Мастрюкова Татьяна

Радио «Морок»

УДК 821.161.1-312.9-93

ББК 84(2Рос=Рус)6

М327

...Встану, не благословясь, выйду, не перекрестясь,

не из дверей в двери, не из ворот в ворота, в дремучий лес,

в дремучем лесу - царь лесной, человека открой,

открой-отмахни, домой возврати!

Народный заговор на поиск человека

Мастрюкова, Татьяна.

М327 Радио «Морок» : роман / Т. Мастрюкова. — М. : РОСМЭН, 2021.-256 с.

«Поедем в безумное автопутешествие», - пошутил папа. Как накаркал! И теперь сам он неизвестно где вместе со сломанным автомобилем, а мама, Инка и Леся - в странной, словно вымершей, деревушке, где все густо заросло сорняками и покрылось мхом. В высокой траве кишмя кишат жабы размером с кошку, а возле каждой калитки дежурят загадочные, похожие на огородные пугала, фигуры с пустыми лицами. Здесь нет интернета, телевизора и телефона, зато ловится радио. Старый приемник весь день бормочет на разные голоса, рассказывает истории одна страшнее другой, дурманит, манит, морочит. Ох, что-то будет ночью?

УДК 821.161.1-312.9-93

ISBN 978-5-353-09934-5

ББК84(2Рос=Рус)6

© ИП Новожилов Н. В., текст, 2021

© Издательство "РОСМЭН".

Оцифровано для telegram каталога @book2me, 2022

ПРОЛОГ

Папа, предлагая провести каникулы в конце апреля за городом, шутил:

«Поедем в безумное автопутешествие!»

Тогда нам всем это казалось забавным. На все лады повторяли про «безумное» автопутешествие.

Как предрек. Как накаркал.

Ну, если уж на то пошло, сначала это действительно было именно автопутешествие.

Путешествие. Без происшествий.

И вот сейчас папа почти в безопасности, но это не точно. А мама угнала чужую машину и страшно переживает, что совершила преступление и нас с сестрой втянула в него. А ничего, что она нас спасает? Спасает даже и не совсем от людей... Возможно, что мою историю вы прямо сейчас слушаете по радио. Если так, то вы попали, ха-ха... Я не смеюсь на самом деле.

Бегите, бегите немедленно оттуда, где вы находитесь, если вы слышите меня по радио!

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Навигатор утверждал, что мы крутимся где-то посреди поля, хотя перед нами была вполне себе сносная проселочная дорога. Если, конечно, к проселочной дороге вообще применимо понятие «сносная».

Ну, по крайней мере, на ухабах никто из нас не прикусывал язык и не бился головой о крышу машины. А такое в наших путешествиях бывало.

Вид вокруг разнообразием не отличался, но зато кое-где окрестности уже окутались легкой дымкой весенней зелени.

Пусть в лесах, обступавших дорогу, кое-где под деревьями в тени еще лежал побуревший снег, зато на некоторых полях сквозь комья земли пробивались стройные ряды зеленых ростков какой-то пшеницы или ржи (если бы я разбиралась в этом). А еще кругом были одуванчики и лопухи.

Папа завелся, стал злиться, а когда папа думает, что неприятность произошла по его вине, он начинает искать, на ком бы сорваться. И конечно, таким человеком обычно оказывается мама. Нас с сестрой папа жалеет.

Мама тыкала в карту на своем телефоне, но картинка была ровно та же: какое-то поле, просто серое пространство ничего.

— Может, это старые данные? Или мы свернули не туда? — негромко подумала она вслух.

Папа немедленно взвился:

— Знаешь, в чем разница между тобой и «Алисой»? — Он имел в виду голосовой помощник. — «Алиса» замолкает по первому требованию.

Как обычно в таких ситуациях, мама не стала отвечать на грубость и сделала вид, что ничего не случилось. Хотя ей, понятно, было очень неприятно.

— Ну вот, заблудились, — пробурчала со своего места моя сестра Леся, будто нельзя было промолчать. Она вечно настроена пессимистически, все у нее плохо, особенно когда на самом деле все хорошо. — Как в прошлый раз!

Я закатила глаза. Началось!

— Леся, когда это было? Что за прошлый раз?

Мама, конечно, бросилась ее разубеждать. Почему-то ее волновало, что дочь во всем видит негатив. Видимо, она считала: надо только объяснить Лесе, что на самом деле все поправимо, и тогда сразу настанет мир во всем мире. Но лично мне было давно понятно, что это гиблое дело.

Поскольку никакого прошлого раза не было, а врать Леська не любила, она недовольно и туманно пробубнила:

— Когда мы ехали. Давно.

Папа в раздражении хлопнул по телефону, будто это могло вправить тому мозги.

— Так, все. Достало!

— Пап, давай радио, что ли, послушаем.

Я очень старалась, чтобы голос был самый нейтральный и ни в коем случае не спровоцировал очередной приступ ругани. Сработало.

— Ага, — буркнул папа и начал возиться с настройками радио.

Мама повернулась ко мне, блеснув очками, и ласково улыбнулась.

— Ты умничка, — одними губами произнесла она.

Я в ответ послала ей воздушный поцелуй.

Вовсе я не умничка, просто меня все достало. Пока зарядка на телефоне не села, я отгораживалась от них музыкой в наушниках и одновременно рисовала в скетчбуке. Сейчас остались только рисунки, но успокаивали они мало. В окно я тоже не особо смотрела, разве что краем глаза ловила иногда какие-то пугала, что ли, стоявшие кое-где на полях. Издалека они напоминали настоящих людей, и звери, должно быть, велись. Ну, то есть птицы. Но смысл кого-то отпугивать, если еще и не выросло ничего толком?

Папа благоразумно пропускал новостные каналы, не задерживался особенно на музыке (очередном раздражителе, из-за которого могла вспыхнуть перепалка). Все равно слышно было плохо: то пропадало, то шипело. И только на одной безымянной волне шел какой-то радиоспектакль. Ни автора, ни названия произведения мы так и не узнали, зато слышимость была отличная.

— Пап, оставь, оставь! — вдруг воскликнула Леся, как будто наткнулась на что-то знакомое и годное.

И мы стали слушать молодой мужской голос.

ИЗ РАДИОПРИЕМНИКА

...СТРАННОЕ ПРОИСШЕСТВИЕ СЛУЧИЛОСЬ СО МНОЙ РЯДОМ С ЗАМКОВОЙ СТЕНОЙ, ГДЕ Я БЕСЦЕЛЬНО БРОДИЛ, ИЗНЫВАЯ ОТ НЕПОНЯТНЫХ МЫСЛЕЙ, ПЫТАЯСЬ ИЗБАВИТЬСЯ ОТ ИРРАЦИОНАЛЬНОЙ ТРЕВОГИ.

ЭТО БЫЛА МЕРЗКАЯ, ТОЩАЯ И СТАРАЯ ДВОРНЯЖКА С ЧЕРНОЙ, НО ЛИНЯЛОЙ, СВАЛЯВШЕЙСЯ, В ШИШЕЧКАХ РЕПЕЙНИКА ШЕРСТЬЮ, С ДРАНЫМ ХВОСТОМ И ОТВРАТИТЕЛЬНОЙ ПЛОСКОЙ МОРДОЙ, НЕ ВЫЗЫВАЮЩЕЙ НИЧЕГО, КРОМЕ БРЕЗГЛИВОСТИ. КРАСНЫЕ СЛЕЗЯЩИЕСЯ ГЛАЗА, СПРЯТАННЫЙ МЕЖДУ НОГ ХВОСТ, СПИНА ГОРБОМ, КАКИЕ-ТО ЛЫСЫЕ УШИ — ВСЕ ГОВОРИЛО О ТОМ, ЧТО ПСИНА БОЛЬНА И, КАЖЕТСЯ, ВОТ-ВОТ ПОКИНЕТ ЭТОТ МИР НАВСЕГДА. ЕЙ НЕ ПОВЕЗЛО С САМОГО РОЖДЕНИЯ, НО ТЕПЕРЬ НЕСЧАСТНЫЙ УРОД, НАКОНЕЦ, ПРИБЛИЖАЛСЯ К КОНЦУ СВОИХ СТРАДАНИЙ.

ЖАЛКОЕ ЗРЕЛИЩЕ, СКАЖЕТЕ ВЫ. ВСЕ ТАК, ЕСЛИ БЫ НЕ ВЫРАЖЕНИЕ КРАЙНЕЙ ЗЛОБЫ НА ГАДКОЙ МОРДЕ. ГЛАЗА СОБАКИ, ОКРУЖЕННЫЕ ЗАПЕКШИМСЯ ГНОЕМ, СМОТРЕЛИ С НЕНАВИСТЬЮ И ГОРЕЛИ ЖЕЛАНИЕМ РАСТЕРЗАТЬ ЛЮБОГО, КТО ПОПАДЕТСЯ НА ЕЕ ПУТИ. ЖЕЛТЫЕ ЗУБЫ, ВОПРЕКИ ВСЕМУ, БЫЛИ ОЧЕНЬ ОСТРЫМИ И СОВСЕМ НЕ СТЕРШИМИСЯ. ДВОРНЯГА СКАЛИЛА ИХ, ПРИПОДНЯВ СЛЮНЯВУЮ ВЕРХНЮЮ ГУБУ.

ДА ОНА БЕШЕНАЯ! ЖАЛКАЯ, КАКАЯ-ТО НИЩЕНСКАЯ ВНЕШНОСТЬ В СОЧЕТАНИИ С НЕАДЕКВАТНОЙ АГРЕССИВНОСТЬЮ ВЫЗЫВАЛА СТРАННОЕ ЧУВСТВО, ГРАНИЧАЩЕЕ С УЖАСОМ. НО ЕЩЕ БОЛЬШЕ ПУГАЛО ЕЕ МОЛЧАНИЕ. СОБАКА, ОБЫЧНАЯ СОБАКА, ПРЕДУПРЕЖДАЕТ О СВОИХ НАМЕРЕНИЯХ ГЛУХИМ РЫЧАНИЕМ. ЭТО ЖИВОТНОЕ МОЛЧАЛО. БРОСИТСЯ ПСИНА ИЛИ НЕТ? И ЧТО ДЕЛАТЬ МНЕ: ПОПЫТАТЬСЯ УЙТИ ИЛИ ПОПРОБОВАТЬ ПРОГНАТЬ ЭТУ НЕЧИСТЬ?

Я, НЕ СПУСКАЯ С ЖИВОТНОГО ГЛАЗ, НАКЛОНИЛСЯ И СДЕЛАЛ ВИД, ЧТО ПОДНИМАЮ С ЗЕМЛИ КАМЕНЬ. КЛЯНУСЬ, СОБАКА НИЧУТЬ НЕ ИСПУГАЛАСЬ, БОЛЕЕ ТОГО, МЕРЗКО ОСКАЛИЛА ПАСТЬ В САРДОНИЧЕСКОЙ УСМЕШКЕ. СЕРЬЕЗНО, ИМЕННО ТАК. ОНА ПРОСТО ИЗДЕВАЛАСЬ НАДО МНОЙ!

КАК НАЗЛО, ПОД РУКОЙ НЕ БЫЛО НЕ ТО ЧТО КАМНЯ, ДАЖЕ ЗАВАЛЯЩЕЙ ПАЛКИ, И ТОЙ НЕ НАШЛОСЬ. МЕЖДУ ТЕМ МЕРЗКАЯ ТВАРЬ, МЕЛКО ПОДЕРГИВАЯ ШКУРОЙ НА ЗАГРИВКЕ, СТАЛА МЕДЛЕННО ПРИБЛИЖАТЬСЯ КО МНЕ. Я ПОНИМАЛ, ЧТО, СКОРЕЕ ВСЕГО, УБЕЖАТЬ УЖЕ НЕ УСПЕЮ. И ВДРУГ СО СТОРОНЫ ЗАМКА РАЗДАЛСЯ ГРОМКИЙ ХЛОПОК... ПСИНА, ДЕРНУВШИСЬ, ПОВАЛИЛАСЬ НА БОК, ПОТОМ ЗАШКРЯБАЛА ПО ЗЕМЛЕ ЛАПАМИ, КОЕ-КАК ПОВЕРНУЛАСЬ НА БРЮХО И БЫСТРО УПОЛЗЛА ПРОЧЬ ЗА ОГРАДУ, ВОЛОЧА ЗАДНИЕ ЛАПЫ. И ВСЕ ЭТО МОЛЧА. НА ЗЕМЛЕ ОСТАЛСЯ КРОВАВЫЙ СЛЕД.

Я ПОВЕРНУЛСЯ К ЗАМКУ И УВИДЕЛ В РАСПАХНУТОМ ОКНЕ ВТОРОГО ЭТАЖА СИДЯЩЕГО НА ПОДОКОННИКЕ ГЕНДРИХА С РУЖЬЕМ В ОДНОЙ РУКЕ И РЮМКОЙ — В ДРУГОЙ. ОН ПРИВЕТСТВЕННО МАХНУЛ МНЕ ОРУЖИЕМ И ЧТО-ТО НАЧАЛ БУРНО КРИЧАТЬ, ПОВЕРНУВШИСЬ ВГЛУБЬ КОМНАТЫ.

НЕ ИСПЫТЫВАЯ НИКАКОГО ЛЮБОПЫТСТВА ОТНОСИТЕЛЬНО ДАЛЬНЕЙШЕЙ СУДЬБЫ МЕРЗКОЙ ДВОРНЯГИ, Я ПОСПЕШИЛ ВЫРАЗИТЬ СВОЮ БЛАГОДАРНОСТЬ МЕТКОМУ СТРЕЛКУ. ОКАЗАЛОСЬ, ЧТО ГЕНДРИХ УЖЕ ДАВНО РАЗВЛЕКАЕТСЯ ТАКИМ ОБРАЗОМ: ОХОТИТСЯ ИЗ ОКНА СВОЕЙ КОМНАТЫ. БОЛЕЕ ТОГО, ВЫЯСНИЛОСЬ, ЧТО ОН УЖЕ НЕОДНОКРАТНО ВИДЕЛ ОШИВАЮЩУЮСЯ ОКОЛО ЗАМКА ДВОРНЯГУ, КОТОРАЯ УСПЕЛА НАПУГАТЬ НАШУ ПРИХОДЯЩУЮ КУХАРКУ, В СВЯЗИ С ЭТИМ ОТКАЗАВШУЮСЯ ДЕЛАТЬ КАКУЮ-ТО ТАМ ШАРЛОТКУ. ПОНЯТНО, ЧТО НАСТОЯЩИЙ ДЖЕНТЛЬМЕН НЕ СТЕРПЕЛ ТАКОЙ НЕСПРАВЕДЛИВОСТИ. НАБЛЮДАЯ В ОКНО ЗА МОЕЙ ВСТРЕЧЕЙ С ГНУСНЫМ ЖИВОТНЫМ, ОН ОТЧЕГО-ТО ВООБРАЗИЛ, ЧТО Я СОБИРАЮСЬ ПРИКОРМИТЬ ШАВКУ, И ПОЛОЖИЛ ВСЕМУ ЭТОМУ ВОЗМУТИТЕЛЬНОМУ ДЕЙСТВУ КОНЕЦ.

С БОЛЬШИМ УДОВОЛЬСТВИЕМ ГЕНДРИХ СООБЩИЛ, ЧТО ПСИНЕ ХВАТИТ СИЛ УПОЛЗТИ ПОМИРАТЬ В СВОЮ НОРУ, ЧТОБЫ НЕ ВОНЯТЬ НА НАШЕЙ ТЕРРИТОРИИ, ИМЕННО С ТАКИМ РАСЧЕТОМ ОН И НАНЕС ЕЙ РАНУ.

НО ВЕЧЕРОМ К НАМ ЗАЯВИЛСЯ ПОЛИЦЕЙСКИЙ ИНСПЕКТОР И ПРИНЯЛСЯ, С ОФИЦИАЛЬНЫМ ВИДОМ ВЫНУВ БЛОКНОТ, РАССПРАШИВАТЬ НА ПРЕДМЕТ ОГНЕСТРЕЛЬНОГО ОРУЖИЯ. КОНЕЧНО, НИКТО ЕМУ НЕ СОЗНАЛСЯ, И ТОГДА ОН ПРИГРОЗИЛ, ЧТО ПОЛУЧИТ РАЗРЕШЕНИЕ НА ОБЫСК.

ПРИЧИНА ТАКОГО СТРАННОГО ПОВЕДЕНИЯ БЫЛА ПРОСТА: В ДЕРЕВНЕ НА РУКАХ У РОДНИ СКОНЧАЛСЯ ОТ ОГНЕСТРЕЛЬНОГО РАНЕНИЯ НЕКИЙ ВОЛИН. В ТАКОМ ВИДЕ, ТО ЕСТЬ С РАНЕНИЕМ, ОН ПРИШКАНДЫБАЛ С ПРОГУЛКИ. А ГУЛЯЛ ОН, МЕЖДУ ПРОЧИМ, ВОЗЛЕ ЗАМКА.

РОДНЫЕ ПОДСТРЕЛЕННОГО ПООСТЕРЕГЛИСЬ ВЫСКАЗЫВАТЬ СВОИ УМОЗАКЛЮЧЕНИЯ ПО ЭТОМУ ПОВОДУ. СТАРИК, ОКАЗЫВАЕТСЯ, ДЕРЖАЛ В ЖЕЛЕЗНОМ КУЛАКЕ ВСЮ СЕМЬЮ, У НЕГО ВСЕ ПО СТРУНКЕ ХОДИЛИ — КАК СКАЖЕТ, ТАК И БУДЕТ. ДАЖЕ САМОЕ МОЛОДОЕ ПОКОЛЕНИЕ, КОТОРОМУ БУНТОВАТЬ БЫ И БУНТОВАТЬ, БЫЛО У СТАРИКАНА ПОД НОГТЕМ.

СОСЕДЯМ ОН ПОСТОЯННО ПРЕДЪЯВЛЯЛ ПРЕТЕНЗИИ; МОЛ, ДОМ, В КОТОРОМ ОНИ ПРОЖИВАЮТ, СУТЬ НЕ ЧТО ИНОЕ, КАК СОБСТВЕННОСТЬ ВОЛИНСКОГО СЕМЕЙСТВА, И ДОЛЖЕН БЫТЬ НЕЗАМЕДЛИТЕЛЬНО ВОЗВРАЩЕН ЗАКОННЫМ ВЛАДЕЛЬЦАМ. ПРАВДА, НИКАКИХ АРГУМЕНТОВ, КРОМЕ ВОПЛЕЙ И КРИКОВ, СТАРИК ВОЛИН НЕ ПРЕДЪЯВЛЯЛ. ТАК ЧТО СОСЕДИ ПОДОБНЫЕ ВЫПАДЫ БАНАЛЬНО ИГНОРИРОВАЛИ.

НЕКИЙ РОДСТВЕННИК ВОЛИНА, НЫНЕ ТОЖЕ ПОКОЙНЫЙ, КОГДА БЫЛ ЕЩЕ ЖИВ И БОДР, С ПОДАЧИ СТАРИКА РЫСКАЛ ПО ВСЕМУ РАЙОНУ И ЛЮБЫМИ ПУТЯМИ ПРИОБРЕТАЛ СТАРИННОЕ МУЖСКОЕ ШМОТЬЕ, ПРИЧЕМ НЕ АБЫ КАКОЕ, А ИСКЛЮЧИТЕЛЬНО ЖИЛЕТЫ, НАЙДЕННЫЕ В ДРЕВНИХ МОГИЛАХ ИЛИ ЕЩЕ ГДЕ-ТО В ТОМ ЖЕ РОДЕ, ПРИЧЕМ НЕПРЕМЕННО В ЗАХОРОНЕНИЯХ ДУШЕГУБОВ, ЗЛОДЕЕВ И ПРОЧИХ В МОРАЛЬНОМ ПЛАНЕ ПОДОЗРИТЕЛЬНЫХ ТИПОВ. СТЕПЕНЬ СОХРАННОСТИ ЭТИХ ДУШЕГРЕЕК-ЖИЛЕТОК ДЛЯ НЕГО ЗНАЧЕНИЯ НЕ ИМЕЛА, ГЛАВНОЕ, ЧТОБЫ ОНИ БЫЛИ ИЗ СТАРИННЫХ ЗАХОРОНЕНИЙ-МОГИЛ. ЭТОГО ВОЛИНА-РОДСТВЕННИКА ДАЖЕ ПРОЗВАЛИ В ШУТКУ ЖИЛЕТНИКОМ. ДОМИШКО ЕГО ВЕЧНО БЫЛ ЗАВАЛЕН ДИКИМ КОЛИЧЕСТВОМ РАЗНООБРАЗНОГО ТРЯПЬЯ; ТРУХЛЯВЫМИ ШЕЛКОВЫМИ ПАРАДНЫМИ ЖИЛЕТАМИ, И ПОЧТИ СОВСЕМ НЕ ОБЪЕДЕННЫМИ МОЛЬЮ МЕХОВЫМИ, И ОБЛЕЗЛЫМИ ЛЬНЯНЫМИ, И РАСПОЛЗАЮЩИМИСЯ ПОД РУКАМИ КОЖАНЫМИ. ПОСЛЕ СМЕРТИ ЖИЛЕТНИКА ВСЯ ЕГО КОЛЛЕКЦИЯ ПЕРЕКОЧЕВАЛА К СТАРОМУ ВОЛИНУ, КОТОРЫЙ СПУСТЯ НЕСКОЛЬКО МЕСЯЦЕВ ТОРЖЕСТВЕННО СЖЕГ ЭТУ КОЛЛЕКЦИОННУЮ ВЕТОШЬ. И ПРАВИЛЬНО, Я СЧИТАЮ, СДЕЛАЛ — МАЛО ЛИ КАКАЯ ТАМ ЗАРАЗА ГНЕЗДИЛАСЬ, ТОЖЕ ЭТОТ ЖИЛЕТНИК ВЫДУМАЛ — КЛАДБИЩЕНСКОЕ РВАНЬЕ В ДОМ ТАЩИТЬ. ОДНУ ТОЛЬКО МУЖСКУЮ ЖИЛЕТКУ И ОСТАВИЛ ВОЛИН ИЗ ВСЕГО СОБРАНИЯ, ОЧЕВИДНО, ЖЕМЧУЖИНУ КОЛЛЕКЦИИ. ОНА БЫЛА ЖУТКАЯ, ПСИВАЯ, ВСЯ ПОКРЫТАЯ КАКИМИ-ТО ПЯТНАМИ, С ПРОТЕРТЫМ ВЫЛЕЗАЮЩИМ МЕХОМ, ВОНЮЧАЯ И ГРЯЗНАЯ. НО СТАРИК ВОЛИН ЕЕ ОТЧЕГО-ТО ОЧЕНЬ ЛЮБИЛ И НИКОМУ НЕ ПОЗВОЛЯЛ ПРИКАСАТЬСЯ К НЕЙ, ХРАНИЛ В СВОЕЙ КОМНАТЕ ПОД ЗАМКОМ. К СЛОВУ, ОКАЗАЛОСЬ, ЧТО НА СВОЮ ПОСЛЕДНЮЮ В ЖИЗНИ ПРОГУЛКУ СТАРИКАН ОТПРАВИЛСЯ В ЭТОЙ САМОЙ ДРЯХЛОЙ ДУШЕГРЕЙКЕ. В НЕЙ ЕГО И СОБИРАЛИСЬ ХОРОНИТЬ.

ОПИСАНИЕ АНТИКВАРНОЙ ЖИЛЕТКИ ОТЧЕГО-ТО НАСТОРОЖИЛО МЕНЯ. СРАЗУ ВОЗНИКЛИ АССОЦИАЦИИ С ОБЛЕЗЛОЙ ПСИНОЙ, КОТОРУЮ ПОДСТРЕЛИЛ ГЕНДРИХ.

— ПРОСТО УДИВИТЕЛЬНО, ЧТО ВЫ ОБ ЭТОМ СПРОСИЛИ! — ВСКРИЧАЛ МОЙ ДРУГ ПРОФЕССОР, ДАВНО УВЛЕКАЮЩИЙСЯ ПАРАНОРМАЛЬНЫМИ ЯВЛЕНИЯМИ, ЕДВА Я ПОИНТЕРЕСОВАЛСЯ, МОЖНО ЛИ ОБЕРНУТЬСЯ КАКИМ-НИБУДЬ СУЩЕСТВОМ ПРИ ПОМОЩИ ПРЕДМЕТА ОДЕЖДЫ. — Я ТОЛЬКО ЧТО НАШЕЛ ПРЕЛЮБОПЫТНЕЙШИЙ ДОКУМЕНТ, И КАСАЕТСЯ ОН ИМЕННО ВАШЕГО ВОПРОСА!

ПОНИМАЕТЕ ЛИ, ОБОРОТНЕМ ЧЕЛОВЕК МОЖЕТ СТАТЬ КАК В СИЛУ НЕСЧАСТНОГО СЛУЧАЯ — ТО ЕСТЬ ПРОКЛЯТИЯ, ПРОИСКОВ КОЛДУНА И ТОМУ ПОДОБНОГО, - ТАК И ПО СОБСТВЕННОЙ ВОЛЕ; ТУТ УЖ ДЕЙСТВУЕТ ЛИЧНАЯ МАГИЯ. ОДНИ ИСПОЛЬЗУЮТ ОПРЕДЕЛЕННЫЕ СНАДОБЬЯ И ЗАКЛИНАНИЯ, ДРУГИЕ ПРИМЕНЯЮТ ШКУРУ ТОГО ЖИВОТНОГО, КОТОРЫМ ЧЕЛОВЕК ЖЕЛАЕТ ОБЕРНУТЬСЯ. В ЭТОМ СЛУЧАЕ ШКУРУ БЕРЕГУТ И СТАРАЮТСЯ ДАЖЕ ВЗЯТЬ С СОБОЙ В МОГИЛУ, ИБО ОНА СТАНОВИТСЯ КАК БЫ ЧАСТЬЮ ЛИЧНОСТИ ОБОРОТНЯ. НО ЧТО ТАКОЕ ШКУРА? НА ОБЫВАТЕЛЬСКИЙ ВЗГЛЯД — ВСЕ ПОНЯТНО. ТОЧНО ТАКАЯ ЖЕ, КАКИЕ ОБЫЧНО РАСКЛАДЫВАЮТ ПЕРЕД КАМИНОМ. ВОЗМОЖНО, ТАК ОНО И БЫЛО НА ЗАРЕ МАГИИ. ЗНАЕТЕ, Я В ДЕТСТВЕ НАРЯЖАЛСЯ В ТАКИЕ ШКУРЫ И ПЫТАЛСЯ ПУГАТЬ НЯНЮШЕК. БЛАГО У МЕНЯ БЫЛА ТАКАЯ ВОЗМОЖНОСТЬ — КАК ВЫ ЗНАЕТЕ, МОЙ ОТЕЦ УВЛЕКАЛСЯ ТАКСИДЕРМИЕЙ... НУ, ВЫ ЗНАЕТЕ... НО ЭТО, ПОВТОРЮ, СУГУБО ОБЫВАТЕЛЬСКИЙ ВЗГЛЯД НА ПРОБЛЕМУ. ВСПОМНИТЕ ХОТЯ БЫ ЛЕГЕНДЫ, НУ ВОТ ИЗВЕСТНУЮ СКАЗКУ О ТОМ, ЧТО ЧЕЛОВЕКУ МОЖНО ВЕРНУТЬ ЕГО ЕСТЕСТВЕННЫЙ ОБЛИК, ИСКАЖЕННЫЙ КОЛДУНОМ, НАБРОСИВ НА НЕГО РУБАШКУ, СПЛЕТЕННУЮ ИЗ КРАПИВЫ... ПОНЯТНО, ЧТО ЭТО ВСЕГО ЛИШЬ СКАЗКА, НО, КАК ИЗВЕСТНО, СКАЗКА — ЛОЖЬ, ДА В НЕЙ НАМЕК. ИЗУЧИВ МНОГИЕ РАЗРОЗНЕННЫЕ ФАКТЫ, Я ДАВНО ДОГАДЫВАЛСЯ, ЧТО БЫЛО БЫ АНТИНАУЧНО СЧИТАТЬ, БУДТО ОБЕРНУТЬСЯ ЖИВОТНЫМ МОЖНО ИСКЛЮЧИТЕЛЬНО ИМЕЯ ЕГО ЦЕЛЬНУЮ ШКУРУ. И ВОТ НАКОНЕЦ Я НАШЕЛ ДОКУМЕНТ, ПОЛНОСТЬЮ ПОДТВЕРЖДАЮЩИЙ МОИ ДОГАДКИ. И Я МОГУ ВАМ СОВЕРШЕННО УВЕРЕННО СКАЗАТЬ: ДА, ОБОРОТЕНЬ СПОСОБЕН ИЗМЕНИТЬ ОБЛИК НЕ ТОЛЬКО ПРИ ПОМОЩИ ШКУРЫ, НО И ПРИ ПОМОЩИ ПРЕДМЕТА ОДЕЖДЫ — ПЛАЩА, РУБАШКИ, КУРТКИ, ЖАКЕТА, ПЛАТЬЯ —ПРИ УСЛОВИИ, ЧТО ТУДА ВХОДИТ ОПРЕДЕЛЕННАЯ, МАГИЧЕСКИ ОБУСЛОВЛЕННАЯ ЧАСТЬ ШКУРЫ ТОГО ЖИВОТНОГО, КОТОРЫМ СУБЪЕКТ СОБИРАЕТСЯ ОБЕРНУТЬСЯ.

ОБОРОТЕНЬ ИСПЫТЫВАЕТ НЕОБЪЯСНИМУЮ ДЛЯ ОКРУЖАЮЩИХ ПРИВЯЗАННОСТЬ К ЭТОМУ ПРЕДМЕТУ ОДЕЖДЫ, НИКОМУ НЕ ПОЗВОЛЯЕТ ПОЛЬЗОВАТЬСЯ ИМ. В ЗАВЕЩАНИИ ОБОРОТЕНЬ ОБЯЗАТЕЛЬНО ОГОВАРИВАЕТ ПУНКТ, СОГЛАСНО КОТОРОМУ ЕГО ДОЛЖНЫ ПОХОРОНИТЬ В ЭТОЙ, ПРЕДПОЛОЖИМ, РУБАХЕ. РАЗУМЕЕТСЯ, ПРОСТО ТАК, В КАЧЕСТВЕ ПОВСЕДНЕВНОЙ ОДЕЖДЫ, МАГИЧЕСКИЙ НАРЯД НЕ НАДЕВАЕТСЯ. НО И НЕДОСТАТОЧНО ПРОСТО НАДЕТЬ МАГИЧЕСКОЕ ОБЛАЧЕНИЕ, ДОЛЖЕН БЫТЬ СОБЛЮДЕН ОПРЕДЕЛЕННЫЙ РИТУАЛ, ПРОИЗНЕСЕНЫ КОНКРЕТНЫЕ СЛОВА. НО, В ПРИНЦИПЕ, ВЛАДЕНИЕ ЭТИМ ОБОРОТНИЧЕСКИМ ПРЕДМЕТОМ ОДЕЖДЫ — УЖЕ ПОЛДЕЛА.

ДАЖЕ ЕСЛИ БЫ Я НЕ БЫЛ ПРИСТРАСТЕН, ТО ВСЕ РАВНО ПОСЛЕ ПРОФЕССОРСКОЙ ЛЕКЦИИ МОГ БЫ С УБЕЖДЕННОСТЬЮ СКАЗАТЬ — ПРОКЛЯТАЯ ПОДСТРЕЛЕННАЯ ГЕНДРИХОМ ТВАРЬ БЫЛА ОБОРОТНЕМ ВОЛИНЫМ. ПОСКОЛЬКУ ПУЛЯ БЫЛА НЕ СЕРЕБРЯНАЯ, У СТАРИКАНА ХВАТИЛО СИЛ ДОБРАТЬСЯ ДО СВОЕГО ДОМА И ТАМ ПОМЕРЕТЬ, ПОТОМУ ЧТО НЕСМЕРТЕЛЬНАЯ ДЛЯ ОБОРОТНЯ РАНА ОКАЗАЛАСЬ НЕПОСИЛЬНОЙ ДЛЯ ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО СТАРЧЕСКОГО ОРГАНИЗМА.

Я ПОИНТЕРЕСОВАЛСЯ У ДОБРОДУШНОГО С ВИДУ МЕСТНОГО ПАРНЯ, КОТОРОГО ИНСПЕКТОР ЗАСТАВИЛ ШАРИТЬ ВОКРУГ ЗАМКА В ПОИСКАХ УЛИК И КОТОРЫЙ СО СКУЧАЮЩИМ ВИДОМ СЛОНЯЛСЯ ВОКРУГ КУСТОВ У ОСТАТКОВ ЗАМКОВОЙ СТЕНЫ, НЕ НАХОДИЛ ЛИ КТО-НИБУДЬ В ОКРЕСТНОСТЯХ ТРУП СОБАКИ С ОГНЕСТРЕЛЬНОЙ РАНОЙ И НЕ ПОДАВАЛ ЛИ КТО ЗАЯВКИ О ПРОПАЖЕ СВОЕЙ ПСИНКИ? ДЕЛО В ТОМ, СКАЗАЛ Я, ЧТО НАШИ МАЛЬЧИШКИ ВРОДЕ БЫ, ПО ИХ СЛОВАМ, ВИДЕЛИ ТАКУЮ РАНЕНУЮ СОБАЧАТИНУ. ОЧЕНЬ ПЕЧАЛЬНОЕ ПРОИСШЕСТВИЕ, МЫ БЫ РАНЬШЕ СПРОСИЛИ НАПРЯМУЮ У ИНСПЕКТОРА, ДА ЯВИЛСЯ ОН К НАМ ПО ПОВОДУ КАКОГО-ТО ПОЧИВШЕГО СТАРИКАНА, ДО СОБАЧКИ ЛИ ТУТ...

— НЕТ, ПРО СОБАК НЕ СПРАШИВАЛИ. И НЕ НАХОДИЛИ НИЧЕГО ТАКОГО, — ПОКАЧАЛ ГОЛОВОЙ ПАРЕНЬ, СРАЗУ ПРОНИКШИСЬ ТЕМОЙ. ОБРАДОВАВШИСЬ ВОЗМОЖНОСТИ ПОБОЛТАТЬ, ОН НАКЛОНИЛСЯ КО МНЕ ДОВЕРИТЕЛЬНО И СКАЗАЛ, ПОНИЗИВ ГОЛОС: — А НАСЧЕТ СТАРОГО ВОЛИНА Я ВАМ ТАК СКАЖУ: ПОГАНЫЙ БЫЛ СТАРИКАШКА, УПОКОЙ ГОСПОДЬ ЕГО ДУШУ. — ПАРЕНЬ НАБОЖНО ПЕРЕКРЕСТИЛСЯ И СПЛЮНУЛ СЕБЕ ПОД НОГИ. — ВЕЧНО ШНЫРЯЛ В ЭТОЙ СВОЕЙ ЗАСАЛЕННОЙ ТУЖУРКЕ, СО ВСЕМИ ЛАЯЛСЯ. И ДОМАШНИХ СВОИХ НАТРАВЛИВАЛ И НА СОСЕДЕЙ, И ДРУГ НА ДРУГА. Я НЕ УДИВЛЮСЬ, ЕСЛИ ВЫЯСНИТСЯ, ЧТО ЭТО ОН САМ В СЕБЯ ПАЛЬНУЛ, ДА НЕ РАССЧИТАЛ МАЛОСТЬ.

— ЗАЧЕМ ЖЕ ЕМУ БЫЛО В СЕБЯ ПАЛИТЬ? - УДИВИЛСЯ Я.

— ДА ЧТОБЫ КОГО-НИБУДЬ ПОТОМ В ЭТОМ ОБВИНИТЬ. ПОСЛЕДНИЕ ГОДЫ КАК С ЦЕПИ СОРВАЛСЯ.

ТУТ ПОЛИЦЕЙСКИЙ БЫСТРО ОГЛЯНУЛСЯ (НЕ ВИДИТ ЛИ КТО) И СПРОСИЛ, ВИДИМО, О НАБОЛЕВШЕМ:

— А ВАМ НЕ БОЯЗНО ЗДЕСЬ ЖИТЬ? Я ТУТ С НАСТУПЛЕНИЕМ СУМЕРЕК, ЧЕСТНО ГОВОРЯ, НЕ ЗАДЕРЖИВАЮСЬ. КАК НАЧИНАЕТСЯ НА ПУСТОШИ ВСЯКАЯ ЧЕРТОВЩИНА — ТО ОГНИ НЕПОНЯТНЫЕ, ТО ЗВУКИ, НЕ ПО СЕБЕ КАК-ТО СТАНОВИТСЯ.

Как этот отрывок выплыл в эфир из белого шума, так на полуслове в него и уплыл, зато сделал свое дело: все заслушались и отвлеклись от выяснения точных координат непонятно куда ведущей дороги. Реально, лучше просто молча ехать неизвестно куда, чем ссориться из-за того, что никто не знает маршрута.

— Ну и в чем смысл? — только и спросил папа, как всегда в таких случаях уточняя у мамы.

— Это очень поучительная история о том, как при помощи одежды возвращать себе истинный облик.

И родители, переглянувшись, рассмеялись.

Мама как-то рассказывала, что в детстве отлично знала: в телевизоре и радиоприемнике не сидят никакие человечки, разумеется. Однако даже после разъяснений про волны и колебания она все равно была уверена, что без магии дело не обошлось. Просто ее, магию, быстренько объяснили научными терминами, чтобы никто не придирался. Все сверхъестественное как будто бы перестает существовать, если его можно превратить во что-то научное.

Ну а у нас ничего сверхъестественного не было: родители решили в наши с сестрой каникулы отдохнуть всей семьей за городом, благо к концу апреля уже несколько недель стояла теплая погода. Снег практически весь стаял, появились первые растения, а самое главное, можно было сменить пуховики на более легкие куртки и даже, пока мама не видит, ходить без шапки.

Так вот, родители нашли в интернете подходящий дом в деревне со смешным названием Сырые Дороги, чтобы мы вместе провели наши коротенькие каникулы.

Мама даже обещала, что совсем-совсем не станет контролировать, сколько времени мы с Лесей будем сидеть в гаджетах. Щедрый жест.

Хозяйка дома подробно рассказала папе по телефону, как добраться до деревни. Как в большинстве мелких населенных пунктов, у здешних дорог были свои особенности, отлично известные местным и неочевидные чужакам. Папа забил координаты в навигатор, которому доверял больше, чем маме с ее попытками самостоятельно нарисовать маршрут линиями на карте и сделать снимок экрана, и уж тем более какой-то неизвестной деревенской тетеньке.

Конечно, он встал в позу, отказался перезванивать ей и уточнять дорогу. В итоге навигатор стал дурить, сбросил все настройки и убеждал нас не верить своим глазам. Мамины фотки карты, которые она все же сделала, никак не помогали, потому что никто из нас не мог взглянуть на местность сверху.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Долгое время мы ехали по совершенно пустынной дороге среди рощиц и небольших полей. Никаких указателей, ни одной завалящей избушки. И асфальт был в таком ужасающем состоянии, что иногда казалось, будто мы катаемся на каком-нибудь экстремальном аттракционе, на котором тебя то мотает из стороны в сторону, то подбрасывает, то швыряет вниз. Если в это время петь, то голос очень смешно трясется вместе с тобой.

Но вот нас наконец-то догнала и даже обогнала машина! Задумавшись, я, если честно, почти не заметила, что нас кто-то обгоняет, а папе вообще показалось, что в нас собираются врезаться, потому что он крутанул руль, рявкнув:

— Какого лешего?!

Нас с Лесей хорошенько мотнуло на заднем сиденье, а родители начали обсуждать лихача, опять бурно. Мама утверждала, что в салоне было не меньше семи парней, какая-то безбашенная молодежь. Папа успел разглядеть немногочисленных девушек, но, слегка поспорив, в итоге все же согласился с маминой версией, что там только пацаны. Я лично ничего не успела заметить, кроме того, что это была старая отечественная машина, вроде бы желтая, изрядно помятая и пыльная. Однако ехала она очень быстро, совершенно не боясь разбитой дороги, с громким лязганьем и рычанием. Из выхлопной трубы вырывался вонючий дым.

Папа, придя в себя, обрадовался: номера были местные, значит, водитель точно знал, куда ехать. Приободрившись, он тоже опасно добавил скорости, отчего нас с Лесей вжало в спинку сиденья, и мы пустились в погоню за аборигенским автомобилем, которого, казалось, совершенно не заботило внезапное преследование.

— Смотри, мы наконец-то выехали с поля! — Мама ткнула в экран телефона, где навигатор совершенно внезапно стал показывать дорогу и вдобавок обнадеживающе сообщил, что маршрут построен.

Папа все равно больше смотрел на прыгающий далеко впереди зад бешеного автомобиля с местными гонщиками, чем следовал указаниям ожившего навигатора. Мы с Лесей уже начали получать удовольствие от тряски, из-за которой так уморительно дрожали голоса, когда родители вдруг хором воскликнули:

— Куда они делись?!

Я даже высунулась из открытого окна, чтобы удостовериться: наш местный проводник пропал, будто его и не было, даже пыль не клубилась. Лишь деревья шумели под ветром еще совсем голыми ветвями.

Навигатор показывал, что мы на верном пути, но окружающая действительность несколько не совпадала с транслируемой картой. Папа еще раз нажал на газ, но впереди тянулась привычная уже пустая дорога. На обочину свернуть было некуда, так что исчезновение лихачей оказалось таким же внезапным, как и появление.

— О, смотри! Тут показывает поворот. Наверняка они тоже свернули! — радостно сообщила мама, подняла глаза от телефона и тут же замолчала.

Папа притормозил у этого так называемого поворота и даже заглушил двигатель. Потому что от основной дороги с более-менее нормальным покрытием, которую прокладывали пусть и очень давно, но с применением техники, уходила в сторону колдобистая тропинка среди высокого, почти в человеческий рост, сухостоя. Колеи было две, в одной из них стояла вода.

Навигатор без тени сомнений указывал именно этот путь. Типа сельская дорога.

— Бред какой-то. Какая же это дорога? — недоверчиво протянула мама.

Папа немедленно завел двигатель, опять ради дурацкого желания поспорить с мамой и доказать, что она, как всегда, не права.

— Если местные проехали на своем корыте, то я тем более проеду!

Сказал как отрезал. Возможно, он ждал, что кто- нибудь из нас станет спорить, но все промолчали. И мы на черепашьей скорости свернули на странную тропу.

Сначала было даже весело: по обеим сторонам от машины высокой стеной стояли неизвестные мне сухие растения, сквозь них практически невозможно было что-либо разглядеть. Впереди тянулась та же колея, которую навигатор продолжал выдавать за дорогу.

Новый поворот, и папа остановился на перекрестке. Дорога, которую нам услужливо предлагал навигатор, уходила прямо в деревья, растущие настолько часто, что проехать между ними можно было разве только на велосипеде, если бы кому-то пришло в голову тащиться сюда с велосипедом. Налево сворачивала едва видная и явно редко используемая тропинка, ничем не отличающаяся от той, по которой мы сюда забрели. Кстати, можно ли описывать словом «забрели» поездку на автомобиле?

Папа решительно вышел из машины и, раздвигая заросли прошлогодней травы, попытался пройти вперед, но довольно быстро вернулся, показывая жестами, что пути там нет:

— Дальше болото. Даже квадрик не проедет. — Потом прошелся немного по тропинке, которую навигатор вообще не удосужился обозначить, посмотрел вперед и вернулся за руль с уже принятым решением: — Если местные и проехали, то здесь. Либо возвращаемся обратно, либо сворачиваем.

— А мы сможем здесь развернуться? — недоверчиво уточнила мама.

Папа молча пристегнулся и свернул налево. Буквально через минуту мы обнаружили перед собой полускрытую стеной травы асфальтированную дорогу, с которой свернули, поддавшись на предложение навигатора и собственные домыслы. Папа хмыкнул, мама успела насмешливо сказать: «Закольцевалось!», как вдруг нашу машину тряхануло, и мы застряли.

Совсем рядом с нормальной дорогой. С нормальной, абсолютно пустынной дорогой. Пока папа пытался вытолкнуть машину, а мама ему по мере сил помогала, мы с Лесей бесцельно шатались вокруг. Попытались предложить свою помощь в толкании, но папа отогнал нас, чтобы не путались под ногами. Тогда мы немного покидались друг в друга прошлогодним репейником, а потом значительно больше времени потратили, отдирая колючки от одежды.

Нашли среди сухой травы и новых лопухов кустик расцветших фиалок. Я с трудом подавила желание нарвать букетик, ведь Леся начала бы бухтеть: «Портишь экологию! Убиваешь природу!» Она даже венок из одуванчиков не разрешила мне сплести, хотя уж этих-то было навалом, и вообще они не в Красной книге и к тому же сорняки. Но Лесю не убедишь.

Поэтому я старалась при сестре ничего не рвать, чтобы не слушать многочасовые рассуждения о хищническом отношении к окружающей среде, которые постепенно обрастали совершенно апокалиптическими подробностями.

Вдобавок Леся всегда ухитрялась выудить из недр памяти какие-то фантастические сведения про ядовитость пыльцы одуванчиков (невозможно отстирать и оттереть от кожи), про опасность попадания сока куриной слепоты в глаза (выест, как кислота) и прочие достойные факты. При этом она не моргнув глазом ссылалась на маму и учителей. Напрасно мама все отрицала и напоминала, что, к примеру, из одуванчиков делают варенье и салат. Лесю было не унять.

Прошло уже, наверное, минут десять, и мы совсем не ожидали, что кто-то еще воспользуется этой дорогой. Даже наоборот.

Теперь родители пытались оправдать собственную неосмотрительность, говоря друг другу:

— Ну кто же знал! Ничего не предвещало! Эти же проехали нормально! Не могли же они испариться, значит, проехали.

Поэтому, когда раздалось тарахтение мотора и на горизонте показался автомобиль, мы все немного удивились. Логично было бы увидеть автогонщиков, а не этот агрегат.

Папа сто раз рассказывал, как дедушка учил его вождению на своих «жигулях», которые называл «копейкой». И фотографии показывал, где они толкают заглохшую дедушкину «копейку» среди каких-то полей. Так что мы с Лесей сразу определили марку приближающегося к нам чуда автопрома, как любил говорить папа.

«Копейка» была когда-то насыщенно-желтой, почти оранжевой, но от времени изрядно потускнела и приобрела кое-где благородный оттенок ржавчины. Судя по всему, пятьдесят оттенков желтого цвета для автомобильного кузова были очень популярны в данной местности. Что машина автогонщиков, что эта тарахтелка...

Сразу было видно, что «жигули» привыкли к бездорожью и грязи, как танки, в смысле, все были заляпаны глиной. За рулем антиквариата сидел пожилой дяденька в мятой кепке со сломанным козырьком и будто бы совершенно не замечал, что подвешенный на зеркало заднего вида брелок из каких-то ярких перьев, отчаянно раскачиваясь на ухабах, так и норовит попасть ему в глаз.

Папе даже не пришлось голосовать, потому что «жигули» лихо тормознули рядом с поворотом, на котором мы застряли. Дяденька тут же вылез из машины и поспешил, слегка прихрамывая, к папе, на ходу выкрикивая хрипловатым, прокуренным, каким-то квакающим голосом:

— Ну че, застряли? Че, сломались?

Типичный сельский житель: серый ватник, спортивные штаны с пузырями на коленях, разбитые сапоги с кромкой засохшей грязи и какой-то зелени. Как работал, так и поехал по делам. И дяденька, и его машина отлично вписывались в окружающий пейзаж. А вот мы — нет. Папа, к примеру, рядом с этим дяденькой выглядел каким-то невероятным чистюлей, просто пришельцем из другого мира.

Мы с Лесей подошли поближе, но разговор оказался совершенно неинтересным.

— Как вас угораздило-то?

— Мы свернули за местной машиной. Может, знаете: молодые ребята на желтой «ладе»?

Дяденька только коротко и неопределенно откликнулся: «А!» — и замолк, якобы заинтересовавшись грязью под колесами. Потом со знанием дела обошел нашу машину кругом, попинал заляпанным сапогом застрявшее колесо, прислушался к натужному рычанию двигателя, почесал затылок под кепкой и многозначительно заключил:

— В Никоноровку вам, ага. Там чиниться.

Хмыкнул, как квакнул, и деловито направился к своему драндулету. Папа первым, а мы вслед за ним гуськом двинулись за дяденькой, будто он нас позвал. Папа сразу начал строить планы, куда и как крепить трос к «копейке», чтобы отбуксовать нашу машину, но напрасно. Оказывается, дяденька вовсе не собирался нас вытаскивать и к «копейке» пошел, судя по всему, с намерением ехать дальше по своим делам. Но раз уж мы всем семейством окружили его, то из вежливости дяденьке пришлось объясняться:

— Это вам только трахтуром тащить, моя ласточка не потянет.

Дяденька ласково похлопал свой замызганный жигуленок по капоту.

Папа побледнел, а мама поспешила сообщить, будто боялась, что дяденька развернется и уедет (а он вполне мог так поступить):

— Нам нужно в Сырых Дорог. — Она смущенно запнулась и поправила сама себя: — В Сырые Дороги.

Оба раза прозвучало не очень, но дяденька кивнул, будто понял.

— Это далеко? — с надеждой уточнила мама.

Было не ясно, какой ответ ее устроил бы больше: тот, что мы быстро доберемся, или тот, что надо разворачиваться и ехать домой.

Дяденька что-то мысленно прикинул и покачал головой:

— Да не. Но с вещами-то далековато вам будет. — Он опять вернулся к нашей машине, а мы послушно двинулись за ним. Оказалось, дяденька просто снова захотел оценить степень нашего застревания. — Да вылечат ее, — сказал он, деловито обойдя машину кругом. — Покатаетесь еще. Трахтуром-то мигом дернут.

Родители с кислым видом переглянулись.

— Ща, ща, вызовем, не стремайся, — пообещал дяденька и бодро устремился к своей машине.

Тут уж мы остались на месте, а то было бы совсем нелепо преследовать его каждый раз.

— Пап, это что, «копейка»? — успела уточнить Леся. Папа утвердительно угукнул, не развивая тему.

Вполне логично было ожидать, что дяденька помчался за своим мобильным, но вместо этого после продолжительного копания в бардачке на свет была извлечена замусоленная бумажка с номером, которую торжественно продемонстрировали папе. В руки не дал, стоял рядом и внимательно смотрел, как папа набирает на своем телефоне номер. Убедился, что все верно, и тут же вернул бумажку обратно в бардачок. Очевидно, она была дико ценная.

Пока папа при моральной поддержке встревоженной мамы вел переговоры по поводу машины, мы с Лесей тихо изнывали от скуки. Застрять на сырых дорогах, не доезжая до Сырых Дорог, — так себе приключение.

Вокруг нас решительно ничего интересного не было. Просто лес, просто небольшое поле, просто только начинающая обрастать зеленью канава, просто дурацкая дорога. Хорошо хоть солнце начало припекать, а то вообще был бы караул.

Если всмотреться в глубину леса, то под самыми раскидистыми елями, в сумраке ложбинок еще лежал почерневший, не до конца растаявший снег. И на поле тоже можно было заметить остатки сугробов, уже окруженные не только сухой, прошлогодней, но и новой, зеленой травой. Леся даже заявила, что видела в сухостое на обочине какое-то крупное насекомое, и мы почти на карачках принялись ползать среди травы в надежде поймать его.

Когда мы вернулись к взрослым, они уже закончили переговоры. Папа собирался ждать трактор и ехать с машиной в Никоноровку насчет ремонта, а мы с мамой должны были отправиться, наконец, на дачу и ждать его там.

— Вызову вам такси. — Папа пытался воспользоваться поиском в телефоне, но все больше хмурился и мрачнел. — Интернет паршивый. По-прежнему паршивый.

Дяденька, который все это время смотрел на нас с выражением «Откуда вы такие взялись-то?», ухмыльнулся:

— А никто и не поедет. Невыгодно, говорят. Никто не ездит, не-а. И автобус не ходит. Тоже, знаешь, невыгодно.

— Как же сюда добираются? — удивилась мама.

— Тю! У них свой транспорт. Да и не надо нам никуда добираться.

Но у хозяйки дачи точно был мобильник, папа же с ней разговаривал! Она дом сдает, как-то же до него доезжают. Не может быть, чтобы только на своей машине.

Дяденька развел руками. Мама с папой переглянулись. Они обсуждали эту дачу, отзывы читали. Я видела на фотографиях дом — не новый, бревенчатый, самый обыкновенный, с чердаком, переделанным под еще одну комнату. Небольшой ремонт, кровати и пара шкафов из известного магазина. Коммуникации в доме. Все стандартно до зубовного скрежета. А вот как туда и обратно добираться своим ходом без машины, папа с мамой почему-то не поинтересовались. Раньше у нас таких проблем не возникало, вроде бы само собой разумелось, что есть такая возможность.

Дяденька внимательно посмотрел на моих растерянных родителей, на нас с Лесей. Потом так же внимательно зачем-то оглядел прошлогоднюю траву, в которой мы только что пытались выловить большого жука, или кто там шелестел. Уж не знаю, что за подсказку он нашел в сухостое, но не без колебаний предложил довезти нас с мамой до Сырых Дорог, прямо к даче.

На мой взгляд, это было очень заманчивое предложение и самое разумное. Но родители опять начали тревожиться. Папе совсем не хотелось отпускать нас с каким-то незнакомым человеком, у которого даже неизвестно, есть ли мобильник. А маму больше волновало, как папа останется без нас неизвестно где.

В конце концов договорились держать телефонную связь (тут дяденька почему-то опять ухмыльнулся), а папа демонстративно сфотографировал номер рыжей «копейки». Впрочем, ее владелец ничуть не испугался, наоборот, опять заухмылялся и даже, кажется, квакнул от смеха, а поймав мой взгляд, подмигнул:

— Ай, не боись, довезу в лучшем виде.

Едва дяденька распахнул перед нами дверцу своих «жигулей», нас немедленно обдало настолько густой смесью запахов, что мы непроизвольно отшатнулись. Такой тяжелой бензиновой вонью в нашей машине не пахло даже после заправки. У нас никто не курил, а здесь висел дух застарелого дешевого курева и старого гаража. Рядом с нашим домом недавно ломали старинные металлические коробки, в которых жители держали не только свои автомобили, но и всякий хлам. Проходя мимо снесенных гаражей, мы улавливали характерную смесь запахов резины, машинного масла, дегтя, мокрой штукатурки и плесневелых тряпок. Точно так же подванивало в этой «копейке». У меня даже мелькнуло подозрение, что это вообще отличительная особенность старых советских автомобилей. Я, правда, практически никогда на них не ездила, так что твердо сказать не могу.

При этом сам дяденька пах не куревом, не бензином, а сырым трухлявым деревом и затхлой водой. Запашок не лучше пота или немытого тела, но реально неожиданный, поэтому мне показалось, что это у него такой одеколон, что ли.

Сестра немедленно вытащила влажные салфетки и, прежде чем сесть, быстро, отработанным движением протерла сиденье, ручку двери, подлокотник, замок и заодно собственные руки. Раньше она до такой степени не усердствовала, но, видимо, это была особая ситуация. Потом Леся молча протянула пачку салфеток мне. Правда, я уже успела усесться под неодобрительным взглядом Леси.

— Тут даже ремней безопасности нет! — успела прошипеть она, сделав трагическое лицо.

Но мама даже головы не повернула, хотя я точно знаю, что услышала Лесю. Выбирать нам не приходилось. Оставалось только вцепиться во что-нибудь покрепче и надеяться, что дяденька — аккуратный водитель, хотя если уж его ржавое корытце до сих пор на ходу, то наверняка аккуратный.

Несколько раз дернувшись, громко выстрелив облаком выхлопного газа, «жигули» с характерным скрежетом тронулись с места. Мы махали руками папе, и он махал нам в ответ, пока его одинокая фигура не скрылась из виду.

Сразу стало его безумно жалко, и я отвернулась, чтобы проморгать слезы и заодно осмотреться.

Внутри машина была на удивление чистая, хоть и пахла специфически. Только бы наши вещи не пропитались этим душком! Маму немедленно стало мутить от запахов, но она мужественно держалась, а вот Леська скривилась и потребовала пакет. Дяденька без обид рассмеялся, даже не поворачивая к нам головы:

— Качает тебя? Дык окно открой и блюй на природу! — И хмыкнул опять очень похоже на кваканье.

Леся была шокирована, зато мама сразу пришла в себя и, молча порывшись в сумке, протянула Леське пакет. А я, повозившись с ручкой, открывающей окно, все-таки сдержалась. Эту ручку пришлось крутить изо всех сил — прямо не ручка, а натуральный эспандер! — и все равно удалось едва-едва приоткрыть окно. Но даже щели было достаточно, чтобы глотнуть свежего воздуха. Разумеется, ручка предварительно была протерта влажной салфеткой, которую мне всучила предусмотрительная сестра. Под бдительным наблюдением Леси пришлось даже стекло салфеткой обработать, прежде чем приблизить к нему нос.

Тем временем дяденька решил начать светский разговор с мамой:

— А что, водить-то сама умеете?

— Можно сказать, что нет.

Мама соврала. Водила она нормально, аккуратно и даже как-то целый месяц подвозила нас до школы, но банально боялась всего: пешеходов, других машин, погоды, себя. В основном, конечно, себя: что сделает что-то не так, в кого-нибудь въедет, что-то нарушит, и вообще...

Дяденька ухмыльнулся, мол, что с этих женщин возьмешь. Я прямо ждала, что сейчас что-нибудь в этом роде скажет, но, к счастью, он оказался тактичным. Только обрадовался почему-то, что мама не умеет водить. Может, глядя на ее яркую толстовку и городской вид, резко контрастирующий с его деревенским прикидом, он почувствовал неловкость или даже ущербность. А тут городская фифа, оказывается, даже водить не умеет.

Так я тогда подумала.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Дорога в Сырые Дороги ничем не отличалась от пути, который мы проехали раньше, — деревья, кусты, поле. Запах сырости, запах свежей листвы, запах навоза. Новая зеленеющая трава в прошлогодней бурой растительности, из-за чего пейзаж иногда напоминал осенний.

Вот опять пугало вдалеке. Только теперь над ним кружилась стая ворон — то ли боялись приземлиться, то ли хотели наброситься на предполагаемого противника, то ли собирались заклевать какого-нибудь неудачливого зверька, искавшего спасения у пугала. Каркали вороны как-то промозгло, неприятно. От вороньих криков всегда ощущение холода, вы замечали?

Машину качало, как корабль на волнах, и потряхивало, будто поезд на рельсах. Леся предусмотрительно одной рукой держала пакет у носа, а другой на мертво вцепилась в ручку подлокотника. Ни корабль, ни поезд не относились к ее любимым видам транспорта.

Сырые Дороги вынырнули так внезапно, что я вздрогнула. Только что был скучный, неприветливый лес с буреломом, и вдруг практически без перехода пошли заборы и торчащие из-за них покатые крыши домов, влажно поблескивающие на солнце. Видимо, здесь недавно прошел дождь.

Похоже, на въезде в Сырые Дороги даже указателя не было. Или я его прозевала? Жаль, было бы прикольно сфотографироваться рядом с таким странным названием.

Сама деревня вообще ничего интересного из себя не представляла. Заборы — глухие, высокие, ничего за ними не разглядишь, кроме однотипных, потемневших от времени деревянных крыш. Очевидно, местные жители не особо любили общение. Ну, для нас это только плюс. Я вовсе не собиралась заводить здесь знакомства, а уж Леся — тем более.

Мама, тоже не увидевшая указатель, уточнила у дяденьки, та ли это деревня, тут же набрала номер хозяйки дачи и бодро предупредила:

— Клавдия Матвеевна, подъезжаем!

Дяденька прибавил ходу, и машину заштормило еще больше. Видно, дороги здесь были разъезжены в хлам. Не улица, а сплошные борозды и ямы, полные воды. Нам с Лесей пришлось каждой со своей стороны вцепиться в ручку подлокотника и одновременно за потолочную ручку над окном, чтобы хоть как-то удержаться на месте.

У метрового глухого забора прямо на дороге стояла женщина средних лет в стеганом пуховике неопределенного цвета и калошах на толстый носок, прямо как на картинке из старой книжки какого-нибудь Чуковского про Федорино горе. На голове ее красовался пушистый, вязаный малиновый берет, чем-то неуловимо похожий на лепешку. Женщина внимательно рассматривала свои руки, будто видела их впервые в жизни, или, может, что-то держала.

По правде сказать, я ожидала, что Клавдия Матвеевна — женщина гораздо более старшего возраста, какая-нибудь бабушка, судя по ее имени-отчеству.

Наша хозяйка наконец оторвала взгляд от своих рук, с приветливой улыбкой подняла голову, но настрой ее мгновенно сменился, едва она увидела автомобиль.

Дяденька лихо притормозил прямо перед встречающей нас женщиной. Так лихо, что мы с Лесей чуть не ткнулись лбами в передние сиденья и первый раз за поездку пожалели, что не пристегнуты ремнями безопасности.

Мама быстро выскочила навстречу Клавдии Матвеевне, даже куртку не застегнула. Судя по стремительности, резкое торможение для нее тоже даром не прошло, и все же мама улыбалась — чего не скажешь о тетке в калошах. От приветливости не осталось и следа, только кислая мина. Будто не постояльцев, приносящих прибыль, встречала, а каких-то нежеланных нежданных гостей.

— Это ваша машина? — без предисловий спросила Клавдия Матвеевна у мамы, и я немедленно расхотела даже мысленно называть тетку по имени. Слишком много чести.

— Здравствуйте. Нет, нас подвезли. Наша машина сломалась, застряла тут в грязи по дороге к вам.

Словно не замечая теткиной грубости, мама жестом велела нам вылезать.

— Вас что, трое? — опять брезгливо уточнила мерзкая тетка, не двигаясь с места, игнорируя мамино приветствие и даже не пытаясь изобразить дружелюбие.

Мама будто первый раз взглянула на нее, перестала улыбаться, а голос ее стал на тон холоднее:

— Пока да. Муж подъедет позже. Сломалась машина.

Дяденька тоже вылез из своего жигуленка и повис на дверце, с искренним восторгом наблюдая развернувшуюся сцену. Развлечение себе нашел.

Мы с Лесей нацепили рюкзаки, аккуратно выбрались из машины, стараясь не ступать в размокшую глину, и встали рядом с мамой.

Тетка даже не взглянула на нас, хотя сразу заметила, потому что вякнула неприятным тоном:

— Вас трое. Был уговор на четырех человек, один из которых — мужчина. Я вас не могу пустить.

— Какое это имеет значение? — Как всегда, когда мама начинала раздражаться, голос её становился тише. Дяденька вытянул шею, чтобы лучше слышать. — Мы приехали, как и договаривались. С оплатой не будет никаких проблем. Просто дайте нам ключи.

— Вот будет вас четверо, с мужчиной, тогда и пущу, — отрезала мерзкая тетка.

— Какое это вообще имеет отношение к съему дачи? И почему вы сразу не предупредили об условиях, когда мы с вами разговаривали по телефону.

Мама побледнела, но на скулах проступили неровные розовые пятна. Она очень разозлилась, но старалась держать себя в руках, только нервно поправляла очки.

— Был договор на четверых, с мужчиной. С чего это мне вас троих пускать? Я вас знать не знаю. Тоже мне. Вы вообще, смотрю, неадекватная какая-то. Орете на меня.

И тетка победно глянула на опешившую маму, мол, выкусила? И что ты мне сделаешь?

«Чего? Простите, что? Ты совсем умом тронулась, женщина?» — так и подмывало меня закричать, но я, конечно, молчала.

— Во стерва! — с восхищением квакнул дядька, сплюнул, но поймал мой взгляд и смущенно замолк.

Мама повернулась к нему, явно ища поддержки, поэтому дяденька счел нужным доложить мерзкой тетке:

— В Никоноровке он, ихний-то.

— На вычитке, что ль? — Теткин тон стал еще более неприязненным, чем раньше (хотя куда уж больше). Она даже не повернула головы, продолжая смотреть прямо на маму, загораживая проход. И вопрос был задан будто бы тоже маме.

Дяденька неопределенно передернул плечами и ретировался в свой жигуленок.

— Что такое вычитка? — шепотом поинтересовалась Леся.

Я пожала плечами, а мама вообще не обратила внимания на вопрос. Они с теткой стояли друг против друга и словно играли в гляделки: кто первый сломается и уступит. Но было очевидно, что. к сожалению, нам не остаться победителями.

— Садитесь, что ли, — робко предложил дяденька маме, высунувшись из окна машины.

Мы с Лесей, не сговариваясь, быстренько заняли свои места на заднем сиденье. Стоять с надетыми рюкзаками было не очень-то комфортно. Мама минуту поколебалась, а потом тоже села в машину, громко хлопнув дверцей, — возможно, она так хотела показать всю силу своего гнева. Папа обязательно сделал бы замечание, что она совершенно не бережет машину, но для «жигулей» это был единственный способ с первого раза плотно закрыть дверцу, так что дяденька даже ухом не повел.

Тетка в своем идиотском берете продолжала стоять с торжествующим и немного брезгливым выражением лица. Мне очень хотелось как-нибудь наказать ее, чтобы она хотя бы не чувствовала себя победительницей, но в голову абсолютно ничего не приходило, и это бессилие только еще больше раздражало и огорчало.

Маму трясло. Она бешено набирала сообщение папе, чтобы не выдать голосом свой бессильный гнев. Мы с Лесей молча переглядывались. Первый раз мы столкнулись с таким неприятным человеком, и первый раз нашу маму при нас так унизили, а мы никак не могли ей помочь.

«Жигули», каким-то чудом развернувшись на отвратительной дороге, уже медленно ехали в обратном направлении, вон из Сырых Дорог. Дяденька не вмешивался, молчал.

Папа быстро перезвонил. Говорил громко, и мы все расслышали, что Клавдия Матвеевна нас ждала, но так и не дождалась, но все договоренности в силе, дом за нами. То есть тетка утверждала, что мы не приезжали. Что она все еще ждет нас. Приезжайте, как только почините машину, сказала.

— «Как только почините», — передразнила мама. — А без машины не приезжайте, так? Без машины она нас знать не знает?

— Какое-то недопонимание у вас. Хочешь, я на трубке повишу, пока вы будете с ней разговаривать? Хотя мне совсем неудобно сейчас. Я же не ожидал, что ты такой простой вопрос не можешь решить.

Дяденька, судя по всему, был готов опять повернуть обратно в Сырые Дороги, но мама, продолжая говорить тихим голосом, означающим крайнюю степень бешенства, наотрез отказалась:

— Я больше туда не вернусь. Надо же быть такой дрянью! Ждала она нас и не дождалась, надо же!

— Может, ты дом перепутала?

— И что, в одно и то же время в этих Сырых Дорогах сдается дом еще кому-то, и именно сейчас кто-то как раз приехал заселяться вчетвером? — Мама повысила было голос, но взглянула на якобы не подслушивающего дяденьку и вообще замолчала.

Папа начал предлагать варианты, злиться, потому что не мог издалека ничего сделать, тем более что одна из сторон утверждала, что вообще не в курсе конфликта. И вообще уже подъехал трактор вытаскивать нашу машину, и папе совсем не с руки было решать еще и нашу проблему. И не обманывается ли мама, делая из мухи слона? Может, она просто хозяйку дачи неправильно поняла?

— Пап, все так и было, как мама говорит! — просунувшись между передними сиденьями, громко крикнула я, чтобы папа расслышал.

К сожалению, так получилось, что гаркнула прямо в ухо дяденьке. Тот аж вздрогнул и чуть не зарулил в кювет.

— Простите, — пристыженно прошептала я и быстренько ретировалась на свое место.

Леся укоризненно покачала головой.

«Нарушаешь все правила безопасности!» — всем своим видом говорила она. Ну да, все верно.

Мама знакомым движением слегка терла правый висок. Заметив мой взгляд, она ласково улыбнулась. Видимо, сама еще не поняла, что начинается головная боль, или не хотела акцентировать на этом внимание. Бедная мама, это было очень не вовремя, если вообще мигрень бывает когда-нибудь вовремя.

Чтобы не поругаться еще и с папой, мама свернула спор на этапе, который обычно предшествовал скандалу, и начала оправдываться, как будто виновата была она, а не та мерзкая тетка.

Даже мне стало ужасно неловко из-за всех этих препирательств, которые родители устроили при посторонних.

Вместо бесполезного спора по телефону мама спросила дяденьку, может ли он отвезти нас к папе. Тот ответил далеко не сразу, даже могло показаться, что не расслышал вопроса, просто продолжал рулить. Мне было видно, как укоризненно покачивается его кепка над водительским сиденьем. Потом дяденька со вздохом сообщил, будто сожалея, но достаточно твердо:

— В Никоноровку далече мне.

— Вы не волнуйтесь, мы все компенсируем. Я вам на карточку переведу или на телефон, — торопливо предложила мама.

— Да нету у нас ничего такого...

— Тогда муж оплатит. У меня просто совсем наличных нет.

Дядька на маму внимательно так посмотрел, но быстро отвел взгляд. Наверное, решил, что она врет про отсутствие наличных. На самом деле мама реально старалась с собой денег не брать, то ли чтобы не потерять, то ли чтобы лишнего не потратить. Рублей сто мелочью еще могла наскрести, а так пользовалась только карточками. Бзик такой у нее. Но вообще, думаю, она так нарочно сказала, из предосторожности.

А я, если честно, сразу забеспокоилась о папе. Как он там без нас? Конечно, с проблемами он справляется гораздо лучше мамы, но мы вместе, компанией, а он — совсем один.

— Может быть, кто-то из местных тогда нас отвезет?

Дяденька покачал головой:

— Тут я не помощник.

Мама изменилась в лице, представив, как ходит по Сырым Дорогам и стучится в калитки чужих домов, спрашивая, не подвезет ли нас кто.

Ну прекрасно: в Никоноровку он нас отвезти не хочет, тогда куда везет? Обратно на поворот, где мы застряли, и откуда уже папу, должно быть, трактор

Дяденька между тем помялся, передернул плечами, а потом предложил, будто через силу:

— Ну вы можете покамест перекантоваться у нас в Жабалакне. Деревня наша. Недалече тут. А там и ваш папка вернется. Жабалакня, слыхали?

Ага, слыхали, конечно. Я едва сдержалась, чтобы не фыркнуть. Леся посмотрела на меня и тоже насмешливо скривилась.

Видя, что мама колеблется и молчит, дяденька продолжил почему-то уже более уверенно:

— Мы-то вдвоем с хозяйкой моей. Изосимиха, хозяйка моя. Да вы, девушки, нас не обремените, чай. Но у нас не город. Не усадьба. Деревня.

— Как вам оплатить? — сразу приступила к делу мама. — Может, на карточку, на телефон скинуть? А, вы говорили, что у вас нет... Но, может, на телефон вашей супруги?

Дяденька добродушно скривился и махнул рукой:

— Ай, милая. Потом, потом. Разберемся мы с твоей оплатой.

И улыбнулся так, что лицо собралось от морщин в гармошку. Никогда бы не подумала, что такая обыкновенная гримаса может до неузнаваемости менять лицо, а вроде бы гладкая и не особенно морщинистая кожа сминаться, будто ткань.

Мне даже стыдно стало, что я так таращусь, и я быстренько отвела взгляд от зеркала заднего вида, в котором рассматривала дяденькино лицо. Он, правда, вообще ни разу в зеркало не взглянул, но все равно как-то неловко... В общем, лучше бы дяденька не улыбался, честное слово.

И только тут мама спохватилась:

— Извините, пожалуйста, мы даже не представились, а уже почти поселились у вас!

Почему-то дяденька решил, что это не наша оплошность, а ему укор, поэтому тут же торопливо сообщил, перебив маму:

— Митрий Афанасьич я. Вообще дядей Митяем кличут. А так Митрий Афанасьич.

— Очень приятно, Дмитрий Афанасьевич!

Я видела, как мама только-только сделала вдох, чтобы, как обычно скороговоркой, выпалить наши имена, но и тут дядя Митяй ее перебил:

— А девочки твои кто ж? Вот эта вот, да? Он мотнул головой в сторону Леси: — Алеся? Александра, стало быть. И песню про себя, небось, знаешь? Про кудесницу леса Алесю, да? Мама-то ваша наверняка ж знает, да?

Мама вежливым кивком подтвердила, но мы никакую песню, разумеется, не знали. Зато Леся мигом переменилась в лице. Она ненавидит, когда коверкают ее имя, хотя очень редко представляется полным именем, а не домашним, и практически никогда не поправляет, если новые знакомые ошибаются, называя ее на свой лад. Только молча злится. Вот и сейчас она не предприняла никаких попыток сообщить, что на самом деле она Ольга. Не Александра, не Алеся, не Алиса, не Елена и не Людмила. Вторая Ольга в семье. Леся — это папина придумка, чтобы по именам отличать жену и младшую дочь.

А меня с самого рождения все зовут Инкой уже с маминой подачи, потому что такое сокращение от Катерины моей родительнице больше всего по душе. Хотя, вроде бы, тут все понятно, я тоже очень часто становлюсь Ниной или Ингой. И кстати, тоже предпочитаю собеседника не поправлять, если только это не критично.

Не знаю уж, что меня дернуло на этот раз, может быть, то, что Леся стала Александрой, но я, не дожидаясь вопросов, поспешила бодро представиться:

— Инна.

Мама незаметно усмехнулась, но промолчала. Такие невинные выходки всегда сходили нам с рук, потому что мама как-то призналась, что ее иногда сильно бесят люди, строящие дурацкие предположения, вместо того чтобы просто прямо спросить. А то тебе и имя придумают, и фамилию исковеркают.

А мне на самом деле пофиг, хотя вообще-то нравится наша привычная скороговорка: «Оля, Оля, Катерина».

Очень многие придумывают себе ники вместо настоящих имен и просят называть их даже при развиртуализации именно так. Одна моя подружка даже хочет поменять свое имя на то, которое выбрала самостоятельно, потому что данное при рождении ей совсем не нравится. И большинство знакомых даже не подозревают, что ее зовут не так, как она представляется. Так что пусть для дяденьки Митяя мы будем Ольгой, Алесей и Инной. Надо было и маме что-нибудь придумать для себя новенькое. Впрочем, папа наверняка проговорился при дяденьке, и теперь поздняк метаться.

Тут мама посмотрела в свой телефон, и все ничего на самом деле не значащие заморочки перестали ее интересовать:

— Кстати, может быть, у вас в Жабалакне кто- нибудь согласится отвезти нас в Никоноровку? Если вам неудобно...

Дяденька издал неопределенный звук — не то соглашался, не то возражал, — и так же неопределенно ответил:

— Посмотрим, посмотрим...

Странный. Вроде и помогает, но в последний момент идет на попятную.

«Копейку» в очередной раз тряхнуло, и Леся издала жалобный мышиный писк. Видимо, прикусила язык.

Явно чтобы перевести разговор в более удобное для себя русло, дяденька хмыкнул пару раз и начал без перехода:

— Летний домик у нас такой, без печи. Но позади байна, байна, знаете, а? Мы байну давеча топили, вам тёпло будет. Удобства у нас во дворе, уж не серчайте. Туалет на улице, говорю.

— Подскажите, пожалуйста, есть ли у вас животные в хозяйстве? — светским тоном спросила мама, удивив нас с Лесей.

Дяденьку, кстати, тоже. По маминому виду вообще невозможно даже близко предположить, что ее интересуют какие-нибудь там коровы или свиньи. Зачем они ей? Инспекцию проводить? Или просто поглазеть, как в зоопарке? Тоже, к слову, было бы странно, потому что она очень прохладно относилась к цирковым номерам с участием животных, а в зоопарк ходила по принуждению, только ради нас. Если Леся честно говорила, что животные воняют, и поэтому она их терпеть не может, то мама выражалась обтекаемо: «Я не любитель, спасибо, но нет».

— Э-э-э, а кто вам надобен? — уточнил дяденька, явно предполагая какой-то подвох в мамином вопросе.

Мы с Лесей тоже навострили уши.

— Имею в виду кошек, собак... — Мама сделала неопределенный жест, будто бы прямо перед машиной уже бегали и кошки, и собаки. — Дело в том, что у меня на них аллергия. Ну просто чтобы заранее знать.

Мы вместе с дяденькой сразу расслабились.

Аллергия действительно была, только не у мамы, а у Леси, и из-за этого мы не заводили домашних животных. Какое-то время мне было очень обидно, и я даже немного злилась на Лесю, но потом смирилась.

Леся терпеть не могла, когда посторонним говорили о ее недостатках, к которым она причисляла и аллергию. Поэтому мама ради спокойствия дочери предпочла наговорить на себя.

— Собака-то у меня была. Собака-то. Пес. Хороший пес, даже жалко... Сейчас нет. Ничего такого не держим теперь. Деткам небось веселее было бы, но что ж... развлекухи-то у нас особой нет. Зато радио можно послушать, радио у нас завсегда есть. Небось дети-то и не знают, что это такое, а? — Дяденька опять издал квакающее хмыканье. — Прошлый век, а?

— Мы знаем, — скупо ответила я, хотя могла бы и промолчать.

Бесполезно спорить со взрослыми людьми, если они уверены в своей правоте, а ты — ребенок.

Мама протянула мне между сиденьями руку, слегка пожала и, полуобернувшись, подбадривающе улыбнулась. Вот уж кто-кто, а она вообще старалась в споры не вступать даже по принципиальным, на мой взгляд, вещам. Это иногда немножечко подбешивало, честное слово, но на то были причины.

— У вас тут интересные названия деревень: Сырые Дороги, Жабалакня... — Мама это сказала вовсе не для поддержания разговора, ей действительно было интересно. Странно, что мы с Лесей не задали такой вопрос. — Сырые Дороги — понятно. А Жабалакня в честь чего?

Дядя Митяй опять квакающе хмыкнул, но я не поняла: он просто сам по себе такие звуки издает или нарочно обыграл название своей деревни.

— Сырые Погосты так потому, что мать сыра земля, девушки. Да. — Дяденька хлопнул ладонью по рулю.

— Почему Погосты? Дороги же, — поправила Леся.

— А это раскатали их. Старые были, никто уж и не жил. Раскатали. И понастроили, значит, поселок. Деревню.

— Что, прямо на месте кладбища?

Мы с Лесей переглянулись, ее от удивления даже тошнить перестало. Ну и хорошо, что мы туда без папы не попали. Знаем мы, что бывает с теми, кто на месте могил живет. Читали, смотрели.

— На самом деле довольно частое явление, — подала голос мама, обернувшись ко мне. — В городах в новых районах, например.

— И что, никого это не волнует? — поразилась я.

Дяденька даже перестал улыбаться, нахмурился, будто я ляпнула какую-то глупость:

— Не все понимают, что они уже умерли. Так и ходют, мешаются, какие-то делишки свои проворачивать пытаются. Не получается, вот они и злятся. Или ж недоумевают.

Мы примолкли, тоже недоумевая.

Потом дяденька молча протянул руку к приборной панели, что-то там подкрутил, и салон наполнило потрескивание радио. Я ожидала какую-нибудь музыку типа шансона или «Авторадио», однако это, похоже, была та же волна, которую мы уже слушали. Вероятно, какая-то местная для местных же.

ИЗ РАДИОПРИЕМНИКА

СОВСЕМ ПАРЕНЬ ОТ РУК ОТБИЛСЯ, КАК ПАПАШУ ЕГО НА ТРАССЕ НАШЛИ. МАШИНА ВСМЯТКУ В КЮВЕТЕ. ГОВОРЯТ, В ЛОБОВОЕ КТО-ТО КАМЕНЬ ЗАШВЫРНУЛ, ДА ПРЯМО В ГОЛОВУ БЕДНЯГЕ ПОПАЛ. А КТО, НЕИЗВЕСТНО. ТАМ ЛЕС КРУГОМ ПО ОБЕИМ СТОРОНАМ ШОССЕ. ЖАЛКО, КОНЕЧНО. И ГЛАВНОЕ, КАК РАЗ С МАТЕРЬЮ ЕГО, ПАРНЯ ЭТОГО, РАЗВОДИЛСЯ, СУДЫ ШЛИ. МНОГО ЧЕГО ПРО ЖЕНУ НАГОВОРИЛ НЕСПРАВЕДЛИВОГО, МОЛ, ВСЕ ОНА ВИНОВАТА. ЗАТО ПАРНЯ СВОЕГО ОХ КАК ЛЮБИЛ. И ВОТ ПАЦАН ЕЩЕ В ТАКОМ ВОЗРАСТЕ, КОГДА ЛЕГКО С КАТУШЕК СЛЕТЕТЬ. МАТЬ-ТО ЕГО ВСЕГДА ОТМАЗЫВАЛА, А САМА КРАЙНЯЯ, САМАЯ ВИНОВАТАЯ И ОКАЗАЛАСЬ. ЛЕШАКАЛСЯ И МАТЮКАЛСЯ ВСЕ ВРЕМЯ. ГОВОРЯТ, ДАЖЕ РУКУ НА МАТЬ ПОДНИМАЛ. НО ОНА МОЛЧАЛА, ТАК ЧТО, МОЖЕТ, И СЛУХИ. НО НЕ НА ПУСТОМ МЕСТЕ. НИЧЕГО НА ПУСТОМ МЕСТЕ НЕ БЫВАЕТ.

И СВЯЗАЛСЯ С ТАКИМИ ЖЕ БЕЗБАШЕННЫМИ, ЧУТЬ ДО КРИМИНАЛА ДЕЛО НЕ ДОШЛО.

В ОБЩЕМ, МАТЬ ДОГОВОРИЛАСЬ С ДЕДОМ ОДНИМ — НЕ ИХ ДЕД, ЗНАКОМЫЙ ПРОСТО, — ЧТОБЫ ЭТОТ САМЫЙ ДЕД, ЗНАЧИТ, ПАРНЯ НА ПАРУ МЕСЯЦЕВ К СЕБЕ НА ХУТОР ЗАБРАЛ, НАГРУЗИЛ ФИЗИЧЕСКОЙ РАБОТОЙ, ТАК СКАЗАТЬ, ДУРЬ ВЫБИЛ ТРУДОМ. ПАРЕНЬ, ЗНАМО ДЕЛО, НОВОСТЬ В ШТЫКИ, ДА ТОЛЬКО ВЫБИРАТЬ ОСОБО НЕ ИЗ ЧЕГО: ЛИБО КОЛОНИЯ ДЛЯ НЕСОВЕРШЕННОЛЕТНИХ, ЛИБО ГЛУХОЙ ХУТОР.

А ЗНАЕТЕ, КАКУ ТОГО ДЕДА ФАМИЛИЯ БЫЛА? БЕСПЯТЫЙ. ПЯТОК НЕТ. СЛЫХАЛИ, У КОГО ИХ НЕТ? А ВОТ, У НЕЧИСТИКОВ. НЕПРОСТОЙ ДЕД БЫЛ.

ПАРЕНЬ КРЕПКО С МАТЕРЬЮ ПОЛАЯЛСЯ ПЕРЕД ОТЪЕЗДОМ. ОРАЛ, ЧТО ЭТО ОНА И ЕГО, И ОТЦА СГУБИЛА. БЕДНАЯ ЖЕНЩИНА! МОЛЧАЛА, ТЕРПЕЛА. ТАК ЭТОТ ЩЕНОК ЕЩЕ И ПЛЮНУЛ ЕЙ В ЛИЦО, НА ПРОЩАНИЕ, ТАК СКАЗАТЬ. НИЧЕГО, ОПЯТЬ ПРОМОЛЧАЛА. УТЕРЛАСЬ И ПРОМОЛЧАЛА.

А У БЕСПЯТОГО НЕ ЗАБАЛУЕШЬ. ГЛАВНОЕ, ЛЕС КРУГОМ, ПЕШКОДРАЛОМ НЕ ДОБЕРЕШЬСЯ ДО ТРАССЫ. ТОЛЬКО МАШИНА ИЗ ДЕРЕВНИ ПРИЕДЕТ, ПРОДУКТЫ ПРИВЕЗЕТ, И ЖДИ ЕЕ ЕЩЕ НЕДЕЛЮ, КУКУЙ.

ТАК ВОТ ДЕД, КАК ЭТОТ НАХАЛЕНОК ЛЕШАКАТЬСЯ СТАЛ, СРАЗУ ЕМУ ЗАТРЕЩИНУ. А НЕ СМОТРИ, ЧТО СТАРЫЙ, РУЧИЩА ТЯЖЕЛАЯ, КРЕПКАЯ. И СЛЕДИЛ ВСЕГДА ЗОРКО, НЕ УБЕЖИШЬ. ПАРЕНЬ СНАЧАЛА ОБАЛДЕЛ ОТ ТАКОГО ПРИЕМА, ВРОДЕ ПРИСМИРЕЛ. ДАЖЕ ТРУДИЛСЯ УСЕРДНО, БУДТО БЫ ПРИВЫК.

А ПОТОМ ОПЯТЬ ИЗ НЕГО ПОЛЕЗЛО. С НЕПРИВЫЧКИ УХАЙДАКИВАЛСЯ НА ОГОРОДЕ ПАХАТЬ. У МАМКИ-ТО КАК КОРОЛЕВИЧ ЖИЛ, А ТУТ НИКАКИХ ПОБЛАЖЕК: С УТРА ВСТАЛ, РАБОТАЙ ДО САМОГО ВЕЧЕРА, ПОКА РУКИ НЕ ЗАДРОЖАТ. И ЕДА ТАК СЕБЕ, СПЛОШНОЙ ПОСТ.

ПАРУ РАЗ ОГРЫЗНУЛСЯ, ПОЛУЧИЛ ПО ЗАСЛУГАМ, И НАДУМАЛ БЕЖАТЬ.

ДЕД-ТО, БЕСПЯТЫЙ, КАК СМЕРКАТЬСЯ НАЧИНАЛО, СРАЗУ — В ИЗБУШКУ, ДВЕРЬ НА ЗАСОВ И ДО РАССВЕТА НА УЛИЦУ НОСА НЕ КАЗАЛ. ПРИСПИЧИТ НОЧЬЮ — ТВОЯ ПРОБЛЕМА. ТЕРПИ ДО УТРА, КАК ХОЧЕШЬ, А ВЫХОДИТЬ НЕЛЬЗЯ, НЕ ПОЛОЖЕНО. ДЕД ЕМУ ЕЩЕ ГОВОРИЛ:

— ВЫЙДЕШЬ В ТЕМНОТУ, Я ТЕБЯ ИСКАТЬ НЕ ПОЙДУ, ХОТЬ ОРИ, ХОТЬ НЕ ОРИ. КАК ХОЧЕШЬ ВОЗВРАЩАЙСЯ. ТВОЙ ВЫБОР. КАЖДЫЙ САМ РЕШАЕТ: ЗДЕСЬ ЕМУ БЫТЬ ИЛИ ТАМ. НАЗАД ДОРОГИ НЕТ.

ПАРНЯ, ПОНЯТНОЕ ДЕЛО, ЭТО СНАЧАЛА ПУГАЛО, НО ПОТОМ, КОГДА ПООБЖИЛСЯ, ОПЯТЬ РАЗОПСЕЛ. И ВОТ НАОБОРОТ РЕШИЛ ПОПЕРЕК ДЕДОВОМУ ПРИКАЗУ СБЕЖАТЬ. ВЫБРАЛ ВЕЧЕР, КОГДА ЕЩЕ ДОСТАТОЧНО СВЕТЛО, НО БЕСПЯТЫЙ УЖЕ НАЧАЛ ИНСТРУМЕНТ УБИРАТЬ, ЧЕРЕЗ ОГРАДКУ СИГАНУЛ И ПО ЕДВА ЗАМЕТНОЙ ДОРОЖКЕ ПОМЧАЛ. КАК ЕМУ КАЗАЛОСЬ, ПО ТОЙ САМОЙ, ПО КОТОРОЙ МАШИНА ПРИЕЗЖАЛА ИЗ ДЕРЕВНИ.

ТРОПА УХОДИЛА ПОД ОГРОМНЫЙ ВЫВОРОТЕНЬ. БОЛЬШУЩИЕ ДВЕ ЕЛИ, БЕРЕЗА И ЯСЕНЬ КОРНЯМИ, КАК ПАУТИНОЙ, ОБХВАТИЛИ ЗЕМЛЮ, А УДЕРЖАТЬСЯ НЕ СМОГЛИ. УДИВИТЕЛЬНО, ЧТО ЖЕ ЗА СИЛА ТАКАЯ СМОГЛА ИХ ВЫРВАТЬ ДА ПОВАЛИТЬ? ЕМУ Б ПОДУМАТЬ, А ОН ПЕРЕЛЕЗ, ЛЕШАКАЯСЬ ПО ГАДКОЙ ПРИВЫЧКЕ. НИЧЕГО НЕ ОСТАНОВИТ!

ВОПРЕКИ ОБЕЩАНИЮ БЕСПЯТЫЙ ЕГО ВСЕ ЖЕ КРИЧАЛ. ВОТ ПАРЕНЬ УХАХАТЫВАЛСЯ: «НУ, СТАРЫЙ ПЕНЬ, ПОПРОБУЙ ДОГОНИ, ТРУС! И НИЧЕГО-ТО СО МНОЙ НЕ ПРИКЛЮЧИТСЯ. ВСЕМ ПОКАЖУ, И ТЕБЕ, И МАМАШЕ. ОСОБЕННО С МАМАШЕЙ РАЗБЕРУСЬ ПЕРВЫМ ДЕЛОМ».

И ВОТ ОН В ТАКОЙ ЗЛОБЕ ЧУТЬ ЛИ НЕ ПОБЕЖАЛ, ДА СПОТКНУЛСЯ О КАКОЙ-ТО КОРЕНЬ И ПЛАШМЯ РУХНУЛ. ОТ БОЛИ АЖ ИСКРЫ ИЗ ГЛАЗ ПОСЫПАЛИСЬ. НОГУ ТРЕТ И СКВОЗЬ ЗУБЫ СТОНЕТ. И ТУТ ИЗ КУСТОВ ЕГО БУДТО КТО ПЕРЕДРАЗНИВАЕТ:

— М-М-М, М-М-М!

РАЗОЗЛИВШИСЬ НА ГЛУМЛИВОЕ, КАК ЕМУ ПОКАЗАЛОСЬ, МЫЧАНИЕ, ПАРЕНЬ ПОДСКОЧИЛ, СХВАТИЛ ПОПАВШИЙСЯ ПОД РУКУ КАМЕНЬ И ШВЫРНУЛ ПРЯМО В СТОРОНУ ЗВУКА, В ГУЩУ ТЕМНОЙ ЛИСТВЫ. И ТУТ ЖЕ ПОЛУЧИЛ ОТВЕТОЧКУ: УВЕСИСТЫЙ ПОЧТИ ЧТО БУЛЫЖНИК ТАК САДАНУЛ ЕМУ ПО ВИСКУ, ЧТО В ГЛАЗАХ ПОТЕМНЕЛО.

— ТВАРЬ ВОНЮЧАЯ! — ТОЛЬКО УСПЕЛ ПРОШИПЕТЬ, КАК СРАЗУ СО ВСЕХ СТОРОН ГРАД МЕЛКИХ КАМЕШКОВ ПОСЫПАЛСЯ, БОЛЬНО УДАРЯЯ ПО ЩЕКАМ, ЦАРАПАЯ РУКИ, КОТОРЫМИ ОН ПРИКРЫВАЛ ЛИЦО, ВПИВАЯСЬ В ТЕЛО СКВОЗЬ ТОНКУЮ ФУТБОЛКУ.

И ПОНЯЛ СЕЙЧАС, ЧТО НАЗАД ДОРОГИ НЕТ. БЕСПЯТЫЙ НЕ ВРАЛ, СПАСАТЬ НЕ БУДЕТ. И НИКОМУ-ТО ОН ТАКОЙ НЕ НУЖЕН. НИКОМУ, КРОМЕ МАТЕРИ.

— МАМА, ПРОСТИ!

A POT СЛОВНО НАБИТ НИТКАМИ. ОН ПОПЫТАЛСЯ ПОРВАТЬ ИХ, ВЫТОЛКНУТЬ ЯЗЫКОМ, НО НИТКИ ТОЛЬКО СИЛЬНЕЕ ЗАПУТЫВАЛИСЬ, СТЯГИВАЛИ ЩЕКИ СШИВАЛИ ГУБЫ.

ЗАМЫЧАЛ: «М-М-М, М-М-М», ЗАДЕРГАЛСЯ, И СВОИМИ ВНЕЗАПНО ДЛИННЫМИ, СЛИШКОМ ДЛИННЫМИ, ТОНКИМИ, СЛИШКОМ ТОНКИМИ НОГАМИ, ЗАДЕВАЯ ВЕРХУШКИ КУСТОВ, ПОБЕЖАЛ ПРОЧЬ, В ГЛУБИНУ ЛЕСА. ЖЕРДЯЙ.

МАТЬ-ТО ЕЩЕ ЖДЕТ, НАДЕЕТСЯ. ДА ТОЛЬКО ЧТО, КАКОЙ ОН ЖИВОЙ СПУСТЯ ТАКОЕ ВРЕМЯ. ЛЕЖИТ ГДЕ-НИБУДЬ В ТРАВЕ, ВО МХЕ. ЧЕРВЯКИ ЕГО ТОЧАТ, ПАУКИ КУСАЮТ.

— Мне это напоминает историю про мертвых младенцев. Очень жуткую, — задумчиво, будто и не нам, сказала мама, глядя перед собой на дорогу.

Дяденька энергично кивнул, словно знал, о чем речь. Мне, разумеется, немедленно захотелось услышать эту жуткую историю про младенцев, тем более что радио, как специально, замолчало, давая нам возможность поговорить. Но Леся сделала несчастное лицо и заканючила:

— Ну не надо сейчас жуткую! Не надо, потом. Мамочка, не рассказывай! Инка, молчи!

Мама рассеянно кивнула и продолжать не стала. Мне оставалось только рассерженно зашипеть на эту трусиху, мою сестру, а дяденька обернулся и внимательно так на Лесю посмотрел.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Как и в Сырых Дорогах, для въезда в Жабалакню надо было проехать через кусок неинтересного леса, такого же неприглядного и зябкого. Но вот вдалеке показался просвет, и в полуоткрытое окошко ворвался чисто деревенский запах: сырая глина с острой ноткой навоза, мокрое старое дерево, из которого сделаны заборы, клейкий аромат свежей весенней листвы, вкусный, едва уловимый дымок и прелая листва, вроде бы и плесневелая, но все равно приятная. И все это щедро приправлено бензиновыми выхлопами «жигулей».

Попискивали какие-то птицы, безошибочно узнаваемые по голосу, поскольку всегда слышимы в любом лесу и вообще в любой загородной местности. Но я пока не встречала ни одного человека, кто бы мог сказать их название. Как-то мы с дедушкой нарочно искали голоса самых распространенных птиц в интернете, нашли и опознали знакомый посвист, очень обрадовались и буквально через неделю напрочь оба забыли, как эту птицу зовут.

Я специально высматривала указатель, чтобы хоть на этот раз не упустить и запечатлеть на телефон забавное название, но уж никак не ожидала, что на краю леса у въезда в деревню нас встретит делегация местных жителей. Какая честь! То есть это мне так сначала показалось.

На самом деле это были примитивно сделанные из старого дерева человеческие фигуры без лиц, наряженные в самую обычную одежду. На «мужской» фигуре прилажены наподобие передника пузырящиеся на коленях треники, клетчатая рубашка и поверх накинут серый пиджак, уже изрядно подпорченный непогодой. Сверху на бревно нахлобучена бесформенная кепка со сколотым козырьком. «Женщина», разумеется, в длинном сарафане под каким-то безразмерным бордовым пиджаком и в подвязанном толстым узлом большом цветастом платке. Обе фигуры, при всей своей примитивности, зачем-то опирались на палки. Пустые рукава пиджаков, очевидно, чем-то набили, из-за чего издали создавалось полное впечатление, будто на краю леса стоят настоящие люди.

— Что это за идолища поганые? — вырвалось у меня.

— Не, не идолы, ты че! — возмутился дяденька. — Это захряпы-наряжухи.

— Захряпы?

Мы с Лесей быстро переглянулись и едва сдержали смех. Леся из-за этого не смогла нормально сфотографировать на телефон странные чучела. Получилось какое-то смазанное пятно.

— Наряжухи, захряпы. Тута, когда дети, стало быть, вернулись, вот и поставили. Чтобы не лезли больше.

— Дети?

— И дети тоже.

— А у вас в деревне много детей? Есть подходящего возраста? — Мама кивнула на нас.

Совершенно непонятно, чего это она решила выяснить про местных детей. Сдались они нам. Мне совершенно не хотелось знакомиться ни с какими деревенскими детьми. У Леси тем более был настоящий стресс от одного только предположения, что придется заводить с кем-то знакомство. Она и в школе-то не особо с одноклассниками общалась. Так что я с облегчением услышала невнятное бормотание дяденьки Митяя, явно застигнутого маминым вопросом врасплох:

— Которые вернулись-то? Дети? Да как-то... Не лезть главное...

В отличие от Сырых Дорог, Жабалакня не отгораживалась от дороги метровыми глухими заборами. Здесь, наоборот, так себе подходили к качеству ограждения: использовали старые ломаные доски, где-то даже покрытые мхом, а расстояние между ними позволяло пролезть и взрослому человеку. Видно, что заборы не обновлялись много-много лет.

Особенно неприятной мне почему-то показалась идея владельцев одного участка оградить его лыжами, причем все они были парные. Взрослые, в основном, но и детские тоже, и в довольно хорошем состоянии. То есть были, когда их воткнули в землю вместо досок. Откуда только они набрали столько лыж?

Вообще все здесь было какое-то старое, потрепанное, хотя и крепкое. Ну, исключая заборы. Зато мне очень понравились крыши домов. Или изб, раз они все из бревен? Вместо обычного шифера крыши были покрыты деревянными чешуйками. Выглядело это очень красиво, по-старинному. Будто деревянная рыбья чешуя.

Дом, у забора которого припарковал свою «копейку» дяденька Митяй, ничем не отличался от соседних. Те же потемневшие бревна, аккуратная чешуя на крыше.

Летом тут наверняка даже очень привлекательно. На участках повсюду кусты и деревца, явно плодовые. Сейчас, конечно, с зарослями побуревшей прошлогодней травы, сквозь которую едва пробивается новенькая зелененькая, с лопухами, растущими вдоль дороги, покрытой засохшей весенней грязью, и спрятавшимся за серыми тучами солнцем, Жабалакня вряд ли заманила бы дачников. Даже обилие веселенькой желтизны одуванчиков и мать-и-мачехи хотя и радовало глаз, но не настолько, чтобы сгладить жалкий вид деревеньки.

Только сейчас я с удивлением заметила, что сапоги дяденьки Митяя не просто испачканы в грязи. То, что на первый взгляд выглядело как корка присохшей тины, на самом деле было ровным слоем побуревшего, но вполне себе настоящего мха. Это как же нужно запустить свою обувь, чтобы она заплесневела и заросла мхом! Очень странно...

Следом за дяденькой Митяем мы прошли через распахнутую калитку. Участок казался тесноватым из-за, как мне показалось, беспорядочно растущих кустов, почти совсем забивших редкие невысокие деревья. Все они покрылись новой листвой, но еще не цвели. Эти заросли обступали одноэтажный бревенчатый дом с покатой чешуйчатой крышей. А вот наличники на трех окнах были самые обыкновенные, с облупившейся голубой краской, которая тоже напоминала чешуйки, только совершенно неинтересные. Запустил свое жилище дядя Митяй, за «копейкой» лучше следил. Неужели его Изосимихе тоже было наплевать?

Кстати, где она? Не услышать подъехавшие «жигули» было невозможно, мне кажется, даже глухому. И где знаменитое деревенское любопытство?

Через окна хозяйского дома ничего невозможно было разглядеть, все надежно скрывали плотно задернутые занавески. Никто не встречал ни дяденьку Митяя, ни нас.

Следом за дяденькой мы пошли по более-менее удобной тропинке мимо хозяйского дома к месту своего временного обитания. У стены дома стояли две огромные ржавые бочки. Я подумала, что это мусорные баки, но оказалось, они — для сбора дождевой воды, которой поливали огород. Леся немедленно предположила, что на самом деле в бочках прячут трупы. Мама на нее шикнула, но дяденька будто бы и не услышал. Хотя я заметила, что под ватником его точно передернуло.

Вечно Леська со своими придумками! Да и вряд ли туда можно человека засунуть, в такую бочку, разве что ребенка... Блин, вот как всегда: сестра выдумает, а я развиваю мысль, даже самую ерундовую!

Но едва мы повернулись спиной, в одной из бочек что-то плеснуло, заворочалось. В груди у меня неприятно екнуло. Я тут же обернулась, но наружу ничего не торчало, ничья голова. Может, показалось.

По неровной дорожке с уже подсохшей грязью мы обогнули хозяйский дом. Терраской с плотно занавешенными окнами он выходил на двор, то есть на огород, потому что никакого особого двора, конечно, не было. Подошли к небольшому, тоже одноэтажному, но гораздо ниже хозяйского, домику. На вскопанных грядках уже пробилась новая поросль неизвестно чего, но саму дорожку, мешая проходу, опутывала прошлогодняя трава и лопухи.

Домик состоял как бы из двух частей. Бревенчатая часть, крепкая, с трубой и очень маленьким окошком под самой крышей, тоже чешуйчатой, была баней. А пристройка к ней больше напоминала дощатый сарай, хотя на окне и висела занавеска. Вот в этом сарайчике, летнем домике, нам и предстояло перекантоваться, как выразился дяденька.

Крыльца в домике не было. Дяденька предупредительно распахнул перед нами входную дверь с ручкой-скобой, и мы прошли в крошечную прихожую. Здесь стоял умывальник с таким тусклым от времени и грязи зеркалом, что разглядеть отражение было практически невозможно. Над раковиной висел рукомойник со стержнем вместо краника — я такой раньше видела только в советском мультике. Рядом прямо к какой-то закорючке был присобачен кусок обыкновенного туалетного мыла. Как оно не соскальзывало и не падало вниз — загадка.

— О, рукомойник! — почему-то обрадовалась мама. — Сто лет таких не видела!

И она немедленно стала подталкивать стержень вверх, чтобы текла вода.

— И какой гигиеничный, не надо грязными руками за кран хвататься, — одобрительно вставила Леся. — Воду зря не лей, мама. Неэкономно! А полотенце свежее?

На этом удивительные открытия не закончились. Мама легко взяла кусочек мыла, который, оказывается, держался благодаря магниту на закорючке и утопленной в мыло обыкновенной железной пивной крышечке.

— Что за чудо техники? — восхитилась я.

— Это чистое мыло? Мама, это чистое мыло? Пыли нет? Волос нет? Хочу такую же мыльницу к нам домой, — сообщила Леся.

Мама только ухмыльнулась в ответ.

— Леся, бесишь! — прошипела я тихо, чтобы мама не услышала и не вздула.

А вот шкафчик под раковиной никаких сюрпризов не принес, там всего лишь скрывалось ведро, куда сливалась использованная вода.

Дверной проем без двери, от которой остались только ржавые петли, вел в маленькую комнатку, по виду жилую. Я совсем не ожидала, что в таком неприглядном сарае может скрываться вполне себе приличное жилье. Интересно, зачем оно хозяевам? Тоже рассчитано на дачников? Но дяденька Митяй сразу бы об этом сказал. Какой дурак упустит возможность подзаработать?

Мы с мамой переглянулись — она явно думала о том же самом. Если развивать мысль в Лесином духе, то можно предположить, что все это было подготовлено специально для нас или в ожидании таких, как мы.

Когда мы шагнули в комнатку, в нос сразу ударил запах прелой листвы, мокрой древесины, слегка отдавало плесенью и грибами — наверное, из-за бани. Точно так же пахло в кладовке в подземном гараже.

В комнате оказалось довольно тепло для нежилого дома да еще в конце апреля. Тоже, наверное, из-за бани. Дяденька же говорил, что они ее недавно топили.

Главное, что паутина нигде не свисала, пыли тоже не сильно много было, так что мама, быстро окинув комнатку взглядом, сама себе кивнула и, аккуратно сняв кроссовки, прямо в носках прошла внутрь.

Удивительно, но некрашеные доски пола здесь были выскобленными и чистыми. Леся не поленилась нагнуться и потрогать пол пальцем, чтобы убедиться в отсутствии грязи.

Отлично! Значит, можно сидеть на полу, как дома.

У стены напротив окна стояла кровать, накрытая полосатым покрывалом, похожим на половичок. В старом буфете из потрескавшегося темного дерева на застекленных полках громоздилась неказистая посуда. Что меня обрадовало, так это полка с книгами. Вот уж совсем неожиданно! В сараюшке, летнем домишке, который хозяева готовы предоставить совершенно незнакомым людям, и — книги!

Еще была пара стульев и маленький столик у кровати, больше похожий на подставку для цветов. На стене над кроватью висел гобеленовый коврик с изображением известной картины «Охотники на привале». Я по ней в шестом, кажется, классе сочинение писала. Мы с Лесей и внимания на этот коврик особенного не обратили бы, если бы мама не начала радостно смеяться и твердить, что это настоящий шедевр и теперь-то мы точно будто побывали в Третьяковской галерее. Смеялась и держалась за голову. Мы даже забеспокоились, но потом поняли, что это нервное, и отстали от нее.

А коврик и правда, ничего такой. Яркий. Почти совсем не рваный, с бахромой. В оригинале-то картина серая какая-то, а тут такие радостные цвета, и охотники румяные, как будто хорошо так выпили и закусили. Но вообще, конечно, странный сюжет для коврика.

Окно, выходившее на огород и забор, закрывала занавеска из веселенькой, хотя выгоревшей на солнце, материи. Вообще-то, по моему мнению, такая ткань больше подошла бы для домашнего сарафана или там халата, но никак не для занавешивания окна. Хотя, может, это и был когда-то сарафан, кто знает. На подоконнике стояла пара пластмассовых горшков с остатками засохшего растения. Мама сказала, что это была герань. Я вообще без понятия, как выглядит это растение, а у Леси до недавнего времени был ботанический зуд: она везде, во всех цветочных горшках, где была земля, выращивала фасоль. Им задали классе в третьем вырастить что-нибудь, и мама на свою голову купила целый пакет фасоли. С тех пор, кажется, ни один наш знакомый не избежал подарка в виде пророщенного боба. Из каждого цветочного горшка торчала плеть фасоли, все одноразовые стаканчики использовались под посадки.

И вот сейчас я прямо угадала, что скажет Леся, увидев бесхозные цветочные горшки. И она не подвела:

— Эх, жаль, мы не взяли с собой фасоль!

Мама едва слышно простонала, но так, чтобы не обидеть младшую дочь.

Кровать, конечно, была самой примечательной вещью в комнате. Железная, со спинкой, похожей на кладбищенскую оградку (такая у меня возникла ассоциация), а каждую опору сверху венчал железный шарик. Мама сказала, что эти шарики откручиваются, внутри они полые, и туда можно прятать, например, записочки. Леся незамедлительно протерла один из шаров влажной салфеткой и, к нашему восторгу, действительно открутила. Внутри, к сожалению, ничего интересного не было. Только ржавчина.

— У бабушки моей двоюродной сестры такая кровать на даче стояла. И однажды я, когда у них гостила, потихоньку шарик открутила и украла. Не знаю зачем. Потом было так стыдно, до слез. Думала, как бы вернуть. В конце концов двоюродной сестре отдала, но она забрать забрала, а обратно прикручивать не стала. Ей этот шарик тоже показался уж слишком прекрасным для кровати.

Мама взяла шарик у меня из рук, подбросила на ладони пару раз и решительно прикрутила на место:

— Все, гештальт закрыт!

Во всем домике царила нежилая тишина. Только часы тикали: чу-чи, чу-чи, чу-чи... Я пошарила взглядом по стенам, но так их и не увидела.

— Вы на одной кровати поместитесь ли? — Неожиданно послышался за нашими спинами голос дяденьки Митяя.

— Да-да, спасибо, не волнуйтесь, — рассеянно кивнула мама, даже не оборачиваясь.

А мы с Лесей чуть не подпрыгнули, так он незаметно подкрался. Мы про него и забыли. Он вроде снаружи оставался, из вежливости дал нам время осмотреться.

— А я вам что принес, чтобы, значит, не продрогли. Во! Калорифер!

Дяденька с гордостью бухнул на пол аппарат, на который мы с Лесей немедленно прибежали посмотреть. Но калорифером оказался обыкновенный электрический обогреватель, только допотопный. Подключенный к розетке, он сначала не проявил никаких признаков жизни, но потом совершенно неожиданно щелкнул так, что мы вздрогнули.

Дяденька Митяй рассмеялся:

— Ишь, расщелкался. Тут у нас-то тихо. Разве что какой коловертыш шмыгнет или в соломе в сенях пошуршит, пошуршит, повздыхает и замолкнет. Ледащий.

— Кто-кто? — переспросила мама, наконец-то выныривая из своих мыслей.

— Ледащий же. Соломы дух. Зимой спит, просыпается весной. Не видел его никто, только слышит. И вы не пужайтесь.

Дядя Митяй словно умышленно начал нести какую-то ересь, да еще нарочито деревенским языком.

— Мы, когда вместе, и так ничего не боимся, — очень вежливо откликнулась мама.

Отвернувшись от дяденьки, она скорчила нам гримасу, означавшую: «Вот человека понесло!»

Мы с Лесей едва сдержали смех. А дяденька тут же подхватил:

— И правильно! И правильно! Нельзя детишек одних оставлять. Ни в коем разе! Вона у нас че было. Мужик с парнем поехал в лесную избушку и не спросился. У дедушки избяного не спросился, у домового, стало быть. Мужик ушел и парня свово оставил. Приходит потом, а парня-то и нет. Звал его, звал. Ивашка, Ивашка этот парень. Нету нигде. Пропал. А через месяц приехал за сеном к той избушке, а парень мертвый на крыше, и глаза выклеваны.

— Тут дети! — вскинулась мама с досадой, не успела заткнуть словоохотливого дяденьку.

Хотя лично мне страшно не было, только интересно. Но у Леси уже испуганно округлились глаза, да и мама, скорее всего, просто опасалась, как бы дальше не пошли конкретные кровь-кишки. Но дядька совсем не понял намека и продолжил:

— Да и парню десять лет было. Ивашке. Нельзя детей оставлять. Правильно, мамочка, при себе держишь.

Он одобрительно улыбнулся маме. Похвалил то есть. Обалдеть.

Мама инстинктивно прижала нас к себе:

— Ужасная история. То есть отец оставил ребенка одного в лесу, в какой-то избушке, потом не нашел и вернулся только через месяц?

-Ну да.

Мама недобро сощурила глаза, как всегда делала, если была сильно возмущена, но воспитание не позволяло говорить об этом:

— И никто не искал десятилетнего мальчика целый месяц?

— Ну как. Поискал, его нет. Чего искать-то дальше. Он же в избушке его оставил, а не под кустом. Но, вишь, не спросился. Нельзя детей оставлять, ваша правда.

— Мы если оставались, то все нормально было, — вставила Леся, явно обращаясь к самой себе.

— Было, да сплыло, — нараспев вставил дядя Митяй и довольно хмыкнул, как квакнул: — Ну давайте, располагайтесь. Потом заходите в дом-то.

И вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь.

— Мам, а что он говорил про избяного дедушку, которого надо спрашивать? — спросила Леся, удостоверившись, что дяденька нас не слышит.

Мне тоже было интересно.

— Это местные суеверия. Я ничего такого не знаю.

— То есть на тех, кто не верит, не сработает?

Мама как-то неопределенно пожала плечами.

— Мама, скажи! Если я не поверю в избяного дедушку, то со мной ничего не случится?

— Слушай, Леся, все мы во что-то верим. Кто-то в избяного, или домового, или, там, ледащего, кто-то исключительно в науку, кто-то в Бога, кто-то в могущественный интернет. Кто-то верит, что его от всего на свете спасет МЧС. Чаще всего помогает именно то, во что мы верим. Если не срабатывает, мы начинаем искать другие известные способы, в которые верили наши родители, например.

— А что тогда произошло с тем мальчиком? — не унималась Леся.

Мама фыркнула:

— Отличный способ снять с себя ответственность, вот что это такое. Не папаша оставил ребенка в опасности, а якобы какая-то потусторонняя сила виновата.

— Как там наш папа? — загрустила Леся. — Он там совсем один, без нас.

— Очень надеюсь, что совсем скоро приедет.

Мама принялась копаться в сумках, а я стала обходить наши новые владения, стараясь не особо принюхиваться. Не сказала бы, что пахло отвратительно, но какой-то плесневелой сыростью точно несло, хотя в доме было сухо.

При беглом осмотре на полке в буфете нашелся радиоприемник. Наверное, именно про него говорил дядя Митяй. Сам аппарат был пластмассовый, черный, покрытый ровным слоем сероватой пыли. Прежде чем я успела руку протянуть, вездесущая Леся уже протерла корпус радиоприемника влажной салфеткой. Вот неугомонная!

Мне кажется, радиоприемнику было не меньше шестидесяти лет, а то и все сто. С отколотым краем, с потертой переносной ручкой, он был примитивен до безобразия. Всего два колесика с надписями «Настройка» и «Громкость» и клавиша «Диапазоны». И панель со шкалами и цифрами, которые мне абсолютно ничего не говорили.

За дверью раздалось предупреждающее покашливание. Мы ждали, что наконец-то появится пресловутая Изосимиха, но вошел опять дядя Митяй со стопкой постельного белья. Видимо, решил на этот раз не пугать нас своим неожиданным приходом.

— Хозяйка моя передала, — пояснил он, торжественно протягивая белье.

Мама вежливо поблагодарила. Вид у простыней и пододеяльников был лежалый, но, судя по тому, как спокойно мама забрала эту стопку, все было чистое. Или мама решила ничего не принимать близко к сердцу. Забить, проще говоря.

— Какие слова переговорил, какие недоговорил, все слова пристаньте, — пробормотал дяденька, стоило маме взяться за простыни.

Хотя, возможно, мне это только показалось. Никакого ведь смысла в его скороговорке не было. Да и к тому же он немедленно принялся объяснять, где чего лежит и как что включается.

Уже на пороге дяденька потоптался и со своим квакающим смешком, как бы оправдываясь, поставил нас в известность:

— Я, это... Мы на ночь-то запираемся, дом-то. Так что если что надобно, то пораньше темноты говорите, а то так не пустим. И вы дверь-то запирайте.

Мама вежливо кивнула (очень осторожно из-за своей мигрени) и снова поблагодарила.

— Обращайтесь, ежели что. А, и поесть приходите.

Наконец-то дяденька ушел. И дверь за собой прикрыл.

Мама снова принялась рыться у себя в сумке, пытаясь найти таблетки от головной боли.

— Куда они запропастились? Всегда же здесь были... Зато у нас есть крыша над головой, и вполне себе нормальная.

Только Леся была, как обычно, недовольна.

— Здесь все подозрительно! — бурчала она. — И хозяева подозрительные. Зачем они нас приютили? Чтобы обворовать?

Я закатила глаза и воздела руки к потолку, хотя, честно говоря, не могла не согласиться — люди здесь были подозрительные. Правда, мы и видели всего-то двух: мерзкую Клавдию Матвеевну и дяденьку Митяя. Но они оба подходили под эту категорию.

Мама изо всех сил встряхнула свою сумку и терпеливо проговорила:

— До чего же ты мнительная, Леся! Дау нас и брать- то нечего. С точки зрения преступников мы интереса не представляем.

— Откуда ты знаешь, какая точка зрения у преступников, мама? Ты же не преступник! — гнула свое Леся. — И в кровати здесь, может быть, клопы или вши!

Этого, конечно, мы с мамой никак знать не могли, поэтому переглянулись, соображая, как ответить на Лесины страшилки. Как всегда, первой придумала я:

— Если тут клопы и вши, то мы еще в машине заразились. Просто прими это как данность и смирись. — И добавила для пущей весомости: — Леся, забей!

Но успокаиваться сестра отчего-то не захотела. Наоборот, принялась бешено чесать голову и ныть, что уже чувствует укусы насекомых. Блин...

— Вот уж точно, недостаток информации делает вероятными любые предположения!

Мама, хотя я процитировала одну из ее собственных любимых фраз, осуждающе посмотрела на меня:

— Инка, тише. Лисенок, нет у тебя никаких насекомых. Они так быстро не начинают кусать. Наверное... И вообще в этом домике давно никто не жил, все насекомые померли от голода... — Мама осеклась, с тревогой посмотрела на Лесю и, пока та не начала переживать за жизнь несчастных клопов и тараканов, быстро добавила: — К тому же полно средств для их выведения, пойдем потом в магазин и купим.

Можно было бы на этом закончить и не провоцировать больше мою младшую сестру, поскольку в Лесе вполне себе мирно уживались сочувствие к помершим от голода вшам и стойкое их неприятие, которое оправдывало уничтожение агрессивных насекомых. Но меня уже было не заткнуть:

— Да, теперь все можно купить! А раньше тебя бы налысо обрили. Прикинь, ты бы в школу в платочке ходила!

— Инка! — хором вскричали мама с Лесей, и я замолчала.

Хотя про бритье налысо нам мама сама рассказывала. Я всего лишь вспомнила и повторила. Невозможно же спокойно слушать сестринское нытье и чуть-чуть не поиздеваться над ней.

Побросав вещи, мы заново обулись и отправились к туалету. Было что-то детсадовское в том, что мы шли туда гуськом и все вместе.

К добротному дощатому домику с ироничным вырезанным сердечком на двери вела еще одна тропинка между грядками, но уже не возделанными, а еще с прошлого года заросшими сорной травой, одуванчиками и лопухами. Дверь туалета была закрыта на деревянный вращающийся ромбик, и мама, поколебавшись, все же протерла его влажной салфеткой, услужливо предложенной Лесей.

Дверь распахнулась, и на нас дохнуло не ожидаемой отвратительной вонью, а прелой листвой и плесенью.

— Что. Это. Такое.

Леся была подавлена.

— Я думала, будет намного хуже, — оптимистично откликнулась мама.

— Реально... — только и подытожила я.

В темном узком домике с зияющими щелями между досок было холодно и немного сыро. Стены покрылись мхом, но сам настил с дыркой посередине, похожий на лавку в бане, выглядел крепким и сухим. Настолько сухим, что как бы не насажать заноз.

— Похоже, им сто лет никто не пользовался. Хозяева — точно. Но это же и к лучшему! Зато чистенько.

Мамина радость выглядела несколько наигранно, но выбора у нас все равно не было.

— Какое-то средневековье! — безостановочно бурчала Леся. — Я хочу домой! Когда папа приедет? Никогда больше не поеду в деревню. Фу! Фу!

Мы с мамой молчали, стиснув зубы. Понятно, что дядя Митяй не горел желанием пускать нас в санузел в своем доме. Мы, может, тоже его к нам не пустили бы в похожей ситуации, но все же я не ожидала ничего подобного.

Так же молча мы вернулись в свой домик и долго, очень тщательно мыли руки. Неужели те, кто бросает городскую жизнь и уезжает жить на природу, готовы мириться с этим? А у хозяев-то небось в доме нормальный туалет. А нас заставляют страдать!

Закончив наконец копаться в сумках, мама печально вздохнула и тут же улыбнулась как ни в чем не бывало:

— Пойдем спросим, где здесь можно поесть. Вы ведь хотите?

Уверена, что ответ мама слушать не стала бы, даже если бы мы сто раз сказали, что еще не хотим.

Опять гуськом мы направились по дорожке к хозяйскому дому. Мне показалось, что на кромке грядок в траве — вперемешку прошлогодней сухой и новенькой свежевыросшей — кто-то передвигался, сопровождая нас, но стараясь остаться незамеченным. Только качались одуванчики и листья лопуха. Какой-то зверек, что ли? Разглядеть я его не смогла.

Поднявшись по рассохшимся ступеням крыльца, постучав в открытую дверь (мама постучала) и тщательно вытерев обувь о валяющийся у порога половичок, больше похожий на тряпку, мы вошли в дом. Снимать или не снимать кроссовки? Леся явно страдала, что мы грязним пол в жилом доме, но, судя по всему, предпочла бы надеть одноразовые бахилы, чем пройтись здесь в своих чистеньких носках. С другой стороны, ни в прихожей, ни в комнате не было никаких ковров и дорожек, только окрашенные коричневой краской скрипучие доски. И выглядели они отнюдь не так чистенько, как в нашем домике при бане. Во всяком случае, на этот раз Леся побрезговала проверить их пальцем.

На первый взгляд в комнате никого не было, хотя сразу за входной дверью на огромных, вбитых в стену железных крюках висела многочисленная верхняя одежда, в том числе знакомая телогрейка, а под ней на полу неаккуратно валялись разношенные ботинки и калоши.

Мы остановились на пороге, не решаясь идти дальше. Сразу при входе, буквально в прихожей, стояла огромная печь, а жилая часть была наполовину отгорожена старинным шкафом или сервантом. К стенке этого шкафа была приставлена раковина с рукомойником, очень похожая на ту, что стояла в нашем домике, только размерами побольше, но, судя по пятнам жира и ошметкам овощных очистков, прилипших тут и там, ее часто использовали.

Комната представляла собой удивительное смешение современности и старины. Ну как современности... Тридцатилетней давности современности. Электроприборы и аляповатые пластиковые безделушки соседствовали с явно самодельной деревянной мебелью и показавшейся мне огромной печкой. Телевизора я не заметила.

И книг тоже нигде не было видно! Вот странность так странность! В пристройке к бане есть, а в главном, хозяйском, жилом доме — нет. Вот что за нелепость? Или хозяева просто-напросто сослали книжки за ненадобностью? Скорее всего, так, по логике.

Под лавками и по углам были распиханы завернутые в мешковину чемоданы или ящики, и все это так неуютно, неряшливо выглядело. Понятно было, что дом жилой, но находиться в нем не хотелось. То ли потому, что хозяевам было наплевать, в какой обстановке жить. То ли им все это досталось с категоричным условием ничего не менять.

Но вообще странно. Я смотрела как-то видео про ребят, путешествующих по заброшенным домам. Вот, мне кажется, если бы я стала снимать дом дяденьки Митяя на телефон, то вполне могла бы на голубом глазу выдать его за заброшку. Недавно покинутую, еще помнящую живую жизнь (можно так сказать ведь?). Взять хотя бы эти куски пожелтевших газет, местами приклеенные прямо на стены и, очевидно, маскирующие таким образом дыры на обоях. Судя по заголовкам на этих обрывках, хозяева не заморачивались с ремонтом с советских времен.

На бумажных обоях в полувыгоревшую полоску висели застекленные черно-белые фотографии в тяжелых рамах, но из-за слоя пыли невозможно было разобрать лиц запечатленных на них людей. Я опознала только репродукцию картины Крамского «Незнакомка», потому что она была сравнительно новая и мне знакомая. Непонятный выбор, ну да ладно.

Я ожидала увидеть непременный настенный календарь с какими-нибудь котиками или мультяшным изображением животных восточного гороскопа, но, к удивлению, вообще ничего, по чему можно было бы вычислить сегодняшнюю дату, в доме у дяди Митяя найти не удалось.

В самом углу на полочке под потолком за ворохом каких-то сухих веток скрывалась вроде бы икона, но изображения было не рассмотреть. К тому же в комнате царил полумрак, хотя занавески на трех окнах были отдернуты, а на улице — достаточно светло, даже иногда проглядывало солнце. Единственная лампочка под потолком в выгоревшем тряпичном абажуре с бахромой не горела. Да и вряд ли ее тусклый свет мог что-то изменить.

Печь была увешана тряпками: не то халатами, не то цветастыми платками. Только потом я сообразила, что это своего рода занавески, чтобы скрывать закуток между стеной и печью, и место, куда ставят посуду для разогрева (не знаю, как называется, типа плиты). Очевидно, где-то там был и холодильник, потому что нигде больше я его не увидела.

Одна шторка на этой якобы плите была отдернута, и любой мог увидеть большую обшарпанную эмалированную кастрюлю с неопрятными потеками по бокам. В этой кастрюле варилась какая-то еда. Видимо, та, которой нас собирались кормить. Мама осторожно, чтобы не ошпариться, но с интересом склонилась над варевом и сразу непроизвольно отшатнулась. Очки у нее немедленно запотели. Зря она вообще нюхала, со своим обостренным мигренью нюхом. Теперь стояла с несчастным видом, полуслепая из-за испарины на стеклах очков, и пыталась отдышаться.

Лично мне не было нужды совать в кастрюлю нос. Я и так чувствовала мерзкий плесневелый запашок. Леся тоже сразу натянула на лицо платок, как маску, и изобразила, что ее тошнит. Потом посмотрела на маму, которую на самом деле мутило, и перестала устраивать спектакль.

На вид содержимое кастрюли ничем особенным не отличалось. Суп как суп. По крайней мере, ничего ужасного наверху не плавало. Но запах!..

Что бы там ни было, но есть хозяйскую пищу мы точно не будем. Жена дяди Митяя явно не умела готовить и вообще была еще та хозяйка…

Только мама прошептала: «Так, по-тихому уходим!», как откуда-то из сумрака вынырнул хозяин, изрядно напугав нас своим неожиданным появлением. Оказывается, он все время был здесь, но голоса не подавал. Зато сейчас, потирая руки с довольным видом, поквакивая в своей манере, закивал в сторону печи:

— А проходите! Хозяйка моя, вишь, наготовила. Не стесняйтесь, ложите себе!

— Кладите, — едва слышно поправила Леся, не сдержавшись.

Пока дяденька Митяй суетился, доставая откуда-то из-за очередной тряпичной занавески щербатые тарелки сомнительной чистоты, сестра пихнула меня локтем в бок и глазами показала на его ноги. Напрасно мы волновались, что зашли в дом в уличной обуви, — хозяин сам ходил в сапогах. И к слову, кепочку тоже не снял, только телогрейку. А вместо нее натянул какую-то куцую жилетку.

Вообще непонятно, как можно так наплевательски относиться к чистоте в собственном доме, а какую-то неиспользуемую пристройку к бане содержать в почти идеальном состоянии. Это очень странно.

Между тем дяденька Митяй большим половником зачерпнул отвратительное варево из кастрюли, щедро плеснул в тарелку и протянул нам. Удивительно, но сейчас еда пахла совершенно нормально, даже аппетитно. Голодный желудок громко заурчал, и я испугалась, что он выдаст меня, но вроде обошлось. Но не могло же нам троим показаться одновременно одно и то же!

Я подумала, что мама подтолкнет нас к столу, накрытому потертой клеенчатой скатертью с желтыми цветами по синему фону, но она не передумала уходить.

— Не хочу обидеть вашу хозяйку... — Маме явно неудобно было называть ту Изосимихой, но врать, почему мы не станем есть ее стряпню, было еще более неловко. — Понимаете, у нас строгая диета. По здоровью.

Дяденька кивал, но было непонятно: просто принял к сведению, обиделся или все понял. Он все еще продолжал держать в одной руке тарелку со стряпней, а в другой — половник.

— Вам приятного аппетита! — спохватилась мама.

Дяденька заулыбался и опять кивнул. Было ужасно неловко, что он молчал, кивал и держал предложенную нам еду, а мы не брали.

— Извините, что помешали вам обедать. Мы вообще-то зашли спросить, где здесь у вас в Жабалакне магазин. Кое-что надо купить.

Я слышала по маминому голосу, как ее воспитание борется с нежеланием даже из вежливости посидеть за хозяйским столом.

— А, ну конечно, магазин у нас есть. Там, по улице вверх. — Дяденька, по виду, совсем не обиделся, поставил наконец-то тарелку на стол, а половник положил рядом прямо на клеенку. — А ежели там ничего нет, приходите опять к нам, — продолжил он, поквакивая и потирая освободившиеся руки.

Мы, как болванчики, начали кивать дяденьке, будто заразились от него, и чуть ли не кланяться и, мешая друг другу, вывалились из дома на крыльцо.

ГЛА

ВА ПЯТАЯ

Обсуждать произошедшее стали, только выйдя за калитку.

— Антисанитария! — вынесла вердикт Леся. — В нашем домике и то чище! Гораздо чище.

— Реально. А с другой стороны, кому у нас грязнить, Лесь? В этом домике никто не живет.

— Ну и зачем тогда стараться, поддерживать там порядок? Нормально вообще у себя свинячить, а там — нет? Нормально везде свинячить одинаково! — не сдавалась Леся.

— Ну, может, это кажется из-за того, что в комнатах темно. Тени, а не грязь, — попыталась смягчить положение мама.

— Мам, мы не слепые. Это реально грязь. Ты бы очки протерла.

Я сказала и тут же пожалела о своей грубости. А мама, как всегда, промолчала. Только с укоризной посмотрела на меня.

«По улице вверх» — вообще не представляю, что это за направление, но мама каким-то образом догадалась. И снова я порадовалась, что машина стоит только рядом с калиткой дяденьки Митяя. Отличный ориентир. Уж больно все эти домишки и заборы одинаковые. Ну разве что та лыжная ограда...

Вот уж правда, Жабалакня — деревня без особенностей. Покажи любому фотку ее улицы, и каждый с уверенностью скажет, что уже был здесь или, по крайней мере, где-то видел эти места.

Разбитая узкая дорога даже без намека на гравий и уж тем более — на асфальт или бетон. Сплошное земляное месиво, к счастью сейчас засохшее. После первого дождя здесь все развезет, и сможет проехать только трактор. Дяденькина «копейка» точно потонет. Ну вот колеи от тракторных колес как раз и засохли.

Сорняки и кусты, подступающие к самым заборам. Иногда даже дома не видно за этим буйством неокультуренных растений. И трава некошеная. Жалко, что здесь еще ничего не зацвело, только почки набухли. Хоть чуть-чуть было бы повеселее.

Мы когда ехали сюда, в смысле, с папой, так в некоторых деревнях такая красотища была. Приоткроешь окно, и в машину заплывает одуряющий аромат цветущих деревьев. А тут еще нет ничего, только одуванчики и мать-и-мачеха. Но все равно весна, конец апреля. Птички щебечут, трава прет. На солнце уже можно загорать, особенно если одеться получше. И пусть в лесах еще лежит снег, чувствуется скорое тепло. Кстати, о тепле. Мама шла, обхватив себя руками, и почти не смотрела по сторонам. Конечно, опять мерзла. Самой комфортной погодой для нее была температура не меньше плюс двадцати пяти, поэтому она искренне радовалась жаре, когда все вокруг подыхали и исходили потом.

Лично мне эти весенние плюс десять, с начавшим уже припекать сквозь тучи солнцем, с пробивающейся вкусно пахнущей листвой, были в самый раз. И Лесе тоже. Но мама из-за своей мерзлявости заставляла нас напяливать шапочки, правда легкие, но совершенно, на мой взгляд, ненужные.

До сих пор никто из местных нам не встретился. Терпеть не могу распинаться перед незнакомыми людьми, будто бы ты им обязан. Все расскажи, любопытство их удовлетвори и вдобавок выслушай совершенно неинтересные подробности их жизни, которые тебе даром не сдались. Мне вполне достаточно нас троих. Еще бы папа был с нами...

Впрочем, пока стереотипы про любопытство деревенских не оправдывались. Даже Изосимиха не соизволила к нам выйти, хотя мы, совершенно посторонние незнакомые люди, приперлись к ней жить. Честно говоря, такая незаинтересованность или робость выглядела ненормальной.

Вдруг заросшие заборы резко закончились, дорога слегка расширилась в некое подобие площадки, и в это пространство оказался втиснут деревенский магазин. Это был деревянный одноэтажный домик, выкрашенный зеленой краской, с красивыми белыми наличниками и огромными деревянными буквами над дверью: «ПРОДУКТЫ». Создавалось впечатление, что он стоит здесь по меньшей мере лет сто и всегда был именно магазином.

Зачем я каждый раз поясняю, что дом одноэтажный, если в Жабалакне все дома такие?

— Такое странное простое название, — не то с удивлением, не то с неодобрением пробормотала Леся.

— А тебе как нужно?

— Ну обычно всегда что-то пафосное придумывают для таких мелких лавочек.

— «Мир продуктов»? — предположила я.

Сестра кивнула:

— Так и должны были назвать!

— Зачем, Леся?

— Ну чтобы люди хотя бы могли мир посмотреть!

Я расхохоталась, а мама, которая нас, похоже, не слушала, сказала невпопад:

— Поразительно!

Она рассматривала здание магазина, будто это была какая-то диковинка. Мы с Лесей переглянулись и синхронно пожали плечами. Ничего особенного мы не увидели. Старинный домик не самого лучшего качества. Даже не «империя» и совсем не «мир». Но мама смотрела с каким-то удивленным восторгом:

— Я помню точно такой же магазин! В деревне у бабушки моего двоюродного брата. Денис, помните? Он еще приезжал, когда вы маленькие были... А, ладно, конечно, не помните. У бабушки нашей сестра старшая была, Лида.

А, про Лиду мы слышали. Хоть что-то знакомое.

— Бабушка рассказывала, да.

— Ну вот, у нее сын Денис, на восемь лет меня младше. Мне было лет десять... Да, десять, а ему тогда два годика всего. Мои родители с его родителями куда-то уехали, то ли отдыхать, то ли к общим знакомым. А нас с Денисом оставили на мать тети-Лидиного мужа, дяди моего. Она в деревне жила, дом свой был с участком. Елена Петровна. Сейчас понимаю, она не старая еще была, лет пятидесяти с чем-то.

— Очень не старая, — ехидно поддакнула Леся, но мама не обратила внимания.

— Мы с Денисом хорошо общались. Я с ним с удовольствием возилась, мне очень нравилось, что он меня слушается. И вот как-то пошли мы с Еленой Петровной в магазин. Денис — в коляске прогулочной, я его гордо везу. Там был магазин один в один как этот, даже надпись. Елена Петровна зашла, а мы с Дениской снаружи остались ждать ее. Лето, день погожий, деревня. Все знакомые, бояться нечего. Стоим, ждем, немножечко болтаем. То есть я болтаю, а Дениска лопочет что попало, смеемся. И тут выходит из магазина или откуда-то еще, я не заметила, выходит какая-то бабка. Такая старая, небольшого росточка, вся в сером. Ну типичная старая деревенская бабка. И лицо такое... Обыкновенное, морщинистое. Не запомнишь. Я ее не сразу заметила. Просто ощутила взгляд, повернулась, а она стоит и на нас с Дениской пялится. И как я ее заметила, она так оглянулась воровато, будто подобралась вся, и — к нам. И заискивающе улыбается: «Девочка, хочешь конфетку?» Ну понятно, что никаких конфет я у чужих не стала бы брать. И вообще я эту бабку первый раз видела, и она мне не понравилась. Что-то было в ней лживое, понимаете? Но взрослый человек, невежливо просто отвернуться. Я как можно суше процедила свое «нет, спасибо». И Денис замолчал, сидит в коляске, смотрит и не улыбается. А бабка опять: «А мальчику, мальчику твоему конфетку?» Я опять вежливо отказалась, а сама смотрю уже: «Ну где Елена Петровна? Ну иди же скорей!» А бабка: «Какой мальчик хорошенький у тебя! Наверняка тебе не особенно нужен. Небось, достается с ним, нянькаться приходится? Давай я тебе конфет дам, а ты мне — мальчика, а? Никто не узнает! Много конфет дам!»

У меня от страха аж внутри все ухнуло вниз. Какая-то незнакомая бабка хочет украсть моего Дениса, а кругом никого из взрослых! И стоит она как раз между нами и входом в магазин, не объедешь. Еще схватит. А бабка мой страх за нерешительность, наверное, приняла, уже в авоську свою полезла. Я Дениса загородила собой и как можно тверже рявкнула: «Не отдам!» Десять лет. Конечно, очень страшно и сурово я смотрелась, ага.

Мама усмехнулась. У Леси аж глаза на лоб полезли от ужаса и возмущения. Раньше мама нам эту историю не рассказывала.

— И что дальше? — Леся на всякий случай взяла маму за руку.

— Тут, на счастье, Елена Петровна из магазина вышла. И бабка словно спиной почуяла. Раз, раз, бочком, бочком — и слиняла. Тут же. Будто и не было ничего. Денис притихший, а я чуть ли не со слезами начала Елене Петровне жаловаться. Та посмотрела вслед бабке как-то странно и типа: «Не обращай внимания. Просто старушка пошутила».

— Ничего себе шуточки! — возмутилась Леся.

— М-да... Наверное, какая-то местная сумасшедшая была, ну или тихо помешанная, безобидная. А Елена Петровна не хотела меня пугать. Только больше мы с Денисом на улице не оставались ее ждать. Мало ли... Хотя, казалось бы, ну решила старушка подшутить над девочкой, которая чувствовала себя такой взрослой, независимой. Еще и конфетой угостить хотела. Но тогда мне совсем не до смеха было. Странно, как работает память. Я уж и забыла про этот случай. Наверное, эти магазины во всех деревнях одинаково строили.

— Это была ведьма, — со знанием дела подытожила я. — Она не знала только, что ты не любишь конфеты.

— Вообще-то я их тогда любила, — возразила мама.

Но Леся ее перебила, чтобы немедленно поддержать мою версию:

— Неизвестно, что было в этих конфетах! Как вообще можно оставлять таких маленьких детей одних? Да и эта Елена Петровна ненадежная какая-то. Я бы не оставила вас на нее. Ты бы, мам, кинула бы чего-нибудь в эту старуху. А потом ты ее видела, нет? Она точно была ведьма или маньячка!

— Ну это вряд ли. Не возмущайся так. В конце концов, с нами же ничего не случилось. Надеюсь, со здешним магазином история будет повеселее.

Мама улыбнулась нам, а мы ей. До недавнего времени нас никогда не оставляли одних.

Дверь в магазин открывалась туго. В слабо освещенном небольшом помещении мы увидели несколько полок с товарами и прилавок, за которым стояла очень толстая женщина в форменном синем халате и с белым кокошником на голове. Кажется, так называется эта штука у продавщиц и официанток. Или как?

Продавщица чем-то напоминала гусеницу с этими своими жировыми складками, туго обтянутыми халатом. Прямо какой-то Вупсень или Пупсень из «Лунтика», не помню, кто из них толще. Только вот мультяшные гусеницы были забавными и веселыми, не то что эта тетя за прилавком.

Обычно полные люди выглядят доброжелательными, но недовольное лицо продавщицы с обвислыми щеками, опущенными уголками густо накрашенного малинового рта, выпученными глазами совсем не располагало к себе. Мы ей тоже, судя по всему, не понравились. Мама поздоровалась, но тетка даже бровью не повела, просто молча пялилась на нас, и это молчание было очень говорящее.

К некоторому моему удивлению, набор товаров в жабалакинском магазине не сильно отличался от того, что продавали в деревенских лавчонках, куда мы обычно забегали во время своего автопутешествия, чтобы по-быстрому купить бутылку воды или пакет чипсов.

Оглядевшись в поисках корзины и не найдя ее, мама начала копаться в яблоках, складывая подходящие на сгиб локтя. Продавщица, явно до этого изнывавшая от скуки, наконец-то нашла себе развлечение — она так пристально и недобро следила за нами, будто подозревала, что мы собираемся обворовать ее дурацкий ларек. Наверное, поэтому мама вдруг положила яблоки на место и очень вежливо уточнила:

— Простите, вы карточки принимаете?

— Что-о?

Тетка откликнулась таким мерзким тоном и так громко, что мы все застыли от неожиданности.

— Деньгами мы принимаем, милочка. Деньгами. — Ее обрюзгшее лицо приняло хищное выражение.

Мама перестала улыбаться:

— Хорошо, где у вас банкомат? Я сниму нужную сумму.

Тетка за прилавком фыркнула:

— Еще чего, банкома-а-ат! Ничего такого у нас нету. Платите деньгами.

— Я могла бы перевести вам на телефон...

Тут продавщица так издевательски усмехнулась, что меня это окончательно взбесило.

— Какой еще телефон? У нас так не принято!

Вот жаба!

Продавщица, нарочно оглядев нас с головы до ног, будто окатив презрением, спросила, растягивая гласные:

— У кого-о остано-овились-то-о?

Мама сначала не хотела отвечать, но потом подумала и призналась:

— У Дмитрия Афанасьевича.

— У дяди Митяя? И что, он вас не накормит-то, что ль? В магазине побираетесь.

Тут мама молча развернулась и вышла из лавчонки.

— Да что же за люди здесь такие?

Мама посмотрела на нас и не стала развивать тему, хотя видно было, как сильно она рассержена. На хамоватых местных жителей, на себя. Ей явно хотелось обсудить происшедшее, но мы были слишком мелкие для этого, а папа наверняка сказал бы, что мама сама виновата, что он сто раз говорил, но это ее выбор, и теперь пусть сама справляется.

Мама обернулась на магазин, потом посмотрела на нас и страдальчески сморщилась. Я заранее угадала, что она скажет.

Удивительно, что мама учит нас с Лесей настаивать на своем, защищать свои интересы и никого не бояться, а сама в конфликте предпочитает устраняться. Вот и сейчас она с несчастной улыбкой сказала:

— Не будем ничего покупать здесь. Не сошелся же на них свет клином. Ну немножечко посидим на диете. У нас же есть хлебцы, из дома еще, посмотрим, что там в сумке припасено. Вроде мы не все по дороге съели. Вы ведь не сильно хотите есть? Или сильно? Потерпите до завтра? Нет? Я что-то вообще аппетит потеряла.

Вот насчет аппетита мама ни капли не преувеличивала. Когда она нервничала, то практически переставала есть. К счастью, такое случалось редко, и в любом случае отсутствие аппетита ничуть не мешало ей вкусно готовить для нас.

И ничего страшного! Папа страдал бы, а мы трое всегда мало едим. Леся, кажется, может вообще обходиться только хлебом с маслом, а мама, как известно, от сильного волнения и во время приступа мигрени практически не ест, только воду пьет. Значит, все в итоге достанется мне!

Но сейчас-то не из чего готовить...

Леся молча смотрела на маму огромными глазами, и непонятно было, осуждающе или сочувствующе, а потом нейтральным тоном спросила:

— И что мы все-таки будем есть?

А меня вдруг как стукнуло!

— Блин, мам! У меня же с собой кошелек! — Мне стало дико стыдно. Я могла бы раньше вспомнить, и тогда не было бы этой мерзкой унизительной сцены. — Все нормально, мам, я сама схожу и возьму, что надо.

Мама снова несчастно сморщилась. Конечно, будь ее воля, она ни одной из нас не позволила бы переступить порог этой лавчонки, и уж тем более не стала бы там тратить наши деньги. Но нам что-то нужно было есть.

— Спасибо, Котенок. Ты очень нас всех выручила. — Мама крепко обняла меня и кивнула Лесе: — Пойди с сестрой.

Продавщица опять молча смотрела на нас пустым взглядом, будто первый раз видела или словно нас вообще нет.

Каждый раз, когда я брала очередную упаковку продуктов, Леся строго громким шепотом вопрошала меня:

— Ты проверила срок годности? Не просрочено?

И всякий раз я привычно откликалась:

— Просрочено! Просрочено!

Даже на эти мои инсинуации продавщица не отреагировала. Такое впечатление, что ей было интересно издеваться над нашей мамой, а мы не стоили внимания. Или она нас вообще не узнала? Нет, вряд ли. Обычно в деревеньках с большим любопытством реагируют на новые лица. Но, видимо, только не в этой.

Точно так же, без эмоций, тетка пробила хлеб, нарезку колбасы, бутылку воды, пачку печенья и яблоки. Она почти не глядя доставала продукты с полок и клала передо мной на прилавок. Пакет сверху небрежно бросила, даже не удосужившись помочь мне сложить покупки.

Считала она при помощи деревянных счетов, хотя это вроде делает кассовый аппарат. Может, не доверяла технике так же, как и нам, — каждую купюру в пальцах помусолила и еще на свет посмотрела.

Ага, мы же только что их отксерокопировали на цветном принтере.

Я тоже очень внимательно проверила за этой неприятной теткой чек и демонстративно пересчитала сдачу, что, впрочем, не произвело на продавщицу никакого впечатления. Она только бездумно пучила на меня свои круглые глазищи. Молча.

Так и хотелось сделать что-нибудь хулиганское или сказать что-то язвительное, чтобы уколоть заносчивую продавщицу, но ничего в голову не приходило, и это меня еще больше бесило. Единственное, чем в итоге мы смогли продемонстрировать свою неприязнь, так это без спасибо и до свидания хлопнуть за собой дверью, и то пришлось приложить усилие.

Мама очень обрадовалась, увидев нас, будто за эти минуты с нами могло что-то произойти. Опять несколько раз меня поблагодарила, обняла нас с Лесей по очереди, — можно подумать, мы что-то такое необыкновенное сделали, — и пакет сразу у меня забрала, хотя он был совершенно нетяжелый.

У покосившегося забора, расположенного как раз напротив магазина, стоял парень лет шестнадцати с самым обыкновенным лицом, какое только можно придумать. То есть описать невозможно, никакой зацепки. Трудно запомнить, легко забыть. Идеально для шпиона, я считаю. Или для маньяка. И одет тоже невыразительно: серая куртка, рабочие штаны, стоптанные кеды с толстым слоем грязи, на голове — кепка, будто украденная у какого-то деда (или у дяденьки Митяя). И этот невыразительный тип нагло пялился на нас, всей своей позой выражая пренебрежение. И руки в карманы засунул, и скособочился весь.

— Во, смотрите, местная молодежь. Ты, мам, таких называешь этими, как их, гопниками, — тоже пренебрежительно сказала я своим, не заботясь о том, что парень может меня услышать.

— Ага, точно он, — радостно подхватила Леся.

Но мама обвела глазами улицу, скользнула взглядом, не задерживаясь, по парню, как по детали пейзажа типа куста или скамейки, и с некоторым недоумением уточнила:

— Где гопник?

— Да вот же парень стоит, — прошипела Леся, тыча пальцем в нужном направлении, искренне уверенная, что делает это незаметно.

— В упор не вижу. — Мама пожала плечами. — Честно.

Мы с Лесей переглянулись.

Парень сплюнул себе под ноги, развернулся и вразвалочку ушел за забор. Если там и была калитка, то очень удачно замаскированная. Шпион! Ну или маньяк.

Но как мама могла его не увидеть? И она не обманывала, я точно знаю. Скорее всего, этот местный пялился на маму все время, пока она ждала нас у магазина. Неужели она не почувствовала его взгляд?

От осознания этого мне опять стало неприятно, неуютно — какое-то непроходящее ощущение от Жабалакни, практически без повода...

Тут Леся толкнула меня локтем в бок и глазами указала на маму. Та стояла бледная и кончиками пальцев потирала виски, сдвинув очки на лоб. Пакет с продуктами болтался на сгибе локтя, но мама будто не замечала неудобства. Ну, все ясно. Мигрень усилилась, а она отказывается это признавать.

Мама и с папой старалась не спорить лишний раз, даже если была права, потому что потом у нее обязательно начинался приступ. Смотреть на нее в такие моменты было больно. Из-за сильных головных болей у мамы даже появилась седая прядка над правым глазом, но об этом знали только мы и мамин парикмахер.

Я уже говорила, меня ее уступчивость иногда подбешивала, — пока я не вспоминала, что тому причиной. Когда с чужими людьми были конфликты, например, то их всегда разруливал папа, а сейчас некому было, только мы да мама. И таблетку она вовремя не приняла.

Я в таких ситуациях всегда хочу помочь, но вообще без понятия как. Теряюсь сразу. А иногда мне кажется, что мама сбегает от проблем в мигрень, лишь бы ничего не решать. И это меня немного раздражает.

В конце концов мама сдалась.

— Так, девочки-припевочки, я, пожалуй, в дом пойду. Продукты отнесу, поищу таблетки. Очень надеюсь, что найду, поскольку что-то я сильно сомневаюсь, что здесь есть аптека... В любом случае прилягу.

— Что, прямо на это постельное белье? — скривилась Леся.

Я закатила глаза. Мама устало пожала плечами:

— Да, на это. Особо раздеваться не буду, конечно. Может, наконец, эту неуловимую Изосимиху застану. Надо же, жену так называть! Как какую-то древнюю бабку чужую. Изосимиха... Или это фамилия, что ли, такая? Все равно... — Мама очень аккуратно покачала головой, выражая недоумение. — А вы можете погулять, если хотите.

— Мы не хотим! — выпалила Леся, не успела я и рта раскрыть. — Мы лучше с тобой сидеть будем, пока папа не приедет. Я вообще люблю дома сидеть. Ходить еще неизвестно где…

— Мы хотим! — с нажимом сказала я и выразительно посмотрела на сестру. Я правда с удовольствием пошаталась бы по деревне. Но одной скучновато.

— Да, Леся. Инка права. Совершенно ни к чему сидеть в помещении, когда можно погулять. Главное, будьте осторожны, девочки. Ну что я вам говорю, вы и сами знаете... Смотри, Лисенок, какая погода хорошая. И свежий воздух очень полезен для организма. — Зная, как Леся помешана на экологии и здоровье, мама применила хитрую тактику.

Я чуть было не добавила, что в нежилом домике, где мы разместились, запросто может вольготно жить плесень со своими опасными спорами, но вовремя промолчала. Иначе сестра даже порог дома не переступила бы и осталась ночевать на улице. А еще неизвестно, сколько нам здесь папу ждать!

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Выпав из маминого поля зрения, мы с Лесей немедленно стащили с себя шапочки и засунули их в карманы курток. Леся, как более послушная, сразу нашла оправдание нашему поступку: у нас же есть капюшоны, а они гораздо лучше шапок.

И тут же она завела привычную песню: гулять она не хочет, места подозрительные, жители подозрительные, везде антисанитария, лучше всего сидеть дома с мамой. В обычное время в такой ситуации я молча доставала наушники и слушала более приятные звуки из своего плейлиста.

Но сейчас, кажется, первый раз в жизни я оставила спасительные затычки в нашем новом доме рядом с зарядкой для телефона. Поэтому пришлось пригрозить сестре: если сейчас же не угомонится, пойдет в дом одна!

Угроза сработала. По крайней мере, на некоторое время. Зато теперь ее внимание переключилось на новый объект для осуждения.

— Так себе деревня. Какое-то захолустье! — оглядевшись по сторонам, заявила Леся.

В принципе, я могла бы высмеять сестру за снобизм. Но у меня нет такого принципа. И к тому же в этот раз я была готова с ней согласиться.

Деревенька действительно была совершенно захолустная. Мне кажется, здесь в какой-то момент развития произошел сбой. Ну то есть электричество провели, а асфальтовые дороги не проложили. Магазин вроде с современными продуктами, а автомобили — все советские. А дома, кажется, вообще из позапрошлого века. И хоть бы на одном телевизионная тарелка стояла, но нет! Конечно, антенны могли быть не видны с улицы, но все же странно. И телефонов, ни простых, ни мобильных, у них нет, и банкоматов. Только радио. Какой-то прошлый век.

На заборах то тут, то там нахлобучены глиняные горшки, издали неприятно напоминающие человеческие черепа. Но что особенно удивительно, так это ряженые чурбачки, которые дяденька Митяй назвал захряпами-наряжухами. Они были в каждом дворе, куда нам удалось заглянуть сквозь разросшиеся кусты. Причем стояли не обязательно в огороде, что было бы логично (отпугивать птиц). Фигуры, упорно ассоциирующиеся у меня с деревянными языческими идолами, торчали то у стены дома, то у забора, то прямо по обеим сторонам калитки.

— Праздник у них, что ли, какой-то? — удивлялась Леся. — С Масленицы, что ли, остались?

— А что? Вполне возможно! Им было жалко сжигать таких замечательных наряженных захряп, и они решили их оставить навсегда.

— Они некрасивые. Жуткие.

Леся неодобрительно помотала головой и чуть не упала, споткнувшись об очередную рытвину на дороге. Вообще-то вся так называемая улица состояла из разъезженной и намертво засохшей буграми и волнами грязи. Сейчас здешние дороги сырыми не были, но я легко представила себе, каково тут после дождя. Наверняка увязнешь и ногу не сможешь выдернуть. Затянет, как болото.

Что-то все время цепляло меня, пока мы глазели по сторонам. Что-то ускользающее, но неверное, неправильное. Дошло, только когда Леся неодобрительно проговорила:

— Вообще, что за манера не писать номера домов? А вдруг я заблужусь? Что вот это за улица? Как называется?

— Где ты заблудишься, на этой целой одной улице? — фыркнула я.

Но действительно, ни на одном из домов, ни на заборах, ни на каком-нибудь указателе (хотя тут не было никаких указателей) не нашлось ни номера, ни названия.

— А как почта их находит? — продолжала возмущаться Леся. — Разве это законно, без адреса быть?

— Да они небось сто лет на одном месте живут и ничего не меняют. Помнишь, тетка-продавщица сразу спросила про дяденьку Митяя. Вот у них есть дом дяди Митяя. Почтальон тоже наверняка местный, знает, кому нести письмо: «Жабалакня, Митяю».

— Или им никто не пишет, — мстительно предположила Леся. — Так им и надо!

Мы бы и внимания не обратили, если бы идущая навстречу женщина вдруг странно не заметалась в явных попытках скрыться. Это была та самая хамская тетка в калошах, Клавдия Матвеевна из Сырых Дорог! И малиновый берет лепешкой тот же!

Вот так встреча! Что она здесь делает?

Тетка, как только поняла, что замечена, каким-то суетливым движением рванула с дороги в сторону кустов у завалившегося забора. Не раздумывая, мы с Лесей кинулись за ней. Просто из вредности, раз она попыталась скрыться. Взрослый человек — от нас, девочек.

На самом деле ни одна из нас не собиралась по своей воле вступать в контакт ни с одним из местных. И уж тем более с этой! Повторюсь, мы рванули за мерзкой теткой просто из чувства противоречия, чтобы отомстить за маму.

Но то ли тетка знала тайные тропы, то ли была очень шустрой, только мы ее не догнали.

Ну не через забор же она сиганула! Все-таки уже не молодая. И малиновый берет, по идее, легко было разглядеть сквозь скудную зелень, но, однако, он нигде не наблюдался. Пропала прямо как тот гопник. Местная особенность, что ли, — растворяться в заборах?

Пока я размышляла о невероятной скорости злобной Клавдии Матвеевны, Леся уже переключилась на свою любимую тему — живую природу.

— Ты посмотри, какая жаба! Противная, но хорошая! Огромная какая. Разве они уже проснулись? Разве жабы вылезают в конце апреля?

Сестра уже сидела на корточках над действительно внушительным земноводным. Неужели у нас в природе водятся такие великанши? Как бы то ни было, жаба однозначно была привлекательнее тетки.

— Посмотри в интернете, что там с вылезанием, — посоветовала я, присаживаясь рядом.

Лесино лицо мгновенно приняло осуждающее выражение:

— Я не собираюсь тратить мобильный интернет на такую ерунду!

Ой-ой-ой, какая экономная! Я хмыкнула, потянулась было за своим телефоном, но передумала и сменила тему:

— Если тут такие экземпляры водятся, понятно, почему деревню так назвали.

Леся уже старательно примеривалась, чтобы сфотографировать жабу на телефон, но та в самый ответственный момент внезапно подпрыгнула ей чуть ли не в лицо.

Мы с сестрой одновременно вскрикнули, отпрянули (хотя мне-то что), а жаба, явно довольная собой, издав какой-то кашляющий звук, переваливаясь с боку на бок, ушлепала в сухую траву.

Снимка не получилось. Я нервно рассмеялась, а Леся так испугалась, что побледнела и только молча смотрела на меня огромными круглыми глазами. Мы, не сговариваясь, развернулись и отправились к участку дяденьки Митяя, в который раз радуясь, что его рыжая «копейка» прекрасно играет роль маяка для отвратительно ориентирующихся на местности людей вроде нас с Лесей.

Мы открыли калитку и прошли по тропинке, как у себя дома. Будто всегда так ходили. Никого не ветретили, только ветерок пробегал по головкам одуванчиков, заставляя их покачиваться волной то туда, то сюда. Красиво. Скучно...

И то же отвратительное ощущение, что за тобой следят.

Мама полулежала на кровати с мокрым платком на лбу. Очки она сняла и положила на тумбочку, из-за этого лицо ее казалось каким-то беззащитным. Первое, что она сообщила, увидев нас:

— Мне Дмитрий Афанасьевич зачем-то рассказал, что кошкалачень — это кошка-оборотень. Можете себе представить, а? Был ли кот в сапогах кошкалаченем? Я вообще не понимаю, почему я об этом теперь все время думаю. И зачем он мне про оборотней рассказывал? Просто пришел и рассказал. Таблеток я не нашла, и у хозяев нет. И аптеки, разумеется, в Жабалакне нет как класса. Посоветовал зато капустный лист приложить на голову и вот про кошкалаченя сообщил. Странно.

— Реально странно. А мы огроменную жабищу встретили, она чуть Лесе в лицо не вцепилась!

— Ужас...

— Прямо прыгнула!

— Это точно жаба была? — усомнилась мама. — Они вроде не прыгают...

— А эта прыгнула!

Тут Леся опять пристала к маме:

— Неужели ты не видела гопника?

Совершенно непонятно, как жаба вызвала у нее ассоциацию с тем местным парнем.

— Если ты называешь гопником этого... эту захряпу, или как ее там, то видела.

— Нет, мам, человека. Парня!

Мама поморщилась:

— Обязательно его гопником называть?

Леся обиженно надулась. А я задумалась. Действительно, парень был одет практически как одна из этих кукол, захряп-наряжух. Может, и на улице вовсе и не куклы никакие были, а просто местные жители.

Ага, с бревном вместо тела и соломой вместо рук.

Или мы просто не разглядели?

— Папа хотел с нами всеми поболтать. Только никак не получается с видео, сразу вся связь пропадает капитально. Я, кстати, пыталась по разным телефонам звонить и сообщения писать нашим. Как назло, сразу глухо все. Только с папой есть контакт.

— Мам, это знак! — провыла Леся тоном, который, видимо, считала зловеще-таинственным.

— Определенно! Так что давайте созвонимся по старинке, голосом.

Мы с Лесей тут же уселись по обе стороны от мамы, которая, надев очки, с преувеличенной торжественностью и наигранно серьезным видом набрала папин номер, включив громкую связь.

Папа отозвался не сразу, но очень обрадовался и сразу принялся выкладывать новости, вернее, продолжил разговор, начатый с мамой без нас:

— Такси и правда здесь нет. Вообще. Дремучее место! — Папа радостно хмыкнул. — Посмотрел тут в инете про Жабалакню. Что-то не нашел ни черта. Но местные знают, говорят, что на картах — советское название, как переименовали годах в тридцатых. А совсем старое официально еще не вернули. И знаешь, что забавно: никто советское название деревни не помнит, все зовут ее Жабалакней. Но и это не старое название. Первый раз с таким сталкиваюсь, чтобы деревням давали прозвища! Ну в смысле, есть название деревни, которое используется в документах и на картах. А есть местное прозвище. Например, официально деревня какая-нибудь там Александровка, но таких деревень по району навалом, и все Александровки. Верхние, Нижние, Средние. Так вот местные между собой их различают по прозвищам. Александровка, в которой случился пожар, зовется Погореловкой. Другая Александровка тоже с каким-то своим прозвищем. Подозреваю, что и с Жабалакней так. Но это не точно.

— Точно, пап! — встряла Леся. — Здесь жабы огромные! По крайней мере, одна есть.

— Ну вот, видишь. Может, и так, может, и из-за жаб. И по картам и навигаторам тут никто не ездит, местные смотрят на меня как на полоумного.

— Странно и интересно. То есть Жабалакня на самом деле официально была какой-нибудь Нижней Александровкой, а потом стала колхозом «Заветы Ильича»? — предположила мама и пояснила нам с Лесей: — Раньше в честь Владимира Ильича Ленина все подряд называли.

— Колхоз «Обеды Ильича», угадала, ага, — тут же сострил папа.

Мы расхохотались.

— Кстати, чем ты там питаешься? — спросила мама.

— Здесь столовка нормальная. Кормят вкусно — не как у нас дома. Хоть наелся наконец.

Как обычно, поддел маму.

— Тебе бы только поесть, — не удержалась я, потому что мама опять промолчала. — Вообще больше ни о чем не думаешь.

— Если дома не кормят, то, конечно, будешь думать! Я на вас батрачу, а в ответ только претензии. Бездельники!

Я возмущенно закатила глаза, в которых мигом собрались предательские слезы обиды, и набрала уже побольше воздуха, чтобы одним махом достойно ему ответить, но папа не собирался препираться. Совсем другим тоном спросил:

— Ладно, а вы там как? Никто не обижает?

Кроме тебя — никто.

— Нормально у нас все, — уклончиво ответила мама. Посмотрела на меня и едва заметно покачала головой: не надо.

На заднем фоне у папы кто-то хриплым прокуренным голосом крикнул что-то типа: «Давай сюда, братан!» Папа сразу отозвался на это обращение, а наш разговор свернул, пообещав позвонить или написать сообщение, как только будут какие-либо новости.

— А еще Дмитрий Афанасьевич говорил, что в Ни- коноровке с незапамятных времен живут знахарки какие-то, лекарки, — задумчиво глядя на погасший экран телефона и ни к кому конкретно не обращаясь, сказала мама. — Без таблеток любую, как он выразился, хворь лечат, всяких одержимых вычитывают, то есть молитвами лечат, так он сказал. Только в Никоноровку он не поедет ни за что.

— Почему?

— Неизвестно. То ему далеко, то не может никак, то какую-то пургу гонит. Сразу стал про оборотней говорить. Мне от такой болтовни только хуже становится, мутить даже начало опять. Только и думала, как бы его спровадить вежливо.

— Мам, он говорил, что здесь оборотни? — вычленила главное Леся. — В жилетках?

— Какие-то оборотни, да. То у него избяные, то дети пропадают, то вычитка одержимых. Не деревня, а край чудес, и все так себе.

Мама пренебрежительно передернула плечами и поднялась, чтобы приготовить нам чего-нибудь поесть. Тема нечисти таким образом была закрыта.

Мама достала из буфета посуду, критически осмотрела тарелки и чашки, а затем тщательно перемыла в рукомойнике и еще влажными салфетками протерла. Леся внимательно следила, чтобы она не пропустила ни единого пятнышка. На мамино резонное предложение вымыть хотя бы свою чашку сестра очень быстро и очень вежливо отказалась, но хотя бы маме под руку лезть перестала.

Мы перекусили бутербродами, показавшимися мне какими-то пресными и вообще безвкусными, что не помешало нам с Лесей смести все, что мама приготовила. Сама она вообще едва притронулась к еде, только воду пила. Очистила для нас от кожуры пару яблок, съела одну дольку. Но мне показалось, она соврала, что не хочет есть, чтобы нам больше досталось.

Леся, заложив руки за спину, рассматривала радиоприемник.

Очень кстати!

Я, отодвинув сестру, решительно повертела приемник в руках, хотя на самом деле ни на что особенно не надеялась. Но оказалось, что, если поставить радиоприемник на пол рядом с кроватью, батарейки не нужны, поскольку имеющийся шнур спокойно дотягивается до розетки.

— Мамуль, можно мы радио послушаем?

Мама улыбнулась, но явно через силу. Каждый раз ей почему-то казалось, что своей мигренью она подводит нас, хотя ей никто никогда ничего подобного не говорил.

Она всегда терпела до последнего. Вот и сейчас, зная, как нам хочется хоть немного развлечься, негромко ответила:

— Можно. Только потише сделайте. Сомневаюсь, что здесь что-то ловится. Разве что «Маяк».

Но, вопреки маминым опасениям, после непродолжительного верчения колесика «Настройка» среди бесконечного белого шума и потрескиваний внезапно прорезался мужской голос. Создавалось полное впечатление, что мы подслушиваем чужой разговор.

Посовещавшись, мы решили, что это та же волна, которая ловилась и у нас, и у дяди Митяя в машине. Наверняка тоже радиоспектакль. Очевидно, местная радиостанция специализировалась на мистических рассказах, потому что актер, или чтец, или кто он там был, именно о таком странном случае и говорил, — самым обыкновенным голосом, как если бы сидел прямо напротив нас и беседовал лично с нами.

ИЗ РАДИОПРИЕМНИКА

...ПРО ОЗЕРО НАШЕ МНОГО ХОДИТ ВСЯКИХ БАЕК, НО ЭТО ЧУШЬ ДЛЯ ТУРИСТОВ. НУ ВОТ ПРО ДВОЙНОЕ ДНО... КАКОЕ ТАМ ДВОЙНОЕ ДНО? ОБЫЧНЫЙ ПЕСОК НА ГЛУБИНЕ, А НАД НИМ СЛОЙ РАСТИТЕЛЬНОСТИ, ИЛ, А ПОТОМ ОПЯТЬ ВОДА. ЭТО ПРАВДА, ВОДОРОСЛИ ТУТ БОГАТЫЕ, ХОРОШО НА ГЛУБИНЕ РАСТУТ. ДА ТЫ ПОПРОБУЙ ДО ЭТОЙ ГЛУБИНЫ ДОБЕРИСЬ БЕЗ ЛОДКИ. НУ И ЯМЫ ЕСТЬ, КОГДА ТУТ ШАГНУЛ — ПО ПОЯС, А В СТОРОНУ ОТСТУПИЛ — И С ГОЛОВОЙ ПРОВАЛИЛСЯ, НОГАМИ ДО ДНА НЕ ДОСТАЕШЬ. ИЛИ ВОТ БАЙКА ПРО ТУМАН, КОТОРЫЙ ЛЮДЕЙ ПРОГЛАТЫВАЕТ И ОБРАТНО НЕ ОТПУСКАЕТ. ТУМАНЫ ЕСТЬ, А ВОТ ПРО ПРОПАВШИХ — ЭТО МАЛЕК ЗАГНУЛИ. ТУТ НА ОЗЕРЕ, КАК НИ МОТАЙСЯ, ВСЕ РАВНО К БЕРЕГУ ПРИБЬЕШЬСЯ. ВОТ ЕСЛИ ПО РЕЧКЕ — ВОН ТАМ, ГДЕ ДЕРЕВЬЯ КУЧКОЙ, ВИДИШЬ? — ПОЙТИ НА БАЙДАРКЕ, ТО ПРЯМИКОМ В БОЛОТА УПРЕШЬСЯ. ТАЦ ПРИДЕТСЯ НА СЕБЕ БАЙДАРКУ ПО БЕРЕГУ ПРОТАЩИТЬ, И ДАЛЬШЕ ТОГДА МОЖНО СПЛАВИТЬСЯ, НО ТОЛЬКО С ПРОВОДНИКОМ. СПЛОШНАЯ ТОПЬ, ОЧЕНЬ ЛЕГКО ПРОПАСТЬ. ДА, ТОНУЛИ ЛЮДИ. НО ЭТО МИСТИКИ НИКАКОЙ. БОЛОТО ОНО И ЕСТЬ БОЛОТО.

Я ЧЕЛОВЕК ПРОСТОЙ, В МИСТИКУ НЕ ВЕРЮ. НУ, ПОЛОЖИМ, ЧТО-ТО ТАКОЕ МОЖЕТ БЫТЬ, ЧЕГО НИКАК НЕ ОБЪЯСНИТЬ. НО ЭТО ТОЛЬКО ЕСЛИ САМ УБЕДИЛСЯ, ЧТО НЕ ВРАКИ.

НЕ, НУ МЕСТНЫЕ ВАМ РАССКАЖУТ, КОНЕЧНО, С ТРИ КОРОБА. Я, КОГДА ПРИЕХАЛ ЛЕТ ВОСЕМНАДЦАТЬ... ПОДОЖДИ... ДА, ВОСЕМНАДЦАТЬ ЛЕТ НАЗАД СЮДА ПРИЕХАЛ... ТОЖЕ МНЕ НАЧАЛИ ЗАЛИВАТЬ: МОЛ, ДА ЗДЕСЬ ТАКИЕ МЕСТА, ДА ТО, ДА СЕ. НО Я СРАЗУ СКАЗАЛ: «РЕБЯТА, НЕ ПО АДРЕСУ. ЕСЛИ ЕСТЬ ЧТО-ТО ТАКОЕ, ДАВАЙТЕ ПРЯМО МЕНЯ ЗОВИТЕ, ВМЕСТЕ ПОЙДЕМ РАЗБИРАТЬСЯ». И СРАЗУ ПЕРЕСТАЛИ МНЕ БАЙКИ ТРАВИТЬ. ДАЖЕ ИНОГДА В СТОРОНКУ ОТВОДЯТ, ПРОСЯТ: МОЛ, ПЕТЯ, ТЫ НАМ БИЗНЕС НЕ ПОРТЬ, ЛЮДИ ПРИЕХАЛИ СПЕЦИАЛЬНО ЗА ЭТИМ, ТЫ УЖ ПРОМОЛЧИ, ЕСЛИ ЧТО. НУ Я С ПОНИМАНИЕМ, ХОТЯТ ЛЮДИ ВЕРИТЬ — ПУСТЬ ВЕРЯТ, ЕСЛИ ИМ ОТ ЭТОГО УДОВОЛЬСТВИЕ.

А ВОТ ОДНО ТОЛЬКО МОГУ ЛИЧНО ПОДТВЕРДИТЬ: У НАС ТУТ РУСАЛКИ ВОДЯТСЯ, СЛЫШАЛИ, НЕТ? ТАК ВОТ ЭТО СОВСЕМ НЕ ТА ИСТОРИЯ, КОТОРУЮ ДЛЯ ТУРИСТОВ ПРИДУМАЛИ.

НА САМОМ ДЕЛЕ ЭТО МЕСТНЫЕ ТАК ИХ НАЗЫВАЮТ — РУСАЛКИ, Я САМ БЕЗ ПОНЯТИЯ, ЧТО ЭТО ТАКОЕ. ПРОСТО, НАВЕРНОЕ, ПОТОМУ ЧТО В ВОДЕ. У МЕНЯ УЧАСТОК ВОН ТАМ, СМОТРИТЕ, ГДЕ ВЯЗЫ, ВИДИТЕ? ТАМ РЕЧУШКА НЕБОЛЬШАЯ. ПЕРЕПЛЮЙКА, СКВОЗЬ ОСОКУ И ТРАВУ ПРЯМО В ОЗЕРО ВПАДАЕТ. У МЕНЯ ТАМ ЕЩЕ БОБРЫ РАСПЛОДИЛИСЬ, ПОСТОЯННО УСТРАИВАЮТ МНЕ ПЛОТИНЫ, ТАК ЧТО Я С НИМИ БОРЮСЬ. ТО И ДЕЛО СЛЕДИТЬ ПРИХОДИТСЯ, РАЗБИРАТЬ ИХ ПОСТРОЙКИ. НАГЛЫЕ ТАКИЕ! И ВОТ ДАЛЬШЕ СОВСЕМ МНОГО ТРАВЫ, ПРОСТО ТАК НЕ ПРОЙДЕШЬ, НАДО ОДЕВАТЬСЯ СООТВЕТСТВЕННО. ДА ВЫ САМИ, ЕСЛИ ИНТЕРЕСНО БУДЕТ, МОЖЕТЕ СХОДИТЬ, НО ТОЛЬКО ДНЕМ, ПОЖАЛУЙСТА, ТОЛЬКО КОГДА СВЕТЛО. А НА БЕРЕГУ ВОЗЛЕ ТОГО МЕСТА, ГДЕ РЕЧКА В ОЗЕРО ВПАДАЕТ, ПЯТАЧОК ЕСТЬ ТАКОЙ, ГДЕ ПАЛАТКУ МОЖНО ПОСТАВИТЬ. ТАМ РЫБАЧИТЬ МОЖНО. МЕСТНЫЕ ИЗБЕГАЮТ, ПОДАЛЬШЕ РАСПОЛАГАЮТСЯ, НО ПРИЕЗЖИМ НИКТО НЕ ЗАПРЕЩАЕТ. ПРЕДУПРЕЖДАЮТ, НО НЕ ЗАПРЕЩАЕТ НИКТО.

И ВОТ У НАС СЛУЧАЙ ПРЯМО В ПРОШЛОМ ГОДУ БЫЛ, В НАЧАЛЕ ЛЕТА. МЫ УЖЕ И ПОД ПАРУСАМИ ХОДИЛИ, КАК МЫ С ВАМИ, И РЕБЯТА НАШИ ПРИЕХАЛИ, БАЙДАРОЧНИКИ, НА ТОМ ПЛЯЖЕ РАСПОЛОЖИЛИСЬ.

У НАС, КСТАТИ, ПРАВИЛО: НИКАКОГО АЛКОГОЛЯ. ЕСЛИ КТО ПРИНЯЛ ХОТЬ ЧУТЬ-ЧУТЬ, — ВСЕ МЫ ЛЮДИ-TO ЖИВЫЕ, — К ВОДЕ ВООБЩЕ НЕ ПОДХОДИТ. ТАК ЧТО И ПАРНИ, И ДЕВУШКИ ВСЕ ВСЕГДА ТРЕЗВЫЕ, НЕТ ТАКОГО, ЧТОБЫ КАКИЕ-ТО ПЬЯНЫЕ ПОСИДЕЛКИ УСТРОИЛИ. ВСЕ СПОРТСМЕНЫ, ОЧЕНЬ ОТВЕТСТВЕННО ОТНОСЯТСЯ. ПРИЕЗЖИМ, КОНЕЧНО, ТУРИСТАМ ЗАКОН НЕ ПИСАН. МЫ СЛЕДИМ, НО ЗА СЕЗОН ВСЕ РАВНО КОГО-НИБУДЬ ДА ВЫЛОВИШЬ. НЕ СООБРАЖАЮТ СОВСЕМ ЛЮДИ.

НУ ВОТ, БАЙДАРОЧНИКИ НАШИ У КОСТРА СИДЕЛИ УЖЕ СОВСЕМ ВЕЧЕРОМ — ГИТАРА, РАЗГОВОРЫ. И ПОДХОДЯТ К НИМ ДВОЕ МУЖЧИН МОЛОДЫХ, НЕЗНАКОМЫХ. ПОПРОСИЛИСЬ ПОСИДЕТЬ У КОСТРА. ВРОДЕ НОРМАЛЬНЫЕ С ВИДУ, ГНАТЬ ИХ, КОНЕЧНО, НЕ СТАЛИ. А ОНИ, ЭТО, ПРИЕХАЛИ РЫБАЧИТЬ, ПЕРВЫЙ РАЗ К НАМ, КАКОЙ-ТО ИХ ПРИЯТЕЛЬ МЕСТО ПОСОВЕТОВАЛ. ВОТ И СТАЛИ ВОПРОСЫ ЗАДАВАТЬ, ЧТО ДА КАК И МЕЖДУ ДЕЛОМ ОБМОЛВИЛИСЬ. ЧТО ПАЛАТКУ ПОСТАВИЛИ ТАМ, ГДЕ СОВСЕМ РЯДОМ ЭТИ САМЫЕ ТАК НАЗЫВАЕМЫЕ РУСАЛКИ ВОДЯТСЯ. ЗДЕШНИЕ ДАВНО ГОВОРЯТ: ПЛОХОЕ МЕСТО, НЕ СТОИТ ПРОВЕРЯТЬ. И НИКАКИХ, КСТАТИ, ПОДРОБНОСТЕЙ НЕ ПРИВОДЯТ. ПЛОХОЕ И ПЛОХОЕ. НУ И НЕ ХОДИМ ТУДА, МЕСТ ДРУГИХ ПОЛНО.

РЕБЯТА НАШИ ИМ ПОСОВЕТОВАЛИ СЮДА ПОБЛИЖЕ ПЕРЕМЕСТИТЬСЯ, ПОТОМУ ЧТО, МОЛ, РЯДОМ С НИМИ НЕХОРОШЕЕ МЕСТО. ЕСЛИ ЭТИ ПРИЕЗЖИЕ РЫБАКИ ЗАХОТЯТ УДОЧКИ ЗАКИНУТЬ, ТО ЗДЕСЬ ИМ НИКТО НЕ ПОМЕШАЕТ. ВСЕ В ДОМАХ ОСТАНОВИЛИСЬ, НА НОЧЬ РАЗОЙДУТСЯ.

А ЭТИ ДВОЕ С СОБОЙ БУТЫЛКУ ПРИНЕСЛИ. УГОЩАЛИ, КОНЕЧНО, НО РЕБЯТА ОТКАЗАЛИСЬ. И ТЕ НЕМНОГО ВСЕ ЖЕ ВЫПИЛИ СВОЕГО, НО БЕЗ ИНТЕРЕСА, КОГДА ВСЕ КРУГОМ ТРЕЗВЫЕ. НО, ВИДИМО, КУРАЖУ ИМ В ГОЛОВУ ДАЖЕ ЭТО НЕМНОГОЕ ДАЛО. ПОТОМУ, КАК ПРО РУСАЛОК УСЛЫШАЛИ, СРАЗУ СТАЛИ: «А МЫ ПРЯМО СЕЙЧАС ПОЙДЕМ, БУДЕМ ЭТИМ РУСАЛКАМ ХВОСТЫ КРУТИТЬ. НИЧЕГО. МОЛ, НЕ БОИМСЯ». ОСОБЕННО ОДИН РАЗОШЕЛСЯ, ВТОРОЙ-ТО ПОСПОКОЙНЕЕ БЫЛ. НАШИХ С СОБОЙ ЗВАЛИ, НО ТЕ ОПЯТЬ ОТКАЗАЛИСЬ. ПОЖЕЛАЛИ УДАЧИ.

ПРИЕЗЖИЕ ЕЩЕ БОЛЬШЕ РАСПАЛИЛИСЬ И ПОШЛИ ОТ КОСТРА К СЕБЕ. А НАШИ РЕБЯТА ЕЩЕ ПОСИДЕЛИ ДА И СПАТЬ ПО ДОМАМ РАЗОШЛИСЬ, ЧТОБЫ С УТРА УЖЕ НАЧАТЬ ТРЕНИРОВАТЬСЯ НА ВОДЕ. КОГДА УХОДИЛИ, ВСЕ СПОКОЙНО, ГОВОРЯТ, БЫЛО. УТРОМ ПРИХОДЯТ, СМОТРЯТ; ЭТИХ РЫБАКОВ НИГДЕ НЕ ВИДАТЬ. ПОШЛИ ПОСМОТРЕТЬ НА ИХ ПАЛАТКУ, ТАК ОНА НА МЕСТЕ, ВЕЩИ ИХ РАЗЛОЖЕНЫ, НИЧЕГО НЕ ТРОНУТО. НУ, ПОДУМАЛИ, ЧТО ВСЕ В ПОРЯДКЕ. МАЛО ЛИ. ВЗРОСЛЫЕ ЛЮДИ, В КОНЦЕ КОНЦОВ. НО ЧЕРЕЗ НЕКОТОРОЕ ВРЕМЯ ЧТО-ТО ЗАБЕСПОКОИЛИСЬ. НУ МОГЛИ ОНИ ОТОЙТИ НЕНАДОЛГО, НО ВЕЩИ-ТО ЦЕННЫЕ КТО СОВСЕМ БЕЗ ПРИСМОТРА БРОСИТ? СТАЛИ ЕЩЕ РАЗ ПРОВЕРЯТЬ, ПРОШЛИ НЕМНОГО ВДОЛЬ ПО БЕРЕГУ ДА И НАШЛИ ИХ КАК РАЗ НА ЭТОМ РУСАЛОЧЬЕМ МЕСТЕ.

ВАЛЯЮТСЯ ПРЯМО НА ЗЕМЛЕ, В КОМОК СЖАЛИСЬ И ТРЯСУТСЯ. ТОТ, ЧТО ПОБОЙЧЕЕ БЫЛ, СЕДОЙ ВЕСЬ, ТОЛЬКО ТАРАЩИТСЯ И СЛОВА СКАЗАТЬ НЕ МОЖЕТ, БУДТО НЕ В СЕБЕ. ПАРАЛИЗОВАННЫЙ. А ВТОРОЙ, КАК ЛЮДЕЙ УВИДЕЛ, МЫЧАТЬ ЧТО-ТО НАЧАЛ, ПЫТАЕТСЯ ОБЪЯСНИТЬ, ДА НАСТОЛЬКО НЕВНЯТНО, ЧТО НЕ ПОНЯТЬ НИЧЕГО.

ВЫЗВАЛИ СКОРУЮ, ИХ ОБОИХ УВЕЗЛИ. ПОТОМ ПРИЕЗЖАЛИ ИХ РОДСТВЕННИКИ, ЗАБРАЛИ ВЕЩИ, МАШИНУ ИХ. МЫ-TO НИЧЕГО НЕ ТРОГАЛИ. ВРОДЕ СОСТАВА ПРЕСТУПЛЕНИЯ НИКАКОГО НЕТ, НИКОГО НЕ ОПРАШИВАЛИ ОСОБО. ТАК И НЕИЗВЕСТНО, ЧТО ТАМ С НИМИ ПРОИЗОШЛО. ТО ЛИ ДРУГ ДРУГА ТАК НАПУГАЛИ, ТО ЛИ... БУТЫЛКУ, КСТАТИ, НАШЛИ. ОНИ ЕЕ И НЕ ДОПИЛИ. ОБЫЧНЫЙ АЛКОГОЛЬ, НЕ ПАЛЕНЫЙ, В ЛЮБОМ МАГАЗИНЕ КУПИТЬ МОЖНО. И НЕ НАРКОМАНЫ, ОБЫЧНЫЕ РЫБАКИ.

И ТАК ОБИДНО, ЧТО НИКТО ИЗ НАШИХ НЕ РАССПРОСИЛ ВТОРОГО ПАРНЯ, КОТОРЫЙ В СОЗНАНИИ БЫЛ. И ТЕЛЕФОН НЕ ВЗЯЛИ, НЕ СООБРАЗИЛИ, У РОДСТВЕННИКОВ-ТО, ЧТОБЫ ПОДРОБНОСТИ УЗНАТЬ.

А Я ВАМ ЧТО ЕЩЕ СКАЖУ: ГДЕ ЭТИХ ПРИЕЗЖИХ ПАЛАТКА СТОЯЛА, ТАМ И РАНЬШЕ СТАВИЛИ, И ВСЕ НОРМАЛЬНО БЫЛО. ПОТОМУ КАК ПОСТАВИЛИ, ТУТ ЖЕ ПОРЫБАЧИЛИ И СНЯЛИСЬ. НО НИКТО НОЧЬЮ НЕ ПЕРСЯ К ЭТИМ... РУСАЛКАМ... ИЛИ ТАМ ДРУГАЯ НЕЧИСТЬ, НЕ ЗНАЮ. ТАКОЕ ВОТ МЕСТО. ПОКРУТИЛИ, НАЗЫВАЕТСЯ, ХВОСТЫ РУСАЛКАМ.

ВЫ, ЕСЛИ ОДЕНЕТЕСЬ ПОДХОДЯЩЕ, МОЖЕТЕ ТАМ ОСТОРОЖНЕНЬКО ПРОЙТИ, ИЗДАЛЕКА ПОСМОТРЕТЬ. ХОТИТЕ? ТОЛЬКО ДНЕМ, ПОЖАЛУЙСТА. МОЖЕТЕ ВЕРИТЬ, МОЖЕТЕ НЕ ВЕРИТЬ, ЭТО, КАК ГОВОРИТСЯ, ВАШЕ ПРАВО.

— Странный выбор рассказов для вещания. Если они так и не скажут, что это за радиостанция, значит, наверняка самовольно эфир заняли. Только вот не знаю, разве можно так просто занимать частоты и вещать что попало? Вроде бы это незаконно, это пиратство. Так что если не представятся, то точно пираты. И выбор программы, конечно... Лисеночек, тебе точно нормально это радио слушать? — заботливо поинтересовалась мама.

Вопреки нашим опасениям сестра беспечно пожала плечами:

— Радио как радио. Они же не про нас рассказывают. И потом, мы ведь вместе. Вот была бы я одна... Или если бы ты, мама, рассказывала. Ты же рассказывала, мам! Помнишь, про того человека, который по стенам ползал и воровал из квартир людей, а потом скармливал чудовищу в подвале. Мам, а здесь есть подвал? Лучше бы не было, а то помнишь...

Я закатила глаза. Сейчас начнется на полчаса лекция про мамину попытку иносказательно объяснить, как опасно высовываться из окон, не самую педагогически правильную, прямо скажем...

— Хорошо, хорошо, все понятно. Подвала здесь нет, — быстро прервала мама, чтобы Леся не начала рассуждать о маминых способностях запугивать дочерей до кошмарных снов и сама же не напугалась бы.

Такое было лишь однажды, но Леся любила вспоминать об этом со всеми подробностями. Историю про человека-паука моя сестра запомнила сразу и целиком от первого до последнего слова, хотя это самая обыкновенная страшилка из маминого детства по типу гроба на колесиках. И полиция всех монстров победила в итоге.

Кстати, про подвал — не факт. Может, он и есть. Я понятия не имею, бывает ли в банях подпол, но почему бы ему не быть? А водиться в подполе может кто угодно. Мыши какие-нибудь, сороконожки...

Внезапно пикнул мамин телефон, отвлекая нас от подвальных чудовищ. Пришло сообщение от папы: «Им тут вообще, что ли, деньги не нужны, работать не хотят совершенно! Достали враньем, что все дико заняты и никто не может моей машиной заняться. Очень зол. Не звоните, а то сорвусь».

Сообщение было с точками и без смайликов — показатель высшей точки кипения.

Мы грустно переглянулись. Очень хотелось обсудить все с папой, как обычно на семейном совете. Но раз он даже предупредил, что в бешенстве, то соваться точно не стоило.

Леся вздохнула, потыкала свой телефон, опять вздохнула, с громким шуршанием достала из упаковки печенье и так аппетитно стала его грызть, что мне немедленно стало завидно. Я тоже начала грызть. Так мы ели печенье и смотрели друг на друга, улыбаясь.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Радио будто поджидало, когда мы про него забудем. Оно внезапно ожило и заговорило женским голосом, но ни волну, ни название передачи так и не сообщило.

Говорившая актриса (это ведь была актриса?) очень похоже изображала волнение и легкое смущение, как если бы история случилась с ней взаправду.

ИЗ РАДИОПРИЕМНИКА

Я ТОГДА ЖИЛА НА СЪЕМНОЙ КВАРТИРЕ. ОБЫЧНАЯ ПАНЕЛЬКА, ШЕСТОЙ ЭТАЖ. ВООБЩЕ САМАЯ ОБЫЧНАЯ КВАРТИРА В САМОМ ОБЫЧНОМ ДОМЕ. ВСЕ ОБЫЧНОЕ, ТИПИЧНОЕ. И СОСЕДИ, И ДВОР. МНЕ УДОБНО БЫЛО: ДО РАБОТЫ НЕДАЛЕКО, ЦЕНА ПРИЕМЛЕМАЯ. НЕ УСТРАИВАЛО ОДНО: ПОСТОЯННО ЛОМАЛСЯ ЛИФТ. НО И ЭТА ПРОБЛЕМА ТИПИЧНАЯ, И ДАЖЕ ЕЛЕ ПЕРЕДВИГАЮЩИЕСЯ СТАРУШКИ И МАМОЧКИ С МЕЛКИМИ ДЕТЬМИ КАК-ТО УХИТРЯЛИСЬ ПРИСПОСАБЛИВАТЬСЯ. ЛЕСТНИЦУ, ПРАВДА, В ОТЛИЧИЕ ОТ ЛИФТА, ОТДЕЛЯЛА ОТ КВАРТИР СТЕНА. ОНА НАДЕЖНО ЗАЩИЩАЛА СЛУХ ТЕХ, КТО НАХОДИЛСЯ В КВАРТИРЕ, ОТ ПРОКЛЯТИЙ В АДРЕС ЖЭКА ТЕХ, КТО В ДАННЫЙ МОМЕНТ ПОДНИМАЛСЯ ПО СТУПЕНЯМ. В ТОТ РАЗ, ВЕРНУВШИСЬ ИЗ ГОСТЕЙ ПОЗДНО ВЕЧЕРОМ И ПРОЧИТАВ ЗАБОТЛИВО РАСПЕЧАТАННОЕ ОБЪЯВЛЕНИЕ О ТОМ. ЧТО ЛИФТ ОПЯТЬ СЛОМАН. Я ДАЖЕ НЕ ОСОБЕННО РАССТРОИЛАСЬ, ЧТО НЕ СОГЛАСИЛАСЬ НА ПРЕДЛОЖЕНИЕ ПОДРУГИ И ЕЕ МУЖА ОСТАТЬСЯ У НИХ НА НОЧЬ. МНЕ БОЛЬШЕ НРАВИЛОСЬ ЗАСЫПАТЬ В СОБСТВЕННОЙ КВАРТИРЕ, СОБИРАТЬСЯ НА РАБОТУ БЕЗ СПЕШКИ И ОЧЕРЕДЕЙ В ВАННУЮ. КСТАТИ, ИЗ-ЗА НЕОБХОДИМОСТИ С УТРА ЕХАТЬ НА РАБОТУ Я В ГОСТЯХ ВООБЩЕ НЕ ПИЛА.

ЧЕРТЫХНУВШИСЬ И НА ВСЯКИЙ СЛУЧАЙ БЕССМЫСЛЕННО ПОНАЖИМАВ КНОПКУ ВЫЗОВА ЛИФТА, Я НЕ СПЕША НАЧАЛА ПОДНИМАТЬСЯ НА СВОЙ ШЕСТОЙ ЭТАЖ, ПОПУТНО УГОВАРИВАЯ СЕБЯ, ЧТО ЭТО ДОПОЛНИТЕЛЬНАЯ ФИЗИЧЕСКАЯ НАГРУЗКА, ПОЛЕЗНАЯ ДЛЯ НОГ, И ПРИДУМЫВАЯ ПРОЧУЮ ЧУШЬ, КАКОЙ ПРИНЯТО СЕБЯ УСПОКАИВАТЬ.

УЖЕ НА ПОДХОДЕ К ТРЕТЬЕМУ ЭТАЖУ Я УСЛЫШАЛА, КАК СНИЗУ ХЛОПНУЛА ДВЕРЬ НА ЛЕСТНИЦУ. КОМУ-ТО ИЗ СОСЕДЕЙ ТОЖЕ ПРЕДСТОЯЛА НАСИЛЬСТВЕННАЯ ТРЕНИРОВКА НОГ.

ПОДНИМАЛАСЬ Я НЕБЫСТРО И ИЗ ЛЮБОПЫТСТВА ПОСТОЯННО ОГЛЯДЫВАЛАСЬ. ПО СТЕНЕ ПОПОЛЗЛА ТЕНЬ. НО ОЖИДАЕМЫЙ ЧЕЛОВЕЧЕСКИЙ СИЛУЭТ В НЕЙ НЕ УГАДЫВАЛСЯ. СНАЧАЛА Я ПОДУМАЛА, ЧТО ЭТО ПЬЯНИЦА. ПОТОМ — ЧТО ЧЕЛОВЕКУ ПЛОХО. НО СУБЪЕКТ ПРЕОДОЛЕВАЛ СТУПЕНЬКИ С ТАКОЙ РЕЗВОСТЬЮ, ЧТО Я ОТМЕЛА СВОИ ПРЕДПОЛОЖЕНИЯ.

МУЖЧИНА В КАКОЙ-ТО ЗАТРАПЕЗНОЙ ОДЕЖДЕ, ТАКОЙ ЖЕ ОБЫКНОВЕННОЙ, КАК НАШ ДОМ, ПОДНИМАЛСЯ ЛО ЛЕСТНИЦЕ НА ЧЕТВЕРЕНЬКАХ. ПРИ ЭТОМ ОН, ОЧЕВИДНО, УСЛЫШАВ ШАГИ, ТО И ДЕЛО ЗАДИРАЛ ГОЛОВУ, НЕ ТО ПРИНЮХИВАЯСЬ, НЕ ТО СТАРАЯСЬ РАЗГЛЯДЕТЬ МЕНЯ. ОН ЗАРАНЕЕ ШИРОКО УЛЫБАЛСЯ, И ЭТО ДЕЛАЛО ЕГО ЛИЦО ЧУТОЧКУ БЕЗУМНЫМ. ИМЕННО ЛИЦО, А НЕ ТО, ЧТО... НА НОГАХ ПОВЕРХ СПУЩЕННЫХ ГАРМОШКОЙ СЕРЫХ НОСКОВ У НЕГО БЫЛИ НАДЕТЫ БОТИНКИ — НЕНОВЫЕ, КОРИЧНЕВЫЕ, СО ШНУРКАМИ. НО И НА РУКАХ... КИСТИ РУК БЫЛИ ВДЕТЫ В ТОЧНО ТАКИЕ ЖЕ НЕНОВЫЕ РАСТОПТАННЫЕ БОТИНКИ И ШЛЕПАЛИ БОЙКО, СЛОВНО ТАК И НАДО.

ЗВУЧИТ СМЕШНО, НО НА ДЕЛЕ ЭТО НЕ ВЫЗЫВАЛО СМЕХ: ПОЗДНИЙ ВЕЧЕР, БОЛЬШИНСТВО ЖИЛЬЦОВ УЖЕ СПИТ, ПУСТЫННАЯ ЛЕСТНИЦА, ОДИНОКАЯ Я И СТРАННЫЙ ЧЕЛОВЕК, ПОДНИМАЮЩИЙСЯ НА ЧЕТВЕРЕНЬКАХ ПО ЛЕСТНИЦЕ С ОБУВЬЮ НА РУКАХ. ПРИЧЕМ НЕ КАК ОБЫЧНО, А НЕ СГИБАЯ НОГИ В КОЛЕНЯХ, ЧТОБЫ БРЮКИ НЕ ИСПАЧКАТЬ. ЭТО ВЕДЬ ДИКО НЕУДОБНО, НО ЧЕЛОВЕК ПЕРЕДВИГАЛСЯ НА УДИВЛЕНИЕ РЕЗВО.

Я ОСТАНОВИЛАСЬ, НЕ ЗНАЯ, КАК РЕАГИРОВАТЬ. ВООБЩЕ-ТО ПЕРВАЯ МЫСЛЬ БЫЛА: БЕЖАТЬ ЧЕРЕЗ ДВЕ-ТРИ СТУПЕНЬКИ ДО СВОЕГО ЭТАЖА, ЗАРАНЕЕ ПРИГОТОВИВ КЛЮЧ. ПОЧЕМУ Я ЭТОГО НЕ СДЕЛАЛА, ДО СИХ ЛОР НЕ ПОЙМУ.

— ДЕВУШКА, ВЫ НЕ БОЙТЕСЬ. — ПРОДОЛЖАЯ ШИРОКО УЛЫБАТЬСЯ, МУЖЧИНА МЕДЛЕННО ПРОШЕСТВОВАЛ МИМО МЕНЯ.

ЧТОБЫ ПРОПУСТИТЬ ЕГО, МНЕ ПРИШЛОСЬ ВЖАТЬСЯ В СТЕНУ. Я НЕВОЛЬНО ПРИНЮХАЛАСЬ. ОТ НЕГО ПАХЛО КАКИМ-ТО НЕПРИЯТНЫМ ДЫМОМ И ПЫЛЬЮ. НА САМОМ ДЕЛЕ Я НЕ ОЧЕНЬ БОЯЛАСЬ. СИТУАЦИЯ КАЗАЛАСЬ НАСТОЛЬКО АБСУРДНОЙ, ЧТО СРАЗУ НАШЛОСЬ ВПОЛНЕ ЛОГИЧНОЕ ОБЪЯСНЕНИЕ ПРОИСХОДЯЩЕМУ: Я СТАЛА ЖЕРТВОЙ ПРАНКА, РОЗЫГРЫША. СЛОВА СТРАННОГО ТИЛА ТОЛЬКО УБЕДИЛИ МЕНЯ В ЭТОМ.

— ЭТО ЗА МНОЙ ИДЕТ МЕРТВЕЦ, — СО СМЕШКОМ ПРОДОЛЖИЛ СТРАННЫЙ ТИП, ПОВОРАЧИВАЯ КО МНЕ ЛИЦО СО СВОЕЙ ШИРОЧЕННОЙ УЛЫБКОЙ. И БЛЕСНУЛ ГЛАЗАМИ.

ТЕНЬ ОТ НЕГО ГРОТЕСКНО ПРЕЛОМЛЯЛАСЬ НА СТЕНЕ, СОВЕРШЕННО НЕ ПОХОЖАЯ НА ЧЕЛОВЕЧЕСКУЮ. Я НИЧЕГО НЕ ПОНЯЛА. ОДНАКО ОН НЕ ВЫГЛЯДЕЛ АГРЕССИВНЫМ,

НЕ ПЫТАЛСЯ НАПАСТЬ НА МЕНЯ, И МНЕ КАК-ТО УДАЛОСЬ СЕБЯ УСПОКОИТЬ, ПОДАВИТЬ РОСТКИ ТРЕВОГИ. МНЕ ДАЖЕ ПОКАЗАЛОСЬ ЗНАКОМЫМ ЕГО ЛИЦО. СКОРЕЕ ВСЕГО, ЭТО БЫЛ МОЙ СОСЕД, МОЖЕТ, КАК-ТО В ЛИФТЕ С НИМ ЕЗДИЛИ ИЛИ СТАЛКИВАЛИСЬ У ВЫХОДА ИЗ ПОДЪЕЗДА.

МУЖЧИНА ДОПОЛЗ ДО СЛЕДУЮЩЕГО ЛЕСТНИЧНОГО ПРОЛЕТА И ТАМ ЗАСТЫЛ НА ЧЕТВЕРЕНЬКАХ, ПОВЕРНУВ КО МНЕ ГОЛОВУ. ЖДАЛ. Я НЕМНОГО ПОСТОЯЛА, ТОЖЕ НЕ ДВИГАЯСЬ С МЕСТА, ПОСКОЛЬКУ РЕШИЛА ПРОПУСТИТЬ СПУТНИКОВ (ИЛИ СПУТНИКА) ЭТОГО ШУТНИКА, КОТОРЫЕ НАВЕРНЯКА ВОТ-ВОТ ДОЛЖНЫ БЫЛИ ПОЯВИТЬСЯ С КАМЕРОЙ ИЛИ ТЕЛЕФОНОМ НАПЕРЕВЕС, СНИМАЯ МОЮ РЕАКЦИЮ И РАДОСТНО ГОГОЧА. Я БЫ ПОДДЕРЖАЛА ИХ ВЕСЕЛЬЕ, ПОЧЕМУ НЕТ? ПРОСЛАВИЛАСЬ БЫ В «ТИКТОКЕ».

ВДРУГ Я ПОНЯЛА, ЧТО НЕ СЛЫШУ НИЧЬИХ ШАГОВ, НИКАКОГО ШОРОХА. И ДО ЭТОГО НЕ СЛЫШАЛА, И СОВЕРШЕННО ТОЧНО НЕ ЗАМЕТИЛА БЫ И ЭТОГО ТИПА В БОТИНКАХ, ЕСЛИ БЫ ПОМИНУТНО НЕ ОБОРАЧИВАЛАСЬ. ОН ЖЕ СТУПАЛ СОВЕРШЕННО БЕСШУМНО.

МУЖЧИНА ПРОДОЛЖАЛ СТОЯТЬ В ТОЙ ЖЕ ПОЗЕ НА ТОМ ЖЕ МЕСТЕ, ДАЖЕ НЕ ПЫТАЯСЬ ПОДНЯТЬСЯ ДАЛЬШЕ. ЛИЦО ЕГО ОКАЗАЛОСЬ В ТЕНИ, И Я УЖЕ НЕ ВИДЕЛА, УЛЫБАЕТСЯ ОН ПО-ПРЕЖНЕМУ ИЛИ УЖЕ НЕТ.

НО ЕСЛИ У НЕГО НЕТ СПУТНИКОВ-СООБЩНИКОВ, ТО СЛЕДУЮЩЕЙ ЗА НИМ ШЛА Я.

ЕСЛИ ЗА НИМ ШЕЛ МЕРТВЕЦ, ТО ЭТИМ МЕРТВЕЦОМ ОПРЕДЕЛЕННО ОКАЗЫВАЛАСЬ...

Я СДЕЛАЛА ШАГ НАЗАД, СПУСТИВШИСЬ НА ОДНУ СТУПЕНЬКУ. ПОТОМ ВТОРОЙ ШАГ, АККУРАТНО. ПЯТИЛАСЬ, ЧТОБЫ НЕ ПОВОРАЧИВАТЬСЯ К НЕМУ СПИНОЙ.

ЖУТКИЙ ТИП КАЧНУЛСЯ НА СВОИХ РУКАХ-НОГАХ И ИЗДАЛ РАЗДРАЖЕННЫЙ СМЕШОК. КАЧНУЛСЯ СОВСЕМ НЕ КАК ЧЕЛОВЕК. ПОЧЕМУ У НЕГО СОВЕРШЕННО ПРЯМАЯ СПИНА? ТАК ВЕДЬ НЕ БЫВАЕТ, ЕСЛИ ИДТИ НА ЧЕТВЕРЕНЬКАХ! НЕ БЫВАЕТ У НОРМАЛЬНЫХ ЛЮДЕЙ, ЧТОБЫ РУКИ И НОГИ БЫЛИ ОДИНАКОВОЙ ДЛИНЫ, КАК У ЖИВОТНЫХ!

— Х-ХА-А... ПОНЯЛА?

ИМЕННО ТОГДА Я ПОБЕЖАЛА С РИСКОМ СКАТИТЬСЯ КУБАРЕМ И ПЕРЕЛОМАТЬ ВСЕ КОСТИ, ПЕРЕПРЫГИВАЯ СТУПЕНЬКИ, ДЫША РАСКРЫТЫМ РТОМ. ЕСЛИ БЫ В ЭТОТ МОМЕНТУ МЕНЯ ПОДВЕРНУЛСЯ КАБЛУК...

РЫВКОМ РАСПАХНУЛА ДВЕРЬ НА ЛЕСТНИЦУ, ПОТОМ ДВЕРЬ ПОДЪЕЗДА И ТАК ЖЕ, С РАСКРЫТЫМ РТОМ, НО ПРИ ЭТОМ НЕ ИЗДАВАЯ НИ ЗВУКА, ПОМЧАЛАСЬ ПО ДВОРУ, БОЯСЬ ОГЛЯНУТЬСЯ. СЛЫШНО БЫЛО, КАК ЗАХЛОПНУЛАСЬ ДВЕРЬ. И ДАЛЬШЕ ТОЛЬКО МОЕ СОБСТВЕННОЕ ДЫХАНИЕ В УШАХ И ТОПОТ КАБЛУКОВ.

ТАКСИ Я ДОЖИДАЛАСЬ В КРУГЛОСУТОЧНОМ МАГАЗИНЕ. ПОДРУГА С МУЖЕМ ДАЖЕ НЕ УСПЕЛИ ЛЕЧЬ СПАТЬ И, ПОХОЖЕ, НЕ СИЛЬНО УДИВИЛИСЬ МОЕМУ ВНЕЗАПНОМУ ПРИЕЗДУ. И ВОТ ТОГДА-ТО Я ПО-НАСТОЯЩЕМУ НАПИЛАСЬ, ХОТЯ ОПЬЯНЕТЬ ТАК И НЕ УДАЛОСЬ. НА РАБОТУ ПРИШЛА САМАЯ ПЕРВАЯ И ДОЛГО РЫСКАЛА В ИНТЕРНЕТЕ, ЧИТАЯ НОВОСТИ СВОЕГО РАЙОНА. НИ ОДНОЙ ПОХОЖЕЙ ИСТОРИИ.

В РАЙОНЕ С НАЧАЛА ГОДА ПРОПАЛИ НЕСКОЛЬКО ЧЕЛОВЕК, НИЧЕМ НЕ СВЯЗАННЫЕ МЕЖДУ СОБОЙ, НЕ ЗНАКОМЫЕ ДРУГ С ДРУГОМ, РАЗНОГО ВОЗРАСТА И ПОЛА. КАЖЕТСЯ, НА ОДНОМ ИЗ ПРОПАВШИХ БЫЛ СЕРЫЙ КОСТЮМ. НО ПРИ КАКИХ ОБСТОЯТЕЛЬСТВАХ ОНИ ПРОПАЛИ И ГДЕ ИМЕННО, УЗНАТЬ НЕ УДАЛОСЬ. А СКОЛЬКО ЧЕЛОВЕК НИ С ТОГО НИ С СЕГО УМЕРЛИ В ПОДЪЕЗДЕ, ВОЗВРАЩАЯСЬ К СЕБЕ В КВАРТИРУ ПО ЛЕСТНИЦЕ, НИ ОДНО СМИ НЕ ИНТЕРЕСУЕТ, КОНЕЧНО.

А ЛИФТ НА СЛЕДУЮЩИЙ ДЕНЬ ПОЧИНИЛИ.

— О, наконец-то что-то современное, про лифт! — почему-то обрадовалась Леся. — Хорошо, что у нас дома много лифтов, какой-нибудь обязательно работает. Потому что я теперь по лестнице ходить не буду!

Не успела я вставить что-нибудь язвительное, как голос в приемнике, будто подслушав мою сестру, начал следующую историю. Теперь рассказывал мужчина. Если он и волновался, то совсем чуть-чуть, будто знал, что стесняться нечего, его по радио все равно никто не увидит.

ИЗ РАДИОПРИЕМНИКА

Я ОДИН В ЛИФТЕ ОЧЕНЬ НЕ ЛЮБЛЮ ЕЗДИТЬ, ПРЕДПОЧИТАЮ ХОДИТЬ ПЕШКОМ ПО ЛЕСТНИЦЕ. ИНОГДА ВРУ, ЧТО У МЕНЯ КЛАУСТРОФОБИЯ. НО ЭТО НЕ ТАК. НИЧЕГО У МЕНЯ НЕТ.

У ОДНОГО ИЗВЕСТНОГО ДЕТСКОГО ПИСАТЕЛЯ ЕСТЬ СТИХОТВОРЕНИЕ ПРО ЛИФТОВОГО ЗВЕРЯ, МНЕ БАБУШКА ЧИТАЛА. ЧТО ЭТО ТАКОЕ ЛОХМАТОЕ ЧУДОВИЩЕ, КОТОРОЕ ПО НОЧАМ СЪЕЗЖАЕТ ПО ЛИФТОВЫМ КАНАТАМ, ЛАЗАЕТ ПО РЕШЕТКАМ ШАХТЫ, ЛЮБИТ МАШИННЫЙ ЗАПАХ, А В ЛАПАХ ЕГО ВСЕГДА ОТВЕРТКА. И ОН НЕ ЛЮБИТ, КОГДА ДЕТИ ШАЛЯТ В ЛИФТЕ И ВООБЩЕ КАТАЮТСЯ БЕЗ СОПРОВОЖДЕНИЯ ВЗРОСЛЫХ.

И МЕНЯ СОСЕД ПО ПАРТЕ КАК-ТО ПОДБИЛ ЭТОГО ЛИФТОВОГО ЗВЕРЯ ВЫЗВАТЬ. В МОЕЙ ПЯТИЭТАЖКЕ ЛИФТА, РАЗУМЕЕТСЯ, В ПОМИНЕ НЕ БЫЛО, ЗАТО СЕРЫЙ ЖИЛ В ПАНЕЛЬКЕ НА ПЕРЕКРЕСТКЕ.

ОН ПРЯМО КАК ОДЕРЖИМЫЙ ЦЕЛЫЙ ШКОЛЬНЫЙ ДЕНЬ, ДАЖЕ НА УРОКАХ, С ЖАРОМ УБЕЖДАЛ МЕНЯ, ЧТО ЗНАКОМЫЕ РЕБЯТА СО ДВОРА ВЫЗЫВАЛИ, И ЭТО ЖУТКО КАК КРУТО. И ОН БЫ САМ ОДИН ВЫЗВАЛ, НО ОБЯЗАТЕЛЬНО НАДО ХОТЯ БЫ ДВОЕ УЧАСТНИКОВ, ЧТОБЫ ДОКАЗАТЕЛЬСТВО БЫЛО. А Я - САМЫЙ ПОДХОДЯЩИЙ ДЛЯ ЭТОГО ДЕЛА ТОВАРИЩ, НЕ ССЫКУН, НАДЕЖНЫЙ И НЕ БОЛТАЮ ЛИШНЕГО.

ВСЕГО-ТО НАДО ПОСЛЕ ОДИННАДЦАТИ ЧАСОВ ВЕЧЕРА ЗАЙТИ В ЛИФТ НА ПЕРВОМ ЭТАЖЕ, МОЛЧА ВСТАТЬ КАЖДОМУ В ПРОТИВОПОЛОЖНЫЙ ДВЕРЯМ УГОЛ ЛИЦОМ К СТЕНЕ. И ТОТ, КТО БЛИЖЕ К КНОПКАМ, НЕ ГЛЯДЯ ПРОТЯНУВ РУКУ, ДОЛЖЕН ИХ НАЖИМАТЬ. ЛИФТ БУДЕТ ЕЗДИТЬ ВВЕРХ-ВНИЗ, ЕЗДИТЬ, ОТКРЫВАТЬ И ЗАКРЫВАТЬ ДВЕРИ. А ВЫЗЫВАЮЩИЕ ДОЛЖНЫ ВСЕ ТАК ЖЕ ЛИЦОМ К СТЕНЕ СТОЯТЬ И СЛУШАТЬ. ЕСЛИ ЗАЙДЕТ КТО-ТО ИЗ СОСЕДЕЙ, ТО НИ В КОЕМ СЛУЧАЕ НЕЛЬЗЯ С НИМ РАЗГОВАРИВАТЬ, ТОЛЬКО ДОЖДАТЬСЯ, ПОКА ТОТ СВОЙ ЭТАЖ НАЖМЕТ, И ОПЯТЬ НАУГАД КНОПКУ ТКНУТЬ.

ЕСЛИ СОСЕДИ ПОЧУЮТ НЕЛАДНОЕ И СИЛОЙ ИЗ ЛИФТА ВЫГОНЯТ, ТО РИТУАЛ СЧИТАЕТСЯ СОРВАННЫМ И В ЭТОТ ДЕНЬ УЖЕ БОЛЬШЕ НИЧЕГО ДЕЛАТЬ НЕЛЬЗЯ. НАДО ВЫЙТИ ПОСЛУШНО И ДО СЛЕДУЮЩЕГО ДНЯ ЛИФТОМ БОЛЬШЕ НЕ ПОЛЬЗОВАТЬСЯ. А ЕСЛИ ВСЕ БУДЕТ ПО ПЛАНУ, ТО ЛИФТ С КАЖДЫМ БЕССМЫСЛЕННЫМ НАЖАТИЕМ КНОПКИ НАЧНЕТ ВСЕ БОЛЬШЕ СТРАННО ДРЕБЕЗЖАТЬ, ТРЯСТИСЬ, СКРИПЕТЬ. ПОЯВИТСЯ ЗАПАХ МАШИННОГО МАСЛА, А ПОТОМ ВЫ УСЛЫШИТЕ, КАК НА КРЫШУ ЛИФТА КТО-ТО ПРЫГНУЛ. И КАК НАЧАЛ ЖАРОМ ДЫШАТЬ ЧЕРЕЗ РЕШЕТКУ. НИ В КОЕМ СЛУЧАЕ НЕЛЬЗЯ ПЕРЕГОВАРИВАТЬСЯ И СМОТРЕТЬ.

И ТОГДА НА ОДНОМ ИЗ ЭТАЖЕЙ ЛИФТ ВСТАНЕТ, НО ДВЕРИ НЕ РАСКРОЮТСЯ. А НА ТВОЕ ПЛЕЧО ОПУСТИТСЯ ТЯЖЕЛАЯ МОХНАТАЯ ЛАПИЩА, И ЖУТКИЙ МЕХАНИЧЕСКИЙ ГОЛОС ПРОСКРИПИТ ТЕБЕ В УХО: «ДЕТЯМ ПОЛЬЗОВАТЬСЯ ЛИФТОМ БЕЗ СОПРОВОЖДЕНИЯ ВЗРОСЛЫХ СТРОГО ЗАПРЕЩАЕТСЯ!»

ТЫ ДОЛЖЕН ГОЛОВУ ОПУСТИТЬ, ЗАЖМУРИТЬСЯ И КИВНУТЬ. ТОГДА КАКАЯ-ТО НЕВЕДОМАЯ СИЛА ТЕБЯ РАЗВЕРНЕТ. ДВЕРИ ЛИФТА РАЗЪЕДУТСЯ, И ТЫ ПИНКОМ БУДЕШЬ ВЫШВЫРНУТ НА ПОСЛЕДНЕМ, САМОМ ВЕРХНЕМ ЭТАЖЕ. И ТОГДА, НЕ ОБОРАЧИВАЯСЬ, БЕГИ ЧТО ЕСТЬ СИЛ ВНИЗ ПО ЛЕСТНИЦЕ, К СЕБЕ ДОМОЙ, И ХОТЯ БЫ НЕДЕЛЮ В ЛИФТЕ ПОТОМ ЕЗДИ ТОЛЬКО СО ВЗРОСЛЫМИ.

РИТУАЛ, ПРЯМО СКАЖЕМ, СОВЕРШЕННО НЕНАПРЯЖНЫЙ И ЛЕГКОВЫПОЛНИМЫЙ. ДА И НЕСТРАШНЫЙ, ПО ОПИСАНИЮ. ПОЭТОМУ НЕ ПОНЯЛ Я ТОГДА, ЧЕГО СЕРЫЙ ТАКОЙ ВЗДРЮЧЕННЫЙ.

ЕДИНСТВЕННОЕ, ЧТО МНЕ НЕ ПОДХОДИЛО, — ЕЗДИТЬ НАДО БЫЛО ОБЯЗАТЕЛЬНО ПОСЛЕ ОДИННАДЦАТИ ВЕЧЕРА. ЛАДНО БЫ МЫ С СЕРЫМ В ОДНОМ ДОМЕ ЖИЛИ. А ТО ЕМУ-TO СРАЗУ В ТЕПЛУЮ, БЕЗОПАСНУЮ КВАРТИРКУ, А МНЕ У МАМЫ ОТПРАШИВАЙСЯ, ДА ПОТОМ ТАЩИСЬ В ТЕМНОТЕ ПО ХОЛОДУ. ДА И КАК ЕЙ ОБЪЯСНЯТЬ? ОНА СРАЗУ ВРАНЬЕ РАСКУСИТ, А ПРАВДУ Я НИ ЗА ЧТО ЕЙ НЕ СКАЖУ. ЗАСМЕЕТ.

В ОБЩЕМ, Я ПОЧТИ УЖЕ СОГЛАСИЛСЯ, НО ТОЛЬКО ПРО МАМУ ПОДУМАЛ, КАК СНИК. НО СЕРГЕЙ УЖЕ БЫЛ ЗАРАНЕЕ ПОДГОТОВЛЕН И ВСЕ МОИ СОМНЕНИЯ ОТМЕЛ. ЕГО РОДИТЕЛИ КАК РАЗ ДОЛЖНЫ БЫЛИ НА КАКОЕ-ТО ТАМ МЕРОПРИЯТИЕ ДОПОЗДНА УХОДИТЬ. А Я БУДТО БЫ К СЕРОМУ В ГОСТИ С НОЧЕВКОЙ, ВМЕСТЕ УРОКИ СДЕЛАЕМ, ТЕЛИК ПОГЛАЗЕЕМ, ПОИГРАЕМ В ПРИСТАВКУ, А УТРОМ ОБА ПРЯМО ОТ НЕГО В ШКОЛУ ОТПРАВИМСЯ. ТО ЕСТЬ ПРАКТИЧЕСКИ ВСЕ ПРАВДА, КРОМЕ ОДНОГО НЮАНСА: СОБСТВЕННО, ВЫЗОВА ЛИФТОВОГО ЗВЕРЯ.

КОРОЧЕ, ДОГОВОРИЛИСЬ С НИЧЕГО НЕ ЗАПОДОЗРИВШИМИ РОДИТЕЛЯМИ, И Я С ПОРТФЕЛЕМ ПОТАЩИЛСЯ К СЕРГЕЮ ЧАСОВ В СЕМЬ ВЕЧЕРА. ВСЕ У НАС ШЛО ЛО ПЛАНУ, ТОЛЬКО МЫ ТАК В ПРИСТАВКУ ЗАИГРАЛИСЬ, ЧТО НЕ ЗАМЕТИЛИ, И КАК СЕРГЕЕВЫ РОДИТЕЛИ УШЛИ, И КАК НУЖНОЕ ВРЕМЯ НАСТУПИЛО. ЧЕСТНО ГОВОРЯ, Я БЫ И ДАЛЬШЕ РУБИЛСЯ. У МЕНЯ-TO ДОМА ПРИСТАВКИ НЕ БЫЛО. НО СЕРЫЙ ПРЯМО СЕРЬЕЗНО К ЭТОМУ ДЕЛУ ПОДОШЕЛ. ЭТО ТЕБЕ, МОЛ, НЕ МАТЕРЩИННЫЙ ГНОМИК, НЕ ПИКОВАЯ ДАМА. ВСЕ ПО ПРАВДЕ.

НА ПЕРВЫЙ ЭТАЖ МЫ СПУСТИЛИСЬ НА ЛИФТЕ КАК ОБЫЧНО, БЕЗ ЗАМОРОЧЕК. А ПОТОМ, ЗАЧЕМ-ТО УДЕРЖИВАЯ ЛИФТОВЫЕ ДВЕРИ СНАЧАЛА НОГОЙ, А ПОТОМ КНОПКОЙ «СТОП», СЕРЫЙ ЗАСТАВИЛ МЕНЯ ВСТАТЬ В ДАЛЬНИЙ УГОЛ КАБИНЫ, ПРОВЕРИЛ, ЧТО МНЕ НИЧЕГО НЕ ВИДНО, А САМ, НА ПРАВАХ ХОЗЯИНА И ВЕДУЩЕГО, СОБРАЛСЯ НАЖИМАТЬ КНОПКИ.

ЛИФТ В ЭТОЙ НЕ САМОЙ НОВОЙ ПАНЕЛЬКЕ БЫЛ ТОЖЕ САМЫЙ ОБЫЧНЫЙ И НЕ НОВЫЙ. ПАССАЖИРСКИЙ, МАЛЕНЬКИЙ. МНЕ КАЖЕТСЯ, ЧТО ДАЖЕ Я ИЗ СВОЕГО ДАЛЬНЕГО УГЛА МОГ БЫ ДОТЯНУТЬСЯ ДО КНОПОК, НО С СЕРЫМ НЕ СПОРИЛ.

ВООБЩЕ НАМ ОБОИМ СНАЧАЛА БЫЛО СМЕШНО. СЕРЫЙ ЖАЛ КНОПКИ, ЛИФТ, ПРИВЫЧНО ЛЯЗГАЯ, КАТАЛСЯ ВВЕРХ-ВНИЗ. ИЛИ ТОЛЬКО ВВЕРХ. РАЗГОВАРИВАТЬ ЗАПРЕЩАЛОСЬ, НО ФЫРКАТЬ, РЖАТЬ И ИЗОБРАЖАТЬ НЕПРИЛИЧНЫЕ ЗВУКИ ВРОДЕ БЫ НЕ ВОЗБРАНЯЛОСЬ. ПО КРАЙНЕЙ МЕРЕ, СНАЧАЛА. ПОТОМ СЕРЫЙ ПОНЯЛ, ЧТО НИКАКОЙ ТАИНСТВЕННОЙ ОБСТАНОВКИ ТАК НЕ ДОБЬЕШЬСЯ, И ЛИФТОВОЙ ЗВЕРЬ ФИГ ПРИДЕТ. И МЫ СТАЛИ КАТАТЬСЯ В ПОЛНОЙ ТИШИНЕ, ТОЛЬКО КНОПКИ КЛАЦАЛИ ДА ДВЕРИ РАЗЪЕЗЖАЛИСЬ И ОБРАТНО СЪЕЗЖАЛИСЬ. Я ОТ СКУКИ УЖЕ ПРИСЛОНИЛСЯ ЛБОМ К СТЕНКЕ, ПРИНЯЛСЯ КОВЫРЯТЬ ОБШИВКУ ЛИФТА И ЖАЛЕЛ, ЧТО НЕ ВЗЯЛ С СОБОЙ НИКАКОГО КАРАНДАША, КОТОРЫМ МОГ ХОТЯ БЫ НАКОРЯБАТЬ ДУРАЦКИЕ НАДПИСИ. А ВОТ СЕРЫЙ В КАКОЙ-ТО МОМЕНТ НАСТОРОЖИЛСЯ И ЕЛЕ СЛЫШНО ПРОШИПЕЛ: «ТЫ СЛЫШАЛ?»

НИЧЕГО Я НЕ СЛЫШАЛ. ПРИШЛОСЬ ТОЖЕ НАПРЯЧЬ СЛУХ, ЗАМЕРЕТЬ. НУ ВРОДЕ КАКОЕ-ТО КЛАЦАНЬЕ ПОСТОРОННЕЕ Я ТАКИ УСЛЫШАЛ. БУДТО КТО-ТО ШКРЯБАЛ ЧЕМ-ТО МЕТАЛЛИЧЕСКИМ ПО КАБИНЕ СВЕРХУ. НО ЭТО МОГЛО БЫТЬ И МОЕ ВООБРАЖЕНИЕ.

А КОГДА СЕРГЕЙ СТАЛ НОСОМ ШМЫГАТЬ, Я ТОЖЕ ПРИНЮХАЛСЯ И СОВЕРШЕННО ЯВСТВЕННО РАЗЛИЧИЛ ЕДВА УЛОВИМЫЙ, НО ВСЕ ЖЕ ТАКОЙ ЗНАКОМЫЙ ЗАПАХ МАШИННОГО МАСЛА. ЕГО НИ С ЧЕМ НЕ СПУТАЕШЬ. НО БЫЛ ЛИ ОН РАНЬШЕ ИЛИ ПОЯВИЛСЯ ТОЛЬКО СЕЙЧАС?

И МЫ ОБА ЧУТЬ НЕ ЗАОРАЛИ В ГОЛОС, КОГДА НА ПЕРВОМ ЭТАЖЕ В ЛИФТ ЗАШЕЛ СЕРГЕЕВ СОСЕД, ЗЛОЙ КАК СОБАКА, И НАОРАЛ НА НАС, ЧТО МЫ, СТЕРВЕЦЫ, НАПРАСНО ЛИФТ ЗАНИМАЕМ, ИЗ-ЗА ЧЕГО ОН БИТЫЙ ЧАС ВНИЗУ ТОРЧИТ. А ЕМУ НА ВОСЬМОЙ ЭТАЖ! ОН ПОСЛЕ РАБОТЫ УСТАВШИЙ!

НУ И ПРИБУХНУВШИЙ, СУДЯ ПО ЗАПАХУ, МГНОВЕННО ПЕРЕБИВШЕМУ МАШИННОЕ МАСЛО.

СОСЕД ХОТЕЛ НАМ УШИ НАДРАТЬ, НО НЕ УСПЕЛ: МЫ ВЫСКОЧИЛИ ИЗ ЛИФТА И БЕГОМ, ЧЕРЕЗ СТУПЕНЬКИ, ПОМЧАЛИСЬ НА СВОЙ ЭТАЖ ПО ЛЕСТНИЦЕ.

УЖЕ В КВАРТИРЕ, В БЕЗОПАСНОСТИ, МЫ УСТРОИЛИ РАЗБОР ПОЛЕТОВ, ВОЗБУЖДЕННО ПЕРЕБИВАЯ ДРУГ ДРУГА И СЛЕГКА ПРИУКРАШИВАЯ ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТЬ. Я ПРИУКРАШИВАЛ ТОЧНО.

ОКАЗАЛОСЬ, КАТАЛИСЬ НА ЛИФТЕ МЫ НЕ МЕНЬШЕ ЧАСА, А ТО И БОЛЬШЕ. И ЛЯЗГ, И ЗАПАХ ТОЧНО БЫЛИ. СЕРЫЙ ВЫПЫТЫВАЛ У МЕНЯ, НЕ ПОЧУВСТВОВАЛ ЛИ Я ЧТО-ТО ЕЩЕ. ВИДИМО, БЫЛО ЧТО-ТО, ЧЕМУ ОН ХОТЕЛ ПОЛУЧИТЬ ПОДТВЕРЖДЕНИЕ ОТ МЕНЯ, НО О ЧЕМ НАОТРЕЗ ОТКАЗЫВАЛСЯ ГОВОРИТЬ САМ. ТО ЛИ РАДИ ЧИСТОТЫ ЭКСПЕРИМЕНТА, ТО ЛИ ЕЩЕ ПОЧЕМУ. НО Я ВИДЕЛ, ЧТО ОН НАПУГАН, ХОТЯ НЕ ПРИЗНАВАЛСЯ, И ДАЖЕ НАРОЧИТО ХОХОТАЛ И ПЕРЕВОДИЛ НА МЕНЯ СТРЕЛКИ.

В КОНЦЕ КОНЦОВ МЫ ЛЕГЛИ СПАТЬ, ПОТОМУ ЧТО ЗАВТРА ШКОЛУ НИКТО НЕ ОТМЕНЯЛ. Я ВЫРУБИЛСЯ СРАЗУ, ХОТЯ СЕРЫЙ ВОРОЧАЛСЯ И СОПЕЛ ДОВОЛЬНО ГРОМКО, И НЕ ПРОСНУЛСЯ, ДАЖЕ КОГДА ОН КРИЧАЛ ВО СНЕ. К ТОМУ МОМЕНТУ УЖЕ ВЕРНУЛИСЬ РОДИТЕЛИ, ПОЭТОМУ ЕГО МАМА ЗА ЗАВТРАКОМ ВЫПЫТЫВАЛА У НАС, КАКИЕ ТАКИЕ УЖАСТИКИ МЫ УХИТРИЛИСЬ ПОСМОТРЕТЬ, ЧТО ЕЕ СЫНА ПОТОМ КОШМАРЫ МУЧИЛИ. СЕРЫЙ ТОЛЬКО ОТШУЧИВАЛСЯ, ДАЖЕ МНЕ НЕ РАССКАЗАЛ.

ПО ДОРОГЕ В ШКОЛУ МЫ РЕШИЛИ НИКОМУ О НЕУДАЧНОМ ВЫЗОВЕ ЛИФТОВОГО ЗВЕРЯ НЕ РАССКАЗЫВАТЬ. ДА МНЕ, В ОБЩЕМ, ОСОБО НЕЧЕГО БЫЛО ГОВОРИТЬ, А СЕРГЕЙ СТАЛ КАКОЙ-ТО ЗАДУМЧИВЫЙ И ПРИТИХШИЙ. ПОЭТОМУ Я ЕГО НЕ ДЕРГАЛ. ОДНАКО ЕЩЕ НЕДЕЛЯ НЕ ПРОШЛА, КАК СЕРГЕЙ СНОВА СТАЛ МЕНЯ ТОРМОШИТЬ:

— ДАВАЙ ЕЩЕ РАЗ! ЗАВТРА! У МЕНЯ ОПЯТЬ РОДАКИ ПРИЕДУТ ПОЗДНО.

- НЕ, СЕРЫЙ, Я ПАС. ПО-МОЕМУ, ЭТО ФУФЛО. ДА И МАМА У МЕНЯ БОЛЕЕТ, НЕХОРОШО КАК-ТО ПО ОТНОШЕНИЮ К НЕЙ.

ПРИЯТЕЛЬ МОЙ ОТОРОПЕЛ, ДАЖЕ ПОБЛЕДНЕЛ. А ПОТОМ ВЫПАЛИЛ С КАКОЙ- ТО ДАЖЕ ЗЛОСТЬЮ:

— ТЫ ПРОСТО ССЫКЛО! СДРЕЙФИЛ! НУ И ПРОВАЛИВАЙ, МАМЕНЬКИН СЫНОЧЕК! НЕ БОЛЬНО-ТО И ХОТЕЛОСЬ. Я САМ ВЫЗОВУ!

Я ТОЛЬКО ПЛЕЧАМИ ПОЖАЛ КАК МОЖНО РАВНОДУШНЕЕ. ТО, КАК СЕРЫЙ ОТРЕАГИРОВАЛ, НАПЛЕВАВ НА МОЮ МАМУ, МНЕ СИЛЬНО НЕ ПОНРАВИЛОСЬ. И ДО КОНЦА УРОКОВ МЫ С НИМ НЕ РАЗГОВАРИВАЛИ, И ИЗ ШКОЛЫ ШЛИ ПО ОТДЕЛЬНОСТИ. И НАЗАВТРА НЕ РАЗГОВАРИВАЛИ. ПРАВДА, НА МАТЕШЕ СЕРЫЙ ПОДОДВИНУЛ КО МНЕ ЗАПИСОЧКУ, ЯВНО С НАМЕРЕНИЕМ ПОМИРИТЬСЯ.

«ПОЙДЕШЬ?»

В ОТВЕТ Я ОТРИЦАТЕЛЬНО ПОКАЧАЛ ГОЛОВОЙ. СЕРГЕЙ РАЗОЗЛИЛСЯ, СМЯЛ БУМАЖКУ И ПРОШИПЕЛ СКВОЗЬ ЗУБЫ «ССЫКЛО!» С ТАКИМ ВЫРАЖЕНИЕМ, БУДТО СКАЗАЛ СТРАШНОЕ МАТЕРНОЕ СЛОВО, ПОСЛЕ КОТОРОГО МЕЖДУ НАМИ И ДРУЖБЫ НИКАКОЙ, И ВООБЩЕ НИКАКИХ ОТНОШЕНИЙ БОЛЬШЕ БЫТЬ НЕ МОЖЕТ.

МОГ БЫ Я ОТСЕСТЬ, ТАК ОТСЕЛ БЫ К КОМУ УГОДНО, ХОТЬ К ДЕВЧОНКЕ.

А ПОТОМ ОН НЕ ПРИШЕЛ В ШКОЛУ. НЕ ПРИШЕЛ И НЕ ПРИШЕЛ. БЫВАЕТ.

У МЕНЯ ВОН МАМА БОЛЕЛА, ПРИХОДИЛОСЬ ЕДУ САМОМУ СЕБЕ ГОТОВИТЬ. А У НЕГО ПОЛНЫЙ КОМПЛЕКТ РОДИТЕЛЕЙ, БОЛЕЙ НЕ ХОЧУ. БАБУШКА ЕЩЕ ПРИХОДИЛА, ПИРОЖКИ ЖАРИЛА. НИКТО И НЕ ЗАВОЛНОВАЛСЯ.

ПОКА НЕ УЗНАЛИ ПРАВДУ.

КОГДА РОДИТЕЛИ СЕРГЕЯ ВЕРНУЛИСЬ ДОМОЙ, ЕГО В КВАРТИРЕ НЕ БЫЛО. ОНИ ВСЕМ ПОЗВОНИЛИ, ДАЖЕ МОЕЙ МАМЕ, НО МЫ НА НОЧЬ ТЕЛЕФОН ОТКЛЮЧАЛИ ИЗ РОЗЕТКИ, ЧТОБЫ НЕ ОРАЛ. МАМА-ТО БОЛЕЛА. ТАК ЧТО НЕ ДОЗВОНИЛИСЬ. А ПОТОМ НЕОБХОДИМОСТЬ ОТПАЛА...

ОНИ ЖЕ ЕЩЕ ПЕШКОМ ПОДНИМАЛИСЬ, ПОТОМУ ЧТО ЛИФТ ЗАСТРЯЛ НА ВЕРХНЕМ ЭТАЖЕ. ВОТ И КАКИМ-ТО ЧУТЬЕМ, НЕ НАЙДЯ СЕРГЕЯ ПО ДРУЗЬЯМ И РОДСТВЕННИКАМ, СХВАТИЛИСЬ И ДОБЕЖАЛИ ДО ПОСЛЕДНЕГО, ДЕСЯТОГО ЭТАЖА.

ТАМ ЕГО И НАШЛИ, НА ПЛОЩАДКЕ, ЕДВА ОСВЕЩЕННОГО ТУСКЛОЙ ЛИФТОВОЙ ЛАМПОЧКОЙ. РАВНОДУШНО ГОРЯЩЕЙ В ЗАСТРЯВШЕМ ЛИФТЕ С РАСПАХНУТЫМИ ДВЕРЦАМИ.

НЕИЗВЕСТНО, КТО ЭТО СДЕЛАЛ. НИ СЛЕДОВ, НИ ОТПЕЧАТКОВ.

В МОЕМ ДЕТСТВЕ, ЗНАЕТЕ ЛИ, КАМЕР НИ У ПОДЪЕЗДА, НИ В ЛИФТЕ НЕ БЫЛО. А МОБИЛЬНЫЕ ТЕЛЕФОНЫ НЕ У ВСЯКОГО ВЗРОСЛОГО БЫЛИ. НЕ ТО ЧТО У СОПЛЯКОВ ТИЛА НАС. НАМ В ШКОЛЕ ДАЖЕ ЛЕКЦИЮ ПРОЧЛИ ПО БЕЗОПАСНОСТИ. СТРОГО-НАСТРОГО ЗАПРЕТИЛИ ОДНИМ ЕЗДИТЬ В ЛИФТЕ И НИ В КОЕМ СЛУЧАЕ НЕ ЕЗДИТЬ И ДАЖЕ НЕ РАЗГОВАРИВАТЬ С НЕЗНАКОМЦАМИ. СООБЩАТЬ, ЕСЛИ ЧТО ПОДОЗРИТЕЛЬНОЕ УВИДИМ.

МНЕ БЫЛО ЧТО СКАЗАТЬ, НО Я ИСПУГАЛСЯ. ОЧЕНЬ ИСПУГАЛСЯ. СЕЙЧАС МНЕ СТЫДНО, ЧТО Я ТАКОЕ ССЫКЛО, ПРАВ БЫЛ БЕДНЫЙ СЕРЫЙ. Я ТРУС.

НИКОМУ Я НЕ СКАЗАЛ ПРО ВЫЗОВ ЛИФТОВОГО ЗВЕРЯ. БОЯЛСЯ, ЧТО ВСЕ СВАЛЯТ НА МЕНЯ, ЧТО В ПОЛИЦИЮ НА УЧЕТ ПОСТАВЯТ. ЧТО НЕ ПОВЕРЯТ. ЗАЧМОРЯТ, ЧТО Я ЕГО ОДНОГО ОТПУСТИЛ, ВЗРОСЛЫМ НЕ РАССКАЗАЛ. ПОЭТОМУ МОЛЧАЛ. И ТЕ РЕБЯТА СО ДВОРА, ОТ КОТОРЫХ СЕРГЕЙ УСЛЫШАЛ ПРО РИТУАЛ, ТОЖЕ МОЛЧАЛИ. ЕСЛИ, КОНЕЧНО, ОНИ ВООБЩЕ СУЩЕСТВОВАЛИ. ЕСЛИ ОН НЕ ПРИПЛЕЛ ИХ, ЧТОБЫ Я СОГЛАСИЛСЯ СОСТАВИТЬ ЕМУ КОМПАНИЮ. ВЕДЬ ОН НИКОГО ИЗ НИХ ПО ИМЕНАМ НЕ НАЗЫВАЛ.

ПОДРОБНОСТИ ЭТОГО ЖУТКОГО ПРОИСШЕСТВИЯ ПРИ ДЕТЯХ НЕ РАССКАЗЫВАЛИ И ВООБЩЕ НЕ РАСПРОСТРАНЯЛИСЬ ОСОБО. НО ОНИ ВСЕ РАВНО ВСПЛЫЛИ. ШИЛА В МЕШКЕ НЕ УТАИШЬ.

КТО-ТО УБИЛ СЕРГЕЯ ВЫМАЗАННОЙ МАШИННЫМ МАСЛОМ ОТВЕРТКОЙ.

— Вот как я теперь в лифте буду одна ездить? — сразу заныла Леся, которая только что радовалась, что история про город.

— Молча. Ты все равно одна практически никогда не ездишь, тем более ночью.

Леся только фыркнула так, что полетели крошки от печенья.

— Что-то я не помню такого стихотворения. И мы точно никакого Лифтового зверя не вызывали. — Мама задумалась, сняв очки и старательно протирая их.

— Это не напоминает тебе историю про мертвых младенцев? — влезла я, но на меня так посмотрели, что продолжать не стала.

— Давайте-ка идите прогуляйтесь. Нечего здесь сидеть, про лифты слушать, — погнала нас мама. Она явно собиралась опять вздремнуть.

Мы не особо сопротивлялись. Тем более что мама разрешила взять с собой вскрытую пачку печенья.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Гулять было скучно, но не так скучно, как сидеть сиднем в этой маленькой пристройке к бане.

И лично я не теряла надежды поймать сеть где-нибудь на деревенской дороге. Ну а вдруг! Леся, разумеется, по своей привычке поныла, что ей никуда не хочется идти, но это был, скорее, ритуал, потому что она сразу собралась и пошла за мной следом. И печенье прикончила быстрее меня.

Мы решили пройтись до того самого места, где видели якобы тетку из Сырых Дорог и подверглись нападению жабы. Возможно, даже удастся дойти до другого конца деревни.

На этот раз деревня показалась нам оживленнее. По улице по-прежнему никто, кроме нас, не ходил, но за заборами обнаружилось какое-никакое шевеление. Там, где разросшиеся кусты и деревья не мешали обзору, можно было заметить местных жителей. Жительниц в основном, если быть точной.

Непонятно, чем именно они занимались, но чего-то копошились на своих участках. Правда, иногда я не могла понять, кажется мне это или на самом деле. Например, только что я совершенно ясно видела стоящую в огороде захряпу-наряжуху, и вот уже тетка в точно таком же прикиде копается на грядке, согнувшись в три погибели. Я даже глаза протерла.

Кстати, мы с Лесей заметили, что на всех участках стояли эти самые странные идолы. Исключение составляло, как ни странно, хозяйство дяди Митяя. И постоянно было неприятное ощущение, что все начинает жить и двигаться, только когда мы посмотрим, будто Жабалакня оживает только для нас. Такого ведь не бывает, верно?

Я пару раз проверяла, быстро оглядываясь назад на какую-нибудь местную жительницу, мелькающую за своим забором. То ли они застывали, внимательно глядя нам вслед из любопытства. То ли они... Да нет, не может такого быть!

Но вот даже дядя Митяй. Он же ехал на своем драндулете и никак не мог знать, что мы застряли за поворотом. Не придумали же мы его, в конце концов, чтобы он материализовался ради нас. Так не бывает!

Это уже паранойя какая-то. Я даже с Лесей не стала обсуждать, чтобы не провоцировать.

Вот, казалось бы, ничего такого не происходит с нами, но постоянное гнетущее ощущение чего-то неправильного, опасного, неприятного. Может, потому что маме плохо? Может, потому что папа неизвестно где со сломанной машиной? Может, потому что полетели все планы на короткий семейный отдых без неожиданностей? Или все это вместе...

Или потому, что тут все очень странное, непонятно странное. Какой-то подвох в этой внешней доброжелательности и одновременно неожиданном, необоснованном отказе в помощи или услуге. Нелогично.

— Инна, Александра, идитя, идитя сюда!

От внезапно раздавшегося скрипучего и одновременно какого-то квакающего, каку дяди Митяя, голоса мы с Лесей синхронно вздрогнули. Только теперь голос был женский.

Отреагировали мы именно на голос, а не на имена, в которых с сильным опозданием опознали исковерканные свои домашние прозвища, какими представились дяденьке Митяю. Мы переглянулись с ухмылочками и только потом, только из-за хорошего воспитания повернулись, наконец, к той, что нас позвала.

— Девочки, а что? А ты Александра, а ты Инна. Идитя сюда, мила-аи!

Перед нами был тот самый забор, за который в прошлый раз ушлепала напавшая на Лесю огромная жаба. Теперь по ту сторону забора, вцепившись узловатыми пальцами со слишком длинными для деревенской жительницы ногтями в доски, стояла какая-то бабка. Очевидно, это был ее участок.

Обыкновенная бабка, ничем не примечательная, если не считать ее ногтей. Я бы даже сказала, когтей. Удивительно длинные, крепкие, с черной каемкой грязи, будто бы ими рылись в земле. Хотя, наверное, она и рылась ими в своем огороде. Вместо грабель. А что, очень удобно.

Леся тоже не могла оторвать взгляд от бабкиных рук. И я даже знаю, что она при этом думала. У нее в голове небось уже тревожная сирена вопила.

— А что вы встали-то? Идите ко мне.

Застиранный серый платок с едва заметными выгоревшими полосками, стеганая жилетка с пятнами жира, мужская клетчатая рубашка с подвернутыми рукавами, серая вытянутая юбка, толстые носки и калоши. Почти как тетка из Сырых Дорог.

А может, это вовсе и не та тетка была, а эта бабка? Могли мы перепутать?

— Идите-ка, давайте, давайте.

Бабка качнулась в сторону калитки, рукой со своими когтищами подзывая нас к себе поближе. Леся инстинктивно сделала шаг, только не к бабке, а назад. Однако позади нее стояла я, поэтому пришлось сестру слегка отпихнуть. Вышло, будто бы я нарочно подталкиваю сопротивляющуюся Лесю к чужой бабке. И той явно понравилось мое поведение. Она расплылась в улыбке, открыв полный почерневших зубов рот. Такое впечатление, что, если бы Леся была чуть поближе к забору, бабка схватила бы ее и подтянула к себе.

От этих мыслей я невольно содрогнулась и поставила, чуть ли не дернув Лесю за руку, рядом с собой. На всякий случай. Да еще и за запястье обхватила, для надежности.

А бабка продолжала:

— Откель приехали-то?

Нас обдало несвежим запахом из старухиного рта. Да ладно, если бы просто несвежим... Гниль какая-то. Надо было с самого начала сделать вид, что мы глухие.

— Из Сырых Дорог.

Я постаралась не выдать голосом неприязни. Разговаривать с этой старухой вообще не хотелось, но вежливость не позволяла молча развернуться и уйти.

Бабка хитро сощурилась и, кажется, едва сдержала смех:

— Так-таки и оттудова?

— Да. И здесь тоже проездом. Недолго.

Мне вообще ничего не хотелось рассказывать постороннему человеку. И такая настырность напрягала.

Хотя понятно, что деревенской жительнице элементарно скучно, и наше появление наверняка целое событие для Жабалакни. Только это любопытство почему-то раньше никак у местных не проявлялось.

— Ага, надолго, надолго! — Бабка закудахтала каким-то булькающе-квакающим смехом. — Ко мне зайдете, так надолго!

Что? Мы с Лесей переглянулись.

— Много детишек ко мне ходило, много. Все сюда ходили. Все-е-е... — Неприятно так протянула, у меня даже холодок по спине пробежал. — И уходить-то никто не хотел. Вот, бабушка, говорят, у тебя бы навек остались. Не хотим к мамке с папкой, хотим с тобой! — И она опять радостно заквакала. — Гляньте-ка, рази не красота? Хотите такую же?

Бабка широко повела рукой себе за спину, при этом не отворачиваясь от нас.

Только сейчас я заметила, что почти весь ее двор уставлен захряпами. Много невысоких чурбачков, на которые натянута детская одежда. У кого-то совсем летняя, а на ком-то — старенькая осенняя куртка. Здесь тоже рукава были чем-то набиты, наверное, соломой, из-за чего казалось, что руки настоящие. Особенно у тех наряжух, у которых вместо кистей рук приделаны были перчатки или варежки.

Определенно в полумраке или издалека все эти фигуры смотрелись как самые настоящие дети. Видно, бабке было очень одиноко, вот она себе детский сад и нарядила. Но выглядело это не очень. Отсутствие лиц под платками и шапочками было немного пугающим. Не знаю, как пустое не лицо даже, а просто поверхность может иметь выражение. Но у меня возникла полная уверенность, что эти детские захря- пы напуганы.

«Не накручивай, это просто бревна, поленья, бу- ратины», — сказала я сама себе.

Но тут же вспомнила, что Буратино был живой, а Пиноккио вообще стал настоящим мальчиком. Могло же быть наоборот?

Могло. В сказке. Не в реальной жизни. Не там, где Леся и мама с папой. Не там, где я.

Бабка обращалась непосредственно ко мне, будто Леси здесь не было, или она не имела права голоса, или была слишком маленькой, чтобы что-то соображать.

— А коли ты не хочешь, так мелкая захочет. Здеся получше будет.

Многие наряженные чурбачки за старухиной спиной были ростом с Лесю и явно изображали детей ее возраста. Интересно, если бы они могли разговаривать, кричали бы они?..

И тут одна захряпа-наряжуха, — скорее всего, девочка, — в шортиках и футболке, с банданой из какой- то льняной салфетки на «голове», махнула мне рукой. То есть прядью пакли, торчащей из рукава футболки.

Как вообще такое возможно, если даже ветра не было? Но я точно видела, мне не показалось: подобие руки совершенно явно сделало как бы отталкивающий жест. Мол, убирайся отсюда.

Бабка проследила мой взгляд, быстро обернулась каким-то судорожным движением и с неприятной усмешечкой квакнула:

— На ту глядишь, что пришла, да не дошла?

Поскольку я не ответила, старуха продолжила втирать, забыв о своих наряжухах:

— Старшой-то завсегда худо быть. То присмотри, то поделись, это сделай, то. Все должна, так? А младшие еще и жалуются мамке, мол, обидела!

— Вовсе нет! Ничего я не жалуюсь! — выпалила Леся возмущенно.

Бабка опять неприятно ухмыльнулась. Типа говори, говори, а мы-то знаем правду. И мне еще подмигнула, как будто в сообщницы брала.

Теперь я точно представила себе, что чувствовала мама, которую незнакомая старуха уговаривала отдать двухлетнего двоюродного брата. Только мне не десять лет, и Леся не малютка. Мы можем вдвоем за себя постоять, иначе мама ни за что не отпустила бы нас гулять одних.

— Мы пойдем. Нам надо идти.

Это была единственная вежливая отмазка, которая пришла мне в голову. Я думала, старуха сейчас выскочит из-за забора и начнет силой тащить нас или только Лесю, к себе во двор. Я уже даже представила, как переборю себя и буду драться со старой женщиной. Но бабка будто и не удивилась, и не расстроилась. Они здесь вообще особо не расстраиваются, кажется. Или бабка просто предвидела такой поворот событий и применила новую тактику:

— А нате тогда яблочки вам.

Жестом фокусника, в прямом смысле из ниоткуда бабка обеими руками протянула нам два яблока.

От сочного, медового яблочного аромата захватило дух. Яблоки были как нарисованные, круглые, большие, с одного бока — зеленые в желтизну, потому что сквозь ровную кожицу просвечивала мякоть, а с другого — будто обмакнутые в красную краску.

Мне показалось, что я уже чувствую яблочный вкус на языке. Это одуряющее благоухание напрочь перебило мерзкое бабкино дыхание, от которого приходилось дышать через раз. Но одного взгляда на Лесю хватило, чтобы я потеряла всякое желание что-либо брать у старушки из рук.

Потому что откуда она достала эти яблоки? Из грязных карманов своей неопрятной жилетки? Только сейчас, к слову, я заметила, что бабка, сослепу наверное, всю практически одежду, кроме пресловутой жилетки, напялила наизнанку. Чокнутая. И сами яблоки, буквально произведение искусства, а не плоды, были цепко обхвачены немытыми руками в старческих пигментных пятнах на сморщенной, ссохшейся коричневатой коже. Особенно ярко выделялись на привлекательной яблочной кожице ее когти с траурной каймой. Будто и не человеческие вовсе. Словно какой-то хищный зверь протягивал нам приманку своими отвратительными костистыми лапами.

Все эти переживания отлично читались на лице моей сестры. И даже учитывая ее болезненную боязнь микробов и бактерий, в этот раз я была готова поддержать Лесины опасения.

— Бери же!

Бабка почти перегнулась через забор, отчего мы непроизвольно отступили на шаг, а Леся даже руки за спину спрятала.

— Смотри, это Александре, в левой руке. Ты же левша, да? Левша-а. Запомни-ка, в левой — тебе.

У Леси глаза на лоб полезли, даже рот открылся от удивления. Вообще-то да, она левша, но как это можно увидеть с первого взгляда, если она ни при ком из местных ничего не писала и не рисовала?

Для нас этот факт настолько сам собой разумеющийся, что мы вообще про Лесину леворукость не думаем и уж точно не спешим сообщать об этом всяким там незнакомцам. Ладно, что ее зовут Александрой, так это от дяди Митяя узнали, он так предположил (Алеся — Александра). И когда только успели? Но это хотя бы объяснимо.

Словно в подтверждение моим мыслям бабка посмотрела прямо мне в глаза:

— А Инне — в правой. Яблочко-то какое, сладкое, наливное. Только что сорвала.

Только что сорвала спелое яблоко? В конце-то апреля? Что за бред! И в магазине такие точно не продавались. Я бы купила, стопроцентно. Но там были самые обыкновенные, слегка деревянные на вкус.

Словно не замечая нашего смятения (или сознательно игнорируя его), бабка продолжала подквакивать:

— А мамаше вашей дам в кульке, пусть сама своими руками возьмет. Вы-то не берите, пусть она сама. И ест сама, не делится. Незачем своим делиться. А вам вот левое — Александре, вот правое — Инне. Ну же!

— Мы не едим яблок! — пискнула Леся.

— Как это не едитя? — Бабка аж в лице изменилась. И куда делось слащавое выражение?

Вот натуральная ведьма!

— Все у меня едят. Я даю, они берут. Бывало, жует кто, аж соком сербает.

Вполне возможно, что старуха узнала, что мы покупали в местном магазине, и была раздражена нашим обманом. Но я уже начала, откровенно говоря, беситься и с трудом удерживалась, чтобы не закатить глаза многозначительно, как обычно, когда слов не хватает от творящегося вокруг бреда.

— Спасибо большое, но мы не можем. У нас аллергия. И диета.

После такой вежливой лжи от нас точно должны были отстать. Никто не пихает продукты детям с аллергией.

— А у Митяя что ж вы ели тогда? — Глаза бабки нехорошо сузились, но яблок она не убрала. Только видно было, что разозлилась. Первый раз заметно разозлилась.

— Ничего мы не ели.

— Как не ели? Как не ели? А что делали?

Она, будто имела на это полное право, так настойчиво спрашивала, что я не хотела, а ответила:

— Радио слушали!

Старухино лицо неуловимо расслабилось, словно она услышала именно то, что ей было нужно. Ладно, не едят, зато радио слушали.

Ритуал у них, что ли, какой-то, связанный с приезжими?

Я решительно взяла Лесю за руку, развернулась уходить, но после секундного колебания все же попрощалась через плечо. Сестра молчала. Бабка тоже промолчала, так и оставшись с протянутыми через забор руками, в каждой руке — по яблоку. За ее спиной молчаливо выстроились детские фигурки захряп-наряжух. И странным образом мне показалось: эти чурбачки рады, что мы с Лесей ничего не взяли из бабкиных рук.

Уж не знаю, каким образом безликие идолы смогли вызвать именно такое ощущение. Будь они магазинными манекенами, я бы первая над собой посмеялась. Но в этих захряпах было что-то очень неправильное. И в детских одеждах разного сезона, и в количестве фигурок-чурбачков, и в многократном упоминании, что они сами захотели здесь остаться.

Разве дядя Митяй не говорил, что наряжух ставят после удачного возвращения детей как напоминание, что в лесу одним опасно?

Мы шагали по засохшей грязи раздолбанной деревенской улицы, словно у нас была какая-то миссия. Я изо всех сил боролась с искушением обернуться, чтобы проверить: стоит еще бабка с протянутыми яблоками или нет. Или вообще сейчас занами ковыляет. Брр...

Благоразумная Леся потянула меня с середины улицы на обочину по городской привычке, чтобы лихой водитель, если вдруг каким-то невероятным образом он здесь существует, нас случайно не сшиб.

Начав было оборачиваться, сестра пересилила себя и угрюмо уставилась прямо перед собой. А потом почему-то шепотом спросила:

— Как думаешь, она тоже слушает эти страшилки?

— Вот уж не думаю. У нее-то наверняка радио нормально работает и ловит все волны. И телевизор, может, даже есть.

— Нет, она наслушалась и теперь сошла с ума.

В голосе Леси слышалась такая убежденность, что я почти поверила. Почти.

Вот и знакомая «копейка». Мы молча открыли калитку и зашагали по тропинке к своему домику, я — впереди, Леся — за мной.

— Ну чего? Гуляли? Нагулялись? Вернулись? — раздался голос прямо у нас над головами.

Леся аж присела от неожиданности, а я на всякий случай натянула капюшон и только потом подняла глаза. Это всего лишь дяденька Митяй приоткрыл окно и высунул наружу нос.

— А вы не знаете, что за... — Я переборола искушение назвать старуху «бабкой». — Что за пожилая женщина на том конце улицы живет? У нее весь двор в за- хряпах.

Лицо дяди Митяя тут же потеряло всякое выражение, как ластиком стерли. Даже удивительно.

— A-а, эта... Нуда. Взяли у нее что?

Странно, что он спросил.

— Яблоки предлагала.

— Но мы не едим! — выпалила Леся.

Я немного напряглась, что сейчас наш обман раскроется, потому что мама же не скрываясь несла прозрачный пакет с яблоками из магазина. Даже не знаю, как выкручиваться из такой неловкой ситуации. Но дяденька опять без выражения кивнул.

Отлично, оправдываться не придется.

— А почему у нее столько этих захряп-наряжух на участке, вы не знаете?

О, наконец-то появились на его лице эмоции! Видно было, как же ему не хочется отвечать на этот вопрос. Разумеется, нам с Лесей немедленно стало дико интересно.

— Захряпы-наряжухи замещают, стало быть. На месте перехода стоят. Вот там лес уже начинается. Лес наш такой. Ходить в лесу — видеть смерть на носу. Либо деревом убьет, либо мишка задерет, либо леший заберет. Знаете такое? А вот. Пошли и не пришли. А пришли и не дошли. А она всех собирает. Ей все равно, детушки. С перехода тащит, себе забирает. И тех, и тех. И кто не перешел, все равно себе тащит, сама забирает.

Очень понятно, ага. Очень понятно, что ничего не понятно. Зато понятно, что бабка сумасшедшая, и больше мы в ту сторону не пойдем.

Леся, осмелев, поинтересовалась:

— А что у вас, всегда такие жабы водятся огромные?

Дяденька Митяй вроде бы обрадовался, что мы сменили тему, но, с другой стороны, было совершенно ясно: новый вопрос тоже оказался неподходящим. Но наш хозяин все же ответил, как бы скучая:

— Жабы, да. Живут. Ты, как увидишь, вичкой, вич- кой постегай. И все. Легонько только. И не тронет.

— Вичкой?

— Ну вичкой, прутиком таким гибким, тонким. Отломай да и...

— Надо же! — обрадовалась я. — А я знаю одну девочку, которую зовут Вичкой. Мы в лагере вместе отдыхали. А так она Виктория.

— Стало быть, тоненькая была. — И дяденька хмыкнул, как квакнул.

Была... Почему была-то? Почему он так сказал?

А Леся внезапно опять проявила инициативу, чего ранее за ней не замечалось:

— А что за мальчик здесь у вас ходит?

Дяденька Митяй, уже было успокоившийся, снова напрягся. Мне показалось, что у него даже глаза беспокойно забегали.

— Мальчик? У нас? — переспросил он, хотя и с первого раза отлично расслышал.

— Ага. Взрослый мальчик. Чуть постарше моей сестры.

Я оценила, что Леся не стала упоминать моего имени.

— Так это тол...

Мне показалось, что дяденька проглотил кусок фразы, которую собирался проговорить. Мы с Лесей переглянулись, но дяденька Митяй быстро продолжил:

— Тот у нас ходит, да. Он ничего. Звал вас?

— Нет, не звал.

Дяденька одобрительно и рассеянно покивал головой.

— Ну ладно, идите к мамке-то.

— Что-то недоговаривает этот староватый дедушка, — прошипела мне Леся.

Староватый дедушка. Вместо того чтобы обсудить с сестрой странное поведение дяденьки Митяя, я принялась хохотать. Ничего не могла с собой поделать. Леся тут же надулась и замолчала. Тогда я подняла какую-то палку, валявшуюся рядом с тропинкой, и принялась нарочно сбивать желтые головки одуванчиков. Вичкой.

Сестра сразу раскричалась, отняла у меня палку и зашвырнула куда-то на грядки в лопухи. Там вроде что-то шарахнулось, будто пряталось в густой траве. Я бы еще чем-нибудь туда запульнула, но Леся снова не дала, потащила к маме.

Скучно...

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Мы, толкаясь и в шутку препираясь, ввалились в наш домик, но вовремя вспомнили о маминой мигрени и затихли. Но она не спала, просто лежала, полуприкрыв глаза, какая-то несчастная. И очки сняла. Я сначала хотела рассказать про страшную старуху, но потом посмотрела на мамино бледное лицо, темные круги под глазами и передумала. В конце концов, с нами же ничего такого не случилось. Вот мы здесь, целые и невредимые. А маме будет только лишнее волнение. Расскажем потом, когда отсюда уедем.

Даже Леся, любительница потарахтеть обо всем подряд, молча пристроилась у мамы в ногах.

Тут мой взгляд упал на полку с книгами. Отличненько, есть чем заняться. Посмотрим, какую литературу предпочитают местные жители. Небось тоже классику, как в выборе картин и ковриков.

В пересказе для школьников наверняка. Репродукции книг.

В восторге от собственного остроумия, пусть и мысленного, я стала разглядывать корешки.

Судя по состоянию книг, их сослали в пристройку из-за ветхости. Все они были переплетены в самодельные обложки из картона и даже, кажется, настоящей кожи. На корешках были выведены от руки печатными буквами названия. И никакой художественной классики среди них не было, в моем понимании. Старье, это правда.

Еще дореволюционный алфавит, настоящие чернила. Странный запах, совсем не похожий на привычный бумажный. Наверное, опять сказывалась близость к бане.

Все томики, брошюры и даже тетрадки, толстые и тонкие, стояли на полке очень плотно, так что пришлось приложить усилие, чтобы вытащить одну книжку, не уронив и не порвав другие.

Леся внимательно следила за мной, не задавая вопросов и не комментируя. Я прямо ждала, что сейчас будет лекция про аллергенную книжную пыль, пылевых клещей, ядовитые испарения с пропитанных чужой слюной страниц. Ну как обычно.

Но сестра молчала. Необычно было и то, что Леся промолчала про настырную бабку. Я-то — понятно почему. Но Леся обычно сначала бухтела, а потом спохватывалась. Только, видимо, не сейчас.

А я-то уже приготовилась беситься. Ну ладно... Пожав плечами, я осторожно открыла слегка пыльную книжку на первой попавшейся странице и, с трудом разбирая слова с ятями и лишними твердыми знаками, начала вслух читать. Было очень смешно:

— «Аще верх главы потрепещет, лицо или уши горят, во ухо десное и левое пошумит, длань посвербит, подошвы отерпнут...»

Леся смешливо фыркнула:

— Что за «отрепнут»?

Я перевернула книжку и прочла на корешке:

— Называется «Трепетник».

Мама отчего-то не поддержала наш хохот и даже как будто напряглась.

— Дай-ка мне посмотреть.

Надев очки, она взяла у меня из рук книжку, осторожно полистала, нахмурившись. Поставила, то есть, скорее, впихнула на полку, стала перебирать остальной книжный антиквариат, весь потрепанный, пожелтевший, с завернувшимися от частого использования углами страниц, рассуждая вслух больше сама с собой, чем с нами:

— «Рафли», «Мысленник», «Зелейник», «Сносудец»... Что за странная подборка? На церковные тексты не похоже. Какие-то старинные гадания, что ли. Неужели подобные тексты кто-то до революции мог официально издавать? Льва Толстого вон от церкви отлучили, а за такое вообще, наверное, сжечь могли...

— Так вот почему эти книжонки сослали из хозяйского дома! Странно, что вообще не уничтожили. А разве у нас жгли ведьм?

— Их везде жгли, — скупо проронила мама.

— И откуда эти книги взялись у дяденьки Митяя? Он не похож на колдуна, — сообщила Леся, которая, можно подумать, видела очень много колдунов.

— Давай я дальше почитаю! — предвкушая что-то очень забавное, попросила я.

Но мама почему-то не разделяла наше веселье:

— Нет уж. Пусть стоит, где стояло. Чертовщина какая-то. Не нравится мне это...

Но Леся, ухитрившись под шумок тоже пробраться к полке, уже азартно листала какую-то брошюру:

— Во, слушайте! — Немного запинаясь, она с выражением продекламировала: — «Болезней и смерти злой дух ночами бродит под окнами жилых изб. А под мышкою голову свою держит. И кличет его голова хозяев и домочадцев, зовет по именам. Кто на голос тот откликнется — умрет. Или вселится злой дух в свежий труп, а после сороковин выходит из могилы, дабы бродить по домам да высасывать кровь из ушей младенцев и взрослых. Выглядит точно как покойный человек, и перво-наперво приходит к его семье». — Леся перестала читать и с отвращением скривилась: — Фу, из ушей! Фу, кровь!

— Фу, к семье! — встряла я ехидно.

Леська скорчила мне рожу. Мама, все еще думая о чем-то своем, а потому не успев сама себя оборвать, сообщила:

— Человеческая кровь в больших количествах не переваривается. И у мертвецов тоже, скорее всего, с пищеварением так себе. Поэтому вампиров находили в могилах раздувшимися от крови, будто бурдюки.

— Зачем тогда они пили кровь? — заинтересовалась Леся.

— Невозможно человеку понять логику нечисти.

Мама, забрав у Леси книгу, случайно с шумом захлопнула ее. Схватилась за висок, так и не выпустив книжку из руки, и постояла, ожидая пока утихнет боль.

— Ты прикладываешь книжку от мигрени? — заботливо уточнила Леся.

Мама молча посмотрела на нее и аккуратно впихнула брошюру обратно на полку.

Стало совсем скучно. Вытащив свой скетчбук, я лениво перелистнула несколько рисунков (половина из которых мною же и была зачеркнута), посмотрела на девушку-вампиршу и вдруг вспомнила:

— Так что там за история про мертвых младенцев, мам?

Но мама слабо отмахнулась: мол, потом, потом. Она пыталась переписываться с папой, но сообщения отправлялись так долго, что, наверное, проще было бы, по словам мамы, посылать телеграммы из обычного почтового отделения.

Леся немедленно загорелась: как же, настоящая почта, телеграммы! Мы никогда не отправляли даже бумажных писем, а уж телеграмму и подавно.

— Когда мы пойдем на почту? Сегодня?

Но мама Лесин энтузиазм не оценила. Вместо этого попросила нас улыбнуться и щелкнула для папы.

Терпеть не могу фотографироваться! Но маме не откажешь. Поэтому мы с сестрой скорчили максимально дурацкие физиономии, чтобы папа за нас порадовался и, глядя на безумные лица своих детей, особо не скучал.

— Так когда мы пойдем на почту? — снова завела волынку Леся.

Я закатила глаза:

— Ты видела здесь почту?

— Я надеюсь, Лисенок, мы с папой встретимся раньше, чем потребуется слать ему телеграммы.

Леся разочарованно скривилась и устроилась рядом с радиоприемником. Решила еще раз попытать счастье и найти новую волну, хоть какую-нибудь.

Но в итоге вернулась туда же, откуда стартовала. На этот раз рассказ велся от лица девушки.

ИЗ РАДИОПРИЕМНИКА

...А ВОТ ПОМНЮ, КАК МЫ С МАРИШКОЙ, ПОДРУЖКОЙ МОЕЙ, С ДИСКОТЕКИ ШЛИ ЧЕРЕЗ КУКУРУЗНОЕ ПОЛЕ. МЫ С НЕЙ ТОГДА ВМЕСТЕ В ПТУ УЧИЛИСЬ В ГОРОДЕ, А К БАБУШКЕ МОЕЙ НА НЕДЕЛЬКУ ПРИЕХАЛИ, ЛЕТОМ. РОДИТЕЛИ ПРОСИЛИ ПОМОЧЬ, МНЕ ОДНОЙ ТОСКЛИВО БЫЛО ЕХАТЬ, ВОТ Я ПОДРУЖКУ И ПРИХВАТИЛА.

ОКАЗАЛОСЬ, ЧТО В БАБУШКИНОЙ ДЕРЕВНЕ ИЗ МОЛОДЕЖИ ПОЧТИ НИКОГО, ЗАТО В СОСЕДНЕЙ — РЕБЯТА С ДЕВЧАТАМИ НАШЕГО ВОЗРАСТА, ДА К ТОМУ ЖЕ ДИСКОТЕКИ УСТРАИВАЮТ.

ТАК ВОТ ОТ ТОЙ ДЕРЕВНИ ДО НАШЕЙ — ВСЕ ПО ПРЯМОЙ ЧЕРЕЗ КУКУРУЗНОЕ ПОЛЕ ПО ПРОТОПТАННОЙ ДОРОЖКЕ, ДАЛЬШЕ ЧЕРЕЗ РОЩИЦУ И ПОТОМ ЧЕРЕЗ НЕБОЛЬШОЙ ЛУГ УЖЕ К ОКОЛИЦЕ И ВЫХОДИШЬ. БОЯТЬСЯ ОСОБО-ТО И НЕЧЕГО. ЛЕТНЯЯ ЛУННАЯ НОЧЬ, ЛУНА, КАК ФОНАРЬ, ПОЛНАЯ, ПОЧТИ ЧТО СВЕТЛО. ЗНАКОМЫЕ РЕБЯТА, МЕСТНЫЕ, ПРЕДЛАГАЛИ НАС ПРОВОДИТЬ, НО МЫ ОТКАЗАЛИСЬ. ОНИ ХОТЬ И НЕ СИЛЬНО ПЬЯНЫЕ, НО ПОД ХМЕЛЬКОМ, И ЗА НИХ ПОЧЕМУ-ТО МЫ ВОЛНОВАЛИСЬ БОЛЬШЕ, ЧЕМ ЗА СЕБЯ.

ДО КУКУРУЗНОГО ПОЛЯ МЫ БЫСТРО ДОШЛИ, ПЕСНИ ПЕЛИ, ХОХОТАЛИ, А КАК НА ДОРОЖКУ ВСТУПИЛИ, ТАК ПОЧЕМУ-ТО ПРИТИХЛИ. ВОКРУГ СТЕБЛИ ПЛОТНОЙ СТЕНОЙ, ВЫСОКИЕ, В ТЕМНОТЕ СЛИВАЮТСЯ МЕЖДУ СОБОЙ. ВЕТЕРОК ЛИСТЬЯ КОЛЫШЕТ, А ОНИ У КУКУРУЗЫ ЖЕСТКИЕ: Ш-ШУ-У, Ш-ШУ-У. НЕПРИЯТНЫЙ ТАКОЙ ЗВУК, ОСОБЕННО В ТЕМНОТЕ.

ИДЕМ, ИДЕМ, ВРОДЕ УЖЕ ВЫЙТИ ДОЛЖНЫ К РОЩИЦЕ. И ВДРУГ ВПЕРЕДИ СИЛУЭТ ПОЯВЛЯЕТСЯ ТЕМНЫЙ, МУЖСКОЙ. КАКОЙ-ТО ЧЕЛОВЕК В ВАТНИКЕ, И НА ГОЛОВЕ БУДТО УШАНКА НЕПОДВЯЗАННАЯ. ВСТАЛ ПРЯМО ПОСРЕДИ ДОРОЖКИ И СЛОВНО НАС ПОДЖИДАЕТ. МЫ ШАГИ ЗАМЕДЛИЛИ, А КУДА БЕЖАТЬ-ТО? КРУГОМ КУКУРУЗА. ОБРАТНО ДАЛЕКО, А НА ВЫХОДЕ К РОЩИЦЕ ЭТОТ СТОИТ.

И ВРОДЕ ЧТО ТАКОГО-ТО? ВСЕ ЗНАКОМЫЕ. МОЖЕТ, ЭТО БАБУШКА ПОСЛАЛА КОГО ИЗ СОСЕДЕЙ НАС ВСТРЕЧАТЬ. А МЫ И ЗАТРЯСЛИСЬ. ПОЧЕМУ Ж СТРАХ НАПАЛ? И ЗЯБКО СТАЛО, КАК ОСЕНЬЮ, КОГДА В ПОГОЖИЙ ВРОДЕ ДЕНЕК СОЛНЦЕ ЗА ТУЧУ ЗАЙДЕТ И ВЕТЕР ПОДУЕТ.

А ЭТОТ. В УШАНКЕ, ВДРУГ ТИХО ГОВОРИТ. ГОВОРИТ-ТО ТИХО, БУДТО СЕБЕ ПОД НОС, А МЫ КАЖДОЕ СЛОВО ОТЧЕТЛИВО СЛЫШИМ:

— ЧТО, ДЕВОЧКИ. САМИ ПРИШЛИ?

МАРИШКА ПОПЯТИЛАСЬ, МЕНЯ ЗА ПОЯСОК ПЛАТЬЯ ТЯНЕТ ЗА СОБОЙ. А У МЕНЯ КАКОЙ-ТО СТУПОР ДУРАЦКИЙ. И СТРАШНО, И ДВИНУТЬСЯ НЕ МОГУ, ТОЛЬКО СЕРДЦЕ КОЛОТИТСЯ.

А ЭТОТ, КАК ПОЧУЯЛ, ВДРУГ К НАМ ПОШЕЛ. ШИРОКО ШАГАЕТ, НЕ ТО ЧТО МЫ, В ТЕМНОТЕ БОЯЛИСЬ НА КОЛДОБИНАХ НОГИ ПЕРЕЛОМАТЬ. ШИРОКО И СОВЕРШЕННО ТИХО, КАК ТЕНЬ, ЕСЛИ БЫ НОЧЬЮ БЫВАЛИ ТЕНИ.

ТУТ ПОЗАДИ НАС СЛЫШИМ ГРОМКИЙ ТОПОТ. МАТЕРКИ. МАРИШКА ОТ НЕОЖИДАННОСТИ ДАЖЕ ВЗВИЗГНУЛА.

А ЭТО ПАРНИ НАШИ ЗНАКОМЫЕ:

— ДЕВЧОНКИ, ПОГУЛЯЕМ ЕЩЕ! ЭЙ, НЕДОТРОГИ!

А ГОЛОСА-ТО ПЬЯНУЩИЕ! ДОГНАЛИСЬ. ВИДАТЬ, И НА ЛЮБОВЬ ПОТЯНУЛО.

МАРИШКУ ТРЯСЕТ, ТИХОНЬКО ПОДВЫВАЕТ АЖ ОТ СТРАХА. А У МЕНЯ СТУПОР ВДРУГ КАК РУКОЙ СНЯЛО. ПАРНЕЙ МНОГО. А ЭТОТ, В УШАНКЕ, ОДИН. ПОДХВАТИЛА Я ПОДРУГУ И ПРЯМО НАВСТРЕЧУ МУЖИКУ ПОБЕЖАЛА. ОН ШАГАЕТ, МЫ БЕЖИМ.

И КОГДА ДО НАС ОСТАВАЛОСЬ БУКВАЛЬНО НЕСКОЛЬКО ШАГОВ, ЭТОТ МУЖИК ВДРУГ С СОВЕРШЕННО НЕОЖИДАННЫМ ШУМОМ РЕЗКО ВЛОМИЛСЯ ПРЯМО В КУКУРУЗУ И СРАЗУ ЗАТОПАЛ. БУДТО НЕ ОДИН ЧЕЛОВЕК СКВОЗЬ СТЕБЛИ ПРОДИРАЕТСЯ. А НЕ МЕНЬШЕ ДВОИХ.

И В СТОРОНУ ОТ НАС, В ПОЛЕ. ДАЛЬШЕ, ДАЛЬШЕ.

ПАРНИ РЕШИЛИ, ЧТО ЭТО МЫ ОТ НИХ УДИРАЕМ, ЗАГАЛДЕЛИ, ЗА МУЖИКОМ ЛОМАНУЛИСЬ, ГОГОЧУТ, ШУТОЧКИ САЛЬНЫЕ ОТПУСКАЮТ ПРО КУКУРУЗУ.

МЫ С МАРИШКОЙ КАК ПРОЗРЕЛИ. МОЛЧА ПОДХВАТИЛИСЬ И ПОМЧАЛИСЬ ЧТО ЕСТЬ ДУХУ. ОКАЗАЛОСЬ. ЧТО ДО ВЫХОДА С ПОЛЯ И ДО НАШЕЙ РОЩИЦЫ РУКОЙ ПОДАТЬ. И КАК ТОЛЬКО НОГИ НЕ ПОДВЕРНУЛИ, ВООБЩЕ НЕПОНЯТНО. ТАК. НЕ ОСТАНАВЛИВАЯСЬ, ДОМЧАЛИСЬ ДО НАШЕГО ДОМА. БАБУШКА УЖЕ СПОКОЙНО СЕБЕ СПАЛА, ДА ТАК КРЕПКО, ЧТО ТОЛЬКО ЗА ЗАВТРАКОМ УВИДЕЛИСЬ. НИКАКИХ СОСЕДЕЙ ОНА НАМ НАВСТРЕЧУ, КОНЕЧНО, НЕ ПОСЫЛАЛА.

МЫ С МАРИШКОЙ ЦЕЛЫЙ ДЕНЬ, К БОЛЬШОМУ БАБУШКИНОМУ УДИВЛЕНИЮ И РАДОСТИ, ПРОТОРЧАЛИ НА УЧАСТКЕ И ДАЖЕ ПО СОБСТВЕННОЙ ИНИЦИАТИВЕ ПОМОГАЛИ ПО ХОЗЯЙСТВУ.

ПОТОМ УЗНАЛИ, ЧТО ЭТИ ПАРНИ, НАХЛЕБАВШИСЬ САМОГОНКИ И ПОЛУЧИВ ОТ ВОРОТ ПОВОРОТ ОТ МЕСТНЫХ ДЕВУШЕК, РЕШИЛИ РАЗВЛЕЧЬСЯ С НАМИ. МОЛ, ПРИЕЗЖИХ ЗАЩИТИТЬ НЕКОМУ, ПОДИ ПОТОМ ДОКАЖИ. ТЕМНОЕ ДЕЛО У НИХ НА УМЕ БЫЛО, КАК НАКРЫЛО.

ДО САМОГО УТРА ГОНЯЛИСЬ ОНИ ЗА «НАМИ» ПО КУКУРУЗНОМУ ПОЛЮ, ЯКОБЫ «МЫ» ДАЖЕ ДРАЗНИЛИ ИХ В ТЕМНОТЕ. А КОГДА СОЛНЦЕ ВЗОШЛО, ВДРУГ ОКАЗАЛОСЬ, ЧТО ОНИ ЗАБЛУДИЛИСЬ И ВЫЙТИ НЕ МОГУТ НИ К СВОЕЙ ДЕРЕВНЕ, НИ К СОСЕДНЕЙ, НУ И ЗАПАНИКОВАЛИ. ИХ ПАСТУХ В ИТОГЕ ВЫВЕЛ. УСЛЫШАЛ, КАК КТО-ТО ДУРНИНОЙ У САМОГО КРАЯ ПОЛЯ ОРЕТ И КУКУРУЗУ ТОПЧЕТ, ПОШЕЛ С КНУТОМ НАПЕРЕВЕС ОТСТЕГАТЬ ХУЛИГАНОВ. А ТЕ, ПРОТРЕЗВЕВШИЕ, СО СЛЕЗАМИ НА ГЛАЗАХ ЕГО КАК СПАСИТЕЛЯ ВСТРЕТИЛИ.

В ТО ЛЕТО МЫ БОЛЬШЕ НА ДИСКОТЕКУ НЕ ХОДИЛИ И ДОМОЙ СТАРАЛИСЬ ВЕРНУТЬСЯ ДО ТЕМНОТЫ.

А ПРО ТОГО МУЖИКА В УШАНКЕ БАБУШКА НАКАЗАЛА НАМ НИКОМУ ИЗ МЕСТНЫХ НЕ РАССКАЗЫВАТЬ.

В этой деревне правда делать совершенно нечего. Скучища невероятная.

Когда мама в очередной, сто пятидесятый раз за этот день, отправила нас гулять, мы даже подумали: а не сесть ли нам просто у домика с телефонами. Считай, тоже на воздухе, практически на улице.

Но присесть было банально некуда. Леся к тому же опасалась, что придет староватый дедушка со своей болтовней, и ей придется выслушивать про старомодные песенки и даже отвечать ему, прикидываясь Алесей-Александрой. Так что я приняла решение опять идти на улицу, за калитку.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

В принципе, и за калиткой выбор был небольшой. Практически никакой. Дом дяденьки Митяя располагался ближе к тому краю деревни, откуда мы приехали. В той стороне было немного домов, а дальше дорога шла из Жабалакни через лес прочь.

В другую сторону, где магазин и настырная бабка с яблоками, мы уже ходили, и больше там гулять точно не собирались. Может, на том конце деревни и было что-то интересное, но проверять мы обе не горели желанием. Так что на этот раз повернули от калитки в противоположную сторону, к выходу, так сказать. Разумеется, в сам лес мы не пойдем, зато хоть посмотрим, что в той стороне занятного, кроме наряжух.

Возможно, пока мы сидели в домике с мамой, прошел мелкий дождь, такой незаметный, что даже землю не намочил. Иначе откуда появился туман?

Он наползал со стороны лесных темных деревьев, струился вдоль задних заборов и такими окольными путями пробирался на деревенскую дорогу.

К нашей удаче, туман сильно густел на другом конце деревни, где жила бабка с яблоками, а к нам только постепенно подбирался сероватой дымкой, аккуратно окутывая участки. Так интересно получалось, будто бы дорога была проложена прямо сквозь туман. Как нарочно.

Даже и здорово, что не только мы не видели, что там происходит, но и нас совершенно точно не было видно. В этом было что-то таинственное, интересное, и мы беспечно неторопливо шли дальше.

Мне показалось, кто-то крикнул приглушенно: «Александра! Инна!» Но на этот раз мы не купились на эти шуточки и сделали вид, будто не расслышали. Нас окликнули еще раз и, видимо, сообразили, что звать бесполезно.

— Вот что им от нас надо, а? — с досадой повернулась я к сестре, но Леся только удивленно подняла брови.

— Кому?

— Да вот кричали...

— Инка, у тебя голоса в голове завелись. Вытащи наушники!

Значит, действительно показалось. Лесю же волновало другое:

— А вдруг нас машина собьет в этом тумане?

Я только глаза закатила:

— Какая еще машина? Ты видела здесь хоть одну, кроме дяденькиной? И край дороги видишь? Даже если в деревню проберутся те лихачи, мы наверняка заранее услышим шум двигателя. Если это такие же «копейки», то только глухой не услышит. Зато обязательно унюхает!

Леся неопределенно пожала плечами и продолжала настороженно вертеть головой, выискивая опасность. Теперь она наверняка боялась еще и тех полоумных автогонщиков, зря я сказала про них. Только они сюда не приедут.

Кстати, вот что мне показалось странным!

— Заметила, что никого прохожих нет? Даже до тумана. Даже этот дядя Митяй в свой собственный двор не выходит, из окна с нами разговаривал. Изосимиха эта его вообще нас избегает. И на участках не то тетеньки, не то наряжухи.

— Никаких тетенек я не видела.

— А староватых бабушек? — не смогла удержаться я.

— И их не видела, — не поддалась Леся.

— Куда все подевались, эти местные? Ну кроме той бабки полоумной. И то она у себя торчит, дальше забора не идет. Но я бы и не хотела, чтобы она тут шастала.

— Ну, может, они все работают, — разумно предположила Леся, обеспокоенно оглянувшись при упоминании бабки.

За нашей спиной плотная стена тумана значительно продвинулась по дороге.

— Где работают?

— Ну в полях.

— В каких еще полях?

— Что ты ругаешься? Мы просто не видим ничего из-за тумана. Нас, может, тоже не видно. Вот местные думают: куда подевались?

Словно в ответ на Лесины умозаключения из тумана, уже совсем скрывшего участки с одной стороны дороги (как определить: левой или правой?), послышались шмыганье и влажный надсадный кашель.

Мы с Лесей инстинктивно отпрыгнули в сторону, как нам казалось, обочины, готовые бежать подальше от того, кто там больной прячется в молочной белизне. Вовсе нам такие местные не нужны. И совершенно неожиданно абсолютно с противоположной звуку стороны буквально на расстоянии вытянутой руки прошел мимо нас старый неопрятный дед с длинной растрепанной бородой, в каких-то нищенских лохмотьях. Так близко, что мы смогли разглядеть измазанные в соплях усы и почувствовать отвратительную вонь давно немытого тела.

Леську чуть не вывернуло.

Не обращая на нас никакого внимания, отвратительный дед нырнул в туман и будто исчез.

— Вот тебе и местные, — передернуло меня.

— Лучше бы мы дома с мамой сидели. Я тебе говорила! Как думаешь, он успел нас заразить? — жалобно прошептала мнительная Леся.

— Да с чего ты взяла? Бред! — отрезала я как можно грубее, чтобы скрыть свою неуверенность. Мне самой немедленно захотелось умыться антисептиком и срочно переодеться в чистую одежду.

Неясный силуэт, который до этого стоял совершенно недвижимо, из-за чего я приняла его за столб, внезапно дернулся и двинулся в нашу сторону. На человека он совсем не был похож и, к счастью, звуков не издавал.

— Ой, только бы не лошадь! — Леся тоже его заметила.

— При чем здесь лошадь? — удивилась я. — А-а-а, туман, ежик...

— Да какой еще ежик?! Ты что, не помнишь? Не помнишь ту историю, как лошадь съела девочку? Кто нам ее рассказывал... Не помню... Там лошадь взбесилась и съела ребенка!

— Леся, замолчи!

Я отлично помнила, кто рассказывал. Потому что это была я. Посмотрела в каком-то фильме мельком и на всю жизнь впечатлилась.

Маленькая девочка в одной ночной рубашонке пришла тайком пожелать спокойной ночи своей любимой лошади. Та что-то неважно себя чувствовала и лежала в стойле, уткнувшись мордой в солому. Девочка часто подкармливала лошадь сахаром и морковкой, и та благодарно и осторожно, одними губами, брала еду из детских рук. Девочка совершенно ее не боялась, такую огромную, сильную, с бархатными ушами, в которые можно было при желании даже забраться какому-нибудь малышу. Вообще-то родители запрещали дочке бегать по двору в такую поздноту, и обычно девочка их слушалась. Но тут беспокойство за любимицу пересилило все запреты.

Девочка пробралась в стойло, села на пол, привалившись к лошадиной морде, и обняла ее обеими ручонками. Шептала ласковые слова в неподвижное лошадиное ухо. Гладила нос.

Но чем ласковее становилась девочка, тем сильнее наливались темной злостью лошадиные глаза. И губы стали растягиваться, так что получался оскал. И с шумом вырывался горячий воздух из раздувшихся гневно ноздрей.

Слишком поздно девочка почувствовала неладное. Посмотрела в огромный лошадиный глаз прямо на уровне своего лица, попыталась вскочить. Но одно движение оскаленной морды — и девочка опрокинулась на спину, ударилась больно об пол, расцарапав локти.

А взбесившаяся лошадь, в которую сатана вселился, одним прыжком очутилась на ногах. И последнее, что увидела заплакавшая, закричавшая от ужаса маленькая бедная девочка, была огромная раскрытая пасть, зловонная, жаркая, как раскаленная печь. И здоровенные зубы, которыми бешеное животное перекусило шею ребенка, а голову... Голову сожрала. Лошадь.

И обеспокоенные родители, выбежав из дома с топором да вилами, нашли только обезглавленное тело своей дочери, переломанное ударами копыт...

Я не помню, что это был за фильм. И зачем я рассказала эту сцену своей младшей сестре. Наверное, чтобы не так страшно было. Мне. Ведь известно, что если бояться вместе, то уже не так и боязно.

Это была не лошадь. И вообще не животное. Это был тот самый парень, невидимый для нашей мамы.

— Вот тебе и прохожие. Хотела таких? — пробурчала Леся.

Зато на больного он не похож.

Внезапно меня осенило: я ведь могу помочь нам выбраться отсюда!

Преодолев естественное стеснение и стараясь особенно не рассуждать, чтобы не потерять храбрость, я без вступления обратилась к парню, сделав, как мне казалось, самое приветливое лицо:

— Привет. Послушай, а у кого-нибудь тут у вас есть машина?

Парень совсем не удивился моему вопросу, но ответил совсем не так, как я ожидала:

— А чем вам дяди Митяя «ласточка» не по нраву?

Мне не понравился его тон, какой-то даже агрессивный. «Ласточка», надо же. Ржавая и рыжая.

— Нам все по нраву. Но он не может...

— Ну если он не может, то и нечего... Дядя Митяй добрый. Свезло вам, считай. Вот и не ищи добра от добра.

— Так есть машина или нет?

— Есть лошадь, — будто нехотя, через силу сообщил парень.

Мы с Лесей переглянулись. Ну и плевать! Не съест же она нас при всех.

— Ну, мож, через пару дней вернется дядька Касьяныч, так и спросите у него, — продолжил парень.

Вообще-то мы не рассчитывали оставаться здесь так долго. Но я предпочла не обсуждать это с парнем. Лесю между тем волновал совсем другой вопрос:

— Что это тут за старику вас ходит, больной, что ли?

— А это Неумойку видели, — с брезгливым пренебрежением бросил парень. — Ходит еще, бродит. Достал! — И вдруг встрепенулся, глаза загорелись любопытством, но каким-то нездоровым, с примесью злорадства: — А че он, вас схватил?

И сразу поскучнел, когда услышал отрицательный ответ.

Как я уже говорила, лицо у парня было совершенно непримечательное. Но все же меня постоянно цепляло что-то, что я сначала не могла для себя объяснить, а когда дошло, то не смогла поверить. То ли со мной что-то не так, то ли туман здесь такой, что искажает действительность.

Дело в том, что обыкновенное лицо парня менялось. Как бы объяснить получше... Ну вот я сначала посмотрела на него, обрадовавшись, что он не лошадь, и лицо его тоже было обыкновенное, но скорее приятное, доброе. А как про старика заговорил, так сразу приобрел отталкивающую внешность. Будто в зависимости от моего отношения к его словам лицо парня конструировалось по-новому. Обыкновенный, но симпатичный. Обыкновенный, но непривлекательный. Обыкновенный и никакой, даже зацепиться не за что.

При этом он совершенно не гримасничал, минимум мимики, так что эти странные изменения невозможно было объяснить пластичностью его лица.

Я из-за этого даже перестала лишний раз смотреть, глаза отводила.

С головой, что ли, у меня непорядок? Ну замечательная у нас семейка: мама — с мигренью, я — с искаженной действительностью. Не хватает только нового Лесиного прибабаха, чтобы из нас вышла компания психических.

К счастью, с тараканами сестры все было как обычно. Леся смотрела на меня огромными глазами, ища моральной поддержки. Понятно, что в своем воображении она уже была схвачена грязным стариком, обкашляна, обсопливлена и заражена страшным вирусом. И даже, прямо скажем, забавное прозвище деда ситуацию не спасало.

Я вот читала как-то крипипасту про монстра по прозвищу Леденечик. Его пытался таким словом описать своей маме пропавший ребенок. Там тоже совсем было не смешно от фразы: «Меня сожрал Леденечик».

Парень сразу заметил Лесин испуг и специально для нее добавил:

— Если Неумойка схватит, то кирдык. Да от любого, кто придет и схватит, кранты вам. — И неожиданно спросил: — Тебя как зовут?

Странный вопрос.

— А тебя как зовут? — сразу парировала Леся.

Конечно, нам обеим было по барабану, какое там имя у этого... жабалакинца. Но, если не хочешь говорить правду, всегда нужно отвечать вопросом на вопрос.

Только, похоже, с гопником эта тактика не сработала. Он так явно разозлился на Лесю, что даже лицо изменилось. Глаза стали злыми, как у какого-то животного.

Инстинктивно я загородила сестру собой.

И ведь никого нет рядом. Опять!

Хотя парень не двинулся с места, но угроза исходила от него очень хорошо читаемая:

— Типа такая борзая? Сеструха тебе не поможет.

У меня даже живот подвело. Я реально не знала, что делать в такой ситуации. Но делать ничего не пришлось. К большому нашему облегчению, он только сплюнул в грязь под ногами и вразвалочку отправился вдоль по дороге прочь от нас.

Вернее, мы так подумали, потому что стоило только парню отступить на шаг, как туман будто бы сомкнулся вокруг него, и дальше было видно только удаляющуюся вихляющую фигуру.

Леся дернулась от плевка, который мог быть тоже заразным. И тут же для уверенности схватила меня за рукав и отчаянно крикнула этой фигуре в едва заметную сквозь туманную пелену спину:

— Мы вообще-то здесь с мамой!

Леся, ну зачем? Мне осталось только глаза закатить в бессилии. А сестра уже пробурчала себе под нос:

— Подозрительный тип, зачем я ему вообще про маму сказала?

— Зачем ты вообще с ним стала разговаривать? Молчи лучше. Он какой-то неадекват. Главное, что не звал нас никуда.

Вихляющая фигура, будто услышав меня, вдруг застыла, обернулась, а потом резко развернулась всем телом, как на шарнирах, и быстро стала приближаться обратно к нам.

Мы вцепились друг в дружку, растерявшись. Надо было что-то делать, но у меня абсолютно не было никаких идей на этот счет.

А парень высунул голову из тумана, как из-за занавески, будто бы только ради того, чтобы посмотреть без выражения сначала на Лесю, потом на меня. Увидел наши перепуганные лица и так мерзко усмехнулся, что меня передернуло.

— Ну и как ваша мамка вас спасет?

Так, нам надо идти немедленно к маме! Похоже, это была единственная (и первая) здравая мысль.

Я решительно схватила сестру за руку и столь же решительно зашагала прочь от мерзкого гопника, не заботясь о том, что нас все еще окружает плотное кольцо тумана. Прямо настоящая дымомашина!

Счастье, что участок дяденьки Митяя, дорогу к которому еще не совсем заволокло, находился не со стороны этого неприятного местного жителя, и была возможность от него сбежать. Только бы он нас не преследовал. Я вообще не знаю, что было бы, догони он нас и поймай.

Леся, побуждаемая теми же мыслями, оглянулась на ходу, но тут же споткнулась. По ее мнению, парень стоял посреди дороги, как чурбан.

«Или как наряжуха», — подумала я.

Не хватало еще нам прийти и обнаружить, что мама тоже застыла... Брр, зачем я об этом подумала? Что за идиотские мысли! А все Леська!..

Мы обе вскрикнули и шарахнулись в разные стороны, когда прямо перед нами из тумана тяжело шлепнулись на землю две какие-то невероятно огромные жабищи. Гораздо больше той, первой. Они расселись точно посреди дороги, противные, склизкие, выглядящие нереальными, чуть ли не колеблющимися, пульсирующими. Будто раздувались, увеличивались до неестественных размеров, а потом опадали. И своими выпученными глазами смотрели на нас, словно следили.

Не сговариваясь, мы обежали их каждая по своей стороне обочины, чуть не потеряв в этом мерзком тумане друг друга из виду и все время боясь, что нас нагонит неадекватный парень.

— Да они тут размером с котенка!

— Может, это и есть котята.

— Котята-мутанты, что ли? А шерсть тогда куда делась? Лишай поел?

Леся сказала и застыла в ужасе. Зачем саму себя еще больше запугивать?!

Я, кстати, тоже не хотела бы, чтобы за нами погнались лишайные котята. Жабы тоже так себе, но зато бешенством не болеют, а котята — это уже чересчур!

Шлеп!

Шлеп!

Шлеп-шлеп-шлеп-шлеп!

Они что, нас преследуют?

— Леся, больше не оборачивайся и ускоряйся!

Бежать мы побоялись, так можно и ноги переломать. Но шли очень быстро, насколько позволяли колдобины на дороге. Шлепки сначала звучали совсем близко, но потом то ли жабам не хватило скорости нас догнать, то ли они плюнули на свою безумную затею.

Наверное, в другой раз я бы посмеялась над ситуацией: удирать от жаб! Может, и посмеюсь еще. В другой раз...

К счастью, чем ближе мы подходили к нашему временному дому, тем быстрее рассеивался туман, и скоро его будто бы и не бывало. Поразительное явление природы. Только что пробирались чуть ли не на ощупь, а сейчас все ясно и сухо. Будто туманом нас с Лесей специально заставили вернуться домой, чтобы не разгуливали по деревне. Ну на самом деле: сначала один конец дороги заволокло, потом — другой. А у нашей калитки все рассеялось. Папа точно сказал бы, что я вечно плету теории заговора на пустом месте.

Едва мы захлопнули за собой калитку, как мои основные страхи куда-то улетучились. Появилась уверенность, что здесь, на участке дяденьки Митяя, страшноватый парень нам ничего сделать не может. В конце концов, здесь точно были взрослые. И, что бы парень ни говорил, наша мама.

Сам дяденька Митяй из окна больше не показывался, тумана на участке тоже не было. Быстро преодолев расстояние до нашего домика, мы молча переобулись, вымыли руки и только после этого одновременно загалдели, рассказывая только что проснувшейся маме про наши приключения, — сама не знаю почему, но с сильными сокращениями и пропусками. Наверное, потому что мамина мигрень так и не прошла, а от переживаний за нас могла только усилиться.

Слушая про странноватых, малочисленных и недружелюбных местных, мама понимающе кивала, правда, с осторожностью. Странными они ей, видимо, не показались. На отсутствующую лошадь, которая могла бы нас вывезти отсюда, она тоже отреагировала без удивления. Только и сказала:

— Отлично, гужевой транспорт на экологически чистом топливе.

Леся прямо подобралась от неожиданности. Под таким углом она страшную лошадь никогда не рассматривала. Я уж подумала, что сестра начнет рассуждать, что машины нам больше не нужны, пойдемте искать лошадей. Может, и стала бы, не продолжи мама задумчиво:

— Но как они тогда продукты в магазин завозят, на тройках, что ли? Что-то они темнят.

Леся тут же встрепенулась:

— Это очень подозрительно! И очень странно!

Но мама возразила печально:

— Это-то как раз не странно. Просто никто из местных не горит желанием решать наши проблемы и дергаться ради нас. Вот и придумывают какие-то левые оправдания, чтобы мы от них отстали. И папа, похоже, подзастрял в этой Никоноровке.

Она показала фотку, пришедшую от папы. Он стоял на фоне каких-то комбайнов и сарая и делал несчастный вид, чтобы мы пожалели бедняжку. Но пока мы больше жалели самих себя.

— Лучше мы бы подзастряли там вместе с ним! — буркнула Леся, сразу забыв о гужевом транспорте.

— И не говори, Лисенок! И связь там устойчивая, и еда нормальная. Не то что в этой... Жабалакне.

— В следующий раз будем все делать вместе!

— Надеюсь, Котенок, мы больше в такую неприятную ситуацию и не попадем. Да, забавно: папа очень возмущался, что ему все время обещают сделать машину завтра.

Несмотря на неприятную для нас ситуацию, мы втроем дружно расхохотались, потому что «завтра» было папиным любимым словечком. Он никогда не отказывал нам, уверенно убеждал, что обязательно выполнит просьбу, только не сегодня. Завтра. А когда завтра превращалось в сегодня, то время выполнения обещанного автоматически переносилось на следующий день. И еще на следующий, то есть на завтра. Иногда это завтра растягивалось на несколько месяцев.

А вот, оказывается, не очень-то приятно получать такое по отношению к себе! Если бы мы узнали про эти «завтраки» непосредственно в разговоре, то непременно подкололи папу и вместе посмеялись бы. Но сейчас мы только сфоткались с еще более несчастными, чем у папы, физиономиями, и отправили ему.

Фотография так долго грузилась, что крутящееся колесико загрузки начало гипнотизировать, погружая в сон. Мама поднимала и вертела телефон под разными углами, надеясь уловить капризную связь.

А я подумала, что если бы дела в Никоноровке были совсем плохи, то папа не стал бы там задерживаться, нашел бы способ добраться до нас. Но уж если терпит, то надежда на скорый ремонт нашей машины реально есть. Надо просто подождать.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Совсем успокоенные и уверенные, что папа скоро все-таки приедет и нас отсюда увезет, мы с Лесей слопали по печеньке (по парочке печенек). А потом я подсела к молчавшему радиоприемнику. Мы его вроде и не выключали, но и у пиратской станции, должно быть, существовал перерыв на обед или что там у радиостанций бывает. Однако, когда я в поисках новых волн крутанула колесико настройки, в эфир опять выплыло все то же радио.

ИЗ РАДИОПРИЕМНИКА

ИЗ ДЕТСКОЙ НОЧЬЮ ВЫХОДИТЬ НЕЛЬЗЯ. НАДО ТЕРПЕТЬ, НЕ ПИТЬ ПЕРЕД СНОМ. И СВЕТ НЕЛЬЗЯ ВКЛЮЧАТЬ. ДАЖЕ СЛАБЕНЬКИЙ НОЧНИК ЗАГОНЯЕТ ТЬМУ В КОРИДОР, УТРАМБОВЫВАЕТ ТАМ В ПЛОТНЫЙ КУБИК. ПРИДЕТСЯ СТОЯТЬ И ЖДАТЬ, КОГДА ГЛАЗА ПРИВЫКНУТ И НАЧНУТ ИЗ ЭТОЙ ПЛОТНОСТИ ВЫХВАТЫВАТЬ ЗНАКОМЫЕ ОЧЕРТАНИЯ. И НЕЗНАКОМЫЕ ТОЖЕ ВЫХВАТЯТ, ПОЭТОМУ НЕЛЬЗЯ СМОТРЕТЬ. СОВЕРШЕННО НИ К ЧЕМУ СМОТРЕТЬ. ДНЕМ ВСЕ БЫЛО ИЗУЧЕНО, ДО МИЛЛИМЕТРА ПРОВЕРЕНО.

С КРОВАТИ НОГИ ОПУСКАТЬ БЫСТРО, ЗАДЕРЖАВ ДЫХАНИЕ. ПОДОШВЫ ПЛОТНО ПРИЖАТЬ К ПОЛУ. ИДТИ НА СЧЕТ ЧЕТЫРЕ. ВСЕГДА ЧЕТЫРЕ. ЦИФРА РИСУЕТСЯ ЧЕТЫРЬМЯ ПАЛОЧКАМИ, РОВНО ЧЕТЫРЕ ОДИНАКОВЫЕ ПАЛОЧКИ.

ОТ КРОВАТИ ДО ДВЕРИ — ЧЕТЫРЕ ШАГА, ЕСЛИ ИДТИ, ТОЧНО ПРИСТАВЛЯЯ ПЯТКУ ПРАВОЙ НОГИ К БОЛЬШОМУ ПАЛЬЦУ ЛЕВОЙ, А ПОТОМ ПЯТКУ ЛЕВОЙ НОГИ — К БОЛЬШОМУ ПАЛЬЦУ ПРАВОЙ. ЧЕТЫРЕ ШАГА ОТ КОМНАТЫ НАПРАВО, ПОТОМ СНОВА НАПРАВО ДВА ШАГА. НЕ ТРИ И ТОЛЬКО НЕ ЧЕТЫРЕ! ЗДЕСЬ НИ В КОЕМ СЛУЧАЕ НЕ ЧЕТЫРЕ!

ПОТОМУ ЧТО СРАЗУ НАЧИНАЕТСЯ КУХНЯ. ДВЕРИ У КУХНИ НЕТ, ПРОСТО ПРОДОЛЖЕНИЕ КОРИДОРА. ЕСЛИ НАСТУПИШЬ НА ВООБРАЖАЕМЫЙ ПОРОГ, ТАМ СРАЗУ ЗАВОЗИТСЯ, И ЯКОБЫ МАМИН ГОЛОС СПРОСИТ:

— ТЫ ВЕДЬ НЕ ХОЧЕШЬ, ЧТОБЫ С МАМОЙ ЧТО-ТО СЛУЧИЛОСЬ?

СИДИТ В ТЕМНОТЕ И СМОТРИТ ЖАДНО И ГОЛОДНО. НЕ ВИДНО, НО ТАК И СМОТРИТ. ВСЕГДА ТАК СМОТРИТ. СЛЕДИТ ЗА КАЖДЫМ ДВИЖЕНИЕМ.

НАДО ТОЖЕ СЛЕДИТЬ. РОВНОЕ КОЛИЧЕСТВО ШАГОВ. НЕЛЬЗЯ ПЕРЕПУТАТЬ. И ШУМНО ДЫШАТЬ НЕЛЬЗЯ. И СГЛАТЫВАТЬ, ХОТЯ ОЧЕНЬ ХОЧЕТСЯ, ПУСТЬ БЕЖИТ ПО ПОДБОРОДКУ СЛЮНА. ПОТОМ СОТРЕШЬ. НИЧЕГО НЕЛЬЗЯ, ОСОБЕННО КОГДА СЛЫШИШЬ, БУДТО ТАМ МАМА. ПРОВЕРЯТЬ НЕЛЬЗЯ.

ЧЕТЫРЕ ДНЯ НАЗАД ВЕЧЕРОМ, КОГДА ЕЩЕ МАМА ПРИШЛА ПОПРАВИТЬ ОДЕЯЛО ПЕРЕД СНОМ, НА КУХНЕ БУДТО ЧТО-ТО УПАЛО. КАК КОТ СПРЫГНУЛ. ТОЛЬКО У НИХ НИКОГДА НЕ БЫЛО КОТА. МАМА ГОВОРИТ, ЧТО АЛЛЕРГИЯ, НО НА САМОМ ДЕЛЕ ОНА ПРОСТО НЕ ХОЧЕТ ЗАВОДИТЬ ДОМАШНИХ ЖИВОТНЫХ. БОИТСЯ ОБИДЕТЬ ПРАВДОЙ И ПРИДУМЫВАЕТ. НО НЕТ НИКАКОЙ АЛЛЕРГИИ.

В ГОСТЯХ СТО РАЗ ВОЗИЛИСЬ И СО СМЕШНОЙ СОБАКОЙ НЕИЗВЕСТНОЙ ПОРОДЫ - ОДНО УХО ТОРЧИТ, ДРУГОЕ ВИСИТ, КАК ТРЯПОЧКА, И ВНУТРИ УХА БУДТО БАРХАТ. И КОТ ЛЕНИВЫЙ, ТОЛСТЫЙ, ТОЛЬКО КОНЧИКОМ ХВОСТА ДЕРГАЕТ. ЕСЛИ ЕГО ТИХОНЬКО ПОГЛАДИТЬ, ТО НЕ УБЕЖИТ.

НА КУХНЕ БЫЛ ШУМ, И МАМА ПОШЛА ПРОВЕРЯТЬ. ОНА СОВСЕМ НЕ ВОЛНОВАЛАСЬ. И ЗА НЕЕ ТОЖЕ НИКАКОГО ВОЛНЕНИЯ НЕ БЫЛО. ТОЛЬКО ОНА НЕ ВЕРНУЛАСЬ, НЕ ПРИШЛА РАССКАЗАТЬ, ЧТО ТАМ. И ТЕПЕРЬ СИДИТ В ТЕМНОТЕ. И ТОГДА СИДЕЛА. КТО Ж ЗНАЛ, ЧТО НЕЛЬЗЯ СВЕТ ВКЛЮЧАТЬ.

— ТЫ ВЕДЬ НЕ ХОЧЕШЬ, ЧТОБЫ С МАМОЙ ЧТО-ТО СЛУЧИЛОСЬ?

НЕЛЬЗЯ СМОТРЕТЬ В ГЛАЗА. И РАССКАЗЫВАТЬ НИКОМУ НЕЛЬЗЯ.

ЕСЛИ ПИТЬ ИЗ-ПОД КРАНА В ВАННОЙ, ТО ВОДА НЕ ТАКАЯ УЖ И ПРОТИВНАЯ. БЕЗВКУСНАЯ. СНАЧАЛА БЫЛО СТРАШНО, ЧТО МОЖЕТ ЖИВОТ ЗАБОЛЕТЬ. А ВЕДЬ РАССКАЗЫВАТЬ НИКОМУ НЕЛЬЗЯ!

— ТЫ ВЕДЬ НЕ ХОЧЕШЬ, ЧТОБЫ С МАМОЙ ЧТО-ТО СЛУЧИЛОСЬ?

А ПАЧКУ ПЕЧЕНЬЯ. ЕСЛИ ПОНЕМНОГУ ЕСТЬ И ВОДОЙ ЗАПИВАТЬ ИЗ-ПОД КРАНА, МОЖНО НАДОЛГО РАСТЯНУТЬ. ЕСЛИ ЕСТЬ, КОГДА ЖИВОТ СОВСЕМ УЖЕ ПОДВОДИТ, КОГДА НЕПРИЯТНО СОВСЕМ И ГОЛОВА НЕМНОГО КРУЖИТЬСЯ НАЧИНАЕТ. ПАЧКУ УДАЛОСЬ ДНЕМ ВЗЯТЬ, ПРОСТО ЛЕЖАЛА НЕДАЛЕКО.

ПО ТЕЛЕФОНУ ТОЖЕ НАДО ОТВЕЧАТЬ САМОМУ. ЧТО МАМА ТОЛЬКО ЧТО УШЛА. ЕСЛИ КТО-ТО ЗНАКОМЫЙ, ТО УШЛА В МАГАЗИН. ИЛИ, ЕСЛИ ДНЕМ, ТО УШЛА НА РАБОТУ. ЕСЛИ ЗВОНИЛИ С РАБОТЫ, ТО УШЛА В ПОЛИКЛИНИКУ.

А ПОТОМ ПРИШЛА БАБУШКА. ОНА СВОИМИ КЛЮЧАМИ ОТКРЫЛА, ДАЖЕ ЗВОНИТЬ НЕ СТАЛА В ДВЕРНОЙ ЗВОНОК. САМ БЫ НИ ЗА ЧТО НЕ ОТКРЫЛ.

— ТЫ ВЕДЬ НЕ ХОЧЕШЬ, ЧТОБЫ С МАМОЙ ЧТО-ТО СЛУЧИЛОСЬ?

НЕ ХОТЕЛ! НЕ ХОТЕЛ!

ЛОТОМ БАБУШКА ОЧЕНЬ ПЛАКАЛА. ВМЕСТЕ ПЛАКАЛИ.

— КАК ТЫ ЖИЛ ОДИН ВСЕ ЭТИ ДНИ?

ПРИШЛА ПОЛИЦИЯ, ОДНА ТЕТЕНЬКА ОЧЕНЬ ЛАСКОВО ЗАДАВАЛА МНОГО ОДНИХ И ТЕХ ЖЕ ВОПРОСОВ, ТОЛЬКО РАЗНЫМИ СЛОВАМИ.

ОЧЕНЬ НЕ ХОТЕЛ. ЧТОБЫ С МАМОЙ ЧТО-ТО СЛУЧИЛОСЬ. ЕСЛИ МОЛЧАТЬ, ТО ВЕДЬ ЕЩЕ МОЖНО МАМУ ВЕРНУТЬ?

КРОМЕ БАБУШКИ ТЕПЕРЬ НИКОГО. У НЕЕ КВАРТИРА ДАЖЕ БОЛЬШЕ, ЧЕМ МАМИНА. И ВСЕ РАВНО БАБУШКА В СВОЕЙ КОМНАТЕ КРОВАТЬ ПОСТАВИЛА. ЧТОБЫ НЕ БОЯЛСЯ.

ВСЕГДА ФОНАРЬ ВКЛЮЧАЕТСЯ ПЕРЕД ДОМОМ, СВЕТИТ ПРЯМО В ОКНО. БАБУШКА ЗАНАВЕШИВАЕТ СНАЧАЛА ТЮЛЕМ В МЕЛКУЮ РОЗОЧКУ, ПОТОМ БОРДОВОЙ ШТОРОЙ. КОТОРАЯ ПАХНЕТ ПЫЛЬЮ. ОСТАВЛЯЕТ НЕБОЛЬШУЮ ЩЕЛКУ С КРАЮ. БУДТО НОЧНИК.

А ЭТОЙ НОЧЬЮ ВСТАЛ В ТУАЛЕТ (ШЕСТЬ ШАГОВ ДО ДВЕРИ ИЗ КОМНАТЫ. ДВА ПО КОРИДОРУ). БАБУШКА СИДИТ В ТЕМНОТЕ. В КРЕСЛЕ. ГОЛОВУ ПОВЕРНУЛА:

— ТЫ ВЕДЬ НЕ ХОЧЕШЬ, ЧТОБЫ С БАБУШКОЙ ЧТО-ТО СЛУЧИЛОСЬ?

— Бедный мальчик...

Леся уже сидела, сжавшись в комочек, у мамы под рукой. И даже от печенья отказалась. Я напрасно крутила колесико настройки — никаких других волн не ловилось ни на каких частотах. Откуда же все-таки тикают эти проклятые часы? Из стен, что ли? Зачем вообще нужны часы, если на них невозможно посмотреть?

Я вздрогнула, когда из-под моей руки раздался голос, будто нарочно, будто подслушавший мои мысли.

ИЗ РАДИОПРИЕМНИКА

ЧАСЫ ТИКАЮТ, БУДТО КТО-ТО СУХО И РАЗМЕРЕННО ХЛОПАЕТ В ЛАДОШИ. И КАПЛИ ДОЖДЯ ПО КАРНИЗУ — МЕЛКАЯ ДРОБЬ, И ТИШИНА, ПОКА ПОРЫВ ВЕТРА СНОВА НЕ БРОСИТ ГОРСТЬ ВОДЫ В МОЕ ОКНО.

ХОРОШО ЛЕЖАТЬ В ТЕПЛОЙ ТЕМНОТЕ И СЛУШАТЬ. БУДТО ТЫ И НЕ ОДИН ВОВСЕ. БУДТО НЕ ОДИНОК.

В ДЕТСТВЕ ОЖИВШИЕ ИГРУШКИ — ОЖИДАЕМАЯ РЕАЛЬНОСТЬ, ДЛЯ ВЗРОСЛОГО ОЖИВШИЕ ИГРУШКИ — НЕЖЕЛАННЫЙ КОШМАР.

БАБУШКА ПОЕТ КОЛЫБЕЛЬНУЮ, ПОКА МАМА ЗАНЯТА. НЕ МОЖЕТ ПРИЙТИ. ОСТАВЛЯЕТ У БАБУШКИ. У МАМИНЫХ РОДИТЕЛЕЙ СКУЧНО, ПАХНЕТ СТАРОСТЬЮ. ОДИНОКО. БАБУШКА ПОЕТ, ПОХЛОПЫВАЕТ ПО ПЛЕЧУ:

— БАЙ-БАЙ ДА ЛЮЛИ!

ХОТЬ СЕГОДНЯ УМРИ.

ЗАВТРА МОРОЗ,

СНЕСУТ НА ПОГОСТ.

МЫ ПОПЛАЧЕМ-ПОВОЕМ.

В МОГИЛУ ЗАРОЕМ.

НЕ ЗАПРУ ВОРОТИЧЕК,

НЕ КЛАДУ ЗАЛОЖЕЧКИ,

ПРИХОДИ ВЕЧЕРОМ ПРИДЕШЕНЬКО,

УТРОМ РАНЕШЕНЬКО,

СРЕДИ БЕЛОГО ДА ДНЯ.

ПРИХОДИ ДОМОЙ.

Мама прислушалась, и ее выражение лица из недоверчивого сделалось непонимающим:

— Что-то я первый раз слышу такую колыбельную. Не слишком ли она... как бы это сказать... похоронная?

— А про волчка, по-твоему, добренькая? — хмыкнула Леся, уже пригревшаяся у мамы под боком, переставшая жалеть неведомого мальчика и впавшая в свое обычное состояние. — Пришел волк, загрыз младенца.

— Да, мам, ты обещала рассказать про мертвых младенцев! — встряла я.

— Постой, Инка. Нет, тут другое. Про волчка — колыбельная предостерегающая. И ваша бабушка, например, всегда пела: «Ты, волчок, не приходи, нашу детку не буди. Дочку мы не отдадим, дочка нам нужна самим». А тут какой-то прямо Чак Паланик, только народный фольклор. Впрочем, у него тоже про фольклор было, африканский... Неважно, вам все равно его еще рано читать. Но первый раз слышу, чтобы наши, отечественные... — Мама удивленно покачала головой: — Я отказываюсь верить!

Мы с Лесей переглянулись.

«Как ваша мамка вас спасет?» — если она уверена, что все вокруг добренькие, и отказывается видеть обратное.

И тут радио внезапно обратилось к нам, слушателям. Это было очень странно. Ведь раньше истории не предполагали никакой обратной связи, а тут вдруг какое-то ток-шоу.

ИЗ РАДИОПРИЕМНИКА

А ВОТ ЗАГАДКА ВАМ, ПОСЛУШАЙТЕ ДА ПОДУМАЙТЕ.

— ИДУТ-ИДУТ ЛЕСОМ,

ПОЮТ КУРОЛЕСОМ,

НЕСУТ ДЕРЕВЯННЫЙ ПИРОГ С МЯСОМ.

БАБУШКА МНЕ ПЕЛА, ПЕРЕДАТЬ ВЕЛЕЛА:

— ЧТО НЕСУТ, ДЕТОЧКА? ЧТО НЕСУТ?

И ГЛАЗА МНЕ ЛАДОНЬЮ ЗАКРЫВАЕТ: МОЛ, СПИ, СПИ.

А ЧТО НЕСУТ-ТО? ЗНАЕТЕ?

— Это какая-то викторина теперь пошла? — Мама скорчила недоумевающую гримасу.

— Мы-то знаем! — хвастливо сообщила радиоприемнику Леся, к нашему с мамой большому удивлению, а потом повернулась и, понизив голос, будто радиоведущий мог ее подслушать, спросила:

— Мам, а что это такое?

— Понятия не имею. Какая-то бессмыслица.

Мама пожала плечами, а я вставила:

— Куролесица.

Синдром отличницы не давал моей сестрице успокоиться. Леся хотела было забить в поисковике, но страница грузилась так медленно, что она плюнула и выключила телефон.

А мама задумалась, но не над загадкой:

— Кстати, кто-нибудь из вас слышал, они так и не озвучили название своей радиостанции?

Мы с Лесей синхронно покачали головами. Мало того, даже рекламных вставок нет. Что за странное радио!

— Так и есть, какие-то местные энтузиасты-любители, — убежденно сказала мама. — Заняли незаконно радиоволну и болтают всякую чушь.

— Мам, но ведь интересно! — возразила Леся.

— М-да... Странное дело, что мне все эти байки мигрень успокаивают. А так вообще непедагогично, что я вам разрешаю это слушать. Не слушайте!

И мы втроем весело расхохотались над абсурдностью запрета. Только мама сразу сморщилась и смеяться перестала.

Словно услышав мамино разрешение, по радио смущенно кашлянула молодая девушка, явно собираясь нам что-то рассказать.

Вообще паузы в вещании были совершенно непредсказуемы и непонятны. Иногда я была уверена, что радиоприемник либо наконец-то сломался, либо в розетку перестало поступать электричество, либо радиостанции уже надоело вещать.

А иногда создавалось впечатление, что паузы между историями были просто временем, необходимым одному рассказчику, чтобы уйти, а другому — чтобы прийти. Именно так.

Сменялись люди, говорящие в прямом эфире в микрофон, а вовсе не одинокий ведущий где-то в своей пиратской каморке менял запись за записью, или как там, не знаю, на радио устроено.

Вот как мне представлялось.

ИЗ РАДИОПРИЕМНИКА

...МЫ ТОГДА ПОСЛЕ ПАРЫ РЕШИЛИ ПРОГУЛЯТЬСЯ. ПОГОДА БЫЛА ПРЯМО ПО-ЛЕТНЕМУ ЖАРКАЯ. И КАТЮХА В СВОЕЙ НОВЕНЬКОЙ ВЕЛЬВЕТОВОЙ КУРТКЕ ТАК ВСПОТЕЛА, ЧТО ТЕПЕРЬ ОТКАЗЫВАЛАСЬ ЕЕ СНИМАТЬ, ЧТОБЫ НИКТО НЕ ЗАМЕТИЛ ПОТНЫХ КРУГОВ ПОД МЫШКАМИ. НА САМОМ ДЕЛЕ, ДУМАЮ, ОНА ПРОСТО ДИКО ВЛЮБИЛАСЬ В СВОЮ ЭТУ КУРТКУ И ГОТОВА БЫЛА ТЕРПЕТЬ ЛЮБЫЕ ИСПЫТАНИЯ.

ДОЙДЯ ДО ДЕТСКОЙ ПЛОЩАДКИ В НЕБОЛЬШОМ ПАРКЕ, МЫ С КАТЮХОЙ ПРИСЕЛИ НА СВОБОДНЫЙ КРАЙ СКАМЕЙКИ, НА САМОМ СОЛНЦЕ. ВСЕ БАБУШКИ-МАМЫ-НЯНИ СТАРАЛИСЬ, НАОБОРОТ, СПРЯТАТЬСЯ В ТЕНЬ. ЕЩЕ БЫ. СТОЛЬКО ВРЕМЕНИ ТОРЧАТЬ НА СОЛНЦЕПЕКЕ. ЭТО МЕЛОЧИ ВСЕ НИПОЧЕМ. ИГРАЮТ И ИГРАЮТ.

И НАМ С КАТЮХОЙ ТОЖЕ, ДАЖЕ В ЕЕ КУРТКЕ. МЫ ВЫТЯНУЛИ НОГИ. РАДУЯСЬ, ЧТО НАС НИКТО НЕ ГОНИТ, И ЛЕНИВО СМОТРЕЛИ НА СОВЕРШЕННО ХАОТИЧНОЕ ДВИЖЕНИЕ МАЛЫШНИ. И ОБЕ АЖ ПОДСКОЧИЛИ ОТ НЕОЖИДАННОСТИ, КОГДА ДЕТСКУЮ ПЛОЩАДКУ ПРОРЕЗАЛ КРИК.

ДА, ОНА И РАНЬШЕ ЗВАЛА, НО ОБЫДЕННО, НИЧЕГО ОСОБЕННОГО. ВСЕ ПЕРИОДИЧЕСКИ ОКЛИКАЮТ СВОЕГО РЕБЕНКА. НО ТЕПЕРЬ ЯВНО ПРОИЗОШЛО ЧТО-ТО БОЛЕЕ СЕРЬЕЗНОЕ, ЧЕМ ССОРА ИЗ-ЗА ТОГО, ЧЬЯ ОЧЕРЕДЬ СПУСКАТЬСЯ С ГОРКИ ИЛИ КТО ЗАЙМЕТ КАЧЕЛИ.

ЖЕНЩИНА ЗАДЫХАЛАСЬ ОТ УЖАСА, ТРЯСУЩИЕСЯ ГУБЫ ПОСИНЕЛИ. ВОКРУГ ЛЮДИ НЕПРОИЗВОЛЬНО ПОНИЖАЛИ ГОЛОС, ОБЪЯСНЯЯ, ЧТО СЛУЧИЛОСЬ. ИЗ-ЗА ЭТОГО СЛОВНО ШЕЛЕСТ ПРОКАТИЛСЯ ПО ПЛОЩАДКЕ: «РЕБЕНОК ПРОПАЛ, МАЛЕНЬКИЙ МАЛЬЧИК!»

СЛОВНО ЭТОТ ШЕПОТ МОГ КАК-ТО ОГРАДИТЬ МАТЬ, НЕ РАНИТЬ ЕЕ ЕЩЕ БОЛЬШЕ. БУДТО БЫ ЭТО ВОЗМОЖНО.

ОНА МЕТАЛАСЬ —УХОЖЕННАЯ МОЛОДАЯ ЖЕНЩИНА, ТОЛЬКО ЧТО СПОКОЙНАЯ И СЧАСТЛИВАЯ, ТОЛЬКО ЧТО ПРИШЕДШАЯ С ЛЮБИМЫМ СЫНИШКОЙ ПОГУЛЯТЬ НА ЗНАКОМОЙ ПЛОЩАДКЕ. САМА НЕ ОСОЗНАВАЯ, РАЗДИРАЛА ФУТБОЛКУ НА ГРУДИ, РВАЛА ЕЕ, РВАЛА, БУДТО ЕЙ НЕ ХВАТАЛО ВОЗДУХА, И ПОВТОРЯЛА, КАК МАНТРУ:

— ТРИ С ПОЛОВИНОЙ ГОДА, ТРИ С ПОЛОВИНОЙ. ВИТЕНЬКА.

ЭТО НЕ МОГЛО ПОМОЧЬ, НО ОНА НАДЕЯЛАСЬ. ТОЛЬКО ЧТО БЫЛ ЗДЕСЬ, ИГРАЛ ВМЕСТЕ С ДРУГИМИ РЕБЯТАМИ. СТО РАЗ ПЕРЕЛЕЗАЛ ТУДА И ОБРАТНО ЧЕРЕЗ ЯРКО-ЖЕЛТУЮ ЛЕСТНИЦУ. И ПРОПАЛ. НО ВЕДЬ НЕКУДА, НЕКУДА.

МЫ УЖЕ НАЧАЛИ ИСКАТЬ В СЕТИ КОНТАКТЫ ПОИСКОВЫХ СЛУЖБ, КОГДА КАКОЙ-ТО МУЖЧИНА В СЕРОЙ ОДЕЖДЕ, КАК У МАЛЯРОВ, ЗА РУКУ МАЛЬЧИКА ПРИВЕЛ И ПРЯМО ПЕРЕД МАМОЙ ПОСТАВИЛ. ВООБЩЕ НЕПОНЯТНО, ОТКУДА ОН ВЗЯЛСЯ. ЕЩЕ ТАКАЯ КЕПОЧКА НА ГЛАЗА. МНЕ КАЖЕТСЯ, Я ТАКОГО ТИЛА В КАКОМ-ТО СОВЕТСКОМ ФИЛЬМЕ ВИДЕЛА, ОТТАЛКИВАЮЩИЙ ПЕРСОНАЖ.

НО ВОТ, ПРИВЕЛ. И КАК-ТО ВНИМАНИЕ СРАЗУ НА МАТЬ С ВНОВЬ ОБРЕТЕННЫМ СЫНОМ ПЕРЕКЛЮЧИЛОСЬ. МЫ С КАТЮХОЙ ТЕЛЕФОНЫ СПРЯТАЛИ. КАКОЕ СЧАСТЬЕ, ЧТО НИКУДА ЗВОНИТЬ НЕ НАДО ПО ТАКОМУ ЖУТКОМУ ПОВОДУ. ВСЕ, КОНЕЧНО, СГРУДИЛИСЬ, СВОИХ ДЕТЕЙ — К СЕБЕ ПОБЛИЖЕ, А САМИ ОБСУЖДАЮТ, ПЯЛЯТСЯ. ЖЕНЩИНА ЭТА МОЛОДАЯ ТРЯСЕТСЯ, МАЛЬЧИКА СВОЕГО ГЛАДИТ, ОБНИМАЕТ. А ОН ЖАЛОБНЫМ ГОЛОСОМ, Я САМА СЛЫШАЛА:

— МАМ, МНЕ КЛЮВИКИ СТУЧАТ В ГЛАЗА.

МНОГО РАЗ ПОВТОРИЛ. И ТУТ БАБКИ СТАЛИ ОБСУЖДАТЬ ЭТОГО ТИПА, КОТОРЫЙ ВИТЕНЬКУ ПРИВЕЛ. А ТОТ УЖЕ, КСТАТИ, ДЕЛСЯ КУДА-ТО. ТАК ВОТ, ГОВОРЯТ, ЭТОТ ЧЕЛОВЕК ПРИВЕЛ, ОН ЖЕ И УВОДИЛ. И ЛИЦА НИКТО НЕ ЗАПОМНИЛ, И НА ТЕЛЕФОН НЕ СНЯЛ.

ЧЕГО-ТО НАМ С КАТЮХОЙ СТАЛО ЖУТКОВАТО, И ДАЖЕ НА СОЛНЦЕ ЗЯБКО. МЫ ПОШЛИ С ПЛОЩАДКИ, А ПЕРЕД НАМИ КАК РАЗ ЭТА НЕСЧАСТНАЯ ЖЕНЩИНА С ВИТЕНЬКОЙ. ТОЖЕ, ВИДНО, РЕШИЛА УЙТИ ПОСКОРЕЙ.

И КОГДА ОНА ТАК СТРАШНО ЗАКРИЧАЛА, УПАЛА НА ЗЕМЛЮ, МЫ ПЕРВЫМИ К НЕЙ ПОДБЕЖАЛИ, ТАК ПОЛУЧИЛОСЬ.

Я НИКОГДА ПРИПАДКОВ НЕ ВИДЕЛА, ТОЛЬКО У ДОСТОЕВСКОГО ЧИТАЛА В «ИДИОТЕ». НЕ ЗНАЮ, ПОЧЕМУ ТАКАЯ ГЛУПОСТЬ В ГОЛОВУ ПРИШЛА. НАВЕРНОЕ, СОЗНАНИЕ ЦЕПЛЯЛОСЬ ЗА ЧТО-ТО ПРИВЫЧНОЕ, ШКОЛЬНОЕ, СТО РАЗ РАССКАЗАННОЕ, НЕ С ТОБОЙ СЛУЧИВШЕЕСЯ, А С КАКИМ-ТО ВЫДУМАННЫМ ПЕРСОНАЖЕМ.

ОНА БИЛАСЬ, БИЛАСЬ, СКРЕБЛА АСФАЛЬТ И ЗЕМЛЮ ГАЗОНА.

КАТЮХУ РВАТЬ НАЧАЛО, ПРЯМО НА СЕБЯ, НА ВЕЛЬВЕТОВУЮ ЕЕ КУРТКУ.

ВИТЕНЬКА, ТРИ С ПОЛОВИНОЙ ГОДИКА... ПОД КУСТОМ ЛЕЖИТ, ПРЯМО РЯДОМ С ДОРОЖКОЙ. РУЧКИ К СЕБЕ ПРИЖАЛ, НОЖКИ РАСКИНУЛ. ТОЛЬКО ЧТО ЖЕ ШЕЛ, ВСЕ БЫЛО ХОРОШО. СЧАСТЛИВОЕ ЗАВЕРШЕНИЕ ИСТОРИИ, КОТОРАЯ МОГЛА БЫ БЫТЬ ЖУТКОЙ...

МОГЛА БЫ НЕ БЫТЬ ЖУТКОЙ,_

У МЕНЯ В ГРУДИ КАКАЯ-ТО ПЫЛЬНАЯ ПОДУШКА ДЫХАНИЕ ЗАБИЛА. И ХОЧУ МОРГНУТЬ, ХОЧУ ВДОХНУТЬ, А НЕ МОГУ. МНЕ СТРАШНО, ОЧЕНЬ СТРАШНО, И Я НЕ ПОНИМАЮ, ПОЧЕМУ НЕ МОГУ ОТВЕРНУТЬСЯ. ЗАЖМУРИТЬСЯ, УБЕЖАТЬ.

ЛЕЖИТ МАЛЕНЬКИЙ. И КЛЮВИКИ В ГЛАЗАХ.

КАК ТАКОЕ МОЖЕТ БЫТЬ? ОН ЖЕ ВЕРНУЛСЯ НА ПЛОЩАДКУ! ЕГО ЖЕ ЭТОТ МУЖИК ВЕРНУЛ НА ПЛОЩАДКУ! ОН ЖЕ ШЕЛ! КОГО ЖЕ ЕГО МАМА ТОГДА ВЕЛА?

МАЛЕНЬКИЕ, ОСТРЫЕ. КАК У СОРОКИ, ТОЛЬКО МАЛЕНЬКИЕ. КЛЮВИКИ.

ТОРЧАТ ИЗНУТРИ...

— Как у того Ивашки. — Лесю передернуло, будто от холода.

— Может, тебе не стоит больше слушать это радио? — на всякий случай уточнила я даже раньше мамы.

Но Леся упрямо мотнула головой:

— Да почему это? И вовсе мне не страшно! Я бы никогда с незнакомцем не пошла...

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Я подумала, может, поиграть в телефон? Хватит уже слушать эти жутковатые байки. История про кражу детей сама по себе всегда страшная.

Из ладони внезапно, заставив меня едва не вскрикнуть от испуга, выскользнул мишка и закачался на цепочке, улыбаясь своими острыми зубками. Брелок, который настолько давно висел на телефоне, что я даже не обращала на него внимания. Теперь же забавная пластиковая зверушка в виде кровожадного плюшевого медвежонка, обыкновенная игрушка, почти что талисман, который я ставила перед собой во время контрольных на удачу, выглядела отнюдь не дружелюбно. Мне перестали нравиться и его зубастая улыбочка, и вытаращенные глазки, которые, казалось, моргали, когда мишка раскачивался на своей цепочке вперед-назад. Конечно, в сумерках всего этого видеть я не могла, но ничто не мешало додумать. Все очень некстати.

Даже вертеть в руках мишку-брелок было неприятно. Будто царапается чем-то. Стараясь не встречаться с мишкой взглядом, я быстро отцепила дурацкий брелок и сунула в карман. Никакую удачу он не приносит.

Играть перехотелось. Я почистила еще одно яблоко, аккуратно нарезала на дольки и разложила на тарелке. И только собралась отправить кусочек в рот, как радио снова ожило. Я чуть не поперхнулась от неожиданности.

— Заказываю не про детей! — громко сказала Леся.

— Ага, — откликнулся в ответ мужской голос из радиоприемника.

Стало слышно, как рассказчик чиркнул спичкой. Пламя зашипело, и он то ли прикурил, то ли свечку зажег.

ИЗ РАДИОПРИЕМНИКА

...ТИХО! А, ЭТО ДОСКИ РАССЫХАЮТСЯ. А ТЕПЕРЬ РАССКАЖУ. ГДЕ СЛУЧИЛОСЬ-ТО СО МНОЙ, ПРО ТЕ МЕСТА.

ОХ, ЧТО-ТО СИЛЬНО НАТОПИЛ Я, АЖ ЖАРКО ТУТ... НЕ-НЕ, ДВЕРЬ НЕ ОТКРЫВАЙ! ПРИКРОЙ УЖЕ. СМОТРИ. ТЕМЕНЬ КАКАЯ. НЕ ВИДАТЬ НИЧЕГО. ДВЕРЬ ПРИКРОЙ, ПРАВИЛЬНО.

ТАК ВОТ КАКОЕ ДЕЛО. НА МОЕМ ОХОТНИЧЬЕМ УЧАСТКЕ ЕСТЬ ИЗБУШКА ЗАБРОШЕННАЯ — ЭТО ВЗДЫМЩИКОВ ИЗБУШКА. И ЛАБАЗ ТОЖЕ СТРОИЛИ ВЗДЫМЩИКИ, И ОХОТИЛИСЬ С НЕГО. ДО СИХ ПОР ДОСКИ ПЛАТФОРМЫ И БОРТА КРЕПКИЕ, СДЕЛАН ЛАБАЗ НА СОВЕСТЬ. МЕТРОВ ПЯТЬСОТ ОТ ИЗБУШКИ, ТРИ СОСНЫ РЯДЫШКОМ СТОЯТ, ТАМ НА ВЕТКАХ НАСТИЛ.

ВООБЩЕ МНОГО ПО ТАЙГЕ ТАКИХ ЗАБРОШЕННЫХ ЗАИМОК И ЗАСИДОК. ПО-ВСЯКОМУ БЫВАЕТ В ЖИЗНИ. КОГДА ЧЕЛОВЕК ДЛЯ СЕБЯ ДЕЛАЛ. А ПОТОМ СЛУЧИЛИСЬ КАКИЕ-ТО ЖИЗНЕННЫЕ ОБСТОЯТЕЛЬСТВА, И БРОСИЛ ВСЕ, А ПЕРЕДАТЬ НЕКОМУ. ИЛИ КОГДА ПОСЛЕ ТРАГЕДИИ БРОСИЛИ.

А ИЗБУШКА СОВСЕМ НЕПРИГОДНАЯ ДЛЯ ИСПОЛЬЗОВАНИЯ. ЕЕ КАК БРОСИЛИ, ТАК ОНА ОТ ВРЕМЕНИ ЗАВАЛИЛАСЬ. В ЛЮБОМ ЖИЛЬЕ НАДО ХОТЯ БЫ РАЗ В ГОД БЫВАТЬ, ИНАЧЕ ПРОПАДАЕТ ОЧЕНЬ БЫСТРО. И БРЕВНА ГНИТЬ НАЧИНАЮТ, И КРЫША ТРЕСКАЕТСЯ. ОЧЕНЬ БЫСТРО В НЕГОДНОСТЬ ПРИХОДИТ, ТАКОЕ УДИВИТЕЛЬНОЕ СВОЙСТВО. ТЫ В ДЕРЕВНЕ ЗАБРОШЕННОЙ КОГДА-НИБУДЬ БЫЛ? ИНОГДА ДОМА ОСТАВЛЯЮТ КАК ЕСТЬ, ХОТЬ СЕЙЧАС ЗАСЕЛЯЙСЯ И ЖИВИ. А ПРИХОДИШЬ: ТО ТАМ ПОКОСИЛОСЬ, ТО ТУТ В ТРУХУ РАССЫПАЛОСЬ. РЕДКО КАКОЙ ИЗБЕ ВЕЗЕТ.

ТИХО! СЛЫШИШЬ? А, ВЕТЕР.

У МЕНЯ ДРУГ БЫЛ, ВИТАЛИЙ. ОН СРАЗУ В ТАКИХ СЛУЧАЯХ СКАЗКУ ПРО ЛИПОВУЮ НОГУ ВСПОМИНАЛ. СКЫРЛЫ-СКЫРЛЫ, ЛИПОВАЯ НОГА, ЗНАЕШЬ? СКАЗОЧКА ДЕТСКАЯ, СТРАШНЕНЬКАЯ, ЕСЛИ ТАК ПОСУДИТЬ. НУ ТАМ ПРО МЕДВЕДЯ, КОТОРЫЙ БУДТО И НЕ СОВСЕМ МЕДВЕДЬ. РАНЬШЕ-TO СЧИТАЛОСЬ, В СТАРИНУ, — СКАЗКИ, СТАЛО БЫТЬ, — ЧТО МЕДВЕДЬ — ЭТО, ЗНАЧИТ, БЫВШИЙ ЧЕЛОВЕК. ТИПА ОБОРОТЕНЬ. ЕГО ПРОСТО ТАК НЕЛЬЗЯ УБИВАТЬ. ТЫ ОСВЕЖЕВАННЫХ МЕДВЕДЕЙ КОГДА-НИБУДЬ ВИДЕЛ, НЕТ? У МЕДВЕДИЦЫ КЛЮЧИЦЫ СИЛЬНО ВЫПИРАЮТ, КАК ЖЕНСКАЯ ГРУДЬ. НУ ВОТ ОТТУДА И ПОШЛО, ЯКОБЫ ЭТО ЛЮДИ В ШКУРЕ, ОБОРОТНИ. И МЕДВЕЖЬЕ МЯСО ЕСТЬ НЕЛЬЗЯ, И МЕДВЕДЮ ЧЕЛОВЕЧЬЕ ЕСТЬ НЕЛЬЗЯ, ПОТОМУ ЧТО КАННИБАЛИЗМ ПОЛУЧАЕТСЯ.

А СТАРИК ЛАПУ МЕДВЕДЮ ОТРУБИЛ ТОПОРОМ И ДОМОЙ СТАРУХЕ ПРИНЕС, А ОНА НА ОБЕД СВАРИЛА. СТАРУХА ПО ТАКОМУ ЗАКОНУ, ВЫХОДИТ, ТАБУ НАРУШИЛА, ЖИЗНЬЮ ЗА ТО И ПОПЛАТИЛАСЬ СО СВОИМ СТАРИКОМ. ПОТОМУ ЧТО МЕДВЕДЬ СЕБЕ ЛИПОВУЮ НОГУ СДЕЛАЛ, В ИЗБУ К НИМ ВВАЛИЛСЯ И ЗА СВОЮ НОГУ САМ ИХ СОЖРАЛ. НО СНАЧАЛА ВСЮ СКОТИНУ ПОДЪЕЛ. А КОГДА ХОДИЛ, ТО НОГОЙ СКРИПЕЛ: СКЫРЛЫ-СКЫРЛЫ. НУ СТАРАЯ НАРОДНАЯ СКАЗКА, ДЕТСКАЯ!

ВОТ МЫ, ДОПУСТИМ, СИДИМ С НИМ, С ВИТАЛИЕМ, КАК С ТОБОЙ СЕЙЧАС, В ИЗБУШКЕ, ВЕТЕР ДЕРЕВЬЯМИ ШУМИТ. И ВИТАЛИЙ НАЧИНАЕТ ПРОТИВНЫМ ТАКИМ ГОЛОСОМ:

— СКЫРЛЫ-СКЫРЛЫ, МОЯ ЛИПОВАЯ НОГА!

ВРОДЕ СМЕШНО, А ИНОЙ РАЗ ПРОБИРАЛО. НУ ЭТО ТАК, ЛИРИКА.

ХОРОШИЙ ПАРЕНЬ БЫЛ, ВИТАЛИЙ. ЖАЛЬ, СПИЛСЯ, НЕ ВЫДЕРЖАЛ ВСЕГО ЭТОГО БЕСПРЕДЕЛА, КОГДА У НАС РУШИТЬСЯ НАЧАЛО...

ТАК ПРО ВЗДЫМЩИКОВ. ЭТО ИХ ИЗБУШКА БЫЛА. СЛОЖЕННЫЙ ИЗ БРЕВЕН СРУБ МЕТРА ТРИ В ВЫСОТУ. НУ КАК ОБЫЧНО. ПОЛ ЗЕМЛЯНОЙ, МЕЛКИЕ ОКНА И НИЗКАЯ ДВЕРЬ. СОБСТВЕННО, ВОТ КАК У НАС С ТОБОЙ. ОБЫЧНАЯ ЗАИМКА.

КСТАТИ, ВОТ ИЗБУШКОЙ МОЖЕТ ЛЮБОЙ ПОЛЬЗОВАТЬСЯ. ТУРИСТ ИЛИ ОХОТНИК — ЛЮБОЙ. ПРИШЕЛ, ДОПУСТИМ, УСТАЛ, ЗАМЕРЗ, ДОЖДЬ ТАМ. НАТКНУЛСЯ ТЫ НА ИЗБУШКУ, ПОЖАЛУЙСТА, ЗАХОДИ, НОЧУЙ. ЗАМКОВ НА ДВЕРЯХ ТЫ НЕ УВИДИШЬ. ПРОСТО ПОДПИРАЛИ ИХ ПАЛОЧКОЙ. ЧТОБЫ ДВЕРЬ НЕ ОТКРЫЛАСЬ. И ДАЖЕ ЕСЛИ ХОЗЯИНА. ОХОТНИКА ТУТ НЕТ. И ДАЖЕ НЕ ЗНАЕШЬ ТЫ ЕГО. РАСПОЛАГАЙСЯ. ОБЫЧНО КТО ПРИХОДИТ НА ИЗБУШКУ В ОТСУТСТВИЕ ХОЗЯЕВ. ОСТАВЛЯЕТ ЗАПИСКУ. ЧТО БЫЛИ; ПОБЛАГОДАРЯТ, ЕСЛИ ЧАЙКУ ПОПИЛИ. ИЛИ ВЗЯЛИ ЕСЛИ ЧЕГО, ТОЖЕ ОБЯЗАТЕЛЬНО СООБЩАТ ОБ ЭТОМ В ЗАПИСКЕ. ЭТО ВОТ НА ИЗБУШКЕ, ПОТОМУ ЧТО ОНА ДЛЯ ВСЕХ. ЛЮДИ ДОЛЖНЫ ПОМОГАТЬ ДРУГ ДРУГУ В БЕДЕ И ВЗАМЕН НИЧЕГО НЕ ТРЕБОВАТЬ. ЕДИНСТВЕННОЕ, ПОСЛЕ СЕБЯ ПОРЯДОК НАВЕДИ, КАК ГОВОРИТСЯ, НЕ ПАКОСТИ, СОВЕСТЬ ИМЕЙ.

УЧАСТОК ТОТ РАНЬШЕ ДЛЯ ЗАГОТОВОК ИСПОЛЬЗОВАЛИ.

ТЫ ВОТ СПРАШИВАЛ, ЧТО ЗА ЗНАКИ, ЧТО ЗА СИМВОЛЫ. ТУТ ПОВСЮДУ, ПО ВСЕМУ УЧАСТКУ, ДА И ПО ВСЕЙ ТАЙГЕ, ЭТО ДЕЛО. ЕСЛИ ПО ТАЙГЕ ХОДИТЬ, ТО НА ДЕРЕВЬЯХ ТАКИЕ ПОДСОЧКИ БУДУТ, СОДРАННАЯ КОРА И НА СТВОЛЕ — КАРРЫ, ВОТ ЭТИ САМЫЕ НАРИСОВАННЫЕ ЕЛОЧКИ: СТВОЛ И ВЕТОЧКИ В РАЗНЫЕ СТОРОНЫ, УСЫ ТАК НАЗЫВАЕМЫЕ. ЖЕЛЕЗНУЮ ВОРОНКООБРАЗНУЮ БАНКУ ЗАКРЕПЛЯЮТ НА ДЕРЕВО, ДЕЛАЮТ КАК БЫ ЖЕЛОБ И УСЫ. И ЖИВИЦА ИДЕТ ПО НЕМУ В ВОРОНКУ. ЭТО КАК РАЗ КЕДРОВАЯ, СОСНОВАЯ СМОЛА, ЖИВИЦА. НАЗЫВАЕТСЯ ПРОЦЕСС СДАИВАНИЯ С ДЕРЕВА СМОЛЫ — «ВЗДЫМКА». ОТСЮДА И НАЗВАНИЕ — ВЗДЫМЩИК.

ЖИВИЦУ МНОГО ДЛЯ ЧЕГО ИСПОЛЬЗОВАЛИ. ДЛЯ КАНИФОЛИ, БАЛЬЗАМОВ ВСЯКИХ, СКИПИДАРА, КАУЧУКА, ЛАКОВ. И ДЛЯ МИКРОЭЛЕКТРОНИКИ. МНОГО ДЛЯ ЧЕГО. И ЗАГОТОВКОЙ ЕЕ ЗАНИМАЛОСЬ ЛЕСОХИМИЧЕСКОЕ ХОЗЯЙСТВО, В СОВЕТСКОЕ ВРЕМЯ. ДЛЯ ДЛЯ СБОРА И ЗАГОТОВКИ ЖИВИЦЫ В ТАЙГЕ НАБИРАЛИ БРИГАДЫ РАБОЧИХ. ВОТ ЭТИ САМЫЕ ВЗДЫМЩИКИ И ПОДГОТАВЛИВАЛИ ДЕРЕВЬЯ К ДОБЫЧЕ СМОЛЫ. И СКОЛЬКО НА ДЕРЕВЕ ЭТИХ ХИМПОДСОЧЕК, СТОЛЬКО РАЗ ВЗДЫМЩИК ПРОХОДИЛ В ЭТОМ МЕСТЕ. ПО ВСЕЙ ТАЙГЕ УВИДИШЬ. НА ПЕРВЫЙ ВЗГЛЯД, ЭТА РАБОТА КАЖЕТСЯ НЕ ОЧЕНЬ СЛОЖНОЙ. НА САМОМ ДЕЛЕ ТРЕБУЕТСЯ СЕРЬЕЗНЫЙ ОПЫТ, ЧТОБЫ ВЫПОЛНЯТЬ ЭТУ РАБОТУ ПРАВИЛЬНО. К ТОМУ ЖЕ ВЗДЫМЩИКАМ ПРИХОДИЛОСЬ ОБХОДИТЬ КИЛОМЕТРЫ И ГЕКТАРЫ ЛЕСА ЕЖЕДНЕВНО, В ЛЮБУЮ ПОГОДУ, ЧТО В ДОЖДЬ, ЧТО В ЖАРУ. И ЖИТЬ БЕЗ ЭЛЕКТРИЧЕСТВА, БЕЗ ВОДОПРОВОДА. НЕ КАК МЫ — ПРИШЛИ-УШЛИ, КОГДА ЗАХОТЕЛИ. КЕРОСИНОВАЯ ЛАМПА, ВОТ КАК У НАС СТОИТ, ПЕЧКА ДРОВЯНАЯ. ЖИЛИ ОНИ В ТАЙГЕ НЕРЕДКО КРУГЛЫЙ ГОД. ИЗБУШКИ СТРОИЛИ САМИ СЕБЕ. ОХОТИЛИСЬ. ОРУЖИЕ, ПОНЯТНОЕ ДЕЛО, У НИХ НЕЛЕГАЛЬНОЕ БЫЛО. ОНИ ЖЕ НЕ ОХОТНИКИ. ЗИМОЙ СНЕГ ТОПИЛИ ВМЕСТО ВОДЫ. А ЛЕТОМ, КОГДА НОЧИ БЕЛЫЕ, РАБОТАЛИ ПО НОЧАМ. РАБОТА-ТО ФИЗИЧЕСКИ ТЯЖЕЛАЯ, В ЖАРУ НЕВОЗМОЖНО ДОЛГО ПРОДЕРЖАТЬСЯ. ВОТ И ШЛИ НА УЧАСТОК В НОЧЬ ДО УТРА.

Я КОГДА К ОХОТОВЕДУ ПО ПОВОДУ ОХОТНИЧЬЕГО УЧАСТКА ПОШЕЛ, ТОТ МЕНЯ СРАЗУ НАПРАВИЛ: МОЛ, НИКОЛАЙ ЧУЛИКИН СОБИРАЕТСЯ УЕЗЖАТЬ, МОЖЕШЬ ЕГО УЧАСТОК ВЗЯТЬ. ИДИ ПОГОВОРИ. МЫ С НИКОЛАЕМ ПОЗНАКОМИЛИСЬ ДОГОВОРИЛИСЬ, НО ОН СРАЗУ ПРЕДУПРЕДИЛ, ЧТО ОХОТЫ НОРМАЛЬНОЙ ТАМ ВСЕ РАВНО НЕ ПОЛУЧИТСЯ. МНЕ, ПОНЯТНО, ЛЮБОПЫТНО СТАЛО, С ЧЕГО ЭТО ВДРУГ. НОРМАЛЬНЫЙ ЖЕ УЧАСТОК, ОХОТОВЕД БЫ НЕ СТАЛ РЕКОМЕНДОВАТЬ, ЕСЛИ ЧТО НЕ ТАК. И НИКОЛАЙ РАССКАЗАЛ, ПО КАКОЙ ПРИЧИНЕ. НЕ СТАЛ СКРЫВАТЬ.

ТАК ЧТО ИЗНАЧАЛЬНУЮ ИСТОРИЮ ЗНАЮ СО СЛОВ ЧУЛИКИНА НИКОЛАЯ, КОТОРЫЙ МНЕ ЭТОТ УЧАСТОК ПЕРЕДАЛ, ОХОТНИКА. ВСЕМУ ДОЛЖНО БЫТЬ ОБЪЯСНЕНИЕ. ТОЛЬКО ДУРАЧОК ВЕРИТ БЕЗ ПРИЧИНЫ. И ВОТ НИКОЛАЙ КАК МНЕ РАССКАЗАЛ...

НА НОЧЬ НА ТОМ УЧАСТКЕ, ЕСЛИ ОСТАВАТЬСЯ ОХОТИТЬСЯ, КАРАУЛИТЬ ЗВЕРЯ, БУДЕТ ПРОСТО НЕВЫНОСИМО ТРЕВОЖНО, БЕСПОКОЙНО. ТАМ УЖЕ БУДЕТ НЕ ДО ОХОТЫ. ВРОДЕ НИКОГО НЕ ВИДАТЬ. НЕТ НИЧЕГО ВРОДЕ А СЛЫШНО ОЧЕНЬ ЗДОРОВО. И НЕПОНЯТНО ЧТО.

НИКОЛАЙ СНАЧАЛА ТОЖЕ НЕ ЗНАЛ, ЧТО ТАМ ТАКОЕ, ПОКА НЕ СТОЛКНУЛСЯ. ОН ЛОТОМ УЖЕ У ОХОТОВЕДА СПРОСИЛ, НО НЕ ГОВОРИЛ, ПО КАКОМУ ПОВОДУ, А ПРОСТО ПОИНТЕРЕСОВАЛСЯ. ПОНЯТНО, НЕ ХОТЕЛ, ЧТОБЫ ПРО НЕГО СКАЗАЛИ: ДУРАЧОК КАКОЙ-ТО, ПОМЕРЕЩИЛОСЬ ТАМ ЧЕГО-ТО, А ПАНИКУ ПОДНЯЛ. МАЛО ЛИ ЧТО МОЖЕТ ЧЕЛОВЕК ПОДУМАТЬ, А ПОТОМ НЕ ОТМОЕШЬСЯ.

СПРОСИЛ: НЕ БЫЛО ЛИ ТАМ ЧЕГО. И ВОТ ТОГДА УЖЕ ОХОТОВЕД РАССКАЗАЛ.

ПРЯМО В ЭТОЙ ИЗБУШКЕ ЛЮДЕЙ ЗАДАВИЛ МЕДВЕДЬ. ВЗДЫМЩИКОВ. БРИГАДА ИЗ ДВУХ МУЖИКОВ, НЕ ПЕРВЫЙ СЕЗОН ПРИЕЗЖАЛИ, СРАБОТАЛИСЬ ДАВНО. ОБА ИЗ УХТЫ, ЧТО ЛИ. А ТУТ ВОТ ТАКОЕ... РУЖЬЕМ ДАЖЕ ВОСПОЛЬЗОВАТЬСЯ НЕ УСПЕЛИ. ЛЕТ ТРИДЦАТЬ ПОЧТИ НАЗАД.

ДА ЕЩЕ ДЕТАЛИ ТАКИЕ ПРИВЕЛ, ОХОТОВЕД-ТО, ЧТО ОДНОГО ВООБЩЕ НЕ НАШЛИ, УТАЩИЛ, СОЖРАЛ, ЗНАЧИТ, ЗВЕРЬ. ВТОРОЙ БЕЗ ГОЛОВЫ БЫЛ, ОБНАРУЖИЛИ КОГДА ЕГО, СГНИЛ УЖЕ НАПОЛОВИНУ ПРЯМО В ЭТОЙ ИЗБУШКЕ. СМРАД. ЖУТЬ... ВОТ ТАКАЯ ВЕЩЬ... А ЛЮДЕЙ-TO ДРУГИХ НА ПЯТЬ КИЛОМЕТРОВ ТОЧНО НЕТ. НАШЛИ ИХ, ВИДИМО. ТОЛЬКО КОГДА ПРИШЛИ ЖИВИЦУ СОБИРАТЬ, КОГДА СЕЗОН НАЧАЛСЯ.

НУ ЕСЛИ ЭТУ ИЗБУШКУ РАЗРУШЕННУЮ СМОТРЕТЬ, ТАМ ВИДНО, ЧТО МЕДВЕДЬ. СОРВАЛ ДВЕРЬ, ВЫДЕРНУЛ ВЕРХНИЙ ВЕНЕЦ. У МЕДВЕДЯ СВОЙСТВО ТАКОЕ: ОН ОТ СЕБЯ ТОЛКАТЬ НЕ МОЖЕТ, ПОД СЕБЯ ГРЕБЕТ, ОН ТЯНЕТ НА СЕБЯ ВСЕГДА. НУ ВОТ ПОЭТОМУ ДВЕРИ НА ИЗБУШКАХ ДОЛЖНЫ ОТКРЫВАТЬСЯ ВНУТРЬ, ТОГДА МЕДВЕДЬ ЕЕ НЕ ОТКРОЕТ, ПОКА ТЫ СПИШЬ. ОН, КОНЕЧНО, МОЖЕТ ПОДКОП НАЧАТЬ ДЕЛАТЬ, НО ЭТО ДОЛГО, ШУМНО, И ЧЕЛОВЕК УЖЕ УСПЕЕТ СОРИЕНТИРОВАТЬСЯ И С МЕДВЕДЕМ СПРАВИТЬСЯ.

МЕДВЕДЬ-ТО СТРАШНЫЙ ЗВЕРЬ, СИЛЬНЫЙ, УМНЫЙ. СОБАКИ НА НЕГО ИНОЙ РАЗ КАК НА ЧЕЛОВЕКА ЛАЮТ. В ТАЙГЕ У МЕДВЕДЯ НЕТ НИКАКИХ ВРАГОВ, ТОЛЬКО ЛЮДИ. ПОЭТОМУ ОН НИКОГДА ПЕРВЫМ НЕ НАПАДАЕТ, ЕСЛИ ТОЛЬКО ЕГО СПЕЦИАЛЬНО НЕ ТРЕВОЖИТЬ, НЕ ПРОВОЦИРОВАТЬ. ДОПУСТИМ, ЕСЛИ ОТБИРАТЬ ДОБЫЧУ, ТО ОН РАЗОЗЛИТСЯ. А ВОТ ВЛАМЫВАТЬСЯ В ИЗБУШКУ, ЧТОБЫ ЛЮДЬМИ ПОЛАКОМИТЬСЯ, ЭТО РЕДКОСТЬ. ЭТО СОВСЕМ, ЗНАЧИТ, ПЛОХО СООБРАЖАЕТ, НИЧЕГО НЕ БОИТСЯ И ОЧЕНЬ ЗЛОЙ. ТАКОЙ И ДРУГИХ МЕДВЕДЕЙ ДЕРЕТ. А ЧЕЛОВЕК ЕМУ — СОВСЕМ ЛЕГКАЯ ДОБЫЧА. НУ ЭТО ШАТУН ОБЫЧНО. КОГДА МЕДВЕДЬ РАНЕН ИЛИ НЕ УСПЕЛ ЖИР НАКОПИТЬ, ТО У НЕГО НЕ ВКЛЮЧАЕТСЯ ИНСТИНКТ, И ОН В СПЯЧКУ НЕ ВПАДАЕТ. И ВОТ ОН ШАТАЕТСЯ, КАК БЕШЕНЫЙ, НЕ ПОНИМАЕТ НИЧЕГО. ЕДУ НАЙТИ УЖЕ СЛОЖНО ПРИВЫЧНУЮ, ПОТОМУ БРОСАЕТСЯ НА ВСЕХ, СТРАХА НЕ ЗНАЕТ СОВСЕМ, ШАТАЕТСЯ ПО ТАЙГЕ, ПОКА НЕ ПРОПАДЕТ.

Я НЕ УТОЧНИЛ У НИКОЛАЯ, КОГДА МЕДВЕДЬ ВЗДЫМЩИКОВ ЗАДАВИЛ. НО НАВЕРНЯКА ЗИМОЙ. МОГЛИ ЕГО С БЕРЛОГИ ПОДНЯТЬ, А ТОГДА УЖЕ ЕГО ПОВЕДЕНИЕ НЕПРЕДСКАЗУЕМОЕ ВООБЩЕ. КОГДА ПОЛНО ПРИВЫЧНОЙ ЕДЫ, МЕДВЕДЬ НЕ СТАНЕТ К ИЗБУШКЕ ЛЕЗТЬ. ПРАВДА, НИКОЛАЙ НЕ ГОВОРИЛ, ЧТО ДЕЛО ЗИМОЙ БЫЛО. НЕ ГОВОРИЛ, ЧТО ШАТУН. ИНОГДА. КОНЕЧНО. ВЗДЫМЩИКИ КРУГЛЫЙ ГОД ЖИВУТ НА УЧАСТКЕ. НО ЧАЩЕ НЕТ.

ХОТЯ, ПОСТОЙТЕ-КА, ЕСЛИ ТЕЛО СГНИЛО, ТО НЕ ЗИМОЙ ЖЕ. ТАК БЫ ОНО ЗАМЕРЗЛО. И ПОЧЕМУ ЕГО ДРУГИЕ ЖИВОТНЫЕ НЕ ПОДЪЕЛИ? ДВЕРЬ РАЗРУШЕНА, ПЕЧУРКА НЕ ТОПИТСЯ. ПОЛОЖИМ, ЛИСЫ ДА БАРСУКИ МОГЛИ ПО СТАРОЙ ПАМЯТИ ЧЕЛОВЕЧЕСКОЕ ЖИЛЬЕ ИЗБЕГАТЬ. НО МЫШАМ ВСЕ РАВНО, ОНИ К ЧЕЛОВЕКУ ПРИВЫКЛИ. И ЛАСКИ ТОЖЕ ЛЕГКО В ЖИЛИЩЕ ЗАБЕГАЮТ, БЕЗ БОЯЗНИ. НУ И РЫСЬ ТОЖЕ БЫ МАЛО БОЯЛАСЬ. НЕДОЛГО ЖДАЛА.

И ЕЩЕ ТУТ СТРАННО. ОБЫЧНО ОН. МЕДВЕДЬ, ЕСЛИ НАПАДАЕТ, ТО В ОСНОВНОМ ВЫЕДАЕТ ТОЛЬКО ПОТРОШКИ. ОСТАЛЬНОЕ ПРИКАПЫВАЕТ, ТО ЕСТЬ В МОХ ЗАРЫВАЕТ. ПОД ВАЛЕЖНИК. ПОД ЛЕСНОЙ МУСОР. ЛЮБИТ МЯСО С ДУШКОМ. А В ИЗБУШКЕ ПОЧЕМУ ГОЛОВУ УТАЩИЛ. НЕ ЕСТ ЖЕ ГОЛОВУ? НИКТО НЕ ЕСТ ГОЛОВУ. И НЕ ВЕРНУЛСЯ ПОЧЕМУ? ОНИ ЖЕ ВСЕГДА НА МЕСТО ЛЕГКОЙ ДОБЫЧИ ВОЗВРАЩАЮТСЯ. А ТУТ БРОСИЛ И НАСОВСЕМ УШЕЛ.

ВООБЩЕ ХИЩНИКИ РЕДКО СТАНОВЯТСЯ ЛЮДОЕДАМИ. НО ЕСЛИ РАЗ ПОПРОБОВАЛ ЧЕЛОВЕЧЬЕГО МЯСА, ТО БОЛЬШЕ НЕ ОСТАНОВИТСЯ. ВОТ ТИГРЫ ОБЫЧНО ЭТИМ ПРОМЫШЛЯЮТ. ВОЛКИ В СОВСЕМ ГОЛОДНЫЕ ГОДЫ. ДА И ТО ЛУЧШЕ ДОМАШНЮЮ СКОТИНУ ПОЖРУТ. А МЕДВЕДИ-ЛЮДОЕДЫ — СОВСЕМ РЕДКОСТЬ. НО БЫВАЮТ, КОНЕЧНО, ЕСТЬ ТАКИЕ СЛУЧАИ. НО ЧТО-ТО ПРЯМ Я НЕ СТАЛКИВАЛСЯ.

И КОНЕЧНО, НА ДВУХ ВЗДЫМЩИКАХ ОН БЫ НЕ ОСТАНОВИЛСЯ, МЕДВЕДЬ ТОТ. О НЕМ ЕЩЕ МНОГО РАЗ УСЛЫШАЛИ БЫ. ОХОТНИКИ, ОПЯТЬ ЖЕ СБОРЩИКИ ЖИВИЦЫ. ЛЮДЕЙ-TO ТУТ БЫВАЕТ ДОСТАТОЧНО, БЫЛО БЫ, КАК ГОВОРИТСЯ, ЧЕМ ПОЖИВИТЬСЯ. А ОН ТОЛЬКО ДВОИХ БЕДНЯГ... ВОТ ЭТО СОВСЕМ НЕПОНЯТНО. ТЕМНАЯ КАКАЯ-ТО ИСТОРИЯ.

— И ВОТ ТОГДА МНЕ, КОГДА ОХОТОВЕД РАССКАЗАЛ, — НИКОЛАЙ ГОВОРИТ, — КАК-ТО НЕ ПО СЕБЕ СТАЛО. МНЕ ЖЕ ТАМ, В КОНЦЕ КОНЦОВ, ОХОТИТЬСЯ. ВОТ КАК БЫТЬ В ТАКОЙ СИТУАЦИИ? ПОДУМАЛ И СТАЛ ОСТАВЛЯТЬ ТАМ БОЛЕЕ- МЕНЕЕ ЦЕННОЕ ДЛЯ ЧЕЛОВЕКА В ТАЕЖНОЙ ЖИЗНИ, ЧТО С СОБОЙ ЕСТЬ: ТАМ САХАР, НУ ТАМ ТАБАК, ПАТРОН. ЧТО-НИБУДЬ ЕЩЕ. ВОТ ПЕРЕД ТЕМ КАК НА ЛАБАЗ ИДТИ, ПРЯМИКОМ СНАЧАЛА НА ЗАИМКУ. ВСТАНУ ПЕРЕД ДВЕРЬЮ, ШАПКУ СНИМУ, ГОВОРЮ: ТАК, МОЛ, И ТАК, РЕБЯТА, ИЗВИНИТЕ, ЕСЛИ ЧЕМ СЛУЧАЙНО ОБИДЕЛ, ЭТО НЕ СО ЗЛА, БЕЗ УМЫСЛА. ВАШИ ТРУДЫ ЗАДАРОМ НЕ ПРОПАЛИ, ВОТ, ПОЛЬЗУЮ, ВАС ВСПОМИНАЮ ДОБРЫМ СЛОВОМ, НЕ ЗАБЫВАЮ. ПОЛОЖУ НА МАТИЦУ ТАБАЧКУ, ПОСТОЮ, ПОМОЛЧУ. И ТОЛЬКО ПОТОМ ИДУ ОХОТИТЬСЯ.

И ВОТ ПОСЛЕ ЭТОГО ТАК СТАЛО ТИХО И СПОКОЙНО, ЧТО ОН ТАМ ОХОТИЛСЯ НЕ РАЗ, ОХОТИЛСЯ УДАЧНО, И ЗВЕРЯ ДОБЫВАЛ. А ПОТОМ, ЗНАЧИТ, ВРЕМЯ ПРОШЛО, ВСЕ ПОДЗАБЫЛОСЬ. У НЕГО ЖЕ ТОЖЕ НЕ ОДНА ЗАСИДКА. ВОТ СЕЗОН ОТ СЕЗОНА УЖЕ СТРАХ ПРОПАЛ. ГОВОРИТ, ТРАДИЦИЕЙ ПРЕНЕБРЕГАТЬ НАЧАЛ, ПРОСТО ШЕЛ ОХОТИТЬСЯ ТУДА НА ЛАБАЗ, И ВСЕ. НА ИЗБУШКУ НЕ ЗАХОДИЛ, НИЧЕГО НЕ КЛАЛ. И ОНИ ВЕРНУЛИСЬ. СНОВА СТАЛИ ПРИХОДИТЬ ПО НОЧАМ. НЕ ЗНАЮ. ГОВОРИТ, КАК СКАЗАТЬ, ЧТОБЫ УМАЛИШЕННЫМ НЕ ПОКАЗАТЬСЯ. И БОЛЬШЕ ПОСЛЕ ЭТОГО, ГОВОРИТ, Я, ТАК СКАЗАТЬ, ПОДНОШЕНИЕМ НЕ ПРЕНЕБРЕГАЛ. ВСЕГДА ПЕРЕД ЗАСИДКОЙ ЗАХОДИЛ НА ИЗБУШКУ, ОСТАВЛЯЛ ЧТО-ТО НЕПРЕМЕННО, НЕ ИГНОРИРОВАЛ. ПОНЯЛ, ЧТО НАДО. ТУТ ДАЖЕ НЕ СУЕВЕРИЕ КАКОЕ-ТО, А НЕОБХОДИМОСТЬ.

Я ЕМУ ТОГДА, КОНЕЧНО, НИЧЕГО НЕ СТАЛ ГОВОРИТЬ, НИКОЛАЮ ЧУЛИКИНУ-ТО. ЛЮБОМУ, ДОПУСТИМ, ТРУДНО БЫЛО ПОВЕРИТЬ В ЭТУ ИСТОРИЮ. ДЕЛО ДАЖЕ НЕ В ТОМ, ЧТО Я СКЕПТИК. НЕ СКЕПТИК. НО ВСЕ-ТАКИ...

ВОТ, ПОЛОЖИМ, МНЕ ОДИН ОХОТНИК, ДЕДОК СТАРЫЙ, ПЕРЕДАВАЛ ЗАГОВОР НА УДАЧНУЮ ОХОТУ. НАЗЫВАЕТСЯ ЭТО «ОТПУСК». НУЖНО СКАЗАТЬ: «ПРАВА НОГА ВПЕРЕД, СИЛА МЕНЯ БЕРЕТ, СИЛОЙ СВОЕЙ МОГУЧЕЙ СИЛУ СВОЮ БЕРУ, ВСЕ ПЕРЕБОРЮ, Я СЕРЫЙ ВОЛК, Я ВСЕХ СЪЕМ». И В ИЗБУШКЕ, ЗНАЧИТ, НА ПОРОГ ТОПОР КЛАСТЬ. НО Я ВСЕГО ЭТОГО НЕ ДЕЛАЮ. А ВОТ ДЕДОК ЭТОТ ДЕЛАЛ, И ПРАВДА, ВСЕГДА НЕ ПУСТОЙ ВОЗВРАЩАЛСЯ. НО ЭТО СТАРЫЙ ЧЕЛОВЕК, ЕМУ ПРОСТИТЕЛЬНО. ОН ПЕРЕСТРОИТЬСЯ НЕ МОЖЕТ. КАК ВСЮ ЖИЗНЬ ДЕЛАЛ, КАК ЕГО САМОГО ОТЕЦ НАУЧИЛ, ТАК И ПОСТУПАЕТ.

А ТУТ... НУ КАК ПОВЕРИТЬ? НУ НИЧЕГО СЕБЕ! НУ И ВСЕ.

ВОТ Я И СХОДИЛ. ВСЕ РАВНО НАДО РАЗВЕДЫВАТЬ, ГДЕ СОЛОНЦЫ ГОТОВИТЬ, ЗАСИДКИ ЗВЕРОВЫЕ ДЛЯ БУДУЩЕЙ ОХОТЫ СТАВИТЬ. ДЛЯ ЧЕГО МНЕ ТОГДА УЧАСТОК-ТО? У МЕНЯ ЖЕ ЕЩЕ ПАРА СОЛОНЦОВ СДЕЛАНА. КАК ОБЫЧНО БЫВАЕТ: ЕСЛИ НА ОДНОМ НЕУДАЧНО ПООХОТИЛСЯ, ИДЕШЬ НА ДРУГОЙ. САМ ЗНАЕШЬ, ЧТОБЫ КАК-ТО BCE-ТАКИ С МЯСОМ БЫТЬ НА ГОД. БЫВАЕТ, КОГДА НА ЭТОМ СОЛОНЦЕ НЕУДАЧНО ПООХОТИЛСЯ И НА ТОМ НЕУДАЧНО. ДУМАЮ: ЕЩЕ ЖЕ ЭТОТ ЕСТЬ, ПОЙДУ НА НЕГО СХОЖУ. НИКОЛАЙ ТАМ СКОЛЬКО ОТОХОТИЛСЯ, НУ. НОРМАЛЬНО ЖЕ ВСЕ БЫЛО. НИКОЛАЯ ТАМ НИКТО НЕ СЪЕЛ. МЕДВЕДЕЙ ТОЖЕ НЕ ВИДЕЛ. ЕСЛИ ТАМ ЧЕГО ПУГАТЬ БУДЕТ, ТАК ЧТО-НИБУДЬ ОСТАВЛЮ. КАК НИКОЛАЙ СОВЕТОВАЛ. ДА ЕЩЕ И НЕИЗВЕСТНО, ЧТО ОН ТАМ ВЗАПРАВДУ СКАЗАЛ, А ЧТО ПРЕУВЕЛИЧИЛ.

О, А ТЫ ЧЕГО ДЕРНУЛСЯ-TO? ЭТО МУХА ОТТАЯЛА. СМОТРИ, СМОТРИ! ПОБЕЖАЛА. ПЕЧКУ РАСТОПИЛИ. ВОТ И ПОВЫЛЕЗЛИ СО ВСЕХ ЩЕЛЕЙ. МОЖЕТ, ЕЩЕ МЫШИ ПОДТЯНУТСЯ.

А ИЗБУШКИ ОБЫЧНО ВОЗЛЕ РЕЧЕК ПОБЛИЗОСТИ СТОЯТ. ЕСЛИ РЕЧКИ НЕТ, ТО ДАЖЕ РЯДОМ С БОЛОТОМ СТАВЯТ. ЧТОБЫ ДО ВОДЫ НЕДАЛЕКО БЫЛО. ВОТ И ЭТА ТОЖЕ ОТ РУЧЬЯ НЕДАЛЕКО. И НЕПОДАЛЕКУ СТАРАЯ ЗАБРОШЕННАЯ ЗАСИДКА НА ВЕРШИНЕ РАСПАДКА. РАСПАДОК — ЭТО КАК БЫ ДЛИННАЯ ЛОЖБИНА МЕЖДУ СОПКАМИ. МЕЖДУ ГОРАМИ.

ЗАСИДКА КРЕПКАЯ, СТАРЫЙ СОЛОНЕЦ Я ПОДГОТОВИЛ И ПОШЕЛ ТУДА КАРАУЛИТЬ МАРАЛА. НЕ ОСОБО СЛОВАМ НИКОЛАЯ ПРИДАЛ ЗНАЧЕНИЕ. МОЖЕТ, ОН, КАК ГОВОРИТСЯ, НАСВИСТЕЛ МНЕ. НУ В ЗДРАВОМ УМЕ КТО СРАЗУ В ТАКОЕ ПОВЕРИТ, ПРАВДА ЖЕ? Я ЖЕ НИКОЛАЯ-ТО НЕ ОСОБО БЛИЗКО ЗНАЛ. МОЖЕТ. ОН ШУТНИК, ВОТ И РЕШИЛ, МОЖЕТ БЫТЬ. ПРИКОЛОТЬСЯ. БРАЛ МЕНЯ НА СЛАБО, МОЖЕТ.

ЛАБАЗ ПРИБИТ ВЫСОКО, НА САМОЙ ВЕРШИНЕ ДЕРЕВА.

К СЛОВУ, ЕСЛИ ИЗБУШКОЙ МОЖЕТ ЛЮБОЙ ПОЛЬЗОВАТЬСЯ, ПОЖАЛУЙСТА, ТО ВОТ НА ЛАБАЗЕ НЕТ, ТАМ УЖЕ НЕЛЬЗЯ ЛЕЗТЬ. ЭТО ДРУГОЕ. ЛАБАЗ КОНКРЕТНОГО ХОЗЯИНА ИМЕЕТ. В СТАРЫЕ ВРЕМЕНА, ЕСЛИ ЧУЖАКА ОХОТНИК ПОЙМАЛ НА ЛАБАЗЕ НА СВОЕМ, ОН У НЕГО ЗАБРАТЬ РУЖЬЕ ДАЖЕ ИМЕЛ МОРАЛЬНОЕ ПРАВО. И ПОЖАЛОВАТЬСЯ НЕКОМУ. ЭТО, СЧИТАЙ, ВТИХУШКУ ВОРУЕШЬ У СВОИХ, КАК ГОВОРИТСЯ, КРЫСЯТНИЧАЕШЬ. ТАКОЙ НЕПИСАНЫЙ ЗАКОН.

ТАК ВОТ ДОБИРАЕШЬСЯ К ЛАБАЗУ БЕЗ ДОРОГ, САМ С СОБОЙ. КРУГОМ КРАСОТА, КОНЕЧНО. ПТИЦЫ ЗАЛИВАЮТСЯ. КЕДРОВКИ ВЕРЕЩАТ, ЗА ШИШКИ ДЕРУТСЯ. ДЯТЕЛ БАРАБАНИТ. ОТЛИЧНО ШАГИ СКРЫВАЕТ: ДРЕЛЬ ДЯТЛОВА — ШАГ, ДРЕЛЬ — ШАГ. ВСЕ ЗЕЛЕНОЕ, МХОМ, КАК ПОКРЫВАЛОМ, УКРЫТО. И ПОД НОГИ НАДО ВНИМАТЕЛЬНО СМОТРЕТЬ. А ТО ВОН МЕДВЕДЬ КОПАЛ БУРУНДУКОВ, ЯМУ ОСТАВИЛ, НЕ ЗАМЕТИШЬ — ПРОВАЛИШЬСЯ, НЕ ДАЙ БОГ, НОГУ ПОВРЕДИШЬ. И ЛУЧШЕ С МЕДВЕДЕМ НЕ ВСТРЕЧАТЬСЯ. ОН — ОДНОЙ ДОРОГОЙ, ТЫ — ДРУГОЙ, ДРУГ ДРУГА УВАЖАЕТЕ И НЕ ПЕРЕСЕКАЕТЕСЬ. НУ ОСОБЕННО ПОСЛЕ ЭТОЙ ИСТОРИИ. ХОТЯ МЕНЯ БЫ НИКОЛАЙ СКОРЕЕ О ЛЮДОЕДЕ ПРЕДУПРЕДИЛ, ЛОГИЧНО ВЕДЬ. И ОХОТОВЕД В ПЕРВУЮ ОЧЕРЕДЬ. ЕМУ НА ХОЗЯЙСТВЕ СОВСЕМ ПРОБЛЕМЫ НЕ НУЖНЫ, СОГЛАСИТЕСЬ. НУ, ПОНЯТНО, ЧТО МНОГО ЛЕТ ПРОШЛО, НО МАЛО ЛИ ЧЕГО. ПРЕДУПРЕДИЛ БЫ, КОНЕЧНО.

НО НА САМОМ-ТО ДЕЛЕ В ЛЕСУ СПОКОЙНЕЕ ДАЖЕ, ЧЕМ В ГОРОДЕ. И ГЛАЗУ ПРИЯТНО, И СЕРДЦУ МИРНО. ТЫ НИ К КОМУ НАПРАСНО НЕ ЛЕЗЕШЬ, И ТЕБЯ НЕ ТРОГАЮТ. ТАК РАЗВЕДЕШЬ КОСТЕРОК, ЧАЮ ВСКИПЯТИШЬ С САХАРОМ, ПАЛОЧКОЙ ПЕРЕМЕШАЕШЬ, ПОКУРИШЬ, ЖДЕШЬ НОЧИ. ТАК ПОКОЙНО НА ДУШЕ, ХОРОШО. ДО РОСЫ НАДО НА ЛАБАЗ ЗАЙТИ.

ВОТ СИЖУ НА ЗАСИДКЕ. СРАЗУ СЕБЕ ПРИМЕТИЛ ОРИЕНТИРЫ, ЧТОБЫ СЛЕДИТЬ ИМЕННО ЗА СОЛОНЦОМ. ТАК-ТО НОЧЬЮ НИЧЕГО НЕ РАЗГЛЯДИШЬ, ТОЛЬКО ЗВУК СЛУШАЕШЬ. ЧУВСТВА-ТО В ОДИНОЧЕСТВЕ ВСЕГДА ОБОСТРЯЮТСЯ, ОСОБЕННО В ЛЕСУ. ТЫ ТУТ НЕ ХОЗЯИН. ПОЭТОМУ НАДО ОЧЕНЬ ХОРОШО СМОТРЕТЬ, ЗАПОМИНАТЬ ВСЕ, ДАЖЕ ЗАПАХИ, И ОСОБЕННО ВНИМАТЕЛЬНО СЛУШАТЬ.

ЛУНА НАД ЛЕСОМ ВЫПЛЫВАЕТ, БОЛЬШАЯ, КРУГЛАЯ. А ВСЕ РАВНО ТЕМНОТА НЕПРОГЛЯДНАЯ, А ВОКРУГ ЧАЩА НЕПРОЛАЗНАЯ. ТОЛЬКО РУЧЕЙ НЕВДАЛЕКЕ ШУМИТ. ЕГО-ТО ВСЕ ВРЕМЯ СЛЫШНО. ТАКОЙ ШУМ УСПОКАИВАЮЩИЙ, НАДЕЖНЫЙ. ЗНАЕШЬ, ЧТО ОН-ТО ТОЧНО ТЕБЯ НЕ ПОДВЕДЕТ.

СИДИШЬ, ВСЛУШИВАЕШЬСЯ. МАРАЛ — ЗВЕРЬ ОЧЕНЬ ТИХИЙ, ПОДХОДИТ НЕЗАМЕТНО. В ПОЛНОЛУНИЕ ОСОБЕННО ТИХО ИДЕТ. ТОЛЬКО КОГДА НАЧИНАЕТ ГРЫЗТЬ СОЛОНЕЦ, ЗУБЫ ГРЕМЯТ, ВОТ ТОЛЬКО ТАК ПОНИМАЕШЬ, ЧТО ОН УЖЕ ЗДЕСЬ.

ТИХО. СОВА ПРОТЯЖНО УХАЕТ. ИНОГДА ВОТ НА НЕЕ ВНИМАНИЯ НЕ ОБРАЩАЕШЬ, ПТИЦА И ПТИЦА НОЧНАЯ. А ИНОГДА ЗАДУМАЕШЬСЯ О ЧЕМ-ТО, ВСПОМИНАТЬ НАЧНЕШЬ ЖИЗНЬ СВОЮ, И ТОГДА-ТО УХАНЬЕ НЕПРИЯТНО ПО ДУШЕ СКРЕБЕТ. НО ЭТО РЕДКО, КОНЕЧНО. НЕЛЬЗЯ СЕБЯ НАКРУЧИВАТЬ, КОГДА ТЫ ЕДИНСТВЕННЫЙ ЧЕЛОВЕК НА МНОГО КИЛОМЕТРОВ. НО СРЕДИ ОХОТНИКОВ ТАКИХ И НЕТ, ПОТОМУ КАК ЭТО ВЕРНАЯ СМЕРТЬ. НАЧНЕШЬ СЕБЯ ЖАЛЕТЬ, И ПРОХЛОПАЕШЬ ВСЕ НА СВЕТЕ.

И ВОТ Я СИЖУ, КАК ВДРУГ СЛЫШУ: ЗВУК РАЗДАЕТСЯ МЕТАЛЛИЧЕСКИЙ. КОГДА ИДЕШЬ НА ЗВЕРЯ, ТО ТЫ СОВСЕМ ДОЛЖЕН БЫТЬ ТИХИЙ. ЧЕЛОВЕЧЕСКИЕ ЗВУКИ — ДЛЯ ТАЙГИ ЧУЖЕРОДНЫЕ. И НИКАКИХ НЕОБЫЧНЫХ, НЕ ЛЕСНЫХ, ЗВУКОВ У ТЕБЯ БЫТЬ НЕ ДОЛЖНО, ИНАЧЕ ЗВЕРЬ УЧУЕТ И СРАЗУ УЙДЕТ. И НЕ ВЕРНЕТСЯ, И ВСЕ, НЕТ ОХОТЫ. ПОЭТОМУ НА ОРУЖИИ, НА ТЕБЕ ВСЕ КАРАБИНЫ, ВСЕ МЕТАЛЛИЧЕСКИЕ ДЕТАЛИ НЕ ДОЛЖНЫ ДРУГ О ДРУГА БИТЬСЯ, ВЫДАВАТЬ ТЕБЯ. А ЕСЛИ ТАКОЙ ЗВУК У ОХОТНИКА, ТО, НЕ ЗНАЮ, МОЖЕТ, УЖЕ СОВСЕМ НЕ ДО ОХОТЫ СТАЛО, УЖЕ НЕ В СЕБЕ, МОЖЕТ, ЧЕЛОВЕК. НУ ЭТО КОГДА НОЧЬЮ, В ТЕМНОТЕ.

ДНЕМ, МОЖЕТ, ЧАЙНИКОМ КТО ГРЕМИТ, КОГДА ЗА ВОДОЙ К РУЧЬЮ ПОЙДЕТ. НУ ИЛИ ТОПОРОМ РУБИТ. ИЛИ ВОТ ВЗДЫМЩИК ХАКОМ ДА ВОРОНКОЙ. НОЧЬЮ НИКТО НЕ ШУМИТ. НА ОХОТЕ-ТО.

А ТУТ... И БЛИЗКО СОВСЕМ, ДНЕМ МОЖНО БЫЛО БЫ И УВИДЕТЬ ИСТОЧНИК ЗВУКА.

ЧТО ЗА?..

ТОЛЬКО РУЧЕЙ ШУМИТ, ДА ИЗРЕДКА КОМАР У САМОГО УХА ВЗВИЗГНЕТ. ОБЫЧНЫЕ ЗВУКИ ЭТО. НУ НА КОМАРОВ ВООБЩЕ ВНИМАНИЕ ПЕРЕСТАЕШЬ ОБРАЩАТЬ ПРАКТИЧЕСКИ СРАЗУ. А ВОТ ЧТО НОЧНЫЕ ПТИЦЫ ПРИТИХЛИ...

НАДО, ДУМАЮ, КОСТЕР РАЗЖЕЧЬ. ЗВЕРЬ ИСПУГАЕТСЯ, УЙДЕТ, А ЧЕЛОВЕК. НАОБОРОТ, К ОГНЮ ВЫЙДЕТ. ТОЛЬКО НАЧАЛ С ЛАБАЗА СПУСКАТЬСЯ, КАК ЧЕЛОВЕЧЕСКИЙ ГОЛОС, МУЖИК КАКОЙ-ТО НЕВДАЛЕКЕ:

— РАНА-А. ОУ-А-А...

КРИЧИТ, БУДТО БОЛЬНО ЕМУ.

ТАЙГА. ВОКРУГ НА МНОГИЕ КИЛОМЕТРЫ НИ ОДНОГО ЧЕЛОВЕКА. НУ ТАМ. КОГДА ИДЕШЬ НА УЧАСТОК, ПРЕДУПРЕЖДАЕШЬ ЖЕ. НЕ ПРЯЧЕШЬСЯ. ДА И НОЧЬЮ КТО Ж СТАНЕТ ХОДИТЬ. ОПАСНО ЭТО. ТОЛЬКО КРАЙНЯЯ НЕОБХОДИМОСТЬ МОЖЕТ ВЫНУДИТЬ ОХОТНИКА НОЧЬЮ ИДТИ ПО ТАЙГЕ. ЕСЛИ ОХОТИШЬСЯ, ТАК ВСЕ РАВНО СИДИШЬ НА МЕСТЕ, НЕ КУРИШЬ ДАЖЕ, НИЧЕГО. ИЛИ КОСТЕР РАЗВЕЛ, ЕСЛИ ДО ИЗБУШКИ НЕ ДОШЕЛ, И ОПЯТЬ НА МЕСТЕ НОЧУЙ. ЭТО ДЕЛО ПРИВЫЧНОЕ. И КОМУ ТЫ КРИЧАТЬ СТАНЕШЬ? ЧТОБЫ ЗВЕРЯ НА СЕБЯ, ЧТО ЛИ, ПРИВЛЕЧЬ? И КОМУ ТЫ ЖАЛОВАТЬСЯ БУДЕШЬ, КОГО НА ПОМОЩЬ ЗВАТЬ? НАОБОРОТ, СХОРОНИШЬСЯ ДО УТРА, ДО РАССВЕТА.

Я МЕТРОВ НА ДВЕСТИ ОТ ЛАБАЗА ОТОШЕЛ. ЗАСТАВИЛ САМ СЕБЯ, ФОНАРЕМ СВЕЧУ. НЕ МОЖЕТ ТАКОГО БЫТЬ, ЧТОБЫ ЧЕЛОВЕК... КАКАЯ-ТО ПАНИКА ПОДНИМАЕТСЯ, ДАЖЕ ДЫШАТЬ ТЯЖЕЛО СТАЛО. НЕ МОГУ ЗВУК ОПОЗНАТЬ. КАКАЯ ТАМ ОХОТА! Я ВООБЩЕ ОБ ЭТОМ ЗАБЫЛ. ДУРАК Я ВООБЩЕ, СИДЕЛ БЫ НА ЛАБАЗЕ, В БЕЗОПАСНОСТИ. НЕТ, ПОПЕРСЯ...

ПРИСЛУШИВАЮСЬ. ОТ ПИЩУХИ ШАРАХНУЛСЯ, НО ЕЕ-TO ЗНАЮ. НЕИЗВЕСТНО ЕЩЕ, КТО ИЗ НАС СИЛЬНЕЕ НАПУГАЛСЯ. А ТАК ВООБЩЕ ПТИЦ НЕ СЛЫШНО СТАЛО, ЗАТАИЛИСЬ. СПОКОЙНО, СТАРИК, СПОКОЙНО... НАДО ВСЕГО-ТО ВЕТОЧЕК НАРУБИТЬ И РАЗЖЕЧЬ...

— АЙ! АЙ! БО-О-ОЛЬ!

КАК МУЖИК ПЛАЧЕТ. КОГДА ОХОТНИК В ГОЛОС ОТ БОЛИ РЫДАТЬ НАЧИНАЕТ, ЭТО, СКАЖУ ВАМ, СОВСЕМ ХУДО. НОЧЬЮ ОСОБЕННО.

БУДТО БЫ КО МНЕ ИДЕТ, В МОЮ СТОРОНУ. ХОТЬ БЫ ВЕТОЧКА ТРЕСНУЛА, ХОТЬ БЫ ТРАВА ПРОШЕЛЕСТЕЛА — НИЧЕГОШЕНЬКИ. И ТАКАЯ ВОЛНА ЛЕДЯНОГО СТРАХА НАКРЫЛА, ЧТО ЗУБЫ ЗАСТУЧАЛИ. ДОЛГО ДУМАТЬ НЕ СТАЛ, НЕ ДО КОСТРА ТУТ, РВАНУЛ ОБРАТНО К ЛАБАЗУ. НЕ ТУДА РИНУЛСЯ, ЗАПУТАЛСЯ, ЧУТЬ НОГУ НЕ СВЕРНУЛ В БУРЕЛОМЕ. УСПОКАИВАЮ СЕБЯ ВСЛУХ: «ТИШЕ, ВОЛОДЯ, НЕ ТОРОПИСЬ. НИЧЕГО СТРАШНОГО». АГА, НИЧЕГО СТРАШНОГО! А ЧТО ЖЕ ТОГДА ТРЯСУСЬ, КАК ТРЯСОГУЗКА?

РУЧЕЙ ПОЕТ, ВОТ НА НЕГО ПОШЕЛ. ПРИВЫЧНЫЙ, УСПОКАИВАЮЩИЙ ЗВУК. НАДЕЖНЫЙ. НЕ ОБМАНЕТ. А ТАМ ДРУГ О ДРУГА ЖЕСТЯНКАМИ БУДТО ПОСТУКИВАЮТ, КОНСЕРВНЫМИ БАНКАМИ, ЧТО ЛИ. ИЛИ ВОРОНКАМИ, В КОТОРЫЕ ЖИВИЦУ СОБИРАЮТ. И ЧЕЛОВЕК НАРАСПЕВ В ТЕМНОТЕ СТОНЕТ:

— ОУ-ОУ-А-А. БО-О-ОЛЬНО! ОЙ, БО-О-ОЛЬНО! КАК БО-О-ОЛЬНО-О-О!

СИЛЬНО СТРАДАЕТ, БУДТО И ТЕРПЕТЬ НЕ МОЖЕТ УЖЕ. ПЛАЧЕТ. ВОЕТ.

И ЕСЛИ ТАК БОЛЬНО ЕМУ, ЧТО НЕВМОГОТУ, ЧЕГО ИДЕТ-ТО?

Я ПТИЦ ВСЕХ ЗНАЮ, КАК КТО КРИЧИТ. ТОЖЕ СРАЗУ СТАЛ СЕБЯ УСПОКАИВАТЬ:

«ДА ЛАДНО, ВОЛОДЯ, ПРИСЛУШАЙСЯ ПОЛУЧШЕ. ВЫПЬ КАКОЙ ЗВЕРЬ ПОТРЕВОЖИЛ, ВОТ ОНА И ПОДНЯЛАСЬ».

НО НЕТ... СЛЫШНО ЖЕ, ЧТО НЕ ПТИЦА. ОНИ, КАК Я СКАЗАЛ УЖЕ, ВСЕ ЗАТИХЛИ. ДОБРАЛСЯ ДО ЛАБАЗА, ЗАЛЕЗ, САМ СЕБЯ СДЕРЖИВАЮ, ЧТОБЫ НЕ СПЕШИТЬ И НЕ СВЕРЗИТЬСЯ. НИ В КОЕМ СЛУЧАЕ НЕЛЬЗЯ САМОМУ СЕБЯ РАНИТЬ. ЭТО КОНЕЦ БУДЕТ ВСЕМУ. ЛУЧ ФОНАРЯ ТОЛЬКО ВЕТКИ ОХВАТЫВАЕТ, ДАЛЬШЕ ТЬМА. А ЭТИ ХОДЯТ ПРЯМ ВОКРУГ, ПЕРЕКЛИКИВАЮТСЯ:

— ОУ-ОУ-А-А. О-ОЙ! ГО-О-ЛО-ОВУ-У-У! БО-О-ОЛЬНО!

НЕСКОЛЬКО ИХ. И СЛОВА ОДНИ И ТЕ ЖЕ. КАК ТАК? И ВСЕ БЛИЖЕ К ЛАБАЗУ, БЛИЖЕ. И СОВСЕМ-СОВСЕМ БЛИЗКО В КУСТАХ ТОТ ЖЕ МУЖСКОЙ ГОЛОС БАСОМ:

— ЭЙ! Э-Э, ТЫ!

КТО ТАК ОКЛИКАЕТ? ТЫ СРАЗУ СКАЖИ, КТО ТЫ И ЗАЧЕМ ПРИШЕЛ. ЗНАЕШЬ ЖЕ, ЧТО ОХОТНИК НА ЛАБАЗЕ. А НУ КАК СЕЙЧАС ПОЛЕЗУТ? ПЕРЕКЛАДИНЫ ЛЕСТНИЦЫ СДЕРНУТ?

И ХОТЯ Я ГОВОРИЛ САМ СЕБЕ, ЧТО БОЯТЬСЯ НЕЧЕГО, А СТРАШНО БЫЛО ОЧЕНЬ.

ЛУНА ХОТЬ И СВЕТИТ, А В КУСТАХ НЕ ВИДНО НИЧЕГО, ЛУЧ ФОНАРЯ ДАЛЬШЕ ВЕТОК НЕ ПРОБИВАЕТ. ТОЛЬКО СЛЫШНО. Я ФОНАРЬ НАПРАВИЛ И ТРИ РАЗА НА ЗВУК ПАЛЬНУЛ. И НИКОГО. ПРИСЛУШАЛСЯ. ДАЖЕ ДЫХАНИЕ ЗАДЕРЖАЛ, А ТО ОНО ОЧЕНЬ ОТВЛЕКАЕТ. И ТАК В УШАХ КРОВЬ ШУМИТ, ГРОМЧЕ РУЧЬЯ. НО НЕТ НИКОГО. ТИШИНА.

РУКИ ТРЯСУТСЯ, И ХОЛОДНО И ЖАРКО ОДНОВРЕМЕННО. С ТРУДОМ УСПОКОИЛСЯ, ЗАРЯДИЛ ЧЕТЫРЕ ПАТРОНА, ВСЛУХ ЗАСТАВЛЯЯ СЕБЯ СЧИТАТЬ, СКОЛЬКО БЫЛО ДО ЭТОГО И СКОЛЬКО ВЫСТРЕЛОВ СДЕЛАЛ. САМ СЕБЕ ШЕПЧУ:

— ТИХО! ТИХО!

ДЕРЖАЛСЯ ДО КОНЦА.

НИКОГО ВОКРУГ. НА ПОМОЩЬ НЕ ПОЗВАТЬ, ДА И НЕ ПРИДЕТ НИКТО. КРОМЕ ЭТИХ...

КТО ОНИ? И ЖДАТЬ ЧЕГО, НЕ ЗНАЕШЬ. ПОТОМУ ЧТО НЕПОНЯТНО, ЧЕГО ХОТЯТ. ЗВЕРЯ ТЫ ХОТЬ ИЗУЧИЛ, ПОВАДКИ. ЗВЕРЬ СЕБЯ ЛОГИЧНО ВЕДЕТ.

ЧЕРЕЗ ЧАС ОПЯТЬ НАЧАЛОСЬ. СТОНЕТ НАРАСПЕВ, БУДТО БОЛЬ УБАЮКИВАЕТ, ХОДИТ РЯДОМ, ИЩЕТ, ЧТО ЛИ. ПЕРЕКЛИКАЮТСЯ ДРУГ С ДРУГОМ:

— О-О-О, О-О-О! БО-О-ОЛЬ! ГО-О-ОЛО-О-ОВУ-У! БО-О-ОЛЬНО!

БУДТО НИЧЕГО ДРУГОГО НЕ ЗНАЮТ, КАК СКАЗАТЬ. ПОВТОРЯЮТ, ЧТО ВЫУЧИЛИ.

НУ, ДУМАЮ, Я ВАМ ПОКАЖУ! А У САМОГО ВНУТРИ ВСЕ СЖИМАЕТСЯ, БУДТО В ЛЕДЯНУЮ ВОДУ УХНУЛ. ПОКАЖУ... А САМОМУ СТРАШНО.

ОПЯТЬ ВЫСТРЕЛИЛ НА ГОЛОС. И КАЖДЫЙ РАЗ ЗАМОЛКАЛИ, ТАИЛИСЬ. И ЖУТКО, ЧТО РЯДОМ ВСЕ ВРЕМЯ, ПРОСТО МОЛЧАТ. ВЫЖИДАЮТ. ЧТО ХОТЯТ? ЧТО ХОТЯТ?

ТАК ДО РАССВЕТА И СИДЕЛ НА ИЗМЕНЕ. ЖУТКИЕ ЭТИ, ДО НУТРА ПРОБИРАЮЩИЕ КРИКИ. ДНЕМ-TO ЗАБЕСПОКОИШЬСЯ, А УЖ В ТЕМНОТЕ, КОГДА И С ФОНАРЕМ ОСОБО НЕ ВИДНО НИЧЕГО, НЕ ЗНАЕШЬ, ЧЕГО И ЖДАТЬ.

ТАК. ЧАЙКУ ПОПЬЕМ СЕЙЧАС, ПОКА ГОРЯЧИЙ... ЧТО ДЕРНУЛСЯ, ОБЖЕГСЯ? Я ТУТ У ИЗБУШКИ ГРИБОВ НАБРАЛ НА ЖАРЕХУ, ЗАВТРА СДЕЛАЕМ. С КАШЕЙ ПШЕННОЙ...

И ВОТ КОГДА УЖЕ ПТИЦЫ НАЧАЛИ ПЕТЬ, ОБЫЧНАЯ ТАЕЖНАЯ ЖИЗНЬ НАЧАЛАСЬ, Я С ЛАБАЗА СЛЕЗ. СЛЕДОВ НИКАКИХ НЕТ, КРОМЕ МОИХ. НИЧЕГО...

ВСПОМНИЛ, ЧТО НИКОЛАЙ ЧУЛИКИН ГОВОРИЛ. И ПРЯМИКОМ ПОШЕЛ НА ИЗБУШКУ. КОГДА ДЕНЬ, ТО НЕ СТРАШНО. ТЫ ЖЕ ВИДИШЬ ВСЕ. И САМ СЕБЕ ХОТЕЛ ДОКАЗАТЬ, ЧТО ЕСЛИ НИКОЛАЙ ПЕРЕЖИЛ, НЕ СТРУСИЛ, ТО И Я ТОЖЕ. А САМ РУЖЬЕ НАГОТОВЕ ДЕРЖАЛ.

ПОХОДИЛ ВОКРУГ ИЗБУШКИ, ПОСМОТРЕЛ, ПОСЛУШАЛ. В ОКНА ЗАГЛЯНУЛ. СТОИТ ЗАВАЛИВШАЯСЯ, МХОМ ПОКРЫЛАСЬ. ТАМ ВЕЩИ КАКИЕ-ТО, УЖЕ ВЕТХИЕ ОТ ВРЕМЕНИ, ВСЕ ЛЕЖАТ, РЖАВЕЮТ. ВОРОНКА ДЛЯ ЖИВИЦЫ КАК НА ПАЛКУ НАСАЖЕНА БЫЛА — СУШИТЬСЯ, ВИДИМО, — ТАК И ВИСИТ. НИКТО НЕ ТРОГАЕТ. ДА, СОБСТВЕННО, КОМУ ТРОГАТЬ-ТО. НА ВЕНЦЕ ДВЕРИ — СЛЕДЫ ОТ КОГТЕЙ. ЕЩЕ ПОДУМАЛ: КАК НА ДЕРЕВЬЯХ УСЫ ХАКОМ ДЕЛАЛИ, ПО ОДНОМУ, А ЗДЕСЬ МЕДВЕДЬ РАСПЛАСТАЛ ОДНИМ УДАРОМ.

И Я ВОТ ВСЕ, ЧТО БЫЛО С СОБОЙ: ЧАЙ, ТАБАК, САХАР, ВСЕ ТАМ ОСТАВИЛ, НА ИЗБУШКЕ.

КАК-ТО ГРУСТНО НА ДУШЕ СТАЛО, НЕПОНЯТНО. И НЕЛОВКО, ЧТО СРАЗУ ТАК НЕ СДЕЛАЛ. ЧТО Ж ТАМ ТАКОЕ СЛУЧИЛОСЬ...

И УШЕЛ ТОГДА, НЕ СТАЛ ОХОТИТЬСЯ. И НА ДРУГОЙ СОЛОНЕЦ НЕ ПОШЕЛ, НЕ СТАЛ СУДЬБУ ИСКУШАТЬ. НЕ ЗНАЮ, КАК ТАМ НИКОЛАЙ ЧУЛИКИН ПОСТУПИЛ, СРАЗУ УШЕЛ ИЛИ ОСТАЛСЯ ИСПЫТЫВАТЬ НЕРВНУЮ СИСТЕМУ. У МЕНЯ КАК-ТО ЖЕЛАНИЕ ОТПАЛО.

НЕТ, НЕ ПРОВЕРЯЛ ЕЩЕ, СТАЛО ТАМ ТИХО ИЛИ НЕТ. ТАК ЧТО, СЧИТАЙ, ТРИ СЕЗОНА Я ТУДА, НА ТОТ УЧАСТОК, НЕ ХОЖУ. ДНЕМ НЕ СТРАШНО, ХРАБРИШЬСЯ. ДУМАЕШЬ: НА КОЙ МНЕ ТОГДА УЧАСТОК, ЕСЛИ Я ИМ НЕ ПОЛЬЗУЮСЬ? НЕ СЪЕЛИ ЖЕ МЕНЯ, В КОНЦЕ КОНЦОВ. УЖЕ МОРАЛЬНО ПОДГОТОВИЛ СЕБЯ, СОБРАЛСЯ.

И ВОТ НОЧЬЮ НАКАНУНЕ ВЫЙДЕШЬ ПОДЫШАТЬ, ДВЕРЬ ЗАИМКИ ОТКРОЕШЬ И СЛУШАЕШЬ. ТИХО. СОВА ТОСКЛИВО ТАК КРИЧИТ. ДУМАЕШЬ: НЕ-Е-Е, ПОКА НЕ ГОТОВ. НУ ЕГО. НУ ЕГО.

НО ПРИДЕТ ВРЕМЯ, И ВСЕ РАВНО СХОЖУ. ВСЕ РАВНО СХОЖУ. ДА МЕДВЕДЬ ИХ ЗАДАВИЛ, ТОЧНО. НЕ ЛЕШИЙ ЖЕ. Я ВОТ НИ РАЗУ ЛЕШИХ НЕ ВСТРЕЧАЛ. ХОТЯ, КОНЕЧНО, ИНОГДА МЕСТНЫЕ НЕ ЛЮБЯТ ГОВОРИТЬ «ЛЕШИЙ». ТАБУ У НИХ ТАКОЕ. НАЗЫВАЮТ МЕДВЕДЕМ. И НЕ ПОЙМЕШЬ ИХ. О КОМ ГОВОРЯТ? А ВОТ Я НЕ ЗНАЮ, КСТАТИ, ОХОТОВЕД ПРИЕЗЖИЙ ИЛИ ЗДЕШНИЙ. КОГДА ОН ПРО МЕДВЕДЯ ГОВОРИЛ, КОГО ИМЕЛ В ВИДУ.

ТАК ВОТ ЗАБРОСИЛИ ТУ ИЗБУШКУ, НИКТО ТАМ НЕ ЖИЛ, НЕ СТАЛ. И РЯДОМ СТАВИТЬ НЕ СТАЛИ. А Я ВОТ НЕ ЗНАЮ, И НИКОЛАЙ НЕ ЗНАЕТ, СКОЛЬКО ТАМ ЭТИ ВЗДЫМЩИКИ ПРОБЫЛИ ДО ТОГО, КАК МЕДВЕДЬ-ТО... НАВЕРНОЕ, ДОЛГО. НУ, НЕ ЗНАЮ...

А ВЕДЬ КАК ПРОСТО ТАК ЗАБРАСЫВАТЬ УЧАСТОК, СТОЛЬКО ТРУДА ВЛОЖЕНО. К КАЖДОМУ ДЕРЕВУ ПОДОЙДИ, УЧАСТОК ОБОЙДИ. И ЗАБРОСИЛИ. КОНЕЧНО, МОЖЕТ, ЭТО ПОТОМУ ЧТО СОВЕТСКИЙ СОЮЗ РАСПАЛСЯ К ТОМУ МОМЕНТУ, ОРГАНИЗАЦИЮ С БАЛАНСА СНЯЛИ, ВОТ И НЕ НУЖНО СТАЛО. НЕРЕНТАБЕЛЬНО. СЕЙЧАС УЖЕ В ТАКИХ МАСШТАБАХ ПРОМЫШЛЕННЫХ ВРОДЕ И НЕ ДОБЫВАЮТ ЖИВИЦУ.

МНОГО ИХ ОСТАЛОСЬ ПО УЧАСТКАМ РАСКИДАНО, ИЗБУШЕК ВЗДЫМЩИКОВ. ОХОТНИКИ ПОЛЬЗУЮТСЯ И ТАМ ДАЖЕ ОРИЕНТИРЫ НА КАРТЕ СТАВЯТ, МОЛ, ЗДЕСЬ ГЛУХАРЕЙ МНОГО, ЗДЕСЬ МАРАЛ ХОДИТ. ЗДЕСЬ БЕРЕГИСЬ, ЧАСТО МЕДВЕДЬ ШАСТАЕТ.

НЕ ЗНАЮ, ЧЕМ ЕМУ ЭТИ ВЗДЫМЩИКИ ТАК ДОСАДИЛИ. ИЛИ ЧЕМ ПРИВЛЕКЛИ. МЕДВЕДЯ, КОНЕЧНО. НЕ ЛЕШЕГО... ДВОЕ ИХ БЫЛО, КАК НАС...

ТИХО! А, НЕТ, ПРОСТО ВЕТЕР. ТЫ ЧЕГО ПОБЛЕДНЕЛ-ТО?

ЗНАЕШЬ, НАМ ДВЕРЬ В ИЗБУШКЕ НАДО ПЕРЕВЕСИТЬ. НЕПРАВИЛЬНО ВИСИТ.

УТРОМ ПЕРЕВЕСИМ. НУ ЕГО. ТЫ ТОПОР-ТО НА ПОРОГЕ ПОЛОЖИ, КСТАТИ.

— Это что-то типа подкастов, что ли?

Мама первой прервала молчание, нарушаемое только тиканьем так и не найденных часов.

— Наверное, — откликнулась я. — Такие вот странные подкасты.

— Мне кажется, пугающие. Я раньше не задумывалась, что медведи такие жуткие.

— Реально...

— А нам нравится, — перебила меня Леся. — И каши пшенной я бы поела, — совсем тихо добавила она, так что даже мама не расслышала.

А мама тем временем продолжала выяснять:

— Вы пробовали искать что-то другое, повеселее? Хотя бы новости, погоду там.

Я с готовностью принялась крутить настройки радиоприемника. Белый шум, белый шум, белый шум...

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Внезапно вынырнул мужской голос, вроде бы знакомый. Какой-то актер или диктор на телевидении вроде бы.

ИЗ РАДИОПРИЕМНИКА

...НАШ МИР — НАСТОЯЩИЙ. ГДЕ ВАМПИР — ЭТО ВСЕГДА ОТВРАТИТЕЛЬНЫЙ ГНИЮЩИЙ МЕРТВЕЦ, НАПОЛНЕННЫЙ, КАК БУРДЮК, ТРУПНОЙ КРОВЬЮ. ГДЕ ЛЕШИЙ — НЕ ДРУЖЕЛЮБНАЯ ШИШКА, А ЛЕСНАЯ ТВАРЬ, ЛИШАЮЩАЯ РАЗУМА, СЖИГАЮЩАЯ ИЗНУТРИ ЛЮБОГО, С КЕМ СТОЛКНЕТСЯ. ОН ЗАЖИВО ОСВЕЖУЕТ ТЕБЯ И ЗАКИНЕТ НА ВЕРХУШКУ ДЕРЕВА, ГДЕ ТЕБЯ НИКТО НЕ НАЙДЕТ, КРОМЕ ХИЩНЫХ ПТИЦ. ГДЕ ПРИВЕТЛИВЫЙ НЕЗНАКОМЕЦ, КОТОРЫЙ ПОМОГАЕТ ТЕБЕ, В КОНЦЕ ОТОРВЕТ ТВОЮ ГОЛОВУ И НАСАДИТ НА ЖЕРДЬ ЧАСТОКОЛА. ГДЕ ТВОЙ ВЫБОР — СПАСТИ СЕБЯ ИЛИ ПОЖЕРТВОВАТЬ СОБОЙ РАДИ ДРУГИХ — НИКОГДА НЕ МОЖЕТ БЫТЬ ЕДИНСТВЕННО ВЕРНЫМ. ВОТ НАШ РЕАЛЬНЫЙ, НАСТОЯЩИЙ МИР. ВСЕ ОСТАЛЬНОЕ — СКАЗОЧКИ ДЛЯ ПРОСТАЧКОВ.

КОГДА ТЫ ВСТРЕЧАЕШЬСЯ С НИМИ, ТО ПОЧТИ НИКОГДА НЕ ПОДОЗРЕВАЕШЬ О ТОМ, С ЧЕМ СТОЛКНУЛСЯ. ЭТО БУДЕТ КАКОЙ-НИБУДЬ ЗНАКОМЫЙ ОБРАЗ ИЗ ТВОЕЙ ГОЛОВЫ, ТО, ЧТО ТЫ ОЖИДАЕШЬ В ДАННОМ МЕСТЕ И В ДАННОЕ ВРЕМЯ УВИДЕТЬ И УСЛЫШАТЬ. НЕЧИСТЬ НИКОГДА НЕ ПРЕДСТАНЕТ ПЕРЕД ТОБОЙ В ТОМ ВИДЕ, В КАКОМ ЕЕ ОПИСЫВАЛИ В ПРОШЛЫЕ ВЕКА. ОНА ВСЕГДА ПРИМЕТ СОВРЕМЕННЫЙ ОБЛИК, КОТОРЫЙ НЕ УДИВИТ И НЕ НАСТОРОЖИТ. ОНА БУДЕТ ПОЛЬЗОВАТЬСЯ ТЕМ ЖЕ, ЧЕМ ОБЫКНОВЕННО ПОЛЬЗУЕШЬСЯ ТЫ, ЧТО ПРИВЫЧНО ОКРУЖАЕТ ТЕБЯ. ТЕЛЕФОН, ТЕЛЕВИЗОР, РАДИО. НЕ БОГАТАЯ ТРОЙКА ЛОШАДЕЙ, А ДОРОГАЯ ИНОМАРКА. НЕ ИЗБУШКА НА КУРЬИХ НОЖКАХ, А ОБЫКНОВЕННАЯ СРЕДНЕСТАТИСТИЧЕСКАЯ ДАЧА. НЕ ДЛИННОБОРОДЫЙ СТАРЕЦ В КОСОВОРОТКЕ И С КОРЗИНОЙ, А ДЯДЬКА В КАМУФЛЯЖЕ И ЗАМУРЗАННОЙ КЕПКЕ КИТАЙСКОГО ПРОИЗВОДСТВА, С ОБЫЧНЫМ РЮКЗАКОМ ЗА ПЛЕЧАМИ.

ОНИ ВСЕГДА ВЫГЛЯДЯТ ОБЫДЕННО. ВЕДУТ СЕБЯ СООТВЕТСТВЕННО СИТУАЦИИ, И ТЫ НЕ ЗАМЕТИШЬ ПОДВОХА, КОГДА БУДЕШЬ ОБМАНУТ И ЗАМОРОЧЕН.

ТЫ ПОЙМЕШЬ ЭТО УЖЕ ПОТОМ. МНОГО ПОЗЖЕ. ЕСЛИ ВЕРНЕШЬСЯ, КОНЕЧНО.

— Это та же самая волна, — безнадежно махнула рукой мама и задумчиво предположила: — Может быть, это что-то типа «Жужжалки»...

Мы с Лесей тут же встрепенулись. Мама даже удивилась:

— Неужели вы не читали никогда? В интернете? Нет?

— Да, мам, хватит, рассказывай давай!

— Нет, я удивлена. Вы же все время там торчите, всякими слендерменами интересуетесь...

— Я не интересуюсь! — тут же вставила Леся.

— Ма-ам, мы интересуемся «Жужжалкой». У тебя.

— Ладно. «Жужжалка» — это такая радиостанция, на коротких волнах. Частоту я, конечно, не помню. Она где-то, кажется, с начала тысяча девятьсот восьмидесятых передает в эфир либо жужжание, либо писк, либо гудки. Такие повторяющиеся сигналы. Либо просто слова — бессмысленный набор слов, например, «болото», «скрип», «куколка». Или случайные цифры. По-русски, либо мужским, либо женским голосом. И в любой точке мира на эту частоту можно настроиться и послушать.

— И что же это такое?

— Ну, одни говорят, что это какая-то шпионская сеть и принадлежит нашим военным. Есть версия, что это так называемая «рука мертвеца». То есть, если по стране будет нанесен ядерный удар, сигнал прекратится. И это станет поводом нанести ответный ядерный удар. И все умрут. Или, наоборот, это единственная рабочая станция на случай, если все другие будут повреждены и разом прекратят вещание. А она продолжит вещать, и по ней можно будет отдать приказ об ответном ядерном ударе.

— Жаль, ты не помнишь частоту! Я бы послушала!

Если быть честной, то я немножко выпендривалась, изображая храбрость. История про «Жужжалку» тревожная какая-то и почему-то сильно меня напугала. В отличие от местного радио, та радиостанция была известна не только нам троим, и куча народу по всему миру слушала и задавалась вопросами: что это было? Что это есть?

А вот Леся, похоже, то ли не до конца понимала, то ли тоже решила показать свою храбрость, потому что поддакнула:

— И я бы тоже послушала! Но наша радиостанция интереснее. Тут целые истории, а не просто «куколка- скрип». Ты думаешь, мам, это тоже рука мертвеца?

И Леся внезапно застыла с широко распахнутыми глазами, приоткрыв рот от изумления. Я тоже поразилась пронзившей меня догадке. Все эти страшилки... Они же... ни одна хорошо не заканчивается... Рука мертвеца... Настоящего мертвеца!

— Нет, Леся, это просто местные пираты. К тому же современные радиостанции не вещают на коротких волнах. Я даже не в курсе, есть ли возможность их слушать на теперешних устройствах.

Мамин спокойный, ровный голос быстро привел нас в чувство. Ну конечно, какая чушь! Как вообще руки могут разговаривать? Это тогда не рука мертвеца, а голос мертвеца. Так, постойте...

Тьфу, тьфу, не думать, не думать!..

— Мне мама рассказывала... Ну, ваша бабушка, когда в школе училась. Им часто на уроках в красках живописали ужасы ядерной войны. Будто она вот-вот случится. Это действительно было очень страшно: учить, где ближайшее бомбоубежище, что делать, если местность заражена радиацией... А это всего лишь какая-то пиратская радиостанция.

— Жабалакинские пираты! — вставила я.

— Не знаю, мам. Нам на уроках про такое не говорят. И вообще, истории на этой радиостанции уже случились с кем-то самым обыкновенным. Короче, надо быстрее слушать, пока ее не закрыли! — заволновалась Леся, потом задумалась на секунду и законопослушно завершила мысль: — Послушаем, а потом пожалуемся в полицию. Нельзя занимать радиоволны без разрешения!

Мама едва слышно насмешливо хмыкнула, а я горячо поддержала сестру:

— Точно, Леся! Сейчас наслушаемся до отвала, а потом сдадим их с потрохами.

— Ладно, ладно, блюстительницы порядка и закона. Меня больше интересует, по какому принципу они делают подборку этих историй для эфира. Это же не бессмысленный набор слов. Ведь кто-то все это придумывал и озвучивал.

— Больше похоже, что они тупо ходили и брали интервью у всех: «Расскажите про жути в вашей жизни».

— Это слишком, Инка. К тому же мне некоторые голоса кажутся знакомыми. Это явно чтецы. Вот слушайте, сейчас просто тишина в эфире.

— Да они нас подслушивают! Сейчас мы поговорим, они снова начнут. — Леся подсела ближе к радиоприемнику. — Ну, начинайте, маленькие человечки!

— И это слишком...

Не успела мама договорить, как тишина в радиоприемнике разорвалась скрипом пододвигаемого стула, и женский голос начал вещание.

ИЗ РАДИОПРИЕМНИКА

ПУГАНКО-ПОТЕРЧАТКО ЕЖЕЛИ ПРИДЕТ, ТЫ ЕГО НЕ ГОНИ, ПРИГОЛУБЬ. НО К СЕБЕ НЕ ПОДПУСКАЙ, ТОЛЬКО СЛОВАМИ ЛАСКАЙ.

Я КАК-ТО НЕ ОСОБО АКЦЕНТИРОВАЛА ВНИМАНИЕ, НО СТАРУШКА БЫЛА НАСТОЙЧИВОЙ. ПРИШЛОСЬ ПООБЕЩАТЬ. ДУМАЛА: МОЖЕТ, СОСЕДСКИЙ МАЛЬЧОНКА КАКОЙ, МАУГЛИ НАВЕРНОЕ, РОДИТЕЛИ НЕ СМОТРЯТ, НЕБЛАГОПОЛУЧНЫЕ.

ЭТО Я ДОМ НА НЕДЕЛЬКУ СНЯЛА, В НАСТОЯЩЕЙ ДЕРЕВНЕ. ТАМ ВООБЩЕ-ТО ЭТА БАБУШКА ЖИЛА, НО ВНУКИ РЕШИЛИ СВОЗИТЬ ЕЕ В ГОРОД ПО КАКИМ-ТО ТАМ ВРАЧАМ, Я НЕ ВНИКАЛА. А ЧТОБЫ ДОМ НЕ ПУСТОВАЛ, СДАТЬ ЕГО НА ЭТО ВРЕМЯ ЗНАКОМЫМ. Я КАК РАЗ И ОКАЗАЛАСЬ ЗНАКОМОЙ ЗНАКОМЫХ. ОНИ, СОБСТВЕННО, ЗА МЕНЯ И ДОГОВОРИЛИСЬ, ПОТОМУ ЧТО Я НЕ ОСОБО ЛЮБЛЮ С ЛЮДЬМИ ОБЩАТЬСЯ.

ВНУКОВ Я УСТРОИЛА. И МЕНЯ ВСЕ УСТРОИЛО. НОРМАЛЬНЫЕ, АДЕКВАТНЫЕ ЛЮДИ, ДОМ БЕЗ ИЗЫСКОВ, НО И НЕ РАЗВАЛЮХА. ПО ЦЕНЕ ДОСТУПНЫЙ. БАБУШКА ТОЖЕ ОПРЯТНАЯ. ТОЛЬКО ВНЕШНОСТЬ У НЕЕ СТРАННАЯ. Я СНАЧАЛА ДАЖЕ ПОДУМАЛА, КОГДА ПЕРВЫЙ РАЗ ЕЕ УВИДЕЛА, ЧТО У НЕЕ ПОД ПЛАТКОМ НЕ ЛИЦО, А БУДТО ОГРОМНЫЙ КОМ МЯТОЙ БУМАГИ. НЕ ЗНАЮ УЖ, ПОЧЕМУ ПОКАЗАЛОСЬ ТАК.

КОРОЧЕ, ВСЕ МНЕ ПОКАЗАЛИ, БАБУШКУ УВЕЗЛИ, Я ЗАСЕЛИЛАСЬ. НОРМАЛЬНО. ПОКА ХОДИЛА ТУДА-СЮДА И ПЕРЕЖИДАЛА ДОЖДЬ В БЕСЕДКЕ В КОМПАНИИ С ПОЛНЫМ ТАЗИКОМ ЯГОД И ТЕЛЕФОНОМ, ВЫЯСНИЛАСЬ ДОСАДНАЯ ОСОБЕННОСТЬ СТАРЫХ ДЕРЕВЯННЫХ ДОМОВ; ВИДИМО, ОТ ВЛАГИ ВХОДНАЯ ДВЕРЬ РАЗБУХЛА, И ТЕПЕРЬ ОТКРЫТЬ ЕЕ БЫЛО НЕВОЗМОЖНО. СТОЯЛА КАК ВЛИТАЯ, НИ ТОЛКАТЬ, НИ ДЕРГАТЬ НЕ ПОЛУЧАЛОСЬ. НО МЕНЯ, СКОРЕЕ, ЭТО РАЗВЕСЕЛИЛО.

Я БЛАГОПОЛУЧНО ПОДТАЩИЛА СКАМЕЙКУ К РАСПАХНУТОМУ ОКНУ И СПОКОЙНЕНЬКО ЗАЛЕЗЛА ВНУТРЬ. ЧЕМ НЕ ПРИКЛЮЧЕНИЕ! ТАК И ПРОШЕЛ ДЕНЬ.

СПАТЬ Я РЕШИЛА НА ДИВАНЕ В БОЛЬШОЙ КОМНАТЕ, ПОТОМУ ЧТО КРОВАТЬ С МНОГОЧИСЛЕННЫМИ ПОДУШКАМИ И ПЕРИНАМИ ПОКАЗАЛАСЬ МНЕ СЫРОВАТОЙ И ПОПАХИВАЮЩЕЙ ЗАТХЛОСТЬЮ. НЕ ХОТЕЛОСЬ СТАТЬ ЖЕРТВОЙ КАКИХ-НИБУДЬ ТАМ КЛОПОВ, КТО ИХ ЗНАЕТ.

Я ТЕЛЕФОН НА ЗАРЯДКУ ПОСТАВИЛА. РОЗЕТКА ЕДИНСТВЕННАЯ СВОБОДНАЯ — РЯДОМ С ТУМБОЧКОЙ, С ДИВАНА НЕ ДОТЯНУТЬСЯ. ПОЭТОМУ Я, РАЗ УЖ ВСЕ РАВНО ЗАСНУТЬ НЕ МОГЛА, ЛАМПУ НАСТОЛЬНУЮ ВКЛЮЧИЛА, НА ДИВАН ЗАВАЛИЛАСЬ И СТАЛА КНИЖКУ ЧИТАТЬ. В ДОМЕ СТОЯЛ ШКАФ С НЕБОЛЬШОЙ ПОДБОРКОЙ КЛАССИКИ, ЯВНО СОБИРАЛОСЬ ВСЕ В СОВЕТСКОЕ ВРЕМЯ ДЛЯ КАКОГО-НИБУДЬ ШКОЛЬНИКА. ВОТ Я ПЕРВЫЙ ПОПАВШИЙСЯ ТОМИК ВЫТАЩИЛА И ПРЯМО ЗАЧИТАЛАСЬ. ДАЖЕ НЕ ПОДОЗРЕВАЛА, КАКОЙ, ОКАЗЫВАЕТСЯ, ЧЕХОВ КЛАССНЫЙ.

ТИШИНА, КАКОЙ В ГОРОДЕ НИКОГДА НЕ БЫВАЕТ. ТЕМНОТА ЗА ОКНОМ. Я УКУТАЛАСЬ В ПЛЕД. ВРОДЕ БЫ ДОЛЖНО БЫТЬ УЮТНО И СПОКОЙНО, НО ТОЛЬКО ВОТ ХОЛОД БЕСПОКОИЛ. ПОСЛЕ ДОЖДЯ, НАВЕРНОЕ. ОКНО ПРИКРЫЛА НА НОЧЬ, ПОТОМУ ЧТО МАЛО ЛИ ЧТО. В КОНЦЕ КОНЦОВ, Я ОДНА В ДОМЕ. А ВСЕ РАВНО ПРОХЛАДНО КАК-ТО. НЕПРИЯТНО.

А ДАЛЬШЕ...

И ВРОДЕ СОН, А НЕ СОН. ПОЛЗЕТ ИЗ ПРИХОЖКИ ПО ПОЛУ ГОЛЕНЬКИЙ МАЛЬЧИШЕЧКА, ХУДЮЩИЙ. АЖ РЕБРА ВЫПИРАЮТ, БЛЕДНЫЙ ДО СИНЕВЫ. ЛАДОШКАМИ ПО ПОЛУ ШЛЕПАЕТ. А ВСТАТЬ НЕ МОЖЕТ — НЕ УМЕЕТ ЕЩЕ. МАЛЫШ. ГОЛОВЕНКУ СВОЮ ПОДНИМАЕТ, И Я ВИЖУ ПРИ СВЕТЕ НОЧНИКА, ЧТО ВЕКИ У НЕГО НЕ ТО СЛИПЛИСЬ, НЕ ТО СРОСЛИСЬ. И ГЛАЗА ПОД НИМИ БЕГАЮТ ТУДА-СЮДА, СЛОВНО РАССМОТРЕТЬ ЧТО-ТО ПЫТАЮТСЯ. ОН УЖЕ РОТИК КРИВИТ, ЗАПЛАКАТЬ СОБИРАЕТСЯ. И ТАКИМ ОДИНОЧЕСТВОМ НЕВЫНОСИМЫМ ОТ НЕГО ВЕЕТ.

В ТОТ МОМЕНТ МЕНЯ СОВСЕМ НЕ НАСТОРОЖИЛО, НЕ ВОЗНИКЛО ВОПРОСА, ОТКУДА В ЗАПЕРТОМ ДОМЕ, НОЧЬЮ ЧУЖОЙ МАЛЕНЬКИЙ РЕБЕНОК, ДА ЕЩЕ И ГОЛЕНЬКИЙ К ТОМУ ЖЕ. БЫЛО ТОЛЬКО ЧУВСТВО БЕСКОНЕЧНОЙ ЖАЛОСТИ К НЕМУ.

— ЧТО ТЕБЕ НАДО, МАЛЕНЬКИЙ? ТЫ ОТКУДА ТАКОЙ?

СКАЗАЛА, А САМА ДУМАЮ: «КАКОГО ШУТА? ЗАЧЕМ Я ВООБЩЕ ГОЛОС ПОДАЛА? НО ЖАЛКО ЖЕ!»

А МАЛЫШ ОБРАДОВАЛСЯ, ЛАДОШКАМИ КО МНЕ ЗАШЛЕПАЛ, ШУСТРО ТАК. СЕЛ У МОЕГО ДИВАНА И РУЧКИ ТЯНЕТ, КАК САМЫЙ ОБЫЧНЫЙ РЕБЕНОК, ПРОСЯЩИЙ ЛАСКИ. ПАЛЬЧИКИ ТОНЕНЬКИЕ, КАК СПИЧКИ. И РОТИК СВОЙ БЕЗЗУБЫЙ ОТКРЫВАЕТ, ГУЛИТ, УЛЫБАЕТСЯ ДО УШЕЙ.

Я УЖЕ ПО ИНЕРЦИИ ЧУТЬ БЫЛО НЕ СВЕСИЛАСЬ С ДИВАНА, ЧУТЬ НЕ ВЗЯЛА ЕГО НА РУЧКИ, В ОДЕЯЛО БЫ УКУТАЛА. НО ТОЛЬКО ЧЕМ НИЖЕ НАГИБАЮСЬ, ЧЕМ БЛИЖЕ К МАЛЬЧИШЕЧКЕ, ТЕМ ЯСНЕЕ ВИЖУ: РОТ ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ДО УШЕЙ, НЕ БЫВАЕТ ТАКОГО. И ВОВСЕ НЕ БЕЗЗУБЫЙ ЭТОТ МАЛЫШ. НОЧЬЮ ЧЕГО ЭТО ОН? КАК ДВЕРЬ ОТКРЫЛ, ЕСЛИ ДАЖЕ ХОДИТЬ НЕ МОЖЕТ? КАК НЕ ИСПАЧКАЛСЯ, ПОКА ПОЛЗ, НА УЛИЦЕ ЖЕ ПОСЛЕ ДОЖДЯ ДОРОЖКА В КАШУ ПРЕВРАТИЛАСЬ.

ТУТ СЛОВНО ТОКОМ МЕНЯ УДАРИЛО, Я НАЗАД ОТПРЯНУЛА. ДВЕРЬ-ТО КАК ОТКРЫЛ, СПРАШИВАЕТСЯ? ЕЕ Ж ЗАКЛИНИЛО, Я САМА ЧЕРЕЗ ОКНО В ИТОГЕ В ДОМ ЗАЛЕЗЛА!

МАЛЫШ ПОЧУЯЛ И ПЛАКАТЬ СОБРАЛСЯ, РОТИК СКРИВИЛ. А САМ ТАКОЙ НЕСЧАСТНЫЙ, ТОЩЕНЬКИЙ, КОЛЕНКИ ОСТРЫЕ.

ТУТ БУДТО НА УХО, БУДТО ЗА СПИНОЙ СТОЯЛА, СТАРУШКА ШЕПНУЛА:

«ПРИГОЛУБЬ, СЛОВАМИ ЛАСКАЙ, К СЕБЕ НЕ ПОДПУСКАЙ».

— МАХОНЬКИЙ МОЙ, НЕ ПЛАЧЬ, НЕ ПЛАЧЬ! Я С ТОБОЙ РЯДОМ, В ОБИДУ НЕДАМ.

ПЕРВОЕ ПРИШЕДШЕЕ В ГОЛОВУ ЛЕПЕЧУ, А САМОЙ ДИКО СТРАШНО. ДАЖЕ НЕ ПОНИМАЮ, В ЧЕМ ДЕЛО. КОЛЕНКА СЛУЧАЙНО С ДИВАНА СВЕСИЛАСЬ, ТАК МАЛЬЧИШЕЧКА ПОТЯНУЛСЯ, ЧУТЬ НЕ СХВАТИЛ. Я ОТДЕРНУЛАСЬ, НОГИ ПЛОТНЕЕ ЗАКУТАЛА И В ОДЕЯЛО, И В ПЛЕД. А ОН ПО ДИВАНУ, ГДЕ ТОЛЬКО ЧТО КОЛЕНКА МОЯ ТОРЧАЛА, ЛАДОШКАМИ ПРИХЛОПЫВАЕТ, ИЩЕТ. ПАЛЬЧИКИ ЭТИ, КАК ПАУЧЬИ ЛАПКИ. СКОЛЬКО ИХ НА ОДНОЙ РУКЕ: ПЯТЬ... ШЕСТЬ, СЕМЬ?..

КАК ЖЕ ЖУТКО МНЕ БЫЛО!

ТОЛЬКО БЫ НЕ ЗАХНЫКАЛ!

— АЙ, КАКОЙ ТЫ МОЛОДЕЦ! И НЕ ПЛАЧЕШЬ, И САМ СИДИШЬ! А У КОГО ТАКИЕ ЩЕЧКИ, А У КОГО ТАКОЙ НОСИК?

ЧТО ЗА БРЕД Я НЕСЛА? СРОДУ С ДЕТЬМИ НЕ ОБЩАЛАСЬ И НЕНАВИДЕЛА ВСЕГДА ЭТО СЮСЮКАНЬЕ. А СЕЙЧАС НЕ ОСТАНАВЛИВАЯСЬ ПРИГОВАРИВАЛА. БУДТО ПОЛОУМНАЯ НЯНЮШКА.

И ДО ТЕЛЕФОНА НЕ ДОТЯНУТЬСЯ, ДЛЯ ЭТОГО НАДО ОБЯЗАТЕЛЬНО С ДИВАНА СОЙТИ. НИ ПОМОЩЬ ПОЗВАТЬ, НИ СФОТОГРАФИРОВАТЬ, ЧТОБЫ УБЕДИТЬСЯ, ЧТО ЭТО НЕ МОИ ГАЛЛЮЦИНАЦИИ. ЧЕХОВА ОТКРЫЛА.

— А ВОТ Я ТЕБЕ СЕЙЧАС КНИЖЕЧКУ ПОЧИТАЮ, ДА? МАЛЫШ, ДА?

И ПЕРВОЕ ПОПАВШЕЕСЯ ВСЛУХ НАЧИНАЮ ЧИТАТЬ С ВЫРАЖЕНИЕМ. А САМУ ТРЯСЕТ, АЖ КОЛЕНКИ СТУЧАТ. НИКОГДА СО МНОЙ ТАКОГО НЕ БЫЛО.

РЕБЕНОК ЗАСЛУШАЛСЯ, СЕЛ. ДАЖЕ СМЕЯТЬСЯ НАЧАЛ. А РАССКАЗ МНЕ ОЧЕНЬ СТРАШНЫЙ ПОПАЛСЯ, ЧЕМУ ТУТ СМЕЯТЬСЯ? ЗНАЕТЕ, ПРО ДЕВОЧКУ, КОТОРАЯ ТАК СПАТЬ ХОТЕЛА, ЧТО ПРИДУШИЛА ОСТАВЛЕННОГО НА ЕЕ ПОПЕЧЕНИЕ МЛАДЕНЦА?

ПОЧЕМУ ИМЕННО НА НЕМ КНИЖКА ОТКРЫЛАСЬ? ТАМ ЖЕ СТОЛЬКО СМЕШНЫХ РАССКАЗОВ БЫЛО! А ПРЕРВАТЬСЯ, ЧТОБЫ ДРУГОЙ ВЫБРАТЬ, БОЮСЬ. КАК Я С УМА НЕ СОШЛА... ИЛИ ВСЕ ЖЕ?..

НЕ ЗНАЮ, СКОЛЬКО ВРЕМЕНИ ПРОШЛО. Я ЧИТАЛА, УВОРАЧИВАЛАСЬ ОТ ЛАДОШЕК, НЕ ДАВАЛА МАЛЫШУ ЗАПЛАКАТЬ.

ГДЕ-ТО ОЧЕНЬ ДАЛЕКО ПОСЛЫШАЛСЯ КРИК ПЕТУХА. Я НИКОГДА НЕ СЛЫШАЛА ЖИВЬЕМ, КАК ПОУТРУ ПОЮТ ПЕТУХИ. ДА ЛАДНО. ВООБЩЕ КАК ПОЮТ, НИ РАЗУ НЕ СЛЫШАЛА.

— СЛЫШИШЬ, МАЛЫШ. — ГОВОРЮ. — ПЕТУШОК ПОЕТ. СОЛНЫШКО ВСТРЕЧАЕТ, ДА?

А МАЛЬЧИКА-ТО И НЕТ. ТОЛЬКО ПРОШЛЕПАЛИ ЛАДОШКИ ОБРАТНО В ПРИХОЖКУ, К ВХОДНОЙ ДВЕРИ. И СТИХЛО ВСЕ...

Я ЕЩЕ ДОВОЛЬНО ДОЛГО СИДЕЛА НА ДИВАНЕ, ПРИЖАВ К СЕБЕ КНИЖКУ. ПОКА СОЛНЦЕ ОКОНЧАТЕЛЬНО НЕ ВСТАЛО, ПОКА ДЕРЕВНЯ НЕ ЗАГОМОНИЛА. КТО-ТО НА ВЕЛОСИПЕДЕ ПРОЕХАЛ, КАКИЕ-ТО ЖЕНЩИНЫ ГРОМКО ДРУГ ДРУГА ПОПРИВЕТСТВОВАЛИ. ТОЛЬКО ТОГДА Я — ПРЫЖКОМ С ДИВАНА. СНАЧАЛА ТЕЛЕФОН СХВАТИЛА, А ПОТОМ ПУЛЕЙ ВЫЛЕТЕЛА В ОКНО НА УЛИЦУ.

ДВЕРЬ ВСЕ ТАК ЖЕ НАДЕЖНО ЗАБЛОКИРОВАНА. НА ДОРОЖКЕ К КРЫЛЬЦУ — НИКАКИХ СЛЕДОВ. КАЛИТКА ЗАПЕРТА.

ДАЖЕ НЕ ВСПОМНИВ О СВОЕЙ ОБЫЧНОЙ РОБОСТИ, Я ОСТАНОВИЛА ПЕРВУЮ ПРОХОДИВШУЮ МИМО МЕСТНУЮ ЖИТЕЛЬНИЦУ СРЕДНИХ ЛЕТ И ВЫЯСНИЛА. КТО МНЕ МОЖЕТ ПОЧИНИТЬ ВХОДНУЮ ДВЕРЬ, НАСТОЯЛА. ЧТОБЫ МЕНЯ НЕМЕДЛЕННО ПРОВОДИЛИ К ЭТОМУ ЧЕЛОВЕКУ, ОТОРВАЛА ЕГО ОТ КОЛКИ ДРОВ И ДОГОВОРИЛАСЬ, ЧТОБЫ ОН СЕГОДНЯ ЖЕ ПРИШЕЛ И ВСЕ ИСПРАВИЛ.

РЕШИЛА ДЛЯ СЕБЯ, ЧТО В СЛУЧАЕ ЧЕГО БУДУ НОЧЕВАТЬ В БЕСЕДКЕ НА УЧАСТКЕ ИЛИ ВООБЩЕ ВНАГЛУЮ НАПРОШУСЬ К СОСЕДЯМ. ОДНАКО МОЙ НАПОР НИКОГО НЕ УДИВИЛ, НЕ ВОЗМУТИЛ, НАОБОРОТ, ДЯДЕЧКА-СЛЕСАРЬ (ИЛИ ПЛОТНИК, Я НЕ ОСОБО ВНИКАЛА) ПРИШЕЛ ДОВОЛЬНО БЫСТРО. ПОКА ВОЗИЛСЯ С ДВЕРЬЮ, ВЫТЯНУЛ ИЗ МЕНЯ ПОДРОБНОСТИ, КОТОРЫЕ Я ВОВСЕ НЕ СОБИРАЛАСЬ НИКОМУ РАССКАЗЫВАТЬ. ВПРОЧЕМ, ВОСПРИНЯЛ ИХ КАК САМО СОБОЙ РАЗУМЕЮЩЕЕСЯ:

— НУ. ДЕВКА. НЕ ДЕЛО В ОКОШКО ЗАЛАЗИТЬ В ДОМ. КОГДА ПОРОГ ПЕРЕСТУПАЕШЬ, КАК БЫ КРЕСТ КЛАДЕШЬ НОГАМИ. ПОТОМУ, ЕЖЕЛИ КТО ПОД ПОРОГОМ СХОРОНЕН, ОСОБЛИВО НЕКРЕЩЕНЫЙ МЛАДЕНЕЦ, ТО ВСЯКИЙ РАЗ КРЕСТИШЬ ЕГО.

БОЛЬШЕ НИЧЕГО ТАКОГО СО МНОЙ В ЭТОМ ДОМЕ НЕ ПРОИСХОДИЛО. ПРАВДА, ПЕРВУЮ НОЧЬ Я ПОЧТИ ДО УТРА СПАЛА ВПОЛГЛАЗА, РЕАГИРУЯ НА КАЖДЫЙ СКРИП И ШОРОХ, КАКИМИ ПОЛНЫ ВСЕ СТАРЫЕ ДЕРЕВЯННЫЕ ДОМА. НО НИКТО БОЛЬШЕ НЕ ПОЯВЛЯЛСЯ.

ТАК ЧТО Я РАССЛАБИЛАСЬ И ДАЖЕ НАЧАЛА ПОЛУЧАТЬ УДОВОЛЬСТВИЕ ОТ СВОЕГО ОТДЫХА В ДЕРЕВНЕ. СЕРЬЕЗНО, РАССЛАБИЛАСЬ. ДЯДЕЧКА-СЛЕСАРЬ (ИЛИ ПЛОТНИК?) ТАКОЙ СПОКОЙНЫЙ БЫЛ. ЗНАЧИТ, И МНЕ БОЯТЬСЯ НЕЧЕГО.

ЭТО СЕЙЧАС Я ДУМАЮ, ЧТО ЭТО НЕНОРМАЛЬНО. НАДО БЫЛО В ГОРОД К СЕБЕ ДОМОЙ БЕЖАТЬ, А НЕ К ПЛОТНИКУ. СЕЙЧАС ТАК ДУМАЮ, В СВОЕЙ ОБЫЧНОЙ. НОРМАЛЬНОЙ ЖИЗНИ. ПРАВДА, ДО СИХ ПОР ВСЕГДА НА НОЧЬ КЛАДУ С СОБОЙ РЯДОМ ТЕЛЕФОН С ПОЛНОЙ ЗАРЯДКОЙ И КНИЖКУ. ТОЛЬКО ПРОВЕРЯЮ, ЧТОБЫ В НЕЙ БЫЛИ ИСКЛЮЧИТЕЛЬНО ПОЗИТИВНЫЕ ИСТОРИИ.

— А что у тебя за история про мертвых младенцев, мам? — напомнила я, будто кто за язык тянул.

— Тебе этой мало, что ли? — напустилась на меня Леся, не дав маме и рта раскрыть.

— Странное радио...

— Говорила же, что подслушивают!

— Лучше ешь яблоко и помолчи!

— Тс-с-с!

Мама прижала кончики пальцев к вискам и страдальчески сморщилась. Мы тут же заткнулись. А вот радиоприемник словно специально поджидал паузу в нашей с сестрой ссоре, чтобы ожить опять со своими дурацкими историями. Но мы помнили, что маме они заглушают головную боль, так что замолчали сами.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Пожилой мужчина говорил, как заметку в газете обсуждал с кем-то. Ощущение было, что прямо под нашим окном. Я даже не поленилась пойти проверить. Нет, действительно радио, а за оконным стеклом ничего примечательного не видно было. И вообще уже смеркаться начало.

ИЗ РАДИОПРИЕМНИКА

...ПЫТАЛСЯ ТУТ ОДИН. НЕ У НАС СТАРИК, НО В ОДНОЙ ТАКОЙ ДЕРЕВНЕ. И ЧЕМ КОНЧИЛОСЯ?

ЗИМОЙ ЭТОЙ. КАК РАЗ НА ПРАЗДНИКИ. ВНЕЗАПНО ЗАГОРЕЛСЯ ЛОСКАТУХИНСКИЙ ДОМ. СГОРЕЛ ПОЛНОСТЬЮ, ТОЛЬКО ОБУГЛЕННЫЕ НАМЕКИ НА СТЕНЫ ОСТАЛИСЬ. ЗА НЕСКОЛЬКО ЧАСОВ, КАК СПИЧКА, БУДТО ПОДЖЕГ КТО. СКАЗАЛИ: СКАЧОК ЭЛЕКТРИЧЕСТВА, ПРОВОДКУ, ДОЛЖНО БЫТЬ, МЫШИ ПОГРЫЗЛИ. ОБЫЧНОЕ ДЕЛО. ТОЛЬКО ВОТ НЕ БЫЛО НИКОГДА В ТОМ ДОМЕ МЫШЕЙ. ХОРОШО ЕЩЕ, НА СОСЕДНИЕ ДОМА ОГОНЬ НЕ ПЕРЕКИНУЛСЯ, НО ВСЕ ЯБЛОНИ И КУСТЫ НА УЧАСТКЕ ДОТЛА СЖЕГ. А ЗАБОР. ВИДИМО, СИЛЬНО СНЕГОМ БЫЛ ЗАВАЛЕН, ПОТОМУ ОСТАЛСЯ ПРАКТИЧЕСКИ ЦЕЛЫМ.

ЖУТКОЕ ДЕЛО. МОЖНО БЫЛО БЫ СПАСТИ, ЕСЛИ БЫ СВЯЗЬ БЫЛА. СЧИТАЙ, САМ ЛОСКАТУХИН СВОЕЙ АКТИВНОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬЮ ПО ИЗОЛИРОВАНИЮ ДЕРЕВНИ СЕБЕ ЖЕ СВИНЬЮ ПОДЛОЖИЛ. ТОЧНЕЕ, СВОИМ ПОТОМКАМ И ОСТАВШИМСЯ СОСЕДЯМ. ОБЕРЕГАЛ, ВИШЬ, ЧТОБЫ ДАЛЬШЕ НЕ ПОШЛО, НЕ РАСПРОСТРАНИЛОСЬ. ДА РАЗВЕ МОЖЕТ ЧЕЛОВЕК СУПРОТИВ ЭТИХ СИЛ ПОЙТИ? ДОГОВОРИЛСЯ, НЕ ДОГОВОРИЛСЯ, ВСЕ РАВНО ОНИ САМИ РЕШАЮТ. ЧЕЛОВЕК ТОЛЬКО ПОДСТРАИВАЕТСЯ.

ИЛИ ВОТ ВАДИМ. КУДА ПОЛЕЗ, ЗАЧЕМ ПОЛЕЗ? МАТЬ ТОЛЬКО РАССТРОИЛ. ЧТО ОН, ЧТО ЛОСКАТУХИН — БЫЛИ БЫ КАК ВСЕ, ОСТАЛИСЬ БЫ ЖИВЫ, ЗДОРОВЫ. ДО ГЛУБОКОЙ СТАРОСТИ ЖИВЫ. А ОН ДУМАЛ ОБХИТРИТЬ, ДУМАЛ ПОБЕДИТЬ ОБЕРЕГАМИ ДА ПРАВИЛАМИ. ТОЛЬКО ПРАВИЛА ВСЕ ОДНО НЕ ЕГО БЫЛИ. И ЗИМОЙ ЛЕТНИЕ УГОВОРЫ НЕ ДЕЙСТВУЮТ. А ОБЕРЕГИ ЧТО? ВОТ И ТЬФУ, ОДНОЙ ИСКРЫ ХВАТИЛО. ЛАДНО ТОЛЬКО ЕГО УЧАСТОК ПОСТРАДАЛ. А ТАК КТО-ТО ИЗ ЗЕЛЁНОВА ДЫМ НАД ЛЕСОМ УВИДЕЛ СОВЕРШЕННО СЛУЧАЙНО, ДА ПОКА РАЗБИРАЛИСЬ И ДОБИРАЛИСЬ, К ПЕПЕЛИЩУ В ИТОГЕ И ПРИЕХАЛИ.

ВОТ ТОЖЕ ПОНИМАЮЩИЕ ЛЮДИ ТАМ ЖИВУТ: НИ ВО ЧТО НЕ ВМЕШИВАЮТСЯ, ПОКА СОВСЕМ УЖ НЕ ПРИПЕЧЕТ. ВОТ, ГОВОРЯТ, ПОМОЩИ ОТ НИХ НЕ ЖДИ. А КОМУ НАДО В ПЕРВУЮ ОЧЕРЕДЬ-ТО ПОМОГАТЬ? СЕБЕ! СЕБЕ НЕ ПОМОЖЕШЬ, И ДРУГИМ ПРИ СЛУЧАЕ ТОГДА ПОМОЧЬ НЕ СМОЖЕШЬ. НА СЕБЯ ТОЛЬКО НАДО РАССЧИТЫВАТЬ. ВОТ ОНИ САМИ НЕ ЛЕЗУТ И ДРУГИМ НЕ СОВЕТУЮТ. КАК У НАС. НАДО КАК У НАС.

ВОТ У НАС КОГДА НОВАЯ НАРЯЖУХА ПОЯВИЛАСЬ, ТАК НИКТО В ПАНИКУ НЕ ВПАЛ, НИКУДА НЕ ПОБЕГ...

— О, наконец-то про наряжух! — громко обрадовалась Леся.

Я шикнула на нее и показала глазами на маму. Та устроилась поудобнее на кровати и прикрыла глаза, будто уже начала дремать. А может быть, и правда начала.

Я ни разу не видела, как мама справляется с мигренью без таблеток. Обычно она старалась не доводить до крайностей и прямо даже ненавидела это свое беспомощное состояние.

Но точно ей нужен был полумрак или хотя бы неяркий свет, что здесь вполне обеспечивалось задернутыми занавесками на окне и слабенькой настольной лампой. И еще была необходима тишина. Удивительно, что радио успокаивало головную боль. Может, потому что не издавало резких и громких звуков. И все истории рассказывались будто бы доверительным тоном, будто лично тебе, иногда даже вкрадчиво. Но содержание их совершенно не убаюкивало, даже наоборот.

Но мама, видимо, не вслушивалась. Скорее всего. Иначе она бы точно запретила нам включать радиоприемник. Только вот чего-то не запрещала. Хотя давно пора бы. Я бы на ее месте...

ИЗ РАДИОПРИЕМНИКА

ПЕРВЫЕ-TO, ПОЛОЖИМ, МЫ САМИ ПОСТАВИЛИ. ПО ПРЕДЛОЖЕНИЮ МАТВЕЕВНЫ, КОГДА ДЕТИ ВЕРНУЛИСЬ ИЗ ЛЕСУ. ЕСЛИ УЖ ГОВОРИТЬ НАЧИСТОТУ, ТО ЭТО МЫ ИХ НАШЛИ. ЛЕНЬКУ ДА ТОЛЮ-ТОЛИКА.

УШЛИ РЕБЯТА ПОЧТИ САМОВОЛЬНО ПО ГРИБЫ ТАМ, ПО ЯГОДЫ И КАК В ВОДУ КАНУЛИ. ВЕЧЕРОМ НЕТ, УТРОМ НЕТ. НЕ ПЕРВЫЙ РАЗ В НАШЕМ ЛЕСУ, ДА И ВОЗРАСТ НЕ САМЫЙ МАЛЕНЬКИЙ. ПОЧТИ ДВЕНАДЦАТЬ ОБОИМ БЫЛО, ПРИЯТЕЛИ НЕ РАЗЛЕЙ ВОДА.

СОБРАЛИСЬ ВСЕ ДЕРЕВЕНСКИЕ НА ПОИСКИ, ИСКАЛИ, ЛЕС ПРОЧЕСЫВАЛИ — БЕЗ ТОЛКУ. ТУТ МАТВЕЕВНА К ОДНОЙ ИЗ МАТЕРЕЙ ПРИХОДИТ, К ГОЛИКОВОЙ, ТОЧНЕЕ, К РАИСЕ.

МАТВЕЕВНА — ЖЕНЩИНА С ОСОБЕННОСТЯМИ. ВРОДЕ БЫ И ЗНАЕТ ЧЕГО, НО ПРОСТО ТАК НИЧЕГО НЕ СДЕЛАЕТ. УПРАШИВАТЬ НАДО, ПОДАРКИ ЛЮБИТ ПОЛУЧАТЬ. ОБРАЩАЛИСЬ К НЕЙ ДЕРЕВЕНСКИЕ ЗА ПОМОЩЬЮ, КУДА БЫЛО ДЕВАТЬСЯ, НО С ПУСТЫМИ РУКАМИ — НИКОГДА. А ТУТ САМА ПРИШЛА, ДА ЕЩЕ К МАТЕРИ- ОДИНОЧКЕ, С КОТОРОЙ И ВЗЯТЬ-ТО НЕЧЕГО.

ОБЪЯСНИЛА СИТУАЦИЮ; МОЛ, ДЕТИ САМИ ВЫЙДУТ, ЕСЛИ ПОПРОСИТЬ КОЕ-КОГО. РАССКАЗЫВАТЬ ПОДРОБНОСТИ. ГОВОРИТ, НЕЛЬЗЯ, ИНАЧЕ НЕ ВЕРНУТСЯ. А ОНА СМОЖЕТ ПОДСОБИТЬ. И НИКАКОГО ЕЙ ПРИБЫТКУ НЕ БУДЕТ, ПОМОЖЕТ ПРОСТО ИЗ СОСТРАДАНИЯ.

РАИСА СОВСЕМ ОТ ГОРЯ ПОЧЕРНЕЛА, ДАЖЕ ЗА МАЛЕНЬКУЮ НАДЕЖДУ УХВАТИЛАСЬ, КАК УТОПАЮЩИЙ ЗА СОЛОМИНКУ. ИХ С ТОЛИКОМ МУЖ БРОСИЛ ЕЩЕ ЛЕТ ПЯТЬ НАЗАД, УЕХАЛ НА ЗАРАБОТКИ И ПОТОМ ПИСЬМО ПРИСЛАЛ; НЕ ЖДИТЕ, НАШЕЛ ДРУГУЮ. СЕРДЦУ НЕ ПРИКАЖЕШЬ. НУ ВОТ МУЖА-ТО И НЕ ЖДАЛА. А СЫН ЕДИНСТВЕННЫЙ ОСТАЛСЯ.

ПО СОВЕТУ МАТВЕЕВНЫ ПОБЕЖАЛА РАИСА К ЛЕНЬКИНЫМ РОДИТЕЛЯМ, НА КОЛЕНЯХ УМОЛЯЛА ДАТЬ ОДЕЖДУ, В КАКОЙ ОБЫЧНО ИХ МАЛЬЧИК ХОДИЛ. ЧТОБЫ ОБЯЗАТЕЛЬНО НЕ НОВАЯ, ЗАНОШЕННАЯ ДАЖЕ. ТЕ И ОТДАЛИ, СКОРЕЕ ИЗ СОЧУВСТВИЯ К НЕСЧАСТНОЙ МАТЕРИ, ЧЕМ РАДИ ВОЗВРАЩЕНИЯ РЕБЕНКА.

И ОПЯТЬ-ТАКИ ЧЕРЕЗ РАИСУ МАТВЕЕВНА ВЕЛЕЛА НАМ ПО ЧУРБАЧКУ В ИХ, ДЕТСКИЙ, РАЗМЕР ПОСТАВИТЬ, У САМОГО ЛЕСА. МОЛ, КОРНОУХОМУ, ТО ЕСТЬ БЕЗ ПРАВОГО УХА, ТАК ПОНАДОБИТСЯ ДЛЯ ВОЗВРАЩЕНИЯ ДЕТЕЙ. А КТО ТАКОЙ И КАК ВЫГЛЯДИТ ЭТОТ КОРНОУХИЙ, ПОМИМО ЭТОГО САМОГО ОТСУТСТВИЯ УХА, НЕПОНЯТНО. МАТВЕЕВНА ТУМАННО ЗАЯВЛЯЛА, ЧТО ЛИЦА КАК ТАКОВОГО У НЕГО НЕТ. А КТО ЧТО ЗАХОЧЕТ УВИДЕТЬ ИЛИ КАК ОН САМ ПОЖЕЛАЕТ, ТАК И ПОКАЖЕТСЯ. ОН, ГОВОРИТ, НИЧЕГО СЕБЕ НЕ ЗАБИРАЕТ ВИДИМОГО. ТОЛЬКО ОБЯЗАТЕЛЬНО НАДО ЗАХРЯП-НАРЯЖУХ ПОСТАВИТЬ И ИМЕНЕМ ПРОПАВШЕГО НАЗВАТЬ.

МЫ И ПОСТАВИЛИ ЗАХРЯП-НАРЯЖУХ, ГДЕ СКАЗАНО БЫЛО. А УЖ МАТВЕЕВНА РЯДОМ КРУТИЛАСЬ, САМА ОБРЯЖАЛА ЭТИ ЧУРБАЧКИ, ПРИГОВАРИВАЛА:

— ВОТ ЛЕНЬКА ВАШ, ВОТ ТОЛИК ВАШ. ТЕПЕРЬ ПОЙДУ, ЖАБЧАМ ХЛЕБ ПОКРОШУ. САМ ПРИСКОЧИТ И ЗАБЕРЕТ, ЧТО ЕМУ НАДО. ГЛАВНОЕ ИТЬ ИМЕНА ЗНАТЬ, КОГО ЗА СОБОЙ ЗВАТЬ. ОДЕЖКУ ДА ИМЯ, ВОТ И СЕБЕ ПРИМЕТ. ПОЗОВЕТ И ЗАБЕРЕТ. СКОК-ПОСКОК, И ПОКАЖЕТ ПУТЬ-ДОРОГУ К ДОМУ. И ОНИ ТОЖЕ — ШЛЕП ДА ШЛЕП. ПРИПЛЮХАЮТ ОБРАТНО. ОДЕЖКУ ДА ИМЯ.

МАТВЕЕВНА ВСЕГДА БЫЛА СО СТРАННОСТЯМИ, ПОТОМУ НА ЕЕ ПРИСКАЗКИ ВНИМАНИЯ-TO ОСОБЕННО НЕ ОБРАЩАЛИ. И ТАК ПОШЛИ НА УСТУПКИ ТОЛЬКО РАДИ РАИСЫ.

КАК ПОСТАВИЛИ «ЛЕНЬКУ» С «ТОЛИКОМ», ТАК МАТВЕЕВНА ПОДХВАТИЛАСЬ И В ЛЕС УШЛА. ЭТО МЫ ПОТОМ УЗНАЛИ, ЧТО ОНА В ЛЕСУ БЫЛА, КОГДА ОНА УЖЕ ОБРАТНО ПРИШЛА. И ПЛАТОК НАОБОРОТ, И САРАФАН НАИЗНАНКУ, И БОТИНКИ ПЕРЕПУТАНЫ: ЛЕВЫЙ НА ПРАВОЙ НОГЕ, ПРАВЫЙ — НА ЛЕВОЙ.

— ИДИТЕ, — СКАЗАЛА, — ИДИТЕ И ПОД ЕЛКОЙ НАЙДЕТЕ. ОБОИХ.

И ТОЧНО: МЫ ПОД ЕЛКОЙ ОБОИХ МАЛЬЧИКОВ НАШЛИ, И НЕ ТАК ЧТОБЫ ГЛУБОКО В ЛЕСУ. ОНИ УЖЕ ОБЕССИЛЕННЫЕ СОВСЕМ ЛЕЖАЛИ, ГОЛОВЕНКИ НА СВОИ КУЗОВКИ СЛОЖИЛИ И ГОЛОС НЕ МОГЛИ ПОДАТЬ ОТ СЛАБОСТИ. А ВЕДЬ СРАЗУ ИСКАЛИ ИХ В ТОМ МЕСТЕ, ХОДИЛИ МИМО, ТАК ЧТО НЕ ЗАМЕТИТЬ НЕВОЗМОЖНО БЫЛО.

ХОРОШО ЕЩЕ, МЫ НАШЛИ ИХ РАНЬШЕ, ЧЕМ ДОЖДИ ЭТИ ПРОКЛЯТУЩИЕ ЗАРЯДИЛИ. ТАК БЫ СОВСЕМ РЕБЯТА В ЧАЩЕ СГИНУЛИ БЕЗВЕСТНО, ПОТОМУ ЧТО ДОРОГИ РАЗВЕЗЛО, СПЛОШНАЯ ГЛИНА И БОЛОТО. И ЖАБ С ТЕХ ПОР РАСПЛОДИЛОСЬ НЕМЕРЕНО, ПОСТЕПЕННО ДАЖЕ ВСЮ ДЕРЕВНЮ ЗАПОЛОНИЛИ. МЫ И НЕ ЗАМЕТИЛИ КАК. И ТАКИЕ НАГЛЫЕ, СОВСЕМ ЛЮДЕЙ НЕ БОЯТСЯ.

МОЖЕТ, В ЭТИХ ЧУРБАЧКАХ КАКОЕ ЖАБЬЕ ГНЕЗДО БЫЛО, А МЫ НЕНАРОКОМ И ПРИНЕСЛИ. БРАЛИ ЖЕ С ОДНОЙ ПРОГАЛИНЫ, МАТВЕЕВНА И ПОКАЗАЛА, ОТКУДА БРАТЬ. ЕСТЬ У НАС В ЛЕСУ ТАКОЕ НЕДОБРОЕ МЕСТО. НИЧЕГО ТОЛКОМ НЕ РАСТЕТ. С НЕЗАПАМЯТНЫХ ВРЕМЕН ТО ЛИ ПОЖАР КАКОЙ УНИЧТОЖИЛ ЗЕМЛЮ ДО САМЫХ ГЛУБИННЫХ КОРНЕЙ, ЧТО БОЛЬШЕ НЕ ПЛОДИЛА ОНА ЗДЕСЬ, ТО ЛИ ЕЩЕ ЧТО.

ТОЛЬКО ВОТ НА ТОЛИКА С ЛЕНЬКОЙ ЭТО БЛУЖДАНИЕ ВСЕ РАВНО ПОВЛИЯЛО НЕГАТИВНО, НА ДЕТСКУЮ ПСИХИКУ. ОБА СТАЛИ В РАЗВИТИИ ОТСТАВАТЬ, БОЛЕТЬ СИЛЬНО. НЕАДЕКВАТНЫЕ СТАЛИ, ХОТЯ И ТИХИЕ. МАТВЕЕВНА УСПОКАИВАЛА:

— ОНИ ПРОСТО НЕ ПОНЯЛИ, ЧТО УМЕРЛИ.

ТАК И СКАЗАЛА. ПОТОМ УТВЕРЖДАЛА, ЧТО ОГОВОРИЛАСЬ, ДЕСКАТЬ: НЕ ПОНЯЛИ, ЧТО ЖИВЫ. НО ЧТО БЫЛО СКАЗАНО, ТО БЫЛО СКАЗАНО.

ЛЕНЬКУ РОДИТЕЛИ ПОТОМ УВЕЗЛИ ИЗ ДЕРЕВНИ, ПО ЛЕГЕНДЕ — К ДАЛЬНЕЙ РОДНЕ. И СМОТРИМ: А У ЛЕСА ОДИНОКАЯ ЗАХРЯПА-НАРЯЖУХА СТОИТ, ТОЛЬКО ОДИН ТОЛИК ОСТАЛСЯ. МАТВЕЕВНА ЛЕНЬКИНУ ЗАХРЯЛУ-НАРЯЖУХУ К СЕБЕ НА УЧАСТОК ПЕРЕТАЩИЛА, ЭКСПРОПРИИРОВАЛА. РОДНЕ БЫЛО ВСЕ РАВНО, А УЖ ЧЕМ РУКОВОДСТВОВАЛАСЬ МАТВЕЕВНА. ИЗВЕСТНО ТОЛЬКО ЕЙ САМОЙ.

А ВОТ ТОЛИКА НЕКУДА БЫЛО ВЕЗТИ. НИКОГО У РАИСЫ, КРОМЕ СЫНА, НЕ БЫЛО, А ОТЕЦ САМОУСТРАНИЛСЯ И ПРО СТАРШЕГО СВОЕГО РЕБЕНКА СОВСЕМ ЗАБЫЛ. ОНИ И АЛИМЕНТЫ ПО СУДУ ВЗЫСКИВАЛИ, ДА ОН ЧЕРЕЗ РАЗ ПЛАТИЛ, ЧТО УЖ ТАМ ГОВОРИТЬ ПРО ОСТАЛЬНОЕ. ТАК ТОЛИК И ХОДИЛ САМ НЕ СВОЙ. И МАТЕРИ НЕ ПОМОЩНИК, И НИКОМУ НЕ РАБОТНИК.

ТОЛИК ОДНИМ ЛЕТОМ УТОП. ТЕЛО ТАК И НЕ НАШЛИ. РАИСЕ СКАЗАЛИ, ЧТО ПО СЛУЧАЙНОСТИ. НО ВСЕ БЫЛИ УВЕРЕНЫ, ЧТО НА ГРЕХ ПОШЕЛ ПАРЕНЬ. ЦЕЛЕНАПРАВЛЕННО. ПОТОМУ И НЕ НАШЛИ.

А МАТВЕЕВНА СРАЗУ К СЕБЕ НАРЯЖУХУ ТОЛИКА ПЕРЕТАЩИЛА. НА УЧАСТКЕ РАЗМЕСТИЛА РЯДОМ С ЛЕНЬКОЙ. ТАК И СТАЛИ ОПЯТЬ СТОЯТЬ РЯДЫШКОМ НЕРАЗЛУЧНЫЕ ДРУЗЬЯ.

РАИСА ОСУНУЛАСЬ, СЕБЯ ЗАБРОСИЛА. ПОГОВАРИВАЛИ, ЧТО ТОЧНО УМОМ ТРОНУЛАСЬ. ПОШЛА К МАТВЕЕВНЕ ОПЯТЬ. СНАЧАЛА ПРОСИЛА ТЕЛО ПОМОЧЬ НАЙТИ, А КОГДА ТА НАОТРЕЗ ОТКАЗАЛАСЬ, ХОТЯ БЫ ЗАХРЯПУ-НАРЯЖУХУ ТОЛИКА СЕБЕ НА УЧАСТОК УМОЛЯЛА ОТДАТЬ. ЧТОБЫ ХОТЬ ЧТО-ТО О СЫНЕ НАПОМИНАЛО. ПОТОМ ДАЖЕ ПЫТАЛАСЬ У МАТВЕЕВНЫ СЫНОВЬЮ НАРЯЖУХУ ВЫКУПИТЬ, ЧТО МОГЛА, ПРЕДЛАГАЛА, ТА НА УСТУПКИ НЕ ПОШЛА. НИКТО ПОНЯТЬ НЕ МОГ, ЧЕГО ЭТО МАТВЕЕВНА ТАКАЯ НЕСГОВОРЧИВАЯ, УПЕРТАЯ.

И СОВСЕМ ТАК ЧЕЛОВЕК ОТ ГОРЯ УМОМ ПОВРЕДИЛСЯ, ЧТО ПЕРЕСТАЛ СЕБЯ КОНТРОЛИРОВАТЬ. РАИСУ ХВАТИЛИСЬ НЕ СРАЗУ, ПОТОМУ ЧТО НА РАБОТУ ОНА ВЫХОДИТЬ ПЕРЕСТАЛА, А РОДНИ, КРОМЕ ТОЛИКА, НЕ БЫЛО. ДА ЕЩЕ И СКОТИНУ НИКАКУЮ НЕ ДЕРЖАЛА. ВИДИМО, УШЛА ОНА С ГОРЯ ИСКАТЬ ТЕЛО СЫНА, ДА САМА И СГИНУЛА. И УШЛА-TO ТАЙКОМ, ЧТОБЫ НЕ УВИДЕЛ НИКТО И НЕ УСПЕЛ ВЕРНУТЬ ОБРАТНО, НЕ СМОГ ПОМЕШАТЬ.

ИСКАЛИ ЕЕ, РАЗУМЕЕТСЯ. НАДО ЛИ ГОВОРИТЬ, ЧТО ТАК И НЕ НАШЛИ. А КАК-ТО УТРОМ СМОТРИМ: У ЛЕСА НОВАЯ ЗАХРЯПА-НАРЯЖУХА СТОИТ, ОДЕТА, КАК БАБА. КАК РАИСА, ЕСЛИ БЫТЬ УЖ СОВСЕМ ТОЧНЫМ. ПЛАТОК, САРАФАН, ПИДЖАК. А САМА РАИСА В ОГОРОДЕ КОПОШИТСЯ. НЕПОНЯТНО ТОЛЬКО, ЧТО ТАМ В РАСКИСШЕЙ ГРЯЗИ МОЖНО САЖАТЬ ДА ПОЛОТЬ, НО ХОТЯ БЫ ЧЕЛОВЕК ДЕЛОМ ЗАНЯЛСЯ НАКОНЕЦ.

НА РАССПРОСЫ СОСЕДЕЙ РАИСА НЕ ОТВЕЧАЛА, НО КОГДА ПОНЯЛИ, ЧТО МАТЬ СМИРИЛАСЬ, ПО-ВИДИМОМУ, С ПОТЕРЕЙ СЫНА И ПРИНЯЛА РЕШЕНИЕ ЖИТЬ ДАЛЬШЕ КАК УМЕЕТ, ОТСТУПИЛИ ОТ НЕЕ. ВЫБИЛИ ЕЙ ПЕНСИЮ ПО ИНВАЛИДНОСТИ, ЧТОБЫ УЖ СОВСЕМ ЧЕЛОВЕКА НЕ БРОСАТЬ НА ПРОИЗВОЛ СУДЬБЫ, РАЗ УЖ РАБОТАТЬ В КОЛЛЕКТИВЕ ОНА БОЛЕЕ НЕ СПОСОБНА. ТАК И ЖИВЕТ С ТЕХ ПОР.

НО С ТОЙ ПОРЫ МЫ СМЕКНУЛИ: ЗАХРЯПЫ-НАРЯЖУХИ ВОЗВРАЩАЮТ УШЕДШИХ. А ЕСЛИ ЧЕЛОВЕК УЕХАЛ ИЗ ДЕРЕВНИ ПО КАКОЙ-ТО ВАЖНОЙ ПРИЧИНЕ, ПО РАБОТЕ ИЛИ ПО УЧЕБЕ, ИЛИ ВОТ В АРМИЮ, ТО СТАВИЛИ ЕГО НАРЯЖУХУ ПРЯМО В СВОЕМ ДВОРЕ. ВСЕ РОДСТВЕННИКАМ УТЕШЕНИЕ, ПАМЯТЬ, ЗАМЕЩАЕТ УШЕДШЕГО. И ВСЕ ОБЯЗАТЕЛЬНО ВОЗВРАЩАЛИСЬ ОБРАТНО. ПРАВДА, ПРИ УСЛОВИИ, ЧТО МАТВЕЕВНА СХОДИТ, ПО ПРЕДВАРИТЕЛЬНОМУ СГОВОРУ С РОДНЕЙ УЕХАВШЕГО, ПОПРОСИТ О ПОМОЩИ КОРНОУХОГО СВОЕГО, КТО БЫ ОН ТАМ НИ БЫЛ. У НЕЕ ОДНОЙ ДОГОВОР С НИМ БЫЛ, А ПЕРЕДАВАТЬ НИКОМУ ОНА НЕ ИМЕЕТ ЖЕЛАНИЯ. ИЛИ НЕ ИМЕЕТ ПРАВА. ТАМ ГЛАВНОЕ ОДЕЖДА ЧТОБ БЫЛА И ИМЯ, КАК ПО ПАСПОРТУ. ДЛЯ КОРНОУХОГО, ЗНАЧИТ.

И ЖАБЫ. С ЖАБАМИ, ЧТО ПРИХОДЯТ ВМЕСТЕ С НАРЯЖУХОЙ, ТОЖЕ СМИРИЛИСЬ. ОНИ ДЛЯ ХОЗЯЙСТВА ПОЛЕЗНЫЕ, ВСЕМ ИЗВЕСТНО. ТОЛЬКО ЖАБЫ ИЗ ЛЕСА ПОЧЕМУ-ТО И МЕЛКИМИ ЖИВОТНЫМИ СТАЛИ ПИТАТЬСЯ, НО ЭТО ТОЖЕ ОБЪЯСНИМО: С ТАКИМИ РАЗМЕРАМИ ОДНИМИ НАСЕКОМЫМИ НЕ ПРОКОРМИШЬСЯ. И ЕЩЕ ШУСТРЫЕ ТАКИЕ, НЕ ПО-ЖАБЬИ. ПРЫГУЧИЕ.

НЕ ВСЕМ НАШИМ НРАВИТСЯ. ЭТО ПОСКОЛЬКУ ОНИ СВОИХ НИКОГО НЕ ТЕРЯЛИ, ВОТ И ВОРЧАТ, ОСУЖДАЮТ. ПУСТЬ СЕБЕ БУХТЯТ. ПОКА СЛОВАМИ ОБХОДЯТСЯ, ТАК ВСЕ ЕЩЕ В КОЛЛЕКТИВЕ.

ПРИМЕР ЛОСКАТУХИНА — ДРУГИМ НАУКА.

НЕ НАДО ИДТИ ПРОТИВ КОЛЛЕКТИВА. ЕСЛИ БОЛЬШИНСТВО НЕ ХОЧЕТ СПАСАТЬСЯ. ТО И НЕЧЕГО В ГЕРОЯ ИГРАТЬ, НЕЧЕГО И НЕКОГО СПАСАТЬ. ЖИВИ СЕБЕ, С ПСОМ СВОИМ НА ОХОТУ ХОДИ. НЕТ, ПОЛЕЗ.

НО НАШИ ПОНИМАЮТ. НИКОМУ ИЗ НАС НЕ ХОЧЕТСЯ ЛИШНИЙ ГРЕХ НА ДУШУ БРАТЬ. НО МЫ ЗНАЕМ, КАК ИХ НАУЧИТЬ ИЗ КОЛЛЕКТИВА НЕ ВЫБИВАТЬСЯ. И ОНИ ЗНАЮТ. ЧТО МЫ ЗНАЕМ. ВСЕ ВСЁ ПОНИМАЮТ.

А ВОТ ОТКУДА У САМОЙ МАТВЕЕВНЫ НА ДВОРЕ ПОЯВЛЯЛИСЬ ВСЕ НОВЫЕ И НОВЫЕ ЗАХРЯПЫ-НАРЯЖУХИ, НИКТО ОБЪЯСНИТЬ НЕ МОГ. ЕЙ-TO ВОЗВРАЩАТЬ БЫЛО НЕКОГО. КОГО-ТО ИЗ ЗАХРЯЛ-НАРЯЖУХ ОПОЗНАТЬ БЫЛО МОЖНО, А КТО-ТО СОВСЕМ НЕИЗВЕСТНЫЙ. В ОСНОВНОМ ДЕТСКИЕ ЗАХРЯПЫ, НО БЫЛИ И МУЖИКИ С БАБАМИ. А ПРО ИЗВЕСТНЫХ: ВЗЯТЬ ХОТЯ БЫ ТОГО КРОВОСОСА ИЗ СОСЕДНЕГО СЕЛЕНИЯ. СТАРИКА ТАМ ПОХОРОНИЛИ, КАК ПОЛОЖЕНО, В КОСТЮМЕ. КРЕСТ НЕ СТАВИЛИ, ПОТОМУ ЧТО ПРИ ЖИЗНИ БЫЛ ЯРЫМ КОММУНИСТОМ. И С МОМЕНТА ПОХОРОН ЗАБОЛЕВАЕТ ЕГО СТАРШИЙ СЫН. УМЕР, И ДО БОЛЬНИЦЫ НЕ ДОВЕЗЛИ. ПОТОМ ВНУЧКА ПРОСТЫЛА И С ПНЕВМОНИЕЙ ЗАЧАХЛА. И ТАК МЕНЬШЕ, ЧЕМ ЗА ПОЛГОДА, ВЫКОСИЛО ПОЧТИ ВСЮ СЕМЬЮ. КТО-ТО ПОСОВЕТОВАЛ ЭКСГУМИРОВАТЬ ТЕЛО. НЕИЗВЕСТНО, НА КАКИЕ НАДАВИЛИ РЫЧАГИ, НО МИЛИЦИЯ ПОШЛА НАВСТРЕЧУ ОТЧАЯВШИМСЯ ЛЮДЯМ. МИЛИЦИЯ-TO, ПОДИ, ТОЖЕ НЕ ЧУЖАЯ, ИЗ НАШИХ ВСЕ РЕБЯТА СЛУЖАТ.

КОГДА ВСКРЫЛИ ГРОБ, ВЕСЬ ВОРОТНИК И ВСЕ ОБШЛАГА КОСТЮМА БЫЛИ ИСТЕРЗАНЫ И ИЗЖЕВАНЫ, А КОНЕЦ БОРОДЫ ЗАСУНУТ В РОТ. ЗНАМО ДЕЛО — ВАМПИР.

И ВОТ МАТВЕЕВНА ОПЯТЬ САМА К НИМ ПРИШЛА, ВЫПРОСИЛА ОДЕЖДУ, КОТОРУЮ ОСТАВШИЕСЯ РОДСТВЕННИКИ НАМЕРЕВАЛИСЬ СЖЕЧЬ. КАК УЖ УГОВОРИЛА, КАКИЕ СЛОВА ПОДОБРАЛА, НО СТОИТ НА ЕЕ УЧАСТКЕ ТЕПЕРЬ ЗАХРЯПА-НАРЯЖУХА В СТАРИКОВОМ КОСТЮМЕ. НЕ УЗНАТЬ ЕГО НЕВОЗМОЖНО: И БОРОДА ИЗ МОЧАЛКИ, И ВОРОТНИК С ОБШЛАГАМИ ИЗЖЕВАНЫ. КАКОЙ ТОЛК СТАРУХЕ ОТ ЭТОЙ ЗАХРЯПЫ-НАРЯЖУХИ НЕ ИЗ НАШЕЙ ДАЖЕ ДЕРЕВНИ?

А ЧТО ЖАБ У НЕЕ НА ДВОРЕ И В ОГОРОДЕ НЕТ, ТАК ЭТО ПОСКОЛЬКУ ЗАСТАВИЛА ВСЮ ЗЕМЛЮ НАРЯЖУХАМИ. ЖАБАМ И МЕСТА, СЧИТАЙ, НЕ НАШЛОСЬ, И ОСОБЕННО ПИЩИ.

ТОЛЬКО МЫ ПРОСЧИТАЛИСЬ: ОДНОГО ПУСТИШЬ, ТАК ВСЕМУ ОСТАЛЬНОМУ ДОРОГА ОТКРЫТА. С ОДНИМ ДОГОВОРИШЬСЯ, ДРУГИЕ БЕЗ ПРИГЛАШЕНИЯ ПОЙДУТ САМИ. ПОСТУЧАЛСЯ ОДИН, А В ОТКРЫТУЮ ДВЕРЬ ЗАШЛИ ТОЛПОЙ.

НО ПОКА ОСОБО НАС НЕ БЕСПОКОЯТ, А ДО ЧУЖИХ НАМ И ДЕЛА НЕТУ. ПОКА ВСЕ НАШИ ПО ПРАВИЛАМ ЖИВУТ, ТО И ЛАДНО. ЕСЛИ КТО ПОПЕРЕК ПОЙДЕТ ИЗ НАШИХ, ПОСТРАДАЮТ ВСЕ. И МАТВЕЕВНА НЕ ОСТАНОВИТ. НЕ БУДЕТ ОСТАНАВЛИВАТЬ. ПОТОМУ МЫ ВМЕСТЕ ДЕРЖИМСЯ.

ПОСТОРОННИЕ ПУСТЬ САМИ РАЗБИРАЮТСЯ И О СЕБЕ ЗАБОТЯТСЯ. СВОЯ РУБАШКА БЛИЖЕ К ТЕЛУ, КАК В НАРОДЕ ГОВОРИТСЯ. А НАМ И ТО ХОРОШО: ПОКА ЧУЖИХ ТЕРЕБЯТ, НАС НЕ ТРОГАЮТ.

— Это что, про Жабалакню?

— Это что, та бабка?

— Ну ничего себе!

— Реально! Говорила же, что радио местное!

Мы с Лесей уставились друг на друга в полном обалдении.

— Ты слышала, мам? Нет, ты слышала?

Мама ответила не сразу и как-то невнятно. Поугукала для проформы. Мы, к своему изумлению, увидели, что она благополучно задремала и, скорее всего, проспала всю историю!

— Что? Что? — неохотно спросила она спросонья, явно недовольная, что мы прервали ее дремоту.

Наперебой мы принялись пересказывать историю про захряп-наряжух.

— Да ладно, девочки. Это совпадение. Вы же видите, что это самая обычная деревня. Среднестатистическая. — Мама от души зевнула, аж до слез. — Ничего особенного здесь нет. Таких Жабалакней по стране тысячи, если не больше! И что-то никакая нечисть их не одолевает, только самые обычные люди.

— Это точно про Жабалакню было!

— И Матвеевна! Одежда наизнанку! Ты, кстати, видела, что у нее вся одежда наоборот надета, Лесь, видела?

— Ну уж Матвеевен пруд пруди, давайте не будем... Для деревень это не редкость. Да и не только для деревень. Вот у вас в классе сколько девочек и мальчиков с одинаковыми именами? — пыталась сопротивляться нашему натиску мама.

— А захряпы-наряжухи?

— А жабы?! Все, как здесь!

— И дядя Митяй говорил!

Мы так галдели, что прозевали начало следующей страшилки. Будем откровенны, эти радиоистории были самыми настоящими страшилками.

У меня мелькнуло подозрение, что на радиостанции поспешили начать новый рассказ, чтобы мы не обсуждали Жабалакню и ее обитателей с мамой. Как бы то ни было, на всякий случай мы с Лесей тут же замолчали. И даже простили маме, когда она снова устроилась на подушках поудобнее и прикрыла глаза.

Мигрень действительно выматывала ее физически и психологически. А без таблеток от головной боли до жаб ли ей...

ИЗ РАДИОПРИЕМНИКА

...МЫ ВЫХОДИЛИ НА ЛУЖАЙКУ, НАБРАВ ИЗ ДОЖДЕВОЙ БОЧКИ В ВЕДЕРЫШКИ ВОДЫ, И ПРИНИМАЛИСЬ ВАРИТЬ СУПЫ И ЗЕЛЬЯ, КОТОРЫМИ ПОТОМ УГОЩАЛИ КУКОЛ И ИНОГДА ПРИБЕГАВШЕГО СОСЕДСКОГО ЩЕНКА. КУКЛЫ ТЕРПЕЛИ, А ЩЕНОК РАДОСТНО И БЕСТОЛКОВО ТЫКАЛСЯ ВО ВСЕ ПОДРЯД, ИНОГДА ЛАКАЛ ВОДУ ИЗ МИСОЧКИ И БЕЖАЛ ДАЛЬШЕ ПО СВОИМ СОБАЧЬИМ ДЕЛАМ.

А ЕЩЕ БЫЛА ДЕВОЧКА. ДЕВОЧКА СТОЯЛА ЗА НИЗЕНЬКИМ ЧАСТОКОЛОМ И ВНИМАТЕЛЬНО СМОТРЕЛА, КАК МЫ ИГРАЕМ. ИНОГДА ОНА ПРЯТАЛАСЬ ЗА КУСТАМИ, НО МЫ ВСЕ РАВНО ВИДЕЛИ ЕЕ. ИНОГДА СТОЯЛА НЕ ШЕЛОХНУВШИСЬ, ИСПОДЛОБЬЯ СВЕРЛЯ НАС НЕДРУЖЕЛЮБНЫМ ВЗГЛЯДОМ. ГЛАЗА У ДЕВОЧКИ БЫЛИ ОЧЕНЬ ТЕМНЫЕ, А ВОЛОСЫ, НАОБОРОТ, ОЧЕНЬ СВЕТЛЫЕ, ВЫГОРЕВШИЕ НА СОЛНЦЕ.

СНАЧАЛА МЫ ДУМАЛИ, ЧТО ОНА СТЕСНЯЕТСЯ, А ПОТОМ ПОПРИВЫКНЕТ И ВЫЙДЕТ К НАМ. НЕ ДОЖДАВШИСЬ ТАКОГО РАЗВИТИЯ СОБЫТИЙ. ВЗЯЛИ ИНИЦИАТИВУ В СВОИ РУКИ И, ЕДВА ПРИМЕТИВ МЕЛЬКНУВШЕЕ В КУСТАХ ПЛАТЬИШКО, ПОЧТИ ХОРОМ ЗАКРИЧАЛИ:

— ДЕВОЧКА, ИДИ С НАМИ ИГРАТЬ!

ДЛЯ НАГЛЯДНОСТИ ДАЖЕ ПОТРЯСЛИ СВОИМИ ФОРМОЧКАМИ-СОВОЧКАМИ — И СОВСЕМ НЕ ОЖИДАЛИ, ЧТО ДЕВОЧКА ВЫСУНЕТСЯ ИЗ КУСТОВ И ЗЛО КРИКНЕТ, БУДТО МЫ ЕЕ ОБИДЕЛИ:

— МНЕ МАМА НЕ ВЕЛЕЛА С МЕРТВЯКАМИ ДРУЖИТЬ!

В ПОСЛЕДУЮЩИЕ ДНИ ОНА УЖЕ НЕ СТОЯЛА В ОТКРЫТУЮ У ЧАСТОКОЛА, А ТОЛЬКО ВЫГЛЯДЫВАЛА ИЗ КУСТОВ И ПРЯТАЛАСЬ, СТОИЛО КОМУ-ТО ИЗ НАС ОБРАТИТЬ НА НЕЕ ВНИМАНИЕ.

ПОСКОЛЬКУ ДЕВОЧКИНЫ СЛОВА НАС НЕМНОГО ОБИДЕЛИ, МЫ ВЕЧЕРОМ ЗА УЖИНОМ ПОЖАЛОВАЛИСЬ, ЧТО НАС СОСЕДСКАЯ ДЕВЧОНКА ДРАЗНИТ. БАБУШКА С ТЕТЕЙ ТОЛЬКО УДИВЛЕННО ПЕРЕГЛЯНУЛИСЬ:

— ЭТО ЧЬЯ ЖЕ?

В БАШМАКИНО МЕЛКИХ ДЕТЕЙ СОВСЕМ НЕ БЫЛО, А НЕМНОГОЧИСЛЕННЫЕ ПОДРОСТКИ ТУСИЛИ ЛИБО НА РЕЧКЕ, ЛИБО В СТАРОМ КОЛХОЗНОМ ГАРАЖЕ, ГДЕ У НИХ БЫЛО ЧТО-ТО ТИПА КЛУБА. В ИТОГЕ РЕШИЛИ, ЧТО ЭТА ДЕВОЧКА КОГО-ТО ИЗ ПРИЕЗЖИХ, ДА И ЗАБЫЛИ О НЕЙ. А СЛОВА ПРО МЕРТВЯКОВ МЫ БЛАГОРАЗУМНО УТАИЛИ, ТАК ЧТО РАЗБИРАТЕЛЬСТВ НЕ ПОСЛЕДОВАЛО.

А ПОТОМ ПОЧЕМУ-ТО НАС СТАЛО БЕСПОКОИТЬ, ЧТО ЗА НАМИ ПОСТОЯННО ШПИОНЯТ. ТАК ЧТО В КАКОЙ-ТО ИЗ ДНЕЙ МЫ, ОБНАРУЖИВ ЗАТАИВШУЮСЯ В ПРИВЫЧНОМ МЕСТЕ ДЕВОЧКУ, ПОБРОСАЛИ СВОИ ВЕДЕРКИ И РЕШИТЕЛЬНО ДВИНУЛИСЬ В ЕЕ СТОРОНУ. ОНА ТОЧНО НЕ ОЖИДАЛА ТАКОГО ПОВОРОТА, ПОЭТОМУ ЗАМЕШКАЛАСЬ И ДРАПАНУЛА, ТОЛЬКО КОГДА МЫ УЖЕ ПОЧТИ ВПЛОТНУЮ ПОДОШЛИ К КУСТАМ.

МЫ НЕ ОТСТАВАЛИ. ДЕВОЧКА ОЧЕНЬ РЕЗКО ПОСКАКАЛА ПО КОЧКАМ ОБНАРУЖИВШЕГОСЯ ЗА ЧАСТОКОЛОМ ОВРАЖКА И ПРЫГНУЛА, КАК НАМ ПОКАЗАЛОСЬ, В КАКУЮ-ТО ЯМУ. ТАК БЫСТРО ПЕРЕДВИГАТЬСЯ У НАС НЕ ПОЛУЧАЛОСЬ. НОГИ РАЗЪЕЗЖАЛИСЬ НА МОКРОЙ ТРАВЕ, КОЕ-ГДЕ В САНДАЛИКИ ПРОСАЧИВАЛАСЬ ЖИДКАЯ ГРЯЗЬ.

КОГДА НАКОНЕЦ-ТО УДАЛОСЬ ДОБРАТЬСЯ ДО БЕГЛЯНКИ, ТОЧНЕЕ, ДО МЕСТА, ГДЕ ОНА В ОЧЕРЕДНОЙ РАЗ ПРЯТАЛАСЬ, ВЫЯСНИЛОСЬ, ЧТО ЕЕ УЖЕ И СЛЕД ПРОСТЫЛ. А МЫ ВСТАЛИ КАК ВКОПАННЫЕ. НИ ЗА ЧТО НА СВЕТЕ НЕ СТАЛИ БЫ МЫ ПРЯТАТЬСЯ НА КЛАДБИЩЕ!

ОНО БЫЛО МАЛЕНЬКОЕ, ЗАРОСШЕЕ ГУСТОЙ ТРАВОЙ, ЯВНО ЗАБРОШЕННОЕ, СУДЯ ПО ПОТЕМНЕВШИМ И РАСКРОШИВШИМСЯ ОТ ВРЕМЕНИ ДЕРЕВЯННЫМ КРЕСТАМ. ЖЕЛАНИЕ ИСКАТЬ ДЕВОЧКУ СРАЗУ ПРОПАЛО, И МЫ, НЕ СГОВАРИВАЯСЬ, ПОВЕРНУЛИ ОБРАТНО.

С ТОГО САМОГО МОМЕНТА МЫ ТВЕРДО РЕШИЛИ, ЧТО ЭТА НЕПРИЯТНАЯ ДЕВЧОНКА НАМ И ДАРОМ НЕ НУЖНА, И БОЛЬШЕ НЕ ОБРАЩАЛИ НА НЕЕ ВНИМАНИЯ. Я УЖЕ И НЕ ПОМНЮ, ПОЯВЛЯЛАСЬ ЛИ ОНА СНОВА В КУСТАХ ИЛИ НЕТ.

ПОТОМ УЖЕ, СПУСТЯ ВРЕМЯ, КОГДА ТЕТЯ С БАБУШКОЙ ПЕРЕБРАЛИСЬ ИЗ СВОЕГО БАШМАКИНО В ПОСЕЛОК ГОРОДСКОГО ТИПА, ПОЧТИ ГОРОДОК, Я КАК-ТО НАЧАЛА ВСПОМИНАТЬ ПРО НАШ ЛЕТНИЙ ОТДЫХ, И ВСПЛЫЛА ЭТА ИСТОРИЯ ПРО СТРАННУЮ ДЕВОЧКУ.

ТОЛЬКО ВОТ БАБУШКА С ТЕТЕЙ КЛЯЛИСЬ И БОЖИЛИСЬ, ЧТО ЗА ЧАСТОКОЛОМ НИКАКОЙ НЕ ОВРАЖЕК, А ЗАРОСШАЯ НИЧЕЙНАЯ ЗЕМЛЯ, А ДАЛЬШЕ — НЕБОЛЬШОЕ ПОЛЕ, ТОЖЕ НЕ ИСПОЛЬЗУЕМОЕ В ХОЗЯЙСТВЕННЫХ ЦЕЛЯХ. И КЛАДБИЩА В ТЕХ МЕСТАХ ОТРОДЯСЬ НЕ БЫЛО, НИ ДЕЙСТВУЮЩЕГО, НИ ЗАБРОШЕННОГО.

И ДЕТЕЙ В ТО ЛЕТО, КРОМЕ НАС, НИКАКИХ В ДЕРЕВНЮ ТОЖЕ НЕ ПРИЕЗЖАЛО.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

На улице начало темнеть. Подходил к концу наш первый день в Жабалакне. Хотелось надеяться, что и последний.

Не так мы думали его провести — не здесь, и с папой. Может, пожарили бы шашлыки или колбаски. Просто посидели бы у костра. А не это вот все.

Полусонная мама погнала нас приводить себя в порядок.

Необходимость сходить в туалет расстраивала меня. Совершенно не хотелось переться в этот жутковатый домик, да еще и в темноте. С другой стороны, мы сто раз путешествовали на машине и насмотрелись на заведения разной степени ужасности. Здесь оно было относительно приличным — и все равно каким-то жутким...

Я не показывала своих эмоций Лесе, которая и так уже начала ныть на этапе надевания обуви. Правда, едва мы вышли за порог, как сестра примолкла. Ее голос в деревенской тишине звучал неестественно громко, и это казалось, неизвестно почему, небезопасным. Круг света от фонарика освещал пространство ровно на пару шагов вперед. Дальше все поглощала тьма, будто мы шли по коридору, полностью занавешенному черной тканью.

Вдруг перед нами, уже за пределами света, но еще не полностью поглощенное чернильной темнотой, через дорожку перевалилось что-то крупное. Скорее даже, тяжело перепрыгнуло. Что-то типа большой собаки, про которую дядя Митяй говорил, что ее уже нет, или, может быть, кошки. Если они умеют прыгать на корточках.

И если у них кожа безволосая и какая-то бугристая.

Возможно, это какой-то вид лишая... Лишайные котята-мутанты, ага.

Только не говорить об этом Лесе!

Существо тяжело прошлепало в темноте, будто даже пару раз подпрыгнуло. А потом мне показалось... Да, мне точно показалось. Дорисовало воображение. Привиделось, что это что-то... Почему что-то, когда это точно кто-то?

Привиделось, что этот кто-то поднялся на две задние ноги и... И замер?

А что, если дядя Митяй не показывает Изосимиху гостям, потому что она какая-нибудь полоумная? Выпускает только с наступлением темноты... Или она сбежала? А может, это просто огромная жаба (ну конечно, жаба!) дошлепала до очередной наряжухи, которую мы раньше не замечали. Или замечали, но в темноте она выглядит так незнакомо.

Мы с Лесей молча застыли на полпути к туалетному домику. Конечно, я ни слова не сказала о том, о чем рассуждала про себя.

Леся сама до всего додумалась. Боюсь даже спрашивать, до каких ужастиков.

— Что-то я перехотела, — сказала она сдавленно. - Пойдем обратно домой.

— Не болтай ерунды, ничего ты не перехотела Сейчас вернемся и с мамой сходим. Или вообще вот я тебе посвечу, а ты на грядку...

— Нет! — тихо взвизгнула Леся. — Я лучше до утра терпеть буду!

Зная свою сестру, я нисколько в этом не сомневалась.

И тут в черной ночной траве по обеим сторона дорожки зашуршало, заплюхало. Сначала издалека потом ближе и ближе. Будто что-то начало стекаться со всех сторон к нам в полной темноте, сжимая кольцо.

— Уходим, уходим, — прошипела я сквозь зубы.

Поворачиваться спиной к пропрыгавшему... как его назвать... существу не хотелось. Поэтому я шла впереди, освещая путь фонариком, держа его в высоко поднятой руке, а Леся пятилась спиной к моей спине.

Я попыталась посмотреть, что шуршит в траве, но Леся испуганно пискнула, что что-то сразу вылезло на дорожку, как только луч света скользнул в сторону.

Никого там не оказалось, но больше рассматривать шуршащее полчище в траве, что бы там ни было я не решилась, только ускорила шаг. Леся буквально приклеилась спиной к моей спине и пятилась так ловко, будто всю жизнь тренировалась так ходить! Наконец мы распахнули дверь нашего дома, и яркий квадрат света лег на дорожку. Словно по команде, шуршание замолкло, как вырубили. То, что преследовало нас, однозначно не собиралось показывать себя и теперь выжидало, когда опять наступит темнота.

Леся изо всех сил потянула меня за рукав, и я с грохотом захлопнула наконец дверь.

Да ну это житье в деревне!

ИЗ РАДИОПРИЕМНИКА

...УТОП В ПРУДУ. А ПРУД-ТО — СМЕХ ОДИН, КУРЫ НОГИ ПОЛОЩУТ...

Это сказало радио женским голосом.

Мама, которая стояла рядом с радиоприемником, повернулась к нам с побледневшим лицом. То есть еще больше побледневшим, и как будто бы у нее глаза за очками постарели.

— Ты чего, мамочка? — Леся бросилась к ней и обняла изо всех сил. Непонятно было, страшно ей за маму или за себя. Или сразу за обеих.

Мама словно очнулась, приобняла Лесю в ответ и объяснила с нервным смешком, который, по ее мнению, должен был превратить все в шутку, но на самом деле не превратил:

— Показалось, что кто-то рукомойником звякал. Встала вас посмотреть, а там нет никого. Думала, радио. Хотела выключить, пока вас нет. А тут историю стали рассказывать... Я, кажется, знаю, про кого она. Или совпадение. Но даже имя совпало. Может быть такое, а?

Какое совпадение? Что кто-то без нас тут руки мыл? Или что имя совпало? Что за история? Впрочем, не хочу знать эту историю...

Мы промолчали. Мама передернула плечами, словно стряхнула что-то, и уже обычным тоном поинтересовалась, будто бы речь шла не о сортире на улице, а о каком-то интересном мероприятии:

— Удачно сходили?

Мы с Лесей переглянулись. Рассказывать про прыгавшую в полной темноте по огороду... Изосимиху? Про странное и страшное шуршание? Ну уж нет! Если маму какие-то истории из радиоприемника наконец напугали, то наше поведение тем более до ручки доведет.

Мама и без слов поняла по нашим вытянувшимся лицам. Быстро надела кроссовки, накинула куртку, и при свете трех телефонных фонариков мы отправились без всяких особенных приключений к заветному домику. Только держались рядом с мамой близко-близко.

А она все равно где-то там в темноте переваливалась, глухо прыгала. Одна. К счастью, одна. Я слышала. И Леся слышала, хотя промолчала. Не знаю, как мама, но мы точно слышали.

Уже у самого дома мама резко обернулась и посветила фонариком в траву. Там что-то дернулось, влажно хлюпнуло и замерло. Луч фонарика пометался по траве, лопухам, грядкам, дорожке. Ничего необычного. И все же не покидало ощущение, что тот, кто прятался во тьме, ловко уворачивался от света.

Хмурясь, мама проследила за тем, чтобы мы вытерли тщательно обувь о придверный коврик, надели тапки и зашли в комнату, после чего очень старательно заперла входную дверь на защелку. И еще подергала для верности.

Мама опять улеглась на кровать, а мы пристроились к ней поближе и уткнулись в телефоны. Теперь это было не просто привычным действием, а чем-то стабильным и успокаивающим.

И тут Леся, листавшая свои фоточки, сделанные еще начиная с позапрошлого лета, с досадой вскрикнула. Она вообще очень любит фотографировать всякую ерунду, хранит столько всего ненужного, что частенько кончается память на телефоне. Только тогда она с большой неохотой, чуть не плача над каждым кадром (вид какой-то фигурки из конструктора со всех ракурсов), начинает чистить фотоальбом.

Понятно, какую боль она испытала, обнаружив, что все, связанное с нашим автопутешествием, безнадежно утрачено или испорчено. Все фотографии, которые Леся так старательно делала, представляли собой либо какие-то смазанные пятна, либо вообще пропали с концами, хотя даже я отлично помнила, как сестра фотографировала. Даже та первая жабища, прыгнувшая ей в лицо, превратилась в бессмысленный набор цветных штрихов.

Мама обязательно быстро утешила бы Лесю, придумав выход из ситуации, но она опять дремала, и мы не стали ее трогать. Мои же слова на сестру слабо действовали, поэтому я не нашла ничего умнее, как опять включить радио.

Сама не знаю, зачем я это делала. Понятно же, что надо было при первом подозрении убрать радиоприемник с глаз долой. Никогда в жизни, кажется, я не слушала одну и ту же радиоволну столько времени практически беспрерывно.

Обычно радио мы слушали только в машине во время длительных поездок, да и то папа постоянно переключал каналы, — то новости дурацкие, то музыка не та, то слишком много болтовни. Нам с Лесей постоянно что-нибудь не нравилось.

А тут одна и та же непонятная станция, которая только и ждала, чтобы после небольшой паузы начать вещание.

Мы было подумали, что наконец-то радиостанция прекратила трансляцию до утра. Они же и так без передышки болтали, не может же у местного радио быть столько сменных ведущих? Или может? Голоса всегда были разными.

Но нет. Теперь вот заговорила какая-то молодая женщина. Ну или просто голос у нее был такой молодой.

ИЗ РАДИОПРИЕМНИКА

...ВЫ ВЕДЬ ПОНИМАЕТЕ, ЧТО УЖЕ НЕ ПОДРОСТКИ, И ВАМ НЕЧЕГО БОЯТЬСЯ ТЕМНОГО КОРИДОРА. И ТОТ ПРОМЕЛЬКНУВШИЙ СИЛУЭТ, КОТОРЫЙ ВЫ УВИДЕЛИ В ПРИОТКРЫТУЮ ДВЕРЬ КУХНИ, — ВСЕГО ЛИШЬ ПОСЛЕОБРАЗ, ПОКА ВАШИ ГЛАЗА ПРИВЫКАЮТ К ТЕМНОТЕ. НУ КТО МОЖЕТ ШАСТАТЬ ПО КУХНЕ БЕЗ СВЕТА В ЗАПЕРТОЙ КВАРТИРЕ, ЕСЛИ ВЫ В НЕЙ АБСОЛЮТНО ОДНИ? А ШАГИ... ВЫ ЖЕ ПОМНИТЕ, ЧТО В НАШИХ ДОМАХ ШУМЛИЗОЛЯЦИЯ НИКАКАЯ. И ЭТИ СКВОЗНЯКИ... ВЫ ЖЕ ПОНИМАЕТЕ, ВЫ НЕ РЕБЕНОК. ПОЧЕМУ ЖЕ ВАМ ТАК ЖУТКО?

— А я подросток, — сказала я радиоприемнику неизвестно зачем.

Наверное, потому что эти ведущие реально разговаривали с нами.

— И я подросток! — пискнула Леся, поймала мой взгляд, неправильно его истолковала и поспешила объяснить: — Я же уже младший подросток, так мама говорила. И вовсе я не боюсь! Ну почти...

ИЗ РАДИОПРИЕМНИКА

...ПРОСТИТЕ, ПОЖАЛУЙСТА, ЧТО НЕ ПРЕДУПРЕДИЛА ВАС РАНЬШЕ. ДА ЕСЛИ БЫ И ПРЕДУПРЕДИЛА, ВСЕ РАВНО, СЧИТАЙ, ОПЯТЬ ЕМУ ПОСПОСОБСТВОВАЛА. ЕМУ, БАЕЧНИКУ...

ПОЯВЛЯЕТСЯ ОН ПОСЛЕ РАССКАЗАННЫХ НА НОЧЬ СТРАШНЫХ ИСТОРИЙ О ВСЯКОЙ НЕЧИСТИ. ХОДИТ БОСОЙ, НА ЦЫПОЧКАХ - ЧУТЬ ПОЛОВИЦЫ СКРИПЯТ ЧТОБЫ НЕСЛЫШНО ПОДОЙТИ К СПЯЩЕМУ ЧЕЛОВЕКУ, ПРОТЯНУТЬ НАД ЕГО ГОЛОВОЙ РУКИ И РАЗВОДИТЬ ИМИ ДО ТЕХ ПОР, ПОКА РАССКАЗАННОЕ НЕ ПРИСНИТСЯ И ЧЕЛОВЕК НЕ ПРОСНЕТСЯ В ХОЛОДНОМ ПОТУ. В ДОМЕ ЭТИХ ЗЛЫХ ДУХОВ ЧЕТЫРЕ-ПЯТЬ. А САМЫЙ СТРАШНЫЙ - УСАТЫЙ ПЕРЕБАЕЧНИК, У КОТОРОГО УСЫ ЗАМЕНЯЮТ РУКИ.

С БАЕЧНИКОМ ЛУЧШЕ НЕ РАЗГОВАРИВАТЬ, КАК, НАПРИМЕР, С ДОМОВЫМ, ПОСКОЛЬКУ МОЖНО ОПАСНО ЗАБОЛЕТЬ.

ВОТ Я ВАМ РАССКАЗАЛА О НЕМ, ВЫ ПРОЧЛИ, И МЫ ВМЕСТЕ ПОЗВАЛИ...

ЗАЩИТИТЬСЯ ОТ ПЕРЕБАЕЧНИКА МОЖНО ЗАКЛЯТИЕМ, НО ОНО ЗАБЫТО. А БОЛЬШЕ ОН НИЧЕГО НЕ БОИТСЯ.

ИЗВИНИТЕ.

В приемнике опять раздался звук отодвигаемого стула, и напоследок кто-то бросил будто не в микрофон, а кому-то еще в студии:

— ...ЭТО ЛЕСОМ НЕСЛИ ГРОБ.

И будто бы какой-то мужчина тихонько зарычал. Не то от боли, не то от злости. Мы с Лесей недоуменно переглянулись.

Было что-то жутковатое во всем этом. И когда рычание так же неожиданно прекратилось, наступила тишина. Ни потрескивания, ни шелеста, никаких других звуков. Не знаю, бывает ли звук абсолютно пустой комнаты. Вроде бы его не существует, но ты слышишь, что микрофон не выключен. Это не просто пустота — это как будто все затаили дыхание и молча ждут.

Я уже протянула руку к рычажку громкости, чтобы увеличить звук, как затянувшуюся паузу разрезал вдруг хриплый незнакомый мужской голос, который коротко произнес:

— БАЕЧНИК — ЭТО Я...

Тут трансляция внезапно прервалась. Даже белого шума не было. Вот сейчас-то совершенно точно не было никаких звуков. Я для верности потрясла приемник и принялась крутить и нажимать все, что можно было. Бесполезно.

— И вовсе я не боюсь, — пробормотала себе под нос Леся, успокаивая саму себя.

Обогреватель щелкнул, заставив нас вздрогнуть. В нашей комнате были звуки, живые звуки.

Мама спала.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Чтобы не мешать маме, мы выключили верхний свет, оставив только небольшую настольную лампу как ночник. В этом неярком желтом пятачке света мы сначала поиграли вместе в карточную настолку (вдвоем было совсем не так интересно), а потом просто сидели рядом, уткнувшись каждая в свой телефон.

На душе было жутко муторно. Что-то постоянно тревожило, непонятное, необъяснимое. Я хотела, чтобы вернулись привычные раздражители. Чтобы папа будто бы в шутку наезжал на маму, а она молчала и обижалась. Чтобы я злилась на них, а Леся бухтела. И чтобы мы тут же все вместе хохотали над какой-нибудь тупой шуткой, понятной только нам. И спорили, и помогали друг другу. Привычно, знакомо.

Чтобы были проблемы, которые и не проблемы вовсе.

Мне показалось, что кто-то стукнул в нашу дверь. Леся, не отрываясь от телефона, тоже прислушалась, но звук ее не насторожил.

В конце концов, в таких деревенских старых домах всегда полно разных звуков. В своей квартире мы попросту не замечаем даже громкий гул механизмов, шум воды в трубах, хлопанье дверей у соседей, потому что это привычные звуки, не настораживающие. В чужом же доме, особенно в незнакомой обстановке, как у нас сейчас, от любого шороха напрягаешься.

Не слышно было только этих невидимых часов. Ну и хорошо. Они меня достали!

Было уже довольно поздно, и нам, по-хорошему, пора было ложиться. И я совершенно не понимаю, зачем мы, периодически позевывая, продолжали бдеть рядом со спящей мамой вместо того, чтобы просто лечь рядом и тоже отрубиться.

Думаю, каждая из нас вспоминала это тревожное «Баечник - это я», и не торопилась засыпать. Не то, чтобы мы поверили...

Да ладно, кого я обманываю? Мы поверили, мы больше не включали это дурацкое радио, потому что поверили.

Когда в окно постучали, часы на телефоне показывали немного за полночь. Мы с Лесей дружно вздрогнули, но даже не засмеялись над такой синхронностью. В ночной тишине осторожный стук, тем более в окно, показался ужасно тревожным и немного жутким.

Мама не проснулась, даже когда этот кто-то начал стучать сильнее и увереннее. Больше всего мне хотелось, чтобы со всеми этими странностями разбиралась именно она, а не мы. Но в то же время маму было жалко. Она так крепко заснула после выматывающих головных болей, что нарочно будить ее из-за какого-то там стука было подло.

Леся смотрела на меня огромными глазами и явно ждала, что я, как старшая, что-нибудь предприму.

Как же я в такие моменты ненавижу быть старшей!

Мне ничего не оставалось, как, стараясь не скрипеть половицами, зачем-то очень осторожно прокрасться к окну и, не отдергивая шторы, негромко поинтересоваться:

— Кто там?

Я непроизвольно постаралась говорить взрослым голосом, надеясь, что меня примут за маму.

— Доченька, открой! Это я, папа!

Я радостно обернулась к Лесе. Она стояла, непроизвольно разинув рот от удивления, но никакой радости на ее лице не было. Только сильный страх. Именно этот страх меня больше всего и напугал, заставил насторожиться. И штору я не отдернула, подавила первый порыв.

— Папа?

— Да, открой. Я очень сильно есть хочу. Голодный.

Я еще раз посмотрела на Лесю. Она одними губами шептала: нет, нет. И тут меня словно толкнуло изнутри: а почему папа нас не предупредил, что приедет? Ладно, в нашей комнате связи и тем более интернета нет, но мама же с ним днем разговаривала!

Кто бы там ни был, это точно не папа. Кто-то, очень сильно старающийся говорить папиным голосом. Но выходило почему-то хрипло, даже старчески как-то. Откуда они вообще знают папин голос?

Леся попятилась к маме и принялась ее шепотом тормошить:

— Мам! Мама!

На секунду мне показалось, что мама вообще не дышит, лежит, как кукла. Меня прошиб холодный пот, но потом я сообразила, что Леся сразу заметила бы неладное. Сестра же только беспомощно посмотрела на меня и покачала головой: маму было не разбудить.

— Открывай! Не надо маму будить!

Папин голос сделался злым. Откуда вообще он мог догадаться, что мы делаем, если шторы на окне плотные? И вообще, почему я должна открывать окно? Зачем мне окно открывать? Есть же дверь.

— Открывай!

— Нет!

Я сама от себя не ожидала. А вдруг это все-таки папа? Если бы можно было позвонить ему и прямо спросить. Но я и так могу прямо спросить. Тогда почему я так сильно боюсь отдернуть штору и убедиться? Это же элементарно.

— Дочь! Открой немедленно, дрянь!

Леся за моей спиной заплакала.

Что за мерзкий металлический голос? Разве папа сказал бы так? А вдруг бы сказал? Он приехал ночью, не смог связаться, нашел нас, не хотел никого будить, а дочери его в дом не пускают... Голодный.

Голодный?

— Уходи!

Я сама не понимала, почему мне так бесконечно страшно, до дрожи, до ледяного холода где-то в районе солнечного сплетения. И мама не просыпается.

Зачем мы переговариваемся так, когда я могу позвонить? Почему я игнорирую телефон? Но только начала соображать, где оставила его — в кармане? Нет. На зарядке? Только начала вертеть головой в его поисках, как...

— Я щас те руки пообрываю! — пообещали за окном совсем уже не папиным, каким-то отвратительным голосом.

Я аж задохнулась. Леся начала тихонько подвывать от ужаса, а потом всеми ногтями вцепилась в мамину руку:

— Мама! Мама!

Мама словно вынырнула из омута, на лице начало проступать какое-то осознанное выражение, глаза полуоткрылись.

— Вы что-то сломали? — еле ворочая языком, пробормотала она.

— Нет, мам! Мы...

— Хорошо...

И она, ласково улыбнувшись Лесе, вернее — полуулыбнувшись, мгновенно отрубилась, словно и не просыпалась.

— Открой немедленно, дочь! Я голодный! Негодяйка, хоть сестру отдай или сама выходи!

Он даже не знает наших имен. Или она?.. Изосимиха?..

Нет, они же запираются на ночь. Вот почему запираются.

Леся зарылась в спящую безмятежным сном маму и закрыла уши ладонями. Я осталась совсем одна.

А если он разобьет оконное стекло? Что нужно делать? Звонить в полицию? Ага, давай, позвони, когда связи нет в этой проклятой комнате. Открой окно, высунься и позвони куда хочешь! Или...

— Отче наш...

Да не знаю я ни одной молитвы! Меня бабушка в детстве пыталась учить, но родители не настаивали, и я забила...

— Будь ты проклята! Не смей молиться, живо открой! Давай сестру сюда, сволочь!

Не сметь молиться?

Я судорожно оглядела комнату. Ну разве бывает такое, чтобы в обычном деревенском доме не было ни одной иконы? Они же такие суеверные, эти местные, все время говорят про всякую нечисть.

Ага, суеверные, а сами чернокнижную литературу хранят. Вряд ли она мне поможет изгнать что-то злое. Скорее, наоборот, предназначение этих книг вызывать... Потому и икон нет.

А тут только паршивый коврик с охотниками на привале. Румяными такими, веселенькими. И смотрят они не друг на друга, как на оригинальной картине, а на тебя. И неприятно так улыбаются. Из зайца убитого не слишком ли много натекло крови? А этот, зачем он такую страшную рожу скорчил, пальцы скрючил?..

Вот она и пришла, эта нечисть... А мы одни.

Мама!

Не особенно соображая, что делаю, я схватила мамину сумку и вытряхнула содержимое на пол. Покатился футлярчик губной помады, шлепнулся кошелек, пачка салфеток... Записная книжка!

Мама, по-моему, никогда ею не пользовалась, но исправно носила в сумке на всякий случай. Складывала туда какие-то чеки, визитки, все подряд. Вот даже засушенный четырехлистный клевер, который прошлым летом Леся нашла.

Я заплакала, когда между страниц увидела заламинированную иконку типа календарика с какой-то молитвой на обратной стороне. Наверняка тоже бабушка когда-то маме подарила. Не обращая внимания на сами собой льющиеся слезы, я прямо тут же, на полу под окном, даже не пытаясь перекричать беснующийся злобный голос, начала читать молитву.

Леся старалась всхлипывать тихо, но у нее явно была истерика, поэтому она судорожно, до икоты, переводила дыхание. И то, как сестра изо всех сил пыталась справиться со своими эмоциями, а мама даже не шевельнулась... Мама, которая просыпалась, даже если кто-то из нас в соседней комнате всего лишь заворочался в кровати! А тут прямо под ухом дочь в истерике.

Тот, что за окном, требовал отдать ему мою сестру, потому что он голодный.

«Не надо маму будить».

Да ее и не разбудишь!..

Не знаю, правильно ли я ставила ударения. Не знаю, почему я вообще решила, что это поможет. Возможно, я слишком внимательно вчитывалась в слова молитвы, стараясь не пропустить ни одного слова, и именно поэтому упустила момент, когда злобный рык за окном перешел в тяжелое хрипение.

А дальше настала тишина...

Я посмотрела на разбросанные по полу мамины вещички из сумки. Вот же блистер с таблетками от головной боли, который она так искала! Только ни одной таблетки там не оказалось: все ячейки были продавлены, а защитная фольга аж выдрана. Это сделала явно не мама.

Бесполезный блистер я положила на столик, аккуратно сгребла мамины вещи обратно в сумку. Только иконку-календарик оставила. Потом забралась с ногами на мамину кровать, к Лесе. Та еще всхлипывала, вздрагивая всем телом, и крепко держала маму за рукав толстовки, аж пальцы побелели...

— Инка, что... что это было?

— Понятия не имею. Но точно не папа.

Я прислушивалась к маминому дыханию и поэтому даже вздрогнула, когда Леся жарким шепотом обдала мне самое ухо:

— Конечно, не папа! Голос-то был мамин!

Я даже не знала, что ответить, поэтому промолчала.

Остаток ночи мы с Лесей провели без сна, прижавшись с двух сторон к мирно спящей маме и крепко обнявшись через нее. Настольную лампу не выключили, а телефоны забросили.

Было очень тихо, даже часы... Кстати, я так и не слышала с вечера этого характерного тиканья — чи чи. Батарейка села? Не то чтобы я сильно прислушивалась, но все же они тикали постоянно, как заведенные.

Да что я говорю? Очень даже я прислушивалась, и меня эта тишина волновала!

Было тихо. Только Леся, переставшая плакать, иногда еще судорожно всхлипывала.

Когда в щелях между шторами стало светлеть, мы позволили себе задремать. Леся уже сопела, а я в полудреме вспомнила:

«Не ложися на краю... Про волчка колыбельная предостерегающая».

Я как раз лежала с краю. Ну и ладно. Сил нет...

Хотя мне было жарко и я даже немного вспотела, но не отодвинулась и не убрала руку, которой держалась за маму, и за которую с другой стороны влажной ладонью вцепилась во сне Леся.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Мне снился кошмар.

Мама никак не просыпалась. Мы с Лесей тормошили ее, целовали, кричали и плакали, но все напрасно. Я прижалась ухом к маминой груди и ничего не услышала. И дыхания не было. А когда посмотрела в мамино лицо, то увидела, что губы у нее совсем синие. Страшное, тяжелое отчаяние навалилось на нас. Леся зарыдала, зарывшись в мамину подмышку. И в этот самый момент открылась дверь в комнату, та самая дверь, которой в реальности не существовало. Таясь, как воровка, озираясь, крадущимися шагами зашла бабка с того конца деревни. Когда увидела, что нас только трое, с плохо скрываемым удовлетворением проскрипела:

— Что, допрыгались? Скушали бы тогда яблочки, все было бы хорошо. И горя бы не знали. А теперя-то...

Бабка с притворной заботой покачала головой и тут же хищно бросилась к нашим сумкам, стала копаться в них своими грязными руками, перебирая вещи и бормоча:

— Давай помогу уж твоему горю. Пойдем со мной деточка, только возьми мамину одежку, вот кофточку, эту вот курточку возьми. И юбку. Юбка есть? А лучшева, может, отца вернуть? Отцову наряжуху сделать а? Есть что его, отдай давай.

Я не могла ни пошевелиться, ни крикнуть, только беспомощно шептала:

— Ничего мне от вас не надо! И ничего я вам не отдам!

— А отдать надо, деточка, отдать все равно надо...

Я рывком вынырнула из сна, как через толщу воды. Меня сильно трясло, по щекам бежали слезы. Мамочка, такая родная, живая, жаркая, во сне обнимала нас с Лесей. Сестра крепко прижималась к маминому боку.

— Все хорошо, это сон. Это сон, — пробормотала я вслух и тут же опять как провалилась в черноту, на этот раз, к счастью, без сновидений.

А потом нас разбудила мама, поцеловав каждую в макушку. Сквозь сарафанную занавеску пробивалось солнце. Где-то снаружи просвиристела знакомо птица, ей в ответ издалека гаркнула ворона. Было тепло. Пахло лежалым постельным бельем, старым деревом и немного плесенью.

Я сразу почувствовала себя усталой, разбитой. Как будто очень долго куда-то шла и так и не достигла цели.

Заподозрив что-то, мама внимательно вглядывалась в нас, все еще не задавая вопросов, давая нам окончательно проснуться. Судя по темным кругам под глазами, по тому, как она щурилась, — и не оттого, что была без очков, — головная боль не прошла.

Иконку-календарик, которую я продолжала сжимать даже во сне, мама, конечно, заметила, но, похоже, не опознала в ней свою собственность. Во всяком случае, ничего не сказала. Сейчас, при свете дня, в безопасности, этот заламинированный кусочек бумаги не выглядел амулетом, способным прогнать злые силы.

Когда я читала всякие крипипасты, то всегда думала: «Почему они считают, что это им поможет?» И вот теперь, оказавшись в такой ситуации, я ухватилась за ту же самую привычную, фольклорную защиту от нечисти. И я верила, что она мне поможет.

И она помогла, потому что я верила?..

Так или нет, но иконка спасла нас, и я засунула ее в свой карман на всякий случай. Правда, теперь я не была стопроцентно уверена, что помогла именно она. Но вдруг?

Мама наконец взглянула в лицо Лесе. Я поняла, почему сестра так усиленно пряталась у мамы под мышкой и опускала голову. Глаза ее, опухшие от ночных рыданий, напоминали две сливы и были даже практически такого же цвета.

— Это что такое? — всполошилась мама, быстро надевая очки. — Конъюнктивит?

— Все нормально, мам. Я плакала.

— Что?!

Леся умоляюще посмотрела на меня.

Я была полностью уверена, что мама нам поверит. В крайнем случае, найдет подходящее объяснение, но поверит. Она всегда умудрялась раскалывать нас, когда мы договаривались привирать и врали вдохновенно. Но по умолчанию верила нам.

Поэтому мы рассказали правду. Хотя детали немного расходились, и это было странновато, но не критично.

Мама слушала со все возрастающим гневом. Но сердилась не на нас, конечно.

— А почему не разбудили меня? Почему, в конце концов, вы папе не позвонили?

Мы с Лесей растерянно переглянулись: действительно, почему? Наверное, потому что боялись. Вдруг они что-то сделали бы с примчавшимся на помощь папой? Вдруг мы потом никогда больше его не увидели бы? А вдруг он уже примчался и... Нет, не думать об этом!

А мама? Мы пытались, но она была как одурманена. За нее было даже страшнее, чем за папу. Потому что папа не скрывает, когда ему что-то не нравится, не пытается приспособиться, сделать вид, что все в порядке, когда все совершенно наоборот. И в этом папа всегда был надежен и предсказуем. Мама тоже надежная, но кто ее знает, что она старается от нас скрыть, чтобы лишний раз не тревожить. Дурацкая манера!

— Сейчас разберусь, кто посмел вас пугать, — очень тихо прошипела мама.

То, насколько она понижала голос, показывало степень ее гнева. То есть пока она ругалась на повышенных тонах, можно было пропускать ее слова мимо ушей. Ну мы, конечно, старались этим не злоупотреблять, но частенько пользовались.

Мама в секунду нацепила на нос очки, быстро подскочила к входной двери, одним движением отперла замок, одновременно засовывая ноги в кроссовки, и дернула за скобу, чтобы выйти наружу. Но дверь не шелохнулась. Мама как взбесилась: она принялась толкать и дергать дверь, пинать ногами, трясти дверную скобу изо всех сил.

Когда мама, тяжело дыша, отпустила скобу, чтобы передохнуть, за дело взялась я, сразу отодвинув слабосильную Лесю, которая все же умудрилась пару раз толкнуть дверь.

Отдышавшись, мама снова стала трясти дверь. И — о, чудо! — дело пошло. Сначала мы услышали стук с той стороны, потом глухой треск и грохот, и последним рывком маме удалось распахнуть дверь настежь.

Мы сразу увидели валявшуюся в траве кривую палку, которую кто-то вставил снаружи в дверную скобу. Так вот чем нас заблокировали! Хорошо хоть, не заложили дверь ничем, чего мы точно не смогли бы сдвинуть. И палка-то была трухлявая... А вот заложили бы трухлявыми кирпичами, фиг бы мы вышли. Разве что через окно.

Через окно...

— Что за идиотские шутки? — выкрикнула мама в раздражении и тут же сжала зубы и схватилась за виски.

Леся выбежала следом и чуть не полетела носом вниз, поскользнувшись на какой-то склизкой щепке, что ли. И тут же ей под ноги бросилась из травы жирная жаба. Не успели мы с Лесей ничего сообразить, как мама схватила сломанную палку, которой нас пытались запереть, и без всяких колебаний отшвырнула жабу обратно в траву, да еще и хлопнула по ней напоследок.

«Постегай вичкой».

Может быть, ночные события так повлияли на мое восприятие действительности, но теперь участок выглядел сильно запущенным: все грядки, в том числе и у хозяйского дома, заросли жирными лопухами и сухостоем, совсем не похожим на огородные растения даже на мой взгляд. Тут и там валялись обломанные ветки и палки типа той, что подпирала дверь.

Даже наш домик с распахнутой настежь дверью выглядел совсем нежилым и давно заброшенным. Здесь аж пахло запустением. Кажется, и мы провоняли этой мокрой старой древесиной пополам с плесенью.

Я поделилась своим опасением с Лесей. Она немедленно принялась обнюхивать себя и меня и вынесла вердикт:

— Ну не так уж и противно пахнет. А вообще лично у меня все в антисептике. Я ничего больше не чувствую. Ну кроме антисептика. А так чувствую, нюх у меня есть!

Мама направилась к хозяйскому дому, а я взяла Лесю за руку и потянула за собой без лишних разговоров. Боюсь, она стала бы сопротивляться, если бы заранее узнала, что я хочу посмотреть. К счастью, сестра послушно пошла со мной, не задавая вопросов.

Приминая траву и поскальзываясь на комьях земли, мы обошли пристройку к бане, чтобы заглянуть в окно нашей комнатки снаружи. Пошли, да остановились на полпути. Пройти к стене домика было практически невозможно — под самым окном свалены какие-то трухлявые деревяшки, уже давно заросшие сорной травой. И сухостой был нетронут с прошлого года, ни единой веточки не сломано. Нереально было дотянуться до окна, чтобы не оставить хоть какие-то следы. Даже если стучать, предположим, палкой.

«Постегай вичкой...»

Вроде бы вчера ухоженный участок превратился в неряшливую заброшку. Ну я уже об этом говорила. Но этот факт показался мне настолько поразительным, что я все время удивлялась, как в первый раз.

Зато были и новшества: почти у самого забора появились два пугала. Нет, не пугала — тогда они стояли бы на грядках. Это опять были захряпы-наряжухи в мужской и женской одежде. Но не те, что мы видели у леса. Или те?

Очевидно, дядя Митяй пожертвовал для них свою одежду, по крайней мере, для мужской фигуры. Пожертвовал же?.. А вторая фигура в стеганом пуховике неопределенного цвета и вязаном малиновом берете, похожем на лепешку, дико напоминала... Да нет, наверняка половина деревни ходит в таких беретах и таких пуховиках. Мы же уже видели двойника мерзкой тетки... Или не двойника?..

Тогда по радио пожилой мужчина рассказывал про наряжух... Нет, мама же сказала, что по радио могли говорить о какой угодно деревне. И о какой угодно Матвеевне.

Мысли у меня начали путаться.

Леся по привычке достала было телефон, намереваясь сделать снимок, но в последний момент передумала и опустила руку.

— Если ты хочешь сказать, что они подозрительные, то я с тобой полностью согласна.

Леся грустно посмотрела на меня заплаканными глазами и отрицательно мотнула головой:

— Не хочу. Вообще не хочу об этом разговаривать. И думать не хочу. Пойдем отсюда.

Мы вернулись, стараясь ступать точно по своим следам, к стоящей на стреме маме. Она без нас не пошла никуда разбираться.

Дорожка заросла, будто ею не пользовались сто лет. Если раньше на нее просто наступала растительность, отгораживающая грядки, то теперь и на самой дорожке росло что попало, и земля на ней выглядела давно не хоженной, не притоптанной. А грядки, как я уже говорила, будто и в прошлом году никто не пропалывал. Если бы я не знала, что они там есть (или были), ни за что бы не распознала. Да и хозяйский дом был на себя не похож. Так заинтересовавшая меня накануне деревянная чешуйчатая крыша потемнела от времени, покоробилась и растрескалась, некоторые чешуйки отлетели, другие покрылись мхом, как сапоги дяди Митяя. Бревна, из которых были сложены стены, будто просели, и дом, казалось, сам слегка завалился чуть-чуть набок. Но такого быть не могло! За одну-то ночь!

И со стороны двора окна были закрыты ставнями, тоже немного покосившимися.

В проеденных ржавчиной и покрытых плесенью бочках вдоль стены теперь на самом деле что-то ворочалось и толкалось, с шумом плескалось в воде. Я, поднявшись на цыпочки, заглянула внутрь и тут же отпрянула, когда одна из кишащих в бочке жаб чуть не выпрыгнула мне в лицо. Дурацкая у них манера!

За жирными амфибиями не было видно воды. Они налезали друг на друга, скребли лапами по ржавым стенкам бочек и иногда глухо подквакивали, реально, будто ругались или просто переговаривались между собой.

Да здесь натуральное нашествие жаб! Отвратительно!

Мама между тем решительно поднялась на расшатанное хозяйское крыльцо, по дороге ногой спихнув со ступенек очередную жабу, слегка, только из вежливости постучалась и резко дернула на себя ручку двери. Потом раздраженно пожала плечами, вытерла руку от патины, которая покрывала дверную скобу, и толкнула дверь плечом.

Дверь не шелохнулась, хотя выглядела неприглядно и хлипко, с этой облупившейся краской, частички которой остались у мамы на куртке. Теперь было ясно, что хозяйский дом надежно заперт. И окна занавешены. Но они, кажется, всегда были занавешены. Нет, вру. Не всегда. Дядя Митяй выглядывал же из открытого окна, и тогда занавески были подняты. И когда мы заходили внутрь дома, тоже.

— Тут вообще никого нет. Что за разор и грязь!

Мама в сердцах слишком сильно пнула дверь ногой и поморщилась от боли.

— А захряпы появились, — начала было я.

Леся резко дернула меня за рукав куртки:

— Молчи! — Потом, решив, что была слишком груба со мной, жалобно уточнила: — Не надо, пожалуйста, мне и так страшно...

Тем удивительнее было увидеть хозяйскую «копейку» в том же самом состоянии и на том же самом месте, что и вчера. На фоне всеобщего внезапного запустения машина выглядела несколько чужеродно. Да, она с самого начала была ржавой и грязной, изрядно потрепанной временем, однако мы точно знали, что она действует. От нее несло бензином, и травой она не заросла.

Только вот к багажнику «копейки» с двух сторон были прислонены очередные захряпы. В мужской одежде, в кепках, надвинутых глубоко, чуть ли не на пол-лица (если можно назвать лицом повязанную тряпку). Они как будто облокотились поболтать и покурить. Мне даже показалось, что у одного из них для правдоподобия была пририсована точечками щетина на виднеющемся из-под кепки подобии подбородка.

Но, честно говоря, эти наряженные чучела вызвали гораздо меньше удивления и эмоций, чем оставленный рабочий автомобиль. Вообще никто из нас не ожидал обнаружить «жигули» там, где их вчера припарковал дядя Митяй. Скорее, совсем наоборот. Ну как-то странно, что хозяева покинули свой дом, все заперли, в том числе пристройку к бане с гостями внутри, и удалились в неизвестном направлении пешком, бросив автомобиль!

Мы мимоходом заглянули в кабину «копейки». На первый взгляд все было на месте. Может, машина сломалась? Не на ходу? Но мы бы услышали, стопроцентно услышали бы, как ее заводили.

Это вам не тихонечко палку в дверную ручку всунуть. Это бешеный мотор «жигулей»! Это рев на всю округу, дым, треск, безумие!

Бред какой-то. Что-то не то...

Но теперь, когда мама была так решительна и полна возмущения, и даже, несмотря на мигрень, вела себя адекватно, страх немного отпустил меня. Да и Леся предпочла довериться маме и зря не переживать.

Мама без колебаний зашагала прямо посреди улицы, а мы поспешили следом, стараясь ни в коем случае не отставать ни на шаг. Вскоре стало понятно, что не только дом дядьки Митяя превратился в заброшку. Если раньше неказистыми выглядели только заборы, то теперь от них словно заразились и дома. Неприятные, будто пустые и почерневшие, окна. Облезшая краска на наличниках. Заколоченные кое-где входные двери. Покоробленные крыши, потемневшее дерево стен. О заросших рослыми сорняками и чахлыми кустиками участках и говорить нечего.

Создавалось впечатление, что в деревне никто не жил по крайней мере год. Это в лучшем случае. И уж точно невозможно было даже при всем желании привести всю деревню в упадок всего лишь за одну ночь. При условии, конечно, что ночь — не полярная. Даже если бы мы вчера не обратили внимания на признаки запустения, смотрели и не видели, все равно контраст с сегодняшним состоянием деревни был слишком уж явным.

Хорошо хоть, тумана нет. Кстати! Не мог так туман подпортить дома? Нет, глупости. Вообще это же не ядовитые испарения, как в каком-нибудь кино про зомби. Мы же с Лесей в этом тумане ходили и не испортились. Разве что это были какие-то особенные испарения, действующие исключительно на деревянные постройки.

Не только на нас туман не подействовал угнетающе. По обеим сторонам дороги, у каждой калитки стояли захряпы-наряжухи. Где парочкой, где в одиночестве. Все они были одеты по погоде, в самую обычную деревенскую одежду. Ну то есть как ходят местные жители.

Или как мы думаем, что они так ходят.

Пустые лица, обтянутые белой материей, выглядели особенно жутко. Будто Жабалакня была полна привидений, только почему-то все они решили явиться при свете дня.

— Куда все подевались? Что за парад кукол? — взвилась мама. — У них что, праздник тут какой-то?

Вчера Леся тоже про праздник подумала.

— Мам, ты, что ли, совсем оглохла и нас не слышишь? — вспылила я. — Это захряпы-наряжухи!

Мама молча посмотрела на меня, сжав губы в нитку. Ни слова не сказала, отвернулась и пошла дальше. Мне стало немного стыдно. Ну да, я нагрубила.

Но меня можно понять! По сути, я сказала правду только не теми словами. Меня можно понять...

В какой-то момент мама взяла нас за руки и решительно повела вперед. Я сразу поняла куда. Уж если и есть место, где точно можно узнать о странном преобряжении Жабалакни, так это...

Но магазин тоже оказался заперт. Не просто закрыт на обед или перерыв — окна были заколочены наискосок досками, а дверь, и без того украшенную огромным навесным замком, закрывал еще и засов, по виду очень древний. Будто тут так всегда так было. И в надписи «ПРОДУКТЫ» буква «О» жалко повисла на одном гвозде.

Никаких объявлений. Никаких людей. Впрочем чего и следовало ожидать. То есть, конечно, не следовало, но было логично.

Мы с Лесей непроизвольно повернули головы в сторону участка странной бабки, но дорогу с той стороны опять заволокло клочковатым туманом.

А, все-таки появился опять! Как в прошлый раз, начался с того конца деревни. К счастью, он не двигался. То есть двигался, клубился, будто бы качался, но не приближаясь к нам, не распространяясь дальше. Интересно, могли все жители Жабалакни прятаться за ним, как за щитом?

А мама, похоже, вообще то ли не видела туман, то ли не обращала внимания. Она достала телефон, попыталась дозвониться до папы, а когда ничего не вышло, принялась набирать ему сообщение в надежде, что то отправится автоматически, как только появится сеть.

Потом сунула телефон в карман, опять схватила нас за руки и почти бегом, даже не боясь переломать ноги на этих кочках и рытвинах, бросилась обратно к участку дядьки Митяя.

Мне казалось, что что-то шелестит и плюхает в траве на обочине, словно сопровождая нас. Но разглядеть, что это такое, не было ни времени, ни желания. Мы с Лесей, не сговариваясь, на ходу обернулись. Туман по-прежнему не двигался, но так сильно сгустился, что разглядеть что-либо дальше по улице теперь было окончательно невозможно. Не больно-то и хотелось. Главное, чтобы нас не касался. Вдруг он правда какой-нибудь ядовитый... Блинчики, я начала рассуждать, как Леся!

К счастью, сама она молчала, а то довела бы нас до трясучки, с ее-то катастрофическим воображением. Хотя, возможно, она просто не высказывала свои соображения из страха, что мы вдруг возьмем и согласимся с ее рассуждениями или, того хуже, подтвердим их правоту.

Калитка на участок дядьки Митяя так и стояла распахнутой, как мы ее оставили. Как и дверь в пристройку к бане.

Мама буквально дотащила нас до входа и только тут, чуть задыхаясь от быстрого шага, приказала стоять на месте в пределах видимости и ждать ее.

Подняв какую-то палку и опробовав ее на крепость, мама с ней наперевес шумно ворвалась в домик, намереваясь дать бой любому, кого там встретит.

— Тут нет никого, — услышали мы мамин голос.

Хотя он звучал немного испуганно, мы все равно вздохнули с облегчением.

Через некоторое время мама появилась с нашими вещами и сумками, ухитрившись вытащить их на себе все разом. Правда, за порогом домика половину сумок распределила между мной и Лесей.

— Никого нет, но кто-то уже похозяйничал в нашем домике, нарочно грязи натаскал и мебель передвинул. Какой-то сарай, а не комната. Хоть вещи наши не тронули, испугались, наверное. Зато все постельное белье хозяйское в хлам измочалили и книги те антикварные украли. Как бы на нас не подумали...

И вдруг меня как стукнуло:

— Мам, а баня? Мы же туда ни разу не заходили! Вдруг они все там спрятались?

Мама молча посмотрела на меня, сунула мне свою сумку, опять схватила палку и бесстрашно двинулась к запертым дверям бани. Запертым на висячий замок. Снаружи.

Все равно мама изо всех сил дернула дверь и даже ногой стукнула. И ухо приложила, послушала. Пробормотала, обращаясь скорее к себе самой, а не к нам:

— Никого. Даже не знаю, топили ли ее. Мне сразу показалось странным, что не пахнет привычным для бани дымом. Не калорифером же ее разогревали! Кстати, его тоже украли... — Еще раз оглядела баню, посмотрела на распахнутую дверь в пристройку, уже не нашу, забрала у меня свои сумки и сдержанно сказала:

— Мы уезжаем. Немедленно.

Кто бы спорил!

Но у запертого хозяйского дома мама опять притормозила и будто бы у него спросила:

— А что же насчет денег?

Вот удивительно: мы смеемся над Лесей, а мама сама до последнего боится нарушить какие-то непонятно кем придуманные правила, недействующие законы, вечно изучает объявления и избегает входить в двери с надписью «Выход», хотя даже вахтеры шастают через них туда и обратно и никого не задерживают.

Я было потянулась за своим кошельком, но мама жестом остановила меня. Она колебалась: наличные нам были нужны, учитывая то, как недоверчиво относятся здесь к банковским карточкам.

— Да ладно, мам, в конце концов, этот дядька Митяй может спросить наши координаты у мерзкой тетки из Сырых Дорог, мы при нем звонили. Или в Ни- коноровке.

Мама задумалась. И тут Леся, которая одинаково любила соблюдать всяческие правила и законы и при этом не тратить лишних средств, особенно своих, вставила:

— Да тут все равно нет никого. Давайте не будем платить вообще!

— Реально! — поддержала я тут же.

Мама неодобрительно покачала головой:

— Нет, ребята, так нельзя. Мы жили в чужом доме и...

Но это же заброшка! Посмотри сама! И ни одного человека, кроме нас. Кому платить и за что? За гниль?

Мама огляделась и непроизвольно сморщилась. Не хотела признавать правду. Очень уж она была неправильная.

— Этому должно быть логическое объяснение. Предположим, сейчас освещение другое, и потому кажется, что кругом все ветхое. Например, так. А что все жители внезапно пропали...

— Ага. Так спешили, что ни слова нам не сказали.

— И на палку заперли!

— Заперли-то заперли, но вроде не сделали ничего такого...

— А что сделали — разве это законно? Может, они просто не успели сделать!

Мама посмотрела на нас, будто мы ей глаза paскрыли. И колебаться перестала, даже, наоборот, возмущенно выпалила:

— Пусть объявляют нас в розыск как воров. Плевать!

Но, видимо, зря она так громко возмущалась, потому что тут же, тихонько охнув, схватилась за голову. Постояла секунду, прижав кончики пальцев к вискам — но, как только приступ головной боли прошел, мама с места в карьер взяла старт и почти бегом добралась до «жигулей», только сумка по спине хлопала. Мы с Лесей не отставали.

«Копейка» была единственной вещью, которая превратилась в рухлядь и хлам и не изменилась со вчерашнего дня.

Мы с Лесей, шагнув на дорогу, синхронно повернули головы сначала в одну, потом в другую сторону, определяя расстояние до тумана. Просто удивительно, как мы одинаково на все реагировали, будто заранее договорились.

Только нечего было определять. Туман рассеялся. Дорога была абсолютно чистой — хоть туда езжай, хоть сюда.

Подумаю об этом странном тумане как-нибудь на досуге, только не сейчас.

Мама без особой надежды дернула дверцу со стороны водителя, и та, к нашему изумлению, свободно распахнулась. Хотя чего удивляться? Это деревня, тут все друг друга знают. От кого запираться? Правда, двери домов они на ночь запирали, но, может, на машины эта предосторожность не распространялась?

А сейчас все люди пропали и дома заколотили. Даже нас заперли. А «жигули» — здесь.

Непонятно...

В салоне «жигулей» все так же смачно воняло куревом, бензином и затхлым старым гаражом. И кажется, плесенью еще больше, чем прошлый раз, хотя самой плесени видно не было. Еще я унюхала едва различимый аромат антисептика и влажных салфеток, которыми Леся вчера обработала все заднее сиденье. Забавно, а что, если «копейку» бросили именно по этой причине?

В замке зажигания торчал ключ со следами ржавчины. Была ли она раньше, я не в курсе, потому что видела ключ в первый раз. Удивительно, что никаких брелоков и даже простого металлического колечка на ключе не было. Уж если на зеркале заднего вида болтались перья, то логично было бы ожидать какую-нибудь финтифлюшку и на ключе. Но в Жабалакне, кажется, никто не следовал логике.

Мама ключу очень обрадовалась, потом заколебалась, замялась и, наконец, придумала оправдание своим дальнейшим действиям:

— Будем считать, что это приготовлено для нас.

«Так ведь они же думают, что ты не умеешь водить. Ты и сама так думаешь», — хотела сказать я, но не стала. Иногда у меня очень удачно получается промолчать. Или нет...

Я оглянулась на хозяйский дом. Что было бы, если маме удалось бы открыть дверь? Изменилось ли внутри хоть что-нибудь? Стало ли там еще более заброшенно, чем было? А вдруг тут и было заброшено, а мы каким-то образом не видели правды? Как загипнотизированные... Ведь может такое быть? Вот, предположим, нас зомбировали через радио... Но иногда мы все равно видели реальную картину, только не принимали ее во внимание. Может такое быть?

И как вообще принять тот факт, что мы все это время спокойно пользовались гнилым хламом... И обсудить-то сейчас невозможно... Леся с ума сойдет!

Почему я думаю сейчас о психическом здоровье своей младшей сестры вместо того, чтобы в первую очередь волноваться за себя? Может, я еще раньше сошла с ума?

Хотя я чувствовала себя ужасно, внутри все тряслось, волна паники не накрывала меня. И только по одной простой причине: в панику не впадала мама. Она не плакала, не металась, не суетилась, и руки у нее не тряслись. Я ведь видела один раз, как она сорвалась, испугавшись за Лесю, упавшую в обморок. Тогда мама испугала меня больше, чем Леся, — и Лесю, кстати, тоже.

Так что если мама считает, что контролирует ситуацию, не повторяет сто раз одно и то же предостережение («стойте со мной рядом, смотрите по сторонам, смотрите под ноги, держите меня за руку»), то опасность не такая уж большая, правда? Ведь правда?

Да, мама, разумеется, нервничала. И у нее сильно болела голова, а значит, большую часть переживаний она попросту игнорировала, чтобы не усилить мигрень, и вела себя из-за этого немного непоследовательно.

Например, вчера мама настолько доверилась доброжелательному дяденьке на «жигулях» и так растерялась от хамства тетки в калошах, что не сообразила сверить адрес дома, возле которого мы остановились. И может, не врала Клавдия Матвеевна, продолжавшая ждать нас на своей даче? Потому что действительно с нами не встречалась.

Кто была та женщина, обманувшая нас, чтобы дядька Митяй отвез нас в Жабалакню? Почему мы ни разу не видели таинственную Изосимиху? Это вообще кто был на самом деле?

То есть дядька Митяй нам вроде бы помогал, а получается, что не очень-то... Вот непонятно, реально непонятно: с машиной помог, а отвез неизвестно куда; жилье предоставил, предупредил, чтобы мама за нами следила и дверь на ночь запирала, а в итоге сам нас запер. Правда, трухлявой палкой...

Кто этот дядя Митяй?!

Тут мама прервала мои размышления, прошептав мне в самое ухо, чтобы лишний раз не нервировать Лесю:

— Кажется, я с ума схожу. Давай ты внимательно посмотришь вокруг и скажешь мне, что сначала мы действительно приехали в Сырые Дороги и действительно уехали оттуда сюда, в Жабалакню. Скажи, что Жабалакня и Сырые Дороги — не одно и то же место.

У меня внутри все ухнуло вниз.

Мама не шутила. Может, то, что она не боится, всего лишь видимость? Теперь и я тоже не могла с уверенностью сказать, что...

— Нет, мам. Там заборы сплошные были, помнишь? А здесь так себе, одна фикция.

Мама нахмурилась:

— Вообще-то здесь тоже сплошные заборы есть, но почему-то не со стороны леса. Дяди Митяя сторона вся с символическими заборами, правда. А на противоположной стороне на дорогу выходят фикции, как ты говоришь, зато с тыла как раз сплошные и высокие. Ты не замечала разве?

Вообще не обращала внимания. Как же так получилось?

— А указатель? И ехали мы долго. И улица не одна, как здесь.

— Указателя я не видела. И здесь, может быть, и не одна улица, — возразила было мама, но тут же сама себя перебила: — Ты права. Это я напрасно нагнетаю. Прости, пожалуйста. Напугала тебя?

Я соврала, отрицательно помотав головой. Я реально напугалась. И указатель я тоже не видела. Ни один.

Даже если Жабалакня — всего лишь прозвище деревни, должен быть указатель с официальным названием! Мне очень хотелось обсудить с мамой пронзившую меня догадку: нас специально заманили сюда, поскольку тому, что рвалось к нам ночью, нужны были новые захряпы... И этот кто-то точно не был человеком. И действительно ли существует в таком случае Клавдия Матвеевна?..

Мне хотелось, чтобы мама высмеяла мои предположения. Ведь такого быть не может! Мы же не в каком-нибудь там фильме ужасов. Но я никак не могла говорить об этом при Лесе. Она и так нервная и мнительная.

И если вдруг мои догадки верны... Нет, конечно нет!

Мы распределили свои вещи на переднем пассажирском сиденье и между нами с Лесей, открыли все окна до упора, чтобы хоть немного выветрилась эта вонища. Леся еще раз старательно все протерла влажными салфетками. Мама принялась возиться с приборами: настраивала зеркала, изучала рычажки, пододвигала водительское сиденье ближе к рулю. На лице ее периодически проступало выражение отчаяния и непонимания, которое тут же сменялось угрюмой решимостью и даже злостью. И эта злость была, насколько я маму знаю, направлена только на себя саму.

— Бензина достаточно. Это хорошо. Остальное плохо. Настроение: как перестать нервничать и начать паниковать, — шипела мама себе под нос.

Леся деланно хохотнула и тут же опять насупилась.

— Плевать, плевать, — продолжала бормотать мама, потом потянулась, как нам показалось, к радиоприемнику.

— Только радио не включай! — хором вскричали мы с сестрой.

Мама по инерции отдернула руку, но потом встряхнулась и удивленно обернулась к нам:

— Девочки, я и не собиралась. Радио здесь не ловит ничего вообще. — Она посмотрела на нас в зеркало и сочла нужным добавить: — Перестало же ловить как раз перед тем, как мы застряли, с папой еще.

Мы с Лесей вытаращились на маму, потеряв дар речи. Она совсем не шутила.

— Мы же вместе слушали, мам! Про того оборотня в жилетке.

— И про клювики в глазах!

Про клювики мы слушали уже без папы, но, видимо, на Лесю они произвели сильное впечатление.

Мама внимательно посмотрела на нас с недоверчивой полуулыбкой:

— Какие еще клювики? Последнее, что мы слушали, были региональные новости. Вас серьезно они так стали интересовать? Или серьезно так напугали, что вы их больше слышать не можете?

— Мам, мы же реально все вместе нашли на радиоприемнике какую-то пиратскую радиостанцию и...

— Радио... Радио «Баечник»!

— Радио «Морок»!

— Вы сидели в телефонах своих тупили, девочки, — нахмурилась мама. — Я почти все время спала. С этой мигренью ум за разум заходит. Действительно, морок.

— Но ты сама же говорила, что тебя радио успокаивает! И тебе это напомнило историю про мертвых младенцев! Что, кстати, за история?

— Так, сейчас совершенно не время и не место шутить. Никаких мертвых младенцев я не знаю. Прекратите. Это не смешно и нервирует меня еще больше.

Мама сердито отвернулась. Мы с Лесей переглянулись в полном обалдении.

— Сцепление, газ, сцепление, - бормотала мама какое-то автомобильное заклинание.

И заклинание помогло: «жигули» взрыкнули двигателем.

Правда, немедленно заглохли опять. Мама застонала, снова повторила заклинание, только теперь добавила в него бесполезное: «Спокойнее, спокойнее».

О да! Когда советуешь кому-то быть спокойным, это немедленно помогает! И совет не грустить точно так же незамедлительно превращает грусть в веселье.

Несмотря на мою мысленную издевку, на этот раз бесполезный совет действительно помог. Двигатель заработал со страшным рычанием, напоминающим что-то среднее между ревом газонокосилки и тарахтением трактора, то есть как и положено «копейке», насколько я поняла. В открытые окна потянуло вонючим выхлопным газом. Мама громко облегченно выдохнула, и именно в этот момент Леся решила поинтересоваться:

— Мама, ты сейчас угоняешь чужую машину?

Я увидела в зеркало заднего вида, как окаменело мамино лицо. Отреагировали мы с ней одновременно. Я язвительно уточнила:

— Реально! Мы. Мы угоняем чужую машину.

А мама без выражения подтвердила:

— Да, Леся, получается, я использую чужую машину без разрешения владельца.

— Значит, мы преступники? — не знаю, чего добивалась сестра.

— Мы делаем это вынужденно, ищем помощи, то есть не преступники. Ничего ужасного, если мы доедем так до ближайшей деревни.

— А, ну понятно.

Леся с облегчением откинулась на сиденье и даже улыбнулась мне максимально невинно. Вот что у нее в голове творится?

— Мам, мы в Сырые Дороги? — осторожно уточнила я. Надеюсь, мой вопрос звучал не глупо.

— Конечно, в Сырые Дороги! Это же, насколько я понимаю, ближайшая деревня. Другая деревня. Там хотя бы точно есть связь.

Только что мама боялась, что Жабалакня и есть Сырые Дороги, но с другого ракурса. Неужели для спокойствия ей было достаточно моих слов?

Уточнять я не стала, конечно.

Мама взглянула на наряженные чурбачки в зеркало заднего вида и со словами «Простите, ребята, но вы остаетесь!» дернула рычаг переключения скоростей и рывком выехала на дорогу. Мы с Лесей обернулись.

По идее, наряжухи должны были упасть на землю, но застыли в таком удивительном положении, будто чуть присели, удерживая равновесие, и глядели нам вслед сквозь сизый дым, вырвавшийся из выхлопной трубы «жигулей». Совершенно точно повернули свои тряпичные лица. Хотя как они могли присесть, когда у них и колен-то не было?

У меня даже мелькнула безумная мысль, что они сейчас бросятся за нами в погоню. Но я промолчала, а наряжухи не бросились, конечно. Как бы они без ног бросились, прыжками?

Тяжелыми прыжками шлепнулись... Как жабы... Не думать, не думать!

Хотя нам всем хотелось как можно скорее покинуть Жабалакню, мама вела машину очень осторожно, и мы с Лесей практически не мотались по салону на всех этих кочках и рытвинах.

«Жигули» отчаянно рычали, кажется, на всю округу. Учитывая, что, по словам местных, это была единственная машина в деревне, казалась очень странной эта мертвая тишина.

Нет, ну как мертвая... Ветер шумел ветвями деревьев. Вроде бы где-то каркнула ворона. Жизнь была — не было людей. Никто не вышел хотя бы полюбопытствовать, что тут за гонки по пересеченной местности. Никто не попытался нас остановить.

Не превратились же все местные в захряп! Вот если бросить на дорогу одно такое бревно, мы бы ни за что не проехали бы. Ну я на месте местных так и сделала бы. Если бы хотела нас остановить. К счастью, видимо, таких умных, как я, в Жабалакне не оказалось.

Непонятно только: мы с Лесей пешком вроде бы довольно далеко заходили даже не самым быстрым шагом, а на машине все едем и едем. То ли дорога сама собой удлиняется, то ли у меня топографический кретинизм.

Брелок из ярких перьев, отчаянно раскачивающийся на зеркале заднего вида, так и норовил попасть маме в глаз. Она пару раз в раздражении отмахивалась от него, а потом одним движением сорвала и бросила на Торпедо, при этом вежливо сообщив брелоку:

— Извини, но ты достал!

Тут вдруг мама практически навалилась грудью на руль, пытаясь разглядеть что-то впереди на дороге. Теперь, когда перья больше не отвлекали внимание, обнаружилась новая помеха.

— Что за ерунда?

Мы с Лесей немедленно прильнули к окнам. Зрелище было так себе: вся дорога перед «копейкой» буквально кишела жабами. Сначала казалось, будто это просто комья грязи, и если специально не приглядываться, то можно было бы их и не заметить. Даже представить противно, сколько жаб мы уже переехали, думая, что это кочки.

Я посмотрела на сестру. Леся боролась с противоречивыми чувствами: она всегда настроена резко против убийства животных, но уехать из Жабалакни менее жестоким способом невозможно. В итоге она пришла к компромиссу:

— Мамочка, а ты могла бы объезжать их?

— Леся! — взбесилась я, не дав маме и рта раскрыть, хотя она в общем-то и не собиралась отвечать. — Как ты себе это представляешь? Если тебе их так жалко, выходи из машины и расчисть дорогу. Можешь руками их перенести из-под колес!

— Я только спросила.

Леся обиделась и хотела было демонстративно отвернуться от меня, но тогда ей пришлось бы смотреть в окно на раздавленных жаб, поэтому она предпочла смотреть прямо перед собой, на спинку сиденья.

Правильно, может, так меньше будет мутить. Я тоже постаралась не присматриваться и не думать о том, что машину потряхивает вовсе не на кочках.

— Это, что ли, ваш гопник? — вдруг опять подала голос мама, кивнув на левую обочину.

Там действительно медленно шел человек (ого, наконец-то человек!), одетый точно так же, как тот парень из Жабалакни, но мы не могли с ходу понять, он это или кто другой.

Наверное, на этом участке дороги нашествие жаб прекратилось, потому что парень шел, хотя и не быстро, но совершенно обычно, свободно, не глядя, куда ступает. Заслышав незабываемый рев «копейки», «гопник» обернулся и сделал движение в нашу сторону, то ли собираясь броситься под машину, то ли голосуя.

Неужели нашелся-таки умный, как я?

Почувствовав, что в кармане джинсов что-то мешает, я вытащила мишку-брелок и, поглядев на его мордочку, внутренне содрогнулась. Раньше он был симпатичный, даже в своей страшноватости. Теперь же очень сильно напоминал какую-то куклу вуду, вернее, захряпу. Почему я раньше не замечала, что это не мишка никакой, а мальчик, одетый в костюм страшного мишки? Совершенно внезапно для самой себя, повинуясь странному, необъяснимому порыву, я размахнулась и бросила брелок в раскрытое окно.

— Сдурел?! — в это же время рявкнула мама и тут же, чтобы не задеть ненормального парня, инстинктивно вывернула руль вправо, не сбавляя скорости. Нас с Лесей мотнуло на заднем сиденье. — Подумал, наверное, что это дядя Митяй за рулем, — нервно хихикнув, пояснила нам мама. — Увидел меня и обалдел. Остолбенел!

Мы с Лесей повернулись назад посмотреть. Парень продолжал стоять как бы в полупоклоне, размахивая рукой.

Остолбенел в прямом смысле этого слова.

— Тьфу! Это же опять их дурацкие наряженные идолы! — глянув в зеркало заднего вида, с облегчением воскликнула мама.

— Наряжухи, — тихо поправила Леся и уставилась на меня круглыми глазами.

Я ответила ей взглядом, что все поняла и что это был человек, а никакая не наряжуха и не захряпа. Он шел и обернулся, и, скорее всего, хотел задержа нас, когда обнаружил на водительском сиденье не дядьку Митяя. И мама видела!

Почему вдруг все прекратилось? Потому что мама в первый раз увидела, что это человек? Или потом что она не стала останавливаться и выяснять, в че дело?

И зачем я выкинула свой брелок с мишкой?

«Отдать все равно надо...» — всплыл мерзкий старушечий голос из сна.

«Подавись!» — подумала я.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Наконец мы проехали мимо самого крайнего дома и ржавого указателя населенного пункта с перечеркнутым и нечитаемым из-за ржавчины и грязных потеков названием. Значит, указатели все-таки существуют. Но будто кто-то специально их испортил, чтобы невозможно было прочесть, что мы покидаем Сырые Дороги?

Нет, нет, нет. Тьфу-тьфу-тьфу. Нет, нет. Это Жабалакня. Дурацкая Жабалакня! Да и не было в Сырых Дорогах никаких захряп-наряжух!

И указателя с названием тоже, кстати, не было. Тогда мне показалось, что я его просто-напросто прозевала. Но теперь, если подумать... То лучше и не думать.

Но совсем не думать как-то не получалось. А что, если Сырые Дороги так же, как Жабалакня, всего лишь прозвище деревни?.. Еще одно прозвище деревни?..

Я опять вспомнила мерзкую старуху с яблоками. Настоящая ведьма из «Белоснежки»! «В левую — Алек- са-андре, в правую — И-инне».

Как она захихикала, когда я соврала, что мы из Сырых Дорог. Может, потому что мы и были в Сырых Дорогах...

Как там по радио говорили? Матвеевна собирает? И дядька Митяй говорил про мерзкую старуху, что она собирает захряп-наряжух. Ведь дядька Митяй нам все время факты подкидывал, предупреждал… Что там по радио говорили: «Не всем нашим нравится. Но мы знаем, как их научить из коллектива не выбиваться». Научили? Изосимовной научили? И хозяйка дачи в Сырых Дорогах — Клавдия Матвеевна!

Что бы там мама ни говорила про одинаковые имена, тут слишком все неоднозначно. Либо тут две Клавдии Матвеевны, либо одна оборачивается другой. Или нет никакой второй, а это просто... Просто кто?.. Жаба?!.. А еще этот кошмарный сон... «Отдать все равно надо...»

Фу-фу-фу, только не дойти до теории заговора, как любит говорить папа.

Что ж, во всяком случае, теперь мы точно ни в одной из этих проклятущих деревень, потому что Жабалакня наконец-то осталась позади, а дорогу с обеих сторон обступил неухоженный лес. А может ли быть лес ухоженным? Просто обочины дорог, особенно рядом с жилыми деревнями, приводят в порядок, расчищают. Здесь же даже невозможно припарковаться при необходимости. Хоть посреди дороги становись.

Мама прибавила газу, и машину сразу заштормило. Я видела, как напряжена мамина спина, как сильно она сжимает руль, даже побелели костяшки пальцев. Но вот она поймала в зеркало заднего вида мой взгляд и ласково улыбнулась.

— Все хорошо?

— Да, мам, все хорошо.

Леся молчала. Ее то ли мутило, то ли она боялась обсуждать свои страхи, чтобы не усугублять и без того напряженную обстановку.

Мама периодически проверяла свой телефон. Навигатор показывал серое пространство, по которому одиноко ползла стрелочка.

Сети все не было. Вернее, она то появлялась, то пропадала, но так неожиданно и случайно, что техника не успевала подзагрузить карту с нашим реальным местоположением. Долгое время навигатор нам и не был нужен: единственная дорога шла себе прямо через лес, который лишь иногда прерывался невнятными полянами, то ли естественными, то ли остатками полей.

Я лично напрочь не помнила, по этой дороге нас вез дядька Митяй или по какой-то другой. По идее, другой здесь и не было. Может, я тогда невнимательно смотрела, но, кроме леса у самой Жабалакни, окружающую местность вообще не узнавала. Вроде бы должно быть поле с пугалом и воронами. Мы его уже проехали или еще не доехали?

Я хотела обсудить это с мамой, но потом благоразумно воздержалась. Лишний раз не стоит ее дергать. Мы же убедили друг друга, что Сырые Дороги и Жабалакня — две совершенно разные деревни. Ни к чему нагнетать.

Только я перестала себя накручивать, как забеспокоилась мама:

— По идее, мы должны уже были приехать в Сырые Дороги. Здесь же одна дорога, я помню. Ничего не узнаю. Но я никак не могла перепутать, специально смотрела, куда этот Митяй рулил.

Мне стало жутко. Поэтому мой насмешливый комментарий был исключительно защитной реакцией:

— Вот дядька Митяй вернется и обрадуется. Не заплатили и машину угнали. Вот и помогай после этого незнакомцам на дороге!

Леся и мама отреагировали одновременно:

— Помолчи, пожалуйста. Мы спасаемся. Мама сказала, что это можно бесплатно.

— Очень остроумно, Инка. Лучше папе звоните, пока мы едем.

Мы синхронно достали телефоны, и каждая набрала папе. По нулям. Связь то появлялась, то исчезала, как нарочно. Если бы мы хоть на миг дозвонились, хоть чуть-чуть пробились, папа тут же перезвонил бы или хотя бы сообщение прислал.

— Ладно, пробуйте периодически... Почему у меня стойкое ощущение, что я совершаю преступление? Мы же в беде, и непонятно, что с этими жабалакинцами, или как их там зовут. И как ехать в Сырые Дороги... Зато очень хорошо, что мы раньше с папой не связались! Представьте, что он немедленно помчался бы в Жабалакню, нашел бы способ, и что же, мы бы стали его там ждать? Неизвестно, что бы с нами еще случилось. И наверняка мы не смогли бы ему позвонить, что едем, разминулись бы в дороге. Представьте, он приезжает, а нас нет. И не дозвониться! Ужас. Лучше мы к нему. Хотя бы точно знаем, где он. Никоноровка на карте есть. Главное, чтобы она загрузилась... Но это ерунда.

Так мама себя успокаивала, убеждала, уговаривала.

Зря она это делала вслух.

Потому что я немедленно вообразила, как папа, не дозвонившись нам утром, поднимает всех на уши или, если там всем плевать на нас, тоже угоняет какой-нибудь трактор и мчит в Жабалакню. А дальше... Разминувшись с нами, врывается в пустую заброшенную деревню... Или незаброшенную? Что ему там скажут? Вдруг он оттуда не сможет выбраться?

Но потом я себя буквально насильно успокоила: мы-то обязательно доедем до Никоноровки, и, если папы там не окажется, вернемся в проклятую Жабалакню с подмогой!

Я слабо представляла себе, что это будет за подмога и как мы ее добьемся, если местных тут не расшевелить, но это были мелочи. Мелочи, о которых лучше не думать, чтобы не расстраиваться.

Если раньше мы с Лесей частенько игнорировали вид за окном автомобиля, то теперь пялились напряженно, будто что-то могли пропустить важное или хотя бы отличить один совершенно типичный кусок леса или поля от другого. Никакой отвлекающей музыки. Никаких скетчбуков, никакого рисования.

Минут через двадцать наши «жигули» внезапно вырвались из леса, дорога заметно расширилась и, сделав поворот, вывела нас на Т-образный перекресток.

— Ого! — хором воскликнули мы с одинаковой громкостью и интонацией, будто заранее репетировали. И одновременно же рассмеялись.

Хотя чего смеяться-то? Теперь вообще неизвестно, куда ехать, в какую сторону сворачивать. Зато совершенно точно стало ясно, что по этой дороге мы еще не ездили ни с папой, ни с дядькой Митяем.

И тут прямо перед нами промчалась неизвестно откуда взявшаяся полицейская машина. Старенькая, грязная, помятая какая-то, но настоящая полицейская.

Полиция промелькнула и быстро скрылась из вида, когда мы не успели даже подъехать к перекрестку, но Леся радостно завопила:

— Ура, полиция! Мам, нам же и нужна полиция!

Я, если уж совсем быть честной, полицию побаиваюсь, хотя ни разу с ней не сталкивалась, но в этом случае Лесю поддержала:

— Давай развернемся, поедем за ними, все расскажем!

Мама по инерции включила поворотник, чтобы свернуть на перекрестке за полицией, хотя вокруг никого не было и можно было не соблюдать правила дорожного движения, но в последнюю секунду передумала и крутанула руль в противоположную сторону:

— Нет уж, никуда разворачиваться я теперь не буду. Мы уже один раз за местной машиной поехали, спасибо. Больше я в такие игры не играю.

— Мы теперь сами местная машина! — вставила Леся.

— Вот именно.

— Но это же полиция!

— Лично я, честно говоря, никакой полиции не разглядела. Очень было похоже на ту желтую «ладу» с лихачами... Но раз вы говорите, что полиция... Только теперь поедем не за ними, а туда, откуда они. Так вернее.

Несколько минут мы ехали молча. Мама — глядя строго перед собой, а мы с Лесей — каждая в свою сторону.

В машине в любом случае почему-то чувствуешь себя в безопасности. К тому же с мамой. Тем более что сейчас она не спит.

Словно подслушав мои успокаивающие мысли, мама решила их развеять:

— Я сильно сглупила. Надо было ехать за полицейской машиной. Сказали бы, что ничего не угоняли, а ехали за помощью.

— Но мы и ехали за помощью!

— Да, точно.

Мама, кажется, окончательно растерялась, но вдруг закричала:

— Я тупица! — Она стукнула что есть силы по рулю и тут же вцепилась в него опять, будто он мог куда-то исчезнуть. Мы с Лесей притихли. — Тупица! В каждой деревне есть телефон экстренной связи! Мы могли позвонить оттуда! И не надо было даже в Сырые Дороги добираться! — Она застонала: — Мы действительно угнали чужой автомобиль и не заплатили хозяевам за постой. Надо же быть такой идиоткой!

— Мам, мам, все в порядке. Мы просто все испугались сильно. И он же реально отказывался от денег!

Леся вдруг громко заплакала, навзрыд. Она сидела и тряслась, с этим своим пакетиком, и слезы бежали по щекам огромные, как горох, будто ненастоящие. Я даже испугалась, хотя и так была сильно напугана:

— Ты чего?

— Маму посадят в тюрьму теперь?

— За что? Реально, Леся, это «копейка». Да заплатим копейку за «копейку», делов-то! — Мои остроты сестру не убедили. Пришлось добавить для ее спокойствия: — Мы все вернем, когда разберемся с нашей проблемой. Это факт.

— Да, разберемся, вернем... Я на всякий случай прикинусь дурой. Да и прикидываться не надо. — Мама с горечью усмехнулась и быстро вытерла глаза под очками. Кажется, она тоже плакала.

— Мама, ты не дура! Мы тебя будем любить, даже если ты будешь постоянно воровать!

Я ляпнула, совершенно не думая, потому что пыталась не реветь. Совершенно по-идиотски было бы сейчас всем вместе начать обливаться слезами!

Но когда мама громко рассмеялась и ласково поблагодарила нас, сразу стало как-то спокойнее на душе. Леся придвинулась ко мне и взяла за руку.

Машину особенно сильно тряхнуло. Леся издала странный глотающий звук, а я до крови прикусила язык. Обрадовалась только мама.

— Смотрите! — закричала она. — Первый знак!

Очевидно, она от переизбытка чувств опять что-то не то сделала со сцеплением, потому что машина дернулась и почти заглохла. Но потом я поняла, что мама просто притормаживала у потрепанного непогодой, но вполне себе крепкого указателя населенного пункта. На белом с примесью ржавчины поле было крупно написано: «ЗЕЛЁНОВО».

Мы с Лесей приободрились и обменялись улыбками. Сестру даже мутить перестало. Кажется, нам уже встречалось это название, — наверное, когда мы с папой ехали. Что-то такое было с ним связано, цепляло, но ускользало, стоило мне начать вспоминать. Ладно, потом подумаю над этим. Мама, вытирая потные ладони о собственную толстовку, обернулась к нам со счастливой улыбкой. Ее очки сползли на кончик носа, а голос почти не дрожал:

— И название какое хорошее: Зелёново! Какое-то надежное. Кажется, я его раньше слышала.

— И я! — поддакнула Леся.

Я тоже кивнула, тщетно пытаясь припомнить, откуда мы все могли знать такое не самое примечательное место.

Совсем уже бодро мама продолжила перечислять все плюсы знакомого незнакомого населенного пункта:

— Сейчас помощь получим и с папой свяжемся. А в Зелёново еще наверняка транспорт ездит. И люди адекватные! Поедим нормально наконец-то! Позвоним в полицию! Они же не знают, что мы их видели. А машину припаркуем, будто не мы. Записку напишем, чья она и откуда. Надеюсь, в багажнике никакой запрещенки нет. Вовремя я вспомнила, конечно...

Дернув что есть силы ручник и раз сто убедившись, что машина никуда не едет, мама отстегнула ремень безопасности и, с трудом открыв дверь, буквально вывалилась наружу. Мы с Лесей тоже сразу вылезли. На всякий случай.

— Что-то у меня ноги дрожат, — шепотом призналась Леся.

Я кивнула. И у меня дрожали. И спина вся мокрая стала, хотя температура на улице вовсе не поднялась и солнце отнюдь не припекало.

Пахло весенней зеленью и мокрой землей. И очень сильно бензином и выхлопным газом от «копейки».

Тошнотно. Я сунула руку в карман, где по-прежнему лежала бумажная иконка. Надо вернуть маме... Только не сейчас...

Мама между тем возилась с багажником и наконец распахнула его. Что-то там покопалась и с досадой вскрикнула. Мы с Лесей, забыв о слабости в ногах, подскочили к маме, инстинктивно подхватили с двух сторон за руки и тоже сунули носы в багажник.

Ну и что? Какие-то промасленные тряпки, железки, непонятные ржавые инструменты. И понятные, например, двуручная пила. Ничего такого необычного.

— Я думала, там по крайней мере труп, — разочарованно протянула Леся.

Маму передернуло:

— Типун тебе на язык!

Она поворошила тряпки. В узле, связанном из какой-то старой выцветшей скатерти, оказались те самые старинные книги, которые, как сказала мама, пропали из банной пристройки. Чернокнижные.

— Теперь нас точно обвинят в воровстве! — обреченно сообщила мама.

Леся молча протянула ей влажную салфетку. Стереть отпечатки.

Ну теперь мы реально преступницы. Банда.

Я проверила телефон. Сети не было.

Мама протерла руки влажной салфеткой, захлопнула багажник и пошла садиться за руль. Теперь она не улыбалась. Леся достала новую салфетку и стерла следы маминых пальцев, отчетливо видные на грязной поверхности багажника. Мы, не сговариваясь, подошли к распахнутой водительской дверце. Мама сидела за рулем и смотрела прямо перед собой без всякого выражения на лице.— Ма-ам... Мы машину поставим где-нибудь там и записку напишем, откуда она и чья. Как ты и придумала.

— И отпечатки вытрем все! — вставила Леся. Главный заметатель следов.

Мама словно очнулась и с горькой улыбкой пробормотала:

— Отпечатками тут все не решишь, Лисенок. Ну надо же нам было оказаться не в том месте и не в то время. Все время не там. И решения все неправильные. И дорога не та. Деревня неправильная. Надо всегда держаться вместе, всегда. А я...

— Мама, но ты же нас спасала... Если бы ты слышала, что ночью было... Если бы ты тогда проснулась, тебя бы не волновали такие мелочи. Реально, мама, мелочи! И... И разве не специально нам эту машину оставили с ключами в замке зажигания? Разве хозяин этой машины не говорил тебе сто раз, что детей нельзя оставлять одних? Разве он нас не предупреждал?

Я сказала и замерла. Реально, мне же не прямо сейчас это в голову пришло. Я могла бы сказать раньше.

А вот Лесе ничего такого не приходило, и она язвительно возразила:

— Ага, предупреждал, спасал и дверь нам палкой запер!

— Может, это вообще не он. Ты вспомни, что никто на этот ужасающий «копейкин» рев не отреагировал. Потому что они думали, что это дядя Митяй...

Леся задумалась. Конечно, она тоже вспомнила «гопника». Или это была просто наряжуха? Просто наряжуха, которая остолбенела, увидев за рулем маму.

— Ладно, похоже, ты права. Все равно этот дядька очень странный.

— Я вообще не знаю, кто это. Дядька или не дядька. Но как мы на «копейке» туда приехали, так оттуда и уехали. Всё. Мы не виноваты. Мы не должны быть жертвами, только потому, что свернули не на ту дорогу!

Тут мама наконец-то встряхнулась, быстро вытерла глаза под очками и широко улыбнулась нам:

— Какие же вы у меня молодцы. Здраво рассуждаете. В кого такие умные, непонятно. — И словно в подтверждение своих слов звонко шлепнула себя по лбу, мы с Лесей даже испугались: — Да что ж такое со мной! Бумажка с телефоном! По которому папа звонил договариваться насчет трактора!

Мама не с первой попытки открыла бардачок, посмотрела, пошарила рукой и вдобавок подсветила телефоном. Мы, мешая друг другу, тоже попытались рассмотреть, что же там такое может быть.

Ничего. Пусто. У мамы на пальцах остался только налет пыли, который она брезгливо понюхала и вытерла влажной салфеткой. Мы молча посмотрели друг на друга. Мама с треском захлопнула бардачок и с наигранной живостью хмыкнула:

— А, ерунда... Живо по местам! Какие бы мы неправильные решения ни принимали, за них надо отвечать. И исправлять, если можно. А мы как раз можем все исправить! И начнем с первого безопасного места — с Зелёново!

Она со скрежетом дернула переключатель скоростей, лихо газанула, так что нас отбросило на спинку сиденья, и мы по разбитой дороге поехали, наконец, к нормальной, нестрашной жизни.

Если бы мама сразу сказала папе, что боится, что сама не справится, ничего бы не случилось с нами.

Так просто. Так просто сказать правду. И мы никогда ее не говорим...

Зелёново вынырнуло внезапно. Вернее, его высокие заборы, из-за которых сверкали крыши домов. Здесь, видимо, недавно прошел дождь. Где-то залаяла собака. Животные точно есть. Уже хорошо.

Заборы меня напрягли. Ну, может, здесь везде такие заборы, во всем районе. Я проверила сеть в телефоне. Еще нет. Но она появится!

Мама обернулась к нам и счастливо заулыбалась, показав большие пальцы обеих рук. Именно в этот момент внезапно ожил выключенный радиоприемник в «копейке». И какая-то девочка почти шепотом сказала, вздохнув прямо в микрофон:

ИЗ РАДИОПРИЕМНИКА

ОНА ТОГДА СПРОСИЛА: «МЫ ПРИЕХАЛИ ИЛИ УЕЗЖАЕМ?» А Я НЕ СМОГЛА ОТВЕТИТЬ. МЫ ПРИЕХАЛИ ИЛИ УЕЗЖАЕМ?

ПОСЛЕСЛОВИЕ ОТ АВТОРА

Лет двадцать тому назад был у меня знакомый.

Жили по соседству, вращались в одной компании. Учился он в Бауманке, а в свободное от учебы и тусовок время всецело отдавался своему хобби: возился с разной техникой. Будь то стартер от старого раздолбанного «запорожца» или новомодный тогда CD-плеер. Он вечно что-то усовершенствовал, паял, подкручивал. И гости этому были не помеха.

Окружающие относились к его причудам снисходительно, а если быть откровенным, то совершенно равнодушно. Ну чинит и чинит, паяет и паяет, лишь бы веселиться не мешал. Меня же такие увлеченные люди всегда интересовали, пусть даже я в теме вообще не разбираюсь, да и воспитание не позволяло отмахнуться от азартного рассказа про необычную замену каких-то проводков на более усовершенствованные проводки.

Поэтому мой знакомый всегда делился со мной какими-то своими потрясающими открытиями, а я чаще всего только молча кивала. Так и проходили наши увлекательные беседы, детали которых немедленно выветривались из моей памяти, влетая в одно ухо и вылетая из другого.

Кроме одной.

Я уже собиралась отключиться на этапе восторженного рассказа о приобретении прекрасно сохранившегося, как мой знакомый выразился, транзистора «Гиала» начала тысяча девятьсот семидесятых годов, который как новенький. По мне, так это был самый обыкновенный радиоприемник, ничем не примечательный. Просто старье, которое может найтись на любой даче, как мне казалось. Хотя, надо признать, старье в превосходном состоянии, будто его никогда прежде не использовали.

Но моего знакомого больше всего волновал даже не этот факт. Он быстро подкрутил какие-то настройки на своем замечательном ретротранзисторе и таинственным шепотом призвал:

— Слушай! Слышишь?

И он поднес радиоприемник к самому моему уху. Чтобы лучше расслышать, я прижалась щекой к самому динамику, и для этого мне даже пришлось снять серьгу.

Я слышала.

Где-то очень далеко, но без потрескиваний и помех, пожилой мужской голос что-то рассказывал с убеждающей интонацией. К сожалению, ни одного слова понять мне не удалось, хотя язык явно был русский. Как-то слишком далеко и слишком невнятно.

Я вслушивалась очень старательно, но голос словно ускользал, не позволяя разобрать смысл рассказываемой истории или что там этот неведомый мужчина говорил.

— И что это такое? — в конце концов спросила я.

— Понятия не имею! В том-то и дело!

Знакомый прибавил громкость на максимум, но лучше не стало.

— Всегда говорит один и тот же человек, без пауз. Я спецом искал: на этой частоте никаких трансляций нет! Я тут как-то целую ночь сидел и слушал в наушниках. И он целую ночь говорил, без остановки. Слышно, что не одно и то же, но непонятно, что именно. Мне кажется, что он что-то хочет мне сообщить, надо только получше настроить транзистор. Я уже знаю, что можно сделать, вот, детали купил.

Это все, конечно, было очень интересно, но тратить время на то, чтобы разобрать какую-то там болтовню неизвестно кого, показалось мне глупостью, граничащей с одержимостью. Знакомому об этом я, разумеется, не сказала.

Но дома ради любопытства полезла в свой современный музыкальный центр и попыталась тоже поискать таинственный голос. Ну конечно, ничего не нашла и на том успокоилась.

А знакомый еще пару раз возвращался к этой теме. То он припаял в «Гиалу» какой-то усилитель, то усовершенствовал динамик. Голос продолжал вещать, только прогресса никакого не наблюдалось.

В довершение истории знакомый связался с продавцом, у которого приобрел этот самый радиоприемник. Вместе они послушали загадочную трансляцию, продавец тоже заинтересовался и рассказал, что выкупил «Гиалу» у какой-то старушки во время рейда по деревням Новгородской области. Этот продавец охотился за винтажными штуками, скупал по дешевке у пожилых людей и перепродавал коллекционерам и всяким энтузиастам типа моего знакомого, но уже раза в два, а то и в три дороже. Он рассказал, что тоже был удивлен сохранностью «Гиалы», хотя особо высокой ценности она не имела. Собственно, поэтому мой знакомый и смог ее приобрести.

Старушка же сообщила, что транзистор принадлежал ее покойному мужу, который трясся над этим радиоприемником, причем частенько в ущерб хозяйственным делам. Старушка даже ревновала супруга к этой «паршивой коробчонке»:

— Слушает и слушает, окаянный!

После смерти мужа старушка вообще не заходила в сарай, где он хранил свои инструменты и прочие важные для себя вещи, потому что не было надобности и тем более сил разбирать всю эту рухлядь. Так что она чрезвычайно обрадовалась возможности выручить за мужнин хлам хоть какие-то деньги. На память себе оставлять ничего не собиралась, а от «Гиалы» вообще избавилась с огромным мстительным удовольствием.

— Наверняка старушкин муж тоже слушал этот самый голос, не мог не слушать, — сообщил мне знакомый. — Ничего, я как-нибудь доберусь до разгадки!

К сожалению, конец истории с «Гиалой» мне неизвестен. С этим знакомым дороги наши разошлись, как только я переехала и перестала тусоваться в общей с ним компании. Знаю только, что этот парень устроился на работу, потом уволился, опять где-то работал, впал в депрессию, уволился, лечился, опять работал. Нашел ли он разгадку таинственной трансляции или бросил на полпути, как и многие другие свои занятия?

А я вспомнила про загадочный голос на неизвестной волне, когда наткнулась на старый радиоприемник в поселковом доме, где мы остановились во время семейного путешествия.

Как раз перед этим мы слушали по радио в нашей машине полицейскую сводку на местной, единственной нормально ловившейся волне. Прибывший по анонимному звонку наряд нашел на обочине редко используемой проселочной дороги иномарку с распахнутыми настежь дверцами. Внутри остались вещи, в том числе ценные. Именно по этим вещам полицейские определили, что в машине ехала молодая семья. Куда она пропала, почему бросила машину, не взяв с собой даже мобильные телефоны, на тот момент было неизвестно.

Мне хотелось убедиться, что эта история закончилась благополучно, но сидеть ради этого в машине, понятное дело, было бы слишком. Так что я обрадовалась, обнаружив радиоприемник. Он был, конечно, не «Гиала», а какой-то другой марки, да и работал очень плохо. Сплошные помехи и шипение.

К слову, если вы думаете, что я смогу отличить навскидку «Гиалу» от какого-то другого радиоприемника, то нет. Только если найду на корпусе название.

Так вот, на этом советском транзисторе я попыталась сначала найти новостную волну, а потом, ради интереса, хоть какую-то прилично слышимую, но внезапное озарение заставило меня выключить радиоприемник и насовсем отложить его. И детям не разрешила трогать.

Потому что как раз в это время я думала над историей про семейное путешествие, над той самой, которую вы только что прочли. Да, я думала над жутковатой историей про семейное путешествие во время собственного семейного путешествия, да еще наслушавшись полицейских сводок. И представила себе, что было бы, найди я сейчас ту волну с далеким мужским голосом. И что было бы, если бы этот человек стал говорить громко и разборчиво.

Специально для меня...

Content

Мастрюкова Татьяна Радио «Морок»