мало, – сказала мама. – Боятся заболеть.

– Плохие друзья, – сказал профессор. – В наши времена не боялись.

– В наши времена, – сказал папа, – лекарства так дорого не стоили.

Профессор улыбнулся:

– Знаете, что я вам советую? Если люди боятся, надо животное завести. Собаку, кошку… Или хомяка. Или аквариум с рыбками. Друг ему нужен. Настоящий. Верный. Надёжный, хороший друг. Пусть даже не человек. Дружба – это великая целебная сила!

Так в доме появился Кеша. Конечно, он не был ни собакой, ни кошкой, ни рыбкой, ни хомяком. Он был попугай. Но дела это не меняло. Кеша должен был стать Вовке настоящим другом. Как он появился? Это разговор особый…

Глава вторая

Дядя Боря – лётчик

Дядя Боря жил на первом этаже, а Вовка на девятом. Первый этаж – самый неудобный. Любопытные с улицы заглядывают, кошки в форточку прыгают, машины гудят, собаки лают. Но дядя Боря любил свой первый этаж. Ни на какой другой его бы не променял. Потому что для человека, который в небе всю жизнь провёл, близость к земле имеет немалое значение. Какая с высоты земля? Не земля, а глобус. Ни кошки, ни собаки, даже слона не увидишь. Лес – зелёное пятно. Река – голубая верёвочка. Озеро – лужа. И как в этой луже люди купаются? Нога – и то не уместится. Нет! Совсем неинтересная с высоты земля. То ли дело – первый этаж. Любое дерево, любой листочек – вот они, прямо перед глазами. А свист ветра? А шум дождя?

Осенью откроешь окно – пряные ароматы. Всё пахнет. Влажная земля, листья, хлеб из булочной.

И улетать не хочется. В любимое небо.

Дядя Боря женился поздно. На стюардессе Наташе. Красивой, доброй и умной женщине. Она понимала: если дядя Боря на ней не женится, то останется до конца своих дней холостяком. И некому будет на старости лет ему лекарство подать или укрыть тёплым одеялом. Никто не спросит утром: «Как ты спал, дядя Боря?» Или вечером не скажет: «Спокойной ночи, дядя Боря. Пусть снятся тебе только хорошие сны!»

Своих детей у них не было. Был только Вовка с девятого этажа, сын дяди-Бориного друга. И тётя Наташа, и дядя Боря очень любили Вовку. Когда он разбил большую цветную вазу из настоящего китайского фарфора, они и глазом не моргнули.

А тётя Наташа сказала:

– Ваза – ерунда. Главное, что не порезался. Зачем нам эта ваза? Только мешала. Полкомнаты занимала. Я пыль с неё устала вытирать. Залезаешь на неё, как альпинист. Того и гляди, разобьёшься. А теперь, спасибо Вовке, бояться нечего!

– И хорошо, что разбил, – добавил дядя Боря. – Я в Китай слетаю, ещё больше вазу куплю. В три этажа. Поставим на улице – пусть все любуются!

Это он уже в рифму сказал, от полноты чувств.

Но в Китай дядя Боря не полетел, а полетел в Африку. В западную провинцию. Самую, самую западную. С одной стороны океан, с другой – горы, а в центре – аэродром. Вот и вся провинция. И ещё непроходимые джунгли, по краям аэродрома.

И когда самолёт приземлился, со всех сторон к нему побежали разные продавцы. Разные, потому что товары у них были разные. У одних – вкуснейшие тропические фрукты. У других – красивейшие фигурки из слоновой кости. У третьих – живой товар: змеи, черепахи и огромные попугаи. По уму не уступающие человеку. Только в Африке такие попугаи водятся. В самой западной провинции. Их всему можно обучить. И на рояле играть, и на роликах кататься. У нас они миллионы стоят, а там на каждой ветке висят. Срывай – не хочу!

Дядя Боря «срывать» их с ветки не стал, а честно купил у коричневого африканского продавца за 7 африканских тундриков. Это около 7 тысяч рублей на наши деньги. Больше африканских денег у дяди Бори не было, хватило только на самого маленького попугая.

Но коричневый продавец в белоснежных одеждах – в рубашке белее снега, белых шортах – и с очень, очень белыми зубами сказал:

– Ты правильно сделал, дядя Боря. Много я видел попугаев, но не доводилось мне видеть более умного, более смышлёного. Бери! Бери его, дядя Боря. Он молод. Что же будет, когда он вырастет?!

Так у Вовки появился попугай Кеша. Самый смышлёный из всех и самый умный попугай на свете.

Глава третья

Вы попались, Штирлиц!

И папа, и мама, и особенно Вовка были в восторге от Кеши. Он быстро освоился в незнакомой обстановке. Выучил новый для него русский язык. Говорил без акцента, будто родился не в Африке, а в Москве. Сам доставал из холодильника еду. Апельсины, бананы. Полюбил и обычные блюда. Сосиски с капустой, селёдку с картошкой. Но больше всего полюбил телевизор. Смотрел всё подряд. И «Санта-Барбару», и «Спокойной ночи, малыши», и «Встречи у САМОВАРА». Но особенно уважал детективы. С самого утра и до позднего вечера в квартире гремели взрывы, раздавались выстрелы, выли сирены милицейских и полицейских машин.

– Кеша, – говорил ему Вовка. – Чем смотреть всякую ерунду, взял бы книжку. Или в музей сходил.

– А чего я там не видел?

– Ничего ты там не видел. Ни художника Репина, ни картины художника Шишкина. Ни картины других великих мастеров.

– Видел. Недавно по телевизору показывали.

– Тогда, может быть, расскажешь? Какие картины они создали? – спрашивал Вовка.

– Расскажу!

Кешу было трудно переспорить.

– Художник Шишкин создавал картины про шишки. А художник Репин – про репы.

И Кеша радостно смеялся.

– Эх, Кеша, Кеша, – говорил Вовка. – И кто из тебя вырастет?

Однажды Вовка пошёл на хитрость. Вынул предохранитель, без которого телевизор не может работать. Ночью. Когда Кеша спал.

Утром, едва проснувшись, Кеша попытался включить телевизор, но тот хранил гробовое молчание.

– Вовка! Во-о-вка! – завопил Кеша. – Телевизор сломался!

Вовка осмотрел телевизор и грустно сказал:

– Ничего не поделаешь. Вечером придёт папа, починит.

Целый день, пока не работал телевизор, Вовка наслаждался тишиной. Сделал все уроки. Прочитал свою любимую книжку про мифы и легенды Греции. Но вечером пришёл папа и поставил предохранитель на место.

Следующей ночью Вовка решил повторить хитрость.

Тихо, на цыпочках, пробрался в гостиную, где на диванчике спал Кеша. Подошёл к телевизору. Но едва прикоснулся, Кеша вскочил с дивана:

– Ага! Я так и знал. Я предвидел. Вы попались, Штирлиц! Сушите сухарики. Папашу Мюллера не проведёшь. Вы – русский разведчик, а никакой не Вовка. Руки на голову или буду стрелять!

Пришлось во всём сознаться. Кеша торжествовал. Он решил отомстить Вовке. Показать, кто в доме главный.

Когда Вовка пришёл из школы, он придвинул телевизор к его дверям и дал такой мощный звук, что стены задрожали.

Телевизор вопил:

– Внимание! Внимание! Всем постам ГАИ. Остановите белые «Жигули»! Будьте осторожны. Преступник вооружён.

Вовка сидел за письменным столом и готовился к контрольной. Телевизор не умолкал:

– Где деньги? Говори! Или я проломлю тебе башку. Выдерну ноги. Кто убил Яшку-косого?!

Вовка достал из шкафа зимнюю шапку. Надел на голову. Опустил у шапки уши, завязал шнурки. Но и сквозь шапку доносилось:

– Получай! Ба-бах! Ещё получай! Ба-бах! И ещё! Ба-ах! Ах так?! Тах-тах-тах-тах!! Ба-бах!!

– Кеша, – попросил Вовка. – Сделай, пожалуйста, потише. У меня завтра контрольная.

Но Кеша только усмехнулся:

– А мне не слышно!

Гремели выстрелы, бандиты выясняли отношения:

– Это – за Яшку-косого! Ба-бах! А это – за Лёшку-кривого! Ба-бах!

Вовка не выдержал. Подошёл к телевизору и выдернул из розетки шнур. Кеша не ожидал такого решительного поступка.

– Ах, так? – закричал он. – Ах, вот ты как? С другом, да?! Я для него жизни не жалею… А он… Мне плохо. Воды-ы!

И шлёпнулся в глубокий «обморок». Чтобы посмотреть, как Вовка испугается.

Вовка пошёл на кухню, налил в стакан воды. И брызнул на лежащего «без сознания» Кешу.

Кеша пришёл в ярость. Он думал, Вовка будет просить у него прощения, плакать, уговаривать. Но чтобы облить водой!

– Ах, так! Ах, вот ты как с другом! Да? Ну всё. Прощай навек! Наша встреча была ошибкой.

Кеша подбежал к окну и вспрыгнул на подоконник.

– Ке-еша, – бросился за ним Вовка.

– Гуд бай, май лаф, гуд бай! – пропел на прощание Кеша.

В переводе с английского это означало: «Прощай, любимый. Не поминай лихом!»

И бросился вниз. С девятого этажа.

Перед самой землёй Кеша расправил крылья, описал крутую дугу, нырнул в расщелину между домами и уселся на ветку дерева:

«Ничего. Ты у меня наплачешься. Я тебя проучу. Ох, как я тебя проучу!»

Он взглянул на Вовкино окно…

И не нашёл его. Все окна в доме были одинаковые. Откуда он вылетел – неизвестно.

Глава четвёртая

Родительский дом

Кто хоть раз не ночевал дома, тот поймёт Кешу. Ох, как страшно оказаться ночью на улице, на ветке дерева, в полной темноте. Со всех сторон доносятся скрипы, таинственные шорохи. Вот-вот явится абсолютно голый скелет. Как в фильмах ужасов. Или вампир. Или псих с ножом. И заорёт во всю глотку: «А-а-а! Вот ты где! Больше всего на свете я люблю жирненьких молоденьких попугайчиков!!!»

Кеша хорошо знал: в таких случаях бесполезно кричать, звать на помощь. Пока в конце фильма не появится красивый молодой полицейский и не пристукнет злодея, никто тебе не поможет.

Всю ночь Кеша не сомкнул глаз. Вспоминал родной дом. Вовку. Свой уютный тёплый диванчик. Как было хорошо! Если и объявится злодей, всегда можно выключить телевизор.

Наконец наступило утро. Яркое, солнечное. Запели птицы, зачирикали воробьи. Вышел из подъезда толстый ленивый Кот. Зевнул и уселся на солнышке.

У всех было утро. Все были довольны жизнью. Все. Кроме Кеши.

Старая модница Ворона достала из мусорного контейнера соломенную шляпку. Примерила. Взглянула в осколок зеркала:

– Прр-релестно!

– А дырки? – спросил Кот. – В шляпе твоей – сплошные дырки.

– Фасон такой. Дырчатый, – сказала Ворона. – Как сыр. Чем больше дырок, тем лучше.

Кот усмехнулся:

– Эх, вы! Нищета. Вам всё хорошо. Дырки от сыра, объедки. И что за народ?

Воробей Коля, который клевал засохшую горбушку, поднял голову и с завистью сказал Коту:

– Хорошо вам, на всём готовеньком. А тут прыгай целыми днями в поисках куска хлеба.

– Хлеб? – презрительно сказал Кот. – Я хлеба не ем. От него толстеют.

– А что ты ешь? – спросила Ворона.

– Рыбу. Только очень свежую. Чтоб ещё дышала. Карпа, осетрину. Но больше всего люблю «Вискас».

– Вискас? – ахнул Коля. – Это что за рыба?

– Эх, вы, серость! – захохотал Кот. – «Вискас» – это заграничное питание. Бывает из мяса. Кролика, баранины. Или…

Он взглянул на Ворону:

– Или из птицы.

– Из птицы? – ужаснулась Ворона. – Какой ужас! Да ты – людоед!

Воробей Коля отпрыгнул в сторону:

– Как вы можете есть? Из птицы!

– Успокойтесь. Из такой птицы, как вы, мне даром не надо. У вас и мяса-то нет. Одни кости. Из вас «Вискас» не получится.

– У меня одни кости? – возмутилась Ворона. – Я не костлявая, я стройная. Я каждое утро аэробику делаю.

– Знаем мы вашу аэробику, – сказал Кот. – Крутимся, вертимся. Чтоб с голоду не помереть.

И он закрыл глаза. Давая понять, что разговор закончен. Кеше стал противен этот Кот. Его внешний вид… Сытый, довольный. Таких котов, будь его воля, он бы заставил хоть одну ночь провести на ветке. Голодными. Не сомкнув глаз. Тогда бы они поняли, что почём. Правильно говорят: «Сытый голодному – не товарищ».

Кеша вспомнил Вовку. Как Вовка его любил. Утром откроешь глаза: «Кеша, иди завтракать. Кеша. Завтрак на столе».

И какой завтрак! Фрукты, свежие булочки, конфеты…

Кеша проглотил слюнки. Ему стало жаль себя. Он даже сказал вслух. Вернее пропел:

Ро-ди-тельский дом…

На-ча-ло начал…

Ты в сердце моём…

Надёжный причал…

Он пел так жалобно, с таким чувством. Не хуже самого Льва Лещенко, которого частенько видел по телевизору.

И Ворона, и воробьи, и даже Кот замерли от удивления. Все обернулись в его сторону.

– Бра-во! Бра-во!

Кеша спрыгнул с ветки и поклонился публике. Каждому приятно, когда его хвалят.

– Бра-во! Бра-во!

Ворона достала припрятанный на чёрный день огрызок яблока и поднесла певцу. Коля отдал свой кусочек хлеба.

А Кот… И куда девалась его лень? Подпрыгнул, вбежал в подъезд и через минуту вернулся с целой гроздью бананов:

– Примите. От восторженных зрителей.

Кеша ещё раз поклонился:

– Ну, что вы, что вы. Как-то неудобно. Зачем всё это? Не стоило беспокоиться.

А сам при этом подумал: «Ничего, как-нибудь проживём!»

Глава пятая

Кеша – знаменитость, Кеша – звезда!

И наступила новая, необыкновенная жизнь. Все хотели видеть и слышать знаменитого Кешу. Его забавные истории.

– Прилетаю я как-то на Таити, – рассказывал Кеша, – ветер северный, порывистый. Временами дождь. А Хрюша мне и говорит: «Вот тебе батончик „Марс“. Держи. Съел – и порядок!» А я отвечаю: «Только – „Дирол“! Тройная защита от кариеса! Чистота – чисто „Тайд“!»

Зрители хохотали, аплодировали. Но Кеша не выступал бесплатно. После каждого выступления его должны были кормить. Иначе он не выходил на сцену. «Только птички бесплатно поют», – часто повторял он фразу известного русского певца Шаляпина. – «А я не птичка, я попугай».

Однажды Кот подошёл и сказал:

– Хочешь у меня дома выступить?

– Где, где?

– У моих хозяев. Не бесплатно, конечно. Плеер получишь. Или джинсы.

Кеша чуть не задохнулся от счастья. Но виду не показал.

– А джинсы какие? Фирменные? – спросил он.

– Обижаешь, – сказал Кот. – Других не носим.

– Ну, ладно, – согласился Кеша. – Так и быть. Выступлю. Только джинсы – вперёд. До концерта.

– Хорошо, – сказал Кот.

– А после концерта – плеер!

– Будет тебе и плеер. У нас этого добра навалом.

– А во время концерта – сок. Ананасный. Двадцать банок! – не успокаивался Кеша.

Кот усмехнулся:

– Не лопнешь?

– Не-е… Я что не выпью, с собой возьму!

На следующий день, ровно в пять часов, как договаривались, Кеша нажал кнопку звонка. Дверь ему открыл Кот:

– Проходи.

Кеша прошёл.

Никогда, даже в кино про миллионеров, он не видел ничего подобного. С потолков свисали хрустальные люстры. Повсюду пальмы в деревянных бочках. А комнат столько – можно заблудиться.

– Шесть квартир объединили, – похвастался Кот. – Четыре на нашем этаже. Одну этажом выше и одну под нами.

– А так можно? – изумился Кеша.

– Нам всё можно!

Кешу ждали. За огромным столом сидело несколько крепких парней. Одинаково постриженных. В мешковатых куртках. Среди парней были и девицы. Тоже одинаковые. С длинными ногами и в коротких юбках.

– Ну?! – спросил самый здоровенный, наверное, хозяин дома. – Что ты умеешь?

– Он всё умеет, – подобострастно сказал Кот. – Такое выдаёт, обхохочешься.

– Тогда давай, чего ждёшь? Выдай нам, чтоб мы тоже обхохотались, – сказал Хозяин.

Кеше вся компания сразу не понравилась. Уж очень они себя нагло вели. Но он не подал виду. Ради джинсов и плеера стоило потерпеть.

– Прилетаю я как-то на Таити, – начал Кеша. – Вы не были на Таити?

– Были, – вдруг сказал один из парней.

– И ничего особенного, – сказала сидящая рядом с ним девица. – Океан, жарища. Вода – жуть! Живьём сваришься.

Кеша растерялся. Вопрос, который он задавал, не требовал ответа.

– Значит, вы были на Таити? – спросил он.

– Были, были! Дальше давай!

– Понятно, – сказал Кеша. – Значит, вы были на Таити. И я там был…

– Мёд, пиво пил, – сказал Хозяин.

Все засмеялись.

– При чём тут мёд? – обиделся Кеша.

– А при чём тут Таити? – спросил Хозяин.

– А притом, что прилетаю я как-то на Таити, а Хрюша мне и говорит…

– А каким рейсом летел? – спросил всё тот же парень. – Нашим или сингапурским?

Кеша обиделся:

– Вы будете слушать или нет?

– Будем, будем, – сказали все.

– Так вот, – снова начал Кеша. – Прилетаю я как-то на Таити… Вы не были… то есть вы были на Таити. А Хрюша мне и говорит: «Вот тебе „Марс“. Съел и порядок…»

– Кого съел? Хрюшу?

Это сказал Хозяин, и все просто скорчились от смеха. Кеше стало так обидно, что он чуть не заплакал.

– Не буду я у вас выступать!

– То есть как это не будешь? – спросил Хозяин. – А плеер, а джинсы?

– Ничего мне от вас не надо!

– Ишь какой, – сказал Хозяин. – Обиделся. Уж и пошутить нельзя. Только ему можно. Давай выступай! Как договаривались.

– Не буду!

– Значит, на принцип пошёл, – сказал Хозяин. – И у меня есть принцип. Или ты будешь выступать, или я из тебя пёрышки повыдергаю. Будешь голеньким, как мороженая курица.

И он направился к Кеше. Но Кеша взлетел к потолку, а потолки были высокие, чуть ли не четыре метра. Попробуй, достань. И оттуда, с высоты, Кеша крикнул своим обидчикам:

– Сами вы – мороженые курицы. Строите из себя. Расселись, развалились. А в искусстве ничего не понимаете!

– Лови его! Держи! – закричали Кешины зрители, выскакивая из-за стола. – Ты нам за всё ответишь!

Они стали кидать в Кешу яблоки, груши. Стараясь сбить его как вражеский самолёт. Но Кеша уворачивался от их снарядов, пытался добраться до открытой форточки. И это ему удалось. Последнее, что он видел, как Хозяин запустил вслед ему кокосовый орех, но попал в люстру. Раздался грохот и звон разбитых хрустальных подвесок.

А Кеша вылетел на свободу.

Глава шестая

Однажды в студёную зимнюю пору

Незаметно наступила зима. Стало рано темнеть. Задул холодный ветер и оборвал все листья с деревьев. Остались самые крепкие, самые закалённые. Но и они не выдерживали. То один, то другой срывался, описывал прощальный круг и падал на землю.

Кеша жил теперь в соседнем доме, на чердаке. Прятался от холода и от владельца Кота. Кот рассказал, что хозяин поклялся его подстрелить.

Начался отопительный сезон, и на Кешином чердаке было жарко, как в Африке. Только не росли бананы и другие вкусные вещи. Даже простые батоны не росли. Даже самые дешёвые сухарики. Кешу кормил воробей Коля. Если бы не Коля, Кеша бы умер от голода. Но с каждым днём доставать еду становилось всё труднее. Зима – не лето. Снег, метели. Все продукты словно попрятались от холода.

– И что за люди? – возмущался Коля. – Влетел я в магазин. Большой такой, двухэтажный. Схватил кисть винограда. Ну, маленькую, совсем зелёную. Так охранник взял ружьё и давай по мне палить. Из двух стволов. Еле крылья унёс.

– Ну, а виноград где? – поинтересовался Кеша. – Где, я тебя спрашиваю, виноград?

– Не удержал. Простите.

– Трус! – закричал Кеша. – Я тут с голоду помираю, а он мне басни рассказывает!

– Не сердитесь, – оправдывался Коля. – Я на рынок слетаю. Чего-нибудь принесу.

Но Кеша не успокаивался:

– И это называется «друг». Из-за своей жалкой ничтожной жизни готов товарища предать!

– Почему «жалкой»? – обиделся Коля. – Для меня моя жизнь вовсе не жалкая.

– Не жалкая? А кому она нужна? Кроме тебя?

– А ваша? – спросил Коля. – Ваша жизнь кому нужна? Кроме вас?

– Моя?! Сравнил! Моя жизнь принадлежит народу. Всему человечеству. Такие, как я, рождаются раз в сто лет. В тысячу. А ты? Кто ты есть? Жалкий, серенький, никому не нужный воробьишко. Таких – тысячи, миллионы. В Китае вас просто палками бьют. Чтоб много не ели.

У Коли на глазах выступили слёзы:

– Я вообще не ем. Всё – только вам. Каждую корочку, каждую крошечку.

– Ладно, – согласился Кеша. – Обижаться не надо. Я по-дружески. Есть очень хочется. А ты давай, собирайся. Нечего засиживаться.

– Устал я, – сказал Коля. – Мне бы отдохнуть, поспать.

– После. После поспишь. Ну?.. Лети. Летите, голуби, летите…

Коля глубоко вздохнул, взобрался на раму чердачного окна… Взмахнул крылышками и растворился в снежной метели.

Час его не было, два. Кеша начал волноваться. Если с Колей что-то случится, тогда точно – помирать ему с голоду.

И тут на чердак влетела Ворона.

– Ко-о-ля! – завопила она.

– Что? – испугался Кеша.

– Кошка. Чуть не съела. Слабый он стал, еле чирикает. Прыгнула на него… Если б не я да другие воробьи… Не видать бы нам больше Коли.

Кеша похолодел. Его Коля, его дружочек. Такой маленький, такой пушистенький. Чуть не погиб. Из-за него.

– Где он? – закричал Кеша. – Где Коля, мой друг сердечный?

– В подъезде. С ним Кот рядом. Дежурит.

Коля действительно лежал в подъезде. У радиатора отопления. Глаза закрыты, еле дышит. Кот отпаивал его валокордином.

– Угробил товарища, – мрачно сказал Кот. – А ещё друг. Такой друг хуже любого врага.

– Я?! – обиделся Кеша. – Я хуже врага? Я для Коли готов на всё. Мне жизни для него не жаль.

– Знаем, – сказал Кот. – Видели. Коля голодный, а всё тебе несёт.

Кеше стало стыдно. Они правы. Он во всём виноват. Он. Один. Во всём. И больше никто.

Он опустил голову и направился к выходу из подъезда.

– Ты куда? – удивилась Ворона.

– После узнаете!

Глава седьмая

Сам пропадай, но друга выручай

Кеша решил твёрдо. Он спасёт Колю. Поставит на ноги. Достанет всё, что надо. Витамины, свежие фрукты. Парное молоко. Чёрную икру. Ну, что ещё? Что ещё надо, когда человек умирает? Пусть даже не человек, воробей.

Первым делом Кеша решил проникнуть в супермаркет напротив дома. С красивым заграничным названием «ЖИРТРЕСТ». Около магазина всегда стояли потрясные машины. Оттуда выходили люди с полными корзинами еды. С яркими пакетами, коробками, банками. Однажды, когда из рук молодой дамы выпала корзинка, Кеша подхватил пару банок. Дама всё равно бы не нашла: одна банка закатилась под машину, а другую он отфутболил за угол.

В первой банке оказались очень вкусные сосиски. Во второй – пахнущий лимоном крем. Он и то и другое съел. После сосисок ничего особенного не произошло. А после крема он долго пускал мыльные пузыри. Крем этот был особый. Для ухода за кожей.

Кеша поднял воротник курточки и уверенно направился к дверям магазина. Как будто он только-только вышел из подъехавшей машины. Но его сразу остановил охранник:

– Собакам и кошкам нельзя! Здесь написано. Неужели не видишь?

– Я не кошка. И не собака, – обиделся Кеша. – Я попугай!

– Какая разница? – сказал охранник.

– Что?! – возмутился Кеша. – У кошки есть клюв? А летать ваша кошка умеет?

– Кошки всё умеют, – улыбнулся охранник. – Я сам у Куклачёва видел… Иди, иди! Или применить силу?

Кеша не стал дожидаться применения силы. Он полетел в другой магазин. Совсем маленький. Не больше Вовкиной комнаты. Он решил обменять там самое ценное, что у него было, – золотой африканский медальон – на продукты. Медальон был подарен родной бабушкой. Когда она скончалась в возрасте 173 лет. От скарлатины.

Продавец магазина был похож на актёра Ролана Быкова. Из фильма про золотой ключик. Он долго изучал медальон. Подкидывал, царапал, пробовал на зуб. Наконец сказал:

– Приходи завтра. Я схожу в милицию. Узнаю, может, ты этот медальон украл?

– Что?! – завопил Кеша. – Его мне подарила бабушка.

– Какая ещё бабушка? – сказал продавец и повесил медальон себе на шею.

Кеша понял. Продавец просто хочет украсть его медальон.

– О’кей, – сказал Кеша хриплым голосом. Так обычно разговаривали в фильмах бандиты. – Ты прав, приятель. Я его украл. Снял с Яшки-косого. А его самого зарезал. Бритвой «Жилет». «Жилет», «Жилет». Лучше в мире нет!

У продавца затряслись руки.

– Дай пожрать, – сказал Кеша. – Трое суток не ел.

– Бери, что хочешь, – сказал продавец.

– Всё хочу!

Кеша набрал полную сумку еды.

– А в этом баллончике что? – спросил он напоследок.

– Крем для торта, – сказал продавец. – Тут нажимаешь, а отсюда – крем. Бьёт как из огнетушителя.

– Отлично, – сказал Кеша. – Дай мне его, приятель.

Кеша взял баллончик, направил в лицо продавцу и нажал кнопку. Из баллончика ударила струя. Продавец барахтался, как утопающий, в кремовом потоке.

Кеша отобрал свой медальон и с полной корзинкой еды вышел из магазина. Он был счастлив – сейчас он спасёт Колю.

Но тут ему на плечо легла чья-то рука. Очень тяжёлая. Кеша обернулся. Рука принадлежала хозяину Кота.

– Здорово, – сказал Хозяин. – Узнаёшь? Из химчистки иду. Костюмы сдавал, рубашки. Платья, юбки. Всё соком забрызгано. На полмиллиона сдал. Цены, а? Закачаешься. Ничего не осталось. Одолжи миллион. Завтра отдам. Деньги очень нужны.

– У меня нет, – прошептал Кеша.

– Денег нет, а столько накупил. И чёрную икру, и фрукты. Два ананаса. Сок. Бисквиты, джем…

– Это для друга. Плохо ему. Умирает.

– А кому сейчас хорошо? – спросил Хозяин.

И взял у Кеши сумку с едой.

– Забираю. В счёт долга. Разбогатею – отдам, – сказал Хозяин.

Кеша чуть не плакал. Он всё достал. А тут… Ну, почему ему так не везёт?!

Хозяин Кота сел в роскошный автомобиль и укатил. Кеша поднял голову. Многоэтажные здания светились огоньками. Там, за окнами, сидели люди. Ужинали или обедали. В тепле, перед телевизором. Только он один… И Коля. Холодные, голодные. Почти при смерти. Нет! Он этого не допустит. Если никто ему не поможет, он сам возьмёт!

И Кеша расправил замёрзшие крылья.

На первом балконе ничего не было. Кроме старых автомобильных колёс. И двух жестянок с краской. Красивых, но несъедобных.

На другом балконе – сломанный холодильник. В холодильнике – снег, пустые майонезные банки. И больше ничего.

Ещё один балкон. Ещё… И ещё…

Кеша глянул в балконную дверь. Там, в комнате, на обеденном столе… Ваза с фруктами. Печенье. Конфеты. И никого!

Кеша попробовал открыть дверь. Балконная дверь подалась. Он вошёл в комнату, осмотрелся. В углу стоял школьный ранец. Кеша вытряхнул из него учебники, загрузил ранец фруктами, конфетами, печеньем. Закинул на плечи и, весело насвистывая песенку «Конфетки-бараночки», направился к балконной двери.

Но она оказалась запертой. А рядом с ней стоял паренёк лет десяти и потирал от удовольствия руки:

– А вас я попрошу остаться…

Глава восьмая

Кеша нанимается на работу

Нового хозяина Кеши звали Вовкой. Но он был совершенно не похож на его Вовку, прежнего. Вовка-2 был жутким лентяем. Он ничего не хотел делать. Ни учить английский язык. Ни заниматься игрой на скрипке, ни овладевать теннисным спортом – всё, что требовали от него родители. Они нанимали Вовке-2 педагогов и тренеров, но всё это оставляло его равнодушным. Любимым его занятием было лежать на диване и мечтать.

– Представляешь, Кеш, – говорил Вовка-2, – представляешь? Мы нашли с тобой клад. И купили остров в Тихом океане.

– Таити?

– Хорошо. Пусть будет Таити… И живём мы с тобой в хижине. На берегу океана. Целыми днями ничего не делаем. Купаемся, смотрим видик и лопаем фрукты. Бананы, кокосы, маракуда…

– Маракуйя, – поправил Кеша.

– А ты откуда знаешь? – удивился Вовка-2.

– У нас, – сказал Кеша, – откуда я родом, этого добра больше, чем у вас картошки. На каждом шагу растёт. Он у меня – во где!

И Кеша показал, где у него этот маракуйя. Вовка-2 позавидовал:

– Здорово. И чего ты уехал?

– Надоело! – сказал Кеша. – Всё надоело. Фрукты-овощи. Безумная роскошь одних и нищета других. Захотелось трудностей. Борьбы. Найти цель в жизни. Настоящую, большую цель. Идти к ней сквозь годы лишений. Преодолеть всё на своём пути и дойти. В жизни всегда есть место подвигу!

Кеша точь-в-точь повторил слова героя-полярника из американского фильма «Снежное безмолвие Аляски». Но Вовка-2 не видел этого фильма, и слова Кеши произвели на него сильное впечатление.

– Хорошо тебе, – сказал он. – Твоя мечта намного серьёзнее моей. Я только о себе думаю, а ты о других людях. Молодец!

– Когда о других думаешь, сам лучше становишься, – сказал Кеша. – Я всегда думаю только о других.

– Ты совсем как мои папа и мама, – сказал Вовка-2. – У папы моего мечта, как всех людей и зверей вылечить от всех в мире болезней. Даже псевдоним он себе взял: Айболит Айболитович Айболитов. А у мамы мечта: как бы меня научить всему. Английскому языку, теннису, игре на скрипке. А у меня мечта: уехать на необитаемый остров, подальше от мамы и папы.

Раздался телефонный звонок. Кеша подхватил трубку:

– Алло?! Кто говорит? Одну минуточку…

Он зажал трубку рукой и прошептал:

– Учитель музыки.

Вовка отчаянно замахал руками.

– Это Иван Арнольдович? – спросил Кеша уже женским голосом. – Рада вас слышать. Это мама говорит. Да, его мама. Вы знаете, заболел. Да, какой-то жуткий радикулит. Не может смычка поднять… Да, да… Весь вечер играл – и нате… Или плечо скрипкой натёр, или мышцы смычком растянул… Спасибо, спасибо. Я передам…

Кеша положил трубку.

В этом и заключалась его работа. Отвечать на телефонные звонки голосом мамы или папы, когда звонят учителя и тренеры. Ещё отвечать папе и маме, когда они звонят, а Вовка в это время гоняет с ребятами мяч или раскатывает на роликах. За это Вовка-2 платил ему жалованье. И Кеша покупал на заработанные деньги продукты для Коли.

– И вот на этом острове… – продолжал Вовка. – Живём мы себе, живём. Лопаем фрукты, как вдруг находим клад.

– Ещё?! – удивился Кеша.

– Да. Ещё. Главное, начать. И что мы с ним делаем?

– Покупаем ещё остров, – сказал Кеша.

– А зачем нам два острова? – теперь уже удивился Вовка.

– Один – тебе, один – мне, – сказал Кеша.

– Ну, ты даёшь! – сказал Вовка-2. – Тебе – остров! Ну и ну… Вот это да…

– А чем я хуже тебя?

– Чем? А тем, что я – человек, а ты – попугай. Понял разницу? И ты ещё к тому же у меня работаешь. И всё, что мы с тобой нашли или найдём, принадлежит мне, как человеку и хозяину.

А ты – просто наёмная рабочая сила. Тебе ничего принадлежать не может. Как моему работнику – раз. И как попугаю – два. Попугаи не имеют права на собственность. Вот и вся разница. Понял теперь?

– Понял, – сказал Кеша. – А теперь пойми ты. Неважно, кто у кого работает. Раз вместе нашли клад, значит, он общий. И неважно в данный момент, кто человек, а кто попугай. Если бы я один нашёл клад, он был бы чей?

– Мой, – сказал Вовка-2.

– Как твой? – возмутился Кеша.

– Остров мой? – спросил Вовка-2. – Мой. На нём нашли клад? На нём. На моём острове. Значит, клад, как и остров, принадлежит мне. Согласен?

– Нет. Не согласен, – сказал Кеша.

Снова раздался звонок.

– Илья Вартанович?.. Нет, он болен… Да, это его мама. Он, понимаете, вашей ракеткой натёр мозоли. И не может смычок держать, то есть ракетку…

Кеша посмотрел на Вовку-2, тот делал отчаянные знаки.

Кеша спросил шёпотом:

– А клад как? Пополам? Или…

– Пополам, пополам, – замахал руками Вовка.

– Хорошо, – сказал Кеша в трубку. – Как только поправится… Да, да, это его мама…

Кеша и Вовка-2 не видели, как дверь в коридоре открылась и в квартиру вошла настоящая мама.

Она остановилась в дверях, слушая этот телефонный разговор.

– Да, – продолжал Кеша. – Спасибо. И вам. Большое спасибо.

Кеша повесил трубку, и только тогда они с Вовкой увидели Вовкину маму.

В этот же день Кеша был уволен с работы и вернулся на свой и Колин чердак.

Глава девятая

Под крышей дома своего

Коле становилось всё хуже и хуже. Несмотря на усиленное питание, он не шёл на поправку. Никуда не вылетал с чердака, целыми днями сидел в углу – у огромной трубы отопления. Там было особенно тепло. Вдобавок ко всему он простыл, его мучил кашель. Кеша старался его расшевелить, рассказывал всякие смешные истории, но Коля лишь грустно улыбался.

Иногда они играли в шахматы. По своим собственным правилам. Чёрных фигур было восемь, а белых – одиннадцать. Самые высокие фигуры (короли и королевы) ставились в углу доски. Они, понятно, были самые ценные. Их окружали кони, пешки и другие, название которых ни Кеша, ни Коля не знал. Задача игры состояла в том, чтобы добраться до короля и королевы противника. И свалить их с доски. Били по очереди. Клювом. Как хоккеисты клюшками. Надо было клювом ударить по своей пешке так, чтобы она полетела и развалила крепость противника. Кеша лучше играл в шахматы, у него клюв был больше. Но чтобы доставить Коле радость, он часто поддавался. Промахивался или бил мимо. Коля каждый раз возмущался:

– Это нечестно. Я так играть не буду.

– Что нечестно?! Что?! – кричал Кеша. – Что я мимо попасть не могу? Я стараюсь изо всех сил, но мне не везёт. Чем я виноват?!

Но Колю и выигрыш в шахматы не радовал. Он продолжал кашлять, да так, что чей-то портрет в углу жалобно позвякивал.

А однажды утром Коля отказался от еды. И не стал умываться. Обычно Кеша вылезал через чердачное окно на крышу, набирал кастрюлю снега. Растапливал снег у отопительной трубы. И они по очереди умывались. Кеша делал зарядку. Не потому, что хотелось, а чтобы Коле показать пример. Потом Кеша готовил завтрак. Овсяные хлопья, семечки, немного изюма. Всё это он размешивал в ржавой миске вместе с молоком или ряженкой. Сытно и питательно. В обед они ели фрукты: финики или сушёный чернослив.

Пока заработанных Кешей денег хватало, и до весны они должны были дотянуть.

Когда Коля отказался от завтрака и не стал умываться, Кеша понял – дело совсем плохо. Колю надо спасать, надо вызывать доктора. И он решил обратиться к отцу Вовки-2, Айболиту Айболитовичу Айболитову.

На следующий день тот приехал на своей красненькой, проржавевшей «Ладе». Поднялся лифтом на последний этаж. Дальше шла железная лестница-стремянка к чердачному люку. На ушках люка висел тяжёлый замок. Но Кеша давно подобрал к нему ключ из множества ключей, валявшихся на чердаке.

Айболит Айболитович долго не мог отдышаться, принимал валидол.

– Здоровья нет, – жаловался он. – Всё других лечу, некогда собой заняться. Ну, ладно. Где ваш симулянт? Почему лежит, а не играет в футбол, волейбол, баскетбол?

– Он даже в шахматы не играет, – пожаловался Кеша. – Говорит «нету сил».

– А вот мы сейчас проверим! – сказал доктор. – Нет сил, или он прикидывается.

Профессор достал всякие трубочки, ложечки, прибор для измерения давления. Долго выстукивал и выслушивал Колю. Стучал по его лапкам. Лапки сами собой подскакивали. Потом он сложил всё в чемоданчик и вздохнул:

– Что я могу сказать? Положение не из лёгких. Простуда на фоне общего ослабления организма. И нервное истощение. Хорошо бы переменить обстановку. Поехать на юг, к солнышку. Прогреть лёгкие, горло. Подышать йодистым морским воздухом… Что я могу ещё сказать? Ничего!

Кеша попытался вручить профессору за визит конверт с деньгами, но тот наотрез отказался:

– Вот поправитесь, разбогатеете, найдёте, как мой сын, клад, тогда и расплатитесь.

И он кряхтя и охая стал спускаться по лестнице.

«Конечно, – думал Кеша, – хорошо бы отвезти Колю в Африку. На фрукты и витамины. На жаркое солнышко. Но как?»

Коля продолжал кашлять. А тут новая неприятность. Ночью в подвале прорвалась труба отопления. На чердаке стало холодно, как на улице. Кеша завернул Колю в тряпьё, прижал к себе. Но Коля дрожал, кашлял. На него больно было смотреть.

И тогда Кеша решился на отчаянный шаг.

Он собрал обломки стульев, старые газеты, обрывки обоев – всё, что валялось на чердаке, что могло гореть… И разжёг костёр.

Сначала огонь особенно не разгорался. Но это друзей устраивало. Они грелись у костра и радовались своей находчивости. Но вдруг вспыхнула пластмассовая канистра. От неё загорелся старый матрац.

Кеша носился как угорелый. Забрасывал огонь снегом с крыши. Но не тут-то было…

Внизу раздались крики. Завыли сирены пожарных машин.

В окне чердака показался пожарный в блестящем шлеме. Ударила струя воды. По огню, по Кеше, по Коле. Кеша закричал:

– Вы что, не видите? Здесь больной. Выключите воду. Немедленно! Убирайтесь отсюда!

Пожарник с недоумением уставился на них. Затем подцепил длинной палкой с крючком. Сначала завёрнутого в тряпьё Колю. А потом и Кешу. Спрятал их в свою огромную брезентовую куртку. И они все вместе поехали вниз, по пожарной лестнице.

Глава десятая

Сижу за решёткой, в темнице сырой

Сам начальник 117-го отделения милиции подполковник Ружьёв учинил Кеше и Коле строгий допрос:

«Зачем они подожгли чердак?

С какой целью?

Кто главарь банды?

Где соучастники?»

– Не было у нас никого, – оправдывался Кеша. – Ни главаря, ни соучастников. Только я и Коля. А чердак подожгли с целью обогрева. Труба лопнула. А Коля болен. Холод ему противопоказан. Ему тепло нужно. Понимаете?

– Нет, не понимаю. Если каждый, у кого лопнет труба, будет чердак поджигать? Что получится? «Москва, спалённая пожаром»?

– Не получится «Москва, спалённая пожаром», – оправдывался Кеша. – У каждого есть тёплые одеяла, электрические обогреватели. Папа и мама наконец. А у Коли никого нет. Кроме меня.

– Неправильно вы рассуждаете, гражданин Кеша, – сказал подполковник Ружьёв. – Я сам детдомовский. А друзей у меня больше, чем у папенькиных и маменькиных сыночков. Взвод наберётся. Может, и рота. А может, и целый полк.

– Вам хорошо, – сказал Кеша. – Вы – человек. А у нас все друзья разлетелись. Кто на юг, кто по домам.

– А кто и на чучело, – грустно сказал Коля и закашлялся.

– Понимаю, – сказал подполковник Ружьёв. Он встал со стула и прошёлся по комнате. – Но духом падать нельзя. У нас люди хорошие, добрые… И откуда только преступники берутся?

Коля снова закашлялся.

– В больницу бы его, – посоветовал подполковник.

– Не хочу в больницу! Не хочу. На солнышко хочу. В Африку.

– Куда, куда?

– В Африку, – подтвердил Кеша. – Нам врач посоветовал. Там Коля мигом поправится.

– Ну, вы, ребята, даёте!

Подполковник Ружьёв подошёл к огромной карте мира, которая занимала полстены в его кабинете:

– Знаете, где Африка? Вот она. Через полмира надо лететь.

– Ничего, – сказал Кеша. – Я однажды летал. И как видите, жив.

– Повезло, – сказал подполковник. – Один раз повезло, другого раза не будет. А если буря, а если гроза? А если ракету по вам пустят? Вон сколько до Африки государств. И каждое государство небо своё охраняет. Нет. Я думаю, не в Африку вам надо, а в «живой уголок». В школу. Там тоже тепло, и ещё питание.

Подполковник снова прошёлся по комнате.

– Ладно. До утра здесь побудете. А утром разберёмся.

Он подошёл к окну и попробовал на крепость решётки:

– Красота! Из специальной стали. И двери не хуже. С сейфовыми замками. Так что, ребятки, до утра.

Он выдвинул ящик письменного стола, достал пистолет, бутерброды, термос. Пистолет спрятал в сейф, бутерброды положил на тарелку, а термос поставил на стол:

– Питайтесь. А спать разрешаю на моём диване.

И дверь за подполковником Ружьёвым захлопнулась. И повернулся несколько раз ключ. В замочной скважине, с другой стороны.

Кеша бросился на диван:

– В «живой уголок»! Ха-ха! Ой, не могу. Ещё бы в клуб «Белый попугай».

– Или на птичий рынок, – сказал Коля.

– Нас… Вольных и свободных. В «живой уголок»… Выставлять как пособие.

– Лучше уж на чердаке, – сказал Коля. – Лучше уж замёрзнуть…

– Стоп! – прервал его Кеша. – Что за панические настроения? Что за неверие в собственные могучие силы?

– А могучие решётки из специальной стали?

– Могучие решётки? – Кеша захохотал. – Я чуть не лопнул от смеха. Они же для кого? Они же для людей!

Кеша подскочил к окну:

– Смотри!

Он открыл форточку и просунул в неё голову:

– Да здравствует свобода!

Но это он не крикнул, а сказал шёпотом. Чтоб только Коля услышал. И не в окно, а в сторону Коли.

Коля обрадовался:

– Летим?

Но Кеша остановил его:

– Погоди. Перелёт дальний, начальник прав. Надо подготовиться. Изучить маршрут. Утеплиться. Выспаться. Тогда и полетим.

Глава одиннадцатая

Птицы счастья завтрашнего дня

Однако жизнь распорядилась иначе.

Только подполковник вышел из дверей вверенного ему отделения, к нему подошёл симпатичный молодой человек крепкого телосложения.

Подполковник не испугался, только пожалел, что оставил пистолет в сейфе. От молодого человека это не ускользнуло.

– Пожарник Кирилл, – представился он. – Старшина, вольнонаёмный. Взысканий и детей не имею.

– Отлично, – почти успокоился подполковник. – Хотя детей иметь вам бы не помешало. Я сам детдомовский… А в чём, собственно говоря, дело?

Пока Кирилл упрашивает подполковника отдать ему «на поруки» Кешу и Колю, расскажем немного о самом Кирилле.

Пожарный отряд, где служил Кирилл, был лучшим в городе, он прибывал на пожар задолго до его начала. Если кто-то играет со спичками или включает неисправные электронагревательные приборы, он сразу выезжает. И в этом лучшем в городе пожарном отряде лучшим пожарником был Кирилл. За пять лет службы он спас трёх старушек, одного доберман-пинчера, семь котят и восемь золотых рыбок вместе с аквариумом. Кешу и Колю он тоже спас. Не только от огня, но и от уголовной ответственности.

Дома Кирилл строго отчитал нарушителей:

– Разве можно разжигать на чердаке костёр? Это всё равно что в комнате.

У Кирилла была чистенькая однокомнатная квартирка. Кеше и Коле он отдал свою комнату, а сам устроился на кухне. На раскладушке.

– Живите пока, погорельцы. Зима пройдёт, дальше подумаем.

Но долго жить погорельцам у Кирилла не пришлось. Нинка не дала, его подружка. Ох уж эта Нинка! Ну и Нинка. При Кирилле она была одна, а без него – другая. Два разных человека. Когда дома был Кирилл, она была ласковая, добрая, заботливая. Кешу и Колю кормила, по головке гладила: «Ах, вы мои птенчики, ах, вы мои любимые…» Но стоило Кириллу выехать на пожар, она выгоняла Кешу и Колю из комнаты, плюхалась на кровать и кричала вслед:

– Развели тут птичник. Отдохнуть негде. Птицы счастья завтрашнего дня!

Ещё Нинка могла часами разговаривать по телефону. Без Кирилла, конечно. У неё было много приятелей и подружек.

Спать она могла целыми сутками. И только перед приходом Кирилла вскакивала, поспешно приводила себя в порядок.

– Кирюша, дорогой. Я так устала. Целый день бегала по объявлениям. И секретарши не нужны, и машинистки, теперь везде компьютеры… Нет! Я больше так не могу. Наймусь в палатку, продавщицей. Или грузчиком. Не могу больше так.

Кирилл её успокаивал:

– Ну, что ты, что ты, Нинуся. Или я мало зарабатываю? Найдёшь себе работу по специальности. Успокойся.

Посуду в доме тоже мыл Кирилл. Готовил почти всегда он. Бельё в прачечную носил он, за продуктами ходил он.

Кеша и Коля просто выходили из себя.

– И что он в ней нашёл? – возмущённо спрашивал Кеша. – Неряха, лентяйка.

– Врунья, – добавлял Коля.

– «Ах, я устала, Кирюша… Ах, моя птичка-Кирюша… Ах, мой зайчик… Ах, моя рыбка…» Тьфу! Зоопарк, а не дом. А он и уши развесил.

– Может, он её любит? – спрашивал Коля.

– За что! – кричал Кеша. – За что такую любить? За невымытую посуду? Будь я на его месте, я бы так сказал: «Знаешь, дорогая… лети-ка ты на все четыре стороны света. Хочешь в продавщицы, хочешь в грузчики… Лишь бы – от меня подальше!»

– Три, – сказал Коля.

– Что «три»?

– Вы три стороны света назвали. А четвёртая? Какая?

– Четвёртая? – Кеша задумался. – Четвёртая такая же, как и третья. Только ещё дальше.

Однажды они решили Нинке отомстить за грубое к себе отношение. Ночью, когда Кирилл был на дежурстве, Кеша вошёл в комнату, где она дрыхла, и голосом Кирилла сказал:

– Нинуся, вставай. Твой зайчик пришёл, рыбка ты моя золотая.

Нинка вскочила и заверещала:

– Ёжик ты мой… Я только прилегла, котик… Ах, мой пёсик.

– Кисюня моя, – сказал Кеша. – Заюня.

– Ласточка, черепашечка, – сказала Нинка и зажгла свет.

Кеша и Коля чуть не лопнули от смеха. Этим же утром Нинка заявила Кириллу:

– Кирюшечка, кисочка моя. Выбирай, зайка. Или эти птички, или я, рыбка. А в этом птичнике, киска, жить отказываюсь, суслик ты мой.

И ушла из дома «искать работу грузчика». Кирилл долго думал, мрачно ходил по комнате, пил чай, выходил, несмотря на холод, на балкон. Затем посадил перед собой Кешу и Колю, встал перед ними на колени и сказал:

– Не могу я без Нинки, понимаете? Всё знаю. И какая она, и как к вам относится. Но не могу. И без вас не могу. И решения поэтому не могу принять. Не могу принять решения. Простите меня за это. Простите, братцы, не знаю, что делать.

Он встал с колен:

– Поеду на работу, хоть и выходной у меня. Может, повезёт, будет пожар. Там я успокоюсь. Может, и приму на пожаре решение. В огне лучше думается.

И ушёл.

– Всё! – сказал Кеша. – С меня хватит. Не хочу больше жить среди лжи и вранья. Не хочу и не буду. Не буду и не хочу. Завтра же вылетаем.

– Куда? – спросил Коля.

– В Африку. Врач сказал, тебе надо климат менять, вот и полетим на солнышко.

– Африка далеко?

Кеша достал давно припасённую карту:

– Не очень. Сначала на Киев полетим. На юго-запад.

Он провёл по карте черту.

– В Киеве переночуем и двинем на Одессу. От Одессы – вдоль черноморского побережья… Поймаем попутный ветер, он нас до Турции донесёт.

– А если не поймаем? – спросил Коля.

– Поймаем, – сказал Кеша. – Над морем всегда ветры дуют. Только нужный надо найти.

– И сильно дуют? У меня кашель, – сказал Коля.

– В самый раз, – успокоил его Кеша. – Не так, чтоб очень, и не очень, чтобы так. Они тёплые, морские. Полезные для здоровья. Не то, что здесь. Летишь себе, ничего не делаешь, только дышишь морским воздухом. Как на курорте.

– Так бы всю дорогу лететь, – обрадовался Коля. – Вот бы и до Киева так.

– До Киева нет моря, – сказал Кеша и ткнул в карту. – Вот! Зелёное и жёлтое – это земля. Видишь? А вот – синее. Это море. Вот оно: Чёрное море.

– Синее вижу, – сказал Коля, – а чёрное – нет.

– Чёрное – это название. А на карте оно синего цвета.

– Если оно синего цвета, так должно и называться. Синее море. А не Чёрное.

– Знаешь что, милый друг, – сказал Кеша. – Так мы далеко не улетим. Мы ещё с места не тронулись, а ты меня своими вопросами замучил. Вот долетим до Африки, тогда спрашивай, что хочешь.

Кеша сложил карту:

– Вылет назначаю на завтра. На семь часов двадцать минут.

Двадцать минут Кеша добавил в последний момент. Для солидности. Чтоб Коля понимал: у него всё просчитано. Каждые двадцать минут.

Глава двенадцатая

Первая посадка

На следующий день, ровно в 7 часов 20 минут утра, Кеша и Коля вылетели из окна и взяли курс на Африку. У Кирилла было ночное дежурство, поэтому они ему оставили записку:

«Дорогой и любимый пожарник Кирилл! Мы очень тебе благодарны за отеческую заботу о нас. У тебя дома мы были как дома. Большое тебе за всё хорошее спасибо. В нашем отлёте просим никого не винить».

И подписались:

«Кеша и Коля. Твои друзья до гробовой доски».

Записку сочинил Кеша. Но Коля тоже расписался. Окно они аккуратно прикрыли снаружи, чтобы не выстудило квартиру. Последний раз взглянули сквозь стекло и поднялись в воздух.

Было ещё темно. Машины внизу ехали с зажжёнными фарами. Горели фонари, мигали светофоры. Редкие прохожие прятали лица в воротники. Хоть и не очень холодно, но дул резкий февральский ветер.

Коля летел в шерстяном свитере, сделанном из обычной детской перчатки. Пальцы у перчатки были отрезаны. Из дырки от среднего пальца выглядывала Колина голова. Вместо большого пальца и мизинца – махали крылья. А хвост был никак не утеплён. Он управлял полётом.

Кеша тоже утеплился. Он был в подаренном ему Кириллом брезентовом чехле от инструментов.

В бесчисленных карманчиках помещались компас, бутерброды, деньги, туристский ножик и другие походные вещи.

Летели они на юго-запад в сторону Лужников. Оттуда – до кольцевой дороги. Там надо было найти развилку на Киевское шоссе.

И строго над шоссе – на Киев. Чтобы не прилететь в Тамбов или Новосибирск.

Киевское шоссе потому и Киевское, что ведёт только на Киев.

Показались Лужники. Они пролетели над огромной, словно жерло вулкана, чашей стадиона. Кое-где вспыхивали искры электросварки. Такая рань, но уже велись работы, монтировалась гигантская крыша.

Пролетели над чёрным, не замёрзшим в эту зиму, руслом Москвы-реки, чуть правее метромоста. И стали забирать вверх, преодолевая Воробьёвы горы.

Вдруг Коля закашлялся и остановился в воздухе, отчаянно махая крыльями.

– Что с тобой? – подлетел к нему Кеша.

– Не могу, – сказал Коля. – Задыхаюсь. Воздуха не хватает. Видно, судьба моя – умереть на родине. На Воробьёвых горах.

Кеша возмутился:

– И не стыдно? После первых трудностей. Первых суровых испытаний. Возьми себя в руки. То есть в крылья… Собери все свои силы. Сожми клюв. Вперёд! К новым победам. В Африку. Она не за горами.

Но, взглянув на Колю, понял: «Коля прав. Не долететь ему до Африки. Ему и до Киева не долететь».

– Хорошо, – сказал Кеша вслух. – Сделаем привал. Отдохнём, перекусим. А там будет видно…

Они опустились на самую верхнюю точку лыжного трамплина. На будочку судьи, покрытую корочкой льда, с обвисшими вниз сосульками.

– Да-а, – сказал Кеша. – Далеко же мы улетели.

Коля продолжал кашлять.

– И что за народ, эти воробьи, – рассуждал Кеша. – С виду маленькие, крепенькие. Ничего им не страшно. Ни зима, ни холод. Прыгают себе, чирикают. А вот грянет испытание. Настоящее. Сразу в кусты. Кашель у них, насморк. Упадок сил.

– Не надо так про воробьёв, – сказал Коля. – Не надо. Если я такой, то они при чём? Воробьи самые терпеливые. Им много не надо. Корочка хлеба и всё. И уже довольны. И счастливы, и чирикают. Не завидуют никому. Они самые добрые, воробьи.

– Видел я, какие они добрые, – проворчал Кеша. – Из-за этой корочки готовы удавиться. Друг друга отпихивают. Бьют клювом. Хорошо, не насмерть.

– И среди воробьёв есть разные, – сказал Коля. – Есть и плохие. А среди попугаев нет?

– Нет! – сказал Кеша. – Попугаи все хорошие: у нас в Африке еды навалом.

– И никогда не дерутся?

– Бывает. Когда я ему бананы принёс, а он есть не хочет. Вот тогда и до драки доходит.

Коля не стал спорить. Он снова закашлялся. Кеша вынул термос с горячим чаем:

– Хлебни, воробей!

– Спасибо, попугай.

Коля хлебнул. Ему стало легче.

– Знаешь, друг, – сказал Кеша. – Необязательно нам в Африку своим ходом лететь.

– А как? – спросил Коля.

– Очень просто. Повсюду ракеты, кибернетика. А мы с тобой крылышками машем.

– Не пойму я вас, – сказал Коля.

– Потому и не понимаешь, что воробей. А я предлагаю – на самолёте. Понял? Лететь не снаружи, а внутри. В тепле и комфорте. И скорость другая, и музыка, и питание.

– А билеты?

Кеша похлопал по карману, где были деньги:

– «Мани-мани-манэ…»

Когда есть монеты, будут и билеты.

Глава тринадцатая

Рейс «Москва – Африка»

Аэропорт «Шереметьево» жил обычной жизнью. Улетали и прилетали самолёты. Вспыхивали зелёные огоньки на табло. Как собачки на поводке, катились чемоданы. Разноязыкая речь, смех, объятья, поцелуи. Есть от чего растеряться. Но Кеша сразу же направился к окошку «Справки».

– Здравствуйте. Надо в Африку. Срочно. Бабушка при смерти. Два билета. Я и сопровождающий.

Девушка, в синем форменном костюмчике, с удивлением взглянула на Кешу:

– Вы, по-моему, попугай?

– Какое это имеет значение? Попугай я или слон. Здесь я прежде всего пассажир.

– Извините, – вежливо сказала девушка. – Если вы попугай, вам нужна справка. От ветеринара. Что вам сделали прививки.

И ещё. Как попугай, вы не можете лететь один. Без сопровождающего.

– Есть у меня сопровождающий. Я говорил.

– А он кто? Тоже попугай?

– Нет. Он воробей.

Девушка только развела руками.

Кеша понял. Спорить с ней бесполезно.

«Как глупо и несправедливо устроен мир. Всё для людей. Всё для человека. Всё на благо человеку», – подумал он.

И тут он увидел дядю Борю, а дядя Боря увидел его. Они бросились навстречу друг другу.

– Кеша! Куда ж ты пропал? Вовка, твой дружок, совсем извёлся. Не спит, не ест. Объявление дал. «Пропал Кеша, друг. Особые приметы – попугай».

Кеше стало жаль Вовку.

– Я вернусь, дядя Боря. Передай Вовке. Обязательно вернусь.

Я его простил. Но мне надо в Африку. Срочно. Друга спасать.

– У тебя там друг?

– Здесь.

И Кеша кивнул на Колю, который пристроился под лавочкой.

– Солнце ему нужно, тепло. Понимаешь, дядя Боря. А то он загнётся.

– Да-а, – только и сказал дядя Боря. – Жаль, я в Африку не лечу. А то бы прихватил. Обязательно прихватил бы. Но я в Лондон лечу. Понимаешь? В Лондон. Там погода похуже нашей. Дожди, туман. Нельзя Коле в Лондон. Никак нельзя.

Дядя Боря задумался. На его лице прорезались морщины. Оно стало мужественным и волевым. Как в фильмах про пилотов. Которые совершают вынужденные посадки или обезвреживают террористов.

– Пассажирами вам не улететь. Может, в качестве груза? Бегите на грузовой склад. Найдёте там начальника, Василия Ивановича. Скажите: дядя Боря просил. Очень. Если, конечно, возможно. Оформить вас в качестве груза.

Дядя Боря достал из кармана бумажник и протянул деньги:

– Вот. Чтоб всё по закону. Это – за груз. И чтоб квитанция была.

Он достал ещё бумажку, помельче:

– А это – на питание. До Африки долго лететь.

– Не надо на питание, – гордо сказал Кеша. – На питание у нас есть. Не маленькие. – И он похлопал себя по карману.

– Отлично! – похвалил его дядя Боря. – Значит, всё понял? Скажешь, дядя Боря просил. Очень.

Но Василия Ивановича на складе не оказалось. Он работал в другую смену. А Николай Семёнович, его сменщик, оформить Кешу и Колю в качестве груза наотрез отказался.

– Что придумали! Они и отправитель, они и груз. А кому мне квитанцию выписывать?

– Нам, – сказал Кеша.

– Вам? Но вы же – груз. А кто отправитель?

– Мы. Мы отправители.

– Если вы отправители, то где ваш груз?

– Вот, – сказал Кеша. – Перед вами стоит.

– Нет, милые мои, – сказал Николай Семёнович. – Такого не бывает. Если ты отправитель, то ты – не груз. А если ты груз, то отправителем уж никак быть не можешь.

Склад был заставлен ящиками, железными контейнерами, бочками, коробками. По складу раскатывала тележка, впереди у неё, как у слона, были огромные бивни. Бивни опускались и поднимались. Перемещали вверх и вниз огромные тяжести. И вдруг с «бивней» посыпались ящики. Николай Семёнович с криком бросился туда.

Кеша схватил Колю, и они спрятались за контейнером.

Там они просидели до позднего вечера. Когда Коля начинал кашлять, Кеша зажимал ему рот и сверху накидывал ещё брезентовый жилет.

Наконец склад опустел. Задвинулись тяжёлые ворота. Горело только несколько лампочек в металлических сетках. Кеша осторожно выбрался из укрытия и стал осматривать грузы.

«Лиссабон»… «Мон-Реаль»… «Сеул»… «Бомбей»…

И вдруг он увидел надписи на коробках: «Гвинея». На каждой коробке он прочитал: «Гвинея». Гвинея – это же Африка!

Внутри оказались бананы. Кеша и Коля вынули часть бананов и залезли в одну из коробок. В банановом аромате они скоро заснули. И сквозь сон почувствовали толчки, услышали крики грузчиков, поняли, что их куда-то везут, грузят в самолёт…

– Спи, – сказал Кеша. – Когда будет Африка, я тебя разбужу.

Глава четырнадцатая

Вот тебе и Африка!

Ни Кеша, ни Коля не знали, что груз бананов и других продуктов предназначался вовсе не в Африку, а совсем в другую часть света.

В Арктику. На дрейфующую полярную станцию «Северный полюс-77». Почти на самую макушку земли. А надпись «Гвинея» на коробках означала не пункт назначения, а страну, из которой прибыли бананы в Москву.

Не знали и не могли знать Кеша и Коля, что обычно такой груз завозится ледоколами. А если уж и ледоколы не могут пробиться сквозь толстенные льды, то вертолётами. Вертолёты поднимаются с палубы ледоколов и переносят на льдину тяжёлые грузы.

И совсем не знали Кеша и Коля, что от льдины полярников несколько дней назад откололся кусок величиной с хоккейную площадку. Но вместо хоккеистов на этой площадке находился продуктовый склад.

И этот склад уплыл в неизвестном направлении. А у полярников остался только мешок картошки и несколько луковиц.

В специально созданном штабе решили: немедленно забросить продукты самолётом. Мешка картошки полярникам надолго не хватит.

А ледокола они вряд ли дождутся.

И вот летит на север грузовой самолёт. Вместо пассажиров – ящики с продовольствием. Вместо ковровой дорожки на полу – ролики. Чтобы удобней было скатывать ящики в хвост самолёта, когда там откроется специальный люк и полетят на парашютах консервы, колбасы, крупы, фрукты, упакованные в коробки и ящики. И приземлятся они точно на льдину. И спасут полярников от голодной смерти.

А Коля и Кеша, ничего не подозревая, лежали среди бананов и мечтали о жаркой и прекрасной Африке.

– Соскучился я по родине, – говорил Кеша. – По друзьям детства. По родителям. По природе и животному миру. Ты в Африке мигом поправишься. Виноград там – во! Как яблоки. А яблоки – как дыни.

– А дыни? – спросил Коля.

– А дыни не поднимешь. Подъёмный кран нужен. И грузовик.

– Я дыни очень люблю, – сказал Коля. – Там семечки вкусные.

– Вот чудак, – сказал Кеша. – Зачем тебе семечки? Тебе витамины нужны, фрукты. А там они всегда свежие. Не то, что эти бананы. Два часа летим, а они уже портятся. Мягкие, расползаются.

– Это потому, что мы на них лежим, – сказал Коля.

– Нет, не потому. Если б мы в Африке были, сколько на бананах ни лежи, только крепче становятся.

– Да-а, – мечтательно сказал Коля. – Хорошо в Африке.

А хлеб там есть? Такой чёрствый, засохший. Чтоб корочка была твёрдая. И лучше чтоб чёрный. Он дольше сохраняется.

Кеша отвернулся от Коли. Бананы под ним жалобно всхлипнули. Из коробки вытекла струйка бананового сока.

– Всё! Больше не разговариваем. Я ему про Африку, а он мне про свою серую, прошедшую в нищете жизнь.

Дальнейшую часть пути они провели молча. Кеша был обижен на Колю: «Я для него жизни не жалею, а он…» А Коля был обижен на Кешу: «Строит из себя. Подумаешь, сокровище африканское…»

Но вот напряжённое гудение моторов стало тише. Кеша и Коля почувствовали, что у них закладывает уши.

– На посадку пошли, – сказал Кеша. Он однажды летел самолётом. – Здравствуй, Африка!

Они услышали голоса:

«Подлетаем… Хлопцы, не промахнитесь… Парашюты проверили?.. Приготовились… Сбрасывай!!»

Дохнуло холодом – это открылся в хвостовой части самолёта люк. Ящики куда-то покатились…

И вдруг Кеша и Коля почувствовали, что падают. Внутри всё оборвалось…

Резкий толчок – это открылся парашют. Бананы под ними превратились в липкую лужу. Жуткий пронизывающий холод. Казалось, это длилось вечность. И снова толчок. Приземлились. Кеша и Коля захлёбывались банановой кашей. Но было так холодно, что сок начал замерзать и они стали покрываться ледяной корочкой.

– В-вот-т т-так Африка, – стуча зубами, сказал Коля. – Похуже, чем в холодильнике.

– Н-нав-верно, кондиционер в-включили, – сказал Кеша. – Чт-тоб жарко н-не было…

И снова они услышали голоса.

«…Тушёнка три ящика… Масло… Крупа ящик… А здесь фрукты… Смотри-ка, бананы! Прямо из Гвинеи… Егор, ты целые грузи… А эту коробку оставь. Она и так потекла. С ней ничего не случится… Потом подберём».

– Случится! Случится!! – закричали Кеша и Коля, понимая, что замерзают.

Полярники, не веря своим ушам, открыли коробку.

Их изумлённым глазам предстали: попугай Кеша и воробей Коля. Покрытые белым банановым инеем. А взглядам Кеши и Коли предстала чёрная полярная ночь, снег, несколько людей в меховых шубах, меховых сапогах, меховых шапках.

– Вот так Африка, – только и промолвил Кеша.

Глава пятнадцатая

В жизни всегда есть место для подвига

Кеша и Коля сразу стали всеобщими любимцами.

Повар Дима готовил для них специальные блюда. Для Кеши – фруктовые запеканки. Для Коли – ореховые муссы. Дима был большим мастером своего дела. Когда продуктовый склад откололся от льдины и уплыл в неизвестном направлении, Дима не растерялся.

Он умудрялся из картошки и лука готовить самые разнообразные блюда. «Картофельные оладьи с луковой подливкой», «зразы картофельные, фаршированные луком», «картофельная запеканка, соус а ля лук». И пусть это был один лишь картофель.

Но какие названия? Пальчики оближешь.

Повар Дима был ещё и врач. Полярники шутили: «У нас и повар и врач – в одном лице. После обеда недалеко бежать за медицинской помощью». Но это они шутили. Достаточно было попробовать его знаменитый борщ «Северное сияние». На свекольном борще плавала плёнка из топлёного молока и яичного желтка. Чуть прикоснёшься ложкой, жёлтое, белое и красное вспыхивало, как северное сияние!

Дима, уже как врач, взялся за Колю. Он лечил его тюленьим жиром. Ложку натощак – внутрь. И жировые компрессы на ночь. На лёгкие и бронхи. И Коля пошёл на поправку. Пропал кашель, появился аппетит. Каждый день он прибавлял в весе. Девяносто граммов… девяносто пять… девяносто семь… Уже и сто граммов были не за горами.

Кроме повара и врача Димы (в одном лице), на станции жили и работали ещё четырнадцать человек. Мужественные, сильные и весёлые люди.

– Хороший у вас коллектив! – часто говорил Кеша. – Дружный.

С таким коллективом… Не только вокруг полюса, вокруг всего земного шара можно проплыть. Аж до самой Таити. Кстати… Вы не были на Таити?

Полярники смеялись:

– Не были мы ни на какой Таити. Нас и здесь неплохо кормят.

Кешины концерты имели успех. Все соскучились по живым артистам. За всё время экспедиции, кроме Кеши, к ним никто не залетал.

Обычно концерты проходили в кают-компании. Это отдельно стоящий домик. Такой же, как остальные.

Из деревянных панелей. Только в нём не живут, а смотрят фильмы, концерты, обсуждают новости. Это – клуб, столовая и кинотеатр. А название – как на корабле. Потому что льдина – это большой корабль. Но плывёт он, повинуясь течениям, а не командам капитана. И бывает, откалываются от корабля другие кораблики. Например, продуктовый склад. Или домик радиста. Как случилось во время одного из выступлений…

Только Кеша начал свой концертный номер: «Прилетаю я как-то на Таити, а Хрюша мне и говорит…» – как раздался жуткий грохот.

Все бросились к окнам. И видят такую картину. В темноте ночи светятся огоньки. Как обычно. Над домиками, над метеовышкой… И только несколько огоньков, над домиком радиста, на палочках антенны – двигаются. Вроде корабль отходит от пристани. Радист Серёжа хватается за голову:

– Радиостанция!! Моя радиостанция!!

Все выскочили наружу. Произошла самая настоящая катастрофа. Часть льдины, где находился домик радиста, откололась от основной и медленно уплывала в неизвестном направлении. Так же, как уплыл недавно продуктовый склад.

Тревога!!! Дежурный по лагерю бьёт тяжёлым молотом по пустому газовому баллону.

Тревога!!! Все бегут к образовавшейся трещине. Но с каждой секундой она становится всё больше, всё шире, а домик всё меньше. Даже чемпион мира по прыжкам в длину теперь её не перепрыгнет.

И тогда Кеша понял: настал его звёздный час, его минута. Его мгновенье. Как в «Семнадцати мгновеньях весны». Как поёт Кобзон: «У каждого мгновенья свой резон… кому позор… ну, а кому бессмертие…» Вот оно, его мгновенье. Мгновенье, мгновенье.

– Товарищ начальник станции! – обратился он к начальнику станции, дважды герою, трижды лауреату, доктору наук, профессору и депутату. – Разрешите мне совершить подвиг. Перелететь на отколовшуюся часть льдины и передать по радио важное сообщение.

– И мне! – сказал Коля. – Разрешите.

Начальник станции снял с шеи шарф, обмотал им Кешу. Всего, всего. Как бинтами. Только крылья и хвост выпустил наружу. И голову.

А Колю утеплил вязаной шерстяной рукавицей. Но сразу он ничего не ответил. Переминался с ноги на ногу.

И дышал тяжело. И борода его стала белой от инея. Словно поседела. Все пятнадцать полярников молчали. И стояла такая тишина, какая, наверно, бывает в космосе. Если бы не скрип снега под сапогами – хрусть-хрусть… хр-ррусть-хрррусть…

– Разрешаю, – наконец сказал начальник. – На вашем месте так поступил бы каждый. Будь у него крылья. Передайте на Большую землю: «За нас не волнуйтесь. Продолжаем нести трудовую вахту. Все здоровы. Будем живы, не помрём».

– Слушаюсь! – чётко, по-военному, отрапортовал Кеша.

– Так точно, – добавил Коля.

Начальник поднял Кешу и Колю:

– Ну, соколы… Летите! Берегите себя… сынки.

Кеша и Коля взлетели. Несколько секунд их видели, потом они растворились в темноте ночи. Там, где светились огоньки радиостанции.

Хрр-ррусть-хррр-рррусть, хрррр-рррусть… хр-рррусть… – переминались с ноги на ногу полярники. «Как там?! Что там?! И долетели ли?»

Сколько прошло времени – никто не знал. Наконец раздался крик:

– Летят! Ле-етят!!

Из темноты вынырнули Кеша и Коля. Усталые, обледенелые.

И рухнули у ног полярников.

Их подхватили, внесли в кают-компанию. Растёрли, отогрели. Напоили горячим чаем. И только тогда разрешили говорить.

– Я в-всё сделал, – сказал Кеша. – Включил, вышел на связь. «Большая земля слушает», – сказали мне… Я им говорю: «У нас льдина треснула… Радиостанция уплыла…» Они не верят… «Хватит шутить. Мы голос радиста знаем…» И тогда делать нечего… Я твоим голосом сказал, Серёжа… Они сразу всему поверили… А Коля… Молодец… Ещё и сигнал бедствия отбил… Клювом…

– Морзянку? – удивился радист. – Откуда ты знаешь?

– В-в кино видел, – сказал Коля. – Вчера. «Семеро смелых» показывали. Старый фильм.

– Молодцы, – только и сказал начальник и провёл ладонью по глазам, чтоб никто не видел набежавших слёз. – Просто герои… Не испугались, справились… Вернёмся на Большую землю, представлю к награде.

Он прижал к себе Кешу, поцеловал.

А Коля сам к нему на плечо прыгнул.

Глава шестнадцатая

Вертолёты летят на помощь

Льдина полярников становилась всё меньше. Кусок за куском откалывался от неё.

И вот осталась совсем небольшая льдинка. На ней сгрудились люди, ценные грузы. От холода спасала одна-единственная брезентовая, с меховой подкладкой, палатка. Посредине горела и днём и ночью газовая горелка. Но всё равно стенки палатки заросли льдом.

Кеша и Коля каждый день летали на радиостанцию и сообщали новые координаты льдины. Летать становилось всё труднее. Домик радиста уплывал всё дальше и дальше. Последний такой полёт занял около часа. И это сквозь метель, при температуре воздуха «за бортом» минус 31 градус, в кромешной тьме. Ни солнца, ни звёзд, ни уличных фонарей.

Полярники, как могли, утепляли связных. Сшили им меховые ватнички, давали в дорогу термос с горячим чаем. Чтобы они не сбились с пути, пускали в воздух осветительные ракеты. Но каждый полёт мог оказаться последним.

– Нет! – говорил начальник. – Больше не пущу. Эх, и почему я не птица?

– Товарищ начальник! – каждый раз говорил ему Кеша. – Если не мы, то кто? Если бы каждый так рассуждал, мы бы не победили в войне. Не покорили бы космос.

И снова, и снова Кеша и Коля поднимались в воздух.

А в специально созданном штабе по спасению полярников не спали которые сутки. Думали, как оказать помощь. «Послать ледокол? Не успеет. Самолёт? А где он приземлится? Или, правильней, приснежится? Или, ещё правильней, приледнится?»

Наконец решили – вертолёт. И не один, а два. Если с одним что-то случится, второй долетит. Спасёт и полярников, и экипаж первого вертолёта.

Вертолёты вылетели из Мурманска и взяли курс на север. Летели в кромешной тьме, по приборам. Кроме приборов, ничего не светилось. Ни внутри кабины, ни снаружи. Сильные порывы ветра раскачивали вертолёты. Но лётчики упорно вели свои машины на север.

Кеша и Коля из домика радиста держали с вертолётами постоянную радиосвязь. По их голосам лётчики определяли курс. Громче голос – правильно летим. Тише – надо взять чуть вправо или влево.

Кеша не умолкал ни на секунду:

– Прилетаю я как-то на Таити, а Хрюша мне и говорит… Кстати. Вы не были на Таити?

– Не были, – отвечали лётчики. – Нас и здесь неплохо кормят. Чай, кофе, шоколад…

– «Марс»? – спрашивал Кеша. – Съел и порядок?

– «Баунти», – шутили лётчики. – Райское наслаждение. Море, пальмы…

– А не слишком ли жарко? – спрашивал Кеша.

– Не слишком. Минус 32 в тени.

– А на солнце? – спрашивал Коля.

– Кто его знает? Мы его полгода не видели.

Так проходил полёт. В доброй непринуждённой обстановке. Все старались друг друга ободрить.

Наконец лётчики услышали радостный голос Кеши:

– Видим вас! Видим. Возьмите немного на запад. Льдина там. Километрах в двух. Летите туда.

– А как же вы? – спросили лётчики.

– А мы сами прилетим, своим ходом. – бодро ответили Кеша и Коля. – За нас не волнуйтесь.

Вертолёты повернули на запад, и через минуту лётчики увидели сигнальные ракеты. Полярники были спасены!

Глава семнадцатая

Москва встречает героев

На Большой земле все следили за операцией по спасению. Не отходили от телевизоров и радиоприёмников. Ждали последних сообщений.

И Вовка вместе со всей страной ждал. И папа. И мама.

И дядя Боря с тётей Наташей. И Вовка-2. И Айболит Айболитович. И много, много взрослых и ребят, врачей, рабочих, инженеров, художников, бизнесменов, аграриев. Чуть ли не 150 миллионов человек.

Вовкин папа говорил:

– Герой. Просто герой. Ай да Кеша!

А мама добавляла:

– Теперь до этого героя не дотянешься. Кто мы для него? Простые скромные букашки.

Вовка возмущался:

– Как можно так говорить? Это же – Кеша. Наш Кеша.

Через несколько дней Москва встречала полярников.

На Внуковском аэродроме был выстроен почётный караул. Сам премьер-министр прибыл в длинном чёрном автомобиле.

С эскортом, как положено. А с ним ещё вице-премьер. И несколько простых министров. Среди встречающих были деятели науки и культуры, депутаты Думы и политические деятели.

Был среди них и Вовка. Но он был не в первых рядах, а среди сотен других встречающих. Он не стал говорить, что Кеша его друг. Никто бы всё равно не поверил.

И вот в небе появился самолёт. Белая стрелка на синем февральском небе. Всё ближе, всё ниже. Сверкнули солнечные зайчики в окошках иллюминаторов. Самолёт коснулся бетона. Прокатился сотню метров по взлётно-посадочной полосе. Остановился. И медленно поехал к толпе встречающих. К почётному караулу, девушкам с хлебом-солью, премьер-министру, оркестру, журналистам и телекамерам.

Первым произнёс речь премьер-министр. Премьер – это первый. Поэтому он всегда первым произносит речи.

Затем речь произнёс начальник экспедиции.

А затем слово предоставили Кеше.

– Дамы и господа, – сказал Кеша со специальной трибуны. – Бэби энд джентльмены. Лэди и бэби. От своего лица и лица Коли позвольте выразить сердечную благодарность за столь горячий и сердечный приём. Все наши чувства и наши помыслы, все наши мечты и надежды… Наши… мысли и сердца… Наши…

Кеша запнулся. Он много раз видел по телевизору, как говорят в подобных случаях, но не думал, что самому придётся.

– Наши чаяния в минуты отчаяния…

Коля незаметно подобрался к Кешиным ботинкам и ударил его клювом. Кеша взглянул на него и всё понял.

– Спасибо. – сказал он встречающим. – Большое спасибо!..

Раздались аплодисменты, засверкали вспышки корреспондентов, заработали кино- и телекамеры.

Подъехал празднично украшенный автобус. Полярники, а с ними Кеша и Коля поднялись в автобус и забрались на удобные кожаные сиденья. Автобус тронулся, толпа встречающих расступилась. Снова раздались возгласы и аплодисменты.

И вдруг Кеша разглядел среди встречающих Вовку. Кеша подпрыгнул и закричал водителю:

– Остановите! Пожалуйста. Это же Вовка!

Автобус зашипел и остановился. Открылась дверь. Кеша выскочил из автобуса. А навстречу ему уже бежал Вовка с огромным букетом цветов:

– Кеша!

– Вовка!

Их окружили журналисты, корреспонденты.

– Это – Вовка, мой лучший друг, – сказал Кеша, – Так и передайте. Так и напишите во всех газетах и журналах.

Но тут он заметил Колю. Коля стоял на ступеньках автобуса, и никто не обращал на него внимания.

– Коля! – крикнул ему Кеша. – Коо-оля! Лети к нам. Быстрей!

Коля не заставил себя ждать.

– А это – Коля. Мой лучший друг.

Из окошек автобуса выглядывали полярники.

– И это мои друзья, – сказал Кеша. – Самые лучшие. У меня много друзей. Самых лучших.

Кто-то из корреспондентов протянул в его сторону микрофон:

– Скажите… Программа «Новости»… У вас много прекрасных друзей. А как вы сами себя оцениваете?

– Как? – переспросил Кеша.

Все ждали его ответа.

– Знаете, – сказал Кеша. – Есть такая пословица: «Скажи, кто твой друг, и я тебе скажу, кто ты!»

И все очень обрадовались такому ответу. Хороший человек не будет дружить с плохим. Если твой друг хороший, значит, и ты… тоже… наверно, неплохой человек.

А попугай ты или воробей… Какое имеет значение?

А нас и здесь неплохо кормят!

Глава первая

Письмецо в конверте

Однажды Кот получил письмо.

Здравствуй, дорогой сыночек!

Пишет мама твоя, Мура Алексеевна. Ты меня, сыночек, конечно, не помнишь. А я тебя хорошо помню. И сестричек твоих, шестерых.

И четверых братиков. А где они сейчас, совсем не знаю. И тебя, сыночек, ни за что бы не нашла. Если бы по телевизору тебя не показали. Когда Кеша с полярниками прилетал. И там, сыночек, я увидала тебя.

Я сразу тебя узнала. Такие усы только в нашем роду встречаются. Ты стал очень толстым и важным. Прости маму старенькую за такие слова. Я очень, очень старенькая стала. Скоро мне стукнет семнадцать. Так хотелось увидеть тебя! Хоть одним глазком. Второй давно ничего не видит.

Кот Василий опустился в кресло и глубоко задумался.

Мать родная нашлась. Такое не каждый день случается.

Он включил магнитофон. Поставил свою любимую группу «Мяу-Кроль». Он любил эту группу – её пение очень напоминало кошачье мяуканье.

Василий слушал музыку, пил молочный коктейль и думал обо всём на свете. О матери, о своём сыновнем долге, о свежей рыбе, которую обещал привезти на ужин Хозяин, и о многом, многом другом, о чём и не расскажешь.

(Рецепт молочного коктейля: полстакана молока, немного сливок, две столовых ложки мороженого. Всё это сбить в миксере.

И добавить пару ягодок клубники. Или черешни. А ещё лучше – три капельки валерьянки.)

«Значит, мать нашлась, – думал Кот. – Родная и единственная. С одной стороны – радоваться надо. А с другой? Теперь письма ей надо писать. А то и ехать. В тьму тараканью. А зачем? Нас и здесь неплохо кормят!»

Как все коты на свете, Кот Василий больше всего любил себя. Самого красивого, самого умного и самого ленивого из котов.

Любить себя Василий начинал с самого утра. Как только просыпался.

Часов с одиннадцати. Он долго умывался. Чистил зубы, усы. Вычёсывал хвост. Смотрел на себя в зеркало. Поражался своей красоте. И уму. Правда, животик стал расти. Но ничего. Живот – признак счастливой жизни!

Затем Кот завтракал. Один. Хозяин к этому времени уезжал «делать деньги». Так говорят про людей, которые зарабатывают больше, чем им нужно.

В холодильнике у Кота была своя полочка. Со свежайшими продуктами. Сметанкой, маслицем, творожком, рыбкой. Чуть запах не тот – на помойку. Или Хозяину. Пусть сам доедает.

После завтрака – лёгкий сон на любимом диванчике. Или прогулка во двор. Или просмотр любимых мультиков.

Читал Кот мало. В школу не ходил. Учителя ходили к нему.

И по арифметике ходили. И по русскому языку. И по другим предметам. Хозяин обещал, что школьный аттестат Кот получит без отрыва от дивана. Но Коту не верилось. Уж очень плохо он усваивал предметы. Намного хуже, чем сметану и рыбу.

Хозяин приезжал домой поздно. Усталый, голодный. Ел свои любимые «Сибирские пельмени» и заваливался спать.

И каждый раз Кот думал: «Зачем ему нужны деньги? Ест он одни пельмени, да и выспаться, как следует, не может».

Хозяин приехал, как всегда, поздно. Усталый, голодный.

Бросил пельмени в кипящую воду и уставился в экран телевизора. Хозяйка приехала вместе с ним. Она берегла фигуру и никогда не ужинала.

– А я письмо получил, – сказал Кот.

– Письмо? – удивился Хозяин.

– Да. От родной матери.

И Кот прочитал письмо Хозяину. Тот внимательно выслушал.

– И что? – спросил Хозяин. – Чё ты волнуешься? Мало ли на свете матерей? И что? К каждой ехать прикажете?

– Но это моя мать, – сказал Кот. – Единственная и неповторимая в своём роде.

– А где она была раньше?

Кот взглянул на обратный адрес:

– В городе Верхне-Реченске была.

Хозяин захохотал:

– В Верхне-Реченске! А может, она тебе и не мать. А просто переехать к нам хочет? Знаем мы таких матерей!

– Нет, – сказал Кот. – Это моя мать. Взгляните на фотографию. И усы как у меня. И фигура, и пятно на лбу.

– Таких пятен, Василий, у каждой второй кошки.

– Это моя мать, – сказал Кот. – Я сердцем чувствую.

– А даже если твоя? Она тебя кормила-поила? Обувала-одевала? Нет! Я тебя кормил-поил, обувал-одевал. Выходит, я твоя мать, а не она.

– Она меня родила, и это главное.

– Я тебя больше чем родил! – сказал Хозяин. – Я тебя человеком сделал. Посмотри на пузо своё. Где ты ещё видел такое? У каких котов?

Хозяин начинал злиться, и это не предвещало ничего хорошего.

– Значит так, Василий. Или ты выбросишь это письмо из головы. Или – пожалуйста! На все четыре стороны. Знаешь, сколько вашего брата по помойкам рыщет?

Кот Василий хорошо знал. Рыться по помойкам его не очень устраивало. Это с одной стороны. А с другой, – он не любил, когда его «гладили против шерсти».

– А у вас самих есть мать? – вдруг спросил Кот.

В это время в комнату вошла Хозяйка.

Она давно ревновала Хозяина к Коту. Ей казалось, что он больше любит Кота. Кот был у Хозяина один. Семь лет. А Хозяек за это время поменялось штук десять.

– На помойке ему самое место. А то строит из себя. Кроссовки-тусовки, вискасы-пискасы. Тьфу!

Хозяйка присела на стул. Закинула ногу на ногу. Ноги у неё были красивые, длинные. Как и у всех предыдущих Хозяек.

– Знаешь что, – сказал Хозяин. – Ты, Жанка, в наши мужские дела не вмешивайся. Иди-ка лучше приготовь мне и Василию поесть. Мать у него нашлась. Василию – осетринку, а мне, по такому случаю, пельмени и бокал пива. Давай, давай. Пошевеливайся. Так, что ли, Василий?

– Так.

Осетринку он уважал. Особенно ту, которую покупал Хозяин. В самом дорогом магазине. Такую свежую, что кинь её в воду, поплывёт.

Может, Василий, поев осетринку, и забыл бы о материнском письме. И не поехал бы к родной матери в город Верхне-Реченск. И не читали бы вы сейчас, ребята, эту книжку.

А играли бы в футбол, волейбол, баскетбол. Или раскатывали на роликах. Или делали уроки. Или просто лежали на диване. И плевали в потолочек.

Но он поехал.

А всё потому…

Впрочем, об этом в следующей главе.

Глава вторая

Мать – она и в Африке мать!

Утро следующего дня выдалось жаркое.

И не просто жаркое, а очень жаркое. Асфальт, дома, люди просто плавились от жары. Даже памятники… Казалось, вот-вот спрыгнут с постаментов и убегут в тень.

Несмотря на жару Кот Василий вышел во двор. Очень уж хотелось поделиться с друзьями последней новостью.

Ещё в подъезде он услышал звонкий Кешин голос.

Кеша и Коля были теперь героями. И газеты о них писали, и по телевизору их показывали. Никуда от этих героев не денешься.

Это злило Кота. Подумаешь, полярников спас. И он бы так поступил на их месте. Если б были крылья.

Кеша был в центре внимания.

Его голос разносился по всему двору. И жара ему нипочём. Чем жарче, тем лучше. Как дома, в родимой Африке.

– …Прилетаем на полюс… Мороз – жуть! Кровь стынет. Минус пятьдесят в тени.

– А на солнце? – спросила Ворона.

– А солнца там вообще нет! Круглый год – ночь. А холод такой… Плюнешь… А изо рта вылетает сосулька!

– Пр-релестно!

– Так вот. Сидим мы в кают-компании, обедаем… Вдруг – хрясь! Льдина пополам. Радиостанция уплывает! Что делать? Спасать её или нет?

– Спасать! – воскликнула Ворона.

– А как спасать?

– Не знаю, – сказала Ворона. Хотя и хорошо знала как. Раз десять эту историю слышала.

– Что делаю я? – не унимался Кеша. – Несмотря на холод. Несмотря на пронизывающий ветер и полярную ночь?

– Что?

– Крылья – в руки. И полный вперёд!

– И я – полный вперёд, – обиделся Коля.

– И ты, – поправился Кеша. – Конечно. И ты. Мы вместе – полный вперёд!

– И вертолёты, – добавил Коля. – И они – полный вперёд!

– Вертолёты – потом. Они потом – полный вперёд. А сначала мы. Одни. В жуткий холод… И полярную ночь.

Василий не спешил прерывать Кешин рассказ. Он подождал, пока тот сделает паузу. Подошёл и негромко сказал. Вроде самому себе:

– А я письмо получил. От родной матери.

Все сразу обернулись к нему.

– Какая ещё мать? – насторожился Кеша.

– Родная, – сказал Василий.

– Откуда она взялась?

– От верблюда! – пошутил Кот.

Он достал письмо и с выражением прочитал.

– Пр-релестно! – только и сказала Ворона.

Теперь все смотрели не на Кешу, а на Кота. Теперь он был самым главным.

– Подумаешь, – сказал Кеша. – У меня тоже есть мать. Она ещё дальше живёт. К ней десять суток лететь надо.

– Самолётом?

– Нет. На своих двоих.

– Пр-релестно! – воскликнула Ворона. – Вот это мать!

– А что же она писем тебе не пишет? – спросил Кот.

– По какому ей писать? По-африкански? Знаешь, какой это язык? – завопил Кеша. – Знаешь, какой он сложный? Знаешь, как по-африкански «жара»?

– Как?

– Шшшшш… жаршшшш шшшшша. Вот как! Представляешь, сколько надо бумаги, чтобы хоть одно письмо написать? Тысячу тонн!

– Всё ты врёшь, – сказал Кот. – Нет у тебя матери. Если б была, то написала. Настоящей матери для сына ничего не жаль. Хоть тысячу тонн, хоть две… Хоть десять тысяч тонн.

– Есть у меня мать!! – закричал Кеша. – Есть!

– Нет.

– Есть!

Но все поняли: нет у Кеши матери. Если б была, то написала. Как Коту. А раз не написала – нет. Сколько ни кричи, сколько ни ори. Нет у него матери.

Ворона вздохнула и сказала:

– Я бы всё на свете отдала, чтоб была у меня мать.

– Да, – сказал Коля. – И я бы отдал.

– Моя мать меня любит, – сказал Кот. – Просто жить без меня не может. И я без неё не могу. Завтра же к ней поеду. Чтоб увидеть её. Хоть одним глазком.

И направился к подъезду.

Кеша был посрамлён. Никакие полярники теперь ему не помогут. Мать – это главное. Самое главное, что есть на свете. Мать – она и в Африке мать.

Кеша попытался спасти положение. Крикнул вдогонку Коту:

– Поезжай, поезжай. Маменькин сыночек. Жениться пора, а он к мамочке едет.

И засмеялся собственной шутке.

Но никто его не поддержал. Никто больше не засмеялся. Все были на стороне Кота. Все с завистью смотрели ему вслед. Всем хотелось иметь мать. Как Коту. Все ему завидовали.

Перед самым подъездом Кот обернулся и сказал:

– Мать – самое дорогое. Это вам не на Северный полюс летать.

И хлопнул дверью.

Решение поехать к матери созрело окончательно.

Глава третья

Здравствуй, мама!

Кот Василий сдержал слово.

Через несколько дней, ранним июньским утром, он прибыл в город Верхне-Реченск.

В поезде он почти не спал. Боялся, что Хозяин его догонит. Вернёт домой и выбросит на помойку. И было за что. Во-первых, Василий уехал без спроса. Во-вторых, прихватил с собой карманные деньги. Столько, сколько поместилось в карманах.

В-третьих… Впрочем, Хозяину хватило бы и этих двух причин.

Как догонит? Неважно как. На машине, на самолёте. Или выпустит по поезду ракету. Хозяин всё может, если захочет.

И когда, наконец, состав подъехал к Верхне-Реченску, только тогда Василий успокоился и вдохнул полной грудью влажный речной воздух.

Город Верхне-Реченск назывался так, потому что стоял выше по течению другого города, Нижне-Реченска. И по одному названию было понятно, в какую сторону течёт река. Конечно, от Верхне-Реченска к Нижне-Реченску. Иначе бы эти города назывались наоборот.

Как только Кот сошёл с поезда, его окружили водители машин. Все предлагали его подвезти. Среди них были и пожилые дяди, и совсем юные – чуть ли не школьники. Была даже одна тётя-водитель. Очень похожая на дядю. С папиросиной во рту, в брезентовых штанах и в кепке.

Приятно было сознавать, что ты – важная персона. Что все хотят тебя подвезти.

Кот выбирал, выбирал и выбрал молодого парня в военной гимнастёрке. У паренька были усы. Как у самого Василия. Это всё и решило.

Водитель долго торговался. Говорил, что не может ехать за такие малюсенькие деньги, что его ждут на запуске ракет, что полковник собственноручно его расстреляет за опоздание.

Но всё же согласился.

Кот взобрался на высокое сиденье газика, и они затряслись по местным дорогам.

Город поразил Василия обветшалыми зданиями. Кривенькими, косенькими. Совсем как в кино про прежнюю жизнь.

Ехали они, ехали, наконец приехали.

Дом, где жила мать, оказался солидным двухэтажным строением. С колоннами, балкончиком и железной крышей. Вот только выглядел он жалко. Всё на нём потрескалось, обвалилось. Из-под обшивки выглядывали брёвна и доски.

Кот нажал кнопку звонка.

За дверью долго не отзывались. Наконец послышались шаги.

– Кто там? – спросил женский голос.

– Василий, – ответил Кот.

– Кто, кто? Я не слышу.

– Василий! – крикнул Кот.

– Порфирий? Какой Порфирий?

– Василий! – закричал Кот прямо в замочную скважину. – Кот! Василий!

– Василий, – обрадовался голос. – Ох ты, Господи!

Дверь тут же открылась.

На пороге стояла полная седая женщина.

В цветастом халате. Таком ярком, что, казалось, она выглядывала из букета цветов. Её лицо сияло от радости и было самым ярким цветком в этом букете.

– Ой! Неужели Василий?

– Да, – сказал Кот. – К родной матери приехал.

Женщина обернулась и крикнула в глубину коридора:

– Мура Алексеевна! Это – к вам, Мурочка!

Через несколько секунд из темноты появилась сухонькая старушка. Шла она, держась за коридорные стены. Это была его мать. Такое же пятно на лбу. Такие же ушки. И конечно, такие же усы. На плечи накинуто детское пальтишко. Сквозь толстые очки глядели огромные глаза.

Василию она была чуть ли не по пояс.

– Мама!

Старушка приподнялась, вся потянулась к нему:

– Сыночек.

Василий нагнулся и обнял её за худые плечи. Старушка заплакала.

Цветастая женщина тоже заплакала.

Так втроём они и простояли некоторое время. Старушки плакали, а Василий их утешал:

– Ну, всё хватит. Знал бы, не приезжал.

Понемногу старушки успокоились.

– Чего ж мы стоим? – сказала цветастая, Вера Денисовна. – Пошли в комнату.

Василий прошёл вслед за ними в дом.

Внутри было очень прохладно. Как будто работал кондиционер.

– А я ей говорю: приедет. Не может не приехать, – говорила цветастая. – Сын – к родной матери – и не приедет? Ну? Кто был прав, Мурочка?

– Вы. Как всегда – вы.

– Не спит, не ест. Всё в окно смотрит.

– Ты чего? – обиделся Василий. – Как я мог к родной матери не приехать? Мать – она и в Африке мать!

Василия проводили на второй этаж. В специально отведённую комнату.

Он оглядел свои апартаменты.

Обои на стенах потрескались. Из-под них выглядывали старые газеты. С портретом Хрущёва и космонавтами. На потолке – электрическая лампочка. Одна, без абажура. Пол – из грубо покрашенных досок. В углу очень высокая металлическая кровать, с пышными, одна на другой, подушками. Рядом с кроватью – тумбочка. На тумбочке настольная лампочка, но уже с абажуром. В другом углу – книжный шкаф. Книги, журналы, коробочки с лекарствами. На окне – пустая птичья клетка. Ватник на вешалке, под ватником вымытые до блеска резиновые сапоги. Вот, пожалуй, и всё убранство.

«Да, – подумал Василий. – Это тебе не Санта-Барбара. Ну, да ладно. Надо хоть душ с дороги принять».

Он достал из дорожной сумки полотенце, мыло. Спустился вниз по скрипучей лестнице:

– Где тут у вас душ?

– Какой душ, сынок?

– Ну, ванная. Душ…

– Мы, сыночек, на улице моемся. Под рукомойником. Лето же сейчас. А зимой – в баньку ходим. По льду. На ту сторону реки. Ох, и славная там банька.

Это всё говорила цветастая Вера Денисовна. В то время как его мать быстро-быстро накрывала на стол. Стол был вровень с ней самой. И ей приходилось приподниматься на цыпочки, чтобы поставить на него блюда и тарелки.

– А рукомойник где? – спросил Василий.

– Под ветлой, за домом.

– Там горячая вода есть?

– Конечно, есть. За день нагрелась.

Василий пошёл искать ветлу. Сосну он узнал сразу. Он видел сосны на обёртках конфет «Мишка». А вот ветла? Какая она из себя?

Но наконец нашёл и её. По прибитому к ней рукомойнику.

Под рукомойником была лужа мыльной воды. На луже лежали скользкие доски.

Василий ступил на сухой конец, стал мыться изогнувшись, дотягиваясь до рукомойника одной рукой. В другой у него были мыло и полотенце.

Он набирал пригоршню воды и плескал на себя издалека. Всё шло хорошо, пока не выскользнуло мыло.

Василий нагнулся, чтобы поднять… Но не удержал равновесия, оступился.

И полетел в мыльную лужу.

«Вот я и помылся», – подумал он, поднимаясь из лужи. – «Ну, ничего. Придёт зима, сходим в баньку. Не так уж и долго ждать осталось».

Глава четвёртая

Уеду!

Василий никак не мог привыкнуть к новой, незнакомой для него жизни. Без любимого видика, без компьютерных игр, без огромного телевизора, без кондиционера, без молочного коктейля, без любимой группы «Мяу-Кроль».

Даже воды в доме не было.

Приходилось идти за ней на колонку. Колонка – это такая штуковина, вроде большого носика от чайника. Носик торчит из земли. На него вешают ведро и нажимают на рычаг. Рычаг – как «стоп-кран» в метро. Нажимаешь на него – тут же струя ударяет в ведро.

Нести ведро тяжело. А по дороге попадаются ямы. И ещё попадаются камни и ухабы. От каждого толчка, от каждого качка вода выплёскивается. Холодная, просто ледяная вода. И на ноги! И на ноги!

И таких вёдер в день надо принести штук десять. Чтобы наполнить железную бочку на первом этаже.

Коту совсем не нравилось ходить за водой. Он старался меньше пить, реже умываться. Но вода рано или поздно кончалась. Старушки были очень чистоплотными. Всё время стирали что-то и мыли. Василий не мог на это спокойно смотреть.

– Опять посуду моете?

– Она же грязная, сыночек.

– Какая грязная? Только вчера мыли!

Но старушки мыли и мыли посуду, не жалея его воды.

Газа в доме тоже не было. Поэтому не было и газовой плиты. И электрической плиты не было. Хотя само электричество в доме было. Когда-то была и плита. Но на неё упал кусок потолка, после чего она перестала зажигаться. И её использовали как тумбочку. Ставили на неё кастрюли и сковородки.

А готовили всё в печи. Облицованной старинными плитками. С красивым выпуклым рисунком. Печь эта почему-то называлась голландской. Хотя голландцев в Верхне-Реченске никогда не было. Даже проездом.

Для этой голландской печки нужно было наше, а не голландское топливо – дрова.

Дров в лесу было много. Они там росли в виде деревьев. Но эти «дрова» надо было сначала спилить, потом распилить. Потом из леса привезти, расколоть. Только тогда они становились настоящими дровами.

Бабушки, до его приезда, занимались заготовкой дров сами. Летом привозили дрова на тележке. А зимой – на санках. Запрягались вдвоём и везли.

Василий не мог этого позволить. Он, такой здоровый, молодой, сильный. И старушки. Такие старенькие, слабенькие, хиленькие.

От топора и пилы у него быстро выскочили мозоли. Мозоли лопались. И долго-долго не заживали. Ни умыться, ни вилку-ложку взять. Не говоря о топоре и пиле.

Василий всегда любил поесть. Но когда представлял, сколько дров уходит на приготовление только одного борща! Сколько ему придётся перетаскать, переколоть, перепилить. Аппетит сразу улетучивался.

– Ты чего не ешь, сыночек?

– Не хочется, мама.

– Ешь, сыночек, ешь. А то совсем отощаешь.

Но особенно Василию не нравились здешние вечера. Вечером он особенно ощущал, как оторван от культурной жизни.

Телевизор показывал всего одну программу. И то в чёрно-белом изображении. Экран был маленький, как чайное блюдце. И на этом блюдце, вместо людей, бегали и прыгали чаинки. И ещё телевизор хрипел, свистел, не произносил половину звуков. Получалось, что чаинки разговаривают на каком-то непонятном телевизионном языке. Вроде китайского.

Например:

«Ххойой хоччи хахыххы!»

В переводе с телевизионного языка на обычный это означало:

«Спокойной ночи, малыши!»

Вере Денисовне было без разницы, что в телевизоре говорят. На каком языке. Она почти ничего не слышала. Она следила только за изображением. Что чаинки там делают. И, к удивлению Василия, она всё хорошо понимала.

– Смотрите, смотрите! – говорила она. – Сейчас этого жулика схватят.

Василий смотрел, но ничего, кроме трёх больших чаинок и одной маленькой, не видел.

– Ушёл! Ушёл! – негодовала Вера Денисовна. – Ах, ворюга!

И опять Василий ничего не видел, кроме того, что чаинок стало на одну меньше.

А Мура Алексеевна и этого не видела. Она телевизор не смотрела, а слушала. Она ничего не видела. Даже в самых сильных очках.

Однажды Кот взял её очки, взглянул сквозь толстые стёкла. И увидел всё, как в микроскопе. Как бегают микробы по его руке. Как носят они пищу. Большие, похожие на муравьёв. Потом он догадался, что это и правда были муравьи. Оказывается, он смотрел мимо своей руки, на землю.

Но в тот момент он очень испугался и пошёл мыть руки без всякой экономии воды!

Но больше всего не нравилось Василию, что мать не отходила от него ни на секунду. Держала его за ручку, как маленького. И всё время плакала.

– Ты чего, ма?

– Ты скоро уедешь.

– Не уеду. Мне здесь нравится.

– Уедешь. Материнское сердце чувствует.

– Ну, отпусти. Дай хоть в туалет сходить.

– И я с тобой.

«Нет. Так жить нельзя, – думал Василий. – Уеду! Обязательно уеду. День-два, и всё. С меня хватит!»

Глава пятая

Мышка Машка

Но он не уехал. Случилось непредвиденное.

Как-то, после сытного обеда, Василий возлежал, вернее, восседал в кресле-качалке, на своём любимом балкончике и думал обо всём на свете. О бабушках, о старости, о том, что он сейчас молодой, а пройдёт лет десять и что? Станет таким, как бабушки сейчас. Такова жизнь.

Сегодня на обед были пирожки с печёнкой и рыбой. И ещё с творогом.

Василий не мог понять, какие пирожки ему больше нравятся. Сначала ему показалось, что с творогом. Он съел их штук десять. И тут понял, что ошибался. Всё-таки вкуснее были пирожки с печёнкой. Он съел семь таких пирожков. И опять усомнился. Нет. Всё же вкуснее пирожки с рыбой.

И теперь его живот напоминал баскетбольный мяч. Не какой-то там маленький футбольный или волейбольный. А именно баскетбольный.

Из-за этого мяча и произошла дальнейшая история. Если бы не он, этот мяч, Василий бы уехал, и книжка кончилась страниц через десять.

А так, смотрите, какая она толстая. Её ещё читать и читать.

Итак, Василий возлежал в кресле-качалке, смотрел на плавное течение реки и думал о старости, о пирожках, обо всём на свете.

Сидеть было тяжело, и он решил прилечь. Если повезёт, и вздремнуть.

Он прошёл в свою комнату, задёрнул шторы, взобрался на высокую кровать, на мягкую перину под прохладное белоснежное одеяло.

«Вот сейчас, кажется, я по-настоящему высплюсь».

Но заснуть он не смог, мешали пирожки, которые находились в его «баскетбольном мяче».

И вдруг он услышал шорох.

Василий склонил голову набок и увидел мышку.

Мышка только высунула голову из щели под плинтусом и насторожённо смотрела на него.

Но она не могла его видеть, а видела только «баскетбольный мяч». И она решила, что Василий спит. На самом деле, он не спал, а внимательно за ней подглядывал. Из-за своего «баскетбольного мяча». Если б не мяч, мышка бы заметила, что за ней подглядывают, спряталась бы обратно в норку, и всё. Дальше бы ничего не случилось. Но мяч. Ох, этот мяч!

Мышка оперлась на передние лапки и вылезла наружу.

Немного постояла, повертела во все стороны головкой, поморгала малюсенькими глазками. Прислушалась: нет ли посторонних звуков. Убедилась, что нет, и бросилась к дверям, быстро-быстро перебирая ножками.

Она бежала отчаянно, как солдат под шквальным огнём противника. Добежав до двери, отодвинула её плечиком и исчезла в столовой.

Через минуту она вернулась с огрызком пирожка. Подошла к щели в полу. И сбросила огрызок вниз.

И снова убежала в столовую.

«Так-так, – сказал про себя Василий. – Вот кто у нас ворует пищу».

Он тихонечко встал, подошёл к мышиной щели и закрыл её тяжёлым, старинным стулом. Такой стул не так просто будет сдвинуть. Это не наш, современный. Силёнок не хватит.

И Василий снова улёгся в постель.

Мышка быстро вернулась. На этот раз она тащила кусок пирога. Кусок был огромный. Его приходилось толкать перед собой. И мышка не заметила, что лаз её закрыт стулом.

Дотащив пирог до места, она пришла в ужас: путь домой был отрезан.

Мышка оглянулась и увидела Кота.

Кот стоял над ней, как великан из сказки. Как огромное Чудовище.

Мышка затряслась мелкой дрожью:

– Пощадите! Не ешьте меня.

– Вот ещё, – сказал Василий. – Есть тебя. Много о себе думаешь. Нас и здесь неплохо кормят.

Но мышка не верила:

– Отпустите, дяденька!

– Отпущу, – сказал Василий. – Только сначала скажи. Хорошо ли это? У двух бедных несчастных старушек еду красть. У них пенсия – одна на двоих. А ты… Хорошо ли это? Как ты думаешь?

Мышка опустила голову:

– Нехорошо.

– А электричество? А дрова?

А лекарства? За всё платить надо.

Мышка заплакала:

– Я больше не буду. Простите.

Василий приподнял стул:

– Прощаю. Первый и последний раз.

Мышка скользнула внутрь и исчезла.

Василий был очень доволен собой и своими умными словами.

«Если по-хорошему, то со всеми можно язык найти. И с мышкой, и с любым другим бандитом. Я с ней по-хорошему, и она поняла».

Он было снова направился к кровати, но тут из-под пола опять вынырнула мышка. И не одна. Рядом с ней стояла другая. Более крупная.

– Хочу вас поблагодарить, – сказала другая мышь, та что покрупнее. – От души. Позвольте представиться – супруг. Муж её, то есть. Иван Терентьевич. Сколько раз ей говорил: нехорошо это, Маша. Нехорошо. У старушек брать. Ты бы лучше в кафе сходила. Совсем рядом. А она: «Нет. Невкусно там. Мне домашнее нравится». Вот и допрыгалась. Спасибо, что на доброго челове… то есть Кота напала. Спасибо вам. От всей души. Спасибо.

– Спасибо! – раздались писклявые голоса.

Из-под пола высунулись головки мышат:

– Спа-си-бо!

– Детишки наши, – сказал Иван Терентьевич. – Мои и Маши.

Мышка Машка нырнула в норку и вылезла с какой-то монетой. Прокатила её колесом по полу и положила перед Василием.

Он с удивлением увидел старый, металлический рубль.

С портретом Ленина…

– Возьмите. Для себя берегли. На чёрный день. Пожалуйста. Возьмите.

Василий хотел сказать, что на этот рубль много не купишь. Что это старый рубль. Доперестроечных времён. Но решил не разочаровывать мышиное семейство:

– Что вы? Такое богатство?! Как я могу принять?!

– Не обижайте, – сказал Иван Терентьевич. – Мы от всей души.

– Хорошо, – сказал Василий. – Так и быть. Возьму.

Он взял рубль и бережно положил в карман.

– Огромное спасибо, – сказал Иван Терентьевич. – До свидания! Больше ничего подобного себе не позволим.

И семейство, один за другим, исчезло под полом.

Василий снова взобрался на кровать.

Но заснуть он не мог. И дело не в пирожках. На душе у него было неспокойно по другой причине. Он вдруг подумал: «Действительно, у старушек малюсенькая пенсия. Одна на двоих. Откуда всё это? Рыба, сметана, пирожки? А лекарства, а электричество? За всё платить надо!»

Он ворочался и ворочался вокруг своего «мяча».

«Нет! Что-то здесь не так. Что-то здесь не сходится, дорогие мои старушечки».

Глава шестая

Тайна Веры Денисовны

На следующий день Кот Василий стал допрашивать старушек. На какие средства они живут?

Старушки молчали, как партизаны на допросе у фашистов.

– Я не понимаю, – говорил Василий. – Откуда всё это? На какие деньги? Пирожки с печёнкой? Ватрушки с творогом? Рыба с рынка?

– На пенсию, – хором отвечали старушки.

– Хорошая у вас пенсия! Если на одну пенсию так вдвоём можно жить. Непонятно только, чем другие пенсионеры недовольны.

– Знаешь, сыночек, – говорила Вера Денисовна. – Всё от человека зависит. Одним миллиона мало.

А для других и рубль – деньги.

И на него можно прожить.

– Нельзя. Нельзя на рубль прожить.

Старушки молчали. Допрашивать их дальше не имело смысла.

«Может, они оружием торгуют? – думал Василий. – Или наркотиками? Выращивают на огороде „травку“ и продают. Нет, не выращивают. У них и огорода-то нет. Всё заросло крапивой.

А про оружие и говорит нечего. Единственное оружие – тупой топор. Им и полено-то не разрубишь».

И Василий стал следить за старушками, как сыщик за матёрыми преступниками.

Просыпался чуть свет. Спускался вниз по лестнице и прятался в углу, за голландской печью.

Утро в доме начиналось рано. Вера Денисовна всю жизнь проработала учительницей и вставала в половине шестого.

Первым делом она спрашивала Муру Алексеевну, как та спала. Ответ был всегда неутешительным:

– Плохо.

– Я сама слышала, как вы храпели.

– Это не я храпела.

– А кто? Мыши?

– Может, и мыши. Я ведь не вижу.

– А я не слышу, – говорила Вера Денисовна. – Но вы так храпели, что стены дрожали.

Мура Алексеевна обижалась и уходила в свою комнату.

С утра она всегда была мрачной.

– Нельзя так, Мурочка, – говорила Вера Денисовна. – Возьмите себя в лапки. Солнышко светит, птички поют. Чего ещё надо? Я насколько вас старше, восьмой десяток пошёл. А вам всего-то – семнадцать!

– Мои семнадцать, – отвечала Мура Алексеевна, – всё равно что ваши девяносто.

И разгорался жуткий спор – кто старше.

– Кошки, бывает, до двадцати лет живут, – говорила Вера Денисовна. – У вас всё ещё – впереди!

– Скажите, что у меня впереди? А то я ничего не вижу.

– Зато вы слышите хорошо. А я ничего не слышу. Под машину могу попасть. Она гудит, а я не слышу.

– Скорее, я попаду. Она гудит, а я не вижу.

Этот спор мог продолжаться до бесконечности.

Вера Денисовна прекращала его первой. Обнимала Муру Алексеевну, щекотала за ушком, целовала в носик:

– Что мы заладили? Как две старушки. Всё прекрасно и замечательно. Не так ли? Мурочка?

– У вас всегда всё замечательно. Дождь идёт – замечательно! Крыша течёт – опять замечательно.

– Конечно, замечательно! Сколько людей живут без крыши над головой. А у нас – хоть дырявая, но своя.

Слежка за старушками не давала никаких результатов. Наркотиков, пушек и пулемётов Василий не обнаружил.

Однажды вечером Вера Денисовна ушла в свою комнату не как всегда: с весёлой улыбочкой. А как-то по-другому. И перед тем как закрыть за собою дверь, несколько раз обернулась: не следят ли за ней. А потом ещё заперла дверь на ключ.

Василию показалось это странным.

Он на цыпочках подошёл к дверям, приник к замочной скважине.

Вера Денисовна по ту сторону дверей не догадывалась, что за ней следят.

Она села за письменный стол и выдвинула ящик.

Достала из ящика какую-то фотографию. Долго-долго её рассматривала.

«Вот, – обрадовался Василий. – Вот он! Таинственный покровитель. Миллионер, банкир, инвестор. Вот кто даёт деньги».

Вера Денисовна вдруг заплакала. Прикрыла лицо носовым платком.

«Ясно. – решил Василий. – Дело здесь тёмное».

Вера Денисовна посидела за столом, вытерла слёзы. Положила фотографию обратно в ящик.

И как ни в чём не бывало вышла из комнаты.

Василий еле успел отскочить от двери. По дороге он задел стул. Хорошо, что Вера Денисовна не слышала. Нет! Конечно, это нехорошо. Хорошо что не слышала, только в данный момент.

Василий с трудом дождался, когда можно заглянуть в её комнату. Посмотреть на эту таинственную фотографию.

И вот дождался. Старушки сели играть в «подкидного дурачка». Позвали и его, но Василий отказался. Сказал, что устал после трудового дня.

А сам потихонечку проник в комнату Веры Денисовны, достал из ящика таинственную фотографию.

То что он увидел – не поддается описанию.

С фотографии на него глядел Хозяин. Его Хозяин. Но ещё ребёночек. А держала его на руках молодая Вера Денисовна.

«Вот это да! Значит он – её сын. Значит, она живёт одна-одинёшенька. А он разъезжает на джипах. Она с трудом поднимает карты. А он – здоровый, как бык, жрёт свои „Сибирские пельмени“. И никто ей не скажет: „Мама, мамочка, мамуля. Я так люблю тебя, старенькую…“»

Этим же вечером Кот написал Хозяину письмо. За образец он взял письмо Муры Алексеевны. Только исправил кое-какие моменты.

«Здравствуй дорогой сыночек! Пишет мама твоя, Вера Денисовна. Я тебя, сыночек, ни за что бы не нашла, если бы по телевизору тебя не показали…»

Василий подумал-подумал и зачеркнул эти слова. Если бы Хозяина и показали по телевизору, то только в передаче «Куда пропали деньги доверчивых вкладчиков».

Он продолжил письмо.

«Я очень, очень старенькая стала. Скоро мне стукнет семнадцать…»

И это он вычеркнул.

«Скоро мне стукнет восемьдесят лет. Так хотелось увидеть тебя! Хоть одним глазком. Второй давно ничего не видит…»

Видит! Оба видят. Поэтому он написал:

«Так хотелось бы услышать тебя хоть одним ушком. Второе давно ничего не слышит».

Кот перечитал письмо. Уж очень жалостливое. Хозяин не любил слёзы да жалобы.

Он разорвал это жалостливое письмо и написал другое, счастливое.

«Здравствуй, дорогой сыночек! Живу я очень и очень хорошо. Сытно живу. Весело. Всё у меня есть.

И золото есть, и брильянты. И свежая рыба есть, и сливки, и „Сибирские пельмени“. Дом у меня со всеми удобствами. И воду из колонки носить не надо.

И брёвна из леса тоже не надо носить. Одно только плохо – оставить всё это богатство некому.

Прости маму старенькую за такие слова».

Василий остался очень доволен своим счастливым письмом. Запечатал его. Купил на почте марку и опустил письмо в почтовый ящик.

«Теперь приедет. Точно приедет. Уж я-то своего Хозяина знаю!»

Глава седьмая

Кот, Хозяин и Хозяйки

Хозяин Кота был в расцвете сил.

В свои тридцать пять он выглядел на девятнадцать. Румяный, аккуратно подстриженный. Всегда в хорошем настроении – сколько бы ни заработал за день. Миллион или десять. Пахло от Хозяина только модным одеколоном. Василий терпеть не мог этот горьковатый запах. Всегда после его объятий он уходил отмываться.

Два раза в неделю Хозяин ездил в спортзал качать мышцы, или «таскать железо», как он любил говорить. Пил Хозяин только натуральные соки, которые сам выжимал из фруктов. И так он их хорошо выжимал, что ни капельки в них не оставалось. Точно так же он выжимал все соки из партнёров по бизнесу.

Единственная слабость Хозяина – «Сибирские пельмени». Мог целую кастрюлю съесть. И ещё одна слабость – Кот.

Хозяин сам не понимал, за что он полюбил Василия. Целыми днями валяется на диване. Жрёт – как рота солдат. Неласковый, грубый. Ты ему слово, он тебе пять. Иногда спросишь:

«Как дела, Василий?»

А он, в ответ очень грубо:

«Как сажа бела!»

А то и просто уйдёт в свою комнату и дверь – на ключ. Вот вам и весь разговор. И рыбкой его не выманишь, и валерианкой. А разговор, что выгонит он Кота – так, глупое устрашение.

Хозяин часто спрашивал себя: «Ну, что мне этот Кот? Какая от него польза?»

И сам себе отвечал:

«Никакая. За это и полюбил».

Потому что всё остальное он делал только с пользой. Даст в долг 100 рублей – получит 200. Подружится с кем-то… У того свои друзья. От них – польза. Приведёт в дом Хозяйку – будет шубы предыдущей Хозяйки донашивать. Опять же польза – моль их не съест.

И только Кот. Этот ленивый, противный, толстый котяра жил в доме без всякой пользы.

Как он оказался в доме Хозяина?

Сейчас расскажем.

Бизнесом Хозяин начал заниматься ещё в школе. Менял карандаши на жвачку. Жвачку – на ручку. Ручку – на Жучку. Жучку – на кошку…

Так однажды, но уже в зрелые годы, он выменял Кота.

Самая первая Хозяйка все уши прожужжала, что ей надоело сидеть одной, пока Хозяин делает деньги. Вот если бы у неё была кошечка. Добрая, пушистая, ласковая…

Хозяину ничего не оставалось, как поехать на Птичий рынок и купить там кошечку. Маленького пушистого котёночка. Доброго, ласкового.

Шло время. И вот однажды выяснилось. Что котёночек – не кошечка, а – котик. И хотя он был пушистым, но совсем не добрым и не ласковым.

Хозяйка хотела выгнать его на улицу, но Хозяин не позволил.

И выгнал вместо него Хозяйку. К тому времени выяснилось, что и она тоже совсем не ласковая и не пушистая. Всё время клянчит у него деньги и лежит в пенной ванне.

Из-за этой пены она не замечала, что вода переливается через край. И если бы они жили на первом этаже – так нет, на седьмом. Хозяину надоело ремонтировать все нижние шесть этажей, и он расстался со своей, только что вышедший из ванны Хозяйкой.

А котёнок продолжал расти и превратился в толстого и ленивого Кота Василия.

Все новые Хозяйки его ненавидели. Хотели выжить из дома. Но у них ничего не получалось.

Потому что новую Хозяйку Хозяин всегда мог найти. Чуть длиннее ноги, чуть короче. А вот другого такого Кота – вряд ли.

И то что Кот уехал, очень расстроило Хозяина. От него он этого не ожидал. Мало того. Василий прихватил ещё газовый пистолет и пачку денег. Не такую уж большую. Не последнюю. Таких пачек у Хозяина было много. Он этими пачками мог печку топить. Если бы жил в нищете и вместо отопления у него была бы печурка. Не в пачке дело. Дело в том, что Кот его предал. Вот так за всё хорошее отблагодарил.

«Мать родная нашлась». Подумаешь – мать. У него тоже есть мать. Только не знает где. Когда родители расходились, отец сказал:

«Выбирай, сынок, с кем жить будешь. С матерью в деревне. Или с отцом, в городе». Хозяин тогда ещё был маленьким, говорить не умел, но выбрал город.

«Би-би!» – сказал. То есть прогудел. Ясно, что в городе, где машины.

Ну, а мать уехала на родину, в деревню.

Получив письмо, Хозяин сразу догадался, от кого оно. Конечно, не от матери. А от Кота. Такое письмо только он мог сочинить.

Недолго думая, Хозяин побросал вещички в дорожную сумку, выкатил из гаража джип.

– Куда ты? – крикнула очередная Хозяйка.

– За Васькой. Василий нашёлся.

И так он это радостно крикнул, что Хозяйка вся зашлась от ревности. Побледнела аж. Будто и не румянилась сегодня, будто и глазки не подводила.

– Опять? Опять этот Кот?

– Заткнись, Жанка.

– Всё! Я наелась! – крикнула Хозяйка. – Или я, или Кот!

– Кот! – ответил Хозяин. – Ты знаешь, Жанка. Кот!

Он включил скорость:

– Будешь уходить, выключи свет. И на охрану квартиру поставь. А ключи потом отдашь, как приеду.

И скрылся в облаке пыли и высококачественного бензина.

Глава восьмая

У Василия поехала крыша

Василий не стал дожидаться приезда Хозяина. Он решил сам помочь бабушкам. Хватит быть нахлебником. Но как помочь? Чем?

А вот как, а вот чем!

В доме протекала крыша. Как только начинался дождь, Вера Денисовна отодвигала в угол пианино. Иначе дождевые потоки заливали его. И вместо звуков из-под клавиш били фонтанчики воды. А на место пианино ставила большой эмалированный таз. Нет! Не для того, чтобы на нём играть. А чтоб собирать в него дождевую воду.

Таз быстро наполнялся водой, и Вера Денисовна бежала выливать его на улицу.

Иногда она спотыкалась, и не надо было выливать таз на улицу. Он был уже вылитый.

Мура Алексеевна кричала, что она этого не вынесет.

– Не вынесете? – возмущалась Вера Денисовна. – Вы бы лучше вынесли таз.

– Как я вынесу, если я ничего не вижу?

– Что вы сказали?

– Не вижу я ничего!

– И я ненавижу.

И вот Василий решил сделать доброе дело – починить старушкам крышу.

Когда он вылез из чердачного окна, то обнаружил в железном листе дырку. Ржавчина проела металл, как моль шерстяной свитер.

Василий решил наложить на дырку крышку от консервной банки.

И прибить её крепко-накрепко гвоздями. Чтобы никакой ветер не сдул.

Мышка Машка и её супруг очень не одобрили эту идею.

Иван Терентьевич убеждал, что каждый должен заниматься своим делом. Водопровод должны чинить водопроводчики, полы – плотники, а крышу – кровельщики.

– А деньги кто должен за это платить? – спросил Василий. – Плательщики? У вас есть деньги? Нет.

И у меня нет. Значит, мы плохие плательщики. Скорее мы даже – неплательщики.

Он нашёл на помойке ржавую консервную банку. Оторвал от неё крышку. Взял молоток и полез наверх по чердачной лестнице.

Иван Терентьевич и Мышка Машка очень боялись высоты.

– Если бы у вас водопровод сломался, мы бы помогли. Обязательно помогли. Мы под землёй – как дома. То есть даже лучше, чем дома. То есть, это и есть наш дом.

– Я понимаю, – отвечал Василий. – Только водопровод у нас никогда не сломается. Потому что его у нас нет.

Василий поднимался всё выше и выше по чердачной лестнице.

– Обождите! – вдруг крикнул Иван Терентьевич. – Мы с вами.

– Не надо, – ответил Василий. – Высоты я не боюсь. Когда был маленьким, я лётчиком стать мечтал. Или космонавтом.

– И что?

– Мечты-мечты. Куда мне теперь? С моим весом? А ограничить себя в еде не могу. Зачем тогда жить?

Василий вылез из чердачного окошка на крышу.

Под ним был весь Верхне-Реченск. Крыши домов. Верхушки деревьев. Купола далёкой церквушки.

С высоты особенно хорошо была видна река, пароходик на ней. Пароходик толкал перед собой длинную баржу. Баржа была раз в пять длиннее его. Но пароходик не сдавался, толкал.

И только отплёвывался густым, чёрным дымом.

Железные листы под Василием лязгали. Но он мужественно продвигался вперёд. Согнувшись в три погибели, на всех четырёх конечностях. Так было надёжнее!

Наконец он дополз до дырки, наложил на неё крышку от консервной банки. Достал из-за пояса молоток.

Ба! Он забыл гвозди.

– Деиите, – раздался голос Иван Терентьевича.

Он и его супруга Машка держали в зубах гвозди.

Василий очень обрадовался. Иначе пришлось бы снова спускаться вниз и корячиться по крыше.

Иван Терентьевич отдал свои и Машкины гвозди. Затем строго сказал супруге:

– Вниз не смотри. И не бойся. Бери пример с меня.

– С тебя? А чего ты дрожишь?

– Это не от страха, это от холода.

– Тридцать градусов тепла, а тебе холодно?

Василий слушал их разговоры вполуха. Он прибивал крышку гвоздями.

При каждом ударе ржавчина отскакивала, и скоро Василий был весь в ржавой пыли. Будто он и сам был сделан из железа.

Иван Терентьевич и Машка спрятались за кирпичную трубу. Сидели там обнявшись. Старались вниз не смотреть. Смотрели только друг на друга.

– К-как здорово наверху, – восхищался Иван Терентьевич. – Небо, облака.

– И лампа. Яркая, яркая!

– Какая лампа? Это – солнце.

– Солнце? Такое маленькое?

– Это кажется, что маленькое. Потому что оно далеко-далеко.

– Дальше речки?

– Дальше.

– Дальше леса?

– Намного дальше.

Машка задумалась:

– Дальше леса не бывает. Ты меня обманываешь.

Если бы Василий не боялся упасть, он бы расхохотался: «Это же надо! Дальше леса ничего не бывает. Эх, вы – серость!»

Он продолжал прибивать крышку гвоздями.

– Всё! Кажется, прибил. Теперь надо испытать.

Ждать испытания долго не пришлось. Гроза, которая собиралась весь день, наконец, разразилась.

Сверкнула молния. Прогремел гром.

Дождь застучал по крыше. Но не так, как молоток Василия, а очень легко и уютно.

Василий спрятался за трубу. Присел рядом с Иваном Терентьевичем и Машкой. Здесь дождь был не так страшен. Труба защищала.

– Интересно, как теперь? Протекает или нет?

– Сейчас взгляну, – сказал Иван Терентьевич.

И скрылся в чердачном окне.

Через несколько минут он вылез обратно:

– Течёт. Как из лейки! Вместо одной дырки – стало десять.

Василий расстроился.

«Надо было посильней гвозди забить! Тогда бы не протекало».

И он полез по мокрой крыше к своей консервной заплатке.

– Куда вы?! – крикнул Иван Терентьевич. – Скользко!

Но было поздно.

Ноги Василия заскользили по мокрому железу. Он пытался удержаться, но безуспешно. Он ехал вниз, как с ледяной горки.

А вот и обрыв.

В последний момент Василий ухватился за карниз.

Ноги его свесились с крыши и болтались над пропастью.

И только голова ещё виднелась над крышей.

– Помогите! – крикнул Василий.

Иван Терентьевич и его супруга бросились к нему. Скатились к самому карнизу. Схватили его лапками за рукав.

Но разве могли они удержать Василия? При его-то весе?

И при их-то мышиной силе?

Конечно нет!

И вся троица дружно полетела вниз!

Глава девятая

Не всё коту масленица

Когда Василий очнулся, он долго не мог понять, где находится. Какая-то комната с кроватями. Сильный запах лекарств. Белые стены и двери.

Справа – торчит чья-то нога. Вся в бинтах. Задрана вверх, как дуло зенитного орудия.

Слева – то ли мужчина, то ли женщина. Голова забинтована. Из-под повязки выглядывают одни глаза.

И напротив – непонятно кто. Лицо накрыто подушкой. Снаружи торчат одни усы.

Ой! Кажется, он попал в больницу.

Василий хотел встать, но не смог.

И тут же стремительно вошёл человек в зелёном халате. На голове – зелёная шапочка. На ногах опять же зелёные тапочки.

– Ну? Как наш симулянт?! А почему лежит в постели, а не играет в футбол, волейбол, баскетбол? Почему не раскатывает на роликах?

Василий где-то слышал подобные слова. Он напряг слабую после падения память…

И вспомнил. Так говорил Айболит Айболитович Айболитов. Когда лечил воробья Колю от воспаления лёгких.

– Да, – с гордостью подтвердил врач Валериан Валерианович. – Айболит Айболитович мой учитель. Я у него курс строения человека проходил. И лошади.

– А строение Кота? – спросил Василий. – Вы не проходили?

– Нет. Строение Кота мы не проходили.

– А как же вы будете меня лечить?

– Как человека.

– Но я не человек.

– Тогда как лошадь.

– Но я и не лошадь!

– Не понимаю, что вы волнуетесь. Люди и звери очень похожи. И кости похожи, и скелет… И те, и другие – млекопитающие. Вы молоко пьёте?

– Да, – сказал Василий. – Пью. Но больше люблю молочный коктейль.

– Отлично! Значит, вы тоже – млекопитающее. Так вас и будем лечить.

Валериан Валерианович достал из кармана блестящий молоточек. Совсем как у Айболита Айболитовича.

– Скажите, – сказал он. – Только по-честному. Что у вас болит. Я всё равно узнаю. От меня не скроете.

– Я и не собираюсь скрывать, – сказал Василий. – У меня очень болит хвост. Так болит, что лежать на спине больно.

– Хвост? При чём тут хвост? У человека нет хвоста? Может, вы лошадь?

– Не лошадь я. Я – Кот!

– Опять вы за старое, – обиделся Валериан Валерианович. – Нашли чем хвастаться. Он – Кот. И что? Подумаешь – Кот. А я, может быть, воробей. Вот возьму сейчас и улечу. И не буду вас лечить. Что тогда?

– Тогда будет здорово!

– Не дождётесь. Так что у вас болит?

– Хвост.

– Опять этот хвост.

Валериан Валерианович задумался:

– Хотите, я его отрежу? Он сразу и болеть перестанет. Да вы не волнуйтесь. Я – хирург. Видите на мне всё зелёное? Это наша хирургическая форма. Как у военных, в целях маскировки. Чтобы больные нас потом не нашли.

И Валериан Валерианович расхохотался над собственной шуткой.

– Так отрезать вам хвост?

– Нет, – сказал Василий. – Не надо. Он у меня уже не болит.

– Отлично! А что тогда болит?

– Больше ничего. Правда, ничего.

– Я вам не верю.

И Валериан Валерианович стал выстукивать Василия своим молоточком. Всего, всего. При этом он смотрел ему в глаза.

В самую глубину. Чтобы твёрдо знать, врёт он или нет.

– Здесь болит? Нет?.. А здесь? Тоже не болит?..

Хотя все части тела у Василия болели, он не подавал вида. Держался изо всех сил. Но когда молоточек стукнул его по тому месту, из которого растёт хвост, Василий не выдержал, застонал.

Валериан Валерианович обрадовался:

– Вот видите, болит. От меня не скроешь. Готовьтесь к операции!

Он встал, положил молоточек в карман. Гордо обвёл палату взглядом.

– Я – настоящий врач. Напрасно меня Айболит Айболитович выгнал.

И тут он взглянул на больного, у которого виднелись из-под подушки одни усы:

– А это кто такой?

– Это дедушка. С сотрясением мозга, – подсказал парень, с торчащей вверх ногой. – Вы вчера его осматривали.

– Правда? – удивился Валериан Валерианович. – И что я сказал?

– «Покой», сказали. «Покой и ещё раз покой!»

– Надо же, – удивился врач. – Правильно сказал.

– А это кто?

Он подошёл к постели «то ли женщины, то ли мужчины».

И снова на его вопрос ответил парень:

– Это – женщина. Перегрелась на солнце.

– И что я прописал?

– Мазь. Просили не снимать повязку.

– Да, да, – сказал Валериан Валерианович. – Припоминаю.

Он снова повернулся к Василию:

– А у вас что?.. Ах, да. Вас-то я хорошо помню. У вас плоскостопие. Готовьтесь к операции.

И бодрой походкой вышел из палаты.

Убедившись, что врач ушёл, парень вытащил ногу из гипсовой повязки:

– Отбой!

И тут же из-под подушки с «усатым дедушкой» появилась усатая Мура Алексеевна. А «то ли мужчина, то ли женщина» оказалась Верой Денисовной.

И бабушки бросились к Василию.

– Сыночек!

– Какие у тебя мамаши, – сказал парень. – Позавидуешь! Трое суток тебя выхаживали.

– Ну, как ты, сыночек. Ходить можешь?

– Может, – сказал парень. – Может. Топай отсюда, на своих ногах, покуда их не отрезали. Нашего Валериана хлебом не корми, дай что-нибудь отрезать. На живодёрне ему работать, а не в больнице.

– А ты, сыночек, как? – спросила Вера Денисовна парня. – Может, с нами, а?

– Нет. Я тут подежурю. Покуда Валериана этого не выгонят.

И он снова засунул ногу в гипсовую повязку:

– Здоровья вам. Счастливого пути!

Глава десятая

Молочко божьей коровки

Василий быстро шёл на поправку.

Хвост почти не болел. И голова почти не болела. От головы до хвоста он почти весь был здоров. Оставалось это маленькое «почти». Слабость, вялость, отсутствие аппетита.

Василий часто сидел на балконе, смотрел на плавное течение реки и думал.

«Какая она могучая. Просто – как море полноводная. Пишут про неё, песни поют. А пока сам не увидишь – не почувствуешь. И люди здесь такие же. Спокойные, могучие. Как море полноводные».

Мура Алексеевна не отходила от него ни днём, ни ночью. Готовила чудодейственный бальзам. По старинному кошачьему рецепту:

«Три грамма сушёных крыльев бабочки „павлиний глаз“;

полграмма комариного помёта;

два рыбьих пузыря от воблы, выловленной в полнолуние 13 числа.

Всё это надо было размешать в стакане берёзового сока. Дать настояться и пить по чайной ложечке три раза в день, перед едой».

Но как пить три раза перед едой, если Василий вообще ничего не ел и не пил. Ни три раза в день, ни два, ни одного.

И тогда Мура Алексеевна стала варить другой настой, для аппетита. Из молочка божьей коровки.

Молочко она доставала в лесу, у дикой кошки, которая жила там с незапамятных времен.

Мура Алексеевна рассказывала:

«Кошка та помещиков да царей ещё помнит. И сама, по происхождению, дворянских кровей. Но однажды сбежала от ненавистных хозяев, которые напоили её прокисшим молоком.

В молодости она была жуткой красавицей. Коты в неё влюблялись с первого мяуканья. И когда она сбежала, они за ней в лес потянулись. Но не выдержали тягот лесной жизни: комаров, клещей, отсутствия туалета. Вернулись.

А она осталась.

Хозяева к ней приезжали. В карете, запряжённой пятёркой белых, как снег, лошадей. В дремучую лесную чащу. Где и дорог-то нет. Одни ели да сосны. Хозяин, гвардии майор, как только вышел из кареты, сразу упал на колени:

„Прости, говорит, красавица. Жить без тебя не могу“.

И хозяйка, фрейлина Ея Величества, тоже упала:

„И я не могу!“

Но она не простила им прокисшего молока. Не вернулась. Вот какие мы, кошки, гордые.

Так и уехали они в своей карете обратно.

А через полгода гвардии майор погиб во время охоты на кабана. Приняли его самого, бедного, за кабана. А фрейлина утонула в собственной ванне.

Вот такая история, сынок».

На Василия эта история произвела сильное впечатление. Он ставил себя на место той кошки. Да! И он поступил бы так же.

Молочко божьей коровки было странного цвета. Когда Мура Алексеевна переливала его в малюсенькую, не больше напёрстка кастрюльку, оно всё светилось и тоже переливалось.

Почему? Мура Алексеевна не рассказывала. Боялась нарушить клятву, данную матери. Секрет передавался в их семействе по материнской линии.

– Вот если б ты, сыночек, девочкой был – сразу бы рассказала.

– Этого ещё не хватало, – возмущался Василий. – Девочкой. Лучше бы меня утопили.

– Напрасно, сынок. Девочкой быть тоже неплохо. Таких, как ты, детишек рожать. А на старости лет дети – матери помощь. Ты же вспомнил о родной мамочке.

– Я вспомнил. А другие? Десять, говоришь, нас было.

– Одиннадцать. С тобой – одиннадцать.

– И где они? Братики мои да сестрички?

– Кто знает? У разных людей живут. Машечка – сестричка твоя, за границу уехала. В Ну-Рок, кажется.

– В Нью-Йорк, – поправил её Кот. – Не одобряю. Хозяин говорил: «Нашему брату там делать нечего».

Шли дни, Василий потихонечку набирался сил, ни о чём плохом не думал, пока семейство мышей не открыло ему новую тайну.

(Кстати. При падении с ними ничего особенного не случилось. Иван Терентьевич набил себе маленькую шишку на лбу.

А Машка вывихнула коготок на левой лапке. Задней. И всё. Вот, что значит не иметь лишнего веса!)

– Нет никакой дикой кошки, – сказала Машка. – Покупает она молочко божьей коровки на рынке. За бешеные деньги. Нам тамошние мыши рассказали. Выдумывает она всё.

– Не может быть. И про гвардии майора выдумала? И про фрейлину?

– Да.

– А деньги где она берёт? На это молочко.

– Драгоценности они продают. Старинные серьги да кольца.

– Кому продают?

И это мыши узнали.

– Уклейкину. Браконьеру рыбьему.

«Нет, – сказал Василий. – Не носить Уклейкину бабушкиных серёжек да колец. Не бывать этому».

И от такого решения он почувствовал себя абсолютно здоровым!

Глава одиннадцатая

Ловись, рыбка, большая и малая

Прежде чем пойти в логово врага, Василий тщательнейшим образом обдумал план действий.

Вначале он прикинется простым покупателем. Затем выхватит газовый пистолет и под угрозой применения оружия заставит Уклейкина либо добровольно идти в тюрьму, либо вернуть старушкам серьги да кольца.

Страшно ли было Василию? Да, очень. Но он не мог поступить иначе.

Иван Терентьевич долго упрашивал Василия взять его с собой.

– Как я вас возьму? – сопротивлялся Василий. – Сами подумайте. Сравните мой шаг и ваш. Мы с вами будем месяц идти.

– А я буду бежать, – настаивал Иван Терентьевич.

Супруга Машка всплеснула лапками:

– Куда тебе бежать? Мало одного инфаркта? Бегун!

Наконец Василий согласился его взять. Но с одним условием. Иван Терентьевич пойдёт не своим ходом. Ему придётся «идти», сидя в кармане у Василия.

Ивану Терентьевичу это показалось обидным:

– В чужом кармане! Вот выдумали. Или я не мужчина?

Но всё же согласился:

– Неважно, кто у кого в кармане. Главное – вернуть награбленное. И восстановить справедливость.

Мышка Машка проводила их до порога. Поцеловала Ивана Терентьевича. И Василия. Сделать это было непросто. При её росте. А нагнуться Коту мешал живот. Машке пришлось становиться на задние лапки и ещё подпрыгивать.

Иван Терентьевич, высунувшись из кармана, долго махал супруге платком. Платок он нашёл в кармане Василия. В его лапках он скорее напоминал не платок, а белый флаг.

– Прекратите, – приказал ему Василий. – А то подумают, что мы сдаваться идём.

Скоро Машку заслонил от наших героев куст пионов.

Иван Терентьевич вздохнул и скрылся в кармане Василия.

Идти было легко. Иван Терентьевич почти ничего не весил. Да и дорога шла всё время под горку. К реке.

«Обратно тяжелее будет, – подумал Кот. – Во-первых – в горку.

А во-вторых, – ещё нести драгоценности».

Домик браконьера Уклейкина оказался самой настоящей каменной виллой. Из красного кирпича. С башенками. И золотой рыбкой на высоком шпиле. Стоял он на обрыве, над водой. Над пустым песчаным пляжем, над перевёрнутой, с чёрным дном, лодкой. Над рыбачьей сетью, раскинутой на шестах.

Василий постучал в калитку.

В ответ раздался оглушительный собачий лай. По его громкости можно было предположить, что псина там немалых размеров.

– Кто там буде?

На крыльцо вышел голый по пояс мужчина в закатанных до колен штанах. И такой чёрный, каких Василий видел только в фильмах про туземцев.

– Я от Веры Денисовны, – сказал Кот.

– А-а. Проходите.

Уклейкин спустился с крыльца, откинул задвижку. Крикнул невидимой собаке:

– Шоб ты подохла!

Лай в глубине двора сразу прекратился.

«Может, и правда подохла?» – подумал Василий.

Василий и Иван Терентьевич, в его кармане, прошли в дом.

И сразу они попали в рыбное царство. Везде была рыба. На верёвках висели огромные лещи. В вёдрах плескалась рыбья мелочь. В тазах – полно икры. Просто в глазах было черно от её количества.

Уклейкин возобновил прерванное занятие. Схватил за жабры огромного осетра, приподнял, махнул ножом. Из распоротого брюха в таз чёрным водопадом упала икра.

– Икорочки не желаете? – спросил Уклейкин.

– Желаем, – сказал Василий.

– Отлично! А какой? Чёрной? Не очень чёрной? Или совсем не чёрной?

– А какая лучше?

– Какая дороже, та и лучше, – уклончиво сказал Уклейкин. – Расплачиваться чем будете? Деньги-то у вас есть?

– Денег нет. Но есть драгоценности.

Василий опустил лапу в карман. Он делал вид, что вот-вот достанет драгоценности.

И тут же ощутил крепкое рукопожатие Ивана Терентьевича. Оно означало, что он с ним рядом, в кармане. И не надо ничего бояться.

Уклейкин зачерпнул половником икру:

– Самая лучшая. Икринка к икринке. Специальный посол. Для дорогих гостей и постоянных клиентов. Одной баночки хватит?

– Хватит, хватит, – ответил Василий.

Уклейкин перелил икру из половника в баночку. Крепко насадил на неё пластмассовую крышку:

– Кушайте на здоровье!

– Руки вверх! – сказал Василий и вытащил из кармана газовый пистолет. Вместе с Иваном Тереньевичем.

– И не вздумайте сопротивляться, – добавил Иван Терентьевич, сидя на пистолетном дуле.

– И не подумаю, – сказал Уклейкин. – Чего уж там!

– Бабушек грабить. Не стыдно? Покупать за бесценок серьги да кольца? Рыбу убивать, браконьерствовать?

– Не знаю я никаких бабушек.

– Собирайтесь, Уклейкин!

– Можно хоть рубаху надеть? Неловко голышом в тюрьму идти. Подумают, что нищий.

– Это можно, – милостиво разрешил Василий.

И это было самой большой его ошибкой. С браконьерами и жуликами всегда надо держать ухо востро.

Уклейкин потянулся за рубашкой. Она белела на вешалке. Но не снял её, а почему-то дёрнул всю вешалку на себя.

И Василий вдруг почувствовал, что земля под ним проваливается. Вернее, он сам проваливается, вместе с землёй.

Сработал хитроумный механизм – в полу открылся люк. И Василий полетел в погреб. Вместе с Иваном Терентьевичем и газовым пистолетом.

– Значит так, храбрецы, – сказал сверху Уклейкин. – Пару часиков здесь посидите. А ночью я вас на лодочке вывезу. На серединку речки… Плавать-то хоть умеете?

– Нет, – сказали хором Василий и Иван Терентьевич. – Не умеем.

– Это хорошо. Значит, на середине реки лодочка опрокинется.

Ну и концы – в воду! Понятно, мил человек?

– Не человек я тебе! – сказал Кот Василий.

– Тем лучше. Значит, искать тебя никто не будет. Одной кошкой больше, одной меньше. Какая разница?

– Будут, – сказал Кот. – Будут меня искать. Мать у меня есть. Старенькая. Не видит ничего.

– Что ж ты старенькую мать не жалеешь? Нехорошо. Была бы у меня мать, я бы её берёг. Никак не расстраивал.

– Была бы у вас мать, – сказал Василий, – она бы сама утопилась, что такого негодяя на свет родила.

Уклейкин ничего не ответил. Только с грохотом захлопнул люк.

Глава двенадцатая

Последнее желание

В подполе было темно и холодно. И сильно пахло рыбой.

Рыбой пахло – понятно. А темно… Наверно, чтоб никто не видел, что здесь творится.

Но и Кот, и Иван Терентьевич хорошо видели в темноте.

И что они увидели, было просто ужасно.

Головы осетров, сваленные в углу. Вёдра, доверху заполненные рыбьими хвостами, пузырями, плавниками, чешуёй.

Василий не мог смотреть на этот ужас. Всё напоминало жуткую бойню.

– Кошмар!

– Надо этого Уклейкина судить по статье сто пять, – сказал Иван Терентьевич.

– Это что за статья?

– Убийство с преднамеренной целью, с отягчающими обстоятельствами, заранее спланированное и осуществлённое в мирное время против мирных жителей рек, морей и водоёмов.

Василий был поражён подобными знаниями.

– Дело в том, – объяснил Иван Терентьевич. – Что я три года в здании суда обитал. Ещё до знакомства с Машкой. И в поисках еды… Ну, сами понимаете. А там – одни кодексы. Гражданские, уголовные. Ну, вот я, от голода… Что-то съел, что-то прочёл. И многие статьи наизусть выучил.

Василий присел на пустой ящик:

– Эх, Иван Терентьевич! Зачем мы всё это затеяли?

– Как вы так можете?! – воскликнул Иван Терентьевич. – Если бы каждый так рассуждал…

– Если бы каждый так рассуждал, – сказал Василий, – не было бы браконьеров и преступников.

Все бы лежали на своих диванчиках. И плевали в потолочек. И был бы всеобщий мир и порядок.

– Не хочу вас слушать! Мы должны посадить Уклейкина в тюрьму. Поднимите меня.

Василий выполнил его просьбу. Поднял Ивана Терентьевича к самой крышке погреба.

– Конечно, крышка крепкая, – сказал Иван Терентьевич. – Дрель бы сюда. Или – стамеску. Ну, да ничего. Обойдёмся собственным инструментом. Как предки наши. Держите меня крепче. Не отпускайте.

И Василий вдруг почувствовал сильную вибрацию. Будто он держал не Ивана Терентьевича, а кофейную мельницу. Это Иван Терентьевич вгрызся зубами в деревянную крышку.

Через несколько минут вибрация прекратилась.

– Готово! – сказал Иван Терентьевич.

– Что готово?

– Голова проходит. И плечи.

Иван Терентьевич подтянулся. И Василий почувствовал, что никто больше не стоит на его ладони.

– Вот я и на свободе! – сказал Иван Терентьевич.

Василий впервые позавидовал Ивану Терентьевичу, что он такой маленький, малогабаритный…

– Теперь ваша очередь! – крикнул Иван Терентьевич. – Выбирайтесь! Сначала – голову!

– Вы шутите?

– Простите, – сказал Иван Терентьевич. – Я не подумал. Вы не пролезете. Сейчас что-нибудь придумаем. Здесь огромный замок… Ах, ты… Не поддаётся. Надо поискать ключи.

И он исчез.

«Понятно, – подумал Кот Василий. – Знаем мы таких героев. Борцов за справедливость. „Поискать ключи“. Только его и видели. И зачем я только приехал. Самое худшее – лежал бы себе на диванчике и плевал в потолочек».

Сверху раздался голос Ивана Терентьевича:

– Нашёл. Нашёл ключи!

Послышались металлические звуки. Это Иван Терентьевич пытался открыть замок.

– Не получается. Сил не хватает. Смазать бы его, этот проклятый замок. Никак! Не-е открою…

И вдруг возня с замком сменилась звуками борьбы. Раздался жалобный крик Ивана Терентьевича:

– Спасите! Кошка!!

Послышалось отвратительное кошачье мяуканье и сдавленный крик Ивана Терентьевича:

– Ва-ассиииии…

Василий забарабанил вверх, в крышку погреба:

– Эй! Как тебя там? Кошка. Немедленно отпусти! Это мой друг! Иван Терентьевич. Ясно? Отпусти. Не то хуже будет! Матерью родной клянусь! Мурой Алексеевной…

Наверху воцарилась тишина. Затем послышался тихий кошачий голос:

– Кем, кем клянёшься?

– Мурой Алексеевной. Матерью! – повторил свои угрозы Василий.

– А тебя самого как звать?

– Какая разница? Ну, Василий.

– Братик, – только и ахнули наверху. – Родной!

Через несколько минут Иван Терентьевич и кошка открыли замок.

И сестра бросилась в объятия брата.

– Васенька!

– Сестрёнка!

Иван Терентьевич попросил Василия достать платок и долго-долго вытирал глаза.

Потом все успокоились и перешли к делу. Василий принялся уговаривать Лизуню помочь им вернуть бабушкины драгоценности.

– Но Уклейкин меня убьёт.

– Не убьёт. Как ты можешь с ним жить?

– Что делать? Дети. Надо кормить, воспитывать.

– У всех дети. А у этих рыб не было детей? – спросил Иван Терентьевич. – Нельзя только о себе думать.

Лизуня пригорюнилась:

– Что же мне делать?

– Жить по совести. А его наказать. Отнять награбленное. И вернуть старушкам.

– Ладно, – сказала Лизуня. – Вы правы. Детей у меня – только одна девочка осталась. Как-нибудь проживём.

– А другие?

– Других Уклейкин на лодке отвёз. Ночью. На ту сторону реки. Говорит, в надёжные руки. Больше я их не видела.

И Василий, и Иван Терентьевич сразу догадались, куда отвёз Уклейкин Лизуниных детей. Ночью на лодке. В какие их отдал надёжные руки. Такая участь и им готовилась.

– А я рада, – продолжала Лизуня. – Чему хорошему они здесь научатся? В надёжных руках спокойнее. А вы как думаете?

Иван Терентьевич незаметно приложил к глазам платок.

– Я спрашивала адрес этих людей. Хотела через мост железнодорожный сбегать. Он не говорит. Молчит. Почему?

– А чего зря себя и детей расстраивать? – сказал Василий.

– И я так же думаю, – обрадовалась Лизуня. – Не мог же он их… Вы понимаете.

Она повеселела, прыгнула наверх:

– Сейчас принесу ваши драгоценности!

Василий отобрал платок у Ивана Терентьевича и долго-долго вытирал глаза:

– Ох, Уклейкин. Ну, Уклейкин. Ну, ничего. Ты нам за всё ответишь!

Глава тринадцатая

Последняя, самая решающая!

Трудно описать радость бабушек, когда Кот Василий и Иван Терентьевич вернулись домой.

Всю эту ночь старушки не спали. Глотали валидол и валерьянку. Мура Алексеевна от валерьянки отказалась. Выпила только три капельки. Но и от этих трёх капелек глазки у неё заблестели, а язык стал заплетаться:

– Усе! Больше ни капли.

И когда Василий вошёл в дом (с Иваном Терентьевичем в кармане)… Что тут началось – можете себе представить!

О мышке Машке и говорить нечего. Как только Иван Терентьевич выпрыгнул из кармана, она уволокла его в уголок, усадила на полено и принялась считать пульс.

– Сто десять… сто двадцать… А сердце как? Не болит?

– Не болит! Ничего у меня не болит.

– А у меня болит! Из-за тебя чуть не померла.

Иван Терентьевич погладил её по спинке. От головы до самого хвостика.

– Ты у меня самая хорошая. Серенькая ты моя.

Мышка Машка всхлипнула от избытка чувств:

– Ненаглядный ты мой! Защитник.

Иван Терентьевич расправил плечи. Он чувствовал себя настоящим мужчиной. Он и Василий победили негодяя, вернули драгоценности. Вот только бы засадить Уклейкина за решётку. По 105 статье!

Бабушки видели Ивана Терентьевича впервые. До этого они не были с ним знакомы. Ни с ним, ни с его супругой Машкой. Они догадывались, что в доме существуют мыши. Ставили иногда мышеловки. К счастью, никто в них не попался. Это сейчас они поняли, что к счастью. А в тот момент возмущались:

«Сыр съели. И не попались. Вот негодяи!»

Но самое большое потрясение было, когда Мура Алексеевна увидела свою дочь, Лизуню. Тут слёзы хлынули сразу из двух глаз. Из больного и из здорового.

И только одного участника этой замечательной встречи никто не заметил. А он давно наблюдал за всей честной компанией через окно. Взобрался на рядом стоящее дерево и наблюдал.

Это был Хозяин.

Это он просвистел на своём джипе расстояние до Верхне-Реченска со средней скоростью 187 километров в час за пять часов, двадцать минут и сорок одну секунду. Со всеми семью включёнными фарами.

И каждый уступал ему дорогу. Понимали, что человек спешит к родной матери. Иначе не зажигал бы он все семь своих фар.

Перед тем как войти в незнакомый дом, Хозяин решил изучить обстановку. Нет ли тут засады? Не провокация ли это партнёров по бизнесу?

Он взобрался на дерево. И вот… Изучил. Даже прослезился. Чуть ли ни первый раз в жизни.

А за празднично накрытым столом собрались и хозяева, и гости. И Лизуня со своей дочкой-Машкой, и мышка Машка, и подпольщики – мышата.

– Надо же, – сказал Василий. – Кошки и мышки – за одним столом. Чего только не бывает в жизни!

– И даже имена у нас общие, – сказала мышка Машка.

– Потому что все мы – мыслящие существа! – сказал Иван Терентьевич.

Вера Денисовна, в новом по такому случаю халате, поставила на стол специально испечённый пирог.

Мура Алексеевна, в праздничных очках, накапала себе и Лизуне валерьяночки.

Кот Василий переоделся в фирменную майку и уселся на самое почетное место, поближе к пирогу.

Ивану Терентьевичу и его супруге подложили на стулья книги, чтобы они были за столом наравне со всеми. Много книг, целую стопку книг.

А Лизуня… Она сидела за столом впервые. Уклейкин держал всегда её под столом.

Василий торжественно вручил бабушкам их серьги, кольца и очень красивый медальон.

Вера Денисовна расплакалась. Открыла медальон и показала фотографию:

– Родители мои. Папа и мама.

– Родители – самое дорогое, – сказал Василий.

Но тут распахнулась дверь. На пороге стоял браконьер Уклейкин. И с ним ещё два гнусных типа. Про таких говорят в народе: «Морда кирпича просит». Просит, но жалко… Этого самого кирпича.

– Вот, значит, – сказал Уклейкин. – Вот где вы скрываетесь. А за кражу знаете, что полагается? Какая это статья?

– 158, – жалобно сказал Иван Терентьевич. – Зато ваша статья – сто 105, покруче будет.

Уклейкин хотел врезать ему по статье. Лучше не говорить по какой. Но тут заметил Лизуню.

– И ты здесь? Теперь понятно, кто у меня стащил драгоценности. Тебя, Лизуня, я просто за хвост подвешу. Будешь висеть, пока не околеешь.

– Не надо, – сказал Василий. – Лучше подвесьте меня.

– Одно другому не мешает! Будете висеть рядом. Как брат с сестрой. Будет вам семейная вешалка… Ну?! Где мои кольца-серёжки?! Снимайте медальон! Или помочь?

Вера Денисовна потянулась к медальону.

– Не надо снимать! – раздался голос.

Это в окно впрыгнул Хозяин.

– А ты кто такой? – удивился Уклейкин.

Два типа вытащили из карманов огромные кулаки.

– Сыночек, – ахнула Вера Денисовна.

– Проваливайте, ребята, – дружелюбно сказал Хозяин. – Не люблю драться. И больница здесь неблизко.

– А доктор там – Валериан Валерианович, – сказал Василий. – Лучше к нему не попадать.

– Да кто ты такой? – заорал Уклейкин.

– Сомова знаешь? – спросил Хозяин. – А Карасёва? А Щукина? А Осетрова?

– Знаю, – сказал Уклейкин.

– А знаешь, кем они мне приходятся? Партнёрами по бизнесу. Понял? Валите, ребята! Не то хуже будет.

Но они не стали валить.

Более того. Два типа подошли к Хозяину с двух сторон. Справа и слева.

А Уклейкин вытащил из кармана килограммовую гирю, которой он обвешивал покупателей. На самом деле в гире был не килограмм, а всего 935 граммов.

Но Хозяин не напрасно в спортзале «таскал железо».

Он ткнул в животы двум типам кулаками. Правым кулаком – в правый живот. Левым – в левый!

Те бросились на него, Хозяин пригнулся…

И два типа стукнулись лбами.

И такой раздался грохот и звон – будто стукнулись друг с дружкой две пустые кастрюли.

Уклейкин размахнулся 935-граммовой гирей. Она была у него на верёвочке. Он раскручивал её над головой, намереваясь ударить Хозяина.

Но тут Лизуня прыгнула на него. Впилась когтями в ухо.

Уклейкин взвыл от боли – гиря полетела совсем в другую сторону. И уложила на пол одного из типов.

А вторым типом уже занимался Василий.

Он и Иван Тереньтевич перевязывали его верёвками. Как большой праздничный подарок.

Уклейкин понял: дело плохо.

И выскочил в окно!

А за ним вытолкнули из дома двух типов.

Типы потом долго приходили в себя.

Наконец очухались.

И, пошатываясь, поплелись в сторону леса.

И все вздохнули с облегчением. И стали есть праздничный пирог.

Только Хозяин не ел. Он ел свои любимые «Сибирские пельмени». Он всегда возил их с собой. В специальной упаковке и дорожном холодильнике.

А когда пирог был съеден и от «Сибирских пельменей» осталась только вода в кастрюле, Хозяин поправил перед зеркалом причёску и торжественно сказал:

– Ну, вот что… Собирайтесь! И ты, мамуся, и Мура Алексеевна. И Лизуня. И Иван Терентьевич с Машкой. Все. И кошки, и мышки. Поехали в город. К нам с Василием жить. Места для всех хватит!

За столом воцарилась тишина. Только было слышно, как Кот Василий хрумкает пирогом. Ему дали добавку.

– Ты, сыночек, не обижайся, – наконец сказала Вера Денисовна. – Но я не поеду. Как-никак, здесь я хозяйка. Знакомые у меня. На каждой улице. А в городе я кто? Никто без палочки.

Мура Алексеевна вздохнула:

– И я не поеду. Не вижу я почти ничего. Ещё под машину попаду. Здесь машин мало, а там город – сколько машин! Вероятность большая.

– Хоть и маленькая у нас пенсия, как-нибудь проживём, – сказала Вера Денисовна. – Правда, Мурочка?

– Чистой воды!

Хозяин погрустнел.

– А ты, Василий? Неужели и ты меня бросишь?

Василий задумался.

– Поезжай, сыночек, – сказала Мура Алексеевна. – Посмотрела я на тебя. Хоть одним глазком – хватит. Каждому – своё. Молодым – одна жизнь. Нам, старушкам – другая. Свидимся ещё разок – и на том спасибо. Теперь Лизунечка у меня. С доченькой я. Езжайте, милые. Езжайте.

И на следующее утро Хозяин и Кот Василий уехали из города Верхне-Реченска.

Все перецеловались на прощание. Мышка Машка подарила Василию на память серебряную обёртку от сливочного шоколада:

– Свадебный подарок мужа моего, Ванечки.

– Берите, берите, не стесняйтесь, – сказал Иван Терентьевич, – для хорошего чело… то есть Кота, ничего не жалко.

Хозяин прыгнул в свой джип. Затем на сиденье, рядом с ним, взобрался Василий.

Взревел мотор… Пыль из-под колёс…

И полетела навстречу дорога.

Зелёная по краям. Поля, холмы, деревья. А какие деревья – не различишь. Слишком скорость большая.

Василий всё высовывался из окна, оглядывался назад, в сторону Верхне-Реченска. А Хозяин не оглядывался. Он видел Верхне-Реченск и так, в боковое зеркало.

– Вот, брат Василий, – сказал он наконец. – Сложная штука – жизнь. Если б не бизнес мой, никогда бы не уехал. Матерью клянусь.

– Верю, – сказал Василий. – Мать – это самое дорогое!

Потом вдруг что-то вспомнил и добавил:

– А крышу мы так и не починили.

Хозяин обрадовался:

– И хорошо. Значит, снова приедем.

Content

Александр Ефимович Курляндский
Приключения попугая Кеши
Сказочные повести

Вы не были на Таити?

Глава первая Кеша – друг человека

Глава вторая Дядя Боря – лётчик

Глава третья Вы попались, Штирлиц!

Глава четвёртая Родительский дом

Глава пятая Кеша – знаменитость, Кеша – звезда!

Глава шестая Однажды в студёную зимнюю пору

Глава седьмая Сам пропадай, но друга выручай

Глава восьмая Кеша нанимается на работу

Глава девятая Под крышей дома своего

Глава десятая Сижу за решёткой, в темнице сырой

Глава одиннадцатая Птицы счастья завтрашнего дня

Глава двенадцатая Первая посадка

Глава тринадцатая Рейс «Москва – Африка»

Глава четырнадцатая Вот тебе и Африка!

Глава пятнадцатая В жизни всегда есть место для подвига

Глава шестнадцатая Вертолёты летят на помощь

Глава семнадцатая Москва встречает героев

А нас и здесь неплохо кормят!

Глава первая Письмецо в конверте

Глава вторая Мать – она и в Африке мать!

Глава третья Здравствуй, мама!

Глава четвёртая Уеду!

Глава пятая Мышка Машка

Глава шестая Тайна Веры Денисовны

Глава седьмая Кот, Хозяин и Хозяйки

Глава восьмая У Василия поехала крыша

Глава девятая Не всё коту масленица

Глава десятая Молочко божьей коровки

Глава одиннадцатая Ловись, рыбка, большая и малая

Глава двенадцатая Последнее желание

Глава тринадцатая Последняя, самая решающая!