Евгений Меньшенин

День другой – кошмар все тот же

Посвящаю Маше Медведевой.

Твой вклад в мои книги сложно переоценить.

Рецензия от редактора

Я очень рада, что Евгений доверил эту книгу мне для редактуры.

Потому что я смогла прочитать ее первой. Сама себе завидую.

Жаль, что вы не видели мое лицо, когда я сидела над текстом. Но я думаю, у вас будет такое же. Честно, иной раз закрыть рот не получается, он сам беззвучно кричит: «Да вы что, да как так?!»

Сюжет развивается как тропа – вот вроде вы стоите на опушке леса, зловеще, конечно, но пока еще не так уж страшно… а два шага, то есть две страницы, – и вы на заднице съезжаете в сырой овраг, и вокруг темно, и что там дальше, даже загадывать страшно…

Мне было жутко, хотелось остановить историю и выдохнуть, но уже поздно, остановиться невозможно, надо срочно узнать – так а кто этот старик? А чего юная девушка делает в теле старушки?

А потом вроде бы что-то проясняется, но не тут-то было! Евгений, как заправский ловчий, гонит наше воображение в новую ловушку. Предсказать, что впереди, так хочется, но на то он и триллер, чтобы это было невозможно!

Талантливо. Жестоко. Ярко. Впечатляюще. Непредсказуемо.

Ощущение, что проехался по острым и крутым горкам, набрал в ботинки камней, прохромал до конца, вопя от негодования, ужаса, напряжения.

Но мало мне было всех этих закрученных и вывернутых под нечеловеческим углом поворотов сюжета… Концовка огрела безжалостно.

Доредачив и закрыв файл с книгой, я сидела еще полчаса перед монитором и думала: «Ну, спасибо, Меньшенин, и как теперь спать?» Так хотелось срочно влезть обратно в историю и весь финал переписать. Но, конечно, я этого не сделала. Руки чесались, но я сложила их смиренно, оставляя на волю автора кошмарную судьбу героев.

Таким и должен быть настоящий триллер!

Но кстати, может быть, конец совсем не такой жуткий. Может, вы увидите его совсем иначе. В этом и заключается талант автора – сидите и гадайте: а что случилось дальше?

Если бы кто спросил – Яна, сколько вы поставите звезд этой книге из 10?

Я бы ответила: соответствие жанру «триллер» – 10.

Страшно и местами до холодных мурашек по спине – 10.

Фантазия и повороты сюжета – 100 500.

Живое и ощутимое кожей напряжение – 20.

Надо ли читать – тем, кто любит жуть, однозначно, 10.

Яна Гецеу (она же Юана Фокс), писатель, коуч-психолог по страхам

Вступление

Привет, дорогой друг и читатель. Прежде всего друг. Знаешь, у каждого блогера и медиаличности есть определенное обращение к подписчикам. Стивен Кинг говорит «дорогой читатель» или «постоянный читатель», Лоускилл, который стримит «Доту 2», говорит «здарова, бандиты», Куплинов говорит «хэ-хэй, с вами Куплинов плей», а Алекс007, мой любимый комментатор в киберспорте, говорит «добрый вечер всем любителям второго „Старкрафта“». Мне кажется, очень важно иметь какое-нибудь прикольное вступление, это ведь как визитная карточка. И вот думал я над этим, думал и так ничего и не придумал, поэтому обращаюсь к тебе, мой любимый читатель, просто – друг. Да, если ты меня читаешь, то ты мой друг или подруга. И я очень рад этому. Рад нашей дружбе.

С выхода последней книги прошло слишком много времени. Прости меня, что я давно ничего тебе не писал. Просто… Просто у меня было очень тяжелое время, как, впрочем, и у каждого из живущих на этой планете. С последней книги много чего произошло: сначала я встретил девушку, которая изменила мою жизнь, потом началась пандемия, которая изменила не только мою, но и жизни миллионов людей, а чьи-то жизни она безжалостно оборвала, и это ужасно. Столько бед обрушилось на головы людей за последние годы. Помню, как проснулся однажды утром, залез в «Твиттер» и посмотрел видео со взрывом в порту Бейрута. Меня пробрало аж до костей. И я все утро думал о том, каково же оказаться в эпицентре такого взрыва. Это очень страшно.

Страшно.

Это то самое слово, которое звучит у меня постоянно в голове.

Реальность пугает меня до чертиков, до дрожи, до умопомрачения и других штамповых фраз. Реальность пробуждает в моей голове фантазии, которые я переношу на бумагу, потом сшиваю степлером листы в одну большую книгу, которую ты сейчас читаешь. Зачем я это делаю? Дело в том, что в своем страхе я одинок. Правда-правда! Иногда я говорю людям: «Я боюсь, что меня отвергнут, что меня не поймут» или «Я боюсь идти на корпоратив, потому что там будут люди», и в ответ слышу: «Ой, а че ты боишься? Это же не страшно. Да ну ты брось, выдумал че-то». Раньше я только и слышал, что все мои страхи не имеют оснований и что я зря боюсь, а следовательно, я трус и вообще обманываю. Поэтому в жизни я стал редко признаваться людям, что меня пугает. А вот в книгах… В книгах я только об этом и говорю. Я поэтому и начал писать, чтобы наконец-то выговориться, не услышав в ответ, что «это не страшно». В книгах я пытаюсь передать во всех красках, чего конкретно я боюсь и почему это ДЕЙСТВИТЕЛЬНО страшно. И я просто надеюсь, что ты, мой дорогой друг, поймешь меня, прочитав эти истории, и сядешь рядом со мной подрожать от ужаса, и тогда я уже не буду так одинок. Тогда мне станет легче. Некоторые люди ищут компанию, чтобы вечером посмотреть фильм, кто-то – посидеть в баре и выпить пива, кто-то – свободные уши, чтобы вылить туда все сплетни, собранные и накопленные за месяц, а я ищу компанию, чтобы вместе побояться.

Побоишься со мной?

Хочу сразу расставить все пятна на мухоморе: заглавная повесть не то чтобы ужасы, это скорее триллер. Да, она называется «День другой – кошмар все тот же», и многие могут обмануться названием, подумав, что сейчас тут будет дичь, жесть, резня, кровища и монстры. Нет, не будет. Но кошмар все же будет. У каждого ведь свой кошмар. Да и в конце концов, страшнее реальности ничего не напишешь. Поэтому я и не претендую на то, чтобы напугать вас до чертиков. Но я претендую на то, чтобы рассказать вам о своих кошмарах. А это действительно мой кошмар – один и тот же повторяющийся кошмар изо дня в день – забывать, кто ты есть на самом деле.

Сейчас-сейчас, ты уже подобрался очень близко к рассказам, я займу буквально еще пару минут у тебя, мой друг.

Ты знаешь, вступление и заключение – это особенные для меня части книги. Здесь я могу побыть собой, здесь нет монстров, нет чудовищ и плохих людей, здесь только ты и я. И я делюсь с тобой своими переживаниями. Можешь и ты поделиться, если хочешь. Найди меня в ВК, «Инстаграме», «Твиттере», хоть где, в любой соцсети, которая не заблокирована в твоей стране, и напиши мне.

Знаешь, когда я был маленький, я мечтал о том, что когда вырасту, то стану известным писателем ужасов и буду получать письма от поклонников. Я верю, что в какой-то степени моя мечта сбылась. И даже если мои книги пока и не продаются миллионными тиражами, то я уже получаю много сообщений от подписчиков, и это меня радует. И спасибо тебе за это, ведь я знаю, что ты многое сделал для того, чтобы моя мечта осуществилась.

Что же касается детства, то тут надо кое о чем упомянуть.

В предыдущих книгах я не раз упоминал одного моего товарища – Рому Мясникова. Он – значимая фигура в моей жизни, он учил меня играть на гитаре, помог мне решиться на удивительное путешествие, пригласил меня во вторую и самую значительную в моей жизни рок-группу «Пантеон», он впервые притащил ко мне приставку Sega и показал Mortal kombat 4: ultimate, он научил меня играть в баскетбол так, что я выступал на соревнованиях, а еще мы брали боксерские перчатки и дрались за домом с Ромой и Костей Косых. Рома был отличным другом. Спасибо тебе, Рома, за все. Жаль, что теперь тебя нет. Как говорится, покойся с миром, друг.

Рома умер осенью две тысячи двадцать первого года, когда я болел короной. Знаете, эта смерть напугала меня. У меня как будто кусочек детства украли, а вместе с ним и кусочек жизни. Я почувствовал себя смертным. Иногда я вслух произношу «Рома умер», как будто убеждаю себя в том, что его больше нет. Мне до сих пор не верится. Огромный Рома, добряк, каких свет не видывал, в его теле вес был прямо пропорционален количеству добра в его сердце. Жаль, что все так вышло. Твое влияние на меня неоценимо.

Как я уже говорил, я переболел короной осенью 2021 года. И редактировал повесть, которая заняла почетное первое место в этом сборнике, в самом начале болезни. А дальше пошло-поехало. Переболел я очень тяжело. Месяц я лежал, практически не вставая. Я вызывал врача на дом. Ко мне приходила молодая девушка-фельдшер с очень уставшими глазами. Я подарил ей одну из своих книг в благодарность за ее помощь. Но больше всех мне в период больничного помогла Маша Медведева, обеспечив меня ежедневной доставкой вкусных и питательных блюд. С учетом того, что я не мог ходить в магазин, стоять у плиты и тем более думать о готовке, такие подарки были для меня как объятия матери – всегда желанны и приносили радость. Благодаря тебе, Маша, я встал на ноги через месяц, а не через полгода, что не так уж далеко от истины.

Ну что ж, вот и подошло время к рассказам ужасов. Честно сказать, я не знаю, в каком жанре пишу, да это и не важно. Я себя отношу к писателям ужасов просто потому, что этот жанр наиболее точно описывает те сцены, которые МОГУТ вам встретиться на странице книги. Но не обязательно здесь будут ТОЛЬКО ужасы. Я в целом люблю литературу, главное, чтобы она была тревожная (тут я коварно улыбаюсь, как Гринч, который хотел украсть Рождество, ну или как герой актера Джима Карри из фильма «Один дома 2», кому что ближе).

Как обычно, в книге есть заглавная повесть, которая, как планета в космосе моих книжных потуг, притягивает к себе несколько спутников-рассказов поменьше.

Рабочее название этого рассказа было «Амнезия», но впоследствии я понял, что больше ему подходит «Бесконечный кошмар». К сожалению, в гугле будет очень сложно найти такое название, поэтому повесть теперь называется «День другой – кошмар все тот же».

Идея рассказа родилась из моего недуга, который в какой-то момент очень обострился. Дело в том, что прошлое не кажется мне моим прошлым. Да, я помню те события, что произошли, но не задумываюсь о них как о своем прошлом, мне все время кажется, что это был не я и произошло это не со мной. И если меня спросят, что я делал позавчера, я и не подумаю взять в расчет свои воспоминания, потому что там не про меня, и вообще, меня тогда еще не существовало, я существую в настоящем всего лишь один день и больше меня нет нигде. Порой это ощущение сильно напрягает, это как бы отделяет тебя от твоей же жизни, и ты не чувствуешь, что живешь, и кажется, что жизнь просто тебя избегает. В какой-то момент я вспомнил фильм «50 первых поцелуев». У героини, которую сыграла Дрю Бэрримор, было отклонение, и это очень напомнило мне мой недуг: девушка каждую ночь забывала всю свою жизнь вплоть до одного и того же дня в далеком детстве. Таким образом она всю жизнь проживала одно и то же. Причем отец ее ничего лучше не придумал, чем увезти ее на остров подальше от городской суеты и делать вид, что типа ничего не происходит.

Этот фильм снят в комедийном жанре с чудесным слезливым концом. Я понимаю, что создатели кино хотели показать, что даже травмированные люди, потерявшие память, способны любить, что даже у них может наладиться жизнь, у них есть надежда, и надежда не сдается до конца. Но вот в чем прикол. Мне не кажется эта ситуация чем-то позитивным, ведь наша жизнь – это в основном то, что мы помним о себе. И если мы ничего не помним, то мы как бы и не существуем. По мне, так это ужасно – каждый раз возвращаться в прошлое и осознавать, что ты прожил жизнь, но ты даже не помнишь этого и никогда не вспомнишь, и даже более того – ты так и не узнаешь, что будет дальше – это бесконечный кошмар. Ты как будто находишься в клетке, откуда не выбраться никогда, ты в западне, в ловушке своего мозга и памяти. И это мне кажется ужаснее ужасного. И для меня это не комедия и не романтическая драма, для меня это кошмар, ужас, жуть, триллер и вот это вот все.

Поэтому предлагаю вам заглянуть в мою фантазию и посмотреть на то, как я себе представляю жизнь девушки, которая каждую ночь забывает все вплоть до одного далекого дня, оставшегося в прошлом.

12.06.2022

г. Москва

День другой – кошмар все тот же

[1]

Нужно начать терять память, пусть частично и постепенно, чтобы осознать, что из нее состоит наше бытие. Жизнь вне памяти – вообще не жизнь. <…> Память – это осмысленность, разум, чувство, даже действие. Без нее мы ничто…

Луис Бунюэль

Генри: Все будет хорошо, Люс.

Люси: Не говорите «Люс». Я вас едва знаю.

Отец Люси: Родная, он вроде как твой парень.

Фильм «50 первых поцелуев»

Часть 1

1

Катя не хотела просыпаться, слишком уютный был сон, но боль становилась нестерпимой, будто в спину воткнули нож: от поясницы до шеи и плеч все горело. Катя перевернулась на бок, потом на другой, но ей никак не удавалось найти хоть сколько-то комфортное положение.

Кто-то рядом захрапел.

Сердце Кати подскочило к горлу. Она распахнула глаза. Веки были тяжелыми, и Катя едва удерживала их открытыми. Мир будто затянуло грязной пленкой, она почти ничего не видела.

Катя с трудом оторвала голову от подушки, протерла глаза, обнаружила себя в незнакомой комнате в предрассветных сумерках и уставилась на лысого мужчину в пижаме, который лежал на спине с открытым ртом и мерно похрапывал.

Катя завизжала:

– Па-а-апа-а-а! Па-а-апа-а-а!

И с ужасом осознала, что голос ее звучит так, будто вчера она сорвала связки на концерте «Агаты Кристи» – хрипло и прерывисто. Она закашлялась, а в легких будто взорвалась граната с гвоздями.

Мужчина открыл глаза и, щурясь, потянулся к плоскому черному прямоугольнику на тумбочке у кровати.

– Ой, кажется, я проспал… Дорогая?

Он взял прямоугольник, что-то нажал, и тот засветился. Мужчина повернулся к Кате.

Совершенно точно, Катя не у себя дома. Кровать была чужая. Пропали плакаты Натальи Орейро и «Агаты Кристи», пропали полки с книгами и стол-раскладушка, пропал уголок с домом для кукол Барби, который она собиралась подарить двоюродной сестре, пропал аудиомагнитофон и коллекция кассет с записями Roxette, No doubt и «Наутилуса». Она была в чужой комнате с огромной кроватью, двумя тумбами и странными черными прямоугольниками, один из которых держал в руках мужчина, а второй, больше раз в сорок, висел на стене напротив кровати.

– Па-а-апа-а-а! – закричала Катя, но снова закашлялась.

– Дорогая, успокойся, пожалуйста, – потянулся к ней мужчина.

Катя завизжала и поползла назад:

– Кто вы? Не трогайте меня! – кричала она.

Кровать внезапно кончилась, и Катя рухнула на пол, ударившись так больно, что в глазах потемнело.

– Дорогая, – услышала она голос мужчины. – Ох, прости меня, сейчас я включу свет.

Спину Кати будто нашпиговали спицами. Пальцы ломило, голова была тяжелая, а шея каменная.

Кто-то дотронулся до ее плеча.

Когда в глазах прояснилось, Катя увидела, что мужчина потянулся к ней. Она с криком оттолкнула его.

– Кто вы? Что вам надо?

Она не смогла сдержаться и завыла.

– Пожалуйста, не трогайте меня! Пожалуйста! – рыдала она, сидя на полу за кроватью, а мужчина смотрел на нее сверху. Казалось, он растерялся, хватался то за подбородок, то за щеки, переминался с ноги на ногу, то порывался броситься к Кате, то, наоборот, отходил на пару шагов назад.

– Прости меня, дорогая, прости.

Она подняла руки, чтобы не дать ему подойти ближе, и…

Застыла в ужасе.

Сон окончательно улетучился.

Первая мысль, которая пришла ей в голову, была такая: «Как я теперь пойду в кино с Сашкой? Он же убежит, когда меня увидит!»

И только потом: «Что происходит? Что происходит? Что происходит?»

Руки были сморщенные, кожа дряблая, потемневшая, в синяках, пальцы тонкие, старческие, дрожащие. Она поднесла ладони ближе к глазам, чтобы лучше рассмотреть их, но весь мир был мутным, как под водой. За одну ночь она потеряла зрение, которым так гордилась, потому что могла сидеть на последних партах в классе, успевая записывать задания с доски и писать записки Сашке или шептаться с Надей. Но теперь она лишилась этой привилегии, впрочем, как и гладких нежных девичьих рук.

Она зарыдала во весь голос, и звук этот напоминал дребезжание пилы.

Мужчина наклонился, протянув руки:

– Дорогая, прости меня, я проспал будильник, я…

Катя совершенно точно могла сказать, что видела его впервые. Но была уверена, что он что-то сделал с ней.

Катя оттолкнула его и закричала сквозь слезы:

– Отвалите от меня! Что вам нужно? Что вы со мной сделали?

Он попытался еще раз поднять ее, но она ударила его в лицо. У мужчины из носа пошла кровь, а у Кати нестерпимо заболела рука. Катя отползла в угол комнаты, подальше от незнакомца, который охал и причитал:

– Это я виноват, это я…

Катя забилась за тумбочку и рыдала. Она смотрела то на свои руки, то на мужчину. Кровь стекала у него по подбородку и капала на пижаму.

Катя задрала рукав ночной рубашки, хотя она предпочитала спать в длинных футболках. Руки были дряблыми. Кожа провисла. Она заглянула под ночную рубашку. В горле что-то пискнуло, будто мышь в последние секунды жизни, когда потянула сыр из мышеловки.

– Мамочки! – вскрикнула Катя и зарыдала еще громче.

От ее молодых, наливающихся грудей не осталось ничего, только висящие пустые мешочки. Кожа стала похожей на кисель. Все тело было в темных пятнах, похожих на синяки.

Катя превратилась в старуху.

Она заметила на левой щиколотке какой-то черный браслет, похожий на часы. Катя еще раз осмотрела руки, грудь, ноги, словно все еще не веря в то, что видит. Она рыдала, скуля и захлебываясь. Горло нестерпимо болело, спина горела, но душа болела сильнее. Такой боли она не испытывала никогда, даже когда Валера Шарипов на третьем свидании сказал ей, что ему нравится другая. Она выла, как волчица, потерявшая детенышей.

Как же теперь она пойдет в кино с Сашкой Бортниковым? Что скажут Надя и Лия, когда увидят ее? Как она теперь пойдет в школу?

Ей пришла в голову мысль, что надо бежать. Пока этот мужчина занят своим носом, пытается остановить кровь, надо бежать, пока не стало еще хуже.

Катя оглядела комнату.

Она сидела в дальнем углу от двери. Путь преграждала кровать. Слева было окно, занавешенное шторами. Из угла Катя не видела, что находилось за окном: на первом они этаже или на десятом? Были ли решетки? Но она точно могла сказать, что на улице было сумрачно. Справа от большого черного прямоугольника, висящего на стене, стоял шкаф для одежды. Мужчина открыл одну дверцу и вытащил с верхней полки коробку, откуда достал вату и затолкал в ноздри.

Катя подумала, что если она прямо сейчас бросится к двери, то успеет добраться туда быстрее, чем мужчина.

Она была уверена в своих силах, ведь на физкультуре она бегала быстрее всех девочек в классе, кроме Женьки Безбородовой, та бегала даже быстрее некоторых парней, настоящая пацанка, жила у железной дороги и все дни проводила на улице, играя с мальчишками. Иногда Катя с подругами посмеивались над ней, не то чтобы со зла, но все же Женька им не нравилась, она была вечно чумазая, за собой не следила, но парни почему-то предпочитали дружить с ней. Это злило Катю и ее подруг. Катя была противоположностью Женьки, красилась, следила за фигурой, предпочитала не налегать на торты, в отличие от Лии. Катя знала не понаслышке, что может сделать с человеком любовь к сладкому. Баба Даша, которая в свои восемьдесят не могла сама подняться с постели, последние годы провела в лежачем положении, ходя в туалет под себя. Катя играла в волейбол, бегала на школьном стадионе по утрам, следила за питанием, и все это ради того, чтобы в одночасье проснуться у какого-то маньяка дома и обнаружить себя превращенной в старуху.

И тут ужасная мысль пришла ей в голову. А что с мамой и папой? Что он сделал с ними?

Тяжелый камень лег на сердце. В груди будто вспыхнул огонь. Она ненавидела мужчину, который стоял перед ней с ватой в носу. Она ненавидела его всей душой!

Он не даст мне убежать, услышала Катя внутренний голос.

Значит, придется сражаться.

Она поискала взглядом что-нибудь, что можно использовать как оружие, и нашла. Под кроватью лежала пыльная сумка, из которой торчала ручка от теннисной ракетки.

Катя выползла из угла, что далось ей с огромным трудом – спина ужасно болела, будто изрезанная и обожженная одновременно, голова раскалывалась, и возникало ощущение, что она вчера весь вечер ползала на коленях по бетону. Она потянулась к ручке от ракетки, при этом поглядывая на мужчину.

Тот наконец закончил возиться с носом, оглядел руки и пижаму. Он был весь в крови.

Катя заметила, что в шкафу висела и мужская, и женская одежда. Чего этот мужчина вообще хотел от нее? Чтобы она жила с ним? Носила платья, которые до этого носила другая девушка, украденная из собственного дома и искусственно состаренная? Как он вообще это проделал, чем накачал, чтобы превратить в старуху? И что случилось с предыдущей «женой»? Или «женами»? Что он с ними сделал? Задушил, а потом распотрошил и съел?

Катя медленно тянула из-под кровати теннисную ракетку, не смотря на нее.

Мужчина вздохнул, выпрямился и, подняв кровавые ладони, сказал:

– Катя, я понимаю, тебе сейчас очень страшно.

Ты и понятия не имеешь, как мне страшно, подумала она.

Катя злилась. Она еще никогда ни на кого так сильно не злилась, как на этого мужчину. Даже когда узнала, что Валера ушел к подруге Вике и что они целовались в церкви, пока она готовилась к докладу по биологии. Даже на Вику она злилась меньше, чем на этого лысого мужика.

Катя однажды читала роман американской писательницы про вампира, который держал в подвале пленниц и высасывал у них кровь вместе с молодостью, пока жертвы не умирали от старости. Вампир при этом молодел. Оказалось, что это вовсе не выдумка, а самая настоящая правда.

– Я понимаю, ты в смятении, – сказал мужчина. – Позволь я тебе все объясню. Клянусь, я тебе не причиню вреда, ты можешь мне доверять.

У него было такое выражение лица, будто он говорит с маленькой девочкой, глаза грустные, легкая улыбка. И чем добрее выглядел мужчина, тем страшнее становилось Кате. И что-то в этой доброте было зловещим. И улыбка казалась издевательской. И что за человек такой, который может так непринужденно и спокойно говорить о безопасности, когда сам собирается наброситься на Катю и выпить остатки жизни?

Он безжалостный зверь. Чудовище. Зло во плоти. Кошмар наяву.

Катя сжала рукоятку ракетки так сильно, что заболели пальцы. Она ждала удобного момента, когда мужчина подойдет. Тогда она вложит все силы в удар и постарается выбить ему зубы или даже глаз.

– Послушай, Катя, – сказал он. – Я тебе не желаю зла. Я ведь… Тебе сложно будет поверить, но я твой муж.

На лице Кати отразилось недоумение.

– Что?

– Я твой муж, – повторил он.

Катя замотала головой.

– Нет, нет, нет, – повторяла она. – Что вы такое несете? Вы сумасшедший.

– Катя, послушай, я должен был встать сегодня в пять утра по будильнику, потому что ты всегда просыпаешься в 5:30, но я не слышал будильник, поэтому проснулся позже. Это моя ошибка. Если бы я не проспал, то… То ничего страшного бы не произошло…

Катя мотала головой и шептала:

– Нет-нет-нет, не говорите ничего, не говорите…

– Я понимаю, тебе сложно мне поверить, но есть человек, которому ты точно поверишь. Это ты сама.

– Что?

– Я покажу тебе, – сказал мужчина и направился к большому прямоугольнику на стене. Катя сначала подумала, что это картина, что-то вроде квадрата Малевича, может прямоугольник Малевича, но это оказалась вовсе не картина.

Мужчина нажал что-то на поверхности прямоугольника, и тот ярко вспыхнул. Катя вздрогнула и чуть не вытащила теннисную ракетку из-под кровати, но вовремя удержалась. Нельзя было показывать оружие раньше времени.

– Это телевизор, – сказал мужчина, увидев недоумение на Катином лице. – Раньше телевизоры были другие, толстые, пузатые, а теперь вот… Такие тонкие.

Катя открыла рот, но не могла ничего сказать. Сердце бухало. Голова кружилась. Она тяжело дышала. Хорошо, что она сидела на полу, а не стояла, иначе бы упала и сломала что-нибудь. Накатила такая тревога, что возникло желание забиться под кровать, свернуться калачиком и никогда не вылезать, пока жажда или тоска не убьют ее.

Слезы текли по щекам. Мысли исчезли. В голове было пусто. А в груди будто сжались тиски.

На экране телевизора появились английские буквы. Мужчина куда-то нажал, и белый шум и помехи превратились в картинку. На экране возникла девушка, которая показалась Кате очень знакомой. Она заговорила, и Катя узнала голос. Тот самый голос, который вызывал у нее смех и одновременно стыд, когда она прослушивала аудиосказку, которую они записывали на магнитофон вместе с Надей, когда ей было двенадцать. Этот голос казался Кате чужим и тогда, и сейчас. Но она знала, что этот голос принадлежал ей.

На экране была она, только лет на пятнадцать старше, чем была вчера, и лет на тридцать младше, чем сегодня.

2

Катя открыла глаза и огляделась. Она лежала на кровати в помещении, очень похожем на больничную палату, рассчитанную на двух человек. Вторая кровать пустовала. Катя приподнялась и откинула одеяло. Она была одета в белую пижаму. У кровати стояли белые тапочки. Она сунула босые ноги в тапки, встала и осмотрелась.

В палату вошла медсестра.

– Ой, вы уже проснулись. Я сейчас позову вашего отца.

– А где я? – спросила Катя.

– Вы в больнице. Только не волнуйтесь, с вами все хорошо. Сейчас я позову вашего отца и врача. Пожалуйста, никуда не уходите.

– Мне нужно в туалет, – сказала Катя.

– Туалет есть в палате, вон та дверь, – медсестра указала на дверь за ширмой.

Катя обнаружила, что в туалете не было зеркала, как-то это совсем странно. А уже через минуту Катя выскочила из туалета как ошпаренная и бросилась к двери.

В этот момент вошел отец со словами:

– Ты проснулась, моя звездочка? А то я смотрю, что…

Катя упала в его объятия, не дав ему договорить.

– Папа! Папа! Что происходит?

– Доча, я сейчас все объясню, давай присядем.

– Почему я в больнице, папа? И что со мной? Я как будто…

Она отшатнулась и уставилась на него.

– Ты выглядишь… постаревшим и каким-то… маленьким. И у тебя седые волосы, – Катя потянулась к его волосам. – И уставшие глаза.

Он нежно приобнял ее.

– Давай присядем, милая, – сказал он. – Я сейчас все расскажу.

За его спиной появился врач в белом халате.

– Доброе утро, Екатерина, – сказал он. – Как вы себя чувствуете?

– Не очень, – ответила она, совершенно растерянная.

Они подошли к ее постели, папа сел на стул, доктор взял стул у соседней койки и тоже присел, но не так близко, как отец.

– Что случилось? Почему я тут? – спросила Катя.

– Дело в том, – сказал папа, – что… что…

Он почесывал затылок и покусывал губы.

– В общем, ты попала в автокатастрофу, и у тебя… у тебя нарушение…

– Я попала куда?

– Происшествие на дороге.

– Прои… Почему я не помню? И почему, почему мои руки и ноги целы? – она посмотрела на руки, которые казались ей чужими – они были слишком взрослыми для нее. Будто ей пришили руки ее собственной мамы. Не могут у девочки быть такие руки…

Отец посмотрел на врача.

– У вас амнезия, – сказал врач. – Вы не помните автокатастрофы и последствий и не помните, как вас лечили. Поэтому вы в больнице под нашим наблюдением. Мы проводим тесты, анализы, пытаемся вернуть вам память.

– И сколько я уже тут? – Катя посмотрела сначала на врача, потом на отца.

Папа набрал воздуха в легкие и сказал:

– Около года.

У Кати брови подскочили вверх. Ей как будто залепили пощечину. Она открыла рот, но смогла только выдавить шипящий звук.

Отец взял ее за руку.

– Мне очень жаль, милая.

– Что? – медленно выговорила Катя. – Целый год? – она говорила очень тихо, ее глаза бегали по полу, будто пытались найти там какие-то ответы. – Боже мой! Господи! Так что я… я… пропустила целый год в школе? А как же мне теперь догонять? А как же мои друзья?

– Милая моя, я с тобой. Я тебя не брошу, вместе мы справимся, – сказал отец.

Он сел к ней на кровать и обнял ее.

– Я что… Просто лежала тут целый год? И… И теперь мне надо учиться с младшими? Как будто двоечница какая-то?

– Ну… – протянул отец. – Все не совсем так.

Катя посмотрела отцу в глаза.

Тот отвел взгляд.

– Мне жаль тебе такое сообщать, но тебе было 27 лет, когда ты попала в автокатастрофу…

У нее открылся рот, и она буквально не могла закрыть его обратно, ей не хватало воздуха.

– Не может быть, – прошептала она.

Папа кивнул и поджал губы.

– А… А….

Катя сама не знала, что хотела сказать. Она посмотрела сначала на свои руки, потом на ноги.

– Тут есть зеркало? – спросила она.

Папа достал из кармана маленькое зеркало, будто заранее знал, что она его попросит.

Катя посмотрела на себя, и невыразимый ужас ошпарил ее изнутри. В следующую секунду она разрыдалась и упала на кровать, лицом в подушку.

Отец погладил ее по спине.

Врач посмотрел на часы и сказал, что вернется через десять минут.

Когда Катя немного успокоилась, вернулся врач. Он будто знал, сколько нужно ей времени, чтобы проплакаться. Врач сел на стул и кивнул отцу Кати.

– Доча, звездочка моя, – сказал папа. – Мне нужно тебе еще рассказать кое-что очень неприятное.

– Что уж может быть хуже, – сказала Катя, вытирая слезы белым рукавом.

– Я бы предпочел такое не говорить, но иначе нельзя. Мы очень долго думали с Алексеем Вадимовичем и…

– А кто такой Алексей Вадимович? – спросила Катя.

– Ой, простите, пожалуйста, – сказал врач, – каждый раз забываю. Алексей Вадимович Рыбкин – это я, ваш лечащий врач.

– Катя, – сказала Катя.

– Очень приятно, – улыбнулся он.

– Так вот, – продолжил папа, – мы думали, стоит ли тебе такое рассказывать, все как есть, или лучше делать вид, что ничего серьезного не произошло. Но за год, что ты здесь, мы поняли, что так дальше продолжаться не может.

– Что не может продолжаться? – спросила Катя осторожно.

Папа сжал Катину руку и почувствовал, как она дрожит.

– Мы не можем притворяться, что все нормально. Потому что ничего не нормально, – сказал папа, и по его щеке покатилась слеза.

– Да что ненормально? – спросила Катя. – Папочка, скажи.

– Дело в том, что…

– Мама умерла? – внезапно спросила Катя и сама вздрогнула от этих слов.

Отец отрицательно помотал головой.

– Нет, с мамой все в порядке, – соврал он, помня о разговоре с врачом, когда они решили, что начинать надо с самого малого. – Мама сейчас на работе, у нее не получилось отпроситься, но она обязательно к тебе приедет, чуть позже. Тут другое дело… Просто… Пожалуйста, Алексей Вадимович, расскажите вы. Я не могу…

Губы отца дрожали. Он едва успевал глотать слезы.

– Вы попали в автокатастрофу, – сказал врач ровным голосом. – Вас привезли в больницу в коме. Когда вы очнулись, вы забыли последние несколько лет жизни. После тестов и анализов у вас диагностировали ретроградную амнезию. О похожих случаях писал Оливер Сакс. Память возвращает вас назад в одно и то же время, сколько бы лет ни прошло. Все, что было после, вы забываете.

Катя слушала все это с нарастающим ужасом. Колючий и острый холод побежал от пяток и кончиков пальцев до самого сердца.

– Последние события хранятся двадцать четыре часа, а потом стираются, и вы возвращаетесь в тот далекий день, когда вам было пятнадцать лет, вы учились в школе в десятом классе.

– И что, разве ничего нельзя сделать? – спросила Катя.

– Мы проводим тесты, энцефалограммы, сканирования. Хорошая новость в том, что у вас нет обширных повреждений мозга. Плохая в том, что мы пока не знаем, как это лечить. Описанные случаи ретроградной амнезии не дают ответов. Люди либо живут так до конца жизни, либо у них память восстанавливается сама собой. И это дает нам некоторую надежду.

Алексей Вадимович замолчал.

Катя плакала. Отец обнимал ее.

– Я оставлю вас на некоторое время, – сказал Алексей Вадимович. – Мне нужно посетить еще нескольких пациентов. Потом я вернусь.

Он вышел из палаты.

– Вот почему ты такой старенький, – сказала Катя. – А я уж испугалась, вдруг ты чем-нибудь заболел.

– Со мной все хорошо, – сказал папа. – Я не болею, просто очень за тебя переживаю.

– А мама? Как мама?

– С ней все хорошо. Она придет, и ты все у нее сама спросишь.

– Как так получилось? Как я попала в аварию?

– Ты с мужем поехала на рок-концерт. Вечером мы с тобой пообщались по телефону, а через несколько часов мне позвонили из больницы. Как мне рассказали в дорожной службе, водитель такси, на котором вы ехали, не справился с управлением и вылетел на встречку. Это было уже после концерта, судя по времени, около десяти часов вечера. Вы попали под колеса грузовика. Тебя выбросило на обочину, где тебя нашли прохожие. Ты чудом выжила. Мы с мамой сразу приехали в больницу и просидели в коридоре около реанимации всю ночь. Мне было так страшно, я очень боялся, что ты не выживешь. И мама боялась за тебя очень. Но все обошлось. По крайней мере, ты жива.

Когда отец говорил о матери, он становился подозрительно тихим и запинался.

– Папа, а я что, была замужем?

– Да, милая, – сказал он и горько улыбнулся.

– А как его звали? Мужа моего? Я его знаю? Ну, в смысле, я его знаю – да, но… я знала его раньше?

– Он вроде бы учился в параллели с тобой, Саша Бортников.

У нее дрогнуло сердце.

– Господи, – простонала Катя. – Мое сердце не выдержит.

Она снова заплакала.

– Прости, милая, я не хотел тебе это рассказывать. Но ты каждый раз меня уговариваешь… И каждый раз ты плачешь.

– И сколько раз ты уже все это мне рассказывал?

Отец пожал плечами.

– Много. Я уже сбился со счета.

– Бедненький, – сказала Катя. – И как ты все это выдерживаешь?

– Ты ведь моя доча. Моя любимая звездочка.

Она обняла его крепко-крепко, так, чтобы передать всю свою горечь, и любовь, и тоску, и нежность.

Тут вошел Алексей Вадимович.

– Ну как вы? – спросил он. – Готовы?

– К чему? – спросила Катя.

– Необходимо заполнить кое-какие тесты на эмоциональную реакцию, – сказал врач. – Это поможет нам в следующий раз более мягко преподнести вам неприятные новости. А еще… Михаил Витальевич?

– Мы кое-что придумали, – сказал папа. – Мы будем делать видеозаписи, где ты будешь рассказывать о том, что с тобой произошло.

– Нам кажется, – сказал Алексей Вадимович, – что если ты будешь слышать историю про амнезию от себя, то тебе будет проще переживать эту трагедию снова. Мы надеемся, что если ты увидишь себя говорящей об этом, то это даст тебе некий сигнал о том, что ты это уже пережила. Это не исключает сильных эмоций, которые ты будешь испытывать, но нам кажется, что это лучший выход, чем если тебе то же самое будет говорить отец.

Отец кивнул. Катя сжала его руку.

– Плюс ко всему, – сказал папа, – жизнь не заканчивается, и у тебя еще впереди много событий, которые стоит сохранить. Ты будешь хозяйка своего прошлого, ты будешь уверена, что оно действительно было, потому что услышишь это от себя. Ведь доверять словам других людей порой так сложно, даже если это твои самые близкие люди. Пусть это будет твой видеодневник, и ключик от него будет только у тебя. Ну что, попробуем?

3

Двадцатисемилетняя Катя сидела на стуле. Позади нее была белая стена и незашторенное окно. За окном от ветра слегка покачивалась ветка, усыпанная листьями. Девушка зажала между коленей кулаки и трясла одной ступней, будто в такт неслышной ритмичной музыке. Она волновалась. Сначала она смотрела прямо в камеру, но взгляд ее был рассеянным, потом куда-то за пределы экрана, а затем потупилась в пол. Она набрала полную грудь воздуха, подняла голову и сказала:

– Привет.

Она одной рукой помахала в экран. На лице промелькнула грустная улыбка. Под глазами она заметила мешки. Нос слегка покраснел и припух. Видно было, что Катя плакала перед съемками.

– Я – это ты, – сказала Катя с экрана. – Точнее, ты – это я. А это видеодневник, где я буду рассказывать, что со мной происходит… А происходит со мной…

Она закрыла лицо руками.

– Господи, что? Что? – шептала Катя в настоящем. – Я ничего не понимаю… Кто эта женщина в телевизоре? Неужели это… нет-нет-нет-нет, не может быть....

Катя на экране опустила руки. По щекам размазались слезы, лицо пошло красными пятнами.

– Сегодня я проснулась в палате, и я очень перепугалась, потому что…

Экран внезапно потух. И свет под потолком тоже.

Катя с шумом втянула воздух. Последние несколько секунд она смотрела в экран совершенно загипнотизированная, позабыв, что надо дышать. Но когда экран снова превратился в черный прямоугольник, ее отпустило. Она чуть не попалась на какую-то уловку, как муха, угодившая в паутину. Говорят, пауки умеют гипнотизировать жертв перед тем, как сожрать. Возможно, то же самое хотели сделать и с ней. Просто Кате повезло, что внезапно потух свет во всем доме.

Мужчина оглядывался, будто причина отключения света таилась где-то в комнате. Он подошел к выключателю, пощелкал, потом посмотрел на Катю. Она наблюдала за ним из укрытия за кроватью.

– Электричество вырубили, – сказал он и пожал плечами. – Очень не вовремя.

Катя попыталась выпрямить спину – плечи и шея затекли. Сидеть, держа в руках ракетку, которая лежала под кроватью, было жутко неудобно. Ей очень хотелось пересесть как-то поудобнее, но больше всего ей хотелось лечь на мягкую кровать и уснуть, чтобы в следующий раз проснуться в своей комнате, обклеенной плакатами любимых групп и с домиком для Барби в углу.

В прошлом году на ее одноклассницу Алену Петрову напали двое мужчин в лесопарке. Она не смогла от них отбиться. После этой истории в школу приходила работница из соцзащиты и вела лекцию о нападениях на детей. Она рассказывала, как себя вести в экстренных случаях, что можно говорить, что нельзя. Катя с подругой Викой записалась на месячные курсы боевой подготовки, где их научили давать отпор мерзавцам, а также выдали перцовые баллончики. Вот только баллончик остался в сумке дома, а она, судя по всему, от дома очень далеко. Но навыки защиты от насильников никуда не делись, ведь это было всего год назад, Катя отлично помнила, чем и куда надо бить: коленом между ног и локтем в челюсть. Потом желательно нападавшего скрутить ремнем или рубашкой так, чтобы руки были за спиной, а ноги привязаны к рукам.

– Так, – сказал мужчина. – Кажется, у нас форс-мажор. Я не знаю, как показать тебе видео. Может, на телефоне?

«Господи, что он несет, какое еще видео на телефоне?» – думала Катя.

– Нет, не получится, – сказал он со вздохом разочарования. – У меня нет доступа к твоему облаку.

– Это какой-то бред, я схожу с ума, – шептала Катя, качая головой.

– Ах, точно! – воскликнул мужчина. – Есть ведь еще твой дневник! Сейчас, я только схожу в студию и принесу его. Ты, пожалуйста, не переживай, я сейчас быстро. Я клянусь, что не причиню тебе вреда. Я уже очень давно тебя знаю и могу доказать это. Вот например, твой любимый цвет – желтый.

Ей никогда не нравился желтый, а весь шкаф был завален голубыми футболками и сарафанами.

– Твои любимые цветы – герберы.

Катя впервые о таких слышала.

– Твой любимый фильм – это «Счастливое число Слевина»… Ой, нет, это из новых, а из старых это… «Интервью с вампиром» с Брэдом Питтом, тогда он был очень популярным.

Интересно, а есть девочки, которым не понравился «Интервью с вампиром» и тем более Брэд Питт?

– А в пятом классе ты нарисовала комикс про говорящее облако.

Это было не облако, а овца, подумала Катя.

– Видишь, я тебя очень давно знаю, – сказал мужчина, явно довольный собой. – Ты только дай мне шанс помочь. Я сейчас принесу дневник, в который ты записывала все события. Ты его почитаешь и по крайней мере будешь знать, что происходит, – сказал он и вышел.

Из коридора донесся шум шагов, потом что-то упало, что-то загремело. Внезапно до Кати дошло, что сейчас мужчина вернется не с дневником, которого наверняка не существовало, а с оружием или наручниками.

Она осторожно вытянула пыльную ракетку из-под кровати и поднялась с пола. Колени хрустнули. Голова закружилась. Она добралась до кресла, которое стояло в двух шагах, выглянув в окно. Прежде всего ее поразило само окно. Оно было из странного материала, похожего на пластмассу. Такое белое-белое, идеально чистое, напоминало иллюминатор на космическом корабле. У Кати дома окна были другие, деревянные, их приходилось каждую осень затыкать ватой и оклеивать бумагой, а каждую весну распаковывать, мыть и красить. Сплошная морока. Эти же окна выглядели просто мечтой домохозяйки. За двойными стеклами Катя увидела зеленый двор, маленький аккуратный сарай, обшитый пластиком, около сарая стояла странная машина, похожая на мотороллер, только какой-то очень футуристичный и навороченный. На боку машины была надпись, но Катя не могла разобрать буквы. Двор был огорожен высоким забором.

Решеток на окнах не было. Катя потянула ручку на себя, но окно не открылось.

В соседней комнате что-то грохнуло, и мужчина восторженно крикнул:

– Нашел!

А затем в коридоре раздались шаги.

Катя опустилась в кресло, сунула теннисную ракетку за спину.

Мужчина вошел в комнату. В руках он держал толстую книгу в кожаном переплете.

– Это твой дневник, – сказал он и приподнял книгу, чтобы Катя могла рассмотреть.

Но Катя плохо видела в темноте.

– Это только первый дневник, у тебя их еще несколько. Но этот просто рассказывает о том, как это все началось. Я бы тебе все сам рассказал, но… Мы это уже проходили. Ты никому не доверяешь, только себе. Вот, возьми, но, если ты не захочешь читать, я могу сам все рассказать.

Он сделал несколько шагов вперед и протянул Кате дневник. Она не поднималась, а просто кивнула на кровать. Одна ее рука была за спиной.

– Положите здесь и отойдите. Не приближайтесь.

– Хорошо.

Он положил тетрадь на уголок кровати и отошел, потом потер руки, прямо как паук.

– Хочешь кофе? Думаю, мы все равно уже не будем спать.

– Я не пью кофе, – сказала Катя, а мысленно добавила: ты наверняка бы знал это, если бы мы были давно знакомы.

– Может, чаю? – спросил он. – С зефиром, ванильным, твоим любимым.

Ненавижу зефир, подумала Катя и помотала головой.

Она хорошо помнила слова девушки из соцзащиты: нельзя ничего брать у посторонних и незнакомых мужчин, нельзя садиться к ним в машину и лучше вообще с ними не разговаривать.

– Тут очень темно, – сказал мужчина. – Я сейчас тебе организую свет. Генератор еще не отремонтировали, поэтому будем обходиться без него. Подожди секунду.

Он вышел из комнаты. Снова послышались шуршание и грохот. Катя боялась вставать с места. Лучше она дождется, когда он вернется со светом, может, тогда он наконец оставит ее в покое.

Через минуту он вернулся со свечой в стакане. Он поставил свечу на тумбочку со своей стороны кровати и сказал:

– Не буду тебя смущать, пойду на кухню. Она прямо по коридору, после туалета и ванной. Приходи, как будешь готова, я приготовлю чай, хорошо, что у нас есть газовая плита, можно готовить без света. Может, что-нибудь захочешь поесть. И кстати, если ты плохо видишь, то возьми очки, они в тумбочке с твоей стороны кровати, – он указал рукой. – Иногда твой чип по утрам дает сбой, и зрение не сразу настраивается. Надо будет с этим обязательно сходить в клинику, где мы ставили эту штуку, но это уже потом, когда тебе будет получше.

С этими словами он вышел, притворив за собой дверь, оставив Катю наедине с дневником и миллиардом вопросов.

Катя вдруг поняла, как сильно была напряжена. Живот скрутило, да так сильно, что дышать было тяжело. Плечи и шея окаменели.

Катя встала, с трудом держа в руке теннисную ракетку, подошла к тумбочке, взяла свечу, вернулась к креслу и поставила свечу на окно. Она взяла дневник и открыла. Буквы были нечеткими. Все расплывалось, как в воде. Будто какая-то пленка была натянута на глаза.

Катя подошла к тумбочке, потянула ящик и обнаружила футляр с очками.

Катя вернулась к окну, надела очки и заглянула в дневник. Теперь она видела хорошо и даже могла прочитать буквы на форзаце.

Дневник Екатерины Королевой.

И внизу год – 2007.

По рукам пробежала дрожь. До этого года было еще целых 12 лет! Но похоже, для дневника этот год был уже в прошлом, судя по цвету бумаги и затертым уголкам.

У Кати закружилась голова. Она упала в кресло.

– Господи, да что это за херня такая, – сказала Катя. – Какого хрена я старая, а мужик говорит, что давно знает меня? Какого хрена он сует мне дневник из две тыщи седьмого года, который еще не наступил!

Она перелистнула страницу. Далее начинались записи синей гелевой ручкой, все буквы были аккуратно выведены, практически без наклона. Похоже на ее почерк. Катя нашла букву «т», единственную, которую она писала не по прописям, и обнаружила, что буква была точно такая же, как у нее. Ну и что, это ничего не значит, маньяку ее не обмануть!

Катя не стала читать записи. Сначала она хотела выбраться из этого дома.

Она положила дневник на кресло, подошла к двери и прислушалась. На кухне что-то шумело и шипело, иногда раздавался звон посуды.

Катя поискала на двери задвижку или шпингалет, но ничего не нашла.

Она открыла дверцы шкафа, присмотрелась к одежде, боковым зрением уловила какое-то движение и повернула голову направо.

На нее пялилась женщина из фильма «Зловещие мертвецы», который они с одноклассницей Надей Марковой однажды посмотрели на видеомагнитофоне, пока Надины родители были на работе. Катя после этого несколько дней не могла спать, ей снилась мертвая женщина. А теперь эта женщина смотрела на нее из двери шкафа: под глазами темные пятна, кожа сморщенная, будто она пролежала в могиле несколько лет, ночная рубашка на два размера больше висела как на вешалке, волосы всклокочены и торчат в разные стороны.

Катя отшатнулась и открыла рот, чтобы закричать. Но вовремя сообразила, что это ее отражение в зеркале.

Катя сняла очки, потерла глаза ладонью, снова надела очки. В зеркале была все та же страшная ведьма.

Катя оттянула щеки, повернула голову направо, налево, оскалилась, сморщила лоб, потом схватила свечу и подошла вплотную к зеркалу.

Я старая, я умираю, думала она. Он высосал меня досуха. О боже! Он высосал меня досуха!

Хотелось ударить зеркало, чтобы оно рассыпалось и это лицо рассыпалось вместе с ним.

Внезапно накатило желание спалить весь этот дом. Бросить свечу в одежду, и пусть все сгорит к чертям собачьим. Она представила, как одежда в шкафу полыхнет и пламя перекинется из шкафа на ковер и обои. Ей понравилась эта картина.

Хотя порыв был очень сильным, она сдержалась. В глубине сознания билась надежда, что вся эта ситуация объяснима, что не нужно торопиться. Да, она не понимала, что происходит, почему она старая, почему спит с этим мужчиной в одной постели, где ее родители и что это за девочка, очень на нее похожая, была в телевизоре, а еще почему старый дневник датирован будущим 2007 годом, но она надеялась, что все прояснится, когда она прочитает записи.

Она села на кровать и уставилась в одну точку, держа стакан со свечой в руках.

Внутри будто что-то сломалось. Она не чувствовала ничего, ни страха, ни горя. Никогда раньше такого с ней не было.

Она протянула руку, взяла дневник и уставилась на обложку.

Ее дневник? Это же смешно. Ничего общего эта тетрадь с ней не имела. Даже если все записанное здесь и произошло когда-то, то все равно это было не с ней.

Не с ней!

Катя вчера легла спать, думая о свидании с Сашей в кино, представляла, как они будут сидеть в зале, от него будет приятно пахнуть туалетной водой, которую подарил ему отец на день рождения, она будет в синем платье, в середине фильма он накроет ее руку своей ладонью, а она прижмется к нему плечом, впитывая его тепло. Это был бы очень хороший день. Но вместо этого у нее кошмар со стариками. И если даже в дневнике было описано, как она сходила на свидание с Сашей, то это всего лишь описание жизни какой-то другой девочки. Это не ее жизнь.

Она продолжала смотреть на обложку дневника, когда услышала голос. Мужчина на кухне разговаривал.

Катя встала, подошла к двери, приоткрыла ее и прислушалась.

– Она проснулась раньше… Сегодня не получилось… Да… Занимаюсь этим… Кто-то может приехать?

Катя медленно закрыла дверь. Она не знала, с кем он говорил, с кем-то в доме или по телефону, но у нее было очень неприятное предчувствие. Кого он спрашивает о «приехать», их там что, целая банда?

Нужно срочно бежать отсюда.

4

Катя схватила первые попавшиеся брюки в шкафу, натянула на сморщенные худые ноги. Браслет на ноге мешал, и Катя даже попыталась его снять, но у него был очень странный ремешок, и она не нашла, как он расстегивается. Она решила разобраться с этим позже. Катя взяла джемпер, кажется мужской, надела поверх ночной рубашки. Открыла третью дверцу шкафа, торопливо выдвинула ящик, второй, третий, и наконец нашла носки. В самом нижнем ящике обнаружила черные лакированные ботинки. Тоже мужские. Плевать. Размер оказался чуть больше, чем у нее, но главное, что они не жали. Значит, можно бежать быстро, а больше ей сейчас ничего не надо.

Она поставила свечу на подоконник, подвинула кресло к окну и потянула ручку. Окно не открывалось. У Кати промелькнула мысль, что из этого ничего не выйдет, но в следующую секунду она повернула ручку вправо, и окно распахнулось. В комнату ворвался влажный утренний воздух. Пахло травой, летом, росой и свободой. Огонь свечи дрогнул, но не погас.

Катя схватила дневник и теннисную ракетку, забралась на кресло, потом на подоконник. Колени хрустели. Каждое движение давалось с трудом.

Раньше прыжок с первого этажа не казался ей столь опасным. Но сейчас она не знала, как на это отреагирует ее новое тело.

Пока Катя вертелась на подоконнике, она задела ногой стакан со свечой, тот завалился на бок, и свеча упала на штору. Штора вспыхнула.

Катя неуклюже выпрыгнула из окна. Одна нога подвернулась, и Катя грохнулась на мокрую траву, вскрикнув от боли. Дневник выпал из рук, очки соскочили, и мир слегка помутнел, но кажется, видеть она стала намного лучше. Теннисную ракетку Катя удержала.

Она попыталась подняться, но нога превратилась в пылающую головешку, воткнутую в ее таз. Катя нашарила очки в траве, нацепила на нос, схватила дневник и обернулась к окну, надеясь, что не увидит там разъяренного лица похитителя.

Из окна шел дым. Мужчины не было.

Штаны и джемпер Кати промокли от росы. Катя доползла до сарая, отворила дверцу. Внутри были садовые инструменты. Катя увидела комплект лыж, схватила лыжную палку, оперлась на нее и, держась за шершавую стену сарая, поднялась на ноги. Ракетку она бросила, лыжная палка была более существенным оружием – ей можно было выбить глаз или вообще заколоть врага до смерти.

Катя держала дневник под мышкой. Она ковыляла к воротам, обогнув дом, и на секунду остановилась, чтобы осмотреть двор. Он оказался огромным. Вся площадь была покрыта газоном. Несколько дорожек, выложенных камнем, вели от ворот к большому дому и еще к одному маленькому в глубине двора. Основной дом был сделан из кирпича, а второй был деревянным. Может, там жили соседи или сторож. А может, это вообще была баня. Катя надеялась, что никогда этого не узнает.

Она подошла к воротам, и в тот момент, когда потянула ручку, услышала сзади крик отчаяния:

– Ка-а-а-атя-а-а-а!

5

Катя не останавливалась, несмотря на боль в ноге. Она бежала по улице, тяжело дыша, обжигая легкие слишком большим потоком воздуха. Она хромала и задыхалась, как больная собака, но упрямо бежала по утреннему сумраку, мимо особняков за высокими изгородями.

Выбегая из дома похитителя, она повернула направо. Ей всегда нравилась правая сторона. А еще она слышала в каком-то фильме, что правило правой стороны рано или поздно выведет из любого лабиринта.

Светало. Просыпались птицы и заводили утренние песни. Странно, но, кажется, стояла середина лета. Деревья оказались зеленые, а утро теплым. Хотя вчера еще была ранняя весна и на улице лежал снег.

Это не самое странное из того, что происходит, подумала Катя.

Она сбилась с бега и пошла, оборачиваясь. За рядом домов поднимался столб дыма. Он становился все чернее. Погони не было. В некоторых домах зажигался свет. Катя думала постучаться в чью-нибудь дверь, но боялась, что люди примут ее за сумасшедшую. Поэтому она ковыляла дальше, не обращая внимания на выглядывающие из окон сонные лица.

Она преодолела быстрым шагом пару сотен метров и добралась до развилки, где снова повернула направо.

Послышались сирены. Наверняка пожарные. Вероятно, пожарная часть находилась где-то неподалеку. Вой сирен быстро приближался.

Нога у Кати ужасно болела. Она ступала очень осторожно, стараясь не переносить на нее вес. Спина и подмышки вспотели. Поясница и шея горели огнем. Голова раскалывалась.

Она уже очень устала, хотя было еще утро.

Вскоре Катя выбежала на очередную развилку. Это была широкая дорога, на противоположной стороне которой находилась автобусная остановка. Катя подошла к ней, заметила цифровое табло с расписанием. «А что, если это все неправда и я еще сплю? – проскочила мысль радостной надежды. – Слишком все как в фантастическом кино, ну не бывает же так…» Сирены пожарных смолкли. Наверное, они приехали к дому по какой-то другой дороге, раз Катя не встретила их.

Из-за угла показался автобус, каких Катя еще никогда в жизни не видела: желтый, красивый, компактный, но при этом вместительный. Что ж, даже если это сон, оставаться в нем никак нельзя. Пусть хоть автобус увезет куда-нибудь…

Катя помолилась, чтобы ей разрешили проехать бесплатно и не выгнали. Она приготовилась рассказывать волнительную историю о том, как ее похитили, заперли в каком-то доме и она понятия не имеет, где она, и кто-то должен проводить ее в милицию.

Автобус остановился. Катя вошла через заднюю дверь. Внутри все было такое чистое, футуристичное, практически как в мерседесе: кожаные кресла, тонкие телевизоры, показывающие рекламу, открытые люки на крыше автобуса. Катя села у окна справа на одиночное кресло, лыжную палку постаралась убрать из прохода, чтобы она никому не мешала. В салоне кроме нее еще ехали трое пассажиров, все они сидели спиной к ней. Мужчина привалился к окну. Две женщины разговаривали между собой. Никто не обратил на Катю внимания, кроме кондукторши. Женщина в синей спецовке подошла к Кате и протянула ей какой-то аппарат со светящимся экраном. Катя уставилась на него, пораженная и не понимающая, что с этим делать.

– Женщина, оплачивать будем? – спросила кондукторша.

– Понимаете, – начала Катя, – тут такое дело, я попала в неприятную ситуацию, я… Меня… Можно я…

Она не успела закончить вопрос, как кондукторша пристально посмотрела на Катю, а потом сказала:

– Че, опять? Понятно все.

Она махнула рукой, развернулась и пошла к водителю.

Катя застыла с открытым ртом, провожая кондукторшу взглядом. Катя подумала, что сейчас автобус остановится и водитель попросит ее выйти. Кондукторша что-то сказала водителю, тот посмотрел в зеркало заднего вида, а затем отвернулся. Кажется, Катя ему была не интересна.

Тогда Катя немного расслабилась и всмотрелась в пейзаж за окном. Там проплывали дома, все совершенно разные, какие-то совсем простые, какие-то гигантские, на вид очень дорогие.

Автобус замер на перекрестке. В салоне наступила тишина, и Катя расслышала слова кондукторши:

– Он же оставлял нам номер, на случай, если мы ее опять встретим, позвони-ка…

Загорелся зеленый. Автобус тронулся, двигатель взревел, и голос кондукторши утонул в шуме. Водитель снова посмотрел в зеркало заднего вида на Катю. К этому моменту Катя уже обнаружила, что каким-то чудом она видит намного лучше без очков, поэтому она давно сняла их и держала в руках, вместе с дневником. Водитель достал что-то из кармана и передал кондукторше. Она приложила эту штуку к уху.

Катя все поняла. Это была рация, и кондукторша сейчас сообщала похитителю, что нашла сбежавшую. Возможно, на одной из остановок ее будет поджидать машина с тонированными окнами, как у Надиного бойфренда, где можно спрятать женщину, предварительно связав и заткнув ей рот кляпом.

Катя отвернулась к окну, но боковым зрением наблюдала за кондукторшей.

Одна женщина обернулась к Кате, внимательно осмотрела ее, потом с презрением отвернулась. Что-то шепнула сидящей рядом женщине.

Кажется, пора бежать.

Кондукторша отдала рацию водителю. Автобус остановился. Вошли двое мужчин. Катя вскочила и бросилась к выходу. Кондукторша что-то крикнула. Двери закрылись и прижали Катю. Она закричала и рванула вперед. Она буквально выпала на дорогу, содрала локти и колени, ударилась челюстью о каменистую обочину, прикусила язык. И застонала. Рот наполнился железным и мерзким привкусом крови. Падение выбило из глаз, казалось бы, высохшие слезы. Дневник лежал в пыли, а очки вообще куда-то пропали. Но лыжную палку Катя держала крепко.

Кондукторша крикнула:

– Женщина, вам не эта остановка нужна!

Но откуда она знает, какая ей нужна остановка, если Катя сама не знает?

Катя поднялась, схватила дневник и пошла прочь.

Из автобуса выскочила кондукторша и крикнула:

– Женщина, постойте!

Катя не останавливалась.

– Сбежала, – сказала кондукторша, потом повернулась к водителю: – Ну и хрен бы с ней, не наша забота. Поехали.

Двигатель зашумел, и автобус покатил дальше по дороге. Катя остановилась, обернулась, проводила его взглядом. Сердце в груди трепетало. Сколько же ей еще придется пережить сегодня ужасов? Почему они на нее охотились? Зачем она им? Почему нельзя ее просто отпустить?

Катя хотела заплакать, но слез больше не было. Ужасно хотелось пить. Ужасно хотелось почистить зубы, изо рта несло, и Катя сама чувствовала эту вонь. А еще она чувствовала, что у нее противно слиплись волосы. Катя хотела в душ, хотела причесаться и стянуть волосы резинкой. Ботинки были очень неудобными, и Катя уже намозолила левую ногу.

Нужно было срочно куда-то спрятаться. Скорее всего, кондукторша по рации уже передала похитителю, где вышла Катя, а тот уже отправляет сюда людей, с кем разговаривал утром по телефону. И они наверняка уже едут.

Катя повернулась в ту сторону, откуда приехала на автобусе, и вздрогнула. По дороге шел мужчина. Катя шагнула на проезжую часть, чтобы перебежать на другую сторону, но тут появилась машина. Катя не стала рисковать и бросилась в другую сторону – в канаву, заросшую высокой травой, слева от дороги. Оказалось, что канава была заполнена водой, и Катя провалилась почти по колено. Ботинки и штаны быстро намокли. Катя сжала зубы, стараясь не закричать от боли, вода оказалась ледяной. Катя выбралась из канавы, опираясь руками о землю, и обернулась. Мужчина прошел мимо, взглянув на нее с пренебрежением, ровно так же, как женщина в автобусе. Машина промчалась по дороге и скрылась за поворотом, куда уехал автобус.

Это была не погоня, это были просто прохожий и просто машина.

Катя засмеялась так громко, что мужчина обернулся и крикнул:

– Бабка, ты совсем поехавшая?

Она подняла средний палец и крикнула:

– Отсоси, Валера!

И снова засмеялась.

Мужчина сплюнул на дорогу, сказал что-то и пошел дальше.

Катя еще долго смеялась, бредя по траве. Ботинки чавкали. Если сейчас она попытается снять их и вылить воду, балансируя на одной здоровой ноге и лыжной палке, то может грохнуться ненароком и что-нибудь сломать. Это был бы номер.

Она свернула в проулок между двумя особняками. Такие красивые дома, как в этом поселке, она видела только в кино про голливудских звезд: двух-, трех-, четырехэтажные, деревянные, кирпичные, со шпилями, гаражами, некоторые со статуями у ворот, дорогие и ухоженные, с окнами в несколько этажей, гербами и флагами. Рядом с некоторыми особняками стояли необычные машины, пузатые, со странными фарами и огромными колесами. На домах и изгородях висели какие-то устройства, похожие на камеры, но очень уж маленькие для того, чтобы быть камерами.

Катя прошла еще несколько развилок, не сворачивая.

6

Мимо проезжали машины. Катя старалась делать вид, что они ее не интересуют, но это было тяжело: машины были такими необычными, что хотелось рассмотреть их со всех сторон.

Некоторые прохожие пристально рассматривали плетущуюся по улице рано утром пожилую женщину с лыжной палкой, тетрадью под мышкой, промокшими ногами по колено, в чавкающих ботинках. Катя невозмутимо ковыляла вперед.

Она встретила женщину преклонного возраста, которая прогуливалась, опираясь на две лыжные палки.

– Погода сегодня отличная, не так ли? – сказала незнакомка приветливо.

Катя молча улыбнулась.

Лицо женщины моментально переменилось. Из приветливого оно стало настороженным.

– С вами все в порядке? – спросила она. – У вас кровь идет.

Женщина показала на Катины содранные колени.

– Да, все хорошо, – сказала Катя. – Я просто упала на дороге. До дома доберусь и переоденусь.

– Нужна помощь?

На секунду Катя представила, как бросится к ней со слезами на глазах и признается, что ее похитили. Но она тут же откинула эти мысли. Пока она не прочитает дневник и не поймет, что происходит, она будет вести себя как ни в чем не бывало.

– Нет, бабушка, спасибо, я сама, – сказала Катя.

Кажется, она сказала что-то лишнее. Женщина осмотрела ее с ног до головы со смесью презрения и пренебрежения и особое внимание уделила ногам Кати. А потом как-то странно улыбнулась, слишком мило и снисходительно, будто глупому пятилетнему ребенку.

– Хорошо, без проблем, – сказала она.

Катя пошла дальше, а женщина так и стояла на тротуаре и смотрела ей вслед. Кате стало не по себе от ее пристального провожающего взгляда. Она прибавила шагу и вскоре скрылась за поворотом.

Скоро она набрела на детскую площадку, которая по размеру могла соревноваться со школьным стадионом. Тут были странные многогранные фигуры, стоящие на сваях, несколько теннисных кортов, волейбольное поле, качели, карусели, горки и огромная паутина из канатов. Пол практически везде был выстлан каким-то мягким материалом, похожим на смесь асфальта и резины. Катя с изумлением смотрела на рай для детишек. Сама вчерашний ребенок, как же она хотела тут побегать, поиграть, поползать по канатам! Но она не чувствовала ног под собой и устало опустилась на скамейку около волейбольной площадки, засыпанной песком. Пока здесь никого не было, Катя могла перевести дух и немного почитать дневник. Но как только появится первая мама с ребенком, ей придется уйти, чтобы не привлекать внимание.

7

Катя поставила лыжную палку рядом, положила дневник на скамейку, потом медленно, прикусив губу, сняла правый ботинок, а затем мокрый носок. Катя опустила стопу на песок. Теплый… Катя рассматривала ногу. Кажется, та стала еще более сморщенной и бледной, чем раньше. Катя вылила из ботинка мутную воду. Взгляд ее зацепился за непонятное устройство на ноге, которое она не смогла снять в доме. Катя еще раз поискала застежку браслета, но так и не нашла. Очевидно, тот, кто повесил эту штуку на нее, не хотел, чтобы она ее сняла.

Это как будто бирка для трупа, подумала Катя, вот только я не умерла.

На одной из граней браслета раз в несколько секунд мигала маленькая красная лампочка. Катя смотрела на нее так долго, что защипало глаза, потом потянулась и нажала на нее. Ничего не произошло. Она провела пальцами по поверхности браслета и нащупала маленькую кнопку сбоку. Нажала на нее.

Высветились цифры «06:41» и «2 км 320 м». Интересно, до чего?

Также на экране было изображение маленькой батарейки, наверное это был заряд. Уровень равнялся 35%.

В голову Кате пришло сравнение с фильмом «Бегущий человек» с Арнольдом Шварценеггером, там у заключенных тоже были браслеты, только они носили их на шеях, и браслеты эти взрывались, когда заключенные пересекали определенную границу. Может быть, и у Кати был такой браслет? И через два километра рванет?..

Она поежилась.

День уже занимался вовсю. Стало теплее. Наверное, днем будет жара. Катя любила жару и солнце, любила море, гулять в облегающем топе и шортах, подчеркивающих ее фигуру. Последние два года летом на месяц она ездила в Анапу к тете Гале, маминой двоюродной сестре, купалась в море, ела кукурузу, загорала на пляже, ходила по горячему песку голыми пятками, фотографировала на папин пленочный фотоаппарат «Смена-3М» закаты, пустующие дикие пляжи с галькой, искала красивые камни необычной формы.

А на прошлой неделе мама сказала, что этим летом тетя Галя уедет к друзьям на несколько месяцев и Катя может пожить самостоятельно в ее квартире, недалеко от моря. Катя очень обрадовалась, обзвонила всех своих подружек и пригласила их в гости в Анапу на пару недель. Те ей очень позавидовали. Не у всех есть тетя в Анапе. Катя думала предложить Сашке приехать к ней на море. Это было бы волшебно. Можно было бы сидеть вечером на лежаке на пляже, зажечь свечи, есть сладкий арбуз и, может быть, даже выпить чего-нибудь горячительного, чтобы стать посмелее.

Катя улыбалась, представляя, как они с Сашкой целуются на пляже. Она даже почувствовала на губах вкус его губ. А потом острая боль прострелила поясницу. Катя вскрикнула и выпрямилась. Она по-прежнему сидела на детской площадке. Одинокая, брошенная, похищенная, постаревшая.

Катя сняла второй ботинок и вылила воду.

Она изваляла мокрые стопы в песке и осторожно счистила его. На левой пятке вздулся пузырь. Катя потыкала его пальцем. Мягкий. Внутри была жидкость.

Катя подумала, какие же у нее теперь тонкие и хрупкие ноги, да еще и все в синяках. Как она вообще могла так безответственно прыгнуть из окна с такими-то ногами? Их же можно сломать в два счета. Что бы она тогда делала?

Она взяла дневник в руки и открыла первую страницу.

16 апреля 2007

Привет, меня зовут Катя Королева. Я – это ты. Год назад я попала в автокатастрофу, из-за травмы головы у меня амнезия. Каждое утро я забываю о том, что произошло вчера. Даже не так: я забываю вообще все вплоть до того дня, когда мне было 15, за день до похода с Сашкой Бортниковым в кино. Вот. Теперь я вынуждена записывать все, что со мной происходит, а происходит, судя по словам папы, много всякого.

Катя подняла глаза от дневника. Она дрожала. Внезапно ей стало так грустно и так плохо, что хотелось разрыдаться. Внутри что-то рвалось, как старая рубашка, которую тянули за рукава капризные мальчишки. К горлу подступила тошнота.

– О боже, – прошептала Катя, откинувшись на спинку скамейки. – Боже мой. Боже мой.

Она закрыла дневник и долго смотрела в небо.

Над ней проплывали облака. Небо было светло-голубым. Точно таким же, обычным летним небом, оно-то ничуть не изменилось.

Она что, правда забыла всю свою жизнь?

Забыла все, что когда-то произошло. Потеряла навсегда. И это уже не вернуть. В бездне прошлого растворилось свидание с Сашкой, время, проведенное с подругами Надей и Лией. Интересно, а Надя смогла поступить на ветеринара? А Лия открыла свой магазин одежды?

И поступила ли Катя на журналистику в УрГУ?

Она опустила голову и снова открыла дневник. Следующий удар не заставил себя долго ждать:

Я весь день плачу. Папа рассказал, что случилось с мамой. Она умерла. Это произошло буквально несколько месяцев назад. Господи! Это ужасно!

Я бы хотела никогда не знать этого. Но папа никак не мог это от меня скрыть, потому что веду дневник и все равно узнаю это рано или поздно.

Папа плакал вместе со мной. Мне его жалко. Наверное, ему еще хуже.

– Мама, мамочка, мама! – Катя смотрела на эти слова в дневнике и чувствовала, как из-под нее уходит земля.

Перед глазами возникло мамино улыбающееся лицо, заботливое, как всегда внимательное. Она всегда замечала, когда Катя чем-то расстроена, она всегда знала, как ее поддержать. Ведь только девочка может по-настоящему до конца понять девочку. Так мама всегда говорила.

Катя закрыла лицо руками и разревелась. Оказывается, слезы в ней еще остались.

17 апреля 2007

Время теперь мой самый ценный ресурс. У меня есть только 24 часа на жизнь. Я записываю видеодневник, где говорю о самых главных событиях и об амнезии, чтобы после пробуждения быстро прийти в себя. Письменный дневник более подробный, тут я буду писать все, что вздумается, ничего не сокращая. Как объяснил мне врач Алексей Вадимович, видеодневник – это кратковременная память, а письменный дневник – это долговременная память. Надеюсь, это как-то поможет мне. И все те тесты и обследования, которые я прохожу каждый день (если верить врачам и отцу), помогут вернуть мою память. Я буду молиться. Потому что жить так – это просто бесконечный кошмар, и не только для меня, но и для моих родных.

Впрочем, кроме папы у меня никого не осталось.

18 апреля 2007

Я скучаю по маме. Еще вчера мы вместе завтракали оладушками с вареньем, она пила кофе, а я чай, мама потянулась за ложкой и зацепила рукавом тарелку. Тарелка разбилась, но мама сказала, что это на счастье.

Честно сказать, я себе счастье представляла немного по-другому.

Я навсегда зависла в состоянии, когда только-только узнала о смерти матери. Я никогда не переживу это горе.

Говорят, время лечит. Но не меня.

У меня есть только 24 часа, чтобы пережить это. А завтра я начну сначала.

Я плачу и плачу.

Катя пролистала несколько заметок вперед.

25 апреля 2007

Сейчас поздний вечер, я только пришла в более-менее нормальное состояние. Мне было очень плохо.

Приходил папа. Я вижу, как ему больно. Он рассказывает все это мне каждый день и переживает боль вместе со мной.

Я написала это и снова разревелась.

Мама была в командировке на конференции, и утром она не явилась на встречу, а уборщица в отеле обнаружила маму в постели. Она так и не проснулась. Врачи говорят, что-то с сердцем, наверное сердечный приступ. И это в ее-то возрасте! Я очень тоскую. И я лишь надеюсь, что она ушла во сне, не мучаясь.

Я все время об этом думаю. Вспоминаю, какая она была, как обо мне заботилась, как варила в детстве куриный суп, когда я болела, как мы с ней ходили за цветами для учительницы по математике Галины Николаевны на 1 сентября, как мама заплетала мне косы в школу, как мы с ней иногда дурили, когда папы не было дома, дрались подушками или рисовали на лицах друг друга мордочки животных.

Мне очень жаль, мамочка. Я люблю тебя и буду скучать по тебе…

Слезы все капали и капали на бумагу, добавляя еще больше разводов. Тут и там чернила были размазаны. Это был не дневник девочки 15 лет, или сколько ей там было на момент написания, это была книга для слез.

Катя все больше и больше погружалась в тот ужас, который пропитал всю ее жизнь начиная с момента катастрофы. Каждое утро ее начиналось с шока и неприятных новостей. Каждое утро она чувствовала себя одинокой, растерянной. Она не понимала, где находится, почему изменилась ее комната. Потом появлялся папа, и она приходила в ужас от того, как он изменился за ночь, как постарел. А потом папа включал видеозапись, и она узнавала, что жизнь превратилась в обрывочный кошмар, который ей придется проживать раз за разом.

Катя стала пролистывать заметки, потому что многие из них повторялись. И это вогнало ее в невыносимую тоску. Она вынуждена была поставить жизнь на паузу, пока все люди вокруг жили и шли в будущее. Она повторяла раз за разом одно и то же, залипла в этом горе, как в муторном киселе, и никак не могла вырваться.

Она остановилась на еще одной заметке и прочитала:

20 мая 2007

Сегодня я спросила папу, почему они с врачом вывалили на меня всю эту жесть, почему они так поступают со мной? Неужели нельзя просто рассказать мне сказку, что мама жива-здорова, что она приедет завтра навестить меня? А на следующий день сказали бы то же самое. Тогда я бы не чувствовала себя такой несчастной. Зачем они так надо мной издеваются?

На что он мне ответил, что они так уже делали. Целый год я лежала в больнице, и все это время они говорили мне, что мама скоро навестит меня. Почти год я каждый день просыпалась в больничной палате, они говорили, что я заболела и что я временно отдохну от школы. Они ставили мне в палату телевизор, и я смотрела одни и те же фильмы раз за разом, читала одни и те же книги раз за разом, и вот так я провела почти год, счастливая и ничего не знающая. Но проблема в том, что это не могло продолжаться бесконечно, и рано или поздно я бы обо всем догадалась. Да, в палате не было зеркала, но, конечно, я заметила, что мое тело выглядит совсем не так, как вчера. Наверняка я и тогда об этом догадывалась. Тогда я не вела дневник и ничего не знаю точно, но в том-то и проблема: я не могу прожить дольше чем один день, если не веду дневник, а если я веду дневник, то от меня никак не скрыть смерть мамы. Рано или поздно я узнаю об этом, что мама не придет никогда.

Мама не придет никогда.

За возможность помнить свою жизнь я расплачиваюсь тем, что все плохие новости действуют на меня так, будто я впервые о них слышу. И чем дальше, тем больше всего накапливается. Боюсь, однажды я прочитаю свой дневник и не выдержу.

Я часто задаюсь вопросом: а что случилось с Сашкой? Что случилось с Надей и Лией? Мне хочется связаться с ними. Пообщаться. Я не знаю, делала ли я это раньше, ничего такого я не записывала. Скажу папе, он поможет найти их телефоны.

Мир сильно изменился. Появились сотовые. И я учусь обращаться с ними. Очень удобная вещь. Интересно, не вредны ли они для мозга?

Я сейчас живу дома, а не в больнице. Но это не тот дом, который был у нас раньше. Мы переехали в другой город. Точнее, в маленький поселок, тут совсем тихо. Теперь у нас двухэтажный дом, и я забила себе комнату на втором этаже. Папа где-то нашел старые плакаты «Агаты Кристи». Я приклеила их на стену. Так я хоть понимаю, что просыпаюсь в своей комнате, а не где-то в другом месте. Папа оборудовал мне небольшую студию, чтобы я могла записывать видеодневник в своей комнате. Скоро пойду изучать местность.

25 мая 2007

Я начала пользоваться ноутбуком. И это удивительная вещь! Он как книга, только с экраном. Тут можно играть, писать, рисовать! Папа говорит, что можно подключить ентернет. Это какая-то сеть, где люди со всего мира могут писать друг другу, где можно найти любую информацию. Интересно, смогу ли я найти там Надю и Лию? Я давно уже ничего о них не слышала. Собственно говоря, со вчерашнего дня, когда мне было пятнадцать. Хотя прошло уже много лет.

Алексей Вадимович говорит, что мне необходимо каждый день изучать что-то новое, играть на разных инструментах, изучать машинопись. Моя обычная память хоть и возвращает меня в прошлое, но мышечная работает по-другому. Она все помнит. Алексей Вадимович говорит, что однажды я могу проснуться и узнать, что умею играть Баха на фоно или бегать марафон за три часа. Мне кажется, это прикольно. Интересно, играла ли я на чем-то после пятнадцати лет? Надо спросить у папы.

Алексей Вадимович говорит, что освоение навыков помогает мозгу поддерживать активность, и, возможно, это благоприятно скажется на памяти. Я не знаю, как это должно сработать, но пока я не помню ничего. Поэтому каждый день изучаю одно и то же.

Следующая заметка оказалась последней. Катя прочитала ее и долго смотрела на пожелтевшую измятую страницу, залитую высохшими слезами.

А в голове ее вертелся вопрос:

И чем же все это закончилось?

Часть 2

8

День другой, дерьмо все то же.

Стивен Кинг, «Ловец Снов»

Катя проснулась под пение птиц и потянулась. Она открыла глаза и увидела, что комната изменилась. Она настороженно поднялась на кровати и огляделась. Плакаты «Агаты Кристи» были другого формата и какие-то чересчур яркие. Домик с куклами пропал. Письменный стол-раскладушка заменил какой-то огромный стол с выдвижной доской под столешницей. Появились книжные полки. И вообще, это была не ее комната.

Катя услышала чье-то пение. Голос был похож на папин.

Она встала и в одной длинной футболке по колено вышла в коридор. Она спустилась со второго этажа по крутой лестнице. На первом этаже пахло чем-то вкусным. Из кухни доносились слова песни «Браво» – «Любите, девушки, простых романтиков». Шипело масло на сковородке. Позвякивала посуда.

Катя вошла на кухню и увидела отца, стоявшего у плиты.

– Папа?

Он обернулся.

– Звездочка проснулась! А я-то думал, почему солнце еще не встало, а уже так светло!

– Вообще-то уже во всю день, – сказала Катя смущенно.

– Я тут готовлю блины, хватай тарелку, – сказал папа.

– А мы где? – спросила она.

– Мы в отпуске.

– Так я же вроде бы… Папа? А что с тобой? Ты такой…

– Постарел? – спросил он.

Она кивнула.

– Да, доча, постарел немного. Присядь, пожалуйста, я сейчас тебе все объясню.

Она присела за круглый стеклянный стол. Через столешницу видно было голые пятки. Странно, Кате казалось, что ноги ее стали больше, да и сама она как будто выросла со вчерашнего дня.

Папа поставил на стол тарелку с блинами, несколько баночек джемов, кофейник, тарелки и чашки.

– Будешь кофе?

– Фу, – сказала Катя. – Рано мне еще пить такую гадость.

Он кивнул и присел.

– Милая, в общем, ты не помнишь, как здесь оказалась, потому что ты попала в автокатастрофу и у тебя проблемы с памятью. Амнезия.

Она открыла рот, но ничего не сказала. Потом прищурилась.

– Это прикол? – спросила она.

– Нет, к сожалению, – сказал папа. – Ты поэтому и не помнишь, как ты сюда попала и почему я такой старый. Врач сказал, что это продлится еще, может, неделю или месяц, но скоро память восстановится. Собственно, поначалу ты вообще ничего не помнила, даже меня и свое имя. А теперь ты что-нибудь помнишь?

– Да, – кивнула Катя, – я помню, как вчера легла спать. Ну в смысле, вот помню, как легла спать. Я хотела завтра в кино пойти с одним мальчиком.

Она покраснела.

– Ну вот, это очень хорошо! – сказал папа с ноткой радости. – Память начинает восстанавливаться. Думаю, месяца через два вспомнишь все стихи, что учила на литературе.

– А почему у меня нет ран? – спросила Катя, осматривая руки и ноги.

– Это произошло несколько месяцев назад, у тебя уже все зажило, – сказал папа. – На тебе всегда быстро все заживало. Ты же знаешь.

– А… а сколько вообще мне лет? – спросила Катя.

– Двадцать восемь.

– Вот это ни фига себе! – воскликнула Катя, вытаращив глаза на отца. – Так что, я, получается, полжизни просто потеряла? Я не помню, как закончила школу, куда поступала, где работала. Как же так!

– Не расстраивайся, милая, – сказал папа, – позавчера ты не знала, как тебя зовут. А сегодня ты вон уже какого-то мальчика вспомнила. Так, глядишь, завтра вспомнишь, как ходила на выпускной.

– А что, если не вспомню? – испуганно спросила она.

– Врачи говорят, что шанс успеха практически сто процентов. Главное тебе сейчас ни о чем плохом не думать и просто отдыхать. Наслаждаться отпуском, гулять в лесу, купаться в море. У нас есть деньги, тут тепло и тихо, есть несколько прикольных мест, пляжи, горы, поля. Если хочешь, можем съездить на машине в город, сходить в кино или прикупить чего-нибудь вкусненького. Ну или книгу какую-нибудь, хотя я захватил для тебя несколько книг, которые ты сама… Которые ты перед автокатастрофой заказала в магазине. Они все в твоей комнате лежат на полке. Еще есть куча фильмов на дивиди.

– Что это такое?

– Ах да, прости, я порой забываю, что столько всего изменилось с того момента… Ну… Что ты не все можешь помнить. В общем, дивиди – это как… Помнишь, раньше были такие видеокассеты – виэйчэс?

– Ага, конечно помню, это ж вчера было.

– Просто еще вчера ты этого не помнила, – сказал папа. – Ну в общем, дивиди – это подобная штука, только выглядит как плоский диск круглый, и он также втыкается либо в магнитофон, либо в проигрыватель. А сейчас есть еще круче штуки, я тебе после завтрака покажу. Не против?

Катя кивнула.

– Ну ладно.

Она взяла блин, обмакнула его в клубничный джем, поднесла ко рту, но остановилась, так и не откусив.

– Папа, а где мама?

Папа улыбнулся и отвел глаза. Он взял кофейник и налил себе в кружку кофе.

– Ей пришлось отъехать на конференцию в Германию, но она скоро вернется. Может, через неделю. Может, через две. Кстати, она же тебе тут письмо прислала. Я тебе после завтрака дам, оно у меня в кабинете лежит.

– Папа, а почему я не помню вчера? Если ты говоришь, что память возвращается, то почему я не помню вчера?

– Я не знаю, звездочка моя. Оно как-то непонятно все происходит. Иногда ты помнишь вчера, а иногда забываешь. Врачи говорят, что нужно время на восстановление. Еще буквально неделя-две, и ты вспомнишь все. Сейчас тебе надо просто расслабиться и насладиться отдыхом. Не думай об этом. Представь, что у тебя выходной от забот. А когда память вернется, тогда будешь думать о всяких проблемах, работе и прочей фигне.

– Ну ладно, – сказала Катя. – Блин, я такая голодная! Как будто два года не ела.

Она сунула блин в рот и начала жевать.

Папа улыбнулся и подвинул к ней тарелку с клубничным джемом.

– Очень вкусно, – сказала Катя. – Ты всегда готовишь самые лучшие блинчики!

– А мне кажется, у мамы все равно лучше, – сказал папа с грустной улыбкой.

– Ты только ей не говори, что я нахвалила твои блинчики, а не ее, – сказала Катя, прожевав блин, – а то вдруг она обидится.

– Хорошо, милая, – сказал папа.

Катя сунула в рот следующий блин. Пока она жевала, ее взгляд блуждал по кухне, рассматривая интерьер. Все было таким новым, навороченным, какие-то дверцы, электронные экраны, подсветки, как на космическом корабле из фантастического фильма.

И тут ее взгляд задержался на коробке с очень знакомым логотипом. У Кати глаза чуть не вылезли из орбит. Она быстро проглотила едва прожеванный блин и ткнула пальцем в коробку:

– Мои нервы! Ни фига себе сколько сникерсов!

– А, это… – сказал папа совершенно обыденным голосом, как будто сникерсы не были каким-то редкостным дорогим лакомством. – Да, купил на всякий случай, чтобы в город не мотаться.

– Вот это да! А мы что, богатые, что ли? Да и куда нам столько?

– Да это я так на год вперед взял, думал, ты любишь их, – сказал папа смущенно. – А вообще, да, мы довольно обеспеченные. Так что любой каприз за мои деньги. В общем, я угощаю.

9

Катя смотрела в окно, вдыхая чистый влажный воздух. Как здесь было хорошо в тени деревьев, да еще и с видом на море!

Ее немного беспокоило то, что она потеряла память, но папа сказал, что нет причин переживать. Почему бы и правда не отдохнуть? Хотя ей было интересно, как она сходила на свидание с Сашкой Бортниковым, поцеловал ли он ее после кино, держались ли они за руки на сеансе и как дальше сложились их отношения. А еще ей было интересно, где сейчас ее подруги Надя и Лия.

Катя еще раз перечитала записку от мамы, которую папа отпечатал на какой-то необычной сверхбыстрой печатной машинке с названием «принтер». Папа сказал, что это было электронное письмо от мамы и вообще сейчас реальной почтой почти не пользуются. Катя еще спросила, как электронной почтой можно отправить, например, посылку с кроссовками или книгой? Но папа объяснил, что электронная почта используется для отправки простых сообщений или заказов в интернет-магазинах. Катя вспомнила, как она заказывала книги по каталогу, и представила, как же хорошо сейчас живется людям с электронной почтой, когда можно заказать книгу за пять минут. Раньше Кате приходилось месяцами ждать каталоги, заказывать книги через письма и ждать ответа еще долгое время. И у нее никогда не было уверенности в том, дошло ли письмо или нет. Это было дико неудобно. Но электронная почта обещала настоящие чудеса!

И в то же время Катя читала отпечатанное письмо с мыслью о том, что чего-то не хватает. В самом низу стояла подпись «С любовью, мама», но никакой любви в этих совершенно одинаковых выведенных под копирку буквах не было. Это не был почерк мамы. Катя не могла избавиться от ощущения, что она читает письмо не живого человека, а какую-то книгу, заданную по литературе на лето, в которой героиня получает письмо от выдуманной матери.

Но Катя все равно была рада. Она, конечно, еще не успела соскучиться по маме, в конце концов, они же вчера ходили вместе в магазин за новыми джинсами, которые, наверное, уже давно истлели в труху где-то на помойке, но все равно всегда приятно читать сообщение от близкого человека, который находится далеко и скучает по тебе.

Доброе утро, моя звездочка, как ты сегодня себя чувствуешь?

Я сейчас в Германии, и даже тут очень тепло и ярко от твоего света. Хотя я бы с удовольствием взяла тебя с собой, как и прошлый раз, но, к сожалению, из-за аварии это невозможно. Ну ничего, будет еще время.

Со мной все в порядке. А как твои дела? Как твоя память? Вспомнила уже что-нибудь? Надеюсь, что тебе уже лучше. Врачи обещают, что скоро твоя память полностью восстановится.

Дел много, но я все успеваю. Много новых знакомых появилось, много интересного узнала. Я очень скучаю по вам с папой. Я бы хотела созвониться с вами, но сейчас у меня очень плотный график по встречам. Может, завтра? Если вы не заняты.

Сейчас пишу из номера отеля. Тут очень уютно. И персонал вежливый. У меня все хорошо.

Пишите мне тоже на электронку.

Пока-пока.

Скоро увидимся.

Катя прочитала еще несколько раз.

Почему-то она никак не могла его отложить в сторону. Что-то не давало ей покоя. Но что?

И вдруг она поняла.

Внизу письма было несколько пятен, как будто чем-то капнули на бумагу. Катя присмотрелась. Похоже на пятно от кофе или шоколада. Само письмо выглядело довольно потрепанным и будто бы уже несколько раз прочитанным, например, вчера… Или позавчера.

Все это казалось Кате странным.

А еще ей казалось, будто мама не рассказывала, а именно убеждала ее в том, как она себя чувствует.

Со мной все в порядке.

У меня все хорошо.

Катя повертела письмо. Потом отложила.

Скоро она все вспомнит, ведь папа обещал ей. А папа никогда ее не обманывал. Он был очень хорошим папой, лучшим в мире.

Катя разделась и посмотрела на себя в зеркало. Выглядела она по-взрослому, вот только забросила спорт, и это ей очень не понравилось. Кожа стала сухая, на теле появились шрамы, живот немного висел, ляжки были слишком толстыми, как и бока. Не мешало бы заняться бегом. Папа сказал отдыхать, а бег для нее был лучшим отдыхом.

Она порылась в шкафу, нашла спортивные шорты и футболку. Потом Катя спустилась вниз и нашла в прихожей чьи-то кроссовки. Судя по всему, это были ее кроссовки, очень клевые, салатового цвета.

– Папа? – позвала Катя.

Он не ответил. В доме было тихо.

Катя позвала еще раз, но после минуты ожидания решила, что папа либо спит, либо куда-то ушел, и отправилась на прогулку.

Погода была кайф.

– Как же тут круто! – воскликнула Катя, озираясь по сторонам и вдыхая полной грудью.

Она вышла во двор, который был огорожен невысокой изгородью. От дома вела протоптанная тропинка к калитке. К ней Катя и направилась. Туда, откуда доносился звук прибоя и шум разбивающихся о берег волн. После калитки тропинка уводила через лес к берегу. Катя вышла из леса и очутилась на самом краю обрыва. Перед ней в обе стороны развернулась синяя гладь. Катя посмотрела вниз. Обрыв был высотой около трех метров. Из воды торчали огромные острые камни, которые то и дело скрывала волна.

– Да, тут не покупаешься, – сказала Катя разочарованно.

Она осмотрелась и прикинула, в какую сторону лучше пойти. Справа был подъем на холм, где стояло одинокое дерево. Катя прикинула, что до дерева было не больше пары километров. В принципе, для первой тренировки нормально.

Катя сделала разминку. Ветер играл ее волосами. Чайки что-то кричали, может жаловались на улов. Море нашептывало древнюю сказку, которую рассказывало уже не одно поколение подряд. По небу не спеша плыли редкие облака.

Катя побежала. Ноги совсем одеревенели. В боку кололо. Но бег помогал освободиться от навалившихся мыслей и вопросов. Она все думала, как обидно будет потерять тринадцать лет жизни, если вдруг память не вернется к ней.

Она бежала всего минут десять, когда подъем стал более крутым, перешла на шаг. Дыхание сбилось. В груди горело. Катя тяжело дышала, но сдаваться не собиралась.

Примерно через полчаса она все же добралась до вершины, тронула то самое одинокое дерево и рухнула на траву, привалившись к дереву спиной. С холма открывался вид на бухту, вокруг которой рассыпались прямоугольники домов. Тут и там сновали маленькие фигурки. Видимо, это был тот самый городок, про который рассказывал папа.

Катя вытерла пот со лба и с шумом выдохнула.

Она была довольна собой. Осилила такой путь, несмотря ни на что!

Вдруг сверху затрещали ветки, да так громко, что Катя вздрогнула. А в следующую секунду сзади что-то упало на траву. Катя вскрикнула и обернулась, приготовившись сорваться с места и бежать от монстра.

Мальчик лет тринадцати в коротких шортах и футболке с черепом отряхнулся от пыли и посмотрел на Катю.

Почти ровесник, подумала она, а потом вспомнила, что это вчера ей было пятнадцать, а сегодня уже… А какой сейчас год?

– Блин, напугал меня, – сказала Катя, нахмурившись. – Тебе мама не говорила, что подкрадываться к людям нельзя?

– Привет, – сказал он и сел рядом с ней. – Как дела?

Она удивилась, с какой легкостью он заговорил с незнакомой девушкой. Да еще и обратился к ней на «ты», будто старый знакомый.

– Ну, привет, – сказала она. – У меня все нормально.

Он оглядел ее, будто что-то искал.

– И что ты на меня так пялишься? – спросила Катя недовольно, даже с вызовом, скрестив руки на груди.

– Сумки у тебя с собой нет, а значит, ты не принесла мне сникерсы, как обещала.

– Что? – удивилась Катя.

– Ты мне сникерсы не принесла, – повторил он. Теперь хмурился уже он.

– А должна была?

– Ну да, мы же договорились.

Катя хлопала глазами.

– Не помню такого, – сказала она.

– Ну вот, началось. Я-то тебе принес, что тебе надо, а ты, кажется, решила кинуть меня.

– А что ты мне принес?

– Как ты и просила, коммуникатор с сим-картой и интернетом ровно до послезавтра. А ты мне коробку сникерсов за это. Я, как дурак, поверил.

Катя вспомнила коробку сникерсов дома на кухне.

– Че, правда, что ли? Ты реально не стебешь меня? – спросила она.

– Я не знаю, что такое «стебешь», но да, это правда. Думаешь, я попрусь в такую даль, чтобы просто так притараканить тебе телефон? Дел у меня больше нет, блин.

Он был очень недоволен. Насупился, ноздри раздулись, как сопла.

– Почему я не помню этого… – тихо сказала Катя.

– В общем, нет сникерсов – нет телефона, – пробурчал мальчик.

– Слушай, – сказала Катя. – А как тебя зовут?

– Ого! Так ты и имя мое забыла, что ли?

– Да, забыла. У меня последнее время с головой очень трудно. Папа сказал, что я попала в аварию и у меня амнезия. Я половину жизни забыла.

– Да, ты уже говорила, – сказал мальчик. – Только авария у тебя была уже хрен знает когда, а имя я тебе говорил позавчера.

Катя помотала головой.

– Не помню.

– Ладно, Коля меня зовут. Может, тебе на руке записать, чтобы ты не забыла?

– Коля, – повторила Катя. – Постараюсь не забыть. Так, а что там насчет… Как ты сказал, интерфлюкатор? Что ты там принес?

– Коммуникатор.

Он достал из кармана какое-то устройство и повертел перед Катей.

– Вот он, HTC P4350, с qwerty-клавиатурой, смотри.

Он раздвинул телефон так, что появилась маленькая клавиатура.

У Кати брови полезли на лоб.

– Что это такое? – удивилась она.

– Коммуникатор. Хотя «интерфлюкатор» тоже прикольное слово. Надо будет запомнить.

– А для чего он?

– Ну как, чтобы звонить, играть, смотреть киношки, в интернете ползать. Ты реально, что ли, никогда не видела коммуникаторы?

– Не-а, – помотала Катя головой.

– А зачем ты тогда просила доступ в интернет?

Катя пожала плечами.

– Не знаю. А я что, правда просила?

– Ну да. Позавчера мы с тобой тут же встретились. Ты бегала. Вот. Мы познакомились, разговорились, ты спросила у меня про интернет, чтобы что-то там поискать, и я тебе сказал, что у меня есть телефон, на котором можно сделать интернет, и я могу тебе его дать за что-нибудь, ты предложила гору сникерсов. Ну вот, я согласился.

– Поискать что-то… – сказала Катя и на секунду задумалась. – Слушай, а что за интернет?

– Ну ты, блин… – Коля закатил глаза. – Ладно, щас покажу.

10

Коля показал Кате самые популярные социальные сети: «Одноклассники», «ВКонтакте», Myspace.

– А как найти… ну-у-у, например, Сашу Бортникова? – спросила Катя.

– А кто это?

– Одноклассник мой.

– Вот смотри, – Коля ткнул стилусом в экран коммуникатора. – Надо жать сюда, потом сюда. Тут пишешь имя. Наверное, он зарегистрирован как Александр. Он из какого города?

– Из Екатеринбурга.

– Вот тут надо выбрать школу. В какой он школе учился? И еще отчество надо. И возраст.

– Школа номер сорок пять. Отчество – Валерьевич. Год рождения вроде бы тыща девятьсот восьмидесятый, – сказала Катя.

Коля взглянул на небо, прищурился, загнул несколько пальцев на руке и сказал:

– Двадцать восемь или двадцать девять, в зависимости от месяца. Так, запускаем поиск вот этой кнопкой. Ты знаешь, как твой Саша Бортников выглядит? В смысле, вспомнишь его?

– Попробую, – сказала Катя.

– Вот смотри, это список людей, листать надо вот так, – Коля показал. – Посмотри, кто-нибудь из них похож на твоего знакомого?

Коля дал Кате в руки коммуникатор. Она пролистывала фото очень осторожно, боясь испортить необычную технику.

Ни один мальчик ей не был знаком.

Кате в голову пришла мысль: а есть ли здесь она? И тут она поняла, зачем просила эту штуку у мальчика.

– Может быть, он в «Одноклассниках» есть? – предположил Коля, наблюдая, как Катя пролистывает список кандидатов все дальше и дальше.

– Где?

– Я думал, каждая собака в деревне знает этот дерьмовый сайт, – сказал Коля и улыбнулся. – Но вообще, можно твоего одноклассника в гугле поискать.

И он показал, как пользоваться поисковиком.

11

Катя вошла в дом. Папа тут же появился в коридоре.

– Я уже начал волноваться, – сказал он. – Ты гуляла?

– Да, немного пробежалась, размялась. Красиво тут.

– Узнаю свою дочу, – сказал он и грустно улыбнулся.

У него были опухшие и покрасневшие глаза.

– Все в порядке? – спросила Катя.

– Да, все хорошо. Просто ты еще до конца не восстановилась, и я очень беспокоился. Если ты куда-то уходишь, говори мне, пожалуйста, врачи рекомендуют все время тебя под наблюдением держать.

– Ладно.

Он повернулся, но от Катиных слов застыл на месте:

– Папа, а что я вчера и позавчера делала?

– Ты? Ну, так… Просто сидела дома, читала. Смотрела что-то. В основном спала.

– И позавчера?

– Ну вроде бы да.

– И что, я вот так просто сижу дома и ничего не делаю?

– Звездочка моя, ты сейчас отдыхаешь и восстанавливаешься. Тебе сейчас кроме отдыха ничего нельзя.

– Хм, и почему я ничего не помню, что делала вчера? Разве это логично? Ведь авария была уже давно, почему я забываю то, что происходит со мной вчера? – спросила она.

Отец напряженно смотрел на Катю, потом отвел глаза.

– Милая, – сказал он тихо. – Я не врач, мне сложно об этом судить. Но да, у тебя бывают провалы в памяти. Но врачи сказали, что надо просто отдыхать и постепенно восстанавливаться.

– Понятно, – сказала она. – Я пойду поем. Проголодалась очень.

Она пошла на кухню, а отец постоял несколько секунд в коридоре, будто что-то хотел добавить, но в итоге молча скрылся в кабинете. Катя включила чайник и, пока тот шумел, взяла коробку сникерсов и выглянула в коридор. Путь был свободен. Катя вышла во двор через заднюю дверь и кивнула Коле, который спрятался за калиткой, торчала лишь его голова. Катя поставила коробку на ступеньки и вернулась в дом.

12

Катя прикрыла дверь в своей комнате, села на кровать и достала коммуникатор. Она до сих пор не могла избавиться от ощущения, что находится в каком-то невероятно далеком будущем. Но ей нравилось это будущее, здесь есть такие интересные штуки с ентернетом. Надо будет у папы такую попросить.

Кстати, насчет папы, с ним явно было что-то не так. Он плакал, пока Катя гуляла. У него явно что-то случилось, и он что-то недоговаривает.

Катя вбила в поисковике свои имя и фамилию.

В этот момент раздались шаги на лестнице. Катя сунула коммуникатор под подушку, взяла книгу, открыла на первой попавшейся странице.

В дверь постучали.

– Да-да, – крикнула Катя.

Отец приоткрыл дверь и заглянул:

– Милая, не хочешь со мной кино посмотреть?

– А что за фильм? – спросила она.

– «Счастливое число Слевина», тебе понравится.

– А, так я смотрела его уже сто раз, – отмахнулась Катя.

Отец тут же переменился в лице. И непонятно было, он удивлен, напуган, обрадован или что вообще?

– Ты что-то вспомнила? – сказал он, и голос его был полон надежды.

– Прости, папочка, я просто пошутила, – сказала Катя. – Я не помню этот фильм, первый раз про него слышу.

Утром, когда она сказала, что помнит себя пятнадцатилетней, он особо не удивился. А сейчас чуть инфаркт не схватил. Это казалось странным.

– Понял, – отец кивнул. Его лицо снова стало грустно смиренным. – Ну ладно, если захочешь посмотреть кино, спускайся.

– Прости, папа, – сказала Катя. – Я не хотела тебя так расстраивать шуткой.

– Да ничего, звездочка моя. Все нормально. Все же шутки помогают нам пережить тяжелое время.

Он вышел.

Катя достала коммуникатор. Страница уже загрузилась. Катя понятия не имела, что такое проводной гигабитный интернет, поэтому загруженная за минуту первая страница гугла была для нее не чем иным, как чудом техники.

У нее ушло три часа на то, чтобы найти информацию о себе. Но одной-единственной статьи было достаточно, чтобы довести Катю до слез.

Она нашла заметку о том, как она попала в больницу. И причиной была не автокатастрофа, как сказал папа.

Катя читала статью, а по щекам катились слезы. Сердце буквально выпрыгивало из груди. Руки дрожали, а шею переклинило так, что голова тряслась, как у старухи.

На улице уже стемнело. За окном пели сверчки. Оконную сетку снаружи облепили насекомые, пытаясь проникнуть в дом, где рыдала в подушку пятнадцатилетняя девочка, застрявшая в теле двадцативосьмилетней девушки.

Катя узнала, что она все-таки вышла замуж за Сашу Бортникова. Но кажется, это был не самый удачный брак. Чуть больше года назад Сашка накачал Катю наркотиками, привязал к батарее и несколько дней избивал и насиловал. Через несколько дней издевательств ночью каким-то чудом Катя смогла освободиться. Она взяла нож и отрезала своему мужу член, а потом перерезала горло. После убийства насильника она вышла в окно. Квартира Саши, в которой они проживали несколько последних лет, находилась на третьем этаже. Катя осталась жива, но получила переломы рук в нескольких местах, обширное сотрясение мозга и, как следствие, ретроградную амнезию, которая каждую ночь возвращала ее в возраст пятнадцати лет. Она пролежала в реанимации около месяца. Потом ее перевели в платную палату, за которую платил отец, где она и восстанавливалась около года. В общем-то, она и по сей день не могла вернуть назад свою память.

Статья оканчивалась фотографиями счастливой семейной пары, на которой Катя широко улыбалась и обнимала за шею Сашу. Того самого Сашу, с которым она собиралась в кино, которому писала анонимные записки и валентинки, ради которого завела эту чертову анкету, лишь бы узнать, в кого он влюблен.

Он был ее мечтой, а стал кошмаром.

13

Катя проснулась, потянулась и пришла в шок от увиденного. Ее комната изменилась. Она долго озиралась по сторонам, пытаясь понять, где она. А потом увидела записку. Почерк был ее, судя по прописной букве «т».

Привет. Я – это ты. Ты потеряла память и каждую ночь забываешь все прошлое вплоть до 15-летнего возраста, до того дня, когда собиралась на свидание с Сашкой Бортниковым. Перед тем, как спуститься на первый этаж, загляни в шкафчик под столом. Эту записку спрячь. Папе не показывай.

Катя заглянула в ящик, нашла там какое-то чудное устройство и следующую записку.

Снизу донесся голос. Кто-то пел песню «Браво» – «Любите, девушки, простых романтиков».

Катя сунула обе записки и электронное устройство обратно в шкафчик и спустилась на первый этаж, идя на голос отца, осматривая незнакомый дом.

– А я думаю, че так светло, а оказывается, моя звездочка проснулась! – воскликнул папа, широко улыбаясь.

После завтрака, на котором выяснилось, что Катя попала в автокатастрофу и теперь лечится от амнезии, папа вручил Кате отпечатанное на принтере письмо от мамы, с ним Катя вернулась в комнату, достала спрятанное устройство и записки, где обнаружила инструкцию, как пользоваться коммуникатором.

Уже через час Катя знала всю правду об «автокатастрофе», которой не было.

Она рыдала, до икоты, ее колотило изнутри, и не могла остановиться, хотя казалось, слез вот-вот не останется.

Когда слезы все-таки иссякли и Катя более-менее пришла в себя, она снова вернулась к записям. Инструкция требовала зачеркнуть следующую цифру в столбике, отмеряющем время до встречи с неизвестным мальчиком Колей. Это была цифра 1. Сегодня надо вернуть коммуникатор. Встреча будет у одинокого дерева на вершине холма. К письму была приложена карта. Также содержались инструкции, как быстро найти в гугле статью о Кате, ведь теперь она носила фамилию мужа. Еще содержались некоторые инструкции, как вести дневник, где его хранить и что нужно сделать сегодня: «Договориться с мальчиком Колей купить у него коммуникатор за любую цену. Деньги можно взять у отца».

Затем Катя прочитала письмо от мамы, но что-то в этом письме казалось ей странным. Будто мама слишком выдуманная. В письме не было ни строчки от нее настоящей.

И тут что-то щелкнуло в голове Кати, будто переключился рубильник. Так бывает, когда долго решаешь задачу и в какой-то момент решение приходит с громким щелчком. Катя еще раз перечитала письмо и все поняла.

Она полезла в коммуникатор и в поисковике набрала полное имя матери.

Через час она выскочила из комнаты и, рыдая в голос, сбежала по лестнице. Отец крикнул из кабинета:

– Катя, что случилось? Ты куда?

Она не ответила, надела кроссовки, выбежала на улицу и помчалась туда, где ее ждал мальчик Коля. Отец бросился за Катей, но уже во дворе дома запыхался и отстал.

Катя нашла в ентернете несколько статей о маме. Содержимое статей разительно отличалось от слов отца. И теперь письмо, которое отец якобы получил от мамы, выглядело чем-то вроде жестокой насмешки. Кате было горько осознавать, что отец был способен на такую подлость.

Мама действительно была в Германии. Вот только это было больше года назад, через несколько месяцев после того, как Катя потеряла память. И вернулась она оттуда в гробу на грузовом самолете. Потому что мама Кати покончила с собой.

В короткой заметке говорилось, что Королева Вера Николаевна, главный специалист на форуме со стороны России по вопросам заболеваний ВИЧ/СПИД, после встречи заперлась в номере и приняла целую упаковку снотворного, запив его шампанским. Горничная обнаружила тело утром и сразу вызвала скорую. Медики констатировали смерть в результате отравления препаратами.

Официальная версия следствия – самоубийство. В номере нашли несколько пустых упаковок снотворного, бутылки из-под шампанского, на которых были отпечатки пальцев погибшей. Предсмертной записки она не оставила. На теле следов насилия не обнаружили.

И все это Катя узнала на одном из новостных порталов.

Ох уж это проклятие интернета, оно же величайшее достижение человечества! Сделка с дьяволом за возможность узнать правду… И разбиться об нее, как птица о скалу.

Катя бежала. Ветер размазывал слезы по щекам. Примерно на середине холма она остановилась и закричала во весь голос. Мышцы шеи напряглись как струны, с губ летела слюна, глаза зажмурены до боли – Катя старалась выдавить из себя горе вместе с криком. Потом вопль прервался режущим, как лезвия, кашлем. Катя рухнула в траву и свернулась в позе эмбриона. Она хотела забыться навсегда. Она хотела уснуть и не просыпаться. А для этого ей нужно было всего лишь сделать пару шагов с обрыва. Здесь высота была достаточная, чтобы размозжить череп о валуны, торчащие из воды.

– Ты чего кричишь? Что-то случилось?

Катя открыла глаза. Над ней стоял мальчик. Он протянул ей сникерс и сказал:

– Держи, может, тебе полегче станет, а у меня еще их много.

Позже они сидели у обрыва. Катя рассказала, что узнала о себе и своей маме. Коля слушал, почесывая макушку, и только говорил «да уж». Катя сказала, что хотела сначала купить у Коли эту штуку, которая называется комплюкатор, чтобы больше узнать о себе, но теперь уже сомневается.

– Может, мне лучше вообще ничего о себе не знать…

– Если тебе нужен коммуникатор, – сказал Коля, – оставь его себе, мне не жалко. Мне недавно мама пообещала новый телефон с 3G…

– Что бы это ни значило, – сказала Катя, а потом грустно улыбнулась Коле и добавила: – Ты правда не стебешь меня?

– Я не знаю такого слова, – сказал Коля.

– Не обманываешь?

Коля отрицательно помотал головой.

– Спасибо, – сказала Катя. – Но наверное…

Тут глаза Коли стрельнули в сторону, и Катя обернулась. К ним направлялся отец. Он шел медленно, делая долгие остановки во время подъема.

Катя отвернулась и уставилась в море.

– Это за тобой? – спросил Коля.

Катя кивнула.

– Это твой папа?

– Да, был когда-то, – сказала Катя тихо. – Но после сегодняшнего утра я даже не знаю, он ли это. Он соврал мне, нагло соврал. Да еще и эту дурацкую записку написал. А я ведь сначала повелась. Но потом поняла, что это не мама писала, несмотря на то, что письмо было отпечатано на пишущей машинке. Просто мама меня так никогда не называла.

– Как не называла? – спросил Коля.

– Звездочка, а вот и ты, – послышался запыхавшийся голос отца.

Катя медленно поднялась и повернулась к отцу. Коля тоже встал и отошел на несколько шагов в сторону. Катины глаза покраснели, скулы ходили ходуном, будто пилили бревно. Ладони сжались в кулаки и подрагивали, будто в кулаках сидели маленькие человечки, пытающиеся оттуда выбраться.

Отец остановился в нескольких метрах.

– Прости, – сказал он, тяжело дыша.

Катя надула ноздри, на лбу проступила вена. Казалось, что сейчас Катя взорвется от напряжения.

– Зачем нужно было мне садиться на уши? – чуть не прокричала она. – Зачем этот цирк? Папа!

– Прости, я…

– Господи! Прости? Ты мне втюхал какую-то бумажку, которую сам написал. Думал, я не узнаю? Мама никогда не называла меня звездочкой. Это ведь твоя фишка! Твоя! Господи! Зачем ты так со мной?

– Потому что я защищал тебя.

– От чего ты защищал? Почему нельзя было сказать правду?

Она снова плакала. А Коля отходил все дальше, испуганно наблюдая за сценой.

Катя двинулась к обрыву.

Отец сделал шаг к ней:

– Катя, пожалуйста, дай я объясню.

– Знаешь, чего мне сейчас хочется? Хочется прыгнуть. И разбиться к чертям! – последнее слово она прокричала, будто и правда хотела, чтобы черти услышали ее из-под земли. – Ты не представляешь, что я сейчас ощущаю! Мне будто нож в сердце всадили. И кто это сделал? Родной отец! Я думала, мы с тобой друзья. Я думала, не разлей вода. А ты!!!

Катя сделала еще один маленький шаг и остановилась у самого края обрыва.

– Моя мамочка, мамочка… – плакала Катя.

– Катя, пожалуйста, будь осторожна, – чуть не шептал отец, подняв трясущиеся руки.

– А зачем? – спросила она. – Какая мне на хрен разница? Для меня эта жизнь кончится уже через несколько часов, моя жизнь теперь какая-то мозаика из обрывков, а ты…

И тут Катя оступилась.

Опора ушла из-под правой ноги, и Катя резко наклонилась. Она вскинула руки и завизжала. Отец бросился к ней, но расстояние было слишком большое. Катя полетела с обрыва. Она успела заметить огромные острые камни, которые поджидали ее внизу уже несколько миллионов лет, но вдруг каким-то чудом Катя зависла над обрывом, а в следующий миг ее буквально вздернули обратно на твердую почву.

Это Коля успел подскочить к Кате и схватить ее за футболку. Они повалились на траву. Катя упала сверху и разбила затылком нос Коле. Он этого даже не заметил. Он обхватил Катю руками и прижал к себе. Отец бросился к ним, но Катя стала отталкивать его руками и ногами, крича.

– Отвали от меня! Отвали! Я хочу сдохнуть! Это ведь она из-за меня! Мама из-за меня покончила с собой! Из-за меня! Из-за меня!

– Нет, милая, нет, – зачастил папа, защищаясь от ударов дочери. – Нет, это не из-за тебя, не из-за тебя.

Катя перевернулась на бок и свернулась в клубок. Коля наконец отпустил ее и встал, отряхиваясь от пыли и травы. На лице его застыл испуг. Кажется, он впервые спасал девушку от смерти.

Отец посмотрел на него с благодарностью и прошептал беззвучно одними губами:

– Спасибо.

Коля кивнул и попытался улыбнуться, но вышла какая-то кислая гримаса.

Папа сел к Кате и положил руку ей на плечо. Она больше не отбивалась. Тогда папа лег с ней рядом, но не прижимаясь к ней.

– Я помню, как качал тебя на руках, – сказал он. – Когда ты была совсем крохой, ты долго не могла уснуть вечером. Ты была и не жаворонком, и не совой, ты у нас всегда ложилась поздно и просыпалась рано. Мы с мамой часто шутили по этому поводу. Думали даже назначить дежурного, кто-то встает рано утром, а кто-то ложится поздно вечером. В итоге получилось так, что я укачивал тебя по вечерам, потому что на маминых руках ты не засыпала, а по утрам ты будила первого все равно меня. Я прекрасно помню эти дни. И я очень скучаю по тем временам, когда все было нормально. Но сейчас уже ничего не вернуть. По крайней мере для меня.

– И что это значит? – спросила Катя дрожащим от обиды голосом.

– Это была моя идея, – сказал папа, и не понятно, о какой именно идее он говорил. – Но я бы так не поступил никогда без твоего согласия. Никогда.

Катя повернулась к нему лицом и положила под голову ладонь. Она смотрела на папу, а он на нее. Оба расстроенные, оба со слезами на глазах. Два человека, живущие в бесконечном кошмаре.

– Мы очень надеялись, что это поможет сохранить тебе здоровье, – сказал папа. – Но… Я очень боялся, что когда-нибудь ты сообразишь, что происходит. И это закономерно. Тайное всегда становится явным. Глупо было думать, что ты не догадаешься. У тебя слишком развита интуиция, как шестое чувство. Помнишь, как ты в детстве раскусила меня, когда я притворялся Дед Морозом? Ты сказала: «Папа, а чего ты с бородой?» А я стал выкручиваться: «Я не папа, ты меня с кем-то перепутала», а ты подошла ко мне, оттянула бороду и сказала: «Дед Мороз, выплюнь моего папу из своей шубы». Мы так смеялись с мамой, что чуть животы не надорвали. Помнишь такое?

Катя улыбнулась сквозь слезы.

– Ты очень умная девочка. Я горжусь тобой, и мне очень жаль, что так вышло. Больше я никогда не решусь на подобный эксперимент. Я тебя никогда не обману. Клянусь.

Он достал из-за пазухи тетрадь, которая, видимо, была воткнута у него за пояс.

– Прочти это, – сказал он и передал дневник Кате.

15 февраля 2008

Папа предложил одну идею. Алексей Вадимович поддержал. Они ждут моего согласия. На раздумья у меня пять часов, потом я все забуду.

Они предлагают отвезти меня в какое-нибудь теплое тихое место, где нет связи, дневники запереть в сейфе и вести себя так, будто это происходит через пару месяцев после автокатастрофы. И так жить некоторое время, пока я не восстановлюсь. А если я захочу вести дневник, то каждый день давать мне новую тетрадь, как будто в первый раз. Это будет такой мини-отпуск от плохих новостей. Некая перезагрузка. Алексей Вадимович говорит, я очень сильно худею, почти не ем, почти не сплю. Анализы не очень хорошие. Меня мучает бессонница, панические атаки. Выпадают волосы, портятся ногти. Мне сложно об этом судить, для меня все это кажется странным. Но Алексею Вадимовичу я доверяю, потому что папа говорит с ним как с лучшим другом. И они говорят, что я увядаю на глазах.

Вообще, звучит заманчиво: сбежать от маминой смерти. И снова думать, что она жива и скоро приедет ко мне. Мы снова наварим какао, сядем на диван, будем болтать. Она расскажет мне, как в детстве писала стихи, играла с мальчишками в войнушку и одному хулигану поставила синяк под глазом. А еще как они пасли бабушкиных гусей и ее подруга надела красную юбку и убегала от самого злого гуся. Мама всегда так зажигательно смеялась, когда рассказывала о детстве.

Я соглашусь на этот эксперимент. Мы с папой уедем куда-нибудь далеко-далеко. Папа скажет, что мама в командировке или на затянувшейся конференции за границей, а я буду писать ей письма. Было бы круто получить от нее ответ. Хотя бы коротенький. Надо будет подсказать папе идею.

Мне кажется, это не обман. Один или два года беззаботной отрешенности не помешают.

Не знаю, как долго продержится такая схема. Но если я вдруг все выясню и у меня случится истерика, то папа покажет мне запись о том, что я сама согласилась на такую терапию, чтобы сохранить остатки здоровья. И знаешь, после всей боли, что я пережила сегодня, а возможно, и вчера и позавчера, мне хочется уснуть навсегда. Поэтому лучше я буду жить в незнании. Надеюсь, это как-то поможет папе.

Удачи нам.

Они сидели на траве бок о бок. Катя держала в руках дневник. Папа обнимал ее за плечи. Коля сидел чуть в стороне, играя маленькими камнями, выкладывая какие-то тайные знаки на траве.

– Папа, – сказала Катя. – Прости меня, мне очень жаль.

– Ты не виновата, – сказал папа. – Мне не в чем тебя винить.

Она прижалась к его плечу.

Так они сидели еще несколько часов, не в силах оторваться друг от друга. Одни во всем мире. Отец и дочь.

А потом они вернулись домой, и папа вынес для Коли в благодарность еще одну коробку сникерсов.

Вечером перед сном папа предложил Кате написать обо всем, что произошло с ней за последние дни, в новую тетрадь. И пообещал, что завтра он ничего от нее не скроет. Так Катя завела второй дневник.

Часть 3

14

Теперь намного легче,

И мое завтра было вчера,

Остался только вечер

И право дожить до утра.

Animal ДжаZ, «Давид»

«И чем все это закончилось?» – думала Катя, перечитывая последнюю страницу первого дневника.

Вообще, звучит заманчиво: забыться раз и навсегда, уехать куда-нибудь подальше и думать, что тебе все еще 15 лет, гулять по пляжу, читать, бегать. И никаких тебе непонятных мужей и всяких мужиков, нападающих и пытающихся затолкать в машину.

Катя перелистнула последнюю страницу и на последнем форзаце нашла инструкцию:

«Ентэрнет Интернет. Поиск любой информации».

Дальше по пунктам было расписано, где найти интернет, что с ним делать, как платить, какие сайты использовать.

Это что-то типа телефонного справочника, только по любому вопросу, подумала Катя. С помощью интернета она сможет связаться с отцом.

На детской площадке появились первые посетители – две женщины и трое детишек пяти-семи лет. Мальчишки забрались на те самые многогранники, которые оказались чем-то вроде тренажеров для скалолазов, дети цеплялись руками и ногами за специальные выступы и болтались на них, как обезьяны. Девочка принялась кидать мяч через волейбольную сетку.

– Мама, давай поиграем! – крикнула девочка.

– Не сейчас, Машуля, мы сейчас с тетей Наташей пообщаемся, – ответила мама.

Девочка скуксилась и бросила мяч. Он ударился о сетку, упал и откатился к Катиным ногам. Девочка посмотрела на Катю, но подойти не решилась.

Катя не могла дотянуться до мяча, поэтому просто смотрела на девочку.

– Мама, – позвала девочка, – принеси мне мяч. Я боюсь эту бабушку.

Мамы наконец обратили внимание на Катю. Их лица очень быстро переменились, будто дети достали косяк и затягивались по переменке, передавая его друг другу и хихикая.

Мама подбежала, схватила мяч, грозно взглянув на Катю, и потянула дочь подальше от странной женщины. Машуля с интересом рассматривала Катю, пока мама тащила ее через всю площадку.

Катя поторопилась надеть мокрую обувь. Еще вчера она бы предпочла идти вообще без обуви, ступая по теплому песку и асфальту голыми пятками, но сегодня ее ноги были уже не такими крепкими.

Вторая мамочка подбежала к первой, оставив мальчишек ползать по многогранникам. Мамы о чем-то возмущенно и тихо переговаривались. Машуля выглядывала из-за женщин с опаской и интересом.

Катя взяла лыжную палку, сунула дневник под мышку, встала со скамейки и сама удивилась, насколько тяжело дался ей подъем. В глазах потемнело. Спина, колени, шея, все хрустело, как хлебцы.

Мамы шептались, кивая в сторону Кати. Первая достала что-то из кармана, потыкала пальцем в эту штуку и приложила к уху. Кате это не понравилось. Она заковыляла в сторону дороги, стараясь идти на пределе возможностей.

Вскоре детская площадка осталась позади. Катя оказалась на дороге, которую подпирали с обеих сторон невероятной красоты особняки, будто поместья маленьких королей, которые соревновались друг с другом, у кого круче дом. Навстречу Кате проезжали необычные машины. Некоторые водители с интересом ее разглядывали. Здесь Катя выглядела слишком странно, среди всех этих дорогих машин, огромных домов, она – старуха в мужской одежде, с лыжной палкой, тетрадью под мышкой и мокрыми ногами.

Сзади раздался шум мотора. Катя шла вперед, ожидая, что сейчас ее обгонит какая-нибудь футуристическая причуда с необычными яркими фарами или странными блестящими колесами. Но нет, машина не спешила идти на обгон. Катя остановилась и обернулась. К ней медленно приближался черный низкий седан, заляпанный засохшей грязью, с тонированными стеклами.

Катя прищурилась от солнца. Становилось жарко. У нее начинала пухнуть голова. Тело буквально умоляло упасть куда-нибудь в тень и не двигаться хотя бы двое суток, чтобы остыть и прийти в норму.

Седан поравнялся с Катей. Стекло со стороны пассажира опустилось.

– Извините, не подскажете, где тут двадцать пятый дом?

Парень улыбнулся. Желтые зубы кусали грязную зубочистку. Глаза скрыты за темными очками. Рядом с ним за рулем сидел еще один парень в таких же темных очках.

У пассажира было небритое лицо, светлые волосы торчали, будто он только что поднялся с постели и сразу сел в машину. Наверное, куда-то очень спешил. Он вынул зубочистку изо рта. На руках – черные кожаные перчатки. Что могло заставить человека в такую жару надеть перчатки? Наверное, то же самое, что заставило надеть темные очки и сесть в тонированную машину.

– Я не знаю, – сказала Катя и пошла дальше, оглядываясь по сторонам в поисках убежища. У нее было очень плохое предчувствие.

Она заметила за домом напротив проулок и прикинула, успеет ли она добежать до него, пока эти парни не вышли из машины.

– Мы уже часа два тут катаемся и все найти не можем этот долбаный дом. Может, вы знаете Петра Михайловича Терентьева? У него такой большой особняк, со львами у ворот. Говорят, его тут все местные знают.

– Я не местная, – сказала Катя. Голос ее дрожал, как и все тело.

– А, – сказал парень, и улыбка его погасла. – Ну ладно.

Катя как могла быстро обогнула машину сзади и перебежала дорогу.

– Кот, лови ее, она сейчас смотается! – крикнул кто-то.

– Никуда не денется, – раздался другой голос, спокойный, даже довольный. – Вонючая старушенция, да ты глянь, какая она тихоходка!

Катя добежала до проулка. Слева был особняк, похожий на каюту лайнера: высокий, белый, обитый чем-то типа пластика, настолько яркий, что в глазах рябило. Справа возвышался дом, построенный из серого камня, хотя наверняка это был декор. Дом напоминал замок: огромные арочные окна, высокие башни, герб на воротах с орлом и львом.

Катя бежала в переулке между высокими изгородями. Сзади доносился звук мотора. Черная машина преследовала ее.

Катя выскочила на другую дорогу, параллельную той, где она только что шла. Напротив был лес, а между дорогой и лесом глубокий ров, на дне его бежал ручей. Катя выдохлась. Она чувствовала, что еще секунда, и она просто грохнется в обморок.

Машина остановилась в нескольких метрах позади. Хлопнула дверь.

– Бабуля, куда торопишься?

Этот голос, притворно успокаивающий, пугал. Только совершенно хладнокровный и безумный человек мог так приторно-ласково разговаривать с женщиной, которую преследовал.

У Кати закружилась голова. Она медленно опустилась на колени. Лыжная палка и дневник упали на дорогу.

Катя обернулась. К ней приближался тот мужчина, который грыз зубочистку, одетый в старые дырявые джинсы, черную рубашку и черные ботинки. Он что-то держал в руке, похоже на пистолет.

– Отстаньте от меня, – простонала Катя.

Мужчина потянулся к дневнику. Катя схватила тетрадь и притянула к груди.

– Нет, не трогайте.

Мужчина вдруг переменился в лице. На нем отразилась жестокость безумного хищника, убивающего не ради еды, а ради забавы.

– Отдай, старая дура, – сказал он и выдернул дневник из рук. – Вставай, сука вонючая!

Он дернул ее за руку, и Катя завизжала от боли. Она обмочилась и заплакала.

– Вставай, сука! Ты посмотри на себя, старая манда!

И тут задние ворота дома, который был похож на замок, отворились. Оттуда вышли трое мальчишек и девушка: все ровесники, чуть старше Кати. Один мальчик держал в руках бейсбольную биту. Девушка подняла черный прямоугольник и направила его на бандита. Тот закрыл лицо рукой и отвернулся.

– Ого, да у нас тут трэш-стрим внезапно, нападение на пожилого человека, – громко сказала девушка. – Какой зашквар! Полиции очень понравится это видео.

– Марк, вызывай полицию, – сказал самый высокий мальчик с темными волосами другому мальчику.

Мужчина в черном выругался и побежал к машине. Мотор взревел, и седан умчался в переулок. Вскоре звук мотора затих. Дневник уехал вместе с ними.

Катя рыдала. Она легла на горячий асфальт. Подростки бросились к ней.

– Алло, полиция, тут на бабушку напали какие-то фрики, – донесся до Кати голос девушки, Ники, если верить ее друзьям. – Да, да, она лежит почти без сознания… Они свалили… Сейчас скину геометку…

Катя тяжело дышала. Все тело горело огнем.

– Бабушка, сейчас приедет полиция, – сказал кто-то из мальчишек.

– Я не бабушка-а-а-а-а, – простонала Катя сквозь слезы.

– Как бы она не рипнулась тут, – сказал другой мальчишеский голос.

– Кто эти люди? Что они хотели? – спросил третий голос.

– Да это уроды, которые держат бабушек в заложниках и пытают их, пока бабушки не перепишут завещание. И только потом их мочат.

– Замолчи, – сказала Ника. – Зачем ты сейчас такие вещи говоришь?

– А что такого? – возмутился мальчик. – У меня и пруфы есть, вон у Леньки из…

– Марк, помолчи, плиз, – сказала Ника, потом наклонилась к Кате: – Вам больно?

Кто-то убрал волосы с лица. Катя открыла глаза.

– Больно, – сказала Катя. – Мне очень больно.

– Так, парни, – скомандовала Ника, – Срочно надо положить ее в тень. Ваня, затащим ее в твой двор и положим на матрас. У тебя же был зонт, которым можно закрыть ее от солнца?

– Да, он у бассейна стоит, – ответил высокий мальчик с темными волосами.

– Тащи зонт к матрасу. А нет, лучше матрас в тень зонта. Марк, да хватит уже стримить! У нас тут вообще-то не прикол.

– Мне рейтинг нужен.

– Марк, давай сначала женщине поможем, хватит уже, не агри Нику, а то она тебя порвет.

– Ладно, ладно, все, убрал.

– Ну-ка, мальчики, взяли…

Катю подняли несколько рук и понесли. Мелькнула изгородь, ярко-зеленый газон. Катя закрыла глаза, они будто опухли, и она не могла долго их держать открытыми. Голова болела ужасно. Внезапно стало не так жарко. Ее положили на что-то мягкое. Вокруг суетились ребята, что-то обсуждали и почему-то постоянно ее называли бабушкой.

– Я не бабушка-а-а-а, – прохрипела Катя.

– Что вы говорите? – спросила Ника.

Катя пыталась снова сказать, что она не бабушка, но во рту было так сухо, что она смогла только выдавить:

– Пить…

– Сейчас, Ваня, принеси воды, давай скорее, – скомандовала Ника.

Через несколько минут к губам Кати приложили что-то прохладное. Голову приподняли.

– Вот. Это вода.

Катя сделала глоток. Стало намного лучше. Она сделала еще три глотка и откинулась на что-то мягкое.

– Спасибо, – сказала Катя. – Вы спасли меня.

– Кто они? – спросила Ника. Она держала в руках кружку, сидя рядом на плетеном кресле. Мальчишки стояли у нее за спиной и внимательно разглядывали Катю. Она смогла открыть глаза и сфокусироваться на ребятах. Один из них держал все тот же черный прямоугольник у лица.

– Я не знаю, – сказала Катя. – Меня похитили, возможно это были мои похитители.

– Бабушка, кто вас похитил? – спросил высокий мальчик.

– Я не бабушка, – сказала Катя. – Я младше тебя.

Сначала на лицах мальчиков отразилось удивление, потом они расслабились и заулыбались. Один толкнул другого локтем, и они захихикали.

Губы Кати задрожали.

– Пожалуйста, – сказала она, – не смейтесь надо мной!

– Ребята, – строго сказала Ника. – Вы что, совсем бесчувственные? Ведите себя по-взрослому. Бабушка попала в беду…

– Я не бабушка, почему вы меня не слушаете! – завыла Катя. – Еще вчера мне было пятнадцать лет, я собиралась в кино на свидание с Сашкой на фильм «Крепкий орешек три», а сегодня я проснулась в незнакомом доме, и все вокруг меня называют старухой и бабушкой! Зачем вы так со мной?..

Она смотрела на них с таким горьким выражением, что улыбки на лицах парней тут же сошли, а Марк, который держал черный прямоугольник, сразу его убрал.

– Погодите, – сказал самый высокий мальчик, Ваня. – Вы собирались на фильм «Крепкий орешек три». На премьеру?

– Да, – сказала Катя. – Мне нравится Брюс Уиллис, особенно в «Крепком орешке».

– Что это за фильм вообще? – спросил один из мальчиков.

Ваня достал свой черный прямоугольник.

– Ща чекну, – сказал он, потыкал в прямоугольник пальцем, а потом выдал: – Фильм вышел в тыща девятьсот девяносто пятом году. Уже больше сорока лет назад.

Подростки переглянулись.

– Я че-то не вкурил, так вы из прошлого, что ли? На машине времени к нам прибыли? – сказал Марк.

– Если бы, – сказала Катя, – хотя так и получается, что я попала в будущее. Вот только не по своей воле. И мой возраст… Вчера я ложилась спать пятнадцатилетней, даже младше вас, а сегодня мне… Я даже посчитать не могу.

Кто-то из мальчишек сказал:

– Я ниче не понимаю.

Ника вздохнула.

– Сейчас уже скорая приедет. Я надеюсь, что врачи как-то помогут вам разобраться с этим.

– У меня амнезия, – сказала Катя. – Я не помню, как прожила эти годы, но у меня был дневник, который забрали те бандиты. Каждый день я записывала в дневник, что со мной произошло. И каждый день совсем не… – Она закашлялась и с трудом продолжила, страшась все забыть прямо сейчас: – Не отличался от вчерашнего. Я просыпалась и удивлялась, где я. Потом папа сообщал мне эти уродские новости, и я весь день плакала. А на следующий день я все забывала. Забывала все, вплоть до того дня, когда мне было пятнадцать. И каждый день начинала все заново. И вот так я пришла сюда, в будущее, тинейджером… а тут все говорят какими-то дикими словами, пользуются какими-то странными вещами, и вообще мне все кажется магией…

– О боже! – выдохнула Ника.

– Это как в фильме с этими, старыми актерами, ну, Сэндлером и Бэрримор, – сказал Ваня. – Старый-старый фильм, мы с бабушкой смотрели, называется вроде бы «50 первых поцелуев». Там девушка каждый день забывала все, что произошло с ней до этого, она жила в одном и том же дне год за годом.

– Да, да, – кивала Катя, – кажется, у меня то же самое. Для меня прошла только одна ночь, а для вас я прожила уже долгую жизнь. Я не знаю, что с моим папой, что с мамой, что с моими друзьями. Я проснулась утром в постели незнакомого мужика в незнакомом доме. – Она испуганно прикусила язык, таким стыдным и жутким показалось ей самой то, что она сказала. Но она помотала головой и продолжила: – И я так перепугалась, что выпрыгнула в окно и случайно подожгла дом. Я не знаю, может, то были мой дом и мой муж, а может, там где-то в доме были наши дети и они сейчас все погибли. Я не знаю. И мне очень больно узнавать правду о себе… Я хочу к папе. Но я не знаю, где он и жив ли вообще!

– Так вы из того дома, что сегодня горел? – спросил Ваня. – Дым на весь поселок видно было. Его потушили, на «Е1» писали, что жертв нет.

Катя кивнула.

– Спасибо. Надеюсь, я ничего страшного не наделала.

– Знаете, – сказала Ника, – мы можем вам помочь. Если вам нужно узнать что-нибудь про папу или маму, мы поищем их в соцсетях или новостных порталах, наверняка что-то найдем.

Мальчишки закивали и хором голосили:

– Да-да-да-да!

– Поищите, пожалуйста, моего папу, – сказала Катя. – Мне надо с ним связаться.

15

Звук сирены скорой помощи смолк у ворот.

– Я встречу их, – сказал Ваня.

Ника достала черный прямоугольник из кармана.

– Как зовут вашего папу? Вы помните год его рождения?

– Михаил Витальевич Королев, он тысяча девятьсот пятьдесят первого….

Ника что-то потыкала пальцем в устройство и сказала:

– Записала.

Ника посмотрела на мальчишек. В ее глазах было сожаление и печаль. Катя не упустила это из виду.

– Что такое? – спросила Катя.

– Просто… Он так давно родился…

До Кати вдруг дошло, что если она пожилая, то папа был глубоким стариком.

Появились фельдшеры. Ваня шел во главе, позади шла девушка, за ней следовал медбрат, они оба были в комбинезонах и масках. Парень нес чемодан с красным крестом на боку.

– Какой сейчас год? – спросила Катя у Ники.

– Две тысячи тридцать седьмой.

У Кати отвисла челюсть.

– Да, прошло много времени, но я все равно поищу вашего папу, – сказала Ника серьезно.

Подошла девушка-фельдшер. Ника встала с плетеного кресла и уступила ей место. Девушка села и обратилась к Кате:

– Здравствуйте, меня зовут Юля. Как вас зовут? И что с вами случилось?

В это время медбрат положил на траву раскладной ящик, открыл его и стал рыться внутри.

– Я Катя, и на меня напали какие-то мужчины.

Юля достала какой-то прибор из кармана и поднесла его к браслету на ноге Кати.

Катя отдернула ногу и с непониманием уставилась на Юлю.

Что-то пикнуло, девушка поднесла прибор к глазам. Зрачки забегали. Потом она вздохнула и посмотрела на Катю.

– Господи, – мягко сказала она. – Как мне вас жаль.

– Что это такое? – кивнула Катя на прибор.

– Это медицинский ТСД, терминал сбора данных с регистраторов, а это, – она указала на браслет на ноге. – Это ваш медрегистратор, аналог медицинской карты, он считывает показатели тела и хранит их. На нем ваша история болезни. И я только что прочитала ее.

– И что? – спросила Катя, боясь услышать диагноз похуже амнезии. Может, у нее крыша поехала и она думает, что она Катя, а на самом деле она вообще другой человек, ей никогда не было пятнадцать и она никогда не ходила на свидание с Сашкой.

– А вы сами знаете, что с вами происходит? – спросила Юля. – Дело в том, что это может вас шокировать.

– У меня амнезия, – сказала Катя. – Я прочитала свой дневник. Я будто нахожусь в повторяющемся кошмаре.

Юля кивнула.

– Вы правы. У вас ретроградная амнезия из-за травмы мозга. Вы до сих пор находитесь в пятнадцатилетнем возрасте, хотя по факту прожили долгую жизнь.

Подростки стали шептаться.

– Значит, она сказала правду? – спросила Ника.

– Боюсь, что так, – сказала Юля. – Екатерина Михайловна, мы отвезем вас в больницу.

– Не называйте меня так, – попросила Катя. – Мне всего лишь пятнадцать. Я младше вас.

– Простите, а как вас называть?

– Можно просто Катя.

– Хорошо. Катя, мы отвезем вас в больницу.

Фельдшер достал шприц, наполнил его жидкостью из ампулы и поднес к руке Кати.

– Нет, пожалуйста! – воскликнула Катя, пряча руку. – Я очень боюсь уколов!

– Это успокоительное, – сказала Юля, – если вам не вколоть препарат, ваше сердце может не выдержать. Вашему телу не пятнадцать лет, к сожалению. Душой вы молоды, но тело ваше измождено тревогами и стрессами. Судя по показателям, вам необходимо успокоительное, причем уже давно. Пожалуйста, прошу вас, Катя, мы хотим вам помочь, – Юля говорила мягко, будто с маленьким испуганным ребенком, кем по сути Катя и являлась.

Наконец Катя подала руку. Фельдшер перетянул ее жгутом, попросил сжать кулак. Катя скривилась, но сделала, как ее попросили.

– Ненавижу уколы, – сказала она, зажмурившись.

– Готово, – сказал фельдшер. – Можете расслабить руку.

Катя с удивлением распахнула глаза, она почти ничего не почувствовала. Это что, какие-то новые способы делать укол?

– Мы поедем в больницу, – сказала Юля, – по дороге позвоним вашему мужу. В медицинской карточке он указан как контакт для связи в экстренных случаях. Вы знаете, кто он и где сейчас находится?

– Может, не надо? – спросила Катя.

– Судя по истории болезни, ваш муж ухаживает за вами уже почти двадцать лет, наверняка он уже не первый раз сталкивается с чем-то подобным. В любом случае, нам нужен кто-то из ваших родственников, чтобы обсудить некоторые вопросы ухода. Ну вы сами понимаете почему.

– Потому что завтра я все забуду?

Юля кивнула.

– Хорошо, – сказала Катя и тут же добавила шепотом: – Я его боюсь.

– Боитесь мужа? Почему? – спросила фельдшерица.

– Я первый раз его увидела сегодня, – сказала Катя. – И мне кажется, что я никогда бы за него не вышла. Он не похож на того, кто мне нравился в пятнадцать.

– Ах, понимаю вас, – сказала Юля и улыбнулась так, что даже через маску было видно. – Мой муж тоже не похож на принца из моих грез в пятнадцать лет, но по своему опыту могу сказать, что я в пятнадцать лет думала совсем не о том. Мне нужен был какой-то крутой парень на мотоцикле, но, как показала практика, такие парни сматываются еще скорее, чем дослушают ваш рассказ о том, как утром вы сходили в туалет с тестом на беременность. Оказалось, лучший выбор среди мужчин – это домоседы, книжные черви, семьянины до мозга костей, которым чужды скорость и копоть от выхлопов. По крайней мере, я теперь считаю именно так. Но я ни в коем случае не говорю, что вы не правы. Но иногда так бывает, что мы выходим не за тех, о ком мечтали в подростковом возрасте.

– Мне кажется, он вампир, который высосал мою молодость, – сказала Катя и очень медленно моргнула.

Юля покачала головой.

– Ах, этот вампир. К сожалению, в вашем случае вампир вовсе не человек, и его нельзя проткнуть осиновым колом, чтобы он вернул вам молодость.

Катя моргнула. Еще медленнее.

– Знаете, – сказала Юля, – вы сомневаетесь в вашем муже, а ведь он очень заботливый, судя по медицинской карте. Вот, посмотрите сами, – она снова взяла прибор ТСД, который подносила к Катиному браслету. Прибор был таким же прямоугольным, как и те штуки, которыми пользовались все в этом времени, только у ТСД был чехол, который Кате напоминал панцирь дикобраза, состоящий из пластин. Такая штука выглядела очень надежно, и Катя даже подумала: вот бы таким ударить по голове тех парней, что на нее напали, они бы быстро вернули ей дневник.

Юля провела по ТСД пальцем, а затем повернула его к Кате. Катя увидела черные буквы на белом экране.

– Что тут написано? – спросила она полусонным голосом.

– Ах да, простите, наверное, успокоительное подействовало. В вашей карте очень много отметок от врачей, и часто это не вызовы скорой помощи, а именно явки в больницу, и везде ваш муж числится сопровождающим. Тут написано, что у вас была травма после падения и в процессе лечения вы долго не могли ходить, за вами ухаживал муж.

– А может, он сам меня толкнул и я из-за него упала? – спросила Катя, медленно моргнув.

– Если бы он вас не любил, – сказала Юля, – не думаю, что женился бы на вас, тем более с вашей амнезией необходимо каждый год проходить долгий период стационарного обследования, и ваш муж, судя по записям, всегда находится рядом с вами, ухаживает за вами, каждое утро помогает вам осознать, кто вы и где вы. Знаете, не каждому человеку дано такое терпение, как вашему мужу.

Эти слова долетали до Кати уже издалека.

– А в какую вы больницу поедете? – спросила Ника у Юли, когда фельдшер ушел за носилками.

– В сто седьмую.

– Можно я навещу бабуш… то есть, ну, Катю. Она попросила меня кое-что поискать.

– По поводу этого… Давай на секунду отойдем.

Девушка отвела подростков в сторону и что-то им сказала. Катя не слышала, что именно. Ника помрачнела после разговора, но согласно кивнула. Видно было, что разговор шел о чем-то неприятном, но все понимали, что это неизбежно. Оставалось только гадать, что они обсуждали.

Катя еще раз моргнула, но открыла глаза уже в больнице.

16

Катя обнаружила себя лежащей на кушетке в коридоре, стены были до середины окрашены зеленым, штукатурка отваливалась огромными кусками, на потолке были темные пятна, с которых капала вода. По углам гнездились косиножки и пауки.

Катя не могла пошевелиться. Она подняла голову и увидела, что руки и ноги были стянуты ремнями.

Раздался звук шагов. Кто-то шел к Кате.

Она попыталась высвободиться, но ремни крепко держали.

Из темноты выплыло лицо. Это был парень в черных очках, которого, кажется, звали Кот. Он улыбался и жевал зубочистку. Зубочистка была черная.

Откуда-то сверху раздался голос:

– Посмотри на эту старуху, Кот, теперь она никуда не убежит.

– Да-а-а-а, – протянул парень и двинулся к Кате. – Ну что, манда старая? Ты готова к процедурам? Сейчас будем восстанавливать память.

Катя закричала. Кот схватил ее одной рукой за нижнюю челюсть, а вторую руку засунул в горло. Катя билась на кушетке и мычала. Она чувствовала, как ее рот заполняется чем-то твердым, как что-то проталкивается к горлу, проникает в нос, подбирается к мозгу.

Кот улыбался.

– Нет, что-то не получается, видимо, надо попробовать другой способ.

Он вытащил руку из ее горла с влажным шлепком, будто кто-то запустил помидор в стену. Катя закричала:

– Отстаньте от меня! Не надо!

– Почему не надо? Еще как надо. Твой папа просил тебе помочь. Вот я и стараюсь.

Он потянул кожу на подбородке вверх и стянул свое лицо, как маску. Под маской скрывался Катин муж. Он держал лицо Кота перед собой.

– Ну что? Коллега, какие идеи? – спросил Катин муж.

– Может, через задний проход? – сказало лицо Кота, все еще жуя зубочистку.

– Это вариант, – Катин муж посмотрел ей между ног.

Они засмеялись. Смех эхом разлетелся по больнице. Где-то далеко в палатах раздались стоны боли и натужный вой.

– Через задницу далековато получается, я еще не отрастил такую руку, – сказал Катин муж.

– Ну, тогда по старинке, да? – сказало лицо.

– Давай.

– С наркозом?

– Говорят, от наркоза ухудшается память.

Они снова засмеялись.

– Нет, память надо беречь. Значит, без наркоза.

Муж одной рукой достал из кармана ножовку по металлу, держа лицо Кота в другой руке. Он приложил холодное полотно ножовки ко лбу Кати и начал остервенело пилить ее череп.

Катя завизжала.

И проснулась.

Она подпрыгнула на кровати и чуть не уронила стоящую рядом подставку с капельницей.

Медсестра тут же бросилась к Кате.

– Все хорошо, все хорошо, это просто сон, – сказала медсестра.

Катя оглядывалась по сторонам.

Страшный коридор пропал. Вместо него появилось чистое светлое помещение, слева и справа от потолка до пола были натянуты шторы, которые отделяли Катю от остальных пациентов.

Катя вцепилась в руку медсестры.

– Где я? – спросила она.

– Вы в сто семидесятой больнице, под наблюдением, – голос медсестры был нежным, как у мамы. – Ваши анализы в порядке, сердце в норме. Вы в безопасности. Говорят, на вас напали, но в больнице вам ничего не грозит, у нас хорошая охрана, и вход в отделение только по пропускам для родственников.

Медсестра погладила Катю по руке и улыбнулась.

В голове гудело. Катя до сих пор слышала отголоски сна. И мерзкий голос Кота:

Старая манда!

От этого голоса бросало в дрожь.

Катя разжала пальцы и отпустила руку медсестры. Если медсестре и было больно, то она не подала виду и продолжала улыбаться. Она поправила одеяло на груди Кати и сказала:

– Расслабьтесь и поспите, скоро ваш муж приедет.

Катя напряглась и чуть приподнялась в кровати.

– Вы сообщили ему, где я?

– Да, он был указан в вашем медрегистраторе единственным контактом для связи. Знаете, очень приятный мужчина, и очень заботливый, он очень переживает за вас, все спрашивал, как вы, не пострадали ли. Мне пришлось его успокаивать. Он очень за вас переживает. Так что вам очень повезло с ним.

– Но с чего вы взяли? – спросила тихо Катя.

– Просто обычно пациенты с… ну… Вы знаете, что с вами?

Катя кивнула.

– Я теряю память.

– Обычно пациенты с такими нарушениями находятся под постоянным наблюдением в специальных заведениях.

– В психушках? – спросила Катя испуганно. Она на секунду представила, как проснется завтра в смирительной рубашке и в комнате с обшарпанными стенами, где на еще шести кроватях лежат люди, которые не вполне понимают, кто они и где находятся, так же как и она. И от этой мысли ей стало страшно.

– Нет, конечно, не в психушках. Это больницы для людей с нарушениями, там специальный уход, хорошие и внимательные врачи, но все равно – это не дом, там нет домашнего уюта. Так что я считаю, вам повезло: вы живете дома и у вас есть заботливый муж, который каждое утро вас встречает. И это счастье, когда муж заботится о жене на протяжении всей жизни.

Медсестра говорила с ней, как с маленькой девочкой, которая понятия не имеет, что значит быть замужем, впрочем, так оно и было. Катя не представляла, что значит быть замужем, но при этом она думала, что заботиться друг о друге всю жизнь – это нормально. Неужели не для всех людей?

Она вспомнила Надю, ее родители развелись, когда она пошла в седьмой класс. Тогда Надя рассказывала, что родители постоянно ссорились, доходило даже до того, что они начинали бить посуду и делить имущество прямо при ней.

– Не всем так повезло, – продолжала медсестра, – есть люди одинокие с такими же проблемами, как у вас. У них не осталось вообще никого. Я видела многих пациентов. Поверьте мне, это очень печальное зрелище.

А потом на руке медсестры пискнули часы очень странного вида, она посмотрела на загоревшийся экран и сказала:

– Мне нужно идти. Если вам что-то надо, просто нажмите кнопку вот тут.

Она показала красный кругляш, встроенный в спинку кровати слева.

– Хорошо, – сказала Катя.

Катя откинулась на упругие подушки и уставилась в потолок. В палате было тихо. Кто-то шептался за шторкой, но слов было не разобрать. Где-то гудели приборы, что-то мерно пикало – ненапрягающий размеренный звук.

Катины веки сомкнулись под собственной тяжестью.

Но тут она вспомнила говорящее лицо в руках мужчины из сна.

Мужа!

Он сейчас стоит у кровати и смотрит на тебя, а это мерзкое лицо в его руках жует зубочистку.

Катя открыла глаза и посмотрела на изножье кровати. Там никого не было. Напротив стояла пустая кровать с монитором и тумбочкой, огороженная с двух сторон бежевыми шторами.

Катя снова откинулась. Но расслабиться никак не могла. Она все думала и думала.

Почему у того бандита странное имя Кот? Потому что он такой с виду добрый и пушистый, а как что – так цапнет, мало не покажется?

Хорошо, что Ника с друзьями вмешалась. Если бы не они, то Кот затащил бы ее в машину, а если бы она сопротивлялась, то, может, даже сломал бы ей руки, чтобы она не упиралась. Однажды Катя уже слышала подобную историю, как два мужика пытались сжечь обидевшего их собутыльника в котельной, но тот упирался, поэтому они отрубили ему руки. Она почему-то была уверена, что тем бандитам в тонированной машине ничего бы не стоило поступить так же. А потом они увезли бы ее в лес и изнасиловали.

И тут она поняла, что уже совсем не в том возрасте, когда кто-то захочет увезти в лес и изнасиловать. Сначала ей стало смешно, а потом она разрыдалась.

Возраст, о котором она мечтала долгими вечерами, лежа в своей постели в закрытой комнате, уже миновал. Катя помнила, как читала комиксы про Велеса, разглядывала картинки, на которых главный герой совокуплялся с большегрудыми ведьмами, рассматривала его член и думала о том, что когда-нибудь узнает, какой он внутри нее, настолько ли горячий, как говорила ее подруга Надя, которая уже как два года потеряла девственность.

Катя мечтала заняться сексом первый раз не то чтобы в романтической атмосфере, но как минимум в удобных условиях. Она очень боялась сделать что-то не так и была уверена, что у нее сразу не получится, поэтому она планировала провести целую ночь где-нибудь в уединенном месте. Она мечтала о том, чтобы мамина командировка совпала с папиной поездкой в санаторий, где он отдыхал каждую весну. Тогда Катя останется одна дома на целых три дня, и это будет идеальный вариант, чтобы попробовать что-то новое, что-то очень приятное, как рассказывали подруги и показывали в комиксах. Она думала о том, что когда-нибудь секс будет для нее не просто фантазией, а настоящим опытом.

Такой опыт у Кати, скорее всего, уже был. Вот только у нее ли? Скорее, у одной из ее копий, клонов, однодневок, которые сменяли друг друга каждый день, а использованные выбрасывались, как одноразовые пакеты для мусора. Это и была Катина жизнь. Все уходило в прошлое бесследно: удовольствие, секреты, счастье, поездки на природу, отпуск, университет, студенчество, выпускной, защита экзаменов, первая попойка с подругами, первый секс.

Ну хоть месячные я застала, подумала Катя и слабо улыбнулась.

Сомнительная привилегия.

Что получается: если бандиты пытались затолкать ее в машину и они вовсе не думали ее насиловать, то что им было нужно?

И тут ужасная догадка пришла Кате в голову. Мужчина, который называл себя ее мужем, ведь он звонил кому-то утром и говорил что-то о том, что ему нужна помощь. Уж не этим ли бандитам он звонил? А когда Катя сбежала, он позвонил им снова и попросил вернуть домой. Может, они что-то вроде личной охраны? Или это его не слишком хорошие друзья. Они не очень-то были вежливы с Катей. Неужели им позволялось так с ней обращаться?

Катя ужаснулась от этой мысли.

С кем же она жила в одном доме! И не издевается ли муж над ней по вечерам, зная, что завтра она все забудет?

Катя забралась поглубже под одеяло, чтобы защититься от несправедливого мира.

Вот бы сейчас папа был рядом. Он бы обязательно ей помог, он бы защитил ее, как делал всегда.

Если, конечно, папа жив.

Мысль о том, что она осталась одна в мире будущего, ее пугала. Каково это – остаться вообще без людей, которые связывали ее с детством – единственным, что было непоколебимо в ее жизни. Катя ощущала себя рыбой, выброшенной на берег из таких глубин, куда даже солнце не заглядывало. Здесь все было другое. Она никого не знала. Не было ничего, что действительно бы связало ее сейчас с той девочкой, какой она была еще вчера.

Конечно, был видеодневник, как последний оплот надежды. И Кате жизненно необходимо было его посмотреть.

Подходили медсестры, интересовались Катиным самочувствием, считывали прибором данные с устройства на ноге. Они широко улыбались и говорили с ней как с молодой девушкой. И это Кате очень нравилось. Она наконец-то чувствовала, что ее принимают за ту, кто она на самом деле.

Вскоре пришла полиция. Катю очень удивило, что теперь нет милиции. Еще одна непривычная деталь будущего. Они записали показания: как выглядели нападавшие, на какой машине они были, запомнила ли Катя номер. Потом прислонили к датчику на ноге ТСД и удовлетворились показаниями на экране. Полицейские сообщили, что не составит труда выяснить номер машины, потому что весь район утыкан камерами. Спросили, по ее мнению, что это за люди и почему они на нее напали. Она ответила, что не знает. Допрос велся в присутствии врача, который подтвердил, что у Кати амнезия, впрочем, полицейские из отчета с медрегистратора уже узнали об этом.

– Мы сделаем все от нас зависящее, – сказали они и ушли.

17

Катя спросила у врача, есть ли где-то поблизости интернет, но тот ответил, что сейчас ей нужно отдохнуть, слишком много потрясений было за утро. Медсестра дала таблетку, после которой навалилась сонливость. Катя закрыла глаза, а когда открыла, то чуть не подпрыгнула. У койки сидел мужчина, называющий себя ее мужем, от которого она сбежала утром, устроив поджог. Он читал книгу. Катя приподнялась на койке и отодвинулась от него подальше.

– Привет, Катя, – сказал мужчина, улыбнулся и закрыл книгу.

Он был в выглаженных рубашке и брюках, гладко выбрит, от него пахло парфюмом. Казалось, что он пришел на официальную встречу.

«Неужели это и правда мой муж, с которым я живу уже долгое время?» – подумала Катя.

Но все равно он был для нее чужаком. Она не могла воспринимать его как мужа, и она абсолютно точно не могла представить, чтобы вот такой человек ухаживал за ней двадцать лет, или сколько там они женаты, и ни разу не сорвался от злости и не запустил кружку в стену со словами: «Как ты меня уже достала, старая больная кошелка». Ну никак его образ не вязался с заботливым мужчиной.

– Как ты? – спросил он. – Как себя чувствуешь?

– Уже лучше, – сказала Катя, подтягивая одеяло повыше.

– Ну и утро у нас выдалось, – сказал мужчина. – Я понимаю, ты переживаешь, тебе страшно. Вон, приборы об этом говорят.

Он указал на плоский экран, закрепленный над кроватью Кати.

– С домом все хорошо, – сказал он. – Пожарные погасили огонь, пострадала только одна комната. Электричество уже включили. Хочу сразу сказать, что я на тебя не в обиде и не держу зла. Ведь я живу с тобой уже давно и многое повидал. Расслабься, я пришел не доказывать тебе что-то или убеждать тебя в том, что я твой муж и ты должна любить меня. Нет, я пришел, чтобы помочь тебе разобраться с тем, кто ты есть и как быть дальше. Только тебе решать, что с этим делать. Я дам тебе информацию, а ты уже скажешь, как тебе будет удобно. Хочешь домой – поедем домой, хочешь остаться тут – останешься тут. Без проблем. Можем тебе снять самую лучшую одиночную палату, я привезу тебе все твои дневники.

– А сколько их? – спросила Катя.

Она сама не ожидала, что заговорит. Но, кажется, она убедилась в том, что он не собирался нападать на нее и высасывать остатки молодости. Это был глупый страх. И сейчас, в больнице, Катя чувствовала себя в безопасности.

– Около тридцати тетрадей, – ответил мужчина.

Катя округлила глаза:

– Как много!

– Да, много. Там твоя жизнь. И она очень насыщенная, поверь мне.

– Жаль, я ничего не помню, – сказала Катя.

– Да, очень жаль. И мне тоже. Ты не представляешь даже, сколько у нас всего было. Сколько интересных и чудесных дней. И каждому я благодарен, и каждый я храню в сердце. И я очень сожалею, что амнезия нас разделяет таким нечестным и варварским способом, что я не могу обсудить с тобой эти воспоминания. Я могу лишь тебе рассказывать об этом. Но, как показала практика, для тебя это не более чем выдумки. Просто слова. И мне очень грустно от этого. Но я все равно тебя очень люблю. И я до сих пор верю, что когда-нибудь твоя память восстановится. Я молю об этом каждый вечер.

Он снял очки, ладонью вытер слезу, надел очки обратно и улыбнулся.

«Он что, плачет? – подумала Катя. – Неужели настолько сентиментален?»

– У нас есть дети? – спросила она.

Мужчина помотал головой.

– Мы говорили об этом много раз, – сказал он. – Даже чересчур много. Но мы оба пришли к выводу, что это… в нашей ситуации… ну, не лучшая идея.

Он больше не улыбался, поджал губы и смотрел куда-то в пол. Кажется, эта тема была для него очень тяжелой. Или он лишь делал вид, что это так. Катя же ничего не чувствовала. Это был просто факт о какой-то фантомной жизни, о человеке из другой вселенной. Все, что чувствовала Катя после сегодняшнего дня, – это безграничное тотальное одиночество. Безысходность. Тоску от того, что жизнь приближается к концу. Уже сегодня ночью Катя исчезнет. Вместо нее придет другая. С другими мыслями, настроением, самочувствием, но тоже испуганная и одинокая.

Катя вдруг ужаснулась, что такое происходит с ней каждый день в течение многих лет.

– Можно спросить? – сказала она осторожно.

– Да, конечно, можешь спрашивать все, что угодно, – ответил он, стараясь говорить излишне мягко.

– А я каждый день вот так… реагирую?

– Нет, – сказал он. – Сегодня все пошло наперекосяк. Я должен был встать пораньше и все приготовить, чтобы ты не испугалась. Я обычно включаю тебе телевизор, настраиваю дневник на самое начало и оставляю записку, что-то вроде «посмотри меня». Ну и дальше жду, а видеодневник делает свое дело. Это самый лучший выход, как показали годы совместной жизни. Обычно все проходит спокойно. Но сегодня прям… Ну в общем, сегодня был плохой день. И тебе сегодня очень сильно досталось.

Катя задумалась. Значит, возможно, сегодня просто неудачный день. Хотя как она может ему верить? Он же не ее отец.

– Те люди, которые на меня напали, это вы их наняли? – спросила Катя.

– Что? Нет конечно! Я когда узнал об этом, у меня чуть приступ не случился. Это какие-то подонки, наверняка подростки, – сказал он, а потом взглянул на Катю с подозрением: – А с чего ты взяла, что это я их нанял?

– Я слышала, как вы утром звонили кому-то и говорили быть рядом, – Катя скрестила руки на груди, а сама думала, сколько времени понадобится охране или санитарам добежать до палаты, если она нажмет на кнопку на спинке кровати.

Мужчина — муж! этой мой муж? серьезно? — смотрел на нее с напряжением. Казалось, его лицо сейчас вспыхнет. Через несколько секунд он расслабился, морщины на лбу разгладились, и он мягко сказал:

– Катя, я звонил знакомому врачу, который помогает мне с твоим восстановлением, я попросил его мне помочь, потому что иногда я теряюсь и не знаю, что делать в такие дни, когда все идет не так, как надо. Лучший способ – привлечь к этому делу врачей, ведь врачам всегда доверяют больше, чем непонятным старикам.

Он широко улыбнулся.

– Тогда кто же эти бандиты? – спросила Катя.

– Я не знаю их, но мы их обязательно найдем. На самом деле, мы живем в богатом районе, и у нас иногда бывают случаи нападений и грабежа. Может быть, они увидели тебя случайно, проезжая мимо, и что-то взбрело им в голову. Я не знаю. Даже не представляю, кто они и чего хотели. Но я постараюсь больше не допустить, чтобы тебя кто-то обидел. Я буду более внимательным. И мы придумаем, как еще больше обезопасить тебя от неожиданных инцидентов. Может быть, мы будем жить в отдельных комнатах. У тебя есть своя студия, где ты рисуешь и занимаешься фотографиями. Точнее, раньше рисовала и занималась фото. Может быть, ты снова захочешь этим заняться. Будем жить в разных комнатах, чтобы мне тебя не пугать по утрам.

Катя кивнула.

– Могу я посмотреть видеодневник? – спросила она.

– Да, конечно, только… я ничего не взял с собой, на чем можно было бы его посмотреть. Когда мне позвонили из больницы, я так разволновался, что сразу приехал и даже не подумал, что ты захочешь посмотреть дневник. Но когда ты будешь дома, я обязательно тебе его включу.

Катя кивнула. Ее немного пугало, что нужно ехать домой к этому человеку. Все же что-то странное было в нем. Почему-то, несмотря на его внешний вид, дорогую одежду, ухоженные ногти, лицо, несмотря на его улыбку, ровные белые зубы и идеальную внешность, Катя чувствовала в нем что-то чужое, что-то тревожное, что-то неописуемое, нелогичное, на уровне предчувствий и домыслов.

Возможно, она так чувствовала, потому что проснулась с ним в одной постели. Он как будто вторгся в ее пространство без разрешения. А ведь он мог ей воспользоваться, и она никогда об этом не вспомнит.

Она попыталась подумать о нем как о своем муже, и из этого ничего не вышло. Он казался ей стариком, чужим человеком, в какой-то степени неприятным.

Если он мне не нравится сейчас, он не понравится мне и завтра и послезавтра и, скорее всего, не нравился мне и раньше.

С другой стороны, к Кате он не подходил, руками не трогал, ни к чему не принуждал и в целом держался на дистанции, будто он понимал, что ей нужно.

Или же будто она сама ему была неприятна?

– Знаешь, – сказал он, – я очень люблю пересматривать твой видеодневник. Иногда мы это делаем вместе. И самый мой любимый момент – когда ты рассказываешь, как мы познакомились. Это был очень ужасный день, – тут он засмеялся. И Катя вздрогнула.

– Не в том смысле, что знакомство было ужасное, а в том, что для меня этот день был ужасным. Чуть ли не фатальным. Я тогда переехал в Таиланд на полгода. Очень хотелось пожить в теплой стране. У меня было три бизнеса плюс доход с акций и облигаций, майнинг фермы, биткоины, эфиры – в общем, я не бедствовал. Путешествовал, отдыхал. Я всегда любил укромные уголки, Шри-Ланку, Исландию, Камчатку. Однажды я посмотрел фильм с Леонардо ДиКаприо, «Остров» вроде бы. Мне так захотелось пожить в таком месте. Я собрался и свалил на один из островов в Таиланде. Думал, там ни интернета, ни связи, но оказалось, что сотовый ловит даже в открытом море. Я снял бунгало и жил там пару месяцев. И вот однажды пришел на пляж полежать, позагорать, почитать, искупаться и охладиться. Я заплыл далеко от берега, и внезапно ногу скрутила судорога. Ох, я тогда так перепугался, просто невероятно. У меня вся жизнь перед глазами промелькнула. И знаешь, самое глупое, о чем я тогда подумал: что будет с моим макбуком на пляже, когда я утону? Кто его заберет? Смогут ли они получить доступ к моим фотографиям и моим счетам? Такие у меня были мысли. Я не кричал – так старался грести, что мне было не до крика. Я хлебнул воды, отвратительно мерзкой и соленой, и думал, что теперь уже все… Но вдруг кто-то схватил меня и потянул к берегу. Я даже не понял сначала, кто это был. Думал, какой-то парень увидел, как я барахтаюсь, и приплыл на помощь. Я наглотался воды и потерял сознание. Когда очнулся, то проблевался. Вода на вкус была мерзкой. Внутри потом все болело и резало от соли. Я немного отошел и увидел спасителя, точнее спасительницу. Это была самая прекрасная девушка на свете. Это была ты. И меня это очень удивило. Ты спросила меня: «Живой?» Спросила по-русски, и это удивило меня еще больше. Я даже ответить не смог. Как сейчас помню, – он уставился куда-то в потолок, мечтательно улыбаясь. – Ты была в желтом купальнике и в панамке, с золотым загаром, на лице веснушки, волосы выгоревшие, выглядела как белая женщина, которая осталась на необитаемом острове, построила хижину и жила там несколько лет.

Видимо, ты подумала, что я тебя не понимаю, поэтому спросила меня на английском, но я все равно молчал. Подошли зеваки, спрашивали, вызвать ли скорую, кто-то дал мне полотенце, а я просто сидел на песке и смотрел на тебя снизу вверх, не в силах отвести взгляд. Мне казалось, что ты ангел, который спустился с небес и спас меня. Я так и спросил: «Ты ангел?» А ты засмеялась. Я тоже смеялся. Только что я думал, что утону и мой труп будут обгладывать тайские рыбы, и вот я уже сижу рядом с ангелом во плоти. И мне не пришлось даже для этого умирать.

Это не была любовь с первого взгляда или что-то такое, просто ты меня спасла, и я был очень тебе благодарен. Но ты исчезла так же неожиданно, как и появилась. Вокруг толпились люди, и в какой-то момент я понял, что тебя нет. Я очень расстроился. И на следующий день снова был на том пляже, но больше не купался. Надо же, вот так приехать в Таиланд и бояться заходить в воду. Это все равно что войти в хранилище золотого запаса Англии и взять только мятый доллар. Я сидел в баре весь день. Ждал тебя. Я не мог работать, не мог читать, только разглядывал людей, искал среди них тебя. Я приходил на этот пляж несколько дней. Приходил, заказывал фруктовые шейки, коктейли, закуски из креветок, делал вид, что работаю.

Через три дня ты наконец пришла. Все в том же желтом купальнике. В той же панамке. Такая же прекрасная, как в тот день, когда вытащила меня из моря.

Я очень волновался. Понимаешь, я был скромным, но мне очень хотелось с тобой познакомиться и поблагодарить тебя. Я представлял, как подхожу к тебе и предлагаю тебе все что угодно за то, что ты меня спасла, как ты обрадуешься, как будешь просить что-то дорогое, может быть поездку на лайнере или неделю в номере отеля «Хайят» с тарифом «все включено». Я был готов ко всему. Но ты удивила меня.

Я подошел и сказал: «Привет». Ты удивленно посмотрела на меня, будто первый раз видела, и неохотно сказала: «Привет». Я поблагодарил тебя за то, что ты спасла меня, но ты вдруг захихикала. «Это что, подкат такой?» Спросила ты. Я говорю: «Нет-нет, ведь вы спасли меня, когда я чуть не утонул, поэтому я хочу вас отблагодарить». А ты сказала: «Извините, но вы меня с кем-то путаете, я только что приехала и никак не могла вас спасти».

Я был ошарашен и растерян. Думал, что ты шутишь надо мной. Но зачем? Мне казалось, ты добрая и отзывчивая, как ангел. Но почему ты не приняла благодарность? Почему нельзя было сказать: да, пожалуйста, всегда рада. Зачем строить комедию: это не я, вы меня с кем-то путаете.

Я извинился и ушел. Сидел в баре и думал, что же я сделал не так. Может, как-то тебя обидел. Через несколько минут я снова подошел.

«Здравствуйте, снова я. Понимаю, что отвлекаю вас и надоедаю, но все же, несмотря на то, что вы не признаете, что помогли мне, разрешите, я вам сделаю презент, пусть это будет безосновательная благодарность, скажем, просто вы мне понравились. Просите у меня что угодно, и я обещаю, что ничего не попрошу взамен. Ведь уже получил то, что нужно, – жизнь, которая мне очень дорога».

Ты долго пыталась от меня отвязаться, но я был непреклонен. Я сказал: «Если вам ничего не надо, то пусть это будет что-то незначительное, но я чувствую перед вами долг».

И тогда ты попросила арбузный шейк с фруктами.

Я принес тебе самый дорогой шейк, какой смог сделать бармен. Ты спросила, не подмешал ли я чего. Я сказал, что подсыпал немного благодарности, а ты сказала: «Надеюсь, в виде кокаина», и мы рассмеялись.

Мы просидели на пляже несколько часов, скрываясь от солнца под большими зонтами. Но потом ты ушла и запретила мне тебя провожать.

Ты мне очень понравилась. В тебе была какая-то детскость, такая неописуемая легкость, ты все время смеялась, улыбалась, активно жестикулировала. Я никогда не встречал такую яркую девушку. Надо же, думал я, ты как взрослый ребенок, светлая, открытая, наивная. И мне самому захотелось впасть в детство, снова играть на приставке, бегать с пацанами по гаражам и кидаться палками, дурить, играть в футбол, шутить и травить анекдоты про Штирлица. Хотелось спрятать ноут и не подходить к нему как минимум полгода.

На следующий день ты даже не вспомнила меня. Я подошел к тебе с арбузным коктейлем, а ты сделала вид, что впервые меня видишь и вообще только что приехала. Тогда я понял, что что-то не так. Не похоже было, что ты шутишь. Ты была так приветлива за вечер до этого, когда мы разговорились, но тут снова вдруг стала отстраненная. И мне захотелось выяснить, что же с тобой не так. Почему ты так делаешь?

Я выяснил. Не сразу. Меня это шокировало, честно говоря. Очень. Но и в то же время мне стало жаль тебя. Ты ведешь себя как ребенок, потому что, по сути, ты и есть ребенок. Тебе по-прежнему пятнадцать лет… И будет пятнадцать, пока не вернется память. Кого-то могло бы это оттолкнуть, но не меня. Ты мне очень понравилась, очень. Я влюбился в тебя и с каждым днем влюблялся все больше.

Я познакомился с твоим отцом, и мы даже подружились, что вообще было неожиданностью для нас обоих. У нас были общие интересы, бизнес, рыбалка, путешествия, хороший коньяк. Я узнал твою историю и после стал помогать. В какой-то момент даже принял участие в твоей адаптации. С тех пор мы с тобой вместе. И я не жалею ни о чем. Для меня годы, проведенные с тобой, – лучшие.

Катя не знала, что сказать. Для нее это была просто сказка, рассказанная на ночь. И совсем не про нее.

Мужчина молчал, возможно ожидал от нее ответа или какой-то реакции. А Катя углубилась в мысли. Рассказ об их знакомстве, конечно, занимательный, хотя во многом непонятный (что это вообще за макбук и блинкоины?). Может быть, кому-то история покажется романтичной, но вот Катю смутила пара моментов, например: она что, реально могла сказать о том, что хочет какой-то там непонятный шейк с кокаином? И насколько Катя знала своего отца, он не любил коньяк, он вообще не пил, а рыбалку ненавидел. Неужели с тех пор, как она себя помнила, они настолько изменились, что Катя стала шутить про наркотики, а папа стал пить коньяк с мужиками, сидя на краю проруби и рассказывая байки?

Не успела Катя прийти к какому-то определенному выводу, как появилась медсестра, сказала, что пришла девочка Ника.

– Хотите принять ее?

Катя быстро закивала:

– Да-да-да-да, конечно!

– Ника? Что за Ника? – спросил муж, когда медсестра ушла.

– Она с друзьями спасла меня от тех бандитов, – сказала Катя. – Ника вызвала скорую.

– И что ей нужно? – спросил муж.

– Я попросила ее найти кое-какую информацию, – сказала Катя.

– Информацию? Катя, если тебе что-то нужно, ты можешь обратиться ко мне, я могу тебе предоставить все что угодно. Я знаю всю твою жизнь, ты можешь мне доверять. Что ты хотела узнать? О чем ты ее попросила?

– Узнать, где мой папа, – сказала Катя.

Мужчина вздохнул и принял такой вид, будто его заставляли снова глотать отвратительное лекарство.

– Да, я понимаю. Можно было не спрашивать. Ты обычно первым делом спрашиваешь, где папа. Что ж. Я… Мне очень жаль, но… Тебе лучше сейчас не говорить с этой девочкой о своем отце.

– Почему?

– Потому что тебе нельзя волноваться.

Писк аппаратов изменился.

– А что с моим папой? – спросила Катя.

– Я тебе расскажу. Как пожелаешь, но только я боюсь, что тебе станет плохо. Я очень переживаю за тебя, понимаешь? Я ведь тебя люблю. И знаю, какую информацию тебе сейчас можно рассказать, а какую не стоит. Может быть, ты отошлешь эту девочку назад? Пусть завтра приходит. А сегодня я сам тебе все расскажу.

– Почему я не могу узнать у нее? – спросила Катя недовольно.

– Потому что она не может знать всей правды. Катя, ты должна понять одну вещь: сейчас люди получают информацию через интернет. Но правды там мало. Ее так мало в сравнении с ложью. Сеть заполонили фейковые новости, какие-то тик-токи, инстаграмы. Все это сложно для понимания, если ты никогда не пользовалась этим. Но интернет – это не газета и не библиотека. Это больше похоже на базар. Каждый пытается тебе что-то втюхать. Но товар может быть гнилой. Потому что им главное получить деньги, выдать то, что у них есть, за то, что тебе нужно. Ты можешь только хуже себе сделать, если будешь слушать первого попавшегося человека. Понимаешь, ведь люди видят, какая ты уязвимая, они чувствуют наживу. Они знают, что ты не можешь постоять за себя, что тебя можно обманывать изо дня в день. Именно поэтому я так отношусь к твоим неожиданным знакомствам, я стараюсь не подпускать к тебе всяких пройдох.

– Но она не первая встречная, – сказала Катя. – Она спасла меня от тех бандитов.

– И что? Ты готова теперь ей довериться? А кто сказал, что это не она их наняла? Откуда ты знаешь, кто она?

Муж вдруг повысил голос и выпрямился на стуле, будто хотел вскочить. Катя перепугалась и натянула одеяло до носа. Приборы громко запищали.

Тут вошла Ника.

– Здравствуйте, – сказала она мужчине. Тот бросил на нее мимолетный взгляд и откинулся в кресле, провел рукой по лысой голове, будто хотел поправить волосы. Нервный жест. Он взял в руки книгу, сделал вид, что читает текст на обложке, но периодически поглядывал то на Катю, то на Нику.

– Здравствуйте, – сказала Ника Кате.

– Пожалуйста, обращайся ко мне на «ты», – сказала Катя, с опаской поглядывая на мужа. – Я ведь младше тебя.

Ника заметила напряжение, повисшее в палате.

– Я не вовремя? – спросила она.

– Нет-нет, все нормально, проходи, – поспешила ответить Катя. – Я тебя ждала.

Мужчина показательно громко вздохнул. Катя взмолилась, чтобы он захотел в туалет или в столовую, выпить чаю, хоть куда, но чтобы ушел. Но он уходить не собирался.

Ника присела на кресло с правой стороны от кровати. Катя почувствовала облегчение. Ей нужна была поддержка Ники, ведь они были ровесницами. Кате хотелось довериться Нике, а не этому мужчине. Она ведь даже не знала, как его зовут!

18

– Как ты? – спросила Ника.

– Лучше, чем утром, – ответила Катя.

– И я надеюсь, что это так и останется, – вставил муж свое слово. – Вы ведь не собираетесь ухудшить ее и без того тяжелое состояние, девушка?

Он смотрел на Нику исподлобья, руки вцепились в подлокотники кресла. Катя не понимала, почему он себе позволяет такое, почему он внезапно посчитал себя ее хозяином. Ей захотелось прогнать его. Может, даже хорошо, что она от него сбежала утром и спалила половину дома к чертям собачьим.

– Я всего лишь хочу помочь, – сказала Ника и посмотрела на мужа Кати настороженно.

– И чем вы можете ей помочь? – спросил тот с вызовом.

Катя не выдержала.

– А почему вы вдруг решили, что вы знаете, что мне нужно?! – воскликнула она.

Он посмотрел на нее удивленно и как будто бы с пренебрежением, как на маленькую девочку, доказывающую дровосеку, что она сильнее его.

– Потому что, – медленно сказал он, – Я живу с тобой уже двадцать лет. А она, – он ткнул пальцем в Нику. – Она ничего не может знать из того, чего не знал бы я. Это я присутствовал в твоей жизни на протяжении последних двадцати пяти лет. А ты собираешься слушать какую-то малявку, которая понятия не имеет, кто ты. Ее даже не было на свете, когда мы стали жить вместе, она только этим утром впервые тебя увидела! Она может все испортить. Расстроить тебя. Это ведь мне за тобой потом ухаживать, это мне просыпаться по утрам и готовить тебя к адаптации, а не ей, этой…

Он замолчал, надувшись как жаба. Лицо его покраснело.

– Может, мне в другой раз зайти? – спросила Ника, робко вставая с кресла.

– Нет, останься, – взмолилась Катя, а потом повернулась к мужу. – Вы вот все это говорите, что вы меня знаете и все такое, но я вас не знаю. Я вас увидела первый раз сегодня утром, и вы вдруг начали меня убеждать в том, что все хорошо, хотя ничего хорошего во всем этом нет. Я перепугалась и сбежала.

– И спалила полдома! – возмутился он.

– Так вам и надо! – внезапно закричала Катя. – Вы меня напугали! Бегаете вокруг меня, что-то мне впариваете, рассказываете сказки про женитьбу, про ваш дурацкий остров. Но откуда мне знать, что все это правда? Вы мне документы со свадьбы не показывали, фотографии тоже. Я вас не помню. Я вас не знаю. Я даже не знаю, как вас зовут!

Он вскочил, откинул одеяло с Катиных ног. Она подтянула их под себя, решив, что он сейчас сдернет ее с кровати, бросит на пол и начнет топтать ее прямо на глазах Ники. Ника отошла назад, запнулась за что-то и чуть на упала на шторину, которая закрывала их от соседнего пациента. Она с ужасом смотрела на происходящее.

Якобы муж прислонил часы в виде черного стеклянного прямоугольника к браслету на ноге Кати. Зажегся экран. Муж-не-муж подскочил к Кате и ткнул часы ей в лицо.

– Смотри! Смотри что тут написано!

Но Катя смотрела ему в глаза.

– Я не буду смотреть, мне насрать!

– Тут написано, что я твой муж, вот что тут написано! Дата свадьбы, место свадьбы, номер документа, подтверждающего брак, – он кричал и тряс рукой, как паркинсонщик. – Хочешь, я покажу тебе документы на дом? ИНН, Страховое свидетельство? Что тебе еще показать? Да ты мою фамилию носишь! Посмотри на экран у тебя над головой! Там написана моя фамилия напротив твоего имени. Понимаешь?

Тут появилась медсестра.

– Уважаемый, – она сказала это так строго, что мужчина вздрогнул и скукожился, будто ожидал, что сейчас его ударят по шее.

Он обернулся.

– Если я еще раз услышу, что вы повысили голос, – сказала медсестра, – охрана выведет вас из больницы тут же.

Муж Кати принял вид затравленного щенка, сел в кресло и ссутулился.

– Простите, я… Простите, я буду молчать.

Медсестра посмотрела на Катю, потом на Нику. Они переглянулись. Во взгляде медсестры было сострадание. Она как бы мимолетно зыркнула на мужчину, спрашивая, не достает ли он их.

– Я прошу прощения, я очень сожалею, – сказал он и снова протер очки, – прости, Катя, пожалуйста. Я че-то весь разнервничался из-за пожара, из-за твоего побега, мне надо принять успокоительное. Я прямо чувствую, что сейчас в обморок упаду. Впредь я больше себе не позволю такого. Видимо, я настолько привык о тебе заботиться, что уже переступил черту и как будто охраняю тебя как цепной пес, цепь совсем мне мозги передавила. Я уже и не чувствую, когда перехожу границы.

Все это он говорил, смотря на худые и постаревшие ноги Кати.

Катя накинула на них одеяло. Ей было жутко, что он извиняется перед ногами.

Медсестра спросила:

– Все хорошо?

Она явно намекала на то, что может распорядиться охране выставить мужчину вон.

Но тот встал и сказал:

– Я оставлю вас наедине. Я был неправ. – Он обратился к Нике: – И вы меня простите. Я не буду вам мешать. Я в коридоре. Катя, если ты захочешь меня видеть, то позвони. У тебя на браслете есть кнопка для связи со мной. Ну или скажи медсестре.

Он вышел.

Катя выдохнула. Ника села обратно в кресло и шепотом спросила:

– Это ваш муж?

– Давай на «ты», пожалуйста, – так же тихо сказала Катя.

– Ой, прости.

– Он говорит, что он мой муж, но он мне не нравится.

– Мне тоже, – сказала Ника, и они обе улыбнулись. Только Ника приободряюще, а Катя с благодарностью.

Медсестра сказала, что они могут тут пошушукаться, только тихонько, потому что за шторкой лежит девушка после операции, ей нужен покой.

– Какая добрая, – сказала Катя, когда медсестра ушла, – я как-то раз в больнице лежала после аппендицита, так у нас там такие медсестры были, толстые, злые, так больно уколы ставили, что сидеть потом невозможно было. Да что сидеть, лежать больно было.

– Представляю, – сказала Ника. – Мне мама рассказывала, что раньше больницы были ужасные, хоть и войны не было, а все равно как на фронте, палаты облезлые, с тараканами, душа не было. Хорошо, что сейчас все по-другому.

– Сейчас вообще все по-другому, – сказала Катя и сникла.

– Прости, пожалуйста, – сказала Ника. – Я не хотела тебя расстраивать.

– Нет, ты права. Так и есть. В любом случае, мне придется еще много слез пролить.

Они помолчали.

– Скажи, а ты узнала что-нибудь про моего папу?

19

– Да, я погуглила и нашла немного инфы. Папа у тебя, конечно, воздушный. Только странно, что очень мало про него можно найти, с учетом его крутости. Как будто кто-то дропнул всю инфу про него.

– Ника, я тебя не понимаю, – сказала Катя. – Ты такие слова странные говоришь.

– Ой, прости, в твое время, наверное, так не говорили. Я имела в виду, что очень мало информации про твоего папу. Но все же кое-что есть.

– Что ты узнала? Где он? С ним можно связаться? – в глазах Кати появились огоньки надежды.

– Катя, послушай. Ты уверена, что хочешь знать? Просто… Это тебя не очень обрадует, – Ника виновато посмотрела на Катю.

У Кати задрожали губы.

– Что такое? Папа… он что… Он умер?

Ника вздохнула.

– Я… Я не могу. Я просто не могу тебе такое рассказывать. Мне так жаль. Я не знаю просто, как можно тебе такое рассказать.

– Ну что там? Что такое? Ну скажи, – взмолилась Катя. – Мне и так плохо, пожалуйста, просто скажи.

– Да, мне очень жаль. Твой папа умер.

Катя смотрела на Нику несколько секунд пристальным взглядом, а потом отвела глаза в сторону.

– Что с ним произошло? – спросила Катя.

– Ну, вообще-то официальная версия, что он умер от сердечного приступа, но… я тут нашла одну статью. В общем, там не все так однозначно. Хочешь, я тебе прочитаю?

Катя кивнула.

Ника достала из кармана маленький прямоугольник. Она что-то нажала, и экран засветился, появилась фотография мужчины.

Он выглядел лет на сорок пять, хотя, судя по подписи, ему было за пятьдесят пять. Он улыбался. Вокруг шеи болтался распущенный галстук, две верхних пуговки рубашки были расстегнуты. Волосы почти полностью седые, но все еще пышные и немного кудрявые. Папа когда-то говорил, что в его семье мужчины вообще не лысеют, и они даже шутили, что это потому, что они не очень далеко ушли от пещерных людей.

Катя больше не могла сдержать слез. Ника обняла ее.

– Мне очень жаль, подруга, – сказала Ника.

Через несколько минут Катя взяла себя в руки и попросила прочитать статью.

07.04.2037, Александр Воронюк

Дочь предпринимателя наследует богатство,

о котором никогда не узнает

Этой весной в возрасте 86 лет скончался Михаил Витальевич Королев, сооснователь и главный идеолог компании iHeart (Infinity Heart), основатель Центра изучения мозга и развития нейротехнологий, фонда помощи пострадавшим от домашнего насилия, а также фонда помощи больным амнезией. Королев М. В. был известным человеком, предпринимателем, великим ученым и изобретателем.

Второго марта 2037 года в 23:41 в отделение скорой помощи города Екатеринбурга поступил звонок. Пожилой человек без сознания, у него судороги, пена изо рта, корчится от боли и кричит. Через четыре минуты машина скорой помощи была у ворот дома Королева М. В., который к этому моменту был уже в коме. Дочь Екатерина Михайловна утверждала, что отцу внезапно стало плохо, еще утром он себя чувствовал прекрасно, ходил на прогулку в лес, общался с партнерами по Zoom, участвовал в конференции, хотя его возраст и состояние счета в банке уже давно позволяли отойти от дел. После ужина его скрутила судорога. Муж Екатерины Михайловны оказал первую помощь, пока сама Екатерина вызывала скорую, но, к сожалению, спасти предпринимателя и главного изобретателя Екатеринбурга не удалось.

Во время вскрытия патологоанатом не обнаружил токсинов или каких-либо отравляющих веществ, хотя версия отравления разрабатывалась следствием. Напомню, что на Михаила Витальевича в прошлом неоднократно совершались покушения. Причастные к этому лица все еще отбывают сроки в колониях. Причиной покушений на жизнь Королева, вероятно, стала нашумевшая история, связанная с производством кардиостимуляторов.

По данным, опубликованным в 2005 году в нескольких источниках, которые, впрочем, не вызывают особого доверия, компания Королева М. В. и Самвеляна Г. А. iHeart утаивала от общественности научное открытие, которое могло бы серьезно повлиять на многие отрасли производства, включая технологии передачи данных и оружейную промышленность. Вероятность того, что эта информация может быть фейком, запущенным ради раскрутки не столь популярных изданий, очень высокая.

Но тем не менее скандал вызвал общественный резонанс. Авторы статей утверждали, что некий Антон Протасевич, бывший учитель математики, уволенный за пьянство, который подрабатывал репетитором в поселке Пышма Свердловской области и готовил абитуриентов к поступлению в лучшие вузы с математическим уклоном, решил одну из фундаментальных нерешенных задач математики, сформулированную более тысячи лет назад. Антон Антонович связался со своим однокурсником Королевым М. В., чтобы поделиться невероятной новостью, но предприниматель и основатель компании iHeart посоветовал Протасевичу отказаться от публикации и общественного уважения ради стабильного дохода и предложил ежемесячное вознаграждение за молчание. Протасевич согласился.

Впрочем, удержать такое открытие от общественного внимания довольно трудно. По словам все тех же изданий, на связь вышел инсайдер, который каким-то образом получил доступ к информации, хотя она строго засекречена.

Королев, Самвелян и Протасевич все отрицали. Переводы средств на счет Протасевича объясняли тем, что математик выполнял для компании некоторые расчеты, которые никак не связаны с фундаментальными нерешенными задачами и уж тем более не отличались особой сложностью.

Так это или не так, проверить сейчас уже невозможно. Все участники дела мертвы: Протасевич скончался через две недели после публикации первой статьи. В сотовом телефоне покойного обнаружили единственный в день смерти входящий вызов с номера, зарегистрированного в Нидерландах. Связан ли этот звонок с гибелью математика – неизвестно. Официальная причина смерти по версии следствия – смерть в результате алкогольного отравления, что не стало сюрпризом для тех, кто знал Протасевича. Его соседи, коллеги и знакомые утверждали, что он страдал от алкогольной зависимости уже много лет.

Смерть Григория Аркадьевича Самвеляна вызывает больше вопросов. В 2006 году он погиб в автомобильной катастрофе. Очевидцы утверждают, что он двигался по оживленной трассе на белом мерседесе SLK, совершенно внезапно вывернул руль и влетел в грузовик на встречной полосе. Водитель грузовика отделался ушибом и психологической травмой. Григорий Аркадьевич скончался на месте до приезда помощи. При вскрытии в крови были обнаружены следы наркотиков. По версии следствия, это был несчастный случай по вине погибшего, поскольку тот управлял транспортом в нетрезвом виде. Но позже выяснилось, что последние несколько дней Самвеляну звонили с незнакомых номеров, о чем говорят распечатки звонков от оператора, которые удалось получить следствию. Некоторые из номеров телефонов были зарегистрированы в Нидерландах, что косвенно связывает две смерти общим обстоятельством.

В течение 2006 года, пока велось следствие, за Королевым следили журналисты, о нем писали скандальные статьи, против него велась информационная война. Некоторое время основатель iHeart находился под подозрением. Полагали, что он мог заказать киллера, ведь обладание тайным знанием математики может принести невероятную прибыль, а делить сумму на троих не так приятно, как на одного. Что касается денег, только производители оружия выложили бы миллионы за формулу, которую, по словам неизвестного инсайдера, использовали в производстве «моторов для сердца».

Невиновность Королева была доказана уже через несколько месяцев, и его отпустили из-под следствия. Смерти участников процесса «Наука под замком» были признаны несчастными случаями.

Впрочем, на этом история со странностями не заканчивается. Михаил Витальевич в том же 2006 году в прессе заявлял, что ему поступают угрозы в связи с обвинениями сокрытия научных изысканий. Тогда же на него было совершено первое покушение. Ночью в его дом ворвался человек в маске и, угрожая огнестрельным оружием, принуждал Королева выдать ему все документы с секретной формулой. Михаил Витальевич успел нажать тревожную кнопку, и уже через 10 минут бандита выкурил и скрутил отряд ОМОНа. Вымогателем оказался тридцатилетний уроженец Ростова, неоднократно судимый.

Следующее покушение на Королева было куда более тщательно спланировано. В один из дней декабря 2006 года Михаил Витальевич передвигался на служебном автомобиле по городу. На перекрестке в автомобиль влетела тонированная «Лада», из которой выскочили люди в масках, вытащили Королева из заблокированной машины и бросили в фургон.

Водитель Королева остался жив, он тут же сообщил о похищении в милицию. Был объявлен план «Перехват», мобилизовали несколько отрядов ДПС, ОМОНа, также привлекли вертолет со снайпером. Через два часа фургон обнаружили на 7 километре трассы Екатеринбург – Тюмень. Во время погони водитель фургона не справился с управлением и влетел в отбойник. Двое похитителей, включая водителя, погибло, еще двое были задержаны. В ходе штурма автомобиля один сотрудник милиции погиб. Михаил Витальевич не пострадал.

В процессе допроса выяснилось, что бандиты охотились на Королева с целью заполучить скрываемую им формулу. Но кто их заказчик, они не сообщили. Факт, что у хорошо организованной и вооруженной команды была поддержка и заказчик, не вызывает никакого сомнения. Но очевидно, им всем хорошо платили за молчание, поэтому они по сей день не сознались, несмотря на то, что им обещали скостить срок пребывания в тюрьме, где они находятся до сих пор, спустя 30 лет.

После всей этой истории заявления Королева о том, что его преследуют, не вызывали никакого сомнения. Впрочем, это не помогло Михаилу Витальевичу избежать следующего удара, который пришелся по самому уязвимому месту.

Весной 2007 года Екатерина Михайловна Бортникова, единственная дочь Королева, выпала из окна собственного дома, где она проживала с мужем. В срочном порядке она была доставлена в реанимацию. В квартире обнаружили труп ее мужа Александра Бортникова, который вскрыл себе вены. В крови Александра и Екатерины были обнаружены большие дозы наркотических веществ. Также на теле Екатерины нашли множество травм, появившихся до падения, следы наручников на запястьях, следы изнасилования посторонним предметом. Было установлено, что Александр Бортников под действием наркотиков привязал Екатерину к батарее и несколько дней избивал и насиловал. Об этом писали во многих газетах, и не только потому, что новость была шокирующей и пугающей до безобразия, но еще и потому, что в ней фигурировала дочь очень известного предпринимателя Королева.

Екатерина провела в реанимации несколько месяцев, но смогла выкарабкаться. Вот только ее мозг получил серьезные повреждения и она потеряла память.

Странно, что дело не получило развития, ведь на руках у органов МВД были все карты: нападения на Королева, обвинения в сокрытии научных данных. Но по какой-то причине следствие закрыло дело с заявлением, что между супругами Бортниковыми произошла ссора в связи с пристрастием мужа к наркотикам, из-за чего тот разозлился, накачал наркотиками супругу, привязал ее и долго избивал, пока вдруг не осознал, что натворил, отпустил ее, а сам покончил с собой. Екатерина не выдержала такого потрясения и вышла в окно. Звучит довольно обыденно в рамках нашей большой и необъятной страны, тут и не такое бывает. Вот только несколько фактов не вяжутся. Александр никогда не стоял на учете в наркодиспансере. Хотя, впрочем, это не может быть доказательством. Но нельзя же упускать из виду очевидный факт: между смертями Самвеляна, Протасевича, Бортникова есть определенная связь – это семья Королевых, а также странные обстоятельства смерти и проведения следствия. Складывается ощущение, будто в милиции того времени работал некий покровитель, который не давал следствию разобраться и рубил дело на корню.

К сожалению, для Михаила Витальевича этим дело не закончилось. В то время, когда случилась трагедия с дочерью Королева, его супруга Вера Николаевна, выступавшая на форуме в Германии по вопросам СПИДа, была найдена мертвой в отеле. И опять же, так много вопросов и так мало ответов. Детали гибели тщательно скрывались от журналистов. Возможно, чтобы не доводить до международного скандала. Но нам все же удалось кое-что узнать.

Официальная версия была – самоубийство. В номере отеля были найдены пустые упаковки от снотворного, бутылка шампанского, повсюду отпечатки пальцев погибшей. Но при тщательном расследовании выяснилось, что у Веры Николаевны в тот вечер были посетители. Об этом сообщили сотрудники отеля. Были даже составлены фотороботы. Неизвестные посетители не опознаны до сих пор, и нет какого-то прямого подтверждения тому, что эти люди были как-то причастны к смерти Королевой. Но если учитывать все странности, происходящие вокруг семьи изобретателя, то становится понятно, что за него взялись серьезные люди.

Скорее всего, Михаил Витальевич пришел к такому же выводу, и через несколько месяцев он исчез в неизвестном направлении. Мы знаем, что он прожил в России еще один или два года, но потом покинул страну.

Пока Михаил Витальевич скрывался, компания iHeart процветала. Но в 2008 году прошел слух, что Михаил Витальевич собирается продать компанию. Что не удивительно, учитывая все напасти, свалившиеся на его плечи.

Одним из кандидатов на покупку iHeart был владелец Трубного металлургического холдинга Трофимов Александр Сергеевич, предприниматель, проживающий на участке на Рублевке площадью в 10 гектаров. Трофимов А. С. имеет довольно темное прошлое. В 90-е годы он был участником нескольких уголовных дел, связанных с преступными группировками, и чаще всего фигурировал в делах с Кротовым Владимиром. Кротов был известен тем, что построил целую преступную структуру, которая пустила корни практически во все охранные предприятия Москвы. Сейчас, спустя более 40 лет, документы и упоминания об этих делах удалены из открытых источников, что не удивительно. Александр Трофимов имеет друзей среди высокопоставленных чиновников. Кто-то серьезно постарался очистить его репутацию от крови.

Через год после начала переговоров между Королевым и Трофимовым, сделка была отменена. Трофимов прокомментировал срыв тем, что они не сошлись в условиях, а Королев заявил, что передумал. На одной из пресс-конференций Михаил Витальевич сказал, что не собирается продавать компанию и, скорее всего, продолжит работать, но из другой страны и контрольный пакет акций компании он завещает своей дочери.

Это решение шокировало инвесторов и аналитиков, впрочем, и журналистов тоже. Дело в том, что после травмы головы в 2007 году Екатерина страдает от редкой формы ретроградной амнезии и каждый день ее память возвращает ее в далекий 95-й год, когда компьютеры мало чем превосходили калькуляторы, а сотовые телефоны были размером с кирпич. В 95-м даже не существовала компания iHeart. Каким образом Екатерина будет вести дела отца – непонятно. Аналитики предположили, что это мог быть какой-то стратегический ход от Королева, возможно, чтобы сыграть на котировках акций, хотя это запрещено законом и карается уголовной ответственностью.

В тот же год он покинул страну вместе с дочерью и долгое время вплоть до 2019 года не возвращался на родину. Впрочем, компании это не мешало. iHeart росла и развивалась, подминая под себя рынок медицинской техники, о чем говорили ежегодные отчеты для инвесторов.

Мы не знаем, было ли то заявление стратегическим ходом, однако Михаил Витальевич мертв, и все его акции, предприятия и фонды по завещанию перешли к Екатерине. Знает ли она, что теперь находится у руля многомиллионной компании? Знает ли, какой скандал вертелся вокруг ее отца? И что, возможно, она является обладательницей уникального знания, за которым охотятся преступники, готовые вламываться ночью в дома и убивать людей, лишь бы стать обладателем магической формулы.

Редакция неоднократно пыталась получить комментарий от Екатерины, но ее второй муж Вуйчик Адам (ударение на первую «а») всячески оберегает ее от журналистов и вообще какого-либо внимания со стороны СМИ. Екатерина – темная лошадка. У нее нет соцсетей, нет практически никаких статей и упоминаний о ее личной жизни. Как будто кто-то когда-то озаботился тем, чтобы подчистить все следы. Но от чего оберегают Екатерину? К чему такая скрытность? Неужели это все методы отца по защите своей дочери от все тех же преследователей? Тогда зачем он оставил ей свою компанию? Не проще ли было продать ее?

Мы знаем, что Екатерина с мужем переехали и живут в одном из поместий отца. Но где конкретно? Этого мы не знаем. А хотелось бы посмотреть, как дела у женщины, владеющей тайной формулой математики.

Всего хорошего!

И не забывайте продлить подписку на наш портал со скидкой 50% лично от меня по промокоду VORON. У нас самые честные новости.

20

Катя смотрела в одну точку, не в силах пошевелиться или сказать хоть что-нибудь.

– Мне очень жаль, – сказала Ника.

– Папа… – прошептала Катя.

– Можно тебя обнять? – спросила Ника.

Катя кивнула. Ника обняла ее.

– Я очень любила папу, – сказала Катя тихо. – Он был самым лучшим, самым клевым папой в мире. Учил меня жарить картошку, играть в шахматы, зашнуровывать кеды десятью разными способами. Он читал вместе со мной книгу про Муми-тролля, когда мне было восемь лет. Помню, мы лежали на диване, я читала медленнее, поэтому он ждал меня и только потом перелистывал страницу. Мы играли с ним на «Дэнди» в танки и Марио. – Она немного помолчала, а потом едва заметно улыбнулась, все так же смотря в точку. – Однажды, когда мне было пять, мальчишки за гаражами дали мне покурить. Дома папа с порога спросил, почему от меня пахнет дымом, а я сказала, что курила. Папа спросил, понравилось ли мне. Я сказала «нет». И он даже не ругал меня. Он искупал меня, почистил зубы, чтобы не пахло сигаретами, чтобы мама не учуяла, когда вернется с работы…

Она вздохнула.

– Мама… Мама была очень чувствительная. Она… Она все время переживала из-за мелочей… Из-за родительского собрания, на котором на меня катили бочку, что я прогуляла отработку на пришкольном участке. Мама плакала, а папа ее успокаивал. Мой милый папа, моя бедная несчастная мама. Теперь… Теперь их нет. А прошла всего лишь ночь. Они прожили целую жизнь. Точнее, папа прожил, а мама… Мама нет.

Катя посмотрела на Нику.

– Ты веришь в Бога? – спросила Катя.

– В Бога? В какого?

– Без разницы в какого.

– Честно говоря, не очень. Я верю в интернет и в «Твиттер». А ты?

– А я верю в Бога. И мне хочется спросить у него, почему он так со мной поступил? За что он меня так наказал? Это же бесконечный кошмар: каждый день я узнаю, что у меня погибли папа с мамой, каждый день я узнаю, что моя жизнь заканчивается, что я все пропустила.

– Понимаю тебя, – сказала Ника. – Слушай, а может быть… Ну у тебя же есть деньги – может быть, поискать врачей, которые умеют в мозгах ковыряться? Я читала в приложении «А вы знаете, что…» один факт: сейчас на земле живет не меньше 50 человек с пересаженными головами. Представляешь, кому-то голову пересадили! Может, и тебе как-то можно пересадить там… что-нибудь, чтобы память восстановить?

– Мне почему-то кажется, – сказала Катя, – что если бы кто-то мог мне помочь, то папа бы обязательно его нашел. Я думаю, что папа все эти фонды открыл ради меня, чтобы найти лекарство. И судя по всему, ему это не удалось.

Они некоторое время молчали.

– Я даже не знаю, что мне теперь делать. Что мне со всем этим делать? Я ведь осталась одна, совсем одна, – сказала Катя.

– Ну, у тебя есть я и муж… Ну, вроде как.

Катя посмотрела на нее вопросительно.

– Ну судя по статье, он заботится о тебе, спрятал тебя от журналистов и всяких там козлов.

Тут у Кати случилось озарение.

– Так это что! Вот эти бандиты, которые напали на меня днем… Это… Я все думала, что им от меня надо, что они ко мне прикопались. Так может… Может, это они моего папу терроризировали? И может быть, все, о чем говорилось в статье, они устроили? А теперь они охотятся за мной?

Ника уставилась на Катю:

– Точно ведь! Они вышли на твой след. Тебе надо срочно спрятаться, срочно уехать куда-нибудь, залечь на дно.

Катя опустила плечи и сникла:

– Все равно я завтра уже об этом не вспомню.

– Но они будут тебя искать. Они знают, где ты живешь. Надо что-то с этим делать.

– Как думаешь? – спросила Катя, не обращая внимания на слова Ники. – А этот парень, который меня сегодня называл мандой и старухой, в черных очках и с зубочисткой, может… Это он отравил моего папу? Может быть такое?

– Кто знает, – сказала Ника, – я помню, когда была маленькой, отравили посла Франции… или Италии? Не помню точно. Тогда чуть международный скандал не начался. Потом кто-то взял вину на себя, какой-то козел отпущения. Он сейчас сидит, но вроде как сидит с привилегиями. Тогда тоже не могли доказать факт отравления, хотя признаки были налицо. Просто человека держали в карантине в коме несколько недель, и когда вывезли во Францию… или Италию… то никаких следов яда не нашли. Возможно, патологоанатом, о котором говорится в статье про твоего папу, получил от кого-то взятку и написал в отчете, что нет никаких следов.

– Такое возможно?

– Я лишь предполагаю.

– И вообще, возможно, они же и убили мою маму. А если так, то… то я должна что-то с этим сделать? Должна?

Ника кивнула.

– Но что я могу? – спросила Катя устало. – Что я могу одна в незнакомом мире, одинокая пятнадцатилетка, запертая в теле старухи.

– Ты не старуха, – сказала Ника. – Немножко преклонного возраста, но ты очень даже хорошо выглядишь. И соображаешь хорошо, а по поводу того, что ты одна, ты не одна. У тебя есть я.

Катя с благодарностью пожала ладонь подруги.

– Я помогу тебе, – сказала Ника. – Знаешь… мне кажется, надо заявить в полицию.

– Они уже приходили, – сказала Катя.

– Ну значит, полицейские найдут преступников. У нас на районе столько камер, что там просто никуда не спрячешься. Так что если есть заявление, значит, его отработают. Полиция у нас ответственная, там только самые лучшие люди работают. Папа говорит, что раньше полиция только на власть работала, но потом все изменилось.

– Но… Допустим, их найдут, разве им можно что-то предъявить? – спросила Катя. – Разве что нападение на старуху. А ведь они могут быть причастны к убийству папы и мамы. Но как это доказать, если даже журналисты пишут о том, что следствие закрывает глаза на улики?

– Да, тоже верно… – сказала Ника, потом задумчиво постучала указательным пальцем по подбородку. – Надо поговорить со свидетелем смерти твоего папы. Кто у нас свидетель?

– Я, – сказала Катя, – но я хреновый свидетель.

– Ты и еще один человек.

Катя скривилась.

– Да-да, твой муж.

– Не называй его так, пожалуйста, – прошептала Катя.

– Ладно, прости, не буду. Буду просто говорить «мужик, который вертится вокруг тебя».

Они похихикали.

– А вообще, – сказала Ника, – с твоими финансами, думаю, ты можешь позволить себе детектива, армию, ну или хотя бы батальон охраны. Ну и мою поддержку, которая, скорее всего, тебе не по карману, но, так уж и быть, я сделаю скидку.

Они улыбнулись друг другу.

– Кажется, у меня появилась цель, – сказала Катя. – Я не опущу руки, пока причастные к убийству папы и мамы не сядут в тюрьму. И первое, что мне нужно сделать, – это добраться до дневников и все это задокументировать, свои мысли и цель. И мне кажется, в дневниках наверняка что-то должно быть, какая-то инфа… А еще дома должны быть папины вещи, документы, какие-нибудь зацепки. Как думаешь?

– Я уверена, что это так, – сказала Ника. – Если тебе нужна моя помощь, я всегда рада помочь. Ты звони. Вот только… – Ника посмотрела на часы. – Прости, но мне уже пора, сегодня мы с мамой идем на представление в театр драмы, билеты купили за несколько месяцев.

– Конечно, ты мне и так помогла!

– Ну, и я бы на твоем месте поговорила с тем мужиком, что вертится вокруг тебя, ведь он главный свидетель… Может, он не такой уж и плохой, как показал себя сегодня.

Катя кивнула.

– Может, ты и права, но у меня от него мурашки по коже.

– Ты не обязана его любить. Ты ничего ему не должна. Он для тебя ничего не сделал. Может, для кого-то другого в прошлом и сделал, но это уже не ты. У тебя, можно сказать, было много маленьких жизней, и ты не обязана быть ему женой в каждой. Сердцу не прикажешь. Тем более для тебя он и правда никто, только запись в паспорте и медрегистраторе. Но этот мужик наверняка знает больше, чем гугл.

Катя посмотрела на подругу с вопросом в глазах.

– Гугл – это поисковик, ищет информацию в интернете.

Катя подумала и согласилась, что поговорить с мужем будет хорошей идеей.

– Я могу к тебе завтра прийти? – спросила Ника.

– Я была бы очень рада.

– Тогда давай запишем видео и расскажем тебе в будущем, что мы друзья.

– У тебя есть камера? – спросила Катя удивленно.

– У всех есть камеры, и у тебя тоже.

Они записали видео на камеру, встроенную в часы Ники. Рассказали, как познакомились и к какому плану пришли в больнице.

– До встречи, Катя, выздоравливай, – сказала Ника, вставая с кровати.

– Пока, подруга. Ты очень хорошая.

– И ты тоже.

Когда Ника собиралась выйти, Катя окликнула ее:

– Подожди, а как я могу связаться с тобой? Вдруг мне понадобится помощь.

– Давай я забью тебе в медрегистратор номер. Странно, конечно, видеть человека, у которого в 2037 году нет ни часов, ни телефона.

– Может, и есть, – сказала Катя, – просто я сегодня утром так быстро собиралась из дома, что даже не уточнила этот момент.

– Ну и ладно, так тоже можно, – сказала Ника. – Если я тебе понадоблюсь, просто отправь мне сообщение. Смотри, как это сделать.

И Ника показала Кате, как с ней связаться.

21

Через две минуты, после того как Ника ушла, в палату вернулся муж.

Катя натянула одеяло до подбородка.

– Я тут подумал, – сказал он. – Я правда очень сожалею, что накричал на тебя. Я себе места не нахожу. Знаешь, я, наверное, не буду тебя беспокоить. Оставайся на ночь в больнице. Тебе тут будет хорошо, все равно дома полный бардак и дымом воняет. А завтра я привезу тебе дневники. Хорошего тебе вечера.

– Подождите, – сказала Катя.

– Ты можешь обращаться ко мне на «ты», – сказал он. – Если, конечно, хочешь.

Катя помотала головой.

– Я не могу. Мне… мне как-то… неудобно. – И она виновато улыбнулась.

– Без проблем, – сказал он. – Я просто говорю, что, если тебе хочется, ты можешь это сделать. А вообще, как тебе удобнее. Так что ты хотела сказать?

Катя попыталась подобрать слова. Ей на самом деле очень не хотелось с ним разговаривать. Она опасалась, что после очередного вопроса или просьбы он может взорваться. Он производил впечатление аккуратного человека, но как будто его аккуратность была прикрытием чего-то неприятного внутри. Какой-то плесени, которую нельзя вывести, а можно только заштукатурить и закрасить, но она потом все равно проступит.

Но Кате очень нужно было. У нее был лишь один день на то, чтобы прожить эту жизнь.

– Я хотела посмотреть видеодневник, – сказала она. – И кое-что записать в последний письменный дневник.

– Ну… Я завтра тебе все привезу.

– Мне нужно сегодня, завтра меня уже не будет.

– Хм, – он посмотрел на наручные часы. – Уже почти восемь вечера. В больницу меня уже не пустят. Так что единственный способ – это тебе поехать домой. Но я не знаю, как ты себя чувствуешь. Ты считаешь, что ты готова поехать домой?

Катя была не готова. Тем более с ним. Но желание посмотреть дневник и сделать кое-какие важные пометки было выше неприязни и страха.

– Думаю, да. Готова.

– Ну что ж. Я могу позвать медсестру, и она поможет тебе собраться. А я пока подпишу у врача согласие на то, чтобы тебя отпустили. Тебе тоже надо будет его подписать, что это по твоей воле.

Катя кивнула.

Мужчина улыбнулся.

– Да, и прости, я совсем забыл. Меня зовут Адам, ударение на первую «а». Хотя когда-то ты предпочитала звать меня «Дамасик», «заяц» или «милый». Но сейчас можешь называть меня как тебе удобно. Просто ты сказала, что даже не помнишь моего имени. Вот, теперь помнишь.

Но Катя это уже узнала из длинной и трагичной статьи, которую ей прочитала Ника. Поэтому она просто кивнула. Ей показалось, что было бы уместно назвать свое имя, но это было бы глупо. Он все знал про нее. Ведь он даже смотрел все ее дневники, по его словам. Он знал ее больше, чем она сама. От этой мысли холодок пробежал по спине и рукам. Ужасно странно чувствуешь себя, когда чужой человек больше знает о тебе, чем ты сам.

Адам улыбнулся, снова посмотрел на часы.

– Я пойду за медсестрой. Подожду тебя в коридоре. Как будешь готова, выходи. И кстати, я привез тебе вещи на всякий случай, мало ли. Они в сумке.

Он показал на спортивную сумку, лежавшую у кресла на полу.

Катя молча кивнула, и он вышел.

Катя набрала воздуха в легкие и тихо сказала:

– Я смогу это выдержать. Я сделаю это. Я не боюсь его. Не боюсь.

Она вспомнила, как однажды Надя притащила ее на дачную вечеринку к какому-то парню. Один мальчик подкатил к Кате с вопросом, не желает ли она перепихнуться, и схватил ее за грудь. Катя заехала ему по яйцам коленом. В итоге с вечеринки парень уехал на скорой, а потом старался обходить ее стороной, если они пересекались в школе.

Поэтому Катя была уверена, что сможет постоять за себя. В конце концов, разве может быть что-то хуже, чем сегодняшний день?

Оказалось, что может.

22

Катя села на пассажирское сиденье позади Адама.

– Ты хочешь ехать там? – спросил он.

Она кивнула, зная, что Адам смотрит на нее через зеркало заднего вида.

– Хорошо, как тебе удобно, – он завел мотор.

Машина была просторная, комфортная, салон отделан очень мягкой и приятной на ощупь черной кожей. Повсюду были кнопки управления, на задних спинках сидений были встроены телевизоры, сопла кондиционеров дули чистым прохладным воздухом. Сиденье управлялось кнопками, как, впрочем, и все остальное, что окружало Катю. Справа в подлокотнике были встроены подстаканники. Катя с интересом разглядывала салон, но что-либо трогать боялась.

В палате она переоделась в брюки, блузку, белые хлопковые носки и сменила белье. Одежда казалась слишком взрослой, непривычной. Смотрелась она странно.

Они ехали по кольцевой трассе. Город был залит теплым светом заходящего солнца и выглядел как в кино. Катя разглядывала высотки, которые подпирали небо. Они переливались разными цветами, как новогодние гирлянды. По фасадам некоторых зданий пробегали рекламные объявления. Наверное, их было видно даже из другого города. В небе летали какие-то аппараты, слишком маленькие для вертолетов, но очень мобильные. Один из них пролетел в нескольких метрах над ними, и Катя рассмотрела его через стеклянную крышу автомобиля. Это был мини-вертолет. Возможно, он назывался как-то по-другому, но именно это первое пришло Кате в голову.

Мир очень изменился. Технологии шагнули далеко вперед, и кто знал, может быть, все люди уже наполовину состояли из чипов, микросхем и проводов. У Кати уже у самой был чип, если верить врачам, которые сегодня ей объяснили, что она до сих пор хорошо видит без очков благодаря чипу, который вживили ей несколько лет назад. Она спросила, можно ли с помощью такого чипа улучшить память, и ей сказали, что эта технология в данный момент тестируется. И это очень обрадовало Катю. По крайней мере, надежда есть.

Машина свернула. Дорога пошла вверх. Теперь Катя смотрела на город свысока. Они проехали несколько туннелей, и город скрылся из вида. Их окружил лес и рекламные объявления на стелах через каждые двести метров. Дорога была многоуровневая. Они проезжали над перекрестками и развязками, которые, в свою очередь, возвышались над обычной наземной дорогой. От увиденного у Кати закружилась голова, и она стала смотреть на верхушку леса и облака.

Всю дорогу она думала про родителей. Она очень по ним скучала. Особенно по папе. Кате очень его не хватало. Она чувствовала непреодолимое желание упасть в его объятия и услышать, что все будет хорошо и что он ее защитит.

Катя все же решилась задать вопрос Адаму:

– А мой папа жил с нами в этом доме?

Адам кивнул.

– Да, мы долго жили вместе, и довольно дружно. Не часто бывают такие вменяемые старики, как твой отец.

Катя нахмурилась и хотела сказать, что он не старик, но потом вспомнила, какой сейчас год, и промолчала. С другой стороны, даже если он и был уже стареньким, какое право он имел называть ее папу стариком? Но она все-таки промолчала. Она боялась Адама. Для нее он был как лев, а она была в его вольере. Не стоит его дразнить.

– А в доме остались папины вещи? – спросила Катя.

– Ну, мы многое передали в его компанию. Совет директоров постановил, что его рабочие документы должны храниться в архиве предприятия. Мы согласились и передали все им.

– И что? Ничего не осталось?

– Ну, кое-какие вещи, конечно, остались. В коробках в подвале. А что?

– Ну… Я хотела бы их посмотреть, – сказала Катя неуверенно, как будто бы Адам мог ей запретить. Но она чувствовала себя маленькой девочкой по сравнению с ним, поэтому обращалась исключительно на «вы» и стеснялась его о чем-то просить, как чужого взрослого.

– Без проблем, – сказал Адам. – Посмотрим. Только… Надо сначала дом очистить, там очень дымно сейчас. А для этого нам надо подписать кое-какие документы от сервисной компании.

Они немного помолчали, и Катя снова подала робкий голос:

– Скажите, а в видеодневнике есть что-нибудь про папу?

– Конечно, – сказал он. – Там много чего есть. Думаю, есть все ответы на твои вопросы.

Он посмотрел на нее в зеркало заднего вида. Она кивнула.

– Если тебя что-то интересует, я могу сам тебе рассказать. Без проблем.

Она помолчала. Решала, стоит ли говорить с ним или лучше посмотреть в видеодневнике.

– А долго еще ехать? – вдруг спросила она.

– Ну… минут десять по навигатору.

Катя подумала, что «навигатор» – это трехуровневая дорога, по которой они ехали.

– Можете рассказать, что случилось с папой? – спросила она.

– Ну он… Ты точно готова это услышать?

– Я прочитала статью про него. Точнее, мне Ника прочитала. Статью, где писали, что его отравили.

На лице Адама отразилось недовольство. Взгляд стал строгим.

– В интернете прочитали? – спросил он.

Катя кивнула.

Он отвернулся к окну и молчал несколько секунд. Потом снова посмотрел на Катю в зеркало заднего вида.

– Это все вранье, – сказал он. – Ничего подобного не было. Я же тебе говорил, что в интернете вообще могут все что угодно написать. Я вот прямо сейчас могу создать свой новостной портал и написать там любую хрень, какую только вздумается. И люди будут читать, и обсуждать, и верить… Понимаешь? Я там был. Я точно знаю, что произошло.

Катю такое заявление сбило с толку. Как будто у нее только что выбили землю из-под ног. Хотелось закрыться руками и заплакать. Но она пообещала себе, что не оставит это просто так. Надо идти до конца.

– А что произошло? – спросила Катя.

– Мы ужинали, – сказал он. – Твой папа, кажется, подавился. Он закашлялся. Я попытался ему помочь, но… В общем, он не смог дышать, и… Я крикнул тебе, чтобы ты вызвала скорую. Я делал отцу искусственное дыхание, но это не помогло. Когда приехала скорая, единственное, что они сделали, – это констатировали смерть. А позже патологоанатом сказал, что отец умер от сердечной недостаточности. Папа подавился, но, видимо, перепугался и не выдержал напряжения. Так сказал врач. Умер он от остановки сердца, а не от куска в горле. И никакого отравления не было. Это все ложь. Твой отец был известным человеком, предпринимателем, люди его знали. И на его смерти многие начали хайпиться.

– Что это такое?

– Что?

– Хайпиться?

– Использовали его смерть, чтобы набрать просмотры и прочитывания, чтобы продать рекламу на сайте. Впрочем, они и до этого не стеснялись писать всякую ерунду, клевету и откровенные выдумки. Я нанимал адвокатов и юристов, которые подавали иски на новостные порталы, чтобы они удаляли разную бредовую информацию. Но конечно, все, что попадает в интернет, остается в интернете. Поэтому невозможно до конца очистить его от грязи. Все равно остаются телеграм-каналы или в даркнете дурацкие псевдожурналисты, пишущие мусор. Видимо, вы на такого и натолкнулись.

– Не понимаю, – прошептала Катя.

Ее глаза бегали по салону.

Что все это значит? То, что они прочитали, вранье? А что тогда правда?

– А почему в интернете ничего нет про меня? – спросила Катя.

– Вот это очень хороший вопрос, – сказал Адам. – Отвечаю. Твой отец оберегал тебя и прятал от общественного внимания. Он понимал уязвимость твоего положения. Он знал, как легко будет тебя обмануть, если с ним что-нибудь случится. Именно поэтому мы с ним очень активно защищали тебя, удаляли все статьи, что находили. Чистили соцсети. Мы следили, чтобы никакой информации о твоей амнезии не было. Но, как я уже говорил, это невозможно скрыть до конца. Кто ищет, тот всегда найдет. Но ты не переживай, я со своей стороны не дам тебя в обиду. Я о тебе позабочусь.

Она смотрела в его глаза через зеркало, пока он не отвернулся к дороге.

– Но на папу были нападения? – спросила она.

– Несколько было. Думаю, просто какие-то недобандиты, которые хотели нажиться. У нас, знаешь, время было довольно трудное тогда. Много отморозков было. Сейчас совсем не так.

– Но на меня ведь тоже напали сегодня! – сказала Катя.

– Ну, наверное… Хотя кто знает…

– В смысле? – удивилась Катя.

– Ну я не знаю, меня же там не было. Может, эти парни, как ты говоришь, бандиты, просто время у тебя спросили. Ты ведь помнишь себя утром? Ты была напугана, да так сильно, что сбежала из собственного дома, думая, что я тебя похитил, или что там ты себе надумала. Наверное, и эти парни так же напугали тебя.

Катя была в шоке от его слов. Она хлопала глазами, не в силах хоть что-нибудь возразить.

– Да, покушения на твоего папу были, но давно, я вас тогда даже не знал. При мне ничего такого не было. Все спокойно. Михаил Витальевич работал, вышел на пенсию, вел дела – и вот дожил до преклонного возраста, когда всякое может случиться. Ничего не вижу в этом странного, и заговоров тоже не вижу. А эти парни тебя просто напугали. Как говорится, у страха глаза велики.

Катя промолчала, но уж очень ей хотелось сказать Адаму, что он ведет себя как последний мудак.

– О, вот мы уже почти приехали, – сказал Адам слишком веселым голосом, будто дома их ждали гости, торт и дорогие подарки.

Дорога пошла вниз. Через несколько витков кольцевой трассы они оказались на первом уровне и поехали по обычной наземной дороге. Катя только сейчас поняла, как сильно была напряжена из-за поездки по многоуровневой магистрали. Она всегда немного боялась высоты. И когда бывала в гостях у папиного друга Григория Аркадьевича, который жил на пятом этаже, выходила на балкон и смотрела вниз, у нее кружилась голова и она буквально прилипала к перилам. Пятый этаж казался ей чуть ли не крышей небоскреба. Поэтому поездка по третьему уровню магистрали показалась ей полетом на вертолете. Но на земле она расслабилась. Настолько, насколько могла, рядом с этим Адамом.

– Сразу скажу, дома ужасно пахнет горелым. Можем переехать в летний домик, я, в принципе, так и планировал. Это на время ремонта. Кстати, надо будет сразу решить вопрос по ремонту. Я уже звонил в одну фирму, они прислали документы, которые надо подписать. После этого они сразу приступят к восстановлению. Это надо успеть до осени, а то в летнем домике осенью будет не очень уютно. Согласна?

– Наверно, – сказала Катя. Вопрос с ремонтом беспокоил ее меньше всего. Ведь ей оставалось всего несколько часов, а потом на ее место придет другая она, все еще пятнадцатилетняя. Какая ей разница, успеют ли рабочие сделать ремонт? Ведь новая она также может поджечь дом, или что похуже.

– Просто нам надо вдвоем подписать документы, – сказал Адам. – Такие правила.

– Ясно, – сказала Катя.

23

Они проехали по улице, где еще сегодня утром Катя брела в одиночестве, испуганная, растерянная. Сейчас она чувствовала себя уже не такой уязвимой.

Перед тем, как Катя покинула больницу, медсестра дала ей половину таблетки транквилизатора. Лекарство начало действовать. По телу будто пробегали волны – мышцы рук, шеи, груди, спины расслаблялись. Дышать становилось легче. Кате даже захотелось улыбнуться, и она не стала себя сдерживать. Она смотрела в окно на проплывающие мимо дворцы и особняки и улыбалась. Спина больше не болела, как утром.

Но стоило ей только подумать о том, что в мире будущего она осталась одна, как улыбка тут же пропала. Да, у нее была Ника, но завтра Катя о ней забудет. Оставалось надеяться, что Ника про нее не забудет. Кате очень хотелось с ней дружить. Ника была милая, бережная в общении, не то что дети в ее реальности, Надя и Лия курили, матерились и одевались вульгарно. Но Ника была другой. Вежливой, отзывчивой. Она не осталась в стороне, когда на Катю напал этот мерзкий человек с мягким голосом по имени Кот.

По спине пробежал холодок. Что, если завтра Катя выйдет прогуляться и наткнется на Кота? Она ведь даже не узнает его. А вот он ее узнает. От этой мысли ее бросило в дрожь.

Надо оставить себе сообщение, напоминание, чтобы она никуда не ходила одна. Лучший способ – это прямо с утра связаться с Никой и уже потом решать, что делать, как действовать. Отправиться в полицию или в больницу, куда привезли папу на скорой. Вполне возможно, что она уже это делала и результаты есть в дневнике! Возможно, Катя даже сегодня себе запланировала на весь день какие-нибудь расследования, и если бы не такое спонтанное утро, то она бы сейчас занималась чем-то очень важным, о чем даже не подозревала.

Машина замерла у ворот дома. Адам достал пульт, щелкнул. Ворота открылись.

Они въехали во двор.

Лужайка была изрыта следами больших колес, наверное, пожарных машин. Кое-где еще остались лужи. Повсюду засыхала грязь. Ухоженный дворик превратился в курилку за гаражами для подростков из девяностых. Окно, из которого утром выпрыгнула Катя, оплавилось и почернело. Стена дома над окном закоптилась.

Катя почувствовала укол вины за это безобразие.

Двигатель замолк. В салоне автомобиля наступила тишина. Запахло дымом.

– Вот мы и дома, – сказал Адам и обернулся. – Я бы сделал тебе экскурсию, но в доме невозможно находиться. Поэтому мы сегодня останемся в летнем домике.

Он указал на двухэтажный дом в конце тропинки, выложенной из камня.

«Муж» первый вышел из машины. Катя последовала за ним.

В нос ударил сильный запах горелого. Пахло просто отвратительно. Катя сморщилась. Она отпустила дверь автомобиля, и та сама медленно закрылась. Щелкнул замок. Катиному удивлению не было предела. Еще вчера в «Волге» отца надо было хлопать дверьми так, что окна чуть не вываливались, а сегодня двери сами закрываются, да еще так тихо, что даже муху не спугнут.

– Я заскочу в дом, заберу кое-какие вещи и прихвачу твои дневники. Хорошо, что до них пожар не добрался, а то было бы совсем обидно, – сказал Адам, и Катя услышала в его словах обвинение.

Катя уставилась ему в спину, когда Адам направился к дому. Он что, хотел, чтобы она извинилась перед ним?

Катя чувствовала себя балансирующей на жердочке, еще немного – и полетит в пропасть. Не стоило сейчас выяснять отношения и лишний раз сотрясать свою опору.

Адам пропал в доме, а Катя осталась разглядывать беспорядок во дворе. Ей пришла в голову мысль, что он специально оставил ее здесь, чтобы она насладилась последствиями своей утренней истерики. Если так, то он редкостный козел и стоит это куда-нибудь отметить, если, конечно, в ее дневниках это уже не написано. Неужели она с ним спала, занималась сексом… Бррр, как она вообще смогла замуж за такого жуткого, напрягающего мужика выйти? Неужели она была настолько другой? Она тряхнула головой, отгоняя ползучие неприятные мысли.

Сейчас ей очень нужно было заглянуть в свои записи.

И тут послышался шум мотора за изгородью. Кто-то медленно ехал напротив их дома. Катя не могла видеть машину через высокую изгородь из кирпича. Но Катя чувствовала, что это Кот со своим другом, катаются, выжидают. Как коршуны, ждут, когда она забудется, начнет новый день, и тогда они нападут на нее.

Они совершенно точно что-то от нее хотели. Ника может это подтвердить. Адам был не прав, когда сказал, что, возможно, они случайные проходимцы.

Так может… он и про отца сказал неправду? Может, Адам оберегает Катю? Врет ей, потому что пытается снизить ее тревогу? Или еще зачем-то? А, господи, как же разобраться?

Шуршание шин по сухому асфальту стихло. Машина уехала.

Из дома вышел Адам.

– Я отключил сигнализацию. Жаль, что ты не сможешь сегодня побывать в своем кабинете, но я захватил некоторые дневники. Они пропахли дымом, ну, думаю, ничего страшного.

Адам пошел к летнему дому, держа тетради под мышкой.

Катя следовала за ним, разглядывая двор. Тут была и беседка, и шезлонги, и автоматические поливалки для газона, и чего только не было. Настоящий двор известных актеров из Голливуда. Катя поверить не могла, что живет здесь. Еще вчера она жила в панельной пятиэтажке, где в подъезде на третьем этаже собирались какие-то стремные парни и пили пиво, все стены были исцарапаны ножами, а во дворе все лето стояла лужа, которая во время дождей разрасталась до размеров океана, и приходилось обходить ее по бордюру и брошенным в лужу кирпичам.

Летний дом выглядел очень уютно. Над дверьми висели два фонаря под старину. На пороге лежал коврик «Уютное гнездышко».

– Прошу, – сказал Адам, открывая дверь.

Свет внутри зажегся автоматически.

Катя переступила порог и огляделась. Она чувствовала себя так, будто незнакомый мужчина привез ее к себе домой. В детстве Катя очень боялась, что ее вот так могут похитить и увезти в неизвестном направлении, посадят на цепь, запрут в подвале. Ведь буквально совсем недавно она слышала подобную историю, как двух близняшек похитили по дороге из школы. А нашли спустя два или три года, одну в лесу, изнасилованную и задушенную, а другую, наполовину съеденную, в озере. Трупы были свежими, когда их обнаружили. И никто так и не узнал, где девочки провели эти два или три года, в чьем сарае жили, в чьем подвале их держали. И этого Катя боялась больше, чем смерти.

Она постаралась расслабиться. С транквилизатором это получалось намного быстрее. Мысли пугали, но тело быстро приходило в норму.

Прихожая была просторной. На второй этаж поднималась крутая лестница. Катя подумала, что еще вчера бы она поднялась по ней в два прыжка, а сегодня ей понадобится не менее получаса, чтобы преодолеть три ступени.

Катя сняла туфли. Пол был теплым.

Адам вошел и прикрыл дверь. Он указал налево.

– Тут небольшая гостиная, есть телевизор, удобный диван и кресла. Можешь устроиться здесь, посмотреть дневник, почитать записи. Сейчас я тебе все настрою.

Катя сделала два шага к коридору.

– Катя, – позвал Адам. Она обернулась.

– Подожди, ты куда?

– В туалет, а что?

– Ты ведь не знаешь, где здесь туалет, так?

– Нет.

– Тогда куда ты пошла?

– Я хотела поискать. А в чем проблема? – она скрестила руки на груди.

– Ты говори мне, что тебе нужно, чтобы избежать казусов. Окей? Всякое может быть. Потому что туалет, конечно, есть на первом этаже, но он не работает уже неделю. Боюсь, может возникнуть неприятность, если я тебя не предупрежу. Чтобы его починить, нужно вызвать сантехников, а у нас все как-то не получается, можно, кстати, сразу вместе с ремонтом дома заказать починку. На втором этаже есть другой туалет. Поднимешься – и сразу налево. Не пропустишь.

Она кивнула и стала подниматься. Она взялась за перила и заметила, что на них лежит толстый слой пыли.

– Кажется, тут давно не убирались.

– А, да-а-а-а, – протянул Адам. – На прошлой неделе уборщица уволилась, сейчас я как раз собираюсь нанять другую. Просто сегодня не до этого было.

Катя поднялась на второй этаж. Тут были еще комнаты. Она повернула налево и оказалась в просторном туалете с джакузи. Джакузи она видела впервые и долго разглядывала его. Включала и выключала воду и диву давалась, что за чудеса происходят в этом мире.

Она сходила в туалет и простояла у зеркала добрых минут пятнадцать, разглядывая свое лицо. Под глазами набухли мешки, лоб прорезали морщины. Волосы на висках и челке поседели. Катя выглядела лучше, чем ее бабушка, она так думала, что возраст должен быть примерно одинаковый. Но все же постоянные стрессы сказались на ней негативно. Шея слегка подергивалась. Катя подумала, что лучше ей не видеть вообще себя в зеркало.

Вернулась головная боль. Катя открыла шкафчик справа от зеркала, поискать что-нибудь от головы. Нашла только шампуни в маленьких бутылочках и принадлежности для маникюра: пилочку для ногтей и ножницы.

Снизу позвали.

Боится, наверное, что сбегу, подумала Катя и вышла из туалета.

– Иду, – крикнула она.

– Я уж забеспокоился, – сказал Адам. – Давай я покажу тебе гостиную.

В комнате на стене в рамках висело несколько фотографий: на одной папа, еще молодой, на другой мама, папа и Катя, ей было примерно лет тринадцать. Еще на одной фотографии была запечатлена девушка, лет тридцати. Катя с трудом узнала себя. Странная прическа, толстые разноцветные косы, на щеках макияж в виде звезд, как будто она участвовала в каком-то конкурсе сказочных персонажей. На фотографии она улыбалась так широко, будто бы ее жизнь не рассыпалась на сотни разных жизней, связанных только прошлым.

На следующей фотографии Катя была в компании Адама. На вид им было лет по сорок. Адам уже тогда был лысым. Они позировали фотографу в студии. Адам обнимал ее сзади. Она улыбалась, смотря в камеру. Как она могла выбрать в мужья лысого мужика, она никак не понимала.

Катя присмотрелась к фотографии. Она казалась самой свежей из всех остальных фото. Оно и понятно, ведь остальные фотографии пришли сюда из далекого прошлого.

Но была еще одна причина, по которой Кате показалось, что фотография новоя. На рамке не было пыли.

Катя протянула руку и провела пальцем по верхней части рамки.

– Смотри, а это твои работы, – сказал Адам, и Катя обернулась к нему. Он указывал на стену напротив, где висели еще фотографии.

Катя подошла и взглянула. Ее внимание привлекло черно-белое фото, на нем было видно лишь половину лица девушки. Голые плечи, веснушки, волосы в косичку, взгляд направлен вниз, очень приятное и чистое лицо, а на заднем фоне луг скошенной травы и стог сена. На этой рамке лежал такой же слой пыли, как и на перилах на лестнице и на остальных фотографиях. Кроме одной.

– Красиво, – сказала Катя.

– Конечно, – сказал Адам. – Твои фотографии много раз становились обложками журналов «Люди», «Космополитен», «Бизнес», «Предприниматель», еще каких-то там. Всех не упомнишь.

– Надо же, – прошептала Катя. – А ведь я всегда мечтала стать фотографом. Помню, как папа проявлял фотографии в ванной в темноте, под красной лампой, это было как таинственный обряд или как колдовство – смотреть, как на бумаге появляется картинка, появляются лица, руки, глаза, улыбки. Меня завораживал этот процесс.

– Сейчас все намного проще, – сказал Адам. – Щелкнул один раз, и фотография уже на компьютере, в телефоне, в часах и доступна любому количеству людей в любой точке мира.

– Удивительно, – сказала Катя.

Она обратила внимание на мольберт в углу комнаты. На нем стояло полотно, где совсем недавно кто-то начал писать картину.

– А это чье? – спросила Катя.

– Это ты рисуешь. Раньше ты много рисовала, но последнее время у тебя сильно устают руки, поэтому ты редко берешься за кисть. В доме есть целая галерея твоих картин, а еще на выставке в Питере, ты рисовала под псевдонимом Кейт Квин. Ты очень популярна, поскольку ты загадка. Чем меньше о тебе информации в интернете, тем больше интерес к твоим картинам.

Катя подошла к мольберту. На картине была изображена тропинка в лесу. Лес был закончен только наполовину.

– Держи, – сказал Адам.

Катя обернулась к нему. Он передал пульт управления.

– Нажмешь сюда, видео запустится. Это пауза. Это громкость.

Катя кивнула.

– Дневники я оставил здесь, – он указал на журнальный столик у дивана. – Ну, а я пока на кухне сделаю поесть. Приготовлю кофе. И да, еще подготовлю документы, чтобы нам не затягивать ремонт дома, а то работы там полно, а в этом доме, знаешь ли, зиму не протянуть.

И опять она почувствовала в его голосе обвинительные нотки. Ей было это неприятно. Но она молча кивнула.

Он вышел из комнаты. Она прикрыла дверь и уселась на очень мягкое, удобное кресло, в подлокотник которого были встроены кнопки.

– Будущее все на управлении, – сказала она вслух. – Интересно, а люди тут тоже с кнопок управляются?

Она направила пульт на телевизор и нажала на «воспроизведение».

24

Видеодневник состоял из нарезки коротких эпизодов, где Катя комментировала важные события. Если в письменном дневнике многие записи начинались примерно одинаково: «Проснулась, пришла в ужас, плакала», то в видеодневнике этого не было. Катя записывала только самое ценное, чтобы быстро пополнить свою оперативную память, не затратив на это весь день.

Сначала Катя рассказывала больше о своих чувствах, о сожалении о том, что пропускает свою жизнь. Потом о смерти матери. Потом стала рассказывать об успехах в освоении новой жизни. Как стала изучать нейробиологию, психологию, компьютеры. Как снова стала заниматься спортом. Пошли записи, наполненные надеждой на выздоровление.

И вот совершенно внезапно картина изменилась.

На экране Катя сидела в больничном халате на фоне белой стены. На заднем плане слышались чьи-то голоса и шаги. Ее глаза были красными от слез.

– Привет. Сейчас нахожусь в больнице, папа в реанимации. На него напали какие-то уроды, прострелили плечо и колено.

Катя на экране вытерла слезы.

– Врачи говорят, он выживет. Будет ходить с костылем. Потом, когда нога восстановится, с тростью, как барон мафии. Я шучу, чтобы хоть как-то справиться со стрессом. Я остаюсь здесь. Тут удобные апартаменты для родственников. Вадим Алексеевич скоро прилетит на самолете. Я попросила его не говорить, куда и к кому он летит. Пока папа в тяжелом состоянии, мне нужна поддержка, нужен кто-то, кто бы посвящал меня во все детали после пробуждения. Запишу все в дневнике, смотри дату от третьего июня две тысячи девятого года.

Катя подумала, что надо бы записать дату, но потом решила, что сначала посмотрит все до конца, а потом включит запись сначала и остановится на конкретных датах.

Картинка на экране сменилась за долю секунды. Теперь Катя была одета в шерстяной свитер. Она сидела на подоконнике. Окно было открыто, оно выходило в парк, где виднелись пожелтевшие березы. Небо было мрачным.

– Виделась с папой. Он сказал, что мы уедем из страны, как только он сможет встать с постели. На него охотятся. Папа говорит, что один тип хотел купить у него компанию, но папа отказал, и теперь тот пытается ее отобрать угрозами. В коридоре больницы дежурят полицейские и ЧОП. Они вооружены и в бронежилетах. Мне немного страшно. Мало мне всех этих приколов с памятью. Подробнее напишу в заметке от шестого июня две тысячи девятого года. Кстати, Вадим Алексеевич прилетел на самолете специально ко мне, он очень помогает. Если бы не он, я не знаю, как бы я вообще была.

Картинка сменилась. Теперь Катя улыбалась. Она спускалась по лестнице.

– Удивительно было проснуться в Таиланде. Я сначала подумала, что умерла и попала в рай. Но все оказалось не так прозаично.

Катя на экране вышла из дома и оказалась на залитом солнцем пляже. Позади виднелись пальмы.

– Мы сняли дом на берегу моря на острове, и это просто рай какой-то! Как в рекламе «баунти». Кокосов наелась вдоволь, а еще тут такое кокосовое мороженое – просто пальчики оближешь!

Ее лицо стало серьезным.

– Папа более-менее в норме, он плохо ходит, но я за ним ухаживаю, хотя он нанял сиделок и охрану. Мы никому не говорили, куда уехали, но папа боится, что нас могут найти.

Картинка сменилась. Катя лежала на шезлонге на пляже. На фоне шумело море. Катя была загорелая, волосы заплетены в мелкие косички.

– Папа часто говорит о своей компании, мол, слишком много проблем от нее, что кто-то затеял информационную войну и пишет про него какую-то ерунду в газетах и интернете, что типа они скрывают какую-то сверх-супер-пупер технологию, которую можно использовать при создании мощного оружия. Папа говорит, что именно эта ложь в газетах и сподвигла каких-то людей открыть за ним охоту.

Видео не прерывалось, хотя Катя молчала. Она смотрела куда-то вдаль. Потом снова посмотрела в экран.

– Я сначала думала, что секретная технология – бред. Но, слушая его, видя, как он тревожится, я невольно поверила, что в его руках находится действительно что-то опасное. Когда я спросила папу, почему бы ему просто не продать долю первому попавшемуся, он сказал, что нужен надежный человек. Не знаю, что все это значит, но, наверное, мне лучше и не знать. Все, что знаю, напишу в дневнике. Сегодня пятнадцатое октября две тысячи девятого года.

Картинка сменилась.

– Я тут познакомилась с парнем, – Катя просто сияла от счастья, расхаживая по комнате из угла в угол. – Познакомилась не сегодня, судя по его словам, видимо, несколько дней назад. Он выглядит взрослее, чем я себя ощущаю, но говорит, что младше меня на год. Он очень клевый! В дневнике расскажу подробнее…

Картинка сменилась.

Катя в белом платье сидит на краю ванны, комната выложена белым кафелем. В руках у нее цветы.

– Вышла замуж. Мне сложно поверить, что кто-то мог меня взять в жены, но… Блин, это произошло! Еще буквально вчера я была пятнадцатилетней девочкой, а сегодня я уже взрослая замужняя женщина. Я счастлива, хотя это может показаться странным. И еще мы записали с мужем отдельный видеодневник, ты можешь его посмотреть по ссылке, если с компьютера.

Под изображением появилась надпись на английском. Катя попыталась прочитать, но буквы складывались в белиберду, а некоторые слова вообще были набором символов. Не понятно.

– Адам клевый! Удивительно, ведь я забываю его каждую ночь, но каждое утро влюбляюсь в него с первого взгляда. А точнее, после первых его слов. Но ты наверняка и сама уже это слышала. И вот так мы уже живем несколько лет. Для меня он любовь с первого взгляда каждый день. И это, знаешь ли, заряжает и настраивает на лучшее. Через месяц мы с ним летим на Бали, останемся там на пару лет. Папа, скорее всего, полетит с нами.

Здесь Катя нахмурилась и прикусила от напряжения губу, а Катя на экране стала немного грустной, но улыбаться не перестала.

– Я очень скучаю по маме. Очень. И несмотря на мою травму и мою амнезию, я надеюсь, что это не помешает мне прожить долгую и счастливую жизнь.

После этих слов видео остановилось. На экране появился большой треугольник.

Катя нажала play, и видео началось сначала.

Снова ей было 27 лет, снова она сидела в больничной палате, зажав кулаки между коленей, и с безграничной печалью в глазах смотрела в камеру.

Катя нажала на паузу. Она смотрела в телевизор и думала, что вот так же запаузилась в одном кадре, длиною в 24 часа.

А еще она думала о том, почему дневник закончился примерно году на 2010. Это ж было больше 20 лет назад. Может быть, записи переехали в совмещенный с Адамом дневник, который был по ссылке ниже, как сказала Катя с экрана?

25

Катя взяла тетради и подумала, что надо бы попросить у Адама ручку, чтобы делать записи. Она слышала, как Адам ходил по дому. Он то поднимался на второй этаж, то бренчал чем-то в соседней комнате.

Два раза, пока Катя смотрела видео, он заглядывал и спрашивал шепотом:

– Все хорошо?

Она кивала, и он уходил.

Адам был в фартуке, видимо готовил еду. Катя же не любила готовить. И предпочитала на уроках труда строгать табуретки с мальчиками, чем возиться с морковкой и борщами. Она не верила, что все девушки предназначены для готовки, ей это совершенно не нравилось. Ее мама тоже не особо торчала на кухне, она предпочитала работать за книгами, писать статьи, выступать на конференциях. А вот папа обожал готовить, несмотря на то, что он много работал, просто готовка, по его словам, успокаивала нервы. Готовил папа отменно. Он даже Катю научил жарить картошку, но Катя не прониклась этим занятием. Гораздо интереснее было фотографировать, и отец поддерживал это увлечение. Иногда они вдвоем ходили в лес, фотографировали цветы, поганки, мухоморы, белок, птиц. А однажды в луже в лесу нашли упитанного тритона, с красной полосой на хвосте. Катя хотела взять его домой, но папа отговорил, потому что тритону будет плохо в неволе.

Детство было так близко и так далеко одновременно.

У обычных людей жизнь – это дерево, чем ты старше, тем дальше возвышаешься над землей и корнями. А у Кати жизнь – куст, много маленьких веточек, все растут прямо из корней, и каждый день появляется новая.

Моя жизнь – куст полыни, горькая, и все норовят меня сорвать, подумала Катя.

Она открыла первую тетрадь из стопки и только собиралась углубиться в чтение, как вошел Адам.

– А, у тебя уже закончилось, – сказал он, взглянув на телевизор. – Я там поесть приготовил, если хочешь, приходи на кухню, это прямо по коридору до конца и налево, сразу за ванной.

– Хорошо, – сказала Катя. – Скажите, а почему видеодневник кончается так внезапно? Я думала, что он захватывает все вплоть до недавнего времени.

– А это… Ну… – он почесал голову. – Честно говоря, мне кажется, то ли файл повредился, то ли он хранится на отдельном диске. Я могу чуть позже посмотреть, после ужина. Просто надо в дом идти.

– А что за буквы были на экране? Вы знаете?

– Какие буквы? – не понял Адам.

– Ну я там сказала, что мы завели отдельный дневник и он доступен по буквам. И там прямо на экране были буквы какие-то, причем они явно не собирались в слова.

– Может быть, это ссылка? – предположил Адам.

– Да, я на видео так и сказала.

– Понятно. Ну я не знаю, что это за ссылка. Это ведь твой дневник.

Катя удивилась. А разве они не вместе вели дневник молодоженов?

– Короче, я после ужина тебе все найду, что тебе нужно. Не парься.

– Хорошо, спасибо, – сказала Катя.

– А ты есть будешь?

– Я чуть позже, если можно, что-то у меня настроения пока нет.

– Ну как хочешь, без проблем. Я могу потом разогреть или еще что-нибудь приготовить.

– Скажите, а где можно взять ручку? Хочу сделать пару записей.

– Да, под столиком есть ящик, можешь там поискать.

– Благодарю, – сказала Катя.

Ей хотелось, чтобы Адам ушел и больше не появлялся у нее на глазах.

– Слушай, ты как раз, я смотрю, собираешься дневники листать.

Она промолчала.

– Нам надо подписать документы на восстановление дома, а без твоего подтверждения это невозможно. Нужна твоя электронная подпись.

– Я даже не знаю, что это, – сказала Катя раздраженно.

Адам все время отвлекал ее от мыслей. Ее это злило. У нее и так немного времени на то, чтобы сделать что-то более-менее ценное для своей жизни, ведь завтра надо начинать все сначала, просыпаться, входить в курс дела. Не было у нее времени на всякие бытовые дела.

– По сути, это твоя подпись, подтверждающая личность, только в виде пароля, который знаешь только ты одна. Ты его вводишь и таким образом соглашаешься с условиями. Сейчас у всех есть электронная подпись, которая состоит из твоего ключа в гаджете – это могут быть и часы, и телефон, и медрегистратор, и твой личный пароль.

Он подошел к ней и достал из кармана какое-то устройство, которое разворачивалось как книга, только оно было электронным.

– Вот видишь, тут документы, – сказал Адам и полистал виртуальные страницы прямо на экране устройства. – Нужна твоя подпись вот тут, вот тут. И еще в двух или трех местах. Ты просто прикладываешь свои часы к этой штуке, она понимает, что это ты, а потом ты вводишь пароль, тем самым подтверждаешь, что это точно ты, а не кто-то другой украл твой гаджет.

– Но откуда мне знать пароль? – сказала Катя. В голосе ее появилось явное недовольство. – Еще вчера не существовало никаких электронных подписей, а сегодня вы у меня спрашиваете какой-то пароль. Откуда у меня может быть пароль? И как я должна его знать, если в мое время еще даже не было таких штук?

– Он записан в твоем дневнике, – сказал Адам спокойно, будто не замечая, как сильно он ее выводил из себя. – Я туда не лезу, это не мои вещи, да и пароль твой я знать не должен. Но я точно знаю, что пароль есть в дневниках, потому что ты всегда находила его, когда он был нужен. Думаю, тебе надо просто прочитать дневник с мыслями о том, что где-то там должен быть пароль. Вполне возможно, что ты его уже знаешь, может, у вас с папой был какой-нибудь общий прикол или игра в шпионов, когда ты была маленькая, я не знаю. Ты мне никогда не рассказывала, да я бы и не хотел знать. В конце концов, никто не должен знать твой ключ, кроме тебя, так безопаснее.

– Я не помню никаких игр в шпионов, – сказала Катя. Ей очень не нравилось, что Адам заставлял ее искать какой-то пароль, когда ее волновали совершенно другие вопросы.

– Ты полистай дневник, может, что-то в голову придет.

Она подумала, что проще всего будет согласиться. И поэтому просто кивнула и промычала что-то, похожее на согласие.

– Чем быстрее мы подпишем документы, тем быстрее ремонтная бригада восстановит наш дом. А спешу я потому, что вызвал на завтра клининг.

– Что за клининг? – спросила Катя.

– Это уборка. Они будут убирать копоть и золу и вот это все. Чтобы дом не провонял. Поэтому нужно подписать документы сегодня. Если бы твой папа был жив, то проблем бы вообще не было и я бы к тебе не приставал, – сказал Адам, и Катя снова услышала обвинительные нотки в его голосе. – Он бы сам всем занялся. Да и ты бы особо не торопилась сбежать. Но его с нами нет, что произошло, то произошло. Поэтому решать надо нам. Будь добра, найди, пожалуйста, свой пароль.

Он сделал такое выражение лица, будто его заставили улыбаться с шилом в заднице. А потом вышел, забрав с собой электронное устройство в виде книги.

Катя злилась. Она чувствовала, как внутри нее закипает ярость. Ей казалось, что он давит на нее, что считает ее глупой и беспомощной. И чего он вообще пристал со своим ремонтом дома! И вообще, кому принадлежит дом? Скорее всего, он принадлежал отцу и перешел по наследству Кате. Может быть, Адам вообще не имеет права тут находиться.

Катя с трудом верила, что тот мужчина, о котором она говорила с таким воодушевлением в видеодневнике, только что был в этой комнате. Она говорила, что влюблена в него с первого взгляда, и это Катю невероятно напрягало. Она не могла поверить ни в какую, что это тот мужчина…

А тот ли? На видео его не показали.

Но есть фотография на стене. Значит, это он. Да и врачи скорой звонили человеку, который записан в медрегистраторе как муж. Наверное, Адам сильно изменился с тех пор, как она вышла за него.

Это все паранойя. Просто ты растеряна, и тебе сложно доверять людям.

Катя открыла дневник.

В голове все смешалось.

Она уже и сама не знала, что хочет узнать. Она перелистывала страницы, почти не вчитываясь в текст. Начало во всех заметках было практически одинаковое. Проснулась, пришла в ужас, плохие новости, плохие новости, плохие новости. Катя бегала глазами по тексту и вдруг поняла, что вообще не интересуется тем, что сама написала, а ищет этот дурацкий пароль. Ее это так сильно вывело из себя, что она захлопнула дневник и швырнула его на диван.

– Пароль, пароль! Какой еще на хрен пароль! Плевать мне на этот пароль!

Как же Адам ее разозлил! Вот бы сейчас пойти на кухню и долбануть ему по башке дневником в тот момент, когда он будет есть, и сказать: вот твой долбаный пароль! Подавись! Может, и правда подавится.

Катя совсем отчаялась. Она не могла собрать мысли в кучу. Еще недавно она точно знала, что будет искать в дневнике, чем займется завтра и послезавтра. У нее появилась цель. А сейчас все карты спутали. Были ли покушения, было ли отравление? Да кто знает.

Кате стало хуже. Медсестра говорила, что можно принимать три таблетки транквилизатора в день. Наверное, пора пить следующую.

И тут Кате пришла в голову мысль. Нужно связаться с Никой. Наверное, у нее сейчас каникулы и она не ходит в школу. Катю укололо чувством вины за то, что она даже толком не узнала Нику, пока они общались в больнице. Но Катя точно знала, что больше всего на свете ей хотелось увидеть именно ее.

Катя наклонилась к медрегистратору и нажала на нужные кнопки.

«Отправлено» – появилось сообщение на экране.

Вот бы у нее была возможность получить обратное сообщение, подумала Катя. Ника сказала, что регистратор их не принимает.

Интересно, почему у Кати нет всех этих электронных устройств? Ведь это было бы удобно. Она бы быстро научилась ими пользоваться. Ведь ей, как никому другому, нужны такие штуки, как их называли, гаджеты, чтобы находить информацию, чтобы разбираться в том, что происходит. Это как путеводитель по новому миру, в котором она оказывалась каждый день.

Катя посмотрела на стопку дневников, которые лежали у нее на коленях. Какой смысл их читать, если она уже не понимала, что ищет.

Она стала листать тетради, искать последний дневник, чтобы дописать в него планы на завтра.

И тут ее сердце на секунду остановилось от увиденного. Дыхание перехватило. Комната будто резко уменьшилась в размерах. Стены и потолок навалились на Катю и давили, давили, давили. Она почувствовала себя такой же уязвимой, как тогда в лесу, когда ей было девять и она думала, что потеряла папу, но на самом деле он просто ушел дальше по тропинке, пока Катя рассматривала ящерицу. Тогда ей было невыносимо страшно. Она думала, что потерялась.

Но теперь Катя точно знала, что потерялась окончательно.

Потому что в руках у нее был тот самый дневник, который этим утром у нее отобрал Кот.

В этот момент в коридоре раздались шаги. Катя сунула дневник в середину стопки тетрадей и положила их на диван.

Адам заглянул в комнату. Да этого Кате и в голову не пришло, чего он так часто ходит и заглядывает, почему ему не сидится на кухне? Но сейчас вдруг она стала осознавать, что он действительно ведет себя очень странно. И у нее сложилось впечатление, что он намеренно ее отвлекает, сбивает с толку. Поэтому она, вместо того чтобы заниматься отцом, ищет какой-то дурацкий пароль.

26

– Что? – спросил Адам. – Все нормально?

Катя вытянулась по струнке и продемонстрировала улыбку:

– Все хорошо.

Адам вошел. В руках был поднос с клошем, который прикрывал блюдо. Пахло жареной картошкой. В желудке у Кати заурчало.

– Я подумал, может быть, тебе не хочется отвлекаться на еду, ну и в общем, принес… – сказал Адам и демонстративно приподнял поднос. – Не знаю, может быть, ты все еще стесняешься ходить по дому, после такого тревожного утра. Может быть, ты все еще не привыкла.

– Благодарю, – сказала Катя, коротко кивнув.

Адам поставил поднос на стол, выпрямился, посмотрел на телевизор, посмотрел на Катю, посмотрел на дневники на диване.

– Ты… Еще не нашла пароль? – спросил он с паузой, как будто думал, задавать этот вопрос или нет.

Катя мотнула головой.

– Что-то пока ничего такого не попалось, – сказала она.

– Но ты же поищешь? – спросил Адам с нажимом.

Катя снова улыбнулась. Но держать улыбку было тяжело. Катя была уверена, что у нее на лице написано, что улыбаться ей вовсе не хочется. От усилий губы задрожали. Лучше было вообще не улыбаться.

Адам медленно оглядел комнату одними глазами, не поворачивая голову, будто ожидал увидеть кого-то спрятавшегося за диваном или креслом.

– Все в порядке? – еще раз спросил Адам.

– Да, я же сказала, все нормально, просто я устала, – поспешно сказала Катя и тут же добавила, стараясь сместить внимание на другую тему: – Вы обещали мне поискать вторую часть видеодневника.

– Да-да, я как раз собирался… – последние слова он произнес очень медленно, будто о чем-то задумался в процессе, а потом и вовсе замолчал. Его глаза сновали из стороны в сторону, изучающе.

Катя взяла верхний дневник из стопки и стала его листать. Туда-сюда, вперед, назад.

– Катя, – позвал Адам.

– М? – она взглянула на него и тут же отвела взгляд.

– Ты чем-то расстроена? Ты… Что-то такое прочитала, что тебя напугало? Хочешь поделиться?

– Да нет, – беззаботно сказала она, но получилось уж очень наигранно. И куда же подевалась ее хваленая актерская игра, которой она так гордилась, выступая в школьном КВНе?

– Я же вижу, что тебя что-то беспокоит, – сказал Адам. – По глазам вижу.

Он присел на диван рядом с дневниками. Катя с ужасом осознала, что тот самый дневник, который утром у нее забрал Кот, лежал на самом верху стопки, и Адам едва касался его локтем. Катя даже думать боялась о том, каким образом дневник вернулся домой.

– Я просто… – она старалась смотреть куда-нибудь, но только не на злосчастный дневник. Мысли путались, и говорить было так же тяжело, как идти по мокрой грязи в резиновых сапогах на два размера больше. – Я просто… прочитала… про… маму… мне очень грустно без нее и без папы. Все еще не могу привыкнуть, – все это прозвучало не очень убедительно.

– Да, тяжело, когда родителей нет рядом, – сказал Адам. – Знаешь, я ведь тоже лишился родителей. Папа погиб, когда мне было десять. Он был не очень хорошим отцом. Я бы даже сказал, очень плохим. Я тебе завидую, что у тебя такой папа клевый. Мой отец бил меня за плохие оценки, а хорошими он считал только пятерки. Мне приходилось подделывать подписи учителей и записи в дневнике, чтобы он не бил меня. Придумывал всякие басни про учителей, как они хвалили меня на уроках. В общем, лил в уши по полной программе. Но мне приходилось обманывать, чтобы остаться целым. Мама была трусливая и жестокая. Она никогда и слова против отцу не говорила, когда он избивал меня. А когда папа разбился на машине, захватив с собой на небо еще семью с двумя детьми, мама спилась и стала такое устраивать, что… В какой-то момент ей взбрело в голову, что я ее первый ребенок от первого брака, поэтому она называла меня Ромка. Я смутно помнил Ромку, но мне нужно было его изображать, иначе мама била меня. Думаю, она любила Ромку, потому что он был от первого мужа. Ромка утонул в реке, когда мне было пять. Я был там и ничего не мог сделать. Мама ненавидела меня за это. И еще больше она стала меня ненавидеть после смерти отца. Мне приходилось притворяться, будто я Ромка, а ведь он был старше меня, и мне надо было делать вид, что я учусь в старших классах, хожу на тренировку по футболу. Она покупала мне одежду на три размера больше, и я ходил в этом, как полный кретин. Это был сущий кошмар. После школы я сбежал из дома в прямом смысле. Мне пришлось много работать. Когда мама умерла, я даже не приехал на похороны, и ее похоронили двоюродные братья. Я не считал ее своей мамой. И вообще, я лишился родителей задолго до их смерти. Понимаешь? И мне от этого очень грустно. Я всегда был один, брошенный ребенок. И я сам стал выбираться из этого. Я, как никто другой, знаю, что такое хреново, аж жить не хочется. Представляю, каково тебе. Я поддержу тебя в любом вопросе. Я лишь просто прошу, чтобы ты была честна со мной, как я с тобой, и чтобы ты мне верила. Я не прошу тебя о безоговорочном доверии, но по крайней мере о хоть каком-то минимальном.

Она слушала все это с нарастающим ужасом.

Этот мужчина, что сидел перед ней, был совсем не тем, за кого себя выдавал. Катя была уверена, что ее настоящий муж Адам был совсем другим. И даже более того, рассказанная лжемужем история лишь подтверждала тот факт, что притворяться для него – дело обычное.

Катя едва сдерживалась, чтобы не вскочить и не побежать, но она понимала, что так поступать нельзя.

– Да, – сказала она.

– Что «да»? – спросил Адам и хохотнул, будто она сказала очень смешную шутку.

– Да, я вам доверяю.

– Ну и хорошо. – сказал он, а после небольшой паузы добавил: – Слушай, а тебе разве не кажется, что я поделился с тобой откровенной историей и ты тоже должна мне что-нибудь сказать? Я не прошу жалости или чего-то такого, но может, ты тоже скажешь мне что-то такое, чтобы я понял, что между нами установилось доверие.

Катя непонимающе взглянула на него.

– В смысле?

– Ну в том смысле, что я вошел в комнату, а ты сидишь потерянная и делаешь вид, что все хорошо. Я ведь вижу, что не все хорошо. Меня не проведешь. Я знаю, как люди врут. Уж поверь мне, я точно знаю. Ты ведь не хочешь врать? Потому что если ты будешь врать, то зачем тогда мне говорить правду?

Катя сжалась. Ей было страшно. Хорошо, что она успела отправить сообщение Нике. Но вот дошло ли оно?

– Ну же? – сказал Адам.

– Я же говорю, что со мной все в порядке, – сказала Катя. – Извините, но мне нужно выйти.

Она бросила дневник, который держала в руках, на вершину стопки тетрадей и поднялась. Адам вскочил и преградил ей путь. На его лице полыхнула ярость, но морщины на лбу тут же разгладились, и он отошел в сторону:

– Конечно.

Катя сделала два шага к коридору.

– Катя, – позвал Адам, и она подпрыгнула на месте. Но оборачиваться не стала. – Ты ведь недавно ходила в туалет?

– Захотелось еще, – сказала она. – Это противозаконно?

– Нет, – холодно ответил он.

– Ну вот и хорошо, – сказала Катя и вышла из комнаты.

Он повернулся к дневникам. Его лицо из спокойного и расслабленного превратилось в напряженное и сосредоточенное. Адам потянулся к верхнему дневнику, полистал его, как делал уже много раз. Но все это было бессмысленно. Он понятия не имел, что и где надо искать.

– Сука паршивая, – прошептал он и бросил дневник в стопку.

И тут кое-что привлекло его внимание. Он сначала даже не понял, что конкретно. Но когда снял верхний дневник со стопки и увидел, что лежало ниже, то побледнел. Он смотрел минуту, соображая, что это значит. И потом до него дошло.

– Вот блядь! – сказал он со злостью, бросился в коридор и быстро взбежал по лестнице на второй этаж.

Дверь в ванную была закрыта. Он постучал.

– Катя! – крикнул он. – Ты там?

Она не отвечала.

Адам подергал ручку.

– Открой.

Еще раз подергал.

– Открывай!

Щелкнул замок, дверь отворилась, и на пороге появилась Катя с недовольным лицом.

– Зачем так ломиться? – спросила она. – Мы что, горим?

– Что ты тут делала? – Адам оттолкнул ее, вошел в ванную и стал оглядываться, подошел к окну и проверил защелки. Потом повернулся к Кате. В его глазах что-то промелькнуло. Он выдохнул и пригладил отсутствующие волосы на голове.

– Что, мне уже и в туалет нельзя сходить? – спросила Катя.

Он подошел к ней и посмотрел в глаза. Она смотрела в ответ, не отворачиваясь.

– Я просто… хотел узнать, все ли у тебя в порядке, – сказал он медленно и слишком мягко.

– Было, пока вы не стали ломиться в дверь.

Он кивнул.

Они стояли вплотную друг к другу несколько долгих секунд, чуть ли не касаясь носами. Катя не отступала. Она смотрела на Адама с вызовом.

Его скулы двигались, будто он пытался раскусить семечку, но она все время проскальзывала между зубов.

– Все сделала? – наконец спросил он.

Она не стала отвечать, а повернулась и вышла из ванной.

Он оглядел ванную еще раз. Провел ладонью по поверхности раковины. Сухая. Посмотрел на унитаз. Он не слышал, чтобы Катя смывала после себя. Вода не шумела. В унитазе было чисто.

Адам пошел за Катей. Она быстро спускалась вниз, бросая на него тревожные взгляды.

– Стой, подожди.

– Ну что? Что вы за мной все ходите по пятам? – спросила она. – Нельзя мне, что ли, побыть наедине с собой хоть чуть-чуть?

Он догнал ее на первом этаже и схватил за локоть. Катя вскрикнула.

– Послушай, я знаю, о чем ты думаешь, – сказал Адам. – Прости, я забыл рассказать… Теперь мне понятно, почему ты себя так ведешь. Это просто дневник. Тот самый, там в гостиной.

– Отпустите меня! У меня сейчас рука онемеет! – завопила Катя и выдернула руку.

Он поднял обе ладони, показывая, что сдается, и сделал шаг назад.

– Я нашел дневник на улице, – сказал он. – Думал, может, ты его выкинула или выронила, что ты была расстроена и не заметила пропажи, а потом в больнице, когда ты сказала о том, что у тебя его забрали, я совсем забыл сказать, что я его нашел.

Катя ничего не отвечала. Но ее начало трясти.

– Я понимаю, как это выглядит. Ты, наверное, думаешь, что эти парни как-то со мной связаны, но уверяю тебя, ничего подобного. Просто я думал, ты останешься в больнице, а завтра забудешь об этом… Ну зачем тебя нагружать лишний раз и напоминать о нападении? Я просто хотел уберечь тебя.

Катя хотела закричать, чтобы он заткнулся, чтобы не врал ей в лицо. Но она молчала. Катя до сих пор чувствовала его пальцы на своем локте. Она была уверена, что завтра обнаружит там синяки.

И тут ужасная догадка закралась в голову. Все эти утренние боли, синяки на теле, а не говорили ли они о том, что вчера он бил ее?

– Значит, быть честными друг с другом, так это называется? – прошипела она со злостью.

Он упер руки в бока.

– А что ты хотела? Чтобы я тебе выложил всю твою жизнь за утро? Или, может, вообще всю историю мира в кратком пересказе? Я имел в виду, – сказал он с нажимом и ткнул указательным пальцем чуть ли не в самый нос Кате: – Что мы не будем ничего скрывать, что происходит с нами прямо сейчас. Когда я увидел, что ты нашла дневник, сразу тебе все выложил. Если бы ты мне сразу там в гостиной сказала, почему ты напугана, то не пришлось бы бегать за тобой туда-сюда. Я ведь о тебе забочусь, откуда я знаю, что ты там выдумала! Вдруг ты в окно снова выпрыгнешь! У нас и так из-за тебя проблем выше крыши!

Он почти орал. Лицо раскраснелось, губы тряслись. Адам выглядел так, будто хочет сожрать Катю. Он сделал шаг вперед. Катя сделала два шага назад.

– Я о тебе забочусь! Бегаю за тобой, езжу по поселку, ищу тебя, пожарных вызываю, как уж на сковородке мечусь! А ты, блядь, что? Даже сказать мне не можешь ничего. Все скрываешь. Ты что, королева Кейт Квин или что? Думаешь, я тут нанялся с тобой сидеть? Думаешь, меня какая-то клятва держит? Ничего подобного. Меня ничего не держит. Я стараюсь ради тебя, а ты только и знаешь, что на хер шлешь и все время в чем-то подозреваешь. Да ты бы знала, как я уже устал от этой твоей ахинеи!

– Я не выбирала быть такой! – заорала Катя. – А ты! Ты! Ты знал, какая я!

Она впервые обратилась к нему на «ты» и нисколько не смутилась.

– Ты сам меня такую выбрал!

– Ты была не такая! – орал он в ответ. – Ты была другая.

– Другая? – спросила Катя и засмеялась. – Какая еще на хрен другая? Да я каждый день, каждый божий день одна и та же! Каждый день мне пятнадцать вот уже хренову гору лет! Я не меняюсь. А ты! Ты врешь! Ты обманщик!

– Ну вот опять двадцать пять. Как ты достала меня, – он закатил глаза и всплеснул руками.

– Ну так вали на хер отсюда! – заорала Катя. – Я вообще не знаю, кто ты на хрен такой. Какой-то мужик живет в моем доме, спит со мной рядом, врет прямо в глаза и думает, что я не замечу. Покажи мне паспорт с печатью, где написано, что я твоя жена, покажи свою прописку! Уверена, что ничего этого и в помине нет!

Она произносила эти слова и сама жалела об этом, но не могла остановиться. Он так ее достал, что она просто взорвалась.

Он молчал. Смотрел на нее. Он хмурился.

– И еще, – сказала Катя. – Я не говорила тебе, что у меня забрали дневник.

И после этих слов у нее душа ушла в пятки. Теперь все карты на столе. Назад дороги не было. Теперь нельзя было притвориться дурочкой и ничего не понимающей. Теперь нужно было смотреть страху в глаза. И Катя смотрела.

– Конечно, ты говорила, – усмехнулся Адам. – Иначе откуда бы мне это знать?

– У меня точно такой же вопрос к тебе, муженек, – сказала Катя озлобленно.

Он начал хохотать. Сначала он смеялся по-настоящему, но потом Катя почувствовала фальшь в его смехе. Он играл.

И, словно в подтверждение догадке, Адам вдруг стал серьезным и посмотрел на нее таким злобным взглядом, от которого у Кати побежали мурашки.

– Я вызвала полицию, – сказала она.

Внезапно Адам ударил ее по лицу. Катя рухнула на пол. В глазах потемнело. Лицо вспыхнуло. Катя сначала даже не поняла, что произошло. Но потом осознала, что лежит на полу и что-то впилось в ребра. Руку прострелила резкая боль, и Катя закричала. Она лежала на собственной руке, которая была вывернута под неестественным углом.

– Ну что, сука, поняла, с кем связалась? – сказал Адам уже спокойно, но со злостью в голосе. – Закрой свою пасть и не ори. Иначе я тебе все зубы выбью, слышишь? Заткнись!

Катя прикусила язык. Рука болела так, что Катя не могла сдержать слез.

Адам присел на корточки и схватил Катю за подбородок. Она попыталась здоровой рукой оттолкнуть его, но он держал крепко.

– Смотри на меня, сука, – прошипел он. – Смотри на меня.

Перемены в его образе были настолько ужасающими, что Катя глазам своим не верила, что перед ней один и тот же человек. Его глаза были безумными, они бегали из стороны в сторону. Он облизывал зубы и все время подергивал носом, как скалящаяся псина. Глаза его часто моргали.

– Скажи мне, сука, ты прочитала свои ебучие дневники? – спросил он. – Нашла то, что я тебя просил?

Она помотала головой. Слезы катились по щекам. Он так сильно вцепился в ее локоть, что Катина рука онемела.

– Вот как мы поступим. Ты встанешь, перетащишь свою жопу на диван, сядешь и будешь листать свои тетрадочки, пока не найдешь то, что я просил. И как только найдешь, сообщишь мне. Я проверю. И если ты не справишься, тебе будет очень больно. И не только тебе.

Он сдавил ее скулы. Пальцы впились в ямочки на щеках. Было настолько больно, что Катя закрыла глаза и завыла.

Он ударил ее по лицу, и она снова упала на пол.

– Попробуй только поднять шум, стерва старая, и я тебя быстро усмирю.

Он схватил ее и рывком поднял с пола. От неожиданности Катя чуть не упала. Но он удержал ее.

– Стой на ногах! А теперь вали в комнату.

И Адам подтолкнул Катю к гостиной.

27

Катя, пошатываясь, шла вперед. На пороге гостиной она запнулась и рухнула на пол, ударившись коленом и плечом. Адам рывком поднял ее.

– Шевелись, я сказал. Хватит выебываться. Я с тобой уже наигрался.

Катя выла от боли. Слезы текли ручьем. Лицо горело от мощных пощечин.

Адам толкнул Катю на диван. Она прижала вывихнутую руку к груди другой рукой, будто защищалась от удара, и испуганно уставилась на Адама. Если, конечно, его так звали. Скорее всего, Адам, ее настоящий муж, был совсем другим человеком. Если он вообще жив, с ужасом подумала Катя.

Катя с самого начала поступила правильно, что сбежала из дома, и единственное, о чем она жалела, – что согласилась ехать обратно. Надо было остаться в больнице, а завтра бы они с Никой разобрались с тем, кто ее муж на самом деле.

Внезапно Катю бросило в дрожь от одной мысли, что завтра она проснется в одной постели с этим человеком и даже не вспомнит, что он избил ее и вывихнул руку. И все эти синяки на теле, утренние боли, раскалывающаяся голова, резь в позвоночнике – разве не могло это быть последствиями побоев, о которых она попросту забыла?

Катя чувствовала себя попавшей в западню. Она как марионетка, которой играли кукловоды.

Адам взял дневники и бросил Кате на колени. Потом снял свои очки и небрежно бросил на стол.

– Ищи, прямо сейчас, – приказал он.

Она не отреагировала.

Он оскалился:

– Че? Бычишь? Хочешь характер свой показать? Я ведь тоже могу.

Она не отвечала. Говорить с ним было бесполезно.

Адам подошел вплотную и сказал:

– Поверь мне, ты не захочешь, чтобы я показал свой характер. Он тебе не понравится. Очень не понравится.

– Я понятия не имею, что я должна искать, – выдавила Катя.

– Пароль, пароль ты должна искать! – заорал он. – Я знаю, что ты знаешь его. Так что не надо мне рассказывать.

– Почему ты такой тупой! – взвилась Катя. – Откуда мне знать этот сраный пароль! Я только очнулась сегодня утром, прошло уже чуть ли не сто пятьдесят лет, а ты хочешь, чтобы я сказала тебе какой-то пароль? Ты в своем уме?

– Я – да. А вот ты – абсолютно нет. Но у тебя есть я, так что радуйся. А теперь начинай листать свои тетрадочки.

И он открыл самый верхний дневник.

– Пошел на хер!

Он ударил ее по лицу, и Катя взвыла. Нижняя губа лопнула, и по подбородку побежала струйка крови. Он ударил еще раз, и кровь пошла из носа. Катя прикрылась здоровой рукой и выкрикнула:

– Хватит!

– Вот сука, – сказал Адам. – Ты настолько тупая, что просто невозможно. Пойми ты наконец, у тебя нет выбора. Либо ты ищешь пароль, либо я усыпляю тебя конской дозой транквилизатора и завтра повторю свой эксперимент. Рано или поздно ты все найдешь. Понимаешь? Вот только если ты скажешь мне пароль сегодня, то спасешь жизнь одному человеку. Но если протянешь до завтра, то… он может и не дожить до утра.

Катя выглянула из-за ладони, которой прикрывала глаза от ударов. На лице ее краснел отпечаток руки. Кровь текла из носа и губ на блузку.

– Какой еще… человек? – проговорила Катя гнусавым голосом. Нос и щека начали распухать.

– А что ты думала? Что я и есть твой ненаглядный Адам?

Он засмеялся.

– Думаю, ты захочешь на него посмотреть. Ты ведь его никогда не видела.

Он зашелся в истерическом смехе. Все это время Катя смотрела на него настороженно, ожидая, что он снова набросится на нее, поэтому здоровую руку держала у груди, чтобы в случае чего защитить лицо.

– Ну ты и кралька, – сказал Адам. – Представляю, как с тобой отец мучился. Ты от него небось тоже убегала, как паршивая овца. Господи, ты выглядишь просто уебищно, старая карга. Смотреть на тебя противно. Но давай ближе к делу. Ищи пароль.

– Вы говорили про моего мужа? – спросила Катя.

– Ну да, про кого же еще!

– Что вы с ним сделали?

– Ну… Пока так, привел в более располагающий к сотрудничеству вид. А что? Хочешь посмотреть? Я могу устроить. Но только если ты найдешь пароль. Свидание с мужем за пароль. Идет?

Катя молчала. Она ничего не чувствовала по отношению к мужу, но понимала, что он последний, кто остался из ее родных, пусть даже она его никогда раньше не видела.

– Поверь мне, это того стоит, – сказал Адам.

– Вы врете, – сказала Катя.

– Хмммм, – он сделал вид, что усиленно думает. – Хочешь проверить?

Катя задумалась, почему бы действительно не дать ему этот чертов пароль? Может, тогда Адам оставит ее в покое, в конце концов, она ведь забудет, как он выглядел, и не сможет пожаловаться в милицию, или, как ее сейчас называли, полицию. Впрочем, выбор был небольшой.

И тут она вспомнила про сообщение Нике. Может быть, подруга приведет полицию? Наверняка она не пойдет к ней домой затемно совсем одна, зная, что Кате может понадобиться профессиональная помощь, Ника ведь знает, с какими проблемами столкнулась и она, и ее отец.

Значит, надо просто тянуть время, пока не придет спасение.

– Зачем вам пароль? – спросила Катя.

– А зачем я тебе буду рассказывать? – спросил Адам.

– Я же все равно забуду.

– Верно, но я все равно не скажу. Мне не хочется делиться с тобой этим. Ты мне не корешок. Знала бы ты, как ты меня бесишь. Ты меня за эти последние дни просто заебала. Ух, не представляю, как с тобой муж жил. Ты же просто какая-то сука, вечная застрявшая в детстве тупая манда, каждое утро стонешь: где папа? где мама? где я? Так бесишь. Тебе повезло, что у меня выдержка хорошая, да и платят мне прилично, поэтому я уж свою роль исполнил на отлично.

Говоря это, он все выше и выше задирал подбородок. Мерзкий выродок.

Кате очень хотелось сказать, что хуже актера она еще не видела, чтобы сбить самодовольную улыбочку с его лица, но сдержалась.

– Так что, – сказала Катя. – Вы, значит, живете рядом со мной, чтобы выманить из меня пароль? Это какой-то ключ к сейфу? К деньгам?

– Че, умную из себя строишь? – спросил Адам.

– Вы сказали, что вам платят прилично. А что, если я заплачу больше? И вы меня отпустите.

На лице Адама на секунду отразилось замешательство. На лбу появилась глубокая морщина. Он облизал зубы. Было видно, что он серьезно обдумывает ее предложение.

– Ты мне зубы не заговаривай, – сказал он наконец. – Я не куплюсь. Сколько бы у тебя ни было денег, а я знаю, что у тебя их до хрена, я могу у тебя их все забрать. Я просто буду исполнять роль твоего мужа каждый день, пока все не высосу из тебя. Мне нет смысла договариваться с тобой. Есть люди намного влиятельнее, чем твой батя и твои ссаные адвокаты, врачи и домработницы, или кто там тебя обслуживает.

– Я никого из них тут не вижу, – сказала Катя.

– Ну правильно, мы тактично их отослали на время, а кого-то уволили… Блядь! Хватит уже трепаться! – внезапно заорал он. Изо рта брызнула слюна.

– Понятно, – сказала Катя. – Значит, вы можете вытянуть из меня деньги в любом случае. Но тогда зачем мне говорить вам пароль, если я ничего не получу взамен? Допустим, я скажу пароль, то вы все равно заберете деньги, пустите по миру, и я умру от голода или замерзну в подворотне. Зачем тогда мне говорить пароль, если я могу не говорить и попытаться обломать ваши планы? Логично?

Он нахмурился.

– Нет, не логично, – сказал он. – А знаешь почему?

Катя опустила руку. Этот человек был ей больше не страшен. Все плохое, что могло произойти в этой жизни, уже произошло. Мама и папа мертвы, жизнь просрана, память ни к черту, не было за что цепляться. И с такими раскладами Катю не пугали угрозы побоев от этого лжеца.

– Почему? – спросила она устало.

Он снова жевал семечку. Его челюсти ходили из стороны в сторону. Катя уже поняла, что так он делает в приступах сильной ярости. Интересно, если ему сунуть в рот карандаш, он его перегрызет?

– Почему? – повторил он. – Да потому! Потому! – заорал Адам и шагнул вперед, занеся руку, чтобы ударить.

Внезапно у Кати закатились глаза. Она охнула, схватилась за сердце и рухнула с дивана. Ее трясло. На губах выступила кровавая пена. Брызги крови летели в разные стороны.

Адам уставился на Катю в ужасе.

– Что… Что…

Он стал кружить над ней, не понимая, что ему делать, хватаясь за голову и повторяя:

– Сука! Кротов же убьет меня! Черт, блядь! Надо ж было так! Старая манда копыта откинет – и мне кранты! Надо скорую вызвать. Блин, а если она очнется и все им расскажет?

Катю трясло мелкой дрожью. Голова повернулась на бок. С губ стекала кровавая слюна. Глаза закатились, из носа сочилась густая кровь.

Адам склонился над ней, достал из кармана телефон и стал судорожно набирать номер 112. Но на цифре 2 пальцы замерли над иконкой кнопки вызова. Адам наклонился, задрал штанину на Катиных брюках и нажал на кнопку медрегистратора. На экране появилась надпись:

«Пульс учащен. Сердцебиение повышенное. Давление нормальное. Состояние стабильное».

Адам выпрямился, убрал телефон в карман и стал наблюдать, как Катя корчится, изображая припадок.

Он смотрел несколько минут, пока она не замерла, и сказал:

– Ты изображаешь дохлую клячу, а твой муж в это время подыхает. Думаю, когда он попадет в рай и его спросят, о чем он сожалеет, он скажет: что женился на такой тупоголовой суке, как ты.

И после этих слов Адам пнул Катю в живот. Ее сложило вдвое. Дыхание перехватило. Изо рта вырвался короткий хрип.

– Медрегистратор – великое изобретение, не правда ли, старая карга? – сказал Адам.

Катя закашлялась. Медрегистратор пикнул, и улыбка на лице Адама погасла. Он скривился и сплюнул на пол. Потом сел на диван и положил ноги на Катю. Катя елозила по полу, то подтягивая ноги к груди, то выпрямляя их. Дыхание ее прерывалось жутким кашлем.

Адам взял дневник из стопки, полистал, потом спросил:

– А может быть, пароль – дата встречи с твоим муженьком?

Катя не ответила.

– Я хорошо помню эту дату, пришлось выучить, на всякий случай. А помнишь, как круто я тебе заливал в больнице? Прикол в том, что я могу тебе завтра рассказать то же самое, и ты поверишь.

Катя снова закашлялась. Изо рта летели брызги крови.

– Мне тяжело дышать… – прохрипела Катя.

– Терпи, – сказал Адам. – Я тебя просил по-хорошему, а ты решила по-плохому. Теперь терпи.

– А если я умру, то твой босс Кротов тебя поимеет, – сказала Катя.

Адам тут же закрыл дневник, выпрямился, убрал ноги с Кати и уставился на нее, нервно моргая.

– Откуда ты знаешь?

Она хохотнула сквозь слезы.

– Ты такой тупой…

Он набрал воздуха в легкие, будто собираясь с силами.

– Не важно, – сказал он. – Завтра ты ничего уже не вспомнишь.

– Если я не запишу это, – прошептала Катя.

– Попытаешься, и я сломаю тебе пальцы.

– А этот Кротов случайно не тот, что связан с Александром Трофимовым, который хотел купить папину компанию?

У Кати опух глаз, она почти ничего не видела и не чувствовала левую руку, но выражение лица Адама она различила, и оно не могло ее не радовать.

Он дернул головой и сказал:

– Я понял тебя. Значит, переходим к плану Б. Откладываем вопрос до завтра.

Он достал из кармана брюк маленький пенал, открыл его. На свет показался шприц, игла которого была спрятана под колпачком, следом появилась ампула.

Катя стала быстро соображать.

– Подождите, подождите!

– Поздно, подруга, – сказал Адам, набирая в шприц из ампулы прозрачную жидкость. Это могла быть просто вода или витамины, но Катя не сомневалась, что Адаму ничего не стоит разыграть карты заново. И козыри опять достанутся ему. Он может объяснить ее травмы автокатастрофой, скажет, что мама и папа живы и скоро придут ее навестить.

Но ему все равно придется показать Кате дневники, чтобы получить сраный пароль.

Пароль. А может…

И тут у Кати в голове что-то щелкнуло.

Она вспомнила слова из видеодневника, которым сначала не придала значения:

…я забываю его каждую ночь, но каждое утро влюбляюсь в него с первого взгляда. А точнее, после первых его слов. Но ты наверняка и сама уже это слышала…

Но сегодня Адам ничего такого не сказал. Потому что перед Катей был не настоящий Адам.

– Кажется… Кажется, я знаю пароль, – прошептала Катя.

– Че это ты вдруг сразу память обрела? – спросил Адам, приготовившись набрать в шприц жидкость из ампулы.

– Я кое-что вспомнила.

– И какой пароль? Говори уже, блядь!

– Я его не знаю.

– Слушай, ты меня реально уже бесишь. То знаешь, то не знаешь, а если я тебе ногу сломаю?

– Я имею в виду, что я знаю, где его достать, но я не знаю его.

– Где?

– Мой муж… Каждое утро он говорит одну и ту же фразу, на которую я очень странно реагирую. Я еще подумала, почему же сегодня вы ничего такого не сказали. Теперь вопрос отпал.

– Какую фразу?

– Я понятия не имею. Это надо у него спросить. В дневнике она не написана.

– И что? Это пароль? Типа «доброе утро» или «классно потрахались»?

Катя закрыла глаз, который пока еще не заплыл, от приступа ярости. У нее болело все тело, одна рука онемела, а этот мудак еще издевался.

– Так что, если твой муж – того… ну ты поняла… то ты никогда пароль не узнаешь?

– Видимо, да, – прошептала Катя.

Адам почесал голову.

– Какая-то бредятина.

– Ну, что есть, то есть, мы особо не рассчитывали, что вы нас будете убивать, – сказала Катя.

– А…

Адам явно запутался. Потом пригладил отсутствующие на голове волосы и сказал:

– Да блядь. Ладно, вставай, пойдем навестим твоего мужа.

28

Земля убегала из-под ног. Катю тошнило. Голова кружилась. Но упасть ей не давал Адам. Он поддерживал ее, вцепившись в здоровую руку. Она не сопротивлялась. Он так избил ее, что сил не осталось совсем. Катя лишь надеялась, что Ника сейчас едет к ней с полицией, ОМОНом, спецназом и скорой помощью.

Они прошли каменистую тропинку на лужайке. На улице уже стемнело. Во дворе зажглись автоматические фонари. Адам то и дело оглядывался, будто опасался, что за ними наблюдали.

На руке Адама что-то пропищало. Он остановился, сунул в ухо наушник, почему-то без провода, и сказал:

– Да? Возникли проблемы… Боссу ни слова. Будь поблизости… Да, двадцать-двадцать.

Потом он подтолкнул Катю вперед:

– Давай уже, иди.

На крыльце Адам открыл дверь и втянул Катю внутрь.

Левая рука Кати висела на уровне живота, ниже локтя она онемела, а выше – горела огнем. Нос не дышал, но кровь больше не текла. Один глаз заплыл, и Катя едва различала очертания мебели и дверей. Запаха гари она не чувствовала, но видела дымку, которая осталась после пожара. Хотя, возможно, причина крылась, опять же, в заплывшем глазу.

Свет зажегся. Они прошли длинный коридор, на стене которого висели фотографии в рамках. Катя заметила, что и здесь был запечатлен лысый Адам и фотографии отличались от остальных особой яркостью и четкостью. Подделка, догадалась она. Подделка, как и сам Адам.

Они дошли до лестницы, которая вела вниз.

– Спускайся, – сказал Адам. – Только осторожней, не сверни шею.

– Может, на руках меня спустите? – сказала она равнодушно. – Я уже ничего не вижу. Какой-то долбоеб выбил мне глаз.

– Сама справишься, – огрызнулся он.

Она сделала шаг и промахнулась мимо ступеньки. Адам вцепился в нее, но Катя упала на задницу и покатилась вниз. Левая рука хрустнула, и Катя завизжала. Адам подхватил ее, ругаясь матом.

– Вот дура, я же говорю, смотри, куда ступаешь.

Она повисла в его руках, как раненый солдат, и он потащил ее вниз по лестнице. Через один пролет он набрал пароль на электронном замке, отворил дверь. Спустившись вниз еще на один пролет, Адам положил Катю на пол. Она села, опершись спиной о стену.

Они находились в подвале. Слева была закрытая дверь, справа – открытая дверь в гараж, Катя увидела сложенные друг на друга автомобильные колеса и большой домкрат. На всех дверях в подвале были кодовые замки.

Адам набрал несколько цифр и отворил дверь. Зачем нужны были кодовые замки в подвале, Катя не представляла. Возможно, это была защита от воров, видимо, как-то можно было попасть сюда снаружи.

Свет в комнате не зажегся автоматически. Адам пошарил рукой по стене. Что-то щелкнуло, под потолком зажглась лампа дневного света, которая то и дело моргала. Адам повернулся к Кате, наклонился, подхватил ее под мышки. Она застонала.

– Хватит мучать меня, хватит…

Он втащил ее в комнату и положил на пол. Дверь захлопнулась сама собой. Катя осмотрелась. Это было что-то вроде котельной. Множество труб паутиной расползалось по стенам от большого железного бочонка с какими-то приборами и стрелками. За этим бочонком лежал человек. Его лицо было сплошным багровым синяком, глаза опухшие, губы кровавыми коростами прилипли к лицу. Мужчина был связан, на шее висела цепь, которая тянулась к трубам. На полу под ним подсыхала темная лужа.

– Ты, наверное, не чувствуешь запаха, – сказал Адам. – Но воняет тут просто отвратно. Твой любимый уже раза два обгадился и не счесть сколько раз обоссался. Фу таким быть!

Он засмеялся, а потом злобно уставился на Катю.

– Вы просто чудовище, – прошептала она.

Адам кивнул.

– Абсолютно верно, дорогая, я – истинное чудовище. У меня даже прозвище было когда-то в детстве, Демон. Ты все правильно поняла.

Катя разглядывала связанного человека. Он едва заметно дышал. Глаза были закрыты, и кажется, открыть их будет очень сложно.

– Адам, это Катя, Катя, это Адам, – сказал теперь уже без сомнений Лже-Адам. – Приятно познакомиться, – спародировал он женский голос. – Ой, ты такой красивый, и кто так разукрасил тебя?

Он засмеялся.

– Ну что, твой муженек правда лучше выглядит, чем я? От него ты не хочешь сбежать? Нравится? Уверен, что ты кайфуешь от таких мужчин.

Катя смотрела на связанного человека и даже сквозь эти ужасные раны и побои видела, что он был совсем не такой, как Лже-Адам. У него когда-то были приятные черты лица, волосы растрепанные, но густые, без залысин. Ну вот, она же точно знала, что никогда бы не вышла за лысого! У Кати даже появилась мысль, что, проснись она рядом с таким, ей не хотелось бы убежать. Возможно, она бы и испугалась, но, по крайней мере, поверила бы ему через какое-то время.

А еще он знал какие-то волшебные слова, о которых говорила Катя в дневнике, и ей очень хотелось услышать эти слова.

Она поползла к мужу, но Лже-Адам схватил ее за шею и оттащил назад.

– Куда собралась? – рявкнул он. – Лежать здесь!

Он направился к мужчине в углу, наклонился, потрогал шею.

– Пульс есть… – добавил он через несколько секунд молчания. – Живой пока.

Он взял связанные веревкой руки настоящего Адама, приподнял их и отпустил. Они безжизненно упали на колени.

– Картофель, – сказал Лже-Адам. – Просто Картофель, можешь теперь его так называть. Надеюсь, он сможет тебя узнать. А если нет, сама понимаешь, нам он больше не нужен будет, – зловеще добавил мучитель и хмыкнул.

Катя пыталась подняться, но у нее отказали ноги. В основание поясницы будто нож всадили. Боль была такая резкая, что при попытке подняться у Кати начинала кружиться голова и все тело горело. Она промокла. Пот затекал в единственный открытый глаз, и Катя здоровой рукой вытирала его.

Господи, какая жалкая картина. Еще вчера она была пятнадцатилетней девочкой, планировала свидание, мечтала о пышной свадьбе, о карьере, о поездках за границу, о детях, которые будут радовать успехами, а сегодня она лежит на холодном полу в подвале, в возрасте, когда все самое интересное позади, полуслепая, полуживая, и не может даже встать.

Она отползла к стене, легла так, чтобы упереться спиной. Она смотрела, как Лже-Адам пытался разбудить ее замученного мужа.

Она не чувствовала жалости к мужу. Она видела его впервые. Она, конечно, знала, что они женаты, но все это выглядело как-то не по-настоящему. Все это какая-то чушь. Все это происходило не с ней, а с какой-то другой девушкой, в чье тело она попала совершенно случайно.

Но это не мешало ей ненавидеть мерзкого лысого урода, который пинал ее в живот, который вывихнул или сломал ей руку, который избил ее и ослепил на один глаз.

Катя его ненавидела. И ненавидела очень сильно. Но в следующую секунду она возненавидела его сильнее в десять раз, хотя думала, что это просто невозможно.

– Господи, ты только посмотри на него, – сказал Лже-Адам. – Да он просто тряпка. Ну прям как твой батя. Когда я прострелил ему колено, он просто сложился, как карточный домик. Ну что за мужики сейчас пошли. А?

Он залился громким смехом.

Катя почувствовала, как волна прошла по ее телу. У нее моментально очистилась голова. Слух обострился, мозг включил вторую передачу, кровь забурлила, легкие раскрылись. Она втянула носом воздух и прошептала:

– Ах ты, ебаный кусок говна.

Лже-Адам не услышал ее из-за собственного смеха.

Катя сунула руку в карман и нащупала то, что взяла в ванной на втором этаже в летнем домике.

Лже-Адам хлопнул по лицу мужа Кати. Еще раз. И еще раз. Его это забавляло.

– Давай, очнись, твою мать, – говорил он.

Он взял какой-то бутылек, который стоял на железном баке, откупорил его и сунул под нос настоящему Адаму. Поводил туда-сюда.

Голова Адама дернулась, повернулась на бок. Он что-то промычал.

– Кажется, очухивается, – сказал Лже-Адам. – Ща, потерпи, дорогая, ща все будет.

Катя вытащила руку из кармана.

Мужчина в углу снова что-то промычал.

– Отлично, – сказал Лже-Адам. – На большее он, наверное, пока не способен, но думаю, мы сможем разобрать, что он нам скажет.

Лже-Адам хлопнул мужа Кати по лицу. Тот застонал.

– Не надо-о-о…

У Кати дрогнуло сердце. Не потому, что избивали ее мужа, а потому что этот сукин сын избивал невинного человека, привязанного и не способного ему ответить.

– Хватит уже нас бить, – взмолилась Катя. – Почему бы вам просто не узнать пароль и не…

– Заткнись! – заорал Лже-Адам, обернувшись и ткнув в ее сторону пальцем. – Сейчас не твое время говорить. Ты подашь голос, когда я скажу. А теперь его время.

Он снова дал пощечину Адаму. Тот вскрикнул.

– Эй, проснулся? – спросил Лже-Адам и вгляделся в его лицо. – Видишь че-нибудь?

– Нет, не надо, – стонал Катин муж.

– Посмотри, вон там в углу сидит твоя жена, вон, посмотри. – Лже-Адам вцепился в макушку Адама, как рука робота, которая хватает плюшевые игрушки в автоматах, и повернул голову. – Видно тебе?

– Ка… Катя? – позвал Адам тихо. – Это ты?

Она кивнула. Но поняла, что он, скорее всего, не видит.

Катя ответила:

– Это я… Адам, – имя далось ей с трудом. Да, она знала, как его зовут, но была совсем не уверена, что это не очередной спектакль, чтобы ее запугать. Но с другой стороны, если бы самозванец уже знал пароль, он бы это все не разыгрывал ради удовольствия.

– Привет, дорогая моя, а то я смотрю, солнце еще не встало, а уже так светло.

И кажется, он улыбнулся. Трудно было сказать.

– И что это значит? – спросил Лже-Адам у Кати, потом обратился к Адаму, повернув его голову тем же манером к себе: – Что это значит, твое вот это вот про солнце. Что из этого пароль?

Адам засмеялся – тихо, с трудом, едва слышно, из последних сил, – и сказал:

– Катя, не говори им… Если они получат то, что хотят, будет плохо не нам, плохо будет всем, они забе…

Лже-Адам ударил его кулаком в лицо. Катя закричала:

– Перестаньте! Господи! Хватит уже!

Адам отвернулся в сторону. Голова его повисла. Он застонал, тихо, беспомощно.

– Закрой свой рот, – сказал Лже-Адам. – Тебе же хуже будет. И ей тоже. Не доводите меня, пожалуйста. Я и так уже на пределе.

Лже-Адам повернулся к Кате.

– Ну? – спросил он. – Теперь ты знаешь пароль? Да?

Катя сглотнула кровь во рту. Она не знала пароля. Кажется, она ошибалась.

Или нет?

А эта фраза, которую сказал Адам. Это же… Это же папа так говорил по утрам, когда она совсем маленькая будила его, ведь она вставала по каким-то своим внутренним часам. Вот как сегодня утром. Она вставала и будила папу, а он открывал один глаз и говорил:

А то я думаю, почему так светло, хотя солнце еще не встало. Это моя звездочка проснулась.

Звездочка. А еще он называл ее Королева Звездочка, потому что у них была подходящая фамилия. Она даже на Новый год в начальных классах наряжалась в костюм звездочки, Кате он очень нравился. Этот костюм ей сделала мама. Но мама при этом никогда-никогда-никогда не называла ее звездочкой, Катюшкой или Котенком – да, но не звездочкой. Папа так называл в минуты особой нежности. Значит, настоящий Адам знал про это. Скорее всего, ему рассказал папа, чтобы он всегда знал, как подобрать ключик к ней, как сказать, что она в безопасности только на ее языке.

– Слышь, але? – крикнул Лже-Адам. – Ты знаешь пароль?

– Да, – сухо ответила Катя и сильнее сжала предмет в кулаке.

– Прекрасно, – сказал Лже-Адам. – Тогда в путь.

Катин муж в углу прошептал:

– Не надо…

– Простите, – прошептала Катя.

Лже-Адам подошел к ней и присел. Он наклонился так близко, что Катя могла бы почувствовать его дыхание, если бы не сломанный нос. Она видела его сквозь замыленную пленку на правом глазу. Но все равно рассмотрела на шее напряженную вену. Она собрала всю силу в кулак.

– Ну, сама скажешь, или… – начал Лже-Адам, но тут что-то в его горле порвалось. Что-то острое ткнулось в трахею. Горло быстро наполнялось кровью. Сначала боли не было, а потом шея вспыхнула. Лже-Адам подскочил и попытался закричать, но голову прострелила жуткая боль. На глазах выступили слезы. Он схватился за горло и наткнулся на тонкий и плоский предмет, по нему стекали теплые струйки. Лже-Адам попытался вытащить это из шеи, но руки скользили. Когда предмет немного вышел, в голове потемнело. Ноги подкосились. Он упал на колени. Прямо лицом к лицу с проклятой сукой, которая смотрела на него одним глазом и улыбалась кровавыми зубами.

– Тебя проткнули, гондон, – сказала она и ударила его по торчащей из шеи пилочке для ногтей. Та вошла еще глубже и порвала яремную вену. Фонтан крови ударил Кате в лицо. Она закрылась одной рукой, но успела попробовать кровь этой мрази на вкус.

Он хрипел и тянулся к ней. Но руки быстро теряли силу. Он схватил ее за плечо и тут же отпустил.

Он что-то шептал, мычал, но Катя не понимала ни слова. Пол заливала кровь. Кровь была везде. Катя сидела в луже крови. В луже крови лежал ее муж. В луже крови сидел Лже-Адам. Его клетчатая рубашка была в крови. А из его шеи торчала пилочка для ногтей, которую Катя взяла в туалете, когда нашла потерянный утром дневник и поняла, кем на самом деле был Лже-Адам.

Катя толкнула рукой Лже-Адама, он булькнул и завалился на пол. Его руки легли на шею, но так и застыли.

Катя подумала, если она отвернется, Лже-Адам, как в фильмах ужасов, бросится на нее из последних сил. Она ждала, готовясь вырвать пилочку из шеи и воткнуть прямо в глаз.

Но Лже-Адам не поднимался. Его нога слегка подрагивала, и Катя подумала, что это предсмертная судорога. А вообще, ей очень повезло, что она проткнула ему шею с первого раза, повезло, что пилочка была не керамическая, а металлическая и довольно острая. И Катя специально экономила силы, чтобы всадить ее как следует и поглубже.

Катя поползла к настоящему Адаму. Она едва продиралась сквозь ужасную слабость. И ползти, подтягиваясь одной рукой, было очень тяжело. Каждое движение отдавалось болью. Пот попал в глаз. Глаз защипало.

– Адам, Адам, – звала она. – Адам, не сдавайтесь. Постарайтесь не заснуть. Вы слышите?

Он еще дышал.

– Не… трать… силы… – выговорил он очень медленно. – Позво… в скорую…

Катя замерла на половине пути, как раз преодолев тело Лже-Адама, который больше не двигался.

– Скорую… – снова прошептал Адам.

Катя кивнула. Он был прав. Как она сейчас могла ему помочь? Никак. Только если вызовет врачей.

Она перевернулась на бок, потянулась к ноге, где был закреплен медрегистратор, нажала на кнопку. На экране высветилась какая-то надпись, но Катя не могла различить буквы, они срослись в один сплошной ком. Она нажимала кнопки раз за разом, но кроме этого бесформенного кома ничего на экране не появлялось. Что-то было не так.

– Тут… нет… связи… – выдохнул Адам. – Сигнализация на первом… этаже…

Катя медленно развернулась, отталкиваясь одной рукой. Все это напоминало какой-то безумный конкурс в «Форт Боярде», где тебя связывали и оставляли только одну руку и глаз и надо было ползать по комнате, искать сокровища. И это отнимало много сил. Катя то и дело ложилась на пол, лицом в лужу крови, пытаясь отдышаться, набиралась сил, снова отталкивалась одной рукой и ползла, ползла, ползла… Дверь была близко.

Сзади донесся голос Адама.

– Нам было хорошо… – сказал он, сделал паузу и через несколько секунд добавил: – Мы женились не по большой любви… Мы понимали… Что ты забудешь меня… Просто мы были… хорошими… друзьями… Ты чувствовала себя… спокойной…

После этого он замолчал.

Катя наконец подползла к двери, села, дернула ручку, но дверь не открылась. Она вспомнила про кодовый замок. Но она понятия не имела, какой пароль, даже не догадалась посмотреть, какие цифры нажимал Лже-Адам.

– Адам, – позвала Катя. – Адам. Какой пароль от двери?

Сначала она думала, что он не ответит. Но потом он начал медленно произносить цифры.

– Девять…

Пауза.

– Семь.

Пауза.

– Д…

Пауза.

Адам молчал. Голова его опустилась и повисла у правого плеча.

– Адам?

Он не отвечал.

– Девять, семь, два? Или снова девять? Адам?

Он не отвечал.

Ужасная мысль посетила Катю, и от этой мысли ей захотелось выть. Она почувствовала, как тело ее начала сотрясать дрожь. Она едва сдерживалась, чтобы не разрыдаться. Но получалось недолго. Все же она не удержалась и заплакала.

Она лежала на полу и звала Адама.

Она звала его, но он не отвечал. Она звала его, но он молчал.

До нее вдруг дошло, что это и был ее настоящий муж, тот самый, про которого все говорили, тот самый, что заботился о ней долгие годы, который помогал ей, которому даже доверял отец, доверял настолько, что передал ему свою поговорку, которую знал только узкий круг людей. Раньше Катя была звездочкой отца, а теперь Адама. Последнего, кто еще оставался ее родным в этом мире.

Глаз заплыл так, что она почти ничего не видела. Комната превратилась в размалеванную акварелью стену. Катя видела силуэт Адама. Он не шевелился.

– Прости меня, – прошептала Катя, – это я все виновата… Это все моя дурацкая сраная амнезия!

Она закричала и снова зарыдала.

«Господи, господи, господи, – думала Катя, – за что же мне это…»

Ей совсем не хотелось выбираться отсюда. Ей совсем не хотелось жить. Она представила, как проснется завтра и начнется новый день, появится новый Адам, еще один хитрый подонок, который снова начнет делать вид, что он ее муж. Зачем все это? Она так устала от этого…

Но потом она вспомнила про Нику. Ника такая заботливая. Ника обещала прийти к ней. И почему-то мысли об этой девочке, ставшей ей такой близкой всего за час, приободрили Катю. И она поняла, что ни в коем случае не должна сдаваться, пока у нее есть Ника. Вместе они найдут всех причастных к смерти отца, вместе они заставят их заплатить за все. В том числе и за Адама.

Тогда Катя взяла себя в руки, смахнула слезы с единственного незаплывшего глаза, потянулась к кодовому замку и стала набирать цифры. Она знала только первые две, но остальные найти будет не проблема. Надо всего лишь быстро перебрать все комбинации.

9 7 2 1

9 7 2 2

9 7 2 3

Катя молилась, чтобы хотя бы первые две цифры были правильные.

Рука затекла. Она несколько раз встряхнула ее, как термометр, чтобы разогнать кровь. Потом снова стала набирать:

9 7 2

И тут она остановилась. А до какой цифры она уже дошла? До 2 или до 3?

Она решила, что лучше повторить несколько раз, чем пропустить.

Она снова начала набирать:

9 7

А дальше? Девять? Или… Или шесть?

– Адам? – позвала она. – Адам? Какие цифры… Адам…

В голосе ее почти не было сил, и она была уверена, что даже если он и был жив, то вряд ли он мог ее услышать. Она была очень слаба.

Она опустила руку. Сил не оставалось. В голове шумело. Медрегистратор пикнул. Но она не видела, что написано на экране. Лампа под потолком мигнула.

Катя закрыла глаз. Веко налилось такой тяжестью, что не было сил удерживать его.

Она думала. Думала. Думала.

Так, значит, этот сукин сын, который сегодня прикинулся ее мужем, пробрался в их дом, каким-то образом обезвредил ее мужа Адама, связал, избил, запер в подвале под кодовым замком, чтобы Катя случайно не нашла его, и делал вид, что он ее муж. Делал вид специально, чтобы выманить у нее пароль. Но это все было не ради денег. Нет.

В голове всплыли слова Лже-Адама:

Кротов убьет меня.

А когда Катя спросила, не Александр ли Трофимов их заказчик, тот самый главный подонок и бандит, живущий в огромном доме, то у Лже-Адама было такое удивленное и даже настороженное лицо. Значит, она была права. Это тот самый бизнесмен, про которого говорилось в статье. Он хотел купить компанию отца. А когда отец отказался продавать ее, нанял людей, чтобы поквитаться и силой забрать iHeart себе. Он убил Протасевича. Он убил Самвеляна. Он убил маму. И он убил папу. А потом подослал этого актера. Но не учел того, что актер окажется настолько ужасным человеком, что, несмотря на всю маскировку, люди будут за километр чувствовать то зло, что скрывается внутри него.

И Катя это ощутила с самого начала. Поэтому бежала.

Катю покидали силы. Внутри будто разрасталась пустота. Не осталось ни злости, ни горя. Она совершенно вымоталась и уплывала в забытье. Тело налилось тяжестью. Сознание размывалось.

Хоть бы Ника пришла поскорее, думала Катя. Ника спасет ее. Тогда не надо будет ползти по этим бесконечным ступенькам, по которым они спустились в подвал. Ее просто вынесут отсюда на руках спасатели.

Если, конечно, первым не приедет Кот на помощь своему товарищу, который лежал сейчас в луже крови.

Будь рядом, сказал Лже-Адам по телефону.

Катя представила, что будет, если первыми до нее доберутся те бандиты. Сейчас она даже отпор им дать не сможет. Единственная надежда оставалась на Нику.

Или попытаться все-таки выбраться самой?

Внезапно Катя почувствовала, как проваливается в сон.

Она тут же встрепенулась и открыла единственный видящий глаз.

– Нельзя спать! Нельзя! Нельзя спать!

Она снова потянулась к замку и…

И не смогла вспомнить, какие цифры надо нажимать.

Два, три? Или два, шесть?

Два, восемь?

Холодок пробежал по спине.

В груди что-то дернулось.

– Нет-нет-нет-нет, я не должна забывать, я не должна, – повторяла Катя. – Как там было, девять, три… Девять, два? Как?

Она собрала все оставшиеся силы, вдохнула поглубже и попыталась подняться. В пояснице взорвалась осколочная граната. Катя закричала, но продолжала вставать. Было нечеловечески больно, но она чувствовала, что должна встать, что пока она держится на ногах и в сознании, то будет еще помнить…

Помнить что?

Она упала на колени перед дверью, будто перед алтарем, и уставилась на кодовый замок.

Его открыть. Замок.

Там кто-то за дверью, ждет, когда она откроет. Его пустить внутрь? Но как ей узнать пароль?

Катя вдруг осознала, что один ее глаз почему-то закрыт. Она потянулась к нему, но рука не двигалась, а просто болталась вдоль тела. Катя ничего не чувствовала, будто кто-то поставил ей укол обезболивающего. Она подняла вторую руку к лицу и стала разглядывать ладонь, заляпанную кровью.

Что-то случилось. Она вся была в крови.

Катя осмотрела блузку, вторую руку. Поняла, что по какой-то причине стоит на коленях. А потом она пришла в ужас оттого, что весь пол был залит кровью. И что-то не так было с ее телом. Она была какая-то…

– Папа! – позвала Катя жалобно и сама ужаснулась тому, какой у нее хриплый и тихий голос.

Дышать было тяжело. Легкие горели, а нос был будто забит глиной.

– Папа! – позвала она снова, уже чуть громче, отчего горло прорезала острая боль. Но Катя продолжала звать: – Папа! Папа! Где ты?

В тело вонзились иглы боли. Сначала маленькие, потом более мощные и длинные. Они проникали все глубже. В поясницу, в шею, в глаз, в плечи. Катя застонала. Сидеть на коленях стало невыносимо больно.

Катя медленно повернулась, опираясь на единственную рабочую руку, и ее пробрал ужас.

Она была в каком-то помещении без окон, скорее всего подвал или гараж. На полу в лужах крови лежали два трупа. У одного из шеи что-то торчало, а второй был привязан к трубам.

Катя закричала и забилась в угол прямо под кодовым замком.

Она кричала и кричала, пока кашель не прервал ее крик. Она закрыла лицо ладонью и зарыдала.

– Папа, папа, ну где же ты, – плакала пятнадцатилетняя девочка, которая оказалась одна среди окутывающего ее непроглядного ужаса.

За дверью послышались шаги.

Кто-то спускался по ступенькам.

– Папа, я здесь! – закричала Катя.

Но это был не папа.

С добрым утром, Люси.

Фильм «50 первых поцелуев»

14.08.2021 – 24.10.2021

г. Екатеринбург

Штаны на дереве

Детские страхи не умирают,

Они перестали быть игрой.

I.F.K., «Водобоязнь»

История эта произошла летом. Я бы и сам в нее не поверил, если бы кто-то из вас мне ее рассказал. Нечто непознанное обитает в нашем лесу. Я знаю много баек о кричащих в темноте голосах, о бродящих в ночи фигурах, о потерявшихся мертвецах, которые ищут путь на тот свет. Свидетелем подобной истории мне и посчастливилось стать. Лучше бы вам сесть поближе к костру, иначе тот, кто стоит сейчас за кругом света, сможет до вас дотянуться.

Вот, так лучше. А теперь слушайте.

Наш сад находится далеко за поселком. Летом я каждый вечер хожу туда поливать клубнику, смородину и малину. Дорога занимает около часа. Можно идти по железной дороге, сначала минуя старое кладбище, потом новое, около которого на верхушке высокой сосны привязаны штаны. Эти штаны напоминают флаг, особенно когда дует сильный ветер. Кому вдруг пришло в голову залезть так высоко на дерево и привязать штаны? Не знаю, но они висят там уже года четыре. Их уже и ветер подрал, и мороз покусал, но они все висят, показывают то место, где нужно свернуть с железнодорожных путей и идти в лес, а через несколько километров находится наш сад. На новом кладбище похоронены мой отец и мой дед. С другой стороны железной дороги, напротив кладбища, стоит деревня Пикановка, где живут такие упыри, что хуже монстров из страшных книг.

Мотаться до сада и обратно – то еще удовольствие. Если ехать на велосипеде, то минут тридцать, но мой велик сломался после поездки на озеро. Еще до сада можно на электричке добраться, но она ходит только в обед, а в это время, да еще в жару, лучше в сад не соваться, можно сгореть на солнце. У нас на участке нет деревьев, где можно спрятаться в тени, только смородина, малина, картошка и клубника. Единственная яблоня погибла в тот год, когда папу сбил алкаш из Пикановки, многодетный батя, который воспитывает стадо таких же дегенератов, как он сам.

В сад ходить обычно мне нравилось. Потому что на обратном пути я заглядывал к Аньке, она жила в пятиэтажке напротив выхода из леса, где поселок пересекает железная дорога. Мы обжимались в подъезде, целовались, а потом я довольный шел домой. Но однажды я пошел домой через лес, хотел заглянуть на могилу отца. Бывает, я навещаю папу. Очень мне его не хватает.

Добрался я до кладбища, когда было уже темно. Прошел то дерево, где штаны привязаны. Иногда они хлопают на ветру так, будто с тобой говорят. А ведь им и правда там одиноко. Кладбище огорожено высоким забором из прутьев, и на ночь все входы закрывают. Но я знал один ход, напротив болота, где можно было пролезть между прутьев. Конечно, не я один знал об этом проходе, в чем я убедился через две минуты.

Я уже почти добрался до могилы отца, когда услышал чьи-то голоса. В той кладбищенской тишине голоса звучали зловеще, будто мертвые в могилах спорили между собой. Признаться честно, у меня задрожали колени. Но потом я подумал, что это копатели могил, которые работают ночью.

Однажды в нашем поселке история приключилась: одна девочка поспорила с парнями, что пройдет ночью через кладбище. Она пошла, но наткнулась на копателя и умерла от страха на месте.

Помня эту историю, я убедил себя, что эти голоса принадлежат обычным людям, нанятым, чтобы рыть ямы. Мне стало интересно, о чем они говорили. Казалось, будто они что-то не поделили. Ссорились, короче.

Я пригнулся, спрятался за могильными камнями и пробрался вперед. Увидел двух парней, на вид моего возраста, лет по четырнадцать каждому, маловаты для копателей. Один из них в яме по колено ковырял землю лопатой, второй стоял рядом, у второго была веревка в руках. Парень, который копал, жаловался, что устал, а второй говорил, что он тоже делом занят, иначе кто будет присматривать за нежитью. Мне стало на секунду смешно от этой картины, а в следующее мгновение я увидел еще одного паренька лет десяти и охнул. Он сидел на куче земли, голый и связанный.

Я даже примерз к надгробию от страха.

Думаю, они были из Пикановки, потому что матерились и называли друг друга странными словами. В Пикановке так принято, они имена вообще не используют. Парень в яме назвал другого Сисой и сказал, что пора бы ему замарать руки. Второй никак не хотел работать. У меня от матерных слов уши в трубочку свернулись. А голый мальчик сидел тихо, не дергаясь, пялился куда-то в темноту, иногда водил головой и смотрел стеклянными глазами, будто его опоили чем-то.

Я разозлился. Прямо на моих глазах два быдлана из Пикановки хотели закопать паренька в землю. Они народ странный, их сразу можно узнать по внешнему виду: челка до глаз, макушка лысая, морды круглые, огромные. У нас милиция даже выделила отдельную машину для патрулирования Пикановки, чтобы быстро реагировать. Там постоянно что-то случалось, то мужик бабе голову отрубит, то собутыльники сожгут кого-нибудь в печи, то кто-нибудь на соседском заборе замерзнет, зацепившись штаниной и повиснув вверх ногами. Не знаю, может, у них там поля отравлены, химикатами обработаны?

Я выковырял большой камень из земли и дождался удобного момента. Когда парень вылез из ямы и они встали спиной ко мне, я заорал, выпрыгнул из укрытия и бросился в атаку.

Я чуть не остановился, заметив кое-что странное: в изголовье ямы, которую они раскопали, уже стояло надгробие. Значит, парни вырыли чью-то могилу и хотели закопать парнишку вместе с трупом. Я подумал, что они исполняли какой-то сатанинский ритуал. В любом случае, надо было гнать их в шею.

Парни вздрогнули. Который повыше, прыгнул в сторону и приготовился драться. Я с него и начал. Второй наложил в штаны и сел на задницу от испуга. Я подскочил к первому и зарядил камнем в лицо. Он упал, и я пнул ему под зад. Он завизжал, как поросенок. Я снова пнул его, тогда он вскочил и помчался прочь, что-то крича, мол, помогите, демоны, мертвецы! Идиот деревенский.

Второй, который на задницу упал, сидел и хлопал глазами, бубнил себе что-то под нос. Сразу видно: из Пикановки. У нас в поселке про них часто говорят, это они на мотоцикле и в сапогах грязных приезжают на дискотеки с самогоном, а потом обязательно с кем-нибудь дерутся, и заканчивается все поножовщиной. А чем им еще заняться? Едва заканчивают девять классов, потом нигде не учатся, идут в армию, возвращаются в деревню, доят коров, колют дрова да бухают. Как раз подобный тип и сбил моего отца на старом ВАЗе, пьяный вдрызг, с полным багажником браги на продажу. Как же я их ненавидел. Я еще подумал, а может ли этот олух быть братом, или сыном, или родственником того мужика, который моего отца сбил? Разозлился я, накинулся на парня, а он орал:

– Изыди, проклятый! Господи помилуй!

И начал молитвы читать.

Ну, раз верующий такой, чего ж тогда парня-то закопать хотели?

Орал я на него: «Не по-христиански это!» Ну, думаю, чего с сумасшедшими разбираться. Поднял его и сказал, что если сейчас же ноги не сделает, то вышибу ему мозги. Он убежал, только пятки сверкали.

Остался я один на один с мальчишкой и развороченной могилой. Подошел к мальчику, заглянул ему в глаза, а он смотрел мимо меня. Видимо, так напугали его, что он дышал едва-едва, не слышно даже. Развязал я его, прикоснулся к нему, а он холодный, как лед. Ну, еще бы, ведь уже поздно было, темно на улице, замерз. Глаза такие пустые, как будто он слепой был. Ну, я подумал, отведу его в больницу, а там разберутся. А деревенщин я запомнил, хотел заявление на них написать.

Спросил у мальчика, откуда он и что случилось? А он молчал.

Я скинул с него последние веревки, огляделся, думал, может, одежду найду, увидел надгробие развороченной могилы и застыл.

С фотографии в рамке на меня смотрел тот самый паренек.

***

Последние слова Гоша прошептал. Повисла тишина, только в костре щелкали угли, ветер шумел где-то там вверху над деревьями и хлопала крыльями какая-то птица, забравшаяся на верхушку сосны.

Гоша молчал, разглядывая Катю и Даню, сидящих на бревне напротив. Лица их застыли в ожидании. Катькины глаза, казалось, сейчас выскочат. Даня сжался и поглядывал по сторонам, в темноту.

Издалека донесся протяжный звук, похожий на вой, может, то был грузовик, пронесшийся по трассе.

– И? – шепнула Катя.

Гоша чуть приподнял голову и посмотрел куда-то за пределы освещенного костром островка ночи, затем снова повернулся к огню, взял палку и поворошил угли.

Молчание затянулось.

Катя посмотрела в ту сторону, куда глядел Гоша, но ничего не увидела, кроме темноты. Гоша поднял уставшие глаза на Даню и Катю.

– Что дальше? – шепнула Катя.

– Нежить это оказался, – сказал Гоша тихо. Он снова бросил взгляд в темноту, будто опасаясь, что эта самая нежить сейчас таилась в темноте и подслушивала их разговор.

Катя поежилась.

– Нежить? – спросил неуверенно Даня.

– Ага. Нежить. Мертвец. Упырь. Этот связанный мальчишка был братом тех двоих деревенщин. Умер он еще несколько месяцев назад, они его похоронили, да только вернулся он. Вернулся, как нежить возвращается. И оказалось, не первый это случай был. В этом проклятом лесу всякое происходит. Да вы и сами знаете. Наверное, нечистый наткнулся на мальчишку в лесу, когда он грибы или ягоды собирал, а может, шалаш на дереве строил, ну и забрал нечистый парня себе. Оно ведь так и бывает, если нечисть тебя приберет, ты умираешь, а после похорон возвращаешься обратно служить темную службу. Вот и мальчик вернулся после смерти, домой пришел. Братья его хотели обратно в могилу закопать, да только я им помешал.

– Ну дела, – сказала Катя. – И часто у вас такое бывает?

– Да кто ж его знает. Видимо, бывает иногда, – и снова косой взгляд в темноту.

У Кати сердце дрогнуло. Не нравилось ей, когда Гоша так делал.

Далеко-далеко в ночи кричала птица. Где-то совсем близко хлопнула крыльями другая. Звуки ночью в лесу кажутся такими загадочными, будто это вовсе не птицы, а какой-нибудь потерявшийся в лесу человек зовет на помощь, или крылатое нечто сидит на верхушке сосны и глядит сверху, готовясь спикировать и уцепиться когтями кому-нибудь в шею.

– А хотите, и я вам расскажу страшилку? – спросил Даня. Он был самым младшим из них.

– Давай, – сказала Катя.

– Конечно, хотим, – поддержал Гоша. – Только у тебя вон, коленки трясутся. И зубы стучат.

– Я… я прр-р-росто немного замерз-з, – сказал Даня.

– Сядь поближе к огню, – предложила Катя.

– А поможешь мне бревно подвинуть? – попросил Даня.

Катя и Даня встали, подвинули бревно, на котором сидели, и устроились обратно, бок о бок. Они напоминали старшую сестру и младшего брата, хотя не были родственниками. Даня придвинул ладони к костру. Гоша поворошил угли, и огонь чуть поднялся, оживился.

Катя подкинула еще одно полено в костер.

– Так лучше? – спросила она.

– Теплее, спасибо.

Даня окинул их взглядом, вдохнул и начал свой рассказ.

***

В шестом классе у нас была учительница Вера Евгеньевна, она вела историю. Такая строгая, что мы боялись к ней на уроки ходить. Сидеть можно было только по стойке «смирно», если хоть чуть-чуть шевельнешься, она заорет, если посмотришь куда-то мимо доски, можешь получить линейкой по голове. Я даже почесаться боялся, думал, что она меня сразу повесит на плафоне.

Вера Евгеньевна всегда ходила в школу с чемоданом на колесах, знаете, с такими обычно в отпуск летают, а она на работу его таскала. И никогда его не открывала.

Когда я говорю, никогда, это значит НИКОГДА.

Ручки, мелки, учебники, тетрадки она хранила в ящике стола. Но чемодан был всегда при ней. Мы с парнями спорили, что у нее там, кирпичи или автомат. Интересно было посмотреть. Кто-то говорил, что у нее там сменные трусы или вообще взрослые подгузники. Говорят, есть такие, типа, взрослые тоже гадят в штаны.

Но из нас никто не решался даже близко подойти к этому чемодану. Мы боялись Веру Евгеньевну! Она была очень суровая. Чихать на уроках Веры Евгеньевны было запрещено. Однажды Оля Бабахина чихнула, и Вера Евгеньевна заорала:

– Ты что, тварь! Не знаешь, что в Библии написано: не убей, не укради, не блюй! Не надо мне тут чихать в классе!

Кто-то Оле шепнул «будь здорова». Вера Евгеньевна услышала – у нее уши были даже на затылке. Она тут же вычислила взглядом Вику Чабурину и выгнала ее из класса.

Однажды Саня Калугин пустил голубка прямо на ее уроке. С Саней вечно что-то случается, то он возьмет учебники брата вместо своих, то штаны наоборот наденет, то забудет зубную пасту с лица смыть, ну просто ходячий каламбур. Когда он пукнул, весь класс смеялся. В следующую секунду все замолчали, потому что Вера Евгеньевна налетела на нас, как коршун. У нее и фамилия вроде была Коршунова. Она заорала, руки растопырила, когти выпустила, завизжала, затряслась.

– Заткнитесь! Ублюдки! Заткнитесь! Короеды!

Слюни так и летели изо рта. Я думал, что она нас всех сожрет, откроет пасть, и окажется, что у нее там акульи зубы и что рот растягивается, как у питона.

Вера Евгеньевна схватила Саню за воротник и потащила к выходу. Весь класс молчал. Никто не смеялся. Все знали, что если училка истории тащит тебя в учительскую, то тебя, считай, нет больше в школе. Она никогда просто так не отпускала провинившихся, не давала им жизни, не давала даже вздохнуть без разрешения. Как было с Димоном Буньковым. Однажды он нагрубил ей прямо на занятии, и она оставила его после уроков. Потом он неделю заикался, а затем пропал. Старшие сказали, что Димон сбежал от родителей, но мы вскоре узнали, что он никуда не сбегал…

Вера Евгеньевна потащила Саню к двери, а он кричал и вырывался. И как-то он так резко дернулся, что пролетел несколько метров и грохнулся прямо на ее чемодан. Тот упал на бок, и у него отщелкнулся один замок. Вера Евгеньевна надулась, как жаба, лицо покраснело, глаза чуть не вывалились из глазниц. Она вцепилась в чемодан и судорожно закрыла замок. А потом зашипела, как кошка, страшно зыркнула на Саню, прищурилась, что-то сказала и убежала вместе с чемоданом. Мы так до конца урока и сидели в классе, боялись слово произнести, вдруг она подслушивает из-за двери. Досидели до звонка и ушли. Это был последний урок для Сани Калугина. Никто его больше не видел.

Кроме нас с Лехой.

Мы с Лехой гуляли как раз в этом лесу. Тут, кстати, неподалеку. Искали шалаш мальчишек постарше. Леха сказал, что одиннадцатиклассники из прошлого выпуска построили такой крутой дом на дереве, в два этажа, с тремя комнатами. Мы хотели его найти, начертить план такого же дома и построить сами.

В итоге, мы нашли Саню.

Мы шли через лес, как раз за старым кладбищем, увидели нашу училку – Веру Евгеньевну – и спрятались в кустах. Мы еще подумали, если она не стесняется нас бить в школе при свидетелях, то что она может сделать с нами, когда мы встретимся в лесу?

Она тянула свой чемодан, будто в нем и правда были кирпичи. Мы решили проследить за ней и очень осторожно перебегали от куста к кусту. Так мы шли за ней долго. Она прошла старое кладбище, перешла через железную дорогу, все время оглядываясь. Но мы были очень осторожны. Мы не первый раз играли в этом лесу в шпионов или в войну, поэтому научились держаться в тени.

После железной дороги Вера Евгеньевна направилась в болотину, что около старого разрушенного моста. Мы очень боялись, что она нас увидит, поэтому отстали от нее. Хорошо, что она надела яркую куртку, которую можно было разглядеть издалека.

Когда добрались до болотины, мы с Лехой спрятались и наблюдали из кустов. Вера Евгеньевна подошла к заводи, обернулась, огляделась, а потом открыла чемодан, и у меня сердце замерло.

Но мы ничего не увидели. Вера Евгеньевна встала к нам спиной и загородила обзор. Она что-то сбросила в болото, потом осмотрелась, закрыла чемодан и ушла, постоянно озираясь. Мы с Лехой еще несколько минут подождали в засаде, а потом выползли из укрытия и пошли посмотреть. Когда подошли к болоту и заглянули в трясину, то увидели это…

Мы даже рты разинули.

Но недолго мы смотрели в болото. Буквально через несколько секунд из кустов выскочила она – Вера Евгеньевна! Она перехитрила нас. Она видела, что мы следили за ней.

Я крикнул Лехе бежать. Он рванул в одну сторону, а я в другую. Она погналась за одним из нас и все-таки догнала. И судя по тому, кто сейчас сидит перед вами, вы поняли, кому из нас не повезло… Жалко, конечно. Но… Хорошо, что мы ее увидели в том болоте, хорошо, что случайно встретили в лесу.

Тем же вечером полиция нашла в ее доме останки детей, которых она таскала в своем чемодане. Иногда она оставляла кого-то после уроков и потом в этом чемодане уносила домой. Иногда поджидала около школы, за старым садиком, который сгорел, когда я учился во втором классе. А в болоте том… В болоте мы нашли голову Сани Калугина, который пустил голубка на уроке.

Самое страшное, что Веру Евгеньевну так и не поймали. Она ведь сообразила, что двоих она не догонит и что второй из нас сдаст ее, вот и сбежала.

А что насчет Лехи… Это будет звучать очень странно, скажу сразу, но я до сих пор слышу, как Леха зовет меня в этом лесу. Время от времени его голос долетает до меня будто издалека. Иногда его голос звучит очень близко, как будто руку протяни – и схватишь его за локоть. Но я так не делаю, я руку не протягиваю и даже не отвечаю ему. Потому что сами понимаете, что не стоит отвечать тому, кто находится с той стороны. Иногда он приводит и других. Они бродят по лесу, и тут и там слышатся голоса, и все они ищут меня. Просто жуть берет от этих голосов.

Так что да, лес у нас довольно жуткий.

Много тут всякого происходит.

***

Даня замолчал. Он смотрел то на Катю, то на Гошу. У Кати глаза были размером с пятирублевую монету. Гоша кивнул, сжав губы.

Тут в костре что-то хлопнуло. Гоша вздрогнул.

– Что, страшно? – спросила Катя осторожно.

– Бывает, – признался Гоша. – Просто другу как-то в походе головешка из костра прилетела в лицо. Ослеп на один глаз. Вот после того я и вздрагиваю от таких звуков и стараюсь близко к костру не садиться.

Наступила пауза, во время которой даже костер притих.

– Жуткая у тебя история, Данька, – сказала Катя. – Очень страшная.

– У Гоши тоже страшная, мне до сих пор кажется, что этот мальчик из могилы бродит в лесу вокруг нас. Вон тот пенек похож на тень нежити.

– А мне твоя история кажется страшнее, – сказал Гоша. – Я так и вижу, как эта учительница, Вера Евгеньевна, стоит сейчас за деревом, смотрит на нас, а в руках у нее ручка от чемодана, в котором она таскает детские трупы. Мне вот интересно, а я бы поместился туда?

– Да, поместился бы… По частям…

– Жуть, – сказала Катя.

Хрустнула ветка в темноте. Все повернули головы в ту сторону. Гоша проглотил ком в горле. Даня тут же отвернулся и уставился в костер. Какая-то тень прошмыгнула в лесу. Наверное, белка или какая-нибудь птица.

Катя ощутила дрожь Дани и повернулась к нему.

– Ты все еще дрожишь.

Даня еще раз кинул быстрый взгляд в темноту и прижался к Кате.

– Немного страшно.

– Понимаю, – она приобняла его.

Даже Гоша придвинулся к костру.

– Дрова кончились, – сказал он. В его голосе чувствовался легкий испуг.

– Да…

– Может, насобирать еще? – спросил Даня.

– А ты пойдешь туда? – спросил Гоша.

– Я не хочу.

– Такая же фигня.

– Да ладно, мальчики. Нам хватит дров, по крайней мере, еще на несколько часов. Не замерзнем, – сказала Катя и улыбнулась им.

– Надеюсь.

– Мне очень понравились ваши страшилки. А сейчас, стало быть, моя очередь. Хотите послушать мою?

– Да, очень, – сказал Даня.

– А ты хочешь нам ее рассказать? – спросил Гоша.

– Да. Почему бы нет. Вы же рассказали.

– Тогда мы хотим ее услышать.

Оба смотрели на Катю. Костер горел. Дрова пощелкивали. Лес, кажется, тоже склонился к ним поближе и прислушался.

Где-то далеко кричала странная лесная птица, и голос ее становился все ближе. Он все больше походил на человеческий крик, такой одинокий, будто кого-то ищущий. В небе над ребятами хлопали крылья невидимого существа, которое то и дело заявляло о своем присутствии.

– Эта история про моего парня. Вернее, про бывшего парня. Он был немного… сумасшедшим.

Мальчики подались вперед, потому что Катин голос перешел на шепот.

***

Его звали Вася. До того дня мы с ним встречались примерно полгода. Он был такой открытый, все время улыбался, мог любого поддержать добрым словом, к людям относился, как к родным братьям и сестрам. Подруги говорили, что мне с ним очень повезло. Вася классный, говорили они. И я считала так же. Вечно улыбающийся симпатичный голубоглазый мальчик. Но был один человек, который мог стереть с его лица улыбку в один миг. Это был его отец.

Когда отец звонил Васе по телефону, Вася нервничал, общался на повышенных тонах. В такие моменты улыбка его пропадала.

Да, с родителями бывает такое. Иногда они наседают на тебя. Принуждают к чему-то, чего ты совершенно не хочешь. И я Васю понимала. Ведь и у меня было такое, что мама заставляла меня надевать то платье, какое хочет она, а не я. Но у меня же свой вкус есть.

Вася так сильно не любил своего отца, что даже убрал мелодию на телефоне при входящем вызове от него, поэтому звонки сопровождались тишиной, но Вася любил свою маму и когда разговаривал с ней, то снова оживал и превращался в себя обычного. Отец сильно менял его поведение, как криптонит какой-то.

В тот день позвонил Васин отец, но, вопреки всем ожиданиям, Вася общался с ним спокойно, они впервые не поругались. Я даже удивилась, как такое могло произойти? Может, праздник какой-нибудь семейный?

Потом Вася положил трубку и сказал, что его родители приглашают нас к себе на годовщину. Я согласилась и улыбнулась, но, конечно, разволновалась. Знакомство с родителями парня – это сигнал. Сигнал о том, что у нас все серьезно. Я нервничала не из-за матери Васи, как обычно бывает у девушек. Я боялась его отца. Мне казалось, что Васин отец решил на меня посмотреть, оценить, так сказать. Не лишним будет сказать, что Васины ссоры с отцом обычно начинались после того, как он упоминал мое имя в разговоре. Я еще тогда подумала, а не хочет ли его отец при Васе как-нибудь меня унизить, показать, что я ему не пара? Ведь Вася был из обеспеченной семьи, отец у него какой-то там бизнесмен, а мама домохозяйка. У меня мама медсестра, а папу я и не знала никогда. У Васи была дорогая машина, а у меня… Ну откуда у меня машина?

Я решила, что покажу себя с лучшей стороны. Докажу, что я не какая-то девка из-под забора, а что я – интеллигентная девушка, способная поддержать разговор и знакомая с правилами приличия в высшем обществе.

Я подобрала платье и туфли на каблуках и сложила это в сумку, чтобы там, на месте, переодеться. Расспросила Васю о родителях, чтобы приготовить подарки и знать, о чем с ними разговаривать. Вася как-то неохотно о них говорил. Когда я спросила, чем конкретно занимается отец, он сказал, что недвижимостью. Я спрашивала про хобби родителей, но видела, как Вася болезненно реагирует на расспросы. Он был не в восторге от того, что придется показывать меня родителям. И скорее всего не из-за меня, а из-за отца. Не хотел слушать его тирады. Он знал отца очень хорошо, даже слишком хорошо, и, вероятно, предполагал, чем может обернуться наша встреча. Хотя, мне кажется, такое окончание встречи вряд ли кто-то бы мог предугадать. Даже Вася.

Я сказала Васе, что мы можем не ездить, если он не хочет. Но он ответил, что нужно. Тем более, мама давно хочет со мной познакомиться. Я пообещала, что буду самой лучшей спутницей, о которой он только мог мечтать, и что, каким бы ни был его отец, я все выдержу, стерплю любую критику и не буду сильно из-за нее переживать. Вася был очень благодарен, держал мои руки, целовал их и говорил, как ему повезло со мной. Он радовался, как ребенок.

Его родители жили в небольшом поселке, не помню название. Путь занял часа четыре. По дороге я уснула, а когда проснулась, то уже был вечер, и мы подъезжали. Поселок мне понравился, маленький, уютный, красивые дома, вывеска на въезде, население семь тысяч человек, если я не ошибаюсь. Мы проехали школу, где учился Вася, и она показалась мне очень хорошей. Новый ремонт, огороженная площадка. Я думала, что обычно в поселках царит разруха. Но тут было по-современному. На секунду я представила, как мы состаримся с Васей и переедем сюда, в тишину и спокойствие.

Я не часто бываю в таких тихих местах. Когда мне было лет десять, я съездила к бабушке в село Курьи на лето. Но на следующий год бабушка умерла, и я больше там не была.

К Васиному дому мы подъехали, когда на улице стемнело. Это был двухэтажный особняк, большой, красивый, дорогой, и стоял он около парка. Удивительно, вокруг поселка был лес, и в центре тоже лес. Свет в доме не горел.

– А что, родителей нет? – спросила я.

Вася пожал плечами.

– Сейчас узнаем.

Мне показалось это странным. Моя мама всегда встречала нас с Васей с пирогами или пиццей, а тут такой холодный прием. Ну, думаю, у каждого свои причуды, кто-то встречает гостей пирогами, а кто-то темными окнами и закрытыми воротами.

Мы вошли, Вася включил свет в прихожей, и я почувствовала, что дом будто умер и остыл много лет назад. На улице было тепло, сентябрь выдался очень солнечным, а в доме стоял какой-то загробный холод. Воздух был влажный, тяжелый, застоявшийся. Будто никто не проветривал несколько месяцев. Думаю, может, родители ушли прогуляться, потому что сидеть в такой духоте было невозможно.

Я предложила Васе проветрить дом, но он направился в подвал.

– Сейчас я включу отопление, – крикнул он снизу.

Я еще удивилась, почему его отец не мог заранее подготовиться. А потом до меня дошло. Ведь Васин папа занимался недвижимостью. Скорее всего, родители вообще жили в другом месте, а это был Васин дом. Машина же у него дорогая, почему бы и загородному дому не быть? Мне казалось это логичным, тем более, Вася терпеть не мог своего отца, вряд ли они уживались бы под одной крышей, даже в те редкие дни, когда Вася приезжал в поселок.

Я немного расслабилась и стала исследовать первый этаж. Но как только сняла кроссовки, то почувствовала, что пол ужасно холодный, как камень в пещере. А еще он был очень пыльный. Потом я вспомнила, что Вася не снимал ботинок, и надела обувь обратно.

Когда я шла по дому, то шаги так громко звучали в тишине, что мне было как-то не по себе. Я заглянула в гостиную. Осмотрела ее в темноте. Не стала зажигать свет без разрешения Васи. Заглянула на кухню, но дальше по коридору не пошла. Коридор уходил куда-то в заднюю часть дома и тонул в темноте. Мне почему-то казалось, что там кто-то мог притаиться. Вдруг, пока Вася отсутствовал, в дом кто-нибудь забрался. Какой-нибудь монстр. Но, как оказалось, монстр приехал вместе с нами.

Я пошла к подвалу и услышала голос Васи. Он с кем-то разговаривал. Я не слышала, чтобы ему кто-нибудь отвечал, но Васин голос звучал отчетливо. Может он звонил отцу, сказать, что мы приехали, подумала я.

Через пару минут Вася поднялся.

– Извини, что не подготовился. Дом холодный, – сказал он.

– Да ничего. Ты же был со мной в городе. Как ты мог подготовиться?

Вася пожал плечами. Он волновался. Глаза его бегали. Он чесал затылок, так всегда было, когда он пытался решить непростой вопрос, который не сразу ему давался.

– Все в порядке?

– Ага, – сказал Вася.

– Ну ладно. А родители когда приедут?

– Куда приедут? – удивился он.

– Мы к ним поедем? – спросила я, обрадовавшись, что не придется сидеть в этом пыльном, затхлом, душном, холодном доме и кого-то ждать.

– Мы уже приехали, – сказал Вася.

Я не понимала, что происходит.

– Они тут? – спросила я.

– Да, – сказал Вася и пошел зажигать свет в комнатах.

Я была растеряна и начала хмуриться. Вася всегда обращал на это внимание, он говорил, что хмурость мне не идет. Мне идет улыбка. Эта привычка у меня от мамы. Мама у меня добрая, но часто хмурится, когда о чем-то думает. Не важно, о чем. Она сдвигает брови и так может ходить весь день, будто рыцарь, опустивший забрало – защищается. Вот и я, видимо, тоже привыкла так делать. А когда Вася мне говорил об этом, я начинала улыбаться.

Но в этот раз он ничего не сказал. Не заметил, как я хмурюсь. А я заметила и была очень удивлена, что он промолчал.

– Вася, если твои родители здесь, то… Как они живут в таком доме? – я спрашивала очень осторожно, потому что ситуация казалась мне даже более чем странной. – И почему они не встречают нас? И где они сами?

В этот момент что-то странное случилось с Васей. Он отошел в гостиную, повернулся ко мне, и глаза его наполнились кровью. Я никогда не видела его таким. Когда он ругался с отцом, то выглядел и то добродушнее. Спина его выпрямилась, хотя Вася обычно слегка сутулился. Руки он положил на пояс и начал говорить. Голос его изменился. Стал более громким, резким, и тон был такой, каким обычно цари приказывают своим подданным.

– Ага, и кто у нас тут, – сказал он. – Привез, значит, свою… Подружку!

Последнее слово он выплюнул, как волос, попавшийся в супе. У меня пошли мурашки по спине. Вася смотрел на меня так, будто оценивал, с ног до головы.

Что с ним, подумала я, заболел что ли.

Я хотела спросить, что он делает? Кажется, я даже хихикнула. Думала, он просто передразнивает своего отца, знаете, как пародируют других людей. Но тут было кое-что другое.

Вася поменялся в лице, снова стал более мягким, но будто настороженным, каким он часто брал трубку, когда звонил отец. Он отступил обратно ко мне, повернулся и в пустую гостиную сказал:

– Папа, ты опять начинаешь? Мы же только что приехали.

У меня мороз пробежал по коже. Я тут же сжалась в комок и с ужасом уставилась на Васю. Я недоумевала, что происходит. Это нисколько не походило на какое-то камеди-шоу.

Вася перепрыгивал с место на место и менялся в выражении лица, менял позы, менял тембр голоса, как будто разыгрывал какой-то спектакль в театре психов.

– А что ты хотел? Чтобы я тут расшаркивался перед вами? Приехал и приехал. Заебись, что приехал. Еще и эту свою привез. Вот сейчас-то я и поговорю с твоей…

– Папа!

Вася так закричал, что у меня зазвенело в ушах. Я отошла назад и вжалась в стену, хлопала глазами и открывала рот, как рыбина в аквариуме. Дыхание перехватило. Мне казалось, что я сейчас упаду в обморок. Меня трясло.

Вася отскочил в сторону, принял какой-то очень уж несчастный вид и сказал таким мягким спокойным, даже женским голосом:

– Петя, ну правда, чего ты завелся.

Это была его мама.

Вася так быстро прыгал с места на место, что раскраснелся. Он тяжело дышал и становился все нервознее. Отец начал повышать голос, Вася стал более резким. Я уже почти не чувствовала между ними разницу, понимала, кто есть кто только по положению в пространстве. При этом мама становилась все более взволнованной и пыталась успокоить Васю с отцом.

– Петя, Вася, прошу вас…

– Что Петя? – сказал отец. – Я уже пятьдесят лет Петя. Я не маленький ребенок, не надо со мной говорить таким тоном. Я не просто так позвал ее сюда. Я намерен разобраться с этим раз и навсегда. Слышишь меня? Я не позволю какой-то молодой шлюхе вторгаться в нашу семью.

Я ахнула и хотела сказать Васе, что это уже слишком, но замерла от шока. Это было что-то нереальное, как в кино, как во сне. Я была не просто поражена, я была в ужасе! Я прилипла к месту, мне было страшно смотреть на Васю, смотреть, как он сходит с ума прямо у меня на глазах и превращается то в одного родителя, то в другого.

– Да как ты смеешь называть ее шлюхой, – прошипел Вася.

– А вот смею. С того момента, как она появилась… Ты знаешь, что она принесла в наш дом? Ссоры и разлад. Ты прекрасно знаешь, что я потерял, когда ТЫ стал встречаться с ней.

– Это твои проблемы, а не мои.

– Да? А если это мои проблемы, то почему ты пользуешься моими деньгами? Почему ты ездишь на машине, которую купил тебе я и которую заправляет моя фирма? Может, тогда сам начнешь зарабатывать, раз ты такой умный?

– И начну! Если ты думаешь, что я без твоих денег не обойдусь, то ошибаешься. У меня уже есть работа, и я хорошо справляюсь. И это несмотря на то, что я параллельно учусь.

– За чей счет ты учишься?

– И что, ты сейчас будешь тыкать меня в это, как котенка в лоток? – сказал Вася. – Я твой сын, в конце концов, вылез из твоего члена, ты обязан меня выучить, так же как тебя учил твой отец!

– Мой отец был инвалидом войны, и он не давал мне денег на учебу. Ни копейки.

– Тогда было другое время! – Вася уже кричал. – Отец, мне осточертел этот разговор. Если хочешь оставить меня без денег, твое право. Но мы уходим.

Вася направился ко мне, но я сделала шаг в сторону. Мне казалось, что он может превратиться в разгневанного отца и что-нибудь сделать со мной.

Но Вася, кажется, не заметил, что я отстранилась. Он снова вернулся в гостиную, стал отцом, и заорал:

– Нет, ты останешься здесь и выслушаешь меня! Из-за твоей шкуры я потерял половину активов, и ты прекрасно знаешь, что сейчас происходит в моей фирме. Я нахожусь в процессе реорганизации всех затрат, а ты, как один из самых главных пассивов в моей компании, должен претерпеть кое-какие изменения, ты должен мне вернуть должок. И это касается трат на твою подружку.

Отец говорил с Васей, который должен был стоять около меня, но он говорил с пустотой. И это было бы очень смешно, если бы не было так жутко. Он перебежал, повернулся и заговорил с гостиной. Он орал в пустом доме, будто там шли ожесточенные споры двух человек, и истерично плакала мать и просила их успокоиться.

Это был какой-то бред.

Отец вдруг переключился на меня. Кажется, он понял, что спорить с Васей бесполезно, и решил ударить по самому незащищенному месту. Тут же у меня подкосились ноги.

– Так значит, ты думаешь, можно вот так просто украсть у меня сына? Да? Хорошо. Раз вы так решили, тогда пожалуйста. Идите вы к черту. Но только просто так вы не уйдете. Потому что ты должна знать про своего любимого ненаглядного Васю кое-что. Если ты, конечно, любишь его, то простишь, так ведь говорится? Любовь зла, полюбишь и козла.

– Что ты еще задумал? – сказал Вася настороженно.

– О да, я по тебе вижу, что ты уже понял, о чем я говорю.

– Что ты задумал? – Вася повернулся ко мне. – Чтобы он там ни придумал, Катя, не слушай его.

Я заглянула в его глаза, хотела увидеть там хоть каплю разума, хоть какой-то намек на то, что все это дурацкий розыгрыш. Но я смотрела в глаза ему всего лишь секунду, потому что в следующую секунду он уже стал отцом и вернулся в гостиную. Но за ту секунду я видела только страх и отчаяние. Вася верил в это по-настоящему. Он верил, что говорил с отцом, клянусь.

– Ты знаешь, что твой возлюбленный Вася, такой весь из себя парень что надо, раньше интересовался мальчиками?

В этот момент у меня брызнули слезы из глаз.

Мать охнула и прикрыла рот рукой.

Вася замер спиной ко мне, лицом к гостиной, и не мог ничего сказать.

– Да, да, интересовался, а точнее, не просто интересовался, а дергал стручок своего друга и даже брал его в рот. Ты, наверное, думал, что я не знаю. Но я все знал. А знаешь откуда? Твой дружок пришел ко мне и заявил, что он всем расскажет, что вы с ним терлись стручками, если я не заплачу ему кругленькую сумму. Ты понял? Вот что он мне вывалил на стол, как он вывалил тебе за щеку!

Вася задрожал. У него сжались кулаки.

– Он не мог… – прошептал Вася.

– Но он сделал. Я был бы не я, если бы дал этому голубку так просто меня терроризировать. Ты наверняка не знаешь, где он сейчас, не так ли? Ты думал, что он сбежал от тебя после того вечера? Знаешь, что я почувствовал, когда узнал обо всем этом? Ты хоть представляешь? Я был в ярости! И знаешь, не только потому, что с меня требовали деньги, а еще и потому, что мой сын оказался бабой.

– Заткнись! – заорал Вася.

– Да, ты – натуральная баба! А теперь еще и прячешься за юбкой этой шлюхи!

– Заткнись! Заткнись! Заткнись! Я тебя ненавижу!

Вася бросился вперед, сделал два шага, замер. Руки сжались в кулаки, от напряжения лицо так раскраснелось, что я думала, что оно сейчас лопнет.

– Мы уезжаем отсюда, прямо сейчас, – сказал Вася. – Уезжаем навсегда. Не хочу ничего о тебе слышать.

Тогда отец резко подался вперед и ударил Васю.

И выглядело это так. Вася добежал до гостиной, развернулся, скорчил жуткую гримасу, в два прыжка вернулся назад, ударил рукой наотмашь в пустоту, потом развернулся на месте, встал ко мне спиной, дернул головой так, будто получил в лицо. При этом, клянусь, я даже услышала шлепок. Это было так странно. Наверное, я была в шоке от происходящего. Я очень впечатлительная и после ужастиков всегда плохо спала. Может, поэтому мое воображение заставило меня поверить, что я слышала звук удара.

Вася поднял руку к лицу и взревел.

– Ты самый настоящий мудак. Чтоб ты сдох! Ненавижу тебя! Чтобы у тебя член отсох! Я буду рад, если ты станешь банкротом! Я станцую на твоей могиле!

Отец ударил Васю. Да так сильно, что Вася попятился назад и влетел в зеркало. Осколки рассыпались по всей прихожей. Я даже вскрикнула. У Васи потекла кровь по затылку и шее. У меня было желание броситься к нему, осмотреть его рану, но я понятия не имела, что может предпринять его отец, поэтому просто смотрела.

Вася схватил с пола длинный осколок и бросился на отца.

– Вася!

Этот крик вырвался из моей груди. Я просто не могла его сдержать. Мне казалось, что если сейчас он не остановится, то пересечет ту грань, которая отделяет здравый смысл от безумия, и провалится туда навсегда. Но он меня не услышал.

Он ударил отца осколком в шею и оттолкнул его.

Мать закричала.

Вася взглянул на мать, а потом на отца, который, кажется, упал на пол. Вася больше не становился отцом. Отец умирал в муках на полу, в полной невидимости. Вася просто смотрел на него и молчал. И я рада, что я не видела его глаза в тот момент. Даже не представляю, что я могла бы там рассмотреть.

Мать кинулась на Васю, стала обвинять его. Сказала, что отец был прав, что Вася всегда только подводил их. Что он был дерьмовым сыном. Она так любила своего Петю, что готова была плевать на сына. Вася сказал маме, чтобы она успокоилась. Она хваталась за грудь и кричала.

– Мама, тебе нельзя волноваться, успокойся, все будет хорошо.

Мама повалилась на пол. А Вася бросился к ней и стал бить ее по щекам. Кажется, ее хватил удар.

Вася приложил ухо к ее груди и закричал:

– Мама, мама!

Он даже делал ей массаж сердца. И в тот момент это уже не выглядело странно, потому что я только стала свидетельницей воображаемого убийства.

Через несколько минут Вася потрогал ее пульс, проверил сердцебиение и отпустил ее руку. Потом поднялся и замолчал. Я слышала, что он плакал. Но он не поворачивался ко мне. Я молчала. Боялась даже шелохнуться.

Вася посмотрел на свои руки, на свою одежду, будто он был весь в крови отца. Будто убил его в реальности, а вокруг него лежали трупы. Но я видела только Васю, прихожую, усыпанную осколками стекла, и следы крови на полу. Его крови. Она сочилась из затылка и пропитала джемпер и рубашку.

В гнетущей тишине кое-что стало до меня доходить. Мы в пустом доме. Мы приехали к его родителям. И я только что стала свидетелем их смерти. Смерти его воображаемых родителей. Я поняла суть тех звонков, у которых была отключена мелодия вызова. Не было никаких звонков. Я никогда не слышала голосов в трубке. А я-то думала, что Вася просто делает звук тише. Все это время Вася говорил сам с собой. Играл роли родителей. И вот теперь он их убил. Теперь их нет. Я подумала, тогда что же случилось с настоящими?

– Катя, – позвал он, не оборачиваясь.

Я боялась ему отвечать.

– Катя?

Он повернулся. Его глаза раскраснелись от слез. Но лицо не выглядело несчастным. Скорее сосредоточенным, серьезным.

– Что? – прошептала я.

Он пошел ко мне, а я подняла руки, защищаясь. Я испугалась, вдруг он сейчас превратится в отца, который выжил после удара осколком зеркала, он кинется на меня, чтобы убить в отместку за свою смерть. Но Вася подошел и обнял меня кровавыми руками. Я дрожала в его объятиях, а он тяжело дышал.

– Ты ничего не видела, – сказал он.

Меня как будто палкой ткнули в живот.

– Ш… ш… что?

– Ты ничего не видела, – сказал он и отстранился от меня. Он говорил, как учитель непослушному ребенку.

– Ладно, – сказал я. Голос у меня дрожал. Я смотрела на него так, как на бомбу.

– Мы сейчас все тут уберем и сделаем вид, что не приезжали, – сказал он. – Сотрем все следы. Подстроим так, будто воры ворвались в дом и убили моих родителей. Ясно?

Я кивала головой, соглашаясь на все, лишь бы он увез меня отсюда. Я подумала, что если я сделаю все так, как он скажет, то мы вернемся в город и я убегу от него в тот же вечер, закроюсь на десять замков и позвоню в психиатрическую клинику.

Но я ошибалась, думая, что на этом все закончилось. Доверилась психу. А что мне оставалось делать? Бежать на улицу и орать на всю округу? Я даже не знаю, где у них там полиция.

Он попросил меня протереть все поверхности и все ручки, к которым я прикасалась, чтобы не осталось моих отпечатков. На его отпечатки было плевать, ведь он жил в этом доме раньше, а вот моих там быть не должно. Он выдал мне тряпку, а сам принялся убирать свою кровь. Это даже смешно – вспоминать, как он переступал через невидимые трупы, где лежали его родители.

Я то и дело вздрагивала от каждого слова, произнесенного Васей. Мне казалось, что в любой момент он мог превратиться в дядю, который сидит за изнасилование, или в брата, который отслужил в Чечне. Или вообще в сестру, которая внезапно вернется домой и обнаружит трупы родителей. У меня голова шла кругом от этих мыслей. Но после того, что я увидела, никто не мог гарантировать, что этого не случится.

Когда мы закончили, я хотела задать вопрос, какой у Васи план, как он собирается обыграть взлом, но вовремя остановилась. Это же бред, думала я, никакого убийства не было. Не было! Но ведь только в этот раз не было. А раньше? Как насчет раньше? Я не переживала, что меня обвинят в пособничестве. Потому что если убийство и было, то не в тот момент, не при мне, и уж точно я не собиралась молчать по приезду домой.

Вася отправил меня в машину, но он не доверил мне ключи, открыл машину с брелока. Я смотрела, как он закрыл дверь в дом, потом взял камень и обошел дом со стороны участка. Послышался грохот стекла. Потом Вася быстро сел в авто и мы выехали из двора. Ворота он открыл заранее.

Он сказал, что включил сигнализацию и через несколько минут должны приехать полицейские.

Мы выехали из поселка другим путем, через узкие улицы, где стояли старые дома. Мне кажется, что мы выехали через какую-то прилегающую к поселку деревню.

Я сидела, вжавшись в сиденье, и думала, надо ли мне что-то говорить, или лучше молчать как мышь. И тут мой телефон завибрировал. Это звонила мама. Я сбросила и набрала смс: «Я перезвоню».

На улице было темно. Мы ехали среди каких-то полей. Вася спросил:

– Кто звонил?

– Мама.

– Почему ты не ответила? – он поглядывал на меня.

– Я не знаю, что говорить, ну, если она спросит меня, где я.

– А ты говорила ей, куда ты поехала?

Я хотела сказать, да, но тут же осеклась. Внезапно стало очень жарко. Я горела до самых кончиков волос.

– Нет, – соврала я.

– А что ты ей сказала?

– Я… просто… что мы уедем на выходные…

– А куда?

– Никуда. В смысле, я не говорила, куда. Просто уедем. Моя мама много вопросов не задает.

– Странная мама, – сказал он. – А моя, наоборот, все выспрашивает….

Он уставился на дорогу и молчал несколько секунд.

– Позвони ей, – наконец сказал он.

– Что я должна сказать?

– Скажи, что мы поехали к моему другу в Каменске. И что мы у него на даче.

– К Косте?

– Да, мы уехали к Косте в Каменск.

– Ладно.

Я готова была исполнять все, как он скажет, лишь бы добраться до города и потом умчаться от него на такси куда-нибудь подальше. Я позвонила маме, все ей сказала. Мама удивилась, спросила, почему мы не поехали к родителям Васи. Я посмотрела на Васю. Я надеялась, что он не услышал ее слов. Я сказала, что у нас все в порядке, все хорошо, и потом быстро попрощалась, чтобы не отвечать на неудобные вопросы.

Я была уверена, что мама будет беспокоиться и наверняка еще позвонит. Поэтому подумала, что надо написать ей смс, как только выдастся такая возможность, когда Вася остановится на заправке. А потом я подумала, а может, если он и правда остановится, сбежать от него?

– Слушай, Кать, – сказал он. – Ты ведь не поверила…

Он замолчал. Периодически посматривал то на меня, то на дорогу. Я сначала даже не поняла, о чем он. Подумала, он все-таки меня разыграл. И честно, я даже почувствовала облегчение, подумала, пусть лучше он окажется дебильным шутником, чем настоящим психом.

Но он говорил не о том, какой ужас он разыграл в доме.

– Ты ведь не поверила моему отцу?

– Прости, Вася, я не понимаю, о чем ты…

– О том, что сказал мой отец. О моем друге. Не было ничего такого. Это все обман, он специально наговаривал на меня. Он специально так говорил, чтобы разозлить меня и чтобы нас с тобой поссорить. Он наверняка давно уже планировал это, понимаешь? Он ненавидел меня, всегда ненавидел. Он ведь женился на моей маме только потому, что она залетела, и вообще, он не хотел меня. Он никогда не занимался воспитанием, никогда не общался со мной, не играл, почти меня не замечал и всегда только смеялся надо мной. И вот до чего он дошел, что начал придумывать всякие небылицы, лишь бы поссорить нас. Понимаешь, насколько он был говнистым? И… Я просто не выдержал! Прости, меня, Катя! Я сорвался, прости меня, я не хотел всего этого, но просто он… Он не давал мне жизни, и он всегда ставил мне палки в колеса, я не мог поступить иначе, и мне очень жаль, что я втянул тебя, прости, Катя, прости, пожалуйста…

– Понимаю тебя, – сказала я. – Я не поверила ни единому слову твоего отца, Вася, он для меня никто, я тебя люблю, и я на твоей стороне

Я старалась говорить как можно мягче, будто вообще ничего не произошло. Будто мой парень не слетел с катушек.

Он кивнул и сказал «спасибо». В его глазах стояли слезы.

Мы еще какое-то время ехали в тишине, а потом он спросил:

– Ты кому-нибудь говорила, что мы поехали к моим родителям?

– Нет, – снова соврала я.

– Даже Лере?

– Нет, я не говорила ей.

– Вы что, не общаетесь?

– Почему, общаемся…

– И ты за целую неделю ни разу даже не упоминала о том, что собираешься делать в выходные?

– Нет, – я попыталась сказать это обычным голосом, добавить чуточку небрежности.

Конечно, я рассказывала Лерке, куда мы поедем. Это ведь такое событие, знакомство с родителями. Это большой шаг. Мне очень нравился Вася, и это был мой первый нормальный парень… Ну… Я думала, что он нормальный. Я так гордилась им, хвасталась Лерке, какой он у меня хороший, какой умный. Как я могла не сказать ей, что он решил меня познакомить с родителями?

Естественно, я подумала о том, что Вася наверняка захочет устранить косвенных свидетелей, даже и вымышленного убийства, ведь он думал о том, что оно реально. И от этой мысли мне захотелось рассмеяться. Это же так глупо. И если бы меня так не трясло от страха, я наверняка бы засмеялась.

– Я никому не говорила, – сказала я, подчеркивая слово «никому».

И тут он остановил машину у обочины. Мое сердце сжалось и забилось очень быстро. Я стала задыхаться от волнения.

Он повернулся ко мне и молчал несколько минут. А я боялась смотреть на него. Взгляну, отвернусь, снова посмотрю. Не могла выдерживать его пристальный взгляд. Таким он никогда раньше не был. Я ловила себя на мысли, а Вася ли сейчас передо мной, или это кто-то из его братьев, сестер, родственников? И вообще, а он ли был со мной там, в городе, все время? С кем я встречалась? И Вася ли его зовут? Вдруг на самом деле Вася – это его друг детства, который умер, и теперь он иногда принимает его обличье, обличье добренького умного послушного мальчика, а на самом деле его зовут Вася, но только он другой Вася – убийца, непослушный сын, который придушил и расчленил в подвале своих родителей.

– Что? – спросила я дрожащим голосом.

– Дай мне свой мобильник, – сказал он.

– Зачем?

– Я посмотрю «ВКонтакте» и Whats’app, проверю, кому и что ты сказала.

Я замотала головой, но сказать ничего не могла. Я не знала, что можно придумать такое, чтобы он поверил мне на слово и не стал проверять мой телефон. Потому что если он проверит, то это все. Это конец.

– Я никому…

– Тогда тебе нечего бояться, – прервал он.

У меня не было выхода. Если бы я не дала телефон, он бы его отобрал. Он бы все равно зашел в соцсети и в мессенджер. Он бы увидел, что я соврала ему. Мы обсуждали эту поездку не только с Леркой, но и с Олей, с Машей, с Катькой, другой Катькой. Они все ждали, когда я расскажу им, как все прошло. И у меня даже висели непрочитанные сообщения, типа: «Ну и что, отказался его отец таким говнюком, как он говорил?» Я была в западне.

Он смотрел на меня и протягивал руку, выпрашивал телефон. Он ждал.

У меня был только один шанс.

– Ладно, – сказала я, как можно небрежнее. – Держи, смотри, все равно ты ничего там не найдешь. А я пока быстренько схожу в туалет, я ведь так и не успела в доме твоих родителей, – сунула ему телефон и схватилась за ручку двери. Дверь была заперта. Я потянула замок. Руки дрожали, и я не сразу смогла ухватиться за рычажок. И тут Вася взял меня за локоть.

– Пароль? – спросил он.

Я назвала ему пароль. Я думала, что он будет держать меня, пока не прочитает все сообщения, но он отпустил, как только экран телефона зажегся. В ту же секунду я открыла дверь и оказалась на улице. Как только дверь захлопнулась, я бросилась в лес. Не было смысла выжидать момент, ведь я уже давно его упустила, еще когда Вася предложил съездить к родителям. Найти улики в моем телефоне было делом двух секунд, поэтому я полетела на всех парах прямо в лес. В этот самый лес, где твои упыри бегали за мальчиками, и где твоя учительница Вера Евгеньевна прятала трупы в болоте.

Я бежала, как ужаленная, наступила в лужу, подвернула ногу, сорвалась с камня, но не останавливалась. Ветки хлестали по лицу. Я представила, как Вася открывает мой телефон, находит десятки сообщений: как там у Васиных родителей? Вы уже приехали? У него большой дом? А у него батя и правда псих? А у отца много бабок? Тогда Вася точно начнет злиться. Поэтому я бежала. И мне в голову даже не пришло, что с ним можно как-то договориться, например, написать всем подругам, что мы не поехали к родителям, соврать, как и моей маме. Но знаете, почему это бы все равно не сработало? Потому что у Васи был свидетель, как ни крути. Что бы он кому ни сказал, но я все видела, я была свидетельницей убийства, или, вернее сказать, умопомрачения. И у меня не было никакого права на жизнь, и уж точно не было шансов доехать до города ни при каких обстоятельствах, даже если бы Вася не попросил у меня телефон.

Когда я была уже в густой чаще, кто-то сзади заорал. Голос долетел как из другой вселенной. Звук будто шел откуда-то сверху. Удивительная все-таки акустика в лесу.

Я не останавливалась, уворачивалась от кустов, запиналась, падала в грязь, ветки били меня в лицо, по ногам, я попала в паутину, что-то ползало у меня в волосах, наверное, пауки или лесные жуки. Но я бежала, просто вперед, в чащу, надеялась, что смогу скрыться в этом огромном лесу, ведь он такой большой и темный, и Вася тут меня никогда не найдет. У него теперь был только один выход, скрываться, потому что рано или поздно полиция узнает, куда я уехала и с кем, и не важно, догнал бы Вася меня или нет. И я надеялась, что он сообразит и отступится.

Но кое-что меня смущало. Ведь у него остался мой телефон, а значит, он мог всем написать, как в том фильме «Текст», что я никуда не поехала и что мы с ним поссорились и вообще расстались. Вася мог притвориться мной. Убить меня в лесу и представить в доказательство своей невиновности переписку со мной. Он написал бы сам себе с моего телефона какое-нибудь признание, мол я нашла другого, прости-прощай, не звони мне больше. Он мог такое провернуть, ведь преображение в кого-то другого для него не проблема.

А потом он возьмет и мое обличье, будет разыгрывать сцену ссоры отца со мной. Ха, ха, вот было бы весело. И сколько раз он уже убил своих родителей? Ведь он мог делать это каждые выходные, ездить в загородный дом убивать их тихо и без свидетелей. Он мог делать это даже каждый день, пока я была на учебе! Боже. А теперь и меня хотел записать в этот адский цирк.

И как только в этом добром отзывчивом человеке могло прятаться такое нечто? Многоликое, принимающее человеческую форму, ну прямо как в том фильме про арктическую экспедицию. Я вспоминала, как Вася общался с моими подружками, обсуждал какие-то книги, телевизионные шоу, как общался с парнями подружек, обсуждали машины. Как у него кто-то из парней спрашивал про деканат финансовой академии, он даже помог получить методические материалы у преподавателя экономики в универе. Он был таким отзывчивым, что один раз подарил Лерке только что купленную книгу, он заказал ее в интернет-магазине и даже прочитать не успел.

И вдруг я задумалась, а видела ли я когда-нибудь его документы? Студенческий билет, права, паспорт. И не могла припомнить. А ходил ли он в универ, и чем он занимался днем, пока я была на учебе? Ведь он никогда ничего не рассказывал о своей работе, говорил, что просто менеджер, и все. Может, он и вовсе не ходил на работу. Может, и не учился. И никто не гарантировал, что он каждый день не превращался в кого-то другого и не шастал по наркопритонам или не снимал шлюх. Картина мира рухнула.

Кто он и что он? Кто этот человек, что гнался за мной в лесу?

Единственное, в чем я была уверена, что он больной на всю голову. И он хотел меня догнать.

Я бежала что есть сил где-то в темноте в незнакомом лесу. И каким-то чудом я нашла что-то вроде тропинки, где твердая почва, и ветки каждую секунду не хлещут по лицу.

Я даже стала видеть немного в темноте, как сова. Это страшно меня обрадовало. Но не радовало, что на улице было очень холодно, а я промокла. Пока меня грел адреналин и бег, но рано или поздно мне придется остановиться и искать выход из леса, и тогда я могу замерзнуть. А у меня ни телефона, ни фонарика, ни компаса, ни спичек, ни зажигалки, ничего нет! Я была практически голая, одна в темном лесу, в незнакомой местности.

Вася кричал, звал меня. А я убегала от голоса, не думая о том, как буду искать выход. Это уже был другой вопрос. До утра я вполне могла продержаться на адреналине, хотя я уже очень хотела пить.

Я остановилась, когда поняла, что сейчас упаду, уже и дышать не могла, сердце просто выпрыгивало из груди. Я привалилась к толстому дереву и обняла его. Дышала так громко, что не слышала ничего, кроме себя самой. Я боялась, что весь лес слышит мое дыхание, поэтому пыталась успокоиться. Ноги, руки, лицо – все болело, все жгло. Джинсы были порваны, кроссовки мокрые. Хорошо, что я не надела вечернее платье, а взяла его с собой. Представляю, как бы я бегала по лесу в этом платье и на каблуках. Вот был бы номер. Но все это осталось в машине с психом.

Я передохнула, пообнималась с деревом. Дыхание выровнялось. Стало легче, но и прохладнее. Я слушала лес. В тишине то и дело хрустели ветки, и непонятно, где шел человек, а где бежал зверь. Поднялся ветер. Стало холодно. А я была в легкой футболке, кофте, джинсах и мокрых кедах. На голове бардак, во рту пересохло, запершило. Я еще вытащила из волос какого-то жука. Не люблю жуков, но в тот момент, хоть меня и передергивало от отвращения, я не позволяла себе раскисать. Где-то там, в лесу, в темноте затаился мой Вася, мой прекрасный принц, сошедший с ума.

Я не знала, что делать. Просто стоять холодно, а шагать по лесу шумно и страшно. Я медленно пошла по тропинке вперед, подальше от того места, откуда бежала. Каждая тропинка куда-нибудь ведет. А еще говорят, все дороги ведут в Рим. Было бы неплохо вот так попасть из леса прямо в Рим. Да было бы неплохо даже наткнуться на какую-нибудь избушку в деревне, где милая бабушка топит печь и делает хлеб, как моя бабушка. Я очень мало помню про нее, но никогда не забуду, как она делала хлеб в формочках, кирпичиком, он был такой свежий и вкусный. Я любила есть бабушкин хлеб просто так, без молока и чая. Я не люблю молоко, никогда не любила, а вот Вася любил. Видимо, у нас с ним заложено было изначально, что мы не пара. Хотя Лерка мне гадала по именам и на картах Таро, что с Васей у нас все сложится. Помню, мы гадали на свадьбу. Я сейчас понимаю, почему Лерка нагадала, что свадьба сложится, ведь Вася может сыграть свадьбу и без меня. Ему вообще никто на свадьбе не нужен, он сам всех сыграет. И гостей, и родителей, и невесту. Представляю, как он будет бегать по пустому залу ресторана и кричать «горько», целовать воздух, перепрыгивать с места на место и развлекать сам себя конкурсами.

Так я и шла. А потом…

***

Мальчишки смотрели не нее большими глазами.

– Потом я не помню. Кажется, я шла по этой темноте, пока не увидела костер, и села погреться. Тут никого не было. Потом подошли вы, по очереди. Мы с вами познакомились. И я очень рада, вы славные ребята.

– Так ты что… недавно, значит, тут? – спросил Гоша.

– Наверное, недавно. А вообще кажется, что уже года два, не меньше.

Птица вдали звала человеческим голосом.

– Это он? – спросил Даня, обернувшись на голос. Но в лесу не особо понятно, с какой стороны кричат. – Он до сих пор тебя ищет?

Она пожала плечами.

– Я не знаю.

– Слушай, а ты говорила про какой-то там телефон, который у тебя с собой был. Что это за телефон такой? Как в армии, на длинном проводе что ли?

– А вы не в курсе, да? Люди придумали прикольную игрушку – сотовые телефоны, их с собой носить можно, – сказала Катя.

– А как же провода? Куда их складывать?

– Сейчас телефоны совсем другие. Они маленькие, вот с ладонь, и плоские, что тетрадка, и там экраны такие интересные, сенсорные называются, нажимаешь пальцем, и он реагирует.

– Ничего себе! – удивился Даня.

– Как в кино прямо, – сказал Гоша.

– Да, и там можно с друзьями общаться, в игры играть.

– Как на денди? Я все просил папу купить мне денди, но он говорил, очень дорого, подожди, когда устареет, тогда и купим, когда всем надоест, – сказал Даня.

– Денди? – спросила Катя. – Когда я родилась, денди уже давно не продавали нигде.

– Правда?

– Так что, мы тут уже долго, получается?

– Наверное, – сказала Катя.

– И что, у вас у всех такие телефоны есть? – спросил Даня. Он явно нервничал и поглядывал за плечо Кати. И прижимался к ней, будто прятался от кого-то. Катя посмотрела в ту сторону. Кажется, в тени кто-то стоял. Кто-то с сумкой в руках, большой и квадратной сумкой, похожей на чемодан.

– За мной пришли… – прошептал Даня. – Извините, но мне пора.

– Мы еще увидимся? – спросил Катя.

– Наверное. А ты еще придешь сюда?

– Я постараюсь.

– Пока.

– Пока, – сказала Катя.

– Пока, – сказал Гоша.

Даня встал, опустил голову и вышел из теплого круга. Как только он шагнул в темноту, фигура положила ему руку на плечо, и они растворились в лесу.

– Ну, а ты как? – спросил Гоша.

– Не знаю пока. Страшновато.

– Все будет хорошо.

Теперь уже голос птицы можно было разобрать. Голос искал Катю, звал разными голосами, притворяясь то женщиной, то стариком, то ребенком, то влюбленным парнем.

Гоша долго смотрел в темноту. Потом повернулся к Кате.

– Мне уже пора, но если хочешь, я могу еще посидеть.

– Да не переживай. Я справлюсь.

– У нас тоже когда-то были костры. Очень теплые. Как твой, – Гоша встал. – Я надеюсь, мы не раз еще встретимся с тобой, расскажем друг другу несколько страшных историй.

– Ты пошел?

– Он меня уже заждался.

Только теперь Катя поняла, на кого Гоша все время смотрел. Раньше она думала, что это какой-то пенек, оставшийся от дерева, но оказалось, это невысокая фигурка. И она тянула к Гоше руку.

– Пока.

И Гоша ступил в темноту, взял ребенка за руку, и они растворились в лесу.

Катя смотрела на красные угли, шевелила их палкой, рассматривала искры угасающего костра, которые поднимались в темное небо, где сияли звезды, и слушала, как через лес пробирается нечто с десятком имен и с десятком голосов, которое звало ее к себе.

Она пыталась отыскать Большую или Малую Медведицу, единственные созвездия, какие она знала. В городе на небе практически не видно звезд, а у бабушки в деревне она была в далеком детстве и не успела запомнить ни Орион, ни Лебедя. Поискав глазами, Катя поняла, что на этом небе нет ни одной знакомой звезды.

Она еще долго сидела у костра и думала о том, что же все-таки произошло с ней, когда она осталась одна и когда бродила по лесу несколько дней. Упала от жажды? Потеряла сознание от усталости? Может, ее укусил клещ? Или просто она уснула и замерзла?

Когда последний уголек догорел и света стало меньше, на фоне звездного неба вырисовался четкий силуэт, танцующий на ветру и хлопающий крыльями. Это была не птица, это были штаны, привязанные к верхушке дерева.

Где-то очень близко раздался голос:

– Вот ты где.

22.10.2018 – 10.04.2020

г. Екатеринбург

Пациент

That is not dead which can eternal lie.

And with strange aeons even death may die.

H.P. Lovecraft. The Call of Cthulhu

Выписка из дневника Евгения Заводовского, психотерапевта

Федор Н. – не совсем обычный пациент. Его передала мне психиатр Валентина Карамышева, старая знакомая по практике в психиатрической больнице. Ниже выдержка из карточки пациента, которая у меня вызывает много вопросов.

8 августа 2019 года с незначительными ожогами поступил пациент Федор Н. Пожарные обнаружили его в одной из квартир, которая выгорела дотла. На вопросы, как сумел спастись, где прятался от огня, отвечал сумбурно и бессвязно, после чего попал к нам в психиатрическое отделение.

Федор обнаруживает признаки галлюцинаторно-бредовых переживаний по шизофреническому типу. На момент поступления в больницу был депрессивен, угрюм. Демонстрирует признаки сумеречного расстройства сознания. Часто интересуется, когда его выпустят. По поводу произошедшего утверждает, что не может объяснить это.

Пациенту ввели сильное успокоительное, провели осмотр, тесты, несколько бесед, в ходе которых он в основном молчал. Вскоре он согласился рассказать историю произошедшего, но на диктофон и при отсутствии кого бы то ни было рядом.

Психическое состояние остается неустойчивым, отмечаются перепады настроения, тревога, бессонница, немотивированные страхи.

Диагноз: шизофрения, параноидная форма; синдром Кандинского-Клерамбо.

Рекомендуется лечение в стационаре.

По всем параметрам его рассказ является чистым бредом, но мне не дает покоя тот факт, что каким-то невероятным образом он выжил на пожаре, хотя выгорело три квартиры подчистую, погибло два человека, а у Федора лишь ожоги на руках. Можно было бы предположить, что он оказался в квартире лишь после того, как огонь потушили, но сами пожарные утверждают, что они попали в квартиру через балкон, а дверь им пришлось выносить силой, когда они уже обнаружили Федора на пепелище. Значит, он все это время находился внутри.

Не в первый раз я работаю с подобными пациентами. Но в случае с Федором есть определенная загадка. Порой я ловлю себя на мысли, а не может ли быть правдой то, о чем он рассказал.

Бред бывает таким заразительным.

14.08.2019

***

Транскрибация голосового сообщения пациента Федора Н.

[Начало записи] 00:23, 12.08.2019

Я… Меня зовут Федор.

Так. В общем, раньше я был нормальный… Все началось в этой квартире…

Доктор… извините, что записываю это на диктофон, но… мне так проще. Когда на меня смотрят и слушают, я теряюсь. Мне самому кажется, что я несу чушь. Но, поверьте, это не чушь!

До недавнего времени я жил в небольшом поселке в Свердловской области. Когда мы с женой узнали, что нашему сыну надо делать операцию на глазах – у него воспалились слезные железы, – то мне пришлось искать себе работу в городе, чтобы накопить денег. Поэтому я переехал. Один.

Квартиру снял подешевле. Экономил, ведь надо было откладывать на операцию и что-то отправлять жене, она не работает, нянчится с сыном. Мои родители уже на пенсии, правда отец до сих пор подрабатывает, но они тоже не богаты.

Одна знакомая по колледжу, Алина Соколова, предложила пожить в квартире ее деда. Цена небольшая, две комнаты, недалеко от работы, очень удобно.

Если бы я знал, что меня ждет там, то на хрен отказался бы.

Квартира была старая, мебели и всякого хлама очень много. Я перетащил лишнее во вторую комнату. Ремонта там не делали лет сто, стены крошились. Стиральная машина текла, телевизор был размером с диван. В электрощитке стояли пробки, которые выбивало от включенного чайника. Электрик поставил в щиток автоматы и сказал, что проводку надо менять. Я не стал заморачиваться, ведь позже собирался переехать в другую квартиру.

Соседи часто топили меня, а я – других соседей. Текли трубы, взрывались смесители, перегорали лампы.

По ночам терзали странные мысли, будто мне осталось жить совсем немного. Казалось, стены шептали, что завтра никогда не наступит.

В первый день я спал с включенным светом – мучили кошмары. Я часто просыпался и слышал, что кто-то ходит в подъезде около моей двери. В доме жили в основном старики, и я бы не удивился, обнаружив у двери какую-нибудь старуху, они вечно суют нос не в свои дела.

Помню, когда я перевозил вещи, мы с грузчиками таскали коробки в квартиру и меня несколько раз останавливали и спрашивали, кто я такой. Одна женщина встала в дверях и рассматривала мои пожитки. Я спросил, что не так. Она молча взглянула на меня и ушла.

Ночью, когда я услышал шум у двери, я подумал, что снова пришла эта женщина. Может, она решила, что я держу деда Алины в заложниках?

Дед умер в квартире. Надеюсь, не на той кровати, где я спал. В старых домах уже не найти жилья, где бы не умер кто-нибудь. Я не верю в призраков, но я верю, что бывает дерьмовое жилье, где даже находиться неприятно.

Знаете, после нескольких ночей я даже немного привык. Мне часто снилось, что кто-то ходит по квартире и разглядывает меня. Однажды приснилось, что дедушка Алины вернулся домой среди ночи. Я аж подскочил с кровати.

Каждый раз, когда я возвращался домой с работы, меня терзало какое-то жуткое предчувствие. Я все время думал о Ярике. Это мой сын. Полное имя Ярослав.

Однажды мне пришла в голову мысль, что моя жена, Света, может внезапно умереть, а Ярик останется один в нашей квартире в поселке. Я стал названивать Свете и интересоваться ее здоровьем чуть ли не каждые полчаса, чем вывел ее из себя.

А однажды во время телефонного разговора я услышал мужской голос на заднем плане.

Я, значит, уехал в другой город, живу в какой-то халупе, экономлю деньги на жилье, на еде, жру макароны с фасолью и запиваю слезами, а у Светки там мужик какой-то образовался!

Спросил, кто это там с ней. Она сказала, что это брат приехал в гости, хотя я никогда не слышал, что у нее есть брат. Да и на свадьбе его не было.

Я промолчал, сделал вид, что поверил. Не люблю выяснять отношения по телефону. Хоть и с большим трудом, но справился со злостью.

Через пару дней я разговаривал с Яриком, и он сказал, что дядя остался у них на ночь. У меня возникло желание сорваться и поехать домой, но я не мог. Мне нужно было сохранить работу. Должность у меня хорошая – старший системный администратор, да и зарплата неплохая, можно было откладывать на операцию. Я подумал: если жена мне изменяет, то это ее выбор, я просто уйду от нее. Главное – обеспечить Ярику лечение.

Да, последнее время у нас с женой как-то не клеилось. Мы ссорились. Мне хотелось уйти. Поэтому я быстро решился на работу в городе. Но я очень скучал по Ярику.

И все равно я сильно разозлился на жену, когда услышал какого-то мужика в телефоне. Меня трясло. Я пошел в аптеку и купил «Новопассит». Мама принимала «Новопассит», когда я был мелким, поэтому я его и взял. Но он не помог. Даже наоборот. Я стал беспокоиться обо всем на свете. О работе, родителях, соседях. Кто там стоит у дома напротив и почему он не уходит? И кто бродит ночью по подъезду?

Потом мне стало одиноко. Хотелось оказаться в компании друзей, сходить в какой-нибудь бар или в кино. Но даже если мы с коллегами куда-нибудь выбирались, то после я все равно возвращался в свою халупу и оставался один.

Иногда мне приходили мысли: а вдруг на самом деле на той стороне провода, когда мы говорили по телефону со Светой, был картонный манекен, к нему на скотч приклеен диктофон или генератор голоса, а слова пишет старый компьютер, типа zx spectrum.

И все время казалось, вот-вот что-то случится.

Хотя оно и правда случилось.

Однажды вечером я разбирал завалы хлама. Добрался до стенного шкафа в коридоре. Алина сказала, что вещи оттуда им не нужны, и я решил их выкинуть.

Задняя стенка шкафа оказалась с петлями, как дверца. Мне показалось это странным. Я решил проверить, зачем эти петли. Вытащил полки из шкафа и потянул заднюю стенку.

И она открылась.

За ней в самой стене была низкая деревянная дверь, какие бывают в старых избах, с маленькой металлической ручкой. Я подумал, что это дверь в соседнюю квартиру и ее специально забаррикадировали, чтобы соседи не пришли сюда без спроса. Кто-то много лет назад купил две соседние квартиры и соединил их. Я еще удивился: почему поставили такую дурацкую дверь?

Она оказалась не заперта, и я открыл ее.

Я думал, увижу кирпичную стену. Но нет. Передо мной открылось нечто странное.

Там не было стены. И вообще ничего не было. Только темнота и…

И лестница вниз, с огромными каменными ступенями, которые доходили чуть ли не до пояса.

Да, я понимаю, как это звучит. Но я видел это.

И даже больше. Мне довелось побывать там!

Когда я открыл проклятую дверь, что-то неведомое вышло оттуда. На меня навалилась жуткая тревога. Я увидел внутренним взором, как в кроватке плачет Ярик, а Света в соседней комнате трахается со своим типа братом. Мой отец на машине врезается в грузовик на встречной полосе, а младший брат Дима – он живет в Германии – падает пьяный с моста. Он всегда боялся воды и не умел плавать и в детстве никогда не купался с нами на реке. Я увидел, как меня увольняют с работы и больше никуда не берут, кончаются деньги, я схожу с ума и на каждом собеседовании срываюсь на крик или плачу. Мама пьет горсти таблеток, как она обычно делает, только на этот раз доза слишком большая. Утром она не просыпается.

Будто все мои страхи были заперты за той дверью и я их выпустил.

У меня закружилась голова, колени подогнулись, и я грохнулся на пол. Показалось, что тьма выползла из дверного отверстия, как паста из тюбика.

Я не верил, что за шкафом есть тайный проход, иначе у соседей слева не было бы квартиры, но там жила пожилая женщина, пару дней назад я говорил с ней. Каменный спуск за дверью должен был проходить через квартиру соседей снизу. Но и там жили люди.

Не знаю, как долго я пялился на черный зев, но в конце концов поднялся, снова заглянул в темноту и задал себе вопрос: насколько это реально? Достал из кармана монетку и бросил ее на ступеньки. Звук был приглушенным и каким-то медлительным, будто воздух там был очень густым.

Монетка скрылась из вида, и с последним ее ударом долетел какой-то незнакомый звук, далекое эхо, но очень слабое. Эхо голосов из глубины преисподней.

То место… Это нечто вроде зала. Каменные стены переходили в темные своды далеко наверху. Там мог запросто поместиться грузовик, даже поперек. Ступени будто делали для великанов. Около дверей я заметил лужи парафина, а на самой двери я обнаружил глубокие царапины и следы ударов то ли кинжала, то ли… то ли огромных когтей. Следы оставили давно, дерево в бороздах потемнело.

Меня тянуло вниз, но я боялся даже палец сунуть в эту темноту, казалось, она сразу его откусит, а если я зайду внутрь, то дверь закроется и я останусь там навсегда. Как в фильме «Чернокнижник 3», когда парень оказался в зазеркалье.

Темнота за дверью была такая густая, что свет едва проникал туда. Это какая-то глубинная тьма, как на дне Марианской впадины. И она будто дрожала у меня перед глазами.

Потом у меня в голове что-то взорвалось, и кровь забилась в венах. И стало очень больно, от левой половины груди по всей левой руке.

Оттуда, с той стороны из темноты, что-то смотрело на меня. Сначала я почувствовал, а потом услышал его. Точнее, я думал, что услышал. Это звучало в голове, как голос друга, когда вы знаете, что он скажет в той или иной ситуации, хотя его и нет рядом. Я слышал, но не уверен был, что слышу это по-настоящему.

Стало холодно. И очень страшно. Я не мог пошевелиться. Думаю, то же самое ощущает человек перед операцией, подслушав разговор врачей, которые утверждают, что шансов нет. Страх неизбежного конца, страх надвигающегося ужаса.

Оно поднималось, потому что учуяло меня. И я даже думать боялся, что это могло быть.

Я захлопнул дверь, закрыл ее задней стенкой шкафа, поставил полки на место, закидал их вещами, закрыл шкаф и еще долго стоял в коридоре в оцепенении. Потом бродил по квартире кругами.

Мне не верилось во все это. Не может пространство искривляться и выдавать такие фокусы.

Потом я вдруг понял, что вокруг меня стоит шум. В подъезде кто-то бегал. Соседи кричали. Сверху донесся плач ребенка, потом звон стекла. За окном что-то промелькнуло. Ребенок стих. Позже я узнал, что это было, но в тот момент я думал, что чья-то ревнивая жена выкинула в окно вещи мужа.

Я в тот момент забеспокоился о своем отце. Он как раз отправился в командировку, и мне стало страшно, что он попадет в аварию. Потом я вспомнил о матери. Последнее время она часто ходила по врачам, пила много лекарств и каких-то препаратов и никогда не рассказывала ни мне, ни отцу, что ее беспокоит, но мы знали, что она не спит по ночам. Мне вдруг показалось, что мама лежит на диване, вокруг разбросаны пустые пузырьки и упаковки, а на полу валяется стакан. Я буквально услышал ее тяжелое дыхание, оно все замедлялось и замедлялось.

Следом пришел еще один образ. Ярик выпал из кровати и ударился лбом об пол. Но он не плакал. Он так и лежал на полу. А Света в соседней комнате трахалась со своим братом.

Я схватил телефон и позвонил Свете.

Она долго не отвечала, но я настойчиво продолжал набирать ее номер. А потом ответил тот мужик. Я хотел разбить телефон об стену, но сдержался. Спросил, что он за хер такой и откуда взялся. Знаете, что он сказал мне? «Эй, зятек, не кипятись, щас передам Светке трубку, она просто в душе была, а ты тут названиваешь, будишь Ясера».

Он сказал «Ясера»! Какого хрена он назвал так моего сына? Он Ярик! Он мой Ярик!

Я вскипел. Если бы этот мудак стоял рядом, я бы ему голову пробил.

Я не успел ответить, Света взяла трубку. Меня так трясло, что я едва телефон не выронил. Я бегал из угла в угол, хотел что-нибудь разбить.

Я спросил, как Свете не стыдно так поступать? Мы с ней уже пять лет женаты, нашему Ярику уже четыре годика. Мы прошли с ней через бедность, болезни и тяжелые роды. Это я носил ей в роддом продукты, смотрел на нее в окне с малышом на руках и сидел с сыном, пока она ходила на групповые занятия фитнесом. Это я возил ей продукты в больницу, когда они с Яриком лежали с отравлением. И приносил ей ромашки, которые покупал у бабушек на рынке. Подарил ей швейную машинку, чтобы она шила платья на заказ для своих подруг. И каждую ночь укладывал Ярика, когда у него резались зубы. Я качал его на надувном шаре, а не этот хер! Это я уехал в другой город, чтобы получить хорошую работу и накопить денег на операцию для Ярика! А не этот мужик!

Но я не мог ей этого сказать. Светка очень проворная на язык. Ты ей скажешь одно слово, она тебе пять в ответ. Она всегда вывернется, и ты еще виноватым останешься.

Она начала возмущаться и кричать, мол, уже говорила, что это ее брат. Я понял, что ничего не добьюсь, и попросил ее дать трубку Ярику.

Она сказала, что сын спит.

Но у меня было предчувствие. Я попросил проверить Ярика, а она назвала меня параноиком.

Вот тут-то я не выдержал и так громко заорал, что в горле что-то порвалось. Я сказал, что если она сейчас же не проверит сына, то я приеду и изобью и ее до смерти, и этого мудака, который отвечает на ее звонки.

Она завизжала, что я псих, но Ярика проверила. Он спал. Потом Света назвала меня Федор, что значит пиши пропало. Я не стал ее слушать и отключился. Потом со всей дури бросил телефон в пол.

Меня трясло. Хотя в то же время я испытывал облегчение, что смерть сына мне всего лишь привиделась.

Представляю, как моя жена с этим мудилой называли меня: истеричка, псих, больной, идиот. Впрочем, я себя так и чувствовал.

Телефон выжил. Я собрал его и позвонил отцу, потом маме и брату. Особо долго с ними не болтал, просто узнал, что у них все хорошо. Правда голос у мамы был печальный. Она у нас немного депрессивная. В моем детстве она перед праздниками часто злилась, что надо накрывать стол и принимать гостей, она этого не любила. Когда отец выпивал, она закатывала ссоры, потому что он мог что-нибудь сломать. Он не знал меры в выпивке: пил, пока стоял. Он не был буйным, но мог запросто лечь спать на стеклянный столик, на котором стоял музыкальный центр. Столик вдребезги, музыкальный центр в хлам. Мама ругалась, доставалось и нам с Димкой, моим братом. Помню, она не разрешала нам долго гулять. Если мы хоть на пятнадцать минут задерживались на улице, то она могла нас высечь ремнем. Однажды в девятом классе брат сильно напился, и мама закатила скандал, выкинула все футболки с изображением рок-групп, выдернула сережки из уха, заставила постричься и потом еще месяц вилась над ним, как ворона над гнездом. Брат чуть с ума не сошел. По ночам рассказывал, как он ненавидит дом и хочет свалить. Он уже давно переехал в Германию. Работает программистом на датскую компанию. У него девушка немка, живут вместе.

Мама, кажется, до сих пор не простила Димке, что он уехал. Обижается, говорит, что Димка не навещает их. Дима, кажется, маму тоже не простил. Редко звонит ей. Сколько раз я ему говорил, что мама не виновата, просто у нее тяжелая жизнь была. Бабушка ее часто из дома выгоняла за мелкие провинности. Но Дима меня не слушает. Обижается.

В общем, после того, как я нашел дверь, мне надо было выйти из дома проветриться. В подъезде стояли крики и рев. Внизу толпились люди. Я надел наушники и проскочил мимо. Не думал даже, что это могло быть связано со мной или тем свертком, пролетевшим в окне.

Я позвонил Алине под предлогом просто поговорить, но на самом деле пытался узнать что-нибудь про необычную дверь. Будто невзначай спросил, кем работали ее дедушка и бабушка. Алина сказала, что дед работал на проходной на заводе, а бабушка сидела дома, потому что дедушка не разрешал ей работать, он был очень ревнивым, и ему казалось, что все мужики липнут к ней. У деда были заскоки, которые обострились после того, как несколько лет назад бабушка пропала. Официально она даже не мертва.

Интересно, каково это – быть официально не мертвым?

Я представил посиневшее тело в болотной воде, в глазах копошатся жуки, изо рта вываливаются пиявки и головастики, в животе полно лягушачьей икры, в волосах гнездятся пауки. И все это официально не мертво.

Бабушка Алины пропала года два назад. Дедушка впал в маразм. Мама Алины много раз хотела его забрать к себе, но дед отказывался. Говорил, что бабушка должна вернуться и что он ее ждет. Мол, она куда-то упала, то ли в колодец, то ли в яму. Дед часто захаживал в магазин хозтоваров, покупал веревку, которую неизвестно куда девал. Когда денег не хватало, просил веревку у соседей. Соседи звонили матери Алины, предупреждали, что дед хочет повеситься. Мама Алины приезжала, но дед не пускал ее на порог, а через дверь кричал, что ему нужна веревка. Иногда он бродил в сквере в квартале от дома, рыл руками землю, ел червей. Часто его приводили домой под руку знакомые или соседи. Несколько раз дед пропадал, но всегда возвращался. Он ждал супругу. Он разговаривал сам с собой, а когда к нему обращались, он просил веревку, или лестницу, или вертолет.

Все это не удивительно, если учесть, что находилось в стене за шкафом. Оно свело его с ума. От двери воняло. Воняло безумием. Я и сам чувствовал, что скоро тронусь.

Я спросил у Алины про стенной шкаф, когда и кто его установил. Алина не знала. Я предложил его разобрать под предлогом, что он мне мешает. Если бы она знала про дверь, то была бы против. Но она сказала, что ей без разницы.

После разговора с Алиной мне полегчало. Я убедился, что это всего лишь галлюцинация, бред. Ничего за шкафом не было.

Но возвращаться домой не хотел.

Когда стемнело, я осознал, что уже некоторое время стою напротив дома и наблюдаю, как полицейские беседуют с двумя женщинами рядом с местом, огороженным красно-белой лентой. Женщины жестикулировали, показывали куда-то вверх. Оказалось, что на девятом этаже, как раз над моими окнами, было выбито окно соседей.

Я прошмыгнул в подъезд, не привлекая внимания. Лифт не работал. На втором этаже я встретил соседку, которая часто выгуливала рыжую собачку в том сквере, где дедушка Алины ел червей, а я по выходным читал книги. Женщина разговаривала с парнем, которого я видел впервые, возможно, он тоже жил в нашем подъезде. Краем уха я уловил несколько фраз и узнал, что рыжая собачка сегодня ни с того ни с сего умерла. Бегала по дому, лаяла, а потом замерла и повалилась набок.

В квартире на меня снова навалилась тревога. Неумолимая тоска, какая-то безысходность и одиночество. А еще оказалось, что, пока я гулял, в холодильнике протухла еда. Она воняла так, что пришлось ее завернуть в три полиэтиленовых пакета. В хлебе и крупах завелись маленькие жуки. Даже в морозилке пельмени и мясо почернели, будто лежали там несколько лет.

Из-под крана лилась бурая вода. Наверное, где-то прорвало трубы, и управляющая компания затеяла ремонт. Пришлось отложить душ до лучших времен. Хотя очень хотелось залезть под струю горячей воды. Успокаивает, знаете ли.

Потом у меня поднялась температура и разболелась голова. Я выпил две таблетки «Спазмалгона», но боль так и не отпустила.

В ту ночь я долго не мог уснуть, пребывал в полудреме. В какой-то момент я осознал, что еду по городу в такси, наступила зима, поднялась метель, даже буря. Водитель остановился и сказал, что дальше нет дороги. Я вышел на мороз. Передо мной был город, который едва проступал сквозь снежную завесу. Город лежал в руинах, как после землетрясения. Дома завалились на бок, некоторые были разрушены до основания. Я шел среди сломанных бетонных блоков и наткнулся на труп. Около трупа бегали маленькие существа, состоящие в основном из каких-то отростков, то ли лап, то ли щупалец. Эти твари кусали друг друга, цеплялись, приклеивались, соединялись, как кусочки lego, и собрались в единое существо. Оно было похоже на огромного паука с тонкими лапами. Но то был неправильный паук, он был каким-то… Односторонним, что ли. Будто с одной стороны ему выдернули лапы. Я бросился к разрушенному дому, спрятался и наблюдал через трещины в стене, как паук ползает по заснеженной улице. Он направился в мою сторону. Я залез в шкаф и замер, боясь пошевелиться. Паук ползал по дому, потом ударил в дверь шкафа. Мне было очень страшно. Я слышал, как шуршат его лапы о дерево. Потом он снова ударил, на этот раз сильнее. Я думал, что дверь сломается.

Тут до меня дошло, что на самом деле это сон. Когда я открыл глаза, то шорох паучьих лап по дереву услышал наяву. Кто-то терся о входную дверь. Потом что-то шлепнуло, будто мягкой стороной ладони ударили по двери. Я поднялся с кровати, вышел в коридор и, не заглядывая в глазок, открыл ее.

На пороге никого не было.

Я, наверное, с минуту пялился в темный подъезд. Огляделся, прислушался. Тишина. Никто не спускался вниз, никто не дышал, не шуршал и не хихикал. Я закрыл дверь и вернулся в комнату. Лег на кровать. Подумал, что это мне приснилось, и со спокойной душой закрыл глаза.

В следующую секунду звук снова повторился, и я вскочил. Мне показалось, что односторонний паук выбрался из сна и теперь ползал по квартире. Как только я поднялся, снова наступила тишина.

Я выскочил в коридор, не включая свет, и прислушался. Тишина была очень тяжелая. Я буквально чувствовал ее. Она будто готовилась к сюрпризу.

Звук стоял у меня в ушах, как эхо в пустом темном зале.

Именно об этом зале я и подумал.

Стенной шкаф, мрачный и молчаливый, смотрел на меня, а я на него. Я ухватился за стену, потому что ноги вдруг стали ватными.

Тихо заскрипело в шкафу. Кто-то там был. За той дверью. Он пытался открыть ее и выйти ко мне.

Как наяву я увидел дедушку Алины. Судя по ее рассказам, он был не самым приятным стариком: обмазывал ручки дверей краской, грубил соседям, звонил по ночам на сотовый, жаловался и плакал, а когда родственники приезжали к нему, он не пускал их на порог. Старик на виду был дерзким и вредным, но писал письма и записки с просьбами о помощи, полные печали. Однажды мама Алины получила почтой от него письмо, причем уже после его смерти. Видимо, пока письмо шло, старик умер. Там было много душевной боли и слез. Хотя при встречах они только и делали, что ругались.

Там, в темноте ужасной квартиры, я буквально увидел, как старик поднимается из черной бездны, медленно бредет по ступенькам, останавливаясь, тяжело дыша, и смотрит на дверь вверху. Старик, чей оскал пугал соседей, чьи слова и угрозы вызывали панику у родных. Старик вернулся, чтобы прогнать меня. Он вернулся с того света. Там в самом низу были врата, о которых дед знал и при жизни, а уж после смерти ему ничего не стоило их найти. Я верил, что ступени вели в преисподнюю.

И старик – еще не самое страшное, что могло подняться оттуда.

Я едва удержался, чтобы не заорать. Потому что за стариком пошли и другие. Они поднимались. Среди них был малыш, грязный и молчаливый. Мы убили его до того, как он научился кричать. Это был наш сын. Настя, моя первая девушка, забеременела и сделала аборт. Она погибла в ДТП в две тысячи двенадцатом году. А все потому, что я отказался забирать ее с корпоратива. Просто я тогда немного выпил и попросил ее взять такси. Теперь Настя с неродившимся малышом нашли меня, чтобы спросить: почему я допустил такое? Почему я убил их?

Я ждал, когда их кулаки начнут долбить по двери, а голоса – звать меня с той стороны. Их там была целая толпа. Они могут все вместе навалиться на дверь, и та не выдержит. Они заберут меня вниз. Когда я окажусь там, в мире мертвых, будучи живым, то это будет неправильно. В корне неправильно. Такой парадокс может разрушить привычный мир раз и навсегда.

Я не знаю, как живут шизофреники и сумасшедшие, понимают ли они, что спятили, понимают ли, что видят галлюцинации? А если понимают, то как к этому относятся? Мне хотелось заорать во весь голос, выскочить в ночь, бежать по улице, плакать и кричать.

Я ждал, не двигаясь, будто примерз к полу.

Звуков из шкафа больше не было.

Не знаю, сколько времени прошло.

Когда рассвело, я заверил себя, что это мне приснилось, но решил повесить замок на ту дверь. Огромный замок. А лучше два. Или вообще заколотить дверь досками и замазать цементом. Похоронить, как Настю.

Если бы я так и сделал, то уже был бы мертв. Хотя смерть была бы более милосердна. Если, конечно, смерть не выглядит так, как то, что я увидел там… Это страшнее, чем ад. Хуже, чем вариться в котле и терпеть издевательства чертей.

Там внизу правят не физические страдания. То, что там живет… будет вернее сказать не живет… оно жрет твою сущность, выедает душу, как яйцо вкрутую.

Казалось, что кто-то наблюдает за мной, стоит за спиной и смотрит в затылок. Я постоянно оборачивался. На периферии зрения мелькала едва уловимая тень. Я чувствовал, что кто-то сидит в той комнате, куда я перетащил всю мебель. Когда заглядывал туда, то находил только завалы из старых кресел, столов и тумб. Тогда мне казалось, что неизвестный уже на кухне, стоит за холодильником и хихикает, зажимая ладонью рот. Я шел на кухню и проверял. Надо ли говорить, что там никого не было?

Доктор, оно ранило мою душу. Это как съесть бутерброд со стеклом. Осколки ранят кишки, и ты издыхаешь от кровотечения. Тут что-то подобное. Нечто продвигается в душе все глубже и глубже, оно разрывает мой разум. Я вижу такое, о чем лучше не рассказывать. Теперь я понимаю, почему дедушка Алины покончил с собой.

Он тоже входил в эту дверь.

Как и я.

Но то было позже, сначала я, как полный идиот, как ни в чем не бывало пошел на работу. Сонный и уставший.

Директор сразу заметил, что я плохо выгляжу. Он отправил меня домой на больничный. Вот каламбур. Когда ты хочешь домой, тебя хрен кто отпустит, но, когда ты боишься дома, как голодного людоеда, тебя затолкают туда силой.

У подъезда я стоял не меньше часа, раздумывая, что мне делать. Сбежать, сесть на поезд до родного поселка, потом позвонить Алине и попросить отправить вещи с транспортной компанией. Я бы даже заплатил ей за это.

У дома стояла полицейская «газель». Дверь в подъезд была открыта, рядом торчали соседки, они что-то обсуждали, перебивая друг друга. Их лица были настолько сморщенными, что можно было варить из них настойку полыни.

Потом из подъезда вышел мужик, который жил на седьмом этаже, – Палыч. Не знаю, это отчество или прозвище, но он сам так представился. Я много раз видел его гуляющим пьяным по двору, и он часто стрелял у меня сигареты, хотя я говорил ему, что не курю. Он заметил меня, подкатил и попросил сигарету. Я спросил у него, что случилось, почему полиция и по какому поводу разворчались соседки?

Честно, я удивился его осведомленности, с виду он был алкаш алкашом, которому было все до лампочки. Оказалось, что его мамаша, с которой он жил уже лет так сто, была та еще сплетница, они с подругами целыми днями перемалывали кости соседям и обсуждали, что творится на районе. Палыч рассказал, что произошло за последние дни в нашем доме.

Соседка сверху во время внезапной вспышки ярости схватила годовалую дочь из кроватки и со всей дури швырнула ее в закрытое окно. Тело девочки пробило стекло и, пролетев восемь этажей, рухнуло на асфальт. Палыч сказал, что девочка еще кричала, когда ее тело обнаружили. Но кричала недолго.

Я вспомнил сверток, упавший за окном, и мне стало дурно. Это произошло прямо у меня на глазах. Получается, я последний, кто видел эту девочку живой.

У меня зазвенело в ушах. Я больше не слышал, что говорит Палыч, потому что вспомнил Ярика. Маленького Ярика. Как же я скучал по нему! Как мне его не хватало! Он был дома, наедине с мамашей, сукой изменщицей, которая тоже могла сойти с ума и выкинуть его в окно, просто потому что ей приспичило. Мне стало очень больно от осознания беспомощности моего сынишки перед внезапным сумасшествием его мамы. Я, кажется, даже заплакал.

А знаете, что потом сказал Палыч? Он сказал, что моя соседка сверху, мать годовалой девочки, которая выкинула ее в окно, была нормальная. Он сказал, что она ему даже нравилась. Жила с мужем, сидела в декрете, муж работал, они не ссорились почти, деньги были, машина хорошая, вроде как идеальная семья. И внезапно она спятила. Будто ей кто-то в мозг забрался и что-то там сломал. Женщина сказала полиции, что в ребенка вселился демон и заговорил с ней мужским голосом, мол, твой муж тебе изменяет, как раз сейчас он развлекается со своей молоденькой подружкой, а ты сидишь дома, подтираешь мне зад, слушаешь мои капризы, а ведь мне даже ничего не нужно, просто хочется поиздеваться над тобой. Что-то такое.

– Спятила, – сказал Палыч. – Вот только с чего? Не понятно… Это она следователям рассказывала. У нас в подъезде все об этом говорят. А муж ее, Коля, сегодня повесился. Вот недавно его увезли. Следователи сейчас в его квартире че-то там смотрят. По соседям ходят, все выспрашивают. Вот и меня допрашивали, не слышал ли чего, не видел ли кого, не замечал ли каких-нибудь курьеров, намекают, мол, семья наркоманов была. Ну я им все рассказал, что знаю. Хорошая семья была. Хорошая. Все это так внезапно, будто кто открыл дверь и их сдуло ветром в окно, как карточный домик…

Открыл дверь… он так и сказал. Клянусь!

Ведь это я открыл дверь. Что-то, как ядовитый газ, расползлось по всему дому. А может, и дальше. Я понятия не имею, какой радиус поражения.

Но Палыч не выглядел встревоженным. Кажется, ему было по барабану. От него несло перегаром. Может, он так и спасался? Пил беспробудно, и все проблемы решались сами собой. Может, и мне стоило залить свою тревогу алкоголем? Я не пил уже много лет, с того самого момента, как погибла Настя. Не мог пить, меня сразу одолевало чувство вины, как будто я предавал свою погибшую подругу.

С другой стороны, у меня возникло чувство вины и без алкоголя. Мне кажется, я разрушил семью. Вот так запросто взял и разрушил. Открыл дверь, и все. Мне даже страшно было подумать, что еще могло произойти. Или оно произошло, просто я не знал об этом.

Но ведь я не верил в это!

Какой-то частью сознания я понимал, что это бред. Я же все это выдумал, это ведь был сон, кошмар. И вообще, при чем тут я? Может, что-то произошло у соседей, утечка газа, или они варили какую-нибудь запрещенку, и пары проникли через вентиляцию в мою квартиру, поэтому у меня были галлюцинации. Я придумывал оправдания, какие-то объяснения, лишь бы отогнать чувство вины.

Я еще немного постоял с Палычем, а потом молча отвернулся и ушел. Палыч еще что-то рассказывал мне вдогонку, но я не слушал его.

Гулял по району до темноты. Звонил Светке. Она не ответила. Решил не звонить много раз. Ждал, когда позвонит сама. И так понятно, чем они там занимались. Но мне было все равно. Главное, чтобы Ярик был в порядке. Именно Ярик, а не Ясер!

Гулял до самой ночи, пока не вымотался. Я рассуждал так: устану, приду домой, завалюсь спать и ничего не почувствую, никакой тревоги, никаких кошмаров. Просто надо вымотаться до основания, до самых глубоких клеток мозга.

Пришел домой, скинул одежду, плюхнулся в постель, не забыв поставить себе стакан с водой около кровати.

Как же повезло с этим стаканом, вы бы знали.

Дальше будет самое интересное. Не думаю, что вы мне поверите, но вы же сами хотели знать. Слушайте.

Я проснулся ночью, сам не знаю от чего. Увидел отсветы огня в коридоре и тут же подскочил, но в следующую секунду рухнул на пол – кровь отлила от головы, и в глазах потемнело. Возможно, меня это и спасло, потому что в квартире уже начал скапливаться дым.

Помню, однажды на пожарных учениях на работе рассказывали, что если вдохнуть дым хотя бы раз, то можно получить смертельную дозу. Не знаю, правда это или нет, но я упал на пол и успел сообразить, что квартира горит. Этот гребаный щиток с дерьмовой проводкой коротнул, от него загорелась верхняя одежда на вешалке. Горели старые обои, все десять слоев, которые клеили тут старики из года в год. Огонь на моих глазах перекинулся на брезентовую обивку двери. Горел утеплитель и деревянная ручка. Выход из квартиры был перекрыт.

Я прижал футболку ко рту, смочил ее водой из стакана, который оставил на ночь у кровати, и пополз на открытый балкон. На балконе до меня дошло, что это ловушка. Мне некуда было деться. Я же жил на восьмом этаже, и если бы открыл окно, чтобы позвать на помощь, то обратной тягой меня бы выкинуло наружу. Однажды знакомая из следственного отдела рассказывала о случае, когда во время пожара женщина открыла окно и ее выбросило наружу. При этом погибла вся ее семья – огонь быстро захватил квартиру, когда ему открыли доступ к кислороду.

Я смотрел с балкона вниз через стекло, видел людей, идущих по своим делам в свете фонарей. Людей, которым ничего не угрожало. Людей, которые и не ведали, что прямо над их головами в нескольких десятках метров сейчас в ужасе мечется человек. Я мог орать и звать на помощь, звонить в пожарную службу, но чем бы мне это помогло? В моем распоряжении максимум было две минуты. Я смотрел вниз и думал: когда огонь дойдет до балкона, я выпрыгну. Лучше свободный полет три секунды и смерть от удара, чем смерть от огня.

Я заплакал, потому что умирал в одиночестве. Умирал в старой дерьмовой квартире, в которой жил сумасшедший дед, куда ко мне даже друзья не приходили. Умирал, не попрощавшись с сыном, ведь Света так и не перезвонила, я не сказал Ярику, как сильно его люблю, не объяснил, куда это я пропал последнее время, что это было все ради его маленьких любимых глазок.

Я подвел его. Попал в западню. Не справился.

Мне было очень страшно. Не передать словами. Я чувствовал каждую клетку, будто заново обрел тело. В обычной жизни не задумываешься, что у тебя есть руки и ноги, ты пользуешься ими и принимаешь их как должное. Пользуешься своей жизнью и растрачиваешь ее, как расходный материал, будто бы у тебя в запасе еще пятнадцать таких же. Но когда у тебя отбирают жизнь, вот тогда ты начинаешь ее по-настоящему ценить. Включаются все чувства, врубается режим максимальных ощущений, и в этот момент запах гари врывается в легкие и кричит тебе, что твой час настал! Ты видишь этот прекрасный мир, но он уходит от тебя. Он говорит тебе «пока-пока» и тут же забывает о тебе. Ты больше для него не существуешь. Люди идут, куда шли. Они будут жить дальше, они будут и дальше расходовать свои жизни на алкоголь, пустые отношения, попытки выяснить, кто прав, кто виноват, на ругань и обиды. Они будут и дальше страдать, злиться, строить козни, драться. И когда придет время умирать, они пожалеют, что не ценили жизнь.

В тот самый момент я понял, что такое жить, что такое умирать. Я был готов на все, чтобы остаться в живых. Думал только о том, чтобы снова увидеть Ярика, поговорить с родителями, прожить остаток жизни достойно, простить все зло, что я испытал, и смотреть в будущее ради жизни, а не из-за смерти.

Я осознал, что у меня есть только один шанс выжить, и я недолго раздумывал над ним. Прижал тряпку к лицу, вернулся в комнату, пригибаясь, чтобы не глотнуть дыма, накинул одеяло на себя, как плащ, задержал дыхание и бросился в коридор, где огонь уже перекинулся на стенной шкаф.

Оставалось еще несколько секунд. Одеяло спасло от ожогов тело, но не руки.

Было очень жарко. Я торопился. Открыл шкаф, выбросил всю одежду, вытащил полки и дернул заднюю стенку. В тот момент меня посетила мысль, что там больше нет двери, что я найду глухую стену, оклеенную десятью слоями обоев, и несколько тараканов и пауков, которые сгорят со мной.

Господи, как же я запаниковал!

Но дверь оказалась на месте, слава безумию, слава сумасшествию, слава искривлениям пространства!

Я схватился за ручку и понял, что за дверью меня уже ждут. Ждут те, кто ночью шуршал сухими пальцами, Настя, наш сын, старик, который жил здесь раньше. Я сам шел к ним в руки.

Несмотря на ужас, я распахнул дверь и прыгнул в темноту.

Когда оказался на той стороне, все чувства взревели. Было такое ощущение, что душа упала в чан с кислотой. Какая-то горечь появилась внутри, будто оказался на совместных похоронах друзей и родственников, будто предал все, что любил. Будто убил собственную мать, выгнал отца из дома, вырезал свой род и все человечество ржавым ножом, а кровью напоил свиней.

Я ощутил себя падшим до самой преисподней, будто я сделал что-то, что бог строго-настрого запретил делать, о чем даже святые писания боялись упоминать. И это не просто ощущения, это что-то вроде фантомной памяти. Ты вроде бы что-то сделал, но до конца не уверен в этом. А в памяти сохранились какие-то обрывки, подтверждающие опасения.

Я ступил на запретную землю. Ступил в бездну порока, зла и страданий. Но я спасал свою жизнь, поэтому бросился по ступеням вниз, а сзади бушевал пожар.

Спуск давался тяжело. Воздух вокруг сгустился, он выталкивал меня обратно, но я упорно погружался дальше в темноту.

Позже я сообразил, что не взял с собой даже телефон, чтобы фонариком освещать путь. Я оказался в темноте, и свет от дверного проема наверху не доходил до меня. Я остановился, и, как оказалось, вовремя, потому что если бы сделал еще один шаг, то никогда не поведал бы вам эту историю. Я обернулся, увидел горящий прямоугольник и лишь несколько освещенных метров вокруг него, остальное тонуло во мраке. Огонь будто боялся войти внутрь. Туда не проникали ни искры, ни дым. Нас разделили невидимой преградой.

Как завороженный смотрел я на пожар. Смотрел и не шевелился. Смерть пришла за мной, но я сбежал от нее в такое место, куда она боялась заглядывать. И от этой мысли я засмеялся. Но тут же зажал себе рот обожженной ладонью. Смех был настолько неправильным, настолько отвратительным и тяжелым, что мне казалось, что он мог исходить только из горла какой-то уродливой твари. Я не хотел слышать этот звук. Он резал мой слух. Я чудом остался жив, спрятавшись там, во что не верил. И эта мысль снова развеселила меня. Я хотел закричать от радости, подскочить на месте. Я засмеялся. Но лучше бы этого не делал. Смех разнесся в темноте, отразился от сводов, пробудил другие звуки, которые пылью осыпались со стен, будто шепот во сне или хруст замерзших камышей на болоте.

Мой побег был бесчестным. Я не должен был пользоваться этой дверью. Она была предназначена не для меня. И мне не стоило злорадствовать. Помню те мысли, которые заполнили голову: что в мире есть противодействующие силы, что есть черные дыры, которые противостоят большому взрыву, расширяющему границы вселенной. Черные дыры, наоборот, склеивают вселенную, удерживают от распыления. У любого действия есть противодействие, как говорится в физике. И у жизни есть смерть. «А что же есть там, где нет смерти?» – думал я. Есть ли жизнь там, где нет смерти?

Эти мысли бродят в моей голове до сих пор. Я все еще чувствую присутствие чего-то инородного, что пробралось в меня. Что-то внеземное, из другого мира. Оно шевелится. Живет во мне. Или, вернее сказать, не живет. Я даже не знаю, можно ли сказать, что оно существует.

Стоя в темноте, смотря на дверь, я услышал, что вокруг меня что-то движется. Тогда я и вспомнил сны, звуки из-за двери, ощущения. Кто-то наблюдал за мной. Я боялся даже думать о том, что оно было там, совсем рядом.

Воздух был как вода, а на вкус был как пыль, очень вязкий и мертвый. Что-то тяжелое оседало в моих легких, и я не мог его вытолкнуть обратно. Оно проникало мне под футболку, в трусы, тело заполнялось им. Клетки питались мертвым воздухом, а страх проникал в кровь и даже глубже – в саму душу.

Я гнал этот бред из головы. Старался думать о том, что как только пожар прекратится, то я тут же выскочу отсюда, брошусь вниз по ступенькам подъезда, на улицу, и убегу в ночь, с криком, что я живой. И пусть меня остановит полиция, и пусть меня заберут в дурдом, но я буду жить.

Этот звук. Я никак не мог не обращать на него внимание. Воздух шевелился и накатывал волнами. Оно двигалось, будто пульсировало, шлепало, хрустело. Я посмотрел вверх и стал вглядываться в темные своды, но видел лишь отсветы огня.

Потом волна густого смрада ударила в спину.

Сердце сжалось с такой силой, что стало больно. Я медленно повернулся и уставился во тьму, едва различая свои очертания, ощущая голыми пятками холодные камни и край ступени.

Мне вдруг захотелось шагнуть вперед. Спуститься еще ниже. И попробовать достигнуть дна этой лестницы великанов. Усилием воли я заставил себя сделать шаг назад, отступить от края ступени, на котором балансировал.

Я отступал медленно, маленькими шагами, чтобы не запнуться. Вскоре я уткнулся в следующую ступень позади и застыл.

Тьма шевелилась. Что-то очень большое там было.

Я уже не понимал, в каком положении нахожусь: лежу или стою, лечу куда-то или замер на месте. Голова кружилась. Боль из рук растекалась по телу, будто огонь в невесомости. Ощущение, будто меня перевернули с ног на голову, кровь ударила в виски. Землю вывернули наизнанку. Неужели я находился на изнанке мира, на изнанке реальности, там, где обитает то, что живет обычно внутри, что даже показывать страшно, что скрывается от глаз и ушей? Пороки, страшные желания, о которых не принято говорить, человеческие демоны, те сущности, что прячутся в маньяках, которые превращают человека в буйного или помешанного.

Я стоял лицом к лицу к этому.

Все ощущения слились в какой-то ком. Мне казалось, что я падаю, что я больше не имею твердой поверхности под ногами, я не чувствовал камни. Я выставил руки вперед, рефлекторно, чтобы не удариться о ступеньки лицом, они провалились во что-то мягкое.

Оно впустило меня внутрь, втянуло, облепило.

Я попал в ловушку, как муха в паутину, и я не один такой. Время от времени люди попадают сюда, и эту паутину сплел необычный паук. Тут было все наизнанку.

А потом у меня открылось другое зрение. Странный эффект. Я осознал, что вижу, но не глазами, а внутренним взором. То же самое случилось и со слухом.

Как же это описать…

Это невозможно объяснить тому, у кого нет воображения, у кого не бывает видений, каких-то прозрений, не бывает мыслей и фантазий. Но вы, доктор, точно меня поймете.

Помните, как в детстве, когда не можешь часами уснуть, лежишь в темноте и мечтаешь о новом велосипеде, или о пластиковых роботах, или о приставке. Ты представляешь… Даже видишь, как отец возвращается домой с большой коробкой, стоит на пороге и говорит: «У меня сюрприз». Ты счастливый бежишь встречать отца. Он показывает коробку, а на ней логотип Sega или PlayStation, и ты бегаешь по квартире, кричишь от радости. Все дети, которым не даны богатства от рождения, много мечтают перед сном. Возможно ли, что воображение лучше развито у детей из бедных семей? Я не знаю. Главное, что мечтательный взор есть у детей, он как второе зрение. Я в детстве очень ярко видел и даже слышал то, о чем мечтал. И в какой-то момент мозг переставал отличать мечту от реальности. Тело начинало реагировать так, будто это происходило наяву, пульс учащался, глаза выпрыгивали из орбит, я задыхался от возбуждения и еще потом два часа не мог уснуть. Лежал в кровати и мечтал, мечтал, мечтал.

Тут было что-то подобное. Я не видел глазами, я видел внутренним, мечтательным взором, правда, мечтой это назвать было нельзя.

Это было как сон.

И я увидел такое…

Это…

Видимо, человеческому мозгу было сложно воспринять увиденное, и он нарисовал привычную картинку. Лестницу, дверь, своды, стены. Но… все на самом деле было иначе. Мечтательному взору ничего не мешает. Его ничто не ограничивает, разве что глубина воображения.

Мне очень повезло, что я вовремя остановился. Потому что передо мной в полуметре развернулся провал. Края провала убегали в стороны на такое расстояние, что я не могу даже сравнить величину его ни с чем из того, что знаю. Разве что с орбитой Сатурна.

Я раскрыл рот от удивления и ужаса, осторожно сделал шаг к этому провалу и задержался у края.

То, что я увидел…

Глубоко внизу, настолько глубоко, что я не могу описать, шевелилось нечто, и движения эти поднимали вверх волны смрада. Но не запаха, нет. Это были волны тревоги, ужаса, психоза, с ними до меня добрались и эти звуки, от которых мурашки по коже. Это звуки каннибализма космического масштаба, звук бактерий, копошащихся в мертвой плоти. Вмиг меня охватило желание впиться в чье-нибудь лицо, разорвать его, а после покончить с собой. Я даже услышал предсмертный стон своей жертвы.

Оно поднималось. Сантиметр за сантиметром. Как уровень воды на дне колодца. Оно заполняло собой этот огромный провал на изнанке мира, заполняло целый космос.

Оно напоминало грязную воду на дне помойного ведра. Там копошились какие-то существа, они цеплялись друг за друга, как утопающие, кусали друг друга, поедали друг друга и рождались заново. Месиво хрустело ломающимися костями, трещало разорванной плотью. Это какой-то дьявольский суп из червей, глаз, зубов, шипов, спин, позвонков, лап, когтей, хребтов, хвостов, волдырей, гнойников. Оно постоянно двигалось, пожирало само себя, рождало само себя, как карикатурное подобие человечества в уродливом представлении сумасшедшего бога.

И оно цеплялось за стенки провала, на краю которого я стоял. Цеплялось длинными то ли лапами, то ли непонятно чем. Эти лапы состояли из мелких тварей, которые въедались друг в друга, впивались зубами, выли и визжали. Лапы обшаривали стенки, искали, за что зацепиться, где-то выдалбливали дыры, а потом разваливались на мелких тварей и разбегались, кто вверх, по стенке, кто падал обратно в бездну, и тут же складывались в новые отростки. Некоторые из них вырастали в такие длинные, что поднимались высоко-высоко над моей головой и уходили куда-то за пределы даже моего внутреннего взора. Я не способен осознать масштабы этой твари, не способен даже представить такое.

Оно шарило щупальцами и лапами, что-то искало.

И внезапно я осознал, что именно…

Это было отвратительно. Я даже передать не могу насколько. Ужас в том, что когда-нибудь оно поднимется так высоко, что выльется за края провала и проникнет в наш мир. Это и будет конец. Конец человечеству. Оно превратит людей в сумасшедших психов, в больных, в озверевших существ, которые будут грызть глотки друг другу ни за что. Мы будем жрать самих себя. И ничего нельзя с этим поделать.

Я смотрел вниз и осознавал, насколько хрупка наша цивилизация, в сравнении с этим жестоким существом. Мы бессильны, мы беспомощны рядом с темным богом. Он не даст нам и единого шанса, если мы не научимся подавлять любые эмоции, перерезать трубки, которые поставляют из нашего рационального мозга данные в тот отдел, который отвечает за эмоции. Но если мы сделаем это, разве это будет жизнь? Ведь жизнь человека – это эмоции, это радость и любовь, это злость и печаль. А эта тварь – она как болезнь для жизни, не для человека, не для его материальной формы. Если болит нога или у тебя грипп, то ты можешь принять лекарство и стать здоровым. Но что делать, если болит не физическая форма? Что делать, если болит твой внутренний мир? Как защищать его? У кого есть лекарство от психической чумы?

Я не знаю.

Стоя там в темноте, я думал о том, что надо бежать, закрыть дверь, уничтожить ее и взорвать дом. Помните, как у Лавкрафта во «Снах в доме ведьм»? Проход в другое измерение открывается при определенном стечении обстоятельств, на пересечении определенных поверхностей, под определенным углом, на определенной высоте. Это все просто идиотская случайность.

Тогда я думал, что у меня получится остановить это… Но сейчас-то я знаю, что у нас нет шансов. У человечества нет шансов на выживание.

Существа, которые цеплялись за стенки и края провала, были скользкими, мерзкими до безобразия, несимметричными. Одно из них выползло прямо передо мной. Оно приклеилось к моей пятке с таким же шлепком, который я уже слышал из-за двери однажды ночью. Было не больно, но очень холодно и противно. Ощущение, будто тебя касаются мертвые пальцы.

Я орал, тряс ногой, но она будто вросла в меня. Еще одна подобная тварь подбиралась с другой стороны. Тогда я отвернулся и бросился вверх по ступеням. Мне было плевать, сгорю я в пожаре или умру от отравления дымом. В любом случае человечество обречено. Какой смысл держаться за жизнь?

Помните, я рассказывал, что дедушка Алины часто покупал веревку, а потом куда-то ее девал. Все думали, что он хотел повеситься. Нет, все было не так. Он стравливал веревку в провал, хотел достать кого-то оттуда. Кого-то, кто вошел сюда в полной темноте и вовремя не остановился, кого-то, кому не хватило мечтательного взора, не хватило воображения, чтобы понять, чтобы увидеть, что перед ним бездна, размером с Левиафана. Он, а точнее, она рухнула вниз, прямо в ад.

Это была бабушка Алины, которая официально не мертва. Она уже никогда не будет официально мертва. Теперь она официально часть божества, которое собирается сожрать нашу цивилизацию, одного за другим, сделать частью себя и вырасти до небес, вырасти настолько, что поглотить всю вселенную будет для него сущим пустяком.

Я не хотел быть частью этого, как несчастная бабушка Алины, которая где-то там внизу, страдает, варится в адском котле, перерождается во все более мерзкое и ужасное, покрываясь новыми волдырями, обрастая панцирями, производя на свет новое ублюдочное потомство.

Никто не умирает там. Там нет жизни, поэтому нет и смерти. Есть только бесконечная грязь из ненависти и страданий.

Я бежал к двери, надеясь сгинуть в пожаре до того, как тварь на ноге проникнет под кожу, жалел о том, что не выпрыгнул с балкона. Лучше быть мертвым.

Вернулось привычное зрение. В дверном прямоугольнике больше не было огня. Там вихрились потоки дыма. Я продирался через смрад, упал, пополз вперед, забрался по ступеням, разодрал колени в кровь. Тварь пробиралась внутрь меня. Проникала под кожу на ноге. Я бил ногой о ступени, думал, что сделаю твари больно, но она будто срослась со стопой. Я надеялся, что когда я выскочу из этого места, то она отстанет.

Последнее, что я помню, – это свет фонаря в дыму и чей-то крик. Потом темнота. Думаю, я выбрался оттуда и глотнул дыма. Не знаю, как оказался в живых, наверное, меня обнаружили пожарные и надели противогаз. Когда я очнулся, легкие ужасно болели.

Я спрашивал у врачей, пытался узнать у пожарных, которые говорили со мной, куда делась тварь на моей ноге? Но все они делали вид, что я не в себе. Теперь я чувствую, что она внутри. Иногда я ощущаю такой прилив злости. Иногда я хочу наброситься на медсестру, которая приходит по утрам. Я ненавижу ее.

Тварь в моем теле поднимается все выше и выше. Сейчас она в районе пояса. Тут есть небольшое вздутие. Даже рукой можно нащупать. В этой области кожа твердая. Оно шевелится.

Когда оно двигается, мне становится очень плохо. Тоска жрет меня. Я скучаю по дому. Скучаю по сыну. Меня все бросили. Меня обвиняют в пожаре. Я вижу это во взглядах людей. Ненависть. Все, кто лежит со мной в палате… Даже тот добрый казах, который торгует медом, даже он ненавидит, хотя постоянно рассказывает анекдоты и улыбается. Я вижу в его улыбке, что он знает.

Я хочу перевестись в другую палату. Потому что соседи хотят провести операцию ночью. Они вырежут это из меня. Как им объяснить, что это нельзя вырезать? Это даже нельзя увидеть. Только в темноте, при отсутствии обычного зрения. Вот почему никто из пожарных не видел это. Вот почему никто из врачей не смог обнаружить это.

Уже пора заканчивать запись. Я…

Мне надо быть осторожным. Очень осторожным. И постараться не спать. Спать сейчас нельзя, потому что, когда я закрываю глаза, возвращается внутреннее зрение, и тогда я вижу, как оно…

(говорит неразборчиво)

[Конец записи] 01:17, 12.08.2019

***

Заключение психотерапевта

Пациент Федор Н. осмотрен психиатром, назначено лечение в стационаре.

По прошествии недели состояние без значительных изменений. На вопрос о реальности событий из его рассказа отмалчивается, грустно усмехается, ничего не объясняет. Во времени и пространстве ориентируется адекватно. При просьбе рассказать о своей семье и близких становится нервным и демонстрирует агрессию.

Выглядит опрятно, погружен в себя, настроение сниженное. Отсутствуют эмоциональные реакции на успех или неуспех в выполнении заданий.

Демонстрирует признаки нарушения динамики мышления, что выражается в чередовании адекватных и неадекватных суждений. На просьбу называть ассоциации называет нормотипичные, однако делает замечание: «Вы не понимаете, в этом нет никакого смысла, скоро все изменится», пояснить отказывается.

Интеллект сохранен, высокий уровень обобщения, мнестическая деятельность сохранна, однако при попытке воспроизвести события недавнего прошлого дает резкую эмоциональную реакцию и отказывается говорить.

Таким образом на первый план выходит эмоциональная неустойчивость, навязчивые мысли с депрессивной направленностью и бредом преследования. К проводимому исследованию интереса не проявил, критичность по отношению к собственному состоянию снижена. Демонстрирует суждения, характерные для бредового психического расстройства.

Заводовский Е. В.

19.08.2019

***

Электронное письмо от Заводовского Е. В. Карамышевой В. Н

Валентина, добрый вечер.

Только закончил писать заключение по Федору Н.

Не уверен, что я ближе подобрался к разгадке тайны, как Федору удалось остаться в живых в пожаре. На мои вопросы он отвечает неохотно, по сути, единственный серьезный материал, с которым мне пришлось работать, – это транскрибация диктофонной записи. Очень трудный пациент. Но я верю, что мы разберемся. Спешить нам некуда. Если, конечно, галлюцинации Федора не являются реальностью, тогда нам лучше бы поторопиться (ха-ха, это шутка).

Мне необходимо будет уехать на несколько дней из города, я не смогу посещать Федора примерно неделю. Надеюсь, что к моему возвращению он не выкинет ничего экстраординарного, хотя за ним ничего такого замечено не было. Да и успокоительные, которые вы ему прописали, работают хорошо.

Наберемся терпения и через неделю вернемся к вопросу.

И вот еще что. Я все хотел спросить, что вы думаете по этому поводу? Какие у вас есть мысли? Да, я про чудо спасения.

Знаете, я вот о чем думал. Помните, в последнем «Индиана Джонсе» был эпизод, где Харрисон Форд спасся от ядерного удара, спрятавшись в холодильнике? Как вам такая версия? Конечно, это все киношные фокусы, ему бы не хватило кислорода, и он бы поджарился внутри. Но это просто теория.

Еще я думал насчет балкона. Мог ли он вылезти наружу и провисеть там на одних руках, пока не потушили пожар? Это объяснило бы ожоги. Правда, я не представляю, какую силу нужно иметь, чтобы там удержаться. Но люди в экстремальных условиях способны на многое. С другой стороны, как бы его не заметили пожарные, когда поднимались в квартиру по выдвижной лестнице?

И все же самая вероятная версия, что Федор скрывался в подъезде. Думаю, пожарные просто напутали с дверью. Такое может быть, сами понимаете, пожар, жертвы, все на нервах.

Поделитесь вашими мыслями, Валентина. Очень интересно, что вы об этом думаете.

С уважением к вам и вашей работе,

Евгений Заводовский

From: zavodovsky007@gmail.com

To: karamx0705@ya.ru

Date: 19.08.2019

***

Выписка из статьи на портале Е1.RU

Сегодня в поселке Пышма Свердловской области объявился сбежавший два дня назад пациент областной психиатрической больницы Федор Н., местный житель, который переехал в город Екатеринбург на заработки. Супруга Светлана по сотовому телефону вызвала отряд полиции. Ее муж был вооружен топором. Он ворвался в дом, убил брата жены – Михаила, который недавно вернулся с военной службы по пятилетнему контракту, – отрубил ему голову, потом угрожал убить сына Ярослава. Светлане удалось отвлечь спятившего мужа и ударить его стулом по голове. Пока Федор был без сознания, Светлана забрала сына, и они сбежали. Полиция появилась, когда Федор собирался скрыться с места преступления. Во время задержания он полоснул по собственной шее кухонным ножом, задев артерию. Спасти его не удалось. Федор Н. умер от потери крови.

Игорь Портной

22.08.2019

***

Записка, найденная в кармане покойного Федора Н.

Я не могу больше терпеть то, что подбирается к моей голове внутри. Я не хочу, чтобы моя семья стала жертвой того ужаса, который сидит внутри меня. Не хочу, чтобы мы были частью ада. Я принял решение.

Не надо меня обвинять. Вы не видели того, что видел я. Вы не чувствуете то, что чувствую я. И лучше бы вам не испытывать этого никогда. Но если вы не последуете за мной, уверяю вас, вы последуете за этим отродьем, за темным богом. И мне ужасно жаль, если это с вами произойдет.

Но это обязательно произойдет.

Там, в недрах мира наизнанку, я видел такое…

Когда я поднял взор от края провала, еще до того, как одна из этих тварей напала на меня и навеки поселилась в моем сознании, разрушая его, подтачивая, оскверняя и принося страдания, которая говорит мне, что делать, которая шепчет мне ужасные слова, то я увидел, что своды и стены пещеры усеяны трещинами. Их пробили те самые составные щупальца, которые расползались мерзкими существами. И я уверен, что именно это щупальце скребло ночью дверь в моем сне, и я слышал этот звук только в сонном состоянии, но не наяву. Эти щупальца, они как хоботок муравьеда, ощупывали изнанку нашего мира, искали проходы, запускали языки, кормились. Они пробивали все новые и новые щели.

И знаете что?

Когда я обернулся, чтобы сбежать из этого места, и когда включилось мое обычное зрение, я заметил: дверь есть на самом деле разлом в стене пещеры. Мой мозг маскировал трещину под дверь, чтобы я мог понять, что это такое, он подменял понятие и внешний вид. Но теперь я точно знаю, что дверь – это разлом в нашей реальности, разлом, который ведет в мир наизнанку, и этот мир весь усеян чертовыми трещинами.

Весь! И все они ведут в наш мир!

Даже если бы я и попытался уничтожить дверь в моей квартире, заклеить ее, заштукатурить, то это ничего бы не изменило. Наш мир как решето, он дырявый, как лопнувший пакет, мешок с картошкой, и он уязвим. Мы не сможем закрыть все эти бреши. Их так много!

Возможно, таких дверей не одна сотня даже в нашем городе. Возможно, они есть и в вашем доме или в доме ваших родителей, где-то там, на восьмом или пятом этаже, и вы не замечаете их, потому что они скрываются под штукатуркой, за обоями, за шкафом. А может быть, не все люди способны их видеть, поэтому Алина и ее родители не знали про ту дверь. Может быть, лишь мозги некоторых людей способны переварить это и выдать изображение двери. Другие же видят, например… трещину в штукатурке, пятно от плесени на стене, влажные подтеки или вообще ничего. И какова вероятность того, что вы обнаружите этот проход во время ремонта? Практически никакая. Но это не значит, что двери там нет. Не значит. Она есть, и она подтачивает отношения в вашем доме, исторгает смрад, который убивает в нас чувства, оскверняет их, разъедает наш внутренний мир, наше Я.

И это никак не остановить.

Человечество обречено. Нам не спастись. У нас есть только один выход.

Да поможет…

04.02.2020 – 23.02.2020

г. Екатеринбург

Я убиваю без сожаления

Суд начался в 9 утра в понедельник.

На скамье подсудимого сидел сутулый парень крепкого телосложения с бородой и растрепанными волосами, взгляд в пол, растянутая футболка затерта до дыр, одна дужка очков перемотана изолентой. Олег Боровин был писателем.

Первым свидетелем, которого вызвали для дачи показаний, был Василий Немков.

– Как давно вы знаете Олега?

– С первого класса школы.

– То есть вот уже 27 лет?

– Так точно.

– Хорошо. Вам удобно будет рассказать, что вам известно об обстоятельствах дела в свободной форме?

– Да. Удобно.

– Прошу вас.

В зале стояла тишина. Подсудимый даже не смотрел на свидетеля, пол был для него интереснее.

– Раньше мы с Олегом были очень близкими друзьями, но с некоторых пор Олег стал каким-то скрытным.

– С каких пор? Постарайтесь называть даты или хотя бы месяц и год.

– Примерно с октября 2015 года, когда от него ушла Надя, – сказал Василий. – При встрече молчал, слова из него не вытянешь. Я думал, что он впал в депрессию. Раньше он был совсем другим, веселым парнем, играл в рок-группе, тусовался, часто шутил, знал много приколов, шуток из стендапа, анекдотов. Мы с ним с первого класса друзья. После школы поступили в один и тот же универ, только на разные факультеты, он на матфак, а я на иняз, но все равно продолжали общаться. Каждый праздник проводили вместе, выезжали на природу. Потом закончили универ…

– Расскажите про детство Олега.

– Ну, сколько я его помню, он любил читать книги. Он прочитывал все, что задавали на литературе, и потом мне пересказывал. Я-то сам редко читал. Мы с Олегом были не разлей вода, ходили в школу вместе, я заходил за ним утром, потому что шел как раз через его дом. У Олега была одна странность: он постоянно оглядывался. Я спрашивал у него, почему он вертится, и он говорил, что ему кажется, что кто-то преследует его.

– И часто такое было?

– Ну так. Время от времени. Раза два в месяц, может. Но мы об этом не говорили. Я пару раз заметил, думал, что он поссорился с кем-то из парней на площадке и просто боялся, что обидчик хочет подбежать сзади и пнуть под зад. У нас, знаете ли, такое бывало. Просто Олег обычно старался избегать неприятных встреч. Он вообще никогда ни с кем в конфликты не вступал, если кто-то на него наезжал, то он молчал и старался убежать. Ни с кем не дрался вообще. Он, конечно, с интересом смотрел, как дерутся другие парни, но и только. Он всего один раз ходил с нами на стрелку, посмотрел и ушел, ни слова не сказал. Бегал он очень быстро, на физре всегда пятерки получал за бег. Всегда от всего бегал.

– Что вы скажете о его коммуникативных навыках?

– Ну так, он почти ни с кем не дружил. Со мной только. Ну еще он в восьмом классе в рок-группе играл. Я сначала даже не поверил, но потом оказалось – правда. Его позвали парни из старших классов. Он с ними целый год репетировал. Ну на нашу дружбу это не повлияло, ведь он тусил в студии в будни после школы, а в выходные мы с ним все время где-нибудь пропадали: то на стадионе в баскет играли, то просто бродили по лесополосе, делали рогатки. Когда время было.

– По вашему мнению, Олег был хорошим другом? И что вы можете сказать в подтверждение вашим словам?

– Он всегда помогал мне. Однажды я попросил его написать за меня сочинение по литературе, и он написал, без проблем. Хотя за свое он получил тройку, потому что не успел доделать. Но он никогда меня за это не отчитывал. По математике тоже помогал. Да, он был очень хорошим другом.

– Хорошо. Продолжайте. Вы говорили о том, как закончили университет.

– Когда закончили универ, то он ушел в армию, меня же не взяли по здоровью, если что, в медицинской карточке все есть, можете проверить. После армии Олег вернулся тем же веселым парнем. Он встретил Надю, и они стали жить вместе, но я с ней не особо ладил. Мы с Олегом часто зависали в барах, любили даже просто встретиться и пообщаться, где-нибудь в парке. Говорили о книгах, о музыке, о кино. В общем так, дружеский пустой треп. Но потом Олег изменился…

Свидетель на несколько секунд замолчал, будто искал в памяти нужный эпизод, а потом продолжил.

– Олег изменился. Стал каким-то необщительным. Мы стали реже видеться. Причем я-то его звал куда-нибудь, но он находил повод откреститься. Если я его уговаривал и мы все же встречались, он мог весь вечер молчать. Он стал сутулым, у него появились круги под глазами, а взгляд стал каким-то пустым, безжизненным.

– Вы спрашивали у Нади, что с ним происходит?

– Нет. Я уже говорил, что мы с ней не особо ладили. Тем более к тому моменту она уже ушла от него.

– Вас беспокоило состояние Олега?

– Еще как! Я сразу понял, что у него какие-то проблемы. Я ведь давно его знаю и никогда его таким не видел.

– Какие у вас были предположения?

– Извините, – подал голос адвокат. – Думаю, мнение свидетеля тут не совсем уместно.

– Да, вы правы, – сказал судья. – Нас интересуют факты, а не доводы.

– Прошу прощения, – сказал обвинитель. – Я оговорился. Спасибо, что поправили.

Обвинитель улыбнулся и кивнул адвокату. Тот сверкнул глазами.

– Переформулирую, – сказал обвинитель. – Вы пытались узнать у Олега, что с ним произошло?

– Да, я спрашивал, что случилось. Я вообще сначала подумал, что он из-за расставания с Надей подсел на наркотики, ну знаете, некоторые люди начинают пить после того, как девушки уходят, кто-то садится на иглу, кто-то кончает жизнь самоубийством. Тем более синяки под глазами и потерянный взгляд. Сами понимаете, что я подумал. Я даже начал искать номер телефона фонда «Город без наркотиков». Но Олег уверил, что он не наркоман.

– Что же он вам сказал?

– Он сказал, что пишет книгу.

В зале послышались шепотки. Судья постучал молотком.

– Попрошу успокоиться. Заседание не продолжится, пока стоит шум.

Шепот стих.

– Мы вас слушаем, – сказал судья.

– В общем, я посмеялся над Олегом, думал, что он шутит. Где он и где писательство?

– Вы говорили, что Олег писал за вас сочинения в школе.

– Да, писал.

– И вы не поверили ему, что он начал писать книгу?

– Ну… Знаете, нет.

– Почему же?

– Потому что нам всегда в школе объясняли, что писательство – это большая ответственность, потому что ты берешь в свои руки жизни персонажей и их чувства и их счастье. И с этим надо быть осторожным.

– Это вам учитель говорила?

– Да. Тамара Павловна, учитель по литературе.

– Олег мог это слышать?

– Он точно слышал это. Потому что он был на всех уроках литературы, ему очень нравилась литература.

– И зная все это, вы не поверили, что он пишет?

– Ну, Олег всегда был мягкотелым, податливым, а если что-то было не так, он убегал. Я не верил, что он мог взять в свои руки судьбы людей и начать что-то писать. Ну, вот просто не поверил.

– Продолжайте.

– Я подумал, что он что-то от меня скрывает и выдумывает какую-то ерунду, чтобы я отстал, будто он за что-то на меня обиделся. Но я просил его быть со мной честным и говорить, если что-то его не устраивает, но он молчал. Между нами раньше не было секретов, и меня это смутило. Он становился менее разговорчивым. Я даже уже и к нему не мог заехать в гости, потому что он не отвечал на телефон, не отвечал на сообщения. Точнее, отвечал, но спустя несколько дней и очень односложно – «да», «нет», «прикольно». И все. Тогда я понял, что дело дрянь.

– Что вы сделали?

– Я написал ему письмо, сообщение во «ВКонтакте». О том, что нельзя так поступать с друзьями, что это подло. Я ведь на него столько времени потратил, я, знаете ли, как-то раз возил его за свой счет отдыхать.

– Вы были настолько близки, что возили его в отпуск за свой счет?

– Да. Мы ездили в горы, и я оплатил больше половины его поездки.

– У него не было денег?

– Были, просто это был от меня такой подарок на день рождения.

– Понятно. Это был подарок. Щедрый подарок, если позволите мне такое замечание.

– Позволяю. Я тоже так считаю. Он ведь был моим другом.

– Скажите, кем вы работаете?

– У меня свой бизнес, кофейня, несколько розничных магазинов сантехники. И я не жалел денег на своих друзей, и на Олега в том числе. Да. И это не все, что я делал для него. Я постоянно интересовался его делами, занимал ему деньги в трудные времена и даже проценты не начислял. Поэтому его скрытность разбудила во мне зверя, у меня внутри будто что-то вскипело. Я все делал для нашей дружбы, даже взял Олега на сплав, который сам организовал с друзьями. А он молчал всю дорогу и почти не реагировал на меня. Когда мы вернулись, он вообще перестал отвечать на звонки. Тогда я разозлился и написал ему письмо. Написал все, что я о нем думаю, что он не заслуживает друзей, вот почему у него их и нет, потому что он просто всех игнорирует. Депрессивный… В общем, он самый депрессивный из тех, кого я знаю. Написал ему – и все, больше не стал с ним говорить.

– И что он ответил вам?

– Он написал «окей». После стольких лет дружбы просто «окей». Без объяснений. И только потом, спустя несколько лет, он выложил эти свои дерьмовые рассказы на страницу во «ВКонтакте». Я еще подумал, что не буду читать.

– Так вы не читали?

– Читал.

– Что конкретно? – спросил обвинитель.

– Тот, где про меня.

– Полностью?

– Нет. Я разозлился и закрыл.

– Вы читали сцену с убийством?

– Да, мне ее прислали скриншотом. Это мерзко.

– И еще вопрос. Видели ли вы хоть раз, чтобы он писал эти рассказы? Черновики, заметки? Хоть что-нибудь.

– Нет. Он просто говорил об этом, когда мы еще общались, если это можно назвать общением.

– Хорошо. Вы свободны.

Свидетель Василий Немков сел на свое место. Олег вздохнул. Его глаза бегали по полу в поисках чего-нибудь интересного.

Присяжные смотрели на писателя с ужасом. Как можно оставаться таким хладнокровным и равнодушным во время процесса о жестоких убийствах, когда судят именно его?

Да он ненормальный, думали присяжные, ну точно маньяк!

Следующим свидетелем была мама Олега, Лариса Боровина.

Мать была в слезах. По лицам присутствующих читалось, что женщина не заслуживала жалости. Это она вырастила монстра.

– Прошу вас, расскажите о сыне, – попросил обвинитель.

– В детстве он был очень аккуратным, до невероятного аккуратным. Просил надевать ему брюки и бабочку, когда я собирала его в детский сад. Если где-то на рубашке было хоть пятнышко, он тут же ее переодевал. Он подтыкал простынь на кровати, если она хоть чуть-чуть сминалась. В комнате у него всегда был порядок, книжка к книжке, все по местам и по полкам. Он экономил на электричестве, поскольку денег у нас было немного. Он выключал свет в тех комнатах, где никого не было. Если я выходила из гостиной и шла в кухню, он прибегал и выключал в гостиной свет. Это было так мило, что он заботился о том, чтобы сохранить жалкие копейки. При этом он очень боялся темноты. Он не мог зайти на кухню, если там не был включен свет, всегда звал меня.

– Вы сказали, что он выключал свет в комнатах, где никого не было? Зачем надо было это делать, если он боялся темноты?

– Это имеет отношение к делу? – спросила мама.

Судья посмотрел на обвинителя.

– Да, имеет прямое отношение, поскольку мы составляем психологический портрет подсудимого для определения степени вменяемости и тяжести наказания за преступление.

Мама кивнула. Вытерла слезы. Олег смотрел на нее с тоской. Она на него не смотрела.

– Он говорил, что ему страшно видеть зажженный свет в комнате, где никого нет. У него было ощущение, будто в квартире есть кто-то еще, кроме нас. И чтобы избавиться от ощущения, он выключал свет и быстро убегал.

– Вы спрашивали у него об этом? Это его слова?

– Да.

– Когда он начал писать рассказы?

– Примерно в шестом классе.

– Можете сказать точно?

– Да, думаю, в шестом. Тогда у них была учительница Тамара Павловна.

– Расскажите, как ваш сын начал писать.

– Он с раннего детства много читал. Любил Кира Булычева, Марка Твена, Джека Лондона. Он читал, потому что у нас не было видеомагнитофона, а по телевизору было всего два канала, где почти ничего интересного не показывали. Олег брал книги у соседа по подъезду, Данилы Хивинцева, у того была большая библиотека. Думаю, ему просто нравились книги и он хотел написать что-то свое. А может, ему стало мало тех историй, уже написанных. Помню, он написал рассказ про мальчика-путешественника.

Мама убрала салфетку от лица. Ее глаза были красными.

– Вы читали? – спросил обвинитель.

– Да, не до конца.

– Присутствовали ли в этом рассказе сцены убийств?

– Нет, боже упаси! Это же была детская книга! Ничего такого.

– Но вы читали не до конца?

– Да, не до конца.

– Не замечали ли вы каких-нибудь сцен, намекающих на убийство?

– Некорректный вопрос, – сказал адвокат.

– Хорошо, я переформулирую. Не было ли там сцен жестокости, оскорблений?

– Нет. Ничего такого.

– Но вы не читали до конца?

– Я уже сказала, что не читала.

– Почему?

– Потому что это детский рассказ, знаете, Олег же был в шестом классе. И мне вообще некогда было читать, я много работала. И уставала. Мы жили вдвоем, и только я зарабатывала деньги.

– Хорошо. Расскажите, как Олег учился в школе?

– Его любили учителя. Учительница по математике Людмила Ивановна всегда его хвалила, даже в любви признавалась.

– В любви?

Лица людей вытянулись. Назревало что-то интересное.

– Ну, знаете, просто самый лучший ученик и все такое, – сказала Лариса Боровина.

– Не совсем понятно, что вы имели в виду, – сказал обвинитель.

– Ну Людмила Ивановна просто на выпускном сказала Олегу, когда он подарил ей цветы, что любит его.

– У них был роман?

– Нет, боже упаси! Людмила Ивановна была почти на пенсии. Как вы такое подумали?

– Я просто спросил, – пожал плечами обвинитель. – Вы ответили. Давайте пойдем дальше. Много ли у Олега было друзей?

– Был друг Вася, а остальные так, товарищи. С Васей Олег общался больше всех.

– Что вы скажете о их дружбе?

– Они были хорошими друзьями.

– Много ли они времени проводили вместе?

– Да, очень много.

– Вы одобряли эту дружбу?

– Да, Вася – очень хороший мальчик, у него мама – воспитатель в садике, а папа работал в мэрии. Хорошая семья.

– Скажите, писал ли ваш сын в школе что-то еще, кроме того рассказа про мальчика-путешественника?

– Да.

– Что?

Она не торопилась отвечать. Как будто бы подбирала слова.

– Все в порядке?

– Да, простите. Я просто… Олег писал и другие рассказы.

– Вы их читали?

– Нет. Не читала.

– Почему?

– Я уже говорила, я много работала.

– То есть вы не знаете, о чем были те рассказы?

– Ну. Я не знала точно, но он рисовал к ним обложки, и иногда они выглядели очень странно.

– Очень странно? Объясните, пожалуйста, что это значит.

– На каждой обложке были нарисованы пауки и летучие мыши, а еще какие-то руки, которые как будто вылезали из-за границ обложки. Это выглядело жутко.

– Вас беспокоило, что Олег мог там описывать?

– Немного. Но… я… понимаете, я думала, это просто детское развлечение. Ну что он там мог написать страшного, думала я, он ведь еще ребенок, наверное, что-то из жизни животных, раз про пауков и летучих мышей. Он не просил меня читать, а мне самой некогда было думать об этом.

– Как вы опишете вашего сына в такие периоды детства, когда он писал?

– Он был молчалив.

– Он с вами не разговаривал?

– Ну, как-то так, постольку-поскольку. Это продлилось недолго.

– Скажите точнее, как это недолго?

– Он писал только по выходным, и через полгода он забросил рассказы. Потом у него появилось новое увлечение. Про книги он забыл.

– Какое увлечение?

– Он играл в рок-группе.

– Вас не беспокоило новое увлечение, я слышал, что рокеры употребляют наркотики.

– Я протестую, – сказал адвокат.

– Господин обвинитель, – сказал судья. – Я попрошу вас выбирать выражения. Вы ведете себя очень развязно.

– Прошу прощения, я переформулирую. Как вы отнеслись к новому увлечению сына?

– Нормально. Я люблю рок. И мне нравилось то, что они играли. Я даже была на их концертах. Остальные мальчики из группы были хорошими, Олег иногда звал их к нам домой. Я с удовольствием с ними общалась. Они были начитанными, музыкальными, в общем, дети-таланты. Только в сережках и с длинными волосами, но это ведь подростки. Они все проходят через что-то подобное.

– Василий Немков был среди них?

– Вася был школьным другом, а эти мальчики – рок-друзьями. У Олега были разные круги, в которых он общался. Но Вася все равно был лучшим другом. Через год Олег уже ушел из группы и стал много учиться, чтобы поступить на матфак.

– Он еще писал рассказы?

– Нет. Дома он больше не писал.

– В каком году он переехал от вас в город?

– В 2003 он закончил школу, поступил в педуниверситет на матфак и уехал.

– Когда вы узнали, что он снова начал писать?

– В две тысячи шестнадцатом году.

– Как вы узнали, что он пишет?

– Олег рассказал.

– Как это произошло?

– Как уже говорил Вася, у Олега была девушка Надя. Он познакомился с ней после армии, вроде бы на каком-то рок-концерте. Они начали встречаться в две тысячи десятом. Олег нашел себе хорошую работу, занимался компьютерами. Они приезжали меня навестить вдвоем с Надей раза два в год. Не слишком часто, но у нас в семье это нормально, мы любим одиночество. Точнее, оно нас не напрягает. И вот как-то раз, в январе две тысячи шестнадцатого, мы разговаривали с Олегом по телефону, и он сказал, что они больше не встречаются с Надей. Причем разошлись уже давно.

– Сколько прошло с момента их расставания?

– Месяца три. Знаете, мы не такие люди, чтобы сразу всем рассказывать о своих проблемах.

– Как вы оцените состояние сына в тот момент, когда он сообщил о расставании?

– Прошу прощения, но эта женщина не психолог, – сказал адвокат.

– Переформулируйте вопрос, – сказал судья.

– Расскажите подробнее, как он сообщил о расставании. Начните с того, кто кому позвонил.

– Это я позвонила Олегу. В основном говорила я, а он все мычал и молчал. Односложно отвечал. Я спросила: что случилось? Он сказал, что ничего, все хорошо. Я спросила, когда они с Надей собираются приехать ко мне, а Олег сказал, что они с Надей расстались. Я, конечно, забеспокоилась, начала допытываться, что и почему. Хотела позвонить Наде. Но Олег запретил мне. Мне стало обидно, ведь я за него переживала, помочь хотела. Очень расстроилась, ведь надеялась, что они с Надей поженятся, даже думала, кого из родственников пригласить на свадьбу. Да и мечтала с внуками понянчиться, соскучилась по маленьким детишкам. А тут нате, здрасьте. Все планы и мечты рухнули. После этого он и стал каким-то скрытным. Я ему стала чаще звонить, думала поддержать его. Боялась, вдруг он что-нибудь с собой сделает.

– А что, были предпосылки? Были попытки?

– Нет, не было. Ну просто материнское сердце, оно такое, знаете, бывает, что-то в голову втемяшится, и потом сложно выгнать. В общем, с тех пор Олег по телефону почти ничего мне не рассказывал, молчал много, как бы я ни допытывалась. Однажды я спросила у него, почему он все время молчит, даже реветь начала, мол, ты там, наверное, запил уже, приеду за тобой в город и увезу домой. И тогда Олег мне и сказал, что снова взялся писать рассказы, поэтому все время молчит. Я спросила его: как это связано? Он сказал, что все время думает о сюжетах, а поделиться не может, мол, если расскажет, то читать неинтересно будет. Потом сказал, что, когда начал писать, даже оживился немного, хотя по его голосу я бы не сказала, что он оживился. Он не был веселым, больше каким-то отрешенным, хладнокровным, говорил без радости, будто скрывал что-то за этими словами, может, он пытался мне показать, что у него все хорошо, но я-то слышала, что не хорошо.

– Вы просили у него почитать его рассказы, которые он писал?

– Да.

– И что он сказал?

– Сказал, потом, когда допишет.

– Он отправлял рассказы вам лично?

– Нет. Я видела их, когда он выложил их во «ВКонтакте».

– Вы пользуетесь соцсетью?

– Да, у меня есть планшет.

– Вы прочитали рассказы?

– Я… – женщина запнулась. – Я пыталась. Но… Когда я наткнулась на это… я … я чуть не… у меня случился шок.

– Вы сообщили в полицию?

– Нет.

– Почему? Вы знаете, что грозит за сокрытие преступления?

– Потому что… когда я прочитала, он уже был в полиции. Мне позвонили оттуда и пригласили на допрос.

– И еще вопрос. Употреблял ли Олег запрещенные препараты? Алкоголь?

– Ну они пили пиво с Васей, но в меру, насколько я знаю. А про наркотики я ничего не знаю.

– Вы водили Олега к психотерапевту?

– Нет, зачем?

– Вас не беспокоила его мания преследования? Боязнь темноты? Странное желание выключать свет и бежать из комнаты со всех ног?

– Про манию преследования я не слышала.

– Но про остальное вы рассказали нам.

– Мне кажется, все дети боятся темноты. Да и какие у нас в поселке терапевты? Вы о чем? У нас их и до сих пор там нет. Я только один раз водила Олега к бабке Граппе, которая в деревне Пылаева живет. У Олега тогда сны были…

– Что за сны?

– Кошмары. Обычные детские кошмары.

– Видимо, не совсем обычные, раз вы его повели к бабке.

– Да, не совсем. Он от страха мочился в постели.

Кто-то в зале хихикнул.

– Сколько лет было Олегу? – спросил обвинитель, едва сдерживая улыбку.

– Ну, это был класс шестой, как раз, когда он писал рассказы с пауками на обложках.

– И вы повели его к бабке? Почему не к врачу?

– Потому что в нашей больнице было лучше не лечиться в то время. Они только хуже делали. А бабушка была знакомая, она мне лечила спину и запястье, когда я его вывихнула. Она от порчи людей спасала. Вот и Олега мне полечила. У него сны сразу прошли.

– После бабки?

– Да. Примерно…

– Как выглядело это лечение?

– Она дала нам настойку из трав, мы их заваривали в ванной, и Олег купался, потом полегче становилось.

– И кошмары больше не снились?

– Нет, через несколько процедур они закончились.

– Хорошо. У меня все. Спасибо.

Олег проводил маму взглядом. Она вытирала слезы, которые, казалось, никогда не остановятся. Олег вздохнул. Мама взглянула на него и отвернулась. Ее провожали и другие взгляды, и все были недовольны, что ее страдания даже издалека не напоминают страдания узников инквизиции. Надо было дать больше жару, ведь она воспитала маньяка! Убийцу!

– Хочу пригласить для допроса главного свидетеля, который прожил последние годы с подозреваемым.

– Вызывается свидетель Надежда Бабина, – сказал судья.

В зал вошла девушка. Она села в кресло лицом к залу.

– Расскажите нам, пожалуйста, когда вы познакомились с подсудимым.

– В две тысячи десятом на рок-концерте.

– Сколько вы прожили вместе?

– До две тысячи пятнадцатого года. Это пять лет. Потом мы расходились. Я полгода жила у мамы, а потом мы снова сошлись.

– Почему вы разошлись?

– Потому что Олег начал писать.

– Писать что?

– Эти свои истории. Рассказы.

– Вы из-за этого ушли?

– Да, из-за этого.

– Поясните, пожалуйста, мы не совсем понимаем, почему из-за этого можно уйти от человека?

– Писательство изменило Олега. Как уже говорили до меня, раньше Олег был другим. Он был веселее. Но потом он стал депрессивным. Молчал, почти никуда не ходил. Отказывался встречаться с друзьями. Выгнать его из дома было практически нереально. На меня он почти не обращал внимания. Куда бы я его ни звала, он отнекивался. Глаза блуждали, будто он вообще не в этом мире. Я ему говорила, что на меня надо обращать внимание, ведь я девушка, но он пропускал это мимо ушей.

– Вы ссорились?

– Нет. Не получалось. Хотя я пыталась. Грозилась уйти, пыталась закатить ему скандал. Знаете, когда ваш муж пьет и гуляет, это хоть как-то бодрит отношения, хоть какие-то эмоции. Тут же ничего. Полный ноль. Он будто умер, а его труп перекатывался из угла в угол, пока Земля крутилась.

Кто-то в зале хихикнул.

– Свидетельница, давайте без оскорблений, – сказал судья.

– Извините, но я просто не могла больше терпеть. Я собрала вещи и ушла. Сказала Олегу об этом уже на пороге. Он вроде бы на секунду оживился, пожал плечами, даже проводил меня. И все. Я ушла.

– Когда это произошло?

– В октябре две тысячи пятнадцатого года.

– До дня рождения Олега или после?

– До.

– Но вы вернулись?

– Да.

– Когда?

– В мае две тысячи шестнадцатого.

– Почему вы вернулись?

– В январе я позвонила Олегу, хотела заехать и забрать остатки вещей. Мы разговорились, что показалось мне удивительным, я не думала, что он еще может разговаривать. Он будто ожил. В голосе появились интонации, причем если раньше он был каким-то податливым, то сейчас стал властным, что ли, а это нравится женщинам. Он предложил куда-нибудь сходить, пообщаться. Мы встретились, сходили сначала на картинг, потом в кино. Он вел себя по-другому, стал очень уверенным. В тот вечер я забрала вещи, но через неделю уже позвонила сама. И мы начали снова встречаться. Раз в неделю. Потом чаще. А потом я снова переехала к нему.

– Когда?

– Я уже сказала, в мае две тысячи шестнадцатого.

– Он что-нибудь писал тогда?

– Он писал рассказы, как и до нашего расставания.

– Он рассказывал вам сюжеты своих… произведений? – последнее слово обвинитель будто выплюнул.

– Да, иногда, – ответила Надя.

– Когда Олег выложил у себя в соцсети рассказы, вы читали их?

– Да. Несколько.

– Вы узнали в нем сюжет из того, что Олег рассказывал до этого.

– В одном – да, а второй… Про него я не слышала, но он меня здорово разозлил.

– Очень вас понимаю, с учетом содержания этих… произведений в кавычках. Скажите, а когда он пересказывал вам сюжеты, он делал это подробно, со сценами, которые так взволновали людей?

– Нет. Олег был сдержан, когда на словах объяснял мне смысл его сюжетов. Мне кажется, он просто не все мне рассказывал.

– Насчет скрытности. Вы от кого-то скрывали ваши возобновленные отношения с Олегом?

– Нет.

– Вы знали, что Олег скрывал, что вы снова с ним? Как мы выяснили, его мама Лариса Боровина и его лучший друг Василий Немков были не в курсе, что вы снова с ним вместе.

– Нет. Я не знала.

– У него были причины скрывать от друзей вашу совместную жизнь?

– Ну. Если честно, то с Васей у нас как-то не заладилось. Мы с ним не сдружились. Это лишь мое предположение, но может, Олег не хотел, чтобы Вася критиковал его, что мы снова стали встречаться. А насчет мамы я не знаю. Для меня это тоже вопрос, почему он скрывал даже от мамы, что мы снова вместе.

– Давайте вернемся к сюжетам его рассказов. Вы уже сказали, что он вам рассказывал сюжеты. Как вы отнеслись к ним?

– Мне не понравилось. Я попыталась его отговорить писать такое. Я сразу поняла, что до добра это не доведет. Потратила не один вечер, чтобы объяснить Олегу, что это плохая затея. Но он меня не слушал. Я говорила, что нельзя писать такое, это очень плохо, это чревато. Ну вы сами понимаете.

– Объясните нам, как по вашему мнению, чем это чревато.

– Вот этим, – она обвела зал суда руками. – Судом и наказанием. Я просила его остановиться, пока не поздно. Просила, умоляла, но он не слушал. Он все больше и больше погружался в свои сюжеты. У меня было ощущение, что он тонет в болоте. Я делала, что могла. Но ничего не помогало.

Надя взглянула на Олега и отвернулась. Его темные глаза смотрели на нее. Он слегка улыбался.

– Видели ли вы, как он писал?

– Да. Видела.

– Он что-то употреблял, когда писал?

– Нет, он очень редко пил. И только в выходные. Наркотиков в нашем доме не было никогда.

– На чем работал Олег?

– На макбуке, который он купил еще в две тысячи двенадцатом.

– Опишите нам этот макбук.

– Он в красном прозрачном чехле, на нем наклейки, на одной изображен мертвый святой отец, лицо которого превратилось в череп, и он подставляет руку к уху, будто звонит по телефону. На второй наклейке монашка из пальцев сплела пентаграмму.

– Прошу, покажите нам улику номер семь, – сказал обвинитель.

Вышел молодой человек в форме и поднял вверх прозрачный пакет. В нем был тот самый красный ноутбук с двумя наклейками.

– Это он? – спросил обвинитель.

– Да, – сказала свидетельница.

Молодой человек в форме ушел.

– Вы совершенно точно уверены, что это были именно те рассказы, которые он выложил у себя на странице, озаглавив сборник… э-э-э… – Обвинитель сделал паузу и заглянул в бумаги.

И тут впервые писатель подал голос:

– «Где мой воробушек?»

Все посмотрели на него с нескрываемым презрением. Даже Надя. Олег же сверлил ее глазами в ответ. Обвинитель улыбнулся.

– Благодарю вас. Да, именно так он и называется, «Где мой воробушек?». Вы уверены, что это был тот самый сборник?

– Да, – сказала Надя. – Уверена.

– Почему?

– Олег иногда говорил о нем, выбирал название. Сначала сборник назывался «Тошнота», потом «Чума» или что-то такое, даже вроде бы «Ресторан в аду», не помню точно. Но потом Олег сказал, что придумал крутое название. Вот это. «Где мой воробушек?» Мне стоило догадаться, что он болен, после того как я услышала это.

– Олег говорил о том, что хочет его опубликовать?

– Нет, он говорил, что не собирается его публиковать.

– Тогда для чего нужно было выбирать название?

– Понятия не имею. Я спрашивала: а зачем ты пишешь и столько времени тратишь, если не собираешься это публиковать? Ответ был такой же.

– Видели ли вы в его ноутбуке документы с этими самыми строками, которые появились в опубликованных рассказах?

– Олег мне не позволял рыться в своем ноутбуке, он очень ревностно его охранял, будто скрывал там что-то очень ценное. Сейчас-то я уже понимаю, что именно. Но… Да, я видела кое-что.

Олег выпрямился, впервые его взгляд выражал заинтересованность, брови насупились, руки легли на стол.

– Когда вы заглядывали в черновики? – спросил обвинитель. Он заметил реакцию Олега.

– Однажды Олег заснул за ноутбуком. Это было рано утром, часов в пять. Я встала в туалет, хотела разбудить его и отправить спать. Но когда подошла, заглянула в ноутбук, просто ради интереса, то прочитала несколько строк. Это было мерзко, знаете, там была сцена, с каким-то странным существом, выросшим из блевотины из унитаза. И почему-то Олег называл это Богом. Мерзость. Я тут же отвернулась.

– Есть ли в сборнике, о котором мы все говорим, эта сцена?

– Да, есть, – сказала Надя.

– Могу ли я зачитать ее? У меня есть вырезка из рассказа «Отсюда есть два выхода, но они оба тебе не понравятся».

– Мы вам верим, – сказал судья. – Насколько я знаю, в деле есть все документы? Вырезки, копии?

– Да, совершенно верно.

– Пусть присяжные ознакомятся с ними в комнате совещания. Сейчас мы это пропустим. Пожалеем наших слушателей в зале, – сказал судья.

– Хорошо. Тогда я продолжу.

Обвинитель повернулся к Наде.

– Употреблял ли Олег запрещенные препараты, когда писал рассказы? Был ли под действием алкоголя?

– Он писал трезвым, насколько я знаю, – сказала Надя.

– А когда не писал?

– Ну иногда выпивал пиво по выходным. Не более. Больше ничего не принимал. Разве что «Спазмалгон», когда болела голова, и что-то от простуды, из моей аптечки, когда болело горло.

– Скажите, Олег обращался когда-нибудь к психологу или психотерапевту?

– Нет, насколько мне известно.

– Просили ли вы его это сделать?

– Да. Несколько раз. Я предлагала пойти к психологу вместе.

– Что он ответил?

– Что у него нет проблем, чтобы обращаться к психологу.

– Напомню вам, господа присяжные, что человек, который в детстве выключал в доме свет и сам же убегал от темноты, который переставал общаться с другом и мамой, как только брался за рассказы, и которому снились кошмары, от которых он просыпался в мокрой постели, который думал, что за ним кто-то ходит по пятам, который ничего не рассказывал своей матери о своих проблемах с девушкой, а впоследствии не рассказал, что снова живет с ней, заявил, что у него нет проблем.

Он обвел присяжных взглядом. Люди застыли в молчании. На лицах отражалось напряжение.

– Когда вы ушли от Олега окончательно?

– В две тысячи восемнадцатом. Я не могла его больше терпеть. Он только и говорил, что о своих рассказах. Он не был таким молчаливым, но однозначно ни о чем не хотел больше слышать. Он стал очень раздражительным. Нервничал из-за пустяков. Грубил мне. Смеялся над тем, чем занималась я. Я тогда помогала подруге открывать кофейню. Он даже не интересовался, как у нас продвигаются дела. А когда я говорила, он обрывал меня и заявлял, что ему не интересно. И самое частое, что я слышала, это что я совершенно бесполезный и никчемный человек. Даже не девушка. Просто человек. Мы даже сексом перестали заниматься. Просто трахались.

Снова шепот в зале.

– Нужны ли нам такие подробности? – спросил адвокат.

– Если свидетельница считает, что да, то мы примем к сведению, – сказал обвинитель.

Судья кивнул.

– Да, я хочу сказать об этом. Он относился ко мне как к объекту. Как к секс-игрушке. Он вытирал об меня ноги. Ни во что не ставил. И я ушла. Потом он выложил эти ужасные рассказы в сеть. Я увидела их и разозлилась на него. Я-то надеялась, что у него ничего не выйдет, он не сможет их дописать, но он смог. Потом я подумала, что он несчастный человек, и пожалела его. Пока не прочитала один его рассказ. После этого я уже не жалела его. Он ужасен. Мне очень жаль, что я потратила на него столько времени.

– У меня больше нет вопросов, – сказал обвинитель.

Надя села на свое место в зале.

– Ваша честь, следующим свидетелем должна была быть Тамара Павловна, учительница литературы обвиняемого, но, к сожалению, когда мы поговорили с ней и попросили дать комментарий по поводу школьных сочинений Олега, она разволновалась и через два дня умерла от сердечного приступа, так ничего и не поведав по существу. Но кое-какие вырезки из сочинений мы нашли в архивах школы. В них нет ничего особенного, но литературный психолог написал заключение. Хотите, я зачитаю?

– В материалах дела есть все необходимое, – сказал судья. – Дайте присяжным ознакомиться.

Обвинитель отдал папку присяжным, и они передавали ее друг другу. В это время обвинитель продолжил.

Следующим для допроса вызвали Олега Боровина.

Он встал, оглядел зал, задержал взгляд на матери, на Наде, на Васю он не посмотрел, и прошел к месту допроса.

– Представьтесь, пожалуйста.

– Меня зовут Олег Боровин.

– Вы написали книгу «Где мой воробушек»?

– Да. Это моя книга, я ее написал.

– Был ли у вас соавтор, редактор, вдохновитель?

– Нет, я писал ее один.

– Кто выложил ее в социальную сеть «ВКонтакте»?

– Я.

– Вас принуждал кто-нибудь к этому?

– Нет. Это была моя инициатива. Каждое слово в книге мое, и я полностью беру на себя ответственность за ее публикацию в сети.

– Прошу присяжных принять к сведению, – сказал обвинитель. – На ноутбуке, вещественное доказательство номер семь, был обнаружен документ docx с одноименным названием «Где мой воробушек?», и процент совпадения документа с опубликованным сборником равняется 100 процентам. Что говорит о том, что сборник, выложенный во «ВКонтакте», действительно написал Олег Боровин. Скажите, это единственная книга, которую вы выложили в сеть?

– Да. Единственная.

– Когда вы ее написали?

– В период с лета две тысячи пятнадцатого по декабрь две тысячи девятнадцатого года.

– Скажите, вы осознавали, что ваши тексты противозаконны?

– Да, в какой-то мере я это понимал. Поэтому и не хотел это выкладывать. Я вообще не хотел, чтобы кто-то знал о том, что я пишу. Я рассказывал о своих сюжетах только Наде. Я знал, что она все равно никому не расскажет, ей это ни к чему, ей было все равно, что я там пишу.

– Употребляли ли вы какие-либо запрещенные препараты, когда писали?

– Когда писал, я был в трезвом уме, в твердой памяти, если вы это имеете в виду.

– Тогда расскажите нам, потому что для нас это секрет, что вас натолкнуло на написание этого ужаса?

– Да вот они все и натолкнули. Мой лучший друг и моя девушка. Понимаете, я с детства любил книги, читал Булычева, Лондона и Диккенса. Мне очень нравились их произведения. И я легко представлял себя писателем, когда вырасту. В шестом классе я попробовал писать, и мне очень понравилось, но об этом уже рассказала моя мама. Я был таким человеком, которому все интересно, пробовал себя в рок-группе, в математике, в информатике и потом в отношениях. Но знаете, Надя никогда не видела во мне то, что я есть на самом деле, она почему-то видела во мне только машину для заработка денег, о чем она мне постоянно напоминала. «Уволься с этой работы, ищи что получше. Где деньги? Почему не откроешь свой бизнес, как твой Вася? Я хочу жить в большом доме с автоматическими воротами и бассейном!» Она хотела мужа с нюхом на деньги, но я ведь не такой. Меня не тянет к деньгам, я не бизнесмен, я просто рядовой ИТ-специалист, и мне даже это не интересно. Мне интересно писать, на что Надя говорила мне: «Что за бред, что за глупость? Это никто не купит, никто не читает книги». Однако, когда я выложил сборник, его за пару дней скачали тысячи человек. Вот тебе и не читает.

Надя унижала меня. Моя девушка, которой я доверил свою душу, моя вторая половина. Летом две тысячи пятнадцатого года, после долгого перерыва с шестого класса, я начал снова писать, и это оказалось тяжелым испытанием. Надя постоянно капала мне на мозги: «Ты меня забыл, я вообще-то тоже хочу внимания». Спустя пару месяцев она ушла от меня. Просто взяла и ушла, не спросив меня, а что я вообще хочу от жизни. Конечно, я расстроился, и тогда у меня было не лучшее время. Если поначалу я писал что-то более-менее законное, то после ее ухода я начал писать очень страшные вещи. Мне это помогало. Я вдруг понял: когда пишу что-то жестокое, то будто освобождаюсь от тяжелого груза, а этого груза у меня было предостаточно. Знаете, я плакал, когда Надя ушла, лежал, смотрел сериал «Теория большого взрыва», который мы начали еще вместе, и у меня сердце разрывалось. Мне казалось, еще чуть-чуть, и я сойду с ума. Тогда я сел и написал другу, который живет в другом городе, он тоже писатель. Написал ему письмо о том, что у меня случилось и что меня беспокоит. Получилось очень много. Я перечитал все это и вдруг с ужасом обнаружил, что описываю сцену, как я расправляюсь со своей бывшей, с Надей. Сначала я забеспокоился, потому что это было противозаконно, но потом подумал, что я просто это никому никогда не покажу. И мне стало легче. Мне хотелось расправиться с Надей еще раз, чтобы закрепить это состояние облегчения. Я поддался этому порыву и написал рассказ, вложил в женскую роль Надин образ. Конечно, я не хотел это выкладывать. Я понимал, что совершил преступление и что меня за это осудят.

Я помню еще со времен школы, что писать рассказы – все равно что выступить в роли Бога, и в этом деле нужно быть предельно аккуратным. Я помню закон о защите героев художественных произведений. Но я думал, что никто никогда не узнает о моих героях. Я не удержался, мне было очень плохо, и я написал еще рассказ. Написал и спрятал в стол. Мне стало легче, но я испытывал вину, что так поступил. Я старался больше такого не писать.

Но вскоре написал еще рассказ. Знаете, сюжеты так внезапно приходили ко мне, что я не мог удержаться. Сделал раз, понял, что никто не узнал, значит, можно сделать и два. Да и вообще, ведь когда пишешь, впадаешь в такое состояние, когда даже сам не знаешь, что выйдет из-под пера в следующую секунду. Оно выходит из тебя, как будто давно хотело вырваться, и, по сути, для меня это тоже шок, что я написал.

Потом Надя снова появилась на горизонте. К тому моменту мне было совсем легко, я будто излечился от горя и спокойно разговаривал с ней. Она предложила сходить куда-нибудь. Я согласился. Потом она звонила. Я злился, но и в то же время я радовался, что она приползла обратно.

В то же время Вася начал меня доставать. Вася – самый большой эгоист из всех, кого я знаю. Вообще не видит границ людей, сует нос, куда не просят, вечно все ему нужно знать. Он легко может залезть в ваш телефон и прочитать переписку без зазрения совести. Каждый раз, когда он оказывался у меня в гостях, он включал «ВКонтакте» и читал, что я пишу другим людям. Он обижался, если я не встречался с ним, выспрашивал, почему я не хочу его видеть, а чем это я занимаюсь таким, что не могу ему время уделить. Каждый раз, когда мы куда-нибудь шли, он старался вести себя так, будто он круче меня: заказывал дорогую еду, говорил мне, вот смотри, как надо жить, сколько надо зарабатывать, давай бизнес делать, давай в твоей конторе закупки через тебя сделаем, а закупать у меня будем, бабки польются рекой. Вечно подбивал меня на какие-то мутные дела. А я не хотел иметь с ним дел. Я знаю, каково это. Как-то раз я взял у него в долг две тысячи, так он мне позвонил через неделю и сказал: «А давай ты мне две с половиной вернешь? Я ведь теряю бабки, пока они у тебя, а мог бы куда-нибудь инвестировать. Ты мне процент отдашь, и будет честно». Я сказал, что договорились на две, значит, будет две. И он обиделся. Однажды я заплатил за него в кино, когда он оставил кошелек в машине, так он забыл об этом через секунду. Когда он купил мне бургер в кафешке, то потом несколько лет вспоминал мне это. В детстве Вася был проще, но, когда у него пошел бизнес, крышу конкретно сорвало. А я не мог ему в лицо прямо сказать: Вася, отвали от меня, ты меня достал, хоть он и просил быть честным. Потому что он бы обиделся и начал палки в колеса вставлять. Так уже было, с его другом Димой, против которого он настроил всех своих друзей. Поэтому я просто перестал реагировать на Васю. Пусть он думает, что у меня депрессия, пусть думает, что я наркоман, главное, чтобы отстал от меня. Так и вышло. Он обиделся, написал мне дерьмовое письмо, где угрожал больше со мной не общаться. Знаете, как я обрадовался? Еще как!

Но в то же время я разозлился. Потому что он мне такое понаписал, мол, я не ценил его заботу, когда он меня возил бесплатно в горы. Помню, я тогда не хотел ехать, у меня были другие дела. Но Вася уговаривал меня, он не хотел ехать со своим партнером в одиночку и просил меня составить им компанию. Я сказал, что денег нет, хотя на самом деле я просто не хотел с ними ехать. Но Вася сказал, что покроет половину затрат. Ему выгодно было, чтобы я ехал, чтобы не страдать в компании с его партнером, ведь тот парень – конкретный дебил. Вася даже представил этот подгон как подарок на день рождения. Щедрый подарок, что, в сущности, так и было. Но он давил на меня, давил! У меня тяжело с деньгами было, все равно какую-то сумму пришлось платить за поездку, и это было накладно. Помню, тогда моя машина в ремонте была, еще маме я отправил деньги, чтобы она дома окна новые поставила. В общем, очень удачный и своевременный подарок. Но я молчал. Терпел Васю. Думал, может, он найдет себе какого-нибудь бизнесмена, чтобы подружиться, и не будет лезть ко мне. Потом мы съездили на сплав, и я больше не мог терпеть. Там он меня окончательно вывел из себя. Он все путешествие приказывал друзьям: «Ты иди сюда, ты держи весло, ты греби, неправильно гребешь, давай лучше». Я едва дотерпел до дома. А когда оказался дома, в уединении, за ноутбуком, тут же написал про него рассказ, чтобы успокоиться. И да, я убил его там. Убил без сожаления. И даже с удовольствием. Признаюсь. Виноват. Кажется, получилось неплохо. Вставил в сборник.

Зал шумел, а судья стучал молотом. Люди не успокаивались. Речь писателя слишком их взволновала.

Кто-то крикнул: «Повесить его!»

Откуда-то послышалось: «Вот ублюдок, убить его мало».

Надя и Вася сидели с такими лицами, будто им палки воткнули в заднее место.

Судья не смог успокоить людей, поэтому объявил перерыв и удалился.

После перерыва Олег вернулся на скамью для допроса. Люди еще галдели, но уже тише. Судья сказал, что если шепот не прекратится, то слушание отсрочат на неделю. Тогда все замолчали.

Олег осмотрел зал и не увидел маму. Она осталась в коридоре, сидеть и слушать обвинения в адрес ее сына было слишком тяжело. Он очень хорошо это понимал.

– Давайте продолжим беседу, – сказал обвинитель. – Про Васю и Надю нам все понятно. Но почему вы не сказали матери, что снова встречаетесь с Надей? Я не говорю «скрыли», заметьте. У вас были какие-то недопонимания?

– Мне не нужны были лишние разговоры. Если бы я сказал маме, что мы снова с Надей вместе, то она опять бы начала все выспрашивать, выяснять, волноваться. Мне просто не хотелось тратить силы на пустые разговоры. Я знал, что рано или поздно Надя снова уйдет от меня. Поэтому я вообще не забивал себе голову. Когда мы первый раз жили с Надей, я отдавался отношениям полностью, даже слишком сильно. Но те времена ушли, и я многое понял, в том числе и поговорив сам с собой с помощью записи мыслей, с помощью написания рассказов, так сказать, заглянул в свою душу. Когда мы снова сошлись с Надей, я сделал это лишь потому, что это было удобно. Она готовила, убирала, спала со мной. Больше мне ничего не надо было. Я ее не любил. Она мне была не нужна. Если девушке не нравятся увлечения мужчины, если она считает его дело пустым, уговаривает его бросить, то она видит в нем кого-то другого, она встречается с другим. Именно так было у нас с Надей. И я тоже ей не нужен. Настоящий я. Поэтому я не собирался под нее подстраиваться, а жил как хотел и давал ей право выбора. Я никогда ее не удерживал, ничего ей не запрещал. Она была свободна делать что хочет: уйти, остаться, – мне было без разницы. Я ее порой даже не замечал. Потому что все время думал о рассказах. Я все время был там, далеко отсюда, от этого мира, от этой планеты. Я не хотел сюда возвращаться, к вам, к ним, – он обвел весь зал рукой. – Но вот как мне все это объяснить маме? Маму я люблю, но стоит ей узнать о чем-нибудь, что со мной происходит, она начинает пить таблетки, плакать, ночами не спать. И я чувствую себя виноватым, мне тоже плохо от этого. Вот почему я ей ничего не рассказываю. Ни про операцию, которую я перенес в две тысячи двенадцатом, ни про то, как меня лишили прав на полгода за нарушение правил. Про расставание с Надей пришлось рассказать, мама бы все равно это заметила, но рассказывать, как мы снова сошлись, было уже лишним, потому что я знал, что разойдемся снова.

– Расскажите нам о вашем детстве, о том периоде, когда вас мучали кошмары, когда вы боялись темноты.

– Кошмары… Кошмары… Мама рассказала интересную историю о моих кошмарах. Но знаете, какой кошмар был страшнее, чем мои сны? Когда я был маленький, я заметил в моей маме одну особенность: ей ничего нельзя было рассказывать, ничего негативного, никаких драк в школе, никаких ссор, плохих оценок, ничего такого. Вот какой кошмар был страшнее снов. У меня была мама, но я практически ничем не мог с ней поделиться из того, что меня на самом деле волновало. Поэтому у меня все всегда было «хорошо», лишь бы не задеть маму. Но по факту, ничего хорошего не было. Вот что было пострашнее снов – быть одному в такой ситуации.

А ночные кошмары мне снятся до сих пор. Когда я был маленьким, мама водила меня к бабе Граппе, но толку от этого не было. Лучше мне не становилось. Я отлично помню те сны, которые были после процедур с запаренной травой: про инопланетный туман, про вурдалаков, которые бродят по ночам по улицам, ищут меня, заглядывают в окна, про грибы, которые растут на деревьях, хватают людей за волосы и пожирают мозги. И самый страшный сон, который преследовал меня долгое время, про подвал, откуда доносились страшные чавкающие звуки. Мне снилось, что я шел гулять, проходя в подъезде мимо подвала, заглядывал вниз, в темноту. Что-то там пряталось. Мне казалось, что оно смотрело на меня, еще секунда, и оно схватит за ногу и утащит, поэтому я медленно пятился. Иногда во сне я поворачивался к подвалу спиной, и тогда что-то шуршало сзади и хватало воротник футболки. Я просыпался от крика.

И знаете, что мне помогло? Нет, не баба Граппа со своими настоями. Мне помогли рассказы, те самые, на обложках которых были пауки и летучие мыши. Я тогда еще не знал, что не стоит такое писать, узнал примерно через полгода, когда учительница по литературе Тамара Павловна рассказала про закон защиты художественных героев. Поэтому я спрятал тетрадки с черновиками. Мама их не читала. И я был этому рад. Если бы прочитала, не знаю, сколько бы ей пришлось выпить таблеток.

Хорошо, что мама этого не слышит, я бы никогда такое при ней не рассказал.

Я видел кошмары всю свою жизнь. Кроме тех периодов, когда сильно уставал или много писал. Когда я играл в рок-группе, мы задерживались в студии за полночь, несмотря на то что я учился в восьмом классе. Мои оценки тогда сильно упали, хотя я по-прежнему учился лучше, чем Вася. Но я стал учиться хуже относительно себя раньше. Зато я не помнил свои сны. Вероятно, кошмары все же были, просто, когда не высыпался, они быстро забывались. И я был рад этому. Когда наша группа распалась, я налег на учебу, чтобы восстановить пробелы, и это тоже помогло, я не спал ночами, решая математику, физику, читая книги для подготовки к сочинениям. Но в те времена, еще до рок-группы, только рассказы помогали мне пережить кошмары. Если я видел дурной сон, я тут же записывал его, и мне становилось легче. Сны очень пугали. Иногда я даже боялся ложиться спать, не мог уснуть несколько часов кряду.

– Правильно ли я вас понял, что кошмары до сих пор вам снятся?

– Да, они становятся частью сюжетов, я пишу об этом, чтобы мне было не так страшно. Я никогда об этом никому не говорил. Даже Наде. Но вам я доверяю, – Олег улыбнулся. – Вы ведь никому не скажете? Вы же все тут люди слова.

Кто-то в зале хохотнул. Кто-то недовольно цокнул языком. Присяжные напряженно смотрели на Олега.

– Расскажите нам то, что нас больше всего интересует, – сказал обвинитель. – Почему вы выложили ваши рассказы в сеть? Вы ведь не хотели, судя по вашим словам, этого делать. Вы говорили, что ото всех скрывали тексты, прятали, даже от Нади. И вы отреагировали очень негативно, когда узнали, что Надя все-таки что-то прочитала в черновиках, пока вы спали. Так почему же выложили рассказы в сеть?

– Однажды мне пришло сообщение от Васи. Он не вспоминал обо мне уже несколько лет, и тут вдруг сообщение. Я тут же вспомнил, как он травил своего бывшего друга Диму, как он изматывал его в соцсетях, как постоянно вел пропаганду, мол, Дима – гей, он спал с трансвеститом в Таиланде и так далее, в общем, лез из кожи вон, лишь бы Диму облить грязью. Честно сказать, я боялся, что Вася захочет что-то подобное сделать и со мной. Просто потому, что я обидел его. Васю нельзя было обижать. Ему надо вытирать попку, но не слишком сильно и настойчиво, и использовать бумагу помягче, ему не нравится, когда жестко. Когда я увидел сообщение, то разволновался. Вася написал, что я должен ему денег, он платил за мою поездку в горы, он платил за меня в каких-то ресторанах, в поездках, написал мне список всего, что вспомнил, но из этой суммы он не вычел тех средств, когда я платил за него. А знаете почему? Он не замечал этого. Я его не виню, он и правда не знает, что я когда-то за него платил. Потому что он не замечает, когда за ним ухаживают. Это очень напрягает, когда человек выпрашивает у тебя что-то, но, когда ты ему даешь, он отворачивается в сторону. Это бесконечный цикл выпрашивания, и он устроен так, что сам Вася не знает о том, что ему уже и полизали, и отсосали, поэтому он и дальше требует. Мне его жалко, правда жалко. Но в тот момент, когда это дерьмо свалилось мне на голову, я побледнел и вспомнил Диму. Вася мне выставил счет и сказал, что если я не заплачу ему, то он выложит в сеть всю нашу переписку, где и про Надю, и про мою работу, про некоторых наших общих знакомых, про Диму в том числе. Там много чего было. Но я уверен, что Вася не хотел выкладывать то, что очерняло бы его самого. Только то, что очерняло меня. Он знает, что я не стану с ним вступать в конфликт, как он уже говорил, я всегда старался избегать этого. И я снова убежал. Я ничего ему не ответил. Просто закрыл браузер и стал бродить по квартире, думая, что мне делать.

Через пару часов позвонила Надя. Как специально. Сообщила, что она беременна. Тогда уже прошел месяц, как она снова ушла, хотя я особо об этом не думал. Она сказала, что будет рожать, но если я не буду платить ей алименты, чтобы хватило и ей, и ребенку, то она отдаст ребенка в детдом. Вот так, и во всем этом буду виноват я. Поставила перед стенкой и взвела курок, выбирай: в висок или в затылок. Надя сказала, что если ребенок попадет в детдом, то она всем расскажет, как я ее бросил беременной, как я издевался над ней, в общем, еще один Вася, только в женском обличье. Стала обвинять меня, что я жадный и не даю ей денег. Уверен, Надя просто хотела меня простимулировать, чтобы я больше зарабатывал. Я не держу на нее зла, у нее голова так же устроена, как у Васи. Они оба, знаете ли, чуть сложнее старых спектрумов на бейсике, программа укладывается на одной странице, и такая простая, что можно на пальцах показать: «Дай мне денег, ты обязан». Причем, хочу заметить, что у Нади родители прилично зарабатывают. Мама в «Газпроме» работает начальником финансового отдела, а папа – владелец фирмы по продаже промышленных котлов. Родители у нее хорошие, точнее, папа хороший, мамка бешеная. Видимо, когда-то укусила дочь, только проявилось это не сразу. Проявилось как раз в тот момент, когда Вася мне удар ниже пояса нанес. А Надя добила апперкотом. Подумала, что я тюбик с деньгами, откуда можно выдавить, если правильно нажать. Но открыть крышку она забыла, и бабки утекли в унитаз с дерьмом. Надя ошиблась. Нет у меня денег, и не знаю я, где их достать. Да и как мне доставать деньги, если я не понимаю этот мир, эту планету, эти законы. Я понимаю только то, что есть в моей голове, в моих рассказах. Там мой мир. Я только там становлюсь тем, кто я есть. А тут… Все не то. Но я отвлекся, простите. В общем, когда Надя позвонила и рассказала про беременность, все это вскипело во мне. И самое страшное в том, что мне не с кем было поделиться. Мама моя меня не поймет, точнее, если я ей скажу, она тут же закинется таблетками. Ее сердце просто не выдержит. Отца я своего почти не помню и даже не знаю, где он и жив ли. Друзей у меня не осталось. Был только супердруг Вася, который мне угрожал, и Надя, которая использовала ребенка как прикрытие. Вот только что-то я не вижу у нее живота, а ведь уже три месяца прошло. Или у тебя там что, фитнес-звезда растет?

Все посмотрели на Надю. Она закатила глаза и выкрикнула:

– Я сделала аборт, урод! От тебя помощи не дождешься!

Судья ударил молотком.

– Я бы рекомендовал узнать у нее, где она делала аборт, – сказал Олег. – Сдается мне, что в клинике far far away, может даже, сам Шрэк делал.

– Сейчас мы ведем дело о вашей книге, – сказал обвинитель. – Если вы будете подавать на Надю иск, будем разбираться. А пока давайте поговорим о вашей книге.

– Так о том и речь. Надя давила на меня, как и Вася. Они стали тем рычагом, которым Эйнштейн повернул Землю, или кто там говорил это? В общем, не важно. Я очень разозлился на них, а поговорить было не с кем. Вот я и сел снова писать. Тогда я написал ту жуткую историю «Где мой воробушек?», где высказал все, что я думаю о Васе и Наде, где выплеснул все напряжение, скопившееся внутри, разделался с ними, чего они и заслуживают. Так я считал тогда. А после я впервые за долгое время напился. Купил бутылку виски «Клан Макгрегор», выпил почти половину, а для меня это серьезная доза. Разозлился еще сильнее и выложил рассказы в сеть. Я смутно это помню. На следующий день мне было плохо. Я весь день пролежал на диване. Слышал гудки телефона, это приходили сообщения. Я не смотрел. Потом мне звонили, я не брал трубку. Мне было плевать, у кого там что случилось. Я и на следующий день не смотрел, что мне писали. Хотел вообще отключиться от всех.

Через два дня в дверь постучались. Это была полиция. Тогда я и вспомнил, что сделал. Теперь я здесь перед вами. Вину признаю, раскаиваюсь. Спасибо вам, что выслушали.

В зале повисла тишина. Судья крякнул. Обвинитель прокашлялся. Адвокат сел поудобнее. Ему все это давно надоело. Еще когда адвокату сказали, кого он будет защищать, он особо не загорелся желанием. Олег сразу ему сказал, что он просто во всем признается и получит все, что причитается, поэтому дело адвоката небольшое – сидеть и слушать, следить, чтобы допрос шел в соответствии с правилами. Платили ему мало, хотя для таких обязанностей вполне неплохо.

Надя и Вася пыхтели от негодования. Присяжные что-то черкали в блокнотах. Олег улыбался. Он поднял руки, пожал плечами, мол, вот и все, ребята.

– Ясно, – сказал обвинитель. – У меня нет вопросов.

Олег сел на свое место.

– Прошу присяжных удалиться, обсудить дело и вынести приговор. Для остальных объявляется перерыв.

Присяжные встали и вышли из зала суда через специальную дверь справа от судьи. Остальные вышли из зала в коридор, кроме писателя. Ему запретили покидать свое место. Он смотрел в пол, вертел стакан с водой, поглядывал на охранника, который пристально смотрел на него. Олег подмигнул ему. Охранник нахмурился.

Через полчаса объявили продолжение заседания. Люди вернулись на свои места. Мамы не было. Надя держалась прямо, с невозмутимым видом. Но щеки ее пылали, кажется, кто-то ей задал неудобный вопрос в коридоре. Может быть, адвокат или обвинитель. Вася развалился на стуле, как будто он был тут главным.

Вернулись присяжные, вошел судья.

Среди присяжных поднялась девушка в коричневом пиджаке, со светлыми волосами и в черных брюках. Она зачитала приговор.

– По делу номер 2020 присяжные большинством голосов, десять против двух, вынесли приговор: Олег Боровин виновен в преступлении, указанном в законе о защите художественных персонажей, статья 117, пункт 2, и приговаривается к высшей мере наказания и должен написать два любовных романа и три детских книги в срок до первого декабря две тысячи двадцать второго года. Контроль за соответствием его книг нормам закона накладывается на органы охраны литературы и художественных персонажей. Также на весь срок отбывания наказания заключить обвиняемого под стражу в специальное учреждение под надзор специалистов, которые занимаются психическим здоровьем писателей, – «Дом Булгакова». Если же обвиняемый не выполнит все требования в срок, то его дело будет рассмотрено в Высшем литературном суде, а его действия будут расценены как попытка избежать наказания, а равно как побег из-под стражи. Это все, ваша честь.

Она села.

Олег смотрел на присяжных с открытым ртом.

– Лучше убейте, – прошептал он.

– Приговор привести в исполнение немедленно, дело объявляю закрытым, – сказал судья и ударил молотом.

– Стойте, но я же не придумываю то, что пишу! – воскликнул Олег. – Оно само получается! Как я вам напишу любовный роман, если я понятия не имею, что это такое? Как я напишу детскую книгу, если у меня нет детей, я даже не знаю, как к ним подступиться?

– Если вы сейчас же не замолчите, – объявил судья, – то вас задержат за неуважение к суду. И поверьте, наказание будет гораздо хуже. А вы как думали, можно вот так расправляться с невинными героями в рассказах, а потом свободно разгуливать и насвистывать себе под нос? Меня от вас тошнит! Уберите его отсюда, с глаз моих долой!

Охранник подошел к Олегу и попросил его встать. Он надел на писателя наручники и вывел из зала суда. Его провожали укоризненные взгляды присутствующих. И особенно зорко смотрели ему в спину Надя и Вася.

– Легко отделался, – сказал Вася.

– Это как посмотреть, – сказала Надя. – Вообще, Олегу самое место в «Доме Булгакова». Там в библиотеке только любовные романы, детские книги да поэзия, ну и еще какая-нибудь философия, и то вряд ли. И если тебя поймают с книгой, которой нет у них в библиотеке, не одобренной Союзом литераторов, то жди наказания – дадут переписывать роман о любви или тяжелой судьбе. Утро у них начинается с постановок Экзюпери или чтения в актовом зале Есенина, а вечером в комнатах они слушают аудиопостановки Шарлотты Бронте или что-нибудь похожее. А по воскресеньям они садятся в мягкие кресла в круг, пьют вино и обсуждают, кто что прочитал и написал за неделю, делятся впечатлениями, обсуждают мотивацию героев и какие великие мысли они закладывают в свои шедевры. В общем, Олегу там понравится.

Вася засмеялся, а Надя довольно улыбалась.

Так завершилось дело номер 2020, по итогам которого Олег Боровин встал перед выбором: свобода или правда. И ему придется очень постараться, чтобы пропечатать себе путь к свободе на клавиатуре ноутбука в «Доме Булгакова». А мы будем ждать его тут, снаружи, и держать кулачки, надеясь, что он сохранит еще хоть каплю разума после написания пары любовных романов.

30.04.2020 – 10.05.2020

г. Екатеринбург

Остров сокровищ

Хочу рассказать один случай, от воспоминаний о котором у меня до сих пор стынет кровь в жилах.

В 1991 году, когда мне было 7 лет, мы с родителями переехали в новую квартиру, которая находилась на первом этаже многоэтажного дома.

Из окна кухни я увидел во дворе огромную песочницу, где легко могли играть не меньше десяти детишек, и каждый из них мог построить целый песочный замок и не помешать другому. Песочницу осадила толпа мальчишек. Они играли с машинами, роботами, совками и лопатами. Они рыли тоннели, строили замки и воздвигали целые города. И я тоже захотел с ними поиграть.

Я отпросился во двор, пока родители были заняты разбором вещей после переезда. Мама наказала со двора никуда не уходить и быть все время на виду. Я схватил игрушечного робота, которого я называл Киборг-Пила, и выбежал во двор.

Самым старшим мальчиком в нашем дворе был Саша Петров, который был королем песочного замка, все из-за робота с головой льва, ведь все знают, что лев – царь зверей, а следовательно, робот-лев – царь роботов. Ну и еще плюс к этому Саша обладал безграничной наглостью, что помогло ему завоевать песочницу. Саша посчитал, что мой робот недостоин своего квадрата в песочном царстве, поэтому меня прогнали.

Тогда я переместился в другой угол детской площадки. Киборг-Пила пострелял по невидимым врагам на сломанной карусели и на старых ржавых качелях, которые издавали громкий скрип на всю улицу. Мальчишкам в песочнице быстро надоел этот звук, и они накричали на меня, чтобы я слез с качели. Тогда я забрался на старую деревянную горку, которая уже давно собиралась в топку. Оттуда-то я и заметил мальчика, который играл в стороне, за кустами акаций. Я подумал, что его тоже прогнали из песочницы, и пошел познакомиться.

На вид ему было около семи, как и мне. Он безостановочно разговаривал сам с собой шепотом. Его кожа была бледная, как папин старый выцветший школьный альбом, а волосы – что плети на грядке морковки. Футболка и шорты были в темных пятнах, то ли от шоколада, то ли от грязи. У него была игрушка – белая машинка без одного колеса, и он ей управлял так, будто был бессмертным каскадером.

– Как тебя зовут? – спросил я.

Он уставился на меня, как на Деда Мороза посреди пляжа.

– Почему ты не играешь с остальными? – не унимался я.

– А почему ты сам не играешь с ними? – ответил он.

– Я тут новенький, и мне не разрешают придумывать свои правила. А у них не интересная игра.

Мальчик пожал плечами и сказал:

– Мне тоже неинтересно с ними.

Тогда я ему предложил создать свою игру, где мы можем вдвоем придумать правила и нам обоим будет интересно. Он очень обрадовался моему предложению и тут же согласился.

Мы с ним весь день провели в поисках преступника, который поджег дом богача (это был сгоревший кусок покрышки) и убежал в лес (кусты акаций). Мы искали бандита, устраивали облавы, гнались за ним на белом автомобиле и стреляли из бластеров.

Потом мы устроили в кустах шалаш из собранных во дворе гнилых досок, веток, картонных листов и коробок. У нас появилась штаб-квартира, и мы играли в разведчиков.

Вечером мама позвала меня домой, и я сказал мальчику, что завтра снова выйду утром во двор и мы можем продолжить игру. Он нахмурился, но ничего не ответил. Я спросил, почему он не идет домой, ведь мама наверняка ждет? Он помотал головой…

– Меня зовут Костя, – сказал я, – а ты так и не сказал своего имени.

– Меня тоже Костя зовут, – сказал он, сильно удивив меня. Я сказал, что, раз у нас одинаковые имена, надо придумать позывные, чтобы нас не путали. Но на придумывание уже не оставалось сил, поэтому мы решили оставить это на завтра.

Дома я рассказал маме и папе, что подружился с одним мальчиком и его зовут так же, как и меня, и что нам надо придумать позывные, чтобы нас не путали. И тогда отец предложил нам назваться Косик и Хвостик и засмеялся. Я возразил, сказал, что никто не хочет быть хвостиком. На что он ответил, чтобы я спросил у своего друга, вдруг он захочет. Но я не стал спрашивать.

Утром мне вдруг пришла идея насчет позывных. Я понял, что никто из нас не должен называться хоть сколько-нибудь похоже на оригинальное имя, поэтому придумал позывные: Киборг и Каскадер, в честь наших основных игрушек.

Когда я вышел во двор, я нашел Каскадера все на том же месте, подальше от остальных ребят, которые уже начали собираться в стаю, принадлежащую Саше Петрову. Я заметил, что сегодня они были возбуждены, и из отрывков разговоров понял, что кто-то ночью сломал их замки. Но, поскольку я тут был ни при чем, я даже не стал интересоваться этой проблемой. В конце концов, моего замка там не было.

Каскадер был сегодня все такой же угрюмый и бледный, хотя я вот вчера загорел на солнце так, что маме пришлось намазать меня кремом. Каскадер же, казалось, вообще не загорал. Везет же, подумал я, меньше проблем с зудящими плечами и носом.

Мы отправились на наш форт в кустах акаций, но оказалось, что и его тоже разрушили.

Тут к нам подошли мальчишки во главе с Сашей Петровым.

Саша спросил у меня, я ли разрушил их замки, я сказал, что нет, что у нас у самих форт сломали.

Он сказал, что мой форт – говно по сравнению с их замками, и толкнул меня в грудь так сильно, что я упал на задницу и порвал шорты. Все засмеялись надо мной, а Каскадер, который еще не знал, что он Каскадер, сказал Саше, что он козел вонючий. Но Саша вообще не обратил внимания на моего друга и ушел вместе с остальными.

Я предложил Косте пойти делать новый форт за сарайками, что за соседним домом, около болота. Но Костя сразу отказался. На вопрос почему он ответил, что мама строго-настрого запретила ему туда ходить.

И мы остались во дворе. Я рассказал идею про позывные, и Каскадер сразу принял свой позывной, как родное имя. Так мы и играли, бегали друг за другом, стреляли, догоняли, искали преступников.

На следующий день мы также с Каскадером играли отдельно от остальных, но только в тот день Саши Петрова не было. Потом ко мне подошел один из мальчишек и предложил присоединиться к ним в песочнице, мол, Саши нет, они все не против и у меня очень крутой робот. Я сказал, что это не робот, а Киборг-Пила. Каскадер, услышав предложение поиграть, отошел в сторону, видимо, его обидело, что ему не предложили. Тогда я спросил, можно ли Каскадеру присоединиться к нам на белом лимузине?

Мальчик спросил меня, кто такой Каскадер. Я сказал, что это Костя, который тут вечно играет в стороне, он тоже клево умеет играть. А мальчик сказал: «Приводи, посмотрим». И убежал.

Каскадер сказал, что не хочет идти играть с мальчишками, потому что они злые, и отошел в самый конец двора, где стояла карусель, которую пару дней назад сломали пьяные мужики и оттащили в сторону, чтобы она не мешала детям.

Но мне очень хотелось в песочницу, и я пошел играть в роботов с мальчиками. Но уже через несколько минут, когда я спросил, кого как зовут, я понял, что здесь у всех имена разные и придумывать позывной, наверное, никто не захочет. Да и скучно было с ними немного. Поэтому я вернулся к Каскадеру.

Он обрадовался и сказал, что даже согласен пойти на болото строить шалаш.

И мы отправились.

Что было большой ошибкой.

Мы построили шалаш около дерева, сразу за гаражами рядом с болотом. Здесь пахло лягушками и тиной, но было тихо, спокойно, и можно было устраивать любые игры. Мы обкидывались камышами, ловили лягушек и головастиков, потом отпускали их в луже около шалаша, сделав собственный аквариум, возились в тине в поисках сокровищ (нашли пару пустых банок из-под краски) и заметили старый плот, который зарос мхом и находился в трех метрах от берега, и мы никак не могли до него достать.

Вечером мы отправились по домам, и Каскадер опять погрустнел. Я проводил его до подъезда и услышал, как в подъезде на втором этаже открылась дверь. Сверху донесся строгий и холодный голос матери. Она звала Костю. Видимо, он ей не сказал, что теперь его надо называть Каскадер, чтобы нас не перепутать.

Дома я рассказал родителям, что мой друг Каскадер живет в доме напротив, в последнем подъезде, на втором этаже, и что у его мамы такой строгий голос, что, наверное, она работает воспитательницей в детском саду.

В тот момент мама побледнела, прямо как Костя, и испуганно посмотрела на папу. Он выглядел настороженным, но ничего не сказал, лишь только еще раз переспросил, где живет Каскадер.

Вечером я подслушал их разговор в спальне, когда ходил на кухню налить воды. После чего не мог уснуть, пока фонари на улице не выключили.

Мама сказала:

– Ты слышал, что он сказал?

Папа ответил:

– Да, дорогая, я слышал и, честно говоря, ушам своим не поверил.

– Откуда он может знать? И зачем он рассказывает такие истории? Нас хочет напугать?

– Ну во-первых, узнать он мог от мальчишек во дворе. Мальчишки в его возрасте любят всякие страшилки рассказывать, особенно которые произошли на самом деле. А во-вторых, у детей часто бывают воображаемые друзья.

– Воображаемые друзья, которые пропали пятнадцать лет назад? – воскликнула мама.

– Мы не можем быть уверены…

– Нет, можем! Он назвал его имя, и дом, и подъезд, и этаж! И вообще, сколько раз ты видел этого мальчика? Сколько раз ты видел, как наш сын играет с ним?

– Я его не видел, – сказал папа через несколько секунд.

– Вот и я не видела.

Они еще что-то обсуждали, но перешли на шепот, и я ничего не услышал.

После этого я убежал в свою комнату и спрятался под одеяло. Я не спал всю ночь и обдумывал слова мамы. Шторы на окнах еще не были повешены, так как в моей комнате ремонт еще не доделали, и я смотрел на фонарь за окном, вокруг которого летали мотыльки. Тени от них мелькали перед моими глазами, и я как загипнотизированный смотрел на них.

Я думал о Косте.

Мама сказала, что он пропал. Но как он мог пропасть, думал я, если я его видел. Вчера видел, сегодня видел. Может быть, он прячется от всех? Может, он поэтому и играет в стороне от других, потому что не хочет с ними дружить, а все думают, что он пропал.

«А может, он призрак?» – подумал я.

Я вспомнил его бледность, как никто не обращал на него внимания, вспомнил, как меня позвали мальчишки в свою игру, а на него даже не посмотрели.

На следующий день я смотрел в окно, как Костя играет во дворе. Снова один, снова бледный, как молоко. Но я не боялся его. Я вышел и прямо спросил у него:

– Каскадер, привет. Ты призрак, что ли?

Он вздрогнул и обернулся к своему подъезду.

– Нет, – сказал он, – но ты меня сейчас напугал. Я боюсь призраков.

– Понял, – сказал я, – если ты боишься призраков, то ты точно не призрак.

Тогда я успокоился.

Я сказал, что у меня есть новая идея для игры, и мы провели весь день, осуществляя ее. Я взял дома веревку, и мы соорудили что-то вроде гарпуна из камня и веревки и пошли на болото вылавливать плот.

Надо было кинуть камень, чтобы он перелетел через плот и можно было таким образом его зацепить и притянуть к нам. Костя очень плохо кидал, у него было мало сил, и я решил сделать это сам. И у меня получилось. Ближе к вечеру мы притянули плот к берегу. Я предложил прокатиться до середины болота, но Костя отказался. Он сказал, что боится воды.

Но я уговорил его, сказал, что там будет весело, представим, что мы пираты, что мы завоевали торговый корабль и, может быть, даже высадимся на острове сокровищ. Я так красочно все расписал, что Каскадер согласился. Мы встали на плот и поплыли.

Мы обплыли все болото в поисках сокровищ и островов. И даже нашли парочку. На один я пытался высадиться, но промочил ноги, потому что это была не земля, а грязные кочки. Но потом мы наткнулись на настоящий остров. И он был из земли. Я предложил Косте сойти на берег. Сам-то я сошел и привязал плот. А он вдруг стал еще белее, чем раньше. Он смотрел на этот остров с таким ужасом в глазах, какого я не видел даже у актрис фильмов ужасов восьмидесятых годов. Я думал, он сейчас закричит, но он не сделал этого. Он просто пялился в кусты. А потом он поднял палец и сказал:

– Там.

– Что там? – спросил я.

– Там я умер, – сказал он.

И от его слов у меня мурашки побежали по спине.

– Нет, пират Каскадер, или лучше буду звать тебя капитан Каскадер, мы с тобой еще долго проживем. А там, там ничего нет, кроме…

Я раздвинул кусты и увидел в луже воды, заросшей тиной, скрюченный комочек, как эмбрион, полностью накрытый водной гладью. Это был мальчик в детских шортах, точно в таких же, как Костя, в такой же футболке, которую Костя никогда не менял, что, впрочем, даже не вызывало у меня вопросов. У него на шее была затянута петля. У него не было глаз, потому что их съели жуки. Во рту у него были рыбы, он весь распух и посинел. У него были связаны за спиной руки. Я отшатнулся и закричал.

– Костя, надо звать родителей! – орал я, не отдавая себе отчета, что остался один на этом островке в глубине болота.

Я запрыгнул на плот и с дико колотящимся сердцем греб в сторону суши.

Я рассказал родителям, что произошло, и в тот же вечер папа пошел туда с одним мужчиной, который жил в соседнем доме.

Позже мне рассказали, что Костя пропал лет пятнадцать назад. Его мама повесилась, потому что так и не смогла найти своего сына. А мужчина, тот, что ходил с папой на болото, был ее родным братом, который теперь жил в ее квартире.

Мне до сих пор снится это скрюченное тело в луже по ночам, и я никак не могу проснуться от этого сна. А потом мертвый мальчик открывает рот и говорит: «Давай поиграем».

Но что самое страшное, до восемнадцати лет я не ходил рядом с тем подъездом, где я впервые встретил Костю. Потому что однажды я видел там женщину со странным шрамом на шее, в белой ночнушке и синяками под глазами. Она звала Костю, она искала его. И я очень боюсь, что она узнает о том, что я нашел его первым.

04.12.2017 – 13.07.2022

Екатеринбург – Москва

Заключение

По традиции – хотя по жизни я особенно не соблюдаю традиции – расскажу о том, как появились идеи рассказов.

Штаны на дереве

Однажды я шел на старую ненавистную работу через Шарташский парк – тот самый, где происходят события «Ты здесь, а я там». В какой-то момент поднял глаза и увидел забавную картину: кто-то повесил на наклонившемся стволе дерева рабочий комбинезон. Я подумал, что кто-то ночью искупался в озере и повесил штаны сушиться, однако забрать забыл.

Мне это показалось смешным. Всю дорогу до работы я думал: что же такое произошло? Что заставило хозяина снять штаны? И куда вообще делся хозяин штанов?

И вдруг у меня проскочила мысль, что хозяин штанов, вполне возможно, никуда не девался, что он до сих пор там, ждет, когда штаны высохнут, просто я его не увидел. И не потому что плохо смотрел, а потому что… его нельзя увидеть.

Я написал рассказ наполовину, когда понял, что он совершенно мне не нравится – слишком он был злой. Герои были хамоватые, события отличались только кровожадностью, а я хоть и люблю фильм «Пила», но все же мне кажется недостаточно просто разрезать человека на сто тыщ кусков, чтобы напугать читателя. Поэтому я решил спрятать рассказ в стол (в google drive), чтобы никогда к нему не возвращаться. Но мне очень нравилось название «Штаны на дереве», оно казалось мне забавным, каждый раз, произнося его вслух, я улыбался или смеялся. Оно какое-то детское, беззаботное, свободное, смелое и…

В какой-то момент я вдруг увидел, что происходит в рассказе НА САМОМ ДЕЛЕ! Сел и переписал его от начала до конца. И на этот раз он мне очень понравился.

Я отправлял его на конкурс «Самая страшная книга 2022» (ССК 2022), но рассказ не прошел отбор. Мне кажется, что он не формат Самой Страшной Книги, тут вовсе не ужасы, а все тот же жанр социального триллера. Или как это называется? В общем, если тебе понравился рассказ, ставь лайк, пиши в комментарии, подписывайся на мой канал.

Следующий рассказ, который называется «Пациент» – для меня особенный. Этот рассказ олицетворяет собой внутреннюю пропасть, которую выгрызла, как термиты в дубе, моя тревожность. Но если говорить без метафор, конкретным языком, то произошел один случай… Нет, даже несколько случаев.

Лет шесть назад я жил в однокомнатной квартире на втором этаже, окна которой выходили во двор на палисадник, где летом деревья пышными кронами закрывали солнце, отчего в доме всегда было прохладно. Однажды я обнаружил, что в квартире есть потайная дверь. В шкафу для одежды на задней стенке я обнаружил дверные петли. Мы с другом разобрали шкаф, вытащили все вещи, сняли полки и потянули заднюю стенку шкафа. Перед нами предстала скрытая локация, прямо как в Bloodborne или Dark Souls, где мы нашли железную запертую дверь.

Позже я спросил у хозяйки квартиры, что за этой дверью. Она сказала, что в девяностых годах ее муж хранил там оружие.

Эта случайная находка меня впечатлила, и я представил себе, что хозяйка выдумала отговорку по поводу оружия, а на самом деле там что-то, что нельзя никому показывать, например… лестница вниз в темноту, конца и края которой не видно. Так появилась идея рассказа.

Но история не могла бы сложиться во что-то более-менее пугающее, по крайней мере для меня, если бы у героя рассказа не было стимула спуститься по этой лестнице до самого низа. Наверняка, найдя такую странную хрень в своем доме, мало кто согласится спуститься туда. Но если тебя заставят обстоятельства!

«Но что это за обстоятельства?» – думал я много лет. И вот спустя некоторое время я услышал жуткую историю от одной знакомой, с которой мы ходили на бизнес-тренинг (только не говори мне, что тренинги не работают; работают – ты же читаешь мою книгу! Я начал издаваться благодаря этому тренингу. Но если ты меня спросишь, пойду ли я еще раз – нет, не пойду, мне не понравилось). Так вот, Оля рассказала, как однажды увидела на балконе многоэтажки человека, который метался и кричал на всю улицу: «Пожар! Спасите! Помогите!» Его квартира горела. И он не знал, что делать. Прыгнуть он не мог, войти в дом не мог. Ему оставалось ждать и надеяться, что пожарная служба успеет приехать вовремя.

Меня эта история поразила до глубины души и напугала. И я задался вопросом: а что бы я сделал в таком случае? Попытался представить, как огонь пробирается по квартире, все заволокло ядовитым едким дымом, и есть только один путь – на балкон. И что я, прыгну? Или брошусь в огонь, чтобы попробовать добраться до двери?

И тут я осознал, что есть еще один выход. Выход через ту самую дверь, которая открывает путь к чему-то неизведанному в глубине потустороннего мира, что скрыт от глаз людей за стенкой шкафа.

И мне стало по-настоящему страшно. Потому что, увидев такой ход, я бы никогда в него не спустился, вполне осознавая, что это какая-то лютая дичь и ничего хорошего от нее не жди. Но вот когда у тебя нет выбора, когда у тебя две секунды на раздумье, иначе смерть от пожара, то тут, конечно, другое дело. Я бы туда вошел. Но что бы я там увидел? И куда бы я оттуда сбежал, если бы то, что я там увидел, погналось за мной?

И тогда я сел писать рассказ. То, что получилось, вы можете найти на страницах книги, если еще не прочитали. Хочу здесь же поблагодарить Машу Медведеву, она помогла мне с описанием диагноза героя, я бы никогда не смог так профессионально описать его состояние с точки зрения врачей. Маша, ты просто супер! Спасибо!

Я убиваю без сожаления

Удивительно, но этот рассказ оказался для меня не самым сложным, хотя сейчас я перечитываю его и думаю: «Господи! Да как я вообще смог такое написать?» Этот рассказ выбивается из общей канвы. Здесь нет ужасов, нет никаких тревожных событий, но есть кое-что покруче. Это суд над писателем за то, что он убивает своих героев. Идея пришла мне после прочтения одной очень плохой книги, где автор безжалостно убивал персонажей, даже не потрудившись придумать какие-нибудь мотивы или обстоятельства, по которым эти смерти казались бы логичными. Нет, автор просто описывал, как герои шли в темный парк, когда повсюду были расклеены объявления о пропавших детях и об орудующем в городе маньяке. Хочется спросить: «Але, ты вообще в курсе, что есть такси? Или что можно вообще не ходить по темным паркам, когда в городе режут людей как свиней?» В общем, я бы засудил такого автора. Вот прямо как в рассказе.

Остров сокровищ

Однажды я задумал сделать канал на youtube, где в каждом новом видео будет гореть свеча на фоне темной комнаты, где будут происходить какие-то жуткие события и на протяжении всего видео я буду читать короткие рассказы, написанные за один вечер. Так вот, «Остров сокровищ» был первым и последним рассказом, написанным специально для моего канала. Идея моя провалилась не потому, что она показалась мне глупой. А потому, что я слишком распереживался из-за навалившейся на меня ответственности перед самим собой, что я так и не смог закончить рассказ ни за вечер, ни за два. Я дописал его только спустя четыре года. Хотя он самый маленький из сборника.

Ну и в самом конце, по доброй и единственной уважаемой мной традиции, я хочу выразить благодарности людям, которые так или иначе помогали мне в создании книги. Это Миссис Бублик (Елена Бубликова), Яна Гецеу, Труфанова Наталья и Вадим Чеботарев. А еще скажу спасибо самому главному человеку в моей жизни – тебе, моему читателю и другу. Люблю тебя. И тебя тоже. Да, конечно, и тебя тоже люблю! Все, пока, увидимся. Пойду писать следующую книгу.

23.10.2022

г.Москва

Примечания

1

Редактор: Яна Гецеу

Content

Евгений Меньшенин
День другой – кошмар все тот же

Рецензия от редактора

Вступление

День другой – кошмар все тот же

Часть 1

1

2

3

4

5

6

7

Часть 2

8

9

10

11

12

13

Часть 3

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

Штаны на дереве

Пациент

Я убиваю без сожаления

Остров сокровищ

Заключение

Примечания