Андрей Столяров

АВАРИЙНАЯ СВЯЗЬ

Фантастические рассказы

*

Художник Михаил СМИРНОВ

© Издательско-полиграфическое объединение

ЦК ВЛКСМ «Молодая гвардия»

Библиотека журнала ЦК ВЛКСМ «Молодая гвардия»,

1988 г. № 3 (318)

Выпуск произведений в Библиотеке журнала ЦК ВЛКСМ «Молодая гвардия» приравнивается к журнальной публикации.

В эпоху НТР, в эпоху мощного социального ускорения роль фантастической литературы неуклонно возрастает. Это понятно. Фантастика занимается явлениями, лежащими пока за горизонтами современной науки и общества, она исследует неведомое и в силу прогностических особенностей жанра позволяет предвидеть те последствия, которые может вызвать это неведомое в нашей реальной действительности.

Сборник рассказов молодого ленинградского писателя Андрея Столярова как раз и посвящен столкновению человека с неведомым. Причем необычность ситуации не является здесь самоцелью. Автор не ограничивает содержание своих рассказов приключениями или безудержным полетом воображения — фантастический прием нужен ему для того, чтобы впрямую обратиться к наиболее актуальным, острым проблемам современности, каковыми являются сохранение мира на Земле, экологический кризис, грозящий охватить всю планету, становление человеческой личности в условиях сложного и противоречивого мира. Главная тема сборника — взаимопонимание между людьми, честность и доверие, без чего невозможно решение никаких проблем. В осознании этой истины чувствуется зрелая гражданская позиция автора.

Андрей Столяров пришел в литературу недавно, но уже зарекомендовал себя как прозаик упорно работающий, ищущий, не останавливающийся на достигнутом. Его произведения, опубликованные в журналах, сборниках и представленные в настоящей книге, отличаются напряженным сюжетом, хорошим языком, увлекательностью повествования.

Я думаю, что первая книга молодого автора будет с интересом встречена нашими читателями.

Дмитрий БИЛЕНКИН

СУРКИ

Сержант, шедший впереди, поднял руку. Все остановились.

— Что? — одними губами спросил капитан.

— Поляна и дом, — сержант двумя пальцами отвел ветку от глаз.

— Сурки в дома не заходят, — сказал стажер. Они с доктором подтянулись сзади.

— Тихо, — одернул сержант. — Тихо. Дом на карте обозначен?

— Да. Сторожка лесника, — сказал капитан.

— Жилая?

— Да.

— Не похоже.

— Сурки никогда не остаются в домах, — сказал стажер.

— Тихо! — на этот раз приказал капитан.

Сержант несколько секунд изучал поляну.

— Пойду посмотрю, — сообщил он.

— Стажер вправо, доктор влево. На двадцать метров, — сказал капитан. — Лечь. Автоматы к бою. Стрелять без предупреждения по любому движущемуся предмету. Повторяю — по любому. Ну — без шума.

Без шума не получилось. У стажера трещало под ногами. Ветви, полные листьев, били по лицу. Двадцать метров — это тридцать шагов. Здесь! Он залег. Земля была сырая. Локти сразу намокли. Поляна не просматривалась. Он перекатился боком, как его учили. Перед глазами качалась ломкая сныть[1], дрожали багровые зерна костяники.

Было очень стыдно. Так и не научился передвигаться в лесу. Сержант даже когда бежит, ни одна ветка не шелохнется. А тут — шум, треск. Выговор обеспечен. Ну и ладно. В конце концов он не десантник, не разведчик, его включили в группу как специалиста-зоолога. Он должен дать описание сурков. Если, конечно, здесь есть сурки, что очень сомнительно: третьи сутки в лесу — и ни одного следа. Может быть, они вообще здесь не обитают. Может быть, они за двести километров отсюда. А тут рой землю носом. Если на то пошло, то его задача в группе главная. Он принесет квалифицированные сведения. По существу, все остальные — его охрана.

Капитан залег предусмотрительно — на пригорке, где посуше. Надломил мешавшую ветку, она опустилась с тихим шелестом, упер локти для стрельбы. Кривые, низкорослые березы смыкались над ним, образуя шатер. Поляна была хорошо видна — солнечная, шелковая. Посередине ее за поваленными жердями вросла в землю сторожка. Зеленел мох на крыше. Поблескивало из травы перекошенное окно.

Он не случайно выбрал центральную позицию. Отсюда просматривалась вся поляна. В случае необходимости он мог прикрыть отход сержанта один. На стажера надежда слабая, а доктор — только что название военврач — из десяти выстрелов девять в небо.

Капитан был недоволен. В группу входили всего два опытных поисковика, он сам и сержант. Вот результат компромиссов. Надо было настоять, чтобы дали еще хотя бы двоих из биологического десанта. С десантниками можно работать. Их учат стрелять в прыжке, в кувырке, с закрытыми глазами. С ними можно не бояться даже открытых мест. А зачем, спрашивается, доктор? Первую помощь они окажут и сами. Если же случится что-то серьезное, то оказывать помощь будет просто некому. Не надо забывать: где-то в этом лесу исчезла группа Колица. Сообщили, что вышли на сурков, и все — никаких известий, никаких следов, даже тела до сих пор не обнаружены. А ведь у Колица опыта было не меньше, чем у него. Именно Колиц еще до нападения на зерновые фермы Юга подал докладную об опасности сурков. Он же первый установил, что сурки нападают организованными стаями, и предположил существование центра репродукции.

Капитан не заметил, когда сержант появился на поляне — тот просто возник, постоял секунду и тронулся, держа автомат наготове. Трава доходила ему до колен. Капитан взял прицел на угол.

Было тихо. В лесу не шевелился ни один лист.

Сержант дошел до сторожки, рванул дверь, грамотно отскочил вбок. Дверь повисла на одной петле. Уже безбоязненно он вошел внутрь и сразу появился, замахал руками над головой.

— Вперед, — сказал капитан в микрофон.

Стажер выскочил первый. Пришлось его вернуть: незачем топтать поляну лишний раз. Доктор завозился в кустах, как медведь, вылез помятый, словно спал, автомат болтался на спине.

— Дом пустой, — доложил сержант. — Заброшен месяца два-три назад. Следов нет.

— Привал, — скомандовал капитан. С удовольствием распустил лямки вещмешка. Стажер тут же растянулся на спине, бросил автомат — мальчишка.

— В доме нет никаких продуктов, — сказал сержант. Он один остался стоять.

Капитан поднял голову.

— У нас своих достаточно, — сказал доктор. Достал из мешка банку тушенки, подкинул. — Поделиться можем.

— Забрал лесник? — предположил капитан.

— Я бы не делал здесь привала, — упрямо сказал сержант.

Доктор уронил банку.

— У меня лично уже ноги не ходят, — сказал он.

— А чем это место плохое? — спросил стажер. — Тихо, спокойно.

— Обычно сурки, побывав в доме, забирают все продукты, — пояснил капитан.

— Легенды, — сказал стажер. — Они же травоядные.

— Возможно, — сухо ответил капитан. Сержант, игнорируя остальных, упорно смотрел на него. — Задержимся здесь. Один час ничего не изменит, даже если нас засекли. — Приказал: — Доктор занимается обедом, стажер — наблюдатель. Сержант! Запроси остальные группы, что у них?

Сержант неохотно выкрутил из вшитой рации антенну, защемил мочку наушником, неодобрительно посмотрел на вытянувшегося во весь рост стажера, который браво водил дулом из стороны в сторону.

— Сядь! — Тот сел. — И не крутись: голова заболит. Если они выскочат с того конца, мы их успеем увидеть. Наблюдай ближний лес. И не дергай автомат, еще убьешь кого-нибудь.

Капитан достал карту, отметил привал, глянул на обиженного стажера. Зря сержант одергивает его так грубо. Хотя с другой стороны, не в детском саду, за ручку водить никто пе будет. И с местом он тоже прав. Неудачное место. Открытое. Правда, кто сказал, что сурки любят открытые места? Оба нападения на станции произошли в лесу. И ферму они разгромили на границе лесной зоны. Так что еще неизвестно. О сурках вообще ничего не известно.

Полгода назад зерновые хозяйства Юга сообщили, что на их пограничные фермы регулярно нападают какие-то неустановленные животные, похожие на обезьян, — вытаптывают поля, в больших количествах похищают семенное зерно. Предполагалось, что это Волна — спонтанная вспышка размножения. Центр выслал рабочую группу сразу же: боялись прохлопать. Как прохлопали, например, муравьиную Волну. Спохватились лишь тогда, когда черный, огненный поток хлынул из сельвы, затопляя поля, оставляя за собой выеденную скорлупу поселков. Колонны шли шириною в километр. Капитан видел фотографии. В Южной Америке до сих пор сохранились заброшенные селения, кладбища обглоданных дочиста скелетов животных, города, окруженные кирпичными стенами с бойницами для огнеметов. Сельва на тысячи километров стояла голая — здесь прошли муравьи. Люди дрались за места на пароходах, спасались на плотах, на автомобильных камерах. Вертолеты Красного Креста эвакуировали целые области.

А на следующий год началась воробьиная Волна — миллионы погибших от голода птиц устлали асфальт городов.

И вот теперь — сурки.

Рабочей группе, высланной на Юг, было предписано собрать информацию. Информации оказалось достаточно. В первый же день, развернув стационары, группа перестреляла несколько десятков сурков. А ночью сурки предприняли ответное нападение.

Капитан задержал дыхание, словно и сейчас тошнотворный, сладкий запах крови полез в ноздри. Четырнадцать человек. Некоторых он хорошо знал.

— Есть связь, — доложил сержант.

Капитан открыл глаза. Стационар с беспорядочно лежащими телами исчез. Был полдень. Зеленели клейкие березы. Солнце стояло над головой.

— Запроси обстановку, — сказал он.

Доктор, обжигаясь, вытащил банку из нагревателя.

— Готово.

Сержант свернул рацию.

— Никаких следов, — мрачно сказал он. — Завтра выходят из леса.

Стажер первый полез в банку с тушенкой.

— Ты все-таки присматривай.

Стажер насупился, бросил ложку, взял автомат.

— Эх, братцы, люблю поесть, — сказал доктор. Он удобно устроился на животе.

— Почему их назвали сурками? — спросил капитан.

— Считается, что они генетически связаны с этим видом, — неохотно ответил стажер. Он переживал обиду. — Полагают, что сурки — наши, степные — под влиянием каких-то факторов трансформировались в новый вид. Вообще видообразование процесс длительный, но тут что-то дало толчок. Разумеется, это одна из гипотез, — добавил он.

— Ги-по-те-за, — сказал сержант.

— Их только начали исследовать, — глядя на лес, сказал стажер.

— Эх, жизнь… Таскаешься по лесу, как… как сурок, мокнешь, не спишь. — Убедился, что съел половину, отставил банку. — Вот послушайте, стажер, а правда, что сурки гипнотизируют людей? Если сурок посмотрит в глаза, то как бы задеревенеешь, не сможешь пошевелиться. А он подойдет и перегрызет горло.

— Тебе, Генчо, тушенка в голову ударила, — сказал сержант.

— Нет, вы как хотите, братцы, а я не согласен попасться этим тварям. Я видел, что они делают на Южных фермах.

— Все видели, — сказал капитан. — Хватит об этом.

— Я слышал насчет «черного взгляда», — сказал стажер. — По-моему, это ерунда. Не надо переоценивать сурков. Они — животные. Правда, профессор Левин говорит о зачатках коллективного разума, но это лишь гип… предположение. Настоящего человеческого разума у них нет, в лучшем случае — организованный инстинкт, как, например, у муравьев. Может быть, в будущем, когда они эволюционируют… тогда… Это будет любопытно.

— Я человек не любопытный, — сказал доктор. — И предпочитаю держаться от них подальше. Ты меня защитишь в случае чего? — обратился он к сержанту.

Сержант не ответил: подхватив с коленей автомат, вглядывался в кусты. Доктор проворно перевернулся, щелкнул предохранителем.

— Ну-ка, — сказал сержант.

Капитан кинул туда пустой банкой. Кусты проглотили ее, не шелохнувшись.

— Померещилось, — сержант опустил автомат. — Надо идти, командир. Не нравится мне этот лес.

— Лес как лес, — сказал доктор.

— Стажер! Говорят, что сурки на своей территории — там, где живут, — истребляют все живое. Или это тоже гипотеза?

— Гипотеза. Но многие животные охраняют свою территорию. Например…

С вышины донесся слабый стрекот. В синем небе плыл крохотный вертолет.

— Наш. Беспокоятся, — сказал сержант. — А чего беспокоиться? Я утром сообщил — все в порядке.

— Дать ему ракету? — спросил доктор.

— Нет, — сказал капитан. — Они нам ничем не помогут. Только привлекут внимание сурков.

— Если здесь есть сурки, — сказал стажер.

— Есть, не беспокойся, — ответил сержант.

Капитан скомандовал:

— Так. Доктор — приборка. Я наблюдаю. Сержант и стажер — быстро обедать. Выходим.

— Нет, это не жизнь, — со вздохом сказал доктор.

Капитан шел замыкающим. Впереди бесшумной тенью скользил сержант, за ним тащились доктор и стажер, этих было слышно за километр, и затем — он.

После того, как сержант спросил, он и сам видел, что лес не такой. Мертвый. Не было даже птиц. Тихо стояли осины. Жались друг к другу темные, колючие ели. Сверху прямыми лучами просвечивало солнце. Пустота. Тишь. Словно не лес, а картонная декорация.

Судя по карте, до границы со степью еще двое суток. У них самый северный маршрут. Остальные должны выйти из леса гораздо раньше. И, конечно, тоже ни с чем. Кто их придумал — поисковые группы. Они имеют смысл при зарождении Волны: забрасывается несколько групп, они оперативно устанавливают очаг репродукции и ликвидируют его своими силами или вызывают спецкоманду, точно указывая ей район поражения.

Совершенно бессмысленно ставить поисковикам задачу на прочесывание. Что мы можем — пять групп, двадцать человек в тысячекилометровом лесу. А все политика Биоцентра: локализация активных Волн в локусах репродукции малыми силами. Политика сдерживания. Расчет на то, что амплитуда популяций, от которых вот уже сорок лет лихорадит природу, будет уменьшаться. Надежды на постепенную стабилизацию. И, как выясняется, напрасные надежды. Нет, господа, никакой спонтанной стабилизации не будет. Теперь это ясно. Генофонд природы расшатан настолько, что самостоятельно он не нормализуется. А если так, то и выводы надо делать соответствующие. Раз мы вынуждены вступить в войну с природой, то это должна быть именно война. И не надо бояться этого слова, не надо прятаться за термины — точечная регуляция, коррекция генетических аномалий. Война. И она должна вестись именно военными средствами. Не поисковые группы Биологического центра — армия, две армии, три — сколько понадобится. Оценить весь[2] лес, наглухо блокировать и прочесать, проверить каждую травинку. Уничтожить всех сурков. Всех до единого. Никаких изучений, даже в вивариях, никаких исследований, никакой зоологии, морфологии, этологии — вымести эту мразь до последнего. Земля — для человека. Война до полной победы, до тех пор, пока природа не будет подавлена, подчинена, поставлена на свое место. Только так.

Они шли уже больше часа. Лес мрачнел. Деревья раздавались вширь. Стали попадаться лиственницы с могучими вывороченными корнями, темные пещеры под ними неприятно действовали на нервы, казалось, в черноте их сидит кто-то, скрючившись, блестя осатанелыми глазами, — ждет момента.

Сержант, почти невидимый в пятнистом комбинезоне, остановился меж двух больших деревьев. Группа подтянулась. Доктор хрипел горлом, сразу полез за флягой с водой. Стажер вытирал пот. Последние километры через бурелом дались нелегко.

— Надо выходить из леса, командир, — сказал сержант. — Я что-то совсем сдал. Мерещится всякое. А приглядишься — ничего нет.

— Мы можем повернуть прямо на юг, — сказал капитан. — Тогда до границы будет километров пятьдесят. Завтра выйдем.

— Нет, вызывай вертолет, командир. Вызывай, я зря не скажу. — Сержант быстро повернулся к плотным, низкорослым елям. — Ну вот опять! А, черт!..

И вдруг дал длинную, захлебывающуюся очередь.

С елей полетели верхушки, тоненькое деревце, простонав, наклонилось вперед.

И тут же с высоких лиственниц, с широких вековых лап на них обрушилась горячая, меховая, визжащая лавина.

Жилистые пальцы схватили капитана за горло, вцепились в подбородок, с невероятной силой потащили его вверх, запрокидывая голову. Карабкались сразу трое, вонзая когти до мяса. Автомат сержанта плюнул короткой очередью и замолк. Краем глаза капитан увидел, что коричневые юркие тела накрыли его, копошащийся клубок покатился по поляне, на секунду показалось лицо…

— Стреляй, командир, стреляй! — …и опять исчезло, захлестнутое обросшими шерстью лапами.

Капитан рвал пальцы с горла — сорвал — тут же вцепились еще. На нем висело пять или шесть сурков. Только бы не упасть. Упадешь — конец. Почему никто не стреляет? Ловушка! Как глупо попались. Где автомат? Почему никто не стреляет? Так же, наверное, попалась группа Колица. И никто не узнает, что с нами случилось. Почему никто не стреляет?

Темное лицо — неправдоподобно человеческое, карикатурное — с желтыми, бездонными от злобы глазами, покрытое фиолетовым мехом, возникло перед ним. Алый рот был разинут в визге.

Капитан все-таки упал — дернули за ноги, задохнулся в горячем, остро пахнущем мехе, его тянули за волосы вверх, он застонал от боли — чудом, невозможным движением вывернул автомат, вслепую дал одну очередь, вторую — вереща, посыпались сурки, он вскочил на ноги, вертясь как юла, короткими очередями лупил в отскакивающие, дергающиеся тела.

И все кончилось. Сурки исчезли. Трое валялись рядом, шерсть была мокрая от крови, еще один — навзничь — скреб землю когтями, изо рта его шла пена.

Место было незнакомое. Он не мог сообразить, откуда скатился — кажется, оттуда: кусты примяты. И почему так тихо? Не должно быть так тихо. Даже визга не слышно.

Капитан вставил новый магазин. Запасная обойма была в кармане — не так уж плохо. Ветви сбоку чуть заметно дрогнули, он бросился на землю, локоть пронзило током.

— Не стреляй, командир!

Он едва удержал палец. Из узорчатого орешника, пригибаясь, вылез сержант.

— Жив, командир?

— Да, — сказал капитан, поднимаясь, массируя локоть. — У тебя кровь на лице. Где остальные?

Сержант утерся, посмотрел на ладонь.

— Сволочи! Ничего не знаю, командир. Пять сволочей застрелил, так и лежат на поляне. Больше никого. — Он оторвал висящий на нитке рукав, бросил. — Надо вызывать вертолет.

— Ты же таежник, следопыт, — сказал капитан.

— К черту! — сержант длинно выругался. — Там не следы — каша. Вызывай десант. Все равно вдвоем ни хрена не сделаем. — Сел, зубами разорвал индивидуальный пакет. — Давай перевяжу, командир.

Капитан только сейчас заметил, что у него из рукава на траву капает темная кровь…

Стажеру повезло. Во время нападения он оказался в стороне и видел, как визжащая орда накрыла доктора, потащила — только руки мелькнули в воздухе, видел, как вырвался сержант — уложил одного, другого, и через секунду снова был погребен под сурками, видел, как покатился командир, сдирая дерн сапогами.

Он словно оцепенел, даже не подумал, что надо стрелять. Сурков были десятки. С деревьев соскакивали новые — ощерившись, кидались в схватку.

А потом сразу трое повернулись к нему, стали заходить кольцом — медленно. На фиолетовых мордах горели янтарные жадные глаза. Стажер закричал, бросил в них чем-то — захлестали ветки. Он бежал, вряд ли сознавая, что делает — зацепился за корягу, растянулся во весь рост, мешок перелетел через голову, на четвереньках пополз, запутался в приземистом ельнике, всхлипывая, выдирался из колючих игл.

Остановился он, когда подкосились ноги. Сел на валун. Сердце выскакивало, в груди не было ни капли воздуха.

Он находился в глубоком овраге. Склоны были без травы — земляные. По дну тек черный ручей. Стажер припал к нему, пил, пока не заломило зубы.

Было невыносимо душно. Кажется, вырвался. Он вдруг вскочил — автомат! Где автомат? Автомата не было. Вещмешок также исчез. Стажер бессильно опустился на холодный камень. Он готов был заплакать. Дурак! Тупица! Потерял автомат. Что он теперь без оружия?

Лиственницы высоко по краю оврага покачивали верхушками в бездонном небе.

Дурак! Ему теперь не выбраться из этого леса. Стажер все-таки заплакал в кулак, тут же испуганно оглянулся.

Карта! Он попытался вспомнить карту. По маршруту до границы со степью нужно было пройти еще сто километров. Эго слишком много. Этого ему никогда не осилить. Но капитан говорил — если свернуть на юг, то до границы километров пятьдесят. Так. Уже легче. Пятьдесят километров он как-нибудь пройдет. Он проползет их, если нужно. Стажер опять вскочил. Дурак! Самый настоящий дурак! У него же есть рация!

Он лихорадочно ощупал комбинезон. Рация, вшитая на груди, была на месте. Плотно сел зажим наушника. Он послал вызов. Это было просто — нажимай кнопку и все. В наушнике появился фон, рация работала. Он давил кнопку, никто не отвечал.

Ну конечно! Личные рации бьют на четыреста метров. А он отмахал километров пять или больше. Его никто не услышит.

Но все-таки рация немного успокоила. В конце концов все не так страшно. Сержант уже, наверное, связался с базой. Им немедленно вышлют подмогу.

Если только сержант жив.

От этой мысли стажера замутило.

— Ничего, ничего, — сказал он себе и осекся.

В просвете лиственниц на недоступной высоте застрекотал вертолет.

Стажер закричал, замахал руками, полез вверх — сорвался, посыпались сырые комья, опять полез, выбрался. Вертолет скрылся за деревьями.

Он застонал от досады. Надо было выйти на открытое место и ждать. Скорее! Может быть, они еще вернутся. Он кинулся туда, где лес был пореже.

Под широкой, в три обхвата, позеленевшей от времени лиственницей стоял сурок. Жилистые коричневые лапы его с кривыми когтями болтались ниже колен. Желтые глаза по бокам острой морды, не мигая, смотрели на человека.

У стажера опустело в груди. Звонко щелкнула ветка. Он сделал шаг назад. И сурок заверещал, но не неистово, как в схватке, а скорее жалобно, тонко, словно ножом провели по стеклу.

Откуда-то из чащи откликнулись такие же жалобные, тонкие голоса.

Стажер оглянулся. Из-за деревьев вышли еще четверо.

Его втолкнули в хижину. Там было темно. Он сразу же споткнулся обо что-то.

У стены завозились, поднялась неясная фигура, насмешливый голос сказал:

— Веселая собирается компания.

Стажер отшатнулся, но сурки опять толкнули его вперед.

— Из группы «Суини»? — спросил человек.

— Да.

— Будем знакомы. Я — Колиц.

— Колиц! Из группы Колица?

— Да. Колиц из группы Колица.

— А разве вы не…

— В том-то и дело, что «не». Во всяком случае, пока. Ну-ка, погодите. — Колиц отрывисто свистнул. — Фу, черт, никак не привыкну. — Свистнул еще раз.

В ответ сурки разразились целой какофонией длинных и коротких свистов, то повышая, то понижая тон. Колиц слушал, сильно сморщившись.

— Ни хрена не понимаю, — сказал он и опять свистнул.

Сурки затрясли мордами, и стажер почувствовал, как влажные клыки скользнули по кистям рук сзади. Он дернулся. Его крепко схватили.

— Не валяй дурака, — сказал Колиц. — Тебя развяжут.

Рябиновые прутья соскочили с запястий. Стажер поспешно вытащил руки, избегая мокрых прикосновений.

Сурки посвистели. Колиц свистнул в ответ. Они вышли, закрыли дверной проем плотным щитом.

— Располагайся, — сказал Колиц. — Это, конечно, не курорт, но жить можно. Особенно если жить тихо.

Глаза привыкали. Хижина была небольшая, без окон, с плетеными стенками. Сквозь них пробивалось солнце. Пол — земляной. В углу навалены еловые лапы — постель. Там зашевелились, громко застонали. Колиц нагнулся.

— Кто это? — испуганно спросил стажер.

— Ваш доктор. Принесли полчаса назад. Голова разбита. Наверное, сотрясение мозга — заговаривается.

— Доктор! — обрадованно крикнул стажер.

— Пи-ить… — слабо откликнулись в углу.

Колиц присел, поднял глиняный кувшин.

— Его надо в больницу. Немедленно! — сказал стажер.

— Правильно, молодой человек, — насмешливо ответил Колиц.

— Стажер, где мы? — простонал доктор. — Голова горит…

— Лежи, лежи, лучше всего усни, — Колиц накрыл доктора какой-то тряпкой, сказал сухо: — Он не так плох, как кажется. Ему надо отлежаться, вот и все.

Стажер привалился к стене. Хижина зашаталась.

— У вас оружие есть? — спросил он.

— Что?

— Ну — автомат.

— Есть хочешь? — сказал Колиц.

— Нельзя же так сидеть! — возмутился стажер. — Надо что-то делать.

— Например?

— Бежать. Сообщить на базу. А рации у вас нет?

Колиц положил перед ним большую беловатую лепешку.

— Давай заправься. Вкус у нее, конечно… Но другого, извини, нет.

— А я в Биоцентре слышал чуть ли не легенды о капитане Колице, — зло сказал стажер. — Вы там чуть ли не герой.

— Да? — без интереса сказал Колиц. — Врали, наверное.

Стажер задохнулся, сжимая кулаки, шагнул к щиту у входа.

— Куда? Назад! — Голос Колица прозвучал, как выстрел.

Тон его был таким, что стажер повиновался против воли. Сел, спросил сквозь зубы:

— Охрана большая? Кто нас сторожит? Сколько сурков в поселке?

— Не советую, — спокойно сказал Колиц. — Куда ты побежишь? Поймают через пять минут. Они же в лесу как дома. — Добавил неохотно: — Тут сидел один до тебя. С Южных ферм, что ли. Побежал. Знаешь, что они с ним сделали?

— Из вашей группы кто-нибудь остался? — опять сквозь зубы спросил стажер.

— Я один, — не сразу ответил Колиц. — На базе что слышно — никого не нашли? Молчишь? Понятно. — Он вздохнул. — Есть, значит, не хочешь. Ну тогда, извини, я. Рацион здесь того… Такая лепешка на весь день. Хорошо, хоть воду приносят.

— Бежим, бежим… — застонал доктор. — Пустите меня! Командир, где ты?

— Они нас убьют, — сказал стажер.

— Вполне возможно.

— И вы так спокойно говорите об этом?

— Я просто объективен, юноша. Ведь мы первые напали на них.

— Вы сравниваете! Мы и эти — твари, уроды, выродки!

— Они тоже люди, юноша.

— Что?

— Ну не люди. Если не нравится термин — другие разумные существа. Как сурок по-латыни?

— Мармота, — машинально сказал стажер.

— Значит, мармота сапиенс. Сурок разумный. Смешно — ищем иной разум в космосе, а он, оказывается, тут, у нас под боком, на Земле.

Стажер сидел пораженный. Иной разум. Ему и в голову не приходило. Организованный инстинкт, говорил профессор Левин. Зачатки специализации типа «муравейник».

— Меня другое пугает, — задумчиво сказал Колиц. — Уж слишком быстро они развиваются. Я ведь здесь третью неделю. Наблюдаю. Дней десять назад они, по-моему, еще не знали огня. А сейчас появились костры. Человеку на этот путь потребовалось гораздо больше времени. Или взять оружие…

Стажер не слушал его. Сурки — разумные существа. Те, кого человечество ищет уже десятки лет, посылая корабли к звездам, прощупывая космос радиолокацией.

— Они же явные мутанты, — сказал он. — Ошибка природы. Скачок эволюции.

— Среди животных человек тоже мутант, — ответил Колиц. — Тоже скачок эволюции. Не так все просто, юноша. Хотим мы этого или не хотим, но на Земле появился новый вид разумных существ. — Он повторил: — Мармота сапиенс.

— Вы не видели, что эти ваши разумные существа делают с людьми! — крикнул стажер. — Вы не были на Южных фермах. Просто слышать об этом — бесполезно.

В темноте, в углу, зашевелился доктор, громко задышал. Колиц намочил тряпку, положил ему на лоб.

— Я думаю, юноша, что человечеству надо договориться с сурками. И по возможности скорее. Чтобы не было новых жертв. — Он помолчал. За стеной хижины пересвистывались сурки. — А что касается Южных ферм… Я был на Южных фермах. Как вам объяснить, юноша. Представьте, что у вас появился младший брат, и этот брат сделал вам больно — чисто случайно, неосознанно, даже не понимая, что именно он делает, — только потому, что он еще слишком молод. Так вот. Сурки — это наши младшие братья. Жестокие младшие братья.

Колиц вдруг поднял голову. Прислушался. Стажер вскочил.

— Что случилось?

— Тихо! — сказал Колиц.

За плетеной стенкой горохом посыпалась беготня, пересвист стал частым, тревожным, — и мгновенно возник и заколотился в воздухе яростный, леденящий визг, который стажер уже слышал при нападении. Одновременно затрещало, будто разрывали материю.

— Наши, — не веря, прошептал стажер. — Это наши.

Толкнул щит, тот повалился, выбежал на пыльную улицу. Вдоль нее по обеим сторонам стояли десятка два таких же плетеных хижин. Из них, вереща, выскакивали сурки.

— Назад, стажер! — загремел Колиц.

Было уже поздно. Толпа сурков навалилась на них, потащила. Стажер локтями закрыл горло, свирепые когти взбороздили кожу. Он закричал. Длинная пулеметная очередь насквозь прошила улицу. Сурки рассыпались. Стажер вскочил. Рядом никого не было — метнулся за ближайшую хижину.

Усиленный мегафоном голос капитана проревел:

— Людям лечь на землю! Людям немедленно лечь на землю?

И сейчас же снова затрещали выстрелы. Откуда-то выбежали двое сурков — покатились в пыли, дергаясь, оставляя кровяные отпечатки. На краю поселка низкорослые фигурки метались между деревьями, падали.

За хижиной лежал Колиц. Горло у него было разодрано.

— Людям лечь на землю! — ревел мегафон.

Стажер попятился.

Кто-то вцепился ему в комбинезон. Небольшой сурок прижимался к ноге, скулил. Стажер пнул его. Сурок откатился, согнув сухие лапы, поднял острую фиолетовую морду. Он держал совсем маленького, голого детеныша, пытался закрыть его. Детеныш был слепой: тыкался головой в грудь.

Глаза у сурка были жалобные, пронзительные. Он тонко засвистел и пополз к стажеру, волоча перебитую ногу.

— Мармота сапиенс. Младший брат! — безумно сказал стажер. Выглянул из-за хижины. По улице мели пыльные фонтанчики. Сурок свистел, упорно полз ближе.

— Людям лечь!

Стажер глубоко вздохнул и шагнул вперед, на улицу, прямо в эти низкие, пляшущие фонтанчики — поднял руки над головой.

— Не стрелять! — закричал он, срывая голос.

Пули чмокались около ног. Сурок за хижиной свистел все громче.

— Не стреля-ать!

Наступила тишина.

ДАВАЙТЕ ПОЗНАКОМИМСЯ

Его привезли поздно — в двенадцатом часу.

Старшая сестра постучала в дверь.

— Иду, иду, — сказал Полозов.

Очень не хотелось вставать. Глаза слипались. Так всегда в первую половину дежурства. Он затянулся в последний раз, бросил окурок.

Коридор был пуст. Двери в палаты открыты. Окна зияли чернотой. По холодной лестнице Полозов сбежал вниз, к операционной. Варвара уже ждала его — затянутая в халат, со сжатыми губами: злилась, что приходится дежурить в ночь.

Вторая сестра, совсем молоденькая, нерешительно стояла поодаль. Он ее не знал. Вероятно, из новеньких.

Пол в предбаннике был кафельный, белый. Нестерпимо светили лампы под потолком. Полозов сунул руки под кран в кипяток, начал тереть щетками.

Варвара за спиной держала полотенце — молчала.

— Ну что там? — наконец спросил Полозов.

— Мужчина. Лет двадцать пять — тридцать, — сухо ответила Варвара. — Попал под грузовик. Перелом ноги. Сломаны два ребра. Кровотечение. Трещина в черепе. Пьяный, конечно…

— Просто несчастный случай, — вдруг сказала вторая сестра. — Ведь мог быть просто несчастный случай.

— Ты, Галина, еще навидаешься, — сказала Варвара. — А я знаю — напьется и лезет напролом. Море ему по колено.

«Ее зовут Галя», — отметил Полозов.

— Нальется так, что глаза врозь, а нам работа — заделывать…

Полозов скреб руки. Варвара бурлила. Все это он слышал уже тысячу раз. Ворчать она умела. Что, впрочем, не удивительно: разведенная, за сорок лет, никаких перспектив.

Галя ответила чистым голосом:

— Медицина, Варвара Васильевна, помогает вне зависимости от социального, юридического или психологического состояния больного.

«Она, наверное, студентка, — подумал Полозов. — Излагает, как по учебнику».

Зато Варвара просто вскипела.

— А вот я — будь моя власть — и не лечила бы таких. Напился — подыхай на панели!..

Это было уже слишком. Полозов приказал:

— Полотенце.

Варвара фыркнула, но замолчала. Полозов вытирал руки…

В операционной неистово светил рефлектор. Привезенный лежал на столе, на тонкой блестящей пленке. Грудь у него выступала. Гладкая, будто полированная, кожа натянулась на ребрах. Багровели длинные ссадины. Ниже, под бинтами и ватой, громадным пятном запеклась кровь. Голова у него была запрокинута, подбородок торчал вверх.

— А молодой, — вдруг сказала Варвара. — Жаль, когда молодой.

Полозов одним взглядом прогнал ее на место.

Анестезиолог — шапочка у него съехала, халат был мятый — сообщил:

— Пульс пятьдесят пять, падает. Наполнение слабое.

— Крови потерял много? — спросил Полозов.

Анестезиолог равнодушно пожал плечами.

— Я спрашиваю: он много потерял крови?

— Порядочно, — сказал анестезиолог. Глаза у него были воспаленные, усталые.

— Группа?

— Вторая.

— Есть у нас вторая группа?

Анестезиолог опять пожал плечами.

— Я вас выгоню, — с бешенством сказал Полозов. — Я вас завтра же — на утренней конференции…

— Безобразие, — добавила Варвара.

Галя ничего сказать не решилась, но глаза у нее возмущенно сверкали.

— А это не мое дежурство, — спокойно объяснил анестезиолог. — Я уже отмотал сколько положено. Сменный заболел. Я бы вообще мог не оставаться.

Полозов сдержался. Что тут поделаешь. Формально он прав. Его смена закончилась. А что остался на вторую — подменить коллегу, так это даже благородно.

— Виктор Борисович, — сказала Варвара. — У нас есть два литра первой. Правда, консервированная…

Полозов только дернул головой — она заторопилась к холодильнику.

Несколько секунд все молчали. Полозов пытался успокоиться. Работать с таким настроением нельзя. Это он знал по опыту. Если сразу не заладится, то и дальше пойдет наперекос.

В операционной было тихо. Привезенный парень, судорожно дыша, лежал под рефлектором. Кожа на груди то натягивалась, то опадала.

Спокойствие давалось трудно. Анестезиолог отвернулся — мол, меня это не касается, я свои обязанности выполняю, остальное — дело ваше.

Галя смотрела то на одного, то на другого.

Вернулась Варвара.

— Полтора литра, — сообщила она.

— Хорошо, — сказал Полозов. — Будем делать. — Шагнул к столу. Варвара сразу же стала напротив. Галя робко подошла сбоку.

— Петр Сергеевич, — сказал Полозов анестезиологу. — Я вас прошу — пульс, сердце и вообще.

Анестезиолог пожал плечами. Варвара возмущенно мотнула головой, хотела что-то сказать, Полозов быстро остановил ее.

— Начинаем!

Картина была отвратительная. Перелом — черт с ним. От переломов еще никто не умирал. Нога обождет. Трещина в черепе? Еще неизвестно, есть ли она. Написать все можно. Ударился он, конечно, сильно: все-таки самосвал — не велосипед, но определить трещину на улице — это вряд ли. Во всяком случае, с головой тоже горячиться не следует. А вот грудная клетка и полость — сплошной кошмар. Два ребра сломаны. Концы их ушли внутрь и, наверное, проткнули диафрагму. Кишечник, конечно, тоже задет, сосуды порваны — вон сколько крови потерял. И брюшная стенка — в клочья, одни лоскутья. Вероятно, сперва его сшибло, отсюда трещина в черепе, а потом грузовик наехал на ногу и на грудь.

Полозов выпрямился. Варвара одним движением вытерла ему лоб. В операционной было жарко.

Хуже всего, что дыра бог знает какая. Грязи — центнер. Пока приехала «скорая» да пока перевязали… Перитонит обеспечен. Если даже этот парень и перенесет операцию… Так или иначе, работы здесь часов на шесть. Не меньше.

Он снял бинты. Сразу же пошла кровь — обильно, широко. Варвара ловко убирала ее, не давая стекать внутрь.

— Пульс пятьдесят пять, — сказал анестезиолог. — Учащается.

— Приходит в себя, — предупредила Варвара.

Действительно, спекшиеся губы на белом лице дрогнули, распахнулись глаза — большие, серые, недоуменные, из горла вылетел слабый хрип.

— Наркоз, — приказал Полозов.

Варвара обернулась, но, к счастью, промолчала. Анестезиолог нехотя взял маску. Полозову казалось, что он двигается нарочно медленно.

Парень все пытался что-то выговорить, оторвал голову, с натугой мигнул раз, другой, но тут маска закрыла лицо.

Полозов медлил. Ему очень не хотелось вскрывать стенку. Два ребра и кровотечение. Можно представить, какая там каша. Он вообще не любил операций на брюшной полости. И места вроде много, и поле крупное, а чуть что не так — воспаление, острый процесс, и вся работа насмарку.

Но делать было нечего.

Варвара сосредоточенно смотрела на его руки — ждала. Анестезиолог убрал маску, вернулся на свое место, спина его ясно выражала — а провалитесь вы все. После Полозова он был здесь самый опытный, но при таком настрое вряд ли можно было ожидать от него серьезной помощи. Ну а Галя — что Галя? — студентка. Побледнела вся, напряглась. Наверное, в первый раз на операции. Того и гляди самой станет плохо.

В общем, рассчитывать можно только на Варвару. У нее стажа — дай бог. Ну и на себя, конечно.

Варвара подняла на него удивленный взгляд.

— Вскрываем, — сказал Полозов и взял ножницы.

Он взрезал кожу, расслоил мышцы. Внутри было, как и думал. Каша. Прорвались крупные сосуды. И, вероятно, прорвались уже давно, еще при наезде — кровь частично свернулась, диафрагма висела лохмотьями, к кишечнику страшно было прикоснуться.

Варвара посмотрела на него. И Полозов понял, что она хотела сказать. Бесполезно. Никаких шансов. Проще оставить, как есть. Полозову тоже этого хотелось. На мгновение он даже пожалел, что парень не умер по дороге в клинику. Ему самому было бы лучше.

— Пульс сорок. Наполнение слабое, — неторопливо сказал анестезиолог.

Полозов вздохнул, и работа началась.

Сначала все шло хорошо. Полость удалось очистить быстро. Варвара в таких случаях была просто незаменимой. И повреждений, особенно в кишечнике, оказалось меньше, чем он ожидал, — поражение все равно было смертельным, но работа не такая тяжелая. Полозову удалось довольно быстро закрыть слизистую, теперь за желудок можно было не опасаться, и Варвара это оценила, кивала одобрительно, но потом вдруг что-то сдвинулось, дернулось, он даже не успел понять — что, все сместилось, хлынула кровь — густо, горячо, Варвара замелькала отсосом, даже Галя пыталась что-то сделать тампонами — ничего не помогало: кровь выходила толчками, заливала полость. Наверное, прорвало воротную вену. Да — «вена порта». Скорее всего, она уже была повреждена, стенка держалась чуть, и теперь, когда Полозов начал копаться, лопнула. Он сунулся с лигатурой, ничего не было видно, нитки крутились в держателе, Галя невовремя лезла под руки. Полозов про себя ругался черными словами. Пот заливал глаза. Он усиленно моргал, помогало это плохо.

— Пульса нет, — вдруг сказал анестезиолог.

Полозов поднял голову.

— Сердце стоит.

— Адреналин, — хрипло сказал Полозов.

Варвара будто ждала — подала шприц. Игла вошла меж ребер. Поршень медленно пополз вниз.

— Ну?

— Стоит, — сказал анестезиолог.

— Дефибриллятор!

Варвара покачала головой.

— Виктор Борисович…

— Быстро! — гаркнул Полозов. Он и сам знал, что бесполезно. — Запускай!

Анестезиолог щелкнул тумблером. Сердце дернулось. Тут же он сказал:

— Остановка.

— Еще раз!

— Остановка.

— Еще раз!

Анестезиолог пожал плечами — мое дело маленькое, приказывают, я выполняю.

Так продолжалось минут десять. Запустить сердце не удалось. Реакция была все слабее и слабее. Варвара покашливала. Анестезиолог откровенно морщился.

— Ладно, все, — сказал Полозов. — Все. Закончили.

Стащил перчатки. Варвара сунула чистую марлю — вытер лицо, подумал: «Сделать-то все равно ничего было нельзя».

Сильно хотелось курить.

— Он умер? — нерешительно спросила Галя.

Ей никто не ответил. Анестезиолог свертывал провода. Полозов все-таки достал сигарету. Варвара смотрела неодобрительно — прямо в операционной.

— Он умер? — снова спросила Галя.

— Надо будет заполнить историю болезни, — сказал Полозов.

Варвара закивала.

— Да-да, Виктор Борисович, я помогу.

В лице ее не чувствовалось никакой усталости. Железная была женщина.

— Смотрите, смотрите! — вдруг сказал анестезиолог.

Все обернулись.

— Сердце!

— Что — сердце?

— Есть сердце!

— Что за ерунда… — начала Варвара. Полозов, отстранив ее, шагнул к экрану. В темно-серой стеклянной глубине вспыхивала серебряная звездочка.

— Я уже хотел выключать, — возбужденно сказал анестезиолог. — Вот уже за ручку взялся и вдруг — заработало.

— Дышит! — воскликнула Варвара. — Виктор Борисович, дышит!

— Это обморок был, — сказала Галя.

Полозов даже не обругал ее за глупость — натягивал перчатки, пусть не стерильные, теперь не до этого.

В груди было холодно. Ничего себе — так залететь. Принять живого за мертвого. Может быть, шок? Хотя вроде, не с чего. Или аллергия к наркозу? Он слыхал о таких случаях: некоторые не переносят. Вплоть до летального исхода. Вдруг и здесь — дали маску, отключился. В любом случае это позор. Грубейший промах. Выговор обеспечен. А могут и вообще погнать. Слава богу, еще заметили. А если бы очнулся в морге?

У Полозова даже в горле перехватило.

— Наркоза больше не давать! — крикнул он. — Следите за пульсом.

Варвара замерла у стола. Лицо у нее было какое-то странное.

— Шевелись! — закричал Полозов. — Отсос, лигатуру! Галя, тампоны — живо!

Галя метнулась к столику с инструментами.

— Не надо, — спокойно сказала Варвара.

— Что не надо? С ума сошла!

— Посмотрите, Виктор Борисович, — так же спокойно сказала Варвара.

Полозов посмотрел. Кровь больше не текла.

— Ну и что, — сказал он. — Тромб. — Поторопил ее: — Не стой, Варвара, не стой.

— Вы глядите, глядите, — сказала она.

Кровь не просто остановилась, а как бы спеклась, ссохлась, ее вдруг стало меньше.

— На желудок посмотрите, Виктор Борисович.

Полозов не верил. Там, где он с такой быстротой и блеском зашил порез, теперь появился рубец — плотный, бугристый, надежно схватывающий края, словно операция была сделана не полчаса, а по меньшей мере месяц назад.

Суматошно подлетела Галя с тампонами. Полозов, не глядя, поймал ее за руку.

— Пульс пятьдесят. Ровный. Наполнение среднее, — сказал анестезиолог.

— И здесь, — Варвара осторожно показала пальцем.

Диафрагма, которая только что висела клочьями, вдруг начала зарастать. Именно зарастать. Лохмотья еще остались, но сморщились, съежились, прилипли к ткани и потихоньку рассасывались. Между ними прямо на глазах появлялась молодая розовая пленка.

— Вы помните Анциферова? — шепотом спросила Варвара.

Полозов быстро повернулся. Варвара смотрела напряженно, желая сказать и не решаясь при посторонних.

Он, конечно, помнил. Еще бы!

Пленка закрыла всю диафрагму. Она была тонкой, просвечивающей, в нее миллиметр за миллиметром вползали капилляры.

— Что это такое? — очень тихо спросила Галя где-то за спиной.

— Приходит в себя, — предупредила Варвара.

Парень открыл глаза, повел по сторонам, с трудом сглотнул — сейчас заговорит.

— Наркоз! — рявкнул Полозов.

Анестезиолог подскочил.

— Вы же запретили.

— Наркоз! Наркоз! Быстрее!

Маска легла на лицо. Анестезиолог прижимал ее обеими руками, поглядывая с некоторым испугом.

— Он, значит, живой, — шепотом сказала Галя.

Диафрагма совсем заросла. Ясно проступали мышцы и сухожилия. Рубец на желудке рассосался — никаких следов. И кровь, заливавшая полость, исчезла: отдельные черно-красные сгустки с каждой секундой бледнели и таяли.

— Ох, так и растак, — сказал анестезиолог. Он заглянул через плечо.

Варвара уничтожающе посмотрела на него. Он крутил головой.

— Ох, этак и разэтак.

— Надо зашивать, — нарочито громко сказала Варвара.

Полозов очнулся.

— Да-да, конечно…

— Виктор Борисович, — протянула Галя, — я ничего не понимаю.

— Я тоже, — мрачно отозвался он.

— Ох, так-так и еще раз так, — сказал анестезиолог.

Зашили быстро, хотя Полозов не торопился — накладывал стежки машинально.

Потом он бросил держатель, задумчиво стащил перчатки.

— Остальное — сами.

Варвара понимающе кивнула.

— И снимите повязку с ноги. Она ни к чему. — Взгляд его остановился на лице парня. Тот дышал спокойно, ровно. — Голова, я думаю, в порядке. Трогать не надо. Варвара Васильевна, закончите — зайдите ко мне.

— Елки-палки, — сказал анестезиолог, видимо, исчерпав словарный запас.

Затем они сидели в дежурке. Полозов курил. Варвара принесла чай. За окном была плотная ночь. На столе под лампой лежала история болезни.

Молчали долго. Наконец Варвара спросила:

— Что будем писать, Виктор Борисович?

Он вяло ответил:

— А что писать? Характер травм, характер операции в полости и на конечностях.

— Он уже завтра будет ходить, — сказала Варвара. — Вспомните Анциферова.

Полозов прищурился. Варвара поспешно добавила:

— Нет-нет, фамилия другая. Я смотрела. И кроме того, Анциферову за сорок, а этот совсем молодой.

Полозов криво усмехнулся.

— Значит, так. Запишем полость… Запишем, что голова в порядке. Ошиблись на «скорой». А перелом… Запишем не перелом, а вывих…

Варвара отхлебнула чай.

— И правильно, Виктор Борисович, Хватит с нас Анциферова. Три объяснительных. Четыре комиссии. Рентген, анализы, протоколы… И кто поверил?

— Я бы на их месте ни за что не поверил, — сказал он.

— Только… Мы были не одни…

Полозов махнул рукой.

— Обойдется. Эта… Галя… вообще отпадает. Кто она? Студентка?

— Да.

— Ну вот… А тот фрукт… — Он сморщился. — Ну расскажет, ну потреплется в курилке, будет клясться. Поболтают и перестанут.

Помолчав, помешал ложечкой в стакане.

— Интересно, кто-нибудь еще видел нечто подобное? Или только нам везет? Надо будет осторожненько порасспрашивать.

— Я вот что думаю, — сказала Варвара. — А ведь их, наверное, много — таких. Ведь за два года — второй случай. И опять у нас. А если и у других хирургов? А сколько больниц в городе? Нет, этих людей много, Виктор Борисович.

— Это не люди, — устало сказал Полозов.

— А кто? — она спросила испуганно.

— Не знаю, — сказал Полозов. — Не знаю. Но только это — не люди…

Галя шла по тихому коридору. Свет был притушен. Больница спала. За столиками клевали носами ночные сестры.

Сегодняшний случай не выходил у нее из головы. Странная какая-то история. Ничего не понять. И Виктор Борисович не объяснил. Тоже — врач, принял живого за мертвого. Называется, практика.

Она повернула за угол.

У окна стоял парень. Тот самый, которого оперировали. Курил в форточку, сильной струей выдувая дым.

Увидел ее, подмигнул:

— Спокойной ночи, доктор.

У него было очень приятное лицо — серые глаза, прямой нос, шапкой светлые волосы. Рослый, плечистый. Наверное, спортсмен, может быть, даже мастер.

Но удивительно: тяжелейшая операция, а он ходит.

— А здесь нельзя курить, — сказала Галя.

— Да? — Он улыбнулся беззаботно. — Я только одну, напоследок.

— И вам нужно лежать, — сурово добавила Галя, вспомнив про операцию.

Он бросил окурок в форточку, засмеялся.

— Почему вы такая строгая? Не надо… Вы еще дежурите?

— Да, — сказала Галя.

Он опять подмигнул — весело.

— Вот и хорошо. Давайте познакомимся.

АВАРИЙНАЯ

Локаторы засекли стаю вечером. Оператор прибавил увеличение, удивленно сказал:

— Птицы!

— А ты ожидал нападения с воздуха? Готовность «ноль» в секторе поражения? — спросил его помощник.

— Большая стая, — откликнулся оператор. — Интересно. Сейчас не время для перелетов.

— Думай лучше, как отыграться, — посоветовал помощник. — Пусковики чистят нас, как хотят. Лично я больше не намерен выкладывать по десять монет на каждом покере.

— Такие стаи — признак, — сказал оператор. — Птицы зря не полетят. Они чувствуют бедствия. Будет засуха или землетрясение.

— Землетрясение в степи?

Подошел дежурный офицер.

— Птицы, сэр! — доложил оператор. — Большая стая направлением на базу. Будут над нами через двадцать минут.

— Отлично, — сказал офицер, вглядываясь в колеблющийся черный треугольник на экране. — Проведем учебную тревогу. Объявить: ракеты противника в квадрате три, сектор четырнадцать, сближение по локатору.

Операторы переглянулись.

— Вы-пол-нять! — с тихой непреклонностью произнес офицер, нэ сгибая ног, зашагал к командному пункту.

— Наш покер, кажется, накрылся, — резюмировал оператор.

— Выслуживается, сволочь, — боязливо прошептал помощник, включая микрофоны.

Над головами их замигала красная лампочка — тревога. Надрывая сердце, завыла сирена. Грохая по кафелю коваными сапогами, побежал взвод охраны…

Когда завыла сирена, часовой на вышке снял предохранитель с карабина. Сверху ему было хорошо видно, как на пустынном полигоне дрогнули массивные стальные крышки — поднялись, и из черных шахт, словно змеи, выглянули красные головки ракет. Как допотопные ящеры, выползли из ангаров самоходные установки, настраиваясь на цель, завертели решетчатыми локаторами.

По рации ему приказали наблюдать западную часть неба. Солнце уже село, но горизонт светился. Бледную зелень его рассекали фиолетовые тучи. Из-за них часовой не сразу заметил стаю. Она быстро перемещалась. Как журавлиный клин — треугольником. Верхушки наземных ракет, упершись в нее, тихо поползли, держа траекторию, готовые в любую секунду рвануться в небо.

Стая увеличивалась. Птиц в ней было — сотни. Она нырнула — раз, другой, словно воздух не держал ее, и вдруг плещущим, живым одеялом накрыла шахты.

Снова дико, короткими гудками, захлебываясь, закричала сирена. Вспыхнули зенитные прожекторы. В их голубоватом свете часовой увидел, как по бетонным плитам к шахтам побежали черные фигурки, поехал «джип», захлопали игрушечные выстрелы, прожужжала очередь, вторая, и раздраженно, над самым ухом, захрипели тяжелые пулеметы.

Словно спугнутая этой паникой, стая поднялась — белая, сверкающая, неправдоподобная в слепящих прожекторах, — стянулась воронкой и винтом ушла вверх.

Часовой не верил своим глазам: вместо аккуратных красных головок межконтинентальных ракет из шахт торчали серые, неровные, будто изъеденные кислотой тупоносые тела.

Сирена продолжала кричать. В голубом свете метались люди, сталкивались, падали. Часовой уронил бинокль, трясущимися руками нащупал спусковой крючок карабина и стал садить в небо патрон за патроном, пока не кончилась обойма.

Ночью разбудили президента. Он, в халате, вслед за дежурным охранником по полутемному коридору прошел в рабочий кабинет.

Его ждали. За столом переговаривались военный министр и начальник генерального штаба. Напротив молча курил советник по международным вопросам.

Четвертый человек, на диване, молодой, неприветливый, в тяжелых роговых очках, был ему незнаком.

Президент, смущаясь своего вида, сел, убрал голые ноги под стол.

— Мы бы не стали будить вас, Гиф, — сказал военный министр, — но обстоятельства чрезвычайные.

— Догадываюсь, — сказал президент.

— Во-первых, мы поймали «Летучего Голландца». Поймали, конечно, громко сказано, но, во всяком случае, удалось его отснять.

Начальник генштаба притушил свет, нажал кнопку на плоской коробочке проектора.

— Изображение плохое, съемки велись на пределе, — сказал он.

На экране в густоте синего цвета появилось черное каплевидное пятно, границы его были нерезкие, колебались, будто капля пульсировала.

— Западная Атлантика, триста километров от Бермуд, — пояснил военный министр.

Черная капля подрожала несколько секунд и исчезла. Экран погас.

— Это все? — скривив губы, спросил президент.

— По крайней мере мы теперь знаем, что «Летучий Голландец» существует, — сказал военный министр. — До сих пор доказательств не было. Кроме того, параллельно обычной съемке велась другая — в инфракрасных лучах. Пожалуйста.

Опять зажегся экран. Теперь фон был белым и капля отчетливо выделялась на нем.

— Если инфракрасная съемка, то, значит, что-то живое? — предположил президент.

Военный министр повернулся к человеку на диване.

— Профессор?

— Мне такое животное неизвестно, — сидящий даже не поднял головы, рассматривал перламутровые ногти под миниатюрной настольной лампой.

— Профессор Малинк, наш крупнейший зоолог, — представил его военный министр.

Президент кивнул. Профессор тоже кивнул.

— Профессор придерживается несколько странных политических убеждений…

— Не трогайте мои убеждения, генерал, — быстро, неприятным голосом, сказал профессор.

— Но тем не менее является, пожалуй, единственным специалистом, к которому мы можем сейчас обратиться, — невозмутимо закончил военный министр.

— Что же это за убеждения? — осведомился президент.

— Я сторонник социализма, — вызывающе сказал профессор.

Президент опять кивнул. Этот человек ему не нравился. И вовсе не из-за социализма. В конце концов все эти высокооплачиваемые эксперты — социалисты только на словах, бог с ними. Президент знал, что профессор презирает его. И в первую очередь за то, что он, не имеющий ни ученой степени, ни званий и абсолютно не разбирающийся во всей их науке, волею случая занял этот пост.

— Кто-нибудь нам скажет определенно: животное это или нет? — неожиданно высоким голосом спросил начальник генштаба.

— Достаньте приличные снимки — скажу, — отрезал профессор. И откинулся обратно, под настольную лампу.

Военный министр и начальник генштаба посмотрели на президента. Они уже вторые сутки смотрели на него вот так — как голодные волки. Президент знал, чего они хотят, опустил глаза.

— Может быть, меня поставят в известность? — глядя в пространство, сказал советник по международным вопросам.

Президент спохватился.

— Простите, Дэн, мы недавно занимаемся этим делом. Генерал, проинформируйте советника.

Военный министр сказал:

— Сутки, точнее — тридцать часов назад, в водах Атлантического океана была обнаружена подводная лодка неустановленной государственной принадлежности. Она получила условное название «Летучий Голландец». Внешний вид, размеры и скорость, с которой лодка уклоняется от контактов, позволяют предположить, что мы имеем дело с новой конструкцией огромной мощности, способной резко изменить сложившийся баланс сил. Интересно, что лодка, упорно уклоняясь от сближения о нашими кораблями, не менее упорно держится в определенной акватории — западнее Бермуд.

Министр указал на карте красный квадрат.

— Это район, где производится захоронение отходов ядерного производства. Мы сделали съемку мест захоронения.

На экране возникла серебристая шевелящаяся каша.

— В настоящий момент все затопленные контейнеры окружены громадными стаями рыб неизвестного вида, — сказал военный министр.

Изображение подалось вперед. Перебирая плавниками, из сумрака выплыла длинная рыба с расщепленным хвостом, повисла над какой-то ровной, бурой поверхностью. Вокруг нее мелькали тени. Рыба вильнула хвостом и вошла безглазой мордой прямо в эту бурую поверхность.

— Проходит стенку контейнера, — бесстрастно сказал военный министр. — Титановый сплав особой прочности. Теперь вы понимаете, Гиф?

— Профессор, что это за рыбы? — резко спросил президент.

— Это не рыбы.

— Вот как?

— Профессор полагает, что «Летучий Голландец» не что иное, как космический корабль, — недовольно сказал военный министр. — Так сказать, звездные гости.

— Забавно, — уронил президент.

Профессор вздернул голову.

— Эти так называемые рыбы и птицы не имеют аналогий ни с одним живым существом на земле, — надменно сказал он. — Судя по снимкам, они полностью лишены зрения, у них нет рта, зубов. Вообще непонятно, как они ориентируются в пространстве.

— Э… спасибо, профессор.

Профессор осекся на полуслове, с ненавистью поглядел на президента, потом на генерала, отвернулся, стал демонстративно рассматривать ногти.

— А вот съемки наземных баз, — сказал военный министр.

Сменяя друг друга, потянулись однообразные бетонные полигоны. Из открытых шахт торчали ракеты с изъеденными носами. Лохматился тусклый металл.

— В настоящее время мы потеряли тридцать процентов стратегических ракет и до сорока — тактического ядерного оружия, — продолжил военный министр. — При таком темпе через сутки армия лишится возможности наносить эффективные удары.

Он выпрямился.

— Решайтесь, Гиф.

— Гиф, вы запрашивали русских? Что у них? — быстро спросил советник.

— Нет, — нерешительно сказал президент.

— Почему?

Военный министр высоко поднял брови, как всегда, если разговаривал с гражданской администрацией.

— Мы не можем сообщать русским о потере боеспособности. Это равносильно измене.

Советник искривил губы.

— Генерал, я не хуже вас понимаю свой долг.

— Есть конкретный план, Гиф, — раздельно сказал военный министр.

— Гиф, я прошу вас — никаких поспешных действий, — воскликнул советник. Умоляющий голос его не вязался с холодным высокомерным лицом.

— Начальник генерального штаба! Доложите! — провозгласил военный министр.

Начальник генштаба встал.

— Я предлагаю, — сказал он, и голос его зазвенел, — первое: немедленно объявить тревогу всех сухопутных войск, военно-воздушного и военно-морского флотов. Второе: немедленно сосредоточить Седьмую, Восьмую и Девятую эскадры атомных подводных лодок по периметру района западнее Бермуд, двинуть их к центру и, невзирая на потери, уничтожить «Летучего Готландца». Третье: немедленно поднять в воздух Первую особую дивизию истребительной авиации, поставив ей задачу на уничтожение всех обнаруженных стай. Частям охраны ракетных баз отдать приказ расстреливать без предупреждения любой объект, приближающийся к системе базирования.

Он перевел дыхание, наклонился к президенту, сказал в упор:

— Четвертое: если данные меры в ближайшие часы окажутся неэффективными, то обеими дивизиями стратегических бомбардировщиков нанести массированный ядерный удар в квадрате пребывания «Летучего Голландца».

— Боже мой! — ошеломленно сказал советник.

Наступила тишина. Все смотрели на президента.

— Решайтесь, Гиф, — повторил военный министр.

…………….

— Командир, наблюдатели передают: большая стая — триста километров на юго-запад. Направление на «Лотос», — сказал радист.

— Отвечай: «Вас понял. Иду на сближение». — Командир включил микрофон. — Всей эскадрилье: разворот на юго-запад, курс шесть-девять, высота прежняя.

— Отдохни пока, я поведу, — предложил второй пилот.

— Не стоит, уже заканчиваем. Да и не хочется пропускать развлечения: никогда не стрелял по птицам.

— А почему, собственно, такая паника вокруг этих птичек? — спросил радист. — Или они несут ядерные заряды?

— Свяжись с базой, — вместо ответа приказал командир. — Передай наш курс и предупреди, чтобы не вздумали стрелять. Знаю я наземников. Не хватало получить попадание от своих.

— В самом деле, командир, — сказал второй пилот, — почему им придается такое значение?

— А ты следи за курсом.

Второй пилот тоже отвернулся.

Они шли над облаками. Командир смотрел на снежные горы. В кабине молчали. Экипаж обиделся. Но что он мог сказать, если сам знал ровно столько же. Он мог лишь повторить приказ: «Патрулировать район баз «Лотос» и «Дракон», уничтожать все птичьи стаи, встреченные в этой зоне. Соблюдать максимальную осторожность».

Молчание длилось минут двадцать. Потом второй пилот сказал:

— Сближение — сто. Они идут ниже облаков, командир.

— Снижаемся. Всей эскадрилье — снижение до тысячи.

Окна кабины застлала белая пелена. Летели словно в молоке. Затем пелена лопнула, открылась земля — коричневая и зеленая с серыми прожилками дорог.

— Сближение восемьдесят, — сказал второй пилот. — Вот они!

Против дымного солнца темнела длинная изогнутая черточка.

— Прошьем с двух сторон, — сказал командир. — Первое звено, за мной. Второе — Джордж, зайдешь справа. Стреляем в перекрест. Залп по команде. После залпа уходим в облака и выныриваем через двадцать километров.

— Есть, командир!

Шесть истребителей отделились и, как приклеенные друг к другу, пошли вправо.

— Готовность три минуты, — сказал командир.

Второй пилот включил таймер, начал отсчет.

— Две сорок… две двадцать… две…

Стая стремительно вырастала — алая в утреннем солнце, вытянутая, переламывающаяся.

— Детский сад, — сказал командир. — Не понимаю, зачем понадобились особые части.

— Одна тридцать… одна двадцать… — повторял второй пилот.

— Командир! — крикнул радист. — Прошли над «Лотосом». Они требуют, чтобы мы ни в коем случае не возвращались с юго-запада, чтобы описали дугу и вышли в район старым курсом.

— Перестраховщики, — сказал командир. — Вот за что всегда не любил противовоздушные войска — за перестраховку.

— Пятьдесят… тридцать… десять… пять… Ноль, командир!

— Залп!

Мгновенно самолет тряхнуло, вспыхнул белый дым, отлетел назад. Далеко справа сверкнуло ослепительное облако — выстрелило второе звено.

— Вверх! — приказал командир.

— Жаль, не увидим попадания, — сказал второй пилот. — Наверное, красивая картинка.

В кабине громко хрустнуло, будто раскусили орех.

— Черт возьми, свет! — закричал командир. — Почему нет света?

Наружные стекла почернели.

— Падаем, командир! — сообщил второй пилот.

Командир вслепую — не светилась даже приборная доска — потянул штурвал на себя: его словно приварили к корпусу. Самолет затрясся, заскрежетал рвущийся металл, и через расходящиеся трещины в кабину хлынуло пламя.

Наблюдатели наземной службы видели, как сближались стая и эскадрилья. Видели, как отделилось второе звено, четко, словно на параде, пошло вправо. Затем от каждого самолета рванулись белые шлейфы — залп ракетами «воздух — воздух». А затем очи увидели, что все двенадцать самолетов лучшей в полку эскадрильи разом вспыхнули, как картонные, и закувыркались в светлеющем небе.

Новости поступали ежеминутно. Машина, прямым кабелем соединенная с телетайпом, извергала бесконечную ленту. Президент сидел за столом все еще в халате; лицо его за ночь пожелтело, под глазами появились мешки. Он молча просматривал ленту, перебрасывал ее через стол — советнику.

…От командующего Первой особой дивизией истребительной авиации:

Первый полк особой дивизии истребительной авиации в шесть часов пятнадцать минут вышел этажеркой на объект «Птицы» в районе 17–11 (Харлан). Имея приказ на уничтожение объекта, полк произвел послойный ракетный залп системами «воздух — воздух», после чего связь с ним была прервана. По сообщениям наблюдателей, ракеты, пройдя объект поражения «Птицы», не взорвались. Самолеты полка через десять секунд после выстрела были атакованы с применением неизвестного оружия. Из ста восьми человек летного состава в живых остались двое. В настоящее время в зоне инцидента ведется интенсивный поиск уцелевших. Одновременно предпринимаются попытки выяснить судьбу невзорвавшихся ракет системы «воздух — воздух».

…От командующего Первой особой дивизией истребительной авиации:

Второй полк особой дивизии, последовательно с первым выйдя на объект «Птицы» и открыв огонь с предельной дистанции, потерял в первые же секунды боя до шестидесяти процентов машин. Оставшимся экипажам приказано немедленно вернуться на базу. Уточняю потери в первом полку: погибло девяносто человек, судьба еще десяти неизвестна. В связи с имеющимися потерями прошу подтвердить приказ о продолжении атаки на объект «Птицы».

…От командующего Вторым Атлантическим подводным флотом:

Сегодня к шести часам Седьмая, Восьмая и Девятая эскадры атомных подводных лодок сосредоточились в указанном районе (западнее Бермуд) и начали продвижение к центру возможного пребывания «Летучего Голландца». В восемь тридцать командиры эскадр сообщили о появлении цели. В восемь тридцать две связь была прервана и не восстанавливается уже в течение часа. Самолеты ВМФ обнаружили в этом районе множество плавающих обломков. Принимаются меры для спасения экипажей подводных лодок. Четвертой, Пятой и Шестой эскадрам отдан приказ аварийным ходом выдвинуться в указанный район (западнее Бермуд).

— Гиф, — сказал советник, держа ленту в дрожащих руках, — это надо немедленно прекратить. Мы останемся без армии.

Костюм советника был помят, галстук развязан, безупречные волосы рассыпались.

Президент перевел на него ничего не выражающий взгляд.

…От командующего вооруженными силами в Европе:

Английская истребительная авиация при атаках объекта «Птицы» потеряла около половины всех самолетов. Эсминец «Оксфорд», высланный в район западнее Бермуд для произведения глубинного бомбометания, пропал без вести. Итальянский генеральный штаб заявил, что Италия прекращает боевые действия. Западногерманские летчики после гибели полка «Вестхоф» отказываются совершать вылеты.

…Справка от группы военных экспертов:

Немедленному уничтожению подвергаются лишь те самолеты (подлодки), действия которых представляют непосредственную опасность для объекта «Птицы» («Рыбы»).

…От командующего Первой особой дивизией истребительной авиации:

Прошу срочно подтвердить приказ о продолжении атак на объект «Птицы». В случае неполучения ответа военные действия прекращаю.

— Очнитесь, Гиф. Надо остановить бойню, — сказал советник. — Гиф, вы понимаете меня?

Шаркающей походкой вошел военный министр, повалился в кресло, поднял на президента венозные глаза.

— Конец, — прохрипел он.

Железного генерала было не узнать: из-под расстегнутого кителя выбилась мятая рубашка, лицо обросло седой щетиной.

«Он совсем старик», — с удивлением отметил президент.

Военный министр достал из кармана флягу, открутил колпачок.

— Не желаете? А мне надо. — Сделал глоток. Ощутимо запахло спиртным. — Все. Разбиты. Разгромлены. Уничтожены. Капитулируем на милость победителя. А вы знаете, что передают русские? Они передают, что давно предлагали разоружиться. — Он сделал еще глоток. — Интересно, нас всех убьют или часть поселят в зоопарках? Я лично согласен на зоопарк. Буду бегать на четвереньках и рычать.

Прогудел зуммер. Президент взял трубку, послушал.

— Давайте.

Загорелся экран на стене. Возникла уже знакомая картина: ракетный полигон, черные шахты, атомные головки, накрытые белым, шевелящимся одеялом.

— Пытаются отловить «птиц», — сказал президент.

— Птички, птички, — спотыкаясь на согласных, произнес военный министр. — Всегда ненавидел птиц. У нас дома была канарейка. Однажды, когда все ушли, я свернул ей голову. Я тогда был маленький, — добавил он, подумав.

— Возьмите себя в руки, генерал, — очень холодно сказал советник.

Военный министр повернулся в его сторону, долго изучал, сказал горлом:

— Презираю, — и замолчал.

Президент смотрел на экран. Над полигоном появилась четверка легких вертолетов. Они несли мелкоячеистую металлическую сеть. Зависли над шахтами, поплыли вниз, на секунду коснулись земли и тут же прыгнули обратно. Сеть накрыла стаю.

«Птицы» на это никак не реагировали. Изображение застыло. Прошла минута. Стая взлетела. Сеть осталась лежать. Под ной ничего не было.

— Всё? — спросил президент в селектор.

— Момент, сейчас дадим крупным планом, — сказал молодой голос.

Вернулся кадр: сеть на «птицах». Ячейки придвинулись — копошился белый шар с нелепыми короткими крыльями. Он прошел сквозь сеть, проволока разрезала его, но части слиплись — миг, и целая птица замахала культями, полетела.

Тот же молодой голос вдруг взволнованно сказал:

— Президент, они уходят.

— Что? — президент выпрямился.

— Они уходят. Случайное сообщение. Аргентинский траулер оказался в зоне. Экипаж видел их взлет. Четыре часа назад.

— Четыре часа! — крикнул президент.

— У нас нет кораблей в зоне, — на тон ниже сказал голос.

Над президентом кто-то стоял. Он поднял голову. Стоял военный министр. Он был застегнут на все пуговицы, тверд, молод.

— Запросите КС, — лязгнув голосом, сказал он.

Президент потянулся к спецсвязи, но, опережая его, на пульпе зажглась лампочка, резкий голос произнес:

— Сообщение службы космического наблюдения. Четыре часа назад космический корабль неизвестной государственной принадлежности пересек орбиты спутников-наблюдателей и вышел в открытое пространство.

— Почему не доложили раньше? — подхлестываемый взглядом военного министра, яростно спросил президент.

— Корабль пеленгацией не фиксировался, — невозмутимо ответил голос. — Определили по косвенным признакам. Проверяли. В момент прохода орбит корабль выбросил спутник.

— Ну?!

— Спутник в течение трех часов ведет непрерывную передачу. Текст дешифрован. Слово профессору Лундквисту.

Сухой академический голос сказал:

— Здравствуйте, президент. Собственно, дешифровка не доставила особых трудностей. Язык очень прост. Нечто вроде нашего эсперанто. Создается впечатление, что он сознательно упрощен, чтобы была возможность использовать его в качестве универсального для различных языковых сообществ.

— Текст! — металлическим тоном сказал военный министр.

— Пожалуйста. Не расшифрованы лишь специальные термины. Значит, так… М…м…м… Всем кораблям Круга. Система звезды. — Дальше координаты. — Третья планета. Белковая жизнь. Разумная форма. — Дальше термин. — Техническая цивилизация. Первый ядерный уровень. Противостояние социальных систем. Контакт запрещен. Повтор. Противостояние социальных систем. Контакт запрещен. Кризис экологии. Полная очистка планеты. — Дальше термин. — Беспилотный аварийный корабль. — Дальше термин, предположительно, имя собственное. — Регулярная очистка каждые пятьдесят лет. Это все, президент. Дешифровать термины мы не сможем. Сообщение передается с интервалом в пять минут. У меня есть определенные соображения…

— Изложите их в письменной форме, — приказал военный министр. Выключил селектор.

Президент оглянулся на советника. Тот облизал сухие губы. Военный министр сверху вниз смотрел на них обоих.

— Все не так плохо, Гиф, — снисходительно сказал он. — У нас есть целых пятьдесят лет.

УЧИТЕЛЬ

Я расплатился с шофером. Он сунул деньги в карман, весело оскалился.

— Получайте ваш Неустрой. Если захотите выбраться, так вечером пойдет автобус. А то — до завтрашнего дня. — Сел п> плотнее. Облепленный грязью грузовик прокрутил на месте колесами, бросил назад ошметья глины и тронулся, разделяя неимоверную лужу.

На другой стороне площади, справа от магазина, в тени под яблонями сидели на деревянной скамейке несколько женщин.

Обогнув лужу, я подошел к ним.

— А здравствуйте, товарищи колхозники.

— А здравствуйте, — охотно ответили женщины.

— Это что же, у вас церковь — действующая? — Я показал туда, где из густых садов выплеснулось к небу белое здание с широким синим куполом.

— Веруете? — с напускным участием сказала самая молодая. — Или попом к нам направили? Нам без батюшки, конечно, не прожить: прости, господи, сколько уж не исповедовалась, грехов-то, грехов…

— Будет, Мария, — сказала та, что постарше. — Человек невесть что подумает.

— Так он же интересуется.

— Я в основном по школьным делам, — сказал я. — А церковь — для разговора.

Тут магазин открылся, сразу стало людно, женщины заторопились.

— А школа, она вон там, справа от церкви, по улочке, — обернувшись в дверях, сказала молодая.

Я пошел мимо правления, свернул. Улица была широкая, пыльная. Аккуратные одноэтажные дома серого кирпича с белыми занавесками на окнах были окружены садами. Под глянцевыми листьями, сгибая ветви, наливались яблоки. Малина перемахивала через забор.

Я мог бы и не спрашивать дорогу. Деревню со странным именем Неустрой я знал наизусть. Позавчера оперативная группа под видом геодезистов сфотографировала ее вдоль и поперек. Окрестные леса в радиусе пятидесяти километров уже вторые сутки фиксировались авиаразведкой. Я ночь просидел над снимками и теперь мог идти с завязанными глазами.

Улица спускалась к деревянному мостику. На обкатанных камешках пенилась вода. Я как бы невзначай оглянулся. Из кустов вылезла сонная собака, через силу тявкнула на меня, легла мордой в толстую пыль. Слежки не было. Во всяком случае, явной. Да и глупо было бы ожидать, что станут следить за каждым приезжим. Оперативники, работавшие два дня, говорили, что на них никто не обращал внимания. Они вообще не заметили ничего подозрительного. Деревня как деревня — полторы сотни домов, четыреста жителей, клуб, школа.

Но еще вчера, перед самой моей заброской, утвердили план: блокировать область воинскими частями, высадить в ключевых пунктах десантные группы и сходящимися концентрическими кругами выйти на Неустрой.

От речки веяло сыростью. Ободранные жерди моста чуть подрагивали. Могучие лопухи, вздев малиновые цветы в колючках, победным потоком сбегали вниз. Под их широкими листьями, у самой воды, в тугой тишине трещали синие стрекозы. Я шевельнулся, и они исчезли.

Школа находилась на пригорке — белое здание с большими окнами. Я поднялся на второй этаж. Директор — полный, сурового вида мужчина с глубокими залысинами кивнул мне, качнув головой в сторону дивана. Сам он сидел за столом без пиджака, в рубашке с закатанными рукавами.

Перед ним, понурив стриженые головы, стояли два школьника пятого-шестого классов.

— Я слушаю, Вохминцев, — сказал директор.

Тот школьник, что пониже, еле слышно произнес:

— Мы пошли посмотреть…

— В час ночи, — уточнил директор. — Дальше.

— А он засветился.

— Кто «он»?

— Привидение.

— Ага, привидение, — директор выразительно посмотрел на меня.

— И Петька побежал, и я побежал…

— Врешь, это ты побежал, — сказал школьник повыше.

— До тебя еще дойдем, Иванов, — пообещал директор. — Потерпи немного. — Указал мне на них. — Вот полюбуйтесь: чудо двадцатого века. У обоих пятерки по физике — верят в привидения. Три дня назад пошли выслеживать. Ночью. В лесу. Разумеется, заблудились. Искали их всем поселком. Сколько людей пришлось оторвать от работы. К летчикам обращались за помощью.

Оба «чуда» донельзя опустили головы.

— Это Петька, — сказал школьник пониже. — Если бы он не побежал… Что я — Харлама боюсь?

— Врешь все, — не очень убедительно возразил высокий.

— Каково? Привидения! — сказал директор. — Ты, Вохминцев, может быть, и в бога веришь?

— Бога нет, — сказал школьник и шмыгнул носом.

— А что есть?

— Материя.

— Привидения — это очень интересно, — произнес я.

Директор изумленно уставился на меня. Он, видимо, обращался ко мне в чисто педагогических целях, как к взрослому, не ожидая никакого ответа.

— Простите, я что-то не припомню, — сказал он.

Я назвался. Директора это не обрадовало. Он смотрел недоверчиво.

— Вот мои документы, — я протянул удостоверение, где черным по белому было написано, что Соломенцев Игорь Игнатьевит является инспектором областного отдела народного образования.

— Что вы, зачем вы, я вам верю, — сказал директор, но удостоверение взял. Распорядился. — Иванов, Вохминцев, быстро на урок. Завтра — с родителями.

— Минутку, — остановил я извиняющимся голосом. — Это же так интересно — привидения. Я вот сколько живу, ни разу их не видел. Позвольте расспросить?

— Пожалуйста, — неохотно сказал директор. Ему явно не хотелось разбирать эту историю в присутствии инспектора об-лоно.

— Ребята, — сказал я. — Значит, вы видели привидение. Удивительно. И какое же оно собой?

Школьники переглянулись. Тот, что пониже, сказал:

— Известно какое… Синенькое.

Он вообще был посмелее.

— Синенькое. Светилось, значит?

— Да.

— И сильно светилось?

— Нет. Так — чуть-чуть, между деревьев. А когда по улице шло, то почти и не видно, — сказал школьник, впервые подняв лицо.

— Это что же, был скелет? — шепотом спросил я.

— Зачем скелет? — недоверчиво спросил школьник.

— Так уж положено привидению. Оно должно появляться в виде скелета, закованного в цепи — греметь ими и дико завывать.

Я подмигнул директору, но он моей шутки не принял — страдая, вытирал лоб платком.

— Ничего там не завывало, — решительно заявил низкий школьник. — Правда, Петька? — Петька кивнул. — Он тихо шел. А в лесу два раза застонал, жалобно так. Нормальный Харлам, только синенький.

— Кто? — не понял я.

— Харлам.

Директор неловко пояснил:

— Тут недалеко от поселка, километра четыре, стоит избушка. Харламов скит. Говорят, что лет двести назад там жил монах-отшельник — Харлам. Будто бы был страшный разбойник: купцов проверял на большой дороге, ну а потом, к старости, раскаялся, построил скит и ушел замаливать грехи. Оттого а зовется — Харламов скит. Говорят еще, что этот Харлам перед тем, как раскаяться, зарыл награбленное в землю, а где — не помнит. Вот теперь, после смерти, ходит, ищет зарытое. Чепуха, конечно. Но избушка в самом деле древняя — наполовину в землю ушла. Я так думаю, что ее промысловики поставили, еще до революции. А Харлама уже потом приплели.

— А ты как думаешь? — спросил я низенького школьника. Он упрямо дернул головой.

— Чего — думать. Харлам и есть. Ищет свое золото. — Директор хотел что-то сказать, даже открыл рот, но сдержался. — А мы с Петькой, значит, решили подсмотреть, где он золото спрятал, и, значит, выкопать.

Мне, вероятно, следовало немедленно разоблачить религиозный дурман, но я не был педагогом и поэтому спросил только:

— Страшно было ночью?

— Подумаешь, — сказал школьник. — Что я, Харлама боюсь, что ли? Это вот Петька.

— Ладно, идите, ребята…

Школьники обрадованно затопали к выходу, в дверях низкий обернулся:

— Пойдете Харлама выслеживать?

— Да вряд ли, зачем он мне, — сказал я.

— Не спугните его, — серьезно предупредил школьник. — Он всего боится. От нас с Петькой так и зачесал в другую сторону.

— Не спугну, — пообещал я. — Он когда выходит на промысел?

— Да в двенадцать.

— Каждый день?

— Когда неделю его нет. А когда дак каждый…

Дверь за школьниками закрылась, и директор развел руками:

— Откуда это? И ведь учатся оба неплохо. Занимаются в кружке — в авиамодельном…

— А вы в детстве никогда не искали кладов? — спросил я. — Вы не лазали по подвалам, по чердакам, не хотели обнаружить потайной ход к спрятанным сокровищам?

— Я в их возрасте уже работал, — сухо сказал директор. — Тогда была война. Я пошел на завод учеником слесаря. — Он спохватился. — Вы только не подумайте, что у нас запущена атеистическая работа. Напротив. И мы этот случай не оставим без внимания: проведем лекцию о суевериях… и… что-нибудь о космосе…

— Удостоверение, — напомнил я.

— Что? Ах, да! — директор вернул удостоверение, которое до сих пор вертел в руках. — Простите. Так что вас, собственно, интересует?

— Так сказать, вообще, — ответил я.

— Учебные планы?

— Да.

— Идеологическая, культмассовая работа?

— Разумеется.

— Факультативы?

— Конечно.

— Побываете на уроках?

— Хотелось бы.

Наверное, я отвечал как-то не так, потому что директор поглядывал на меня очень странно.

— Только месяц назад у нас была областная инспекция, — задумчиво сказал он. — Вадим Борисович остался доволен.

— Он болеет, — твердо сказал я, отсекая все вопросы о неведомом мне Вадиме Борисовиче.

— Опять печень, — посочувствовал директор.

— Да, печень.

— Или, кажется, сердце?

— Кажется, сердце, — уже несколько раздраженно сказал я. Директор всплеснул руками.

— Впрочем, что я? Ведь у него обширнейшая язва желудка.

Не люблю, когда из меня делают идиота. Я демонстративно постучал удостоверением по столу.

— Ваше право, — сказал директор. — Чем мы займемся в первую очередь?

— Уроки.

Я чувствовал, что мало похожу на инспектора. Это и не удивительно: на подготовку легенды у меня была всего половина дня. Я едва успел зазубрить структуру облоно и некоторые общие принципы педагогики.

— Я могу говорить с вами откровенно? — вдруг спросил директор.

— Разумеется.

Он включил вентилятор, внимательно посмотрел на белый полупрозрачный круг и повернулся ко мне всем телом.

— Вас интересует учитель Зырянов?

Надеюсь, что на моем лице ничего не отразилось. Да, меня интересовал учитель Зырянов. Но директору не следовало знать об этом. Никому в поселке не следовало об этом знать.

— Я так и думал, — сказал директор. — В конце концов я буду жаловаться. Если сам Зырянов не будет, то буду я. Дайте же человеку спокойно работать. Ну да — он дает материал сверх программы. Много материала. Но вы посмотрите — его ученики берут грамоты на всех областных олимпиадах. А двое — даже на всесоюзной. Я понимаю, были времена, когда любое отклонение от программы… Я и сам… Но ведь все уже позади. В позапрошлом году Зырянов получил звание заслуженного учителя.

— Очень рад за него.

— А вы знаете, что его приглашали в Москву, на кафедру? Говорят, что его метод — это готовая докторская.

— Неужели?

— Отказался, — торжествующе сказал директор. — Не поехал ни в какую Москву. Потому что — Учитель. — Директор так и произнес это слово — с большой буквы. — Мы, конечно, все учителя, что там говорить, — он махнул рукой, — я, например, вот вы. Но Зырянов — именно Учитель. Вы слышали о Крапивине?

— Ну как же…

— Его ученик. А Дементьев, а Логачев, а Болдин…

Директор называл имена, не подозревая, что мне они прекрасно известны. Совсем недавно я тщательно изучил длинный список этих имен. Причем против каждого из них стояло очень высокое звание.

— Его ученики любят, — почему-то шепотом сказал директор. — Вы преподавали?

— Немного.

— Ну все равно. Это очень трудно, чтобы ученики любили. Меня, например, не любят. Честное слово. Меня только уважают, боятся, а его — любят.

— Несколько дней назад я даже не слышал о Зырянове, — вполне искренне сказал я.

— Я хочу, чтобы его оставили в покое, — сказал директор. — Есть же обычная деликатность. Вы не поверите: после каждой комиссии, после каждой проверки он день-два болеет. Да. Мне приходится переносить уроки. Он и так часто болеет.

Директор посмотрел на меня, словно ожидая, что после этих слов я извинюсь и уйду. Но я сидел.

— Хотите побывать на уроке у Зырянова? — безнадежно сказал он.

— Да.

Он вздохнул.

— Хорошо, я провожу вас. Но одна просьба: понимаете, в детстве Зырянов попал в аварию… Едва выжил… У него сейчас несколько… необычный вид. Мы-то привыкли; а вы человек новый…

— Я все понял.

— Фу… какая жара, — сказал директор, дополнительно к вентилятору обмахиваясь руками. — Сколько здесь живу, не помню такого жаркого октября. Печет, как на юге. Да вы оставьте пиджак — совсем распаритесь, повесьте вот тут, на стуле.

— Спасибо, мне не мешает, — сказал я.

Это было не так. Но под пиджаком, поверх рубашки, сбоку, в кобуре на ремнях, у меня висел тяжелый двенадцатизарядный армейский пистолет с навинченным глушителем.

Мы прошли по пустому солнечному коридору. У дверей в класс директор как-то заколебался, но постучал. Школьники дружно встали. Директор назвал меня, попросил разрешения присутствовать.

— Пожалуйста, — клекочущим, как у птицы, необычайно высоким голосом сказал некто сидящий за учительским столом.

Я прошел в задние ряды. Головы поворачивались мне вслец. Но знаю, в чем дело, но я сразу почувствовал острую враждебность. Меня не хотели. Весь класс не хотел. Это было странно. Я специально долго устраивался: достал авторучку, блокнот, на чистой странице крупно, чтобы видел окаменевший сосед по парте, написал число, номер школы, фамилию учителя. И ле ошибся: неприязненные взгляды отклеились один за другим.

— Продолжай, Егоров, — проклекотал учитель.

У доски, испещренной непонятными символами, стоял длинный нескладный парень. Он в раздумье почесал нос — запястья далеко высунулись из рукавов, — отрешенно поглядел на доску, сказал ломающимся баском:

— Топологические пространства, являющиеся подпространствами хаусдорфовых бикомпактных пространств, называются вполне регулярными, или тихоновскими пространствами. — Он запнулся, опять почесал нос и зачастил, будто прорвало: — Их т.> же можно охарактеризовать некоторой аксиомой отделимости, я именно: аксиомой, требующей, чтобы для любой точки и любого не содержащего ее замкнутого множества существовала непрерывная функция, равная нулю в икс и единице на эф.

Я осторожно посмотрел по сторонам — не валяют ли дурака. Класс напряженно слушал. Кое-кто быстро писал в тетради. Мой сосед по парте морщил лоб и беззвучно шевелил губами — повторял.

Оставалось думать, что с тех пор, как я окончил школу, преподавание математики сильно шагнуло вперед.

— А топологические пространства, являющиеся открытыми подпространствами хаусдорфовых компактных пространств, можно считать локальными компактными пространствами, — частил парень.

На меня больше никто не обращал внимания. Меня это устраивало. Я смотрел на учителя.

Директор ошибался. Вид его не был необычным. Это был просто другой вид. Учитель походил на первоклассника — маленький и худой. Если бы он встал, то ненамного возвышался бы над партами. И на этом детском теле сидела непропорционально большая, очень круглая, шишковатая голова с редкими волосами — череп казался голым. Но когда учитель поворачивался, то белесые, как у новорожденного, волосы вдруг вспыхивали мелкими разноцветными искрами, словно были сделаны из хрусталя.

Глаза его по-лягушечьи резко выдавались вперед и казались еще больше из-за очков с сильными стеклами — зрачок растекался во всю линзу, а тяжелые веки периодически смыкались, будто створки раковины. Безгубый рот до ушей звонко чмокал, вздувая в углах зеленые пузыри.

Он был похож на какое-то земноводное животное. Я поднял ручку, словно рассматривая перо, сфотографировал его несколько раз.

Парень у доски тем временем замолчал, пригладил желтые космы. Учитель, не оборачиваясь, выгнул за спину руку без костей, зачеркнул что-то на доске, искрошив мел.

— Вот так будет правильно, — пискляво сказал он. Спросил: — Сам?

— Сам, — подтвердил парень.

— Свистит он, Яков Иванович, — сказали из середины класса. — Вычитал в «Проблемах топологии».

Парень набычился, сказал сквозь зубы:

— А когда я врал? Вы не верьте ему, Яков Иванович. Я давно хотел додумать подпространства Хаусдорфа. И додумал. Вчера копал свеклу на огороде и все время думал. А никакую топологию я не смотрел.

Терминология, которой он пользовался, очень не вязалась с его внешностью — соломенными волосами и носом картошкой. Ему бы работать на тракторе, а не рассуждать о каких-то там подпространствах.

Мой сосед по парте сказал себе в нос: «Есть!» — и поднял руку.

— Слушаю, Антипов, — просвистел учитель.

— Я думаю, что локальные компактные пространства в классе хаусдорфовых пространств, — звенящим голосом сказал мой сосед, — можно охарактеризовать тем, что каждая их точка обладает окрестностью с компактным замыканием. — Он споткнулся, мучительно сморщился, проговорил торопливо: —Сейчас, сейчас. — В классе стояла мертвая тишина. Выпалил: — Пример — евклидово пространство. То есть любое такое пространство дополняется одной точкой до компактного. Пример — присоединением одной точки из плоскости получается сфера комплексного переменного, а из эр — эн сфера эс — эн.

Он внезапно замолчал. Учитель пошлепал огромным ртом:

— Молодец, Антипов. Это правильная характеристика.

Мой сосед сразу сел, попытался сдержаться, но улыбка расползлась у него во все лицо.

Класс загудел. Взметнулся лес рук. Кто-то говорил, что он дополнил аксиому Хаусдорфа для каких-то особых случаев, толстяк справа от меня, похожий на батон, прямо стонал, что нельзя же замыкаться: нехаусдорфовы пространства еще интересней, а очень стройная девушка со строгим лицом, по внешности типичная отличница, встав, попросила разрешения рассказать о каких-то гомотипических классах, так как она считает, что можно изучать лишь гомотипически инвариантные функторы.

Несколько голосов закричали ей, что алгебраическая топология будет на следующем уроке. Девушка заспорила, сдвинув непримиримые брови.

Прозвенел звонок.

Учитель поднял тонкую руку. Кожа на ней блестела, будто лаковая. Шум мгновенно стих. Только запоздалый голос умоляюще протянул:

— Давайте поговорим на перемене, Яков Иванович…

— Мы не одни, — сказал учитель.

Все повернулись ко мне, и я снова ощутил нетерпеливую, острую неприязнь в ожидающих лицах.

— У вас есть какие-нибудь вопросы? — просвистел учитель. Расширенные зрачки его впервые обратились на меня: будто воткнули в сердце ледяную иглу.

— Благодарю за урок, — сказал я и встал.

Школьники тут же хлынули к столу. В суматохе пронзительных голосов самого учителя не было слышно.

Директор уже шел по коридору мне навстречу.

— Ну как?

— Завидую, — ответил я. — Я математику терпеть не мог. А учителя просто ненавидел.

— Все так говорят, — печально сказал директор. — А потом приходит бумага из облоно, или из гороно, или еще выше — с распоряжением: учесть и больше не повторять.

— Бумаги не будет, — пообещал я.

— Хорошо бы, — сказал директор. Он мне не поверил, взял под руку. Школьники младших классов носились как угорелые — приближаясь к нам, неестественным усилием переходили на шаг. Мы шли в тихом кольце.

— Какие у вас планы. Еще один урок? — спросил директор. — Педсовет мы на сегодня не назначали, но если вы считаете нужным…

— Не стоит, — сказал я. — Лучше завтра. Или послезавтра. Успеется.

— Тогда вам лучше отдохнуть. У нас есть квартира для приезжих. Я провожу вас. Это недалеко.

Воздух на улице обдал нас банным жаром. Выступил пот. Ноги утопали в густой пыли.

Директор вяло рассказывал о школе. Я оглядывался с безразличным любопытством приезжего. Деревянные изгороди, заросли крапивы, канавы, наполненные лопухами.

Месяц назад в створе этой деревни сгорел боевой английский спутник типа «Ангел» — полуавтономный спутник слежения, снабженный всеми новейшими системами обороны. Он вспыхнул на высоте сорока тысяч километров и сразу же начал падать: орбита была нестабильной. Я видел фотографии останков. Если это можно назвать останками. Специалисты единодушно утверждали, что горела даже титановая броня. С другой стороны, они не менее единодушно не понимали, как такая броня вообще может гореть.

Впрочем, о деревне, называемой Неустрой, речи тогда не было.

Но еще через неделю в этой же зоне сгорели четыре американских «муравья». Они шли серией, в пределах визуальной локации, и вспыхивали один за другим, с интервалами в пятнадцать секунд.

А на следующий день сгорел второй английский спутник.

Довольно быстро выяснилось, что орбитальные системы поражаются в одном и том же секторе над территорией СССР в промежутке от нуля до двух часов ночи.

Начались осложнения. Ряд западных правительств поспешили обвинить Советский Союз в применении нового оружия космического масштаба. В ответ Советский Союз предложил создать международную комиссию для расследования инцидентов — нам скрывать было нечего. Одновременно одиннадцать советских спутников были перемещены на орбиты, пересекающие сектор поражения. Все одиннадцать сгорели за две ночи, но успели передать в центр наблюдения данные об излучении огромной силы. Природа его была неясна — нечто вроде гравитационных всплесков, пакетов тяготения. Был уточнен створ, стержнем которого оказалась обычная сибирская деревня с печальным именем — Неустрой.

Что означало появление излучения такого рода, все понимали. План военной блокады области был разработан с впечатляющей быстротой…

Дом действительно оказался недалеко. Квартира находилась на первом этаже — стандартная однокомнатная.

— Располагайтесь, — сказал директор. — Столовая — по улице и налево.

— А кто соседи? — полюбопытствовал я, кивнув на стенку.

— Зырянов, — с запинкой сказал директор. — Имейте в виду, он очень не любит, когда его беспокоят. Если вам что-нибудь понадобится, лучше обратитесь ко мне — вон тот дом с синими наличниками. И вообще в любое время — милости прошу: вы мой гость.

Я принял это к сведению. Мы попрощались. Первым делом я распахнул окно — воздух в квартире был застоявшийся. Затем разделся, повесил сохнуть насквозь мокрую рубашку и принялся за работу.

Вряд ли здесь могла оказаться микроаппаратура, но рисковать я не хотел и поэтому добросовестно прощупал обои, простукал шкаф, лазал под тахту, собирая на себя многомесячную пыль.

Разумеется, я ничего не обнаружил. Впрочем, микрофоны, поставленные специалистами, я бы обнаружить и не смог. Оставалось надеяться, что их просто нет.

После душа я отдернул занавески на окне. Кусты в палисаднике поникли. Солнце вжало их в землю. На утрамбованной площадке торчали одинокие качели. Шаркая в пыли, прошествовала женщина с тяжелой сумкой.

Трудно было представить, что скоро по этой тихой улице пойдут наглухо завинченные, посверкивающие самонаводящейся оптикой, приземистые, покрытые маскировочными разводами штурмовые танки «черепаха» — замрут на перекрестках, подрагивая невыключенными моторами, а над ними в плотном воздухе через каждые пятьдесят метров зависнут тяжелые армейские вертолеты, и десантники в пятнистых комбинезонах, придерживая на груди автоматы, будут прыгать в горячую пыль.

— Пойдешь или нет? В последний раз спрашиваю, — сказал мальчишеский голос за углом.

— Не знаю, — протянул второй.

— Один пойду. Найду Харлама, и все будет мое. Тебе ни золотинки не дам.

— Поздно очень. Меня дома знаешь как караулят…

По голосам я узнал ребят, которых видел у директора в кабинете.

— Ты что, трусишь, да? Трусишь?

— Ничего не трушу, а заругают.

— Ты же обещал. Берешь слово назад?

— Ничего не беру. Мы же заблудились. Если бы не заблудились, тогда ничего. А так весь поселок смеется, говорят: Монте-Кристо.

— Ну тогда я пойду один, — пригрозил первый. — А всем скажу, что ты струсил Харлама.

— Ничего не струсил. А вот опять заблудимся.

Разговор зашел в тупик. Я громко сказал:

— Ребята! — за углом замерло. — Ребята, сегодня носа из дома не высовывать. Сидеть и смотреть телевизор. Поняли? — Мне никто не ответил. — Вечером зайду и проверю, — предупредил я.

Не раздалось ни одного звука, кусты не дрогнули, пылинка не шелохнулась в воздухе, но уже через секунду в конце улицы я заметил обоих. Они бежали сломя голову, низкий оглядывался.

Я достал из пиджака рацию, повалился на нагретую солнцем тахту и вызвал штаб. Ответили без промедления. Я доложил обстановку и данные на Зырянова.

— Это он, — сказал я.

— Ты уверен? — спросили меня после паузы.

— Почти.

На другом конце подумали.

— Ладно. С Зыряновым никаких контактов. Чистое наблюдение. Смотри не спугни его там.

Я спросил насчет операции. Мне ответили, что операция начнется завтра к вечеру. Для задержания Зырянова мне будет придана специальная группа.

Таким образом в моем распоряжении были еще сутки. Я дал отбой.

Что ж, деревня как деревня. Обычная деревня. А в деревне существует школа, которая славится своими учениками. Среди них три академика, двое — с мировым именем, и более двадцати докторов наук по математике и физике, некоторые в перспективе также академики. Причем все эти знаменитости учились у одного и того же человека — Якова Ивановича Зырянова. Он окончил Томский педагогический институт, добровольно приехал в этот поселок и преподает здесь непрерывно уже двадцать пять лет.

Но самое интересное, что, по нашим данным, Яков Иванович Зырянов ни Томский, ни какой-либо другой педагогический институт не кончал.

Более того, двадцать пять лет назад Яков Иванович Зырянов вообще не существовал. Он нигде не родился. Семья его неизвестна, он не жил ни в одном городе, он не учился ни в одной школе, он нигде не работал, он не служил в армии. Его просто не было. Он возник ниоткуда.

Вот какой удивительный человек Яков Иванович Зырянов.

Я спрятал рацию. Следовало немного поспать — ночью мне предстояла работа.

Проснулся я, как и «заказывал» — в десять. Было уже темно, Прошел дождь, из открытого окна тянуло сырой свежестью, запахом листьев и земли. Острые крыши домов казались серебряными. От столбов с погашенными фонарями тянулись через дорогу черные тени.

Рядом, где жил Зырянов, горел свет за плотными шторами.

Я махнул в сад прямо через окно. Постоял, послушал. Согнувшись, побежал к ограде. Кусты малины окатили меня теплой водой. Под ногами хлюпало. Вслед, передавая меня как эстафету, затявкали собаки.

Лес начинался сразу за поселком. Луна из фольги приклеилась над зубчатой, нарисованной кромкой его. Боюсь, что первые полчаса я производил довольно много шума. К лесу надо привыкнуть. Это дается не сразу. Но скоро я привык и быстро понял, что за мной кто-то идет. Человек двигался, когда двигался я, и останавливался вместе со мною. Он не был профессионалом: каждый раз опаздывал на какую-то долю секунды.

Оглядываться и прислушиваться в таких случаях последнее дело — только спугнешь. Я поступил иначе. Я растворился. Так, как нас учили. Нырнул за низкие ели и, прикрываясь ими, без единого звука отошел назад по дуге.

Все оказалось правильно. Он стоял между мною и луной — в синеватом мертвенном свете, у ствола, вцепившись в белую бороду лишайника.

Но это был вовсе не тот, кого я рассчитывал увидеть. Рослый, плечистый мужчина в тренировочном костюме и тяжелых ботинках. Мое исчезновение, видимо, обеспокоило его. Он выдержал недолго — тронулся от дерева к дереву, облитый луною.

Я бесшумно последовал за ним, соображая, что делать. Уйти можно было запросто, но не хотелось оставлять позади себя неизвестного. В конце концов я решил, что поскольку это не Зырянов, то контакт с ним мне не запрещен, и, когда человек приблизился к пушистым елям, в которых я исчез, и наклонился, всматриваясь, я на него прыгнул.

Прыгнул я хорошо, но реакция у него оказалась еще лучшая Он успел выставить локоть, мой удар пришелся по кости. Мы оба вскрикнули: я от боли, он от неожиданности, повалились в колючие ветви, меня будто молотком стукнули по виску — на долю секунды в голове вспыхнули разноцветные пятна. Этой доли хватило. Когда я очнулся, он уже сидел на мне, выламывал руку, надсадно дыша и приговаривая:

— А вот так не хочешь? А вот так не нравится?!

Я лежал, уткнувшись с сухие иголки. Сильно пахло смолой. Боль в скрученной руке вынимала душу. В таком положении мало что можно было сделать, но я все-таки сделал, и мы покатились, поочередно оказываясь наверху. Мужчина был тяжелым и сильным, но на мое счастье не умел драться грамотно, д лишь ждал, когда он раскроется, — он раскрылся, и сразу все кончилось.

Мне потребовалось целых пять минут, чтобы отдышаться. Он лежал без сознания. Я достал фонарик и осветил его лицо.

Это был директор. От света крупные веки его дрогнули.

— Не надо шума, — сказал я и осветил себя.

Больше всего я боялся, что он закричит. Харламов скит находился где-то рядом, и если бы он закричал, то на наблюдении можно было бы поставить крест.

Но он не закричал — дернул щекой, спросил:

— Вы? Откуда?

Шепотом я объяснил, кто я такой и откуда, разумеется, на упоминая о задании.

— Пустите меня, — сказал директор.

Я погасил фонарик. Директор сел, покрутил головой.

— Фу, черт!.. Вы сломали мне шею. — Сильно растер ее ладонями. — Между прочим, я сразу понял, что вы не из облоно.

— Что вы делали в лесу? — спросил я.

— Выслеживал Харлама.

— Привидение?

— Да. Решил, что нужно самому посмотреть, какие тут у нас завелись призраки.

— Видели его?

— Нет.

— А зачем пошли за мной?

— Я же не знал, что это вы, — сердито сказал директор.

Я думал: отправить его обратно или взять с собой. Мне не нравились оба варианта.

— А вы вообще этого Харлама когда-нибудь видели? — спросил я.

— Да.

— Когда?

— Например, сейчас вижу, — хладнокровно сказал директор.

Я обернулся. Между деревьями, недалеко от нас, передвигалась мерцающая тень. Я быстро прикрыл директору рот рукой. Тень была мне по грудь и напоминала карикатурного человечка, как его рисуют дети — круглая голова, а вместо тела, рук и ног — черточки. Свет от нее исходил фосфорный, голубовато-белый, ничего не освещающий. Смотреть было жутковато. Я расстегнул кобуру.

— Пойдем за ним? — высвободившись, прошелестел директор.

Я колебался всего секунду. Кем бы это привидение не было, упускать его было нельзя.

— Без моего приказа ничего не делать.

Директор в знак того, что понял, сжал мне руку.

Мы двинулись следом.

Привидение вовсе не плыло по воздуху, как мне сперва показалось, оно то и дело спотыкалось, неразборчиво бормотало — шуршали иглы, иногда хрустела ветка. Это меня успокаивало: меньше шансов, что нас услышат.

Идти пришлось недолго. Деревья поредели. Лунный свет, как вода, встал между ними. Появилась поляна — небольшая, круглая, в высокой голубой траве. Из нее, как из озера, поднималась черная покосившаяся избушка, крытая дерном. Крыша ее съезжала до земли.

Привидение пересекло поляну — почти невидимое в голубой траве, — вспыхнув в проеме, прикрыло дверь. Ни искры не мелькнуло в низких оконцах.

— Будем брать? — предложил директор. — Теперь он от вас никуда не денется.

Я молчал. Взять привидение сейчас, неожиданно, представлялось очень заманчивым. Конечно, деться ему было некуда. Но я не имел на это разрешения. И сомневался, что получу его, связавшись со штабом. У штаба была своя правота: в такой операции нельзя рисковать ничем, а идти в одиночку, даже вдвоем, против того, кто мог оказаться в избушке, было все-таки рискованно.

Директор нетерпеливо покашлял.

— Когда вы уходили, где был Зырянов? — спросил я.

— Зырянов? При чем здесь Зырянов? — удивился он. — Наверное, дома. Он по вечерам не выходит.

— Вообще не выходит?

— Да. У него причуды. Он боится темноты. Каждый вечер запирается в квартире.

— А к нему кто-нибудь заходил вечером?

— Нет, он этого не любит.

Разговор мы вели торопливым шепотом, не сводя глаз с избушки. Я прикинул расстояние и окончательно решил, что туда мы не пойдем: в голубой траве, под ясной луной нас бы сразу заметили.

— Объясните, при чем здесь Зырянов? — сердито сказал директор.

Ответить я не успел. Из избушки раздался звук, будто нажали клавишу рояля. Мы переглянулись.

— Вперед? — сказал директор.

— Нет, — сказал я.

— Пять секунд, и мы там.

— Нет.

Звук повторился, такой же одинокий, тоскующий, повис в воздухе. Из трубы избушки поднялся очень тонкий, ослепительно белый луч, как вязальная спица, воткнулся в небо, постоял и заметался, выписывая сложную фигуру.

Звуки — все на одной ноте — посыпались дождем, слились в жалобный стон и погасли. Луч беззвучно плясал над крышей. Я заметил, что белая часть его вовсе не достает до неба — она была очень короткой, свечение заканчивалось внезапно, словно упираясь в невидимую преграду. Директор смотрел, как зачарованный.

— Ну и Харлам, — протянул он.

В тишине над светлой поляной возник очень чистый, детский голос, выводящий какую-то странную мелодию. Я никогда не слышал такой музыки: отчаяние времени, космическое, звездное одиночество звучало в ней. Луч метался в такт переливам. Трава пошла волнами, хотя ветра не было. На голубых метелках ее появились крошечные розовые огоньки. Директор обхватил липкий еловый ствол, застыл. Подрагивали плечи. У меня поддались пальцы ног, кожа пошла пупырышками, словно по телу поползли сотни холодных, скользких мокриц.

Мелодия была чужой, совсем чужой, нечеловеческой. Она раздирала меня изнутри, скручивала каждый нерв, каждую клетку.

Дико закричал директор, замахал руками, побежал прочь, похожий в лунном свете на большую черную бабочку. Розовые огоньки на траве вспыхнули желтым, ослепляющим. Прямо в глаза. Я опомнился, остановился. От сумасшедшего бега сердце комом стояло в горле. Кругом было темно и тихо. У меня стучали зубы. Я весь был словно в клейкой паутине, хотелось вместе с кожей содрать ее с себя.

Рядом застонали. Я сразу присел, вытащил пистолет.

— Кто?

— Я, — сказал директор.

Он сидел в неглубоком сыром овраге, обеими руками сжимая колено, раскачивался, подворачивал губы от боли.

— Что это было? — спросил он. И не дожидаясь ответа: — Проклятая музыка! Омерзительная! — Коротко застонал: — О, черт! Посмотрите, я, кажется, вывихнул ногу.

По-моему, это был не вывих, а закрытый перелом. Во всяком случае, идти он не мог.

Я связался со штабом и доложил о случившемся. Сообщение принял сам генерал.

— Харламов скит, говоришь. — В наушниках было слышно, как он разворачивает карту. — Есть такой. Значит, луч и музыка?

— Мне кажется, это попытка связи, — сказал я. — Очень мощные позывные. В них и горят спутники.

— Еще как горят, — сказал генерал. — Уже четыре сгорели. Хорошие дела! Как считаешь, он вас заметил?

— Не знаю.

Генерал долго молчал, а потом сказал:

— Операцию я переношу на сегодня, — прокряхтел в микрофон. — Ничего же не готово! Начнем в четыре, когда рассветет. К этому времени ты должен выйти из леса. Группу захвата получишь немедленно. Задача прежняя — взять его любой ценой.

Я ответил: «Есть!» — и отключился. Директор по-прежнему держался за колено, поймал мой взгляд, сказал, морщась:

— Идите в поселок. Я подожду здесь — пошлете кого-нибудь. Идите — я же вижу, что вам нужно!

Я не стал возражать. Мне было действительно нужно. Я только предупредил, чтобы он оставался на месте.

Когда я вышел к деревне, воздух уже посинел. Неотчетливо проступили сырые, темные дома. Светилось лишь одно окно — мое.

Дверь в квартиру была открыта. Я вошел. На тахте, под торшером, не доставая короткими ногами до пола, сидел учитель Яков Иванович Зырянов.

— Я вас ждал, — своим тонким, клекочущим голосом сказал он.

— Физкультпривет! — сказал я и просунул руку под пиджак, на кобуру.

Было около четырех. Группа захвата могла появиться с минуты на минуту.

— Вы были в лесу, — сказал учитель.

Он не спрашивал. Он утверждал. Я посмотрел на свои заляпанные грязью ботинки и выключил свет. Сразу же на тахте возникло карикатурное изображение человечка из белых фосфорных линий. Я включил свет.

— Садитесь, — спокойно сказал учитель.

Я сел.

— Вы следили за мной? — спросил он.

— Да.

— Вы знаете, кто я?

— Да.

— С каких пор?

Я сказал — с каких.

— Трое суток… Установили по ученикам?

— Первоначально по спутникам.

Он не понял. Я объяснил, что спутники горят в створе поселка. Он сидел напротив меня — щуплый, с непомерной головой. На дне выпуклых лягушечьих глаз вспыхивали зеленые искры.

— О спутниках я не подумал, — сказал он. — Действительно. Вы наблюдали мою связь в лесу?

— Да.

— Что вы теперь собираетесь предпринять?

Я не имел права говорить. Я не хотел говорить. Но зеленые искры стали гуще, и я сказал.

— Две армии против одного человека, — горько повторил он. — Неужели я так мешаю? Я ведь совершенно не вмешиваюсь в вашу жизнь — ни в политику, ни в экономику. Я лишь чуть-чуть, совсем не существенно ускоряю прогресс.

Я не в силах был отвести глаз от его зрачков. Смотрел до того, что комнату окутал белый туман, в котором проступали лишь два этих громадных, влажных, поблескивающих шара. Я сказал прямо в них:

— Человечество не может допустить, чтобы кто-то чужой тайно, с неизвестной целью направлял его развитие.

— В основах земной морали я разбираюсь, — сказал он.

— Вам следовало прийти открыто, — сказал я. — При Контакте допустимы лишь равноправные отношения.

Зеленоватые искры потускнели, клекот стал глуше.

— Мы не виноваты, — сказал он. — Была авария. Мы не собирались высаживаться. Мы не собирались входить в Солнечную систему. Была авария. Я попал к вам случайно.

Губы у него двигались, как у куклы в мультфильме — не в такт словам.

— Я здесь один, — сказал он. — Я даже не специалист по Контактам. Я рядовой инженер. Я не имею права. Были случаи, когда Контакт кончался планетным шоком для одной из сторон. Цивилизация должна быть подготовлена. Я вообще не уверен, что будет решение о целесообразности Контакта с вами.

Он вздохнул.

— Нужно идти. Если я сейчас исчезну, меня станут разыскивать?

— Да, — сказал я.

Он встал. Глаза погасли. Поправил толстые очки.

— Не надо меня разыскивать. Постарайтесь объяснить это тем, от кого зависит. Ваши спутники в безопасности: у меня больше нет энергии для связи. Если сигнал услышали, меня заберут. А если нет… Следующее поколение учеников проявит себя лет через десять-двенадцать. Я не доживу.

Зеленые зрачки его качнулись в тумане и пропали. Я тоже хотел встать. Тело не повиновалось. Туман сгустился, стал как молоко — хлынул в лицо.

Лес горел. Насколько хватал глаз. Широкий густой дым волновался под нами, как море в непогоду. При порывах ветра волны распахивались, и показывалось дно, наполненное желтым бушующим огнем.

Даже в вертолете ощущался сильный запах гари.

— Мы над местом, — сказал пилот, оборачиваясь от штурвала.

Генерал показал ему ладонью — вниз.

— Опасно, товарищ генерал.

— Приказываю садиться!

Тон у генерала был металлический. Пилот прильнул к штурвалу. Пол начал проваливаться у нас под ногами. В кабину пополз дым. Окна ослепли. Вертолет окунулся в белый туман.

— Седьмой передает: в квадрате никого не обнаружено, — сказал майор из группы захвата. На мочке у него висел наушник, на коленях лежала развернутая карта.

Рядом сидели еще пятеро — такие же высокие, плечистые, чем-то похожие друг на друга.

Машину вдруг кинуло куда-то вправо. Я вцепился в ускользающий подлокотник. Совсем рядом, в метре от кабины, пронеслась облитая пламенем, корчащаяся, машущая ветвями ель. Вертолет сильно ударился колесами — раз, другой. Меня чуть не выбросило из кресла. Генерал морщился. Широкоплечие ребята сидели, как влитые. Майор продолжал разглядывать карту.

Тряхнуло еще, но уже слабее. Умолк надсадный мотор. Винт со свистом замедлял вращение.

Пилот повернул к нам серое мокрое лицо.

— Прибыли, товарищ генерал.

— Второй докладывает: в квадрате никого нет, — сказал майор.

Оперативники упруго спрыгивали на землю.

Снаружи оказалось гораздо спокойнее, чем можно было предполагать, глядя на пожар из облаков. Поляна была почти не тронута. Огонь трехэтажной лавой обтекал ее. Лава дышала жаром, в ней бушевало, трещало, рушилось, ко сюда огонь не перекидывался. Дым проносился над головами. Дышать было можно.

По границе поляны, почти в самом пламени, редкой цепью чернели люди в огнеупорных комбинезонах. Они держали на бедрах короткие и толстые противопожарные пушки с расширяющимся дулом. Время от времени пушки отрывисто бухали, и пламя в направлении выстрела разом опадало, рассыпаясь на багровые тлеющие угли. Выступали стволы, покрытые коростой сажи.

Недалеко от вертолета в непринужденных позах лежали га земле трое, одетые в костюмы усиленной защиты. Шлемы у них были отвинчены.

Подбежал человек в мундире с желтыми нашивками на плече. Начальник пожарной команды. Отдал честь. На закопченном лице его блестели одни глаза.

— Что? — спросил генерал.

— Возвратились, — сказал начальник пожарников. Четко повернулся на полоборота к лежащим.

Те медленно, словно нехотя, поднялись. Стало видно, что под ними все выгорело. До корней. И к пылающему лесу тянулись цепочки черных дымящихся следов.

Один из них, видимо командир, помотал головой.

— К Харламову скиту не пройти, товарищ генерал. Горит земля. И плавится. Невозможно. Защита не выдерживает.

У генерала между бровей легла глубокая складка. Тогда командир стащил с руки толстую перчатку, бросил. Перчатка, упав на землю, развалилась по шву. Трава под ней сразу же вспыхнула, торопливо побежали веселые желтые огоньки.

Майор осторожно потрогал перчатку носком сапога.

Здоровенная ель, проскрипев, легла на поляну, раскидав головешки. Буря искр пронеслась в воздухе. Ребята из группы захвата поспешно отряхивали себя и генерала. Мне стрельнуло угольком прямо в ладонь. Неожиданно и очень больно.

— Вам лучше вернуться в поселок, товарищ генерал, — сказал майор. Рукав его комбинезона слегка дымился.

Генерал посмотрел на него и вдруг рявкнул:

— Что там со связью? Почему вы мне не докладываете?!

У майора потемнели глаза. Он сказал очень официально:

— Только что отметились все десять групп, товарищ генерал. Результаты нулевые, товарищ генерал. Зырянов не обнаружен, товарищ генерал.

— Продолжать поиск!

— Нам его все равно не найти, — сказал я, дуя на обожженную руку. — Нам не обнаружить его, пока он сам этого не захочет.

Генерал повернул ко мне гневное лицо. Не находил слов. Раздувал ноздри.

Начальник пожарных тревожно оглядывался.

— Кончаются заряды, — сказал он.

Цепь людей в пламени медленно пятилась. То один, то другой бросал бесполезные пушки. В бреши жадно устремлялся огонь.

— Может быть, он погиб в скиту? — предположил майор.

Все посмотрели в ту сторону. Полнеба закрывали дымные мечущиеся языки.

— Вряд ли, — отчетливо сказал генерал.

Я подумал, что весь наш поиск бесполезен. Наверное, сейчас где-то уже далеко за границей области в обычном поезде едет маленький, тихий, похожий на подростка человек, шевелит безгубым ртом, круглыми, лягушечьими глазами провожает зеленые леса чужой ему планеты.

Завтра он сойдет на какой-нибудь крохотной станции и постучится в любой дом.

— По машинам! — сказал генерал.

Огонь подступал вплотную.

МИЛЛИОН ЗЕРКАЛ

1. Данные на Злотникова А. П.

Родился 12 августа 1950 года в Ленинграде. Роддом № 5 Куйбышевского района («Снегиревка»). Родители: Дугина Екатерина Васильевна, экономист, и Злотников Петр Андреевич, начальник цеха. До трехлетнего возраста воспитывался дома. Конкретных данных по этому периоду нет. Затем был отдан в детский сад № 11 Октябрьского района. В группе ничем не выделялся. Физическое и умственное развитие соответствовало возрасту. Поведение находилось в рамках стандартных детских реакций. Болел обычными болезнями — коклюш, корь, ветрянка. В возрасте пяти лет без последствий перенес легкий фронтит. Это важно, это первая индивидуальная метка. Учился в школах № 191 и 280 Ленинграда. Отклонений не было. Развитие соответствовало возрасту. Преобладающая оценка — «четыре». В ставших классах проявил заметную склонность к математике. Член школьного клуба «Тензор». Был достаточно общителен, имел друзей. Отмечалась некоторая импульсивность, эмоциональная неровность — в пределах нормы. Летом 1966 года на каникулах в деревне, неудачно спрыгнув с обрыва, сломал себе ногу. Это вторая индивидуальная метка. Перелом несложный — гипс, постельный режим. В период вынужденной неподвижности пытался рисовать. Третья индивидуальная метка. С окончанием болезни тяга к живописи исчезла.

В 1967 году поступил в Ленинградский электромеханический институт на факультет автоматики. Успеваемость средняя. Отклонений не было. Принимал участие в студенческом научном обществе. Проявил определенные технические способности: совместно с другими создал модель шагающего экипажа, получившую грамоту Всесоюзного смотра изобретателей. После окончания института распределен на работу в НИИЦАФ. Отличался аккуратностью и точностью выполнения заданий. Характеризуется положительно. Отношения в коллективе товарищеские. Через пять лет переведен на должность старшего инженера. Подал заявку на включение собственной разработки в диссертационный план института. Заявка отклонена в связи с изменением тематики исследований. Перешел на работу в НИИЦФА на должность ведущего инженера. Заведовал сектором кабельных энергоприводов. Предложил несколько оригинальных проектов энергоприводов узко целевого назначения. В 1975 году женился на Пасечниковой Ларисе Анатольевне (1952 г. р. Образование высшее. Окончила ЛЭМИ по профилю «автоматика управляющих систем». Работает в НИИЦАФ инженером. Индивидуальных отклонений нет. Родители Пасечниковой Л. А. специального интереса не представляют). Отношения в семье нормальные. В 1976 голу родилась дочь Светлана. Имя здесь важно, появляется возможность сопоставления. Конституция, размеры и вес ребенка в пределах стандарта. Больше детей не было. В 1983 году внезапно развелся с женой и разменял квартиру. Причины развода неясны. Биография целиком укладывается в известный социальный стереотип и не дает материала для самостоятельного анализа.

В настоящее время проживает в Ленинграде, на проспекте Металлургов, занимая комнату в трехкомнатной квартире. Работает в НИИФЕЦ, куда перешел год назад. Заведует аналогичным сектором. Состоит членом Общества книголюбов. Поддерживает контакты с бывшей женой. Регулярно видится с дочерью. Характер неровный, излишне замкнутый. Явных увлечений нет, круг друзей ограничен сослуживцами.

Утром шестого сентября 1984 года ориентировочно в восемь часов пятнадцать минут был сбит легковой автомашиной на срединной части проспекта Металлургов. Обстоятельства происшествия исключают умышленные действия шофера. (Перебегал проспект вне зоны перехода, не видел «Жигули» за проходящим автобусом, водитель не мог предотвратить наезд.) В бессознательном состоянии был доставлен в больницу. Обследование показало, что переломов и трещин нет, внутренние органы не повреждены. Прогноз благоприятный. Довольно быстро пришел в себя. Сначала не понимал, где находится, — выпадение памяти. Когда понял, то потребовал немедленно вызвать к нему сотрудника милиции. Не слушал никаких возражений. Нервничал, пытался подняться, началась рвота и сильное головокружение. Отказался принимать лекарства. Настаивал, что у него есть сведения чрезвычайной важности, от которых зависит жизнь многих людей. Состояние ухудшалось. Позвонили в ближайшее отделение. Через полчаса приехал следователь.

Произошел следующий диалог, зафиксированный в протоколе и засвидетельствованный врачом.

Следователь. Я следователь двадцать седьмого отделения милиции Калининского района Румянцев Николай Дмитриевич. Вы хотели сообщить…

Злотников. Запишите фамилии: Гамалей, Черняк, Опольский, Климов, Цартионок…

Следователь. Записал.

Злотников. Запишите их телефоны…

Следователь. Записал.

Злотников. Покажите мне.

Следователь. Пожалуйста.

Злотников. Все правильно. Найдите этих людей, расскажите им, что со мной случилось, — они могут погибнуть каждую минуту.

Следователь. От чего?

Злотников. Скажите им, что предупреждает Пятый Близнец.

Следователь. Пятый Близнец?

Злотников. Да.

Следователь. Что это значит?

Злотников. Им грозит опасность.

Следователь. Какая?

Злотников. Здесь нет преступления, Я обратился к вам, потому что… Сотруднику милиции они поверят.

Следователь. Не могли бы вы изложить подробнее, если самочувствие вам позволяет…

Злотников. Найдите их срочно, сейчас же, немедленно, я прошу вас!..

По требованию врача беседа была прервана.

Далее состоялся разговор следователя с врачом, также зафиксированный в протоколе.

Следователь. Каково положение Злотникова в настоящий момент?

Врач. Сотрясение мезга средней тяжести и сопутствующие факторы: головокружение, рвота, частичная амнезия. Опасности для жизни нет.

Следователь. Но он выздоровеет?

Врач. Разумеется. Нужен только покой, длительный покой.

Следователь. Вы слышали сообщение Злотникова. Насколько можно верить его словам? Не являются ли они следствием происшедшего с ним несчастного случая?

Врач. Вероятно, названные лица очень дороги Злотникову. В момент наезда Злотников испытал сильнейший испуг, шок… Вполне возможно, что произошло совмещение пережитого с воображаемым прогнозом для близких ему людей. Такие случая известны…

Согласно показаниям водителя «Жигулей» Воропаева Ю. С. он не был знаком с пострадавшим и никогда не встречался с ним ранее.

2. Тени наедине

Станция называлась Ижболдино. По ту сторону железнодорожного полотна пестрела малиновая россыпь домишек, стиснутых ухоженными садами. Домишки сгрудились прямо в поле, среди желтой травы, и, несмотря на осенний тусклый день, выглядели приветливо. Из кустов, где лежал Черняк с биноклем, было хорошо видно: сквозные улицы, одинокие головы подсолнухов, белые гроздья яркой кислой антоновки в пышных ветвях. Топая по длинным лужам, пробежали мальчишки с портфелями. Наверное, из школы. Через темную, похожую на ручей, воспаленную глинистую Ижболду были переброшены мостки, и на них, раскорячив сумки, балансировала женщина в платке, сошедшая с последней электрички. Больше никого не было. Ни души. Он бы не пропустил: тропинка от станции к откосу, где он лежал, просматривалась целиком. Прошло уже два часа.

Видимо, хватит. Черняк поднялся и отряхнул прилипшие оранжевые листья. Засунул бинокль в кармашек рюкзака. Ужасно глупо и напоминает дешевый детектив, но зато теперь он уверен, что за ним никто не идет. Кажется, ему удалось вырваться из Круга. Хорошо, если… С мокрым стоном налетел товарняк и, обдав воздух гарью, навсегда утянулся в безрадостные просторы полей. На товарняке они не приедут. Он вскинул громоздкий рюкзак и зашагал по тропинке. Рюкзак был тяжелый. Туда свалено все нужное, не очень нужное и совсем ненужное. Что подвернулось. Собирался-то впопыхах, в страшней спешке, каждую секунду ожидая, что сейчас все рухнет. Цартноиок и Злотников. Чья теперь очередь? Смертельный сквозняк потянул в Круге, выдувая одного за другим. Опольский, Климов и Гамалей. Надо же. Самый центр. Еще неизвестно, сколько придется отсиживаться. Вероятно, месяц, не меньше. Злотников и Цартионок. Потрескивает многотонная кровля над головой. Меньше нельзя. Обстоятельства должны измениться настолько, чтобы биографии близнецов успели существенно разойтись, тогда он по-настоящему выпадет из Круга. Уже окончательно. Дай-то бог. Тоже, конечно, риск — вне Крута. Непредсказуемые действия дают непредсказуемые результаты. Людмила плакала не переставая. Разбила тарелку. Притащила из магазина шестьдесят пакетов сухого супа. Совсем потеряла голову, когда погиб Цартионок. До вокзала шли чуть не целый час, хотя сто метров, загодя огибали прохожих, через улицу перевела, как ребенка, поднятой рукой остановив машины, и на платформе оберегала. Укутала и посадила в вагон. Ждала до отправления, бежала по длинному перрону. Не хотела расставаться, еле убедил, что совершенно незачем торчать на сквозняке вдвоем.

Тропинка спускалась вниз и ветвилась, отщепляя многочисленные тропки. Он забирал влево. Старуха говорила, что надо все время забирать влево, будет болотце, низина, а за ней — дом лесника. Туточки недалеко. Лесник сдает комнату. Это лучшее, что можно придумать, — в чащобе, в глуши, на случайной станции. Ткнул пальцем в карту. Подальше от всего. Ему вдруг показалось, что в лесу кто-то есть, он шарахнулся — из осыпающихся кустов, из жухлой редкой перепутанной травы выпорхнула птица и, шелестя острыми крыльями, унеслась в чащу. Нервы ни к черту. Исчез Злотников. Вышел из дома и не пришел в институт. Он позвонил Цартионку, чтобы сообщить. Злотников откололся, но был не чужой. Трубку взяла Лидия и каким-то распадающимся голосом сказала, что Олег умер. Несчастный случай. Два часа назад. Абсолютно дикая история: побежал за хлебом — нет его и нет. Лидия думала, что задержался в очереди; вдруг перепуганная соседка звонит в дверь… Вот тогда потянуло сквозняком. Точно голый на морозе… Эн тронулся дальше, оглядываясь. Мутный свет сквозил в паутине ветвей, полыхали багровые осины, пахло горькими корешками, осенним холодом и крепкой грибной сыростью. Из разноцветных листьев, покрывших землю, высовывались трухлявые пни, опушенные ломкими кривоногими опятами. Наверное, уже близко. Завтра он напишет Людмиле, что все благополучно, иначе она с ума сойдет. Лора, Лариса, Людмила, Лидия и снова Лариса. Лариса-вторая. Пять имен на «Л». Кажется, Гамалей впервые обнаружил это совпадение. Сразу после скандала в ВИНИТИ, когда начали разбираться. Невероятный был скандал. Клекотацкий до сих пор простить не может, он же рекомендовал и просил побыстрее. Черняк вспомнил тот жуткий день, когда получил письмо: «Уважаемый товарищ! Предложенная Вами работа не может быть депонирована в хранении по причинам…» И причины были указаны такие, что он сломя голову побежал в библиотеку и прочел резюме в сигнальном экземпляре, а потом всеми правдами и неправдами через полузабытых однокурсников в НИИФЕЦ достал полный текст статьи. Совпадение было убийственное, вплоть до названия: «Некоторые характеристики осевых энергоприводов в условиях…» — и так далее, буква в букву. Первая реакция — горячий стыд: что скажут? Лишь через неделю узнал о шести повторах. Уникальный случай. Только потому и замяли.

Серая тень метров на тридцать впереди него бесшумно, как привидение, вплыла в такой же серый просвет между елями, исчезла за их жесткими зелеными лапами, а потом появилась опять, плотная и бесформенная, словно сгусток дождя. На ней был плащ, отливающий сыростью, болотные сапоги и пузатый рюкзак. Наверное, тяжелый. Черняк присел на ослабевших ногах. Еще мгновение он надеялся, что это кто-нибудь из местных, может быть, сам лесник. Рюкзак решил все. Он был как две капли похож на рюкзак Черняка, вероятно, и бинокль лежал в среднем кармашке. Удивительно, что они не столкнулись на тропе. Вполне могли бы. Или на станции. Он отполз в сторону — руками по лиственной мокроте, потом, сильно согнувшись, перебежал куда-то вбок, тень растворилась в дождевом тумане. Накрапывало. Глухо шуршало по иглам. Черняк, не разбирая дороги, перепрыгивал через осклизлые стволы. Он не видел лица. Это мог быть Климов, который сорвался еще вчера неизвестно куда. Это мог быть исчезнувший Злотников. Это мог быть осторожный Штерн, тоже решивший отсидеться. Наконец, это мог быть Опольский. Нет, Опольский выше и прямее. Но это мог быть Сайкин, или Фомичев, или Зимян, или кто угодно с периферии Круга, потому что на периферии тоже, пронизывая душу, задул смертельный сквозняк, и братья-близнецы начали пугаться друг друга.

Под ногами хлюпало. Рушились ледяные капли с ветвей. В этой части леса будто пронесся ураган. Деревья были вывернуты, и косматые чудовищные земляные плиты корней торчали из торфяной воды, пронизанной стрелолистом. Стемнело. Летели в небе прозрачные черные хлопья. Шипел тугой ветер по верхушкам дерев. Скрипели фиолетовые сосны. А у разлапистого голого седого ствола, погруженного в бурую нежить, скинув рюкзак и держась за острый сук, стоял, дергаясь всем телом, Гамалей. Он был в темном плаще с капюшоном, и прорезиненная ткань блестела.

— Сапог увязил, — хрипло сообщил Гамалей. — Никак не вытащить.

— Я помогу, — освобождая лямки, сказал Черняк.

— Только не увязни сам, очень топкое место, — предупредил Гамалей.

Они вытащили сапог, но при этом Черняк все-таки увяз обеими ногами, и когда вылезал из сосущего теста, то зачерпнул воды, пришлось разуваться, и выливать, и отжимать шерстяные носки. Вода припахивала гнилью. Сеялась надоедливая тонкая морось. Одежда холодила и липла. У Гамалея багровела ссадина поперек ладони, он здорово ободрался.

— Погиб Цартионок, несчастный случай, — сказал ему Черня.

— Я знаю, — непонятно оскалясь, ответил Гамалей.

— И еще Фомин в больнице, отравился консервами.

— Я знаю, — сказал Гамалей.

— А Злотников исчез, нигде его нету.

— Он не исчез, он попал под машину, мне звонил следователь, — объяснил Гамалей.

— А Климов уехал, — упавшим голосом сказал Черняк.

— И Зеленко уехал, — отозвался Гамалей. — Расползаемся, как тараканы. Ты знал Зеленко, он с периферии?

— Нет, не знал, — ответил Черняк. — Мне кажется, что мы больше не люди, а тени людей. Вернее, одного человека, которой и не думает о нас, потому что кто же будет думать о своей тени?

Они достали сигареты. У Черняка отсырели. И у Гамалея отсырели тоже. Головки спичек крошились на коробке. Вокруг зиял неподвижный бурелом, синие пальцы стрелолиста лежали на торфяной воде.

— Почему Ижболдино? — спросил Черняк.

— Разве Ижболдино? Я сошел в Перчиках, — ответил Гамалей.

— Это Ижболдино, дом лесника, — сказал Черняк.

— Меня подвезли со станции, и шофер посоветовал, — сообщил Гамалей.

В это время из дождевого нерезкого сумрака, чавкая по жиже болотными сапогами, прямо на них вынырнул высокий и худой человек в плаще и с рюкзаком, сбоку от которого торчал мослатый приклад ружья. Остановился, неприятно пораженный. Как лошадь, задирая голову, втянул воздух горячими ноздрями и замахал растопыренной судорожной пятерней, будто отгоняя кошмары.

— Вот и Опольский, — хладнокровно отметил Гамалей. — Удивительно совпадает время. Здравствуй, Вадим.

Опольский все тряс руками и свистел носом, а потом сдернул ружье, переломил его и одним движением вбил патрон в неумолимую черноту.

— Не подходи! — пискнул он фальцетом совершенно отчаявшегося человека.

— Напрасно, Вадим, — сказал Гамалей, — мы ведь не караулим тебя специально.

— Не подходи! — крикнул Опольский. Начал отступать спиной, держа их на прицеле. Все выше задирал голову. Ударился о ствол дерева, сел, уронил ружье и закрыл лицо ладонями — и заплакал. Гамалей бросил окурок, тот коротко просипел в воде. Невесомая влага лилась с неба. Было зябко.

— Это безнадежно, — сказал Черняк. Гамалей кивнул.

— Я возвращаюсь, от себя не убежишь, — сказал Черняк. Гамалей кивнул.

— Когда ближайшая электричка? — поднимаясь, спросил Черняк.

— Подожди немного, — отозвался Гаммалей, — пусть придут остальные.

— А они придут? — спросил Черняк.

— Придут. Куда они денутся, — тоскливо ответил Гамалей.

3. Показания свидетелей

7 сентября 1984 года в одиннадцать часов тридцать пять минут утра грузовой машиной ГАЗ-51, фургон, номерной знак 88–97 ЛОН, оборудованной для перевозки ТРЖК, на проезжей части проспекта Металлургов, в районе дома 84, был сбит неизвестный мужчина. Время и обстоятельства дорожно-транспортного происшествия точно зафиксированы дежурной ПМГ и не подлежат сомнению. Достаточно быстро, путем опроса свидетелей, удалось установить личность пострадавшего. Им оказался некто Цартионок Олег Николаевич, тридцати трех лет, проживающий по адресу: Ленинград, проспект Металлургов, д. 84, кв. 239, в настоящее время работающий заместителем директора по науке НИИЦФА. В связи о аналогичным происшествием, зарегистрированным в том же районе сутками раньше — 6 сентября 1984 года, помимо обычной экспертизы ГАИ, было проведено дополнительное расследование.

Водитель автомашины ГАЗ-51, фургон, номерной знак 38–97 ЛОН, шофер первой автобазы г. Петродворца Ветрунь А. Г., показал, что он совершал рейс Петергоф — Ленинград, имея целью получение жидкого азота на заводе «Химгаз» Ленинграда. Подобные поездки он совершает два раза в неделю, во вторник и четверг, для обеспечения непрерывного цикла технологических работ. Маршрут следования вписан в путевку. Машина полностью оборудована для перевозки танка с жидкими газами. Рейс в один конец занимает около полутора часов. В этот день из-за ремонта дороги на участке Стрельна — улица Маршала Жукова машина была направлена в объезд по Пионерской улице, по улице Глопина и дальше на проспект Металлургов. Скорость движения не превышала шестидесяти километров в час — у перекрестка Металлургов и Новоталлинской проезд машины зафиксировал инспектор ГАИ, об этом же свидетельствуют данные экспертизы по длине тормозного пути. Примерно на середине проспекта Металлургов (дом 84) он заметил пешехода на осевой линии проезжей части. По словам водителя, пешеход без особой спешки пересекал проспект. Ничего странного в его поведении не было. На всякий случай Ветрунь А. Г. осветил его фарами, чтобы поторопить. Дистанция была приличной. Через несколько секунд пешеход опять возник в полосе движения. Абсолютно неожиданно. Точно он вдруг попятился обратно. Выглядело это именно так. Водитель Ветрунь вторично осветил его фарами, а затем подал звуковой сигнал. Это подтверждается показаниями очевидцев происшествия. Пешеход вторично двинулся к тротуару. Оснований для беспокойства не было. Ситуация не казалась аварийной. Машина шла во втором ряду. По встречной полосе надвигался рейсовый автобус, а справа находилась черная «Волга» (автобаза Академии наук). Она ехала довольно медленно, и, по оценке Ветру ня, совпадающей с оценкой водителя ПМГ, пострадавший вполне мог успеть проскочить до тротуара, но непонятным причинам не сделал этого. Вероятно, растерялся, внезапно повернул и очутился в опасной близости от машины. Соседние полосы были заняты. Водитель Ветрунь А. Г. немедленно затормозил, асфальт был мокрый, груженую машину занесло, и она ударила в борт автобуса.

Согласно заключению экспертизы ГАИ и данным предварительного расследования, обстоятельства дорожно-транспортного происшествия исключают умышленные действия со стороны шофера. Водитель Ветрунь А. Г., по его словам, не был знаком с пострадавшим и ранее никогда не видел его. Сравнительный анализ обоих происшествий (от 6 сентября и от 7 сентября 1984 года), несмотря на ряд совпадающих признаков, не дает оснований для выявления связи между ними. До обнаружения новых фактов оба случая следует рассматривать изолированно друг от друга. Необходимо отметить, что медицинская экспертиза не нашла в крови пострадавшего никаких следов алкогольной интоксикации. Можно полагать, что в момент происшествия Цартионок О. Н. находился в здравом рассудке и полностью отвечал за свои действия.

Свидетель Синельников И. М., пенсионер, показал, что 7 сентября, примерно в половине одиннадцатого утра, совершая обычную прогулку, он обратил внимание на незнакомого мужчину, стоящего на кромке тротуара. Мужчина затравленно озирался по сторонам и осторожно, как холодную воду, пробовав ногой мостовую, словно не решаясь ступить. Улица была совершенно пустынна. Продолжалось это минут десять. Самого происшествия свидетель не видел и не может утверждать, что замеченный им мужчина и пострадавший (Цартионок О. Н.) — одно и то же лицо.

Свидетельница Бехтина Т. А., учительница, показала, что 7 сентября в начале одиннадцатого утра в парадном дома номер восемьдесят четыре по проспекту Металлургов она увидела мужчину, который стоял около входных дверей, прислонившись лбом к стене и, кажется, закрыв глаза. В мужчине она узнала Цартионка О. Н., проживающего в квартире 239 на той же лестничной площадке, что и она. Между ними состоялся примерно следующий диалог:

— Олежек, вам плохо?

— Что?

(Цартионок оборачивается.)

— Вы заболели, Олежек?

(Он смотрит, не узнавая.)

— Может быть, вас проводить до квартиры?

(Он долго думает.)

— Тамара Афанасьевна, у вас нет ощущения, что жизнь уже закончилась? Прямо сейчас, через несколько минут… Дунет черный ветер, и вас не станет. Навсегда.

— Бог с вами, Олежек, что вы такое говорите? Вы совсем больны. Вам ни в коем случае нельзя выходить на улицу.

— Черный ветер, сквозняк… Лида просила — за хлебом…

— Бог с ним, с хлебом, я вам дам…

(Он думает.)

— Добровольное заточение тоже не выход.

— Я не понимаю вас, Олежек…

(Он открывает дверь.)

— Очень не хочется идти, Тамара Афанасьевна. Просто жутко не хочется.

— Олежек, постойте!

Свидетельница Бехтина Т. А. утверждает, что пострадавший выглядел чрезвычайно странно, она хотела задержать его, но не смогла. По ее словам, Цартионок О. Н. еще некоторое время стоял на тротуаре у проезжей части, словно не зная, куда ему деваться.

В пиджаке пострадавшего обнаружено неотправленное (и, вероятно, недописанное) письмо следующего содержания: «Второй! Ты, конечно, слышал, что происходит с близнецами? Это оборотная сторона медали. Мы слишком повязаны друг с другом — один, сорвавшись в пропасть, тянет за собой остальных. Пока это коснулось лишь Пятого, но скоро захлестнет и нас. Я уезжаю, советую тебе сделать то же самое. Сегодня…»

Гражданка Цартионок Л. В., жена пострадавшего, показала, что в среду вечером ему позвонили. Кто звонил, она не знает. Разговор был короткий, но его будто ударило. Он стал сам не свой. Например, не спал всю ночь. Например, сидел на кухне и курил. Например, наорал на Светлану (дочь) — она сунулась к нему с учебником. Например, утром не пошел на работу. Например, сказал, что болен, хотя врача не вызывал. Например, был угрюмый и раздражительный. Точно все время напряженно думал о чем-то. Позже объяснил, что получил известие о несчастном случае со Злотниковым А. П. Тот лежит в больнице, и состояние тяжелое. Объявил, что должен срочно уехать. Все равно куда, лишь бы подальше. Мотивировал это невнятно. Рок, судьба, навис беспощадный меч. Абсолютное копирование личности влечет за собой абсолютное наложение биографий. Моменты жизненных кульминаций совпадают по всем координатам. Тождество полное. Возникает биографический повтор. Что-то в этом роде. Гражданка Цартионок Л. В. не уверена, что она передала точно. У них произошел небольшой спор. В конце концов согласились, что он возьмет отпуск за свой счет. Ленинградская область, две-три недели. Он стал собираться. Не оказалось хлеба. Ему почему-то очень не хотелось идти. Но он пошел. Вот и все. Через полчаса постучала перепуганная соседка. По поводу найденного письма гражданка Цартионок сообщила, что, скорее всего, оно адресовано Гамалею Ф. И., коллеге по институту.

Близнецами называют себя несколько близких друзей пострадавшего, которые учились вместе с ним и сейчас работают в одной организации (НИИЦФА). Гражданка Цартионок заявила, что ее мужу никто не угрожал, врагов у него нет, и категорически отрицала, что он может быть замешан в каких-либо противозаконных действиях, влекущих за собой уголовную ответственность.

«Скорая помощь», вызванная по радио дежурной ПМГ, доставила пострадавшего в двадцать восьмую больницу Калининского района. У него были обнаружены множественные тяжелые повреждения внутренних органов, разрывы, кровоизлияния. Несмотря на срочно принятые меры, Цартионок О. Н. скончался через два часа, не приходя в сознание.

4. Попытка № 2

Сзади просигналили, и Климов взял вправо, освобождая ряд. Громыхающий самосвал, бросив в стекло струю мутной воды, резко ушел вперед. Торопится, подумал Климов. Стрелка плотно сидела на девяноста. Было слегка неприятно — мокрое шоссе, опавшие листья. Он подруливал быстрыми движениями рук. По обеим сторонам размазывалась осенняя пестрота. Если все пойдет нормально, то через двенадцать часов он будет в Москве. Пять часов езды. Час отдыха. Снова пять часов езды. Один час в резерве. П. И. ждет его к восьми вечера. Немного удивился, когда Климов позвонил и попросился на три дня. Хорошо иметь родственников в Москве. Да еще на Шаболовке. Он включит дворники. Свистнула из-под колес какая-то труха. Взрывались лужи. На шестнадцатом километре был пост ГАИ. Инспектор, вытянув полосатый жезл, показывал: остановиться. Тот самый заляпанный грязью самосвал тормозил у обочины. Доездился, удовлетворенно отметил Климов. Вдавил педаль газа. Мелькнула гранитная скамья, поворот на Колпино. Потянулись унылые поля Московской Славянки, где мерзлыми бороздами лежала в обмороке желтая трава… Началось с письма из ВИНИТИ: «Уважаемый товарищ…» Тогда было всего шесть человек, шесть близнецов. Они потом стали центром Круга. Гамалей нашел и собрал всех. Оказывается, одноклассники, оказывается, сходные факультеты, оказывается, единая специализация — теперь везде занимаются осевыми энергоприводами. У всех — дочери, у всех — Светланы. Будто отражение в зеркалах. А может быть, не только мы? Интересно бы поискать. Миллион зеркал. Давайте поищем. Нашли Штерна, нашли Сайкина, нашли Фомичева. Штерн раскопал Зеленко, Опольский — Висигина. С восторгам устанавливали: все собирают книги, все ходят на лыжах, у женщин испанский язык и эпидемия аэробики. А вдруг и в самом деле родственники? Какое-нибудь тихое отдаленное родство, седьмая вода? Теория наследования овладела умами. Генетика Менделя и внехромосомная ДНК. Гамалей не вылезал из архивов. Выяснилось, что Лора и Лариса-вторая — троюродные сестры. Вот видите. Но с остальными не подтвердилось. И не надо. Вее равно вместе. Великое дело, когда тебя понимают… Будто читали мысли друг друга. Даже иногда жутко. Вот сейчас ты думаешь о том-то. И угадывали. Назвали себя: «Братья-близнецы». Так весело все начиналось. Позже Цартионок поставил на деловую основу. А теперь Цартионка нет… Климов нервно переложил руль. Небо, как туманное зеркало, высовывалось из елей. Впереди висел «зигзаг». Он не понял, что случилось. Колеса словно отделились от асфальта. Наверное, листья. Баранка стремительно ускользала. Он навалился всем телом. Неожиданно быстро возник второй поворот. Машина плыла в воздухе, налитая жидким непослушным свинцом. Он жал на тормоза, уже чувствуя, что поздно. «Жигули» развернуло поперек дороги, и белые столбики ограждения внезапно придвинулись совсем близко…

Сзади просигналили, и Опольский взял вправо, освобождая ряд. Громыхающий самосвал, бросив в стекло струю мутной воды, резко ушел вперед. Торопится, подумал Опольский. Стрелка плотно сидела на девяноста. Было слегка неприятно — мокрое шоссе, опавшие листья. Он подруливал быстрыми движениями рук. По обеим сторонам размазывалась осенняя пестрота. Если все пойдет нормально, то через двенадцать часов он будет у Москве. Пять часов езды. Час отдыха. Снова пять часов езды. Один час в резерве. Рома С. ждет его к восьми вечера. Немного удивился, когда Опольский позвонил и попросился денька на три. Хорошо иметь друзей в Москве. Да еще на Арбате. Он включил дворники. Свистнула из-под колес какая-то труха. Взрывались лужи. На шестнадцатом километре был пост ГАИ. Инспектор, покачивая полосатым жезлом, втолковывал что-то шоферу, который, надвинув на глаза кепку, сокрушенно чесал в затылке. Тот самый заляпанный грязью самосвал стоял у обочины. Доездился, удовлетворенно заметил Опольский. Вдавит педаль газа. Мелькнула гранитная скамья, поворот на Колпино. Потянулись унылые поля Московской Славянки, где под серым немощным солнцем лежала в обмороке мерзлая трава… Цартионок быстро поставил все на деловую основу. Если существуют моменты абсолютного тождества различных людей и таких моментов много, значит, в сходных ситуациях близнецы смогут реализовать себя сходным образом. Грубо говоря, где хорошо одному, там хорошо всем. Сам он уже заведовал сектором в НИИЦФА, то есть опередил по служебным показателям. Следовательно, надо концентрироваться в НИИЦФА. Статья вышла под шестью фамилиями. Тут повезло Гамалею: «Гамалей и др.». Через полгода получил сектор он, Опольский, а еще через полгода — Климов, Значит, оправдывало себя. Позже стало ясно, что не обязательно торчать в одном институте, аналогичные ситуации возникают где угодно. Важно найти их. Это обнаружил Штерн. И он же назвал их Кругом. Но все равно. Работалось необычайно легко. Будто читали мысли друг друга. Вот сейчас ты думаешь о том-то. И угадывали. Даже иногда жутко. Отличная получилась кормушка. Стоило одному нащупать оптимальный вариант, как все близнецы тут же использовали его. Цартионок стал замдиректора по науке, а Черняк — ученым секретарем. Золотое было времечко… Опольский нервно переложил руль. Небо, словно туманное сырое зеркало, высовывалось из острых елей. Впереди висел «зигзаг». Он не понял, что случилось. Колеса будто отделились от асфальта. Наверное, листья. Баранка стремительно ускользала. Он навалился всем телом. Неожиданно быстро показался второй поворот. Машина плыла в воздухе, налитая жидким свинцом. Он бы справился. Он почти выровнял ход. Но поперек шоссе, напрочь загораживая дорогу, стоял серый «Жигуль». Опольский давил на тормоза, чувствуя, что уже поздно. Машину занесло, и белые столбики ограждения внезапно придвинулись совсем близко…

Сзади просигналили, и Гамалей взял вправо, освобождая ряд. Громыхающий самосвал, бросив в стекло струю мутной воды, резко ушел вперед. Торопится, подумал Гамалей. Стрелка плотно сидела на девяноста. Было слегка неприятно — мокрое шоссе, опавшие листья. Он подруливал быстрыми движениями рук. По обеим сторонам размазывалась осенняя пестрота. Если все пойдет нормально, то через двенадцать часов он будет в Москве. Пять часов езды. Час отдыха. Снова пять часов езды. Один час в резерве. В. Л. ждет его к восьми вечера. Немного удивился, когда Гамалей позвонил и попросился на неделю. Хорошо иметь приятелей в Москве. Да еще на Пушкина. Он включил дворники. Свистнула из-под колес какая-то труха. Взрывались лужи. На шестнадцатом километре был пост ГАИ. Шофер в кожаной куртке, размахивая зажатой кепкой, что-то сокрушенно объяснял инспектору, который неумолимо покачивал полосатым жезлом. Тот самый заляпанный грязью самосвал стоял у обочины. Доездился, удовлетворенно заметил Гамалей. Вдавил педаль газа. Мелькнула гранитная скамья, поворот на Колпино. Потянулись унылые поля Московской Славянки, где в стылых бороздах ждала первого снега обморочная трава… Прежде всего — кто мы? Обыкновенная случайность? Маловероятно. Слишком много совпадений и слишком они однозначны. Пришельцы? Откуда-то извне? Маловероятно. Близнецы и в центре, и на периферии Круга вполне реальные земные люди. Групповое сознание? В процессе развития человечество подошло к той черте, когда для движения вперед индивидуального разума уже недостаточно, поэтому закономерно возникает коллективный разум, чтобы в конечном счете объединиться в разум всепланетный? Отказ от себя во имя всех? Маловероятно. В том-то и дело, что отказ от себя есть, а «во имя» отсутствует. Конвергенция? Внутривидовая консолидация Гомо сапиенса? Нивелирование аморфной личности, быстрый рост социальной энтропии, сведение человеческого многообразия к минимальному набору простых черт, типизация индивидуума? Вполне возможно. Вероятно, это понял Злотников, когда попытался резко выйти из Круга — сменил работу и развелся с женой. Только из Круга не уйдешь так просто. Все равно прохватило сквозняком, лежит в больнице. Можно было заранее предвидеть этот тупик. Зеркальное подобие близнецов неизбежно влечет за собой совмещение их социальных координат. Они накопятся в одной и той же нише существования, эта ниша, естественно, ограничена, соответственно ограничены возможности ее освоения. Сюда же добавляется эндемия катастроф, которая вспыхнула так остро, потому что протекает в узком локусе и на однородном материале… Гамалей нервно переложил руль. Небо вогнутым кривым зеркалом отражало ели. Впереди висел «зигзаг». Он не понял, что случилось. Колеса словно отделились от покрытия. Наверное, листья. Баранка стремительно ускользала. Он навалился всем телом. Неожиданно быстро показался второй поворот. Кабина плыла в воздухе. Он справился, хотя больно хрустнуло в костях. Колеса вновь схватили асфальт. Но поперек шоссе, загораживая всю проезжую часть, стояла разбитая машина. Он жал на тормоза, чувствуя, что уже поздно. «Жигули» занесло, и послышался скрежет сминающегося тонкого металла…

5. Оперативная разработка

Внимание! Городским управлением внутренних дел Ленинграда активно разыскиваются следующие лица, проходящие >.о делу «Близнецы» (от 8.9.84 г.): 1. Гамалей Федор Иванович, 1950 г. р., проживающий по адресу: Ленинград, пр. Металлургов, д. 2, кв. 619, работающий ученым секретарем НИИЦФА. Приметы… 2. Климов Сергей Никанорович, 1950 г. р., проживающий по адресу: Ленинград, пр. Металлургов, д. 131, кв. 1, работающий ведущим инженером НИИЦФА. Приметы… 3. Опольский Яков Ростиславович, 1950 г. р., проживающий по адресу: Ленинград, пр. Металлургов, д. 106, кв. 58, работающий заведующим сектором энергоприводов НИИЦФА. Приметы… Перечисленные лица находились в Ленинграде до 7 сентября и в течение части суток 8 сентября сего года. Есть основания полагать, что указанные лица выехали из Ленинграда утром 9 сентября сего года, предположительно на личном автотранспорте, предположительно в сторону Москвы. Более точные сведения отсутствуют. Данные о местонахождении их в настоящее время отсутствуют. Внимание! Всем постам ГАИ! Немедленно задержать легковые автомашины марки «Жигули» ВАЗ-2101 с номерными знаками: 16–98 ЛДГ, 45–46 ЛДГ и 20–63 ЛЕА. Установить идентичность личности водителей с фигурантами розыска ГУВД Ленинграда. Ознакомить граждан Гамалея Ф. И., Климова С. Н. и Опольско-го Я. Р. с выдержкой из оперативной сводки ГАИ от 8 сентября 1984 г. «…На проезжей части Пионерской улицы недалеко от пересечения ее с проспектом Металлургов грузовым такси Лентрансагентства был сбит мужчина, согласно обнаруженным документам — Черняк Игорь Александрович, 1950 г. р., сотрудник НИИЦФА. В настоящее время Черняк И. А. находится в специализированной больнице Калининского района, опасности для жизни нет, состояние удовлетворительное». Внимание! Всем постам ГАИ! Предложить указанным гражданам немедленно вернуться в Ленинград и по возвращении отметиться у дежурного районного отделения милиции Калининского района. Внимание! Учитывая высокий риск дорожно-транспортных происшествий для указанных лиц, предложить гражданам Гамалею Ф. И., Климову С. Н. и Опольскому Я. Р. вернуться в Ленинград пригородной электричкой по ветке Октябрьской железной дороги, соблюдая в пути максимальную осторожность, оставив личные автомашины на посту ГАИ под присмотром инспектора ГАИ. Рекомендовать им по прибытии в Ленинград временно не покидать свои квартиры и не появляться в местах, связанных с риском ДТП. Внимание! В случае отказа кого-либо из разыскиваемых подчиниться требованию инспектора ГАИ разрешается произвести задержание любого из перечисленных граждан на срок до одних суток, для чего связаться с районным управлением внутренних дел. При появлении указанных лиц или при получении каких-либо сведений о них немедленно сообщить дежурному ГУВД Ленинграда.

Внимание! Начальнику районного отделения милиции Калининского района Ленинграда. В дополнение к приказу от 8 сентября 1984 г. по делу «Близнецы» сообщаем вам, что ядро группы особого риска, условно именуемой «Круг», состоит из шести человек. Список прилагается. Трое «близнецов» (Злотников А. П., Черняк И. А. и Цартионок О. Н.), упомянутые в предыдущей сводке, пострадали в дорожно-транспортных происшествиях в течение последних семидесяти двух часов. Местонахождение остальных фигурантов розыска в настоящее время неизвестно. Предполагается, что они выехали за пределы Ленинграда. Постам ГАИ и областным отделениям милиции даны соответствующие распоряжения. Согласно показаниям Злотникова А. П. («Пятый близнец»), помимо группы особого риска, образующей «ядро Круга», существует довольно обширное число лиц, представляющих собою так называемую «периферию Круга». Список из восемнадцати человек прилагается. Все эти люди (за небольшим исключением) проживают в пределах Калининского района Ленинграда и относятся к категории лиц повышенного риска с возможной реализацией последнего достаточно быстро и в коротком интервале времени. Прилагаемый список, видимо, не исчерпывает всей глубины периферии. Внимание! По словам А. П. Злотникова, периферия имеет резко выраженную неоднородность персонификации и непостоянный состав. Заявитель обращает внимание на то, что качество риска здесь может быть существенно иным, чем в ядре Круга. Это подтверждается зарегистрированными в течение последних суток фактами несчастных случаев с гражданами Фоминым А. Б. (пищевое отравление) и Зеленко Ю. С. (бытовая травма средней тяжести). Следует ожидать проявления аналогичных инцидентов в самое ближайшее время и в непредсказуемой форме. В связи с этим приказываю:

1. Немедленно установить местонахождение лиц категории повышенного риска (периферия Круга), перечисленных в упомянутом списке. Путем тщательного опроса их установить полный состав периферии.

2. Указанные лица должны быть подробно проинформированы о несчастных случаях от 6, 7 и 8 сентября с фигурантами ядра Круга и о несчастных случаях с Зеленко и Фоминым.

3. Указанные лица должны быть ясно, недвусмысленно, самым серьезным образом предупреждены о повышенной опасности, которой они подвергаются, находясь на периферии Круга, и о возможных формах проявления ее.

4. Необходимо предложить всему составу периферии соблюдать в ближайшие дни максимальную осторожность как в рабочей обстановке, так и в бытовых условиях, особенно — в местах, связанных с риском ДТП.

О ходе операции сообщайте дежурному ГУВД Ленинграда каждые два часа, а в случае каких-либо чрезвычайных происшествий — немедленно. Дополнительная информация будет вам предоставляться по мере ее поступления.

Внимание! Сравнительный анализ материалов по делу «Близнецы», проведенный экспертной группой ГУВД, позволяет заключить следующее. Все близнецы появились на свет в течение 1950 г. Обстоятельства рождения стандартные. Параметры новорожденных стандартные. Нейрофизиологические характеристики стандартные. Вариабельность родителей достаточно высока и не свидетельствует об изначально однородном генетическом материале. Принципы воспитания стандартные. Последовательно прошли ясли, детсад, начальные классы. Поведенческие реакции стандартные. Спектр детских болезней стандартный. Врожденные способности стандартные. Экспертная группа ГУВД полагает, что биографический повтор, отмечаемый в раннем периоде, не является дифференцирующим для Круга и представляет собой обычный набор элементов внеличностного характера… Все близнецы окончили школу № 280 Ленинграда. Успеваемость в ставших классах стандартная. Характеристики стандартные. Аттестаты стандартные. По данным гороно, школа № 280 выпускает средний, но крепкий контингент учащихся. Личные качества стандартные. Уровень общительности стандартный. Проявляли склонность к математике. Направление интересов стандартное. Все близнецы поступили в технические вузы. Факультеты сходного профиля. Специализация по кафедрам. Кафедры сходного профиля. Защита дипломов. Дипломы сходного профиля. Общественная работа. Все — редакторы стенгазет. Распределение в ленинградские НИИ. Институты сходного профиля. Служебное продвижение: инженер, старший инженер, ведущий инженер. Всё — в течение восьми лет. Разброс по времени непринципиальный. Отдельные вариации не достигают уровня значимых индивидуальных различий. Регистрация браков на протяжении 1975 г. Рождение дочерей — 1976 г. Обстоятельства рождения стандартные. Параметры новорожденных стандартные. Нейрофизиологические характеристики стандартные. Других данных по второму поколению нет. В настоящее время близнецы работают в сходных НИИ. Распределение должностей стандартное. Темы инженерных разработок стандартные. Рабочие характеристики стандартные. Проживают на проспекте Металлургов Ленинграда. Бытовые условия стандартные. Структура семей стандартная. Установленный образ жизни стандартный.

Внимание! Основываясь на материалах дела, экспертная группа ГУВД считает, что в интервале 1982–1984 гг. происходил? сознательное и целенаправленное нарабатывание личного тождества (инициатор — Гамалей), которое привело к абсолютному копированию близнецов в бытовом, социальном и психологическом планах. Внимание! Анализ частоты совпадений по ключевым моментам биографий свидетельствует о полном их наложении. Близнецы индивидуально не различаются. Внимание! Анализ несчастных случаев свидетельствует о чрезвычайной степени риска для каждого члена Круга. Прогноз однозначно неблагоприятен. Внимание! Все члены Круга, независимо от их координат, должны быть отнесены к категории лиц особого риска с исключительно высокой вероятностью осуществления. Внимание! Конкретных рекомендаций по выходу из Круга и разрыву экспоненты личных катастроф экспертная группа ГУВД предложить не мажет.

6. Шоссе Ленинград — Москва

Они сидели на багажнике «Жигулей». Передок был смят, а багажник целый. Утреннее дождевое небо текло меж верхушками елей, дрожало, струилось, и рыхлая амальгама его выбелила шоссе. Пленки молока застряли в еловых лапах. Мутный воздух светлел. Лишь у второго поворота, где дорога понижалась, скопилась в канавах и рытвинах ночная мокрая тень.

— Повезло, — сказал Гамалей.

Он курил, глубоко и часто затягиваясь.

— Повезло, — согласился Климов, трогая сплошь перебинтованную голову. — Ну, перепугался я, когда вы начали выскакивать, будто чертики из коробки…

— Повезло, — сказал Опольский, слегка задыхаясь. — Это, вероятно, последняя жертва.

На редкоствольной прогалине, не доезжая до поворота, умяв сквозной тальник и паутину сухих кострецов, колесами вверх валялась машина Климова. Белые столбики ограждения, как выломанные зубы, были разбросаны вокруг нее. Гамалей смотрел на бесстыдно обнаженное днище в комковатых потеках грязи.

— Не уверен, — медленно произнес он.

— Что?

— Не уверен.

Опольский вздрогнул и проглотил табачную горькость во рту.

— То есть как это?

— А не уверен.

Несколько секунд Опольский, как помешанный, не видя, смотрел на него, моргая белыми ресницами, а потом резко повернулся и зашагал в лес, ни слова не говоря, будто журавль, переставляя бамбуковые ноги.

— Куда? — не повышая голоса, спросил Гамалей.

Тогда Опольский вернулся и снова сел на багажник, мелко дрожа простуженными плечами.

— Все равно уеду. Надо было сразу договориться и разъехаться в разные стороны.

Правая бровь его, крест-накрест заклеенная пластырем, все время подергивалась.

— Какая разница, попадешь ты под трамвай во Владивостоке или под автобус в Махачкале, — неохотно объяснил ему Гамалей.

И Опольский закрыл безнадежные глаза.

— Мы все обречены…

Реактивный гул расколол небо, придавил низкие облака и упругой волной перекатился дальше, за горизонт. Гамалей задрал голову. Ничего не было видно в тягучих ртутно светящихся переливах.

— Всю жизнь хотел стать летчиком, — мечтательно сказал он.

— Ну?

— Думал: возьмут в армию — обязательно попрошусь в летные части.

— Ну?

— Еще мальчишкой бегал на аэродром. Это, между прочим, типичная индивидуальная метка.

— Ну?

— Ну! Все ринулись поступать в политехнический — и я, дурак, поперся…

Упали первые капли дождя.

— Индивидуальная метка, — ежась, сказал Климов. — В девятом классе я простым ножом вырезал черта из корневища, здорово получилось — медовая стружка, запах смолы, прожилки на сосне — теплые…

— Ну?

— У меня отец профессор, — задумчиво сказал Климов. — Отец профессор, а сын, например, краснодеревщик. Впечатляющая картина социальной деградации. Мать легла на пороге и не давала перешагнуть.

Он щелчком отбросил сигарету, она скользнула в траву. Выло удивительно тихо. Невидимая птица чирикала в гулких осенних недрах, и от стремительного перещелка ее раздвигалось сырое пространство.

— Но что же мне делать, если я не знаю, чего я хочу! — тонким отчаянным голосом закричал Опольский. — Я могу быть инженером и только! Что же мне теперь — погибать из-за этого?!

Испуганная птица в лесу умолкла.

— Не профессиональная принадлежность замыкает человека в Круг, — тихо ответил Климов.

— Знаю!

— И не среда обитания.

— Знаю!

— Тогда не кричи, — посоветовал Климов.

На свежих бинтах его проступало слабое розовое пятно.

И Гамалей сказал:

— Человек становится личностью не благодаря обстоятельствам. а вопреки им.

Вдруг осекся прислушиваясь.

Ясный рокот мотора выплывал из-за леса. На повороте показался самосвал, заляпанный грязью по самую кабину, и, громыхая железом в кузове, мощно устремился вперед. Скорость была километров восемьдесят.

— Сейчас его занесет — и прямо на нас, — замерев с сигаретой у рта, изумленно бледнея неподвижным лицом, прошептал Опольский.

У Гамалея начали расширяться угольные глаза. Климов зачем-то быстро-быстро ощупывал свои карманы.

— Тот самый, — щурясь, сказал он.

— Тот самый.

— Тот самый.

Все трое выпрямились, будто пронзенные, и Опольский застонал, раскачиваясь.

— Ничего не выйдет… Мы, как попугаи, повторяем одно и то же… Судьба… — замотал головой.

Тогда Гамалей поднялся и шагнул на шоссе.

— Куда ты?

— Пусти!

— С ума сошел!

— Говорю: пусти!

— Отпусти его, — спокойно сказал Климов. — Теперь каждый сам выбирает свою дорогу.

Опольский разжал судорожные пальцы. Он видел, как Гамалей, вытянув руки, точно слепой, пошел прямо наперерез громыхающему, неудержимо летящему самосвалу. Он не хотел этого видеть. Он до боли зажмурился. Поплыли фиолетовые пятна. Ужасный визг тормозов резанул уши. Даже не глядя, Опольский до мельчайших подробностей чувствовал, как шофер, мгновенно покрывшись лошадиным потом, пружиной разогнув тело, безумно жмет на педаль, как скользят в непогашенной скорости колеса по мокрому асфальту, как трехтонную железную махину заносит и грузовик боком, туповатым крылом своим, сминает внезапно выросшую перед ним человеческую фигуру.

Коротко просипели шины. Все стихло. Падали звонкие костяные щелчки в глубине леса. Он открыл пластмассовые веки.

Гамалей стоял у кабины — целый, невредимый — и что-то втолковывал взбудораженному шоферу.

— Жив? — не веря, спросил Опольский.

— Конечно, жив, — сухо ответил Климов, поднял воротник плаща. — Все. Кажется, к дождю. Зеркало треснуло. Круг распался. Надо выбираться отсюда.

Он сунул руки в карманы и, небрежно кивнув, побрел прочь по сырому, светящемуся мутным блеском, холодному изгибающемуся шоссе.

INFO

Адрес редакции:

125015, Москва, А-15, Новодмитровская ул. д. 5а

Андрей Михайлович СТОЛЯРОВ

АВАРИЙНАЯ СВЯЗЬ

Ответственный за выпуск В. Кирюшин

Редактор А. Вершинский

Художественный редактор Г. Комаров

Технический редактор Н. Александрова Корректор И. Ларина

Сдано в набор 22.05.87. Подписано в печать 08.10.87. А 13261. Формат 70x108 1/32. Бумага типографская № 1. Гарнитура «Школьная». Печать высокая. Условн. печ. л. 4,2. Усл. кр. отт. 4, 72. Учетно-изд. л. 4,9. Тираж 75 000 экз. Цена 30 коп. Издат. № 130. Заказ 7—196.

Ордена Трудового Красного Знамени издательско-полиграфическое объединение ЦК ВЛКСМ «Молодая гвардия». Адрес НПО: 103030, Москва, К-30, ГСП-4, Сущевская ул., 21.

Полиграфкомбинат ЦК ЛКСМ Украины «Молодь» ордена Трудового Красного Знамени издательско-полиграфического объединения ЦК ВЛКСМ «Молодая гвардия». Адрес полиграфкомбината: 252119, Киев-119. Пархоменко, 38–44.

…………………..

Сканирование — Беспалов, Николаева

DjVu-кодирование — Беспалов

FB2 — mefysto, 2022

Примечания

1

Сныть — растение семейства зонтичных.

2

Выделение р а з р я д к о й, то есть выделение за счет увеличенного расстояния между буквами заменено жирным курсивом. (не считая стихотворений). — Примечание оцифровщика.

Content

Андрей Столяров
АВАРИЙНАЯ СВЯЗЬ
Фантастические рассказы

СУРКИ

ДАВАЙТЕ ПОЗНАКОМИМСЯ

АВАРИЙНАЯ

УЧИТЕЛЬ

МИЛЛИОН ЗЕРКАЛ

INFO

Примечания