Кристоффер Эндресен

Почти как мы. Вся правда о свиньях

Перевод опубликован при финансовой поддержке

Переводчик Яна Матросова

Редактор Анна Захарова

Издатель П. Подкосов

Руководитель проекта А. Тарасова

Ассистент редакции М. Короченская

Арт-директор Ю. Буга

Корректоры Е. Воеводина, Т. Мёдингер, Е. Рудницкая

Компьютерная верстка А. Ларионов

Иллюстрация на обложке Getty Images

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© Spartacus Forlag AS, 2020

Kristoffer Hatteland Endresen, 2020 by Spartacus Published in agreement with Northern Stories. (All rights reserved) Russian edition arranged through Livia Stoia Literary Agency.

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина нон-фикшн», 2023

* * *

Пролог

В 1386 г. в городе Фалез на севере Франции случилось нечто из ряда вон выходящее. Когда рыночную площадь огласили удары колокола, кузнецы отложили молоты, швеи оставили шитье, старики заворочались на лежанках. Из окрестных переулков потянулись на площадь горожане, пытавшиеся разглядеть, что там, на эшафоте. На помосте, где обычно приводили в исполнение смертные приговоры преступникам со всей округи, никого не было, но веревка уже висела, а значит, ждать оставалось недолго. Надо полагать, весь город оказался взбудоражен в тот день, ведь приговоренный был виновен в тягчайшем из злодейств – убийстве ребенка. Погибшего – маленького мальчика – всего истерзали и бросили на улице, и никто не сомневался в том, кто виновен.

В старые времена в Европе вешали двумя способами: обыкновенный состоял в том, что веревку затягивали на шее приговоренного, а при более редком и унизительном, который сейчас и предстояло увидеть зрителям, его подвешивали за ноги, так что он висел вниз головой. В Средние века такой казни чаще всего подвергали евреев – ненавистью к ним была охвачена вся Европа той поры. В тот день, впрочем, к виселице вели не еврея. Не был приговоренный и христианином – или язычником, если уж на то пошло. Он не был даже человеком – повесить решили свинью.

Ее не просто завели на помост и за ногу привязали к веревке. Свиноматка еще и одета была, как человек: в жиппон, штаны и белые перчатки на передних ножках. Более того, на рыло ей налепили маску с изображением лица[1]. Перед казнью зачитали приговор, вынесенный трибуналом Фалеза. Свинью сочли виновной в нарушении закона и моральных устоев людского мира, о которых она, конечно, и знать не могла. Вид отчаянно трепыхавшейся и визжавшей свиньи с затянутой на задних ногах веревкой имел для собравшихся двойное значение. С одной стороны, им виделась в этом насмешка над евреями, которым грозила та же расправа, что и презираемому ими животному. С другой стороны, в столь нелепом очеловечивании свиньи проявилась давняя традиция изображать человека свиньей, а свинью – человеком.

В Средние века и эпоху Возрождения судить могли любое животное. Обвиняемыми становились даже птицы и насекомые, но ни одно животное не оказывалось на скамье подсудимых чаще свиней, и мало кого очеловечивали так же, как свинью из Нормандии.

Глава 1

Несостоявшаяся встреча

Судя по всему, человек всегда в чем-то узнавал себя, глядя на свинью. 44 000 лет назад в пещере на территории современной Индонезии древний человек наносит рисунок на стену из красного песчаника. Он, очевидно, знает, что делает, но, когда рисунок закончен и человек отступает назад, чтобы оглядеть свое творение, он не меньше соплеменников удивлен тем, как хорошо получилось. Еще никогда изображение не было таким узнаваемым, и каждый может назвать это животное: на самом раннем рисунке в истории человечества начертана свинья[2]. Считается, что старейшие в мире петроглифы представляют собой символы, отражающие мир духов. Таким образом, индонезийское изображение свиньи можно расценивать как первый признак способности человека к абстрактному мышлению. Иначе говоря, если человека отличает от животного способность мыслить абстрактно, как полагают многие, то именно рисунок свиньи сделал из нас людей. Может, как раз это и имел в виду Уинстон Черчилль много тысяч лет спустя, когда многозначительно заметил: «Собаки смотрят на нас снизу вверх, кошки сверху вниз. Дайте мне свинью! Она смотрит нам прямо в лицо и обращается как с равными»[3][4].

Какой бы ни была связь между нами, свинье от нее только хуже, потому что вся история отношений между человеком и свиньей, по сути, сводится к презрению. На Ближнем Востоке свинья превратилась в изгоя задолго до того, как священные книги запретили иудеям и мусульманам употреблять в пищу свинину. Даже Христос не питал к свиньям симпатии. В результате его проповедей образ агнца утвердился как символ невинности, а свиней стали демонизировать. Возможно, отзвуки той самой древней неприязни остались и в современном языке, ведь свинья до сих пор ассоциируется с чем-то вульгарным, неаппетитным, постыдным и грешным.

Если вас на улице обзовут «свиньей» – ясно, вы что-то натворили. «Хрюшка» звучит уже не так обидно, и, чтобы от такого обозначения отделаться, надо всего лишь почаще мыться. А вот ярлык «старый хряк», напротив, останется с человеком до конца жизни. Такое прозвище намекает на многолетнюю невоздержанность. Список можно продолжить – все это результат пестования презрения к виду Sus scrofa domesticus, т. е. свиньи домашней.

Спустя 2000 лет после того, как по слову Христа «стадо свиней бросилось с крутизны в море и погибло в воде»[5], я увидел в ленте Facebook[6], казалось бы, непримечательную статью. Дело было несколько лет назад, а вся суть статьи отражалась уже в заголовке: «В Ругаланне свиней больше, чем людей» (Flere griser enn mennesker i Rogaland)[7]. И тех и других насчитывалось около полумиллиона. Я тогда жил в Осло и давно уже не бывал в родном районе Ярен в провинции Ругаланн, но что-то меня сразу зацепило: да быть такого не может. Почему же в таком случае я ни одной свиньи там никогда не видел? Не могу сказать, что жил в деревне – родился я в городском районе под Ставангером, но всю жизнь бродил и разъезжал по этим равнинным землям, которые являются крупнейшими сельскохозяйственными угодьями Норвегии. На моей памяти на пастбищах Ярена паслось множество скота, но одно могу сказать точно: свиней там не было. Я, конечно, видел парочку в зоопарках и на туристических фермах, но настоящих мясных пород, которые учитываются в промышленной статистике, не встречал никогда.

Осознание пришло ко мне, еще когда я сам с юношеским рвением увлеченно колдовал на кухне, подражая признанным мастерам кулинарии, чьи книги я самозабвенно изучал. Никто не умел так аппетитно описывать хруст свиных шкварок, как Энтони Бурден (светлая ему память). Думаю, именно он как раз и открыл мне глаза на то, что помимо пережаренных отбивных и безвкусных покупных сосисок можно готовить в чистом виде свинину. Она однозначно стала моим любимым видом мяса и к тому же самым частым на моем столе. Конечно, мы с Бурденом в этой любви не одиноки.

Еще в начале нашей эры Плиний Старший отмечал: «Свиное мясо бывает почти пятидесяти различных вкусовых оттенков, в то время как мясо других животных обладает лишь одним вкусом»[8][9]. В общем, свиньи – «чудесные, волшебные животные», как говорил Гомер Симпсон, когда его дочь Лиза обратила внимание на то, какое количество блюд из свинины тот ест[10]. Для многих свинина – это прежде всего бекон, «соль жизни», как называют его братья Присе в датской кулинарной телепередаче «Едим с Присе» (Spise med Price). Невозможно устоять перед манящим ароматом карамелизующихся кусочков шейки или ребрышек, когда они часами томятся и глазируются в духовке, а потом разминаются двумя вилками и поливаются собственным соком.

Мой гастрономический мир разделился на до и после, когда я впервые выложил на булочку-бриошь сочные ломтики шейки вместе с салатом «Коулсло». То было давно, Бурден ушел в лучший мир. Я уже забросил попытки засолить бекон самостоятельно и лишь иногда замахиваюсь на рецепты блюд со свининой, требующие много времени. Обилие ежедневных забот вынуждает чаще питаться сосисками и то и дело задумываться: сколько же халяльных – без свинины – сосисок теперь покупают на детские дни рождения вместо привычных венских! Теперь, когда я уже и сам отец семейства, свинина на столе стала палочкой-выручалочкой – это экономит и время, и деньги. Всю неделю холодильник заполняется теми или иными изделиями из свинины, будь то ветчина, сервелат, колбаса, печеночный паштет или бекон. Целыми днями мы едим свинину как базовый продукт, не придавая этому особого значения.

С 1950-х гг. в нашем рационе произошла целая мясная революция. Особенно заметные изменения стали происходить с 1980-х. Если в 1980 г. человек в среднем потреблял 53 кг мяса, к 2012 г. показатель вырос почти до рекордных 76 кг. Хотя поголовье скота на протяжении этих десятилетий росло более или менее стабильно, практически весь рост пришелся на животных, которых мы видим редко: свиней и кур[11].

Первое место в мясной промышленности с большим отрывом занимает свинина. Судя по сегодняшнему уровню ее потребления, каждый из нас за жизнь съедает примерно 30 особей. Ко времени забоя и потрошения мясные свиньи весят более 100 кг. Если дать им вырасти и войти в полную силу, вес приблизится к 300 кг. Сейчас, когда я пишу эту книгу, в мясной промышленности Норвегии насчитывается более 1,6 млн свиней, в Дании их 29 млн. В мире же их число уже подбирается к миллиарду[12]. За последние полвека ни одно животное не употребляли в пищу чаще свиней. Как же могло получиться, что настолько крупная отрасль, основу которой составляют живые создания таких размеров, остается для нас невидимой? Как это повлияло на нас и как – на них?

Еще в 1977 г. британский писатель и критик Джон Бёрджер указал, что мы перестали смотреть в глаза домашним животным. В эссе «Зачем смотреть на животных?» (Why Look at Animals?)[13] он высказывает мысль, что из-за этого мы оказались в неловком и неоднозначном положении, потому что теперь никто толком не понимает, как следует относиться к животным, если мы воспринимаем их как еду[14]. Раньше, когда бóльшая часть людей занималась сельским хозяйством, вопрос, очевидно, решался сам собой благодаря постоянному контакту человека с животными. В их взгляде мы улавливали что-то человеческое, но в то же время между нами оставалась непреодолимая пропасть. Бёрджер пишет, что такая экзистенциальная двойственность, заключавшаяся в явном сочетании сходства и различия, делала наши взаимоотношения многогранными, но понятными. Животных уважали и забивали. Однако по мере того, как все меньше оставалось людей, занятых в сельском хозяйстве, и все больше развивалось индустриальное общество, связи с животными обрывались. Люди переезжали в города, а стада становились крупнее, притом что их самих становилось меньше. Как следствие, исчезал и зрительный контакт, и одновременно почтительное и прагматичное отношение к животным.

Почти 20 лет назад, в 2002 г., американский публицист Майкл Поллан писал, что идеалистичные веганы и невежественные мясоеды поляризовали взгляды и нарушили баланс в отношениях людей и животных, но ни одна из сторон так и не смогла отразить всю многогранность, которая изначально лежала в их основе[15]. Сам я не считаю себя ни идеалистом, ни невеждой, хотя по моим пищевым пристрастиям совершенно очевидно, к какому лагерю я принадлежу.

С тех пор как Бёрджер и Поллан писали свои сочинения, много воды утекло. Свободный выпас и натуральные корма, все чаще применяемые в свиноводстве в последние десятилетия, по всей видимости, представляют собой попытку возродить старый принцип единства почтительного и прагматичного отношения. Другой вопрос, есть ли от этого польза и не так же ли безразличны к животным клиенты тех, кто применяет эти методы. Зачастую такое мясо обрабатывается на тех же предприятиях и продается в такой же обезличенной вакуумной упаковке, что и любой другой заводской полуфабрикат. И даже если покупатель отдает предпочтение мясу животных, которые, как он полагает, прожили славную жизнь, и таким образом проявляет к ним опосредованное сочувствие, все равно никакой связи с конкретными животными у него не устанавливается, он не смотрит им в глаза и не выражает почтения живому существу, что для Бёрджера было первостепенным.

Нельзя не учитывать и пищевые привычки людей в целом. Экологичное мясо до сих пор занимает довольно узкую нишу, и большинство потребителей покупают его только от случая к случаю. В 2018 г. на его долю пришлось всего 0,2 % от общего объема потребления свинины в Норвегии[16]. По этому показателю мы остаемся в хвосте мирового рейтинга. Норвежцы были и остаются неэкологичными «мясоедами до мозга костей»[17]. Можно ли вообще в какой-то мере возродить то прежнее отношение к животным, учитывая, в каких условиях сегодня содержатся свиньи? Чтобы ответить на этот вопрос, мне надо увидеть вживую хотя бы нескольких.

Небо высóко над Яреном, так у нас говорят. И это правда, по крайней мере когда на юго-западном побережье Норвегии устанавливается хорошая погода. Сейчас начало мая, я мчу по шоссе, на западе тянутся море и пляжи, на востоке волнуются от ветра поля. Бескрайние просторы создают впечатление, будто все видно как на ладони. Оно, конечно, обманчиво: Ярен многое скрывает от глаз.

На лугах сонно лежат коровы. Их только недавно снова выпустили на пастбища после полугода, проведенного в хлевах. Всегда чувствуется что-то печальное и завораживающее, когда эти крупные и весьма неповоротливые создания вырываются наконец на свежий воздух и несутся по полю. На первый весенний выпас коров съезжается много городских жителей, желающих посмотреть на это зрелище, и, похоже, именно такими нам хочется видеть животных: полными жизни и здоровья. Там же за выкрашенной в белый цвет оградой можно увидеть и лошадей. Они склонились к свежей траве, бока сияют на солнце, так что табун лошадей напоминает до блеска начищенный автопарк какого-нибудь богатея. То, как заботятся об этих энергичных и величавых созданиях, напоминает о важной роли, которую они играли в нашей жизни в прежние времена. Впрочем, лошади здесь отходят на второй план, потому что овец на пастбищах гораздо больше. В Норвегии куда ни поедешь – всюду наткнешься взглядом на эти шерстяные крапинки, которые усеивают поля и вересковые пустоши. И все же ни одно четвероногое домашнее животное в Ярене и близко не сравнится по численности со свиньями. Если бы все свиньи Ругаланна разом достигли убойного веса, мяса хватило бы для приготовления 150 млн порций[18]. Можно было бы пригласить на обед все население Германии и Великобритании разом.

Я сворачиваю с шоссе на выщербленную ямами гравийку, которая ведет к свиноводческому хозяйству, или подворью, как его называют местные. Не знаю, что меня здесь ждет, потому что о своем приезде я заранее ни с кем не договаривался. О предприятии я узнал в интернете. Судя по сайту, это одно из крупнейших свиноводческих хозяйств в стране, но, кроме адреса, указанного рядом со списком акционеров и руководителей, никакой информации в открытых источниках мне найти не удалось. В телефонном справочнике я поискал генерального и исполнительного директоров хозяйства, и оказалось, что это один и тот же человек. Я набрал указанный городской номер, но услышал всем в Норвегии известный женский голос: «Набранный номер не существует». Тогда я связался с Норвежской аграрной ассоциацией и попросил посоветовать, какие хозяйства стоит посетить в этом районе. Толку вышло мало. Сотрудник отдела по связям с общественностью сообщил, что информацию об отдельных предприятиях они не разглашают.

– Никакую?

– Да, теперь нельзя.

– Почему?

– Вопрос конфиденциальности личных данных.

Если верить данным, предоставляемым организациями по защите животных, о конфиденциальности личных данных сейчас заботятся гораздо тщательнее, чем о животных. За последние десять лет в мясной промышленности к свиньям все больше стали относиться как к животным второго сорта. То же подтверждается и отчетами Управления по надзору за безопасностью пищевой продукции Норвегии: нигде нет условий хуже, чем в свинарниках. В начале 2019 г. эту проблему стали обсуждать активнее. Посвященный ей выпуск документальной программы «На злобу дня» (Brennrpunkt) под названием «Тайны свиноводческих хозяйств» (Griseindustriens hemmeligheter) заставляет содрогнуться, поскольку раскрывает душераздирающие детали об условиях содержания свиней в Норвегии. Показан настоящий ад, преисполненный жестокости и страдания. Тем не менее, когда отвращение проходит, а слезы высыхают, при виде сосисок и ветчины к большинству из нас возвращается прежний неуемный аппетит. Статистика ясно показывает: продажи свинины ничуть не снизились[19]. И все же нельзя исключать, что благодаря программе многие почувствовали когнитивный диссонанс, что касается пищевых привычек, поскольку отвращение к мясу, основанное на соображениях морали, становится все более ощутимым. Чувство вины за употребление в пищу свинины промышленного производства преследует меня уже больше десяти лет, но при этом менять в своем образе жизни я ничего не стал. Почему? По правде говоря, как и все вокруг, я, что совершенно понятно, не хочу отказываться от дешевой свинины. Может ли вообще потребитель «магазинного» мяса вернуть себе доброе имя, если нравственность в наши дни все больше определяется тем, что человек ест?

Если верить навигатору, я уже на месте, но все еще не понятно, где здесь могут быть свиньи. Машина катится вниз по склону к одиноко стоящему выбеленному деревянному домику, на вид немного обветшалому. Буйно разросшийся кустарник скрывает участок от посторонних глаз. Я выхожу из машины и сразу же улавливаю слабый запах аммиака, пропитавший округу. Спускаюсь к домику и стучу – один раз, потом еще. Кажется, будто жильцы съехали или дом сдается на короткий срок. Через окно мне видна обстановка: скудная мебель, к одной из стен прислонен матрас. Газон явно подстрижен, так что кто-то здесь все-таки живет.

Подальше, по всей видимости в низине, я с трудом различаю что-то похожее на крышу хозяйственной постройки. По крайней мере, это подтверждает карта – и запах, усиливающийся по мере того, как я подхожу ближе. В конце участка путь мне преграждает стена, за которой виден крутой склон. Лезть туда желания нет, так что я иду вдоль стены, пока в северной части она не сменяется каменной оградой. Ее я перелезаю и, пробравшись сквозь поросль березы и орешника, наконец выхожу на тракторную дорогу с другой стороны. По ней уже я спускаюсь к постройке. Поворачиваю за угол и тут же вздрагиваю от того, что предстает перед глазами. Прямо под открытым небом на бетонной плите распластана розовая свинья – вспоротая и очевидно мертвая. Когда я наклоняюсь, чтобы рассмотреть ее, в воздух взвивается рой мух. Язык свиньи вывалился изо рта, глаза закрыты. Отталкивающее и прискорбное зрелище. В другом месте и при других обстоятельствах я бы мог засунуть свинье в пасть яблоко, нанизать тушу на вертел и замариновать. Выпил бы пива и ощутил своего рода целительное умиротворение.

Аппетит и отвращение – понятия одинаково неопределенные.

Вокруг меня во все стороны тянутся поля, и только отдельные островки елочек прикрывают от непогоды это открытое и продуваемое всеми ветрами место. Сидя рядом с тушей мертвой свиньи, я замечаю повисшую здесь гнетущую тишину и вдруг чувствую, что я – нежеланный гость, потому что вижу то, чего видеть не должен, и нахожусь там, где мне быть не положено. Решаю идти дальше вдоль вытянутого барака без окон. Не будь здесь небольших вентиляционных оконец под коньком крыши, здание казалось бы совсем герметичным, но никаких сомнений: внутри кто-то есть. Видимо, акустика там что надо, поскольку каждый хрюк свиней гулом вырывается наружу через воздуховоды.

Чуть поодаль от здания припаркован автомобиль. Он, похоже, подъехал по другой дороге. По виду он принадлежит какой-то клининговой компании, так что у меня появляется надежда, что хоть с кем-нибудь удастся поговорить. Однако над входом висит знак, который ни с чем не перепутаешь: «Вход воспрещен!» Кое-что, правда, видно и через окно. Я прикладываю руки козырьком ко лбу и прислоняюсь к стеклу. Внутри виден узкий коридор, отделанный пожелтевшими сосновыми панелями. Коридор ведет к двери, над которой можно разобрать надпись: «Перед входом надеть средства защиты». Я открываю входную дверь.

– Добрый день! Есть кто? – просовываю голову внутрь.

Приветствие остается без ответа – не похоже, чтобы меня кто-то услышал.

С порога оглядываю помещение. Вижу письменный стол, полки и стеллажи, но кабинетом как будто никогда не пользовались. Все завалено кучей мешков и пластиковым хламом.

Помня о знаке, запрещающем вход, я иду к другому концу барака, но там оказывается так же пусто и безжизненно, как и везде. Прохладное дуновение с запада заставляет трепетать листочки березы. Я поворачиваю обратно и иду к главному входу. Сажусь на крыльцо и жду, ведь рано или поздно кто-нибудь появится.

Над полями низко летают кроншнепы и нарушают тишину криками. Может, так они предвещают наступление холодного фронта, набирающего силу далеко над морем. В этих краях погожая погода никогда долго не держится. Исходя из того, что я знаю, крик кроншнепов – своего рода зов о помощи. В Ярене этих голенастых болотных птиц с тонкими клювами остается все меньше. Точная причина этого неизвестна, но считается, что всему виной развитие сельского хозяйства[20]. Полтора века назад почти весь район Ярена был одним большим болотом с топями, трясинами и торфяниками – раздолье для кроншнепов, куликов, вальдшнепов и бекасов. По мере осушения болотистой местности ради выращивания зерновых культур и овощей естественные места обитания этих птиц начали исчезать. Возможно, через несколько лет их здесь вовсе не останется. Смотрю на часы. Уже почти полчаса прошло, но никого так и не появился. Терпение мое на исходе, и я снова открываю дверь. Кричу и прислушиваюсь.

Тишина.

Как же так вышло, что я снаружи, а свиньи внутри и никак нам не встретиться лицом к рылу? Нити нашей истории тянутся от свинарника в Ярене, разделяются и ведут через леса и поля. Часть из них простирается над морем и связывает страны и континенты. Благодаря им становится ясно, что судьба свиного рода написана нашими, человеческими, суждениями и измышлениями. Мы начали разводить свиней, и мы же их заперли. А потому рассказ об этих животных – это во многом рассказ о нас самих.

Глава 2

Все полезно, что в рот полезло

Вот с нас и начнем.

К тому времени, как Чарльз Дарвин опубликовал труд «Происхождение человека и половой отбор» (The Descent of Man, and Selection in Relation to Sex)[21], на раскопках уже трудились, не покладая кисточек, шпателей и лопат, множество археологов и палеонтологов. Находилось все больше научных подтверждений эволюционной теории Дарвина, изложенной в 1859 г. в книге «Происхождение видов путем естественного отбора» (On the Origin of Species by Means of Natural Selection)[22]. В работе 1871 г. ученый распространил эволюционную теорию не только на царство животных, но и на человека, который, по его словам, эволюционировал из обезьяны благодаря «половому отбору». Хотя одних эта идея обескуражила и даже оскорбила, другие приняли ее с восторгом. Исследователи во всем мире спали и видели, как совершат прорыв: кто же первым обнаружит недостающее звено между обезьяной и человеком?

Дарвин был совершенно убежден, что родина человека находится в Африке, но нидерландский антрополог Эжен Дюбуа, покинув Европу в 1887 г., отправился в Юго-Восточную Азию, а точнее, в Индонезию. Несколько лет он занимался раскопками на Суматре и Яве и наконец в 1891 г. обнаружил фрагменты черепа и зуб, хозяина которых потом назовут первым свидетельством правоты Дарвина. Предполагаемого предка нарекли Pithecantropus erectus, а сегодня его знают как Homo erectus (человек прямоходящий). Находка вызвала многочисленные споры, в том числе в научной среде, и привлекла общественное внимание. Благодаря ей многие поверили, что ученые и правда напали на след.

Раскопки продолжались, и в 1907 г. была обнаружена нижняя челюсть с уцелевшими зубами недалеко от немецкого города Гейдельберг. Оказалось, что она принадлежит еще более близкому предку современного человека, поэтому на временной шкале эволюции гейдельбергского человека, Homo heidelbergensis, поместили прямо перед нами. Затем в 1912 г. в графстве Суссекс в Англии были найдены фрагменты костей человекоподобной обезьяны, «пилтдаунского человека». Через сорок лет исследователи установили, что останки были чистой воды мистификацией, однако до тех пор находка была только на руку эволюционистам. А в 1921 г. в Чжоукоудяне близ Пекина шведским археологом Юханом Гуннаром Андерсоном были найдены доисторические памятники, позже связанные с Homo erectus pekinensis (человек прямоходящий пекинский), или синантропом. Теперь стало очевидно, что доказательства эволюции человека можно отыскать практически повсюду.

Зная все это, нетрудно представить, какое волнение охватило директора Американского музея естественной истории Генри Фэрфилда Осборна, когда мартовским днем 1922 г. он, сидя в своем кабинете, вскрыл конверт, из которого ему на ладонь выпал зуб, напоминавший человеческий. Коренной зуб обнаружили на раскопках в Небраске и отправили лично Осборну, доверяя его опыту и научному авторитету. (Еще Осборн знаменит тем, что описал одного из самых известных динозавров – Tyrannosaurus rex и дал ему это название[23].) Мысли, должно быть, молниеносно проносились в голове Осборна: коренной зуб, не слишком отличающийся от его собственных, подходящий для пережевывания различных видов пищи. Достаточное ли доказательство? Доисторический человек в Северной Америке? Для Осборна утвердительный ответ означал куда больше, чем просто возможность еще крепче вписать свое имя в историю науки. Зуб нашли на столь далеком от предполагаемой прародины человека континенте, что он мог оказаться одной из самых значимых палеонтологических находок в мире. Да еще и момент оказался как нельзя более удачным. В это самое время Осборн участвовал в ожесточенной и потенциально судьбоносной для общества полемике с креационистом Уильямом Дженнингсом Брайаном о достоверности теории эволюции и допустимости ее включения в учебную программу американских школ[24]. Может, находка наконец поставит точку в споре с Брайаном? Или того больше: позволит ученым восторжествовать над сторонниками буквального прочтения Библии? Осборн не стал терять времени. Месяца не прошло, и его статью о находке напечатали в журнале Nature. Хозяина зуба назвали гесперопитеком (Hesperopithecus haroldcookii), первой человекоподобной обезьяной в Северной Америке[25]. Весть о человеке из Небраски сразу же облетела мир, в газете The New York Times назвали описанный Осборном зуб доказательством того, что «Брайан заблуждается, а Дарвин был прав»[26]. Осборна заботила не только личная слава. Полемический запал, который в нем породило сенсационное открытие, подогрел его убежденность в собственной правоте. Осборн самоуверенно выступил против Брайана и, чтобы окончательно втоптать противника в грязь, попросил его открыть Библию, которую тот толковал буквально, и найти стих из книги Иова: «Или побеседуй с землею, и наставит тебя»[27][28]. Самоуверенность, как всегда, была посрамлена.

Из-за восторга и спешки Осборн допустил роковую ошибку, с которой навсегда осталось связано его имя. Более того, он сам вложил в руки соперника оружие, и оно до сих пор используется для борьбы с эволюционным учением. В журнале Science вышла статья, в которой доказывалось, что зуб на поверку не имел отношения к человекоподобным обезьянам, да и к более примитивным обезьянам тоже. Принадлежал он – да, верно, – свинье[29]. Вот уж промах так промах. Человека из Небраски тут же разжаловали в «свиноподобного человека», а креационисты с тех пор получили в свое распоряжение козырь, который ученым было трудно крыть. «Это пример того, как ученый сделал из свиньи человека, а свинья сделала из ученого обезьяну», – шутил полвека спустя Дуэйн Гиш, вице-президент Института креационистских исследований[30]. То, что Осборн мог спутать свинью с человеком, казалось невероятным, многие сочли произошедшее просто мистификацией, задуманной ученым ради поддержки теории эволюции. «Человек из Небраски – грубая подделка»[31], – безапелляционно утверждается на креационистском сайте Kristen-ressurs.no. Впрочем, подтверждений этому мало. Как же вышло, что такой уважаемый исследователь, как Осборн, мог настолько опростоволоситься? Его ошибка подчеркивает то, о чем мы, наверное, всегда догадывались: у людей и свиней поразительно много общего. Маленький окаменелый зуб, на основе которого Осборн сделал поспешные выводы, принадлежал предку американского пекари, т. е. родственнику свиньи. Осборна сбило с толку то, что за миллионы лет песчаные почвы Небраски сильно сточили зуб, а поскольку эмали на свином зубе не осталось, он почти перестал отличаться от человеческого[32].

Говоря о людях и свиньях, вполне естественно начать рассказ с зубов. Как и у человека, челюстной аппарат свиньи приспособлен к обдиранию мяса с кости не хуже, чем к пережевыванию, перемалыванию и переработке растений, орехов, корений и мышечной ткани. Иными словами, свиньи всеядны, равно как и мы. Черта эта, можно сказать, архаичная. Ведь всеядные существа появились еще в доисторические времена, они формировались, когда пищеварительная система млекопитающих еще не приспособилась к той или иной конкретной пище. Коровы и овцы жуют траву и другие растения, кошки и собаки с куда большей охотой питаются животным белком, а доисторические млекопитающие с удовольствием поедали все подряд. Чтобы понять, насколько точна поговорка «все полезно, что в рот полезло», нам придется отправиться в далекое прошлое – на целых 65 млн лет назад. И вот мы на пороге эпохи палеоцена.

Все помнят еще с уроков биологии: метеорит врезался в Землю с силой, равной взрыву миллиона ядерных бомб. В атмосферу поднялось облако пепла, пыли и дыма, которое окутало планету, подобно плотной завесе. Она плохо пропускала солнечный свет, и фотосинтез стал невозможен. Растения увядали, травоядные животные начали голодать, а за ними и плотоядные. Гегемония гигантских ящеров, продлившаяся 150 млн лет, могла закончиться всего за какой-то год. Когда динозавры вымирали, настал звездный час для млекопитающих – существ, которые до этого ютились на задворках великой пищевой цепи планеты. Ко времени исчезновения динозавров самые крупные млекопитающие были немногим больше крысы. Миллионы лет их эволюцию сдерживали конкуренты, с которыми те не могли соперничать. Зато эта мелюзга нашла прибежище на деревьях, в норах на склонах холмов и в подлеске, где в меню на выбор были насекомые, растения и прочая органика: на все это динозавры внимания не обращали.

Живучесть млекопитающих объясняется двумя факторами. От жара, выжигавшего землю при столкновении с метеоритом, они прятались в норах, а когда высунулись и оглядели постапокалиптический пейзаж, увидели море пищи. Они понятия не имели, что случилось и насколько им повезло, но рыскали по занесенным пеплом равнинам и везде находили вдоволь еды. Как класс позвоночных животных эти древние млекопитающие делились на три основные группы: яйцекладущие (сегодня от нее осталось всего четыре престранных вида, которые обитают в Океании), сумчатые (от них произошли кенгуру, коалы и некоторые другие животные) и плацентарные (они стали предками большинства современных млекопитающих, в том числе свиней и нас, людей). Утверждение, что все, от мышей и китов до свиней и людей, произошли от этих крысоподобных существ, многим представляется неправдоподобным. Размышляя об этом, почти начинаешь соглашаться с креационистами, считающими его «слишком абсурдным, чтобы быть правдой», но «почти» не считается.

Хотя Осборну и его сторонникам, возможно, было трудно найти достаточно убедительные доказательства правоты Дарвина, сегодня картина совершенно иная. Теперь доказательств в избытке, и они дают наглядное представление о впечатляющей истории развития животного мира. Первое время после столкновения планеты с метеоритом (а это миллионы лет) ознаменовалось для млекопитающих скачком в развитии: им пришлось жестко конкурировать между собой за место в пищевой цепочке. К началу эпохи миоцена 23 млн лет назад уже существовали все основные группы млекопитающих. За (относительно) короткое время одни вымахали в тяжеловесных мастодонтов, а другие были рожденными ползать и таковыми остались. Одни приспособились поедать растения и побеги, став в итоге жвачными, другие же превратились в хищников. Кроме них остались и редкие виды, которые, как и раньше, способны были есть все.

Поговорка «все полезно, что в рот полезло» касается и свиней, и людей. Эта первобытная черта роднит нас с ними и находит подтверждение во время каждого обеда. В следующий раз, откусывая от большого бургера и с удовольствием пережевывая хлеб, мясо и овощи в питательную кашицу, можете подумать, что точно такое же удовольствие от еды получила бы свинья и что именно благодаря способности нашего общего крысоподобного прародителя переваривать такие разные типы пищи мы вообще существуем как млекопитающие видов Homo sapiens и Sus scrofa в XXI в.

Рацион питания быстро подстраивается под эволюционные нужды, так что, возможно, все успело несколько раз поменяться за то время, что мы как всеядные развивались до сегодняшнего состояния. Одно известно точно: представители наших видов ели намного больше растительной пищи, чем животной. Это можно заключить, посмотрев на ближайших сородичей человека. Homo sapiens относится к отряду приматов, которые по большей части травоядные. Растительную пищу предпочитают и парнокопытные, включающие в себя семейство свиных. Сложно сказать, когда в наш рацион стало входить мясо и другие продукты животного происхождения. В случае людей, видимо, это произошло еще с представителями Homo habilis, т. е. около 2,5 млн лет назад. Свиньи приобрели эту способность, скорее всего, даже раньше. Когда бы мы ни почуяли вкус крови, такая стратегия, без сомнения, пошла на пользу обоим видам. В эволюционном отношении это сделало нас одними из самых жизнеспособных млекопитающих.

Так же, как когда-то примитивные млекопитающие боролись за выживание и смогли избежать вымирания благодаря приспособляемости и способности быстро перестроить рацион, их всеядные потомки – люди и свиньи – далеко зашли в использовании этих качеств себе на пользу. Да не просто далеко. Мы настолько широко распространились, что ученые заговорили о причислении и людей, и свиней к так называемым инвазионным видам[33], т. е. к тем, которые занимают территории, не представляющие собой естественный для них ареал обитания, нанося урон биологическому разнообразию. Что ж, мы в этом отношении не одиноки: к инвазионным видам причисляют и другие однозначно всеядные виды, например крыс и слизней.

В наши дни мир лежит у ног человека и копыт свиньи, однако в отличие от человека, мигрировавшего из Африки, свиньи происходят из Азии. Свиньи эволюционировали в современный род Sus, который разделяется на несколько видов. Наиболее многочисленный из них, подвиды которого объединяют в четыре региональные группы, – кабан, или дикая свинья (Sus scrofa). Этот вид можно назвать и самым важным – как-никак, именно кабан официально признан предком домашней свиньи.

Свиньи смогли распространиться на территории Азии, Европы и Африки, но в Америку сами никогда бы не добрались. Туда они впервые попали в ходе завоевательных экспедиций европейцев, которые брали их для еды в качестве источника животных белков. А как же тогда свиной зуб возрастом в несколько миллионов лет, который нашли в Небраске и который Осборн принял за зуб древнего человека? Строго говоря, согласно систематике, пекариевые – не свиньи. Хотя они обладают многими особенностями, характерными для свиней, с эволюционной точки зрения они с ними, скорее, двоюродные родственники. Говорить о связи между пекари и свиньей – это в каком-то смысле то же, что и говорить о человеке и неандертальце, т. е. речь идет о двух группах, которые принадлежат к разным ветвям филогенетического древа. И как вымерли неандертальцы, не выдержав конкуренции с более приспособленными сородичами (с нами), так и евразийские пекари исчезли, поскольку их вытеснил биологически близкий, но более жизнестойкий вид. В то же время свиньи не пересекли ни Атлантику, ни Тихий океан, а потому в Америке пекари сохранились. Вопрос только в том, надолго ли. Когда Христофор Колумб во второй раз высадился на Карибских островах в 1493 г., он выпустил привезенных с собой домашних свиней. То же самое сделал Эрнандо де Сото в 1539 г. у берегов современной Флориды. В последующие столетия это повторялось бесчисленное количество раз. Напрашивается вопрос, зачем было так делать, ведь стоило свиньям почувствовать твердую землю под копытами, как они тут же удирали. Никто точно не знает, сколько сейчас в США одичавших свиней, по оценкам, несколько миллионов. Хуже всего приходится Техасу – там свиньи ежегодно наносят ущерб полям и имуществу примерно на 400 млн долл.[34] В масштабах же всей страны ущерб составляет около 1,5 млрд долл. В США свиньи стали едва ли не самым вредоносным инвазионным видом.

Кажется, урок ясен: чем разнообразнее вид готов питаться, тем легче ему пережить перемену климата и среды. Быстрее всего вымирают виды со скудным выбором источников питания. Полярный медведь, который ест мясо, в основном тюленье, приспособился к охоте с дрейфующих льдин. Стратегия была удачной и выигрышной – до недавнего времени. Недостаток ее оказался в том, что медведи в то же время стали слишком зависимы от изменений климата. Если тает лед, тают и возможности охотиться. А если исчезнет возможность охотиться, в скором времени исчезнет и сам полярный медведь. Коалам приходится еще хуже, потому что они способны питаться только листьями строго определенных видов эвкалипта, произрастающих лишь в некоторых районах Австралии. Вот почему от частых новостей о лесных пожарах сердце кровью обливается – коалам некуда деваться, у них есть лишь те ограниченные районы, где произрастает эвкалипт. Можно, конечно, попытаться спасти их, переместив в безопасное место, но маловероятно, что это действительно поможет: рацион коал слишком ограничен.

История, похоже, повторяется. Логично задаться вопросом, победят ли снова в ходе текущего массового вымирания самые гибкие и легко адаптирующиеся всеядные виды. Другой вопрос: насколько менее напряженными станут отношения между нами и свиньями, учитывая, насколько близки наши судьбы?

«Скажи мне, что ты ешь, и я скажу тебе, что ты такое», – писал французский кулинар Жан Антельм Брийя-Саварен в трактате «Физиология вкуса» (Physiologie du goût)[35] в 1825 г. Брийя-Саварен был уверен, что пищевые привычки людей отражают особенности личности и культурную принадлежность. Впрочем, изречение Брийя-Саварена имеет куда более глубокое значение, чем вкладывал в него автор, ведь в то время он еще в принципе не мог знать того, что известно сейчас.

Во-первых, рацион может многое поведать о строении пищеварительной системы. Желудок коровы состоит из четырех отделов (камер) – так жвачные животные в ходе эволюции приспособились к перевариванию растительной пищи, особенно богатой клетчаткой, но трудноперевариваемой. Во-вторых, у хищников желудок маленький, а кишечник короткий, отсутствуют и ферменты, позволяющие расщеплять богатую клетчаткой растительную пищу[36]. У свиней и людей, как видов всеядных, пищеварительная система эволюционировала совершенно иначе. В то же время ее строение могло повлиять на формирование мозга.

Теоретики эволюции с давних пор интересовались, как и почему у животных развивался мозг разного размера. До сих пор точный ответ неизвестен, но некоторые ученые подобрались к разгадке почти вплотную. В начале 1990-х гг. исследователи Лесли Айелло и Питер Уилер обнаружили неизвестную ранее закономерность, и это открытие легло в основу одной из самых значимых работ по эволюции мозга. Всех нас прежде всего интересуем мы сами. Поскольку Айелло и Уилер были эволюционистами, их в этом отношении интересовали приматы, особенно вид Homo sapiens. Чтобы оценить важность их открытия и его значимость для людей и свиней, нужно сначала немного подробнее поговорить об анатомии.

Большой и полностью функционирующий мозг – не такое уж однозначное благо для его обладателя, потому как этот орган невообразимо энергозатратный. В состоянии покоя человеческий мозг потребляет целых 20–25 % всей затрачиваемой организмом энергии. Мозг извлекает необходимые питательные вещества из глюкозы (виноградный сахар), причем на этот загадочный и сложный комок жира и мягких тканей приходится целых 60 % запасов глюкозы. Мозг не способен самостоятельно производить или накапливать питательные вещества, так что по отношению к другим органам он выступает практически как паразит. А вот теперь самое время поговорить об идее Айелло и Уилера.

Чтобы организм мог поддерживать работу мозга определенного размера, а метаболизм при этом не слетал с катушек и не лишал тело всех его запасов, должны существовать ограничения по энергозатратности прочих тканей. Согласно представленной учеными в 1995 г. гипотезе дорогой ткани[37], развитием крупного мозга человек как всеядное животное обязан способности добывать разнообразную и легкоусвояемую пищу, что в свою очередь привело к развитию короткой, а значит, не энергозатратной, пищеварительной системы. Таким образом, у организма остается большой запас энергии, которую можно тратить на поддержание работы крупного мозга. Коротко говоря, большой мозг указывает на разнообразное питание и короткий желудочно-кишечный тракт его обладателя[38]. Как ни странно, это снова подводит нас к теме древних пищевых привычек и наследию крысоподобной праматери в эпохе палеоцена. Впрочем, прежде чем мы слишком увлечемся идеей, что эта же модель объясняет высокое развитие мозга и интеллекта свиньи и человека, и прежде чем на основании величины желудка решим, что коровы – необычайно глупые создания, придется попридержать коней: от поспешных выводов науку всегда хранят дополнительные исследования.

Хотя гипотеза Айелло и Уилера подтверждается исследованиями на обезьянах, в вопросе того, насколько она применима ко всему царству животных, существуют разногласия. Приступая к написанию диссертации в Цюрихском университете, юная аспирантка Ана Наваррете поставила перед собой задачу исследовать то, о чем размышляли многие и, может, даже считали само собой разумеющимся: применима ли гипотеза дорогой ткани к млекопитающим в целом. Спустя несколько лет многочисленных препарирований, измерений и взвешиваний тел и органов в 2011 г. выводы были опубликованы в журнале Nature[39]. Ана Наваррете подтвердила общие положения гипотезы, однако ее выводы были далеко не бесспорными, а статья вызвала жаркие споры, которые не утихают до сих пор.

Начнем с того, что, хотя исследование зубов и желудков может поведать о том, как определенные виды развили более крупный мозг, чем другие, это не дает понять, зачем вообще им понадобилось становиться умнее. Как вышло, что человек добился неоспоримого превосходства? Похоже, и здесь усматривается много сходств со свиньями.

Львы питаются мясом, а газели – травой. Эволюционный психолог Пол Розин называет такие виды «специализирующимися»[40]. Они ведут безыскусную жизнь, от и до запрограммированную природой, им не приходится тратить умственную энергию и решать, что именно съесть на обед. У узко специализирующихся коал все и того проще. Зачастую им даже о питье задумываться не нужно, потому что влагу они получают из эвкалипта. В противовес им Розин выделяет «универсалов», т. е. всеядных животных. Это виды, которые восполняют потребность в питательных веществах из обширного ряда источников в зависимости от среды и времени года. Универсалам нужно тратить умственные усилия не только на поиск пищи, им постоянно приходится принимать решения, что не есть. Грибы, ягоды, орехи и коренья – одни для жизни важны, другие опасны, и универсалам надо определить, где что. Следовательно, для всеядных любопытство – жизненно необходимая черта. Без склонности к изучению незнакомого и потенциально опасного всеядные животные быстро бы лишились источников питательных веществ. В результате люди и свиньи всегда разрываются между двумя противоречивыми чувствами: неофилией и неофобией. Неофилия означает чрезмерное влечение к новому, тогда как неофобия – чрезмерное отвращение к нему же. Что касается нас, людей, определить, кто к какой крайности тяготеет, проще всего за званым обедом. Так же легко можно понять, кто из гостей в стародавние времена обеспечил бы выживание племени, исследуя новые возможные источники пищи, а кто отсиделся бы в сторонке.

Однако одного лишь любопытства мало, всеядным необходимы хорошо развитые вкусовые рецепторы, поэтому ни у кого из млекопитающих на языке нет такого их количества, как у всеядных, а из всеядных рекордсменами в этом отношении становятся свиньи. У человека на языке примерно 6000 вкусовых рецепторов, тогда как у свиньи их раза в три, а то и в четыре больше[41]. Впрочем, любопытства и чувствительных вкусовых рецепторов тоже недостаточно, чтобы преуспевать среди всеядных. Крепкая память тоже обязательна. Хватать ее должно не только на пару дней, хорошо бы удерживать в памяти год. В естественной среде рацион всеядных зависит от сезона. По прошествии года они помнят, где искать те или иные источники пищи в настоящее время, а это может быть необходимым условием получения достаточного пропитания для восполнения сил и доминирования в социальной иерархии. Помимо этого, всеядные должны быть обучаемы. Поскольку добыча пищи для них уже больше не определяется природной программой, поиски еды подразумевают множество проб и ошибок. Если же уроки не усваиваются – пиши пропало. Это хорошо видно на примере охоты. Мясо – отличный продукт, содержащий широкий спектр необходимых нам витаминов и минералов, но его поиск сопряжен с опасностями. Всеядные животные редко сами убивают добычу (свиньи не делают этого, то же можно сказать и о предках человека на заре их развития)[42]. Вместо этого и мы, и свиньи с давних пор имели обыкновение довольствоваться остатками добычи, не доеденной хищниками. Загвоздка состояла в необходимости решить, каким количеством мяса мы готовы пожертвовать, чтобы самим не стать пищей для льва или тигра, которые могли затаиться поблизости.

Такой постоянный выбор наиболее подходящего источника пропитания в каждом конкретном случае Розин назвал «дилеммой всеядного»[43]. Для ее решения нужно затратить огромное количество энергии на мыслительную деятельность, а это на протяжении миллионов лет способствовало развитию мозга человека и свиньи. Так что неудивительно, что мозг свиньи, как известно, обладает рядом черт, присущих человеческому, а потому ассоциируется с высоким уровнем интеллекта[44]. Чтобы сделать связь между разнообразным питанием и интеллектом свиней и людей еще более убедительной, снова вернемся к теме коал. Когда-то и они были всеядными, но возникает важный вопрос: как же так вышло, что они забрались на эвкалипты и стали есть исключительно их листья? Дело в том, что они, скорее всего, там заснули. В кронах эти сони настолько разленились, что стали спать по 22 часа в сутки. Вот что удалось выяснить при изучении мозга предков коал: он успел ужаться до размеров ореха[45].

На основании всех перечисленных сходств между свиньей и человеком сама собой напрашивается мысль, что к мировой гегемонии и превосходству над другими видами с тем же успехом могли бы прийти родичи свиней, а не обезьян. Конечно, довольно сложно точно сказать, почему этого добились именно мы, а не они, и, возможно, ученые никогда не придут к единому мнению. Тем не менее, согласно выводам приматолога Ричарда Рэнгема из Гарвардского университета, вероятная причина такова: люди стали прибегать к тепловой обработке пищи, а свиньи – нет[46].

С тех пор как человек начал есть мясо примерно 2,5 млн лет назад и до того, как впервые зажег огонь 800 000 лет назад, мы поступали, как другие животные, – ели мясо сырым и, как и свиньи, добывали его, высматривая падаль. У большинства из нас мысль пойти в лес, найти там труп какого-нибудь животного и слопать его безо всякой предварительной обработки вызовет отвращение, и на то есть веские причины: с течением времени мы потеряли способность не травиться испорченным мясом. Правда, около 13 % современных людей все еще ею обладают; они – носители гена, который несколько сотен тысяч лет назад позволял человеку делать то, что дикие свиньи умеют до сих пор[47]. Ген называется аполипопротеин Е (апоЕ) и имеет три варианта: Е_2, Е_3 и Е_4. Строго говоря, этот ген есть у всех людей и важен его конкретный вариант (аллель). Когда человек умелый, Homo habilis, начал есть мясо, у всех представителей вида был только вариант Е_4. С течением времени у большинства людей ген мутировал в аллели Е_2 либо Е_3, а те из нас, у кого сохранилась разновидность Е_4, в этом отношении ничуть не изменились по сравнению с нашими далекими предками. Это, конечно, примечательно, но есть и обратная сторона медали. Носители именно этой вариации практически обречены на хронически высокий уровень холестерина, а также они подвержены высокому риску развития болезни Альцгеймера и преждевременной смерти от сердечно-сосудистых заболеваний[48]. Люди с вариантом Е_4 не приспособлены к современной жизни с ее неограниченным доступом к мясу и молочным продуктам. С биологической точки зрения им следует в большей степени приблизить свой рацион к тому, что был у первобытных людей, которые еще не пользовались огнем. Другими словами, им лучше употреблять животные жиры только изредка – взять пример со свиней. Впрочем, нельзя сказать, что в безопасности и те из нас, у кого ген мутировал в аллели Е_2 и Е_3. Иммунная реакция снизилась, и мы подвержены пищевым отравлениям, но получили преимущество для жизни в современном обществе изобилия: лучше перевариваем животный жир. Но почему это считается преимуществом в эволюционном плане? Разве не лучше было, когда мы жили, поедая сырое мясо, подобно диким свиньям, и в основном наш рацион состоял из растений?

Неплохая, наверное, была жизнь, но, если верить Рэнгему, ума от нее не прибавлялось. Тепловая обработка пищи облегчала пищеварение, поэтому желудок уменьшался, а излишки энергии шли на работу мозга. Благодаря увеличению объема мозга мы изобрели орудия труда и оружие, научились охотиться и сами начали добывать более крупную добычу, что сделало мясо еще доступнее. В отличие от современного магазинного мяса «дикое» богато питательными веществами. Добавляем к этому еще немного меда и корений с содержанием сахаров – и вот уже у нас готов сбалансированный рацион с углеводами.

Иными словами, по мнению Рэнгема, от свиней и других представителей царства животных мы по-настоящему стали отдаляться, освоив разведение огня и тепловую обработку пищи. Как говорит ученый: «Людьми нас сделала кулинария»[49]. Так что, когда в следующий раз шкварки зашипят в духовке, знайте: вот граница между свиньей и нами.

Глава 3

Карантин

– Собираетесь работать на свиноферме? – спрашивает меня врач.

У нее в руках зонд-тампон с ватным наконечником.

– Да, возможно, – выдавливаю в ответ.

– Отклоните голову назад. – Она кладет руку мне на лоб и вводит тампон в нос. – Скажите «стоп», если станет больно.

Я тут же понимаю, о чем она говорит. Тампон недостаточно просто ввести. Он должен пройти внутрь, вверх, еще дальше и даже чуть назад. Кажется, он уже до мозга достал. На глаза наворачиваются слезы.

Решение посетить свинарник оказывается бóльшим испытанием, чем я предполагал.

А началось все с телефонного разговора с одним свиноводом за несколько дней до этого. Его голос внушал доверие и звучал так бесхитростно, что я не мог взять в толк, с чего это я решил, будто этот честный и самоотверженный труд может быть связан с тайнами.

– Да просто приезжайте, – говорит он спокойно.

Я был готов приехать уже на следующий день, но через несколько часов фермер перезвонил:

– Кстати, а вы на золотистый стафилококк давно в последний раз проверялись?

– Стафилококк? В последний раз? А надо?

– Не хотелось бы все стадо отправить на бойню после вашего визита, так что да.

Оказывается, ставки высоки. Норвежские свиноводы сейчас борются с тем, что ООН объявила одной из наибольших угроз здоровью человечества: мультирезистентными бактериями.

– Раньше я обычно брал с собой свиноматку и нескольких поросят на рынок в ярмарочный день, чтобы показывать людям. Но теперь времена другие. Если свиньи заболеют, я разорен. Рисковать не хочется, – объясняет голос в трубке.

Метициллинрезистентный золотистый стафилококк, он же золотистый стафилококк со множественной лекарственной устойчивостью, относится к бактериям вида Staphylococcus aureus, и ему не страшны такие антибиотики, как метициллин и пенициллин. Он представляет опасность в первую очередь для людей с пониженным иммунитетом, но и для здоровых не безобиден. Если не повезет и человек заработает сепсис в результате заражения такой бактерией, возможен даже летальный исход. К счастью, случается это редко. Сегодня около 2 % населения земного шара бессимптомно переносят золотистый стафилококк на коже или слизистых оболочках.

Но при чем здесь, собственно, свиньи? И почему фермер переживает, что я заражу свиней, а не наоборот? В этом видится парадокс, ведь для свиней стафилококк абсолютно не опасен.

До 1960-х гг. то, что сегодня мы называем метициллинрезистентным золотистым стафилококком, было самым обыкновенным золотистым стафилококком. Правда, потенциал этих бактерий обыкновенным не назовешь. Они представляют собой одних из самых распространенных возбудителей в мире[50]. Ни одна другая бактерия не способна так легко распространяться и вызывать столько разных инфекций у человека. Это связано в том числе с особенностями ее строения, которое позволяет ей цепляться за почти любую поверхность, куда она попадает. Лучше всего у этой бактерии получается крепиться к гладким поверхностям, таким как стены, дверные ручки, кожа и слизистые – т. е. как раз всем тем местам, где меньше всего хочется ее обнаружить. Учитывая, что старейшим найденным образцам стафилококка (в виде ископаемых следов, естественно) более миллиарда лет, наверное, не так уж странно, что бактерия успела развить подобные способности к распространению и передаче[51]. Как бы вездесущи ни были бактерии стафилококка, определенные условия они любят больше других: теплые, сухие и пыльные места. Одним словом, свинарники. Именно эти места рискуют превратиться в рассадники бактерий, которые могут натворить бед, если каким-то образом потом попадут в больницы.

До открытия Александром Флемингом пенициллина в 1928 г. возбуждаемые стафилококком и другими бактериями инфекции часто приводили к смерти людей, в организм которых попадали. Благодаря пенициллину и позднее другим видам антибиотиков инфекции, связанные раньше с риском смерти или тяжелой инвалидности, стали сущим пустяком: настоящее чудо медицины, равного которому мир еще не знал.

За свое открытие Флеминг получил Нобелевскую премию по физиологии и медицине в 1945 г., однако он предупреждал мировое сообщество, что антибиотики – вовсе не панацея. Чем беспечнее применялись препараты, тем больше росла опасность, что бактерии выработают иммунитет, или резистентность[52]. Флеминг и сам был свидетелем того, как в конце Второй мировой войны американское и британское командование бездумно снабжало войска антибиотиками. К сожалению Флеминга (и всех нас), никто его словам не внял. В годы войны во Вьетнаме солдаты брали пенициллин в бордели, где пичкали им проституток. Замысел был в том, чтобы провести своего рода профилактику и уничтожить возможных возбудителей гонореи в половых путях женщин[53]. Увы, в микробиологии солдаты разбирались плохо.

События в Юго-Восточной Азии имеют очевидные параллели с тем, что происходило в сельском хозяйстве, особенно в свиноводстве. Хотя пенициллин уничтожил почти все бактерии гонореи, некоторым ее клеткам в организмах вовлеченных в проституцию женщин удалось выжить, поскольку у них совершенно случайным образом оказался иммунитет к препарату. Изначально в естественной среде этим свойством обладала едва ли не одна клетка на тысячу. Маловероятно, что они смогли бы распространиться дальше, потому как встречающаяся у них мутация редко давала преимущество для выживания микроорганизма. Так было ровно до тех пор, пока в дело не вмешались антибиотики. После «лечения», которое проводили солдаты в борделях, устойчивые к антибиотикам клетки получили необходимые для распространения условия. В половых путях женщин у них не осталось конкурентов, и ничто не мешало им беспрепятственно размножаться. При оптимальных условиях всего один-единственный одноклеточный микроорганизм может размножиться до 70 млн за каких-то 12 часов. Солдаты, таким образом, заложили бактериальную бомбу.

В этом-то и заключается опасность бесконтрольного применения антибиотиков в наши дни: уничтожая чувствительные к ним бактерии, мы, на самом деле, делаем только хуже, потому что даем плацдарм для размножения нечувствительных. Эволюционные биологи могли бы выразиться так: бессистемно используя антибиотики, мы запускаем процесс активного отбора бактерий, что в результате приведет к смерти десятков миллионов людей в год. Если ничего принципиально не менять, по прогнозам ООН, это произойдет уже к 2050 г.[54] Тогда мы откатимся в так называемую доантибиотическую эру, т. е. где-то в XIX век. Получается, не так уж и безобиден тот факт, что свиньям и прочему домашнему скоту давали корм с примесью антибиотиков еще начиная с 1950-х гг. В ряде стран применение целых 90 % антибиотиков приходится на сельское хозяйство. Особенно горько осознавать, что бóльшая часть этих препаратов использовалась даже не для лечения животных, а – не поверите – для ускорения их роста!

– Ну как вы? – интересуется врач.

Снова скашиваю глаза на зонд.

– Долго еще?

– Чуть-чуть. – В ее взгляде угадывается сочувствие.

– Скорее бы. – Я закрываю глаза и вцепляюсь в сиденье. Последний этап. – Ай!

Зонд вынут, тело расслабляется, но и это еще не конец мучений.

– Теперь можете снять штаны и лечь на кушетку, – говорит врач. – Ложитесь лицом к стене и подтяните согнутые колени к животу.

Смотрю на коричневую медицинскую пеленку на кушетке. Врач, должно быть, замечает, что я медлю.

– Вводить ничего не придется, – сдержанно говорит она.

Делаю, что велено, и забираюсь на кушетку, а врач поясняет:

– Я только возьму мазок из перинеума.

И тут же становится ясно, что это за «перинеум». Нельзя, что ли, сказать «промежность»?

Когда штаны снова на мне, врач проходится ватной палочкой по слизистым моего рта, и на этом проверка на стафилококк окончена.

– Ответ получите по почте через две недели, – говорит она перед моим уходом.

Так что придется две недели сидеть на карантине, просто чтобы увидеть свиней. И как так вышло…

Нью-йоркские исследователи обнаружили связь между антибиотиками и ускорением роста свиней в 1950-е гг.[55] Неожиданную роль в череде событий, приведших к открытию, сыграла и Норвегия. Как показала американский историк Морин Огл в книге «На мясо уповаем» (In Meat We Trust), предпосылкой к открытию послужил серьезный кризис мясного производства, который охватил США в годы Первой мировой войны. Потребители теряли терпение и громили мясные лавки, протестуя против слишком малых объемов производства и заоблачных цен. Чтобы успокоить людей, промышленники стали лихорадочно искать решение, перебирая фуражи: чем таким кормить животных, чтобы они как можно быстрее росли и набирали вес?

Слабо представляя подоплеку явления, они в скором времени выяснили, что животные с однокамерным желудком, такие как свиньи и куры, растут быстрее и более здоровыми, если в фураже содержатся животный жир и белок. Одна беда: уж очень накладно выходило. Для Соединенных Штатов спасением стало решение импортировать дешевую рыбную муку из Японии и рыбий жир из Норвегии. Скот жирел не по дням, а по часам, объем производства в мясной промышленности рос, а у потребителей на столе появились бекон и котлеты, не оставляющие дыру в семейном бюджете. Все были довольны, но тут разразилась новая мировая война.

Япония в одночасье стала врагом США, а Норвегию оккупировали нацисты. Из-за этого поставки для американского сельского хозяйства остановились. Не имея под рукой доступной замены для примешивания в корм, промышленники, у которых еще свежи были в памяти протесты времен Первой мировой, согласились на эксперимент, курировавшийся из Белого дома и Пентагона[56]. Чем только ни кормили свиней – соевыми бобами, бататом и аминокислотами с добавлением различных витаминов, – но, что бы ни пробовали, ничто не могло сравниться с норвежским рыбьим жиром и японской рыбной мукой. И вот в 1948 г. случился прорыв: был открыт неизвестный до тех пор витамин В_12. Открытие совершила фармацевтическая компания Merck, а витамин можно было найти не где угодно, а исключительно в печени животных. Перед производителями в сфере сельского хозяйства встали два основных вопроса: не в этом ли витамине кроется разгадка разного влияния животных и растительных белков на рост свиней и кур и, если да, можно ли синтезировать его искусственно. Последним вопросом задавались и в компании Merck, но думали там не о благе мясных хозяйств. Выяснилось, что В_12 мог стать ключом к лечению поднявшейся после войны огромной волны заболеваний, связанных с анемией. Фармацевты столкнулись с проблемой: для получения витамина требовались такие объемы печени, что на практике это не представлялось возможным. Из тонны печени получалось извлечь не более 20 мг витамина. Тогда В_12 решили синтезировать в лаборатории. И здесь на сцене появляются новые чудо-лекарства – антибиотики.

Они производились в больших сосудах путем ферментации микроорганизмов. Когда процесс завершался, оставалось большое количество отходов, буквально пропитанных антибактериальными микроорганизмами[57]. Для производства синтетического В_12 использовали в том числе и эти отходы. Когда в 1950-х гг. американские ученые из конгломерата American Cyanamid протестировали воздействие витамина В_12 на кур (в первую очередь они изучали его воздействие на здоровье и выживаемость птиц), их ждало неожиданное открытие. Исследователи об этом не знали, но по какой-то случайности курам дали В_12, полученный фармацевтами в форме двух разных веществ. Первое было побочным продуктом при производстве антибиотика хлортетрациклина, а второе примеси антибиотиков не имело. Куры, которых кормили В_12 с хлортетрациклином, не только оказались здоровее, но и росли в полтора раза быстрее других. Поначалу ученые решили, что натолкнулись на какой-то еще неизвестный витамин[58], но в результате дальнейших исследований тайна была раскрыта. Рост провоцировали антибиотики, причем эффект распространялся не только на свиней, но и в не меньшей степени на овец и коров.

Точно неизвестно, почему антибиотики оказывают такое воздействие, но объяснение может крыться в следующем: в кишечнике и людей, и животных живет множество бактерий, которые способствуют перевариванию пищи. У них, конечно, от этого своя выгода. Бактериям живется в кишечнике так вольготно, потому что они получают львиную долю питательных веществ из нашей пищи. В случае свиней на бактерий приходится около 6 % всех питательных веществ, которые попадают в кишечник. А что будет, если антибиотики уничтожат их? Может, свиньям станет и сложнее переваривать пищу, зато – что важнее для заводчиков – 6 % корма не пойдет на паразитов, а будет тоже усвоена организмом свиньи[59]. Свиньи набирают жирок, убойный вес растет, а цены на мясо для покупателей снижаются. Столь желанный животный белок на замену, за которым лихорадочно охотились американцы, на этом фоне тут же оказался бесполезным и ненужным. В послевоенный период бурного развития сельского хозяйства в промышленных масштабах антибиотики быстро стали обязательным компонентом фуража для всего домашнего скота. Соединенные Штаты подавали пример всему миру. Норвегия не стала исключением, а лучше бы прислушалась к Александру Флемингу и другим ученым, которые предупреждали о возможности развития у бактерий резистентности к антибиотикам. Факт остается фактом: народ хотел мяса, дешевого мяса.

В тот период антибиотики продолжали свое победное шествие по больницам и врачебным кабинетам. Едва минуло десять лет, как они проложили дорогу в свинарники, и в 1960-е гг. британский микробиолог Патрисия Джевонс обнаружила, что некоторые бактериальные культуры золотистого стафилококка научились вырабатывать новый фермент. Плохо это было потому, что он связывался с пенициллином, который вступал в контакт с бактериями. Таким образом новый фермент мешал антибиотику их уничтожать. Золотистый стафилококк стал неуязвим для пенициллина.

К этому времени фармацевтическая промышленность уже окончательно встала на новые рельсы и успела разработать целый ряд других препаратов, так что паника из-за резистентности долго не продлилась. Пенициллин заменили метициллином, который действовал немного иначе. Однако почти сразу же были выявлены культуры золотистого стафилококка, которые могли справляться не только с пенициллином, но и с метициллином. Так появились метициллинрезистентные бактерии.

Впрочем, и сопротивляемость метициллину не заставила чиновников вспомнить предостережение Флеминга. И это при том, что далеко не только золотистый стафилококк развил подобный иммунитет. К этому времени более чем у 90 % всех видов патогенных бактериальных штаммов нашлись культуры, способные противостоять пенициллину. Тем не менее фармацевтическая промышленность, однажды встав на путь открытий, продолжала производить новые препараты. Борьба с бактериями все больше напоминала гонку вооружений, и ученые всегда отставали на шаг. Сегодня метициллинрезистентный золотистый стафилококк уже не поддается препаратам первого поколения антибиотиков, таким как тетрациклин и стрептомицин, а также всем производным амоксициллина и оксациллина. Запасы наших вооружений подходят к концу. Метициллинрезистентный золотистый стафилококк вот-вот вырвется из-под контроля.

Больше полувека прошло с тех пор, как американцы обнаружили стимулирующее рост влияние антибиотиков на домашний скот, когда в ЕС решились на запрет их использования в сельском хозяйстве в любых целях, кроме медицинских. Другой вопрос, следуют ли ему государства-члены, ведь в 2016 г. в Испании и Италии на килограмм свинины все еще приходилось 300 мг антибиотиков, а в США, стране заядлых мясоедов, никаких ограничений к тому времени вообще введено не было[60]. Впрочем, они появились в 2017 г. В том же году, когда запрет вступил в силу, почти 20 000 американцев скончались от инфекций, вызванных резистентными бактериями[61]. Несмотря на принятые меры, едва ли сегодня найдется хоть одна страна, где бы устойчивый к антибиотикам стафилококк не обнаруживался повсеместно в свиноводческой отрасли. По данным одного датского исследования, проведенного в 2016 г., он был выявлен в 88 % хозяйств – и это при том, что в Дании запрет на немедицинское использование антибиотиков в свиноводстве действует с 1990-х гг.[62] Среди всех стран – производителей свинины одна стоит особняком. Норвегия как мировой форпост сумела не допустить метициллинрезистентный золотистый стафилококк ни в свинарники, ни в больницы, а все потому, что мы – причем единственные – годами упрямо следовали плану по защите свиноводческих хозяйств от резистентных бактерий (потому-то я и прохожу все эти процедуры в кабинете врача в Ставангере).

Учитывая меры, которые принимаются в свиноводстве и сельском хозяйстве в целом во всем мире, можно, наверное, было бы решить, что мы, по крайней мере, взяли правильный курс. Тем не менее пока подтверждений этому мало. С 2000 по 2018 г. в сельском хозяйстве общая устойчивость бактерий к антибиотикам выросла более чем в три раза[63]. И хотя ЕС и США заявляют, что положили этой практике конец, 73 % антибиотиков в мире все еще приходятся на разведение свиней, кур и прочего скота. Как всегда, когда мировому сообществу надо выступать единым фронтом, чтобы справиться со всеобщей бедой, находится кто-то, кто вставляет палки в колеса. На сей раз в такой роли выступил Китай, который сам активно развивает свиноводство. До недавнего времени на эту страну приходилась примерно половина всего мирового поголовья свиней, и сегодня Китай превратился в очаг развития резистентных бактерий. Впрочем, не он один. Значимую роль играет птицеводство Индии, Пакистана и Турции. Бразилия и Кения тоже стремительно превращаются в «горячие точки»[64]. XIX век поджидает нас за углом.

Со дня посещения врача прошло три недели. Наконец-то из больницы при Университете Ставангера приходит по почте письмо с ответом, разрешат ли мне когда-нибудь приблизиться к свиньям на настоящем производстве. Беру нож из кухонного ящика, разрезаю конверт и выуживаю листок. Пробегаю глазами по бумаге: результат… отрицательный. Как известно, такую формулировку врачи и микробиологи считают наиболее подходящей для сообщения хороших новостей.

Натягиваю сапоги, сажусь в машину и снова качу по яренским равнинам.

Глава 4

Первая встреча

Если смотреть с точки зрения геологии, мир всегда не совсем такой, как представляется. Возьмем, к примеру, Ярен. Он оказывается не равниной, а невысоким нагорьем от 10 до 15 км в ширину и 60 км в длину, которое протянулось от Брусанна на юге до маяка Тунгенес на севере. Больше всего это нагорье напоминает датские пейзажи, будто кусок земли оторвало от лежащего к югу материка, однако на всем плато площадью 700 км^2 едва ли отыщешь голый участок скалы.

Когда ледник Скагеррак растаял около десяти тысяч лет назад, Ярен оказался погребен под толстым слоем щебня, камней и шлака, которые ледник десятки тысяч лет перемалывал и тащил за собой с гор в глубине материка. Вместе с камнями пришла и вода, которая хлынула из моря и затопила низменные части и рытвины от ледника. В итоге здесь осталась бесплодная сырая земля, которая могла превратиться разве что в болото: на сотни квадратных километров простирается трясинная, топкая область, где ничего толком не растет.

Нельзя и представить было, что именно в этой области начнет развиваться норвежское сельское хозяйство. Может, как раз поэтому крестьяне-первопроходцы и приступили к освоению этих земель так поздно – лишь в начале XIX в. здесь заслышался лязг лопат и ломов, которыми дробили камни и расчищали осыпи, перед тем как выкопать канавы для отвода влаги. От остальной части восточного региона Эстланн с развитым земледелием эти земли отставали на несколько сотен лет.

Когда наконец были облагорожены первые земельные наделы, оголодавшие и измученные крестьяне засеяли их по весне, однако к осени удалось получить лишь хилые ростки. Здесь «выжимали зерно из камней», как выразился писатель Арне Гарборг. Под этим он подразумевал, что невозможно ждать урожая на камнях и щебне, но яренцы не сдались. Впору спросить, откуда только они брали силы. Не от земли же. Нет, силы даровало им небо, как и сегодня оно ниспосылает их тем, кто не дает прийти в запустение выбеленным молельным домам с уютными светлыми занавесочками на окнах – последнему оплоту норвежского благочестия. Местный пиетизм уходит корнями в протестантскую этику с учением, что путь к спасению лежит через умеренность и труд. Сегодня километры каменных оград и расчищенных от камней земель свидетельствуют о становлении Ругаланна как аграрного региона благодаря людям с ободранными в кровь руками и надорванными спинами.

Однако одних натруженных рук, пусть и сам Бог был на стороне крестьян, не хватило бы для превращения Ругаланна в аграрный регион национального значения. Необходимо было средство посильнее – человеку самому выпало стать творцом, как это нередко случалось на пороге XX в. Самые тяжелые валуны дробили взрывчаткой, почву делали плодороднее синтетическими удобрениями, а животным давали комбикорм, поскольку обустройство пастбищ и заготовка силоса в регионе еще не были полностью налажены.

При этом, чтобы Ярен стал аграрным сердцем страны, каким мы знаем его сегодня, протестантизм должен был рано или поздно уступить место духу капитализма, как выразился бы в те времена социолог Макс Вебер. И здесь уже почва не играла большой роли, чего не скажешь о ландшафте. Нигде в Норвегии земельные наделы не расположены так близко друг к другу. Тогда как по всей остальной стране хуторы зажаты границами долин, так что взаимодействие между ними затруднено, в Ярене от одного до другого рукой подать.

Люди общались, обменивались опытом, могли друг другу что-то посоветовать: самая что ни на есть благодатная почва для совместной работы, смелых начинаний и развития предпринимательства, которое в некоторых нишах сельского хозяйства даже вышло на передовой мировой уровень. В этом прежде всего и кроется секрет яренского успеха, а залогом его стали не только равнинные земли, но и люди, которые их арендовали.

Дорога, по которой я еду, стелется к подножию возвышающегося на востоке кряжа. Как раз на этих горных пустошах и разводят бóльшую часть норвежских свиней. Если низины отданы в основном под овощные культуры, горные районы Ярена освоены преимущественно животноводами. Ничего удивительного: и в предгорьях ведь трудно что-то вырастить, а уж в горах и вовсе невозможно.

Ферма «Ругланн» расположена в восточной части хребта, откуда открывается вид на изрезанную береговую линию и море, от чего Ярен и получил свое название. Оно происходит от древненорвежского слова «jaðarr», что означает «берег», «край».

Гравий хрустит под колесами автомобиля, когда я въезжаю во двор, образованный тремя, четырьмя, пятью, шестью, семью строениями (восемью, если считать гараж). Перед амбаром возвышается валун с надписью «Ругланн» черными буквами. Увенчан он позолоченной фигуркой свиньи из бронзы, чтобы все уж точно знали, что это за место. Перед одной из построек стоит мужчина. Высокий, приветливый, одет примерно так, как я и представлял: в фирменный рабочий комбинезон Nortura[65] и сапоги. По-видимому, это и есть Эйрик Ругланн. Мы примерно одного возраста, ему лет 30 с чем-то. Хотя формально хозяйствует здесь он, я приехал, чтобы встретиться кое с кем другим.

Еле успеваю поздороваться с Эйриком, как дверь позади него открывается и выходит мужчина постарше и пониже ростом. Это, должно быть, отец Эйрика, Лейв. Почему-то кажется, что он оглядывает меня недобрым взглядом из-за спины сына. Загорелое лицо и посеребренная сединой шевелюра придают взгляду небесно-голубых глаз проницательность и ясность. Он подходит ко мне и протягивает загрубевшую ладонь.

– Лейв Ругланн, – приветствует он меня низким голосом и пожимает руку.

Лейв напоминает старого спортсмена, сохранившего, однако, остатки былой силы. Вообще-то, он уже на пенсии, но энергии вполне хватает, чтобы ухаживать за свиньями на ферме.

Меня вдруг охватывает ощущение, что что-то идет не так. Эйрик и Лейв обмениваются короткими взглядами, будто в немом диалоге. Яренские крестьяне славятся немногословием, но тут их явно что-то беспокоит. По телефону голос фермера казался приветливым, но сейчас явно чувствуется напряжение.

– Сомнительная затея какая-то, – без обиняков говорит Лейв.

Спешно достаю бумажку с результатами анализа на резистентный стафилококк.

– Вам, конечно, нужна моя справка от врача, – протягиваю им листок.

Лейв смотрит на бумагу.

– А, это да. Ну, все в порядке, – отмахивается он.

Однако меры защиты они все равно принимают. Эйрик протягивает мне маску, перчатки и медицинский комбинезон в полиэтиленовой упаковке.

– Сапоги оставьте в машине. Обувь выдадим, – сообщает Лейв.

На какое-то мгновение я испугался, что меня выставят, так что испытываю облегчение, получив спецодежду, но тут же снова начинаю беспокоиться. Защитный комплект? А тест я зачем для них проходил? А сами они почему ходят в обычной одежде? Не доверяют мне и так хотят показать, кто здесь главный? Что-то это уже слишком. Сначала Норвежская аграрная ассоциация под предлогом «конфиденциальности личных данных» отказывается сообщить, кто разводит свиней. Потом мои поиски наугад и неудачная попытка найти свиноводческое хозяйство. Затем болезненный осмотр у врача. Три недели карантина до получения результатов анализа, а теперь защитный комбинезон. И все для того, чтобы я, рядовой потребитель, смог увидеть животное, мясо которого так люблю.

– А без него никак? – спрашиваю я, вытряхивая костюм из пакета и просовывая ногу в штанину.

– Так вот приходится с этой заразой, – отвечает Лейв.

Сейчас не время препираться. Застегиваю молнию, натягиваю резиновые перчатки, надеваю маску и капюшон. Судя по отражению в окне машины, я похож на медработника, который идет к заболевшим лихорадкой Эбола, или, может, на сметливого следователя – они ведь, конечно, догадываются, что я приехал что-то вынюхивать, желая сорвать покров тайны. Лейв останавливается у порога.

– Поди разбери, откуда ты вообще взялся, – ворчит он.

– Так мы же по телефону договорились, – неразборчиво отвечаю я из-за маски на лице.

– Ну да, да. Только теперь разве поймешь, что у человека на уме.

Я и сам уже что-то себе не доверяю. Вообще-то, я просто хочу посмотреть на свиней. Ну что тут сложного?

Лейва можно понять. Они с Эйриком оказались в центре того, что сами понимают как культурное противостояние. Собственно, это старая песня об отношениях города и села, городских и деревенских, центра и периферии. Правда, в последние лет десять этого противостояния акцент смещается с людей на животных, и едва ли где обстановка накаляется сильнее, чем в свиноводстве. По мнению Лейва и Эйрика, их профессиональное поприще находится под ударом, а противники играют нечестно.

– Пытаетесь понять, нет ли у меня скрытых мотивов? – спрашиваю я.

Лейв чуть медлит с ответом.

– Странное дело все-таки: заявляешься и говоришь, что хочешь поглядеть на свиней. Не часто такое бывает. Но ты сказал, что не предвзят, что выслушаешь все стороны, так что придется тебе поверить.

Похоже, Лейв все-таки смирился с моим приездом. Хотя я почти каждый день в том или ином виде поедаю магазинную свинину, взгляды мои уже давно подтачивают противники подобного образа жизни. Годами я соглашался с доводами защитников животных. С морально-философской точки зрения они безупречны, как мне казалось, но ведь я оцениваю их как человек, не имеющий никакого отношения к животноводству. Почему надо есть мясо животного, которое, возможно, настрадалось за жизнь? Можно же его не убивать. И аргументы «мясо вкусное» и «всегда так делали» уже не работают. Разговор о «традициях» напоминает оправдание положения женщин и других групп населения, которым в прежние времена отказывали в элементарных человеческих правах. То, что мы по природе хищники, еще не дает нам права скверно обращаться с животными. Надо же еще учитывать, что человек – вид всеядный, к тому же способный критически мыслить. Проблема заключается также в том, что у меня есть недостаток, который я считаю вообще очень свойственным человеку: я ленив, хотя упорно пытаюсь жить правильно. Чтобы не оказаться лицемером, мне в том числе нужна помощь того, кто лучше всех разбирается в свиноводстве. Только вот уверенность меня покинула.

– В прессе каждый день дают слово лишь защитникам прав животных. Они, похоже, считают, что нас и вовсе гнать надо.

Что это? Неужто я слышу лебединую песнь норвежских свиноводов? Элегия промышленному животноводству – ему придет конец, и больше этот двор не огласит хрюканье?

Как пишет британская газета Guardian, в 2018 г. вегетарианство и веганство захлестнули Европу[66]. В Норвегии в этом не приходится сомневаться. Полки книжных магазинов заставлены поваренными книгами с вегетарианскими и веганскими рецептами. В 2018 г. «Овощная кулинария» (Grønnsakskokeboka) была названа лучшим изданием года в своей категории. Под Рождество 2019 г. все только и обсуждали, как обойтись без мяса на праздничном столе, а на главном канале вышла телепередача о вкусном и изысканном ужине без традиционных для Норвегии свиных ребрышек, копченой баранины и трески. Впрочем, многие ли обошлись ореховым рулетом?

– И чего все об этом говорят? Странно, – размышляет Лейв вслух. – Ведь что все едят?

Ему, конечно, хочется, чтобы я ответил:

– Магазинное мясо.

И нет причин не пойти ему навстречу. Хотя в парламенте экологи и зоозащитники в наше время набирают все больший вес, до сих пор нет точных данных о том, сколько норвежцев сокращают потребление мяса. Судя по тому, сколько свиней забивалось за последние годы, таких людей не так уж много. В 2018 г. в Норвегии на убой отправили 1,7 млн свиней – больше, чем когда-либо. Правда, целых 7000 тонн мяса пошло на экспорт, но и в самой стране потребление промышленной свинины за это десятилетие оставалось более-менее стабильным[67]. Если забота о животных так важна, как это часто сообщает нам пресса, можно представить, что в будущем появятся экологичные производства, на которых счастливые свинки будут резвиться на свободном выпасе. Правда, что-то пока не похоже: в последние годы доля экологичной продукции на рынке свинины заметно снизилась. Из всех видов экологичного мяса свинина представлена хуже всего. На остальные разновидности – говядину, ягнятину, курицу – приходится бóльшая доля по отношению к мясу фабричного производства. Впрочем, даже самая развитая ниша – экобаранина – не превышает и каких-то 3 % от производства всей баранины в целом[68]. Другими словами, здесь прослеживается склонность норвежских потребителей, наиболее заботящихся об этике, сразу переходить в питании на овощи, минуя продукцию экологичного животноводства. Они выбирают либо – либо, есть или не есть, убивать или не убивать.

Так что Лейв знает, о чем говорит, спрашивая:

– Вот Эйрик теперь у нас заправляет, а какой у него выбор? На все экологичные фермерские хозяйства в стране потребителей не хватит.

На мгновение он замолкает. Мы любуемся открывающимся взгляду морским пейзажем. Солнечные лучи, пробивающиеся через прорехи в облаках, напоминают органные трубы, будто небо и море в невероятном сплетении в любую секунду взорвутся мощным крещендо.

– По правде говоря, я не представляю, как можно вести хозяйство «экологично», – добавляет Лейв. – Меня такое не интересует, все равно свиньи так же гадят и копаются в земле, а это в любом случае не особо аппетитно.

Забавно, что Лейв решил сказать это ровно перед входом в свинарник, потому что едва мы переступаем порог, как мне чудом удается подавить рвотный позыв.

К счастью, тошноту вызывает не то, что я вижу: мы стоим еще только у входа. Все дело в запахе. Резкая, проникающая всюду вонь аммиака и ацетона, которая бьет в нос, – я с такой еще никогда не сталкивался.

Должно быть, у меня это на лице написано, потому что Лейв смотрит удивленно.

– Разве пахнет? – кажется, он спрашивает совершенно искренне.

– А вы не чувствуете?

– Во всяком случае, не так, чтобы обращать на это внимание.

Лейв заходит в свинарник почти каждый день на протяжении своих 66 лет. «Наверное, это как-то сказалось на его обонянии», – думаю я. И догадываюсь, что сам он думает совсем иначе: «Приехал тут городской неженка, небось впервые наш воздух вдохнул».

Я прихожу в себя и вспоминаю, зачем приехал. Вот же они, свиньи; точнее, «свиноматки», как я быстро соображаю, их так здесь следует называть. Мы стоим посреди большого помещения с просторными загонами, в каждом с десяток взрослых свиноматок. Множество мясных туш лежит вповалку, образуя большие кучи и чем-то напоминая колонию моржей. Ассоциация только усиливается, когда некоторые из этих продолговатых и коротконогих чудес природы весом почти 300 кг неловко встают. Жалкая борьба с законами природы, часть свиней едва в состоянии подняться. Трудно поверить, что на заре истории эти животные были хорошенькими прыткими кабанчиками.

Протягиваю руку через загородку и чешу одну свиноматку за ухом. Ей, похоже, нравится. Когда я убираю руку, она поднимает и тянет ко мне голову, словно прося – еще!

Свинарник разделен на четыре загона: в одном содержатся основные свиноматки, которые нужны для воспроизведения поголовья, во втором – молодняк, а еще два приспособлены для откормочных свиней. Есть еще и отдельная скотобойня в соседнем строении. В сумме 52 свиноматки дают приплод более чем в тысячу откормочных поросят в год. Внушительное хозяйство, по норвежским меркам, но в других странах оно бы считалось довольно мелким. В Китае самые крупные свинокомплексы многоэтажны. Они вмещают до 30 000 свиноматок, которые в год дают примерно 850 000 поросят[69].

– Удачное время ты выбрал, – произносит Лейв, пока мы идем к следующему загону. Он наклоняется к одному из отсеков и обрывает пуповину крошечного поросенка, ползающего в опилках под боком свиноматки.

Похоже, я приехал в разгар опороса. Загон разделен на 20 отсеков поменьше, и в каждом – по свиноматке, которая либо поросится, либо уже опоросилась, либо ждет скорого опороса. Мы стоим у отсека № 13 и наблюдаем за родами. Свиноматка лежит на боку, стонет и фыркает, а новорожденные поросята неуклюже толкаются у ее сосков. Стороннему взгляду это незаметно, но между ними сейчас разворачивается настоящая борьба. Они сражаются за доступ к вымени и устанавливают иерархию, которая сохранится на всю их короткую жизнь.

Пока Лейв и Эйрик объясняют мне цикл свинокомплекса от осеменения и опороса до откорма и убоя, я слышу утробный приглушенный визг. Кто кричит? Оглядываюсь, но не понимаю, откуда идет звук. Может, это поросенок, который вот-вот родится? Смотрю на Лейва и Эйрика. Они и сами как будто немного сбиты с толку.

– Похоже, одного придавило, – говорит Лейв, заходит в отсек и шлепает свинью по заду.

Та с места не сдвигается. Еще шлепок, второй. Свиноматка и не думает реагировать. Приглушенный вой продолжается, так что на помощь Лейву приходит Эйрик. Вместе они раскачивают тяжелую тушу и наконец вытаскивают из-под нее бедолагу. Лейв осматривает поросенка. Невероятно, но никаких видимых повреждений у него нет. Тогда Лейв небрежно бросает его к братьям и сестрам, сгрудившимся у сосков матери.

Свиноматки нередко теперь задавливают потомство насмерть, а все из-за нового законодательства по защите животных. Раньше на время опороса свинью помещали в специальный станок, который не позволял ей двигаться. На несколько дней она лишалась возможности хоть как-то перемещаться, зато не могла и навалиться на поросят. Понятно, что запрет на обездвиживание задумывался для защиты свиноматок, но для поросят он, без сомнения, обернулся риском мучительной гибели. Да и фермерам свинью подложили.

И вот уже родились 12 поросят, хотя не исключено, что и остальные на подходе. Обычно в помете их бывает 10–15. В наши дни частенько доходит и до 20: скоро это даже может стать проблемой. В норме у свиноматки только 14 сосков, и бывает, что некоторым новорожденным питания не достается вовсе, поскольку поросята моментально выстраивают иерархию. Так что и здесь присутствует борьба за выживание, а детеныши рождаются с острыми клыками. Правда, тут правило «побеждает сильнейший», скорее, заменяется принципом «кто успел, тот и съел». Исследования показывают, что у поросят, родившихся последними, вероятность смерти в два раза выше, чем у тех, кто первым успел добраться к источнику молока. Тем не менее и для последышей не все потеряно: поскольку у поросят нет шерсти, свиноматка детенышей не вылизывает и между ней и потомством не устанавливается такая крепкая связь, какую можно наблюдать у многих других видов. Это позволяет без особого труда перехитрить поросят и отправить их в отсек к другой свиноматке, если там шанс добраться до соска выше.

Маска давит и врезается в кожу на переносице. После нескольких неудачных попыток поправить стягиваю ее на подбородок. Кажется, будто испытываю облегчение, но во рту сразу же пересыхает, а в горле начинает зудеть и першить. Я сглатываю, прокашливаюсь и пытаюсь прочистить горло. Так действуют пары мочи и кала, смешанные с частицами опилок, кожи и следами жизни пылевых клещей, оседающие на слизистых.

Раньше от этого нередко страдали и сами свиньи. У многих развивались хронические заболевания дыхательных путей в результате спертости воздуха в свинарниках. Благодаря новым строгим правилам вентиляции сегодня эта проблема, судя по всему, решена. Мне, правда, повезло меньше. Пытаясь вдохнуть полной грудью, я сначала втянул воздух через нос и сразу почувствовал тошноту почти такую же сильную, как когда мы только вошли.

На опилки выходит и плацента. После рождения двенадцатого поросенка роды свиноматки из отсека № 13 подошли к концу. Такое количество детенышей выделяет свиней из всех парнокопытных, у которых в единовременном приплоде их бывает обычно не больше двух. В этом отношении свиньи больше похожи на собак и кошек, но, в отличие от потомства хищников, новорожденные поросята почти сразу встают на ноги, как это происходит у большинства травоядных. Животные, которым грозит стать добычей хищников, знают: чтобы выжить, нужно двигаться как можно быстрее.

Коровам и овцам обычно требуется хотя бы небольшое родовспоможение от фермеров, но свиньи прекрасно справляются сами, так что Лейву нет нужды ночевать в хлеву в ожидании начала опороса. Впрочем, ему приходится постоянно следить, вышла ли плацента, потому что, если поросята родились, а плаценты на полу нет, значит, какие-то малыши на свет еще не появились. В этом случае Лейву нужно достать их рукой самому.

Лейв берет последнего новорожденного и поднимает его на ладони. Потом засовывает пальцы ему в пасть и раздвигает челюсти.

– Потрогай здесь.

Аккуратно просовываю палец. На ощупь клыки остры, как иглы. Лейв вытаскивает устройство, напоминающее бритву. Раздвигает челюсти поросенка еще шире и вставляет ее в пасть. Всего несколько секунд, и вот уже первый зуб сточен. Лейв поясняет, что поросята при этом совсем не чувствуют боли и что с той же целью можно использовать щипчики для ногтей.

– Хочешь подержать?

Беру поросенка так, чтобы голова оказалась на сгибе моего локтя, а туловище – на предплечье, т. е. почти как младенца. Малютка звуков не издает, но явно страшно напуган. Тельце трясется, под ребрами колотится сердце. Легонько поглаживаю его по спине и под голой кожей ощущаю позвонки. Недели не прошло, как я был с женой в больнице на партнерских родах и на свет появился мой сын. Вероятно, именно поэтому меня охватывает такой прилив нежности к новорожденному поросенку – созданию, напоминающему человека. Пытаюсь стряхнуть наваждение, думая: «Я тебя съем», но не могу это проговорить даже мысленно.

Подобно Алисе в Стране чудес, мне вдруг сложно стало отчетливо различить ребенка и поросенка. Только у Алисы все было ровно наоборот. В сцене на кухне Герцогиня дает Алисе покачать младенца. Та берет его и решает выйти на свежий воздух, но, как только она покидает кухню, младенец вдруг тихонько хрюкает. Алиса всматривается в его лицо и с удивлением замечает, что оно постепенно начинает приобретать черты свиного рыльца: «Алиса уже начала подумывать о том, что с ним делать, когда она вернется домой, как вдруг он опять захрюкал, да так громко, что она перепугалась. Она вгляделась ему в лицо и ясно увидела: это был самый настоящий поросенок! Глупо было бы нести его дальше. Алиса пустила его на землю и очень обрадовалась, увидев, как весело он затрусил прочь»[70][71]. А мне вот опустить пятачка непросто.

– Вид у тебя, как будто домой забрать хочешь, – усмехается Лейв.

Его слова наводят меня на мысли о том, что я читал о Папуа – Новой Гвинее. Нигде свиньи не ценятся так высоко, как там. Там заботятся обо всем приплоде, в том числе о тех поросятах, которые сами бы не выжили. Если в деревне есть кормящие женщины, поросят прикладывают к их груди, как детей.

– У меня жена как раз грудью кормит. Может, и его бы подняли!

Мы смеемся, и, кажется, от той напряженной атмосферы, которая окружала нас во дворе, не осталось и следа.

– Вопрос только, что вы через полгода с ним делать будете, – отвечает Лейв.

И он, разумеется, прав. При рождении поросенок весит в три раза меньше младенца. Через шестнадцать недель младенец весит около 7 кг. Поросенок в то же время переваливает за 70 кг. Как раз с такой скоростью набирал вес питомец, которого завели Стив Дженкинс и Дерек Уолтер из Канады, – взрослый полугодовалый минипиг, как они думали. Очень скоро стало очевидно, что их нагло надули. Через год вес свинки подбирался уже к 200 кг. Тем не менее пара настолько привязалась к своей Эстер, что не могла не оставить ее у себя: теперь 285-килограммовая свиноматка живет у них в гостиной[72]. Спрашиваю Лейва и Эйрика, брали ли они когда-нибудь поросенка в дом как питомца, чтобы поиграть с ним.

– Свиньи для нас – домашний скот. Не надо с ними миндальничать, – получаю прагматичный ответ.

Сентиментальный настрой вдруг куда-то улетучивается. «Домашний скот»? А что, собственно, отличает сельскохозяйственных животных от питомцев? Это все, конечно, тонкости языка, социальные условности, только и всего, однако замечание Лейва обнажает что-то куда более важное. То, для чего мы используем животных, влияет на то, как мы их классифицируем, а то, как мы их классифицируем, определяет то, как с ними обращаемся. Из-за одного лишь слова мы можем превратить свиней в единицу промышленного производства, перестать видеть в них живых существ, – есть их, наконец.

Опустив поросенка на пол, замечаю одного из его братьев. Будучи раза в два меньше остальных, он беспомощно копошится в углу отсека.

– Из этого, похоже, ничего не выйдет, – говорит Лейв. В его голосе проскальзывает нотка сочувствия.

Далёко от Ярена до Новой Гвинеи.

По дороге домой за рулем то и делаю кашляю, будто все еще вдыхаю свиной дух. Сворачиваю на заправку купить бутылку воды. Пока расплачиваюсь, замечаю недвусмысленное выражение лица продавщицы. Хорошо ее понимаю: очевидно, что я весь провонял. Открываю бутылку, выходя из автоматических дверей, и тут же залпом выпиваю. Чувствую себя получше, но в горле все еще першит, и при каждом сглатывании ощущаю навязчивый привкус. Хочется выйти на свежий воздух, вдохнуть поглубже, проветриться.

Уезжая с фермы, я договорился с хозяевами, что буду еще не раз сюда возвращаться, поскольку хочу получше узнать свиней и научиться за ними ухаживать. А передышка нужна, чтобы совершить экскурс в те времена, когда люди и свиньи еще жили под открытым небом. Если и был когда-то намек на равенство между нами, то только тогда. Ехать предстоит совсем недалеко – немного на север по той же равнине.

Глава 5

Сами себя одомашнили

С клоны скалы поросли дубами, нависающими над входом в темнеющую пещеру. Она не слишком велика: три метра в высоту, пять в ширину и девять в глубину. И тем не менее пещера Вистехула в Северном Ярене дает наилучшее представление о жизни пещерных людей в Норвегии. Проход настолько округлый и правильный, а сама пещера так удачно расположена у южного края песчаного берега, что она кажется рукотворной. Гигантская плита сверху образует над входом защитный козырек, в свою очередь не давая усомниться в этом. Однако единственное, к чему приложил здесь руку человек, – стриженый газон и информационный стенд у тропинки. Сотни тысяч лет в морских водах о скалу бились песок и осадочные породы, затем море отступило и пришли люди.

С тех времен, как первые люди поселились к северу отсюда, на острове Реннесой, до того, как они нашли пещеру в местечке Висте, прошло поразительно много времени – около 3000 лет, а ведь на машине это расстояние проезжается за каких-нибудь полчаса. Эти стены стали первобытным людям домом на следующие 8000 лет[73]. Наши предки охотились и ловили рыбу, спали и рожали детей, и все это по соседству с фауной и при климатических условиях, сильно отличающихся от современных.

Одинокая чайка ловит воздушный поток над дубами. Остальные птицы выискивают что-то в поле неподалеку. На сегодняшний день эти «морские крысы» – едва ли не единственные дикие создания здесь. Когда археологи стали проводить первые исследования в пещере Вистехула в самом начале ХХ в., выяснилось, что местный видовой состав был когда-то совсем иным. После древних обитателей остались кости более чем 50 различных видов животных, в том числе рыб. Поскольку уносить мусор в специально отведенные для этого места наши предки еще не научились, кости и раковины они бросали прямо на землю там, где ходили и спали. Когда археологи приступили к работе, они обнаружили, что пещера представляет собой целый склад доисторических пищевых отходов. Глубина культурного слоя оценивалась более чем в 1,6 м. А если бы в начале прошлого века местный фермер не выгреб значительную часть ценных исторических остатков, чтобы раскидать их по полю и удобрить почву, слой был бы еще больше. И все же находки предоставляют уникальную информацию о пищевых привычках людей на протяжении тысячелетий.

В море они добывали моллюсков, рыбу и тюленье мясо, а на суше ели все подряд от лосей и оленей до медведей, лисиц и рысей. Правда, одним животным люди здесь питались чаще всего: свиньей. Свинина составляла столь значимую часть их рациона, что было бы верно определить обитателей пещеры Вистехула как охотников именно на кабанов. Тот же рацион характерен для людей каменного века на большей части освободившейся от ледника Евразии. Все ели свинину – и в больших количествах.

В эволюции человека интенсификацию охоты на кабанов можно считать столь же знаковой вехой, что и появление человека разумного. Хотя есть единичные свидетельства добычи одной-двух свиней древними людьми, в целом все указывает на то, что в начале эволюционного пути они этим не занимались. Неандертальцы на кабанов не охотились, смекалки не хватало. То же касается и других древних гоминид[74]. Объясняется это тем, что охота на кабана сопряжена с рядом опасностей и требуется хорошенько пораскинуть мозгами, чтобы избежать их. Мчащийся во всю прыть вепрь способен развивать скорость до 50 км/ч, т. е. значительно большую, чем могут большинство пород собак. К тому же, чувствуя опасность, кабаны, как известно, становятся очень агрессивными. Не дает охотникам расслабиться и тот факт, что нападающий вепрь умело преследует жертву. За тысячи лет немало родов было прервано, а еще больше охотников ковыляли домой с пустыми руками, получив увечья. Наряду с другими животными – львами, мамонтами и носорогами, – охотиться на которых было рискованно, на протяжении большей части истории человека кабанов не трогали. Потом что-то в одночасье изменилось. Люди научились согласовывать хитроумные действия, делать оружие и инструменты намного искуснее, чем прежде. Такой когнитивный скачок нарушил баланс сил: охота началась.

В короткие сроки люди истребили бóльшую часть европейской мегафауны, к которой относились пещерные медведи, мамонты, носороги и львы. Около 17 000 лет назад эти животные исчезли с американского континента. Со временем был истреблен почти весь крупный рогатый скот Евразии (предки современных коров), та же участь постигла большинство диких лошадей. При этом для кабанов человек никогда серьезной угрозы не представлял. Благодаря биологическому разнообразию и способности к адаптации популяция кабанов почти всегда оставалась многочисленной, где бы они ни жили. Однако большую численность свиных костей на территории памятников каменного века, таких как пещера Вистехула, нельзя объяснить просто тем, что животных там было много. Похоже, раз поняв принцип, люди освоили охоту на кабанов с использованием более совершенных орудий. Чтобы поймать лося, оленя или медведя, нужно много времени и сил. Животных требовалось выследить, загнать на большой территории, а потом долго тащить домой добычу. С кабанами все было иначе. Из-за всеядности свиней легко было приманить падалью и прочими отбросами, которые для них оставляли неподалеку. Вполне возможно, что на них охотились, по большей части почти не отходя от пещеры[75]. Мясо и потроха надо было есть сразу же, потому что заготавливать их еще не научились. Шкуру наши предки сдирали и скребли каменными орудиями. Из нее они шили одежду, обувь, мешки и котомки с помощью игл, которые изготавливали из костей. Из них же делали рыболовные крючки и наконечники стрел, при помощи которых охотились на новую добычу, и круг замыкался.

Я ступаю на грязный пол пещеры. Здесь сыро, вернее даже мокро, и мне приходится перепрыгивать большие лужи, чтобы не замочить ноги. Стены покрывает слой водорослей, они остаются темной полоской под ногтями, когда я провожу по камням пальцами. Не такое уж и гостеприимное место, как казалось на первый взгляд. Впрочем, не мне, норвежцу XXI в., судить о ее удобстве.

Помимо прочего археологи нашли здесь останки человека – мальчика 14 лет. Он был одним из тех первопроходцев, что пришли сюда примерно 8000 лет назад. Его обнаружили в самой глубине пещеры, где стены, смыкаясь с полом, образуют тупик. Это самый древний из полных скелетов, когда-либо найденных в Норвегии. Нетрудно представить сцены его жизни, но, делая это, наблюдаешь за ним, будто за животным. Его повадки, бесшумные движения – словно постоянно нажата кнопка «Без звука». Пусть здесь речь идет не о языке и развитом мышлении, можно получить представление о его мировоззрении. Для этого нужно взглянуть на находки эпохи каменного века из других мест.

Наиболее богатые коллекции находок тех времен относятся к пещерам Шове и Ласко во Франции и пещере Альтамира в Испании. Там на стенах встречаются не только отпечатки нескольких ладоней, но и изображения животных. Только животных. Эта черта характерна для искусства тех времен вне зависимости от региона. Отношение к животным определило бытие тех людей. Они сообща охотились на одних животных, а для других сами нередко становились добычей. В результате такой двусторонней связи люди уважали и воспевали многих обитателей равнин и лесов, им даже поклонялись. Животные жили и умирали, в восприятии людей они становились богами и духами. Некоторых наши предки подчиняли, другим подчинялись сами. Именно такая жизнь, такое положение в царстве животных были для нас естественны изначально.

Тотемизм, как часто называют такие верования, возможно, лучше всего изучен на основе культурных стереотипов представителей племен Северной Америки, где тотемные столбы образно изображают иерархию животного царства. При этом, по сути, в подобных воззрениях коренных американцев нет ничего, что не встречалось бы в других местах. Есть все основания считать, что тотемизм был самой распространенной формой религии, когда-либо существовавшей на земле.

Датировать рисунки каменного века оказалось безнадежно трудной задачей. Прежде считали, что возраст наиболее древних петроглифов – тех, что обнаружены во Франции и Испании, – составляет 30 000 лет. Все изменилось, когда в 2012 г. группа археологов провела новый анализ пигмента со стены в индонезийской пещере, расположенной на острове Сулавеси. В итоге пришлось пересматривать все наши представления о расселении человека разумного по планете. Выяснилось, что рисунок, возраст которого до этого оценивали в 17 000 лет, на самом деле гораздо древнее: ему 43 900 лет[76]. Ни о какой свинье на рисунке речь, конечно, не идет, для этого еще слишком рано. На нем изображено животное, относящееся к бабируссам – роду из семейства свиных, представителей которого легко узнать по длинным загнутым бивням. По ошибке их можно спутать с чем-то вроде рогов, и, видимо, именно из-за такой внешней схожести в норвежском и английском языках эти животные получили название «оленьи свиньи» (hjortesvin и pig-deer соответственно). Клыки у бабирусс загибаются вверх и назад так, что могут врастать кончиками в кожу лба. Это исключительный случай, ни одно другое животное эволюция не одарила такой особенностью.

Нет сомнений, что и в других регионах планеты свиньи были частью жизни людей. Это подтверждают пищевые остатки. Тем не менее в изображении бабируссы в Индонезии есть нечто особенное. Если и есть у искусства первого периода каменного века, палеолита, общая черта, так это то, что свиней тогда не изображали. То, какие животные из тех, на которых древние люди охотились и от которых спасались бегством, появлялись на стенах пещер, зависело не столько от того, чье мясо наши предки ели, сколько от того, кто их восхищал и кому они придавали наибольшее мистическое значение. Как правило, это были крупные хищники, о чем свидетельствуют петроглифы, ритуальное расположение скелетов и черепов животных, украшения и резные фигурки. Однако по мере того, как многие представители мегафауны встречались все реже и исчезали, мы начали восхищаться и самыми крупными из травоядных. То, как стали изображать на стенах пещер лошадей и оленей, без сомнения, говорит о том, что в них разглядели грацию и духовную значимость.

Сложно сказать, почему свиньи в каменном веке такого признания не получили. Может статься, что их недооценивали уже тогда из-за неприглядного внешнего вида? Или человек не стал их превозносить просто потому, что охота на кабанов не представляла особой трудности? Как и во многих других аспектах нашей далекой истории, нам остается только задавать вопросы и строить догадки. И все же повсеместное отсутствие изображений свиней в европейской наскальной живописи позволяет прийти к важному выводу: уже тогда свиней не считали животными, достойными внимания.

Впрочем, вскоре свинье представился шанс взять реванш. Буквально с горсткой других видов они смели всю тотемную культуру и низвергли пиетет, с которым раньше мы относились к крупным животным. Все дело в том, что в отличие от большинства других видов свиней одомашнили. Это изменило мир до неузнаваемости, и мало в каких областях трансформация стала заметна раньше, чем в отношениях между людьми и животными.

До сих пор остается загадкой, как и почему это, собственно, произошло, но около 11 000 лет назад люди, проживавшие в так называемом Плодородном полумесяце (регионе, расположенном на территории современной Турции и Ближнего Востока), начали возделывать землю и разводить диких животных. Благодаря сельскохозяйственной революции человек отошел от природы к культуре, хотя этот неравномерный процесс растянулся на тысячи лет. Переоценить его значение трудно. Развитие земледелия привело к оседлому образу жизни. Сначала семьи жили порознь, потом стали объединяться в соседские общины и селения, затем возникли города и цивилизации. Наконец, появились государства и империи, развивались письменность, институты власти, различные религии, экономика, промышленность, потребление. С точки зрения макроистории именно переход к аграрному обществу стал основной предпосылкой к тому экологическому тупику, из которого теперь мы тщетно пытаемся выбраться. Некоторое утешение состоит в том, что действовали мы, судя по всему, неосознанно. Один из ярких примеров – одомашнивание свиньи. В случае с коровами, овцами, козами и лошадьми это был планомерный процесс, однако ничто не указывает на то, что со свиньями мы поступали сходным образом.

В том, что касается животных, считающихся сегодня домашними, больше всего удивляет их малое число. Так или иначе на протяжении долгого времени человек приручал чуть ли не всех крупных млекопитающих, однако одомашнить в итоге удалось совсем немногих.

Здесь следует пояснить приведенные понятия. Слово «приручать» довольно часто используют в качестве синонима термина «одомашнивать», но в нашем случае надо провести между ними четкую границу. Если детеныша забирают у матери, растят и учат не бояться людей, его приручают, а когда цель заключается в «одомашнивании» животного, процесс требует гораздо больших усилий. Во всяком случае, если делать это по старинке. Сначала необходимо приручить несколько особей обоих полов, причем взять их нужно из разных стад, чтобы они могли давать здоровое потомство. Затем надо следить, чтобы у животных не взыграли инстинкты и они не сбежали при достижении половой зрелости. Если с этими задачами все в порядке, наступает самый сложный этап, на котором пошли прахом многие попытки: должно произойти спаривание. Необходимо, чтобы обе особи были на это настроены, случка – дело добровольное. Если и это препятствие преодолено и процесс получилось повторить достаточно много раз, чтобы у животных начали проявляться черты, отличающие их от диких собратьев, цель можно считать в известной степени достигнутой.

Здесь, правда, возникает резонный вопрос: и что с этим животным теперь делать? Предположим, у вас есть жирафы. Любопытно, конечно, но выполняют ли они какую-то работу или, может, представляют экономическую ценность, так что другие тоже захотят иметь жирафов? Будут ли ваши потомки продолжать этот путь? Вероятно, нет. В этом может заключаться один из ответов на вопрос, почему многие виды животных не стоят у нас в стойлах и не спят в изножье кровати, что, правда, не объясняет, почему мы одомашнили волка, а не медведя, тура – а не благородного оленя, европейскую дикую лошадь – а не зебру.

Животное можно считать одомашненным, если человек полностью контролирует его размножение, кормление и территорию обитания. Что касается хищников, нам за все время удалось получить такой контроль только над кошками и собаками. С травоядными ситуация лучше. Скорее всего, люди пытались приручить все 148 видов обитающих на планете крупных наземных травоядных млекопитающих, и всего в 14 случаях нам сопутствовал успех. Только пять животных одомашнены по всему миру: муфлон (предок овцы), безоаровый козел (предок козы), тур (коровы), тарпан (лошади) и кабан (свиньи). Остальные девять – это одногорбый и двугорбый верблюды, лама, осел, северный олень, буйвол, як, а также бантенг и гаур (представители рода настоящих быков)[77]. Некоторым, возможно, список покажется неполным без азиатского слона, но слонов не одомашнивали. Отдельных особей обычно ловят в дикой природе и выращивают – так поступил и Ганнибал, взяв африканских слонов в легендарный военный поход через Альпы в 218 г. до н. э.[78] Многое указывает на то, что слонов получилось бы одомашнить, если бы за дело взялись всерьез. У них есть кое-что общее c названными чуть ранее видами. Это стадные животные, имеющие черты, которые сопутствуют социальному поведению: доверчивость и умение подчиняться. Должно быть, это ключевой фактор, влияющий на успех одомашнивания. Он же объясняет, почему кошки не так уж хороши в качестве питомцев, как можно было бы думать, судя по их популярности[79]. Со слонами же у нас никогда ничего не получалось. Объяснений этому может быть множество, но два фактора выделяются особо: едят они очень много, а растут очень медленно. Экономически получается невыгодно.

Отцу евгеники Фрэнсису Гальтону удалось выявить ключевые условия, которые необходимы для самой возможности одомашнивания животных. Всего таких условий насчитывалось шесть, и, по мысли Гальтона, если вид не удовлетворял хотя бы одному из них, ему было суждено навсегда остаться диким[80]. Помимо уже перечисленных факторов, агрессивность животного должна быть умеренной, а это исключает почти всех хищников, но и со слишком пугливыми ничего не получится, что вычеркивает бóльшую часть представителей семейства оленевых[81]. Если мысленно перебрать оставшихся представителей царства животных, окажется, что более или менее удовлетворяющие всем условиям виды – это и есть те немногие, кого одомашнили в незапамятные времена[82]. Поскольку с кабанами людям сопутствовал успех, легко предположить, что они соответствуют всем условиям Гальтона. Тем не менее это не так. У свиней нет принципиально важного свойства, присущего прочим домашним животным: они не представляют двойной ценности. Другие еще дают молоко, шерсть или яйца, тогда как свиньи – источник одного лишь мяса. Причем это странно, потому как наличие 14 сосков не оставляет сомнений в том, что свиньи вырабатывают много молока, которое по питательности почти не уступает коровьему, хотя процент жирности у него выше, а само оно более водянистое. Так почему у нас не принято наслаждаться стаканчиком холодного свиного молока за ужином?

Дело в том, что доить свиней опасно. Кормящие детенышей свиноматки все время настороже и могут внезапно броситься на любого, кто подойдет слишком близко. Козы тоже не любят дойку, но если разъяренная коза может оставить разве что синяк, свинья способна убить. Если она вгрызется зубами в голый участок кожи, по меньшей мере понадобится неотложная медицинская помощь. Видимо, эти знания в процессе одомашнивания нам достались дорогой ценой. А те, кому добыть свиное молоко все же удавалось, видимо, подметили еще одно свойство, которое есть и у женского молока: лактация естественным образом снижает вероятность нового зачатия. Вот коровы, например, могут одновременно носить новый плод и кормить теленка, а у свиней либо одно, либо другое. К тому же трудно выдаивать молоко из 14 сосков, каждый из которых выделяет его совсем немного. В общем, овчинка выделки не стоит. Это подтверждает и нидерландский свиновод Эрик Стенинк. В результате кропотливого труда ему и десятку его помощников удалось надоить достаточно свиного молока, чтобы изготовить несколько головок сыра. Килограмм такого сыра продавали за 2300 долл.[83] Напрашивается вопрос: а зачем вообще тогда было одомашнивать свиней? И почему в итоге вышло так удачно? Чтобы ответить на этот вопрос, нужно вернуться к самым истокам: на Анатолийское плоскогорье 11 000 лет назад.

История вполне в духе приключений Индианы Джонса произошла в 1991 г. в Юго-Восточной Турции, когда во время раскопок американские археологи обнаружили остатки ранненеолитического поселения Халлан-Чеми. Исследователи поспешили взяться за дело, когда турецкие власти объявили о начале строительства в Анатолии новой плотины. Планировалось объединить русла нескольких рек, в результате чего у подножия Таврского хребта образовалось бы озеро. В короткие сроки вода затопила бы весь район и несколько недавно открытых археологами, но еще не исследованных поселений были бы безвозвратно утрачены. Время работало против ученых. К тому же дело осложнялось еще одним немаловажным фактором: в том районе вели боевые действия курдские партизанские отряды, у которых постоянно возникали стычки с турецкими войсками. Так что копать выжженные солнцем каменистые почвы археологам приходилось под шум боевой техники, патрулирующей дороги[84]. Вскоре на поверхности показались очертания целого комплекса округлых жилищ, что было редкостью. Важнейший вопрос состоял в том, был Халлан-Чеми одним из первых поселений оседлых охотников и собирателей или представлял собой пример селения ранних земледельцев. Оказалось, ни то ни другое.

Несомненно, жившие здесь люди были охотниками и собирателями, а свинина составляла основу их рациона. Археологи провели лабораторное исследование образцов костей животных, и ничто не указывало на то, что они принадлежали одомашненному скоту. Признаками послужили бы укороченные рыла, изменения в коренных зубах и уменьшение размеров тела, но этого не наблюдалось, так что свиньи в Халлан-Чеми совершенно точно были дикими – или все-таки нет?

При изучении костей постепенно стала вырисовываться странная закономерность: большинство особей оказались самцами. К тому же почти всех можно было отнести к молодняку. Вряд ли это было простым совпадением: модель будто в точности перенесли из современного хозяйства, откормочных хряков отправляли на убой, а самок оставляли для увеличения поголовья. Очевидно, что популяцию этих кабанов контролировали люди. Иными словами, археологи обнаружили свидетельства раннего этапа одомашнивания, который должен был закончиться приобретением животными характерных черт, отличающих их от диких сородичей[85]. То была громкая находка сразу по двум причинам: во-первых, стало ясно, что свиней одомашнили на 2000 лет раньше, чем предполагалось ранее, а во-вторых, это перевернуло все наши представления о том, как происходил переход от охоты и собирательства к производящему хозяйству. Ученые были убеждены, что сначала люди окультурили растения, а затем одомашнили животных, однако в Халлан-Чеми нет никаких признаков возделывания земли. Вместо этого археологи обнаружили следы диких растений, таких как зерновые, бобовые, миндаль и фисташка. Халлан-Чеми представлял собой переходное общество, не похожее ни на какие другие[86].

Впрочем, в Норвегии, да и в целом в Северной Европе, нет никаких свидетельств одомашнивания животных. Чтобы процесс можно было назвать успешным, возьмем, скажем, кабана, требовались последовательные усилия многих поколений на протяжении сотен лет, поэтому не исключено, что и люди из пещеры Вистехула этим занимались. Однако Вистехула, хотя и использовалась, как и другие известные поселения каменного века на территории Норвегии, на протяжении весьма и весьма длительного времени, служила лишь перевалочным пунктом для охотников и собирателей. Такой кочевой образ жизни не был совместим с разведением домашнего скота, например свиней.

Свинья оказалась последним из крупных сельскохозяйственных животных, попавших в Норвегию. Наиболее древние останки найдены на стоянке Рускенесет в Фана, районе города Берген, и относятся к 1500–1400 гг. до н. э. К тому времени кур, овец и коз в стране держали уже больше тысячи лет.

История отношений между людьми и свиньями в Вистехуле могла развиваться совсем иначе, чем в Халлан-Чеми. Должно быть, в обоих местах заметили в поведении кабанов что-то, что отличало их от других животных. Рядом с людьми жили как крупные хищники, которые могли подкрасться и растерзать, так и травоядные животные, которые к человеку никогда интереса не проявляли, ни в хорошем смысле, ни в плохом. С кабанами все было иначе. Они могли быть опасны, подобно хищникам, но особой угрозы не представляли, так как становились агрессивными, только когда чувствовали страх или понимали, что за ними охотятся. Кабаны, скорее, выбрали тактику паразитирования. Особи с меньшим врожденным страхом перед людьми постепенно стали подходить ближе, а более пугливые предпочитали держаться подальше. Самых агрессивных люди убивали ради собственной безопасности. Таким образом, произошел естественный отбор особей, которые лучше других уживались с людьми. Это привело к необычной форме сосуществования кабанов и людей в Вистехуле: свиньи искали чем поживиться в пищевых отходах, а люди их изредка закалывали. Неизвестно, сколько прошло времени до того, как обитатели Халлан-Чеми взялись за активное одомашнивание. Примерно 11 000 лет назад взаимоотношения людей и кабанов должны были сложиться настолько прочно, что жители Халлан-Чеми – сами не до конца понимая зачем – все внимательнее стали следить за миграцией и размножением кабанов. Вероятно, наблюдали в основном за группами самок с детенышами – за ними присматривали и их подкармливали, тогда как дикие и более непредсказуемые самцы примыкали к ним только в период спаривания.

Процесс представляется таким взаимовыгодным и, по сути, случайным, что было бы верно сказать: свиньи сами себя одомашнили[87]. Эта версия лучше всего объясняет разницу в количестве доместикаций. Коров одомашнили дважды: один раз на Ближнем Востоке, в том самом Плодородном полумесяце, а другой раз в Индии. Овцы, козы и лошади прошли доместикацию, скорее всего, лишь однажды, но затем в качестве скота распространились по всему земному шару. А вот свиней одомашнивали и в Турции, и в Южной Европе, и в Индии, и в Юго-Восточной Азии, и дважды в Китае[88]. Вполне вероятно, что и этот список неполный.

Что и говорить, многое изменилось с тех пор, как мы ловили вепрей в лесу, и сегодня мы видим свинину в виде обработанного мяса в витрине-холодильнике или вакуумной упаковке. И дело не только в широкой доступности мяса. Как мы изменили животных почти до неузнаваемости, сделав из диких зверей промышленное сырье, так и они изменили нас.

Общины охотников и собирателей вели относительно мирную жизнь, заметного социального неравенства не было. Люди расселялись по большим территориям и почти не контактировали с членами соседних общин. Отношения, скорее, выстраивались с животными. Вероятно, мы чувствовали единение с ними. Они уже не были для нас чужаками: в русле тотемизма в животных видели воплощение неподвластных человеку сил природы. Впрочем, по мере интенсификации одомашнивания такая картина мира претерпевала трансформацию.

Подчинив себе животных, человек стал видеть себя не «одним из всех», а «господином над всеми». Это нашло явное отражение в новых духовных представлениях: сначала в мифологии, где человек занимал все более значимое место, а потом и в мировых религиях с их образом всесильного бога, по чьему подобию мы были созданы. Нигде новые воззрения не находят более яркого выражения, чем в Книге Бытия, где Господь говорит: «…и владычествуйте над рыбами морскими, и над птицами небесными, и над всяким животным, пресмыкающимся по земле»[89][90]. И мы, конечно, последовали слову Божьему.

Глава 6

Не на одной волне

Неделя в Ярене выдалась необычная. Погода стоит жаркая, за 30 ℃. Крылья ветряных мельниц неподвижны, а берег усеян выброшенными морем водорослями и медузами. Похоже, лето в этом году особенно расстаралось, но нет-нет да и задумаешься, что у такой погоды есть и другое объяснение – более зловещее и значимое. Кто-то, наверное, считает, что яренцы в меньшей степени ощущают изменения климата, чем другие норвежцы, – не потому, что местным фермерам свойственна бóльшая стойкость духа, а потому, что для Ярена всегда были привычны условия, наступления которых в ближайшие годы опасаются в других регионах страны: мягкие зимы и дождливые лета. Отсутствие ярко выраженных времен года стало здесь главной предпосылкой высокой урожайности. Землю можно начинать обрабатывать еще ранней весной, а период вегетации длится до конца осени. Правда, в последние пару лет погода преподносит фермерам сюрпризы, и сильнее всего это чувствуется в свинарниках. В жару в них ощущаешь себя как в парилке, так что теперь Лейв внимательно осматривает вентиляционный люк в потолке, почесывая лоб козырьком кепки.

– Как бы хорошо вентиляция ни работала, внутри не прохладнее, чем снаружи, – говорит он.

Не самые подходящие условия для животных, не способных потеть. Не на пользу им и то, что здесь нет луж или грязевых ям, где можно было бы охладиться. Свиньям угрожает перегрев и тепловой удар. Если условия станут невыносимыми, нагрузка на сердечно-сосудистую и дыхательную системы может их убить.

– В том году еще хуже было. Если так и дальше продолжится, придется мне что-то придумывать.

Лейв размышляет, не установить ли на потолке разбрызгиватель, который бы поливал свиней водой, когда становится слишком душно. Сейчас им остается только довольствоваться постоянным проветриванием и лежать в своих отсеках.

– Пока животные лежат себе спокойно и не волнуются, ничего с ними не случится, – объясняет Лейв.

«Неплохо же этим свиньям!» – думается мне. А нам каково?

Вопрос непраздный. Недавно я слушал последний доклад Межправительственной группы экспертов по изменению климата (МГЭИК) ООН. Его готовили ученые из 52 стран на основе 7000 исследований, а основная идея уже успела навязнуть в зубах: ешьте меньше мяса. Иначе нам не справиться[91]. Из всех парниковых газов, выбрасываемых в атмосферу по вине человека, 14,5 % приходятся на скот. Это примерно равно суммарным выбросам транспорта всей планеты, т. е. всех автомобилей, кораблей, автобусов, грузовиков и самолетов, вместе взятых[92]. Вполне очевидна важность гуманного отношения к животным, но когда то, что мы едим, ставит под угрозу будущее наших детей, разумным было бы признать, что проблема переходит уже на совсем другой уровень. Значит ли это, что на вопрос, сколько еще мы сможем есть мясо со спокойной душой, ответом будет «нисколько»?

При обсуждении потребления мяса и изменения климата находится столько подводных камней и аспектов, которые необходимо учитывать, что у многих просто опускаются руки. Более того, споры вокруг влияния сельскохозяйственных животных на климат, похоже, связаны все с теми же острыми углами, что и дискуссии о защите животных: из исследований сложно исключить конфликт интересов. Авторитетнейший специалист по аграрным исследованиям в Норвегии Рейдар Альмос однажды в ходе полемики с Ханной-Леной Дальгрен, популяризирующей вегетарианство и ведущей блог о питании, выразился по этому поводу так: «Из-за своей зашоренности новые веганские секты в вопросе климатических изменений сами приносят много вреда»[93]. Альмос мог бы и дальше говорить, что на животных приходится меньше половины суммарных выбросов от сельского хозяйства Норвегии, но, на его беду, данные были проверены сайтом Faktisk.no, который признал утверждение Альмоса «на деле полностью ошибочным»[94]. Из парниковых газов, выделяемых аграрным сектором Норвегии, – а это 8,6 % от всех выбросов в Норвегии – на животных приходится 72 %[95]. Так что животные действительно представляют собой значительную часть проблемы.

В том, что касается мясной промышленности и ее влияния на климат, как известно, большим камнем преткновения становится корова. То ее одну на фоне других животных обвиняют во всех грехах, то превозносят как спасительницу всего и вся. Такой неожиданный переход от «коровы отпущения» к надежде для нашего климата появился не на пустом месте. Некоторые исследования показывают, что буренки на выпасе, в противовес коровам, которым дают комбикорм и силос (сочные корма, которые заквашивают в рулонах или силосных башнях), могут положительно влиять на содержание углекислого газа, СО_2, накапливающегося в местах их разведения[96]. Разгадка же кроется в том, что благодаря жвачным животным, которых выпускают на пастбище, стимулируется рост корней травы вглубь и растения поглощают намного больше углекислого газа, чем трава, которую заготавливают на корм животным механическим путем.

Впрочем, здесь все равно много веских «но». Начнем с того, что лишь ничтожная доля жвачных во всем мире пасется таким образом. Даже в Норвегии, где коров и овец относительно часто выпускают на пастбища, бóльшая часть их рациона состоит из силоса и комбикорма. Кроме того, жвачные животные, поедающие много травы, выделяют больше метана – газа, попадающего в атмосферу и разрушительно влияющего на климат, а потому увеличение выбросов метана просто-напросто нивелирует пользу от выпаса на природе[97]. Наконец, лишь в нескольких странах сокращать выбросы углекислого газа подобным образом было бы безопасно. Связано это с тем, что длительная засуха может погубить корни, а это моментально превратит пресловутый газ в экологическую бомбу. То же самое произойдет, если территории пастбищ начнут использовать для других целей, например выращивания овощей или строительства. Следовательно, этот тип животноводства требует более строгого надзора за использованием земельных угодий, чем существующий сегодня в большинстве стран[98].

Норвегию часто приводят в пример как страну, где созданы особенно благоприятные условия для выпаса жвачных животных. Мест, пригодных для овощеводства, здесь не так много, а климат достаточно влажный, чтобы не возникала угроза пересыхания почвы. Тем не менее, хотя Норвегия и представляется одной из самых подходящих для этого стран, далеко не факт, что жвачные здесь смогут изменить что-то к лучшему в плане климата. Во всяком случае, пока в качестве более реальной альтернативы видится взращивание лесов. Да, если норвежские пастбища отдать под леса, в год они будут поглощать на 1,03 т углекислого газа больше с каждого гектара[99]. В общем, пока все указывает на то, что для климата от коров одни беды.

К счастью, со свиньями дела обстоят проще. Поскольку свиньи не относятся к жвачным животным, они ни траву не едят, ни метан не выделяют. Правда, свиньям дают комбикорм – исключительно комбикорм, а у этого, разумеется, есть свои минусы. Комбикорм по большей части состоит из импортной сои, которую выращивают преимущественно на месте древних реликтовых дождевых лесов Бразилии. Впрочем, вся ввозимая в Норвегию соя теперь имеет экологический сертификат, подтверждающий, что она была выращена в регионах, где не было вырубок позднее 2004 г. Тем не менее, поскольку для производства норвежских продуктов питания задействовано целых 1900 км^2 бразильских земель, а это около 10 000 местных хозяйств, получается, что Норвегия создает существенную нагрузку на эту отрасль, а значит, приводит к расширению вырубки в Бразилии дождевых лесов[100].

Норвежские свиньи едят несравнимо меньше импортной сои, чем коровы, не говоря уже о рыбе на фермах. Ни одна норвежская отрасль промышленности не создает больше угрозы бразильским дождевым лесам, чем рыбоводство. Из всего объема ежегодно импортируемой в Норвегию сои (а это около миллиона тонн) 80 % направляется на корм для рыб[101]. Фураж для свиней содержит несколько больше сои, чем комбикорм для овец и коров, а в мире в целом бóльшая часть соевого производства Бразилии приходится именно на свиноводческую промышленность. (В 2012 г. 66 % бразильской экспортной сои закупил Китай – крупнейшая свиноводческая держава.) И все равно свиньи явно наносят окружающей среде меньший ущерб парниковыми газами, чем коровы и овцы[102].

Чтобы понять, производство какого типа мяса несет наименьший вред экологии, полезно сравнить расчеты выделения парниковых газов в мясной промышленности с показателями бобовых и соевого сыра тофу – наиболее распространенных растительных заменителей животного белка. Каждые 50 г белка в последних сопряжено с выбросом 0,4 кг и 1 кг эквивалентов углекислого газа соответственно. И конечно, главными загрязнителями предсказуемо оказываются не они. Для сравнения, на 50 г белка из мяса крупного рогатого скота приходится 17,7 кг СО_2. На втором месте идет ягнятина с показателем выбросов 9,9 кг, а замыкает тройку сыр – 5,4 кг. И вот только после них очередь доходит до свинины, показатель которой составляет 3,8 кг эквивалентов углекислого газа. Конечно, еще меньшую нагрузку на окружающую среду оказывает производство куриного мяса и яиц – 2,9 кг и 2,1 кг СО_2 соответственно, однако, как мы видим, ветчинная нарезка все равно для природы безопаснее коровьих и козьих сыров[103]. Воистину, рацион любителя свинины куда лучше для планеты, чем вегетарианская диета, включающая сыры.

Так что же, неужели можно выдохнуть и расслабиться? Температура снизилась на 15 ℃, и вскоре должны зарядить дожди. В южные и западные регионы Норвегии вернулось лето, типичное для этих мест.

Сегодня на мне уже обычный зеленый комбинезон на ковбойский манер – воспринимаю это как знак доверия. Больше никаких масок, защитных костюмов и латексных перчаток. Наконец-то я стал своим – обычный рабочий на ферме, а не угроза из внешнего мира, не потенциальный источник опасных микробов, способный перезаражать все стадо, и не фанатик, пробравшийся сюда, чтобы открыть обществу глаза на ужасы норвежского свиноводства. Тут и без меня уже постарались, потому как если и есть сейчас тема, обсуждаемая всей норвежской общественностью, так это то, как плохо живется нашим свиньям.

Вскоре после моего прошлого приезда на ферму в эфир центрального телеканала NRK вышел выпуск документальной программы «На злобу дня» (Brennpunkt) под названием «Тайны свиноводческих хозяйств» (Griseindustriens hemmeligheter). Автор фильма, Норун Хёуген, пять лет прожила под чужим именем. Она ездила по всей стране со скрытой камерой и выдавала себя за будущего свиновода, желающего сначала набраться опыта на действующих хозяйствах. Многие фермы, которые она посещала, расположены в Ярене. Хёуген увидела больных животных, кастрацию без обезболивания, удары руками и ногами и показала эти ужасы всей стране в часовом фильме.

После выхода программы я засомневался в успехе своего предприятия – меня могли теперь и близко не подпустить к фермерским свиньям. Но все же я здесь, и такое впечатление, что мне оказывают большее доверие, чем раньше. Почему же в Лейве не проснулась подозрительность на мой счет, почему меня не выставили вон?

– Ты решился приехать, потому что у тебя добрые намерения и ты хочешь учиться. И заверил нас, что ты – не один из них. Так что мы тебе верим на слово, – объясняет он.

Не один из них. Добрые намерения. Не похоже, что здесь возможна золотая середина, открытая и беспристрастная попытка разобраться во всем самому. Хотя мы это уже неоднократно обсуждали, чувствую, что надо расставить все точки над «и».

– Я хочу увидеть все своими глазами, чтобы никто не вмешивался с обеих сторон, – говорю я.

– Понятное дело, – отвечает Лейв коротко. И добавляет: – То, что она показала в том фильме… Даже и не знаю, как сказать. Вот так проникать со скрытой камерой, врать фермерам прямо в лицо…

Несомненно, то, в каком свете выставили фермеров в документальной программе, было воспринято как унижение, особенно теми, кто считает, что фильм не отражает их настоящие будни. Журналисты, разумеется, не пытались показать частные случаи, в выпуске проливали свет на структурную проблему, которая, по мнению редакции телеканала и авторов фильма, имеет отношение ко всей отрасли.

– А вы что думаете о программе? – спрашиваю я.

– Ничего хорошего. Нет, конечно, часть того, что показали, это тихий ужас. Свиноматка, которую из-за болезни точно надо было давно усыпить, а еще хряк, которого так варварски кастрировали. Да и вообще много жестокого обращения с животными. Но она со скрытой камерой пять лет по фермам шаталась!

У Лейва сложилось примерно то же впечатление, что и у меня. Несмотря на все ужасы и общественный резонанс, не было ли отчасти нечестным монтировать фильм именно так? Можно ли сказать, что мы видели объективную картину, если в фильм вставили самые неприглядные сцены, отснятые за пять лет? А если другие профессии показывать по тому же принципу? Есть ли такие, где за пять лет было бы не набрать мрачного антуража, предвзятых суждений и морального разложения на часовой материал? Спрашиваю Лейва, не почувствовал ли он себя обвиняемым, когда программа вышла.

– Да не сказал бы. Что бы там ни говорили активисты, а отношение со стороны государственных надзорных органов к нам не лучше. То и дело заявляются инспекторы. Сами в этом разбираются как свинья в апельсинах, но выносят постановления, из-за которых фермеры несут колоссальные убытки, часто по совершенно необоснованным поводам. Ясно, что к отрасли относятся не слишком тепло.

За последний год Государственная служба по контролю безопасности пищевой продукции Норвегии проводила исключительно внеплановые проверки свиноводческих хозяйств. Обусловлено это тем, что в течение нескольких лет свиноводство считалось худшей отраслью в плане соблюдения закона об обращении с животными. Никому не уйти от ответственности, или, как стали говорить многие фермеры, когда было принято решение о постепенном закрытии пушных производств: «После норок придет очередь свиней»[104].

– Я сам первый скажу, что есть такие фермеры, которых к животным на пушечный выстрел подпускать нельзя. Как и в других профессиях, у нас, фермеров, существуют правила, которых надо придерживаться. И если у кого рыльце в пушку, ему в отрасли не место. Но ведь как сложно работать, когда нас все критикуют, даже если лично у тебя совесть чиста. Ну, или когда всю отрасль осуждают, потому что некоторые люди не работают как надо. Что инспекторы, что общественность никак не могут понять, что не можем мы дневать и ночевать в свинарниках. Бывает, за ночь что-нибудь случается. Свинью могут укусить за хвост. И тогда крови много. Приходишь утром, а там такое… И если по закону подлости именно в этот момент кто нагрянет, штрафов не оберешься.

Хотя на вид Лейв удручен и раздосадован, в его словах чувствуется печаль. На ферме «Ругланн» Лейв и Эйрик – хозяева уже в третьем и четвертом поколении. Они рождены для этого ремесла и другой жизни не представляют. Мне становится интересно, ощущают ли они профессиональную гордость.

– Да про гордость как-то и не задумываешься. Мне приятно знать, что я обеспечиваю людей едой, – отвечает Лейв и берет черенок от метлы со скребком на конце. – Вот так. Пора за дело.

Лейв показывает, что надо делать, и движения кажутся весьма простыми: отскребаешь пол от навоза, счищаешь его под решетку в одном из концов отсека, присыпаешь пол опилками и кладешь немного сена.

– Ничего сложного, – говорит он. – Только не забудь, что нельзя делать резких движений, и давай свиньям немного обнюхать себя, когда входишь. Их очень легко испугать, особенно когда приходят чужие.

Делаю, как он сказал, и вхожу в отсек № 13, где в прошлый приезд присутствовал при родах. Поскольку на дворе стоит лето, а отпуска у нас с Лейвом пришлись на разное время, прошло больше месяца, прежде чем я смог снова приехать. Поросятам уже почти пять недель, они теперь в два раза крупнее и живут уже одни. Их мать снова перевели в загон для свиноматок ждать новой течки. На этих 6 м^2 поросята проведут всю жизнь, да и будет она недлинной: всего через полгода после их рождения за ними приедет грузовик со скотобойни. Нельзя сказать, что эта короткая жизнь полна событиями. Животным здесь совершенно нечем заняться. Они только лежат и ждут следующего кормления. Вот и все. Не к чему проявить любопытство, не к чему приложить инстинкты, вокруг только немного опилок и сена, которые поросят, кажется, не особо интересуют.

Сажусь на корточки и вытягиваю руку. Поначалу поросята боятся подходить, жмутся в углу сектора, как испуганный косяк рыб, а в глазах читается недоумение: «Чего это он от нас хочет?»

Но вот уже один подается немного вперед. Не пойму, самец или самочка, пока так сразу и не скажешь. Поросенок нерешительно наклоняет голову и протягивает вперед копытце, словно проверяя, не уйдет ли из-под него пол.

Потом детеныш подходит ближе, и в тыльную сторону моей ладони упирается пятачок. Он влажный, но на удивление твердый, почти жесткий. Треплю малыша по холке, но тот сразу же испуганно отскакивает.

Он отпрянул стремительно, а ведь я читал, что свиньи – социальные животные.

Пытаюсь снова его выманить. Начинаю ласково:

– Поди сюда. Ну? Иди, иди.

Не помогает. Может, посвистеть? Нет. А посвистеть и ласково позвать? Точно нет. Под конец начинаю издавать какие-то причмокивания, даже толком не понимаю, как именно, но теперь поросята воззрились на меня с таким выражением морд, которое я истолковываю как настороженное. Еще немного, и я совсем растеряюсь. Каким же они меня видят?

Немецкий зоолог Якоб фон Икскюль назвал особое восприятие биологическим видом своей среды обитания словом «Umwelt». Возможно, это понятие проще определить через выражение «картина мира». У свиней одна картина мира, у меня – как человека – другая, своя. Икскюль разрабатывал это понятие, изучая таких созданий, как клещи, морские ежи и медузы – виды в эволюционном смысле от нас, людей, столь далекие, что уместно будет задаться вопросом, насколько вообще мы способны поставить себя на их место. Впрочем, Икскюль и не подразумевал попытку полностью вжиться в роль другого существа. Сам он называл свои эксперименты «экскурсиями в неизведанные миры»[105].

Хотя как биологический вид свинья человеку намного ближе, чем медуза или морской еж, ее мир для нас тоже в основном закрыт. Мы намного выше ростом и полагаемся главным образом на зрение, тогда как свинья видит все с меньшей высоты, а ориентируется преимущественно по запаху и тактильным рецепторам на морде. Хотя глаза свиньи кажутся очень похожими на человеческие, они играют для нее второстепенную роль. Конечно, нельзя точно сказать, насколько острое у свиней зрение. Раньше считалось, что они (да и все остальные животные, кроме шимпанзе) видят мир черно-белым, однако сегодня биологи сходятся во мнении, что большинство млекопитающих различают цвета. Тем не менее мы все еще не знаем, сколько именно оттенков цвета они воспринимают и четко ли видят очертания предметов.

Хотя зрение у нас намного острее, чем у свиньи, мы и близко не способны заметить так хорошо все, что происходит вокруг, как она. Поле зрения человека составляет 180°, а у свиньи обзор почти круговой, ее поле зрения – 310°. Эта черта характерна для травоядных, которым все время надо быть начеку, чтобы вовремя заметить опасность. Тем же обусловлено боковое расположение глаз свиньи (его мы наблюдаем еще у лошадей, овец и коров). В этом плане человек – в большей степени хищник. У людей расположение глаз фронтальное, мы вглядываемся в то, что перед нами, смотрим, куда идем, выслеживаем добычу.

И в том, что касается слуха, нельзя сказать, что мы со свиньями на одной волне. Да, для обоих видов слух имеет второстепенное значение, но дело в том, что настроены наши уши на разные частоты. Можно подумать, будто низкое хрюканье свиньи означает, что она лучше, чем человек, улавливает низкочастотные звуки, но на деле все наоборот. По диапазону восприятия свинья ближе к собаке, т. к. самая низкая доступная для нее частота – 45 Гц, а самая высокая – 45 кГц. Мы же, люди, слышим в диапазоне от 30 Гц до 20 кГц. Из этого следует не только то, что слух свиньи настроен на другие частоты. Слышимый диапазон у них намного выше, чем доступный нам.

То же касается и обоняния. Если бы кто-то решил заткнуть носовые пазухи свиньи, она бы едва смогла двигаться, не говоря уже про то, чтобы искать пищу, избегать опасностей и общаться с другими особями. У человека обонятельная луковица представляет собой незаметный крошечный выступ на нижней поверхности мозга, тогда как у свиней крупная луковица расположена в его передней части. Вкупе с развитыми рецепторами в носовой полости она позволяет свинье улавливать молекулы и распознавать такие запахи, которые недоступны человеку. Исследования показывают, что свинья, обнюхавшая игральную карту из колоды, даже через два дня может найти ее в куче других карт, несмотря на тщательную чистку. Стоящий передо мной поросенок, основываясь на обонянии, может определить не только то, что я не Лейв. По волнам запаха, исходящим от меня, он способен понять, испуган я или напряжен, да и то, как я на самом деле себя ощущаю в эту минуту – спокойно и только малость неуверенно, от него не скроешь.

Неудивительно, что и это качество мы обернули себе на пользу. Свиньи, превосходные нюхачи, используются для охоты на трюфели в лиственных лесах Южной Европы. Вспоминаю, как сам однажды нашел несколько трюфелей в Ярене. Клубни торчали прямо посреди тропы, по которой я шел. Они выглядели и пахли, как трюфели (по крайней мере, мне так показалось), а когда я отправил снимки специалисту по трюфелям в Университете Осло, она тоже уверенно заявила, что это самые настоящие трюфели, описав мою находку словами «весьма интересная». Впрочем, действительно ли я нашел съедобные трюфели, осталось невыясненным. Чтобы ученые смогли дать точный ответ, грибы надо было послать им по почте. А я, к сожалению, к тому времени их уже выкинул. Не имею привычки есть то, что нахожу на природе, если не уверен, что это съедобно. Еще несколько раз я проходил там, где нашел грибы, но больше мне ничего подобного не попадалось. Надо бы вернуться туда со свиньей – или нет. Если то и правда были съедобные трюфели, находка была бы первой во всей Норвегии. Так что приятнее думать, что я обнаружил именно их, хотя вероятность этого стремится к нулю.

Роль свиней в охоте на трюфели известна с эпохи Возрождения. Итальянский философ Бартоломео Платина отмечал, как практично брать с собой свиноматку на поиски клубневидных грибов. Он писал о недюжинной сноровке, которая требовалась, чтобы не дать свинье съесть трюфели раньше, чем сам до них доберешься. Позже обнаружили и еще один недостаток использования свиней для трюфельной охоты. Рылом они разрывают почву, повреждают грибницу, так что больше на том же месте трюфели не растут. В 1985 г. в Италии был введен запрет на использование свиней при поиске трюфелей. Им на смену пришли собаки. Справедливости ради надо сказать, что свиньи, в свою очередь, кое-где заняли рабочие места собак в полиции и теперь несут службу по обнаружению наркотиков. Одной из первых профпригодность доказала вьетнамская вислобрюхая свинья по кличке Тутси, которая в 1990-х гг. выдержала экзамен и получила диплом Американского центра служебного собаководства[106]. Правда, сколько дури ей удалось вынюхать за время службы в наркопатруле Нового Орлеана, осталось за кадром.

Пока навожу чистоту в остальных отсеках, пытаюсь подружиться с другими поросятами. Удается редко, так что мне вдруг приходит в голову мысль, насколько свинарник – неподходящее место для встречи человека со свиньей. Сидя здесь на корточках, я разве что могу потрепать их по загривку, но не узнаю, какие они на самом деле, как они ведут себя, если дать им волю. И что мне делать? Подбрасывать опилки в воздух? Заставить детенышей перепрыгивать через черенок моего скребка? К тому же мне и самому не хочется задерживаться в свинарнике дольше необходимого. Когда с уборкой покончено, в горле уже першит так, что хочется убраться отсюда как можно скорее.

По крайней мере, покинув это место, я снова смогу считать свинину аппетитной. Если в прошлый раз мне даже трудно было представить, что я смогу съесть поросенка вроде того новорожденного, которого держал на руках, то теперь в этой мысли нет ничего странного. Да, я способен сказать, глядя им прямо в рыльца: «Я тебя съем». Многие люди такое никогда произнести не смогут – не потому, что так сильно любят свиней, а потому, что когда-то им сказали, что есть их нельзя.

Глава 7

Запретное животное

Открытое вино оставили подышать на кухонной столешнице, на плите шкварчало блюдо из оленины, а гости спешили к нам по темным улицам зимнего Осло: все было готово к уютному дружескому вечеру.

Когда все были в сборе, я не без труда с громким стуком водрузил на подставку дымящуюся чугунную жаровню.

– Приятного аппетита!

Вино разлили по бокалам, тарелки наполнили горячим тушеным мясом. И тут послышалось:

– Это же не свинина, нет?

Видно было, что спрашивавшему неловко: он улыбался, переводя взгляд с одного гостя на другого. Он спрашивал не для себя, а для жены, которая была родом из Сомали. Та сидела рядом, смущенно опустив глаза.

– Нет-нет, оленина. Попробуйте!

Тут меня ткнули в бок. Я повернулся и поймал удивленный взгляд.

– А ты разве не…?

Меня осенило. Точно же!

– Стойте!

Голоса смолкли, к моему лицу прилила кровь.

– Бекон. Я добавил бекон.

Один из гостей ойкнул. Кто-то другой не сдержал нервный смешок.

– Ничего, ерунда, – быстро сказала девушка, чтобы разрядить обстановку. Она не хотела, чтобы кто-то из-за нее беспокоился.

Я кинулся на кухню и принялся оглядываться в поисках того, что можно ей предложить, распахнул дверцу холодильника и стал обшаривать взглядом полки. Бесполезно. Грибы, оленина, овощи – я все смешал, когда готовил блюдо. И теперь все замарано свиным беконом.

Не успел я вернуться в гостиную, как девушка поспешила меня заверить:

– Не переживайте. Мне хватит одной картошки.

Я поглядел на ее тарелку. Это печальное зрелище напоминало обед привередливого ребенка: две бледные картофелины и немного клюквенного варенья.

– В холодильнике есть сметана.

– Пойдет, спасибо!

Для антропологов до сих пор остается большой загадкой, почему некоторые народы по культурным или религиозным причинам воздерживаются от свинины, и эта тема все больше начинает касаться и нас, представителей западной цивилизации. Так распорядилась история: однажды после одомашнивания свиньи кому-то пришло в голову, что есть ее нельзя. Фактическое обоснование этому известно: и в исламе, и в иудаизме существует запрет на употребление в пищу свинины, закрепленный в религиозных текстах. А вот что послужило предпосылкой такого запрета – уже совсем другой вопрос.

Никто точно не знает, когда составлялось Пятикнижие Моисеево, но можно с большой долей уверенности сказать, что как минимум к 500 г. до н. э. оно уже существовало. В отношении свиней там говорится так: «Мяса их не ешьте и к трупам их не прикасайтесь; нечисты они для вас»[107][108]. Спустя тысячелетие запрет повторился в Коране: «…мертвечина, или пролитая кровь, или мясо свиньи… – скверна»[109][110]. Существует множество версий, объясняющих запрет. Начнем, пожалуй, с самой распространенной, согласно которой он связан с охраной здоровья. Первым об этом заговорил прославленный еврейский мыслитель Моисей Маймонид, который в XII в. писал, что свинина тлетворно влияет на тело[111]. Сегодня такое объяснение подкрепляется знаниями, что в свинине могут содержаться трихинеллы – паразитические круглые черви, способные вызывать у человека трихинеллез, если мясо плохо прожарено или сварено. Простая и понятная теория, но ее нельзя назвать правдоподобным объяснением, и с этим согласно подавляющее большинство искателей разгадки тайны происхождения запрета. Трихинелл впервые обнаружили в 1835 г., а то, что паразиты вызывают заболевание, научно доказали только спустя несколько десятилетий. Можно, естественно, возразить, мол, в старину люди заметили взаимосвязь между употреблением в пищу свинины и симптомами, пусть даже не зная точно, что именно приводит к болезни, но верится в это с трудом. Симптомы трихинеллеза развиваются спустя несколько дней после употребления инвазированного личинками мяса. Если за этот период человек успел поесть и другое мясо, причинно-следственные связи оказываются уже не такими очевидными. К тому же по степени опасности свинина была далеко не на первом месте в те времена[112]. Коровы, овцы и козы – все они могли быть носителями куда более опасной, даже смертельной болезни – сибирской язвы (свиньи же ей практически не подвержены). Логичнее было бы воздержаться от употребления мяса этих животных, раз люди так боялись заразиться, но такого, как известно, не происходило. Если же вы продолжаете опасаться трихинелл и потому отказываетесь от свинины, знайте, что этих паразитов в Норвегии на находили с начала 1990-х г., да и то мясо на рынок не попадало. Прошли уже десятилетия со времени последнего выявления трихинелл. В основном свиньи цепляют этого паразита, когда гуляют на свободном выпасе и встречаются с мелкими грызунами, такими как крысы, мыши и белки. Хотя вдоль стен норвежских свинарников шныряет немало мышей, приятно все-таки знать, что на самом деле шанс столкнуться с трихинеллами в промышленном мясе намного меньше, чем если бы мы имели дело со свиньями, которые могли вольно гулять на природе.

Совершенно иное объяснение запрету выдвинула авторитетный этнограф Мери Дуглас. Основным тезисом ее книги «Чистота и опасность» (Purity and Danger)[113], изданной в 1966 г., стало утверждение: «Грязь – это, по сути, беспорядок»[114]. Дуглас показывает, как представления о «чистом» и «нечистом» находят отражение в различных культурах. По мнению этнографа, наши взгляды на то, что чистое, а что нет, определяются культурными нормами принадлежности различных объектов. Испражнения относятся к туалету, а не раковине; обед подается на тарелках, а не на самом столе. Сегодня гигиена ассоциируется у нас в основном с подобными правилами. В прежние же времена чистое и нечистое в большей степени представляло собой вопрос порядка и беспорядка.

Дуглас считает, что свинья нарушала представление евреев о порядке и системности природы. Исследовательница показывает, что в правилах кашрута в иудаизме, изложенных в книге Левит, видна строгая категоризация природы и животного царства. Ее главный принцип состоял в том, что наземные животные представляют собой либо хищников с лапами, либо жвачных с раздвоенными копытами. Бог говорит Аарону: «Вот животные, которые можно вам есть из всего скота на земле: всякий скот, у которого раздвоены копыта и на копытах глубокий разрез, и который жует жвачку, ешьте»[115][116]. У свиньи на копытах «разрез» определенно есть, но жвачку она не жует, так что вместе с еще несколькими наземными животными попала в опалу. Свинья оказалась, «по сути, беспорядком», она портила всю стройную «таксономическую» систему.

Основное слабое место версии Дуглас усматривается в возможности запросто поменять причину и следствие. Может, это не представления евреев о порядке объясняют «нечистоту» свиньи, а вся система была выстроена с целью закрепить и оправдать уже существовавшее отвращение. Шаткость доказательной базы своей гипотезы в более позднем издании признала и сама автор: «В рассуждениях о Библии я допустила несколько ошибок, о чем сильно сожалею»[117]. Главную роль в развенчании этого представления сыграла археология. Изучая данные, накопившиеся за несколько десятилетий раскопок на Ближнем Востоке, ученые проследили поразительную закономерность. Примерно с 1500 г. до н. э. кости свиней обнаруживаются все реже, а к 1200 г. до н. э. практически исчезают. Это позволяет сделать важный вывод: свиней невзлюбили задолго до включения в Библию и Коран запретов на употребление в пищу их мяса. Более того, на основании тех же собранных данных археологи обнаружили и еще кое-что примечательное. Одновременно с постепенным исчезновением свинины из рациона в него все в большей степени входил другой вид мяса – курятина. Такое совпадение не оставляет сомнений в том, что речь идет о систематической замене. Принципиальный вопрос звучит так: отказывались ли от свинины в пользу курицы или же курицей с удовольствием заменили уже тогда ненавистную свинину. Археолог Ричард Реддинг высказал мнение, что свинину заменили по чисто экономическим соображениям[118]. В отличие от коров, овец и коз, которые дают молоко и шерсть, свиньи не ценны ничем, кроме мяса. Определенная выгода, впрочем, есть: на каждый килограмм говядины и баранины приходится 43 000 и 51 000 литров воды, выпитой животными, соответственно, а на килограмм свинины уйдет не более 6000 литров. По версии Реддинга, это делало содержание свиней выгодным предприятием только до тех пор, пока не появилась возможность выращивать кур. На производство килограмма курятины потребуется не больше 3500 литров воды. К тому же куры обходят свиней по содержанию в мясе белка: в 100 г свинины – 13 г, а в курятине – 19 г. Поскольку куры еще и несут яйца, они, разумеется, составили серьезную конкуренцию свиньям. Вполне возможно, что держать кур оказалось настолько выгоднее, что дальнейшее производство свинины становилось просто нерентабельным[119].

Конечно, Реддинг очень убедительно доказывает все преимущества содержания кур, но все-таки его доводы сами по себе недостаточно хорошо объясняют наложение религиозного запрета на свиное мясо. Сомнительно, чтобы свинина проиграла конкуренцию по питательности так легко, как это описывает Реддинг. Хотя курятина и содержит больше белка, свинина выигрывает по калориям благодаря жиру. Это для современного общества изобилия жиры ассоциируются с чем-то плохим, в древности же они играли первостепенную роль в питании человека. Да и так ли заметна разница в 6 г белка в свинине и курятине, чтобы ее могли определить люди тех давних времен? Теория Реддинга также мало согласуется с тем фактом, что куриное мясо уже не было чем-то новым для Ближнего Востока, когда стало заменять свинину. Отдельные находки костей куриных ножек восходят еще аж к 3900 г. до н. э. Если курятина и правда была таким непревзойденным мясом, как показывает Реддинг, почему замена не произошла раньше? Почему это наблюдалось только на Ближнем Востоке? И почему мусульмане решили, что необходимо подчеркнуть запрет на свинину в Коране, спустя 1500 лет после того, как свинья фактически исчезла из региона?

Стремясь подтвердить свою теорию, Реддинг опирается на исследования антрополога Марвина Харриса, который придает большое значение климатическим и экологическим условиям региона[120]. В древности животноводство на Ближнем Востоке выражалось в основном в том, что кочевники пасли стада крупного рогатого скота, овец и коз на засушливых и бесплодных землях между реками – Тигром, Евфратом, Нилом и Иорданом. По указу властей пастухи сгоняли скот к городам, а там уже еду централизованно распределяли. Такой тип животноводства сильно противоречит физиологии свиней: они не пасутся на больших площадях, а там, где бродили кочевники, им недостаточно корма. В отличие от жвачных животных – коров, овец и коз, которые способны находить себе пищу на кустарниках и отдельных островках травы, свиньи зависят от более калорийных и легкоусвояемых источников питания, таких как падаль, орехи, коренья и зерно. И хотя 3000–4000 лет назад условия на Ближнем Востоке были немного другими, регион все равно представлял собой выжженные солнцем земли с жарким и сухим климатом. Свиньям, лишенным потовых желез и полностью зависящим от возможности охладиться в тени, воде или грязи, в таких условиях почти невозможно выжить. Так что эти животные, как существа неповоротливые и предпочитающие болотистую местность, никогда не могли бы встроиться в экономику и политику распределения пищи централизованных властей.

Организация питания во время строительства египетских пирамид – наглядный тому пример. Десятилетиями египетским фараонам приходилось кормить тысячи рабочих, которые вырубали и укладывали каменные глыбы во славу своих властителей. В дело была вовлечена вся дельта Нила, так что коров, овец и коз сгоняли в Гизу, где забивали, а мясо сразу же распределяли. Тем, кто в строительстве занят не был, мяса доставалось немного. Для оставшихся на задворках общества выходом стало выращивание свиней[121]. То же самое происходило и в Пузриш-Дагане, значимом городе близ Ниппура, религиозного центра на территории современного Ирака. Примерно 4000 лет назад там тоже существовала централизованная экономика и население сильно зависело от еды, которую распределяли власти. В город сгоняли и забивали на провиант десятки тысяч животных. Среди них были коровы, козы и овцы, но никаких следов свиней археологи не нашли[122].

Из сказанного можно сделать вывод, что в первых крупных цивилизациях животноводство было вопросом сословным. Кочевники, которые пасли крупный рогатый скот и других жвачных животных, составляли основу зарождавшейся рыночной экономики и оказывались тесно связаны с элитами. Свиней же, напротив, держали представители низших слоев общества. Для власть имущих свиньи могли олицетворять бедность и попытку выйти из-под контроля экономики распределения ресурсов. Если предписания Пятикнижия Моисеева создавались с оглядкой на власть и политические силы, не так уж невероятно, что запрет на свинину был хорошо продуманной стратегией по угождению властям предержащим. В любом случае ясно одно: свинина никогда не входила в рацион правящего класса и горожан ни в Месопотамии, ни в Египте[123].

С 2000 по 1500 г. до н. э. Палестина переживала бурный рост численности населения и развитие городов по берегам реки Иордан. Процесс шел по тому же пути, что и вся урбанизация тех времен: исконные ареалы обитания свиней оказались под угрозой[124]. Леса вырубались, ценная вода отводилась из болот на поля для выращивания овощей. Свиньям не оставалось другого выхода, кроме как искать новые места обитания. В результате многие из них перебрались на городские улицы, где, подобно собакам, могли прятаться от солнца в тени домов и питаться отбросами с человеческого стола. В те времена, когда не особо задумывались, что делать с мусором, а про санитарию знать не знали, для свиней и собак наступил настоящий праздник изобилия. Почти все, чем они питались, для человека было связано с основополагающими табу: фекалии, отбросы и падаль. Естественной реакцией стало отвращение. В одном вавилонском тексте говорится: «свинья нечиста», потому что «от нее смердят улицы» и она «оскверняет дома»[125]. Дошло до того, что в 5 в. до н. э. древнегреческий историк Геродот рассказывал о некоем египтянине, которому не повезло случайно коснуться свиньи. Несчастный тотчас бросился в реку прямо в одежде. Геродот даже указывает, что ему известно объясняющее такое отвращение сказание, но он не считает пристойным его приводить[126]. Свиньи не только возбуждали в людях омерзение. Они разрывали землю и поедали ценный урожай, поэтому представляли непосредственную угрозу для выживания. Исходя из этого, запрет на употребление в пищу свинины можно считать прямым закреплением негласного правила, существовавшего веками: единицы готовы были иметь дело со свиньями, еще меньше – их есть. Запрет в Библии и Коране лег на благодатную почву. Он же мог служить неглупо придуманным отличительным знаком, благодаря которому люди ощущали принадлежность к обществу.

Спустя 2500 лет отвращение к свиньям уже не кажется таким «естественным», так что эти животные становятся яблоком раздора, когда сходятся люди разных культур и верований. Нигде этот конфликт не проявляется ярче, чем там, где запрет и возник, – в Израиле и Палестине.

Следующий случай произошел в самый обычный весенний день в мае 2015 г. Молодой парень только недавно переехал из США к дедушке с бабушкой в Израиль, поступил на службу в армию и, наконец, был готов служить стране и народу, к которому принадлежал. Утром перед отъездом в военную часть он получил из рук бабушки готовый сверток с обедом и, конечно, не знал, чего ему будут стоить эти несчастные бутерброды. Во время приема пищи кто-то из сослуживцев обратил внимание на то, с чем именно они у него были. Об этом доложили командованию, которое приказало немедленно изъять сверток, а солдата отправить на гауптвахту. Наказанием за домашние бутерброды с ветчиной стали 11 суток ареста[127].

В израильской армии строго следят за соблюдением иудейских правил кашрута, а солдаты, которые пренебрегают ими во время несения службы, нарушают воинский устав. Случай широко освещался в прессе, реакцию начальства сочли чрезмерной. После нескольких провокационных вопросов от журналистов и жалоб семьи руководство военной базы решило отменить наказание, приняв во внимание непродолжительный на тот момент срок службы новобранца и вероятность того, что он еще не был знаком с уставом. Хотя в итоге все разрешилось не так уж драматично, как казалось поначалу, произошедшее привлекло внимание мировой общественности к стране, где свинья становилась предметом конфликтов более частых и серьезных, чем где-либо на планете.

На фоне многочисленных внутренних противоречий в Израиле вопрос о свинине кажется наименее значимым. Кто-то может удивиться, что свинья вообще становится предметом обсуждения в стране, где абсолютное большинство населения составляют иудеи и мусульмане. Тем не менее с самого основания Государства Израиль в 1948 г. это животное, или «белое мясо», как его эвфемистично называют, оставалось темой жарких споров.

Сегодня в Израиле, к радости одних и негодованию других, свиней забивают, а свинину перерабатывают и едят в крупных масштабах. Особенно по свинине соскучились евреи из так называемых кибуцев. Изначально кибуц представлял собой коллективистскую сельскохозяйственную коммуну, состоявшую из светских евреев, многие из которых были выходцами из Восточной Европы. В кибуцах не слишком интересовались ортодоксальными правилами кошерной пищи, как и другими строгими догмами. Самым ортодоксальным иудеям существующая сегодня в кибуцах практика свиноводства представляется не чем иным, как большим антиеврейским заговором, цель которого якобы заключается в уничтожении богоизбранного народа, ведь его склоняют есть запретное животное[128]. Такое представление связано с трагическими страницами истории народа, хоть и оставленных далеко в прошлом. А началось все с греков.

После почти 1500 лет, в течение которых в Палестине свиней не было, они снова попали в регион в ходе греческого завоевания. В 167 г. до н. э., как сообщается в неканонических Маккавейских книгах, началось восстание иудеев в ответ на действия сирийского царя Антиоха IV Епифана из династии Селевкидов по искоренению еврейской культуры и насаждению взамен ее эллинистической, основанной на греческом пантеоне. Воплощал задуманное он, мягко говоря, жесткими методами.

Запретили любые ритуалы и традиции, выдававшие принадлежность к еврейскому народу. На месте иудейских святынь Иерусалима воздвигали греческих идолов, а Храм превратили в скотобойню. Последней каплей стало требование к евреям употреблять в пищу нечистое животное. Страшнее всего описывается история матери и ее семи сыновей, которых схватили за отказ есть свинину. Чтобы запугать семью, солдаты подвергли мучениям одного из юношей. Ему отрезали язык, отрубили руки, после чего с него сняли скальп. Потом его, еле живого, бросили в большой котел с кипящей водой. Когда семья снова отказалась подчиниться, истязаниям подвергли другого сына, и так продолжалось до тех пор, пока в живых не осталась одна только мать. В конце концов не пощадили и ее[129].

Ко времени прихода греков свинья уже много веков не была частью быта евреев, о ней почти и думать забыли, но теперь отказ от свинины быстро стал знаком культурной принадлежности и патриотического противостояния захватчикам. В наши дни в честь изгнания греков в 142 г. до н. э. и очищения Храма отмечается праздник Ханука, а Маккавейские книги стали гимном героизму евреев.

Не прошло и века после освобождения, как свинья снова стала частью палестинских пейзажей – на этот раз Иерусалим захватили римляне в 63 г. до н. э. Обеим сторонам конфликта есть что припомнить, но все-таки римляне не были столь беспощадны, сколь христиане в Средние века и эпоху Возрождения.

Во времена активной деятельности испанской инквизиции, созданной в XV в., евреев снова начали принуждать есть свинину. Теперь вопрос касался и мусульман. Употребление в пищу этого вида мяса стало необходимым доказательством отречения человека от прежних убеждений и перехода в христианство. В Средние века в некоторых регионах с той же целью еврейским младенцам стали мазать губы свиным жиром. Без свиней не обходились и при казнях евреев. Приговоренных везли к виселице верхом на этом животном, а ждать, пока затянется веревка на шее, они нередко должны были, стоя в луже свиной крови. Еще одним способом поглумиться над иноверцами были унизительные изображения евреев и свиней. Особенно широкую известность получили декоративные элементы в архитектуре позднего Средневековья, называемые «юдензау» («еврейская свинья»). На них изображались евреи, сосущие вымя или поедающие экскременты большой свиноматки.

Словесных оскорблений тоже не жалели. Евреев и их отношение к свиньям поносили с церковных кафедр и в богословских сочинениях по всему континенту. И мало кто обладал таким пылким антисемитским запалом, как Мартин Лютер: «Вы недостойны и лицезреть Библию, не говоря уже о том, чтобы читать ее. Вам лишь пристало читать ту библию, что под хвостом свиньи, и впитывать буквы, капающие оттуда»[130]. В обществе тех времен свинья к тому же стала расхожей просторечной антисемитской метафорой. Вполне возможно, что отдельные устойчивые выражения, связанные со свиньями, которые мы продолжаем использовать и сегодня, представляют собой отголоски той закоренелой ненависти к евреям.

В последнее время многие ортодоксальные иудеи спрашивают, почему немало евреев – после всей боли и страданий, которые вынес народ из-за свиней, – стали добровольно есть их мясо. Израильский историк из Тель-Авивского университета Гиора Гудман считает, что ответ заключается в следующем: сначала просто хотелось есть, потом вкус распробовали, а затем научились на свинине зарабатывать[131].

В первые годы после образования Государства Израиль в 1948 г. в стране существовал дефицит, во всем приходилось ужиматься, а мяса было не достать. Как и их предки в древности, обитатели социалистических кибуцев поняли, что выращивание свиней дает простой и верный доступ к белковой пище. Поначалу свининой кормились отдельные семьи, но производительность росла, люди стали объединять усилия, и постепенно созрела идея вывести собственную «сионскую» породу[132]. Светские евреи, конечно, понимали всю неоднозначность предприятия, поэтому племенных свиней ввозили в страну контрабандой под кодовыми названиями «белый медведь» и «карликовая овца». Впрочем, за несколько лет производство настолько расширилось, что скрывать его уже не получалось[133]. Раввины, разумеется, не одобряли любое дело, связанное со свининой, и осуждали всякие попытки разводить запретное животное на Святой земле. В 1960-е гг. вопрос, наконец, должен был решить израильский парламент кнессет. Премьер-министр Давид Бен-Гурион сам симпатизировал кибуцам, но потерял большинство в парламенте. Под давлением ортодоксальных иудеев в 1961 г. он внес проект закона, который, как показало время, оказался самым радикальным и спорным решением, касающимся религии, которое когда-либо принимал кнессет[134]: на израильской территории свиньи попадали под запрет. Тех же, что уже находились там, предписано было изъять, усыпить и утилизировать.

С исполнением мер тянуть не стали. Процесс пошел быстро, и в короткие сроки было уничтожено 70 % поголовья свиней в стране. И тут инспекторы приехали в христианский женский монастырь с собственным свинарником в пригороде Иерусалима. Стало ясно, что власти столкнулись с религиозным учреждением, за которым стояла большая сила, а ортодоксальное крыло это в достаточной мере не учло. Хотя иудаизм – религия большинства жителей Израиля, в мире его влияние не сопоставимо с христианским. Когда настоятельница монастыря узнала, с чем пришли проверяющие, она недвусмысленно заявила: «Я настрою против вас весь мир, если за угрозами последует их исполнение»[135]. Монахини готовы были устроить Израилю дипломатический скандал. В правительстве созвали внеплановое совещание по «свиному кризису», по итогам которого пришли к компромиссу: чтобы избежать подобных конфликтов в дальнейшем, выращивание свиней останется законным в областях с преимущественно христианским населением. И снова политики не смогли просчитать последствия своих решений. Когда свиней вывезли в «христианские районы», быстро выяснилось, что там проживает большое количество мусульман, которые к свиньям относятся не сильно лучше иудеев. Снова чьи-то религиозные чувства задевались, но и тут компромисс не заставил себя ждать: свиноводством разрешили заниматься только на полностью закрытых предприятиях.

Хотя в последующие годы в вопросе о свиньях воцарилось спокойствие, это вовсе не означало, что политики про них забыли. Когда консерватор Менахем Бегин занял пост премьер-министра в 1977 г., многие сочли, что наступает новая эра. В кибуцах опасались, как бы судьба свиноводческих ферм на израильской земле снова не оказалась на волоске. Надежда теплилась благодаря назначению на должность министра торговли и промышленности Ариэля Шарона. Ему самому было по вкусу «белое мясо», что пришлось весьма кстати[136]. Когда Шарон заступил на новый пост, он первым делом отправился к свиноводам, заверив, что полностью поддерживает их. В кибуцах вздохнули с облегчением, но безмятежность продлилась недолго.

В 1980-х гг. Израиль переживал мощный рост религиозных партий. И снова свинья стала камнем преткновения для определения еврейства между ортодоксальными и светскими гражданами. Фракцию против кибуцев в кнессете возглавил ортодоксальный раввин Ицхак Перец. С трибуны парламента он произнес речь, которую иначе как прямой атакой на светских евреев не назовешь: «В Израиле свинья не только мерзка сама по себе, она в первую очередь – на это прошу особо обратить внимание – символ непристойности, символ угодничества, символ лицемерия, символ лжи, символ всех неприглядных черт души человеческой»[137]. Знал бы Перец, какие наступают времена!

После распада Советского Союза, завершившегося в 1991 г., Израиль захлестнула небывалая волна иммигрантов из России. Русские евреи так жаловали свинину, как в Израиле и представить себе не могли. Снова ортодоксальным иудеям пришлось ожесточенно бороться за свое понимание еврейства. Благодаря новым конституционным поправкам, принятым в 1992 г., – среди прочего они гарантировали гражданам Израиля свободу выбора профессии – светские евреи получили в свое распоряжение весомый аргумент против любых религиозных попыток задавить свиноводство. Перед судебной системой встал непростой вопрос: как увязать в случае с разведением свиней свободу выбора профессии и интересы верующих?[138] Этот конфликт актуален для израильской политической жизни и судебной системы до сих пор. В среде ортодоксальных иудеев и сейчас считается, что лучше умереть, чем съесть кусок свинины, или, как говорит раввин Йехуда Меши-Захав в документальном фильме «Во славу сала» (Praise the Lard) 2016 г.: «Если человека убивают, его жизнь заканчивается в этом мире. Если же человека вводят во грех, для него потеряна и эта жизнь, и следующая. А это в тысячу крат хуже»[139]. И все равно свинина пользуется огромным спросом как в Израиле, так и во всем остальном мире.

Внутри здания ортодоксальной иудейской религиозной общины Осло можно есть только кошерную еду, которую приготовили на местной кухне. Никого не интересует, что едят у себя дома члены общины в повседневной жизни. Руководитель общины Эрвин Кон говорит так: «В интернете можно найти фотографии, на которых я ем колбасу, но меня еще ни разу не спросили, кошерно ли это»[140]. Среди большинства евреев наметилась явная тенденция считать, что свиньи не так уж и опасны. Так что и антисемитские намеки стали связывать с ней намного реже.

Другой вопрос, так же ли дело обстоит у мусульман.

Глава 8

«Господь твой – прощающ, милосерд!»

17 августа 2017 г., 17:00. На главной пешеходной улице Барселоны, бульваре Рамбла, кипит жизнь. И вдруг начинается паника. По бульвару на большой скорости несется белый фургон, который буквально косит ничего не подозревающих людей. Проехав полкилометра, машина врезается в толпу у знаменитой мозаики Миро, где и застревает. Очевидцы бросаются помогать пострадавшим, а водитель выбирается из фургона и пускается бежать. По его вине погибли 13 человек, еще 130 были ранены. Испания снова стала жертвой исламского терроризма.

В тот же вечер около 23:00 полиция арестовала двух человек, которых подозревали в причастности к атаке. Получив доклад о событиях по другую сторону Атлантики, президент США Дональд Трамп не замедлил написать в Twitter прямой призыв к испанским властям: казнить террористов через расстрел, а пули вымочить в свиной крови.

Стоявшая за этим логика всем была ясна: опасность осквернения нечистым животным должна была отпугнуть любого радикального исламиста от совершения терактов в будущем. По версии Трампа, действенность его предложения имела историческое подтверждение. «Изучите, что генерал Соединенных Штатов Першинг делал с пойманными террористами. Он искоренил радикальный исламский терроризм на 35 лет», – говорилось в его записи. Случай, на который ссылается Трамп, – давно развенчанный миф о том, как американские солдаты поступали с джихадистами после войн моро[141] на Филиппинах в начале XX в.[142] Трамп и раньше вспоминал эту недостоверную информацию. Во время выступления в Южной Каролине в преддверии праймериз в 2016 г. он подробнее рассказал, что тогда якобы случилось. По мнению Трампа, генерал Першинг взял в плен 50 террористов, затем приказал своим солдатам окунуть 50 пуль в свиную кровь и зарядить ими винтовки. После этого 49 пленников расстреляли, а последнему Першинг сказал (опять же, по словам Трампа): «Беги к своим и расскажи, что видел»[143]. Хотя информация о случае на Филиппинах недостоверна, похожая и задокументированная история произошла в середине XIX в. Правда, она в пересказе Трампа казалась бы не такой впечатляющей. Речь идет об обстоятельствах восстания сипаев в Индии против власти британцев.

После того как Британская Ост-Индская компания добилась монополии на торговлю с Индией, Великобритания приобретала все больше влияния на полуострове Индостан. Постепенно среди индуистского и мусульманского населения стало расти недовольство колониальной политикой англичан. В частности, для защиты собственных коммерческих интересов последние завербовали десятки тысяч солдат из местного населения, вооружив их британскими винтовками. Для заряда оружия солдаты должны были надкусить гильзу бумажного патрона, чтобы добраться до пороха. Поначалу индуистские и мусульманские солдаты ничего не имели против, но потом пошел слух о том, чем пропитывают патроны, чтобы уберечь порох, – свиным и говяжьим жиром. Индийское восстание против британской торговой компании – исторический факт.

Трамп был не первым, кто предложил бороться с терроризмом с помощью свиней. В 2004 г. сообщалось, что израильские автобусные компании начали размещать в салонах мешки со свиным салом[144]. Такая мера должна была предотвратить атаки исламских террористов-смертников. Как видно, свинья превратилась в политическое и социокультурное оружие в современных конфликтах с цивилизационной подоплекой. В последние годы использование свиньи в столкновениях культур также вошло в политическую жизнь Китая. В условиях жесткого авторитарного режима, при полумиллиардном поголовье свиней и отношении к религии как ко злу соблюдающим мусульманам (тем, кто придерживается основных правил ислама) живется несладко. Хуже всего дела обстоят в западном регионе Синьцзян. С недавних пор стали просачиваться новости, что национальные меньшинства, такие как уйгуры и казахи, подвергаются ассимиляции жестокими методами[145]. В учреждения, которые организации по защите прав человека называют «лагерями идеологической обработки для культурной чистки меньшинств», заключают под стражу миллионы мусульман. Здесь их заставляют отказаться от своей традиционной культуры ради государственной коммунистической идеологии. А средства все старые: помимо принесения присяги на верность государству заключенных вынуждают пить алкоголь, не дают совершать намаз и, конечно, кормят свининой[146]. Хоть и не официально, свиней использовали и американцы при пытках заключенных, что выяснилось при расследовании нарушений прав людей, содержавшихся в тюрьме Абу-Грейб в период войны в Ираке. По указке Чарльза Грейнера и Линди Ингланд американские солдаты запихивали в глотку жертв куски свинины, чтобы унизить заключенных и, возможно, лишить их надежды на лучшую жизнь в загробном мире[147].

В Европе в последнее время свинью стали использовать как способ защиты своей самобытности перед лицом мультикультурализма. Чаще всего можно услышать о фанатиках-одиночках, которые обматывают дверные ручки мечетей беконом[148] или выбрасывают свиные головы у входа туда[149], но за последние десятилетия правого крена европейской политики свиньи все более заметно входят и в официальную риторику в отношении мусульманской культуры и религии. Среди наиболее радикальных примеров можно вспомнить Хайнца-Кристиана Штрахе из Австрийской партии свободы, который в 2012 г. опубликовал карикатуру на самого себя, на которой он изображен поедающим жареного поросенка. Подпись «Добро пожаловать только тем, кто ест свинину» означала неприкрытый выпад против мигрантов и беженцев как мусульманских, так и иудейских убеждений[150]. Еще одним примером стал датчанин Расмус Палудан. Как лидер ультраправой партии «Жесткая линия» (Stram Kurs), Палудан был в шаге от того, чтобы попасть в датский парламент фолькетинг по итогам выборов в июне 2019 г. Чтобы наделать шуму вокруг своей предвыборной кампании, он, помимо прочего, решил еще и спалить Коран, завернутый в бекон, и раздать свиные сосиски людям, которых он по виду принимал за мусульман[151].

Совсем иной случай произошел в Дании в 2013 г., когда стало известно, что детские сады по всей стране начали отказываться от любых продуктов питания, содержащих свинину. В городе Исхёй запретили подавать свинину на любых официальных мероприятиях, а некоторые учреждения пошли и того дальше – разрешили одно лишь халяльное мясо. В стране, где фрикадельки и сосиски считаются национальным достоянием, это, конечно, спровоцировало суматоху. Поднялась волна взаимных оскорблений, прозванная «войной фрикаделек». Многие сочли, что датских детей во имя толерантности лишили важной части национальной культуры. Премьер-министр страны Хелле Торнинг-Шмитт сказала в интервью: «Для датчан запеченная свинина на шкурке и фрикадельки – национальные блюда», а председатель правопопулистской Датской народной партии Кристиан Тулесен Даль заявил, что исключение свинины из меню стало самой что ни на есть дискриминацией маленьких датчан[152]. Отголоски датской полемики докатились и до Норвегии. Идею, что свинья помогает отстаивать норвежскую самобытность, здесь подхватила праволиберальная Партия прогресса (Fremskrittspartiet). После скандала в Дании выяснилось, что свинину не жалуют и в норвежских государственных учреждениях. Особенно это коснулось тюрем, где высокий процент заключенных-мусульман привел к тому, что свинина в меню могла не появляться неделями. «Мы в Норвегии всегда ели свинину. И совершенно неправильно отказываться от нее только потому, что в страну переехало много мусульман»[153], – заявила тогда видный политик Сюльви Листхёуг. Неудивительно, что норвежская свиноводческая промышленность поддержала ее, но полноценных дебатов по теме никогда не проводилось.

Еще сильнее ситуация обострилась, когда в 2016 г., находясь на посту министра юстиции, общественной безопасности и миграции, Листхёуг перечислила в Facebook норвежские ценности и среди прочего написала так: «У нас едят свинину, пьют алкоголь и не скрывают лиц», после чего добавила свое привычное: «Лайкайте и делитесь!»

Сегодня, когда свинина и связанные с религией пищевые ограничения становятся в Европе политическим вопросом, часто возникает впечатление, что больше всего негодуют те, кому самим свинины не досталось. Яркий тому пример – Кристиан Тюбринг-Йедде из Партии прогресса. Когда выяснилось, что на парламентском банкете по случаю Рождества 2019 г. будут подавать только куриные колбаски, он не замедлил возмутиться: «Культурная капитуляция!» – и, видно, ударил по больному, потому что не прошло и нескольких часов, как организационный комитет пошел на попятную. В меню решили добавить и обычные венские сосиски. А Тюбринг-Йедде пошутил: «Впервые повел за собой норвежскую политику!»[154]

Что до тех, кто свинину не признает, ортодоксальные иудеи обычно заявляют о себе громче консервативных мусульман. Особенно заметно это при обсуждении религиозно допустимых методов забоя животных на халяльное и кошерное мясо. Чтобы мясо признали халяльным или кошерным, кровь надо выпустить, пока животное еще в сознании. Считается, что вместе с кровью выходит жизнь. Понятно, что с точки зрения гуманного отношения к животным метод, мягко говоря, не слишком хорош, потому что может пройти несколько минут между тем, как животному перережут горло и как оно потеряет сознание. А правопопулистские и национал-консервативные партии всей Европы мимо такого ни за что не пройдут. Когда проект закона о запрете халяльного забоя как по маслу прошел в датском фолькетинге, министр по вопросам питания Дан Йёргенсен из партии Венстре – партии левого толка, ныне смещающейся вправо, – подытожил: «Защита животных должна быть превыше религии»[155]. Пока защитники животных и правые популисты праздновали победу, в других людях закипал гнев. Закон не остался незамеченным и за пределами страны. «Европейский антисемитизм показал себя во всей красе на целом континенте и продолжает набирать силу в государственных институтах» – так выразился раввин и член кабинета министров Эли Бен-Даган в интервью израильской газете[156]. В Норвегии вопрос о халяльном и кошерном забое не стоит так остро, поскольку обезболивание животных перед перерезанием горла стало обязательным еще с 1929 г. Исламский совет Норвегии одобряет этот метод как халяльный, в то время как иудеи придерживаются более строгих правил и кошерным его не признают.

Логическое объяснение того, почему ортодоксальные иудеи реагируют острее консервативных мусульман, заключается в том, что на Западе антисемитизм имеет давнюю и трагическую историю. В то же время любопытно отметить формулировки, в которых выражены правила, касающиеся питания, в Библии и Коране. Библия устанавливает их строго, в то время как в Коране они прописаны менее категорично. После того как в списке запретов перечисляются свинина, падаль и животные, принесенные в жертву не Аллаху, а другим богам, в тексте подчеркивается: «Кто же вынужден, не будучи распутником или преступником, – то Господь твой – прощающ, милосерд!» В Библии же, напротив, запрет выражен коротко и однозначно: «Я – Господь, Бог ваш. Освящайтесь и будьте святы, потому что Я свят»[157]. Из того, что Аллах при этом сопоставлении предстает более снисходительным, совершенно не следует, что мусульмане относятся к употреблению свинины проще. Все больше евреев свинину едят, про последователей ислама такого сказать нельзя. И хотя мусульманская община не вмешивается в пищевые привычки своих членов, имамы в норвежских мечетях неустанно увещевают прихожан изменить взгляды на питание, если те не следуют слову Аллаха.

Наша гостья, которая за ужином ограничилась картошкой и вареньем, пока остальные ели оленину с беконом, выросла в семье, сохраняющей сомалийскую культуру и исповедующей ислам. Сама она не входит в число соблюдающих мусульман, так что перед нами пример того, как культура, а не только религия часто играет принципиальную роль в выборе еды. Эти традиции укоренены настолько глубоко, что даже ее светскому мужу-норвежцу пришлось согласиться на исключение свинины из рациона их детей, рожденных в Норвегии.

Многим невероятно трудно дается – да и непонятно, зачем это делать, – начать есть то, к чему с детства не приучен. Многие из нас, кому свинина привычна, с трудом заставили бы себя есть змей или собак в других частях света. Так же непросто нам было бы и сделать наоборот – отказаться от того, что всегда было на нашем столе. С этим столкнулся американский хип-хоп-исполнитель Снуп Догг, когда в 2012 г. перешел в растафарианство. Он не смог смириться с тем, что растафарианство в отношении питания следует тем же предписаниям Ветхого Завета, что и иудаизм. Когда в том же году интервьюер журнала Rolling Stone затронул эту тему, Снуп Догг невольно ответил очень метко: «Мы с Тремя поросятами, знаете, старые приятели. Ну, меня ж этой бурдой с детства кормили»[158].

Снуп Догг, как и многие другие, волен задаваться вопросом, стоит ли сохранять неприятие свиньи, связанное с религией, но уместно спросить и вот что: почему аналогичного запрета нет в Новом Завете? Одно можно сказать с уверенностью: Христос свинину никогда не ел. Причем он не просто избегал свиней, но и презирал их, относился к ним как к демоническим зверям, – как он считал, заслуженно. Четче всего это прослеживается в повествовании о посещении земли Гадаринской. В Евангелии от Луки говорится:

«И приплыли в страну Гадаринскую, лежащую против Галилеи. Когда же вышел Он на берег, встретил Его один человек из города, одержимый бесами с давнего времени. ‹…› Тут же на горе паслось большое стадо свиней; и бесы просили Его, чтобы позволил им войти в них. Он позволил им. Бесы, выйдя из человека, вошли в свиней, и бросилось стадо с крутизны в озеро и потонуло»[159][160].

Этот эпизод во все времена не давал богословам покоя. Что означает этот поступок Христа и какое значение он имеет для верующих? В эссе «Почему я не христианин» философ Бертран Рассел писал: «Например, история с гадаринскими свиньями, с которыми обошлись не слишком-то любезно, вселив в них бесов… Христос мог просто заставить бесов уйти, но решил вселить их в свиней»[161][162]. Зачем надо было поступать со свиньями столь жестоко?

По мнению богословов свв. Аврелия Августина и Фомы Аквинского, этот библейский отрывок свидетельствует о том, что у человека нет моральных обязательств перед животными и растениями. Это полностью противоречило языческим культурам, в которые стремилось проникнуть христианство, поскольку там животные и природа обычно имели духовное значение. Св. Августин отвечает на это: «Христос сам показывает, что воздержание от убийства животных и уничтожения растений является верхом суеверия»[163]. По св. Августину, решение Христа означает, что нет никаких «общих прав у нас и животных»[164].

Точка зрения св. Августина дает недвусмысленное представление об отношении христианства к природе. Влиятельный философ и биоэтик Питер Сингер отмечает: «В Ветхом Завете видна хоть крупица неравнодушия к страданиям животных. В Новом Завете не найти никаких запретов на причинение им вреда или предписаний считаться с ними»[165]. Впрочем, это все равно не объясняет, почему Христос позволяет событиям развиваться именно так.

Ни одно животное в Библии не чтится больше ягненка. Агнец как символ невинности возникает еще в Адамовы времена – его приносили как чистую, безвинную и непорочную жертву за грехи человеческие. Во дни Моисея устанавливается понятие жертвенного агнца, и только те семьи, которые помазали его кровью косяки дверей, были выведены из египетского рабства. Позже, когда Иоанн Креститель назвал Христа «Агнцем Божьим», имелось в виду как раз то, что Христос был послан на землю, чтобы самому стать агнцем для заклания[166]. Прочная ассоциация между Христом и агнцем объясняет, почему бесам было позволено вселиться не в стадо овец. На месте свиней могли бы оказаться лошади, коровы или козы, но и это маловероятный выбор для совершения проклятья.

Христос выбирает свинью, потому что брезгует ею. Он сам говорит: «Не бросайте жемчуга вашего перед свиньями, чтобы они не попрали его ногами своими и, обратившись, не растерзали вас»[167][168]. Христос был рожден евреем и умер евреем, презрение к свиньям он пронес через всю жизнь. Для него они не только олицетворяли все нечистое и грешное – как еврей, Христос видит в свиньях образ римских солдат-захватчиков, которые будут преследовать его и распнут на кресте. Если бы кто-нибудь прямо спросил его: «Следует ли нам есть свинину?» – он бы, очевидно, ответил: «Нет!» Впрочем, Христос этого нигде не говорит, во всяком случае в Евангелиях, ставших каноническими. С одной стороны, могло казаться излишним повторять предписания, уже закрепленные в Ветхом Завете. С другой стороны, отсутствие – сознательное или случайное – прямо выраженного запрета могло помочь становлению новой религии среди римлян. Уже на первом церковном соборе в Антиохии[169] верующим предписали не воздерживаться от свинины[170]. Таким образом свинья стала одним из символов новой религии, и это означало не только окончательный разрыв с иудаизмом. Наставление употреблять в пищу свинину стало также явным проявлением намерений распространить христианство дальше на север. Как и в случае с римлянами, трудно представить, чтобы германские, сакские, скандинавские или кельтские племена когда-либо приняли христианство, если бы для этого им пришлось отказаться от любимого мяса.

Глава 9

Пристрастие и отвращение

Самые ранние воспоминания о еде, которую страсть как хотелось попробовать, идут у меня еще из раннего детства. Я мечтал о том, чего получить никак не мог, потому что эта еда была лишь картинкой в комиксе. До сих пор с тоской вспоминаю умопомрачительно аппетитного кабанчика, которого зажаривает Астерикс. И пусть даже во взрослом возрасте можно приготовить целого кабана и в реальном мире, все равно никогда он не получится таким коричневатым, блестящим и сочащимся жиром, как на картинке, где Обеликс уминает его за один присест, оставляя перед собой только груду ребрышек.

Как известно, Астерикс, Обеликс и прочие галлы укрепились в маленькой деревеньке на севере Франции, где войска Римской империи никак не могли их покорить. Однако у римлян и галлов есть еще кое-что общее, о чем комикс полноценное представление дать не может: пристрастие к свинине.

В действительности римские солдаты с завистью смотрели на то, как галлы готовили свинину. Как писал римский поэт Марк Теренций Варрон в I в. до н. э., галлы делали лучший бекон, который только можно было достать во всей Римской империи, и Рим ежегодно импортировал из северной провинции тысячи копченых окороков[171]. Это немало говорит о кулинарных умениях галлов, поскольку если где и умели готовить свинину, так это в сердце империи – Риме.

Вполне оправданным было бы утверждение, что кулинарная история свинины началась в Римской империи. Хотя и задолго до основания Рима она тысячелетиями была ценным источником белка, именно знатные люди этого города освоили искусство приготовления – и в не меньшей степени – наслаждения свининой. Кулинарное мастерство стало настолько изысканным, что быстро дошло до уродства.

Мало кто трудился с таким тщанием над воссозданием римского пиршества, как итальянский режиссер Федерико Феллини. В основу его фильма «Сатирикон» 1969 г. лег текст римского сенатора Петрония Арбитра, написанный в I в. н. э. Повествование относится ко времени правления императора Нерона и представляет собой напоминающее сон путешествие в антураже декаданса, эротики и мистики. В сцене роскошного пира разряженные гости возлежат рядом друг с другом и наслаждаются мясом и вином. Кульминацией становится вынос слугами зажаренной целиком свиньи. Впрочем, восторг длится недолго, потому что стоит хозяину увидеть угощение, как он приходит в ярость. Он бранит слуг, что те не выпотрошили животное, прежде чем отправить на жаровню. Слуг прогоняют, а поваров хозяин велит выпороть, но тут один из присутствующих выхватывает меч и разрубает живот свиньи. Вместе с потрохами оттуда вываливаются сосиски, жареные птицы, ветчина и куски мяса. Как и всегда, римский пир был целым спектаклем, а центром действа стала свинья.

Больше всего сведений о римской кухне дошло до нас из собрания рецептов «Десять книг Апиция о поварском деле» (Apici decem libri de re conquinaria)[172], созданного примерно в то же время, что и текст Петрония. Хотя точно не известно, кто в действительности был автором, текст приписывают богатому римскому торговцу Марку Габию Апицию. Согласно его современнику Плинию Старшему, Апиций считался видным гурманом. В Риме он слыл чревоугодником и большим оригиналом, особенно ему полюбились язычки фламинго. Бесчисленные приемы, которые закатывал Апиций, его и сгубили. Из-за расточительного образа жизни он в конце концов разорился, что стало причиной самоубийства[173]. Рецепты и кулинарные приемы сохранились до нашего времени. Величайшим гастрономическим подвигом Апиция стала разработка римского аналога французского деликатеса фуа-гра, только он взял печень не гуся, а животного, которого ценил выше всех других, – свиньи. Свиная печень, полученная по методу Апиция (фуа-хрю, если хотите), считалась самым ценным из сырых продуктов, которые только можно было найти в Римской империи – к несчастью для свиней, потому что производство вели самым изуверским способом. Секрет Апиция заключался в том, что перед убоем свинью морили голодом, а затем перекармливали сушеным инжиром. Потом насильно поили большим количеством медового вина. Из-за вина инжир в желудке животного начинал разбухать. В итоге его распирало настолько, что ткани желудка рвались и свинья падала замертво. Когда тушу разрезали и печень извлекали, она оказывалась сильно увеличена из-за нагрузки, перенесенной организмом, а также, что было важнее всего для римлян, приобретала вкус сладкой смеси, которая и привела к смерти. Варварство, изощренность, высокая имперская кухня.

Почти такими же изысканными, как печень, считались гениталии, матка и вымя самок. Чтобы использовать половые органы, животных необходимо было стерилизовать. Правда, Плутарх пишет, что можно съесть и матку беременной свиньи, но тогда следует сначала избавиться от зародышей. Выкидыш провоцировали, нанося удар тупым предметом по животу, что превращало молочные железы в кровавое месиво – вот как получали утонченное кушанье для искушенных римлян[174]. Притом что рецепты из «Десяти книг Апиция о поварском деле» не слишком точны, в них приводится немало способов приготовления гениталий. Например, есть незамысловатый рецепт, в котором их готовят в травах, бульоне и уксусе. В другом предлагается замариновать их и прижарить. Про свиное вымя в рецепте говорится примерно следующее: отварите вымя, запеките в печи, приготовьте соус из вина и изюма и подавайте, полив соусом. Уместным будет упомянуть, что рецепты из сборника написаны не на классической латыни, а на форме, приближающейся к народной латыни, которую также называют вульгарной – это прилагательное приходится здесь как нельзя кстати.

В то же время гастрономическое пристрастие римлян к свинине находило не только вульгарное и изощренное воплощение. Хотя у некоторых скептически настроенных современных любителей мяса это вызовет недоумение, некоторые блюда выдержали проверку временем. Римляне предпочитали размять мозги в ступке, затем добавить в кашицу несколько яиц и взбить смесь, чтобы потом сделать что-то вроде омлета. Еще они придумали фаршировать свиной желудок мозгами, зашивать его и заталкивать в горшок. Легкие начиняли яйцом и медом, а потом отваривали в молоке. В остальном же римляне мало чем отличались от современных потребителей, которые покупают мясо в супермаркете: они жарили котлеты, варили кости, солили бекон. И конечно, обожали колбасы.

Гедонизм элиты римского общества выражался и в том, что предпочтение они отдавали именно свиньям. Лошади служили средством передвижения, быки тянули плуг, коровы и козы давали молоко, а овцы – шерсть. Свиньям же оставалось только расти и ждать, пока их съедят. В Риме свиней не использовали даже как естественных чистильщиков городских улиц. С таким огромным количеством животных, снующих повсюду, горожане бы не ужились. Обычно в таких случаях свиньям позволяли жить на воле в близлежащих лесах, однако Риму и это решение не подходило, животных просто-напросто было слишком много. В отдельных стадах численность свиноматок доходила до нескольких сотен, а они приносили тысячи убойных поросят в год[175]. Это намного больше, чем на самых крупных хозяйствах современной Норвегии. Кажется невероятным, чтобы такое могло быть в городе 2000 лет назад, но мы все же говорим о Риме – городе-миллионнике, с которым не мог сравниться ни один населенный пункт Европы вплоть до XIX в. Да, римляне даже в экологии оставили столь заметный след, что современные ученые обнаруживают во льдах Гренландии последствия загрязнения еще тех времен[176].

Римляне и сами были не лишены смекалки, но решение проблемы разросшегося поголовья свиней подсмотрели у греков: животных стали запирать в вольерах. Таким образом стада удавалось держать под контролем, и животные не могли делать то, что вызывало бы особое отвращение, как произошло за несколько тысяч лет до этого на Ближнем Востоке. Однако содержание в вольерах имело свои недостатки, потому как такой тип свиноводческого хозяйства связан с одной принципиальной особенностью: животных надо постоянно кормить. А чем кормить свиней, если органических отходов, оставляемых человеком, было недостаточно? Да тем же, чем повсеместно кормилось основное население города: зерном, орехами, бобами и нутом. Учитывая, что отдельные стада в предместьях Рима напоминали крупные современные предприятия, свиньи, очевидно, стали отбирать пищу у человека. Неудивительно, что целых три четверти провианта Рим импортировал из других регионов Средиземноморья.

Так никуда не годилось.

С падением Западной Римской империи в V в. численность населения резко пошла на убыль. То же происходило и с поголовьем свиней. Хозяйства приходили в упадок, забывался и затратный подход, заключавшийся в том, чтобы кормить свиней зерном и прочей годной человеку едой. К нему вернулись уже только в наше время.

В Италии и на севере Европы свиньям пришлось выживать в диких лесах, окружавших города. Там они едва совсем не одичали, выискивая пропитание самостоятельно и скрещиваясь с дикими кабанами. В начале Средних веков наличие свиней в угодьях человека говорило о его благосостоянии. В некоторых местах Италии ценность земли определялась не площадью или породами деревьев, а поголовьем свиней в лесах. Деревья много значили для англосаксов. Было предусмотрено суровое наказание за вырубку или воровство урожая с лиственных пород, дающих орехи, ведь эти плоды – главная пища лесных свиней. В других областях похищение свиньи каралось строже кражи любого другого домашнего животного. Например, у салических франков, населявших территорию современных Франции и Бельгии, свиноводов защищало больше законов, чем владельцев коз, овец и коров, вместе взятых[177]. Ценность свиней отражалась и в потреблении свинины: оно стало привилегией верхушки общества, а крестьяне были вынуждены обходиться без мяса или довольствоваться старыми и изможденными овцами и дойными коровами.

Многие представители средневековой знати не уступали римлянам в пристрастии к свинине. В том числе могли они и воспроизвести какой-нибудь поразительный кулинарный шедевр Римской империи, например взять молочного поросенка и петуха, разделить туши пополам и сшить: спереди петух, а сзади свинья или наоборот[178]. А еще могли надеть на петуха миниатюрный шлем и приделать ему маленькое копье, усадив затем на спину зажаренного целиком поросенка[179]. В то же время на средневековых господских кухнях умели не только подражать Римской империи. Не обходилось на них и без гастрономических экспериментов, но в основном речь шла не о способах готовки, а о новых вкусах.

Римская кухня в плане приправ была довольно незамысловатой, в основном использовались соль, перец, травы и мед. А вот лучшие средневековые яства, напротив, отличались такой яркостью и богатством вкусов, что современные ценители, вероятно, нашли бы их даже чрезмерными. Развитие торговли с Востоком открыло путь на кухни богачей новым и еще более дорогим ингредиентам. Привычными для знати стали такие специи, как корица, кардамон, мускат, анис, гвоздика, имбирь и шафран. Согласно одному французскому рецепту XV в., в пирог предлагается положить следующие ингредиенты: свиной фарш, яйцо, миндальное молоко, инжир и финики, а присыпать это все щедрой порцией корицы и шафрана[180]. Возможно, как раз именно благодаря специям свинина оставалась на столах феодалов вплоть до начала эпохи Возрождения, несмотря на важное изменение: к тому времени значимость свинины резко снизилась.

В течение нескольких веков, последовавших за падением Западной Римской империи, границы лесов и освоенных под сельское хозяйство земель отодвигались все дальше от городов. К этому привел быстрый рост городского населения с X в. и до пандемии чумы, известной как «Черная смерть». Людям нужно было зерно, а для его выращивания требовались площади. Это мешало свиноводству: вскоре началась вырубка лесов, места обитания свиней стали исчезать. Начался процесс, который наблюдался несколькими тысячелетиями ранее на Ближнем Востоке: по мере уничтожения природных ареалов свиней они стали занимать города. В рацион свиней снова вошли отбросы, экскременты, падаль и, что немаловажно, трупы.

В результате постоянных военных конфликтов, раздиравших Европу, недостатка в мертвых телах у свиней не было. Способствовало этому обстоятельству и то, что в эпоху Средневековья было принято оставлять тела умерших людей, отлученных от церкви, и казненных преступников без захоронения гнить прямо на земле, что считалось частью посмертного наказания[181]. То, чем стали питаться свиньи, не оставалось незамеченным. «Свинья, хоть раз вкусившая крови человека, навсегда запретна» – так говорится в принятом в VII в. «Законе Адамнана»[182][183]. Некоторые придерживались более прагматичного подхода, например, архиепископ Кентерберийский писал, что свиней, которые «раздирают и едят тела мертвецов… не дозволяется употреблять в пищу, пока они не будут истощены и слабы, и пока не истечет год»[184]. Впрочем, как бы ни относились люди к «свиньям-людоедам», в них снова стали видеть символ нечистоты.

Хотя запрет на употребление свинины в число христианских догматов никогда не входил, нельзя сказать, что люди совсем забыли о предписаниях Ветхого Завета в отношении пищи. В Пятикнижии Моисеевом есть важное наставление, которое Бог дает Ною после Всемирного потопа: «Все движущееся, что живет, будет вам в пищу… только плоти с душою ее, с кровью ее, не ешьте»[185][186]. А позднее во Второзаконии прописывается снова: «Только строго наблюдай, чтобы не есть крови, потому что кровь есть душа: не ешь души вместе с мясом; не ешь ее»[187][188]. Для христиан это имело несколько последствий. Во-первых, употребление крови рассматривалось как нечто нечистое, поэтому животное должно было истечь кровью перед убоем. Во-вторых, в библейском понимании нечистота была чем-то заразным[189], так что для верующих употребление в пищу хищников и падальщиков всегда оставалось нежелательным, сколько бы животные ни истекали кровью перед тем, как их забивали. На Западе мы до сих пор следуем этой ветхозаветной традиции, когда отдаем гастрономическое предпочтение травоядным животным, а не хищникам или падальщикам. И пусть норвежские леса изобилуют лисами и воронами, мало кто захочет их есть. Пусть даже Эйвинн Хелльстрём[190] и утверждает, что по вкусу ворона напоминает перепелку[191]. Когда свиньи стали хозяйничать на средневековых улицах, их повадки и питание живо напомнили горожанам, какого рода перед ними зверь: он не чурался крови, в том числе человеческой. Отвращение росло, а в некоторых регионах даже вводили местные запреты на употребление свинины. Например, в некоторых частях Шотландии свинину не подавали на стол вплоть до XIX в.[192]

Хотя ко времени появления отвращения к свиньям религиозные тексты уже были написаны, юридически запреты только начали закрепляться. На парижских улицах эти животные попали под запрет в 1131 г.[193], в нескольких британских городах похожие предписания были приняты в XIV в. В 1301 г. в Йорке вышел закон, гласивший: «Никто да не пускает свиней на улицы ни днем, ни ночью, и ни одна уличная девка не должна оставаться в городе»[194]. Подобное решение приняли в Лондоне в 1419 г., но там говорится не о проститутках: «Евреев, прокаженных и свиней должно изгнать из города»[195]. Перечисление в одном ряду свиней и людей, находившихся на нижних ступенях социальной лестницы, тоже красноречиво говорит о том, как относились к свиньям. В ходе судебных процессов над животными, которые проводились в Европе в Средние века и времена Ренессанса, чаще всех прочих наказанию подвергали свиней[196]. И мало того, что осуждали их чаще, еще и приговоры им выносились суровее. Дело было не только во всеобщем презрении к свиньям, имело значение и то, что свиньи намного чаще оставались рядом с маленькими детьми. Такие встречи детей и свиней нередко заканчивались смертью – сначала ребенка, потом животного. В старые времена правило «око за око, зуб за зуб» в Европе соблюдали ревностно. Это видно в том числе на примере свиньи, которую признали виновной и подвесили за ноги в Фалезе в 1386 г. Свиноматку на эшафоте не просто ждала смерть – та же участь, что постигла убитого ею мальчика. Сначала она испытала ту же боль, которую сама причинила несчастному, когда рвала клыками его лицо и руки. Перчатки и маска, что нацепили на свинью, скрывали изуродованные лапы и отрезанный пятачок[197]. Одежда несла и дополнительный смысл: свинья в ней олицетворяла наиболее презираемый тогда народ – евреев.

Какими только человеческими чертами не наделяли в ту пору свиней! Туши казненных животных нередко выставляли на всеобщее обозрение на центральных площадях и у городских стен в назидание и устрашение. Впрочем, не похоже, что свиней это как-то вразумляло. В 1394 г. свинью повесили, потому что она убила и съела ребенка, «несмотря на то что была пятница»[198] (уточнение будто подразумевало необходимость соблюдения свиньей поста). В некоторых случаях от обвиняемых животных даже пытались добиться признательных показаний – под пытками, разумеется. Порой наказанию подвергали и сообщников. В 1379 г. во французском городе Сен-Марсель-ле-Созе три приговоренные к смерти свиньи едва не потянули за собой на виселицу целых два стада. Началось все с того, что троица растерзала сына свинаря, хозяина одного из стад. Когда все трое предстали перед судом, обвинители утверждали, что и остальные свиньи обоих стад поспешно собрались на месте преступления со злым и коварным умыслом. Суд счел это достаточным доказательством того, что все свиньи были причастны и заслуживали того же наказания, что и три основных преступника[199]. На счастье обвиняемых, им назначили опытного защитника. Когда он заявил, что ставших свидетелями расправы свиней осуждать нельзя и их следует отпустить, иначе это приведет хозяев стад к огромным убыткам, суд к защитнику все же прислушался[200]. Некое милосердие все же проявили в 1457 г., когда свиноматку с поросятами поймали с поличным на месте убийства ребенка. Хотя свинью осудили и казнили, ее детенышей помиловали в силу юного возраста и дурного влияния, которое оказывала на них родительница[201].

К эпохе Возрождения стало ясно как божий день: из всех приспешников дьявола на земле выше всех стоит свинья. У свиньи обычно рождается семь поросят за раз: по одному на каждый из смертных грехов[202]. Среди множества греховных черт свиньи одно свойство все же выделяется сильнее всех прочих: чревоугодие. Свиньи воздержанностью никогда не отличались, это не в их природе. Коровы и овцы, например, питаются только травой и редко подолгу бродят, пытаясь найти корм. Свиньи же вынуждены постоянно искать источники питания и конкурировать между собой. У свиньи есть клыки, и она ведет себя довольно агрессивно по отношению к любому, кто подойдет слишком близко. Когда она натыкается на что-нибудь съестное, ей надо быть начеку и долго не «рассиживаться». Быстрая и жадная манера поедания, которая и напоминала людям о чревоугодии, на самом деле просто свойство всеядных животных, выработанное в ходе эволюции. На человека со временем стали оказывать влияние культурные нормы, а на свинью – нет. Вот в чем ирония судьбы: именно из-за обжорства свиней в итоге втаптывали в грязь с социокультурной точки зрения, а ведь чревоугодие было одной из отличительных черт империи, в которой когда-то эти животные ценились очень высоко.

Если светские средневековые властители, такие как короли и дворяне, могли с тоской оглядываться на Римскую империю как на цивилизацию предков, то с властью духовной все было иначе. Монахам, священникам и епископам античные культуры виделись языческими и примитивными, поэтому печать варварства лежала и на свиньях. Виной тому не только римляне и греки – северные племена тоже высоко ставили этих животных. У кельтов на Британских островах кабан считался символом войны, олицетворением мужества, героизма и силы. Изображениями вепрей украшали оружие, амуницию, здания и судна, и они устрашали первых христианских миссионеров, прибывших на острова. Свинья играла важную роль и в древних скандинавских мифах. Викинги, конечно, мечтали о загробной жизни в Валгалле, где они бы пировали с Одином. Там воинам на стол день за днем подается мясо вепря Сехримнира. Каждое утро его закалывают, каждый вечер он воскресает – снова и снова.

В высших слоях общества в эпоху позднего Средневековья свиньями пренебрегали не только по эстетическим или религиозным причинам, это также был вопрос статуса. Хотя презрение к свиньям постепенно росло, их мясо все же более или менее регулярно подавалось на стол знати. Особенно заметно это стало по мере роста населения и голода, который поразил континент с началом нового тысячелетия.

Употребление свинины в этих условиях могло восприниматься как признак благосостояния. Так продлилось до прихода «Черной смерти». Чума пришла в Италию в 1347 г., и ей хватило трех лет, чтобы охватить весь континент. Пандемия выкосила половину населения Европы, и его численность была быстро отброшена к уровню Х в. Те, кому посчастливилось выжить и продолжить род, положили начало новой эпохе. Земли лежали бесхозными и заброшенными, найти пропитание стало нетрудно, так что было кому продолжить давнюю и богатую традицию рода человеческого – традицию есть животных. К мясу начали относиться проще, свинина снова стала доступна широким массам. Для элиты общества это быстро превратилось в проблему.

Из-за неизбывного стремления дворянства подчеркивать дистанцию между собой и всеми прочими людьми знати срочно потребовалось найти собственную кулинарную нишу, куда другим бы хода не было. Слыханное ли дело, чтобы крестьяне ели то же, что подавали на приемах при дворе! Решение нашли в лесах, ведь охотничьи угодья принадлежали церкви, королям и прочим владетельным господам. Крестьяне же благоразумно держались от них подальше, потому как наказывали за самочинную охоту сурово. На обеденный стол привилегированных сословий начали подавать зайчатину, оленину и кабанину, а еще чаще крупных птиц, таких как лебеди и фазаны.

Вскоре свиней ели уже только крестьяне да бедняки. «Свинина – пища, приличествующая лишь бедным», – отмечали в Париже в 1557 г.[203] В Шотландии и вовсе говорили, что «свиньями в основном брезгуют и оставляют их на съедение простому люду»[204]. Согласно представлениям знати, свиные колбасы отражали низкие и презренные пищевые привычки простонародья. В то же время есть немало свидетельств, что разжалование свинины в среде правящего класса все же было вопросом вкуса. Когда свиньи проникли в города и с желудей и трюфелей перешли на то, что могли найти на улицах – отбросы, фекалии, падаль и трупы, – это не замедлило сказаться на качестве мяса. Современные знатоки без труда отличат мясо свиньи, выращенной на комбикорме, от испанского хамона иберико, для получения которого животное кормят желудями. Должно быть, так же легко средневековые потребители отличали городскую свинью от лесной. В отличие от жвачных с их многокамерными желудками, система пищеварения и метаболизм свиней связаны таким образом, что вкус мяса сильно зависит от того, чем животное питается. У жвачных в желудке имеются микроорганизмы, которые разлагают и перестраивают жирные кислоты, в то время как у свиней (и человека) их нет. Как следствие, жирные кислоты попадают в организм в неизменном виде. Мясо свиней, питавшихся рыбой, отдает рыбой, а тех, что питались орехами, приобретает ореховый вкус. Сложно сказать, насколько был неприятен вкус мяса свиней, поедавших трупы людей и падаль. Если верить средневековому медицинскому труду, отличить такую свинину от мяса человека почти невозможно: «Многие ели человечину заместо свиньи, и ни по вкусу, ни по запаху не могли помыслить, что едят не ее»[205]. Впрочем, учитывая, сколько фекалий съедали свиньи, вполне вероятно, что постепенно мясо приобретало душок… ну да, дерьма. Вольно гуляющие свиньи, похоже, долго оставались частью городского пейзажа. В Кристиании, как тогда назывался Осло, они бродили в самом центре до XIX в., а в некоторых европейских городах их можно было встретить на протяжении всего девятнадцатого столетия. В то же время становилось понятно, что дальше так продолжаться не может.

Глава 10

Голые и запертые

На ферме «Ругланн» ожидается насыщенный день: пять свиноматок сегодня выйдут на улицу. Вообще-то, им нужно пройти всего 20 м по гравию от одного барака до другого. Не так уж далеко, но для животного, которое всю жизнь проводит, лежа на боку, такое расстояние сродни марафонской дистанции. Последний месяц свиноматок держали в старом бараке еще 1960-х гг. Там у них прошли роды, и они выкармливали поросят, но настало время отлучить матерей от потомства. Им предстоит вернуться в загон для разведения в современном здании, где они будут ждать новой течки и оплодотворения. Откормочные поросята останутся в загонах еще пять месяцев или меньше. Там на каждого приходится всего по квадратному метру, на котором им и придется коротать дни, пока не приедет грузовик для забоя. Бесцельная и однообразная жизнь, но другая у них вряд ли может быть.

Когда к XIX в. леса в Европе практически исчезли, свиноводство могло сохраниться только при одном условии: животных надо было содержать в неволе. Европейским свиньям пришлось привыкать к тесноте хлевов. По многим причинам решение оказалось рациональным. Люди и животные вернулись к исконному порядку, к тому, как было заведено десятки тысяч лет назад: в свинарниках человек кормил свиней отбросами, а те перерабатывали их в чистый белок в виде мышечной массы. Такой способ ведения хозяйства представлялся настолько разумным, что прославленный экономист Адам Смит даже посвятил практичности свиноводства отдельный пассаж в «Исследовании о природе и причинах богатства народов» 1776 г. – труде, легшем в основу современной политэкономии. Он писал: «Свинья, которая находит себе пищу среди нечистот и жадно пожирает многое из того, что отбрасывает всякое иное полезное животное, первоначально, подобно домашней птице, содержится на отбросы хозяйства и представляет собою чистую экономию. Пока количество этих животных, которое может быть откармливаемо таким путем с незначительными издержками или совсем без них, вполне достаточно для удовлетворения спроса, этот вид мяса поступает на рынок по гораздо более низкой цене, чем любой другой вид мяса»[206][207]. Этот экономический принцип касался не только крестьянских хозяйств. Бурное развитие экономики в XVII–XVIII вв. способствовало возникновению коммерческих предприятий. От работы пивоварен, винокурен и маслоделен оставалось большое количество органических отходов, которые необходимо было куда-то девать. Решение на поверхности: при предприятиях создавали свинарники, свиньи уничтожали отходы, а капиталисты-первопроходцы получали постоянный побочный доход. Так что первыми выращивать свиней в коммерческих целях стали не крестьяне, а промышленники[208]. Морякам в дальних плаваниях была необходима солонина, полюбилась она и военным, а покупали ее в основном на предприятиях неподалеку от городов. Подобная картина стала складываться в начале ХХ в. и в Норвегии, где самые крупные поголовья свиней держали не фермеры, а владельцы маслобойных заводов[209]. Новый тип хозяйствования положил конец привольной жизни свиней на выпасе и скрыл их от глаз общественности.

Чтобы дойти до помещения со свиноматками, Лейв распахивает широкую дверь сеновала, шагает по скрипучим половицам, минуя исполинские стога датского сена, которое завезли в 2018 г., – тогда продолжительная засуха не позволила заготовить фураж и коров по всей стране стали срочно отправлять на убой. Стогами наполовину скрыта дощатая дверь, такая низкая, что приходится пригибаться, чтобы войти, но, наконец, вот они. Снаружи кажется, будто место, где содержат свиней, специально скрыто от глаз и обустроено как придется, так что невольно на ум приходит дело Йозефа Фритцля[210]. Впрочем, стоит мне войти, как становится ясно, что это помещение мало отличается от современных загонов в здании на другой стороне двора. Отсеки разделены такими же перегородками, здесь такой же кран для подачи воды, почти такая же дренажная решетка и такая же сильная вонь.

Поросята испуганно жмутся по углам, но свиноматки остаются спокойны. Они лежат и едва заметно шевелят ушами. Распределяем работу: Лейв выгоняет свиней из отсеков, а я жду у двери сеновала, чтобы задержать их там. Так мы сможем прогнать всех свиней через двор за один раз. Интересно, получится ли, потому что, насколько я слышал, свиньи не так послушны, как овцы или коровы. Они определенно стадные животные, но в то же время и одиночки, быстрее разбредаются и чаще засматриваются по сторонам. Встаю у входа, широко расставив ноги и вооружившись длинной доской. Выходит первая свиноматка. Не похоже, чтобы ее хоть как-то волновало расставание с детенышами. Она обнюхивает половицы, фыркает и жует выпавшее из связок сено. За ней выходит и вторая. Ей тоже нет никакого дела до света белого за моей спиной. Так выходят четверо из пяти свиней. А потом что-то идет не так.

С места, где я стою, мне не видно ни Лейва, ни свиней, за перегородками что-то хлопает, и в сеновале раздается визг такой громкости, что мне даже не верится в способность всего одного животного его производить. Вой свиньи может достигать 130 дБ: в два раза громче бензопилы и лишь немного недотягивает до взлетающего на расстоянии 25 м истребителя. Неужели я слышу реакцию на то, что ее отрывают от детей?

Что бы там ни происходило, Лейв из противостояния выходит победителем. Свинья пулей вылетает из двери и несется ко мне. Сжимаю доску в руках покрепче и решительно иду на нее. Только я приготовился к удару – свинья останавливается как вкопанная. Немного склоняет голову набок и глядит исподлобья. Я словно слышу ее мольбы: «Прошу, выпусти меня!» Так мы и стоим, не сводя друг с друга взгляда, разделенные невидимой пропастью, пока не выходит Лейв.

– Поупрямилась немного, вот эта, последняя, – говорит он.

– А вам не кажется, что так она показывает, что не хочет покидать поросят?

– Ну да, поди разбери, что она там думает, – отвечает Лейв, подталкивая свинью к выходу.

Совсем не похоже на первый весенний выгул, когда свиньи пулей вылетают наружу. Сейчас их, кажется, свежий воздух не интересует вовсе. Неуверенным шагом они вразвалку выходят из здания по мосткам. Некоторые пытаются развернуться и снова попасть внутрь. Мы преграждаем путь и подталкиваем идти дальше.

Дело продвигается ни шатко ни валко. Пятачок для них – все равно что радар, свиньи то и дело останавливаются, чтобы сориентироваться: вот тракторная колея, вот отцветший одуванчик, тут пучок травы, там ямка в земле.

Внезапно до одной из свиноматок как будто доходит: она же может бегать! (Или, точнее, семенить.) Происходит это как раз у двери в помещение, куда мы должны завести животных. Свинья выбивается из стада и резко меняет траекторию движения. Лейв не двигается с места и направляет остальных к двери, а я пускаюсь в погоню. Не успев разбежаться, понимаю, что бежать не обязательно, достаточно ускорить шаг. Я без труда нагоняю ее через 15 м, а вот будь у нее физические параметры предков, ее бы уже и след простыл. За последние несколько столетий в организме свиней многое изменилось.

Долгое время домашние свиньи в Европе внешне так мало отличались от диких, что современный человек вряд ли бы заметил разницу. Тогда свиньи были волосатыми, быстрыми и выносливыми существами, отлично приспособленными к жизни под открытым небом и к охоте в тенистых лесах и болотах. Так было в доисторические времена, в период Античности, в Средние века и даже Новое время. Когда испанские конкистадоры отправлялись в Америку в XVI в., именно таких свиней, похожих на кабанов, они брали с собой в плавание. Об этом известно благодаря тому, что их популяция до сих пор изолированно живет на острове Оссабо у берегов штата Джорджия. Одичавшие свиньи Оссабо сохранили наибольшее сходство с домашними свиньями средневековой Европы.

В XVI в. европейцы в ходе экспансии на Восток познакомились с азиатскими свиньями. Китайцы обгоняли европейцев во многих областях, в том числе в свиноводстве. В Китае свиньи были жирнее, а их мясо – вкуснее, чем в Европе. К тому же росли и плодились они быстрее. В последующие годы азиатских свиней на торговых судах завозили в Европу, и сегодня во всем мире едва ли найдется хоть одна домашняя свинья, в геном которой не внесли бы вклад китайские предки[211].

Впрочем, к появлению той разновидности, которая знакома нам сегодня, привело не скрещивание с китайской породой. Азиатские свиньи имели черный окрас. В Европе, как правило, можно было встретить коричневатых, с рыжиной животных, а в некоторых местах встречались полностью белые и с розовой кожей. Сегодняшним представлением о том, что так и должны выглядеть свиньи, мы в первую очередь обязаны датчанам. Селекция, в ходе которой и появилась современная розовая безволосая свинья, стала результатом сложного взаимодействия культур и стран, наиболее видную роль среди которых сыграли Китай, Дания и Великобритания. Китайские гены повлияли на набор веса и плодовитость, а датские сказались в основном на окрасе.

Разведение различных пород домашнего скота в XIX в. стало для многих крестьян и прибыльным делом, и своего рода спортом. Люди состязались в том, у кого урожай и животные были больше и лучше, победа приносила почет и уважение, а когда к соревнованиям готовили домашний скот, основное внимание уделяли крупному рогатому. Когда участвовать стали и свиньи, главными параметрами, разумеется, стали величина и откормленность, и никто по этим критериям не может сравниться с американским боровом из штата Теннесси по кличке Большой Билл.

Поначалу ничто не говорило о том, что крошечному поросенку польско-китайской породы суждено стать мировой знаменитостью. Фермер Уолтер Чаппелл купил его, когда ему было всего несколько недель от роду, за три доллара с мелочью и стал кормить смесью кукурузной муки, батата и патоки. Вскоре Чаппелл заметил, что малыш Билл прожорливее прочих поросят. И рос он быстрее. Намного быстрее, причем останавливаться и не думал. В двухлетнем возрасте Билл весил уже как взрослый бык. В 1933 г., когда Чаппелл отправил своего питомца на Всемирную выставку «Столетие прогресса» в Чикаго, вес животного составлял ни много ни мало 1157 кг[212]. Поездка в Чикаго показала, что Большой Билл не просто большой. Всего через несколько километров пути стало ясно, что он слишком большой. Фургон, на котором его везли, не выдержал, Большой Билл был серьезно ранен, и шоферу пришлось усыпить его на месте. Хотя несчастный случай, должно быть, стал сильным ударом для Чаппелла, он все равно нашел способ не упустить выгоду. Чучело Билла сдали в аренду цирку, а потом стали хранить в гараже на ферме Чаппелла, где любой желающий за 10 центов мог поглазеть на знаменитого переростка[213].

Польско-китайскую породу, к которой относился Большой Билл, вывели в США в начале XIX в. За пределами страны особым успехом она не пользовалась. Намного бóльшую популярность снискала британская йоркширская порода, которую вывели, когда британцы ввезли к себе в XVIII в. датских свиней. Упрочившись в Англии, порода попала обратно в Данию, уже в измененном виде. Таким образом, селекция продолжилась там, в результате чего была выведена знаменитая датская «беконная свинья» или, как ее обычно называют, «ландрас». В ХХ в. эта порода придала новый импульс селекции во всем мире, благодаря ей появилась в том числе и норвежская разновидность ландраса.

Одну из предпосылок, обеспечивших успех датской породе, я наблюдаю прямо перед собой, когда свиноматки заходят в свинарник. Они трусят одна за одной по узкому проходу между отсеками, потому что для двух животных, идущих бок о бок, он слишком узок. Когда свинья внезапно решает развернуться, пытаясь вернуться туда, где места больше, поднимается кутерьма. Животное перегораживает поток, сталкиваясь с теми, кто шел позади. Они отступить не могут, поэтому свиньи сталкиваются мордой к морде, мотают головами, но видят, что деваться некуда. Свинья, сменившая траекторию движения, все равно пытается развернуться. Она поворачивает морду и со всей силы упирается пятачком в стенку, а зад оказывается припечатан к противоположной стене прохода. Когда тело ее окончательно принимает форму подковы, она уже ничего не может поделать. Задние и передние лапы оказываются выстроены едва ли не в прямую линию, беспомощно скользят по полу, и свинья начинает отчаянно визжать. Она не в состоянии сдвинуться с места.

В этом-то и заключалось достижение датчан: благодаря селекции им удалось получить породу с бóльшим числом позвонков и ребер. Благодаря удлинению тела бекона и ребрышек можно было получать больше, как и мяса на отбивные. Ни грамма прибыли не упустили.

Всем весом налегаю на свиной бок и толкаю, что есть мочи. Постепенно мне удается высвободить животное из тисков стен и развернуть в правильном направлении. Мне вдруг приходит в голову, что продолговатое коротконогое тельце напоминает огромную лысую таксу.

До середины XIX в. в Норвегии мало задумывались о том, как именно должны выглядеть свиньи. Они бывали всех возможных цветов и размеров. В источниках XVIII в. можно найти разные описания: от самых настоящих китайских свиней до индийских кабанов. Одна разновидность встречалась чаще других. До начала селекции в конце XIX в. ее считали исконно норвежской породой: длинные ноги, серая щетина со стальным отливом, узкая продолговатая голова[214]. В общем, она не сильно отличалась от кабана. Первую настоящую норвежскую породу вывели в 1895 г., причем пошли тем же путем, что и датчане: скрестили местных свиней с британскими йоркширами. В результате у новой породы удлинилась спина, лучше нарастал жир, а в единовременном приплоде было больше потомства. В одном мы отличались от южных соседей: за цветом кожи так пристально не следили. Из-за влияния китайских генов в первой половине прошлого столетия в Норвегии обычным делом были полностью черные особи или свиньи с крупными темными пятнами. В Дании такого никогда не допускали, потому что темная пигментация шкуры считалась неаппетитной. Датчане допускали до разведения только особей со светлой кожей, а поскольку датские хозяйства отличались производительностью и делали большие успехи в селекции, задавать тон (кожи) тоже вскоре стали они.

Под моим присмотром свиноматки заходят в загон, где вместе будут жить до новой течки. Стоит им оказаться внутри, как атмосфера становится заметно напряженнее. Одна из свиней тут же нападает на другую. Хотя клыков они лишены, на боку жертвы остается яркая царапина. Из раны сочится кровь и медленно стекает по голой незащищенной коже. Почему, собственно, свиньи полысели?

На протяжении всей истории отношений людей и свиней щетина последних считалась ценным материалом. Особенно важна она была для производства щеточных изделий, однако после появления современных материалов в ХХ в. необходимость разводить свиней ради щетины отпала. Свиней стали запирать в душных сараях, и бóльшая часть волосяного покрова исчезла сама по себе. Поскольку потовых желез у свиней нет, они плохо переносят высокие температуры. Можно сказать, что свинья без щетины приспособлена к жизни в условиях, когда воздействию холода она тоже не подвергается. В этом легко убедиться, сравнив покрытых щетиной европейских кабанов с голыми свиньями, обитающими в Юго-Восточной Азии (бабируссами) или Африке (бородавочниками). В целом то же касается слонов и носорогов, современные виды которых шерсти не имеют, как их обросшие волосяным покровом предки, обитавшие на севере, но давно вымершие.

Вплоть до Первой мировой войны свиноводство считалось второстепенной отраслью хозяйства, приносившей крестьянам лишь незначительный доход. В межвоенный период все молниеносно изменилось. В 1920-е гг. свиноводство переживало бурный рост. Только с лета 1928 г. по лето 1929 г. свиноводство в Ругаланне выросло в полтора раза. Продолжился процесс и в 1930-е: за 10 лет объемы производства выросли более чем в два раза[215]. Норвегия вдруг превратилась в крупного экспортера сала в Англию, которая сама на весь мир славится местным беконом. Впрочем, это не идет ни в какое сравнение с тем, что происходило после Второй мировой войны, особенно в 1960-е гг. и далее.

Сегодня, по сравнению с 1960 г., число хозяйств и занятых на них в Норвегии людей сократилось на четверть. И вот какой парадокс: в 1960 г. в стране на убой отправлялось 13 500 тонн живого веса животных. На 2018 г. этот показатель составлял уже 325 000 тонн[216]. Кажется, что такое практически невозможно, но в 1960-е гг. была заложена основа для технологической сельскохозяйственной революции, когда лошадей на полях заменили тракторы, а на смену ручному труду пришли кормоуборочные комбайны и механические косы. Если в 1950-е гг. косьба и укладывание могли занимать недели, в 1960-е на это уходили считаные дни. Благодаря развитию сельского хозяйства после Второй мировой войны Норвегия испытала второе «великое перерождение», какого не было с XIX в. Под «великим перерождением» норвежские историки понимают процесс, в ходе которого новые технологии позволили увеличить производство продуктов питания, а население мигрировало из деревень в города, причем все это с большей скоростью и интенсивностью, чем в девятнадцатом столетии. Перемены наблюдались не только на полях, не менее важно и то, что происходило в домах.

Поскольку число работников, да и самих хозяйств уменьшалось, увеличить производство мяса можно было только одним способом: путем увеличения голов в стаде. Последствия для оставшихся крестьян были предсказуемы: им пришлось выбирать, на что делать упор в большей степени. Злаки, овощи, коровы, куры или свиньи? Надо было решать. Совмещать все, а свиней держать для утилизации отходов, больше не получалось. С тех пор возделывание земли стало прерогативой крупных специализированных предприятий. Дни самостоятельных хозяйств были сочтены.

Отказаться пришлось от многого. Самостоятельные хозяйства были старейшим экономическим образованием, существовавшим со времен перехода от охоты и собирательства. С развитием городов все больше их жителей становились зависимыми от крестьян, которые производили для них продукты питания. В этом все равно сохранялись некая преемственность и память о прошлом. Для свиней же новая форма хозяйствования означала, что они больше не могли питаться отходами. Вместо этого вспомнили про подход древних римлян, когда свиней кормили тем, что годилось в пищу и человеку, а это подразумевало специально созданные комбикорма, состоявшие из злаков, жиров, белков и витаминов. Переход на комбикорм был обусловлен не только нехваткой органических отходов – благодаря ему улучшалось здоровье животных, они быстрее росли. Таким образом, и само разведение их стало выгоднее.

С ростом популярности социал-демократического движения в стране второе дыхание получила и селекция. Коровами, овцами и свиньями занялись ученые с целью выведения для норвежцев идеальных животных. Результатом стало создание норвежской красной породы коров, об этом знают многие. Однако мало кто знает о работе в то же время над норвежским ландрасом – породы, которую вывел Норвежский союз селекционеров. Если в первом случае в одном животном стремились объединить ценные качества мясной и молочной породы, то свиноводы хотели получить нежирное мясо, которое было бы одновременно и полезно, и питательно. В межвоенный период спрос на мясо вырос, а это вызвало некоторые тревожные последствия: по западным странам прокатилась волна сердечно-сосудистых заболеваний. Начиная с 1970-х гг. и по сей день результаты научных исследований вторят друг другу: животный жир нам не полезен. «Здоровое» стало синонимом «обезжиренного», а слово «жирный» теперь не возбуждает аппетит, а служит оскорблением. Задача перед селекционерами стояла ясная: свинина должна была стать диетической.

Уже в 1958 г. аппараты УЗИ стали использовать, чтобы определить, не слишком ли толст у свиньи слой жира. Это было новое слово в науке, потому как таких аппаратов не было еще даже в норвежских больницах. В результате с 1970-х до середины 1990-х гг. свиньи потеряли целых 30 % жировой прослойки. Наряду с датскими и шведскими собратьями норвежские свиньи стали одними из самых стройных в мире. «Полезной» стала не только свинина. Благодаря революционным новшествам в сельском хозяйстве мясо в целом становилось дешевле. В послевоенные годы на столе у обычных семей на регулярной основе стали появляться колбасы, отбивные, рульки и сало, а по выходным и праздникам все больше людей могли позволить себе разгуляться и отведать свиные деликатесы: жаркое, вырезку и ребрышки. Норвежские заводчики, работавшие над выведением новой породы, совершили прорыв в сельском хозяйстве и обеспечении пищевой продукцией. Свинина стала не только опорой норвежской мясной промышленности, но и основой рациона жителей страны.

Однако и здесь нашлась ложка дегтя.

Из-за отсутствия внутримышечного жира – или «мраморности», как говорят повара, – свинина оказалась сухой, жесткой и безвкусной. Она хорошо подходила для таких изделий, как паштет, сосиски и прочие продукты с прокрученным мясом, но кусковая свинина в виде отбивных и филе к началу 2000-х гг. стала рядовым символом незамысловатой норвежской повседневной кухни. И производители, и потребители могли, наверное, вздохнуть с облегчением, когда все больше специалистов по питанию как раз в это время стали сомневаться, что насыщенные жиры так уж вредны для нас, как считалось ранее. В частности, на примере США начали понимать, что рекомендации сократить количество потребляемых жиров так ни к чему и не привели[217]. Ожирение и диабет II типа приобрели в Штатах характер эпидемии, которая все продолжает нарастать, несмотря на то что рынок забит «легкими» продуктами, а в McDonald’s отказались от животного жира для приготовления картошки во фритюре.

С 1970-х по 2000 г. люди стали получать все больше калорий не из жиров, а из углеводов, содержащихся в хлебе, макаронах и рафинированном сахаре. В новых полуфабрикатах и продуктах, готовых к употреблению, которые заполонили полки супермаркетов и высвободили время, что иначе пришлось бы тратить на готовку, действительно содержалось меньше насыщенных жиров, зато в них было намного больше соли и рафинированного сахара. Многим казалось, что это ерунда. Ведь в отчете Продовольственной и сельскохозяйственной организации ООН от 1997 г. заявлялось: «Сахар не вредит здоровью»[218]. По крайней мере, сахар при попадании в организм не преобразуется в опасные жиры – и все в это верили. В Продовольственной и сельскохозяйственной организации ООН не приняли во внимание опубликованную в издании British Medical Journal статью, в которой были получены совсем другие результаты. Исследователи на протяжении долгого времени следили за здоровьем 40 000 мужчин среднего возраста, которые заменили жиры в качестве источника калорий на углеводы. Результаты не оставляли сомнений: никакого положительного влияния на предотвращение сердечных заболеваний это не оказывало. У исследователей не было достаточных оснований говорить, что сахар представляет прямую опасность, однако ничто не указывало и на то, что такой же негативный эффект имели жиры[219]. Тут же в диетологии появилось новое направление, а в скором времени уже и другие исследования подтвердили, что углеводы представляют большую опасность для здоровья человека (если даже не бóльшую, чем жиры). Сахар преобразовывался в жиры вне зависимости от того, поступал ли он из сладостей или зерновых продуктов. А еще было замечено: при продолжительном и высоком потреблении рафинированного сахара в организме выходят из строя механизмы, которые регулируют содержание сахара в крови. Так развивается сахарный диабет.

В 2003 г., всего через шесть лет после доклада о безопасности сахара, когда накопилось достаточно исследовательских данных, Всемирная организация здравоохранения (ВОЗ) выступила с официальной рекомендацией сократить потребление сахара[220]. Хотя никто пока не доказал, что насыщенные животные жиры полезны, создается впечатление, что все встало с ног на голову. Полки книжных магазинов были завалены книгами о диете Аткинса[221], которую кратко можно описать так: нет углеводам, да жирам и белкам. В Норвегии, как бы мало человек ни интересовался правильным питанием, надо, наверное, быть отшельником, чтобы не знать имени главного в стране адепта этой диеты Федона Линдберга и нового понятия «низкоуглеводный». Жиры получили вторую жизнь, и примерно в то же время, когда в 2014 г. журнал Time призывал с обложки «есть масло» (подразумевая под этим животные жиры вообще)[222], о себе громко заявила норвежская компания Norsvin, в полной уверенности, что свинину снова получится сделать вкусной. Свиней вновь начали откармливать.

Попытки вернуть в свинину жирок, конечно, начались задолго до этого, однако только в 2013 г. новые упитанные «благородные свиньи», половина генома которых была унаследована от американских свиней породы дюрок, начали завоевывать популярность по всей Норвегии. Порода дюрок, восходящая корнями к испанским свиньям иберико, известна высоким качеством мяса. И дело здесь, разумеется, не в том, что свиньи этой породы особенно толстые, тем более что после завоза из Испании им пришлось сильно похудеть. Качество мяса в данном случае обусловлено прежде всего тем, как жир запасается. Как и у отборных японских быков кобе, бóльшая часть жира у свиней дюрок распределена прямо в мышцах. У «сухопарых» пород свиней же, наоборот, весь жир откладывается отдельным слоем под кожей.

Внутримышечный жир делает мясо нежнее, сочнее и вкуснее, но некоторые изменения касаются не только вкуса – новая порода и выглядит иначе. Как и их предки-иберийцы, дюроки имеют полностью коричневый окрас. Благодаря генетической линии, восходящей к норвежским ландрасам и представленной в основном самками, большинство новых свиней до сих пор имеют светло-розовую кожу, однако почти у всех есть большие коричневые пятна. Пигмент расположен не так глубоко, чтобы затрагивать внутренние слои кожи. Таким образом, мы, равнодушные потребители, могли даже не заметить, как за последние годы изменился внешний вид животного, которое мы едим.

Хотя многие бы сказали, что современные норвежские свиньи, известные ныне как порода норок, все же недостаточно жирны, селекционеры настаивают, что им удалось вывести почти что «идеальное животное». Справедливости ради надо сказать, что качество мяса, характерное для самцов-дюроков, наряду с размерами и плодовитостью новых норвежских свиноматок, прозаично именуемых ТN70, вывели Норвегию в авангард селекционной индустрии. С тех пор как в 2014 г. норвежская компания Norsvin объединилась с нидерландской Topigs, Topigs Norsvin заняла второе место в мире по поставкам генетического материала свиней, уступая только американо-британской Pig Improvement Company.

Свинья теперь уже не та, что раньше.

Глава 11

Противоестественное

На двор заезжает фургон, доставивший посылку из города Хамар от Norsvin. В посылке – семя хряков, причем объем приличный: примерно 1,5 л свежей спермы, разбавленной глюкозно-солевым раствором для лучшего прохождения по половым путям. К осеменению готовы 23 свиноматки. Доставить материал нужно было быстро, хранится он совсем недолго. В отличие от коров, лошадей и овец, семя для которых можно замораживать, свиньям требуется свежее. Так потомства получается больше.

Среди всех свиней замечаю уже знакомую мне свиноматку из отсека № 13, топчущуюся в куче навоза у стенки. С прошлых родов едва прошло семь недель, но свиньям, предназначенным для размножения, не дают отдыхать. Две недели назад ее разлучили с поросятами и поместили в загон с прочими свиноматками. За три с небольшим года она принесла шесть пометов. Учитывая, что беременность длится три месяца, три недели и три дня, лучших результатов и быть не могло. Правда, животные не получают медалей за долгую и верную службу. Как только свинья перестанет рожать, ее тут же отправят на убой.

И между самими животными тоже нет никаких сантиментов. Здесь царит матриархат, но моя «Номер 13» к альфа-самкам не относится. Это ясно видно по шрамам, оставшимся от первой драки, в ходе которой и складывается иерархия, как это всегда происходит, когда свиноматки вынуждены жить вместе.

Особенно удобно, что половые циклы свиноматок синхронизированы. Это значит, что у всех 23 особей овуляция происходит практически одновременно. У женщин такая синхронность называется эффектом Мак-Клинток[223] – о нем, должно быть, слышали те, кому в студенческие годы довелось пожить в общежитиях[224]. Этот феномен обнаружила в 1970-е годы американский психолог Марта Мак-Клинток, которая провела исследование среди студенток колледжа Уэллсли в Массачусетсе. За несколько месяцев работы Мак-Клинток заметила, что с менструальным циклом девушек, деливших комнату в общежитии, происходили изменения. Поначалу у каждой он был индивидуален, но постепенно циклы начинали сближаться, и через несколько месяцев они полностью синхронизировались[225]. Мак-Клинток считала, что причиной всему – химические вещества, феромоны, которые выделяют все млекопитающие. Мы не чувствуем их запаха и не осознаем воздействия, но в социальных группах они якобы служат для своего рода обмена информацией о половом статусе. В общежитии Уэллсли процесс имел неслучайный характер: циклы одних девушек менялись и синхронизировались с циклами других, а именно самых общительных и авторитетных из соседок[226]. Это напоминает матриархат в свинарниках.

Синхронизация менструальных циклов отмечается у целого ряда биологических видов, однако до сих пор остается неясным, зачем этот механизм нужен с эволюционной точки зрения. Согласно одной из гипотез, он обусловлен тем, что стадным животным выгодно приносить потомство одновременно, т. к. в этом случае самкам легче позаботиться о тех детенышах, чьи матери погибают. Сама Мак-Клинток полагала, что речь идет лишь об эпифеномене – не имеющем собственного значения побочном явлении, вызванном другими процессами в организме. Наряду с последующими исследованиями, результаты которых не подтверждали выводы Мак-Клинток, это породило сомнения в том, действительно ли подобное существует у людей. Однако значение феромонов для свиней трудно преувеличить, поэтому на случай, когда синхронизация цикла у них не наступает, Лейв держит в чулане баллончик аэрозоля с андростенолом – феромоном, содержащимся в слюне хряков. Всего пшик перед рылом свиньи – и процесс запущен.

Андростенол, кстати, есть в сельдерее и трюфелях. Вот почему именно самки на охоте так хорошо по специфическому запаху находят этот деликатес в лиственных лесах Южной Европы. Также возможно, что именно этот запах, присущий кабанам, превратил трюфели и спаржу в традиционный для людей афродизиак.

– Вон та, видишь?

Мы прошли в помещение, где содержатся молодые свинки. Лейв быстрым взмахом руки указывает на одну из самок. Животные как раз достигли половой зрелости, и через неделю их ожидает первое оплодотворение. Взрослеть приходится быстро – им едва исполнилось восемь месяцев.

– У нее с ногами что-то не то? – пытаюсь понять я.

– Увидишь.

Лейв пробирается через стадо и хватает свинку за бедра. Затем широко расставляет ноги и без труда садится на нее верхом, после чего начинает слегка раскачиваться, как на родео.

– Готова! – с улыбкой констатирует Лейв, похлопывая ее по заду.

Этой чуднóй картиной он показал одну из хитростей эволюции – замирание, или рефлекс неподвижности. В период течки, т. е. когда в результате приближающейся овуляции животное наиболее готово к спариванию, свиньи, коровы и многие другие млекопитающие часто перестают сгибать суставы ног, что придает жесткость всей задней части туловища. Зад немного приподнимается, чтобы сперматозоиды легче проходили по шейке матки и попадали в ее рога, где и происходит оплодотворение. Неподвижность суставов ко всему прочему помогает свиноматке еще и выдерживать вес тяжелого хряка, однако это имеет смысл только в естественных условиях. Окружающим нас здесь свиноматкам предстоит нечто, лишь напоминающее спаривание. Для этого мы с Лейвом и пришли.

Идем в чулан взять все необходимое: флаконы с семенной жидкостью размером с тюбик зубной пасты, гибкие резиновые катетеры толщиной больше коктейльной трубочки, но меньше водяного шланга. На передней части катетера имеется округлое утолщение, имитирующее головку полового члена. На этом сходства заканчиваются, потому как пенис хряка напоминает отвертку. Беру один из флаконов со спермой и подношу к полоске света, идущей от грязного окна. Негустая мутная жидкость напоминает разбавленное молоко.

Основным необходимым условием развития животноводства с его десятитысячелетней историей стало налаживание человеком искусственного осеменения. Будь то свиньи или коровы, собаки или кошки – ни одно из этих животных не существовало бы без неустанной селекции попавших в наши руки видов. Собачки чихуа-хуа были бы большими и серыми и охотились бы стаями, лошади привольно скакали бы по степям, а свиньи продолжали бы жить в глухих лесах, сохранив облик диких кабанов.

Процедура подконтрольного спаривания поначалу была довольно несложной: отбирались две разнополые особи с желаемыми характеристиками и сводились, а человеку оставалось только отойти и ждать, пока животные сами не справятся. Однако лет пятьдесят назад все кардинально изменилось. Фермеры перестали выполнять вспомогательную функцию и фактически взяли весь процесс на себя, но этому предшествовал долгий путь от 1670-х гг., когда голландский натуралист Антони ван Левенгук описал и зарисовал сперматозоиды из собственной спермы, до 1980-х гг., когда на яренских фермах начали избавляться от хряков-производителей, предпочтя флаконы и катетеры.

Именно техническое новшество Левенгука – практичный и компактный микроскоп – помогло ему сделать открытие. Будущий натуралист торговал тканями, был особенно внимателен к деталям, а созданный прибор использовал в первую очередь для рассмотрения текстильного материала. Поместив под линзу кусок материи, изобретатель положил начало современной медицине. На образце ткани он рассмотрел бактерии[227]. Можно себе представить, что только Левенгук не помещал под линзу после столь неожиданного открытия. К тому времени уже, конечно, было известно, что в оплодотворении женщины и самки животного ключевую роль играет именно семя, однако никто не знал, как и почему это происходит. Когда через несколько месяцев Левенгук рассмотрел под микроскопом собственную сперму, он постиг то, над чем люди тысячелетиями ломали головы. На предметном стекле он увидел мельтешение. Вот оно, самое начало жизни!

Как человек любознательный, Левенгук на этом не остановился и немедленно захотел углубиться в исследования и сравнения. Однако XVII в. был не самым подходящим временем просить людей дать их сперму, чтобы другие ее рассматривали. По этой причине для дальнейших опытов Левенгук взял животных, которых нетрудно было достать. Следующими донорами стали его собака и кролик. Натуралист описал активность различных образцов спермы и подробно зарисовал замысловатое строение сперматозоидов. В последующие десятилетия он изучил значительную часть животного царства: членистоногих, моллюсков, рыб, амфибий, птиц и млекопитающих – никто не ушел от микроскопа Левенгука[228].

Однако в те времена людям бил в голову тестостерон и никто не догадывался, насколько на самом деле еще далеко до полного понимания того, как связаны цветы, пчелы и все прочее. По самой распространенной тогда теории считалось, что в микроскопической головке сперматозоида содержится полностью готовый зародыш, которому требуется лишь немного питания от плаценты, чтобы развиться. И целых двести лет еще потребовалось, чтобы люди окончательно признали роль женского организма в зачатии, а ученые пришли к консенсусу по этому вопросу.

Намного меньше времени потребовалось, чтобы дойти до искусственного осеменения. Без малейшего понимания, что именно происходит в матке, итальянцу Ладзаро Спалланцани удалось в 1784 г. искусственно осеменить собаку, которая спустя 62 дня родила трех породистых щенков. Это вошло в историю как первое задокументированное свидетельство возможности переноса донорской спермы. Еще долгое время после опытов Спалланцани искусственное осеменение оставалось трудной и долгой операцией, не представлявшей никакого интереса для занятых в сельском хозяйстве. Так продолжалось до тех пор, пока этой проблематикой не занялся выдающийся советский биолог Илья Иванович Иванов.

И. И. Иванов родился в Российской империи в семье чиновника, в 1890-х гг. изучал биологию в Харьковском университете. Довольно рано он заинтересовался вопросами репродукции и таинственной темой гибридизации. После активного участия в Октябрьской революции 1917 г. Иванов возглавил исследовательское учреждение с грозным названием Государственный институт экспериментальной ветеринарии. С тех пор ученого ничего не сдерживало.

В конце 1890-х гг., когда Иванов только начинал работать, единственным способом распространить ценный наследственный материал было переводить самца-производителя из стада в стадо в ближайших окрестностях, позволяя ему спариваться с как можно большим числом самок. Иванов ясно видел связанные с этим ограничения, потенциал генетического материала не использовался в полной мере. Ученый понимал, что для оптимального распространения лучших образцов есть только один способ: искусственное осеменение. Вот только одна незадача: технологии такой еще не было.

До тех пор такое проделывали только в отдельных экспериментах, когда семя использовалось сразу же после эякуляции. Причина состояла в том, что вне теплой и влажной среды тестикул сперматозоиды быстро погибали. Не попадая в среду, аналогичную матке, они теряли подвижность и высыхали. Для воплощения задумки Иванова необходимо было найти способ сохранить и защитить сперму на этом важном этапе между эякуляцией и оплодотворением.

Начать решено было с ампутации бычьих тестикул. Изучив воздействие на них различных температур и условий, Иванов довольно быстро обнаружил, что сперматозоиды остаются жизнеспособными, только пока тестикулы содержатся в прохладе. Самый важный вопрос, тем не менее, оставался без ответа: как не дать половым клеткам погибнуть во внешней среде? Иванов начал разбавлять семя различными растворами и вскоре выяснил, что для создания подходящей среды для сперматозоидов как нельзя лучше подходит стерильный физраствор. Через малое время Иванов уже мог проводить осеменение самок на большом расстоянии от самцов-производителей. Впрочем, ученые не спешили радоваться.

В те времена оплодотворение оставалось еще слабо изученным. Никто не знал, не приведет ли искусственное осеменение в таком масштабе к порокам и прочим уродствам. Если так, то все открытие гроша бы ломаного не стоило. Иванову и его молодым коллегам не оставалось ничего иного, кроме как продолжать работу и ждать результатов. Ученые разработали специальный станок для самок, чтобы те не нервничали и оставались в нужном положении во время осеменения. Придумали и инструменты, позволяющие удерживать в этот момент влагалище открытым, а также искусственные вагины для совершенно нового способа забора семени.

По мере того как искусственное осеменение получало все более широкое применение, особенно что касается лошадей, Иванов сделал вывод: потомство в основном рождалось жизнеспособным и здоровым. Настоящей сенсацией стала удачная попытка одновременного осеменения 500 кобыл материалом от одного жеребца. Вскоре стало ясно, что разработки Иванова бесценны для смелых планов советского правительства по развитию сельского хозяйства. В стране с суровым климатом, где животные нередко погибали из-за плохих погодных условий, достижения Иванова открывали дорогу новым и более совершенным методам разведения, благодаря которым можно было получить особи, стойкие к болезням, непогоде и ветрам.

Иванову мало было успехов с такими обыкновенными животными, как лошади, коровы, овцы и свиньи. Ученый усмотрел возможность выводить совершенно новые виды, с доселе неизвестными качествами. Без его методики, разработанной за прошедшие годы, подобные попытки почти наверняка были бы обречены на провал. Теперь же Иванов упорно стал скрещивать европейских диких лошадей с африканскими зебрами, а молочных коров – с бизонами. Ни один из этих проектов дальше экспериментов не продвинулся. Впрочем, увлечение гибридизацией только набирало обороты.

Иванов был знаком с трудами Дарвина и хорошо понимал, насколько человек близок к обезьяне. Остается неизвестным, что подтолкнуло его к последующим экспериментам, может, чисто научное любопытство, может, стремление создать новую трудолюбивую расу людей для сталинских пятилеток. Вероятно, последнее, потому как исследования щедро финансировались из бюджета[229]. Я, пожалуй, не буду рассказывать об идеях, связанных с экспедициями в Африку, операциями по подсадке человеческого зародыша в матку шимпанзе и оплодотворением женщин спермой орангутанов[230].

В конце концов об экспериментах И. И. Иванова узнал весь мир, что обрушило на него поток критики. Государственное финансирование было отозвано, Иванова арестовали и сослали в Казахстан, где он окончил свои дни в 1932 г.[231] И все же «Красный Франкенштейн», как называли впоследствии Иванова, оставил после себя революционную работу, он стал пионером селекции и искусственного осеменения – областей, которые дальше развивали и совершенствовали уже его ученики. Они во многом заложили основы того, что сегодня мы называем промышленным животноводством. Сегодня речь идет уже не только о разведении животных, но и о помощи человеку. Можно сказать, что в каком-то смысле результаты исследований Иванова нашли отражение в репродуктивной медицине[232].

По словам активистки и феминистки Кейт Миллет, то, что разведением животных исторически занимались преимущественно мужчины, тоже имело определенные последствия. Она указывает, что женщины, да и сами животные, занимали намного более высокое положение в среде охотников и собирателей по сравнению с обществом того времени, когда люди взяли размножение животных под контроль[233].

В верхнем палеолите расцвела культура палеолитических Венер – так называют статуэтки, изображающие обнаженных пышнотелых богинь. Женщины олицетворяли плодородие и созидание. Женское начало воплощало жизненный цикл в целом, становление и увядание, рождение и смерть. Мужчины же оставались в стороне, регулярно принося к очагу с трудом добытую пищу, чтобы компенсировать собственную малозначимость. Как сказал антрополог Генри Шарп, изучавший коренное население Канады, «быть женщиной – значит представлять собой силу, быть мужчиной – значит бороться за силу»[234]. Кейт Миллет считает, что по мере одомашнивания скота такое распределение ролей между полами стало меняться. Мужчины теперь сами могли контролировать размножение скота, и женская роль в создании жизни становилась все менее сакральной. Более того, посредством содержания домашнего скота плодородие и созидание, которые раньше считались женской прерогативой, стали подвластны и мужчинам[235]. Значимость женщины в глазах большинства уменьшалась, а мужчины – росла. Так первобытные земледельческие общества и выработали иерархическую модель, перенятую потом цивилизациями, где правитель властвовал над народом, как «добрый пастырь»[236] властвует над стадом и семьей. Закрепился патриархат[237].

А в Ярене Лейв начинает подготовку. Насыпает в ведро комбикорм, а оттуда – в кормушку. Свиноматки сгрудились вокруг, повернувшись к нам задом.

– Ну вот, пора начинать, – говорит Лейв, заходя в загон.

Он присаживается позади животных с такой уверенностью и привычностью, какие наживаются только от долгой работы в свинарнике. Приходится отбросить все неприятные ассоциации и в целом подавить чувство брезгливости. Оказывается, осеменение свиней – вполне понятный и четкий процесс.

На розовую набухшую половую петлю, выдающуюся под хвостом, налипли опилки и выделения, их следует протереть небольшой тряпочкой. Основные действия Лейв берет на себя. Умелым движением он вводит свинье катетер с закругленной головкой до ограничителя. Теперь мой черед: надо отломить кончик флакона и подсоединить его к трубке. Все, остается только сжать флакон.

Для повышения эффективности процесса можно было еще последовать советам ряда исследователей и сымитировать присутствие хряка. Свинья была бы в большей готовности, а число удачных оплодотворений бы выросло. Специалисты рекомендуют для этого похлопать свинью по бокам, погладить по паху и надавить прямо под половой петлей[238]. Так что, может, и хорошо, что мы обошлись без этого. Для Лейва осеменение – рутинная работа, а для меня нет. Пока я стою с флаконами в каждой руке, способствуя оплодотворению двух свиней сразу, в хлеву, кажется, становится жарковато. Футболка под комбинезоном прилипает к спине. Спрашиваю себя, во что же я ввязался. Синапсы мозга посылают сигнал спине и конечностям, трезвонящий о необходимости провести границу, что касается контакта человека и животного. Бросаю взгляд на Лейва. Заметил он что-нибудь?

Когда человек (довольно неподготовленный, надо сказать) впервые имеет дело с животным таким образом, невольно задумываешься об одном из незыблемых табу западной культуры: соприкосновении человеческой и животной сексуальности. Наверное, ничего удивительного, что мне это кажется отталкивающим, потому как в Европе столетиями целенаправленно искореняли излишнюю близость людей к животным. Ярким примером того, насколько серьезно относились к этой задаче, можно считать Англию, где смертная казнь за скотоложество полагалась с 1536 г., а запрет на все формы инцеста ввели лишь в XX в.[239] Светским властям и церкви пришлось бороться с практикой насилия над животными жестко и непримиримо, потому что она имеет глубокие корни. Наиболее древними подтверждениями служат наскальные рисунки, возраст которых насчитывает несколько тысяч лет. К тому же это явление было распространено среди вавилонян, египтян, греков и римлян. В некоторых племенах и культурах, не затронутых христианством, подобная практика даже считалась социально приемлемой[240]. Описывалась она и в древнескандинавских сагах. В кровавой саге о Ньяле мечи впервые обнажаются, когда Скарпхедин намекает Торкеллю на случай с лошадью: «Выковыряй-ка лучше у себя из зубов кусок кобыльей задницы, которую ты сожрал перед тем, как ехать на тинг, – еще твой пастух увидел это и удивился, как это ты можешь делать такие гнусности»[241][242].

В Средние века и эпоху Возрождения борьба с этой формой блуда стала для церкви делом принципиальным. Для ранних христианских мыслителей грань между человеком и животным была основой, на которой зиждилась вера. Если граница окажется размыта, а животное и человеческое смешаются, вся структура церкви будет под угрозой падения. Таким образом, стремление разграничить мир животных и людей и подавить то, что Платон называл «диким зверем в нас», быстро превратилось в одну из главных целей Отцов церкви. А поскольку для античных философов это разграничение такой важности не представляло, ранним теологам пришлось основательно постараться, чтобы внушить верующим, что допустимо, а что нет.

Св. Августин (354–430) был среди тех богословов, кто прилагал к этому усилия. Один из споров, который велся в то время, касался того, подразумевается ли в Бытии сношение между Евой и змеем в райском саду. Многие толковали искушение именно так, подразумевая, что змей открыл ей плотскую любовь в момент грехопадения. Августин же предостерегал от таких мыслей о Еве и своим богословским авторитетом смог убедить всех, что змей «никогда телесно не осквернял Еву»[243]. Впрочем, Августин указывал, что секс сам по себе связан с животным, даже звериным, началом, в нем, по его словам, «почти совсем отсутствует разумное»[244]. Для Августина и многих его последователей это противоречило установленной христианством границе между людьми и животными, т. е. созданиями разумными и неразумными. Богослов усматривал иррациональную и животную составляющую акта плотской любви в первую очередь в мужской эрекции, которую сам называл «животным движением», поскольку она воплощала вожделение и похоть, а не разумное желание[245].

Хотя человек в этом аспекте жизни слишком напоминал животное, Отцы церкви, разумеется, понимали, что запретить сексуальные отношения невозможно. Необходимым виделось введение строгих догм, определяющих допустимое. Однако, чтобы в этом преуспеть, надо было сначала выяснить, что именно делают животные. Только так люди могли с уверенностью избегать уподобления им.

Мало кто из тварей земных демонстрировал животную сексуальность нагляднее свиньи. В античные времена свиньи, особенно молодые самки, считались живым символом раскрепощенности и плодовитости. В Греции свинок называли khoiros и delphax, что также могло означать женские половые органы. Нечто подобное было и у римлян, применявших к свинье латинское слово porcus, которым также называли повзрослевших девушек[246]. Не отставала и Скандинавия. Здесь бога и богиню плодородия Фрейра и Фрейю сопровождали свиньи. За Фрейром, который и сам обладал внушительным фаллосом, всегда следовал вепрь Гуллинбурсти, а Фрейя часто ездила на вепре Хильдисвини. Среди классических античных текстов, повлиявших на развитие средневековой мысли, было описание животного поведения греческим поэтом Оппианом. О хряке он пишет так:

«Самку ищет он беспрестанно, и от возбуждения [он] ослеплен неистовством желания… Каплет пена из пасти на землю, белыми клыками взрывает ее, дыхание его горячо. Самку он кроет больше с неистовством, чем с кротостью. Она ему покоряется, в ней неистовство его затухает и утоляется страсть. Если же самка не принимает его и кидается прочь, объятый… негасимой пламенной похотью, он принудит ее и возьмет силой, если только не нападет на нее и не удавит смертельной хваткой челюстей»[247].

В Средневековье хряк часто служил символом мужской силы и достоинств, таких как мощь и власть. Кабана часто изображали с внушительными тестикулами, они же были желанной добычей охотников, желавших заполучить ту мужественность, олицетворение которой в них видели. Вероятно, вклад в такое представление внес и тот факт, что из всего царства животных кабанам свойственны наиболее продолжительный половой акт и обильная эякуляция.

Естественно, Отцов церкви это отталкивало, они осуждали малейшее проявление человеком непотребства в отношении животных. В то же время представления о половом инстинкте и поведении животных пригодились в определении недопустимого: абсолютно неприемлемым считалось нахождение мужчины во время акта сзади женщины – так ведут себя животные. Не следовало также стонать и вскрикивать в процессе – звуки издают звери. К тому же эти проявления еще и возбуждали большее желание, а это не годилось, потому что желание и похоть – животные качества. Согласно Августину и его последователям, акт любви должен быть безмолвным и напрочь лишенным вожделения, чувств и переживаний. Совершать его следовало так, как могут лишь люди, лицом к лицу, будто в беседе с Богом[248].

Учитывая, сколько сил мыслители прилагали, чтобы человек ни в чем не напоминал свинью или другое животное, ясно, насколько серьезной была проблема сексуальных действий с ними. Неудивительно, что crimen bestialis, как называли тогда это преступление, виделось церкви худшей из форм разврата, какую только можно представить. Дело было не только в том, что животные представляли собой другую форму жизни, над которой Бог дал человеку власть, или в том, что таким актом человек сам низводил себя на уровень животного, идя «против природы», как писал в XIII в. Фома Аквинский. По мере того как средневековая Европа погружалась в темные и невежественные века, люди все больше уверялись в мысли, что животные могут нести в себе сатанинскую тьму, которой следует опасаться: нельзя слишком приближаться.

Связь между дьявольским и животным началом установилась еще в первую встречу человека со змеем в райском саду. После искушения Евы в Эдеме самим Сатаной он в представлениях людей фигурирует либо в полностью животном облике, либо в образе химеры, часто как человек с конечностями зверя[249]. Связь между животными и дьяволом, конечно, дала благодатную почву для бурных фантазий о том, какие еще распутства возможны с животными, и они относятся без преувеличения к одним из самых устойчивых идей Средневековья. В «Топографии Ирландии» (Topographia Hibernica), написанной в конце XII в., хронограф Гиральд Камбрийский описывает историю ирландского народа, который, по его мнению, настолько отрезан от цивилизации, что впору сравнить людей с животными. Автор считает, что выражается это и в сексуальных привычках ирландцев, которые нередко были связаны с животными. Особенно примечательны описываемые им плоды блудодеяний. Животные в результате приносили человекоподобных уродцев, а один мужчина умудрился выносить в кишках теленка, будучи оплодотворенным быком[250]. Примерно в то же время, когда Гиральд Камбрийский писал свой фантастический труд, один английский монах из Ившема получил откровение о том, как подобные грехи будут караться после смерти:

«Все мучимые там при жизни повинны были в невыразимом для христианина разврате… И потому их беспрестанно терзали огромные чудища, внушающие столь великий страх, что и описать нельзя. Как бы ни противились грешники, совершали над ними те же омерзительные поругания, в каких те были повинны на земле»[251].

По мере того как укреплялись представления о демонической природе животных, существенно ужесточались и наказания за crimen bestialis. Ранее скотоложцев редко наказывали чем-то более серьезным, чем штраф. Американский историк Джойс Солсбери объясняет, что в те времена люди в большей степени были уверены в границе между «ими» и «нами». Однако Отцы церкви так старательно пытались эту границу явно прочертить, что она стала снова размываться в XI в.

По новым, уже христианским нормам, отраженным в Законах Гулатинга[252], устанавливалось: «Никто из нас да не имеет связи со скотом. Ежели кто уличен в том будет… преступника надлежит… выхолостить [т. е. кастрировать], изгнать за пределы земель нашего конунга, и да во веки он не посмеет вернуться»[253]. Шли века, но ни угроза оскопления, ни изгнания не были достаточно устрашающими наказаниями, чтобы люди перестали заниматься блудом с животными. Когда в 1688 г. в силу вступил Кодекс норвежских законов Кристиана V, там значилось коротко и ясно: «Противоестественные телесные сношения наказываются костром»[254]. С тех пор смертная казнь надолго закрепилась в Европе в качестве наказания за crimen bestialis. Однако, несмотря на угрозы и жестокие наказания по всему континенту, в XVII в. среди мальчишек-пастухов было настолько распространено насилие над вверенными им животными, что католическая церковь даже вознамерилась запретить им наниматься на эту работу[255]. Как пишет шведский историк Йонас Лилиеквист, в XVII–XVIII вв. шведские мальчики, подряжавшиеся трудиться на хуторах, нередко приобретали первый сексуальный опыт с домашним скотом. Они учились друг у друга и нередко устраивали забавы всей компанией в качестве игры или развлечения[256]. В Норвегии подобное тоже встречалось. В ходе 80 судебных процессов, состоявшихся в XVII–XIX вв., обвиняемыми становились исключительно мужчины, часто весьма юные и работавшие на хуторах[257]. Многим из них это стоило жизни, особенно в Швеции, где с 1635 по 1754 г. были казнены 600–700 человек. В Норвегии смертная казнь за crimen bestialis в последний раз применялась в 1757 г. Можно рассматривать это как признак, что с этого времени датско-норвежские власти[258] решили бороться с развратом иначе. Не знающие пощады суды не возымели того действия, на которое возлагались надежды, поэтому решено было воспользоваться иным средством. К нему прибегали в отношении любых неудобных тем: я говорю о замалчивании[259].

В Норвегии законодательный запрет на половые сношения с животными был отменен в 1972 г. во время борьбы гомосексуалов за свои права. Статья 213 Уголовного кодекса Норвегии, или «статья за содомию», которая объединяла гомосексуальность и зоофилию, рассматривалась как юридическое наследие старых библейских предписаний. Вместо того, чтобы законодательно разделить два понятия, депутаты норвежского стортинга будто поддались лукавому ветру борьбы с предрассудками. Аресты любого рода, нарушающие свободу совести, должны были уйти в прошлое. Что же плохого было в отмене такого двойного запрета?

После ликвидации статьи прошло на удивление много времени, прежде чем в стортинге осознали как минимум одно принципиальное различие. Под давлением организаций по защите животных в норвежском обществе постепенно сформировалось понимание, что зоофилия нарушает фундаментальный принцип любых сексуальных отношений: согласие. Более того, росло число ветеринаров, которые обращали внимание, что речь идет о жестоких действиях сексуального характера, совершаемых над животными. В 2007 г. перед рассмотрением в парламенте закона, вновь вводящего в Норвегии запрет на половые сношения с животными (на этот раз в рамках защиты последних), был проведен опрос 650 ветеринаров. Каждый пятый ответил, что сталкивался с однозначными признаками сексуального насилия над животными либо имел серьезные основания подозревать, что оно совершалось в отношении животных, которых он лечил. Причем речь идет лишь о случаях серьезных видимых повреждений, а значит, число неучтенных случаев, должно быть, огромно[260]. К тому времени, как в 2010 г. в стране вступил в силу закон, запрещающий «половые акты с животными и действия сексуального характера в их отношении»[261], Норвегия в решении этой проблемы была среди отстающих. В других странах Европы почти все современные законы о защите животных содержат запрет на половые сношения с ними. В Великобритании запрет был введен в 2003 г. Как раз из-за него пришлось краснеть бывшему премьер-министру страны Дэвиду Кэмерону, когда в 2015 г. его уличили в действиях сексуального характера с головой мертвой свиньи[262]. Эта вопиющая выходка времен его учебы в Оксфорде даже была запечатлена на фото[263]. Хотя большинство людей к новости отнеслись со смущением и отвращением, газета Independent провела экспертизу, нарушил ли Кэмерон таким образом законы о запрете половых сношений с животными и некрофилии. Поскольку проникновение якобы происходило в пасть, журналисты сочли Кэмерона невиновным в зоофилии. Оправдали его и по второму пункту, поскольку действие закона распространяется только на людей. Сомнительно, правда, что интерес журналистов был исключительно юридическим.

Хотя по сравнению с остальной Европой Норвегия и запоздала, в Скандинавии она была первой. К 2010 г. и все остальные северные страны отменили запрет на crimen bestialis, однако законы о защите животных еще не были приняты. В образовавшийся временной промежуток в датские зообордели хлынули секс-туристы из Норвегии и других стран, где зоофилия была запрещена законом[264]. Под видом владельцев обычных хозяйств несколько датских фермеров фактически работали сутенерами. Приезжавшим клиентам предлагали всех: свиней, овец, коров и лошадей – выбирай не хочу! Не бесплатно, конечно же. В 2015 г. лавочку прикрыли и в Дании, обосновав тем же, с чем выступала и Лива Клевеланн из Альянса защиты животных при принятии норвежского закона: «Это насилие, а не секс. Животное не способно дать согласие на такие действия»[265]. В ряду стран Северной Европы Дания приняла закон предпоследней (на сегодняшний день соответствующих юридических предписаний нет только в Финляндии). Как и в Норвегии, под действие датского закона попадают не только случаи нанесения тяжкого вреда здоровью животных. Занимавший тогда должность министра по вопросам пищевой продукции Дании Дан Йоргенсен заявил в 2015 г.: «Малейшие сомнения должны истолковываться в пользу животного»[266]. А Лива Клевеланн в Норвегии говорила: «У нас есть все основания считать, что животные тоже испытывают физическую боль, а сексуальный опыт с людьми для них совершенно противоестествен»[267].

Противоестествен? Выжимаю остатки из флакона с семенной жидкостью и вдруг вижу, что она полилась из влагалища наружу. От растерянности выдергиваю флакон, хотя катетер еще внутри. Из-за отрицательного давления струя вырывается в обратную сторону: бóльшая часть попадает мне на руку и комбинезон, но несколько капель долетают и до лица.

Процесс окончен, флакон пуст, извлекаю катетер и перебрасываю его через стенку загона.

Сегодня нам известно, что опасности настоящего смешения между животными и человеком, которая страшила некоторых людей в Средневековье, никогда не было. Биологи точно установили, что появление получеловека-полузверя невозможно. Впрочем, ученые не раз бросали вызов законам природы.

Глава 12

По образу и подобию человеческому

Ножницы, скальпели и зажимы звенят о сияющий чистотой стальной лоток в операционной. Между аппаратами и проводами осторожно перемещаются фигуры в зеленых фартуках и одноразовых медицинских шапочках. Здесь, на четвертом этаже университетской больницы Хёукеланн в Бергене, чуть не переходят на крик:

– Пациентка в тяжелом состоянии, ножевые ранения!

– Пульс стабилен, 150, но у пациентки судороги.

Ее хоть и называют пациенткой, сомневаюсь, что у нее хотя бы имя есть. Имена дают лишь единицам.

Свинья теперь под наркозом. Кислородная трубка входит в трахею и позволяет ей дышать. Анестезиолог следит за сердечным ритмом, давлением и сатурацией на большом плазменном экране на стене. Голова и копыта наполовину скрыты за голубой тканью. Яркая операционная лампа освещает только грудь и живот.

Если бы не два ряда маленьких сосков на животе, пришлось бы хорошенько приглядеться, чтобы не спутать свинью с человеком. Этого, конечно, и добивались, ведь врачи со всей страны собрались в Бергене, чтобы оттачивать мастерство экстренной хирургической помощи.

Мне пока не нужно на свиноферму, так что могу понаблюдать за тем, что происходит в операционной. На случай, если бы свинья на столе оказалась недостаточно похожей на человека, неподалеку находятся ее собратья. Двое с такими же ранами лежат на операционных столах в другом крыле больницы. Оставшиеся же пока еще живы-здоровы, их я видел по пути сюда в маленькой комнате в начале коридора. Там у них есть все необходимое: корм, вода и много сена, в котором так приятно рыться. Конечно, условия здесь намного лучше тех, что были у животных в обычном свинарнике, откуда их привезли. Ни в чем у них не будет недостатка до тех пор, пока организаторы курса не нанесут им травмы, которые участники должны вылечить. Одно совершенно точно: в живых их все равно не оставят. Когда свиней используют в медицинских целях, такая задача никогда не ставится.

Если нужно выделить лишь одного человека, который положил начало использованию свиньи в качестве «манекена» человека, честь эту следует отдать греко-римскому медику II в. н. э. Клавдию Галену. Гален начал карьеру с врачевания гладиаторов, сражавшихся на арене его родного города Пергама, а со временем дорос до личного врача императора Марка Аврелия. Впоследствии его имя стало одним из самых прославленных в истории науки.

В отличие от большинства предшественников, которые лечили пациентов, основываясь на внешних симптомах и чистых догадках о том, что происходит в теле человека, Галену было ясно, что в медицине нельзя разобраться, не увидев, как выглядят и работают органы. Беда заключалась в том, что в древности существовали строжайшие запреты на манипуляции внутри человеческого тела, причем что живого, что мертвого. Вскрытия не допускались. Это может показаться странным, ведь такое общество, как римское, было пронизано жестокостью, люди с удовольствием ходили смотреть, как другие бьются насмерть, а дикие звери раздирают пленников на арене на части. Однако табу на разрезание тела имеет давние корни, уходящие в глубокую древность.

Мысль использовать свиней вместо людей Гален позаимствовал у Аристотеля. Тот первым заметил поразительное сходство анатомии человека и животных. По его мнению, сходство было столь велико, что человека следовало относить к животному царству, поэтому именно он стал первым препарировать зверей, чтобы разобраться в строении людей. Впрочем, насколько успешно он это делал – вопрос спорный, ведь, когда Гален пошел по его стопам, первым, кого он стал критиковать, был сам Аристотель. Не имея возможности заглянуть в тело человека, ни живого ни мертвого, Гален сумел разобраться в его анатомии лучше, чем кто бы то ни было до него за 1500 лет[268]. И почти всеми успехами он обязан свиньям.

Гален отдавал предпочтение свиньям не только потому, что в Древнем Риме их было легко достать. Дело было еще и в том, что он заметил нечто хорошо известное и современным врачам: не считая человекообразных обезьян, ни одно животное не похоже на нас анатомически больше, чем свинья. Сегодня ни один студент-медик не обходится без изучения анатомии на органах свиней, все накладывают швы сначала на свиной коже, а перед тем, как начинающего хирурга подпустят к пациентам, он должен провести несколько тренировочных операций на живых свиньях. Гален еще тогда обнаружил, что кожа, подкожный жир, мышцы и органы свиньи удивительно похожи на наши.

Секрета из своих открытий знаменитый медик не делал. Вскрытия и вивисекции (препарирование живого организма) он проводил в форме открытых лекций по анатомии, и вскоре о зрелищных упражнениях Галена пошла молва. Наибольшую известность получила «визжащая свинья» – посмотреть на этот эксперимент стекались философы, патриции и видные политики. Пока свинья брыкалась и визжала, привязанная к столу, Гален подносил скальпель и перерезал нерв в гортани. Визг прекращался, словно по волшебству, хотя животное продолжало отчаянно пытаться освободиться от веревок, удерживавших ее на столе. Гален таким образом демонстрировал, как нервы передают информацию между мозгом и телом, и, судя по всему, это было первое в истории экспериментальное доказательство того, что наше поведение контролируется мозгом[269]. Не менее значимым было и открытие Галеном функции артерий. До него бытовало мнение, что они переносили воздух, а кровь обращалась только по венам. Гален на глазах зрителей извлекал из живой свиньи крупную артерию и зажимал с двух сторон, прежде чем перерезать. Все присутствующие видели, что в ней содержится кровь, а не воздух, как считалось долгое время[270]. Хотя Гален интересовался всеми процессами в человеческом организме, больше всего ему хотелось изучить нервную систему. Он не раз перерезал свиньям спинной мозг, удивляя публику тем, что это приводило к параличу. В дальнейшем он вскрывал череп и стимулировал различные его зоны, тщательно записывая, как это влияло на поведение животного.

В своих трудах Гален описывает эксперименты так подробно и четко, что в его отношении к подопытным не чувствуется и тени сострадания[271]. Вместо этого в труде «О назначении частей человеческого тела» он сообщает, насколько вивисекции неприятны бывали ему самому, особенно когда ученый пытался добраться до бьющегося сердца, ведь тогда кровь, к его раздражению, могла забрызгать все вокруг, а это портило весь эксперимент. Гален также заметил, что при вскрытии грудной клетки животное часто теряло сознание, к тому же могло перестать дышать. Он понял, что это поправимо: надо было лишь на короткое время закрыть разрез, тогда восстанавливались и дыхание, и крики[272]. Ни во времена Аристотеля, ни во времена Галена животные не считались полностью бесчувственными существами, так стали о них думать лишь более поздние мыслители. Возможно, если бы в античные времена думали, что животные не способны испытывать боль, нам сейчас было бы проще понять, откуда такая жестокость. По сохранившимся источникам трудно сказать, как именно Гален относился к животным, которых резал на своем столе. В отличие от Аристотеля, писавшего, как тяжело может быть проводить вивисекцию, Гален никогда не упоминал, что чувствовал, разрезая еще живых созданий. Присутствовавшим же при этом действе, напротив, трудно было сохранять хладнокровие. Среди прочего Гален счел необходимым оставить ученикам и наставление о том, что при работе с животным на столе следует отбросить всякое «сочувствие»[273].

Со смертью Галена около 200 г. н. э. прекратила свое существование и так называемая классическая наука. Считается, что в Средние века люди совершенно не интересовались физиологией, но это не совсем так. Достаточно вспомнить труд XII в. Anatomia porci («Анатомия свиньи»), уже в предисловии к которому чувствуется влияние Галена: «Хотя некоторые звери, а именно обезьяны, внешне подобны нам, нутром никто не походит на нас более свиней»[274]. И только в XVII в. снова обратились к открытиям Галена. Первым по следам Галена пошел физиолог Уильям Гарвей, получивший образование в Падуанском университете – центре изучения анатомии в Европе. Среди его наибольших научных заслуг надо назвать прямое продолжение исследований Галена: открытие схемы кровообращения. Гарвей показал, что кровеносные сосуды не просто хранят кровь, как предполагал Гален, а переносят ее в организме по кругу. Выяснил он это, конечно, уже не на любимых Галеном свиньях. Вместо них он вскрывал тех, кто был под рукой: попугая жены и собственного мертвого отца[275]. Во времена Гарвея вскрывать покойников можно было совершенно законно, однако наибольшее внимание он уделял животным. Хотя вскрытия не запрещались, достать трупы было непросто. Мало кто был готов завещать свое тело науке. В тюрьмах повешенных тоже на нужды науки не хватало. Еще одна проблема состояла в том, что женских тел для исследования практически не было. Именно из-за этого еще одному падуанскому анатому Андреасу Везалию приходилось даже отправляться с учениками ночью на кладбище, чтобы выкапывать женские трупы и приносить их в свой анатомический театр. Расхищение могил тоже не помогло: тела, которые доставали из земли, как правило, уже находились на слишком серьезной стадии разложения, чтобы их можно было использовать для научных целей. В результате исследование женских половых органов было проведено Везалием всего на одном теле[276]. Как и во времена Галена, решить проблему могло использование животных, желательно живых. В выборе были не слишком придирчивы. Обычно брали тех, кого проще достать, т. е. собак, кроликов, овец, коз и свиней.

Эпоха Просвещения стала временем не только развития фундаментальной науки, но и расцвета философских идей. В этой связи нельзя не упомянуть воззрения Рене Декарта.

Если Аристотель рассматривал связь души и тела как нечто неделимое, Декарт в XVII в. это представление решительно отбросил. Он видел душу и тело как понятия совершенно разные. Душа спускается с небес, тогда как тело – не что иное, как машина, служащая для перемещения души по земле. Декарт считал, что боль и душевные страдания, которые испытывает человек, воспринимаются душой, а не телом, а раз души у животных нет, им неведомы ни боль, ни чувства, ни мысли. То, что несчастные на столах для вивисекции дрожали и выли, объяснялось лишь изменением механики тела из-за прикосновения скальпеля, наподобие того, как смычок касается струн музыкального инструмента и так извлекается звук[277]. Современный человек увидит в таких взглядах лишь оправдание тому, что люди превозносили себя над животными и мучили их прижизненными вскрытиями, однако на самом деле картина несколько сложнее. Во-первых, Гален, Везалий и Гарвей работали задолго до того, как мир узнал о воззрениях Декарта. Во-вторых, идеи Декарта не то чтобы сразу получили признание. В его эпоху развивалось и новое представление о природе с совершенно иным взглядом на животных. К примеру, философ Мишель де Монтень считал, что паучья паутина и пчелиные соты – превосходство природы над разумом человека. К тому же он высказывал сомнения, он ли играет с кошкой, или кошка с ним[278]. Современник Декарта и Монтеня Пьер Шаррон не исключал, что у животных может быть душа наподобие человеческой. Для многих представителей эпохи Просвещения XVII–XVIII вв. воззрения Декарта о теле как о машине, конечно, были лишь метафорой, а не серьезным утверждением. И хотя его идеи могли способствовать оправданию дальнейшего жестокого обращения с животными, ведь некоторые воспринимали слова философа буквально, все же мало кто действительно считал, будто боль способен чувствовать только человек[279]. Современный философ Питер Сингер приводит пример Декарта и других мыслителей XVII в., чтобы показать, сколько бед может принести искаженное представление о мире, а история вивисекций отчетливо демонстрирует, как запросто люди могли калечить и мучить живых существ, ничуть не заботясь о том, что чувствует при этом жертва. Факт увеличения числа вивисекций в XVIII в. необязательно связан с ростом влияния идей Декарта. Вероятно, он объясняется тем, что Запад вступил в эпоху процветания науки, которая и вызвала рост потребности в телах для изучения. Хотя число вскрытий свиней меньше не стало, начиная с XVII в. все больше возрастал интерес исследователей к собакам. Возможно, именно собаки способствовали тому, что вивисекции постепенно стали вызывать все большее общественное негодование и, наконец, в XVIII в. перестали быть публичным зрелищем. Во второй половине XVIII в. стали применяться анестезирующие препараты, такие как эфир и хлороформ. Так что именно тогда начала угасать традиция вскрытия животных, находящихся в сознании.

Кто бы что ни думал об экспериментах на животных, трудно спорить, что без них мир был бы другим. И вряд ли он был бы лучше, во всяком случае – для нас, людей.

Хотя свиньи долгое время служили объектом исследований, чаще всего использовали вовсе не их. Первое место занимают мелкие грызуны, в особенности мыши и крысы. Они всеядны, так же как свиньи и люди, и потому их анатомическое строение сходно с нашим, но это не единственная причина. Дело в том, что эти существа небольшие по размеру, а жизнь их кратка, что легко позволяет отследить ее полностью. Если бы все упиралось лишь в анатомию, медицинские исследования проводились бы только на нашем ближайшем родственнике – шимпанзе. Хотя кое-где шимпанзе использовались – и используются до сих пор – в медицинских экспериментах, они неудобны по четырем причинам. Им требуется много места, они хуже размножаются и медленно растут, к тому же исследования на шимпанзе сопряжены со столь серьезными этическими проблемами, что во всех западных странах разрешены только эксперименты, направленные на изучение их поведенческих особенностей. Использование мелких грызунов в исследованиях, напротив, особых угрызений совести у людей не вызывает.

Примечательно, что в последние десятилетия в ряде медицинских областей эксперименты в научных целях все чаще проводятся на свиньях. Это объясняется несколькими причинами, и схожесть анатомии – только одна из них. К нашему стыду, в списке животных, к которым люди проявляют сочувствие, свиньи находятся не слишком высоко. А раз мы разводим свиней на мясо и держим в свинарниках, с чего бы нам переживать из-за их использования для исследований?

Есть в этом что-то парадоксальное. Ведь сходства между человеком и свиньей порой настолько поразительны, что некоторые люди даже задумывались, не ближе ли родство между нами, чем до сих пор представлялось эволюционистам. Например, в 2012 г. американский генетик Юджин Маккарти высказал, мягко скажем, смелую гипотезу. Он утверждает, что человек – не результат довольно последовательной эволюции, как следует из учения Дарвина о нашем происхождении от обезьяны. По мнению Маккарти, человекообразные обезьяны, конечно, сыграли значительную роль в этом процессе, однако в какой-то момент в далеком прошлом возникла некая помесь… со свиньей. Ученый считает, что человечество – просто-напросто результат скрещивания двух доисторических видов, предшествовавших обезьянам и свиньям[280]. По его версии, наиболее вероятным было скрещивание самца свиньи и самки обезьяны, потомство же воспитывалось в стае обезьян и размножалось в дальнейшем тоже в их среде в полном соответствии с эволюционной теорией[281]. Такая форма гибридизации в животном царстве не то чтобы какая-то невидаль. В современном мире наиболее известны примеры скрещивания льва с тигрицей (лигр) и осла с кобылой (мул)[282]. Маккарти настаивает: если предположить, что скрещивание свиньи и обезьяны произошло многие миллионы лет назад, когда они находились намного ближе друг к другу на эволюционном древе, подобная гибридизация представляется не такой уж немыслимой.

Слабое место теории состоит в том, что в результате межвидовой гибридизации, как правило, рождаются стерильные особи. Однако и здесь есть что ответить, потому что случаи успешного размножения гибридных особей известны, особенно среди птиц. Еще одним аргументом против теории служит тот факт, что, будь она верна, в наших генах намного четче прослеживались бы признаки свиного генома, но и это Маккарти не удручает. Он продемонстрировал, что со временем гены в определенной степени разбавляются. Если скрещивание произошло много миллионов лет назад, генетические следы этого могли уже исчезнуть.

Маккарти, посвятивший всю профессиональную жизнь изучению гибридизации, отмечает так много анатомических сходств между свиньей и человеком, что здесь их все не перечислить. Из наиболее важных стоит упомянуть черты, общие у нас со свиньями, но отсутствующие у шимпанзе: наличие подкожного жира, местное оволосение, отсутствие бакулюма (кости пениса) и некоторые особенности строения внутренних органов. Если исключить из уравнения свинью, Маккарти этому объяснения не видит. Наверное, вряд ли кого-то удивит, что у описанной теории нашлось мало сторонников. В основном Маккарти просто не замечают или обвиняют в занятиях лженаукой. В то же время признанные теории пока не могут исчерпывающе объяснить анатомические черты, которые роднят нас со свиньями и отличаются от обезьяньих. Впрочем, как многие знают, иногда остается лишь признать, что в мире полно случайных совпадений.

Что бы там ни было, совпадение или родственные связи, свиньи все равно эффективно замещают в опытах нас, людей. В исследованиях рака использование свиней имеет неоспоримые преимущества по сравнению с привлечением намного более распространенных мышей. Течение онкологических заболеваний у человека часто имеет больше сходств с подобным у свиней, чем у мелких грызунов[283]. Активнее всего среди онкологических заболеваний у свиней исследуется рак кожи. И дело не только в том, что у них тоже голая кожа, которая легко загорает, и заболевание развивается по тому же принципу, что и у человека. Причина еще и в том, что многие свиньи способны удивительным образом полностью самоисцеляться от этого вида онкологии. К примеру, у вьетнамской чернобрюхой свиньи такая агрессивная форма рака, как меланома, проходит сама собой без всякого лечения. Если ученым удастся обнаружить, что именно вызывает иммунную реакцию у этого вида свиней, в дальнейшем до исцеления людей будет рукой подать[284]. Помимо этого, свинья еще и незаменимое животное для изучения таких неизлечимых нейродегенеративных заболеваний, как болезни Альцгеймера и Паркинсона. С этой целью группа ученых из университета в норвежском городе Орхус даже вывела клонированных свиней, в геном которых внедрили ген, провоцирующий развитие заболеваний мозга[285]. Через 30 лет доля людей, страдающих от болезни Альцгеймера, может вырасти более чем в четыре раза. Может, именно свиньи и станут ключом к столь нужному нам лекарству?

Свиней используют в медицине в различных целях, но больше всего известны их заслуги как доноров органов. Еще в 1835 г. некоему англичанину была пересажена свиная роговица, и лишь спустя 65 лет удалось провести трансплантацию человеческой роговицы[286]. В период 1920–1980 гг. поджелудочная железа свиней была главным источником инсулина для людей с диабетом во всем мире, а с 1965 г. начались пересадки людям свиного сердечного клапана. Однако главный прорыв нам еще только предстоит: научиться трансплантации человеку целых органов животных. Поскольку число пациентов, нуждающихся в пересадке, всегда превышает число доноров, медики давно задумываются об использовании животных. Несколько исследований на эту тему уже проводилось, и неудивительно, что лучшими кандидатами на роль доноров считались шимпанзе. С 1960-х по 1990-е гг. американские исследователи предприняли немало попыток пересадить человеку почки, печень и сердце обезьян, но ни один эксперимент не был успешен[287]. Когда в тело человека попадает чужеродный орган, трудно сдержать иммунную систему и не дать ей отторгнуть его. Даже при пересадке органов от человека к человеку иммунную систему пациента приходится серьезно подавлять. По этой причине даже был создан проект, призванный преодолеть барьер между человеком и животным, а поскольку за обезьян вступаются зоозащитники, лучшими кандидатами им на замену снова оказываются свиньи.

В лабораториях разных стран ученые готовятся вывести отношения между человеком и свиньей на качественно новый уровень. Один из ведущих научных центров в этой области – Институт биологических исследований Солка в США, где вот-вот появится на свет совершенно новое создание, химера. Слово восходит к греческой мифологии и означает гибрид разных животных. Согласно мифам, химера представляла собой льва с головой и шеей козы и хвостом змеи. Таково было это грозное чудище, изрыгающее пламя подобно дракону и наводящее ужас на жителей в окрестностях Антальи на территории современной Турции. В лабораториях таких чудес нет, и все же границы размываются, ведь ученые постепенно стирают их доселе невиданным в мире способом.

Метод состоит в том, что стволовые клетки человека вводятся в эмбрион свиньи на ранней стадии развития. Таким образом, родившееся существо будет не только свиньей, но и отчасти человеком[288]. А происходит это так: свинья оплодотворяется самым обыкновенным образом. Когда зародыши начинают развиваться в матке, их изменяют в два этапа. С помощью метода редактирования генов CRISPR те, что программируют развитие того или иного органа, скажем сердца, «отключаются». Одновременно вводятся человеческие клетки. Идея состоит в том, что зародыши начнут использовать их, чтобы компенсировать «отключенные» гены. Предполагается, что организм поросят сможет вырастить полноценные человеческие органы. Поскольку в мире хронически недостает донорских органов, такие химеры могли бы спасать тысячи жизней в год. Впрочем, не все идет гладко.

С тех пор как в 2017 г. ученым впервые удалось удачно пересадить стволовые клетки человека свинье, ни одного подобного гибрида пока не родилось. Один из подводных камней заключается в следующем: что, если клетки человека не ограничатся органом, который должны сформировать, а распространятся по всему организму и повлияют на его развитие непредвиденным образом? Что, если клетки человека повлияют на развитие нервной системы? Смогут ли они так воздействовать на мозг, что животное начнет вести себя как человек? Остается ли свинья, которая думает и чувствует как человек, животным или пересекает невидимую границу? Как это должно повлиять на наше с ней обращение? Эти неоднозначные вопросы заставляют научное сообщество возвращаться к проблеме, которая беспокоила человечество сотни лет на протяжении всей истории развития отношений с животными: где же пролегает граница между нами? Пока что вопросы было решено оставить без ответа, поэтому беременность свиньи прервали через четыре недели, чтобы изучить развитие эмбриона. Тогда не нашлось никаких свидетельств того, что зародыши развиваются как люди в теле свиньи. И хотя большинство исследователей считают такой сценарий крайне маловероятным[289], пока еще ни одной свиноматке в рамках исследований химер не позволили доносить беременность. Терпение одного ученого – Хуана Карлоса Исписуа Бельмонте – настолько истощилось в ожидании, что он переехал в Китай, где к медицинской этике относятся, мягко говоря, с меньшим пиететом, чем на Западе. Там в 2019 г. ему удалось создать химерные эмбрионы человека и обезьяны. Насколько далеко он в итоге зашел, неясно, ведь и этой химере не позволили появиться на свет. Впрочем, цель ученого состояла в том, чтобы разработки в Китае помогли западным биологам подняться на новую ступень в изучении гибридов человека и свиньи[290].

Такие проекты, стирающие грань между человеком и животным, в частности свиньей, разумеется, выводят на повестку новые морально-этические вопросы. И касаются они не только химер. В 2017 г. исследователи из Йельского университета сумели вернуть к жизни мозг мертвых свиней, и им удавалось поддерживать функционирование этих образцов вне тел на протяжении 36 часов[291]. Хотя ученые могли с уверенностью заявить, что свиньи не обладали самосознанием, ответить на более каверзные и философские вопросы затруднились и они. Что было бы в таком случае с человеческим мозгом? Надо ли наделять мозг тем же юридическим статусом, что и человека? Сможет ли в мозгу восстановиться сознание с набором воспоминаний и когнитивных способностей, которыми он располагал в родной черепной коробке? И где тогда граница между жизнью и смертью? Одним из первых эти вопросы задал американский психиатр Стив Хайман: «Мы можем в какой-то момент столкнуться с тем, что в завещаниях люди будут просить не “заморозить мозг”, а “оживить и найти новое тело”»[292]. В 2018 г. в журнале Nature вышла статья, где говорилось, что эксперименты с мозгом и химерами ставят перед медицинским сообществом принципиально новые проблемы и решать их нужно быстро[293].

Хотя сейчас ведется разработка нескольких юридических и этических доктрин, связанных с этим вопросом, маловероятно, что граница между животным и человеком будет так скоро изменена. В обозримом будущем мы еще будем называть животных «своими» и использовать по нашему усмотрению: как источник пищи или как подопытных в медицинских и оборонных интересах. Представитель санитарной службы ВМС США, когда его спросили, как у них используют свиней, заявил в интервью газете The New York Times: «Моего-то хряка? Да ему дважды в морду выстрелили из 9-миллиметрового пистолета, потом шесть раз из АК-47, еще два раза из дробовика, а затем подожгли. Я не давал ему умереть 15 часов. Вот какой у меня был хряк»[294].

– Мерцательная аритмия! – кричит руководитель курса в Хёукеланне.

Молодой свинке пришлось пройти через многое, и теперь сердце дает ясно понять, что больше ей не выдержать. Блестящий сосуд с кишечником лежит рядом с телом. На желудке намечают пунктирную линию и зашивают обратно, грудная клетка вскрывается, и в сердце втыкают скальпель. Врачи должны научиться сшивать его в состоянии биения.

Мерцательная аритмия означает, что сердце не бьется в нормальном ритме, а заходится в хаотичных сокращениях. Если не вернуть ему синусовый ритм, кровь вспенится и сердце не выдержит. Время уходит, но руководитель курса, вместо того чтобы заняться сердцем, просит одного из врачей помочь ему выудить из кармана мобильный телефон. Потом снимает латексную перчатку, и спустя несколько касаний экрана операционную оглашают аккорды песни Stayin’ Alive группы Bee Gees[295][296]. «Aaa-ha-ha-ha-ha, stayin’ alive, stayin’ alive».

Врач опускает руки в грудную клетку свиньи и осторожно вынимает вибрирующее сердце. Он сжимает его выпрямленными ладонями в такт музыке.

«Aaa-ha-ha-ha-ha, stayin’ alive, stayin’ alive».

Еще несколько врачей пробуют повторить за ним, но в такт не попадают.

– Так, не помогло, – говорит наставник. – Придется использовать дефибриллятор. Где он?

Стою, прислонившись спиной к стене, и внимательно слежу за ходом операции, как вдруг замечаю, что одетые во все зеленое врачи выжидательно смотрят на меня.

– Вы! – кивает мне хирург. – У вас руки чистые. Сможете сделать?

– Ну…

– Вы ближе всех стоите, – поясняет он нетерпеливо.

Смотрю в сторону и замечаю на тележке аппарат, о котором, видимо, и говорят, только я понятия не имею, что с ним делать. Ко мне подходит анестезиолог с окровавленными руками.

– Я вам помогу, не волнуйтесь. Берите прибор, – говорит он без тени иронии в голосе.

Я, как несмышленый школяр, выполняю его указания. Когда наконец сжимаю электродами-ложками сердце, которое теперь вернули в грудную клетку, кладу палец на кнопку и жду команды.

– Всем отойти! – кричит руководитель. – Разряд!

Жму. Свинья вздрагивает.

Состояние? Аритмия сохраняется. Пробуем снова.

– Отойти! Разряд!

Грудь вздымается. Аритмия.

Пока готовимся к новой попытке, в операционной раздается ровный протяжный звук: «Пи-и-и-и-и-и-и-и-и-и».

Вот какая у нас была свинья.

Глава 13

Со свиным рылом…

Ранним октябрьским утром на трассе еще темно. Зеваю за рулем, мимо проносятся светоотражающие столбики по краям дороги. Думаю, что надо бы спать больше, думаю о детях, которым, по правде говоря, из-за меня пришлось вставать в сад в такую рань. А еще думаю о запахе. Я его уже боюсь, не хочу начинать день со сгребания навоза из загонов, которые становятся тесны стремительно набирающим в весе свиньям. Уход за животными мне уже не в радость.

Вообще-то, я хоть сейчас могу развернуться и поехать домой. Зачем я свиньям? Там есть Лейв. А что, если бы ответственность лежала на мне одном? Если бы я поддался искушению разок посачковать? С этого начинаются печальные истории о животных? Все же слышали о таком: какой-нибудь одинокий фермер, которому уже тяжело заботиться о скоте, пропускает ежедневный ритуал – сначала всего раз, потом еще, и вот животные уже остаются без надзора, еды и ухода. Печальным историям о животных всегда предшествует печальная история о человеке. Лейву и Эйрику такое не грозит, на ферме полно людей: жены, дети, внуки. У них есть люди, которые могут последить, помочь, подстраховать, но так бывает не у всех.

Паркую машину у сарая и через неосвещенный двор иду к свинарнику. Уже в проходной начинаю дышать не носом, а ртом. По числу пар сапог, стоящих вдоль стены, видно, что Лейв еще не пришел. Просовываю ногу в штанину рабочей одежды и натягиваю лямки на плечи. Тут же понимаю, что комбинезон мне мал. Я привык носить здесь другой, посвободнее. Этот врезается между ног, но переодеваться неохота. Сегодня управлюсь быстро. Зайду и выйду. Осторожно открываю дверь к свиньям.

Помещение освещено, но чувствуется, что ночь еще не отступила: совершенно тихо, слышно только, как крутятся лопасти вентилятора на потолке и изредка похрюкивают свиньи. Лишившиеся матерей поросята жмутся друг к другу, чтобы было тепло и не так одиноко. Атмосфера напоминает ту, что бывает ранним утром во многих офисах до начала рабочего дня. Когда с шипением готовится первая чашка кофе и голова яснее всего. Хочется, чтобы это время продлилось хоть чуточку дольше, но оно неумолимо ускользает с началом дня и приходом коллег одного за другим.

Беру прислоненный к стене скребок и аккуратно нажимаю на ручку двери первого загона. Пытаюсь делать все как можно аккуратнее и незаметнее, чтобы не напугать свиней и не нарушить утренний покой. Открываю дверцу, и тишину прорезает металлический скрип петель.

Конец тишине!

Свиньи в ужасе чуть не подпрыгивают, мечутся по отсекам, сталкиваются друг с другом, визжат и хрюкают в беспорядочной суматохе. Волна паники охватывает один отсек за другим, и вот уже весь свинарник охвачен шумом и гамом.

День начался.

Поросята уже подросли, вес многих перевалил за 100 кг. Теперь уж грузовики приедут за ними самое большее недели через две. Поросята в отсеке № 1 тут же сбиваются в кучу и спешат ко мне. Они не радуются моему приходу, а пытаются выскользнуть. Приоткрываю дверцу ровно настолько, чтобы протиснуться, загородив проход коленями. Было что-то в обитателях отсека № 1, что мне никогда не нравилось и отличало их от остальных. Смотреть на них неприятно: вечно они вымажутся в навозе. Вообще-то, чего еще ждать от свиней, но я все равно брезгую. Иначе почему остальных поросят по сравнению с этими будто только что выкупали? Коротко говоря, в отсеке № 1 царит вопиющее бескультурье. Здесь поросята почему-то не хотят делать свои дела в одном конце отсека, как приучились все остальные. Эти же уделывают все вокруг: пол, стены, друг друга, да еще и валяются в нечистотах, конечно. Правда, взъелся я на них не из-за нечистоплотности.

Главная беда с ними – своенравный характер, порой даже агрессивный. Меня он не пугает, но работу значительно затрудняет. Хрюшки в других отсеках пугливы и при моем появлении убегают. Это иногда тоже раздражало, честно говоря, особенно когда они были совсем малышами и я пробовал подойти поближе, чтобы их приласкать. Даже не сосчитать, сколько раз я оказывался в глупом положении, стоя посреди отсека на четвереньках с вытянутой рукой, издавая комичные звуки в попытке их подозвать. Долго же я пытался с ними подружиться, а теперь приноровился использовать их страх передо мной: пока поросята держатся подальше, они хотя бы не мешают работать. В отсеке № 1 все иначе. Мне то и дело хочется задеть острым скребком их копытца, пусть поцарапаются. Пока, правда, от применения силы сдерживаюсь. Однако с того времени, как я был здесь в прошлый раз, многое изменилось. Все свиньи теперь лежат. Их не то что не сдвинуть – во всем отсеке едва ли есть хотя бы небольшой участок, свободный от их массивных туш. Начинаю понимать, что с уборкой ничего не выйдет.

Осторожно пытаюсь их толкать. Куда там. Стоит мне сдвинуть одну свинью, как на ее место шлепается другая. Стучу черенком по полу, надеясь напугать животных, но делаю только хуже. Они еще больше подбираются и ворчат – да еще начинают кусаться, в основном за ноги. Это не больно, но мне происходящее не нравится, приходится признать поражение. Может, Лейв что подскажет. Должен же он скоро прийти.

Хорошенькое начало. По мере уборки в других отсеках раздражение во мне только крепнет. Мне, как и раньше, надо сгребать навоз и влажные от мочи опилки в решетку дренажного стока и посыпать пол свежими, но работать стало заметно тяжелее – во всех отсеках. Везде уж слишком тесно, хотя по нормативам площадь достаточная.

Гадить свиньи тоже стали больше. Хотя отсеки чистят дважды в день, в некоторых местах навоз успевает так утрамбоваться копытами, что приходится его чуть ли не откалывать. Лейв мне как-то объяснял, что под конец так всегда бывает. Меня все-таки беспокоит качество моей работы – в первую очередь по отношению к животным, но не хочется и ударить в грязь лицом перед Лейвом, который сам трудится на совесть и мне халтурить не даст. К тому же я держу в уме и еще кое-что. К собственному удивлению, я представляю, как с неожиданной проверкой нагрянет инспектор из Государственной службы по контролю безопасности пищевой продукции, и это меня подстегивает. Хочется, чтобы инспектор отметил, как ладно у нас тут все устроено и как хороши благодаря этому наши свиньи. «Всем пример!» – так бы сказал инспектор в моих мечтах. Так что стою, скоблю, скребу и тру в поте лица.

Чувствую, что руки и пальцы уже начинают неметь. По-моему, убирать там, где навоз не успел слежаться, особенно трудно. Скребок не очень для такого пригоден. Никак не получается вести его плавно, лезвие скребет по полу, натыкается на что-то, идет рывками. Я так спешу, чтобы успеть вовремя, что не замечаю появления Лейва. За спиной раздается голос:

– Скребок переверни.

– Что?

– Ты его держишь неправильно. Переверни лезвие, чтобы поменять угол наклона.

Делаю, как велит Лейв, утираю пот со лба и принимаюсь за работу с новой силой.

Ну и видок, должно быть, у меня сейчас…

Запыхался и устал. По мере того как я перехожу от отсека к отсеку, перестаю видеть перед собой свиней. Для меня они превращаются в сплошную розовую массу, которая только мешает работать. А когда все же изредка обращаю на кого-то из них внимание, мне впервые приходит в голову, что в свином рыле и правда есть что-то явно отталкивающее и уродливое. Похоже, даже я готов сдаться, раз сам это заметил.

Что же есть такого в свином рыле, что оно нам видится безобразным? Можно сказать «красивое лицо», а можно – «уродливое лицо». Иногда говорят «безобразное рыло», но никогда не услышишь «прекрасное рыло». Это оксюморон, недопустимое сочетание, логическое противоречие, как назвали бы его философы.

Люди начали предаваться размышлениям о мире десятки тысяч лет назад, и однажды стало ясно, что красота – понятие относительное. Впрочем, отложим пока разговоры об относительности: что такого есть в свинье – объективно, – что ее уродство закрепилось в языке и культуре? В романе Уильяма Голдинга «Повелитель мух» свиная голова, насаженная на кол, стала олицетворением всего жестокого и демонического, что живет в каждом из нас. Даг Солстад тоже выбрал именно свиную голову для описания самого безобразного, что мог себе вообразить, – США. Сюжет романа «Арман В.» (Armand V.), названного по имени главного героя, разворачивается вокруг судьбы норвежского дипломата. Юный радикал Арман, критикующий Соединенные Штаты, поступает практикантом на службу в Министерство иностранных дел, где постепенно постигает и принимает правила большой политической игры, в которой США диктует Норвегии каждый малейший шаг на международной арене. Однажды, по случайности встретив американского посла у соседнего писсуара, Арман явственно вспоминает прошлое и, глядя на политика, видит не лицо, а свиное рыло.

Определить, что именно делает свиное рыло уродливым, трудно не только из-за противоречия между объективным и субъективным. Основная проблема заключается в том, что мало кто пытался докопаться до сути и понять, а что вообще значит «уродливый». Философы рассуждали о «красоте», биологи больше изучали «влечение». А вот понятиями «уродливый» и «безобразный» никто почти и не интересовался.

Впрочем, были и те, кто не прошел мимо. Одним из них стал Умберто Эко. И все же в его книге «История уродства»[297] о свиньях говорится мало. Эко рассматривает вопрос, как уродливое и безобразное выражается в искусстве и литературе, и пишет (эта мысль имеет принципиальное значение для всех, интересующихся данными понятиями), что, хотя антоним красивого – уродливый, отсутствие красоты – еще не наличие уродства. Отсутствие красоты – это, скорее, «безликое», «обыкновенное», а в худшем случае – «скучное». «Уродливое» требует наличия уродства. По мнению Эко, уродство может выражаться по-разному: в эстетическом, эмоциональном или моральном плане. Не менее важен и вывод, к которому приходит философ. Культурная история безобразного свидетельствует о том, что уродство осознается «как человеческая драма»[298][299]. Эко имеет в виду, что мы часто называем уродливым нечто, не соответствующее нашим представлениям о том, как оно должно выглядеть и каким быть. Вот почему дисгармоничное, непропорциональное и деформированное часто кажется нам таким отталкивающим.

Не в этом ли разгадка неприязни к свиному рылу? То, что первым бросается на нем в глаза, одновременно делает свиней уникальными, отличает их от множества других созданий и нарушает наши представления о том, как должны выглядеть животные. Речь, конечно, идет о пятачке. У большинства животных внимание привлекают в первую очередь глаза, а линии носа обычно закругленные и плавные, но у свиней все наоборот. Голый влажный пятачок приковывает взгляд, а глазки маленькие и незаметные. В массовой культуре свинка предстает в лучшем случае обаятельной, забавной и милой, но красивой ее никак не назовешь.

Такую закономерность подметили многие. В частности, компания Disney, которая на протяжении целого столетия дорабатывала и подгоняла своих персонажей под вкусы зрителей. Наиболее показателен пример ранней версии Микки Мауса. Когда Микки впервые появился на экранах в 1928 г., внешне он мало напоминал того очаровательного, милого симпатягу, который знаком нам сегодня. В эссе «Биологи – с уважением Микки Маусу» (A biological homage to Mickey Mouse)[300] выдающийся палеонтолог Стивен Гулд анализирует постепенные изменения, можно даже сказать, эволюцию этого персонажа на протяжении полувека с 1928 по 1978 г. Рассматривая рисунки разных лет, Гулд заметил, что из хитроватого существа, смахивающего, скорее, на крысу, Микки все больше начинает напоминать ребенка: высокий лоб, большие глаза и маленький носик. Коротко говоря, это все те черты, которых лишены свиньи. Может, корпорация Disney и не придала своему открытию научный статус, но вполне могла бы это сделать, потому что сегодня это явление известно биологам как «отклик на миловидность» (cute response). Под ним понимается эволюционный механизм, который побуждает и людей, и животных заботиться о своем потомстве[301]. Как это проявляется в нас? Верно, малыши кажутся нам милыми, и мы глаз от них отвести не можем. Данную теорию сформулировал Конрад Лоренц, один из основоположников этологии, науки о биологически обусловленном поведении. В исследовании, проведенном в 1950-е гг., Лоренц показывал, что детеныши всех животных имеют в целом сходные черты. По мнению Стивена Гулда, этот механизм сбивает нас с толку, заставляя реагировать на детенышей других биологических видов и даже на рисованных персонажей. Уолт Дисней открыл этот секрет успеха и эффективнее всего использовал его в вышедшем в 1942 г. мультфильме об очаровательном олененке Бэмби: высокий лоб, большие глаза и маленький носик.

Хотя молоденькие поросята, без сомнения, могут быть милыми, поскольку обладают теми же чертами, что свойственны детенышам всех видов, как только подросшие свинки приобретают внешние особенности взрослых особей, параметрам Лоренца они уже никак не соответствуют. Не случайно уже давно так сложилось, что фонды защиты дикой природы беспокоятся о численности в основном как раз тех видов, которые наделены детскими чертами во внешности, эволюционно пробуждающими в нас заботу. Достаточно вспомнить панду и гренландского тюленя. Только в последние годы стали больше беспокоиться о судьбе видов, вызывающих меньше умиления. И все равно привычка укоренилась в нас глубоко. Надо было дождаться самого массового со времен динозавров вымирания видов, чтобы мы наконец задумались и начали что-то менять.

Сейчас меня как раз умиляться что-то не тянет. Да, если я в эту минуту что и чувствую, так это быстрое угасание желания ухаживать за животными. Впрочем, прежде, чем сдаться и уйти, надо предпринять еще одну попытку в отсеке № 1. Спрашиваю у Лейва совета, но он отвечает фразами вроде: «Важно не бросать начатое», «Ты тут главный». Чувствую, мне не остается ничего другого, кроме как прислушаться к его словам. С этой мыслью и возвращаюсь к работе.

Я тут главный.

Шагаю тяжелее, а, заходя в отсек, дверцу открываю увереннее. Сразу кажется, что новый настрой возымел действие. Опускаю скребок, наклоняю его под нужным углом и успеваю сделать несколько взмахов, но тут ко мне начинают приближаться свиньи. Не отступать – я тут главный! Толкаю и отгоняю животных, освобождая себе место, и так до тех пор, пока не расчищена треть отсека. На большее меня уже не хватает. Авторитет утрачен, и прежде, чем я успеваю что-то сообразить, свиньи перестают уступать мне место. Они сбиваются в кучу вокруг меня и снова начинают кусаться. Легонько шлепаю их по шеям и задам, но это ни к чему не приводит, похоже, они моих действий даже не замечают.

Ладно, приложу больше силы: теперь их удается растолкать и сделать небольшой просвет. Стараюсь быстро сгрести навоз, но стоит мне потянуть черенок скребка назад, как по инерции рука срывается и налетает на край перегородки между отсеками. Три костяшки сбиты в кровь. «Приклею пластырь потом, успеется», – думаю я и продолжаю, но вскоре уже чувствую, что от липкой крови пальцы приклеиваются к черенку. Тут-то все и начинается.

Одна из свиней плюхается на скребок, так что черенок выскальзывает у меня из рук и с шумом падает на пол. Наклоняюсь, чтобы подобрать его, но свиньи наваливаются на меня, сжимая, как один большой кулак. Теряю равновесие и падаю на колени. Они рвут на мне одежду, и готов поклясться, что чувствую, как одна из них слизывает кровь у меня с руки. Инстинктивно прижимаю руки и прикрываю тело, как бы защищая внутренние органы. Сердце колотится, лихорадочно пытаюсь соображать, голова, кажется, вот-вот лопнет.

В романе Тарьея Весоса «Росток» (Kimen) свиньи предвещают гибель простому парню Андерсу, который лишь недавно перебрался в островное поселение у берегов Норвегии. Когда Андерс попадает на одну из местных ферм, он оказывается свидетелем происшествия, ставшего недобрым предзнаменованием. Один из хряков сбегает, его начинают ловить, и тот падает в колодец, ломая шею. В это время в загоне свиноматка от ужаса сжирает собственных поросят. Вскоре после несчастного случая на ферме Андерс сам становится виновником гибели девочки. Жители острова устраивают самосуд и расправляются с юношей. Текст, как это свойственно творчеству Весоса, представляет собой аллегорию, в данном случае – гибели цивилизации. Весос, должно быть, решил, что никто не подойдет на роль предвозвестника катастрофы лучше свиньи.

И вот я пытаюсь растолкать свиные морды. Шея у свиней настолько сильная, что они способны ломать асфальт и бетон, так что, даже навались я на рыла всем весом, все равно ничего не смог бы поделать. Потому я остаюсь стоять на коленях и раскачиваюсь из стороны в сторону, а в голове звучит голос Лейва: «Станет плохо в отсеке – выходи. Если упадешь, могут и съесть». И он говорил на полном серьезе, так как сам видел, насколько кровожадными иногда бывают свиньи. Когда животное необходимо умертвить по состоянию здоровья, это делают прямо посреди отсека на виду у других. Ко лбу приставляют строительно-монтажный пистолет, убивают свинью, а собратья с жадностью набрасываются на ее труп.

Так они что, моей крови теперь хотят? Вспоминаю статью, которую недавно читал. В России женщина 56 лет пошла вечером в свинарник положить корм, а ее муж уже лег спать. Когда на утро ее не оказалось в постели, он отправился ее искать и обнаружил полуобглоданное тело жены на полу свинарника[302]. Ну уж нет. Опираюсь о пол и все же выпрямляю одно колено, получается привстать. Отталкиваюсь руками от спин свиней и наконец встаю, а рыльца тянутся за мной, пытаются укусить за пах.

Вот тут-то я и наношу удар одной свинье – с силой, прямо над пятачком. Другой заряжаю коленом в шею, третью пытаюсь достать пяткой. Вот уже нащупываю стенку отсека и выбираюсь.

В подсобке включаю воду, жду, пока перестану чувствовать всплеск адреналина и немного успокоюсь. Слышу, как Лейв возится с чем-то в коридоре. Наблюдаю, как стекающая в раковину вода окрашивается в розовой, напоминая цветок шиповника. Что со мной произошло? Вытерев руки, вижу Лейва у аппарата с кормом.

– Где у вас тут аптечка?

Лейв смотрит на мою руку, которая все еще кровоточит.

– Тебя что, покусали?

– Да нет, поцарапался просто.

– Знаешь, твоей уборкой я сегодня не очень-то доволен. Особенно в первом отсеке, – ухмыляется Лейв. – Ты же знаешь, свиновод никогда не бросает начатое.

– Конечно, – киваю я, наклеивая пластырь.

Прежде чем сесть в машину и поехать домой, останавливаюсь во дворе и вдыхаю полной грудью морской воздух. Взгляд задерживается на ветряных мельницах, которые тонкими свечками для торта резко очерчиваются на кряже вдалеке на юге.

Странный был день. Я успел испытать отвращение, подвергнуться нападению и подраться. Не перегнул ли сам палку? Не уверен. Единственное, я знаю, что в какой-то момент симпатии к животным абсолютно не испытывал. Свиньи стали для меня объектами, а не живыми существами и уж тем более не способными на чувства созданиями. И это отразилось на том, как я к ним относился и как с ними обращался. Не в этом ли заключается трагедия животных? Скоро их отправят на бойню. Надо что-то предпринять, пока не поздно.

Глава 14

Есть кто дома?

У нее до сих пор нет имени. Я ее называю «Номер 13» по отсеку, в котором увидел эту свинью, когда первый раз попал сюда. Поросята из нового помета кажутся упитанными, они всей гурьбой улеглись розовым комком у перегородки в углу. Свиноматка лежит на боку, потому что с весом 300 кг долго на ногах не постоишь. Присаживаюсь на корточки и глажу ее по шее. Свинья вдруг поднимает голову и смотрит мне в глаза – не отсутствующим взглядом, как бывает у овец и коров, когда создается впечатление, что животное не вполне осознает твое присутствие. С Номером 13 все иначе – она мне смотрит в глаза, как делает человек. По крайней мере, мне так кажется. Может, я только проецирую на животное свои ожидания. В то же время в ее взгляде есть нечто такое, что само наводит на эти мысли, ведь я еще никогда не видел у животного глаза, настолько напоминающие мои. Складки голой кожи вокруг глазниц, длинные светлые ресницы, белые белки, чистая незамутненная радужка с черным четко очерченным зрачком. Взгляд притягивает меня, я будто вижу в этих глазах что-то скрытое внутри, неужто… душу?

Зрительный контакт длится от силы несколько секунд, а после ее взгляд соскальзывает, а голова снова опускается на бетонный пол. Есть душа или нет – судя по языку тела, животное находится в полной апатии.

Впрочем, кто я, чтобы рассуждать о языке тела свиньи? Было бы куда проще, умей она говорить.

Глупо, конечно, о таком думать. Философ Людвиг Витгенштейн однажды сказал: «Если бы лев умел говорить, мы бы его не поняли»[303]. И наверняка имелось в виду не то, что лев говорил бы на другом языке. Идея Витгенштейна была следующей: даже если бы львиный язык оказался похож на человеческий, нам, людям, он бы понятен не был. Психика животного настолько отличается от нашей, что мы бы никогда не выработали общий понятийный аппарат, позволивший говорить об опыте и восприятии мира, которые свойственны нам, людям, и животным. В словах Витгенштейна сквозит безнадежность, которую трудно принять тем, кто мечтает понять животное. Не сильно ободряют и слова другого философа, Томаса Нагеля, который в эссе 1974 г. задался вопросом «Каково быть летучей мышью?»[304]. И заключил: нам этого никогда не узнать. Во-первых, летучая мышь перемещается с помощью крыльев. Во-вторых, она ориентируется посредством эхолокации. И если это само по себе представить еще можно, нам все равно было бы сложно понять, как именно летучая мышь обрабатывает полученный сигнал и воспринимает ощущения, полученные от рецепторов. Нагель писал, что скрытая жизнь животных навсегда останется за пределами человеческого понимания.

То, что философы отмечают, как трудно вжиться в шкуру животных, не отменяет простого факта: человечеству всегда именно этого и хотелось. Лучше всего такое желание выразил Стивен Гулд, который под конец научной карьеры написал следующие строки: «Дайте мне минуту, всего минуту прожить в шкуре этого существа. На шестьдесят секунд дайте испытать его чувства и мысли, и я познаю то, что всегда пытались разгадать биологи»[305]. В словах Гулда чувствуется смирение перед невозможным, а вот британский философ и юрист Чарльз Фостер, напротив, не сдался и пошел дальше. В книге «В звериной шкуре» (Being a Beast) он рассказывает о том, как попытался жить, подражая разным животным. Помимо прочего, Фостер на себе испытал, каково живется барсуку на склоне валлийских холмов, при этом спал он в берлоге, передвигался на четвереньках и питался насекомыми, червями и падалью.

Осматриваю пол в отсеке: опилки, моча, испражнения. Что-то не хочется следовать примеру Фостера. Может, оно и к лучшему, ведь и ему в конце концов пришлось признать провал эксперимента. Мы сколько угодно можем подражать животным, но едва ли у нас когда-то получится на своем опыте постичь эхолокацию, как у летучих мышей, инфразвук, как у слонов, а также способность насекомых улавливать ультрафиолетовое излучение от цветов или умение некоторых видов ориентироваться по геомагнитному полю. Пусть мы не лишены обоняния, все равно вряд ли сможем распознать то великое множество сигналов, которые передаются через запах и на которые полагаются свиньи, чтобы ориентироваться в пространстве благодаря своему выдающемуся пятачку. Как сказал Фостеру один друг: «Все равно что жить в пятом измерении. Его можно описать математически, но нельзя объяснить, каково в нем находиться»[306].

Попытки взглянуть на мир глазами животного, вероятно, стары, как само человечество. Быть может, в том числе и это в VIII в. до н. э. подтолкнуло древнегреческого сказителя Гомера написать знаменитую поэму об Одиссее, повествующую о возвращении героя домой на Итаку после Троянской войны. Она сегодня считается классикой, лежащей в основе всей западной литературной традиции. Мало какие произведения, если вообще подобные есть, так глубоко анализировали и часто комментировали. При этом на одну явную особенность «Одиссеи» редко обращают внимание: там не один раз упоминаются свиньи.

Кабаны и свиньи нередко участвуют в сюжете, а в наиболее показательном с этой точки зрения отрывке Одиссей со спутниками прибывает на остров богини-чародейки Цирцеи, которая встречает высланных вперед разведчиков напитком. Выпив его, путники жалеют, что даже к губам его поднесли. Зелье превращает их в стадо хрюкающих свиней. Ударом жезла несчастных загоняют в закуту[307]. Если из истории о зачарованной команде Одиссея и можно что вынести о жизни свиней, так это то, что им не позавидуешь. Люди, оказавшиеся в обличье «девятигодовалых свиней»[308], плакали в хлеву и были лишены дара речи. Когда же Одиссей спас товарищей, разделив ложе с Цирцеей, они так возрадовались, что тронули этим сердце волшебницы.

Впрочем, не все античные мыслители разделяли уверенность Гомера в прискорбности участи свиней. Греческий историк Плутарх (ок. 46 – ок. 127) смотрел на это иначе. Отталкиваясь от той же сцены «Одиссеи», он сочиняет диалог героя и свиньи Грилла, из которого не так уж просто заключить, кому приходится труднее: свинье или человеку[309]. По Плутарху, Цирцея не готова отпустить путников только за то, что Одиссей с ней возлег. Вместо этого она спрашивает героя, отчего он уверен, что пленники захотят вернуть человеческий облик. Одиссей отвечает, что доказать это он, бесспорно, не может, ведь свиньи говорить не умеют, однако он полагает само собой разумеющимся, что люди не захотят влачить «жалкое и постыдное» существование в облике таких животных. Цирцея в ответ наделяет одну из свиней даром речи, и тут же Одиссею становится ясно, что он ошибается. Грилл, как называет себя его собеседник, вернуть людской облик не желает. Всего за несколько часов существования в теле свиньи жизнь человеческая стала казаться ему предосудительной и аморальной. Одиссей силится убедить Грилла в обратном, но раз за разом уступает в споре. К концу диалога становится очевидно, что Грилл красноречивее и высоконравственнее, чем Одиссей мог бы помыслить. И это о многом говорит.

Хотя Грилл почти не комментирует, что представляет из себя жизнь самих свиней, в основе диалога Плутарха лежит мысль, известная с давних времен: они умны. Не случайно именно свиньи в аллегорической повести Дж. Оруэлла «Скотный двор» выводятся как стратеги, идеологи и учители. В книге говорится так: «Естественно, вся работа по просвещению и сплочению скотов легла на свиней, самых умных, по общему признанию, животных»[310][311]. В этой притче двор воплощает Российскую империю, сотрясаемую народным бунтом. Власть прибирают к рукам предводители революции – их олицетворяют свиньи, – и она постепенно их развращает. На ферме, где порочное правление человека должно было смениться властью животных и во благо животных, вскоре устанавливается диктатура свиней, ничуть не менее жестоких, чем фермер: «Животные вновь и вновь переводили глаза со свиней на людей и с людей на свиней и снова со свиней на людей, но не могли сказать определенно, где – люди, а где – свиньи»[312].

На ферме в деревне Моссиге, где на бетонном полу лежит тяжеленная свиноматка из отсека № 13, нет и намека на партизанские настроения или другие признаки заговора среди животных. В глазах свиньи, которую я называю «Номер 13», по-прежнему читается апатия. Или уже смирение? Очеловечивая животное, я смогу углядеть в ее взгляде даже призыв о помощи. Но с чего бы ей просить помощи? Номер 13 не знает, что можно жить иначе. Неба она никогда не видела, как не видела птиц и других животных, кроме свиней. Никогда она не выходила за дверь сарая и никогда об этом не мечтала. Только когда Номер 13 потеряет ценность как свиноматка и ее заведут по пандусу в грузовик, чтобы отвезти на скотобойню, она краешком глаза увидит другой мир. Ее жизнь ассоциируется у меня с аллегорией Платона о тенях на стене пещеры и фильмом «Матрица». Впрочем, и философия познания животным недоступна.

Хочется заглянуть в такие похожие на человеческие глаза свиньи и понять – есть там кто?

Когда в XIX в. биологи заинтересовались поведением животных, их внутреннему миру еще внимание не уделялось. В те времена познания о природе были весьма ограничены, и в науке были приняты старые традиционные представления о разнообразии животного мира и его классификации. Работу, которую начал еще Аристотель в IV в. до н. э., более или менее завершил в середине XVIII в. шведский естествоиспытатель Карл Линней в выдающемся труде «Система природы». В ней он классифицировал все известные тогда виды животных и растений, введя латинские названия в рамках биномиальной (бинарной) номенклатуры.

По мере того как биологи XIX в. продолжали пополнять таксономическую систему Линнея, зоологи в свою очередь объединяли, выискивая общие черты поведения у представителей вида, так называемые видоспецифические особенности поведения: собаки делают так, свиньи делают эдак, и все в таком духе. Если свинья хрюкнула и порылась пятачком в земле, для нее это естественно, ведь она принадлежит к подвиду Sus scrofa domesticus, для которого такое поведение – видоспецифическая черта. А вот почему свинья так делает и в каких ситуациях, ученых в то время не интересовало. Никому и в голову не приходило, что животные – совсем как люди – обладают индивидуальностью и особенности их поведения могут широко варьироваться в зависимости от обстоятельств, в которых они оказываются. По этой причине в науке сложилось представление о так называемом биологическом детерминизме – полной обусловленности поведения и развития отдельных особей в соответствии с биологическими процессами в их организме.

Пока зоологи отправлялись в лес и, притаившись за камнями и муравейниками, изучали поведение животных, в куда более широких слоях населения стало происходить то, что совсем не походило на работу зоологов. Обычные люди все чаще стали брать животных в дом, холили их и тискали, конечно видя в существах, которые носились по дому либо растягивались на ковре или диване, не таксономические категории. Для них это были создания с именем и индивидуальностью, можно даже сказать, члены семьи. Более того, хозяева считали питомцев не запрограммированными природой биологическими механизмами, а способными на чувства умными созданиями с разносторонним характером. Это породило противоречие между опытом многих людей и научной теорией, а убедить ученых было непросто.

Тем, кто пытается доказать ученым-скептикам наличие у животных интеллектуальных способностей, труднее всего преодолеть философский аргумент, встречающийся в том числе в работах Витгенштейна и Нагеля. Речь, конечно, идет о языке и о том, какими понятиями мы оперируем, говоря о своем внутреннем мире. Все наши переживания, чувства, ощущения и нюансы настроения получили в языке названия и обозначения, которые мы используем в зависимости от собственного настроя. Любая попытка приложить те же лекала к другим биологическим видам – это следствие нашего стремления их очеловечить, наделить людскими чертами, но нет уверенности в том, что они ими обладают. Для наглядности можно представить себе следующее: даже если кажется, что собака радуется вашему приходу домой после работы, однозначно подтвердить это все равно не получится. Утверждать можно только, что собака выглядит радостной, потому что ведет себя так, что это вписывается в наше представление о радости. Неизвестно, соответствуют ли наши ассоциации тому, что в действительности испытывает собака, и вообще способна ли ее психика на подобное чувство. Если же такие рассуждения представляются вам вздором – как и большинству хозяев питомцев – и вы все равно верите, что собака вам рада, налицо антропоморфизм, или очеловечивание животных.

Долгое время ученые пренебрежительно относились к изучению психики животных, ведь подобные исследования лишены объективности, одного из критериев научного знания. Тем более удивительно, что один из главных столпов современной науки Чарльз Дарвин считал вполне естественным наделение животных чувствами и настроением, знакомыми нам по собственной жизни. Причина, на самом деле, понятна: Дарвин был собачником. Ему не только было привычно смотреть на своего питомца в таком свете, ученый пошел намного дальше, связав с этим представлением теорию эволюции. В труде 1872 г. «Выражение эмоций у животных и человека»[313] Дарвин рассматривает в том числе мозговые функции. В соответствии с его теорией физиология всех млекопитающих сходна ввиду общности эволюционного развития. Дарвин не считал нужным делать исключение для нервной системы. Он полагал, что мозг человека и мозг других млекопитающих устроены в целом одинаково, отличия есть лишь в степени развития их областей[314]. Проводя с собаками немало времени, Дарвин пришел к выводу, что животные обладают многими из чувств, свойственных человеку, они способны запоминать и учиться, испытывать такие эмоции, как нетерпение, страх, радость и подавленность. Иными словами, он разделял взгляды большинства обычных людей, а не ученых. На протяжении XX в. книги Дарвина «Происхождение видов» и «Происхождение человека» стали для биологов настольными, а вот книгу о функциях мозга, как правило, игнорировали. Причины этого неоднозначны, но, если уж возлагать вину на отдельных людей, выделить можно двоих.

Первый – Джордж Роменс, последователь Дарвина, воспринимавший его взгляды излишне прямолинейно. Роменс считал само собой разумеющимся, что у животных есть психика, сходная с человеческой. Он настолько увлекся этой мыслью, что перегнул палку. Роменс приписывал животным высокую степень разумности, не жалел сил, описывая их совестливость и нравственность[315]. В его работах можно найти описание случая, когда обезьяна, умирающая от ранения, вымазала ладонь собственной кровью и протянула ее охотнику, чтобы тот устыдился[316]. В наше время такая история вызвала бы сомнения даже у самых ярых защитников животных.

Вторым виновником стал биолог и психолог К. Ллойд-Морган, который раскритиковал, как он считал, свободную поэзию Роменса. Казалось бы, он выступал в противовес – за сдерживание очеловечивания животных. Ллойд-Морган вывел принцип, согласно которому их поведение не следует толковать как результат высшей нервной деятельности, если его могут объяснить более примитивные функции и инстинкты[317]. Эта теория получила название «закон экономии Ллойда-Моргана» и легла в основу большого количества исследований о животных, не растеряв сторонников и по сей день. Последствия не заставили себя ждать. По мере укоренения в научной среде взглядов Ллойда-Моргана, интеллектуальные способности животных подвергались все большему сомнению. Позиция скептиков продолжала укрепляться, ведь сложно возражать людям, которые отказываются принимать на веру, что собака, виляющая хвостом, выражает радость от встречи с хозяином после долгой разлуки. Для скептика такое поведение может с равным успехом означать, что животное просто голодно. Или возьмем корову, у которой отняли теленка и которая перестала есть и беспрестанно мычит дни напролет. Значит ли это, что она горюет и тоскует, или речь идет всего лишь о примитивном выражении растерянности, которое вовсе никак не связано с эмоциональным состоянием?

При такой непреложности научного подхода, когда объяснение через инстинкты всегда побеждало таковое через психические способности, порывы хоть как-то разобраться во внутреннем мире животных быстро угасали. На этом фоне в 1930-е гг. по разным сторонам Атлантики стали развиваться две – часто полемизирующие – научные школы, совершившие прорыв в изучении сложных аспектов поведения животных, по сути отказывая животным в наличии высших психических функций. Одна школа возникла в Соединенных Штатах в среде психологов, и ее подход получил название «бихевиоризм». Вторая начала развиваться в Германии и стала известна как этология.

Пока в науке были заняты опровержением идей об эмоциональной жизни животных, в мире шли и другие процессы: индустриализация и развитие сельского хозяйства. На смену частным предприятиям пришли промышленные, а домашний скот с пастбищ закрыли в загонах и стойлах, где за него с удвоенной силой принялись селекционеры, что сказалось на физиологии животных. Может, прагматичность научных взглядов на психологию животных и не стала прямой причиной промышленного масштабирования в 1960-х гг., однако она способствовала восприятию новых условий их содержания как приемлемых, ведь наличие чувств и умственных способностей у домашнего скота не подтверждалось. Промышленники – при поддержке ученых – могли сами решать, считать ли визг свиней в бетонных отсеках выражением боли и ужаса либо простой потребностью издавать какие-то звуки без особой причины, так что вполне ожидаемо, к чему они склонились. Кто захочет испытывать угрызения совести, если можно обойтись без них? Профсоюзный деятель и политик Бьярне Ундхайм, когда-то занимавшийся свиноводством, сказал: «Сегодня я уже не так уверен, что поросята не чувствуют боли, когда мы их кастрируем без анестезии. Они начинают визжать, как только берешь их на руки, так что трудно, на самом деле, сказать, что там к чему»[318].

На практике результат научных изысканий XX в. оказался подозрительно похож на представление Рене Декарта в XVII в. о механичности животных, когда душераздирающие крики во время вивисекции поводом для беспокойства не считались. Да и сегодня еще есть скептики, которые сомневаются в чувствах и умственных способностях животных и приводят в качестве аргумента соображение, что наверняка-то нам о них неизвестно. Впрочем, исследования в области неврологии, психологии и поведенческой биологии за последние два десятилетия позволили сделать ряд выводов, которые нельзя назвать революционными, поскольку все это и так было известно обычным людям, не говоря уже о Дарвине. Теперь маятник снова качнулся.

Глава 15

Среди нейронов и синапсов

Любопытным следствием недавно полученных учеными знаний о чувствах и когнитивных способностях животных стало появление бесчисленных списков самых умных в мире видов. В них никогда не попадают коровы, овцы и куры, а вот со свиньями – другое дело. Почему же они считаются такими смышлеными?

С ответом поможет пара свиней по кличке Гамлет и Омлет, которые совсем не были похожи на собратьев. Наибольшую известность они получили во второй половине 1990-х гг., когда почти в любой детской можно было найти приставку, а люди науки начали прозревать, что в голове животных кроется нечто большее, чем роботоподобные инстинкты. В 1997 г. исследователь Стэнли Кертис из Университета штата Пенсильвания привел в лабораторию свиней и усадил их перед экраном с джойстиком. На первый взгляд это может показаться сумасбродством, но Кертис был настроен серьезнее некуда и считал, что пора бы и свиньям играть в видеоигры. На карту была поставлена вся его научная карьера.

Игра была отнюдь не «Супер Марио», она больше походила на аркады вроде «Змейки» (если еще помните, что это). Задача в игре Кертиса состояла в том, чтобы переместить крупную подвижную точку в цветную зону с края экрана. За выполнение задания полагалась лакомая награда в виде шоколадного драже. Казалось бы, довольно просто, однако для решения требуется больше мыслительных усилий и внимания, чем можно ждать от маленького ребенка. Сначала животное должно понять, что изображено на экране, потом – что изображение на экране почему-то важно и что на чем-то нужно сосредоточиться. Потом требуется осознать: на изображение можно влиять и менять его с помощью джойстика, который не связан напрямую с тем, что видит животное. И, наконец, нужно понять саму задачу.

Для Кертиса и его коллектива эксперимент стал итогом длительных размышлений о способах исследования и фиксирования ментальных способностей животных, причем важно было не выставить самих себя на посмешище и не дать коллегам усомниться в научности результатов. Кертис отлично был знаком с настроениями в научной среде, в которой сам варился, и еще он имел представление, через что пришлось пройти пионерам этой области в 1960–1970 гг., когда делались первые попытки доказать наличие у животных качеств, прежде приписываемых только людям. Одним из первопроходцев была не имевшая высшего образования Джейн Гудолл, которую отправили в Танзанию изучать шимпанзе в естественных условиях, потому что кто-то из биологов сам этим заниматься не желал. Когда же она вернулась с результатами, противоречащими принятым тогда фундаментальным представлениям о пропасти между людьми и животными, ее раскритиковали, подняли на смех и обвинили в том, что внимание общественности она привлекла лишь красивыми ножками[319]. Не случайно первый из исследователей, кто взялся за серьезное обсуждение наличия у животных умственных способностей и сознания, дождался для этого шестидесятилетия, чтобы не сгубить научную карьеру. Этим ученым был Дональд Гриффин, прославившийся тем, что еще в 1930-е гг. обнаружил у летучих мышей эхолокацию. Когда в 1976 г. он опубликовал книгу «К вопросу о сознании у животных» (The Question of Animal Awareness)[320], в которой высказывал идею о довольно развитой психике, труд встретили насмешками. Впрочем, некоторых ученых доводы Гриффина убедили. Его книга положила начало новому направлению в исследовании поведения животных, названному когнитивной этологией. В этой области работал и Стэнли Кертис.

В период подготовки эксперимента Кертис в основном изучал приматов, ведь именно они ближайшие родственники человека. Однако ученый понимал, что если даже исследования, связанные с обезьянами, встречают противодействие скептиков, то что уж говорить о попытках доказать развитые когнитивные способности у свиней. По этой причине Кертису было принципиально важно поставить такой эксперимент, чтобы результаты говорили сами за себя, а выводы выдержали проверку аргументами о неоднозначности интерпретации и субъективности[321]. Демонстрация однозначных результатов компьютерной игры помогла бы Кертису подстраховаться. К тому же программу необходимо было протестировать на еще каких-то животных, чтобы получить основания для сравнения, так что игру сначала опробовали на шимпанзе и других обезьянах из Йеркского национального приматологического центра в Атланте. Игроки легко справились с задачей. Затем, прежде чем провести эксперимент со свиньями, Кертис проверил, что получится у собак породы джек-рассел-терьер. Прошел год, а собаки так толком и не поняли, чего от них хотят.

И вот настал черед Гамлета и Омлета. Кертис догадывался, что свиньи сумеют превзойти собак, однако и представить не мог, что победа окажется настолько ошеломительной, а ведь это было только началом. По-настоящему удивляться ученым пришлось, когда свиньи бросили вызов приматам. Постепенно Кертис стал наращивать сложность игры, но и свиньи не отставали, показывая совершенно непредвиденную способность к обучению новым техникам и совершенствуя игровые навыки[322]. Тогда же коллектив Кертиса обнаружил и еще кое-что необычное. Свиньи не только радовались награде – им было интересно играть. Когда они выполняли положенное, в девяти случаях из десяти коллегам Кертиса приходилось оттаскивать животных от консоли силой[323]. Иными словами, стало ясно, что свиньи не только обладают сложно устроенным интеллектом, но и стремятся его использовать. Под этим Кертис имел в виду, что здоровье животных зависит не только от физических аспектов, таких как отсутствие ран и травм. Неожиданно вопрос встал и об их психическом здоровье. Правда, как именно можно заботиться о психике животных в сельском хозяйстве, никто не знал. Проведя необычный эксперимент, Кертис хотел показать, сколько еще исследований предстоит нам провести, прежде чем хоть что-то утверждать. Он не сомневался, что всего за несколько лет компьютерные игры станут неотъемлемой частью любого промышленного свинарника.

Рано понадеялся! Не успели ученые опубликовать результаты, как иссякло финансирование. Изначально деньги поступали от предпринимателей, занятых в мясной промышленности США, однако теперь они не только отозвали грант под предлогом, что тема исследования их не касается, но и активно пытались воспрепятствовать обнародованию данных[324]. Мечты Кертиса, что свинарники превратятся в своего рода игровые для свинок, пропали втуне. Во всяком случае, в Соединенных Штатах. Эстафету Кертиса постаралась подхватить группа ученых из Нидерландов. В 2011 г. была разработана технология, которая позволяет людям играть со свиньями в сети. Человек может сидеть в кафе или дома и играть, касаясь экрана пальцами, а свиньи в загонах водят по дисплею пятачком[325]. Кертиса не стало в 2010 г., так что он не успел порадоваться успехам нидерландских коллег. Правда, пока похоже, что эти нововведения не появятся на практике ни в Нидерландах, ни в остальном мире. Проект был заморожен еще до запуска. Конечно, исследование когнитивных способностей свиней не исчерпывается работами одного только Стэнли Кертиса. С того звездного часа Гамлета и Омлета ученые успели узнать многое о психических особенностях свиней. Похоже, поразительным открытиям конца не будет.

Мало какие тесты на интеллект снискали бóльшую известность, чем тот, что получил название «зеркальный». Он был предложен в 1970-е гг. психологом Гордоном Гэллапом – младшим[326]. Идею теста подсказала ему история, которая якобы произошла с Чарльзом Дарвином. Говорят, Дарвин стал обдумывать вероятность наличия у животных умственных способностей, сходных с человеческими, во время посещения Лондонского зоопарка в 1838 г. На мысль его навело поведение самки орангутана Дженни, которая пристально и подолгу рассматривала свое отражение в зеркале вольера[327]. Спустя 132 года к теме вернулся Гэллап-мл.: что увидела Дженни тогда в зеркале? Узнала ли себя? Иначе говоря, действительно ли обезьяна осознавала, что она – автономная личность, отделенная от окружающего мира и других существ? Обладала ли Дженни самосознанием? Гэллап-мл. считал, что только зеркало могло бы помочь это установить.

Поскольку эксперименты по Гэллапу начали ставить еще с 1970-х гг., сегодня уже и сказать нельзя, скольким видам животных пробовали показывать их отражения. Редко какие виды проходят зеркальный тест, большинство же – нет. Например, собаки и кошки никогда и близко не могли с ним справиться. Как ни странно, на это способны муравьи[328]. Впрочем, есть немало оснований считать, что в случае зеркального теста не все живые существа оказываются в равных условиях: у одних слабое зрение, а другие, например гориллы, избегают зрительных контактов. Было доказано, что у людей прохождение зеркального теста связано с культурным происхождением, т. е. то, как рано ребенок сможет узнать себя в зеркале, во многом зависит от страны и части света. На Западе почти все двухлетние дети осваивают эту задачу, но есть места, где большинству ребят удается пройти тест, когда они достигают шестилетнего возраста[329]. Традиционно тест проводится следующим образом: на лбу животного ставится метка. Если оно приближаясь к зеркалу, трет метку на теле, тест пройден. Шимпанзе, например, едва оказавшись перед зеркалом, начинают тереть метку. То же самое делают слоны, которые поднимают хобот, чтобы ее потрогать. И точно так же сделает муравей своими гибкими передними лапками.

Но как проводить опыт с таким животным, как свинья, у него же нет ни лап, ни хобота? Выход нашел Дональд Брум из Кембриджского университета: что, если свиньям нужно будет не трогать метку на лбу, а решить загадку, предусматривающую понимание того, как работает зеркало? Прежде чем предложить свиньям задание, Брум с коллегами дали животным некоторое время побыть перед зеркалом, чтобы те привыкли к отражению. Уже на этом этапе исследователи заметили кое-что интересное. Свиньи проводили довольно много времени, разглядывая себя, поворачиваясь и так и эдак, чтобы рассмотреть свое тело со всех сторон: типичное поведение у видов, которые с тестом справлялись. После периода знакомства животных с зеркалом ученые установили в помещении временные перегородки, за одной из которых поставили миску с лакомством. Замысел был такой: свиньям миску видно не будет, но ее отражение можно увидеть в зеркале. Если они не понимают, зачем нужно зеркало, то, скорее всего, станут искать еду за ним, а если понимают, то отражение их не заинтересует – свиньи пойдут в противоположную сторону, за перегородку, за которой и спрятано угощение. И вот начали эксперимент. Первая свинья с ним справилась. Почти сразу она потеряла интерес к отражению, развернулась и побежала к месту, где была спрятана миска. Четыре из пяти следующих свиней сделали то же самое. И только одной свинке справиться с заданием было трудно. Она тщетно искала еду за зеркалом – точно как Брум предсказывал для случая, если животное не поймет задачу[330]. Успехи свиней настолько впечатлили научное сообщество, что двое ученых из Бристольского университета решили проверить, способны ли свиньи понимать психическое состояние других существ.

Это свойство, ментализация, тесно связано с понятием «теории понимания сознания», или теории разума. У людей оно развивается годам к трем – пяти[331], и считается, что условием этого становится самосознание. Теория разума подразумевает, что люди способны осознать, что мысли, чувства, знания и опыт других могут отличаться от их собственных. Например, детское упрямство, проявляющееся в возрасте трех лет, объясняется по большей части неразвитостью этой способности. Когда ребенок растягивается на полу и плачет, ведь ему за обедом нарезали еду не так, как он хотел, это может происходить по причине, что малышу не удается осознать: родители не в состоянии автоматически понять его желания. То же объясняет, почему дети закрывают глаза, когда прячутся у всех на виду. Ребенку кажется, что если он не видит, то и другие его не видят. Большинство трехлеток воспринимают разум как общую, доступную всем платформу чувств, опыта и желаний – а не как индивидуальные и скрытые системы, для взаимодействия которых требуется язык. Поэтому считается, что ключевую роль в развитии этого качества играет человеческая речь. При потере слуха дети справляются с такими тестами хуже[332]. Неспособность разделять свой разум и чужой также наблюдается у людей с аутизмом[333]. Чтобы проверить уровень развития этого навыка у детей, им можно показать две коробки: одна чистая, а на другой есть наклейка. Если спросить ребенка, в какой, по его мнению, коробке лежат наклейки, большинство, разумеется, выберут ту, на которой снаружи есть наклейка. В конце концов, это логичный ответ. Однако в задании есть подвох: наклейки лежат в коробке с чистой поверхностью. Вот здесь-то и начинается самое интересное. Теперь ребенка спрашивают, как ему кажется, какую бы коробку выбрал другой человек, если бы ему дали такое же задание. Если у малыша развита ментализация, он ответит, что тот бы тоже выбрал неправильную коробку, ведь не знает о подвохе. Те дети, у кого этого навыка пока нет, ответят, что другой человек выберет правильную коробку с чистой поверхностью, поскольку сам ребенок уже знает, что в ней полно наклеек.

Вернемся к животным: как же установить наличие или отсутствие такого умения у бессловесных созданий? Первыми этим занялись американские психологи Дэвид Примак и Гай Вудрафф, которые провели эксперимент на шимпанзе в 1978 г.[334] и использовали тот же метод, что и исследователи из Бристоля в случае со свиньями. Свиньи, как и шимпанзе, социальные животные, живущие группами с четкой иерархией. Для того чтобы определить, есть ли у животных подобные навыки, ученые наблюдали за взаимодействием особей, обладающих разным статусом. Проводили эксперимент так: свинью низкого ранга помещали в вольер со множеством ведер. Пустыми были все, кроме одного, в нем находился корм. Свинья обнюхивала помещение и находила ведро с едой, но ее выводили из вольера еще до того, как она успевала поесть. Спустя короткое время ее возвращали обратно, однако на этот раз вместе с более крупной свиньей, находившейся в иерархии выше. Свинья поменьше отлично помнила, где можно подкрепиться, и сразу направлялась в нужную сторону. Вторая замечала, что та ест, и сама спешила к кормушке, отталкивала соперницу и поглощала остатки. За несколько повторений крупные особи понимали, что свиньям поменьше известно что-то, чего не знают они, и вместо того, чтобы искать корм самим, они просто ждали, пока другие укажут им, куда идти. Слабые свиньи в обиду себя давать не желали. После нескольких неудач, когда более сильные их отгоняли, они вырабатывали новую стратегию: не бежали прямо к еде, а начинали ходить туда-сюда, всем видом давая понять, что не знают, где здесь корм. Крупные свиньи теряли терпение и начинали искать его сами, в результате свиньи менялись ролями. Теперь уже особь поменьше наблюдала за более крупной и, когда та удалялась на достаточное расстояние, первая бросалась к нужному ведру, успевая все съесть до того, как соперница опомнится[335].

В первую очередь этот эксперимент показывает, что для свиней характерен так называемый макиавеллианский интеллект, который подразумевает способность тонко чувствовать настрой других и умело лавировать в общественных отношениях. Многие исследователи поведения животных лишь с осторожностью говорят о наличии у тех ментализации и самосознания. Так что, хотя оба теста показывают признаки их наличия у свиней, еще продолжаются споры о том, можно ли считать это доказательством. Тем не менее опыты все же демонстрируют, что свиньи обладают гибким умом и еще многими чертами, присущими животным, интеллект которых обычно считается высоким: шимпанзе, дельфинам, воронам и слонам.

Если свиньи настолько умны, как показывают тесты, это, логично предположить, должно быть видно и по их мозгу? Как ни крути, мы живем в нейроцентрическое время, когда все больше крепнет уверенность, что о многом можно узнать, изучая именно мозг. Пытаясь понять, что есть, в сущности, свинья, мы все больше углубляемся в эти загадочные и туманные дебри. И если вам кажется, что человеческий мозг полон загадок, добро пожаловать на экскурсию по мозгу свиньи!

Начать лучше всего прямо с центра рыльца, потому как мозг начинается с носа. У всех позвоночных мозг тесно связан с органами обоняния. Это значит, что, если у эмбриона удалить зачаток глаз или внутреннего уха, мозг разовьется совершенно нормальным, а вот если систему обонятельных органов (т. н. обонятельный мозг) – он не разовьется вовсе[336]. Удобства ради мозг класса позвоночных животных, к которому относятся и люди, и свиньи, принято структурно разделять на три части: «рептильный мозг», «мозг млекопитающего» (лимбическая система) и «мозг человека» (неокортекс)[337][338]. Такое деление показывает, как развивался мозг на протяжении миллионов лет, когда наши предки еще были рептилиями. Рептильный мозг состоит из мозгового ствола и мозжечка, и его даже уместно назвать самой скучной частью, поскольку она отвечает за автоматизацию и механику выживания. Основная задача мозгового ствола – поддержание жизни, он регулирует дыхание, сердечный ритм и кровяное давление, а мозжечок отвечает прежде всего за моторные функции, такие как движение, равновесие и координация тела, т. е. то, что более-менее сходно у всех, от рептилий до человека.

Дальше начинаются другие части мозга. Поверх рептильного находится мозг млекопитающего, или лимбическая система. Она роднит нас с другими видами, поэтому ясно, что человек – тоже животное. Лимбическая система состоит из различных отделов (гипоталамуса, миндалевидного тела, гиппокампа и таламуса), она помогает нам драться, спасаться бегством, добывать пропитание и вступать в половые связи. Эта четверка – основные движущие силы жизни, которые подталкивают нас к выполнению эволюционной программы: выживать достаточно долго, чтобы оставить потомство. Здесь зарождаются все наши основные эмоциональные состояния, такие как страх, тревога, гнев, сексуальное возбуждение, желание заботиться. Поскольку у всех животных лимбическая система относительно развита, можно сделать вывод о важности этих базовых чувств для жизни людей и животных. Страх способствует выживанию, побуждая нас избегать опасностей, гнев толкает на драку с противниками, возбуждение обеспечивает продолжение рода, а заботливость помогает оберегать потомство и других особей, важных для нашей жизни и размножения. Что касается радости и тревоги, найти им такое же простое эволюционное объяснение оказывается непросто, но с помощью различных методик наблюдения за мозговой активностью и поведением выявить тревогу у животных не труднее, чем у людей[339]. Бесспорно, зафиксировать состояние радости труднее, но, если присутствует способность испытывать тревогу, логично предположить, что должно быть и противоположное чувство[340]. Например, система вознаграждения в мозгу всех млекопитающих одинакова: и у нас, людей, когда нам ставят «лайки» в Instagram, и у свиней, когда они слышат, как жидкий фураж заливают в кормушку, в мозгу происходит всплеск гормона дофамина. А вот утверждения о том, что животные способны на более сложные эмоции, такие как печаль или сочувствие, не говоря уже о стыде, более спорны. Вне зависимости от того, обусловлены ли эти состояния нашей культурой или природой, разобраться в их сути почти невозможно. Впрочем, это не мешает одному из ведущих в мире этологов утверждать, что и животным они присущи[341]. Ясно при этом одно: такие чувства порождаются не только лимбической системой, они требуют более сложных когнитивных процессов, которые протекают в самом совершенном отделе мозга – неокортексе.

Так называемый мозг человека мы подразумеваем, говоря о мозге в целом. Внешнюю сторону большого мозга покрывает кора, которая представляет собой тонкий слой с чрезвычайно густой сетью нейронов и синапсов. Неокортекс разделен на районы с разными функциями, в частности контролирующие мелкую моторику и сенсорное восприятие. Передняя часть лобных долей – так называемая префронтальная кора – ответственна за сложные когнитивные функции, такие как мышление, анализ, воображение, ориентация во времени и речь. Иными словами, именно эта зона представляет собой средоточие всех тех достоинств человека, которые можно уместить в понятие «цивилизованность». Примечательно, что кора и лобные доли есть не только у человека. Они есть у всех млекопитающих.

Так как же определить, разумен обладатель такого мозга или нет? Откуда мы знаем, что человек умнее свиньи, а свинья умнее, скажем, овцы?

Когда мы сравниваем головной мозг разных организмов, первое, что бросается в глаза, – размер. Долгое время это считалось самым очевидным признаком того, насколько развит мозг. Здесь лучше сразу отметить: со свиньями принцип не работает. Свиной мозг весит 100–150 г. По размеру он примерно такой же, как у овцы, и в три раза меньше коровьего.

На счастье свиньи, сравнивать абсолютный размер мозга для определения его сложности – затея совершенно бессмысленная. Мозг человека весит примерно 1300 г – несравненно больше, чем у свиньи, но нам не тягаться со слонами или синими китами, вес мозга которых составляет 5 кг и 8 кг соответственно. Возможно, лучше было бы рассматривать вес мозга относительно веса тела, однако в этом случае человек проиграет землеройке. Получается, ни один из методов не назовешь надежным.

Спутать карты могут сразу несколько факторов. Несколько упрощая, скажу, что различные формы и размеры тела представителей животного царства напрямую связь мозга и тела не отражают. Нейробиологи заметили это довольно рано, и это побудило психолога Генри Джерисона начать исследования. В начале 1970-х гг. он разработал показатель, названный «коэффициентом энцефализации», или сокращенно КЭ, и представляющий собой математическую формулу, которая отражает предполагаемое идеальное соотношение между размером мозга и тела. Если мозг какого-то вида соответствует ожиданиям ученых, исходящих из размера его тела, соотношение равно 1. Если размер мозга больше ожидаемого, то значение будет больше 1, а если меньше, то и показатель будет ниже. На основе этого Джерисон создал эффективную модель для сравнения размеров мозга различных видов животных. В то же время у него получился и простой – хотя и весьма приблизительный – способ отсортировать виды по предполагаемому уровню интеллекта[342]. Поскольку шкала использовалась на множестве видов, неудивительно, наверное, что непревзойденно высоким КЭ обладает человек – 7,5. Второе место занимают дельфины со впечатляющим коэффициентом 5, а у шимпанзе и воронов он поскромнее – 2,4. КЭ собак составляет 1,2, а у синих китов он и того меньше – 0,4[343]. И только потом идет свинья. Не этого мы ожидали! По шкале КЭ мозг свиньи кажется весьма примитивным. Выходит, что он один из самых слаборазвитых во всем животном царстве. Свиньи оказываются где-то внизу таблицы с результатом 0,3. Что-то не сходится.

Или нет?

О скромных размерах мозга свиньи написала в 2016 г. Серена Минервини, ветеринар из Италии. Исследование проводилось на Sus scrofa domesticus[344], т. е. домашних свиньях, а не их прародителях Sus scrofa, диких кабанах. Минервини, конечно, взяла для экспериментов две самые распространенные в мире породы: датского ландраса и британскую йоркширскую. Эти животные прошли интенсивнейшую селекцию, подобных которой в современном животноводстве еще не было, так что в физиологии животных произошли серьезные изменения. Вот вам и главное слабое место всей шкалы КЭ. У домашних животных, особенно у пород, которые выводились исключительно ради мяса, тела претерпели значительные трансформации, так что их внутренние органы изменились до неузнаваемости[345]. И это касается не только свиней. То же самое наблюдается у быков бельгийской голубой породы, у которых гипертрофированные мышцы того гляди порвут кожу. Еще один пример – цыплята-бройлеры Росс-508. У них грудные мышцы настолько увеличены, что перевешивают саму птицу. В результатах, полученных Минервини, удивляет прежде всего даже не то, что у свиней маленький мозг. Еще поразительнее, что мозг уменьшился по сравнению с предыдущими измерениями, да не просто уменьшился: у некоторых особей он сократился на 34 %. Минервини не дает окончательного объяснения, но предполагает, что это может быть связано с различными аспектами, такими как корм, который задают животным, и другими особенностями содержания свиней, что касается их малоподвижной жизни в тесных помещениях.

Однако из эволюционного учения мы знаем, что, если у животного крупный и энергозатратный мозг, он играет первостепенную роль в обеспечении выживания хозяина[346]. В таком случае лишенным передвижения свиньям в отрасли промышленного животноводства мозг вообще не особо нужен. Выходит, взрослым особям достаточно капельницы, чтобы поддерживать в них жизнь. Современные селекционные программы, благодаря которым и удалось вывести промышленные породы свиней, позволили совершить эволюционный скачок в рекордные сроки, так что теперь не природа, а человек стоит у руля. Программы не преследовали цель изменить мозг домашнего скота, однако одновременно с выработкой ценных для людей физиологических качеств животных они привели к непредвиденным анатомическим жертвам. В случае свиней одной из них стал размер мозга. Получается парадокс: как же тогда свиньи продолжают так лихо справляться с тестами на когнитивные способности? Минервини уверена, что ни КЭ, ни размер мозга в целом нельзя назвать надежными показателями интеллекта животного[347]. А что же тогда можно? Хотя и так небольшой мозг свиньи успел уменьшиться, кора у него осталась. Ее можно узнать по характерным извилинам верхнего слоя головного мозга. Так эволюция нашла способ уместить в тесную черепную коробку все его важные для когнитивных и сенсорных функций области, поэтому считается, что чем плотнее и замысловатее рисунок извилин, тем сложнее сам мозг.

Когда в 2015 г. немецкий ветеринар и нейробиолог Верена Шмидт решила составить полную карту строения свиного мозга, она провела исследование нескольких карликовых домашних свиней при помощи аппарата функциональной магнитно-резонансной томографии (фМРТ). Результаты не порадовали – по крайней мере, тех, кто искал у свиней интеллект. Снимки показали, что у свиней мозг устроен примитивнее, чем у других копытных. На большой мозг («мозг человека») у них в целом приходится намного меньшая доля, чем у крупного рогатого скота. Да и лобные доли, которые отвечают за основные когнитивные функции, такие как поиск решений и мышление, выдающимися тоже не назвать. Выходило, что ничто в исследовании Шмидт не указывало на незаурядные умственные способности свиней, во всяком случае по сравнению с прочим более крупным домашним скотом[348].

Поиски у свиней особого ума словно зашли в тупик, но надежда остается. В конце концов, для мыслей и чувств важна не сама мозговая масса. Все дело в крошечных клетках мозга, нейронах.

Если вытащить мозг из банки с формалином, положить на кухонный стол и разрезать вдоль, единственное, что увидишь, – невзрачная серая масса с какими-то полостями там и сям. Собственно, именно так и сделал в конце XIX в. итальянец Камилло Гольджи, и это тоскливое зрелище не давало ему покоя. Гольджи, работавший в Университете Павии, был выдающимся ученым, донельзя преданным своему делу. Его настолько увлекал мозг, что даже кухню он переделал в маленькую лабораторию, где никто не мешал ночами напролет изучать это загадочное серое вещество. До самого утра он продолжал рассматривать под микроскопом всё новые срезы мозга, но видел лишь серую субстанцию. Получалось, что мозг представлял собой просто бессмысленную мягкую ткань. И так продолжалось, пока Гольджи не сделал то, что в итоге привело к одному из важнейших открытий, которые только совершали люди в стремлении узнать новое: он ошибся.

Рассказывают, что Гольджи без какого-то умысла поместил срез мозга в ванночку с бесцветным нитратом серебра. Там он его и забыл на несколько дней, и срез все лежал, пока Гольджи его случайно не обнаружил[349]. Должно быть, ученый от увиденного пришел в восторг, потому что впервые ему удалось увидеть то, что он так давно искал. На поверхности мозгового среза проявился мудреный узор из спутанных линий, усеянный еле видными точками[350]. Гольджи открыл революционный способ изучения нервной системы. Горькой пилюлей для него стало, что его заклятый соперник, не менее выдающийся испанский ученый Сантьяго Рамон-и-Кахаль, увидел нечто, о чем сам Гольджи не догадался. Основываясь на данных, полученных Гольджи на кухне-лаборатории, Рамон-и-Кахаль сформулировал принцип, закрепившийся под названием «нейронная доктрина» и положивший начало современной нейробиологии: «Нейрон – это анатомическая, физиологическая, метаболическая и генетическая единица нервной системы». Когда в 1906 г. ученые разделили Нобелевскую премию, отношения между ними были уже настолько напряженными, что им на церемонии якобы пришлось стоять, отвернувшись друг от друга и глядя в разные стороны[351]. Может, и хорошо, что Гольджи из могилы никогда не узнать, что одного лишь Рамон-и-Кахаля со временем стали величать «отцом современной нейробиологии». Благодаря новаторской работе этих двух ученых сегодня нам известно, что мозг человека состоит из 86 млрд нейронов и каждый из них связан с 10 000, а то и 20 000 других с помощью так называемых синапсов. Именно такое немыслимое разнообразие возможных связей между нейронами и делает принципиально возможным все, на что способно тело: от движения до абстрактного мышления.

Сегодня есть немало оснований полагать, что число нейронов в мозге – особенно его коре – может играть решающую роль в уровне интеллекта вида[352]. Невролог Сузана Эркулано-Оузел на основе этого предложила ответ на известный вопрос о наших питомцах: кто умнее, кошки или собаки? Оказалось, что у собак в коре мозга нейронов в два раза больше, чем у кошек. Правда, Эркулано-Оузел не считает, что собаки от этого в два раза умнее кошек[353]. На фоне человека, с его 16 млрд нейронов в коре, большинство прочих видов кажутся весьма примитивными. И все равно выходит, что число нейронов у животного вполне соответствует тому, насколько разумным вид считается на основании его поведения. Например, на втором месте после нас оказываются дельфины – у них нейронов ни много ни мало 12 млрд. Затем идут гориллы с 9,1 млрд, шимпанзе – 6,2 млрд, а у собак всего каких-то 530 млн[354]. Может, хоть теперь пришел звездный час свиньи? Может, этот показатель перевесит все скромные цифры, которые мы видели раньше?

Ничего подобного! У свиньи в коре всего 430 млн нейронов[355]. По этому показателю ее обходят не то что собаки, а вообще все подряд: от льва и гиены до совы и сороки. Сможет ли свинья превзойти хотя бы корову или овцу – неизвестно, у них измерения не проводились. Справедливости ради стоит сказать, что и нас, людей, в этом соревновании мозгов превзошли. Об этом существе мы знаем немного: в неволе оно почти никогда не содержалось, а в природе наблюдать его практически невозможно. Обошла нас гринда Globicephala. То немногое, что о ней известно, сводится к тому, что гринда – не кит, а представитель семейства дельфиновых, а на Фарерских островах есть ежегодная кровавая традиция забоя гринд. Теперь еще выяснилось, что в одной только коре головного мозга гринды содержится 37 млрд нейронов[356]: в два с лишним раза больше, чем у нас. И на что только они ей сдались?

Еще 2400 лет назад Гиппократ писал: «От мозга и только мозга происходят все наши радости и чаяния… наши печали, болезни и слезы. Один этот орган способен привести нас в бешенство или растерянность, наполнить страхом и ужасом, лишить нас сна или ввергнуть в бездонное отчаяние»[357]. Без сомнения, мозг представляет собой самый поразительный, сложный и загадочный орган из всех когда-либо существовавших. Наверное, справедливым будет также сказать, что на разгадку его тайн исследователи потратили больше всего времени. Однако, как бы часто и упорно нам ни говорили в последние годы о прорывах в нейробиологии, факт остается фактом: о мозге мы знаем меньше, чем о любом другом органе. Это касается мозга и человека, и свиньи. Есть тут некая ирония: наш мозг еще недостаточно совершенен, чтобы постичь самого себя. Мы еще долго будем гадать и сомневаться, какие мысли и чувства таит в себе мозг животных. Правда, в отличие от настроений XX в., когда сомнения людей приносили братьям нашим меньшим лишь вред, нынешние веяния более гуманны, а неуверенность склоняет чашу весов в пользу животных. Да и важно ли, в конце концов, умна свинья или нет? Как говорил в XVIII в. философ Иеремия Бентам, «вопрос не в том, способны ли они мыслить и могут ли говорить, а в том, способны ли страдать»[358].

Глава 16

Что подразумевают под «страданиями»

Никто не видел, что случилось ночью в свинарнике, но, когда Лейв вошел туда утром, на полу была кровь. Кровь была на хвосте одной из свиней и на всем, чего он касался. Вероятнее всего, причиной послужило то, что откормочные свиньи нередко начинают друг друга кусать. Какая-нибудь свинья вдруг проявляет повышенный интерес к хвостам собратьев, а потом кусает за него. Нам, конечно, никогда не понять, почему это происходит, но стоит выступить крови, как остальные ее почуют. Жертва начинает активно вилять хвостом, чтобы отделаться от обидчиков, но движение лишь привлекает больше внимания. Тогда преследовать ее начинает уже не одна свинья, а целая свора, так что деваться некуда.

Хотя кажется, что свиньи, как никто, хорошо приспособились к жизни в замкнутом пространстве, у них еще осталось немало черт с тех времен, когда они жили в лесах и болотах свободно и вольготно и когда желание найти под землей питательный клубень вызывало в мозгу достаточный всплеск дофамина, чтобы искать снова и снова. Этот поиск заставлял мерцать синапсы в лобных долях, позволяя анализировать окружающую среду на предмет пищи и опасностей. Тогда свиньи естественным образом подчинялись инстинкту размножения, бессознательно идя на запах. Эта движущая сила давала им цель, стремление ее достичь и, возможно, то, что люди назвали бы смыслом жизни. И всего этого свиней лишили. Однако «тоска» по былым временам еще в них таится – и прорывается наружу с грудным или утробным рычанием.

Так что делают свиньи, которые вынуждены жить на бетонном полу, когда на особь приходится всего квадратный метр, а питаться приходится похлебкой раз в день? Кусают друг друга за хвост.

По данным Управления по надзору за безопасностью пищевой продукции Норвегии, это агрессивное действие представляет собой одну из самых распространенных и опасных для животных проблем в норвежском свиноводстве. Она не сводится к мучениям жертвы, которая мечется от боли и ужаса по нескольким квадратным метрам. В первую очередь создается впечатление, что не в порядке как раз те особи, что начинают кусаться. У этологов это называется «деструктивным поведением», а провоцируют его условия, в которых содержатся животные. Таким образом, кровавые обрубки на месте хвостов – следствие того, как организована работа всей отрасли.

Пытаюсь оценить тяжесть травм бедолаги, помещенного в «больничный» отсек – небольшой закуток, отделенный от остальных. Свинья лежит задом к стене, так что остается только послушать, что скажет Лейв.

– Хвост на месте, и ампутация не потребуется.

Как показал в 1990-х гг. Стэнли Кертис, благополучие животных не сводится только к отсутствию физической боли, это еще и вопрос психического здоровья. Как же помочь свиньям оставаться в здравом уме? После случившегося ночью пора мне признать: я переоценивал свою способность понимать, что у животных в голове и что ими движет. Многим из нас трудно разобраться даже в поведении других людей, поэтому не все так просто с работой в свинарнике. Надо уметь разглядеть намного больше, чем физические травмы, которые видны невооруженным глазом: окровавленный хвост, хромающую походку, воспаленные глаза и пупочную грыжу с волочащимся по полу грыжевым мешком. Меня особенно настораживает, что, по словам Лейва, зачинщиками стала та самая банда из отсека № 1.

Кто же еще, как не животные из отсека № 1? По какой-то причине свиньи, которых я в ужасе бил и пинал, вели себя агрессивно. Впрочем, это, наверное, и «агрессией» называть неправильно. Намного точнее будет говорить об отчаянии, крике о помощи и о том, что никто не слышал их призывов. Передо мной наконец встает вопрос, от которого я так долго открещивался: смогу ли я съесть этих свиней со спокойной душой?

Поскольку я могу положиться на слова Лейва, что на его предприятии букве закона следуют строго, можно быть уверенным: этим свиньям достается лучший уход по ведущим мировым стандартам, который только может получать свинья в промышленном животноводстве. Ни в одной стране мира законы на этот счет не строже норвежских, но какой в них толк, если животные продолжают мучиться?

Чтобы на примере одного отсека не возникло впечатление, что так живут все животные, подчеркну: в других отсеках царят чистота и спокойствие, нигде нет ни малейшего намека на агрессию – или, если хотите, отчаяние. Конечно, иногда какие-то животные травмируются, равно как и дикие животные на воле. Только на воле они долго мучаются от полученных повреждений, пока наконец не слабеют и не гибнут от голода либо не попадают в лапы хищников, которые разрывают добычу на части (а сердце при этом продолжает биться и животное находится в сознании). Здесь же их «гуманно» усыпляют либо лечат и ждут, когда животное поправится.

В дикой природе страдания – настолько неотъемлемая часть существования, что само понятие практически теряет смысл. Современному западному человеку это даже трудно представить, ведь сами мы почти научились избегать страданий. Иногда у нас возникают боли или мы получаем травмы, но все, что причиняло бы нам по-настоящему длительные мучения, мы практически изжили, а образовавшуюся пустоту заполнили новыми, более расплывчатыми понятиями, возникшими в условиях безболезненной жизни. Теперь мы сталкиваемся с «неудобствами», «беспокойством», чувствуем себя «не в своей тарелке» или нам просто «не по себе», но и от этих ощущений хочется избавиться. Так мы пришли к тому, что многие люди не чувствуют полного удовлетворения, пока у них хоть что-то не в порядке. В естественных условиях такого обычно не добиться, и состояние достигается искусственным путем благодаря успехам современной медицины и разработкам фармкомпаний. В то же время осознание того, что где-то там страдания еще реальны, взрастило и растравило в нашей голове страшного зверя. Мы боимся мук и отчаянно ищем благополучной жизни, а эти вводные влияют на то, как мы взаимодействуем с животными.

Насколько это разумно?

Хотя у свиней есть чувства и какие-то зачатки мышления, маловероятно, что их понятийный аппарат может включать в себя такие состояния, как страдание и удовлетворение. Свинья может испытывать боль – невыносимую боль, – да так, что лучшим выходом была бы смерть, но, пока мучается безмолвно, прихрамывает несильно или еще не дошла до предела, она не способна скучать по другой, безболезненной или счастливой жизни. Свинья будет страдать и, вероятно, к этому привыкнет, хотя такому мыслящему и стремящемуся к безоблачной жизни виду, как наш, подобное понять трудно. Возьмем, к примеру, звон в ушах у людей. Он редко сопровождается физической болью, но в хронической форме раздражает, а официальная медицина с ним справиться не в состоянии. Звон может быть разной интенсивности, но, если взять двух людей, серьезно страдающих от него, один с ним сживется, а другой на стенку полезет. Зависит это от одного простого фактора: насколько сильно пациенты хотят вернуться к привычной жизни. Так что наиболее действенный метод лечения – когнитивная терапия, во время которой пациент учится, в том числе, не стремиться избавиться от симптома[359]. Человек словно учится у животного, отказываясь от мыслей о другой жизни, жизни без звона в ушах. Во многих случаях лечение приводит к тому, что пациент вообще перестает воспринимать свое состояние как что-то плохое[360]. Только не подумайте, я не пытаюсь оправдать жестокое обращение с животными, а лишь объясняю, что имеется в виду, когда речь идет о мучениях свиней. Насколько я знаю, свиньи из отсека № 1 от звона в ушах не страдают. Поскольку они кусали чей-то хвост, можно сказать, что они проявляют «деструктивное поведение», которое, вероятно, служит сигналом: не всё в порядке. Представляет ли собой подобная агрессия при этом результат того, что животное действительно страдает?

Проведем еще одну аналогию с людьми, довольно условную. У некоторых детей и подростков много нерастраченной энергии и мало умения держать себя в руках, им сложно сидеть спокойно и сосредоточенно делать что-то, что с самого начала их не увлекло. В результате они с трудом справляются с обычной (некоторые скажут, «допотопной») системой обучения без грамотного руководства или лекарств. Таких детей мы представляем себе качающимися на люстре под потолком, выцарапывающими ругательства на партах и срывающими учителю урок различными способами. Перед нами пример того, что в школе назвали бы «деструктивным поведением». Очевидно, что ученику плохо, потому что он не может реализовать естественное стремление занять себя или выплеснуть энергию другим полезным способом. Можно ли сказать, что ребенок считает, что он страдает в те минуты, когда и думать не думает о том, чем бы он, по правде, сейчас хотел заниматься? Логично предположить, что состояние, в которое он впадает в такие моменты, по сути, естественно для свиньи всю ее жизнь. Так ли это, мы, конечно, не знаем, поэтому нельзя с уверенностью сказать, что то, что мы воспринимаем как мучения свиньи, они на самом деле и есть.

Чтобы не показаться излишне циничным, продолжу: когда двое самых влиятельных мыслителей нашего времени, австралийский философ Питер Сингер и израильский историк Юваль Ной Харари, говорят, что страшнейшее преступление человечества – то, как мы обращаемся с одомашненными животными[361], с ними, конечно, не надо соглашаться. Впрочем, есть все основания полагать, что они понимают, о чем говорят. Домашние животные составляют сегодня 60 % всех млекопитающих на планете. Еще 36 % – это люди, а вот дикие животные находятся под угрозой полного исчезновения, ведь на них приходится всего 4 %[362]. Наверное, такие чудовищные цифры сообщают в первую очередь об экологическом кризисе, в который мы сами себя загнали, но важно говорить и об охране прав животных, в том числе домашних. Раз мы знаем, что они все чувствуют, а подавляющее их число живет в условиях, по сравнению с которыми старые пасторальные представления о крестьянском хозяйстве остается лишь вспоминать, трудно не заметить, что поведение человека в этом случае с точки зрения морали сомнительно. Сколько бы мы ни прикрывались тем фактом, что домашнему скоту живется лучше, чем животным в дикой природе, остается существенное различие. Дикие звери находятся за пределами нашей ответственности, а жизнь домашних животных целиком и полностью зависит от того, как мы с ними обращаемся, так что было бы естественно взять на себя моральное обязательство заботиться о них как можно лучше.

Однако мы этого не делаем – нигде в мире в целом и в норвежском свиноводстве в частности. Как не раз говорил мне Лейв во время работы в свинарнике: «Животных надо содержать в порядке, но и дела тоже, так что забота хороша в меру». Другими словами, Лейв считает, что содержать свиней в хозяйстве так, чтобы им жилось не хуже, чем на воле, слишком затратно, подобная работа себя не окупит. И он, вне всяких сомнений, прав, если только ему не начнут больше платить за поставку свиней. Это ведь само собой разумеется – или нет?

Никогда еще свинина не обходилась норвежцам так дешево, как в наши дни. Предпосылкой к этому стали условия содержания животных, которые позволяют Лейву и его коллегам по отрасли выращивать большое поголовье на маленькой площади, корм подавать автоматически, а ухаживать за скотом быстро и эффективно благодаря современной конструкции хлевов. Все это позволило норвежской свиноводческой промышленности выдавать в три раза больше мяса, чем в 1960 г., притом что число самих свиноводов в стране сократилось с 50 000 до 2 000 за тот же период[363]. Произошло и еще кое-что: хотя ежегодный оборот свинины в Норвегии вырос с 53 000 тонн в 1960 г. до 138 000 тонн в 2018 г., выручка за весь объем продукции не увеличилась. В 1960 г. отец Лейва получал за килограмм мяса примерно 60 крон (в эквиваленте на 2018 г.), а сам Лейв получает около 25 крон (7 долл. и 3 долл. соответственно)[364]. Даже когда в начале нового столетия фермеры стали тратиться на улучшение условий содержания животных, цены продолжили снижаться. Таким образом, Лейв наглядно убедился на практике, что благополучие животных едва ли принесет выгоду ему самому. Многие фермеры чувствовали, что их безапелляционно вынудили вкладывать больше. Возможно, эта тенденция продолжится. Предположим, что фермерам стали платить больше, чтобы они могли существенно улучшить условия содержания животных. Тогда, естественно, мы должны быть готовы к росту цен на мясо в магазинах. Многие считают такое решение разумным выходом: нагрузка на производство снизится, животным станет лучше, выбросы парниковых газов пойдут на спад, благодать, да и только! Увы, понятно же, что нет.

С 1950-х гг. Норвегия проводит протекционистскую политику в области сельского хозяйства, что защищает местных производителей от конкуренции с иностранными. Высокие заградительные пошлины и запрет на импорт пищевой продукции из стран с низкой себестоимостью производства способствовали сохранению в стране хоть какого-то сельского хозяйства. Без подобных мер, которые мешают иностранным товарам попадать на полки местных магазинов, у норвежских производителей не было бы ни малейшего шанса выстоять. Так уж мы устроены: выбираем что подешевле. И есть немало убедительных оснований сохранять положение, которое помогает норвежскому сельскому хозяйству удерживаться на плаву: в случае международного продовольственного кризиса мы сможем сами себя обеспечить, мы строже относимся к распылению пестицидов, продукты не приходится везти издалека, а за животными в целом ухаживают лучше. Проблема в том, что многие люди – и число их растет – считают, что за поддержку сельхозпроизводителей мы платим неоправданно большую цену. И дело вовсе не только в 14 млрд крон, которыми государство ежегодно субсидирует фермеров[365], и даже не в безумных 25–30 млрд общей финансовой помощи в год, если считать по формулам Организации экономического сотрудничества и развития (ОЭСР)[366]. Часто недовольство положением норвежского сельского хозяйства вызвано простым бытовым – и «несправедливым» – фактом: по шведскую сторону границы бекон стоит заметно дешевле. И это ставит перед профильными чиновниками сложную задачу по поиску баланса. С одной стороны, фермеры должны получить заслуженное вознаграждение за работу, а с другой стороны, нужно убедиться, что модель справедлива и по отношению к потребителю, которого легко отпугнуть слишком высокими ценами на товары на продуктовых полках магазинов. И раз среднестатистический потребитель не готов платить за килограмм свинины больше 50 крон, значительный рост цен может катастрофически сказаться на всей системе продовольственных поставок в стране, потому как это влечет опасность отказа от заградительных пошлин и затем краха норвежского сельского хозяйства как такового. Если мы печемся о том, чтобы животные, которых мы пускаем на мясо, жили в приличных условиях, такое решение проблемы всем выйдет боком. Что же делать? Здесь было бы уместно предложить тем, кому небезразличен этот вопрос, выразить свою покупательскую позицию, отдавая предпочтение мясу с ферм, где «веселые свинки» находятся на свободном выпасе. Думается, тогда мучения животных в сельском хозяйстве в целом уменьшились бы, а объем выбросов парниковых газов снизился. В то же время это дало бы четко понять, что норвежцы не против раскошелиться на мясо. Ничто, конечно, не мешает ни думать так, ни поступать, как я описал, но доля экологичного мяса на рынке продолжает снижаться. Сегодня она не превышает 0,2 %, так что веры в светлое будущее для свиней это не внушает.

Впрочем, не стоит забывать, что найдется немало и тех, кому такие высокопарные рассуждения отнюдь не по нутру. Одни не так уж хорошо зарабатывают, у других к гастрономическим изыскам душа не лежит, и они вовсе не склонны к долгим витиеватым «разглагольствованиям» об этике обращения с животными. Некоторым вполне достаточно съесть незамысловатую сосиску с картошкой, перед тем как идти стричь газон, и никто на них за это свысока не смотрит. А тем, кому не все равно, я бы рекомендовал ознакомиться с размышлениями того, кто мыслит и правда широко и вдумчиво.

Если выбирать лишь один текст, который бы отражал современную этическую дискуссию по этому вопросу, я бы выделил книгу «Освобождение животных» (Animal Liberation)[367] Питера Сингера, впервые опубликованную в 1975 г. Сингер, профессор биоэтики в Принстонском университете в США, считается одним из самых влиятельных гуманистов нашего времени. Уже по одной этой причине стоит к нему прислушаться.

Даже теперь, спустя более 45 лет после выхода книги в свет, название «Освобождение животных» может показаться пародийным – во всяком случае, наивным, – если сравнивать его с другими освободительными процессами в истории человечества. Сингер, впрочем, сделал это намеренно, продолжив тем самым традицию, заложенную Мэри Уолстонкрафт, которой пришлось пройти через насмешки и унижения за публикацию в 1792 г. книги «В защиту прав женщин». Подобно тому как Уолстонкрафт стала иконой феминизма, Сингер стал такой же важной фигурой для растущего движения, объединившего тех, кому не безразличны животные.

Сингер, безусловно, был далеко не первым, кто написал книгу в защиту прав животных. Однако он оказался первопроходцем в том, что сосредоточил внимание не на отдельных случаях того, как пинают кошек или стегают лошадей. Работа Сингера появилась в ответ на новые способы организации животноводства, возникшие в 1960-х гг., когда фермы стали напоминать фабрики, а животные превратились в обезличенный товар. В книге «Освобождение животных» Сингер одним из первых сформулировал, что промышленное животноводство само по себе большое структурное злоупотребление. В то же время автор и в целом осуждает давнюю традицию воображать, будто человек имеет полное право эксплуатировать и беспрерывно мучить других созданий, которые все чувствуют. Нельзя утверждать, что животные имеют меньшее право на жизнь лишь потому, что «весьма вкусны».

Актуально ли читать «Освобождение животных» в наши дни?

Может, это слишком смелое заявление, но, если бы в 1975 г. мировое животноводство находилось на уровне развития современного норвежского, не факт, что книга Сингера бы прогремела. Во всяком случае, надо думать, ее бы встретили спокойнее. Повествование сопровождается пространными описаниями худших животноводческих ферм Австралии и США, которые не сравнить с норвежскими наших дней. Этот факт легко упустить из виду, когда бóльшая часть интеллектуальной продукции в страну импортируется. Читать «Освобождение животных» в сегодняшней Норвегии – все равно что читать заграничные репортажи о боевых действиях. Конечно, это пища для размышлений и повод задуматься, но не стоит воспринимать прочитанное как призыв к митингам за мир в собственной стране. Мы-то не воюем, и у нас с содержанием животных все более или менее неплохо, благодаря в том числе Сингеру и движению за их права, начало которому он положил.

Нам следует учитывать уроки прошлого. Если мы что и усвоили на других примерах движений за права – например, женщин, – так это то, что с улучшением ситуации борьба еще не окончена. Однако здесь уместно было бы напомнить, что ситуации разные, потому как в первом случае мы говорим о людях, а во втором – нет. Примерно здесь и пролегает граница, после которой мы уже не можем давать проверенные на практике и объективные рекомендации по тому, как поступать правильно, – для этого пришлось бы написать целую диссертацию. Впрочем, Сингер, по сути, это и сделал. Он пришел к выводу, что мы обязаны полностью отказаться от животноводства, в каких бы «гуманных» условиях животные ни жили до своей смерти.

Питер Сингер, вероятно, самый гуманный из наших современников. Судя по его сострадательному отношению к другим, он исповедует философию утилитаризма. Говоря простым языком, она подразумевает, что любое действие должно оцениваться, исходя из принципа наибольшего блага для всех сторон. Это не значит, что оно должно универсально приносить пользу, но нам необходимо выбирать тот вариант, который причиняет всем меньше всего страданий или вреда. Сингер считает, что, раз мы признаем желание животных жить, а мясо нельзя назвать необходимым условием для здоровой и благополучной жизни человека, у нас нет достаточно обоснованных причин держать их в неволе, а потом убивать. Однако философ не отрицает возможности использовать животных для проведения экспериментов. Сингер полагает, что это допустимо, поскольку способствует развитию медицины, другими словами, суммарное благо такую практику оправдывает.

Трудно критиковать Сингера за сформулированные им этические принципы, но можно за излишнюю веру в нашу способность и желание анализировать собственные поступки. Большинство из нас не смогли бы ужиться в мире, где каждое действие должно быть рационально аргументировано. Впрочем, и все больше людей, приходя в магазин, вдумчиво задаются вопросами: не навредит ли покупка окружающей среде? Не нанесет ли она вреда животным? А что насчет ущерба работникам, которые произвели этот товар? Не противоречит ли покупка другим моим культурным и идеологическим ценностям? Однако, сколько бы мы ни задавали себе вопросов в течение дня, в конце концов все равно все сводится к тому, что решения мы принимаем в соответствии со своим моральным компасом, который, что называется, нутром чуем. Так что подсказывает мне чутье спустя без малого полгода, как я приезжал и работал в свинарнике?

Глава 17

Забой

Начало ноября. Смерзается впечатавшаяся в землю тракторная колея, над усыпанным гравием двором дует колючий ветер. Мы дрожим от холода, исподлобья смотря на дорогу. Близится полдень, вот почти и все – с минуты на минуту приедет грузовик со скотобойни.

– Долго еще, как думаете? – Пониже надвигаю капюшон и прячу руки в карманы куртки.

– Всегда оговаривается примерное время, – отвечает Лейв. – Да и необязательно нам тут торчать.

Иду за ним в хорошо отапливаемый свинарник. Мы устраиваемся в пыльном кабинете в подсобке со старой мебелью. Болтаем о пустяках, листая подшивку старых выпусков отраслевого журнала о свиноводстве, и тут у Лейва звонит телефон. Слышу на другом конце голос Эйрика:

– Выяснил, что он вот-вот будет.

– Ну, тогда пора начинать, – отвечает Лейв, поднимаясь с дивана. Он отправляется к свиньям, а я остаюсь сидеть.

Сегодня предоставлю трудиться отцу с сыном. С этого дня я больше не работник свинофермы. Отныне я всего лишь наблюдатель, который пять месяцев смотрел, как растут свиньи. Сегодня увижу, как их перевозят на скотобойню.

Раньше мне казалось, что этот день станет для меня грустным, что я так или иначе привяжусь к свиньям, но работа свинаря такого сближения не подразумевает. Росток сентиментальности во мне не пророс. Да, если я что и испытываю, когда из-за стенки начинают доноситься первые повизгивания, так это равнодушие. В этом смысле я теперь не так уж не согласен с Лейвом, который заметил: «Свиньи для нас – домашний скот. Не надо с ними миндальничать».

Мне это внушили или я сам очерствел? Или дело в том, что не так уж вопиющи условия в норвежских свинарниках, как многим кажется? Думаю, всего понемногу.

Визг снаружи становится громче, добавляя ситуации драматизма. Впрочем, я же знаю, как мало нужно свиньям, чтобы поднять шум. Иногда достаточно к ним неожиданно подойти или не пустить их, куда им хочется. Когда выводить собираются разом под сотню свиней, можно ли ожидать, что они будут тихо себя вести? Или я не прав?

Как бы ни хотелось идеализировать отношения людей и животных в прежние времена, день забоя тогда едва ли был приятнее, чем сегодня. Еще в раннее Новое время рекомендовалось всадить свинье нож в бок и отпустить бегать прямо с ним, пока она не упадет замертво[368]. Да и XIX век гуманностью не отличался, по крайней мере если верить словам героини по имени Арабелла из романа Т. Гарди «Джуд Незаметный» 1895 г. В сцене забоя свиньи она объясняет: «Надо обескровить мясо, а для этого свинья должна умирать медленно. ‹…› Так меня учили, я знаю! Хороший мясник всегда медленно спускает кровь. Она должна умирать восемь – десять минут, не меньше!»[369][370] Да и саму жизнь свиней в те времена сладкой не назовешь. Как говорили тогда же в Великобритании, свиньи «едят с болью, лежат с болью и спят с болью»[371].

За окном с грохотом проезжает грузовик. Подхожу к стеклу и наблюдаю, как он задним ходом подъезжает к двери, за которой заперты свиньи.

И вот начинается: опускается задняя дверца грузовика, а дверь свинарника открывается, так что животные, находящиеся к ней поближе, впервые в жизни видят небо и дышат свежим воздухом. В такой момент все свиньи равны. С этой минуты неважно, как они росли, на большом промышленном предприятии или в экологичном хозяйстве, где всю жизнь провели на свободном выпасе. За редким исключением или если нет специальных договоренностей, жизнь свиней заканчивается в одних и тех же местах одним и тем же образом. Говорят, что на стационарных скотобойнях внимательно относятся к санитарным правилам и самочувствию животных. Замкнутые промышленные скотобойни должны обеспечить безопасную стерильную среду, что защищает потребителей от инфекций и паразитов. В то же время надзорные органы следят, чтобы обращение с животными и их умерщвление происходило в полном соответствии с нормативами. Правда, в эту минуту кажется, что сегодня и вовсе никакого забоя не получится, потому как никто в грузовик не спешит. Свиньи не хотят выходить.

Они упираются всем телом, плюхаются на пол и поднимают визг. Существует мнение, будто звери, когда их собираются отправить на бойню, понимают, что происходит, но ясно, что в действительности это невозможно. Во всяком случае, не на таком раннем этапе. Куда вероятнее, что свиньям не по нраву пронизывающий ветер и низкое ноябрьское солнце, которое бьет в глаза.

Эйрик становится сзади и начинает давить, толкать, пихать и тянуть, чтобы первые свиньи наконец двинулись, увлекая за собой остальных.

– Хватит! – кричит водитель. За раз в грузовик можно поместить только определенное число животных.

Первые свиньи, выйдя из помещения, спокойно семенят в кузов безо всякого принуждения. В грузовике оборудованы шесть камер на двух уровнях. Когда первые три заполнены, пол поднимается, чтобы освободить место для следующих.

Вот примерно тут-то все и начинается.

Никогда я еще не слышал ничего подобного вою, крикам и отчаянному визгу, доносящимся из грузовика. Пронзительным, истошным и полным боли звукам конца нет. Пытаюсь переброситься парой фраз с водителем, спросить, что происходит, всегда ли так бывает, но он не может разобрать мои слова. Да и как тут разберешь. Шум, оглашающий весь двор, никто бы не перекричал. Вижу, как тела животных вжимаются в вентиляционные отверстия. Кажется, одна из свиней лежит на спинах других, переворачивается на них, как бочонок в волнах, пока не попадает в зазор между телами сородичей и не проваливается в общую розовую массу. Трудно сказать, сколько из них кричат, но особенно меня поражает один звук: горькие протяжные стенания, которые не сравнить больше ни с чем, кроме плача. Пытаюсь отвлечься, но не выходит, и тогда я впервые по-настоящему думаю: да что же мы делаем?

Через несколько минут вой стихает, но это чувство не отпускает, пока я смотрю, как новых свиней заводят в грузовик. На удивление, все происходит довольно быстро. Я вдруг с удивлением осознаю, что даже в таких условиях снова расслабился, будто все происходящее – наваждение. Лицемерно? Для кого как. Я склоняюсь к тому, что да.

За 40 минут в машину погрузили все 83 свиньи. Машу Лейву и Эйрику на прощание и забираюсь в кабину к водителю. Под визг животных мы выезжаем со двора.

Мы едем по яренскому нагорью – слабопересеченной местности, краю холмов и скал. Воздух холоден и чист, лишившиеся листвы березы отбрасывают длинные нечеткие тени на пожелтелые склоны, где еще пасутся овцы, которые выискивают последние зеленые клочки. Водитель кивает в сторону одного из стад.

– Знаешь, свиньи – они ведь тоже хотят жить. Ходить вот так, гулять по прохладе. Они когда-то разрывали землю, копали ямки, пачкались, но им же нравится. По ним это видно, когда их заводят в грузовик. Стоит им выйти из свинарника, как они утыкаются в землю пятачком, обнюхивают и грызут все, до чего дотянутся. Любопытные создания, – рассказывает он.

Водитель просит не называть его имени. В наши дни водить грузовик скотобойни непочетно.

– Иногда мне вслед кричат «убийца». Люди часто не понимают, что я просто вынужден этим заниматься – отвозить животных туда, где их забивают. «Да как ты можешь это делать?» – спрашивают они, – качает головой водитель. – А ведь получилось все случайно. Увидел объявление: Nortura набирала людей. Так сюда и попал.

Мы то и дело проезжаем хозяйства. Здесь расположены не только свиноводческие фермы, с которых он регулярно забирает животных. Есть и другие хозяйства, и каждый раз я пытаюсь угадать, каких животных выращивают там. Коровники узнать легко. Внушительные здания размером с собор с высокими потолками и стеной-воротами позволяют создать впечатление, что находишься на улице, хотя на самом деле стоишь внутри. Чтобы отличить курятники от свинарников, надо уже знать некоторые тонкости. И те и другие представляют собой вытянутые здания с относительно низкими потолками. Основное отличие состоит в том, что у свинарников по длинной стороне тянутся квадратные окошки, а в курятниках есть только вентиляционные люки. Задача, правда, осложняется тем, что сегодня все больше свинарников строят по тому же принципу, что и курятники. Тогда мне их уже не различить.

За 35 минут мы доезжаем до Форуса – промышленного района города Ставангер в сторону Санднеса. С дороги скотобойню почти не видно, она расположена в низине. От невысокого комплекса за забором с колючей проволокой поднимаются вверх клубы пара. А вокруг расположены обычные школы и магазины. Мы притормаживаем и ждем, пока откроются ворота. Сюда часто приходят активисты с плакатами, адресованными водителям, как правило, на них написано: «Остановись и задумайся». Сегодня здесь никого нет. Может, зоозащитники сдались. Во всяком случае, еще ни разу не было такого, чтобы кто-то из водителей открыл кузов и выпустил животных.

Активистам эта территория представляется местом вопиющего преступления. Хотя многие из нас не согласились бы ни с их взглядами, ни с пламенными речами, факт остается фактом: каждый день здесь незаметно для посторонних глаз умирают порядка тысячи четвероногих.

Да и вообще смерть домашнего скота давно уже скрыта от глаз общественности.

В начале XIX в. мясники резали скотину прямо в лавках посреди города. В те дни скот забивали и разделывали главным образом на Друннингенсгате – улице в самом сердце Кристиании, как тогда назывался Осло. Кровь стекала по земле, в грязь бросали также части внутренностей и другие ненужные обрезки на радость бесхозным свиньям, с удовольствием все это подбиравшим[372]. С целью навести порядок на городских улицах во второй половине XIX в. были построены более совершенные крытые рынки, однако и там покупатели находились на расстоянии вытянутой руки от места забоя скота. Рынки Кристиании располагались на площадях Стурторге и Юнгсторге. В 1868 г. и в центре другого крупного города Норвегии, Ставангера, появился величественный и искусно отделанный рынок. Правда, упорядоченнее от этого работа мясников не стала. В 1890-х гг. в одном только Ставангере забоем и разделкой туш занимались в 16 разных местах. Куда ни глянь, были животные и смерть[373].

По мере того как горожане все больше отдалялись от животноводства и сельского образа жизни, они все меньше хотели соприкасаться с грубой и неприглядной стороной процесса. Убой воспринимался как непристойное и даже отталкивающее зрелище, которое нарушало приличный внешний вид улиц. Более того, его начали рассматривать уже как угрозу цивилизованным городским порядкам[374]. В начале XX в. бойни по всей Европе стали перемещаться из центра городов на закрытые предприятия на сельских окраинах. По мнению французского антрополога Ноэли Вьялль, такой вывод за пределы города был обусловлен нежеланием людей сталкиваться со смертью – «все, чтобы не смущать горожан», как она пишет[375]. Многие видели в скотобойнях опасное для общественной морали явление, угрожающее разложить человека и породить еще больше насилия в обществе[376]. Известна также фраза, приписываемая Л. Н. Толстому: «Пока существуют скотобойни, будут и поля битвы»[377][378]. Когда бойни скрыли от посторонних глаз, мясная промышленность стала выдавать более чистую и безопасную продукцию, которая удовлетворяла все более требовательным вкусам общественности. Вместо боен в городах, как грибы после дождя, множились мясные лавки, что в корне изменило представление об образе мясника. Из неопрятного человека с окровавленными руками и частенько сомнительными принципами он превратился в блюстителя чистых прилавков, предлагающего все растущему числу покупателей аккуратные и красиво завернутые продукты. И крестьянин, и мясник, как по волшебству, смыли с рук кровь и смерть. А вся грязная работа, такая как умерщвление, потрошение и разделка, отдавалась на откуп скотобойням, чтобы покупателям не пришлось стоять рядом и морщить нос. Работа же по убою становилась лишь грязнее, поскольку росла численность населения, а значит, рос и спрос. Производительность тоже надо было наращивать.

Неудивительно, что первыми промышленный подход к забою предложили американские предприятия. Запрос на повышение производительности был столь высок, что скотобойни, созданные в Чикаго в конце XIX в., ныне считаются первыми в мире конвейерными производствами[379]. Так что широко распространенное мнение, будто первопроходцем в этом вопросе стал Г. Форд, наладивший в начале прошлого века линию по сборке первого народного автомобиля «Форд-Т», абсолютно ошибочно. Как он писал в автобиографии в 1922 г.: «Саму мысль [о конвейерной линии] мне подала движущаяся линия, которую используют чикагские мясники при обработке туши»[380].

Такая связь между Генри Фордом и мясной промышленностью подтолкнула историка и зоозащитника Чарльза Паттерсона написать одну из самых мрачных работ о современной мясной промышленности. Книга «Вечная Треблинка» (Eternal Treblinka), содержащая идеи, которые некоторые считают надуманными, стала ориентиром для борцов за права животных по всему миру. В ней Паттерсон наглядно показывает связь между американской мясной промышленностью, Г. Фордом и истреблением евреев в период Второй мировой войны[381]. Паттерсон объясняет ее тем, что Форд был ярым антисемитом и Гитлер восторгался его личными качествами и той ролью, которую он сыграл в становлении немецкой промышленности. Поскольку логистические приемы, использованные при организации холокоста, были позаимствованы у компании Форда (а тот подглядел их на скотобойнях), Паттерсон полагает, что именно мясная промышленность в принципе сделала возможной Катастрофу европейского еврейства. Как говорит устами одного из персонажей романа «Жизни животных» (The Lives of Animals) Дж. Кутзее, «что делать с трупами, нацисты поняли на чикагских скотных дворах»[382]. Паттерсон проводит анализ, исходя из следующего философского положения: «Эксплуатация и убийство животных создают прецедент для массового истребления людей и делают его более вероятным, поскольку подавляют в нас сочувствие, сострадание и уважение к тем, кто от нас отличается»[383]. Определенную логику в этой гротескной параллели между холокостом и убийством животных в промышленных масштабах признает любой разумный человек. И все же многие считают, что такое сравнение упрощает одно из страшнейших в истории преступлений против человечества и наделяет жизнь животных неоправданно большой ценностью. Однако те, кто уравнивает ценность жизни животного и человека, риторический и философский аргумент Паттерсона признают полностью правомерным. К тому же последние исследования подтверждают корреляцию между убийствами животных и людей. Как минимум достоверно описана связь жестокого обращения с животными и насилия в семье. Еще поразительнее данные исследований, показывающие, что у работников скотобоен на удивление много общего с солдатами, возвращающимися домой с войны.

Посттравматическое стрессовое расстройство (ПТСР) – распространенный диагноз, от которого страдают многие группы людей, в том числе ветераны боевых действий и работники скотобоен. Важную роль здесь играет такая его разновидность, как стрессовое расстройство, вызванное необходимостью применять насилие (PITS, от Perpetration-or participation-induced traumatic stress). Оно нередко встречается у солдат, палачей американских тюрем, осужденных за убийства, пособников развертывания геноцидов и, наконец, работников скотобоен. Если ПТСР подразумевает, что человек в прошлом пережил какие-то травмирующие события, ассоциации с которыми регулярно вызывают психопатологические переживания (флешбэки), PITS наблюдается у людей, которые сами совершали насилие над другими[384]. Считается, что из-за постоянного наблюдения за процессом забоя и личного участия в нем многие работники скотобоен постепенно доходят до предела и уже не могут вести нормальную жизнь. Судя по результатам исследований, они часто связываются с криминалом, впадают в алкогольную и наркотическую зависимость и распускают руки дома[385]. К счастью, если так можно сказать, ни одно из этих исследований не имеет отношения к Норвегии.

Заехав на территорию Nortura, мы минуем два пропускных пункта, второй из которых представляет собой тяжелые железные ворота с оранжевым маячком и целым венком колючей проволоки сверху. Выбираюсь из кабины и прошу водителя показать мне дверь цеха приемки. Когда грузовик отъезжает на разгрузку, я захожу внутрь. Передо мной зал размером с небольшое футбольное поле. На полу – лабиринт из перегородок, напоминающих те, что используются для формирования линии очереди в аэропорту. В воздухе чувствуются сырость и запах металла, но трудно сказать, источает ли его само железобетонное здание или это пар от крови и мяса, который пропитал весь комплекс. На инспекторе Управления по надзору за безопасностью пищевой продукции – маска, наушники и не по размеру большой комбинезон. У нее сегодня первый рабочий день на скотобойне, и она должна осматривать прибывающих животных.

– Знаете, я даже не ожидала, – говорит она. – Думала, они будут намного беспокойнее и шумнее, а здесь довольно тихо.

Я провел в зале уже несколько минут, так что могу с ней согласиться. Во-первых, животных не так уж много. Во-вторых, новое место их явно не тревожит. Правда, мне хочется посмотреть, как отреагируют свиньи Лейва.

Задача инспектора из Управления – убедиться, что визуально животные здоровы. Не околел ли кто по дороге? Нет ли у животных ран или грыж? Не хромают ли, не подозрительно ли они грязные? За весь день инспектор не нашла ни единого отклонения от нормы.

Грузовик въезжает задним ходом, стенка опускается, как трап, выпуская принюхивающихся свиней. Интересно, о чем говорят им местные запахи? Похоже, они вовсе не настораживают животных. Позади свиней идет работник предприятия и легонько постукивает их по бокам длинной пластиковой тростью. На конце у нее находится небольшой набалдашник, который жужжит при движении трости. Задумка была в том, чтобы животные ориентировались исключительно на звук, но, судя по всему, на практике сработала она не слишком хорошо.

Довольно скоро из грузовика вывели всех свиней. Ни одной ускользнуть не удалось, хотя подобные случаи известны. Захватывающая история произошла в январе 1998 г., и связана она с двумя британскими свиньями, которых окрестили Бутч Кэссиди и Сандэнс Пиг в честь знаменитых Бутча Кэссиди и Сандэнса Кида – неуловимых грабителей с Дикого Запада. Братьев-хряков собирались отправить на убой в британском городке Малмсбери, и все шло по плану, пока стадо не пригнали ко входу бойни. Там эта парочка нашла дырку в заборе и сумела в нее протиснуться. Не успел никто оглянуться, как свиней и след простыл. Они будто догадались, что их ждет. Хряки духом домчались до берега Эйвона, протекавшего в низине за бойней. Там они бросились в ледяную воду и переплыли реку, а выбравшись на лесистый берег, дали деру. Британские таблоиды за историю ухватились. Когда о происшествии прознали в Daily Mail, вся журналистская рать выехала на место. Свиньи, сбежавшие с бойни, прославились в одночасье. Впрочем, планов хозяина это не изменило, он настаивал, что беглецов надо выследить и вернуть. В конце концов, убоем он на жизнь зарабатывал. Однако, получив компенсацию от Daily Mail, сумма которой не разглашалась, он согласился сохранить им жизнь, а газета приобрела эксклюзивные права на освещение истории беглецов, чьи поиски продолжались[386]. Через неделю свиней нашли в саду одной супружеской пары. Бутча Кэссиди и Сандэнса Пига, которые должны были окончить свои дни на скотобойне всего в возрасте пяти месяцев, в итоге определили в местный центр разведения редких пород домашнего скота, где те прожили отведенные им 13 и 14 лет соответственно. В 2009 г. освещение газетой Daily Mail их побега было объявлено величайшей журналистской сенсацией в истории британской прессы[387].

Эту историю я узнаю позже, а пока мои свиньи продвигаются далеко вперед вглубь зала. Тут до меня доходит, что неплохо было бы добраться до местного палача прежде, чем он доберется до свиней. Спасать этих животных, конечно, не входит в мои планы, но и последние минуты их жизни я пропустить не могу.

В конце зала очередь останавливается перед шлюзовым проходом, за которым находится что-то вроде лифта. На самом деле это газовая камера, которая опускает животных ниже уровня пола, а затем наполняется концентрированным углекислым газом. Эта мера служит для обезболивания, но, если концентрация газа будет достаточно высока, свиньи погибнут уже сейчас. Судя по данным на экране у лифта, сейчас концентрация составляет 99 %. За лифтом мельком успеваю увидеть разделочный цех, куда затем попадают свиньи. Вижу человека в оранжевом непромокаемом плаще с большим ножом в руках. Спецовка на нем вся в крови. С облегчением думаю, что никто из животных не видит, что там происходит. И вдруг в голову приходит вопрос: а кто непосредственно убивает свиней? Оператор газовой камеры или мясник с ножом?

Оказывается, они и сами этого не знают. Ответственность размывается, распределяется, разделяется. То же происходит и с чувством вины, которое может нахлынуть на сотрудников после рабочего дня. Этот принцип поразительно похож на тот, что применяется при казни людей. Кто в действительности привел в исполнение приговор Видкуну Квислингу[388] в 1945 г.? Расстрельная команда состояла из десяти солдат, действовавших одновременно. Никто не узнал, чья пуля стала первой смертельной, поэтому никому из солдат не пришлось покидать место свершения правосудия с тягостным ощущением «это я».

Как и на войне, на скотобойне все делается руками простых исполнителей.

Свиньи подходят к лифту. Выглядят они неплохо. В их поведении не заметно никаких признаков страха или «стресса», как это называют в работе с домашними животными. Ни дрожи, ни визга, ни попыток убежать.

– Ваши? – спрашивает сотрудник с тростью, которой подталкивает животных к лифту.

Киваю, глядя как первая пятерка, толкаясь, забегает в кабину. Дверь закрывается, лифт опускается вниз.

Мне отсюда не видно, что происходит внизу, но там, под полом, свиней сбрасывают на сетку, так что они теряют ориентацию и вместе с тем – сознание. Размышлять некогда. Перехожу на ту сторону, откуда они должны появиться, когда лифт поднимется. Когда через три минуты герметичные двери снова открываются, наружу выкатываются безвольные розовые тельца и в неестественных позах падают на механическую транспортерную ленту. Процесс начался.

Все этапы настолько отлажены, механистичны и отработаны, а работники на каждой точке так недолго взаимодействуют с животными, что трудно представить, чтобы эти люди получали психологическую травму. Норвежские производства действительно отличаются от остальных, скажем американских, британских, российских или китайских. Здесь животных не бьют до полусмерти стальными прутами, прежде чем перерезать горло, не загоняют их в накопители электрошокерами. Здесь не слышны отчаянные вопли и стоны живых созданий – по крайней мере, не в наши дни. Никто не спорит, что раньше и людям, и зверям приходилось намного хуже. Вот в 2004 г., например, Надзорный орган Европейской ассоциации свободной торговли опубликовал доклад об организации скотобоен в Норвегии[389]. Согласно этому документу, одних свиней тогда оглушали электрическим разрядом прямо в глаз, других обваривали живьем, а некоторым перерезали горло, пока те были еще в сознании. С тех пор, конечно, навели порядок. Похоже, психологическую травму здесь можно заработать разве что только из-за чрезвычайной монотонности труда. У первого забойщика (на конвейерной линии заняты только мужчины) одна задача: накинуть цепь на ногу свиньи, чтобы ее подвесило к потолку. У следующего забойщика – то есть того самого, в оранжевом непромокаемом плаще, – задача тоже одна: проткнуть шею животного ножом. Это единственное движение он повторяет час за часом, день за днем всю рабочую неделю, прежде чем сменить точку работы на конвейере на какую-то другую, чтобы избежать выгорания. Он хватает животное за лапу, чтобы обездвижить, и наносит удар – короткий и точный – прямо в горло. Кровь появляется мгновенно. Она не брызжет, а выливается, будто ведро вверх дном перевернули. Бóльшая часть утекает по дренажным желобкам на полу, но немало ее растекается и по белой плитке. Работа человека в плаще не похожа ни на одну другую, она самая мрачная, но в то же время абсолютно законная.

Жизнь первой свиньи определенно подошла к концу. Я присутствовал при ее рождении, и, возможно, именно она была тем поросенком, которого я взял на руки в свой первый день в свинарнике и который пробудил во мне мысли о моем сыне. Нет, я не попаду в плен этих трогательных воспоминаний. Я понятия не имею, что это за свинья, они похожи друг на друга. Даже если бы я знал точно, в сущности, нет никакой разницы: все от меня шарахались, даже когда я сам пытался наладить контакт.

И пусть жизнь свиньи кончена, производственный процесс в самом разгаре. Теперь свиньи Лейва выезжают одна за другой, каждой наносится точный удар в шею. Кровь вытекает всего несколько секунд. Затем туши скрываются в камере, где ошпаривается верхний слой кожи, а потом отправляются в барабан, где при вращении с тел слетают ее кусочки. Затем туши промывают струей воды, очищая от крови и грязи, и опаливают, чтобы сжечь остатки щетины и верхнего слоя кожи и продезинфицировать.

Это лишь подготовительный этап, после которого начинается настоящая обработка мяса. На длинном помосте выстроились в ряд мясники, облаченные в белые спецовки и синие пластиковые фартуки. Когда туши подъезжают к ним, каждый выполняет собственную задачу. Первый делает круговой надрез вокруг анального отверстия животного, и, кроме этого движения, извлекающего из тела прямую кишку, – ничего больше час за часом и день за днем. Затем наступает очередь второго, который вспарывает живот свиньи. Блестящий кишечник, мочевой и желчный пузыри выскальзывают практически сами. Таким образом самая тяжелая в прямом смысле работа на скотобойне делается сама под воздействием силы тяжести. Когда брюшная полость опустевает, наступает черед других органов. Следующий забойщик срезает гроздь легких, сердце и печень, а еще один удаляет почки. Печень идет на паштет, а прочие органы – на корм лисам и норкам на пушных производствах. После этого туши подъезжают к циркулярной пиле, которая продольно разрезает их от хвоста до головы. Рассеченная голова отделяется от туловища и сбрасывается в ведра на полу, где трое работников вырезают язык, уши и щеки. Мозг не трогают. Обезглавленные туши проверяются двумя инспекторами Управления, которые следят, чтобы не было изъянов, опухолей и паразитов. Наконец, туши отправляют в промышленный холодильник, где они висят следующие день-два, после чего проходят последние этапы обработки, так что, глядя на них, никому из нас уже и в голову не придет образ животного, которое мы едим. Тела расчленяют, распиливают и обрезают, полностью лишая их мышц и сала. То, что не пойдет на ветчину, отбивные котлеты, суповые кости, филе, ребрышки и бекон, пропускают через мясорубку и вымешивают в фарш, который потом отправляют на колбасы и паштеты. Суставы вываривают для получения желатина, а кости смалывают в муку. Наконец, неиспользованные остатки мяса, костей и мягких тканей отправляют в норвежскую компанию Norsk Protein, которая выжимает из них последние капли жира, подмешивает его в свежую партию комбикорма, и так замыкается круг. Обогащенный белком жидкий корм выливается в кормушки, и новое поколение откормочных поросят питается останками своих предшественников.

Идя по огромному залу мимо рядов сотен висящих разрезанных вдоль туш, я вдруг кое-что осознаю. Клубы густого пара, поднимающиеся от свежей плоти, будто стирают с меня маску животновода. Во мне просыпаются размышления, от которых я отмахивался месяцами. Да, только теперь, глядя на туши, которые считаются уже не животными, а едой, я начинаю думать, какой вообще был смысл в их беспросветной жизни. Как будто, уехав подальше от животных и работы, я смог взглянуть на происходящее со стороны. Во мне зарождается некоторое сомнение, о нем наверняка мало вспоминают многие задействованные в отрасли: все-таки в полутемном свинарнике о таких отвлеченных вещах особо не подумаешь (к сожалению). И это типично для многих сфер: находясь в гуще событий, трудно сказать, что на самом деле видишь перед собой.

В свинарнике человек поглощен делом, а животные – розовая масса, вокруг которой приходится маневрировать, чтобы выполнять задачи. Так почему же я после почти полугода регулярного участия в повседневной жизни свиноводческого хозяйства прихожу к мысли, что с задачей по-настоящему узнать свиней так и не справился? Никакой связи между нами не сложилось. Что ж, я работал в свинарнике и смотрел на все глазами фермера.

Теперь, стоя здесь и глядя, как работники завозят туши в холодильный зал, где поток разделанных тел, похоже, никогда не иссякает, я начинаю задаваться другим вопросом[390]. На конец 2018 г. в морозильных камерах Норвегии находилось 2600 млн кг свинины, что равно мясу примерно 40 000 свиней. Другими словами, 40 000 свиней оказались невостребованы. В хозяйстве Лейва такое число животных вырастили бы только за 40 лет. И теперь мне грустно спрашивать: зачем нужна была работа фермеров? Зачем нужны были – да, пора это сказать! – несчастные жизни животных? То, что в такой маленькой, если говорить о свиноводческой промышленности, стране, как Норвегия, ежегодно влачат бессмысленное существование и, возможно, страдают напрасно десятки тысяч разумных существ – огромная трагедия для животноводства страны.

Джон Бёрджер в книге «Зачем смотреть на животных» писал, что в прежние времена люди чтили животных, которых забивали. Он упоминает об этом вскользь, говорит только, что крестьяне смотрели животным в глаза и ценили каждое из них. Я не знаю, скольким животным сам посмотрел в глаза, однако честно могу сказать, что было их немного. Время от времени я встречался взглядом со свиноматкой из отсека № 13, а еще с несколькими поросятами, когда они были совсем малютками. Однако в откормочных поросятах очень быстро перестаешь замечать индивидуальность – разве что в тех случаях, когда кто-то из них получает травму или по другой причине начинает нуждаться в помощи тех, кто за ним ухаживает. Получается, у нас в Норвегии уже почти нет свиней, которых «почитают» в понимании Бёрджера. В этом смысле мне, как потребителю промышленного мяса, подобное чести тоже не делает.

В то же время уместно задаться вопросом: а чего ради, скажите на милость, вообще надо смотреть в глаза свиньям? Какая от этого польза самим животным?

В тех редких случаях, когда свиньи проводят дни на открытом воздухе на приличном расстоянии от фермеров, с упоением занятые своими поросячьими делами, может, это не так уж и важно. То же касается большинства овец и большей части коров, которые или гуляют на природе, или остаются в полностью механизированных коровниках, где людям почти не приходится их чистить, доить или непосредственным образом кормить. Однако для 99,8 % из примерно 1,6 млн свиней, которых ежегодно забивают в Норвегии, все иначе. Для никогда не видевших солнечного света свиней, в распоряжении которых есть всего квадратный метр, обычно представляющий собой пол из голого бетона, для тех, кому не к чему приложить свои умственные способности и кто каждый день полностью зависит от переменчивого настроения работника, расталкивающего животных, чтобы почистить пол от навоза и пропитанных мочой опилок, взгляд в глаза может быть значим. Зрительный контакт может служить им защитой от несправедливости, с которой, как мы знаем, свиньи, бывает, сталкиваются.

В исследовании 2019 г. японский ученый Такахико Коикэ задается вопросом: «Что такого особенно в зрительном контакте?» Ответ таков: когда мы смотрим на другое существо, в нашем мозгу активируются области, ответственные за эмоции. В нас просыпается сочувствие. Мы желаем ему блага[391].

Эпилог

За время работы над этой книгой в мире случилось два крупных кризиса: один касался людей, а другой – свиней. И у нас, и у них разразилась эпидемия, и мы, и они страдали от жара и кашля, для людей вводили ограничения на передвижение и комендантский час, а чтобы защитить домашних свиней от заразных кабанов, на границах стран строили специальные заборы.

Когда я пишу эти строки, никто еще не знает, как остановить эпидемии коронавируса и африканской чумы свиней, однако о последней известно, что от нее погибла примерно четверть всего мирового поголовья Sus scrofa domesticus. Болезнь, которая в 2007 г. попала из Африки в Грузию, а в 2018 г. вспыхнула в Китае, уже считают самой разрушительной для животноводства эпидемией за всю историю.

В том, что свиньи умирают, ничего примечательного нет. Нелегко сказать, что для них хуже: чума или нож мясника. Однако очевидно, что для наиболее пострадавших стран последствия будут серьезные. В Китае, где разразилась эпидемия, проживает половина всех свиней мира, погибнуть может 50 % поголовья. Ситуация сказывается не только на продовольственном обеспечении страны, где все больше калорий в питании приходится на животные жиры, – африканская чума свиней имеет столь значительные политические, экономические и социальные последствия, что уже говорят, будто Китай оказался «на военном положении»[392]. Миллионы китайцев лишились источника средств к существованию, и только за период с августа 2018 г. по август 2019 г., по некоторым оценкам, чума обошлась стране более чем в триллион юаней (155 млрд долл.)[393].

Если бы не ни в чем не повинные люди, и поделом было бы китайскому правительству, ведь очевидны параллели между китайской вспышкой африканской чумы свиней и начальным этапом распространения COVID-19. В попытке скрыть вспышку заболевания отчеты систематически подделывались, власти не принимали достаточных мер, чтобы защитить население от распространения заболевания, а когда скрывать правду стало невозможно, людей просили помалкивать[394]. Однако между эпидемиями есть существенное различие: если вспышку новой коронавирусной инфекции Китаю удалось обуздать достаточно быстро и эффективно на глазах у всего мира, африканская чума свиней до сих пор остается мутной историей, покрытой тайной, что не позволяет оценить ни масштаб проблемы, ни желание властей ее решить[395].

В то же время переносчики инфекции, кабаны, размножаются в Европе, как никогда. Впервые за тысячу лет они начинают хозяйничать в Норвегии, а по всему континенту все чаще заходят в города и населенные пункты, где питаются отбросами, повреждают инфраструктуру и – что сейчас важнее всего – представляют угрозу для жизни наших свиней. Не случалось такого прежде, чтобы кабаны в Европе считались вредителями с бóльшим основанием, чем сейчас. Принимается множество мер: продлен сезон охоты на них, над лесами кружат вертолеты со снайперами, устанавливаются кормушки с едой, в которую подмешивают отраву или противозачаточные средства, но не похоже, чтобы ситуация менялась к лучшему.

Есть большое количество причин сокращать популяцию кабанов. Например, достаточно одному дальнобойщику оставить после себя на месте отдыха у трассы недоеденный бутерброд с зараженной ветчиной, чтобы вспышка чумы случилась в Норвегии. В то же время конфликт между свиньей домашней и дикой, в котором преимущество оказывается на стороне первой, явственно показывает, сколь многое в мире идет не так. Когда деятельность человека превозносится над природой, последствия могут оказаться непредсказуемыми, так что потом мы пожалеем, что вообще посягнули на эту территорию. Сегодня многие на Западе желали бы, чтобы в Юго-Восточной Азии никогда не было никаких рынков дичи, чтобы никто не торговал летучими мышами, а чешуя панголинов, в которых тоже усматривают первоисточник пандемии, не становилась бы предметом вожделения богатых китайцев. Хотя мы с удивлением и отвращением смотрим на фотографии потрошеных змей, жареного мяса обезьян и диковинных панголинов в крошечных клетках, нам трудно понять, что лежащее в наших тарелках мало чем от этого отличается. Да, если сравнить, сколько вирусных вспышек началось с диких животных, а сколько – с домашнего скота, очень может быть, что счет окажется выше у последнего, причем больше всего бед нам доставили свиньи.

Только с начала прошлого века они стали причиной гибели миллионов людей, а худшее, быть может, еще только впереди.

Чтобы продемонстрировать, какую опасность представляют свиньи, лучше всего начать с совсем других существ – птиц. Почти одновременно со вспышкой новой коронавирусной инфекции в китайской провинции Хубэй разразился птичий грипп среди кур. Китайцы разом столкнулись сразу с тремя инфекционными вспышками, спровоцированными животными. Поскольку потенциальная смертность от птичьего гриппа достигает 60 %, он считается самым опасным из вирусов гриппа, известных нам. К счастью, птичий грипп обычно не передается людям. Еще меньше вероятность того, что инфекция будет распространяться от человека к человеку, вызывая эпидемию. Смертельные случаи, причиной которых стал птичий грипп, единичны, а это даже удивительно, если учесть, что именно птичий грипп запустил самую смертоносную пандемию, которую только знало человечество, – испанку.

Трудно с уверенностью сказать, как это стало возможным, но рассматриваются два сценария. По одной теории, вирусы птичьего гриппа, циркулировавшие в то время, мутировали или изменились каким-то образом так, что смогли легче передаваться людям, а по другой, не менее вероятной, – не обошлось без свиней.

Начнем с технической стороны: когда вирус попадает в организм, он прикрепляется к клетке. Чтобы это стало возможным, у клетки должен быть подходящий рецептор, своего рода ушко для крючка вируса. Если клетка и вирус несовместимы, ему ни за что не закрепиться в новом хозяине. По этой причине, например, вирус SARS-CoV-2, вызывающий широко известную инфекцию COVID-19, не может закрепиться на клетках свиньи и использовать ее как хозяина, а африканская чума свиней безвредна для человека. Таким образом, в отношении клеточных рецепторов люди и свиньи совсем друг на друга не похожи. И все равно сходств между нами намного больше, чем между другими видами. Следовательно, можно заключить, что вирус, опасный для свиней, может научиться проникать и в клетки человека. Вот почему свиньи всегда представляют для нас значительную угрозу, что касается заражения. Однако, если сходство рецепторов свиней и людей пока особой опасности не представляло, другая особенность клеток этих четвероногих животных может обернуться катастрофой и для нас, двуногих. Уникальность свиней как вида состоит еще и в том, что у них вирус гриппа может прикрепляться к рецепторам двух типов. За первый рецептор цепляются вирусы, передающиеся от человека и других млекопитающих, а за другой – от птиц.

Здесь как раз наступает черед теории о роли свиней в распространении испанки. Когда свинья заражается разными вирусами, она превращается в своего рода сосуд, где они смешиваются, а в результате рекомбинации получаются новые и куда более заразные варианты. Например, в организме свиньи может образоваться вирус птичьего гриппа, способный закрепляться на клетках человека. Таким образом, она имеет все предпосылки к тому, чтобы стать промежуточным звеном между птицами и людьми. Иными словами, есть все основания полагать, что свиньи сыграли в появлении испанки ту же роль, что и панголины[396] – в возникновении современной пандемии коронавируса[397].

Если это подтвердится, окажется, что именно свинья сыграла ключевую роль во вспышке в 1918 г. инфекции, унесшей жизни более 50 млн человек, или 1 % населения всего земного шара. В условиях современных реалий такая вспышка привела бы к смерти 750 млн человек. А если и это не показательно, достаточно вспомнить, что те же механизмы взаимодействия птиц, свиней и людей привели к двум эпидемиям меньшего масштаба в 1957 г. и 1968 г. Если все еще не ясно, чем это может грозить нам в будущем, ознакомимся с выводом научной статьи, опубликованной в 2008 г. в Journal of Molecular and Genetic Medicine: «Птичий грипп, передающийся от свиньи к человеку, представляет значительную опасность развития новой эпидемии гриппа, которая по масштабам потенциально может не уступать пандемии 1918–1920 годов»[398].

Конечно, свиньям и птицы никакие не нужны, чтобы оказаться носителями опасных для человека вирусов. В этом мы убедились в 2009 г. В начале года несколько человек из мексиканского штата Вераксус были госпитализированы с тяжелыми симптомами гриппа. Вскоре мексиканские власти осознали, что страна стоит на пороге эпидемии. Мехико «закрыли», но болезнь уже было не остановить. Вскоре те же симптомы проявились и у нескольких человек в Калифорнии и Техасе. Образцы вируса доставили в американскую лабораторию, где микробиологи быстро выяснили, с чем имели дело: перед ними был вирус H1N1, также известный как свиной грипп. Он циркулировал среди людей с давних пор, но с таким штаммом мир еще не сталкивался, а источник заражения проследили до стада свиней в местечке Ла-Глория в 2008 г.[399]

В июне 2009 г. Всемирная организация здравоохранения (ВОЗ) прекратила вести учет заболевших. Свиной грипп объявили первой пандемией XXI в. Еще через год число заразившихся, по разным оценкам, достигало 11–21 % населения мира, т. е. примерно от 700 млн до 1,4 млрд человек. Точно не известно, сколько из них погибло: по оценкам, не менее 575 000[400] Хотя по сравнению с испанкой уровень смертности был не слишком высоким, трагическое сходство двух эпидемий состояло в том, что, как и в 1918 г., пандемия свиного гриппа уносила преимущественно жизни молодых людей. Если 90 % жертв обычного гриппа составляют пациенты старше 65 лет, 80 % погибших от свиного гриппа и испанки было от 18 до 65 лет. Все встало с ног на голову, и это лишь усугубило беду.

После того как в 2010 г. пандемия угасла, о связи свиней и опасности распространения вирусов почти не говорилось, а ведь были все основания. В тот же год, что разразилась эпидемия свиного гриппа, выяснилось, что филиппинские свиньи становятся разносчиками геморрагической лихорадки Эбола, а точнее, ее типа Рестон[401]. К тому же были зафиксированы шесть случаев заражения крестьян, которые работали со свиньями. К счастью, эта разновидность лихорадки не опасна для людей, в отличие от заирского варианта, смертность от которого достигает 90 %. Впрочем, ученые бдительности не теряют. Поскольку штамм Рестон способен заражать свиней, возможны целых два скверных сценария: безобидная разновидность Эболы мутирует в более смертоносный вариант или свиньи начнут заражаться заирским штаммом, который затем передастся людям, как это нередко случается с другими приматами. Обоснованность подобных опасений была подтверждена лабораторными исследованиями в Канаде в 2011 г., показавшими, что свиньи могут заражаться заирским штаммом, а в отдельных случаях он передается от одной особи к другой[402]. Однако на главный вопрос ответа пока не было: может ли заразиться от свиней человек, что спровоцирует эпидемию?

Уже год спустя стало ясно, что ученые стоят на пороге важного и тревожного открытия. В Африке был зафиксирован случай заражения обезьян заирским штаммом вируса Эбола, а распространителями стали свиньи[403]. Все понимали, что это значит. Раз инфекция может передаваться обезьянам от свиней, последние, со всей ясностью, могли стать новым источником смертоносной эпидемии лихорадки Эбола. По этой причине за новой вспышкой Эболы в Демократической Республике Конго в 2017 г. ученые наблюдали с большой тревогой. Неужели опасения подтверждались?

Первые признаки этого не заставили себя ждать. Одновременно со вспышкой в том же регионе были обнаружены несколько мертвых свиней, которые по всем признакам скончались от тяжелого поражения каким-то вирусом. К тому же сообщалось, что первый зараженный заболел вскоре после возвращения с охоты на кабанов. Проблема с отслеживанием источника заключалась в том, что этот человек вернулся из африканских бушей не только с тушей кабана – еще он принес с собой живую обезьянку, которую затем продал на местном рынке. Таким образом, исследователи столкнулись с двумя возможными источниками заражения, связанными с одним и тем же заболевшим. Несмотря на все предпринятые меры, им в итоге пришлось признать, что ни кабанью тушу, ни обезьяну отследить дальше невозможно. И все же в заключении было сказано: источником заражения стал именно кабан[404].

Пока что нет никаких свидетельств, что смертельной лихорадкой Эбола человека заразила домашняя свинья. Однако очевидно, что бурно развивающаяся свиноводческая отрасль, становлению которой во многих африканских странах в последние годы немало способствовали в том числе китайцы, может представлять собой новую биологическую угрозу в регионах к югу от Сахары.

В том, как разворачиваются события, волей-неволей видится ирония судьбы: животные спасаются от хищнических устремлений человека, а охладить наш пыл призваны микробы. Такую аналогию, конечно, можно назвать притянутой за уши, слишком уж вольно мы смотрим на происходящее сквозь призму человеческих отношений. Также легко возразить, что мы живем в то время, когда внимание к природе переживает новый виток, и находим закономерности, которые сами же ищем. Перекрестное заражение людей и животных существовало во все времена.

В то же время нежелание замечать звоночки, касающиеся нашего обращения с животными, способно вылиться в то же пораженчество, которое некоторые испытывают в отношении борьбы с изменениями климата. Как можно уменьшить выбросы парниковых газов, так можно и снизить угрозу распространения смертельных заболеваний, передающихся от животных. Во всяком случае, в одном я уверен: если бы люди, как существа всеядные, – в этом мы со свиньями похожи – поумерили свой аппетит в отношении мяса и отдавали предпочтение растительной пище, об эпидемиях нам бы пришлось говорить реже. Может, как раз это и окажется наилучшим способом почтить животное – животное, с которым у нас столько общего.

Благодарности

В первую очередь я бы хотел поблагодарить Лейва и Эйрика Ругланнов. Вы впустили меня на свое подворье, даже не зная, что из этого выйдет. Вы смелые, честные и работящие люди. Также благодарю главного редактора издательства Spartacus Нину Селвик за терпение и веру в мое начинание.

Вклад в работу над этой книгой внесли и еще несколько человек. Они помогали плодотворным обсуждением и ценными замечаниями, вычитывали рукопись, вносили вклад делом и поддерживали морально. Их я перечислю в более или менее случайном порядке: это Кристиан Эллингсен-Далскёу, Карл-Андреас Грёнтведт и Ирена Эрпетвейт из Ветеринарного института Норвегии, Ингер-Лисе Аннерсен и Одд Вангер из Норвежского университета экологии и биологических наук, Юстейн Старрфельдт из Научного комитета по вопросам пищевой продукции и экологии при Университете Осло, Эрлинг Сехестед из компании Norsvin, Эурора Брёнстад с факультета зоологии Бергенского университета, Столе-Юлиус Ульсен, Терье Эукланн, Йорген Смебю, Андреас Костёль и Одне Трудаль. Также я бы хотел поблагодарить руководство Яренского музея и его отдела «Образовательной фабрики» в городе Саннес за предоставление мне кабинета. Спасибо моим родителям, которые за время, пока я писал эту книгу, стали бабушкой и дедушкой. И конечно, Ингрид, Хедвиг, Сольвейг и Ашильда – спасибо вам просто за то, что вы есть, и за веру в меня.

Библиография

Agamben, Giorgio (2003): The Open: Man and Animal, Stanford University Press.

Ascherio, A. m.fl. (1996): «Dietary fat and risk for coronary heart disease in men: Cohort follow up study in the United States», British medical Journal, 313(7049):84–90. DOI: 10.1136/bmj.313.7049.84.

Aiello, L. C. Wheeler P. and Chivers, D. (1995): «The Expensive-Tissue Hypothesis: The Brain and the Digestive System in Human and Primate Evolution», Current anthropology 36, 199–221.

Aftenposten (2016): «Har Listaug misforstått sin rolle som integrerings-minister?». Online: https://www.aftenposten.no/meninger/debatt/i/geExk/Har-Listhaug-misforstatt-sin-rolle-som-integreringsminister – Omar-Gilani-Syed (26.09.2019).

Albarella U. m.fl. (2006): «The Domestication of the Pig», i: Zeder, M.A.: Documenting Domestication, University of California Press, Berkeley.

Almås, Reidar (2007): Norges landbrukshistorie, bind 4: 1920–2000, Samlaget, Oslo.

Almås, Reidar (2019): «Vegansektene går inn i matfatet med tunnelsyn», Aftenposten, 16.06.2019. Online: https://www.aftenposten.no/menin.ger/debatt/i/QoEmdQ/vegansektene-gaar-inn-i-matfeltet-med-tunnel.syn-reidar-almaas? (lest 14.06.2020).

Animalia (2019): «Kjøttets tilstand 2019. Status i norsk kjøttog eggpro-duksjon». Online: https://www.animalia.no/no/animalia/aktuelt/kjottets-tilstand-2019/.

AP, Associated Press (2018): «UN panel concerned at reported Chinese detention of Uighurs». Online: https://apnews.com/35ab4fdc95a64a.849e8d9a960bab50df (lest 27.09.2019).

AP, Associated Press (1998): «Pigs use computers to share feelings», Online: https://apnews.com/b64ab4fb5f575692b5e640a038628c4b (22.11.2019).

Apicius (1936): De re coquinaria, Walter M. Hill. Online: http://penelope.uchicago.edu/Thayer/E/Roman/Texts/Apicius/7*.html.

Aubert, Maxime (2019): «Earliest hunting scene in prehistoric art», Nature, 576, 442–445.

Bang-Andersen, Sveinung (1983): «Svarthålå på Viste – boplass i 6000 år», Småtrykk nr. 13, Arkeologisk museum i Stavanger.

Baron-Cohen, Simon m.fl. (1985): «Does the autistic child have a ‘theory of mind’?». Cognition. 21 (1): 37–46. DOI: 10.1016/0010–0277(85)90022–8.

Barret, James R. (2002): Work and community in the jungle: Chicago’s pack-inghouse workers 1894–1922, University of Illinoise Press, Illinoise.

BBC (2019): «Russian Woman eaten by pigs». Online: https://www.bbc.com/news/world-europe-47161035 (04.11.2019).

Beard, Mary (2019): SPQR. Det gamle Romas historie, oversatt av Eve-Marie Lund, Cappelen Damm, Oslo.

Becoff, Marc (2008): The Emotional Lives of Animals, New World Library, Novato, California.

Berge, Sverre (1948): Svineavl, Grøndahl & Søn Forlag, Oslo.

Berger, John (2009): Why Look at Animals, Penguin Books, London.

Boekel, Thomas P. Van m.fl. (2019): «Global trends in antimicrobial resistance in animals in low– and middle-income countries», Science 365 (6459), eaaw1944. DOI: 10.1126/science.aaw1944.

Bridget, Ann Henisch (1976): Fast and Feast, Pennsylvania University Press, New York.

Broom, Donald. M. m.fl. (2009): «Pigs learn what a mirror image represents and use it to obtain information». Animal Behaviour, 78 (5): 1037–1041. DOI: 10.1016/j.anbehav.2009.07.027.

Børresen, Bergjlot (2000): «Menneskets medfødte forutsetninger som vertskap for produksjonsdyr», i: Føllestad, Andreas (2000): Dyreetikk, Fagbokforlaget, Oslo.

Callaghan, Tara m.fl. (2005): «Synchrony in the onset of mental-state reasoning: Evidence from five cultures». Psychological Science, 16(5), 378–384. DOI: 10.1111/j.0956–7976.2005.01544.x.

Cammaerts, Marie-Claire m.fl. (2015): «Are ants (hymenoptera, Formicidae) capable of self-recognition?» Journal of Science, 5/7: 521–532.

Caroll, Lewis (2014): Alice i eventyrland, oversatt av Zinken Hopp, Aschehoug, Oslo.

CDC, Center for Disease Control and Prevention (2012): «First global estimates of 2009 H1N1 pandemic mortality released by CDC-led collaboration». Online: https://www.cdc.gov/flu/spotlights/pande.mic-global-estimates.htm.

Clutton-Brock, Juliet (2012): Animals as Domesticates. A World View through History, Michigan State University Press, Michigan.

Clutton-Brock, Juliet (1999): A Natural History of Domesticated Animals, Cambridge University Press, Cambridge.

Coetzee J.M. (1999): The Lives of Animals, Princeton University Press, New Jersey.

Conner, Annastasia (2017): «Galen’s Analogy: Animal Experimentation and Anatomy in the Second Century C. E.,» Anthós, 8(1), 118–145. DOI: 10.15760/anthos.2017.118.

Cooper, David K. C. m.fl. (2015): «A brief history of clinical xenotransplantation», International journal of surgery 23, 205–210. DOI: 10.1016/j.ijsu.2015.06.060.

Corner, George W. (1927): Anatomical texts of the Earlier Middle Ages, The Carnigie Institution of Washington.

Dagbladet (2004): «Grisefett mot selvmordsbombere». Online: https://www.dagbladet.no/nyheter/grisefett-mot-selvmordsbombere/65946075 (25.09.2019).

Darwin, Charles (1998): The Origin of Species, Wordsworth Editions Limited, Ware, Hertfordshire.

Darwin, Charles & Zimmerman, Carl (2007): The Descent of Man: The Concise Edition, Plume, London.

Darwin, Charles (1899): The Expressions of Emotions of Man and Animals, D. Appleton and Company, New York. Online: http://www.gutenberg.org/files/1227/1227-h/1227-h.htm.

DeMello, Marge (2012): Animals and society: An introduction to human-animal studies, Colombia University Press, New York.

Dunbar, Robin (1998): «The social brain hypothesis», Evolutionary Anthropology, 6:5, 178–190. DOI: 10.1080/03014460902960289.

Franz De Waal (2017): Are we smart enough to know how smart animals Are? W. W. Norton & Company, New York.

Diamond, Jared (2012): Våpen, pest og stål. Menneskehetens historie gjennom 13 000 år, oversatt av Mie Hidle, Spartacus forlag, Oslo.

Douglas, Mary (2002): Purity and Danger: An Analysis of Concepts of Pollution and Taboo, Routledge Classics, London.

Douglas, Mary (1966): Purity and Danger: An Analysis of Concepts of Pollution and Taboo, Routledge and Keegan Paul, London.

DR (2017): «Glemsomme grise hjælper oss tettere på Alzhimer-kur». Online: https://www.dr.dk/nyheder/viden/naturvidenskab/glemsomme-gri.se-hjaelper-os-taettere-paa-alzheimer-kur (lest 14.06.2020).

Dybesland, Svein Bertil (2015): «Grisen og det jærske jordbruket», Jærmuseet. Online: https://www.jaermuseet.no/samlingar/wp-content/uploads/sites/16/2015/09/Kap_5.pdf.

Eco, Umberto (2018): On ugliness, oversatt av Alastair McEwen, Rizzoli, New York.

EFTA Surveillance Authority (2004): «Report from a mission carried out by the EFTA surveillance authority to Norway from 24 to 28 November 2003 for the purpose of assessing the application of council directives 91/628/EEC and 93/119/EEC, as well as other acts related to animal welfare», Brussel. Online: http://www.eftasurv.int/media/food-sa.fety/259478_Report-2003-NOR-on-CD-91–628-EEC-and-93–119-EEC-and-acts-related-to-Animal-welfare.pdf.

Ekstra Bladet (2015): «Dyre-Dan får sin vilje: Dyresex officielt forbudt», 21.05.2015. Online: https://ekstrabladet.dk/nyheder/politik/dansk.politik/dyre-dan-faar-sin-vilje-dyresex-officielt-forbudt/5531797 (lest 29.09.2019).

El País (2019): «Spanish scientists create human-monkey chimeras in China», 03. juli 2019: https://elpais.com/elpais/2019/07/30/cien.cia/1564512111_936966.html (lest 20.06.2020).

Encyclopedia Britannica: «Marcus Gavius Apicius». Online: https://www.britannica.com/biography/Marcus-Gavius-Apicius.

Encyclopedia.com: «Leeuwenhoek, Antoni van» Complete Dictionary of Scientific Biography. Online: https://www.encyclopedia.com/people/history/historians-miscellaneous-biographies/antoni-van-leeuwenhoek (lest 15.08. 2019).

Essig, Mark (2014): Lesser beasts: A snout-to-tail history of the humble pig, Basic Books, New York.

Estabrook, Barry (2015): Pig Tales: An omnivore’s quest for sustainable meat, Norton & Company, New York.

Evans, E.P. (1906): The Criminal Prosecution and Capital Punishment of Animals, E. P. Dutton and Company, New York.

Fabre-Vassas, Claudine (1997): The Singular Beast, oversatt fra fransk til engelsk av Carol Volk, Colombia University Press, New York.

Faktisk.no (2019): «Nei, husdyr står ikke for under halvparten av utslippene fra landbruket», 24.07.2019. Online: https://www.faktisk.no/faktasjek.ker/1jw/nei-husdyr-star-ikke-for-under-halvparten-av-utslippene-fra-landbruket (lest 25.06.2020).

FAO, Food and Agriculture organization of the United Nations (1997): «Digestion, absorption and energy value of carbohydrates», Report of a Joint FAO/WHO Expert Consultation, Roma. Online: http://www.fao.org/3/w8079e/w8079e0k.htm.

FAO, Food and Agriculture organization of the United Nations (2013): «Talking climate change through livestock: A global assessment of emissions and mitigating opportunities». Online: http://www.fao.org/ag/againfo/resources/en/publications/tackling_climate_change/index.htm.

Farahany, Nita A. m.fl. (2018): «The ethics of experimenting with human brain tissue», Nature, 556, 429–432.DOI: 10.1038/d41586–018–04813-x.

Felleskjøpet (2018): «Fakta om soya». Online: https://www.felleskjopet.no/om-felleskjopet/barekraftig-landbruk-soya-og-palmeolje/fakta-om-soya/ (lest 22.06.2020).

Fleming, Alexander (1945): Penicillin, Nobel-foredrag 11. Desember 1945: https://www.nobelprize.org/uploads/2018/06/fleming-lecture.pdf.

Fitzgerald, Amy m.fl. (2009): «Slaughterhouses and increased crime rates: An empirical analysis of the spillover from «the jungle» into the surrounding community», Sage journals: Organization & Environment, 22 (2): 158–184. DOI: 10.1177/1086026609338164.

Fitzgerald, Amy (2010): «A Social History of the Slaughterhouse: From Inception to Contemporary Implications», Human Ecology Review, 17(1), 58–69.

Ford, Henry/Crowther, Samuel (1922): My Life and Work, Garden City Publishing, New York.

Foster, Charles (2016): Being a beast, Profile books, London.

Freedman, Paul (2008): Out of the East, Yale University Press, New Haven.

Gallup Jr., Gordon (1970): «Chimpanzees: Self recognition». Science. 167 (3914): 86–87. DOI: 10.1126/science.167.3914.86.

Galton, Francis (1865): «The first steps towards the domestication of animals», Transactions ethnological Society London, N.S 3: 122–138.

Garnett, Tara m.fl. (2017): «Grazed and confused? Ruminating on cattle, grazing systems, methane, nitrous oxide, the soil carbon sequestration question – and what it all means for greenhouse gas emissions.» Food Climate Research Network, University of Oxford. Online: https://www.fcrn.org.uk/projects/grazed-and-confused.

Gish, Duane T. (1979): Evolution? The Fossils Say No!, (Third Edition), Creation-Life Publishers, San Diego.

Golding, William (1962): Lord of the Flies, Faber Educational Edition, London.

Gould, Stephen Jay (1978): «A Biological Homage to Mickey Mouse», i: Gould, S. J.: The Pandas Thumb: More reflections on natural history, W. W. Norton & Company, New York.

Gould, Stephen Jay (1991): «Essay on a roast pig», i: Gould, S. J: Bully for Brontosaurus, W. W. Norton & Co, New York.

Gould, Stephen Jay (1998): «Can we truly know sloth and rapacity?», i: Gould, S.J.: Leonardo’s mountain of clams and the diet of worms: Essays on natural history, Harvard University Press, New York.

Gregory, W.K. (1927): «Hesperopithecus apparently not an ape nor a man». Science 66(1720), 579–81.

Griffin, Donald (1982): The Question of Animal Awareness: Evolutionary Continuity of Mental Experience, Revised and enlarged edition, Rockefel.ler University Press, New York.

Gross, Charles G. (1998): «Galen and the Squealing Pig», The Neuroscientist 4(3):216–221. DOI: 10.1177/107385849800400317.

Guerrini, Anita (2003): Experimenting with humans and animals: From Galen to the animal rights, The John Hopkins University Press, Baltimore.

Gulatingslovi (1952). Oversatt av Knut Robberstad, Samlaget, Oslo.

Harris, Marvin (1987): The sacred cow and the abominable pig, Simon & Schuster, New York.

Harris, Marvin (1989): Cows, Pigs, Wars and Witches, Vintage; Reissue edition, New York.

Haug, Herbert (1987): «Brain sizes, surfaces, and neuronal sizes of the cortex cerebri: A stereological investigation of man and his variability and a comparison with some mammals (primates, whales, marsupials, insectivores, and one elephant)». American Journal of Anatomy. 180 (2): 126–142. DOI:10.1002/aja.1001800203.

Hellekant, G. og Danilova V. (2001): «Taste in domestic pig, sus scro.fa», Journal of Animal Physiology and Animal Nutrition. DOI: 10.1046/j.1439–0396.1999.00206.x.

Herodot (1987): The history, oversatt av David Greene, University of Chicago Press, Chicago.

Herzog, Hal (2010): Some we love, some we hate, some we eat, HarperCollins Publishers, New York.

Hewitt, John (2013): «A chimp-pig hybrid the origin of humans?» Phys.org: https://phys.org/news/2013-07-chimp-pig-hybrid-humans.html.

Homer (2013): Sangen om Odyssevs, oversatt av Kjell Arild Pollestad, Capellen Damm, Oslo.

Hopp, Zinken (1983): Sagaen om Gunnar og Njål: Njåls saga, Aschehoug, Oslo.

Herculano-Houzel, Suzana (2009): «The human brain in numbers: A linearly scaled-up primate brain», Frontiers in neuroscience, 3:31, DOI: 10.3389/neuro.09.031.2009.

Herculano-Houzel, Suzana m.fl. (2011): «Gorilla and Orangutan Brains Conform to the Primate Cellular Scaling Rules: Impli.cations for Human Evolution». Brain Behav Evol. 77 (1): 33–44. DOI:10.1159/000322729.

Hughes, Peter & Heritage, John (2004): «Antibiotic growth promoters in food animals», i: Assessing quality and safety of animal feeds, Food and Agriculture Organization of the United Nations, Rome. Online: http://www.fao.org/tempref/docrep/fao/007/y5159e/y5159e05.pdf.

Humes, James C. (1994): The Wit and Wisdom of Winston Churchill, HarperCollins, New York.

Houston, Walter (1993): Purity and Monotheism, JSOT Press, Sheffield.

IACG, Interagency coordination group on antimicrobial resistance (2019): «No time to wait: Securing the future from antibiotic-resistant infections», Report to the secretary general of the United Nations (IACG): https://www.who.int/antimicrobial-resistance/interagency-coordinati.on-group/IACG_final_report_EN.pdf?ua=1.

IPCC, Intergovernmental Panel on Climate Change (2014): «Climate change. Mitigation of climate change», Intergovernmental panel on climate change: https://www.ipcc.ch/report/ar5/wg3/.

IPCC, Intergovernmental Panel on Climate Change (2019): «Climate change and land: An IPCC Special Report on climate change, deserti.fication, land degradation, sustainable land management, food security, and greenhouse gas fluxes in terrestrial ecosystems», IPCC, 07.08.2019. Online: https://www.ipcc.ch/site/assets/uploads/2019/08/4.-SPM_Approved_Microsite_FINAL.pdf.

Jardim-Messeder, Débora m.fl. (2017):. «Dogs Have the Most Neurons, Though Not the Largest Brain: Trade-Off between Body Mass and Number of Neurons in the Cerebral Cortex of Large Carnivoran Species». Frontiers in Neuroanatomy. 11:118. DOI: 10.3389/fna.na.2017.00118.

Jenkins, Steve (2017): «Experience: I accidentally bought a giant pig», The Guardian: https://www.theguardian.com/lifeandstyle/2017/feb/10/experience-i-accidentally-bought-a-giant-pig (lest 09.06.2020).

Kaas, Jon (2015): «Cortical cell and neuron density estimates in one chimpanzee hemisphere». PNAS. 113 (3): 740–5. DOI: 10.1073/pnas.1524208113.

Kalof, Linda (2007): Looking at Animals in Human History, Reaktion Books, Chicago.

Kavanagh, K.T. (2019): «Control of MSSA and MRSA in the United Sta.tes: protocols, policies, risk adjustment and excuses», Antimicrob Resist Infect Control (8) 103. DOI: 10.1186/s13756–019–0550–2.

Koike, Takahiko (2019): «What makes eye contact special? Neural substra.tes of on-line mutual eye-gaze: a hyperscanning fMRI study», eNeuro, 6 (1) eNeuro.0284–18.2019. DOI: 10.1523/ENEURO.0284–18.2019.

Kong Christian Den Femtis Norske Lov (1687). Online: https://www.hf.uio.no/iakh/tjenester/kunnskap/samlinger/tingbok/kilder/chr5web/chr5register.html.

Kupferschmidt, Kai & Cohen, Jon (2017): «Could pigs be involved in Congo’s new Ebola outbreak?» Science Magazine. Online: https://www.sciencemag.org/news/2017/05/could-pigs-be-involved-congos-new-ebola-outbreak.

Landbruksdirektoratet (2018): Produksjon og omsetning av økologiske land-bruksvarer 1. halvår 2018, tillegg til rapport nr 9/2018.

Levy, Stuart B. (1992): The Antibiotic Paradox. How Miracle Drugs are Destroying the Miracle, Springer Science & Business Media.

Lillehammer, Arnvid (1994): Fra jeger til bonde: Inntil 800 e.Kr., Aschehougs norgeshistorie, bind 1, Aschehoug, Oslo.

Liliequist, Jonas (1991): «Peasants against Nature: Crossing the Boundaries between Man and Animal in Seventeenth– and Eighteenth Century Sweden», Journal of History of Sexuality, 1 (3), 393–423.

Lorentz, Konrad (1950): «Ganzheit und Teil in der tierischen und men.schlichen Gemeinschaft. (Eine methodologische Er.rterung)» Studium Generale 3(9): 455–499. Online: http://klha.at/papers/1950-Ganzheit.Teil.pdf.

Lutwyche, Richard (2019): The pig: A natural history, Princeton University Press.

Løkkeland-Stai, Espen og Lie Svenn Arne (2013): En nasjon av kjøtthuer, Forlaget Manifest, Oslo.

Løkkeland-Stai, Espen og Lie, Svenn Arne (2019): Mellom bakkar og kjøttberg, Forlaget Manifest, Oslo.

Ma, W. m.fl.(2008): «The pig as a mixing vessel for influenza viruses: Human and veterinary implications», Journal of molecular and genetic medicine: an international journal of biomedical research, 3(1), 158–166.

McCarthy, Eugene (2013): The hybrid hypothesis, Macroevolution.net. Online: http://www.macroevolution.net/human-origins.html.

McClintock, Martha (1971): «Menstrual synchrony and suppression», Nature 229 (5282): 244–5. DOI:10.1038/229244a0.

MacLean, Paul (1990): The Triune Brain in Evolution, Springer, New York.

McMillan, Franklin D. (2005): Mental Health and Well-Being in Animals, Wiley-Blackwell, New Jersey.

Macnair, Rachel (2005): Perpetrator induced traumatic stress: The psychological consequences of killing, iUniverse, New York.

Mendl, Michael m.fl. (2010): «Pig Cognition», Current Biology, 20 (18): 796–798. DOI: 10.1016/j.cub.2010.07.018.

Marchant-Forde, red. (2009): The Welfare of Pigs, Springer Science and Business.

Miljødirektoratet (2019a): «Greenhouse gass emissions, national inventory report 1990–2017». Online: https://www.miljodirektoratet.no/publi.kasjoner/2019/april-2019/greenhouse-gas-emissions-1990-2017-natio.nal-inventory-report/.

Miljødirektoratet (2019b): «Klimastatus: Klimagassutslipp fra jordbruk». Online: https://miljostatus.miljodirektoratet.no/tema/klima/norske-ut.slipp-av-klimagasser/klimagassutslipp-fra-jordbruk/. (lest 25.06.2020).

Millet, Kate (1970): Sexual politics, Doubleday, Garden City New York.

Minervini, Serena m.fl. (2016): «Brain Mass and Encephalization Quo.tients in the Domestic Industrial Pig (Sus scrofa)», PLoS ONE 11(6): e0157378. DOI: 10.1371/journal.pone.0157378.

Mjellem, Norma (2001): «Forståelsen av hjernefunksjon – et historisk perspektiv», Tidsskrift for den norske legeforeningen 11 (121): 1396–401.

Moellering Jr., Robert C. (2012): «MRSA: The first half century», Journal of Antimicrobial Chemotherapy 67 (1): 4–11. DOI: 10.1093/jac/dkr437.

Morgen, Brett (2017): Jane, dokumentarfilm, National Geographic.

Mortensen m.fl. (2014): «Quantitative relationships in delphinid ne.ocortex», Frontiers in neuroanatomy, 8: 132, DOI: 10.3389/fna.na.2014.00132.

Nagel, Thomas (1974): «What is it like to be a bat?», The Philosophical Review, 83 (4): 435–450. Online: https://warwick.ac.uk/fac/cross_fac/iatl/study/ugmodules/humananimalstudies/lectures/32/nagel_bat.pdf.

National Geographic (2017): «Are Dogs Smarter Than Cats? Science Has an Answer». Online: https://www.nationalgeographic.com/news/2017/11/dog-cat-brains-neurons-intelligence-study-spd/ (23.11.2019).

Nationen (2011): «Flere griser enn mennesker i Rogaland»: https://www.nationen.no/article/flere-griser-enn-mennes.ker-i-rogaland/ (22.10.2019).

Navarrete, Ana m.fl. (2011): «Energetics and the evolution of the human brain», Nature, 480 (7375): 91–3.

Nettavisen (2015): «FBI jakter denne mannen etter at han festet bacon på moské-dører», 31.12.2015. Online: https://www.nettavisen.no/nyhe.ter/fbi-jakter-denne-mannen-etter-at-han-hengte-bacon-pa-moske-do.rer/3423175529.html (lest 25.06.2020).

New scientist (2008): «The Soviet ape-man scandal». Online: https://www.newscientist.com/article/mg19926701-000-blasts-from-the-past-the-so.viet-ape-man-scandal/. (lest 20.06.2020).

Newsweek (1992): «Pot-Sniffing Pig», 03.05.1992. Online: https://www.newsweek.com/pot-sniffing-pig-198854 (lest 25.06.2020).

NIBIO, Norsk institutt for bio.konomi (2019): «Sammenhenger mellom pris, tilskudd og produsert mengde i norsk husdyrhold». Nibio-rapport, vol. 5, nr. 37. Online: https://www.regjeringen.no/contentassets/2152603ed09c4578955e0f046110bd41/nibio_rapport_2019_5_37-pris-til.skudd-og-produsert-mengde.pdf.

Nöelie Vialles (1994): Animal to Edible, Cambridge University Press, London.

Nsio, Justus et al. (2019): «2017 Outbreak of Ebola Virus Disease in Northern Democratic Republic of Congo», The Journal of Infectious Diseases, 221 (5), 701–706, DOI: 10.1093/infdis/jiz107.

NRK (2015): «Historisk høge overføringar med blåblå regjering», 23.01.2015. Online: https://www.nrk.no/vestland/landbruket-har-al.dri-fatt-storre-overforing-1.12167379.

NRK (2014): «Listhaug vil ha mer gris i norske fengsler», 31.01.2014. Online: https://www.nrk.no/okonomi/_-feil-a-velge-bort-gris-1.11508945 (26.09.2019).

NRK (2014): «Slipper straff i grisehode-saken», 19.06.2014. Online: https://www.nrk.no/sorlandet/slipper-straff-i-grisehode-saken-1.11785824 (lest 25.06.2020).

NRK (2010): «Glad for at seksuelt misbruk av dyr nå er forbudt», 02.01.2010. Online: https://www.nrk.no/norge/na-er-sex-misbruk-av-dyr-forbudt-1.6928881 (lest 29.09.2019).

NRK (2007): «Dyr misbrukes ofte seksuelt». 06.11.2007. Online: https://www.nrk.no/tromsogfinnmark/-dyr-misbrukes-ofte-seksuelt-1.3967057 (lest 29.09.2019).

Ogle, Maureen (2013): «Riots, Rage, and Resistance: A Brief History of How Antibiotics Arrived on the Farm», Scientific American: https://blogs.scientificamerican.com/guest-blog/riots-rage-and-resistance-a-brief-history-of-how-antibiotics-arrived-on-the-farm/ (lest 10.10.2019).

Ogle, Maureen (2013): In Meat We Trust, Houghton Mifflin Harcourt, New York.

Ohl, Frauke m.fl. (2008): «Pathological anxiety in animals», Journal of Veterinary Science, 170:1, 18–26. DOI: 10.1016/j.tvjl.2006.12.013.

Olsvik, Ørjan (2016): «Fremtiden vil fordømme oss for antibiotika i matproduksjonen», Forskning.no: https://forskning.no/mat-og-hel.se-bakterier-dyresykdommer/forskeren-forteller-fremtiden-vil-fordom.me-oss-for-antibiotika-i-matproduksjonen/379773 (lest 25.06.2020).

Olkowicz, Seweryn m.fl. (2016): «Birds have primate-like numbers of neurons in the forebrain», Proceedings of the National Academy of Sciences, 113 (26): 7255–60. DOI:10.1073/pnas.1517131113.

Ombelet, W. og van Robays, J. (2015): «Artificial insemination: Hurdles and milestones», Facts, Views & Vision in ObGyn, 7(2): 137–143.

Orwell, George (2008): Animal Farm, Penguin, London.

Osborn, Henry Fairfield (1922): «Hesperopithecus, the anthropoid primate of western Nebraska», Nature 110, 281–283.

Patterson, Charles (2002): Eternal Treblinka: Our Treatment of Animals and the Holocaust, Lantern Books, New York.

Pig Progress (2011): «Humans Can Now Play Video Games With Pigs». Online: https://www.pigprogress.net/Home/General/2011/12/Hu.mans-can-now-play-computer-games-with-pigs-see-Video-PP008159W/ (lest 22.11.2019).

Plinius den elder (1855): The Natural History, oversatt av John Bostock, London. Online: http://www.perseus.tufts.edu/hopper/text?doc=Per.seus%3Atext%3A1999.02.0137%3Abook%3D2%3Achapter%3D12.

Plutark (1957): Moralia, Vol. 12, Harvard University Press.

Pollan, Michael (2002): «An Animal’s Place», New York Times Magazine: https://www.nytimes.com/2002/11/10/magazine/an-animal-s-place.html (lest 20.01.2019).

Pollan, Michael (2004): The omnivore dilemma: The natural history of four meals, Penguine books, New York.

Premack, D. & Woodruff, G. (1978): «Does the chimpanzee have a theory of mind?» Behavioral Brain Science, 4, 515–526. DOI: 10.1017/S0140525X00076512.

Presse Gazette (2009): «British journalisms ever best scoops»: https://www.pressgazette.co.uk/british-journalisms-greatest-ever-scoops (lest 20.06.2020).

Psychology Today (2010): «Are Dogs more intelligent than Cats?». Online: https://www.psychologytoday.com/us/blog/canine-corner/201012/are-dogs-more-intelligent-cats (lest 01.03.2019).

Psychology Today (2019): «How eye contact prepares the brain to connect», 25.02.2019. Online: https://www.psychologytoday.com/us/blog/brain-waves/201902/how-eye-contact-prepares-the-brain-connect (lest 26.06.2020).

Redding, Richard W. (2015): «The pig and the chicken in the Middle East: Modeling human subsistence behavior in the archaeological record using historical and animal husbandry data», Journal of Archaeological Research 23(4): 325–368. DOI: 10.1007/s10814–015–9083–2.

Redding, Richard (2010): «Status and diet at the workers’ town, Giza, Egypt», i: Campana D. m.fl.: Anthropological Approaches to Zooarchaeology, Oxbow Books, Oxford.

Reuters (2018): «Seven stories of sows: Inside China’s high-rise hog farms», Reuters/The World: https://www.pri.org/stories/2018-05-11/seven-stories-sows-inside-chinas-high-rise-hog-farms (lest 12.06.2020).

Reuters (2020): «Before corona, China bungled swine epidemic with secre.cy». Online: https://www.reuters.com/article/us-swinefever-china-epi.demic-specialrepo/special-report-before-coronavirus-china-bungled-swi.ne-epidemic-with-secrecy-idUSKBN20S189.

Ridgway, Sam H. m.fl. (2019): «Higher neuron densities in the cerebral cortex and larger cerebellums may limit dive times of delphinids compared to deep-diving toothed whales». PLoS ONE. 14 (12): e0226206. DOI: 10.1371/journal.

Robinson T.P. et al. (2014): «Mapping the Global Distribution of Livestock», PLoS ONE 9(5): e96084. DOI: 10.1371/journal.pone.0096084.

Rosen, Zvi, Issachar (2006): ‘«Pigs in Space’: Geographic Separatism in Multicultural Societies», i: Freeman, Michael (red.): Law and Sociology, Oxford University Press, London.

Rosenberg, Michael et al. (1995): «Hallan Cemi Tepsi: Preliminary observations concerning early neolithic Subsistence behaviors in eastern Anatolia», Anatolica (21), 1–12.

Rosenberg, Michael m.fl. (1998): «Hallan Cemi, pig husbandry, and post-pleistocene adaptations along the Taurus-Sagros Arc (Turkey)», Paléorient (24), 25–41.

Ross, Eric B. (1983): «The Riddle of the Scottish Pork Taboo», BioScience 33 (2), 99–106.

Rozin, Paul (1976): «The Selection of Foods by Rats, Humans and Other Animals», Advances in the Study of Behavior 6, 21–76, DOI: 10.1016/S0065–3454(08)60081–9.

Russel, Bertrand (1927): Why I Am Not a Christian, Watts & Co., Rationalist Press Association Limited. Online: https://users.drew.edu/~jlenz/whynot.html.

Salisbury, Joyce E. (2010): The beast within: Animals in the middle ages, Routledge, London.

Sapolsky, Robert (2010): Introduction to Human Behavioral Biology, (forelesningsrekke) Stanford University. Online: https://www.youtube.com/watch?v=NNnIGh9g6fA.

Schmidt, Verena (2015): Comparative anatomy of the pig brain, Laufersweiler Verlag, Giessen.

Schultz, Jana m.fl. (2019): «Effects of control measures on the spread of LA-MRSA among Danish pig herds between 2006 and 2015 – a simulation study», Scientific Reports, (9) 691, DOI: 10.1038/s41598–018–37075–8.

Scientific American (2010): «Kids (and Animals) Who Fail Classic Mirror Test Still Have a Sense of Self». Online: https://www.scientificamerican.com/article/kids-and-animals-who-fail-classic-mirror/ (lest 19.06.2020).

Scientific American (2009): «Swine Ebola». Online: https://www.scienti.ficamerican.com/article/swine-ebola/ (lest 20.06.2020).

Scurlock, JoAnn (2002): «Animal sacrifice in Ancient Mesopotamian Religion», i: Collins, Billie Jean (red.): A history of the animal world in the ancient near east, Brill, Boston.

Shepard, Paul (1978): Thinking Animals: Animals and the Development of Human Intelligence, Viking Press, New York.

Sharp, Henry S. (1981): «The Null Case: The Chipewayan», i: Dahlberg, Frances (red.): Woman the Gatherer, Yale University Press, New Haven.

Shelack, Chen (2016): Praise the Lard, dokumentarfilm, The Red House, Tamar Tal Anati, Israel.

Shimmings, Paul (2018): «Kan vi redde storspoven?», Vår fuglefauna, 41/4: 188–192.

Singer, Peter (2015): Animal Liberation, Bodley Head, Pinguine Random House, New York.

Smith, Adam (1791): An Inquiry Into the Nature and Causes of the Wealth of Nations, Librito Mondi.

Smith G.J, m.fl.. (2009): «Origins and evolutionary genomics of the 2009 swine-origin H1N1 influenza A epidemic». Nature. 459 (7250): 1122–25. DOI:10.1038/nature08182.

Smithsonian Magazine (2011): «Are humans an invasive species?» Online: https://www.smithsonianmag.com/science-nature/are-humans-an-inva.sive-species-42999965/.

Smithsonian magazine (2017): «Think big!». Online: https://www.smit.hsonianmag.com/science-nature/what-we-owe-to-the-invention-mi.croscope-180962725/.

Solstad, Dag (2006): Armand V. Fotnoter til en uutgravd roman, Forlaget Oktober, Oslo.

Spry-Marqués, Pia (2015): Pig/Pork: Archaeology, Zoology and Edibility, Bloomsbury Sigma, London.

SSB, Statistisk sentralbyrå (2018): Rogaland: fylket der det gryntes, kakles og brekes mest. Online: https://www.ssb.no/jord-skog-jakt-og-fiskeri/artikler-og-publikasjoner/rogaland-fylket-der-det-gryntes-kakles-og-bre.kes-mest (lest 18.05.2020).

Stavanger Aftenblad (2017): «Ingen dyr skaper sterkere følelser hos mennesker enn grisen». Online: https://www.aftenbladet.no/lokalt/i/q5Anw/ingen-dyr-skaper-sterkere-flelser-hos-mennesker-enn-grisen (22.11.2019).

Svendsen, Lars Fr. H. (2018): Å forstå dyr, Kagge Forlag.

Svineportalen (2018): «Grundig stimulering av purka gir økt grisiningsprosent»: https://svineportalen.no/grundig-stimulering-av-pur.ka-gir-okt-grisingsprosent/ (lest 02.12.2019).

Technology review (2018): «Researchers are keeping pig brains alive outside the body», 25. April 2018. Online: https://www.technologyreview.com/s/611007/re-searchers-are-keeping-pig-brains-alive-outside-the-bo.dy/ (20.06.2020).

Tena, Aseda (2015): «Xenotransplantation: Can pigs save human lives?» Harvard University blog: http://sitn.hms.harvard.edu/flash/2015/xeno.transplantation-can-pigs-save-human-lives/ (lest 19.06.2020).

The Guardian (2004): «A crackling good yarn», 01. mars 2004. Online: https://www.theguardian.com/media/2004/mar/01/mondaymediase.ction1 (lest 20.06.2020).

The Guardian (2005): «Inmates tell of Abu Ghraib abuse», 12. Januar 2005. Online: https://www.theguardian.com/world/2005/jan/12/iraq.usa (27.09.2019).

The Guardian (2018): «The unstoppable rise of veganism: How a fringe movement went mainstream», 01. april 2018. Online: https://www.theguardian.com/lifeandstyle/2018/apr/01/vegans-are-coming-millen.nials-health-climate-change-animal-welfare (lest 22.11.2019).

The Guardian (2019): «The first human-monkey chimeras raises concern among scientists», 03. august 2019. Online: https://www.theguardian.com/science/2019/aug/03/first-human-monkey-chimera-raises-con.cern-among-scientists (20.06.2020).

The Independent (2018): «Muslims forced to drink alcohol and eat pork in Chinas ‘re-education’ camps, former inmate claims». Online: https://www.independent.co.uk/news/world/asia/china-re-educa.tion-muslims-ramadan-xinjiang-eat-pork-alcohol-communist-xi-jin.ping-a8357966.html (27.09.2019).

The Independent (2015): «Is it illegal to have sex with a dead pig? Here’s what the law says about the allegations surrounding David Camerons biography». Online: https://www.independent.co.uk/voices/comment/is-it-illegal-to-have-sex-with-a-dead-pig-heres-what-the-law-says-about-the-allegations-surrounding-10510743.html (03.10.2019).

The New York Times (1994): «Hallan Cemi Journal; a dig, a race against water and war», 08. Juni 1994. Online: https://www.nytimes.com/1994/08/06/world/hallan-cemi-journal-at-dig-a-race-against-wa.ter-and-war.html?auth=login-google (lest 05.09.2019).

The New York Times (2006): «Tending a Fallen Marine, With Skill, Prayer and Fury», 02. November 2006. Online: https://www.nytimes.com/2006/11/02/world/middleeast/02medic.html (lest 20.06.2020).

The New York Times (2019): «Your questions about food and climate change answered», 30.04.2019. Online: https://www.nytimes.com/interacti.ve/2019/04/30/dining/climate-change-food-eating-habits.html.

The New York Times (2020): Why did one quarter of the wolds pigs die in a year? 01.01.2020. Online: https://www.nytimes.com/2020/01/01/opinion/china-swine-fever.html (lest 20.06.2020).

The Times of Israel (2015): «US-born soldier tried for eating pork», 01.mai, 2015. Online: https://www.timesofisrael.com/us-born-soldier-senten.ced-to-jail-for-eating-nonkosher-sandwich/ (lest 04.11.2019).

Thomas, Keith (1996): Man and the natural world: Changing attitudes in England 1500–1800, Oxford University Press, USA.

Time Magazine (2014): «Ending the war on fat», 12.06,2014. Online: https://time.com/magazine/us/2863200/june-23rd-2014-vol-183-no-24-u-s/ (lest 26.06.2020).

Time Magazine (2016): «The real story behind Donald Trump’s pig’s blood slander». Online: https://time.com/4235405/donald-trump-pig-blood-muslims-story/ (24.09.2019).

Time Magazine (2017): «Trump praises fake story about shooting muslims with pig’s-blood soaked bullets». Online: https://time.com/4235405/donald-trump-pig-blood-muslims-story/ (lest 24.09.2019).

Tolstoy, Leo (2014): What I believe, The Perfect Library.

TV2 (2019): «Første gang jeg har fått gjennomslag i norsk politikk», 04. desember. Online: https://www.tv2.no/a/11041206/ (01.03.2020).

Uddeberg, Nils (2018): Medisinens historie. Lidelse og helbredelse, oversatt av Lars Nygaard, Dreyers forlag, Oslo.

USDA, United States Department of Agriculture (2020): «Feral Swine Damage»: https://www.aphis.usda.gov/aphis/ourfocus/wildlifedamage/operational-activities/feral-swine/feral-swine-damage (lest 02.06.2020).

Vesaas, Tarjei (1940): Kimen, Gyldendal, Oslo.

VG (2019): «Ingen tegn til grisekrise etter Brennpunkt-dokumentar»: https://www.vg.no/nyheter/innenriks/i/lArWvk/ingen-tegn-til-grisekri.se-etter-brennpunkt-dokumentar (lest 03.09.2019).

VG (2011): «Ikke fyr for kråka – spis den!». Online: https://www.vg.no/nyheter/innenriks/i/Ov8lO/ikke-fyr-for-kraaka-spis-den (lest 10.06.2020).

VG (2006): «Nordmenn på sexferie til danske dyrebordeller»: https://www.vg.no/nyheter/innenriks/i/OLA0w/nordmenn-paa-sexfe.rie-til-danske-dyrebordeller?utm_source=inline-teaser-bottom&utm_content=5Aq8O (lest 27.09.2019).

Villarias, Alexis (2015): «Worlds first ever sell cheese from pig’s milk», Food World News: http://www.foodworldnews.com/ar.ticles/37455/20150914/dutch-farm-worlds-first-sell-cheese-pigs-milk.htm (lest 31.05.2020).

Viskum, Øystein (2002): Fortielse og straff. Rettsforfølgelsen av crimen bestialitatis i Norge 1687–1842. Hovedoppgave i historie, Institutt for arkeologi, konservering og historiske studier, Universitetet i Oslo.

Watson, Adrienne L. (2016): «Engineered Swine Models for Cancer», Frontiers in Genetics, 7:78. DOI: 10.3389/fgene.2016.00078.

Watson, Lyall (2004): The whole hog, Profile Books, London.

Whiting, Terry L. m.fl. (2011): «Perpetration-induced traumatic stress – A risk for veterinarians involved in the destruction of healthy animals», Canadian Veterinary Journal, 52(7): 794–796.

WHO, World health organization (2003): «Reducing free sugars intake in children and adults», Guidance summary. Online: https://www.who.int/elena/titles/guidance_summaries/sugars_intake/en/.

Wired (2019): «Better living through Crispr: Growing Human Organs in Pigs», 19.03.2019. Online: http//: www.wired.com/story/Belmon.te-crispr-human-animal-hybrid-organs/.

Wittgenstein, Ludvig (1997): Filosofiske undersøkelser, Pax Forlag, Oslo.

Woolfe, Tyron m.fl. (2002): «Signposts to development: theory of mind in deaf children» Child Development, 73 (3): 768–778. DOI: 10.1111/1467–8624.00437.

Wrangham, Richard (2009): Catching fire: How cooking made us human, Profile Books, London.

Zaraska, Marta (2016): Meathooked: The history and science of our 2,5 million-year obsession with meat, Basic Books, New York.

Zeder, M.A. (1994): «Of Kings and Shepards», i: Stein, Gil og Rothman, Mitchell S.: Chiefdoms and Early States in the Near East, Prehistory Press, Madison.

Рекомендуем книги по теме

Облачно, возможны косатки.

Ольга Филатова

Происхождение эволюции: Идея естественного отбора до и после Дарвина.

Джон Гриббин, Мэри Гриббин

Краткая история насекомых: Шестиногие хозяева планеты.

Александр Храмов

Достаточно ли мы умны, чтобы судить об уме животных?.

Франс Де Вааль

Сноски

1

Случай описан в кн.: Fabre-Vassas (1997): 126; Evans, E.P. (1906): 140.

2

Aubert, Maxime (2019).

3

Пер. А. Петросяна.

4

Цит. по: Humes, C. James (1994): 6.

5

Мф. 8:32.

6

В книге упоминаются социальные сети Instagram и/или Facebook, принадлежащие компании Meta Platforms Inc., деятельность которой по реализации соответствующих продуктов на территории Российской Федерации запрещена.

7

Nationen (2011).

8

Плиний Старший. Естественная история / Пер. И. Ю. Шабаги. VIII: 209.

9

Plinius den elder (1855).

10

Kirkland, Mark, Cohen, David S. (1995): Lisa the Vegetarian, The Simpsons, season 7, episode 5, Fox Broadcasting Company. См.: Essig (2014).

11

Løkkeland-Stai og Lie (2013): 129.

12

Robinson T.P. m.fl. (2014).

13

Бёрджер Дж. Зачем смотреть на животных? – М.: Ад Маргинем Пресс, 2017.

14

Berger (2009): 12–37.

15

Pollan, Michael (2002).

16

Landbruksdepartementet (2018).

17

По названию книги «Мясоеды до мозга костей» (En nasjon av kjøtthuer) (2013) Espen Løkkeland-Stai og Svenn Arne Lie.

18

SSB (2018).

19

VG (2019).

20

Shimmings, Paul (2018).

21

Дарвин Ч. Происхождение человека и половой отбор. – М.: Терра, 2009.

22

Дарвин Ч. Происхождение видов путем естественного отбора. – СПб.: Азбука, 2021.

23

Gould, Stephen J. (1991).

24

Ibid.

25

Osborn (1922). Обезьяноподобный человек получил название в честь нашедшего его Гарольда Кука.

26

New York Times (1922).

27

Иов 12:8.

28

Упоминается в кн.: Gould (1991).

29

Gregory, W.K. (1927).

30

Gish, Duane T., (1979) Evolution? The Fossils Say No! (Third Edition), Creation-Life Publishers, San Diego

31

. Kristen-ressurs.no: «Nebraskamannen»: kristen-ressurs.no/IntelligentDesign/biologi/kilder/Nebraskamannen.html.

32

Gould (1991): 443.

33

Smithsonian Magazine (2011).

34

USDA, United States Department of Agriculture (2020).

35

Брийя-Саварен Ж. А. Физиология вкуса / Пер. Л. Н. Ефимова. – М.: Колибри, 2021.

36

Строго говоря, клетчатку не могут расщеплять никакие млекопитающие. Это делают симбиотические микроорганизмы, для чего и предназначен сложный желудок жвачных. – Прим. науч. ред.

37

Aiello, L.C. Wheeler P. and Chivers, D. (1995).

38

Ibid.

39

Navarrete, Ana, et al. (2011).

40

Rozin Paul (1976).

41

Hellekant, G. og Danilova V. (2001).

42

Zaraska, Marta (2016): 35–36.

43

Rozin, Paul (1976).

44

Watson (2004): 33.

45

Pollan, Michael (2004).

46

Wrangham (2009).

47

Zaraska (2016) 37.

48

Ibid.

49

Wrangham (2010).

50

Moellering Jr., Robert C. (2012).

51

Ibid.

52

Fleming, Alexander (1945).

53

Levy, Stuart B. (1992): 132–133.

54

IACG, Interagency coordination group on antimicrobial resistance (2019).

55

Ogle, Maureen (2013).

56

Ibid.

57

Ibid.

58

Ibid.

59

Hughes, Peter & Heritage, John (2004).

60

Olsvik, Ørjan (2016).

61

Kavanagh, K.T. (2019).

62

Schultz, Jana m.fl. (2019).

63

Boeckel, Thomas P. Van (2019).

64

Ibid.

65

Крупная животноводческая группа компаний в Норвегии. – Здесь и далее примечания переводчика, если не указано иное.

66

The Guardian (2018).

67

Animalia (2019): 119.

68

Animalia (2019).

69

Reuters (2018).

70

Пер. Н. М. Демуровой.

71

Carroll, Lewis (1865).

72

The Guardian (2017).

73

Bang-Andersen, Sveinung (1983).

74

Diamond, Jared (2012): 53

75

Bang-Andersen, Sveinung (1983).

76

Aubert, Maxime (2019).

77

Diamond (2012): 169.

78

Diamond (2012): 170.

79

Clutton-Brock, Juliet (2012): 22–23.

80

Galton, Francis (1865).

81

Clutton-Brock, Juliet (1999): 177–183.

82

Diamond (2012).

83

Villarias, Alexis (2015): «Worlds first ever sell cheese from pig’s milk», Food World News: https://www.foodworldnews.com/articles/37455/20150914/dutch-farm-worlds-first-sell-cheese-pigs-milk.htm.

84

The New York Times (1994).

85

Rosenberg, Michael et al. (1995); Rosenberg, Michael et al. (1998).

86

Rosenberg (1998).

87

Clutton-Brock (2012): 90.

88

Albarella U. m.fl. (2006): 209–227.

89

Быт. 1:28.

90

Bibelen (2011), Første Mosebok 1: 26.

91

IPCC (2019).

92

FAO-rapport (2013); IPCC (2014).

93

Almås, Reidar (2019).

94

. http://www.faktisk.no (2019).

95

Miljødirektoratet (2019a).

96

Garnett, Tara (2017).

97

Ibid.

98

Ibid.

99

Miljødirektoratet (2019b).

100

Framtiden i våre hender (2018).

101

Felleskjøpet (2018).

102

The New York Times (2019).

103

Ibid.

104

Stavanger Aftenblad (2017).

105

Gjengitt i Agamben, Giorgio (2004): 40.

106

Newsweek (1992).

107

Лев. 11:8.

108

Bibelen (2011): Tredje Mosebok, 11:8.

109

Здесь и далее аяты Корана приводятся в пер. И. Ю. Крачковского.

110

Koranen, 2:174.

111

Harris (1987).

112

Ibid.

113

Дуглас М. Чистота и опасность / Пер. Р. Г. Громова. – М.: Канон-пресс-ц, 2000.

114

Douglas, Mary (1966).

115

Лев. 11:2–3.

116

Tredje Mosebok, 11:3.

117

Douglas, Mary (2002): xvi.

118

Redding, Richard W. (2015).

119

Redding (2015).

120

Harris, Marvin (1989).

121

Redding, Richard (2010).

122

Zeder, M.A. (1994): 175–191.

123

Essig (2014) 48–49.

124

Harris, Marvin (1987): 75–77.

125

Scurlock, JoAnn (2002): 393.

126

Herodot (1987): 151.

127

The Times of Israel (2015).

128

Schelach, Chen (2016).

129

Essig (2014): 61.

130

Luther, Martin (1955): Works, vol. 47, Concordia, St. Louis: 212.

131

Shelach, Chen (2016).

132

Ibid.

133

Ibid.

134

Ibid.

135

Ibid.

136

Ibid.

137

Ibid.

138

Rosen, Zvi, Issachar (2006).

139

Shelach (2016).

140

Телефонное интервью с Эрвином Коном: 04.09.2019.

141

Войны моро – вооруженные конфликты между испанскими колонизаторскими войсками и местным населением на Филиппинах в XVI–XIX вв. Закончились после потери испанцами Филиппин в 1898 г. в результате испано-американской войны.

142

Time Magazine (2017).

143

Time Magazine (2016).

144

Dagbladet (2004).

145

Associated Press (2018).

146

The Independent (2018).

147

The Guardian (2005).

148

Nettavisen (2015).

149

NRK (2014).

150

The Telegraph (2012).

151

Aftenposten (2019).

152

NRK (2014).

153

Ibid.

154

TV2 (2019).

155

The Independent (2014).

156

Ibid.

157

Лев. 11:44.

158

Цит. по: Spry-Marqués (2015): 166.

159

Лук. 8:26–27, 32–33.

160

Bibelen (2011): Det nye testamentet, Lukas 8: 26–39; Se også Matteus 8:28–34 og Markus 5:1–20.

161

Бертран Рассел. Почему я не христианин / Пер. А. Семенова. – М.: АСТ, 2020.

162

Russel, Bertrand (1927).

163

Цит. по: Атфилд Р. Этика экологической ответственности // Глобальные проблемы и общечеловеческие ценности. – М.: Прогресс, 1990.

164

Цит. по: Singer (2015): 191.

165

Ibid.

166

Bibelen (2011): Det nye testamentet, Johannes 1:29.

167

Матф. 7:6.

168

Bibelen (2011): Det nye testamentet, Matteus 7:6.

169

Вероятно, имеется в виду серия Антиохийских поместных соборов 264–269 гг.

170

Fabre-Vassas, Claudine (1997).

171

Essig (2014): 86.

172

Apicius (1936).

173

Encyclopædia Britannica: «Marcus Gavius Apicius».

174

Plutark (1898).

175

Essig (2014): 73–74.

176

Beard, Mary (2019): 16.

177

Essig (2014): 80.

178

Bridget, Ann Henisch (1976): Fast and Feast, Pennsylvania University Press: 131

179

Freedman, Paul (2008): Out of the East, Yale University Press, New Haven: 38.

180

Freedman (2008): 19.

181

Essig (2014): 95.

182

Документ, защищающий права женщин, детей и монахов в военное время. Был предложен Адамнаном, агиографом ирландского происхождения и аббатом монастыря на острове Айона в Шотландии, и принят как взаимное соглашение королей и церковных деятелей Ирландии и Шотландии. Считается одним из наиболее ранних примеров международного гуманитарного права.

183

Ibid: 94.

184

Ibid.

185

Быт. 9:3–4.

186

Bibelen (2011): Første Mosebok, 9:4.

187

Втор. 12:23–24.

188

Bibelen (2011), Femte Mosebok, 12:23–25.

189

Huston, Walter (1993): 145–146.

190

Известный в Норвегии шеф-повар, автор кулинарных книг и ведущий телешоу.

191

VG (2011): «Ikke fyr for kråka – spis den!», 07.11.2011. Online: https://www.vg.no/nyheter/innenriks/i/Ov8lO/ikke-fyr-forkraaka-spis-den.

192

Ross, Eric B. (1983).

193

Это случилось после того, как, налетев в темноте на свинью и упав с лошади, погиб Филипп Молодой, старший сын Людовика VI Толстого. – Прим. ред.

194

Essig (2014).

195

Ibid.

196

Evans (1906).

197

Ibid.

198

Ibid: 156–157.

199

Fabre-Vassas (1997).

200

Ibid.

201

Evans (1906).

202

Ibid: 56.

203

Essig (2014): 109.

204

Ibid.

205

Ibid: 100.

206

Цит. по: Смит А. Исследование о природе и причинах богатства народов. – М.: Эксмо, 2020.

207

Smith, Adam (1776): 95.

208

Essig (2014): 113–114.

209

Dybesland, Svein Bertil (2015).

210

Йозеф Фритцль (р. 1935) удерживал в подвале своего дома дочь Элизабет в течение 24 лет, за которые в результате сексуального насилия были рождены семь детей. В 2008 г. он был приговорен к пожизненному заключению.

211

Berge (1948).

212

Guinness World Records (2019): «Chinese New Year: 8 fantastic pig records to celebrate the year of the pig». Online: https://www.guinnessworldrecords.com/news/2019/2/chinese-new-year-8-fantastic-pig-records-to-celebrate-the-year-of-the-pig-558428.

213

Weakley Country History (2019): «World’s largest hog», 27.01.2019. Online: https://weakleycountyhistory.com/martin-tn-worlds-largest-hog/.

214

Berge (1948).

215

Ibid.

216

Dybesland (2015).

217

Løkkeland-Stai og Lie (2019): 41.

218

Time Magazine (2014).

219

FAO (1997).

220

Ascherio, A. m.fl. (1996).

221

Система питания, разработанная в 1970-х гг. американским диетологом и кардиологом Робертом Аткинсом.

222

WHO (2003).

223

Вопрос о том, насколько реальна синхронизация менструальных циклов у человека, остается спорным. Результаты, которые получила Мак-Клинток, некоторые исследователи объясняют случайными совпадениями. – Прим. науч. ред.

224

Time Magazine (2014).

225

McClintock, Martha (1971).

226

Sapolsky, Robert (2010).

227

Smithsonian Magazine (2017).

228

. http://encyclopedia.com: «Leeuwenhoek, Antoni van».

229

New Scientist (2008).

230

Нет достоверных данных, что такой эксперимент И. И. Ивановым когда-либо проводился, хотя подготовка к нему зафиксирована. – Прим. ред.

231

Ibid.

232

Ombelet, W. og van Robays, J. (2015).

233

Millet, Kate (1970): 28.

234

Sharp, Henry S. (1981): 227.

235

Millet (1970): 28.

236

Ин. 10:11.

237

Millet (1970): 51–54.

238

Svineportalen (2018).

239

Thomas (1983): 39

240

DeMello (2012): 40

241

Пер. В. П. Беркова.

242

Hopp, Zinken (1983): 89.

243

Augustin, цит. по: Salisbury (2010).

244

Ibid.

245

Augustin, цит. по: Salisbury (2010).

246

Essig (2014): 67.

247

Oppian, Cynegetica, 145. Перевод по англоязычной версии из кн.: Salisbury (2010): 63.

248

Salisbury (2010): 63–64.

249

Thomas (1983): 38–39.

250

Salisbury (2010): 76.

251

Ibid: 77.

252

Законы Гулатинга – свод правовых норм, действовавший в Юго-Западной Норвегии в XI–XIII вв.

253

Gulatingslovi.

254

Christian Femtis Norske Lov (Свод законов Норвегии Кристиана V).

255

DeMello (2012): 40.

256

Liliequist, Jonas (1991): 393–423.

257

Viskum (2002).

258

В период с 1397 по 1814 г. Дания и Норвегия существовали как единое государство сначала в рамках Кальмарской, а затем Датско-норвежской унии.

259

Ibid.

260

NRK (2007).

261

Norges Lover: Lov om dyrevelferd (Закон об обращении с животными Королевства Норвегии), § 14c.

262

The Independent (2015).

263

О том, что фотографии существуют, известно со слов лорда Эшкфорта, автора книги «Зовите меня Дэйв» (Call me Dave), в которой описывается данный случай. Сам Д. Кэмерон его отрицает.

264

VG (2006).

265

NRK (2010).

266

Ekstra Bladet (2015).

267

NRK (2010).

268

Conner, Annastasia (2017).

269

Gross, Charles G. (1998).

270

Gross (1998).

271

Guerrini (2003): 16.

272

Ibid.

273

Ibid: с. 18.

274

Corner, George W. (1927): 51.

275

Guerrini (2003).

276

Ibid.

277

Ibid.

278

Ibid.

279

Ibid.

280

McCarthy, Eugene (2013).

281

Hewitt, John (2013).

282

Обсуждаемые примеры с лигром и мулом относятся к гибридизации между разными видами одного рода. Это и правда не редкость. Но гипотеза Ю. Маккарти предполагает гибридизацию между разными отрядами, чему никаких примеров не существует. Маккарти высказывает еще много гипотез – например, что броненосцы (американские неполнозубые млекопитающие) произошли от панцирных динозавров, а панголины – от стегозавров. Такие взгляды, мягко говоря, находятся за пределами научного дискурса, и их не стоит принимать всерьез. – Прим. науч. ред.

283

Watson, Adrienne L. (2016).

284

Lutwyche (2019): 31.

285

DR (2017).

286

Cooper, David K. C. m.fl. (2015).

287

Tena, Aseda (2015).

288

Wired (2019).

289

The Guardian (2019).

290

El País (2019).

291

Technology review (2018).

292

Ibid.

293

Farahany, Nita A. m.fl. (2018).

294

The New York Times (2006).

295

Ритм песни соответствует необходимому для проведения сердечной реанимации, поэтому эта мелодия нередко используется для обучения медицинского персонала. Символично, что название переводится с английского как «Оставаясь в живых».

296

Eco, Umberto (2018): 437.

297

Эко У. История уродства. – М.: Слово/Slovo, 2019.

298

Пер. А. А. Сабашникова.

299

Gould, Stephen Jay (1978).

300

Herzog, Hal (2010): 39.

301

Lorentz, Konrad (1950).

302

BBC (2019).

303

Wittgenstein, Ludvig (1997): 253.

304

Nagel, Thomas (1974).

305

Gould, Stephen J. (1998): 376. Цит. в переводе с английского по: Svendsen (2018): 7.

306

Foster (2016): 205.

307

Homer (2013): с. 139–149.

308

Пер. В. А. Жуковского.

309

Plutark (1957): 487–533.

310

Здесь и далее цит. в пер. Д. Иванова, В. Недошивина.

311

Orwell (2008): 9.

312

Orwell (2008).

313

Darwin, Charles (1899).

314

Darwin (2007).

315

Franz De Waal (2017): 41–43

316

Ibid.

317

Ibid.

318

Интервью с Бьярне Ундхаймом, 10.08.2019.

319

Morgen, Brett (2017): Jane, documentary film, National Geographic.

320

Griffin, Donald (1976).

321

Estabrook, Barry (2015): 26–27.

322

Ibid.

323

AP (1998).

324

Estabrook (2015): 36.

325

Pigprogress (2011).

326

Gallup Jr., Gordon (1970).

327

Zimmerman, Carl & Darwin, Charles (2007): 5.

328

Cammaerts, Marie-Claire og Cammaerts, Roger (2015).

329

Scientific American (2010).

330

Broom, D. M. m.fl. (2009).

331

Callaghan, T. m.fl. (2005).

332

Woolfe, Tyron m.fl. (2002).

333

Baron-Cohen, Simon m.fl. (1985).

334

Premack, D. & Woodruff, G. (1978).

335

Mendl, Michael, m.fl. (2010).

336

Børresen, Bergjlot (2000).

337

Автор излагает теорию о триедином мозге П. Маклина.

338

MacLean, Paul (1990).

339

Ohl, F. m.fl. (2008).

340

McMillan, Franklin D ed. (2005).

341

См.: De Wahl (2017); Becoff (2008).

342

Coren, Stanley (2010).

343

Minervini, Serena et al. (2016).

344

Ibid.

345

Ibid.

346

Dunbar, Robin I.M. (1998).

347

Minervini (2016).

348

Schmidt, Verena (2015): 115.

349

Mjellem (2001).

350

Ibid.

351

Ibid.

352

Herculano-Houzel (2009).

353

National Geographic (2017).

354

Собаки: Jardim-Messeder, Débora et al. (2017). Лошади: Haug, Herbert (1987). Папугаи: Olkowicz, Seweryn et al. (2016). Шипанзе: Kaas, Jon (2015). Гориллы: Herculano-Houzel, Suzana; Kaas, Jon (2011). Дельфины: Ridgway, Sam H. m.fl. (2019).

355

Phillips, Kathryn (2009).

356

Mortensen et.al. (2014).

357

Цит. по: Mjellem (2001).

358

Bentham, Jeremy (1789).

359

Hørselshemmedes landsforbund: «Tinnitus». Online: https://www.hlf.no/horselsinfo/tinnitus/.

360

Dagens medisin (1999): «Ta kontroll over øresusen», 14.01.1999.

361

Singer (1975), Harari (2015).

362

Løkkeland-Stai og Lie (2019): 41.

363

Ibid.

364

Ibid.

365

NRK (2015).

366

NIBIO, Norsk institutt for bioøkonomi (2019): 18.

367

Сингер П. Освобождение животных. – М.: Синдбад, 2021.

368

Thomas (1979): 94.

369

Гарди Т. Тэсс из рода д'Эрбервиллей. Джуд Незаметный / Пер. Н. Шершевского, Н. Марковича. – М.: Художественная литература, 1970.

370

Ibid.: 93

371

Ibid.: с. 94.

372

Pedersen (1957): 44.

373

Haugen (2008): 9.

374

Fitzgerald (2010).

375

Vialles (1994): 44.

376

Fitzgerald (2010).

377

Цит. по: Дальке Р. Мирная еда. Весь, 2014. Автор ссылается на сочинение Л. Н. Толстого «В чем моя вера?» (1884). В нем нет подобной цитаты, но есть следующая: «Кто будет спорить о том, что не то что мучить или убивать человека, но мучить собаку, убить курицу и теленка противно и мучительно природе человека. (Я знаю людей, живущих земледельческим трудом, которые перестали есть мясо только потому, что им приходилось самим убивать своих животных.) А между тем, всё устройство нашей жизни таково, что всякое личное благо человека приобретается страданиями других людей, которые противны природе человека». Л. Н. Толстому принадлежит много высказываний о благе вегетарианства. Например, в книге «Путь жизни» он пишет: «Подходит время, когда будут… удивляться… как могли люди убивать животных и есть их». – Прим. ред.

378

Tolstoy, Leo (1885).

379

Barret, James R. (2002).

380

Ford, Henry / Crowther, Samuel (1922).

381

Patterson, Charles (2002).

382

Coetzee (1999).

383

Ibid.

384

Macnair, Rachel (2005).

385

Ibid. См. также: Whiting, Terry L. m.fl. (2011).

386

The Guardian (2004).

387

Presse Gazette (2009).

388

Видкун Квислинг (1887–1945) – премьер-министр Норвегии 1940–1945 гг., проводивший коллаборационистскую политику в период оккупации страны нацистами во время Второй мировой войны.

389

EFTA Surveillance Authority (2004).

390

Løkkeland-Stai og Lie (2019): 109.

391

Koike, Takahiko (2019). См. также: Psychology Today (2019).

392

Huang, Yangschoung (2019).

393

Ibid.

394

Reuters (2020).

395

Huang (2019).

396

Это лишь одна из теорий. – Прим. науч. ред.

397

Ma, W., m.fl. (2008).

398

Ibid.

399

Smith GJ, m.fl. (2009).

400

Center for Disease Control and Prevention (2012).

401

Scientific American (2009).

402

Ibid.

403

Kupferschmidt, Kai & Cohen, Jon (2017).

404

Nsio, Justus m.fl. (2019).

Content

Кристоффер Эндресен
Почти как мы. Вся правда о свиньях

Пролог

Глава 1 Несостоявшаяся встреча

Глава 2 Все полезно, что в рот полезло

Глава 3 Карантин

Глава 4 Первая встреча

Глава 5 Сами себя одомашнили

Глава 6 Не на одной волне

Глава 7 Запретное животное

Глава 8 «Господь твой – прощающ, милосерд!»

Глава 9 Пристрастие и отвращение

Глава 10 Голые и запертые

Глава 11 Противоестественное

Глава 12 По образу и подобию человеческому

Глава 13 Со свиным рылом…

Глава 14 Есть кто дома?

Глава 15 Среди нейронов и синапсов

Глава 16 Что подразумевают под «страданиями»

Глава 17 Забой

Эпилог

Благодарности

Библиография

Рекомендуем книги по теме

Сноски