Нермин Безмен

Шура. Париж 1924–1926

Этот роман я посвящаю всем, кто тоскует по Родине и всем, кто погиб за нее

www.limbuspress.ru

© Nermin Bezmen © Kalem Literary Agency

© ООО «Издательство К. Тублина», 2022

© А. Веселов, оформление, 2022

Благодарности

Сердечно благодарю всех сотрудников издательства Doğan Kitap, работающих под руководством дорогой Гюльгюн Чаркоглу, которая с самых первых дней нашего знакомства искренне интересовалась мной и моим творчеством. Благодарю директора издательской группы Doğan Джема Эрджийеса; благодарю Хандан Акдемир, Айшегюль Кирпиксиз, Тубу Севен, Тубу Ай, Хюлью Акташ, Лерну Адсыз Чалган и Эрбиль Каргы за их доблестный труд и за то, что благодаря им я чувствовала себя в издательстве как дома; благодарю Асаф Танери – за то, что была дополнительной парой глаз во время работы над книгой.

Благодарю Неджлу Фероглу за то, что годы спустя мы вновь работали вместе, и за ее внимательную и аккуратную редакторскую работу, а в особенности за тщательный подход ко всем точкам и запятым.

Благодарю всех тех, чьи жизненные истории, рассказанные или написанные, обогатили мой слог, мою душу, мои мечты и помогли мне продолжить работу над циклом романов о Курте Сеите; благодарю ученых и писателей, живущих ныне и уже ушедших, в особенности Александра Васильева, Владимира Александрова, Светлану Утургаури и Ларису Васильеву; благодарю тех, кого встретила или не встретила случайно, но кто писал обо мне в своих блогах.

Дорогая бабушка, милая Мурка, благодарю тебя за то, что поделилась со мной своими горькими воспоминаниями, которые ты трепетно берегла все эти годы.

Благодарю свою дорогую подругу, композитора Анжелику Акбар, и ее мать, Галину Розенбаум-Тимченко, за то, что всегда находили время отвечать на мои вопросы. Благодарю своих читательниц, Динару Ямалееву и Галину Синякову, за то, что передали мне последние фотографии дома отца Шуры, тем самым обогатив мой фотоальбом.

Любимая Тиночка, я благодарна тебе за то, что твоя племянница так тепло приняла меня и на протяжении семи месяцев помогала мне собирать воедино объемную историю вашей семьи.

Моя дорогая семья, с которой мы связаны цепями любви и солидарности даже несмотря на то, что каждый из нас терзаем собственными духовными и физическими демонами, моя дорогая дочь Памира, милый сын Джазим и любимая невестка Ариэлла, – будьте светом моей благодарности и любви.

Я бесконечно благодарна своему мужу Толге за то, что он держал меня за руку во всех моих путешествиях и никогда не отпускал ее.

И конечно же, я благодарна своим читателям. Пока есть вы – есть я. Спасибо вам за то, что вверяете свои сердца мне и моим героям.

Дорогие читатели, я знаю, что много лет прошло с тех пор, как Шура покинула Стамбул весной 1924 года. Провожая ее с причала в Каракёе, Курт Сеит плакал, и я плакала вместе с ним. Плакали и вы, когда я рассказывала вам эту историю. Затем вы часто спрашивали меня: «Что с ней стало? Как она жила? Любила ли снова? Переписывались ли они с Сеитом? Сумела ли она его забыть? Возвращалась ли в Стамбул? Приезжал ли к ней Сеит?»

Несмотря на то, что я старательно работала с письмами, открытками, газетами и архивами, написанными на русском, английском и французском языках, и переводила их, я долго не могла написать о Шуре. Жизнь уводила меня в другом направлении, душа корпела над другими романами, а язык не поворачивался заговорить о ней. Мне казалось, что чего-то не хватает… И вот этот момент настал. Теперь я вновь готова поделиться с вами историей Шуры, ради которой я не спала ночами и которая заставляет мою душу то устремляться к небесам, то разбиваться о землю, пробуждая и веселье, и горечь, и страсть, и трепет.

Сейчас, когда прошло уже почти двадцать пять лет с выхода «Курта Сеита и Шуры» (1992 год, «Шура» издана в 2016-м. – Прим. пер.), я чувствую, как праздную знаменательную дату выходом этого романа и встречей Шуры с вами.

Когда я отправлялась в этот путь, история Шуры была ограничена письмами, открытками и историями, которыми в семь последних месяцев своей жизни со мной поделилась ее сестра, баронесса Валентина фон Юргенсбург, известная также как Валентина Таскина или наша любимая Тиночка. Однако в это же время я сумела заполучить мемуары людей, рассказывавших о жизни белых эмигрантов в Париже, и кусочки пазла начали собираться. Но я прошу вас помнить о том, что эта книга не мемуар и не историческое расследование. Эта книга – приключение, в которое я отправляюсь в надежде передать жизненный путь моих персонажей. В этом плане она не отличается от других моих романов.

Я, к сожалению, не в силах узнать и передать все мысли, всю печаль и все грани внутренней борьбы этой восхитительной женщины, которая очаровала нас всех с первых страниц «Курта Сеита и Шуры». Тем не менее с тех самых пор, как я начала работу над этим романом в 1990-м, Шура настолько крепко засела в моем сердце и я настолько близко узнала ее, что слова вылетали из-под моего пера так, будто она сама нашептывала мне их. Важно также и то, что я пыталась передать все ее чувства и переживания с максимальной откровенностью и точностью.

После расставания с Сеитом Шура продолжит свою жизнь с той же самоотверженностью, с которой она хотела бежать с ним из России после революции. Когда я впервые услышала об этом от ее сестры Валентины, то ничуть не удивилась. Шура всегда была очень сильной женщиной, и я видела это, следуя за ней по ее жизненному пути. Мягкая, спокойная и чувствительная Шура способна также быть решительной, стойкой и несокрушимой, и, читая эту книгу, вы увидите, что она проявляет эти качества не по велению обстоятельств и не из-за порывов молодости – они всегда были в ней и ждали своего часа. Я видела, как она делает сложный выбор для того, чтобы обрести веру в себя, а не для того, чтобы облегчить свою жизнь. С каждым днем я восхищалась ею все сильнее. Меня не удивило то, что после расставания с Сеитом она отвергала любые отношения, стойко принимая холод одиночества. Это Шура, иначе она не могла.

От баронессы Валентины я также узнала о том, что Шура какое-то время была моделью в модном доме Феликса Юсупова в Париже. Однако, изучая труд Александра Васильева «Красота в изгнании» (Beauty in Exile), посвященный судьбам русской интеллигенции, бежавшей за границу, имени Александры Верженской, Шуры, я там не встретила. Тем не менее я все же включила в роман рассказ Валентины, отдав таким образом дань ее воспоминаниям. К тому же Шура вполне могла работать в каком-то другом модельном доме, или же ее имя попросту затерялось в истории.

С другой стороны, я изменила одно событие, а именно – открытие моим дедом и чернокожим белогвардейцем Томасом клуба осенью 1929 года в Тарабье, в отеле «Токатлыян», записанное со слов моей бабушки. Теперь я опиралась на труд моего дорогого друга, профессора Владимира Александрова, – книгу «Черный русский. История одной судьбы», повествующей о жизни афроамериканца Фредерика Брюса Томаса.

Париж тогда был Меккой для художников, искусствоведов и меценатов. Шура дружила с Алисой ДеЛамар и Люсией Давидовой. Эти две выдающиеся женщины, одна – американка, другая – русская, в те годы были одними из ключевых фигур французской интеллигенции. Я знаю, что Шура тесно общалась с их кругом, в который входили такие известные личности, как Эрнест Хемингуэй, Иван Бунин, Пикассо, Матисс, Джордж Баланчин, Игорь Стравинский, Павел Челищев, Тамара Жева, Гертруда Стайн, Нина Берберова, князь Феликс Юсупов и его жена, княгиня Ирина Александровна. Однако из-за того, что моя главная героиня, Шура, не оставила после себя каких-либо мемуаров, встречи и диалоги с перечисленными личностями мне пришлось записывать со слов баронессы Валентины, ее семьи и друзей.

Эта книга – роман с исторической подоплекой, но не документальный в своей сути; он рассказывает достоверную историю людских жизней, но остается художественным. Поэтому я надеюсь, что вам понравится эта моя новая работа, совмещающая в себе живые красочные факты и силу воображения.

До встречи на страницах книги, дорогие читатели! Желаю вам приятного прочтения и крепко вас люблю!

Предисловие

Сейчас, когда я завершаю свой роман, мои мысли продолжают сливаться с жизненным опытом, и я думаю о книгах, прочитанных мной за долгие годы, о газетных статьях, которые я переводила, о мемуарах, открытках и письмах, о жизнях, в которых я плутала, как в лабиринте… Все, что связано с этим романом, словно выжидало момента. Словно я ждала все эти годы, чтобы написать эту историю именно сейчас. Словно история сама ждала меня.

Разумеется, без дела я не сидела. Писались новые, совершенно разные книги. Когда одна из них завершалась, я вновь оборачивала свой взгляд к Шуре, но она просила подождать еще немного. Тогда я не понимала почему. Но теперь знаю.

Время течет, жизнь становится более хаотичной, характер человечества не меняется в лучшую сторону, не учится состраданию, не извлекает уроков из потерь; все кругом стремятся уничтожить мир, природу, животных, эксплуатировать и причинять боль, угнетать беззащитных – все это ведет к радикальным переменам. История повторяет саму себя, слепо игнорируя шрамы, как будто ничего подобного не было прежде. А одно из следствий таких событий – вынужденная эмиграция.

Вынужденная эмиграция – это всепоглощающая тоска от начала до конца. Она очень, очень отличается от эмиграции обычной, когда люди пересекают границы с искренним желанием увидеть другое солнце и испробовать другое небо. Когда невольно покидаешь Родину, то покидаешь свою землю, своих близких, свое прошлое. И ждет ли их впереди богатство или бедность, им не уйти от тоски.

Именно это и явилось самой большой причиной моего интереса к романам об эмиграции. Судьбы подобных «беглецов» оставили на мне неизгладимый след и заставили делиться их историями и переживаниями в своих романах.

Мне очень повезло, что моим предкам удалось преодолеть тяжести эмиграции и изгнания, бороться с невзгодами гордо, не потеряв идентичность, душу, и выстроить жизнь с нуля. Они оставили мне в наследство крепкие гены, невероятно богатое прошлое и ворох горьких воспоминаний.

Должно быть, из-за того, что я ношу их печаль, тоску, потери и надежды глубоко в себе, я тонко чувствую других эмигрантов. Неважно, откуда они, кем были их предки, откуда и куда они пришли и как живут ныне.

Наша жизнь – это совокупность отрезков времени, и любому из нас отведено разное их количество. И каждый из этих отрезков несет с собой счастье или горе, удовольствие или муку, любовь или одиночество.

Жизнь нашей Шуры, чья жизнь и борьба прошли в разных городах и странах с очень разными условиями, сложилась именно так. Она жила, стремясь поступить с каждым по справедливости, разделяя и счастье, и боль своих друзей и близких…

Персонажи романа

Ален

Александра (Шура) Юлиановна Верженская

Алиса Бабетт Токлас

Алиса ДеЛамар

Андренина (Нина) Дмитриевна Лысенко

Ангелина Петровна Белова

Анна (Анечка) Петровна

Анна Клодт фон Юргенсбург

Анна Александровна Вырубова

Борис (Боря) Ходжаев

Коко Шанель

Каппа (Карп) Давидов

Катя Лысенко

Константин (Костя) Клодт фон Юргенсбург, барон

Курт Сеит Эминов

Леман

Люсия Давидова

Маревна (Марина Брониславовна Воробьева-Стебельская)

Максим Винавер

Монро Уэллер

Мюрвет (Мурка)

Николай (Николас, Коля) Дмитриевич Лысенко

Нина Николаевна Берберова

Нина Оболенская, княгиня

Нонна Калашникова

Ольга Баркасова-Черкесова

Поль Гийом

Павел Адольфович Клодт фон Юргенсбург

Павел Челищев (Павлик)

Пантелеймон (Паня) Дмитриевич Лысенко

Прасковья Гавриловна

Саломея Оболенская, княжна

Сергей (Сережа) Клодт фон Юргенсбург

Валентина (Тина) Юлиановна Верженская-Клодт фон Юргенсбург, баронесса Валентина Таскина

Вера Муромцева

Владимир (Вова) Дмитриевич Лысенко

Феликс Феликсович Юсупов, князь, граф Сумароков-Эльстон

Ирина Александровна Романова, княгиня Юсупова

Григорий Ефимович Распутин

Екатерина Николаевна Верженская

Гертруда Стайн

Иван Бунин

Гайто Газданов

Формы имен, встречающихся в романе

Александра – Шура, Шурочка

Андренина – Нина, Ниночка

Борис – Боря

Татьяна – Таня

Иван – Ваня

Каппа – Капа, Карп

Катя – Катюша, Катенька

Маргарита – Рита

Матрена – Мария, Мара, Матрена, Марочка

Николай – Коля

Павел – Павлик

Пантелеймон – Паня

Сергей – Сережа

Валентина – Тина, Тиночка, Тинуся

Владимир – Володя, Вова

Глава первая. Прощай, Сеит!

Весна 1924 года, Стамбул

Солнечный свет вновь залил спальню. Казалось, будто просыпались балдахин, латунная кровать, сползшее на пол одеяло, атласные шторы, комод и зеркало, стоявшее на нем, флакон духов, жемчужные ожерелья – все они вдруг приобретали цвет и форму. Будто это новый день вдыхал в них жизнь.

Всю ночь Шура не спала, и вот теперь, к утру, устав от беспокойных мыслей, роившихся в ее голове, она лежала на боку, прикрыв глаза. Она продолжала притворяться спящей, пока поцелуи покрывали ее волосы, плечи и мягко спускались к спине. Она боялась, что если повернется к нему прямо сейчас, то он заметит тревогу, что облачной завесой затмевала ее глаза. С момента их встречи прошло уже около семи месяцев, и все это время она стремилась показывать ему только лучшие черты своего характера, проявляя особую мягкость и заботу. Ей не хотелось делиться своей глубокой печалью, тоской, болью, которые скрывались за радостью и теплотой, направленными к нему. Все, что она пережила до него, уже начало казаться Шуре далекой сказкой – вскоре одна часть воспоминаний останется в ее памяти лишь приятным сновидением, а другая – кошмарным сном. Ни одно из них она не желала переживать снова, оживляя в разговорах с другими людьми. Потому что ее прошлое было цельным, единым. Она не могла отделить плохие воспоминания от хороших, пожертвовать одним ради другого. Оставалось только запереть их все глубоко в памяти и никогда не выпускать наружу.

Шура хотела бы довериться владельцу этих рук, которые с любовью блуждали по ее волосам и телу, хотела бы правильно отвечать на его любовь. Однако неопределенность, которую ей довелось пережить, побуждала ее к осторожности. Она не могла ошибиться вновь. Не могла вновь слепо последовать за мужчиной. Не могла вновь пережить подобную боль.

Внезапно, вспомнив о том, что Алену вскоре нужно будет уйти, Шура открыла глаза. Ален крепко обнял ее.

– Доброе утро! – сонно пролепетала она по-французски.

Она коснулась ладонями его рук, обнимавших ее за талию. Он выглядел так, будто хотел что-то сказать.

– Шура… – задумчиво произнес Ален, поцеловав ее запястье.

– Да?

– Ты поедешь со мной во Францию?

– Во Францию? Зачем?

– Здесь ты очень одинока. Я не хочу тебя бросать.

Шура сомневалась в том, что он зовет ее во Францию только из-за того, что беспокоится о ее одиночестве. Стараясь не выдавать своих истинных эмоций, она осторожно возразила:

– Я не одинока. У меня есть Валентина и мои друзья.

– Шура… Валентина вышла замуж. А этот твой давний знакомый? Кажется, он тоже женат.

Ее тонкие изящные пальчики коснулись обручального кольца на его пальце. Она понимала, что сейчас выглядит как ребенок с полузажившей коленкой, рана которого снова начинает кровоточить. Ален говорил о Сеите.

– Разве во Франции я не буду одинока? Скажи, что изменится?

Она откинулась на подушку и прикрыла глаза, словно блуждая где-то в мечтах. Словно искала то, что было утрачено.

– Я обречена на одиночество, – медленно продолжила она. – Неважно, где я. Я давно смирилась с этим и готова смириться с судьбой. Не беспокойся обо мне.

– Но я не хочу оставлять тебя, Шура. Ты ведь знаешь, что я люблю тебя больше, чем это кольцо.

– Не делай этого, Ален. Хватит меня жалеть. Ты мне ничем не обязан. У тебя есть жена и дети, возвращайся к ним. Если снова окажешься в этих краях, то, возможно, мы еще увидимся. Кысмет[1], как сказали бы турки.

– Ты все еще его любишь, ведь так?

– Люблю ли?.. Не знаю. Я уже давно позабыла о том, чем ограничивается любовь. Все, что я любила и люблю, несет в себе след Сеита: Кисловодск, заснеженные сосны, звон колоколов – во всем я вижу его. Это что-то за гранью любви. Это чувство необходимо мне как воздух, и ты, Ален, его не поймешь. Оно для меня как образ Родины, на которую я не могу вернуться. Даже если я больше никогда его не увижу, мне лишь достаточно знать, что он жив. Он – часть России, которую я обрела в Стамбуле.

Ален притянул Шуру к себе и внимательно посмотрел в ее глаза, наполненные слезами и печалью. Да, она говорила правду…

– Послушай, любимая, – сказал он, – я не прошу тебя уехать отсюда насовсем. Давай просто попробуем. Поезжай со мной, давай представим, что это просто путешествие. Поверь, я хорошо понимаю, что Сеит значит для тебя, но я хочу, чтобы ты дала мне шанс… Прошу тебя.

Он заметил, с каким упорством женщина сжимает его кольцо.

– Это ничего не значит. На протяжении последних шести лет мы с женой почти не виделись. Как только вернусь домой, я решу этот вопрос. Она уже давно настаивает на разводе. Я тянул, потому что не хотел сплетен.

– Что изменилось сейчас?

– Очень многое. В моей жизни появилась ты… И я хочу тебя удержать. И я готов на все.

Ален попытался снять кольцо, но оно плотно сидело на пальце.

– Черт бы его побрал! – выругался он.

– Ален, прошу тебя, остановись! – возразила Шура, поцеловав его руку. – Кольцо ничего не меняет. Не меняет чувства, которые у нас есть. Давай забудем этот разговор и насладимся временем, которое у нас осталось.

Ален не знал, что еще сказать женщине, которую он любил и которой так стремился обладать. Он наклонился к ее преисполненному печалью лицу и поцеловал.

– У нас мало времени. Я вновь не насытился тобой, – сказал он, посмотрев ей в глаза.

Чуть позже, надев униформу, он уже стоял у двери с саквояжем.

– Любимая, – сказал он, обнимая Шуру, – я буду ждать тебя, помни об этом.

– И я люблю тебя, Ален. Но другой любовью.

– Понимаю. Я все равно буду ждать.

– Прощай, Ален.

Ален, безмолвно скользнув за дверь, начал спускаться по лестнице. Он несколько раз оборачивался и смотрел на Шуру, стоявшую в дверях. Пройдя один пролет, он ускорил шаг, как вдруг наткнулся на молодого мужчину, в спешке поднимавшегося по ступенькам.

Внезапно мужчины остановились и посмотрели друг на друга. Ален узнал Сеита. Наконец-то он увидел человека, из-за которого Шура не знала покоя. Взгляд его темно-синих с переливами глаз, самоуверенная поступь – все это было гораздо сильнее, гораздо реальнее в сравнении с рассказами Шуры.

Сеит же по звуку захлопнувшейся на верхнем этаже двери догадался, что этот светловолосый человек в форме спускается из квартиры Шуры. Кто он? Что ему было нужно? Сеит знал, что Валентина вышла замуж и Шура теперь живет одна, а то, что незнакомец выходит от нее на рассвете, да еще и с саквояжем в руках, могло означать только одно… Его словно озарило. Эта женщина, о которой он, мучаясь угрызениями совести, думал долгими ночами, завела отношения с другим мужчиной! Он почувствовал, как его нутро охватывает гневное пламя. Тем временем незнакомец уже ушел. Сеит мгновенно взбежал на нужный этаж. Дыхание будто бы застревало в горле, но не от усталости, а от обуревавших его чувств.

Шура стояла у окна и провожала взглядом удалявшегося Алена. Она любила его, и мысли о Париже согревали женщину. Она знала, что там никогда не будет чувствовать себя одинокой. К примеру, ее дальний родственник, белогвардеец Богаевский с семьей, уже перебрался во Францию. Однако она сомневалась, что сумеет оставить Сеита.

Дверной звонок отвлек ее от тяжелых мыслей. Должно быть, Ален что-то забыл и решил вернуться. Шура побежала в коридор, распахнула дверь и ошарашенно застыла. Сердце забилось так, будто хотело выпрыгнуть из груди. Перед ней стоял мужчина, ради которого она была готова на все.

– Сеит!

И тут она заметила недобрый блеск в его глазах – в их синеве разгоралось пламя. Шура мгновенно поняла, в чем дело. Сеит не дал ей вымолвить ни слова – вошел, резко захлопнув за собой дверь.

– К чему это представление?! – сказал он, крепко сжав ее плечи. – Кто он?!

– Постой, Сеит! Ты делаешь мне больно!

– Скажи, кто он? Как долго вы вместе? Нет, молчи. Я сам скажу. В те вечера, когда ты отказывалась встречаться со мной, ты была с ним, так? А я ведь тогда даже еще не женился! Помнишь? Отвечай! Пока я ждал тебя, ты была с этим мерзавцем, я прав? – Не в силах сдерживать себя, Сеит продолжал: – А что теперь? Как любимый уехал, ты снова решила прибежать ко мне? Или у тебя есть еще кто-то? Отвечай!

Слезы градом полились из ее глаз. Шура не верила своим ушам. Что за ужасные вещи говорит ей любимый? Она ведь посвятила ему всю свою жизнь, отдала себя без остатка! Это было несправедливо.

– Сеит, послушай… Прошу, послушай! – взмолилась она, пытаясь вырваться из его хватки.

Она почувствовала, как Сеит сжимает ладонями ее щеки. Она ощущала тепло его кожи, видела, как сверкают искры в его глазах и горит лицо. Шуру трясло. Она не могла больше стоять на ногах и в бессилии начала сползать на пол.

Сеит был в ужасе от содеянного. Он мгновенно склонился к Шуре и притянул ее к себе. Он вглядывался в ее лицо и бережно гладил по волосам, чтобы убедиться, что та в порядке Он был полон раскаяния и смущения. Сеит почувствовал отвращение к себе. Его затошнило. У бедняжки кровоточила губа, лицо опухло, а на щеках отчетливо проступали белесые следы его пальцев. Она плакала тихо, обиженно. Растерянный Сеит обнял ее, и на глаза его навернулись слезы.

– Прости меня, моя Шура, ради всего святого, прости! Поверь, я не знаю, что на меня нашло! Я не сдержался. Я будто обезумел. Мне не следовало так поступать. Как я мог поднять на тебя руку? О Аллах, что со мной происходит!

Шура чувствовала, как медленно затягиваются душевные раны, нанесенные Сеитом.

– Не нужно извиняться, Сеит, – пытаясь сдержать дрожь в голосе, сказала она. – Ты все правильно понял. Я провела эту ночь с ним. И остальные ночи тоже.

Она медленно встала и пошла в ванную комнату. Сеит, последовав за ней, увидел незаправленную кровать и мятые полотенца. Всюду стоял запах чужого мужчины. Почему он пришел сюда именно сегодня? Именно в это время? Должно быть, судьба вновь решила сыграть с ним злую шутку, лишив любимой женщины. Теперь, когда все прояснилось, Сеиту следовало принять решение.

Прикладывая к щеке намоченное водой полотенце, Шура подошла к Сеиту и села на край кровати. Сеит понимал, что так она избегала его взгляда. Чувствуя, что он не может больше находиться в комнате, где до него был чужак, Сеит произнес:

– Давай поговорим в гостиной?

– Можешь устраиваться там, где тебе удобно, – ответила она, все так же прикладывая к лицу полотенце.

Выходя из комнаты, он заметил, что Шура не последовала за ним. Притянув к себе пуф, Сеит сел напротив нее.

– Шурочка… послушай… нам нужно поговорить.

Женщина медленно отняла от лица полотенце, однако по-прежнему не спешила смотреть на него. Она оглядывала углы комнаты, будто бы пыталась спрятаться от ужаса, который ей довелось пережить несколько минут назад.

– Разве мы уже не все друг другу сказали, Сеит? – едва слышно произнесла она.

– Шура, моя Шура… Если можешь, прости меня… Я знаю, это сложно, но я прошу тебя хотя бы попробовать. Я пришел сюда, потому что… – Он осекся, заметив поникшее лицо Шуры. – Впрочем, неважно. Когда я поднимался сюда, то столкнулся с тем мужчиной. Кто он? Как давно вы знакомы?

Шура ответила так, словно хотела еще сильнее разбередить свои душевные раны:

– Ален… Он капитан французского пассажирского судна. Мы знакомы шесть или семь месяцев.

– Он любит тебя?

– Ты уверен, что хочешь это знать? – с удивлением спросила Шура.

– Конечно, – мягким тоном ответил он. Сеит очень хотел, чтобы она ему доверилась. – Скажи, он правда тебя любит?

– Говорит, что да.

– А ты его?

Ее глаза вновь наполнились слезами.

– Сеит, я тебя люблю.

Сеит поднес ладони Шуры к своим губам. Он выглядел глубоко несчастным.

– Шура, моя дорогая Шура… я не принес тебе ничего хорошего. Ты уверена в его любви?

– Он позвал меня с собой во Францию.

Сеит поднялся и сел рядом с ней.

– Когда уходит его корабль?

– Сегодня после обеда.

– Что ж! – воскликнул он, резко срываясь с места и протянув к Шуре руку. – Давай собирайся, Шура! Ты тоже едешь.

Шура застыла.

– Еду? Куда? – неуверенно переспросила она.

– С ним, ты едешь с ним. С человеком, который тебя любит.

– Нет! – ошарашенно запротестовала она. – Ты не посмеешь со мной так поступить!

– Это ради твоего же блага, любимая.

– Нет! Если бы я хотела уехать, давно бы уехала! Я не хочу! Не хочу!

Понимая, насколько упрямое желание остаться в Стамбуле усложнит Шуре жизнь, Сеит в отчаянии ударил рукой по кровати.

– Ты хочешь прожить так всю жизнь? – Его голос снова стал высоким и грозным. – Хочешь жить, ожидая человека, который приходит, когда захочет? А что будет, когда он не придет? Когда он забудет о своем одиночестве в компании других женщин? Как долго ты протянешь? Десять лет, двадцать, а что будет потом?

Шура в слезах бросилась на постель. Она мяла подушку, отчаянно, будто бы в неверии, мотая головой. Сеит склонился к ней и, обняв за плечи, нежно поглаживал ее волосы. Много времени прошло с тех пор, как он видел ее в последний раз, и когда-то длинные густые локоны Шуры теперь стали гораздо короче. Он заботливо перебирал пряди, и мягкие волосы скользили меж пальцев. Точно так же, думал он, ускользает мое счастье.

– Шура, ты для меня значишь очень много, – сказал он, продолжая гладить ее по голове. – Но прошло немало времени, и все изменилось. Мы многое пережили вместе, и ты очень долго принадлежала только мне. Но что с нами стало? Почему мы так раним друг друга? Когда успели отдалиться? Поверь, я и сам не знаю ответа на эти вопросы. Я знаю лишь то, что желаю тебе счастья. Ты не должна больше разрушать свою жизнь. Тебе нужно завести семью, детей. Нам обоим нужно оставить прошлое позади и начать новую жизнь. Поверь, любимая, где бы ты ни была, ты все равно останешься моей половинкой. Навсегда, пока смерть не разлучит нас…

Шура больше не плакала. Она медленно повернулась. Горе исказило ее лицо. Она лежала на спине, с какой-то темной горечью мирясь с судьбой. Она окинула Сеита влюбленным, но беспомощным взглядом. Глаза ее блестели. Шура схватила его за руки и притянула к себе. Сеит обнял ее в ответ, и они, прижавшись друг к другу, тихо заплакали. Каждому из них хотелось навсегда запечатлеть в памяти тепло любимого человека. Как же быстро пролетели годы! Прежде они и подумать не могли о том, чтобы расстаться, а теперь прощались навеки.

– Прости меня, любимая, – шептал Сеит.

– И ты прости меня… – послышался исступленный голос Шуры. – Увидимся ли мы вновь?

– Почему бы и нет? Разве мы знали, что спустя семь лет встретимся в Москве? Возможно, судьба готовит нам новые сюрпризы. – Сеит хотел утешить ее, но на самом деле искал утешения для себя.

– Хотелось бы мне вновь оказаться в Москве, – вздохнула Шура.

Сеит подумал о предстоящем расставании. Сейчас он держал в руках любовь всей своей жизни, но уже скоро ему предстояло покинуть ее навсегда. Как вынести такое? В их глазах читалась невыразимая печаль. Они прильнули друг к другу в жадном поцелуе. Они хотели запомнить эти прикосновения на всю жизнь. Тогда они занимались любовью в последний раз.

Когда Сеит нехотя отпустил ее, Шура поднялась с кровати и направилась в ванную. Умывшись, она принялась неспешно собираться – напудрила лицо, нанесла на губы помаду. Сеит с тоской следил за ней, ведь каждое ее движение приближало их к расставанию. Шура доставала свои вещи из комода и шкафа и складывала их в чемодан. Она надела синий костюм и синие туфли. Мужчина поймал себя на мысли, что Шура относится ко всему относительно спокойно, будто бы в душе давно уже знала, что этот момент настанет. Но разве она однажды не проявила подобное хладнокровие? Там, в Новороссийске? Разве ее храбрость и самоотверженность не были одной из причин, по которой они испытали эти прекрасные отношения?

Сеит поднялся и подошел к ней.

– Тебе очень идет синий цвет, – сказал он, обнимая ее за плечи. – Ты снова выглядишь, как та девочка из зимы тысяча девятьсот шестнадцатого года.

Шура, попытавшись улыбнуться, коснулась ладонью лица Сеита.

– Сеит, помнишь ли ты, что сказал мне тем вечером у фонтана с купидонами?

– Да, любимая.

– Сможешь снова повторить те слова?

– Конечно.

– Тогда повтори. Я знаю, что это ничего не изменит, но мне хочется услышать их вновь.

Сеит, как и тогда, взял ее за руку и нежно поцеловал.

– Ты знаешь, я хотел бы быть, как они, застыть, обнимая и целуя тебя. Тогда мы могли бы вечно обнимать и целовать друг друга.

Слезы снова навернулись на ее глаза. Шура попыталась взять себя в руки. Она отстранилась от мужчины и уверенно взяла чемодан и перчатки. Окинув квартиру взглядом в последний раз, она подошла к двери. Шура понимала, что переродилась, стала совсем другим человеком, а не той женщиной, которая все утро плакала, роняя слезы над ушедшей любовью. Она шла к новой жизни тяжелым, но решительным шагом.

Такси остановилось перед домом Валентины, и Шура выскользнула из машины, чтобы попрощаться с сестрой. Через десять минут она вернулась.

Когда она подъехала к причалу, до отплытия корабля оставалось меньше часа.

Сеит отдал вещи Шуры носильщикам и, взяв ее за руку, быстро провел через отдел проверки билетов. Когда дежурный окликнул их, Сеит сказал, что с ним не пассажир, а жена капитана. Отрядив сопровождающего, дежурный пропустил их на судно.

Когда в дверь капитанской каюты постучали, Ален как раз работал над картами.

– Входите! – сказал он, не отрываясь от дела.

Юноша-сопровождающий, заглянув в каюту, поприветствовал капитана и сказал:

– Мсье, прибыла ваша жена.

– Моя жена?

Ален решил, что, должно быть, случилась какая-то ошибка, повернулся к двери и переспросил:

– Моя жена?

Он с удивлением увидел мужчину, с которым утром столкнулся на лестнице. Сеит держал Шуру за руку, чуть подталкивая ее вперед.

– Да, ваша жена, – на уверенном французском начал Сеит. – Только при этом условии я отпущу ее с вами, вы должны пообещать мне, что женитесь на ней.

Ален посмотрел на Шуру взглядом, полным любви. Вот, значит, как получилось – то, что не сумел сделать он, сделал Сеит, он привел к нему Шуру. Это немного смутило его, однако важнее было то, что Шура отныне рядом. Он с благодарностью протянул Сеиту руку.

– Обещаю, мсье Эминов.

Сеита поразило, что незнакомец знает его фамилию, и он, вопросительно нахмурив брови, повернулся к Шуре. Но она стояла к мужчинам спиной, устремив взгляд в окно.

– Надеюсь, вы сдержите свое слово, – продолжил Сеит. – Потому что все, чего я хочу, – чтобы Шура была счастлива и больше никогда не страдала. Она особенная женщина.

Ален чувствовал, что любовь этих двух людей гораздо глубже, нежели обычная плотская привязанность, возникающая между мужчиной и женщиной.

– Я очень люблю ее, мсье, – признался Ален. – Но, поверьте, я и понятия не имею, разделит ли она мое счастье.

– Что вы имеете в виду?

– Я не знаю, как вы убедили ее прийти сюда. Несмотря на все мои мольбы, она была против.

– В итоге она предпочла остаться с вами, – улыбнувшись, сказал Сеит.

В горле у Сеита запершило. Как же несправедливо он поступил с ней! Мог ли он повернуть все вспять? Он нежно посмотрел на женщину, которую так долго любил, как будто бы отпуская ее. Она же, в свою очередь, продолжала равнодушно наблюдать за портом, хотя взгляд ее, казалось, устремился намного дальше.

Не отрывая глаз от Шуры, Сеит крепко сжал руку капитана.

– Поэтому вы обязаны сделать ее счастливой.

Затем, подойдя к окну, Сеит приобнял Шуру и сказал:

– Прощай, Шурочка.

– Прощай, Сеит, – отозвалась она, так и не повернувшись к нему.

Он больше не мог смотреть на ее блеклый образ, отражавшийся в стекле. Ему хотелось остаться в одиночестве и плакать. Плакать, пока земля не разверзнется и не заберет его в могилу.

Когда, покидая причал, Сеит оглянулся и поискал взглядом знакомое лицо, у окна уже никого не было. Пустота поглотила его, сердце было раздавлено и разбито, но, с другой стороны, в душе воцарилось удивительное спокойствие. Интересно, оторван ли он теперь от прошлого? Ведь там оставалась половина его жизни, его большая любовь. Слезы, навернувшиеся на глаза, словно текли из самого сердца.

Сеит ушел, и Ален, подойдя к Шуре, ласково обнял ее.

– Все будет хорошо, дорогая, – прошептал он. – Я сделаю тебя очень счастливой.

Вызвав носильщика, он попросил перенести вещи Шуры в каюту.

– Давай, дорогая, ты очень устала, – поцеловав женщину в щеку, сказал он. – Отдохни в каюте, а как корабль отчалит, я присоединюсь к тебе.

Шура попыталась незаметно смахнуть с щек слезы и улыбнуться.

Громкий свисток раздался в тот момент, когда она вошла в свою каюту. Должно быть, они собирались отчаливать. Она больше не плакала, скорее застыла, смирившись со своей участью. Она посмотрела в иллюминатор – корабль медленно отплывал от берега. Положив чемодан на кровать, Шура открыла его. Внезапно она почувствовала, что ей не хватает воздуха. Женщина вышла в коридор и нашла дорогу к верхней палубе. Большинство пассажиров уже было там. Несмотря на то, что день был теплым, Шуру пробирал озноб. Уединившись в углу, она посмотрела на пролив. Пароход сминал под собой сине-зеленую воду, и та бурлила, извергая белую пену. На мгновение Шуре показалось, будто она погружается в воду и медленно идет ко дну. Эта мысль напугала ее. Глупости! Разве оставила бы она любящих ее мужчин, желая избавиться от собственной печали? Интересно, если бы она умерла, узнал бы об этом Сеит? Но что бы это изменило?

Пароход шел мимо Сиркеджи и Сарайбурну, а она вспоминала, как впервые прибыла в Стамбул, и перед ее глазами, как кадры кинофильма, пролетали дни, полные боли и страданий. Несмотря на все, что ей довелось пережить, Шуре никогда еще не было так горько, как сегодня.

Внезапно ей показалось, будто она увидела Сеита. Он стоял на берегу и махал ей рукой. А потом все затянуло снегом. Над соснами кружились белые хлопья. Человек, которого она любила, вскочил на лошадь и галопом поскакал к ней. Она увидела себя стоящей на заснеженном холме. Она протянула к нему руки и ждала. Сеит подъехал к ней, крепко обнял ее, поднял и усадил рядом. Шура крепко обняла любимого. Они мчались вперед, будто в полете, и снег заполнил все вокруг. Зазвучали колокола кисловодской церкви. Где-то вдалеке Валентина играла Чайковского. Воспоминания возвращались к ней, воспоминания о том, по чему она так скучала, но звук внезапно прервался. Сеит спустил ее с лошади на холодный снег и растворился за соснами.

Шура встрепенулась. Даже в своих мечтах она была обречена на одиночество. Перед глазами по-прежнему мелькали силуэты дворца Топкапы и мечетей, возвышавшихся за ним. Она вспоминала московские соборы и заснеженные улицы… Шура посмотрела на Босфор. Как же близки Стамбул и Россия! Даже эти воды связывают их… Но теперь… теперь она отдалялась от них, уходила далеко-далеко, словно впервые покидая свою Родину и своих близких. Она дрожала. Одиночество холодило ее душу. Она прижала руки к груди и жалобно заплакала:

– Прощай, Россия… Прощай, Сеит… Прощай, моя любовь!

Слова сорвались с ее губ и исчезли в бескрайней голубизне вод.

* * *

Когда Сеит шел вверх по улице Банкалар, он внезапно почувствовал, как сердце будто бы налилось свинцом. Его душа, его воспоминания теперь были на корабле, отправлявшемся в Париж. Его маленькая Шура покидала его. Они больше не увидятся. Тоска охватила его. Он вновь чувствовал себя двенадцатилетним мальчиком, которого отправили на учебу в военную академию в Петербурге, – он одинок, совсем одинок, и никто не поддержит его. Несмотря на то что Сеит давно вырос, приступ одиночества душил его, как тогда, в детстве. Где-то вдали раздался свисток уходящего парохода.

– Прощай, дорогая, – пробормотал он. – Прощай, мой маленький ангел.

Глава вторая. Лабиринты памяти

Декабрь 1924 года, Париж

В Париже шел первый снег. Он тяжело падал на землю, устилая собой округу. Сбитые с толку непогодой птицы хаотично летали над городом, в поисках убежища опускаясь то на крыши, то на ветви деревьев. Но вскоре снежная буря утихла. Птицы вернулись к привычному образу жизни, заполонив небо своими суетливыми голосами. Их было настолько много, что земля и небо на мгновение слились в одно темное пятно.

Снег белым полотном укрывал пешеходные улочки и мостовые, сдаваясь лишь перед натиском Сены, чей черный силуэт разделял город на две части. Еще не было пяти, но Париж уже медленно погружался в сумерки. Этажи старых величественных домов, стоявших по обе стороны реки, постепенно вырывались из темноты, оживая и мерцая. Расплывчатые огни кованых железных ламп и светильников пробивались через окна и смешивались с отблесками снега, делая картину поистине сказочной.

И у одного из этих окон, излучавших таинственный свет, стояла молодая женщина. Прислонившись лбом ко стеклу, она смотрела на улицу. Впрочем, взгляд ее простирался далеко за пределы Сены и Парижа. От ее теплого дыхания стекло запотевало, и она упорно протирала его ладонью. Ее взгляд устремился к нависшим над городом облакам. Интересно, нависали эти же облака над Кисловодском? Падал ли этот же снег над отчим домом? Опускались ли эти же снежинки на старую Нарзанскую дорогу, на замерзшую Неву? Если так, то, должно быть, в этих облаках витали поцелуи ее любимой матушки. Матушки, вестей от которой она не получала уже столько лет. Интересно, живет ли она по сей день в Кисловодске? Или, быть может, они с Ниной переехали? Как же она по ним скучает… Почувствовав, как увлажнился ее нос, она перенеслась мыслями в Стамбул. Ах, если эти облака бывали и там, то они наверняка несли в себе слезы дорогой Тиночки. И возможно, они несли в себе и частичку Сеита – ее большой любви, болью обжигавшей сердце. Если они встречали его там, вдали, могли ли облака донести до нее шепот его любви? Увы! Единственное, что несло в себе тяжелое свинцовое небо, – горе по давно утраченному прошлому.

Внезапно она открыла окно и выглянула наружу, словно задыхаясь от охватившей ее тоски. Женщина глубоко вздохнула, прикрыв глаза. Ее лица коснулось холодное дыхание зимы, однако оно не сумело погасить полыхавший в душе пожар. Снежинки, таявшие на коже, не несли в себе привычных запахов. Они не пели ей знакомых песен, не шептали столь нужных слов и не говорили на языке, по которому она так скучала. И только она подняла руку, чтобы смахнуть со щек слезы, как ее настигло новое осознание – она уже переживала этот момент раньше, и тоска обожгла ее еще сильнее. Разве когда-то давно она уже не прислонялась к холодному окну и не смотрела на снег, скучая по земле, на которой родилась? Теперь она видела, как образы Кисловодска и России проносятся перед глазами той женщины из прошлого, женщины из других времен…

* * *

Хлопья снега медленно кружились над ними, пока они проезжали по Галатскому мосту, держа путь в Пе́ру. Она положила голову на плечо своего синеглазого возлюбленного, думая о том, что здесь, под снегами чужой страны, она движется чужой дорогой навстречу чужой судьбе. Стамбул не был похож ни на Москву с ее Красной площадью, ни на Кисловодск и его Нарзанную галерею. Но неопределенность этой чужбины не пугала ее. Пока Он рядом, она не боялась ничего.

В номере отеля было холодно. Печь, стоявшая в углу, нагревалась не сразу. Шура отодвинула шторы и прислонилась лбом к стеклу. Теплым дыханием она отогрела небольшой пятачок замерзшего окна и выглянула на улицу: перед ней раскинулся город – высокие здания, особняки, узкие мощеные улочки, маленькие дорожки… Как же все это было для нее чуждо!

Давящее воспоминание о прошлом сковало ее ледяным холодом. Она попыталась отпрянуть от окна, но не смогла. Вся ее душа, все тело были вновь окутаны холодом кисловодских зим – они не пугали ее, а, наоборот, напоминали о счастливом и безопасном детстве. Воспоминания плодили хаос в ее разуме, и ей не оставалось ничего иного, кроме как поддаться ему.

* * *

Теперь, в Париже, холод тех дней проснулся в ее душе. Что-то подсказывало ей, что настало время оставить воспоминания и вернуться к настоящему. Но она не могла оторваться от окна. Пальцы скользнули по покрытому ледяной корочкой стеклу, и ей казалось, что лоб вскоре расколется пополам от холода. По щекам катились слезы. Впрочем, Шура полагала, что эти слезы текут из прошлого. Она ведь поклялась больше не плакать. Жизнь научила ее тому, что слезами предначертанное не изменить.

Глядя на два кованых кресла, стоящих на балконе, она на мгновение снова перенеслась в Кисловодск, однако видение не задержалось в ее сознании надолго. Все снова изменилось. Она вернулась в стамбульскую зиму 1919 года, все глубже погружаясь в пучину воспоминаний, мелькавших перед ней в вечерних огнях Сены.

Шура снова стояла у окна отеля в Пере. Внезапно, несмотря на холод, сковавший ее, она почувствовала на своей шее теплое дыхание. Сердце ее встрепенулось, и она, прикрыв глаза, склонила голову набок. Когда его руки, обвив талию, скользнули к груди, ее тело словно охватило пламенем.

Она дрожала от удовольствия и возбуждения. Воспоминания были еще так свежи! Ее невидимый возлюбленный, даже находясь в тысячах километрах от нее, все равно пробуждал в ней женщину. Ей нравились эти игры с памятью, даже несмотря на боль. Она продолжала погружаться в воспоминания. Провела ладонями по его рукам, поддаваясь нежным поцелуям, скользящим от волос к шее. Когда к ощущениям прибавился голос, по которому она так тосковала, она полностью оторвалась от реального мира. Когда его губы коснулись мочки ее уха, то произошедшее зимой 1919 года проступило в ее памяти еще отчетливее.

– Знаешь, дорогая, я скучал по снегу, – сказал ей тогда мужчина, которого она любила.

Она полностью отдалась власти видения, принимая его ласки.

– Я тоже, любимый… Я тоже… – прикрыв глаза, прошептала она.

Тепло их дыхания заволокло окно. Глядя на маленький кусочек неба, все еще видневшийся сквозь запотевшее стекло, она пыталась скрыть от него набежавшие на глаза слезы. Но, когда они повернулись друг к другу, мужчина уже знал о ее печали. Ах, разве он не всегда знал о ней? Мужчина продолжал покрывать ее поцелуями – лоб, щеки, – когда он коснулся ее соленых губ, то ни единой слезинки уже не осталось на ее лице – все они были высушены страстью. Она почувствовала, как тяжелеют освобожденные от шпилек волосы. Затем мужчина не спеша расстегнул пуговицы на ее кружевной блузке, касаясь пальцами груди.

Шура хотела прильнуть к нему всем телом и отдаться мужчине без остатка, однако пустота не отпускала ее. Она словно блуждала в потемках, разрываясь между желанием вверить себя любимому человеку и желанием утонуть в своей печали. Ей казалось, будто бы половина ее – и души, и тела – находилась в каком-то другом месте. Она еще не была готова заняться любовью. Не была готова отдать ему свою душу до конца.

– Сеит, тебя когда-нибудь посещало такое чувство?.. – смущенно начала она.

– Какое, любимая?

Шура задумалась, перебирая в голове нужные слова.

– Такое… словно половина твоей души и тела находится где-то в другом месте?

Когда она прошептала, что скучает по снегу, то почувствовала, как внутри нее пустым гулким звуком раздалось отчаяние. Когда она в слезах повторила это, Сеит перестал покрывать поцелуями ее плечи, обхватил ее лицо ладонями и посмотрел ей в глаза. Теперь, годы спустя, она все еще помнила огонь в его глазах, который согревал ее во тьме той ночи.

– Не это ли наша реальность, моя маленькая Шура? Увы-увы. Теперь мы будем испытывать это чувство всегда. У нас нет выбора, любимая, – грустно ответил ей Сеит. В его голосе прозвучала такая же печаль.

Молодая женщина, в муках пытаясь справиться с этим чувством, прекрасно понимала, что ее возлюбленный тоже борется с ним.

– Как ты находишь утешение в такие моменты? – спросила она, легонько поцеловав его ладонь.

Сеит снова нежно обнял ее и коснулся губами ее волос.

– Я? – прошептал он. – Я заполняю пустующие части души и тела тобой, любимая…

Внезапно Шура поняла, с какой несправедливостью относилась к нему все это время. Они ведь были одинаковыми. Сеит страдал гораздо больше нее. Она осознала, что собственная горесть ее больше не волнует. Нет, она должна была помочь Сеиту позабыть о прошлом, позабыть о том, через что он прошел, и наконец-то обрести счастье.

Я заполняю пустующие части души и тела тобой, любимая… Эта фраза навсегда застыла в ее памяти.

В тот момент их тела и души должны были объединиться, чтобы их тоска по Родине, семьям и сказочному прошлому, которая болью обжигала нутро, хоть на короткое время нашла успокоение.

Пока воспоминания роились в ее сознании, она чувствовала, как душевные раны вскрывались и начинали кровоточить еще сильнее. Будто не желая просыпаться ото сна, она отошла от окна и повернулась к спальне, освещенной маленькой прикроватной лампой. Со стороны можно было увидеть, как в ее глазах отражаются бежевое постельное белье из чистейшего шелка, обюссонский ковер и абажуры. Но все это казалось ей очень далеким. Гораздо ближе были номер отеля «Шереф» в стамбульском районе Тарлабаши заснеженные холмы и переулки. И, блуждая по этому видению, словно по безлюдному лесу, она шептала:

– Сеит… Сеит, где ты, любимый? Обними меня… Сеит.

Она почувствовала, как с мягким шелестом падают ее бархатная юбка и нижнее белье. Женщина полностью погрузилась в тепло тела, обнимавшего ее, она была готова нежно отдаться этому мужчине, который подхватил ее как пушинку и опустил на кровать. Он целовал ее как будто бы впервые, страстно покрывая поцелуями волосы, лицо, шею, грудь…

А дрова, потрескивающие в печи, алые язычки пламени, видневшиеся сквозь отверстия чугунной дверцы, искусно украшенные занавески и тюль – все это лишь усиливало атмосферу восточной сказки.

Но этот снег, все еще падавший снаружи, был лишь бледным отражением снега из ее воспоминаний. Она протянула руки и коснулась волос Сеита. Когда мужчина крепко обхватил ее, она знала, что вскоре вновь наступит момент, когда ее душа и тело обретут покой.

Пытаясь напомнить себе о том, что воспоминания когда-то были былью, она повернулась к окну и посмотрела в него сквозь полузакрытые глаза. Снег, покрывший карнизы, во тьме ночи казался какой-то далекой, едва узнаваемой белизной. А мужчина, с которым она разделяла тепло своего тела, биение своего сердца и горечь своей души, был словно сувениром из страны белых снегов. Теперь же она отчаянно хотела принадлежать ему вечно и вновь пережить мгновения любви, которые могли бы излечить ее. Сквозь слезы, навернувшиеся на глаза, и сквозь ледяной туман, сковавший окна, она наблюдала за тем, как та, другая женщина занималась любовью с человеком, которого безмерно любила в прошлом, а тем временем мелькавшие на другом берегу Сены огни блуждали по их обнаженным телам.

Ах, и вновь все повторялось! Снежная буря, холода, печали, одиночества – этим парижским вечером все было точь-в-точь как зимой 1919 года. Но сейчас, в этой комнате, ей было гораздо холоднее, нежели той, другой Шуре, жившей в мучивших ее воспоминаниях. Когда она обхватила руками свое дрожащее тело, ей захотелось поменяться с ней местами. В то время как ее тела касались лишь расплывчатые очертания уличных фонарей, тело той, другой Шуры ласкал ее любимый мужчина, и она лежала на простынях с растрепанными волосами, видела любовь в его глазах и дрожала от обуревавших ее чувств.

Она больше не могла наблюдать за той Шурой, что была на пять лет моложе. Озноб пробирал теперь не только тело, но и душу. Казалось, будто ее одолевает какая-то болезнь. В тот момент, когда уличные огни зажглись на ее стороне и ярко осветили комнату, она вернулась в реальность. Но прошлое настолько овладело ею, что женщине непременно хотелось прожить ту ночь до конца. Она сделала большой глоток из бокала, в который налила водку, и прошла в спальню. Сделав еще два глотка, она отставила бокал и прилегла на кровать. Ее светлые волосы в тон бежевого шелка небрежно струились по подушке. Она закрыла глаза, но тут же открыла их вновь. Воспоминания оставались очень яркими.

Холод одиночества отступал, сталкиваясь с огнем, разгоравшимся внутри нее при мыслях о той ночи. Чувствуя мужчину, который был настолько важен ей в прошлом, Шуре хотелось, чтобы он касался ее прямо сейчас, прямо здесь.

– О Сеит, любимый… – прошептала она.

Из глаз градом полились слезы, и теперь она тосковала не только о горестях любви, но и о своей непричастности к ней. Повторив имя Сеита несколько раз, она ласково провела тонкими длинными пальцами по воображаемой голове на подушке. Как будто он хранил, питал и воспитывал все воспоминания о своей любви, о ее недостижимости, о тоске, заточенной в воспоминаниях. Шура потянула на себя край покрывала, лежавшего на кровати. Она повернулась на бок и подтянула колени к животу. Было холодно. Когда-то она полагала, что сможет смириться со своим неразделимым одиночеством, но этого не произошло. Да и с кем бы разделила она его? Разве что только с Сеитом. Им удалось соединить свои два одиночества… на какое-то время. Но теперь она не могла найти ничего, что успокоило бы ее душу. Переехав в Париж, она навсегда оставила своих близких и свою страну. Новая любовь, которую она нашла, оказалась недостаточно сильной. Потому что никакая любовь не затмила бы ту, что ей уже довелось пережить. Она все сильнее и сильнее осознавала глубину их с Сеитом связи. Они умели делиться своими ранами, страданиями, своей болью, даже не говоря о них, потому что их объединяло одно и то же прошлое. Теперь же они стали прошлым друг друга, и Сеит остался там, далеко, в другой жизни.

То, что произошло весной 1924 в доме в Пере… Другие воспоминания посетили ее. Воспоминания о том, как она, проведя ночь с Аленом, увидела на пороге своего дома Сеита… Будь проклят тот день! Один из тех, что изменил ее жизнь навсегда. Она помнила их ссору, его разгневанный взгляд и страстные минуты любви, последовавшие после.

– Да, любовь моя, я хотела бы быть, как те купидоны: застыть, обнимая и целуя тебя. Ах! Я так по тебе скучаю, любимый…

Тоска, которую она испытала, сокрушила ее душу и утомила тело. Но Шура собиралась жить, гордо подняв голову, не раскрывая никому ни печали, ни боли, ни оставленных в прошлом шрамов. Она должна быть сильной. Она подтянула одеяло к лицу и промокнула глаза…

Глава третья. Одинокая любовь

Скоро возвращается Ален. Они собирались вместе провести Новый год и Рождество в Париже. Ее новый мужчина пытался вернуть Шуре всю прелесть былой жизни, которую она оставила позади, и хотел помочь ей забыть обо всех своих страданиях, даже несмотря на то, что почти ничего не знал о них. Он пытался понять прошлое Шуры, ее чувства, надежды и мечты, но все, что было у него, – лишь отблески, отражавшиеся в ее глазах. Он выделил ей квартиру своего отца, а как только вернулся в Париж, то стал проводить с ней все свободное время, одаривая женщину подарками и любуясь ею.

Для Шуры эта любовь была иной, более терпкой и стойкой. Спокойной, уравновешенной, без взлетов и падений, без волнений и приключений, без печали и страсти, о которых хотелось бы вспоминать после. Она знала, что случится с ней и Аленом, как только он войдет, – знала так, будто это было высечено в камне. В их отношениях, длящихся вот уже несколько месяцев, не было никаких сюрпризов. Это позволило ей после всего произошедшего в прошлом в какой-то степени испытать чувство пребывания в тихой гавани. Однако, несмотря на всю любовь и заботу, что они разделяли с Аленом, она не могла найти в их отношениях удовлетворения. Она скучала по Сеиту. По его пылкому характеру, способному и к печали, и к безумию, по его ярким чувствам, по его улыбке и по тому, как он, целуя и обнажая ее, говорил: «Мы принадлежим друг другу!» Она скучала по его страстным объятиям, по его губам, по теплу их слившихся в наслаждении тел и по его темно-синим блестящим глазам. Скучала по их общему прошлому на Родине, куда оба больше не смогут вернуться, скучала по семье и потерянному времени, словно проведенному чужой душой в чужом теле, скучала по его желанию жить, по его любви, страсти, состраданию и ласкам. Именно благодаря Сеиту она познала свою женственность, и он многому научил ее. Теперь, когда жизнь ее вошла в размеренное русло, ее телу и сердцу претила эта другая, более спокойная любовь.

Однако в новой стране, вдали от семьи и близких, в реалиях совершенно иного жизненного пути близость и защита Алена были важны для нее даже несмотря на то, что мужчина часто находился в разъездах. Это и было нужно ей больше всего. Оставаясь одна, она могла вдоволь переживать свои эмоции, могла горевать и плакать. Но когда рядом находился Ален, она понимала, что ее обязанность теперь – делать его счастливым и быть счастливой самой.

Несмотря на это, мужчина еще не выполнил данное в Стамбуле обещание и не развелся с женой. Да, они с ней уже давно не жили вместе, но жена Алена, знавшая о его отношениях с Шурой, отказалась от развода даже несмотря на то, что вот уже пять лет жила с другим мужчиной. Ален пытался разрешить ситуацию и постоянно консультировался с дорогими адвокатами. Он ведь дал обещание. В новом году, пообещал он, все будут свободны и он сможет жениться снова.

Когда Шура оглядывалась назад и вспоминала все, что ей пришлось пережить, она думала, что способна справиться с любой жизненной неурядицей. Ей не хотелось принуждать к чему-либо мужчину, который согласился любить и оберегать ее, совесть бы не позволила ей этого. Однако в глубине души она все же с нетерпением ждала дня, когда Ален принесет ей кольцо и добрую весть о разводе. И в то же время одинокий голос ее сердца задавал лишь один вопрос: ответит ли она ему «да»?

Она бросила в бокал два кусочка льда, ломтик лимона и залила водкой. Поставив на граммофон пластинку со Вторым фортепианным концертом Рахманинова, Шура зажгла сигарету и вставила ее в мундштук. Вспомнив о том, как изменилась ее жизнь за последние восемь лет, она улыбнулась. Где же осталась та маленькая Шурочка из Кисловодска? Ах, если бы матушка могла увидеть ее прямо сейчас! Ее заплетенные в две косички светлые волосы теперь были подстрижены и уложены по последней парижской моде. На губах красная помада, а ногти выкрашены в алый цвет. Расшитое блестками шифоновое платье, драпированное под грудью, водка и сигареты сильно отличали ее от Шуры, жившей в России несколько лет назад. Екатерина Николаевна, наверное, упала бы в обморок, увидев свою дочь такой…

С затухающим смехом на губах она попыталась подавить в себе тоску по матери. А ведь отца она не видела еще дольше… Он умер от рака в начале революции.

Погруженная в свои мысли, она опустилась на кресло, стоявшее перед дверью, которая вела во внутренний дворик. Шура затянулась сигаретой и пригубила водку. Ей нравилось это состояние, оно совпадало с ее внутренним одиночеством. Одиночество, которое она испытывала, когда ее окружали другие, было иного толка.

Шура прислонилась к высокой спинке кресла и снова затянулась сигаретой. На мгновение дым, собравшийся у ее лица, отступил к прохладе оконного стекла. Она заметила, как побелели балкон, кованые кресла и перила. Снег продолжал валить. Снежинки падали суетливо, как тайные любовники, спешившие друг к другу, но их ровное падение то и дело прерывалось сильным порывистым ветром.

На мгновение Шуре показалось, будто она наблюдает за своей жизнью и судьбами тех, кто повстречался ей на этом пути, – ветер, внезапно обрушившийся на балкон, облизывал скопившиеся груды снега и с пронзительным свистом сбрасывал их вниз, как пыль. Шура в бессилии подумала о том, куда дальше приведет ее судьба, где ей предстоит укрываться и с кем коротать вечера. Она дрожала, холод пробирал ее до костей. Однако холод тот исходил не от снега. За многие годы она уже привыкла к этому чувству, этому одиночеству, этому отчаянию. Она могла разделить его только с Сеитом и только ему доверяла свои самые сокровенные тайны. А теперь он был далеко. И пока не постучат в дверь, пока не взойдет солнце, пока не остановится снег, пока не закончится водка, пока она не встанет с места и пока не замолкнет музыка – образ Сеита будет обнимать ее, и она будет чувствовать его губы на своих руках, на своей шее, на своей груди и на своих губах… Он всегда такой теплый, у него горячее сердце и кожа, и он всегда приходит вовремя – именно тогда, когда его так не хватает…

Мелодичный звонок в дверь вернул ее в настоящий мир. Она поднялась, передернув плечами, будто бы очнулась от глубокого сна. Шура оставила сигарету в пепельнице и, взяв в руки бокал с последними глотками водки, направилась к двери. Она знала, что это Ален. Несмотря на то что у мужчины был ключ, он всегда звонил и ждал, пока не откроется дверь, будто бы прося разрешения у Шуры войти в ее таинственный мир. Легким движением руки поправив волосы и придав своему лицу счастливый вид, она распахнула дверь.

Ален стоял перед ней в своей капитанской форме и, улыбаясь, протягивал букет белых орхидей. Он обнял ее, и в его взгляде она увидела, как сильно он скучал. Она утонула в объятиях и поцелуях и обнимала Алена в ответ, вдыхая аромат его лосьона и цветов. Она медленно воссоединялась с мечтами и образами, которые всплывали перед ней, когда она в одиночестве пила водку. Шура очень нуждалась в том, чтобы ее одиночество приняли и посочувствовали ему. Ей хотелось довериться кому-то, и она крепко обняла мужчину за шею. Ален улыбнулся.

Шура прекрасно знала, что неловкие мгновения этой встречи скоро сменятся порывами страсти. Мысль об этом согрела ее.

– Впустишь меня? – прошептал он ей на ухо.

Шура, рассмеявшись над своей неловкостью, отступила. Взяв цветы, она наблюдала за тем, как Ален переносит в комнату чемодан и шляпу, оставленные снаружи. Закрыв дверь, она подошла к нему и, чмокнув в щеку, сказала:

– Великолепный букет, благодарю тебя. Пойду поставлю его в вазу.

– Сначала я хотел добыть для тебя синие ирисы, но, увы, сейчас не сезон.

– Любимый, эти цветы тоже прекрасны. – Голос Шуры донесся из кухни, куда она ушла, чтобы найти подходящую вазу.

– Но ирисы ты любишь больше…

Ален не стал разбирать вещи и, сняв пальто, подошел к Шуре. Он обнял ее, стоявшую у крана и перебиравшую орхидеи, и, коснувшись губами ее волос, сказал:

– Я всегда хочу дать тебе то, что ты любишь больше всего.

Шура повернулась и ласково погладила его щеку.

– Никто из нас не может постоянно давать другому только то, что он любит, Ален.

Она вновь обратила свое внимание на цветы и, чуть погодя, продолжила:

– Даже если это и мы с тобой…

Пытаясь скрыть проскользнувшую в ее голосе грусть, она взяла в руки вазу и повернулась к мужчине:

– Но я могу предложить тебе твой любимый напиток.

Ален нежно приобнял ее за плечи и поцеловал в лоб.

– Я разделю с тобой твой.

– Это несложно, – улыбнулась Шура, направляясь в гостиную.

Мужчина никак не мог налюбоваться ею и все следил за тем, как она изящно передвигается по квартире. Поставив вазу на столик из орехового дерева и легким движением придав букету окончательную форму, Шура проследовала к буфету с алкоголем и принялась наполнять льдом бокал. Ален чувствовал, как Шура испытывает и боль, и радость одновременно. Она находилась здесь, с ним, в Париже, но в то же время эта хрупкая, невесомая женщина, которая ходила настолько изящно, что ее ноги почти не касались ковра, находилась в другом месте, отражалась в другом мире. Ее тонкие пальцы, касавшиеся бокалов, ее бархатистая кожа, ее серо-голубые глаза и медные волосы – все будто становилось полупрозрачным, чужеродным. И несмотря на то, что Ален видел ее и чувствовал тепло, которое источала ее кожа, мужчина понимал, что он лишь гость в ее мире. Он боялся, что однажды не сможет коснуться ее, что она предпочтет ему свои мечты и грезы. Что-то подсказывало ему, что он здесь, пока избранница позволяет ему это, и что он будет с ней ровно столько, сколько она сама того захочет. Это ранило его – никакая другая женщина, которых он знал раньше, не причиняла ему такую боль.

Так любить и быть таким одиноким! Вот что он испытывал в присутствии Шуры, вот что неизменно отражалось на его внутреннем мире. Именно его собственное неизлечимое одиночество и тоска любимой женщины, запечатленная в ее душе, заставляли их жить в своих собственных мирах, и это только сильнее сковывало и пленило Алена.

Шура наполнила бокалы и, улыбаясь, подошла к нему. Ален помотал головой, прогоняя глупые мысли. Одной рукой он взял бокал, а другой погладил женщину по щеке.

– Моя богиня! Какая же ты красивая! Как я скучал по тебе!

Женщина ничего не ответила, но с удовольствием кошки устроилась в его объятиях.

– С возвращением, дорогой, – сказала она, внимательно посмотрев мужчине в глаза.

Ален не хотел выпускать из объятий любимую женщину, с которой переживал минуты удовольствия, которых не знал раньше. Он сделал глоток водки, и не успела она обсохнуть на его губах, как он потянулся к Шуре и поцеловал ее.

Лежа на кровати в объятиях Алена, Шура думала об огромном мире, который таился внутри нее – о ее ночах с Сеитом, о прошлом, растаявшим как мираж, и о будущем, к которому сейчас тянулась. Два мира удивительным образом переплелись в ее сознании, ее жизни. Ален не мог не заметить, как помутнел ее взгляд. Внезапно он прекратил свои ласки и встревоженно посмотрел Шуре в глаза, а та, в свою очередь, не хотела его расстраивать – ведь ему и без того довелось пережить столько боли. Ей вдруг стало бесконечно жаль Алена. С Сеитом их объединяло и общее прошлое, и общее будущее. С Аленом не объединяло ничего. Она прогнала прочь воспоминания о Сеите и полностью отдалась Алену.

* * *

Шура проснулась от монотонного постукивания закончившейся пластинки. Этот звук словно гипнотизировал ее. Она не помнила, как долго они с Аленом спали, и не помнила, выключила ли свет на прикроватной тумбочке. Единственным источником света в комнате было сияние уличных фонарей на берегу реки. Стараясь не разбудить Алена, она медленно приподняла его руку, обнимавшую ее за грудь, и поднялась с постели. Когда она на цыпочках подошла к гардеробу, то от холода легонько приобняла себя, пытаясь согреться. Туманный свет, скользивший по комнате, рисовал тусклые полосы на ее обнаженном теле, пока она рассматривала себя в зеркале гардероба. Но вдруг, будто бы желая скрыться от своего отражения, она открыла дверь и сняла с одной из вешалок халат. Шелковая ткань скользнула по ее телу, будто бы обнимая женщину.

Женщина подошла к граммофону и сняла с пластинки шипевшую иглу. Шура не знала, что делать дальше. Она могла вернуться в постель, но не хотела спать – она устала от своих мучительных снов, но и явь не давала ей покоя, мучая воспоминаниями. Она должна была заставить себя вновь мечтать и строить планы на будущее, но на это у нее не было сил. Все непрерывно напоминало ей о прошлом, о том, что она оставила позади, и это мешало целиком окунуться в новую жизнь. Нет, она не могла просто так положить голову на подушку и спокойно заснуть.

Медленно, гораздо медленнее, чем одолевавшие ее мысли, она подошла к балконной двери, скрестила на груди руки и подняла голову к небу.

Снег падал медленно, будто бы и вовсе не хотел долетать до земли. Внезапно налетевший ветер вскинул в небо витавшие в воздухе снежинки и сорвал с места те, что лежали на крышах и деревьях. Шуре показалось, что началась снежная буря. Маленькие, но амбициозные снежинки взволнованно закружились в стремительном танце, то замедляясь, то разгоняясь вновь. Они группировались, словно придавая ветру форму, и продолжали вырисовывать собой причудливые силуэты – снежинки то тянулись друг к другу, как давние любовники, то рассыпались, растворяясь в непогоде. Дуб, возвышавшийся перед домом, казалось бы, защищал собой несколько сухих листьев, чудом уцелевших на его ветвях. Шура с грустной улыбкой наблюдала за несколькими спящими птицами, которые, точь-в-точь как она, пытались укрыться от бури среди раскидистых ветвей дерева. Внезапно женщина почувствовала усталость и направилась к креслу, продолжая смотреть на улицу. Шура подложила под ноги подушку, набитую гусиным пухом, и, устроившись поудобнее, как птица в гнезде, осознала, что невольно стала частью этой неспокойной ночи.

Цветочные горшки, лампы, кованые стулья, покрытые снегом, – маленькие души прошлого словно сменили форму и теперь ждали ее здесь, в Париже, готовые в любой момент встрепенуться и ожить. Эти души могли принадлежать чему угодно… Грозному, Новороссийску, Кисловодску, Новочеркасску, Петербургу, Москве, Рязани, Нарзану, Алуште, Синопу, Стамбулу… Все города, когда-либо бывшие частью ее жизни, теперь обитали на этом балконе.

И вот она уже блуждает по лабиринтам памяти, перебираясь из одного города в другой, и каждый из этих городов оставил глубокую рану на ее душе и сердце. Она не могла остановиться, этот забег увлек ее, и она, как и в реальной жизни, предпочла отдаться течению. Она не могла удержаться. У нее никого не осталось. Ей казалось, будто бы все, даже птицы, покинули эти города, и она уходила последней, забирая с собой все, даже воспоминания. Слезы обжигающими струйками стекали по ее щекам. Шура понимала, что Париж причиняет ей нескончаемую боль…

Глава четвертая. Валентина

Тем же вечером, Пера, Стамбул

Когда азан, раздавшийся из мечети Хусейна-аги, разрезал стылый ночной воздух, Валентина еще не спала. Беспокойно поерзав в кресле, стоявшем в гостиной, она захлопнула крышку небольшой кожаной шкатулки, которую держала на коленях, и затихла, будто бы к чему-то прислушиваясь. В спальне было тихо. Но эта тишина не успокоила ее. Она положила шкатулку на журнальный столик, к лампе, и медленно поднялась. Огонь, вечером горевший в изразцовой печи, давно погас. Поплотнее закутавшись в халат и завернувшись в шаль, Валентина вышла из гостиной. Плитка впивалась в ее ноги неприятным холодом. Женщина дошла до спальни и заглянула внутрь: спавший на спине муж с легким бормотанием повернулся на бок и протянул руку, словно пытаясь приобнять жену. Несколько раз впустую захватив воздух, рука легла на простыню и затихла. Очевидно, ни громкий азан, ни отсутствие супруги не сумели пробудить Александра Александровича от его глубокого сна. Валентина аккуратно подошла к кровати, стараясь не скрипеть старыми деревянными половицами, и на мгновение встала у постели, любуясь стройным телом мужа. Затем она мягко поцеловала его в губы и, развернувшись, так же бесшумно удалилась в гостиную.

Валентина опустилась в кресло и, подобрав под себя ноги, вновь взяла в руки старую шкатулку, которую оставила на журнальном столике. Она открыла ее с необычайной нежностью, будто бы касалась животного, чья шкура может пострадать от малейшего прикосновения. Прикрыв глаза, женщина вдохнула запах прошлого, вырвавшийся из шкатулки. Она провела пальцами по шершавой поверхности конвертов, будто бы поглаживая их. К горлу подступил ком. Она сглотнула… Ком никуда не делся. Валентина почувствовала, как увлажнились ее глаза. Она начала открывать телеграммы, лежавшие сверху. Сколько раз читала она их! Женщина выучила наизусть каждое предложение, каждое слово, но все еще волновалась так, словно получила эти письма впервые, а не четыре года назад. Письма мгновенно вырвали ее из реального времени, и вот Валентина уже обнаружила себя в осеннем Кисловодске 1919 года. Несмотря на то что пара предложений, написанных на пожелтевшей телеграфной бумаге, выглядели простыми и формальными, в них была заложена огромная любовь к Валентине. Да, женщина знала, когда и зачем пришла эта новость и при каких обстоятельствах она была написана.

Константин, из баронского рода Клодтов фон Юргенсбургов, 1 октября 1919 года отправил в Кисловодск телеграмму на имя Валентины Юлиановны Верженской. «Выезжаю до 5-го числа месяца. Все в порядке». Ах, так прямо и лаконично… Эти слова, написанные много лет назад, согрели Валентину. Ее кровь стала такой же пылкой и обжигающей, как южное солнце 1919 года. На самом деле те времена стали поворотными в их жизни – то были годы войны, революции, страха, беспокойства, кровопролития и смерти, и несмотря на это, на фоне такой ужасающей картины цвела любовь Константина к ней, и ей казалось, будто она скрывала жуткую правду эпохи, оборачивая ее в романтическую завесу и сохраняя только самые лучшие воспоминания.

В тот год влияние большевиков стремительно распространялось по Кавказу. Российское государство страдало от них, как от разрушительного землетрясения, – царская власть на протяжении долгого времени отчаянно пыталась бороться с немцами на внешних фронтах и с красными – на внутренних. Несмотря на то что ей тогда было всего восемнадцать, Валентина помнила, как пыталась быть храброй и бесстрашной и как дрожала ночами, слыша, как большевики окружали Кисловодск. Их большой, будто бы сказочный дом, в котором они росли в тепле и довольстве, любящая их семья и вольготная жизнь, которой они жили благодаря усилиями их отца, – все это и было для нее Россией, и ей никогда прежде не приходило в голову, что кто-то может посягнуть на такую красивую и мирную жизнь. Восемнадцатилетняя Валентина искренне верила в одно – что бы плохое и уродливое ни случилось, все закончится и вернется на круги своя.

Однако прекрасный рай в Кисловодске сильно изменился. Ее старший брат Пантелеймон, Паня, уже давно воевал на прусской границе. Средний, Николай, в 1915 году окончил Санкт-Петербургскую военно-морскую академию и присоединился к армии в звании лейтенанта. А младший брат Владимир, только что закончивший кисловодскую среднюю школу и поступивший в университет в Москве, был призван на Кавказский фронт. Некоторое время спустя, когда в Кисловодск начали стекаться раненые солдаты и офицеры, этот сказочный уголок Кавказа больше не мог оставаться в стороне от войны.

Всеобщая любимица, Анна Ивановна Черкесова, выхлопотала у города номера в двух лучших отелях города, превратив их в лечебно-реабилитационный центр для раненых. Кисловодск, в те годы знавший только раненых солдат, которые воевали на фронте и уже получили первую помощь, все еще был достаточно далеко от настоящего ужаса.

История дала Валентине понять одно – жизнь уже никогда не вернется в прежнее русло. Когда она вспоминала, как они всей семьей несколько раз наглухо запирали дом и бежали к ее дяде, атаману Богаевскому, в Новочеркасск, в ее сердце всегда теплилась надежда – ведь даже в такой тяжелый час они мечтали снова вернуться в Кисловодск и распахнуть двери дома для гостей.

Как же странно устроен человеческий мозг! Валентина не могла смириться с мыслью о возможной потере лучшего, что у нее было, и не желала думать о будущем – еще более тяжелом и опасном. Потому что, несмотря на нараставший с каждым днем хаос, ее время от времени навещало счастье, крупицы мира и довольства, к которым она привыкла. Кроме этого, у аристократов, до того дня не знавших бед и лишений, даже в такое время не было сил думать о какой-то иной жизни – не той, к которой они привыкли. В разгар войны, когда ужасы революции вплотную подошли к их порогу, члены семьи Валентины верили, что, даже если они разъехались по домам родственников, живших дальше от фронта, и укрылись в некоторых более безопасных местах, достаток, власть и титул помогут им избежать неудобств и вскоре они вернутся к прежней спокойной жизни. Да, каждый из них хотел верить в это.

Годы спустя, одним зимним вечером, сидя в кресле далеко от родного Кисловодска, Валентина вновь перечитала телеграмму: Выезжаю до 5-го числа месяца. Все в порядке.

Когда она прочла первое предложение, то почувствовала, как время застыло в ее руках.

Валентина вновь испытала то же волнение, которое настигло ее 3 октября 1919 года, когда она еще находилась в доме отца в Кисловодске. Несмотря на то что прошло много лет, ее воспоминания о Константине были настолько свежи, будто телеграмма пришла только вчера. Но все это осталось позади. Позади, вместе с той эпохой, той страной, теми границами и той жизнью…

Словно молнии, вошли в ее жизнь любовь и Константин. Валентина снова позабыла о Пере и о Стамбуле и на крыльях воспоминаний унеслась в прошлое, на четыре года назад.

* * *

Помолвка Татьяны Келлер стала настоящей отдушиной в разгар войны – свадьбу назначили на начало августа.

Татьяна была дочерью барона Келлера, первого мужа Надежды Николаевны, родной сестры Екатерины Верженской.

Молодых гостей особенно восхитил Атаманский дворец в Новочеркасске, в котором остановились все приглашенные на торжество. И в то время, когда над Кисловодском прогремела первая канонада, дворец, в который они приехали, готовился к пиршеству.

Екатерина Николаевна прибыла с дочерьми Ниной и Тиной из Кисловодска, ее сын от первого брака Паня – с Восточно-кавказского фронта, а Коля и Вова, другие братья, – с других фронтов, из разных подразделений. Николай также привез свою жену Таню и их трехлетнюю дочь Катю. Семья, долгое время жившая врозь, была невероятна рада воссоединению; однако отсутствие Юлиана Верженского и Шурочки все равно ощущалось с невероятной силой.

Свадьба Татьяны состоялась днем, в церкви, располагавшейся на втором этаже дворца. Затем все перешли в сад и наслаждались шампанским. С неба же на гостей с самолета сбрасывали лепестки роз, словно желая продемонстрировать, что и в ужасе войны с небес может сойти красота. После церемонии друзья жениха пригласили всех в шикарный ресторан в центре Ростова, где до самого утра раздавался перезвон бокалов под аккомпанемент цыганской музыки.

Наблюдая за тем, как кузина танцует в объятиях своего новоиспеченного мужа, Валентина задумалась, мог ли кто-то из присутствовавших на свадьбе молодых неженатых мужчин стать ее супругом. Она не могла и представить себе, что вскоре судьба преподнесет ей сюрприз и подарит встречу, которая навсегда изменит ее жизнь.

Это был чудесный августовский вечер. После свадьбы они вернулись в Кисловодск. Екатерина Николаевна организовала ужин в честь своей близкой подруги Анны Ивановны Черкесовой. Валентина заметила, что ее мать выглядит более радостной и довольной, чем обычно, но не придала этому значения – должно быть, женщина пыталась скрыть траур, в котором находилась после смерти мужа и отъезда Шуры.

Когда Валентина вечером увидела великолепный стол, накрытый в большом зале, то поняла, что гостей будет больше, чем предполагалось. Оказывается, Анна Ивановна явится на ужин вместе со своими внуками, приехавшими навестить ее из Одессы.

Ее старший внук, двадцатидвухлетний барон Константин Клодт фон Юргенсбург, был офицером артиллерийского полка при царской армии. Едва Валентина увидела его, как поняла – она хочет в один прекрасный день стать его женой. И чувство это было взаимным. Молодые люди влюбились с первого взгляда. Во время ужина они тайно наблюдали друг за другом. Время от времени их глаза встречались, а неловкие улыбки на губах безмолвно выражали всю гамму охвативших их чувств.

Когда после ужина гости начали расходиться, Константин бережно поднял ладонь Валентины и поднес ее к губам. В тот момент девушке показалось, что ее сердце вот-вот вырвется из грудной клетки. Оно билось и трепыхалось, как пойманная птица в клетке. В ту ночь Валентина не могла уснуть. Теперь она гораздо лучше понимала чувства Шуры к ее молодому крымскому лейтенанту, с которым та познакомилась в Петербурге. Понимала, отчего так горели ее щеки, когда она встречалась с ним, так блестели ее глаза и такой замкнутой и меланхоличной становилась она, когда разлучалась с ним. Вероятно, если бы с Валентиной сейчас не происходило то же самое, ей никогда бы не удалось понять Шуру.

Вскоре после первого ужина матушка сообщила, что пригласила гостей вновь. Валентина почувствовала, что сам Бог ответил на ее молитвы. Она снова увидит Константина!

В тот вечер Екатерина Николаевна пригласила в качестве шеф-повара господина Давыдова, известного своими шашлыками. Стол на этот раз поставили на террасе, и он ломился от всевозможных угощений – от разных видов мяса до вишневой шарлотки и медовика. Однако Валентина от волнения не смогла съесть ни кусочка. Константин вторил ей. Оба почти не притронулись к еде, а вместо этого бесконечно говорили, словно желая рассказать друг другу всю свою жизнь. Так они узнали, что у них очень много общего и даже музыкальные вкусы совпадают. А еще оба недавно потеряли отцов. Красное вино, которое они иногда потягивали, словно помогало им увидеть не только внешнюю оболочку друг друга, но и погрузиться во внутренний мир. А то, как мило улыбались, глядя на них, и матушка Валентины, и Анна Ивановна, давало Валентине понять, что главы семей одобряют и поддерживают это сближение.

Когда после ужина Валентина села за пианино и положила пальцы на клавиши, собираясь сыграть композицию Чайковского, Константин, игравший на виолончели, предложил составить ей компанию. В тот момент все, кто смотрел на них, осознавали, что так начинается большая любовь.

Вечером, уже прощаясь, они нежно соприкоснулись руками и посмотрели друг другу в глаза, как бы давая понять, что хотят скорее встретиться вновь. И правда, спустя несколько дней Константин прислал к ним с письмом дворецкого своей бабушки. В письме говорилось, что Валентина приглашена на концерт.

Молодую девушку, с самого раннего возраста увлекавшуюся классической музыкой, композиции, исполненные той ночью, почему-то впечатлили куда гораздо более, чем прежде. Всякий раз, кода ноты устремлялись ввысь, ее глаза наполнялись слезами, и она начинала думать о том, как сильно будет скучать по Константину, который рано или поздно покинет Кисловодск. Константин же думал о том, как сообщить о своих намерениях девушке, в которую влюбился вдали от отчего дома. Не отрывая взгляд от сцены, он робко протянул руку к Валентине и нежно коснулся ее ладони. Сердце ее словно остановилось и ухнуло вниз. Едва сдерживая слезы, она сидела прямо, не высвобождая свою ладонь из ладони Константина.

Верженская вернулась домой, не чувствуя ног. Вечер был наполнен романтикой, несмотря на то, что Екатерина Николаевна всегда украдкой приглядывала за своими детьми и никогда не ложилась спать, пока все не вернутся домой. Даже когда Валентина ужинала с Константином за одним столом и наслаждалась его обществом и беседой с ним, ей казалось, будто с верхних этажей дома за ней кто-то следит. Однако магия августовской ночи ничуть не слабела от этого, и Валентина с радостью проводила время с молодым бароном, в которого беззаветно влюбилась.

Когда на обратном пути молодые люди вошли в сад, они сразу же взялись за руки, будто бы заключая безмолвный контракт. Летняя ночь окутывала их тела, как теплый невесомый тюль; Валентина и Константин шли, испытывая сладостное беспокойство и словно вдыхая аромат взаимной любви, который смешивался с запахом сырой земли и нежных цветов. Дойдя до беседки, Константин нежно обхватил ладони девушки, медленно наклонился и коснулся их губами. В тот момент Валентина почувствовала, как земля уходит у нее из-под ног. Да, это был мужчина, которого ей хотелось любить и оберегать всю жизнь, именно тот, с кем она хотела воспитывать детей и мирно встретить старость.

Среди ужаса и хаоса, в которых тонула Россия, было трудно на что-то надеяться и строить планы на будущее, но то была любовь, а она не знает препятствий. И правда, прошло еще несколько семейных встреч и одно свидание, и погожим осенним днем молодой барон встал перед Валентиной на колено и, взяв ее за руки, объяснился в любви и сделал предложение. Девушка давно ждала этого дня, но не могла и представить себе, насколько счастливой ее сделают его слова. Ей казалось, что у нее вот-вот вырастут крылья и она умчится в небо. Она не была уверена, действительно ли сказала «да», ведь пульс, стучавший в ее голове, перекрывал любые звуки. Но после того как Константин радостно обнял ее, она поняла, что все же дала согласие.

После смерти мужа все семейные заботы легли на плечи Екатерины Николаевны. Несмотря на веру в свою страну, неопределенность заставляла ее беспокоиться за будущее своих детей, а поэтому, узнав, что Валентина выходит замуж за наследника одной из самых именитых аристократических семей России, была очень счастлива и не скрывала своей радости. Валентина чувствовала, что после объявления о ее браке одной мыслью из тревожащих ее матушку стало меньше.

Размышляя о Шуре и ее тайной любви, которая никогда бы не закончилась свадьбой, Валентина не могла не думать о том, как повезло ей самой. Она влюбилась во внука подруги матери, их семьи знали и уважали друг друга, и они вступали в брак в полном согласии и с поддержкой обеих сторон. Девушка чувствовала себя очень сильной и защищенной. В ее жизни не было места неприятностям и печалям – она попросту не подпускала их к себе.

Да, Валентине исполнилось всего восемнадцать, она была безумно влюблена и еще не знала, в какую игру с ней сыграет жестокая и своенравная дама, именуемая судьбой. В игру, в которой у Валентины голоса не будет.

Датой свадьбы выбрали 7 января – день рождения Юлиана Верженского. До этого времени Константину нужно было съездить в Одессу и принять участие в семейной сделке по продаже земли. Затем он планировал вернуться в Кисловодск и начать подготовку к торжеству. В тот раз прощание удалось им сложнее, однако их сердца согревала мысль о том, что вскоре они объединят свои судьбы и больше никогда не расстанутся.

Первого октября Константин отбил ей телеграмму: «Выезжаю до 5-го числа месяца. Все в порядке». Именно тогда началось его путешествие в Одессу и, как она надеялась, обратно. Валентина, охваченная новообретенной любовью, верила, что дни пролетят незаметно, а ее жених быстро решит все семейные дела. Однако этого не случилось. Двадцать седьмого ноября пришла другая телеграмма. Константин известил ее, что все еще занят. Больше вестей она от него не получала. Проходили дни, недели… Одни бессонные ночи сменялись другими, а Валентина все ждала и каждое утро просыпалась с надеждой вот-вот получить новую телеграмму. Возможно, он хочет сделать ей сюрприз и объявиться внезапно? Однако недели превратились в месяцы, и Валентина начала терять надежду. От Константина ничего не было слышно… Его родители также ничего не знали о судьбе сына. Было известно лишь то, что Константин покинул Одессу, однако дальше его след терялся…

Дом Верженских погрузился в невиданное доселе отчаяние. С одной стороны, подготовка к свадьбе продолжалась как ни в чем не бывало, а с другой – всех беспокоил пропавший без вести жених. После того, как Екатерина Николаевна пережила горе одной дочери, которая теперь находилась вдали от нее, она пообещала себе не падать духом ради счастья другой. Стремясь поддерживать высокий моральный дух своей семьи, женщина не отступала от плана и продолжала готовиться к церемонии бракосочетания. И это постоянное движение отвлекало Валентину. Потому что, находясь в постоянном обществе портных, вышивальщиц, ткачих, шляпников и модельеров и примеряя многочисленные платья, Валентина спасалась от суеты мыслями о женихе, и они не тревожили ее, а скорее, наоборот, были своеобразным лекарством.

До Рождества оставалось три недели. Кисловодск замело снегом. Вестей от Константина все еще не было, а большевики подходили к городу ближе и ближе: новости о поджогах, грабежах и убийствах перестали быть сплетнями и превратились в истории, рассказанные очевидцами. В новогоднюю ночь звуки перестрелок уже доносились до каждого дома. Екатерина Николаевна больше не могла сохранять хладнокровие – стало очевидно, что грядущий день уже не станет лучше прошедшего. Ей вновь пришлось принять трудное решение, ведь от нее зависела жизнь ее детей.

За несколько часов до Нового года Валентина села в грузовой поезд, направлявшийся в Екатеринодар, где жил ее дядя, атаман Богаевский. С собой у нее было приданое, набитое в ящики, и несколько чемоданов личных вещей. Прощаться с матерью и Ниной было непросто. Но Екатерина Николаевна справедливо считала, что находиться в Кисловодске больше небезопасно, и, несмотря на то, что сердце женщины разрывалось от разлуки с любимой Тиночкой, было разумнее отправить дочь в более безопасное место. Та настаивала на том, чтобы они поехали вместе, но женщина не хотела покидать дом, наполненный воспоминаниями о муже и детях. И, несмотря на то, что другой ее дочери, Нине, уже исполнилось двадцать семь лет, Екатерина Николаевна решила оставить под своим крылом эту нежную, скромную и хрупкую девочку.

Когда Валентина прибыла в Екатеринодар, девушку встретил ее младший брат Владимир, служивший в армии. Они встретились с начальником штаба Богаевского в роскошном дорогом ресторане, и Валентина с любопытством наблюдала за офицерами, собравшимися за большим круглым столом. Она все еще надеялась на возвращение Константина. Однако он не ехал и не ехал. Разочарование комом встало в горле. Когда она выпила немного шампанского, тоска усилилась, и девушка не сумела сдержать слез. Молодые офицеры изо всех сил пытались успокоить ее: они говорили, что дороги перекрыты из-за перестрелок и что Константин рано или поздно вернется, а если бы с ним что-то случилось, они бы узнали об этом. Но слова не могли заглушить ее горе. Казалось, будто судьба ни за что не позволит девушке жить так, как она того хочет. Эта неопределенность особенно пугала ее.

Внезапно застучавший по стеклу проливной дождь вырвал Валентину из объятий прошлого. Когда она сложила телеграмму и положила ее на место, с черно-белой фотографии, стоявшей поодаль, ей улыбнулись знакомые лица. Ах, после стольких горьких и тревожных времен она все еще могла и хотела улыбаться им в ответ.

Когда друг, которого они с братом Владимиром навещали в Новороссийске, получил известие о том, что Константин в тот день выехал в Кисловодск, Валентине показалось, что она вот-вот упадет в обморок от радости. Несмотря на то что ради безопасности матушка отправила ее к дяде, девушка убедила брата выехать обратно в Кисловодск, чтобы встретиться с любимым. Они ехали быстро, чтобы все успеть, и в конце концов нашли скрывавшегося в гостинице у дороги Константина. Когда влюбленные встретились, они обняли друг друга настолько крепко, будто и не надеялись увидеться вновь.

По странному капризу судьбы эта встреча состоялась 7 января – в день, когда должна была состояться их свадьба. В тот день Валентина узнала, что Константин не мог ей написать из-за забастовки и полного отключения связи в Одессе и вокруг нее.

Молодые люди быстро приняли решение вернуться к Богаевскому и поэтому сели на поезд.

Неделя, которую они провели в поезде, в предоставленном им вагоне, была наполнена счастьем, смешанным с ужасом перед преследующими их большевиками. Однако вооруженные офицеры тщательно охраняли влюбленных и делали все возможное для того, чтобы им было комфортно.

Атаман Богаевский вызвал генерала Маниковского и попросил подготовить специальный документ, для того чтобы Константина не судили за дезертирство. В нем говорилось, что капитан Клодт фон Юргенсбург прибыл на Кавказ за лошадьми. Документ вполне годился для императорской армии, однако от буйств большевиков средства, увы, не было. Между тем поступали новости о том, что белогвардейские войска вытеснили большевиков из Кисловодска. Вверив свои судьбы Господу, молодые люди вновь решили вернуться туда и через двенадцать дней уже стояли у ворот Верженских. Екатерина Николаевна, полагавшая, что отправила Тиночку, как и Шуру, в неизвестность, обезумела от радости, увидев на пороге своего дома не только дочь и зятя, но также и своего сына.

В тот момент жизнь в городе, пережившем большевистскую осаду, казалась относительно нормальной. Столкновения белых с красными на этой территории происходили не впервые. Однако угроза никуда не делась, и все жили, наслаждаясь временной свободой и страшась будущего.

Валентина чувствовала себя так, будто родилась заново, ведь она вернулась к прежней жизни и к любимому мужчине. Подготовка к свадьбе, брошенная из-за поспешного отъезда, возобновилась, а Екатерина Николаевна вновь бросила все свои силы на то, чтобы и церемония бракосочетания, и гуляния прошли наилучшим образом. Будь даже жив ее муж, она бы все равно проследила за всем сама. Теперь же ей требовалось сделать все, чтобы ни Валентина, ни гости не ощущали отсутствие мужчины, главы дома.

Двадцать второго января состоялась великолепная свадебная церемония, за которой последовал сказочный праздник.

Валентину пьянили не столько комплименты, восхищенные взгляды и шикарное платье, сколько присутствие рядом любимого мужа. Константин был облачен в артиллерийскую форму – темно-синий мундир, черные галифе и лакированные сапоги, на груди у него блестели ордена, а на плечах красовались погоны. Она не отрывала от него очарованных глаз и видела ответную любовь в глазах жизнерадостного и бесстрашного мужа. Константин безмерно обожал свою стойкую и упорную жену и ничуть не стеснялся этого.

Благодаря документу, который атаман Богаевский раздобыл для молодого барона Константина, молодожены целый месяц могли регулярно встречаться и наслаждаться семейной жизнью. Но эти дни миновали, как прекрасный сон. По городу прошли новые слухи: большевики снова приближаются к Кисловодску, и вскоре все узнали, что Красная армия в часе езды от города. На этот раз Валентина и ее близкие знали: нужно бежать вместе. Белогвардейцы вряд ли смогут одержать еще одну победу. Большевики рано или поздно возьмут город, и исход для жителей очевиден – дома и усадьбы разграбят, а тех, кто окажет сопротивление – офицеров, слуг, аристократов, – убьют. Валентина в слезах пыталась убедить матушку бежать с ними, но Екатерина Николаевна отказывалась покидать свой дом, ведь именно в нем она прожила самые счастливые свои годы. Правда, на этот раз она разрешила Нине уехать, но ответ сестры был очевиден – она не могла оставить мать совсем одну.

Разлука на этот раз обещала быть еще более горькой и долгой. Едва теплящаяся надежда подсказывала им, что даже если семья когда-нибудь встретится вновь, то это случится нескоро.

Тепло попрощавшись с Верженскими, Константин и Валентина направились к железнодорожному вокзалу. Вокзал кишел людьми, все кричали и толкались, пытаясь сбежать к лучшей жизни. Как только прибыл первый поезд до Новороссийска, молодая пара еле пробилась к вагону и заняла места. Когда многодневный путь подошел к концу, поезд Богаевского все еще находился в Новороссийске, а сам атаман уже перебрался в Крым и переправил всю свою семью в Стамбул. Он должен был вернуться в любую минуту. Похоже, Белая армия терпела крах на юге – отступать было некуда. Большевики не просто уничтожали все на своем пути, они свергали местную власть и устанавливали свою, ликвидируя всех, кто имел связи с императорской Россией. Так в ее стране заканчивалась целая эпоха…

Валентина внезапно осознала, что устала от воспоминаний, хранившихся в шкатулке. Она настолько погрузилась в прошлое, что не услышала тихих шагов босых ног в коридоре.

Это Александр Александрович Таскин, уже давно заметивший ее отсутствие, отправился на поиски супруги.

Она посмотрела на старую фотографию: там, перед огромной церковью, в которой поженились Валентина и Константин, выстроились офицеры. Она осторожно касалась указательным пальцем каждого лица, напрягая память, чтобы вспомнить имена. Многих из них, друзей ее младшего брата Вовы и Константина, она тогда увидела в первый раз. В первый и последний… Она хранила о Константине только самые теплые воспоминания. Он уезжал от нее в открытом грузовом вагоне, сидя на груде вещей, словно верхом на лошади, улыбаясь и маша рукой своей жене. Поезд, набитый военными, направлялся в Каховку, которая в те годы была последней линией огня в противостоянии с большевиками…

Валентина вновь вспомнила их прощание, когда они с мужем долго махали друг другу, пока поезд не исчез за горизонтом. Хотела бы она, чтобы память застыла на этом месте и не двигалась дальше. Хотелось бы, чтобы то прощание так и осталось незавершенным, неопределенным. Чтобы дядя Богаевский в их последней беседе говорил более определенно… Возможно, он передал ей все, что знал…

Но Валентина не хотела мириться с реальностью. Потому что несколько друзей Константина, переживших засаду, уверяли, что его только ранили и забрали в плен. Возможно, он сбежал и теперь где-то скрывается. Возможно, он еще вернется к ней… А если и вернется, то как она объяснит ему свой второй брак? Если они снова встретятся, найдет ли она в себе силы бросить Александра и вернуться к своему Косте? От этой мысли ее сердце забилось как сумасшедшее. Тот юноша, которого она полюбила, всегда был единственным мужчиной в ее жизни. Их разлучил поезд, уходивший на фронт… Ах, Костя! Если бы он вернулся, захотел бы вновь увидеть свою жену?..

Валентина захлопнула крышку шкатулки и смахнула со щек слезы. Ей показалось, будто бы часть ее души навеки осталась там.

Александр, сонно повернувшись, приобнял ее и поцеловал плечо супруги.

Глава пятая. Екатерина Николаевна

Тем же вечером, Петроград

Зима пушистым одеялом укутала легендарный город, двести лет носивший гордое звание столицы государства. Петербург, облаченный в белое, встречал новый день. Грузное, темное небо, снег и серые облака – теперь солнца здесь не будет до весны. Холодная дымка поднималась с поверхности Невы, которая причудливыми линиями пересекала весь город, и дымка та сливалась с мрачным небом, почти касавшимся земли, и окружала собой мосты, улицы, здания, людей, пропитывая округу тоской и будто бы поглощая любой цвет.

С августа 1914 года, когда Санкт-Петербург был переименован в Петроград, город, казалось бы, проливал слезы по самому себе. Впрочем, это касалось многих городов державы… Не только зима была причиной печального образа Петрограда. Боль и потери, которые в Первую мировую войну перенес не только фронт, но и тыл, а также кровопролитная революция и смена режима – все это истерзало город и наполнило сердца его жителей страхом.

* * *

Большевики, верша революцию, не гнушались кровопролития. Царь Николай II и его семья, первые лица огромной империи, были одними из тех жертв, чья гибель лучше всего демонстрировала жесткую цель нового режима. Всего через несколько недель после их расстрела в одной из газет, которую выпускали красные, появилось следующее объявление:

Мы безжалостно уничтожим всех, кто окажет нам сопротивление. Пусть буржуазия утонет в собственной крови – такова наша месть за выстрелы в Ленина и Урицкого.

Выступая на заседании партии в сентябре 1918 года, Григорий Зиновьев четко обозначил позицию новой власти:

Мы должны увлечь за собой девяносто миллионов из ста, населяющих Советскую Россию. С остальными нельзя говорить – их надо уничтожать.

Однако после того как большевики окончательно прибрали власть к рукам, убийства и преследования не прекратились, скорее наоборот – участились.

Лишив буржуазию и аристократов их богатств и титулов, Ленин представил коммунизм как систему равенства, свободы и счастья для народа, таким образом став символом для рабочего класса. Несмотря на это, все теперь жили в страхе и боялись друг друга. Не обязательно было быть врагом, чтобы попасть под горячую руку. Даже самые близкие друзья и родственники нередко писали доносы на членов своей семьи, лишь бы выслужиться перед системой.

Наряду с этим Ленин также продемонстрировал первый крупный пример жестокости самого коммунизма.

Помимо той части населения, что вынужденно подчинялась новому режиму, разочарование вскоре настигло и тех, кто считал эту систему эталоном всеобщего равенства и свободы. В местах, освобожденных от аристократов и буржуазии, расположились руководители Коммунистической партии и представители ВЧК – беспощадные, бесчувственные и амбициозные люди с неограниченными возможностями.

Многие просветители и интеллектуалы сравнивали новый режим с прежним, утверждая, что между коммунистами и царской властью нет никакой разницы.

Даже те, кто полагал, что царская эпоха была не чем иным, как тиранией и жестоким угнетением народа, и выступал на стороне коммунизма, спустя несколько лет начинали сомневаться в правильности своего решения. Радикалы, прежде утверждавшие, что кровопролитие необходимо для революции и неизбежно в ее процессе, разочаровывались в безжалостном деспотизме большевиков, которые никак не могли остановиться и жаждали все большей власти. Все те, кто прозрел, осознавали одно – царская Россия, впрочем, как и сама революция, сильно отличались от того образа, который создали большевики.

В царской России монархический строй означал то, что за царем всегда было последнее слово. Лишь небольшая группа людей имела влияние на политическую жизнь страны, а основу страны составляли крестьяне и рабочий класс. И стоило помнить о том, что во времена правления Николая II уже существовали профсоюзы, были провозглашены свобода прессы, мысли, собрания, и люди имели право на частную собственность.

Даже в самый критический для России момент, когда она воевала с немцами на одном фронте и с революционерами – на другом, газеты, публиковавшие карикатуры на царицу Александру и Распутина, не были закрыты.

Более того, власть с терпением относилась даже к таким заклятым врагам, как Ленин.

Российская экономика стабильно развивалась вплоть до начала Первой мировой войны, а с 1890 по 1913 год финансовая стабилизация и рост промышленности империи достигли невиданных высот и скоростей. Значительно выросла протяженность железнодорожных путей. В период между 1900-м и 1913 годами производство железа увеличилось на пятьдесят восемь процентов, а угля – вдвое. Русское зерно экспортировали в Европу.

Новый режим принудительно забирал у крестьян все выращенные ими продукты, что вкупе с неурожаем и последствиями Гражданской войны привело к разрушительному голоду. Сначала люди ели то, что находили вокруг, подъедали овощи, фрукты и оставшийся скот, а когда от них ничего не осталось, перешли на листья и траву. От отчаяния они кипятили кору деревьев и пили получившийся отвар. Спустя какое-то время исхудавшие и обессиленные люди начали есть кошек и собак. А потом – все, что могли поймать. Голод не оставлял места выбору, и в пищу шли крысы, тараканы, жуки. Люди страдали и до последнего держались за жизнь. Погибли миллионы. Трупы больше не были телами, которые требовалось оплакать и похоронить, они, как и все остальное, стали пищей. Поначалу голодавшие съедали тех, кто уже умер, но нередко вокруг свежих трупов начинались драки, и так наступила самая страшная стадия каннибализма – люди начали убивать друг друга только для того, чтобы поесть самим и прокормить семью. Голод вынудил сотни тысяч людей позабыть о человечности и пробудил в них животные инстинкты.

Большевики пришли к власти, чтобы ликвидировать буржуазию и вернуть рабочему классу свободу, право голоса и выбора. Но они также жестоко преследовали поверивших им людей, позабыв о патриотизме и сосредоточившись исключительно на силе и тотальном контроле.

С конца 1917 года, по решению Ленина, началась политика ликвидации частной собственности, и, как следствие, земли крестьян были национализированы, а урожай – изъят. Красноармейцы и представители ВЧК обходили деревни и под дулом пистолета заставляли крестьян, живших в очень тяжелых условиях, сдавать в общее пользование нажитое имущество и продукты питания. У каждого домохозяйства имелась своя квота, которую требовалось поставлять большевикам, и большинство по итогу продразверстки оставалось ни с чем. Некоторые пытались прятать пшеницу, чтобы не остаться без средств к существованию, однако такой поступок был сопряжен с огромным риском, ведь большевики не щадили «предателей» и жестоко их наказывали.

Инспектор, отправившийся в Сибирь для проверки, 14 февраля 1922 года описывал практику продразверстки в Омской области следующим образом:

Злоупотребления реквизиционных отрядов достигли невообразимого уровня. Практикуется систематически содержание арестованных крестьян в неотапливаемых амбарах, применяются порки, угрозы расстрелом. Не сдавших полностью налог гонят связанными и босиком по главной улице деревни и затем запирают в холодный амбар. Избивают женщин вплоть до потери ими сознания, опускают их нагишом в выдолбленные в снегу ямы.

Когда Ленин узнал о том, что крестьяне не могут поставлять продукты питания в должном объеме, он был очень недоволен. В конце концов жителей некоторых регионов, которые испытывали особенные трудности, настигла еще более суровая продразверстка, в рамках которой изымались даже посевные семена. Это означало одно – неминуемую гибель. Так и случилось. Голод в Поволжье 1921–1922 годов унес жизни более шести миллионов человек.

Когда о голоде узнала мировая общественность, западные страны тотчас выслали гуманитарную помощь и помогли немного сгладить масштабы катастрофы. Однако они узнали об этом слишком поздно, так как большевики запретили распространять информацию о голоде, пытаясь таким образом скрыть несостоятельность своей аграрной политики.

Миллионы несчастных людей бежали к ближайшему вокзалу в надежде добраться туда, где могли бы найти еду. Но беженцы не могли покинуть регионы – железнодорожные пути были заблокированы, ведь Москва до июля 1921 года отрицала существование катастрофы. Измученные голодом люди толпились на вокзалах в ожидании поездов, но поезда не приходили, и их настигала мучительная смерть.

Те, кто бывал в то время в районах бедствия, видели лишь обессиленных людей, лежавших дома и на дорогах, не в состоянии пошевелиться.

Ленина, казалось бы, не тревожили лишения, которые народ испытывал как следствие принятых им решений. Оглядываясь назад, становится очевидно, что его суровый непреклонный характер с годами не менялся, менялась лишь степень его власти, год за годом становившаяся все сильнее и обширнее.

До 1893 года молодой Владимир Ильич Ульянов-Ленин проживал в Самаре, центре одной из наиболее пострадавших от голода провинций. Как впоследствии вспоминал один из его знакомых, Ленин не стеснялся признавать, что, по его мнению, в голоде есть немало положительных сторон. Будущий вождь верил в то, что пролетариат может искоренить буржуазный строй. И если отсталая крестьянская экономика рухнет, то голод приблизит их к цели, к социализму, ведь он уничтожит не только прежние устои, но и веру в Бога…

Спустя тридцать лет повзрослевший Ленин поставит рядом с голодом еще одного врага – религию и православную церковь. Он считал, что голод нарушит преданность масс религии, сделает их невосприимчивыми, что поможет искоренить религиозные учреждения.

Кроме того, Ленин почитал Дарвина так же, как почитал Маркса и Энгельса. По его мнению, голод был необходим человеку для того, чтобы тот мог эволюционировать и развиваться, а чтобы утолить его, нужно пережить дикую, животную борьбу.

Ленин также крайне интересовался экспериментами академика Павлова и его лабораторными исследованиями. Вполне вероятно, что он рассматривал возможность научить людей условно-рефлекторным методам, что впоследствии поможет в распространении идеологии. Страдания, голод, смерть, пытки – все это казалось ему обычными переживаниями, которые животная натура человека должна пережить, чтобы завершить свое развитие.

Кто знает, к чему бы привело правление Ленина, затянись оно еще на несколько лет. Однако с 1922 года он начал постепенно сворачивать свою деятельность и уже с 1923 года почти не сходил с инвалидного кресла и страдал от сильных головных болей. В марте 1923 года его здоровье ухудшилось еще сильнее, и он потерял способность четко говорить. Свидетели сообщают, что в последние месяцы жизни Ленин выглядел ужасно и казался наполовину сумасшедшим.

Когда 21 января 1924 года Ленин наконец скончался от кровоизлияния в мозг, большевики приняли решение мумифицировать его тело. Тело впоследствии поместили в мемориальную могилу, по сей день находящуюся на Красной площади в Москве. Многие из тех, кто выстраивался в очередь в Мавзолей, пришли туда из любопытства – они хотели посмотреть на то, что осталось от человека, обрушившего на их головы голод, смерть и революцию. Они могли верить в режим, а могли и порицать его, но, когда они заходили в помещение, на лице каждого из них был нескрываемый страх.

* * *

Екатерина Николаевна уже взяла в руки сумку и пальто и только собиралась выйти из комнаты, как услышала слабый звук, доносившийся из постели.

– Ма-а-а-а-а-ма, п-а-а-а-а-па! – бредила, рыдая во сне, маленькая девочка.

Женщина тут же бросила вещи на пол и побежала к внучке.

– Тихо, Катюша, тихо! – Она села рядом и погладила девочку по голове. – Бабушка рядом, я здесь.

Катя открыла глаза, но не успокоилась. Ей все еще было грустно и страшно. Екатерина Николаевна наклонилась к ней и приобняла внучку, заботливо поглаживая ее по спине.

– Скоро, моя дорогая, скоро мы увидимся с мамой и папой… Скоро мы снова станем большой счастливой семьей… – прошептала она ей на ухо.

Екатерина Николаевна украдкой обвела взглядом стены, потолок, двери. Казалось, будто она искала кого-то, кто наблюдал за ними, подслушивал. Катя успокоилась и снова погрузилась в глубокий сон. Екатерина Николаевна знала, что ее внучка еще не раз увидит кошмары и проснется в слезах посреди ночи, – она не могла исцелить тоску девочки по матери и отцу, так же как не могла исцелить собственную тоску по детям. С грустью она погладила Катю по волосам и подоткнула ее одеяло. Она хотела встать и выйти из комнаты, но что-то словно удерживало ее. Женщина продолжала смотреть на внучку – на невинном лице восьмилетней девочки отчетливо проступали следы боли, ведомой разве что взрослому человеку. Екатерина Николаевна подумала о своих детях в том же возрасте… Они теперь далеко от нее, все до единого… Паня, Коля, Вова, Тина, Шура… Только Нина осталась рядом. А ведь они все родились в безопасном мире и любящей семье, и у каждого из них было счастливое детство. Раньше всего этой идиллии лишилась младшая, Шурочка. Когда ужас и жестокость достигли порога их дома, все дети от первого брака уже повзрослели, а когда им пришлось покинуть родные места, Пане исполнилось тридцать четыре, Коле – двадцать девять, а Вове – двадцать пять. Шура сбежала от коммунистической угрозы в семнадцать, Тина – ближе к двадцати. Но для матери, сколько бы лет им ни было, они все еще оставались детьми. Даже когда сыновья и дочери выросли, для нее они оставались маленькими, держались за руки, сидели у нее на коленях и пели песни. Да, возможно, любая мать относится к своим детям точно так же, однако для Екатерины Николаевны дети, независимо от возраста и внешнего вида, всегда застыли там, в далеком счастливом времени, когда никто из них не знал ни горести, ни бед. Если мечты о скорой встрече так и останутся мечтами, то каждый из них останется в ее памяти в том облике, в каком они расстались. А если однажды у нее появится шанс встретиться с ними, то она не знала, к кому из детей отправилась бы сначала. Екатерина Николаевна понимала, что из коммунистической России, отгородившейся от остального мира, уже невозможно выбраться, но она цеплялась за мечты, чтобы жить, чтобы терпеть все невзгоды и поддерживать Нину и Катю. Увы, но даже мечтами она не могла насладиться в полной мере. Сумей она выехать за границу, к кому из детей поехала бы в первую очередь? Паня жил в Германии, с семьей жены. Когда его брату Николаю и его супруге пришлось бежать из Кисловодска в очень непростых, опасных условиях, то их единственного ребенка, которому тогда было еще три года, Катю, оставили бабушке. Трехлетняя девочка осталась с бабушкой, вдовой пятидесяти лет, так как родители полагали, что вдали от большевистских погромов она будет в безопасности. Конечно, расставание далось им нелегко. Разве оно может быть легким? Прощаясь с детьми, Екатерина Николаевна оставляла с каждым из них частичку своего сердца и своей души – будто чувствовала, что никогда больше не увидится с ними. И пока она вновь не обнимет сыновей и дочерей, душа и сердце не обретут покоя. Она даже думать не хотела о том, что за последние годы новый новая жизнь забрала у нее и тех близких, что остались с ней. Что бы они ни пережили, это их правда, их реальность, и у них нет сил что-либо изменить. Женщина понимала: у них нет выбора, и нужно сдаться, подчиниться, продолжить жить так, как велит система. Если бы она была одна, то, возможно, попыталась бы найти своих детей. Скорее всего, ее убьют по дороге или сошлют в ссылку, но тогда она хотя бы умрет с осознанием того, что попыталась найти тех, кого когда-то потеряла.

Провожая Тиночку на поезд до Екатеринодара, она сказала дочери, что, несмотря на все мольбы, не хочет покидать родной дом, в котором прожила с мужем столько счастливых лет, родила и воспитала ее и Шурочку, и надеется встретить смерть именно там. Но теперь… много лет прошло, и по мере того как усиливалась ее тоска по детям, Екатерина Николаевна понимала – ее безмерно терзают и мучают воспоминания. Она помнила их лица, их смех, их объятия и осознавала – вот он, истинный смысл ее жизни. Да, быть со своими детьми куда важнее, нежели защищать дом, в котором они росли. Тот дом она защитить не смогла. Ни дом, ни то, что в нем находилось. Теперь она была очень далеко от дома, который хранил в себе столько воспоминаний и который в пух и прах разорили большевики. Ее изгнали из ее дома, из ее воспоминаний. Все, что она успела взять с собой, – несколько фотографий и пару памятных вещиц, спрятанных в маленькой сумочке. С ней только старшая дочь Нина да внучка Катя. Больше из прошлого у нее не осталось ничего. Слава богу, когда уезжали Тина и Шура, они увезли с собой несколько семейных альбомов и пару безделушек. Теперь самой большой ценностью для нее были дочь и внучка – единственное, что осталось у нее после долгих изматывающих лет вдали от дома. И только ради них она была готова бороться за жизнь.

Хотя Нине уже исполнилось тридцать два, она плохо справлялась с жизненными трудностями. Старшая дочь Екатерины Николаевны была хорошенькой, как ангелочек, очень спокойной, чувствительной и наивной. Тонкая душевная натура не позволяла ей устроиться на черную работу, однако она помогала матери по дому и присматривала за маленькой Катюшей.

Катя росла единственным ребенком в аристократической семье, и ее воспитывали в ненависти к коммунизму, называя его врагом царской России. Екатерина Николаевна переживала за внучку гораздо сильнее, чем за дочь. Вообще, ее поражало то, что система оставила их в покое. Маленьких детей «врагов режима», буржуазии и аристократов, часто отдавали в приюты, ведь их родителей либо убивали, либо арестовывали. Возможно, будь дома кто-то из мужчин, когда к ним явились большевики, Катю постигла бы та же участь. Однако вдовство Екатерины Николаевны, жившей с дочерью и внучкой, являлось самым большим ее преимуществом. Именно благодаря этому они все еще оставались в живых. Однако благородная фамилия и пребывание почти всех детей за границей делали ее мишенью для пристального наблюдения властей. Женщина не знала, что случилось с ее детьми. Разумеется, у нее на примете были люди, которым можно было написать и спросить, но она понимала, насколько это опасно. Каждый шаг, который она могла предпринять для того, чтобы найти детей, и любая попытка выйти с ними на связь ставили под угрозу их всех. Не проходило и дня, чтобы кого-нибудь из знакомых или даже случайных прохожих не забирали из дома, с работы, с улицы. Большинство из них исчезало бесследно. Коммунизм неустанно наказывал женщин, мужчин, молодых и стариков за любое неосторожно брошенное слово. Екатерина Николаевна, как и все остальные, жила в постоянном страхе. Именно поэтому она не пыталась исправить то, чему учили Катю в школе, не пыталась рассказать ей правду, а лишь молчала, едва сдерживая слезы. Но сейчас они хотя бы жили в Петербурге (им до сих пор сложно давалось новое имя города – Петроград), в полутора комнатах большой квартиры. Половина их жизни проходила в очередях: они больше не могли питаться и одеваться так, как привыкли. Пытки, изгнание, тюрьма и смерть пугали их, и в этом страхе они считали каждый день подарком от коммунизма. Екатерина Николаевна ненавидела это чувство, но ей приходилось жить с ним.

Убедившись в том, что внучка заснула крепким сном, она медленно встала с кровати, взяла свои вещи и вышла к Нине.

– Пригляди за Катей, мне пора. – Она поцеловала дочь в щеку. – Кажется, у нее будет тяжелый день. Она снова видела во сне родителей.

Нина ласково взяла мать за руку и улыбнулась ей.

– Не волнуйся, мамочка, я уже иду к ней.

– До свидания, дорогая. Я опаздываю. Не будем утруждать Дарью Ивановну.

– Дарья Ивановна… – съязвила Нина. – В стране больше нет императора, а она все еще считает себя принцессой.

Мать наскоро поцеловала руку Нины и жестом повелела ей замолчать. Впрочем, слова дочери и вправду показались ей смешными.

Когда Нина вошла в комнату, где спала ее племянница, Екатерина Николаевна направилась к выходу. Проходя мимо одной из комнат, она, едва сдерживая отвращение, поздоровалась с толстой угрюмой женщиной, стоявшей у двери. Она старалась избегать встреч не только с ней. В красивых домах Санкт-Петербурга теперь обитали такие же наглые и грубые люди, как эта женщина. Хозяйка дома, Дарья Ивановна, после долгих убеждений и немалых вложений смогла оставить себе спальню и кабинет как личное жилое помещение, а остальные комнаты, как и все остальные домовладельцы, была вынуждена отдать в пользование новоявленным «товарищам».

Дарья Ивановна, происходившая из очень богатой аристократической семьи, на самом деле была старой подругой Екатерины Николаевны. Когда после революции она поняла, что ей придется разделить свой дом неизвестно с кем, то подумала, не удовлетворит ли коммунистов кандидатура вдовы Верженской, чью усадьбу и земли те конфисковали. По крайней мере, возможность жить под одной крышей с такой же аристократкой, как она, прельщала ее больше, нежели перспектива наблюдать за тем, как стадо грубых рабочих разрушает ее дом. Но план не совсем удался. Так как новая система посчитала целесообразным разместить целую семью в полутора комнатах, остальные помещения были распределены по усмотрению большевиков, и Дарье Ивановне пришлось смириться с новыми обитателями. Поначалу ей казалось, что рабочих вселили лишь на время, но она ошибалась. Постояльцы несли ответственность за нанесенный ее имуществу ущерб, однако она закрывала глаза на то, как жильцы портили вещи, которые она коллекционировала годами, лишь бы те не донесли о ее жалобах партии. Дарья Ивановна знала, как ее, «грязное отродье аристократии», презирают рабочие, и находила утешение в компании единственного человека, разделявшего ее чувства. Эти человеком была ее давняя подруга.

Всегда заботливая и терпеливая, Екатерина Николаевна испытывала огромное неудобство оттого, что ей приходится ютиться в доме своей подруги, которая столько раз гостила у нее в Кисловодске и ела за ее столом. Стесненное положение ее семьи расстраивало женщину, задевало ее гордость. Но доброе сердце не позволяло ей сердиться на хозяйку квартиры.

Когда она вышла из квартиры и начала спускаться по лестнице, то уже не думала об избалованной и капризной Дарье Ивановне. Теперь ее беспокоило, успеет ли она отстоять очередь за керосином и сколько ей придется мерзнуть под снегом? А потом, когда Екатерина Николаевна доберется до пункта назначения, у нее будет достаточно времени для того, чтобы подумать о своих печалях и о своих детях, по которым она так тосковала. Несмотря на болевшие от ревматизма ноги, она гордо подняла голову и ускорила шаг.

Глава шестая. Курт Сеит

В те же дни, Стамбул

Сеит вновь метался меж двух огней. Он приехал в Турцию семь лет назад, но все еще оставался гражданином России. Если он выбирал Стамбул, то должен был получить турецкое гражданство, но тогда закроется их путь в Америку через общество помощи русским эмигрантам «Легинатс». Ограничив траты, он скопил сто двадцать лир, необходимые для вступительного взноса. Собирая деньги, необходимые для выполнения этого плана, он очень старался, чтобы его семья – дочь и жена Мурка – ни в чем не нуждались и продолжали жить в привычном комфорте.

Именно благодаря «Легинатсу» Сеит вновь обрел душевное равновесие после того, как разозлился на своего партнера Йорго и ушел из их ресторана в Джаддебостане. Именно тогда он арендовал место на улице Арабаджи и открыл там новое заведение. Старые клиенты с удовольствием перешли туда, и этот бизнес приносил хорошие деньги.

Сегодня утром, когда Сеит внес деньги в фонд общества «Легинатс» и внес свою семью в список переселенцев, у него вдруг возникло ощущение, будто он восстановил утраченную свободу. Годами он переживал то взлеты, то падения, и необходимость начинать все заново давила на него, ограничивая свободу. Но теперь у них, по крайней мере, появилось место в очереди надежды. Никто не знал, когда подойдет их очередь эмигрировать, – иногда процесс длится месяцами. Сеит планировал продолжить управлять рестораном, пока новая страна не будет готова принять их. Впрочем, недавно он нашел человека, которому передаст дела перед отъездом, а на вырученные от продажи деньги они какое-то время будут жить в Америке. Интересно, какую работу он сможет там найти? Возможно, ему снова придется заниматься стиркой. Товарищи-белогвардейцы, уехавшие раньше, писали ему, что устроились таксистами и служащими в гостиницах, а те, кому повезло больше, попали техническими работниками в оперу или театр. Кто-то работал в частных клубах, преподавая фехтование или теннис. Никто из них не зарабатывал на хлеб, работая по профессии, – как и по приезде в Стамбул. Но это было неважно. Здесь, в Турции, Сеит преуспел, остался на плаву и наладил комфортную жизнь. Комфорт для него заключался не только в материальном достатке, но и в духовном, ведь в Стамбуле он близок к своей культуре. Если он добился успеха здесь, то добьется его и в Америке: может быть, даже преуспеет еще лучше. Возможно, он снова откроет небольшой ресторан и начнет угощать американцев русской и крымско-татарской кухней. Если все пойдет хорошо, то ресторан дорастет до ночного клуба.

Теперь главным стало подготовить Мурку к большим переменам.

В отличие от Шуры Мурка придерживалась привычного уклада жизни даже в самых тяжелых обстоятельствах. Любые тяготы она переносила кротко, с терпением, присущим далеко не каждой женщине. Окруженная знакомыми вещами, местами и людьми, она чувствовала себя в безопасности, а перемены ее пугали и заставляли нервничать. Сеит хорошо знал свою жену и понимал, что его заявление в «Легинатс» – игра в рулетку, однако он не простил бы себе, если бы не попытался. Может, он зря волнуется. Может, Мурка встретит его известие с радостным волнением.

Сеит знал, что больше всего Мурка завидует храброму умению Шуры стать частью жизни своего мужчины и отправиться с ним в дорогу.

Уверенность Шуры в себе и упорство Сеита внушали Мурке, что она никогда не сможет заменить собой эту отважную женщину. Возможно, эмиграция в Америку даст ей возможность проявить собственную храбрость, к чему она всегда стремилась, но пока тщетно. Шура оставила свою Родину, свою семью и свое прошлое для того, чтобы быть с Сеитом, она сумела скрыться от пуль большевиков и, осев в оккупированной Турции, не зная ни языка, ни культуры, отказаться от жизни аристократки, хватаясь за любую работу. И она никогда не жаловалась на свою долю. Кто знает, быть может, Мурка, помня обо всем этом, все же рискнет отправиться в Америку.

Эти мысли обнадежили Сеита. На мгновение он представил себе, как крепко обнимет его жена, когда узнает радостную весть. Его сердце взволнованно забилось, и он поспешил домой. Он должен как можно скорее передать весть жене.

* * *

Мюрвет давно не видела мужа дома так рано. Обычно Сеит приходил среди ночи, под утро, или спал в ресторане и возвращался на следующий день. Распахнув дверь, молодая женщина с облегчением увидела счастливое лицо Сеита – значит, за ранним возвращением скрываются хорошие новости.

Сеит, войдя в помещение, как обычно, поцеловал жену и обнял маленькую Леманушку. Несмотря на то что девочка еще не научилась говорить, отец играл и разговаривал с ней. Пока Мурка укладывала дочь спать, Сеит принял ванну. Когда он переоделся в уютную домашнюю одежду, его жена уже уложила Леман и накрыла на стол. Сеит смотрел на ожидавшую его рюмочку ракы́ и дожидался ужина, чтобы сделать сюрприз. Было заметно, что он сгорает от нетерпения. Мюрвет с улыбкой посмотрела на своего мужа.

– Твое здоровье, Мурка! – сказал Сеит под радостный перезвон рюмок.

– Приятного аппетита, Сеит! – отозвалась жена.

Сеит отпил ракы и отставил рюмку. Мужчина протянул руку через стол и нежно накрыл своей ладонью ладонь жены.

– Моя дорогая Мурка, угадай, что за новости я принес, – сказал он, с любопытством заглядывая ей в глаза и лукаво улыбаясь.

– Откуда мне знать, Сеит? Надеюсь, что хорошие. – Мюрвет покачала головой.

– Ты во всем ищешь либо хорошее, либо плохое, так ведь, моя овечка? Ну же, попробуй угадать! Что за сюрприз я подготовил?

Мурка понятия не имела, что так взволновало ее мужа, – его внутренний мир до сих пор оставался для нее загадкой.

– Я не знаю. Скажи сам.

– Ну, тогда внимание – только не падай в обморок! Я внес нас в списки «Легинатса».

Мюрвет вопросительно посмотрела на него.

– Я ведь уже говорил об этом, – продолжил Сеит. – Они помогают переехать в Америку. Это законно. Все, что от нас требуется, – помолиться о том, чтобы ответ пришел как можно скорее.

Мурка почувствовала, как земля уходит у нее из-под ног. Ей казалось, будто кровь мгновенно отхлынула от лица и ушла куда-то в пятки. Ладони стали холодными как лед, а на глаза навернулись слезы.

– В Америку? – пробормотала она. – Нам?

Когда Сеит приближался к дому, он понимал, что внушил себе ложные надежды, – его первые опасения были вполне реальны. Однако он не хотел сдаваться так просто. Он подумал, что жена, должно быть, решила, что им придется расстаться, и расстроилась из-за этого.

– Конечно, – попытался он ее успокоить. – Мы поедем все вместе. Ты, я, Леманушка. Я внес деньги за нас троих. Никто нас не разлучит. Никто. Мы одна семья.

Мюрвет залилась слезами. Сеит поднялся с места и обнял жену за плечи.

– Что случилось, Мурка? Почему ты плачешь? Я не понимаю. Это от волнения или ты испугалась, что я тебя брошу?

– Я не хочу уезжать в Америку, – сквозь слезы ответила она. – Никогда не хотела. Неужели ты не устал от переездов, Сеит? Мы оба дети эмигрантов. Пусть хотя бы у нашей дочери будет Родина, будет место, которому она сможет принадлежать.

Сеит понял, что ситуация оказалась тяжелее, чем он предполагал, и подтянул стул к жене. Он обхватил ее лицо ладонями и заставил посмотреть на себя.

– Мурка, послушай меня. Пожалуйста, перестань плакать! Успокойся и выслушай меня. Послушай, здесь я не могу выстроить свою жизнь так, как мне хочется. Все слишком отличается от места, в котором я вырос. Я все еще чувствую себя чужаком. Знала бы ты, как долго я мечтал об этом, мечтал уехать в Америку или…

Сеит хотел было сказать «во Францию», но вовремя умолк – жена могла догадаться о связи этой страны с Шурой.

– Я верю, что в Америке нас ждет лучшая жизнь, – продолжил он. – В этой стране созданы все условия для тех, кто любит трудиться. Турция только-только оправилась от огромного потрясения. Здесь тяжело жить и мало возможностей. Никто из моих друзей, переехавших в Америку, не пожалел об этом. Моя ответственность за тебя и нашу дочь и желание обеспечить вас безопасностью и комфортом без перерыва твердят мне о том, что я сделал правильный выбор. Нам суждено отправиться в это путешествие вместе – с тобой и нашей дочерью.

Несмотря на то что муж не сказал этого напрямую, Мюрвет подозревала, что Сеит затеял это путешествие еще с Шурой.

– Ты ведь веришь в судьбу, – продолжал он. – Смотри, это наша с тобой судьба. Нам суждено вместе ехать в Америку.

Сеит подумал, что Мюрвет, должно быть, вновь думает о Шуре. Он понял, что ему необходимо отвлечь женщину, чтобы помочь ей сосредоточится на разговоре.

– Иначе я найду способ отправиться туда одному.

Трюк сработал. Мюрвет поморгала. Казалось, она больше не думала о Шуре.

– Я хочу, чтобы ты меня поддержала, Мурка, – сказал Сеит. – Мы вместе, разве это не главное? Нас уже никто не разлучит. Тебя, меня и нашу дочь.

Ах, как хотелось Мурке обнять мужа и воскликнуть: «Сеит, я так счастлива! Как здорово ты придумал! Я поеду с тобой на край света». Впрочем, она бы не солгала, если бы решилась произнести эти слова. Ее муж и правда планировал поехать на другой конец света, и для нее это было потрясающей возможностью доказать ему свою любовь, доверие и храбрость. Как и Шура, она могла последовать за любимым мужчиной и начать совершенно новую жизнь в другой стране, среди других людей. Они могли бы жить в Америке – месте, о котором она с любопытством читала и которое видела в фильмах. Но тут она вспомнила о своей семье – матери и братьях, о которых заботилась с самого детства.

– Я не могу оставить свою семью… – снова заплакала она. – Не могу оставить мать и братьев…

Сеит вспомнил о своей теще Эмине, сильной и строгой женщине, занимавшей важное место в жизни его жены. О ней он как-то позабыл. Она тоже наверняка не захочет расставаться с дочерью. Но в конце концов выбор остается за Мюрвет.

– Мурка, – возразил он, – люди не могут всегда жить со своими родителями. Ты уже сделала выбор, когда вышла за меня. У нас родился ребенок, и теперь мы отдельная семья. Наша жизнь – только наше дело. Только мы несем ответственность за наши страдания и наше счастье. И мы в ответе за решения, которые мы принимаем.

– Но я не хочу уезжать отсюда. Я не смогу жить в чужой стране среди чужих людей.

– Америка открыта для людей со всего мира, моя дорогая Мурка. Там много таких людей, как мы, которые эмигрировали из своей страны, бежали или просто искали приключений… Слушай, ведь все мои друзья уехали туда. Они бы вернулись, если бы были недовольны.

– Я их не знаю. Моя мать здесь, мои братья. Я их не брошу.

Упрямство Мюрвет поумерило пыл Сеита. Он отступил и откинулся на стуле. Взяв одной рукой рюмку ракы, он посмотрел на жену, не зная, стоит ему сейчас жалеть ее или же разозлиться. Да, Мурка плакала, но гораздо важнее было то, что она чувствовала. Женщина, с которой он пытался говорить как с женой, заставила его осознать, что они находятся по разную сторону баррикад. Неужели он напрасно пытался сохранить симпатию к этой маленькой женщине, на которой женился, обещая себе любить только ее? Почему она не могла встать на его сторону в этот важный день и предпочла ему мать и братьев?

– Хорошо, ты не можешь оставить мать… – медленно произнес он, отпив ракы. – А меня ты оставить можешь?

Мюрвет запаниковала. Она не ожидала такого вопроса. Ей было страшно подумать о том, что Сеит может ее бросить. Она снова начала плакать.

– Сеит, почему ты так поступаешь? Почему я должна снова выбирать между вами?

Мужчина с удивлением подумал, что недавно сам задавал себе такой же вопрос. Да, вопросы были одинаковыми, однако каждый из них искал разные ответы.

– Пожалуйста, давай останемся здесь все вместе, – предложила Мюрвет.

Едва закончив фразу, она спрятала лицо в ладонях и громко зарыдала. Она чувствовала, что почти потеряла Сеита. Мурка не могла представить себе жизни без него, но в то же время не обладала достаточным мужеством, чтобы согласиться с выбором мужа и последовать за ним.

Сеит вышел из-за стола, ничего не сказав. Он зажег сигарету и подошел к окну. Его мечты были разрушены. Он ведь с таким упорством копил деньги, не спал ночами, забывая об усталости, и все ради этой мечты… Мечты, которую разрушил женский каприз. Мог ли он отпустить эту женщину, сидевшую за столом и рыдавшую как ребенок? А дочь, спокойно спавшую в своей кроватке? Он резко встал и вышел из комнаты, направившись к Леман.

Маленькая Леманушка спала, обхватив руками подушку. Когда Сеит наклонился к ней и погладил по щеке, девочка вздрогнула. Он взял ее маленькую ладошку и поцеловал ее. От ребенка приятно пахло, так пахнет детство – мылом, порошком и теплой чистотой. Наблюдая за спящей дочерью, Сеит понимал, что сердце его наполнено чувством, которое он познал лишь недавно. Разве мог он оставить его? Разве он уже однажды не отказался от семьи ради новой жизни? Разве не потерял любовь? Ничто из потерянного к нему так и не вернулось. Нет, он бы не смог оставить ни Мурку, ни Леманушку. Он останется там, где они обе будут счастливы. Он вышел из комнаты, плотно закрыв дверь, и вернулся к жене.

Мюрвет все еще плакала. Сеит легонько приобнял ее за плечи и сказал:

– Ну-ну, хватит, не плачь. Мы не поедем в Америку.

Больше он ничего не сказал. Сеит взял пиджак и направился к входной двери. В нем все еще теплилась крошечная надежда – он ждал, что Мурка поспешит за ним и скажет, что поедет туда, куда он хочет. Но этого не случилось. Такова их печальная судьба. Они никуда не поедут. Не оставят Турцию. Он взял сигарету и вышел из дома.

Когда он дошел до Тепебаши, то почувствовал себя полностью опустошенным – его мечты рухнули, и Сеиту было очень одиноко. Рухнули не только его мечты об Америке, его разочаровала и обидела реакция жены, ведь он надеялся, что та поддержит его. Он еще раз убедился в том, что они принадлежат к разным мирам. Это убивало его больше всего.

Сеит сидел в баре «Ориент», находившемся в отеле «Пера Палас». Он просто хотел выпить и подумать. Этим вечером у него не было ни кровати, в которой он мог вдоволь выспаться, ни живой души, способной спасти его от одиночества… он был совсем один.

Он принял рюмку водки от бармена с таким видом, будто бы искал лекарство от боли. За первой рюмкой последовала вторая, затем третья…

В бар вошла миловидная блондинка, напомнившая ему Шуру. Как бы она радовалась поездке в Америку, его дорогая Шура! Они бы отпраздновали вместе: пели, танцевали, а затем часами занимались любовью как сумасшедшие. Возможно, их немного огорчила бы необходимость столько всего оставить позади, но они все равно наслаждались бы приятными хлопотами от предстоящего приключения. Но со временем его тоска по Шуре больше напоминала не любовь к женщине, а ностальгию по прошлому – по родной земле, на которую он никогда не ступит, по отцовскому дому, семье, по минувшим добрым годам. Сеит чувствовал себя так, будто падал в пустоту. Она поглощала его, всецело захватывая его жизнь, а он все боролся, то, казалось бы, побеждая, то погружаясь еще сильнее.

Глава седьмая. Гость из прошлого

Канун Нового года, Париж

Проводя пальцами по старым фотографиям с изображениями Алушты, Синопа, Стамбула и дома отца в Кисловодске, Шура думала лишь об одном: она впервые встречает Новый год в Париже. Интересно, где она встретит следующий? Или других городов не будет? Будет ли Париж последней остановкой ее долгого путешествия? Она не знала. Знала только, что думала то же самое о Стамбуле, но ошибалась. Однако она была уверена: что бы ни принесла ей судьба, она впредь будет осторожнее, чтобы больше не жить в тоске по прошлому и не переживать эту боль заново. Париж пробудет в ее жизни столько, сколько потребуется, и столько, сколько она сама захочет. Городов, стран, километров, которые они оставила за спиной, становилось все больше и больше. Шура больше не могла скучать, оживляя воспоминания, постоянно перебирая в памяти прошлое и сравнивая его с будущим. Такая жизнь не приносила ей ничего, кроме тяжести, лежавшей на хрупких плечах. Нерешительность лишь отнимает ее время и силы.

Внезапно ее осенило. Теперь она видела решение, понимала его так ясно, как никогда раньше, – безвыходность больше не будет погружать ее в пучину бездействия, теперь она выберет путь, который подарит ей покой. Это решение вновь означало разлуку, отчуждение, новые печали, но все это лучше, чем ничего. Она приняла решение… Она порвет с Аленом.

С тех пор как она оставила в Стамбуле свою большую любовь, ей все казалось, будто жизнь утекает из-под ее контроля, и это противоречило ее характеру. Шура больше не хотела терпеть терзания другого мужчины, который предпочел ее своей жене. Не так она себе представляла свою личную жизнь. Она и без того отказалась от многого, и теперь ей хотелось просто наслаждаться любовью в своем тихом спокойном мирке, своей нише. Пока она остается с Аленом, над ней всегда будет угрожающе нависать тень другой женщины, даже если они все же поженятся.

Раздумывая над этим, Шура поняла, что на самом деле давно приняла решение расстаться с Аленом, и сейчас всего лишь призналась себе в этом. Впервые за долгое время в душе ее воцарился покой. Женщину охватила странная радость. Это облегчение удивило ее. Однако оставалась тяжелая половина задачи – убедить любящего ее мужчину в том, что так будет лучше для них обоих, и не разбить ему сердце. Она ведь так хорошо знала, что такое тяжесть разлуки, и ей не хотелось, чтобы Ален тоже ощутил ее. Тем не менее решение расстаться казалось ей верным, как никогда. Пусть в будущем им будет тяжело и горестно, лучше прекратить эти отношения сейчас, пока еще не поздно.

От мыслей ее отвлек звонок в дверь. Шура быстрым шагом направилась в прихожую. Хотя она не знала, кто стоит за дверью, ей было чрезвычайно интересно повидаться с гостем. И когда она с любопытством приоткрыла дверь, то не смогла сдержать искреннего удивления:

– Люсия!

– Шура!

Женщины крепко обнялись. Шура схватила гостью за руку и пригласила войти.

– Когда ты вернулась?

– Три дня назад, но я только пришла в себя!

– Иди сюда, дорогая, проходи. Дай-ка я посмотрю на тебя. Боже, ты ослепительна!

– Спасибо, милая, но ты же знаешь – я всегда остаюсь в твоей тени.

Люсия и правда не была и наполовину такой красавицей, как Шура, но все в ней – поступь, макияж и стиль – выдавало сильную, волевую женщину, уверенную в себе. В этом ей помогали не только норковая шуба и шелковые платья: она преподносила себя так, будто обладала конкретным местом в конкретной точке пространства.

– Дай полюбуюсь тобой, – ворковала Шура, оглядывая подругу. – Как же я скучала по тебе, Люсия! Проходи-проходи, располагайся. Расскажи, как тебе Нью-Йорк?

– Нью-Йорк был великолепен, дорогая! Ты бы видела невозмутимость Каппы. Его обожают все – и русские, и американцы. – Лукаво поморгав, она продолжила: – Знаешь, в нем есть дьявольский шарм.

– А как бы еще он тебя очаровал? – улыбнулась Шура.

Они уселись в кресла. Люсия показала на фотоальбомы, лежавшие на журнальном столике, и спросила:

– Освежаешь воспоминания?

– Да, – грустно улыбнувшись, ответила Шура.

По ее лицу пробежала тень.

– Знаешь, дорогая, – она посмотрела на фотографии, которые разглядывала с раннего утра, – не могу поверить, что прошло столько лет.

– И я. Все было как будто вчера.

– Именно, – с горькой улыбкой сказала Шура. – Иногда прошлое кажется мне настолько близким, будто я только заснула, а проснувшись, поняла, что все, что у меня было, исчезло. А потом, когда я пытаюсь оживить какие-то воспоминания, понимаю, что некоторые голоса и цвета покинули меня. Я пытаюсь заставить себя вспомнить, но это лишь причиняет боль. Мне кажется, я прожила жизнь не по праву и поэтому забываю подробности. Мне кажется, будто я несправедлива сама к себе.

– Не думай так, дорогая. Некоторые из нас просто хотят забыть то, что причиняет нам боль. Предпочитают стирать моменты, которые ничего не добавят в нашу дальнейшую жизнь. Бессмысленно винить себя в этом.

Шура внезапно вскочила на ноги, словно вспомнив что-то.

– Прости меня, – сказала она. – Я совсем забыла предложить тебе выпить. Будешь что-нибудь?

Люсия тоже встала.

– Ты что, не нужно. Одевайся, сходим куда-нибудь. Мы должны отпраздновать нашу встречу.

– Но ты только пришла!

– Я пришла за тобой. А теперь мы идем в ресторан. Или у тебя другие планы?

– Нет, только…

«Ален ушел к своей жене», – чуть не сказала она, но вовремя сдержалась. Она не хотела лишать себя удовольствия от встречи с Люсией и снова остаться в одиночестве. Вспомнив об Алене, она вновь похвалила себя за решение расстаться с ним.

– Нет, планов у меня не было, – продолжила она. – Но разве здесь нам не будет удобнее? В холодильнике есть шампанское.

– Ты права, – согласилась Люсия. – Что-то я слишком раздухарилась. Давай останемся здесь. К тому же лучше скрыть наши разговоры от чужих ушей. – Она улыбнулась. – Сама знаешь, в парижских ресторанах это невозможно.

Когда они рука об руку отправились на кухню, Шура заметила, как Люсия любуется блестящим обручальным кольцом, красовавшимся на ее пальце. Шура вспомнила, что подруга детства очень любит дорогие побрякушки. Что ж, похоже, ее брак с Каппой Давидовым только усилил эту любовь.

Пока Люсия, удобно устроившись на табурете, попивала из хрустального бокала шампанское и рассказывала о своей поездке, Шура не могла не думать о принятом ранее решении. Люсия, время от времени игравшая с элегантной рубиновой серьгой в ухе, казалось бы, не замечала, что подруга погружена в свои мысли.

– Тебе бы очень понравилось в Нью-Йорке, Шура. Там нет ничего общего с классической красотой и культурой Парижа. И на Кисловодск совсем не похож… Но в нем есть свой шарм. Это город, полный жизни. Возможно, если бы я была простым туристом, то думала бы иначе. Интеллектуальные и богатые друзья делают Нью-Йорк более привлекательным.

Шура с улыбкой на губах слушала хвастливые речи Люсии и поражалась тому, что, несмотря на абсолютно разные привычки, они все еще остаются подругами. Впрочем, озвучивать эту мысль она не стала.

– Каппа – идеальный для тебя муж, Люсия.

Люсия на мгновение умолкла. Похоже, она о чем-то задумалась, будто еще не окончательно определила свое отношение к мужу. Она так и не решилась сказать, что у нее на уме.

– Мы с ним не особо схожи во взглядах, но все же… – ответила Люсия.

Она остановилась и поджала губы, словно не могла найти слов для того, чтобы описать свою ситуацию. Люсия взяла в руки поднос, на котором стояли приготовленные Шурой напитки, и направилась в гостиную. Шура учтиво не перебивала подругу, не хотела вмешиваться не в свое дело. Но после того как они вновь наполнили бокалы шампанским и сделали по глотку, Люсия продолжила:

– Да, мы с Каппой не особо схожи во взглядах… – горько улыбнувшись, повторила она и сделала еще глоток. – Кроме взглядов на белогвардейцев. Лучшее, что может быть в браке с ним, – это возможность быть рядом с этими замечательными людьми. Угадай, с кем я столкнулась в Нью-Йорке на этот раз?

– С кем? – заинтересовалась Шура.

С тех пор как они бежали из России, не проходило и дня, чтобы они не узнали, что близкий или далекий знакомый живет либо где-то поблизости, во Франции, либо на другом конце света.

– Помнишь Соню? Соню Финкельштейн?

– Кажется, да. По-моему, мы встречались в Москве, когда я ездила к отцу.

Пока Шура пыталась вспомнить, о ком идет речь, Люсия со смехом добавила:

– Ты обязательно вспомнишь. Ее отца называли «селедочным бароном».

– Теперь припоминаю, – кивнула Шура. – Как уж не вспомнить такого барона, – улыбнулась она.

– Ну, если бы ты по приказу императора Николая заведовала всей рыбной ловлей, тебя бы тоже так назвали. Но они покинули Россию еще до революции. Хотела бы я поступить так же.

– Они все родом из другой страны, им было куда ехать. А нашей Родиной всегда была и будет Россия.

– Согласна. Поэтому мы покинули ее не с богатствами, а с одним чемоданом.

Шура, которую только сегодня утром наконец-то начали отпускать болезненные воспоминания о прошлом в России, решила сменить тему беседы.

– Как они оказались в Америке?

– После войны Соня ненадолго вышла замуж за немца и перебралась в Германию. Ты ведь знаешь, на какие радикальные решения способен человек в такие моменты…

Услышав это, Шура мгновенно вспомнила собственную любовь – такую же безумную и всепоглощающую. Если бы Сеит не пошел на фронт, были бы они хоть наполовину поглощены своей страстью? Отдалась бы она ему так быстро? Испугавшись, что Люсия заметит, как она вновь предалась воспоминаниям, Шура обратила все свое внимание к подруге. Однако Люсия тоже молчала – вероятно, думала о своем, – но вскоре заговорила вновь:

– Да, ее любовь была всепоглощающей, но быстро закончилась. На следующий год она перебралась в Нью-Йорк.

– И как, она довольна жизнью?

– Очень. Она купила пять акров земли на Лонг-Айленде, в Ойстер-Бэй, и строит там шикарную дачу. Все ее архитекторы и строители из белогвардейцев. Все ее обожают. Соня хочет, чтобы ее дача стала Меккой для русских эмигрантов. К тому же она планирует собрать коллекцию картин русских художников.

– Не слишком ли это амбициозно?

– Нет, дорогая. У нее столько денег, что она вполне может делать все, что хочет. Восемнадцатого марта в Большом Центральном дворце в Нью-Йорке открылась великолепная выставка. Россия… прости, Советский Союз прислал потрясающую коллекцию.

– Ты ее видела?

– Ах, разумеется! Вся диаспора была там. На выставке были представлены как классические картины, так и картины новых советских художников.

– Как американцы относятся к нам?

– К «нам», белогвардейцам, они относятся с большим сочувствием. Они принимают нас и уважают как представителей огромной империи. У американцев особые чувства к аристократии. Кроме того, история Романовых для них – это трагедия, и они считают белогвардейцев частью этой трагедии. А вот на Советскую Россию взгляд у них другой… К ней они относятся отстраненно и настороженно. Поэтому эта выставка немного смутила их – в конце концов, после революции прошло всего семь лет, и еще свежи воспоминания обо всех ее ужасах.

– Возможно, большевики думали, что искусство немного сгладит эти воспоминания.

– Может быть, и так. Так вот, Соня приобрела там потрясающие работы! Теперь у нее есть картины Сергея Виноградова, Михаила Нестерова, Александра Моравова и Бориса Кустодиева…

– Но они все творили в наше время…

– Ну да, я это и имела в виду.

– Как тогда новая власть допустила их работы к выставке?

– Шурочка, как я понимаю, все были вынуждены подчиниться указаниям большевиков. То есть они теперь тоже советские люди, советские художники. Конечно, новая власть будет пытаться перетянуть на свою сторону таких вот творцов. Это же искусство. Разве есть более верный способ понравиться миру?

– То, что Соня и ее семья смогли сохранить свои средства, безусловно, похвально. Но еще более похвально то, как она ими распоряжается. Это очень мило с ее стороны, ведь она могла потратить деньги иначе.

– Согласна. Вообще я не совсем понимаю, как им это удалось.

– То есть?

– Судя по рассказам Сони, она уехала из России в школьной униформе и с книгами в руках.

– Возможно, она просто описывала свой внешний вид? Когда она уезжала в Германию, были же у нее на это средства? Уверена, состояние ее отца хранилось где-то за границей.

– Я не знаю. В любом случае, когда мы приедем в Нью-Йорк, нас ждет теплый прием на Лонг-Айленде.

– Ты бы хотела осесть где-нибудь навсегда? – спросила Шура, вновь наполняя бокалы шампанским.

– Думаю, что в Нью-Йорке, Палм-Бич или Лос-Анджелесе… Конечно, дома могут быть в разных местах – в зависимости от сезона.

– Люсия! – рассмеялась Шура. – Давай хоть чуточку поскромничаем!

– Зачем? – ответила Люсия, уверенная в том, что она вполне заслуживает своих желаний. – Ты увидишь квартиру Алисы в Нью-Йорке. Это целый особняк! Я уж молчу о ее доме в Палм-Бич, это просто дворец на берегу океана! Когда умер ее отец, он оставил Алисе десять миллионов долларов. Алиса с Соней, кстати, скоро будут в Париже. Нам обязательно нужно с ними встретиться.

Шура понимала, что Люсия хотела не столько обсудить общих знакомых, сколько с удовольствием поговорить о роскоши. Она понимала, насколько жизнь подруги изменилась после замужества, но, несмотря на все эти перемены, та все так же обожала кичиться материальными благами – как своими, так и своих друзей. Шура знала, что Люсия с гордостью причисляет себя к белогвардейцам. И хотя все за глаза называли это издевательством над вчерашними аристократами, лишенными титулов и достатка и вынужденными трудиться на черной работе, Шура с детства с любовью относилась к подруге. В то же время крепкая связь Люсии с такими видными эмигрантами, как Каппа Давидов, Джордж Баланчин, Тамара Жева, Владимир Набоков и Игорь Стравинский, позволяла ей оставаться в первых рядах белогвардейской диаспоры.

Слушая рассказы Люсии, Шура поймала себя на мысли о том, что ничуть не завидует подобной роскоши. Ей, по сравнению с другими детьми, очень повезло. У матери и отца были связи, взять хотя бы их дядю, атамана Богаевского, и ее вырастили в шикарной усадьбе, в окружении нянек и частных учителей. Только Тина и Шура были собственными детьми Юлиана Верженского, но он заботился обо всех детях своей супруги, как о своих родных. Он настолько любил и баловал их, что Шура никогда не считала Паню, Колю, Нину и Вову чужими. Лишь когда она узнала, что их фамилии – Лысенко, а не Верженские, она спросила обо всем у матери, и та рассказала ей, что однажды уже была замужем.

Люсия тем временем продолжала рассказывать об Алисе ДеЛамар. Шура, мило улыбаясь, делала вид, что слушает ее, но на самом деле думала о своем детстве. Она всегда чувствовала, как сильно ее, младшую из детей, любили родители, но больше всего ее сейчас заботила судьба Нины. Она, милая и нежная, как шелк, словно принадлежала другому миру. Нина была на девять лет старше Шуры и на десять лет старше Тины, но Шура помнила, как близкие всю жизнь окружали Нину невидимым щитом заботы и сострадания, ведь она навсегда сохранила детскую наивность. Екатерина Николаевна ни на минуту не могла оставить дочь. В те трудные дни в Кисловодске все члены семьи будто заключили между собой негласный пакт и старались при Нине обсуждать происходящие события более сдержанно и мягко. Несмотря на то что Тине и Шуре ничего не рассказывали об особенностях Нины, сестры чувствовали, что от хаоса, в который погрузилась страна, Нина пострадает сильнее всех и замкнется в себе еще более, чем прежде. Когда Шуре было пять или шесть лет, она спросила у матери, почему Нина с трудом разговаривает, и навсегда запомнила ответ:

– Потому что так захотел Бог.

– А если я тоже захочу так говорить? – спросила Шурочка.

– Ни в коем случае, Шурочка, – ответила мать. – Нина подумает, что ты ее передразниваешь, и обидится.

– Но почему? Она очень красиво разговаривает. Не торопится. Почему мне так нельзя?

– Моя милая, – сказала Екатерина Николаевна, заботливо обхватив ее лицо ладонями, – Бог каждого из нас награждает особенным телом, навыками и талантами. Например, вы с Тиночкой хорошо играете на пианино…

– Но Тиночка играет лучше меня!

– Может быть, – улыбнулась мать. – Потому что Тина, играя, старается чуть больше. Но это не делает тебя менее умелой. А когда ты подрастешь, то откроешь свой собственный талант, он и будет твоей особенностью. Тем не менее каждая из вас очень особенная. Я ведь всегда это говорю, не так ли?

Шура кивнула. Действительно, их родители помогали своим детям чувствовать себя особенными вне зависимости от возраста и пола и в равной мере любили каждого из них.

– Вот так, милая, – продолжила мать, как бы закрывая тему. – Нина просто живет чуть медленнее, чем вы, потому что так хочет Бог. Она ни в чем не виновата, вам просто нужно быть к ней внимательными. Заботьтесь о ней и будьте рядом. В будущем, когда вы вырастете, не забывайте об этом, как не забываем мы.

Пока Шура мысленно находилась в Кисловодске своего детства, Люсия продолжала вываливать на нее новости из другого мира. Внезапно Шура открыла рот и сказала то, чего никак от себя не ожидала:

– Я ухожу от Алена.

Люсия, пылко вещавшая о ночной жизни Нью-Йорка, произнесла еще пару слов, прежде чем услышала Шуру. Она с удивлением распахнула глаза.

– О чем ты говоришь, Шура?

– Я ухожу от Алена, – повторила она.

– Когда ты это решила? Что случилось?

– Ничего не случилось. Или случилось слишком многое. Не знаю. Но я все решила.

– Почему ты не сказала мне раньше? Я могу что-нибудь сделать?

Казалось, Люсия забыла о Нью-Йорке. Очевидно, ее очень интересовала личная драма подруги. Она встала, подошла к Шуре и устроилась на подлокотнике ее кресла.

– Я могу что-нибудь сделать? – повторила она.

– Нет, дорогая Люсия, – ответила Шура. – Никто ничего не может сделать. Это мое решение.

– Ален знает?

– Пока нет.

– Когда ты решила?

– Незадолго до твоего прихода.

– Не могу поверить. Ты принимаешь такое важное решение и совсем ничего не рассказываешь.

Шура с улыбкой подумала, что, для того чтобы сообщить подруге об Алене, ей пришлось прервать ее разглагольствования.

– Не смешно, – обиженно прибавила Люсия.

– Нет, конечно, не смешно, дорогая. Просто я не хотела портить тебе настроение – ты вернулась из Нью-Йорка такой счастливой.

– Шурочка, твое счастье превыше всего. Душа моя, кто знает, как тяжело тебе далось это решение. Но почему ты приняла его? Разве Ален не делает тебя счастливой?

– Дело не в моем счастье, – ответила Шура, взяв подругу за руку. – Я знаю, что он очень меня любит. Вижу это в его глазах.

– Тогда что тебе еще нужно?

– Дело не в моем счастье, – повторила она.

– Нет?

– Нет…

– Значит, я ошибалась. Ты выглядела очень счастливой рядом с ним.

– Я не была счастлива, Люсия. Просто мое желание быть счастливой настолько сильно, что, когда счастье приходит, я полностью отдаюсь ему, боясь упустить.

Должно быть, Люсия сочла сказанное ей слишком сложным – она ничего не ответила, а только поморгала.

– В любом случае, – продолжила Шура, – я хотела поделиться с тобой.

– Ты правильно поступила, дорогая. Конечно, ты бы все мне рассказала. Но, к сожалению, я действительно ничего не могу сделать.

Шура поднялась с места, подошла к балконной двери и, продолжая ходить туда-сюда, заговорила:

– Люсия, я уже давно готовлю себя к этому решению, просто не знала об этом. – Внезапно она остановилась и повернулась к подруге. – Решение, которое я приняла незадолго до твоего прихода, на самом деле было лишь осознанием этого решения.

– Шура, дорогая, я плохо тебя понимаю.

– В моей голове бродит столько мыслей! Проблемы, которые я не могу решить, варианты, из которых не могу выбрать… Я живу в постоянных сомнениях. После всего, что мне довелось пережить, я знаю одно – если я постоянно сомневаюсь и задаю себе разные вопросы, значит, я что-то делаю не так и иду не той дорогой.

– Мы с тобой в этом плане совершенно разные, – отозвалась Люсия.

Пока Шура ждала продолжения монолога, она вновь заподозрила, что личная жизнь подруги не настолько совершенна, как та рассказывала.

– Например, – продолжила Люсия, – мы с Каппой… У меня в голове столько вопросов о нашем с ним браке, но я оставляю их нетронутыми, не вмешиваюсь.

– Да, ты права, – улыбнулась Шура. – Мы разные. Я так не могу.

– Возможно, ты поступаешь лучше меня… Намного. Когда ты ему скажешь?

– Сегодня… когда он вернется.

– Прямо перед Новым годом? Какая ты нечуткая.

– Я так не думаю, Люсия. Чем раньше, тем лучше. Каждый совместный праздник только отягощает происходящее и затрудняет этот разрыв.

Люсия явно не разделяла ее взгляды, но она промолчала, поджав губы и покачав головой.

– Тебе виднее.

Затем, словно желая ободрить подругу, она прибавила:

– Тогда у тебя наверняка есть другие планы на Новый год и Рождество.

– Почему? – посмеялась Шура. – Зачем мне другие планы?

– Ты хочешь расстаться с возлюбленным в канун одного из лучших праздников, и у тебя нет планов, чтобы отвлечься? Это странно.

– Что же в этом странного? За последнее время мы все пережили немало неприятных моментов в самые прекрасные, самые особые для нас дни. Мы не выбирали себе горе, оно выбрало нас само. Конечно, это расставание тоже будет нелегким, но я уверена, что оно будет гораздо менее болезненным, чем прочие события, Люсия.

– Думаю, Ален переживет огромное потрясение.

– Я ведь уже сказала, что много об этом думала. Я думала об этом с тех пор, как приехала из Стамбула, и теперь уверена в одном – если эти отношения продолжатся, то разочарований будет еще больше. Я больше не хочу жить в чьей-то тени, не хочу делить с кем-то человека, которого люблю. Я хочу чувствовать себя хозяйкой своей собственной жизни. Мне это очень нужно.

– Понимаю, дорогая. Если тебе понадобится финансовая поддержка…

– Спасибо, милая Люсия, думаю, я справлюсь. Я уже сказала Ирине Романовой, что возьму дополнительную работу. Полагаю, если я всерьез займусь модельным делом, оно прокормит меня здесь, в Париже.

– Тебе будет сложно жить в такой же роскоши на доход от показов.

– Я знаю, и мне все равно. Я живу здесь только потому, что это квартира Алена. Если бы он жил в темном переулке, я бы все равно разделила с ним кров.

Люсия с завистью посмотрела на подругу.

– Ты совсем не боишься, да? Жить чуть беднее, чуть стесненнее?

– Разве я могу не бояться, Люсия? Поэтому я хочу как можно скорее взять свою жизнь в собственные руки и жить своими решениями. Разумеется, меня это беспокоит, но гораздо больше меня беспокоит перспектива жить, завися от другого человека и его любви.

Шура внезапно умолкла, осознав, что, возможно, задела чувства подруги.

– Забудь об этом, – махнула рукой Люсия, заметив ее виноватый вид. – Ты удивишься, но я тоже подумывала о переменах. Как только все решится окончательно, я сообщу тебе.

– Ты ведь знаешь, что я радуюсь каждой хорошей новости от тебя, – облегченно улыбнулась Шура.

– Да, дорогая. Ты очень удивишься, когда все узнаешь. Но я хочу, чтобы ты знала: я с тобой согласна. Независимо от того, насколько богаты наши мужчины, мы должны сами крепко стоять на ногах.

– Я рада, что ты со мной согласна.

– Да, но вот в одном мы не сходимся.

– В чем? – спросила Шура.

– Я никогда не упускаю из виду свои возможности, пока не уверена в том, что у меня есть запасной план. Здесь ты и храбрее, и беззащитнее.

– Думаю, прошлое преподало мне этот урок.

Люсия чувствовала, что подруга многое не рассказала ей. Шура почти не делилась с ней тем, что произошло после того, как она покинула Кисловодск и уехала к своему дяде. Все ее рассказы были поверхностными, в них отсутствовали детали. Люсия была уверена в том, что переживания Шуры были гораздо глубже, а история – гораздо горше.

– Неужели у тебя есть тот, о ком ты все еще не можешь забыть?

– Я не могу забыть о нем вот уже семь лет, – грустно улыбнувшись, ответила Шура.

Так Шура рассказала Люсии о том, что произошло с ней за то время. Вернее, Люсия сама все поняла. Подруги взяли бокалы, словно запивая горечь прошедших лет.

Глава восьмая. Время расставания

Расставания никогда не были легкими, и Шура прекрасно знала, что ее ждет. Но она уже приняла решение, и теперь идея держаться за мужчину только ради собственного спокойствия казалась ей подлой и низкой. Она любила Алена, однако не настолько крепкой любовью, чтобы согласиться стать его женой или не видеть без него своей жизни. Она бы не хотела встретить с ним старость и воспитывать его детей. Ей нравились его проницательность и мягкий характер, она обожала его влюбленный взгляд и то, с каким пониманием он относился к ней. А больше ничего. Даже в самые моменты близости в животе Шуры не порхали бабочки, и сердце не ухало вниз, к пяткам. Если бы она не пережила большую искреннюю любовь семь лет назад, то ее чувства к Алену, несомненно, были бы другими. Несмотря на то что Сеита уже не было в ее жизни и он никогда не появится в ней вновь, она, самая того не осознавая, стремилась найти такую же страсть. Возможно сейчас, в очередной раз выбирая одиночество, Шура совершала огромную ошибку. Впрочем, если она даст Алену надежду в какой-то другой день, когда она будет не в силах совладать с эмоциями, то это обернется ошибкой гораздо более серьезной.

После ухода Люсии Шура не могла не подумать над своим решением еще раз. Люсия в чем-то была права. Для многих женщин расставание с любящим мужчиной, обеспечивающим комфорт, гораздо сложнее, нежели перспектива в одиночку распоряжаться своей жизнью. Но, с какой бы стороны Шура ни обращалась к поставленной перед собой задаче, и сердце, и разум твердили одно: «Уходи как можно скорее! Иди своей дорогой! Ты справишься. Не бойся. Ты переживала и более трудные времена».

Всякий раз, когда Шура сомневалась в своих решениях, внутренний голос придавал ей сил. Теперь, думая о прошлом, она не могла не вспомнить юную, неопытную, хрупкую и наивную девочку, которой когда-то была. Да, ей многое довелось пережить, и пережитое холодом отзывалось в ее душе.

Утро 1917 года, когда еще в Кисловодске они проснулись утром от звуков стрельбы, пожалуй, ознаменовало неотвратимое. Оно положило начало большевистскому террору, когда красные – солдаты, мародеры, преступники – без разбору нападали на правых и виноватых, выстраивая свой кровавый режим. Впоследствии, в день, когда все усадьбы уже были разграблены, большевики арестовали пятьдесят взрослых мужчин, в том числе генералов. Душераздирающие крики арестованных раздавались над городом; женщины и дети в ужасе закрывали уши. А когда красноармейцы свезли тела арестованных на главную площадь и оставили их там, то все поняли, что было причиной этих воплей: у всех убитых были отрезаны уши, а лица – изуродованы до неузнаваемости. Сразу после этого город взяли в оцепление и обстреляли.

Шура не могла забыть, как они убегали из пылающего Кисловодска, как над головой раздавались выстрелы и как в ушах звенели крики раненых. Горький запах дыма, окутавшего город, до сих пор стоял у нее в носу.

Выйдя за пределы города, они просто шли по дороге, не зная, куда отправятся дальше. И когда к ним галопом подскочили незнакомые всадники, Тина прошептала: «Мы покойники!» Но всадники оказались не большевиками, а белогвардейцами и несли с собою не смерть, а, наоборот, изгнание красных из города. Сестры вернулись домой, но Шура тогда не знала, что возвращается туда в последний раз.

После она помнила себя уже в том ужасном вагоне, в руках чемодан, который наспех собрала мать. Как же тяжело ей дался тот отъезд! Они с Тиной и матушкой обнимались на прощание под грохот канонады, и времени им оставалось все меньше и меньше. Артиллерийский огонь, ведущийся по Кисловодску, отражался страшными отблесками в темно-синем зимнем небе.

Когда лошади тронулись с места, Шура повернулась к отчему дому и провожала его взглядом до тех пор, пока он не исчез. Вместе с домом исчезала любимая семья, исчезали теплые воспоминания, исчезало детство. Шура прикусила губу, чтобы не заплакать.

Добравшись до вокзала, Шура села на поезд и осознала, что она – всего лишь одна из сотен людей, пытающихся избежать смерти. В ее глазах застыл ужас, она не знала, что ждет ее дальше, куда идти и что делать, и, несмотря на то что вагон был переполнен, она чувствовала себя невероятно одинокой. Шура не знала этих людей. Она не была готова к этой поездке, но чувствовала – начинается совсем другая жизнь.

Как только состав подходил к очередной станции, начиналась давка: ожидавшие поезда люди распихивали друг друга локтями и выставляли вперед детей. А увидев, что вагоны уже переполнены, толпа приходила в отчаяние. Именно тогда Шура поняла, что эта поездка положила начало ее кочевой жизни. Она чувствовала себя так, словно от нее больше ничего не зависит. Шура смотрела на лица людей, выстроившихся среди мешков и баулов, со связками дров и охапками сена в руках, и ей казалось, будто эти люди никогда не радовались и не смеялись. Все они словно родились с бесчувственными скорбными лицами и никогда не испытывали чего-то, способного украсить их жизнь. Тогда Шура еще не знала, что есть на свете люди, пережившие события гораздо более страшные, нежели война и осада Кисловодска. Она никогда не знала бедности и судьбы, уготованной этим людям, но грузовые вагоны стирали разницу между нуждой и достатком. Прошлое неравенство стерлось, и все они оказались в тисках неизвестности, объятые одном и тем же ужасом.

Пока Шура вспоминала о том путешествии, ставшим одним из важнейших поворотных моментов в ее жизни, она вдруг задумалась, где и как может сейчас жить парень, помогавший ей в поезде. Если он, конечно, еще жив… Ах, как же он был красив! Сначала он вытащил ее из толпы и помог сесть в вагон, а потом нашел для нее удобное место. Ей повезло, что среди хаоса, заточенная в вагоне со злыми агрессивными людьми, она повстречала такого приятного спутника. Его отношение к сложившейся ситуации – невозмутимое, будто бы он смотрел театральное представление, – спасало Шуру от паники.

Прошло несколько часов, и воздух в вагоне сгустился: несмотря на холод, от запаха кожи, пота и мочи у Шуры сперло дыхание. Поезд ехал быстро, но часто тормозил и часами стоял на станциях. Из-за этого среди пассажиров быстро поползли слухи: кто-то шептал, что большевики уже настигают их, кто-то боялся, что их отправят обратно. Всякий раз, когда до Шуры долетали беспокойные толки, ее попутчик просто улыбался:

– Видите ли, люди верят в то, что сами выдумали, даже если эти выдумки сделают их жизнь еще хуже. Людям, которые потеряли надежду на светлое будущее, приходится верить хоть во что-нибудь.

У Шуры не было возможности выяснить, кто этот спокойный, странный попутчик, откуда он и куда направляется. Она думала, что они проедут вместе несколько дней, но на третий день их поездки он вышел за едой и не вернулся. Шура волновалась, ожидая его, однако раздался сигнальный гудок, поезд тронулся с места, а он не пришел. Она думала, что ее попутчик пересел в другой вагон или с ним что-то случилось. Шура снова почувствовала себя одинокой и беззащитной. Она сидела на чемодане, ни с кем не разговаривая, пока наконец не доехала до Новороссийска, где ее должен был встретить дядя.

«О боже! – подумала Шура. – В какую бездну я полетела!» Эта поездка стала первой из многих. Несмотря на то что они прибыли в Новороссийск через десять дней, будущее оставалось туманным. Никто не знал, где стоит личный поезд ее дяди и стоит ли он вообще. Возможно, его направили на фронт. В таком случае Шура оставалась одна в незнакомом городе. Она не знала, куда ей идти и где укрыться, но в то же время ее очень беспокоила судьба матушки, Тины и Нины. Могут ли большевики снова напасть и арестовать их? Кто знает, где сражаются ее братья? Ранены они или мертвы? А Сеит? Человек, которого она любит? Шура не знала, дошли ли до него ее письма, как не знала, вернулся ли он с фронта живым.

Думая о неизвестности, с которой ей уже довелось столкнуться, Шура вновь обнаружила себя посреди парижской квартиры. Теперь она чувствовала себя сильнее, чем когда-либо. Теперь ей намного проще сообщить Алену о своем решении.

Внезапно раздался дверной звонок – он будто бы дожидался момента, когда она решит все окончательно. Это вернулся Ален. Он всегда звонил коротко, словно боялся побеспокоить ее и торопился скорее уйти. Шура и правда мечтала о том, чтобы он ушел. Ей так хотелось, чтобы он не приходил вовсе. Но этого, разумеется, не случилось. Храбро улыбнувшись, она распахнула дверь навстречу долгой ночи – ночи объяснений, далеких от счастья и любви.

Глава девятая. Снежный вечер в Бейоглу

Декабрь 1920 года

С неба хлопьями валил снег, и экипаж, запряженный парой лошадей, резво спускался из Таксима к Пере, поднимая вокруг себя белые вихри. Звон бубенцов и снег, сиявший перламутром в сгущавшихся сумерках, перенесли пассажиров конки совершенно в другое время и место.

В экипаже сидели Тина и Шурочка: они держались за руки, как в детстве, и любовались округой. Вдруг сестры одновременно улыбнулись и посмотрели друг на друга. Шура чуть сжала ладонь Тины. В тот момент обе прекрасно знали, о чем думает каждая из них… Внезапно они перенеслись в Кисловодск, на дорогу до Назрани. Память нарисовала мчавшуюся тройку и сестер, сидящих рядом на сиденьях из телячьей кожи, завернутых в норковый мех, и щурящихся от летевших в лицо снежинок. Столько времени прошло с тех пор…

– Так близко и так далеко… Правда, Тиночка? – прошептала Шура.

Тина прекрасно понимала сестру.

– Да, дорогая, как вчера… Как в сказке, – ответила она, улыбнувшись.

Они вновь посмотрели на дорогу. К тому моменту, когда экипаж приблизился к Галатасарайскому лицею, стало совсем темно. Извозчик остановил лошадей, зажег фонари и, стоило огонькам поглотить первые снежинки, снова прыгнул на место и громко скомандовал: «Но!» Экипаж тронулся.

Его голос развеселил Тину и Шуру. Знакомого «Но!», раздавшегося посреди чужой страны, было достаточно, чтобы напомнить им, что они еще живы и им полагается наслаждаться жизнью.

Снегопад усилился, впитывая в себя звуки и превращая улицу в сплошное синее пятно, а огни отеля «Токатлиан» словно наполняли белые безжизненные снежинки светом и теплом.

– Этот вечер как будто прямиком из детства, – сказала Тиночка.

Шуре же эта ночь напомнила совершенно другую. Она вспомнила тот зимний день 1916 года, когда Сеит показывал ей Москву. Трепетание ее сердца тогда затмевало все остальные звуки мира, а в животе порхали бабочки. Ах, те дни! Те ночи! Тоска по Сеиту заставила ее вздрогнуть.

– Ты замерзла? – поинтересовалась Тина.

– Да, – ответила Шура, вытащив руку из ладони сестры и обняв себя за плечи. – Тоска не греет душу.

Затем она вспомнила, что эти слова ей впервые сказал Сеит, и лишь крепче обняла свои плечи, пытаясь согреться. Шура столько раз разлучалась с любимым, столько раз боялась, что он погиб, ранен и никогда не вернется, но ни разу ей не приходилось тосковать так сильно – ведь он был совсем рядом, и это мучило ее.

– Тоска не греет душу, – повторила она.

Два ангела из эдемского сада, изображенные на потолке экипажа, словно протягивали к сестрам руки, желая обнять их.

Декабрь 1924 года

Падал густой снег. Экипаж Тины направлялся к Галатасарайскому лицею. Пряча руки в муфту, она вспоминала ту самую поездку с Шурой четыре года назад. Память о той ночи была настолько свежа, что когда она посмотрела налево, то словно увидела сидящую рядом с собой сестру – такую же грустную и задумчивую. Она напоминала замершую во времени фарфоровую куклу.

– Ты замерзла?

– Тоска не греет душу.

Хрупкая, нежная, любящая, как ангел, Шура… Тина тогда заметила слезы в ее глазах. После этого короткого диалога сестры молчали до самого конца поездки. В тот вечер Тина не очень хорошо понимала, о чем думала Шура, но теперь знала наверняка. Отчаяние, трудности, тупики, с которыми сталкивается любовь, – она ощущала все это гораздо лучше, чем тогда. Тина почувствовала укол совести. Она ведь не позволяла сестре вовремя открыть свое сердце и не уделяла ей достаточно времени. Хотя Шура не винила ее в этом, Тине казалось, будто сейчас она расплачивается за свою небрежность. Она была всего на год старше Шуры, и теперь ей приходится бороться с теми же трудностями и той же неизвестностью, что когда-то выпали на долю младшей сестры. Внутренний голос не давал ей покоя и требовал что-то сделать, но было уже поздно – Шура выбрала себе совершенно иной жизненный путь и уехала из Стамбула, хотя могла остаться. А все из-за ее всепоглощающей любви к крымскому офицеру Сеиту. Хотя, может, и нет…

Шура увезла в Париж свои тайны. Если бы она осталась, то семья – братья и сестры – могла бы собраться в Стамбуле, вспомнить старые времена и обсудить новые, рассказать друг другу об обидах прошлого, залечить раны, поделиться тоской и грустью. Возможно, тогда они стали бы друг к другу ближе, чем когда-либо. Но они упустили этот шанс. В письмах и поздравительных открытках, которые то и дело курсировали между Стамбулом и Парижем, нельзя было быть достаточно откровенными. Годы, когда у них еще была такая возможность, пролетели в борьбе за лучшую жизнь. Тогда они не знали, что судьба разлучит их снова.

Тина все думала, что сестра очарована Стамбулом так же, как она. Она не ожидала, что Шура уедет так скоро и так внезапно, ведь из двух сестер Тина всегда была более храброй и склонной к авантюрам. Шура ввела ее в заблуждение своей решимостью, такой неожиданной для ее мягкого спокойного характера. Что бы ни случилось между ней и синеглазым Сеитом, возможно, не женись он на той женщине, Шура бы осталась в Стамбуле. Тогда все сложилось бы иначе. Но как – Тине не знала. Была бы Шура здесь счастливее, чем в Париже?

Тина знала о жизни Шуры во Франции только то, что та сообщала сама, и чувствовала, что сестра не делится с ней трудностями. На самом деле Тина поступала точно так же, скрывая тревоги и приукрашивая радости. От воспоминаний о сестре у Тины на глаза навернулись слезы, и она грустно улыбнулась. Хотела бы она, чтобы они никогда не расставались. Тина вспомнила о письме, которое хранила в сумочке. Она вытащила правую руку из муфты и несколько раз дотронулась до конверта. Он показался ей горячим, как пламя, и Тина отдернула руку. Сколько же раз она перечитывала это письмо! Много времени прошло с тех пор, как она получила его, но написанное в нем все еще обжигало сердце. И правда… неужели Константин жив? Дорогой, милый Костя… Любовь всей ее жизни, ее единственный муж. Она не видела его с тех пор, как его отправили на фронт, и ей сказали, что он погиб. Но вдруг он выжил! Вдруг вернется! Как она посмотрит ему в глаза и скажет, что вновь вышла замуж? Какие слова подберет? «Мне было так одиноко, Костя, так одиноко… Они сказали, что ты мертв…» Внезапно у нее запершило в горле, и Тина закрыла руками лицо. Чтобы не поддаваться слезам, она вспомнила, как они с Костей ходили в оперу в Санкт-Петербурге. Запряженные дрожки мчались по заснеженному городу, и ей казалось, будто они плывут по снегу. Нет, она не могла не заплакать… Хотела бы она, чтобы воспоминание не прекращалось, чтобы дорога никогда не заканчивалась. Но извозчик остановил экипаж и окликнул ее:

– Пассаж «Оливо», мадам!

Тина убрала руки, торопливо смахнув слезы с лица. Она выпрямилась и подняла подбородок, пытаясь вернуться к реальности. Молодая женщина прекрасно понимала, что Россия с ее степями, снегами и церквями осталась далеко позади. Теперь, в Стамбуле, в этом огромном волшебном городе, остались только образы и звуки, иногда пробуждавшие в ней воспоминания. Она аккуратно спустилась на землю, расплатилась с извозчиком и, вновь спрятав руки в муфту, направилась к пассажу. Воспоминания могут подождать. Вскоре она вновь вернется к ним, когда сядет за пианино в «Режансе» – одном из наиболее респектабельных русских ресторанов Стамбула. Пока шла к улице Эмира Невруза, ее тонкое стройное тело, казалось, двигалось под одной ей известную музыку. Да, это синее небо и эта снежная белизна бывали в ее жизни и раньше… Когда рядом были те, кого она любила, и те, кто любил ее. Теперь Перу окружал тот же свет и тот же снег, но ее близкие оказались слишком далеко – или, быть может, слишком близко…

* * *

Вскоре, когда Валентина села на табурет перед пианино, стоящим на балкончике «Режанса», она почувствовала, как вновь обрела внутренний покой. Так происходило всегда. Когда Тина сливалась со своей музыкой, то ее душа словно покидала тело и могла достичь всех времен, пространств и людей, по которым она так скучала. Молодой женщине особенно нравилось играть здесь. Это место буквально проникало в ее внутренний мир благодаря российскому происхождению владельцев, подаваемой еде и гостям. Она касалась пальцами клавиш, и ее сердце мгновенно начинало биться сильнее, оживляя воспоминания и отправляя ее в долгие путешествия по прошлому.

Раньше этот маленький ресторан назывался «Туркуаз», но затем его владелец, русский эмигрант Михаил Михайлович, с помощью своих партнеров – Тевфика Манарса, Веры Чирик и Веры Протопоповой – открыл «Режанс», вскоре ставший одной из главных достопримечательностей Бейоглу. Среди изысканных интерьеров подавали блюда классической русской и французской кухонь, а пианистка-баронесса наполняла пространство звуком. За ужином играла танцевальная музыка, и некоторые гости обязательно поднимались со своих мест и шли танцевать. Для белогвардейцев, живших в Стамбуле, это было особое место, а иностранцы могли найти здесь кусочек России. Некоторые управляющие, такие как Вера Чирик, сами работали в ресторане официантками. Все они до революции были знатными русскими дамами.

В тот вечер «Режанс» был особенно хорош. За неделю до Нового года и за день до Рождества и гости, и сотрудники находились в приподнятом праздничном настроении. Волнение от праздников разделяли даже те, кому приходилось несладко, – все шли в «Режанс», чтобы отдохнуть и повеселиться.

Оркестр исполнял вальс, и Валентина, подыгрывая, рассматривала собравшихся гостей. Внезапно она поняла, что очень любит эту страну и этот город, принявшие ее, беглянку, с распростертыми объятиями и давшие возможность спокойно жить и зарабатывать себе на хлеб. Она не смела и подумать о том, чтобы уехать отсюда. Даже если бы она и смогла вновь принадлежать какому-то месту и чувствовать себя как дома, ей было бы трудно расстаться с Бейоглу. А вечер тем временем продолжался. Поэты, писатели, художники, турки и иностранцы, журналисты, знакомые и незнакомцы – все, казалось бы, предвкушали наступление 1925 года.

«Я люблю этих людей, – подумала Валентина. – Очень люблю». Радость толпы задела и ее. Когда музыка смолкла, раздались аплодисменты, возгласы одобрения и смех. Тина поднялась с места, поклонилась и поблагодарила пришедших. Внезапно она заметила среди толпы знакомое лицо. Улыбка застыла на ее губах. Чуть поодаль сидел мужчина, изменивший жизнь ее сестры. Одного взгляда на него было достаточно, чтобы понять – он погружен в себя, несчастен, расстроен. Странно, ведь только недавно она вспоминала о нем. Он словно звал ее. Внезапно Курт Сеит отвел взгляд от мужчины, сидевшего напротив него, и, продолжая говорить, посмотрел на балкон. В тот момент, когда его взгляд столкнулся с взглядом Тины, каждый из них понял, что оба они скучают по человеку, которого здесь нет. Они кивнули друг другу.

– Ты когда пойдешь домой? – спросил Яхья.

– Прошу прощения, – сказал Сеит. – Что ты сказал?

– Я спросил, когда ты пойдешь домой.

– Скоро, очень скоро.

– Не засиделся ли ты, Сеит?

Сеит не ответил, только снова пригубил водку.

– Повторяю, Мюрвет еще ребенок, не упорствуй и не порти ваши отношения.

– Я упорствую не из-за нее. Жизнь у меня такая. И я буду упорствовать до тех пор, пока не одержу победу.

– Она об этом знает? О том, почему ты себя так ведешь?

– Не думаю, – покачал головой Сеит.

– После того случая с «Легинатсом» ты очень расстроен.

– «Легинатс» – всего лишь символ. Я зол на Мюрвет из-за того, что она не разделяет мои мечты и порывы.

– Не могу сказать, что она не имеет на это право.

Сеит вопросительно посмотрел на Яхью.

– Тебе следовало подготовить ее заранее. Рассказать о планах на Америку. Эта девочка выросла в своем собственном мире, под материнским крылом. Разве ты не понимал, насколько тяжело ей дастся такая перемена? – уверенно ответил Яхья.

– Яхья, а мне, по-твоему, было легко накопить такие деньги и месяцами ждать ответа? Я не поделился с ней своими планами, потому что боялся, что они не осуществятся. Мне хотелось подготовить все в лучшем виде.

– Но ведь очевидно, что любая идея, которую ты привносишь в ее маленький мирок, пугает Мюрвет.

– Я знаю, – горестно вздохнув, ответил Сеит. – Я знаю. Спасибо тебе, Яхья. Спасибо, что позволил мне высказаться.

– Да брось! Ты делал для меня то же самое.

Валентина вновь заиграла. С балкона полился один из русских романсов. Она не знала, почему выбрала именно его – он не входил в программу «Режанса». Круживший за окном пушистый снег, русская речь, Курт Сеит – все слилось воедино и погрузило ее в водоворот волшебных воспоминаний.

А внизу сидели Курт Сеит и Яхья, разделяя горести изгнания с Родины, мечтая о голубых берегах Алушты и зелени ялтинских лесов и не замечая, как снег, хлопьями валивший снаружи, окутывает Стамбул пушистым белым покрывалом.

Глава десятая. Покидающая или покинутая?

В гостиной царил полумрак, только маленькая лампа в углу робко освещала комнату. Шура неподвижно сидела в кресле, словно пытаясь спрятать в темноте свое беспокойство. Она ждала каких-то слов Алена. Но лишь тусклый неподвижный силуэт выдавал его присутствие в комнате. Возможно, он предпочел бы не звонить в эту дверь сегодняшним вечером или вообще никогда не знать женщину, сидевшую напротив него. Шура не знала, о чем думает Ален, и не могла зажечь лампу, стоявшую рядом с ней. Она не хотела видеть, что выражает его лицо. Несмотря на то что она сама решила порвать с ним, Шуре не хотелось, чтобы собеседник видел ее чувства и переживания. Она знала, что будет сложно, но не предполагала, что настолько. Теперь женщина лучше понимала Сеита – то, что испытывал он, прощаясь с ней. Более того, то прощание ознаменовало конец не кратковременного, как у них с Аленом, единства, а глубокой, настоящей любви. Сеит любил ее гораздо больше, чем она любила Алена. Глупо даже сравнивать эти чувства.

Она не знала, сколько времени прошло с того мгновения, как они высказали все друг другу. Шура слышала частое тревожное дыхание Алена. Она напрягла слух, думая, что он собирается что-то сказать. Но мужчина лишь молча встал и тяжелым шагом подошел к ней. Он встал у ее кресла и провел ладонью по ее волосам. Шура вдруг захотела взять его руку и поцеловать ее, однако вовремя одернула себя. Этот невинный, но опрометчивый поступок мог изменить ход ночной беседы. Она не должна подавать ему ложных надежд. Замерев, они смотрели друг на друга, пока наконец Ален не открыл рот:

– Уверена, что не хочешь подумать? – В его голосе проступали нотки обиды.

Шура утвердительно кивнула.

– Точно?

– Да, – выдохнула она.

Ей хотелось, чтобы ее голос звучал непреклонно, однако у нее почему-то не получалось. Ален в очередной раз учтиво продолжил:

– Возможно, через несколько дней…

– Нет, Ален, – нежно прервала его Шура. – Через несколько дней мое решение не изменится. Я уверена в нем. Поверь, я долго думала над этим. Я хочу, чтобы ты знал, что мне тоже нелегко.

– Я понимаю, – ответил Ален. – И не злюсь на тебя. Я не смог контролировать другую часть своей жизни так, как хотел.

Шура догадывалась, что он имел в виду под «другой частью».

– Ты не виноват, Ален. Я не виню тебя, правда. И, если бы ты мог развестись с женой, мое решение от этого не изменилось бы. Я бы попросту чувствовала большую ответственность перед тобой, и мне было бы тяжелее открыть тебе свое сердце. Я думаю, так будет лучше.

– Ты ведь знаешь, насколько сильно я хочу жениться на тебе.

Шура поднялась с места и встала напротив Алена. Они застыли на расстоянии вытянутой руки, так близко, что могли запросто обняться, но каждый понимал – теперь между ними распростерлась бездна. Последнее предложение, произнесенное Аленом, словно оттолкнуло их сильнее. Невидимая сила выстроила между ними стену и обозначила духовный разрыв, болезненный и невыносимый. Шура вспомнила, как страстно они с Сеитом занялись любовью на прощание. Возможно, зная о том, что впереди неминуемое расставание, они с Аленом тоже могли бы насладиться друг другом в последний раз, наполняя воспоминаниями души и сердца. Но Шура знала, что этого не случится. Ее любовь и прощание с Сеитом навеки принадлежали только им двоим. С Аленом все складывалось иначе, все. Каждый союз заслуживал своего расцвета и увядания. Особенно такая нежная любовь, которая сложилась у них. И если уж любви суждено завершиться, то в этой разлуке не было ни покидающего, ни покинутого. Каждый, в своем собственном смысле, становился и тем и другим.

Раздумывая над этим, она не могла не подумать об Алене: а что чувствует он? Шура протянула к нему руки. Его ладонь была ледяной, но он не отступил в страхе снова обрести надежду на любовь, а на мгновение сжал руки любимой женщины.

– Ты простишь меня? – спросила Шура.

– Мне не за что тебя прощать. Я не держал тебя силой. Я всегда пытался понять тебя, твою жизнь и твои мечты. Если бы я сумел разгадать тебя, возможно, этого разговора бы не было. Но ты настолько скрытна и настолько прячешь свое прошлое, что мне так и не удалось это сделать. Я не смог стать частью твоей жизни. Может быть, стоило вести себя настойчивее…

– Поверь, ты ничего не мог сделать. Такая уж я. Жизнь научила меня защищаться. Не вини себя, прошу. Ты сделал все для того, чтобы я была счастливой. Я никогда не забуду покой, который подарила мне твоя любовь.

– Покой? – улыбнулся он. – Если бы я подарил тебе покой, ты бы не ушла от меня.

– Я говорю о безопасности, Ален. Ты дал мне ее. Но мой внутренний голос звал к другой жизни.

– Можешь хотя бы рассказать мне какой?

Шура на мгновение замерла, боясь ранить мужчину еще сильнее.

– Внутренний голос зовет к жизни, в которой я буду не просто счастлива, а очень счастлива.

Ален отдернул руку и отошел к окну. Очевидно, он больше не хотел стоять к ней лицом к лицу.

Шура знала, что ее слова обидели его.

– Ален… – Она подошла к нему и снова коснулась его руки. – Поверь, я могла бы провести так всю жизнь, но не хочу. Это не для меня. Мне нужна страстная, пылкая любовь. Только тогда я чувствую себя счастливой. Я боюсь, что в противном случае тебя ждало бы сплошное разочарование, однообразный, пресный союз.

– Ты даже не захотела попробовать, Шура.

– Разве тебе не было бы больнее, если бы ты прошел через такую несправедливость? Ты собирался порвать со своей женой. Возможно, тебе бы пришлось реже видеть детей, и все ради чего? Ради женщины, которая не сможет дать тебе любовь, которую ты заслуживаешь… – Шура на мгновение умолкла и погладила его ладонь. – Ален, ты слышишь меня? Я не имела права причинять тебе такую боль. Теперь у тебя есть шанс жить так, как ты хочешь…

– Что ты будешь делать? У тебя есть план? – внезапно спросил Ален. Его вопрос ошарашил ее.

– Я поговорила с Ириной Романовой. Она добавит мне часы.

– Хочу помогать тебе, пока ты не наладишь свою жизнь.

– Я тебе очень благодарна, Ален, но в этом нет необходимости. Думаю подработать моделью.

– В таком случае хотя бы не съезжай из этой квартиры.

Шура понимала, что весь вечер давала отрицательные ответы на все предложения своего теперь уже бывшего мужчины, и приложила все силы к тому, чтобы смягчить очередной отказ.

– Ален, я уверена, что ты сказал это совершенно искренне, и, останься я здесь, не буду у тебя в долгу. Но такой поступок поставит под сомнение мою веру в то, о чем я говорила сегодня вечером.

– О чем ты?

– Я о своем желании начать новую независимую жизнь. Как Александра Верженская. Мне это нужно.

– Хорошо… И куда ты пойдешь? В том эмигрантском гетто ты не выживешь.

Она мягко улыбнулась. «Поверь, Ален, ты не представляешь, в каких условиях мне доводилось жить», – хотела сказать она, но промолчала.

– Я справлюсь, не волнуйся, – сказала Шура. – Побуду у Люсии, пока не найду новое место. Она все равно большую часть времени проводит в Америке. Я не доставлю ей неудобства.

– Ты уже договорилась с ней? – с сомнением спросил Ален.

– Люсия заходила сегодня, она только вернулась. Для нее это тоже стало сюрпризом.

– Ладно, – пробормотал мужчина. – Это уже ничего не значит. Ты приняла решение, и все будет так, как ты хочешь. Я не могу тебя принуждать.

На мгновение он замолчал, не решаясь говорить дальше, а затем, мягко коснувшись плеча Шуры, продолжил:

– В таком случае мне не имеет смысла оставаться здесь.

– Тебе не обязательно уходить сейчас.

– Почему? Что изменится?

– Ты прав…

– Можешь оставаться столько, сколько захочешь. Я заберу свои вещи тогда, когда скажешь.

– Ты можешь забрать их, когда угодно. Это твой дом.

– Пока ты здесь живешь, он твой.

– Ненадолго. Думаю, через пару дней я перееду к Люсии.

– Как знаешь.

Когда Ален шел ко входной двери, стало понятно, что он чувствует себя в этом доме чужаком, гостем. Шура хотела обнять его, но вместо этого молча проводила взглядом. Она знала, что уже ничего не может сделать. Так они оба смогут обо всем позабыть гораздо раньше. Да и внутренний голос подсказывал ей, что это абсолютно бессмысленно.

Уже на пороге Ален остановился и повернулся к ней:

– Я знаю, что пути назад нет. Но могу я обнять тебя в последний раз?

Шуры с облегчением выдохнула:

– Конечно!

Они крепко обнялись. Ален коснулся губами ее волос и, отступив, сказал:

– Прощай!

– Прощай, Ален… Пожалуйста…

Ален жестом вынудил ее замолчать и повторил:

– Прощай!

Все остальное отпечаталось в ее памяти как сон.

Вот мужчина, которому вверил ее Сеит, уходит из ее жизни. Он входит в лифт, спускается к выходу по лестнице. С нижних этажей раздаются его шаги, но в какой-то момент они замолкают, и в квартире наступает тишина.

Она закрывает дверь и подходит к окну гостиной. Ей хочется и увидеть его, и не видеть вовсе. С неба падает снег. И правда, если уж любви суждено завершиться, то в этой разлуке нет ни покидающего, ни покинутого. Но она чувствует, что сейчас все складывается иначе – Ален просто ушел, а она просто осталась. Или ушла она, а остался он…

Глава одиннадцатая. Безмолвные свидетели

Вечер завершился, замолкла музыка, вдыхавшая жизнь в узкие улочки Перы, и город погрузился в тишину. Не прекращавшийся весь день снег падал тяжело, спокойно и вдумчиво, словно и сам измучился от холода, а снежинки, кружившие в свете фонарей, напоминали больших белых бабочек.

Улица Айналы-чешме, как и прочие улицы Стамбула, засыпала, чтобы через несколько часов вновь встретить рассвет. Перед домом номер 46 остановился экипаж, и лошади беспокойно топтались на снегу. Из экипажа вышла Валентина, подняла голову и посмотрела на третий этаж. В этот момент занавески чуть приоткрылись. Это вызвало у нее улыбку. Ее дорогой Александр Александрович, как всегда, ждал ее. Он бы обязательно забрал жену из ресторана, однако сегодня был болен и не мог выйти из квартиры. Несмотря на это, он проснулся, чтобы встретить жену.

Когда они только познакомились, Валентина сразу поняла, насколько добрый, заботливый и понимающий человек Александр. Именно поэтому она и приняла его предложение – была уверена в том, что он сохранит свой спокойный нрав и после свадьбы. Александр Александрович относился к тому типу людей, которые обладают фундаментальным, устойчивым характером. Счастье, печали и обиды всегда оставались в определенных рамках и не выходили за них. Казалось, что Александр Александрович может быть добр ко всему – даже к злу и несправедливости. С тех пор как они встретились, Валентина ни разу не видела, чтобы он злился или повышал голос. Он словно был героем своего времени, отражением чеховских персонажей, которые жили, не желая признавать конец эпохи и новые трудности, и продолжали надеяться на то, что прошлое однажды вернется. Вот каким человеком был Александр Александрович Таскин.

Едва Валентина сделала пару шагов, как дверь в подъезд открылась, и ее встретил муж, накинувший халат поверх домашней рубашки и брюк.

– Добро пожаловать, Тинуся.

Валентина улыбнулась, обняла мужа и чмокнула его в губы.

– Я скучал, – прошептал Александр, закрыв за женой дверь.

– Ты обещал не вставать с постели, – строго сказала Валентина. – На улице холодно. Завтра тебе станет хуже.

– Я ждал тебя, чтобы согреться, – тихо ответил Александр и приобнял ее за талию.

Они быстро поднялись по лестнице и зашли в квартиру. Александр снял с головы жены шляпку и, расстегнув пуговицы ее пальто, посмотрел Валентине в глаза и спросил:

– Как прошел вечер? Много людей было в «Режансе»?

Валентина на мгновение вспомнила о Сеите, но предпочла не говорить о нем мужу. Ей не хотелось ворошить прошлое. Сеит должен был остаться там и не тревожить ее сейчас.

– Все было прекрасно, как и всегда, – ответила Валентина, входя в гостиную. – И людей очень много. Много знакомых. Знаешь, мне особенно приятно играть в «Режансе» в такую погоду.

– Я знаю, – сказал Александр, подходя к изящному буфету из древесины грецкого ореха и разливая по рюмкам водку. – Я бы с удовольствием разделил этот вечер с тобой.

Валентина сняла обувь, с облегчением вытянула ноги и, взяв из рук мужа рюмку, сказала:

– Снег выпал совсем недавно. У нас еще будет время, не волнуйся.

– Добро пожаловать, дорогая, – произнес Александр, усаживаясь рядом и кладя ноги жены себе на колени.

– Ты говоришь так, будто давно меня не видел, – улыбнулась Валентина.

– Я скучал по тебе, моя Тинуся.

Она наклонилась к мужу и поцеловала его в щеку, а затем, подобрав под себя ноги, прислонилась к его плечу, как сытая довольная кошка.

– И я, – сказала она. – Но я хочу, чтобы ты кое-что мне пообещал.

– Что?

– В следующий раз ты не станешь спускаться вниз, будучи настолько больным.

– Я не мог тебя дождаться.

Валентина понимала мужа и разделяла его чувства, однако они нуждались в деньгах и не могли рисковать собственным здоровьем.

– Ты ведь знаешь, что тебе нужно поскорее поправиться и вернуться на работу, – осторожно возразила она.

– Уже завтра я присоединюсь к тебе.

– Ты чувствуешь себя достаточно хорошо для того, чтобы работать?

– Как видишь, я в порядке.

Она приложила свою ладонь к его лбу.

– У тебя все еще жар, Александр.

– До завтрашнего дня все пройдет. Кто сегодня подменял меня в «Маджестике»?

– Никто. Играла только я.

Александр, погладив ее волосы, тихо произнес:

– Я беспокоюсь за тебя, Тинуся, ты слишком много работаешь. За один только вечер ты побывала и в «Режансе», и в «Маджестике». Я боюсь, что с тобой что-нибудь случится, – с искренним беспокойством в голосе сказал он.

– Со мной все будет хорошо, не волнуйся, – ответила она, пригубив водку. – Я люблю работать, Александр. И я занимаюсь тем, что люблю. Я выступаю с тобой, нам аккомпанирует оркестр балалаечников, мы играем в отличных местах. И я понимаю, что жива только благодаря музыке. Чего мне еще желать?

Однако ее муж хотел услышать другое – то, что действительно скрывалось за всеми этими словами, и, не удержав свое любопытство, спросил:

– Тинуся… Ты счастлива?

Валентина лишь сильнее прижалась к нему.

– Да, я счастлива.

– Я бы хотел, чтобы ты сказала это сама, не заставляя выуживать из тебя признание.

– Разве я этого не говорю? – Она вопросительно подняла голову.

– Нет. Только отвечаешь, если спрошу.

– Но ты ведь знаешь, что я счастлива, разве не так? Чувствуешь это?

– Я знаю, что ты не несчастна, любимая. Но мне бы хотелось быть уверенным в том, что ты точно счастлива.

– Александр, дорогой, если бы я не была счастлива, мы не были бы вместе…

Молодая женщина повернулась к мужу и внимательно посмотрела на него, с нежностью разглядывая точеные контуры его лица, каштановые волосы и голубые, словно кисловодское небо, глаза. Она коснулась его длинных пальцев музыканта. Потом взяла их в ладонь и поцеловала каждый по отдельности.

– Я люблю тебя, Александр, – прошептала она, погладив его щеку и посмотрев ему в глаза.

Когда он обнял ее, Валентина постаралась как можно крепче обнять его в ответ, словно пытаясь поверить в собственные слова. Но в тепле их тел она будто бы продолжала ощущать присутствие Кости – ей казалось, что он все еще жив, обитает в каком-то неизвестном месте и тянулся к своей Тине.

Когда Александр, объятый пылом любви и жаром болезни, наконец-то уснул, Валентина выскользнула из постели и ушла в другую комнату – в мир, где она не будет пытаться убедить себя в том, что счастлива. Когда она села в кресло и взяла в руки шкатулку с воспоминаниями, ей показалось, будто она воссоединяется со старым любовником. Только она устроилась поудобнее, как взгляд ее упал на стоявшую на комоде сумочку. Лицо ее мгновенно погрустнело. Валентина подошла к сумочке и вытащила из нее конверт. Она не могла перестать перечитывать письмо, хотя оно разбило ей сердце. Она не могла разорвать его или уничтожить – несмотря на огромную боль, десятки вопросов и непрекращающуюся тревогу, связанные с ним. Ведь письмо давало надежду. Надежду на то, что Костя жив. А ей так не хотелось прощаться со своей единственной любовью. Настолько, что она старалась не обращать внимания на обидные вещи, которые написал его брат.

Когда Тиночка достала письмо из конверта, ее мысли были уже далеко от улицы Айналы-чешме. Глубоко вдохнув, она принялась читать письмо Сергея Клодта, пришедшее из Праги.

Тиночка, я не смог сразу ответить на Ваше последнее письмо. Я хотел выждать – так было удобнее Вам написать. Я Вас ни в чем не виню. Вы переживали трудные времена, Вам было очень больно, а близкие не могли Вас поддержать. Из Ваших последних писем я сделал вывод о том, что Вы ведете с собой духовную войну, очень нервничаете и часто думаете о прошлом.

Вы знаете, что я с глубоким сочувствием относился к Вам. Я верил в то, что Вы обладаете сильным характером, стойким духом и большим чистым сердцем. Они бы выручили Вас в трудное время. Полагаю, я ошибался. Ваше последнее письмо сильно меня потрясло. Я никогда бы не подумал, что Вы так быстро позабудете о своем бывшем муже, моем брате, и так безжалостно вычеркнете его из сердца и памяти.

Больше всего меня поразило то, что мой брат для Вас мертв. Вспомните не столь далекое прошлое. Ведь мы буквально вчера верили, что он жив. Теперь Вы думаете о другом. Вы думаете, что он погиб. Но нет ничего, что могло бы подтвердить это, ни единого доказательства. Ваша семья теперь далеко. Я воздерживаюсь от комментариев, но все еще продолжаю верить в то, что Костя жив. Что касается Вас, то, возможно, для Вас это больше не имеет никакого значения. Вы разорвали любую связь с ним.

Чем больше я познаю жизнь, тем лучше понимаю, как мало в мире сильных, искренних и глубоко преданных людей. Я не собираюсь порицать Вас. Я не имею права просить от Вас чего-либо. Вы спрашиваете меня, как бы я отнесся к Вашим поступкам и решениям. Мое мнение для Вас и правда важно? Не думаю. Будь так, Вы бы спросили раньше. А теперь уже слишком поздно.

Но одно поражает меня. Вы все сделали тайком. Как будто боялись и признавали собственную вину. Почему Вы не действовали честно и открыто? Единственным Вашим оправданием было то, что от моего брата не было вестей. Поэтому Вы решили, что Ваш муж мертв. Поэтому Вы так всем и сказали. Когда Вы выходили замуж во второй раз, священник не должен был в Вас усомниться. Раз первый муж мертв, то какой с Вас спрос? А разве Ваш новый муж не знал, на что идет? Я очень удивлен Вашим поведением. Я прошу Вас ничего не писать об этом маме. Я все передам ей через брата.

Я не буду сейчас говорить о том, что ждет наши отношения. Если мы еще раз встретимся в будущем, я поступлю по совести. В любом случае, мы больше не родственники. Может быть, когда-нибудь Вы меня поймете и пересмотрите свое поведение.

С уважением,

Сергей Клодт

7 мая 1923 года, Прага

Письмо закончилось, но Валентина, казалось, застряла между строк. Ей не хотелось там находиться, но что-то удерживало, словно тяжесть ее тела внезапно перекочевала в сердце и в душу. Как же вежливо, но жестоко изъяснился Сергей. Его безжалостные слова буквально опутали ее и теперь цепью тянули в ад. Почему она еще не порвала это письмо, почему не уничтожила его? Ответ был прост – из-за фразы, дававшей надежду: «Я все еще продолжаю верить в то, что Костя жив». Да, Сергей отрицал их родство, но именно его слова заставляли ее верить в лучшее, не отпускать любовь к Косте и раз за разом перечитывать письмо. Всякий раз, когда она читала его, Валентина запиралась в комнате и плакала. Этим вечером слезы текли из ее глаз не в первый раз. Тяжелее всего было то, что Сергей отрицал ее любовь и преданность, не верил в них. Да и откуда ему было знать, через что она прошла?

«Что касается Вас, то, возможно, для Вас это больше не имеет никакого значения. Вы разорвали любую связь с ним».

Ей захотелось зарыдать навзрыд. И у нее было столько для этого причин, что она не понимала, из-за какой именно плачет. Валентина попыталась взять себя в руки. Она глубоко вдохнула, положила письмо на журнальный столик и вышла из комнаты. Вскоре молодая женщина вернулась, держа в руках шкатулку из змеиной кожи, и снова села в кресло. Открыв шкатулку, она достала телеграммы, письма и фотографии. Фотография, сделанная на фронте в 1920 году, ранила ее больнее всего – на ней были запечатлены старший брат Владимир Лысенко, ее любимый муж Костя и его старший брат, Александр Клодт. Никто из них не улыбался. Казалось, их взгляды скрывали в себе все тайны этого мира, которые они хотели унести с собой в могилу.

– Костя, мой Костя… – пробормотала Валентина, проводя пальцем по фотографии.

Разглядывая изображение любимого, она думала о том, как же хорошо было бы сейчас ощутить кончиками пальцев тепло его тела. Когда она открыла небольшую коробочку, стоявшую рядом с фотографиями, в ней показались несколько кусочков ткани и ленты – лоскут военной формы Кости, эмблема танкового отряда, погоны – все с засохшей на них грязью. Валентина взяла их в ладонь и понюхала.

Все эти маленькие предметы и их запахи хранили в себе историю последних мгновений жизни Кости. Все, что Валентина хотела знать, скрывалось в них – они видели, как он был ранен, как страдал, как его тащили и убивали большевики, они слышали его последний вздох. Валентина больше не могла себя сдерживать. Эти безмолвные свидетели доносили до нее крохотные частицы истории, но не историю целиком.

– Говорите! – в слезах бормотала Валентина, обращаясь к своим свидетелям. – Ради бога, говорите! Что стало с моим Костей? Может, он жив?.. Молю, говорите!

От отчаяния она обхватила лицо руками. Свидетели оставались безмолвны.

Глава двенадцатая. Белые эмигранты Парижа

Париж укрыл десятки тысяч сломанных жизней, втиснутых в тела беглецов-эмигрантов. Родина изгнала их, и теперь они прилагали все усилия к тому, чтобы выжить на чужбине. Несмотря на израненные души и тяжелые сердца, эти свободолюбивые люди всегда привносили краски в города, в которых оседали. Тоска по своей стране, близким – потерянным или убитым, – отчаяние, беспокойство и тревоги настолько выматывали их, что для многих мечты о будущем так и оставались мечтами. Даже тоска по Родине истончилась, размыла свои границы, ведь память о ней была изгажена ужасом, жестокостью, кровью, страхом и страданиями.

Культура переселенцев – хаотичная, свободолюбивая, порывистая и разнообразная – представляла собой лоскутное одеяло, такое же пестрое и самобытное, как и сама Россия. Среди них все еще оставались те, кто сидел на чемоданах, ожидая возвращения на Родину. Лишь небольшая доля эмигрантов имела средства для комфортной жизни. Другие жили в арендованных домах, наспех сколоченных после войны, и наполняли округу смехом, криками, песнями, звуками балалайки и гитары. Порой смех, доносившийся из квартир, замолкал, а затем, спустя какое-то время, раздавался снова. Такие контрасты характерны для русской культуры. Радость всегда стоит превыше боли. Воскресение – это победа над смертью, и каждая боль, и каждая печаль – всего лишь причина для новой радости.

Белые эмигранты Парижа, сироты огромной империи, заняли особое место в социальной сфере города именно потому, что они стали жертвами режима, погубившего их страну. Примерно двести тысяч людей со сломанными судьбами, ранее оказавшие сильное влияние на жизнь Стамбула – их первой остановки, – теперь перебрались в Париж, чтобы изменить и его. Столица Франции стала культурным и политическим центром белогвардейского движения. Они начали выпускать русскоязычные газеты и журналы и потихоньку создавали в Париже свою небольшую Россию с театрами, школами, училищами, детскими домами, храмами, ресторанами и необычайно сильным литературным и художественным сообществом. И здесь, во Франции, как и везде, где они оседали, они пытались сохранить свою идентичность.

Однако новое время диктовало свои правила, и, как бы они ни старались придерживаться привычного уклада и сохранять культуру и традиции, их будто силком тащили в другое измерение. Они больше не могли быть самими собой или теми, кем хотели быть. Менялось все – от одежды и причесок до жизненного уклада. Здесь, вдали от сказочного чеховского мира и вольготной жизни, не оставалось ничего, кроме энтузиазма, присущего их нации. Но менялось не только прошлое.

Белые эмигранты Парижа, как и остальные белогвардейцы, долгое время жили мечтой о том, что однажды большевистский режим рухнет и они смогут вернуться на Родину. Они верили, что огромная держава не сможет навсегда оставаться под игом мародеров, сжигавших целые города, убивавших и грабивших население. Эта вера помогала им выживать на новых землях. Каждый отложенный франк помогал им чувствовать себя ближе к России. До тех пор, пока в 1924 году Франция не признала Советский Союз. Красное полотнище с изображением серпа и молота, поднятое над новым посольством, выглядело как плевок в лицо белогвардейцев и возвещало им: мечты никогда не сбудутся.

Тот факт, что страна, в которой они укрылись, теперь сотрудничала с большевиками, от которых они бежали, сильно ранил белогвардейцев. Привычное беспокойство за собственное будущее теперь значительно усилилось.

Василий Алексеевич Маклаков, последний посол Временного правительства, был очень обеспеченным человеком и безупречным адвокатом. После отстранения от должности он продолжал поддерживать Белое движение, не оставляя без помощи одиноких, беспомощных и обеспокоенных людей, которым помогал до этого. Он оформлял свидетельства о браке и смерти, утверждал выпуск газет на русском языке, при необходимости объяснял французским властям потребности эмигрантского сообщества и прилагал все усилия для того, чтобы помочь соотечественникам решать их проблемы.

Когда в октябре 1917 года Маклакова назначили послом во Франции, где он сменил Александра Извольского, он узнал о том, что страна попала в руки большевиков, но не пренебрег своими обязанностями. Несмотря на то что Маклаков вскоре был уволен, он на протяжении семи лет поддерживал русскую эмиграцию в Париже. До тех пор, пока Франция не признала новый режим.

Прежде чем покинуть здание посольства в ноябре 1917 года, Маклаков приложил все возможные усилия к тому, чтобы документы, оставшиеся со времен императорской России, не попали в руки преемника, Леонида Борисовича Красина. Среди этих документов находились архивы Охранного отделения – органа Департамента полиции России, занимавшегося политическим сыском. «Охранка» с 1866 года отслеживала политическую деятельность на территории империи, и архивы сохранили огромное количество писем и личных документов революционеров. Маклакову удалось переправить часть этих архивов в Америку, в Стэнфордский университет.

Маклаков, полупризнанный представитель ушедшей эпохи, до последнего хлопотал перед французским правительством за дела переселенцев, называя себя «неаккредитованным послом». Он сознавал шаткость своего положения и не стеснялся шутить об этом. Однажды он сказал, что считает себя похожим на оставленную на стуле газету, которую кто-то положил, чтобы занять место.

С 1917 года Маклаков не только взял на себя ответственность за белых эмигрантов, осевших в Париже, он также активно следил за развитием событий в России и надеялся, что та освободится от оккупантов.

В октябре 1920 года Маклаков встретился в Крыму с генералом Петром Врангелем и другими лидерами Белого движения. Однако эта поездка стала его последним визитом в Россию. После того как Врангель и его солдаты покинули Севастополь, ни один белогвардеец уже не мог вернуться на родину. С тех пор Маклаков продолжил вести гражданские дела соотечественников не только в Париже, но и по всей Франции, предоставляя услуги по оформлению рождений, браков и смертей.

Как же повезло белым эмигрантам с Маклаковым после всего, что выпало на их долю! Ведь само присутствие советского посольства на территории Франции представляло для них большую угрозу. Большинство переселенцев были бывшими офицерами, сражавшимися с красноармейцами. Кроме того, эмигрантам катастрофически не хватало денег. Даже те, кто был очень богат в России, больше не могли вести привычную жизнь. Приходилось экономить спасенные средства. Теперь, когда Франция пожала руку Советскому Союзу, их доверие к стране, в которой они укрылись, было подорвано.

Аристократы и аристократки, которые, как и в Стамбуле, брались здесь за любую работу – шили, вышивали, гладили, служили моделями и таксистами, – начали беспокоиться о том, что их личность раскроется и большевики убьют их. Они не ощущали принадлежности ни к одной стране, и это чувство побуждало их вести скрытную жизнь, где каждый доверял друг другу. Здесь, в 7-м и 8-м округах Парижа, включавших в себя улицы Дарю, Пьер-ле-Гран и Нева, они пытались жить так, как жили в России. Переселенцы не хотели мириться с судьбой, а поэтому учили своих детей русской литературе, философии и старались воспитывать их в родной культуре. Кроме того, организовывались вечерние кружки, где взрослые могли обучиться инженерии и торговле.

Больше всего рабочих мест на парижских автомобильных заводах занимали белые эмигранты. Советы искореняли капитализм, а эмигранты с особым рвением вливались в рабочий класс – даже если эта работа не имела ничего общего с их прежними навыками. После окончательного поражения белогвардейцы, бежавшие в Стамбул, на Принцевы острова, в Болгарию и Сербию, стали столь необходимой молодой рабочей силой, которой не хватало Европе после войны. Французское правительство с большой охотой приняло волну переселенцев, а те, в свою очередь, с благодарностью приняли предоставленную им работу и самоотверженно трудились. Никто не жаловался на жизнь. Однако к женщинам, которые, как считали французы, не могли трудиться на фабриках и заводах, новая страна не была столь благосклонной. Большинство рабочих-белогвардейцев были мужчинами. Только в Булони, индустриальном районе Парижа, на заводе «Рено» трудились десять тысяч молодых эмигрантов.

Те из них, кто на Родине был известным писателем, художником или музыкантом, днем занимались черной работой, чтобы прокормить семью, а по ночам возвращались к романам, картинам и фортепиано.

В качестве своих символов белые эмигранты выбрали бело-сине-красные цвета царского флага как противовес красному флагу СССР, что полностью соответствовало их убеждениям. Некоторые организации, основанные переселенцами, использовали бело-голубые цвета императорского флота. То, что они могли пользоваться символом своей страны только вдалеке от нее, стало для них болезненной реальностью.

Большинство из них полагало, что вне зависимости от того, где они находятся и какой работой занимаются, они должны всегда быть готовы к мобилизации против Советского Союза. Эту борьбу они считали необходимой для того, чтобы их Родина избавилась от большевиков, что особенно подчеркивал генерал Врангель. По его словам, борьба за Россию еще не закончилась. Она просто приняла иные формы. Важно, чтобы каждый белый эмигрант, вернувшись на Родину, мог ответить на один простой вопрос: «Что я сделал для своей страны, пока был в изгнании?» Им казалось необходимым выражать свой протест и защищать свои собственные ценности, и каждый из них отнесся к этой задаче с большой ответственностью. И хотя советская власть загнала их в угол, белогвардейцы оставались привержены монархии и очень осторожно гнули свою линию, не нарушая с трудом достигнутого баланса.

Для того чтобы освободить Родину, белые эмигранты действовали не только в культурной, социальной и религиозной сферах. Бывшие офицеры делали все возможное, чтобы поднять соотечественников на борьбу с советской властью. Они знали, что всегда нужно быть готовыми к броску. Но их настойчивость, особенно в военной сфере, уже сделала их мишенью НКВД.

Глава тринадцатая. Расстроенные жизни

Мюрвет, со слезами встретившая новость Сеита о том, что тот подал заявление в «Легинатс» для эмиграции в Америку, понимала, что он не простит ей решение остаться в Стамбуле. Однако у нее на то была своя причина – она снова забеременела и не знала, как сказать об этом мужу. Последнее, что им нужно сейчас в жизни, – это второй ребенок. Кроме того, каждое утро она с тревогой искала рядом с собой Сеита, боясь, что тот не вернется с работы вовремя или вовсе от нее уйдет. Она злилась на себя за такое поведение, но ничего не могла с ним сделать. Ей не хватало смелости. Мюрвет не могла присоединиться к мужу в его поездке за границу, она ревновала его к прежней возлюбленной, и эта ревность мучила ее. Она злилась на Шуру за то, что та могла, не раздумывая, согласиться на авантюру Сеита. Возможно, если они попадут в квоту на переселение в Америку, то муж бросит ее. Но даже если он и останется, то никогда не простит ее. И зная все это, Мюрвет понимала: она должна как можно скорее сообщить ему о второй беременности, даже несмотря на то, что реакция Сеита может оказаться непредсказуемой.

Ответ на заявление Сеита пришел быстрее, чем он ожидал. В начале января 1926 года его вызвали в офис «Легинатса», чтобы дооформить документы. Ему очень повезло. У Сеита по-прежнему оставалось два варианта – попытать удачу и согласиться или отказаться от предложения. Назад пути не было, что бы он ни решил.

Он просидел в приемной «Легинатса» около часа, рассматривая документы, гарантировавшие ему билет до Нью-Йорка. Заполни он их, уже через неделю или две они с семьей смогут ступить на борт корабля, направляющегося в Новый Свет.

Сеит заметил, как в помещение вошла женщина с маленькой девочкой на руках. Девочка напомнила ему Леманушку. Нет, он не мог ее оставить. Не мог оставить и Мюрвет. Он поднялся с места и вернул свои бланки сотруднику. Пожилой русский, сидевший за столом, с удивлением посмотрел на бумаги.

– Вы можете передать мое право на переезд кому-нибудь другому, – грустно улыбнувшись, сказал Сеит.

– Вы уверены, господин Эминов?

– Да, я уверен.

– Вы ведь знаете, что мы не можем вернуть вам деньги?

– Да, я знаю, – вновь горько улыбнувшись, ответил он. Его мечты рухнули, разве потеря ста двадцати лир могла сравниться с этим? – Спасибо.

Уходя, он в последний раз посмотрел на табличку с надписью «Легинатс» на двери. Надежды на новый мир остались на пустом бланке, оставленном за дверью, а он, Сеит, остался здесь, в Турции, рядом с женой и дочерью. Но он чувствовал, что ему чего-то не хватает. Приятное волнение медленно угасало. Будущее больше не сулило ничего хорошего. Он не мог ни вернуться на Родину, ни уехать куда-то еще. Он застрял там, куда привела его судьба. Работать и зарабатывать деньги – все это теперь не имело ни смысла, ни цели.

Думая обо всем этом, Сеит дошел до своего ресторана на Арабаджи и сделал то, что планировал уже давно. Он шепнул одному гостю, что хочет продать ресторан, а спустя два дня уже нашлось несколько желающих. Сеит оставил заведение тому, кто назвал самую высокую цену. Положив деньги в карман, он поехал домой.

Только переступив порог, он сразу же внимательно посмотрел в глаза Мюрвет, которая ждала его вот уже несколько дней. Он пытался разглядеть в ее взгляде сожаление, но не увидел его. Это дало Сеиту возможность спокойно сообщить то, что он планировал:

– Поздравляю, Мурка, твоя взяла. Я избавился от документов «Легинатса». Теперь мы точно никуда не едем.

Потом, словно вспомнив что-то важное, прибавил:

– И я продал ресторан. Теперь я безработный и всегда буду дома. Ни в Америку не уеду, ни шага за порог не сделаю. Все, как ты хотела. Посмотрим, будешь ли ты теперь счастлива.

Мюрвет могла понять настроение мужа. Она слезами заставила его поступить по-своему, и теперь он наказывал и ее, и себя. Женщина погладила живот, думая о том, как долго еще сможет скрывать от него беременность. Рано или поздно ей придется рассказать Сеиту о своем положении. Может, через пару дней, когда он отойдет и повеселеет. Тогда они смогут сесть и поговорить.

Но прошли дни, а Сеит не веселел. Он превратился в одинокого, унылого домоседа.

Они больше не могли позволить себе жить в Английских апартаментах на Айналы-чешме. Теперь они существовали на сбережения, так что аренда вскоре стала бы им не по карману. Мюрвет хотела переехать поближе к матери, и, как ни удивительно, Сеит не возражал. Он словно стал другим человеком – Пера и Бейоглу больше не очаровывали его. Они переехали в дом на площади Джинджи, который им помогла арендовать Эмине.

Когда они собирали вещи, Сеит молча помогал жене. Он вызвал машину и все так же безмолвно следил за погрузкой. Мюрвет с удивлением наблюдала за мужем – давно он не был настолько спокойным. Его жизнь всегда была полна событий, любое свое решение Сеит наполнял страстью и искренним рвением, а сейчас как будто угас. Жизнь словно не принадлежала ему больше. Будто он не прожил ни дня в этой светлой квартире, которую так любил. Теперь ему было все равно. Его молчание тревожило Мюрвет. Но женщина надеялась, что новый этап жизни изменит мужа, а переезд из Бейоглу успокоит его. Возможно, вместе со старым адресом и мечтами об Америке Сеит оставит здесь и тоску по России.

Но все эти события только убедили Мюрвет в том, что она плохо знает своего мужа. В день переезда он разгрузил машину и перенес вещи в дом, однако большая их часть так и осталась лежать в баулах – новая квартира была недостаточно велика для того, чтобы вместить все вещи из прежней. Даже Мюрвет осознала, что чувствует себя чужой в районе, где провела детство. Все стало другим: одежда людей, дома, их убранство – все отличалось от привычного ей Бейоглу.

Январские сумерки наступали рано. Мюрвет пыталась освободить место на кухне, чтобы приготовить что-то для Леман. Сеит, устроившись у окна в гостиной, зажег сигарету и разглядывал дома, стоявшие по другую сторону улицы. Дома были старыми и деревянными, их эркеры выглядели так, словно вывалились наружу; однако между ними теснились более ухоженные здания, и казалось, будто свет заперт в них, как птица в клетке. Этот район был чужд Сеиту. Внутри у него все похолодело. Ему показалось, будто дома сейчас рухнут на него. Он захотел выйти и подышать свежим воздухом.

– Я ухожу, – сказал он Мюрвет, взяв пиджак и направившись к выходу. – Если хочешь, приготовь мангал, я принесу мясо. Счастливо!

Мюрвет, кормившая Леман, так и застыла с ложкой в руке. Она понимала, что муж снова отдаляется от нее. Должно быть, она разочаровала его и сильно обидела, но где и когда – этого женщина не знала. Однако менять что-то было уже поздно. Это она вынудила их остаться в Турции. Она одержала свою маленькую победу, и отношение Сеита к ней беспокоило ее не так сильно. После того как Леман поела, Мюрвет уложила ее на колени, и девочка вскоре уснула.

Выйдя из дома, Сеит быстрыми шагами пошел прочь от чужого ему района. Он сел в трамвай до Султанахмета, но понял, что не хочет туда возвращаться. Сеит не знал, куда ему идти. Он мог бродить по Стамбулу часами. Но что потом? Рано или поздно ему придется вернуться в их маленький дом на площади Джинджи.

Он чувствовал себя разбитым, ему ничего не хотелось делать, и поэтому он с тяжелым сердцем направился в ресторан «Карпофф» в Бейоглу. Поприветствовав нескольких знакомых, он сел за столик у окна и повернулся спиной к двери. Ему не хотелось ни с кем говорить. Официант, его давний приятель, сразу понял, что Сеит не в духе. Поэтому он молча принес его любимые лакомства – горячие пирожки и рюмку водки.

Но Сеит не думал о еде. Сегодня он хотел закусить водку сигаретой. Поковырявшись в тарелке, он оставил пирожки в покое. Кусок не лез ему в горло. Посмотрев на улицу, он горько улыбнулся – снаружи сновали люди, тротуар был залит светом. Бейоглу так отличался от прочих районов Стамбула! Жизнь наполняла его, а он, в свою очередь, наполнял жизнью всех остальных. А что же Сеит? Хотел ли он жить? Если да, то как? Что есть жизнь?.. Он вспомнил годы, когда еще не задавался подобными вопросами. Вспомнил детство в Алуште, Москву и Петербург. Вспомнил свою первую любовь, страсти юношеских лет, вспомнил Шуру. Как же захотелось ему вернуться назад и обнять те места и тех людей. Тогда в нем снова проснулся бы огонь. Он вспомнил о своей семье. Сеит уже и не надеялся получить от них весточку. От последних переселенцев из Крыма он знал, что дом его отца все еще находится под контролем большевиков. А ведь он так и не написал отцу ни единой строчки. Сеит осушил свою рюмку и наполнил ее вновь. Потом еще и еще, словно на дне бутылки его ждала семья, по которой он так скучал. Он отставил тарелку в сторону и поискал взглядом официанта. Внезапно Сеит заметил среди гостей знакомое лицо. Единственное, которому был рад в этот час. Сеит встал и поприветствовал друга. Они обнялись.

– Надо же, Сеит! Где ты пропадаешь?

– Присаживайся, Яхья. Как видишь, я здесь.

Сеит и Яхья были хорошими друзьями, и Сеит очень радовался тому, что встретил товарища, которому доверял. Внезапно он повеселел, однако Яхья все же заметил, что с приятелем что-то не так. Он хорошо знал Сеита.

– Ну-с… Что случилось?

– Должно ли что-то случаться, Яхья? Вот я, как обычно, курю. В этом нет ничего необычного, – улыбнулся Сеит, наполняя рюмку своего гостя.

– Я хорошо знаю тебя, Курт Сеит, – возразил Яхья. – И вижу по глазам, что что-то не так.

Они выпили. Сеит понимал, что может довериться другу.

– Ты прав, Яхья, – начал он. – Что-то действительно не так. Многое. Дело не только в глазах, все не так в моем сердце, душе, теле. Я где-то ошибся, но где? Мне кажется, будто я застрял в крошечном, узком мире. Я не могу сделать то, чего хочу. То, о чем я мечтаю, никогда не случается. Я несчастлив и не могу быть счастливым.

– Ты имеешь в виду Мюрвет?

– Не только ее… В самой жизни меня будто что-то загнало в угол. Когда я думаю, что нашел выход, Мюрвет нет рядом.

– Ты пытался ее убедить, не так ли?

– Убедить? – раздосадованно переспросил Сеит, хлопнув себя ладонью по лбу. – Как я могу убедить того, кто мне не верит, Яхья?

– Вы переехали?

– Да.

– Переехали с ненавистной ей Айналы-чешме, теперь живем в Султанахмете, в мусульманском районе. Там есть и джинны, и пери. – Громко рассмеявшись, он прибавил: – Мы перебрались на площадь Джинджи – заклинателей джиннов. Представь себе, Яхья! Я связался с джиннами.

Яхья, словно пытаясь его успокоить, тоже хохотнул.

– И что ты планируешь делать сейчас?

– Знаешь, Яхья, какое-то время я не буду делать ничего. Я ничего и не хочу делать. Мы теперь живем в районе, в который хотела переехать жена, у ее матери под боком. Залягу на дно, как Мюрвет и хотела.

– Ты продал ресторан.

– Да. Может быть, она перестанет меня к нему ревновать.

– Сеит, не веди себя как ребенок. Ты об этом пожалеешь.

– Я не веду себя как ребенок, мне горько.

– Мюрвет сама еще дитя, не упрямься с ней.

– Я не с ней упрямлюсь, а с собственной жизнью. И буду бороться до конца.

Яхья с грустью посмотрел на друга, который был ему очень дорог. Он понимал его печаль и обиду.

– Я прекрасно тебя понимаю, – пробормотал он, положив руку на плечо Сеита. – Но если тебе понадобится помощь…

Сеит поднял голову и с благодарностью посмотрел в глаза другу. То, что он мог свалить с плеч этот груз, уже было огромной помощью. Ведь он так привык все делать сам и не просить о помощи даже у самых близких.

– Я знаю, Яхья, – с улыбкой ответил он. – Спасибо.

На улице зарядил дождь. Капли, касавшиеся окон, под натиском ветра превращались в бесформенные пятна. Погода все портилась, и очертания Бейоглу начали растворяться в сумерках.

– Странно, – тихо сказал Сеит, посмотрев наружу. – Погода умеет высказываться. А когда плохо одному человеку, никто не замечает…

Так двое молодых людей, изгнанники своей Родины, продолжали сидеть друг напротив друга, ведя беседу, а в их синих глазах отражались берега Алушты и синева ялтинских озер.

Улица тем временем исчезла за стеной проливного дождя.

* * *

Прошло несколько часов с тех пор, как Мюрвет разожгла мангал. Огонь уже потух, а угли остыли. Женщина поняла, что муж уже не придет, и горько заплакала. Слезы измучили ее. Всякий раз, когда Сеит уходил из дома, она думала, что он бросил ее. В этот раз причин уйти у него было гораздо больше. Мюрвет разместила на полу матрас – кровати так и остались несобранными. Застелив его, она попыталась уснуть, но не смогла. Она встала, медленно обняла лежавшую в детской кроватке Леман, прижала ее к груди и положила дочь рядом с собой. Малышка помогала ей хоть ненадолго забыть об одиночестве. После полуночи уставшей Мюрвет удалось заснуть.

Утром ее разбудил звонкий плач дочери. Сеит еще не вернулся. Молодую женщину охватила паника. Муж и раньше не ночевал дома, но теперь ей в голову приходил «Легинатс». Вдруг Сеит решил поехать в Америку один? Бросил ее с Леман и их нерожденным ребенком. С ребенком, о существовании которого еще не знает. Что делать? Куда идти? Что с ними станет?

Мюрвет проплакала до полудня и ничего не сделала по дому. Беспорядок остался, каким был, когда Сеит вышел за дверь. Женщина металась из комнаты в комнату, заглядывая в окна в надежде увидеть мужа.

Когда в дверь постучали, ее сердце радостно затрепетало, но когда Мюрвет открыла, то испустила вздох разочарования. Пришла хозяйка дома, и женщина рассказала ей о своей беде.

– Доченька, не трать время, иди ищи мужа, – предложила хозяйка. – Я присмотрю за девочкой, не беспокойся. Я вырастила столько внуков! Ты наверняка знаешь, где его искать. Ступай же, слезы тебе не помогут. Может, с ним что-то случилось, и ему нужна помощь.

Мюрвет и подумать не могла о том, что с Сеитом что-то случилось. Какой же эгоисткой она была! Поблагодарив хозяйку, она пулей выскочила из дома.

Доехав до Бейоглу, она первым делом направилась в ресторан «Карпофф». Не решаясь войти, она спросила у пухлой женщины-кассира, не видела ли та ее мужа.

– Эминов вчера был здесь, – на ломаном турецком ответила та. – Но я не знаю, куда он ушел. Спросите у Мехмеда Кадыева.

Кадыев тоже приехал из Крыма. Он держал несколько такси, которые ждали пассажиров у мечети Хусейн-ага. Мехмед был ярким, видным человеком – он бежал с Родины со своей семьей, но, осев в Стамбуле, сразу же закрутил роман с шестнадцатилетней армянской красавицей Аракси.

– Он был здесь под утро, сестрица, – сказал Мехмед. – Выглядел довольно-таки пьяным. Но в такси не сел, пошел пешком в сторону Тепебаши. Больше я его не видел.

Мюрвет почувствовала себя измотанной до предела. В Бейоглу больше не осталось никого, кого бы она знала. Она с удивлением осознала, насколько чужды ей эти улицы и люди, с которыми общался Сеит. Она никогда не хотела их знать, и теперь у нее не было в запасе ни единой двери, в которую можно было бы постучать в его поисках.

Еле держась на ногах, она села в трамвай. Когда Мюрвет добралась до Султанахмета, то думала только об том, нужно ли ей забрать дочь и уехать к матери или стоит дождаться возвращения мужа?

Грустная и задумчивая, Мюрвет шла вверх по холму, на котором располагался дом. Внезапно она увидела стоявшего у полицейского участка Сеита. Ее муж, которого она искала в Бейоглу, был здесь! Она собралась с духом и подошла к участку. Сеит стоял в окружении двух полицейских и молчал.

– Госпожа, кем вам приходится этот человек? Это ваш муж? – спросил один из полицейских.

– Да, но… – Она не могла понять, почему Сеита допрашивали.

Полицейский перебил ее и продолжил:

– Он тоже так сказал. Впрочем, жалобу уже отозвали.

– Какую жалобу?

– Госпожа, давайте не будем говорить об этом. Раз уж это ваш муж, забирайте его и ступайте с миром.

Супруги молча дошли до дома. Сеит предпочел бы молчать, но чувствовал себя виноватым за то, что жена искала его по улицам города, и решил объясниться.

– Я приехал первым трамваем, – начал он. – Они шли по улице, прямо передо мной… Женщина была настолько на Нее похожа, что я на мгновение забылся и, догнав их, схватил ее за руку… Но это была не Она… Ее спутник пожаловался на меня в полицию.

Когда он договорил, они уже дошли до дома. Мюрвет окаменела. Она прекрасно понимала, о ком шла речь – о Шуре, из-за нее он попал в участок. Глаза женщины вновь наполнились слезами. Они вошли в дом. Сеит безмолвно прошел мимо пытавшейся убаюкать Леман пожилой женщины и направился в спальню. Уткнувшись лицом в подушку, он погрузился в глубокий сон.

Глава четырнадцатая. Парк, мост, мгновения

Шура спускалась вниз по улице Гренель и, вся дрожа, укрывала лицо меховым воротником. Было не так холодно, но все же она замерзала. Снег уже давно прекратился, растаяли последние белые островки, сохранившиеся по обочинам бульваров и улиц. Дело близилось к весне. Однако не погода беспокоила молодую женщину, а тревожные мысли о грядущем и жуткая реальность. Великолепное здание, уже видневшееся впереди, скоро изменит свое назначение, и это повлияет как на ее жизнь, так и на жизнь остальных белогвардейцев. Именно эта мысль так холодила нутро. Она и другие переселенцы лишатся еще одного места, в котором держали связь с прошлым и лелеяли мечты о будущем. Через некоторое время Василий Алексеевич Маклаков, взявший под свое крыло всех эмигрантов, бежавших от большевиков, должен навсегда покинуть его. Никто не знал, когда советская делегация переберется туда полностью, но для многих русских весна в Париже больше не будет такой теплой, как раньше. Все, что связано с красным флагом, пугало Шуру, наводило на нее неодолимый озноб. Она понимала, что ей все равно придется пройти через это. Потому что если она и дальше собирается жить в Париже, то придется смириться с присутствием Советов. Протянув оливковую ветвь мира Советскому Союзу, Франция навлекла беду на беглых белогвардейцев. Шура чувствовала себя абсолютно беспомощной. Она скучала по своему прошлому, по дому, по Родине, по близким и даже по своим скитаниям, которые обрушились на нее после смерти отца, и эта тоска была даже сильнее, чем тоска по ее великой любви.

С этими мыслями она дошла до дома 79 по улице Гренель, на котором больше не развевался царский флаг, но развевался другой – угрожающе красный. На мгновение Шуре показалось, что красный флаг, подхваченный ветром, летит прямо на нее. Испугавшись, она отскочила в сторону. Символ, от которого они бежали и пытались укрыться, теперь будет присутствовать и в стране, которая радушно приняла их, а люди, которые грабили и убивали, теперь поселятся рядом с ними.

Внезапно сильный порыв ветра ударил Шуре в лицо и словно отрезвил ее. Оказалось, что она вот уже некоторое время зачарованно смотрела на здание, не в силах оторвать от него взгляд. Шура поежилась и продолжила свой путь. Она ускорила шаги, словно хотела поскорее оставить позади неприятные впечатления. Но что бы она ни делала, в этой стране она чувствовала себя несчастной. Женщина понимала, что ей повезло гораздо больше, чем некоторым белогвардейцам и даже членам ее семьи, разбросанным по всему свету, но ее никак не удовлетворяли ни собственный опыт, ни достаток, ни окружение. Родина осталась далеко позади, и ничто не могло заменить ее. Мечты о возвращении рухнули, когда во Францию пришел Советский Союз. Несмотря на свою житейскую неопытность, Шура чувствовала, что границы ее страны теперь навсегда для нее закрыты. И этот внутренний голос был настолько сильным, что она искренне удивлялась, когда бывшие генералы, художники, политики и дипломаты все еще надеялись вернуться туда. Либо они знали то, чего не знала она, либо попросту не хотели мириться со своим настоящим.

Когда Шура дошла до пересечения улицы Гренель и округа Блёэ-де-Франс, то посмотрела на часы и поняла, что может отказаться от такси. До встречи с Ириной Романовой в русском доме моды IRFE оставалось еще много времени.

После расставания с Аленом Шура полагала, что какое-то время будет налаживать свою жизнь, но этого времени у нее не оказалось. На нее обрушилась суета, так что она лишь изредка могла подумать о будущем. Сейчас в ее жизни не осталось места и для прошлого. Шура сама не знала, что лучше: жить с болью и тоской, постоянно перебирая в памяти минувшее, или тревожиться о настоящем, бегая в трудах и заботах? Ей даже подумать об этом было некогда. Но внутри нее назревало пока что бессознательное решение – она больше никогда не поддастся прошлому и не позволит ему влиять на настоящее. Отныне она не позволит воспоминаниям помыкать ею, а все одиночество, боль и грусть использует как стимул для того, чтобы жить дальше.

Она проходила мимо Дома инвалидов, и приятная зелень парка будто приглашала ее остановиться и отдохнуть. Шура прислушалась к этому призыву и устроилась на своей любимой лавочке. Она засунула руки в карманы пальто, закинула ногу на ногу и, выпрямив спину, погрузилась в созерцание природы. Там, где кроны деревьев расступались, она видела голубое небо, подернутое облаками. Ей нравилось это место, и особенно нравилось весной и летом, когда зелень деревьев будто касалась небесной лазури. Здесь, в этом парке, небо больше всего напоминало ей кисловодское, хотя, конечно же, никогда не сравнилось бы с ним. Когда она, еще в России, устремляла взгляд ввысь, то мечтала о том, как сможет путешествовать по всему миру, не зная границ. А каким же необычайным было небо Алушты! Из дома, где они жили с Сеитом, открывался незабываемый вид, где линия горизонта встречалась с темно-синей полоской Черного моря. Сначала море напугало Шуру. Тогда она еще не знала о том, что там, за границей, есть и другие, более темные и глубокие моря. Затем она пересекла то море в компании любимого человека и на протяжении двенадцати месяцев наблюдала за одним и тем же морем с высоты синопских холмов и берегов чужой страны. Море, которое тогда казалось глубоким и безжалостным, отпечаталось в ее памяти как нечто сказочное, ведь весной 1924 года Шура встретилась с другим, более грозным, Средиземным.

Шура почувствовала, как в носу у нее защипало. Кто знает, быть может, только тоскуя по Родине, начинаешь понимать ее по-настоящему. С другой стороны, может, все уже давно превратилось в небылицу. Кисловодск, Петербург, Екатеринбург, Алушта, Синоп, Стамбул… Все осталось позади, а она верила в них, как дети верят в сказки.

С грустной улыбкой она наблюдала за молодой парой, прошедшей мимо. Влюбленные не отрывали друг от друга взгляд и крепко держались за руки. Когда их силуэты исчезли вдали, она подумала, что, должно быть, они не случайно прошли именно здесь и сейчас. Несмотря на то что они напомнили о ее одиночестве, Шура не завидовали ни им, ни их любви. В этом не было смысла. Она уже пережила лучшую любовь на свете, самую страстную, бурную и неповторимую. Ни одна другая пара не могла бы повторить их с Сеитом любовь. Когда Шура думала о любви или жаждала ее, она всегда вспоминала только Сеита. Это причиняло ей боль и напоминало о дне, когда она покинула Стамбул, но в то же время эти воспоминания успокаивали ее. Ведь если спустя столько лет она все еще помнит того самого мужчину, это значит, что каждая секунда, проведенная с ним, прошла не зря. Каким бы ни был итог, она принадлежала мужчине, который давал ей такую любовь. Шура поймала себя на мысли о том, что впервые думает о своем прошлом с таким ясным умом. Внезапно ей стало так радостно! Ни великая любовь, ни несчастный разрыв больше не причиняли ей боль. Спокойствие, как по велению волшебной палочки, коснулось ее души. Шура знала, что никогда не забудет Сеита, но теперь осознала, что жизнь продолжается.

Она пересекла улицы Сен-Доминик и Университе́ и направилась к мосту Александра III. Ближе всего к дому она чувствовала себя именно там. Мост был заложен в 1896 году императором Николаем II в честь его отца, Александра III. Спустя четыре года, в 1900-м, мост был открыт накануне Exposition universelle, Всемирной выставки.

Когда Шура разглядывала мраморные статуи, украшавшие мост, ей казалось, что они вот-вот оживут и сойдут со своих пьедесталов. Там, где сейчас стоит она, двадцать восемь лет назад прохаживалась императрица, супруга Николая II. Шура все еще не могла поверить в то, с какой жестокостью большевики расправились с ними. Вспомнив об ужасной смерти, настигшей царскую семью, она мысленно поблагодарила судьбу за то, что ей удалось избежать той же участи. Теперь о доме напоминал только этот мост. Словно кто-то предвидел, что однажды в этом городе осядут беглые белогвардейцы, и оставил им этот подарок.

С моста открывался лучший вид на город. По одну руку возвышались Большой и Малый дворцы, по другую – Эйфелева башня. Чуть поодаль виднелись площадь Согласия и Лувр, а дальше, будто бы завершая долгую парижскую историю, тянулся парк Дома инвалидов. «Теперь и я часть этой истории, – думала Шура. – Возможно, кто-нибудь однажды напишет обо мне книгу, кто знает…» Да, она была одной из сотен тысяч аристократов, бежавших из России и разъехавшихся по всему миру. Возможно, кто-то заметит ее в этой толпе и сделает героиней романа.

Перейдя через Сену, она почувствовала, будто оставила позади все печали и обиды прошлого. Этот путь напомнил ей о людях куда более именитых и важных, чем она. Людях с гораздо более трагичными судьбами. И мысли о них вселяли в нее надежду на лучшее. Мост словно нашептывал ей верную траекторию, просил оставить в покое то, что произошло, и с гордостью смотреть в лицо грядущего. Мраморные статуи будто ожили и шептали ей: «Сколько людей прошло по этому мосту! Многих уже нет в живых. Больше им негде ходить. Но смотри, у тебя все еще есть твой путь. Жизнь продолжается. Улыбнись и иди спокойно».

Когда Шура дошла до улицы Дюфо, ее уверенное изящное тело словно двигалось в такт идиллической мелодии, которую не слышал никто, кроме нее.

Со всех сторон ее окружали исторические здания XVII и XVIII веков, пахнущие вековым, царственным прошлым, – каждый из этих домов имел собственную историю. Вот уже почти целый год тайна, поселившаяся в одном из этих домов, будоражила умы парижан. Те, кто хотел войти в двери дома номер десять по улице Дюфо, должны были записаться на прием вне зависимости от своего статуса и финансового положения. Люди безропотно соглашались, так как их привлекала возможность проникнуть в мир настоящей княжны и увидеть ее роскошные наряды. С другой стороны, это место облюбовали зажиточные американцы, попивавшие мартини в дорогих клубах и с интересом наблюдавшие за жизнью русской эмиграции.

Модный дом IFRE принадлежал Феликсу и Ирине Юсуповым, и в нем русская культура возрождалась, как Феникс из пепла.

Когда Шура постучала в дверь, ее сердце радостно забилось. Она вот-вот ступит в свой мир! Он был особенным, ведь там были люди, которых она знала с детства. За этой дверью скрывалась ее маленькая Россия.

Войдя, она почувствовала, как из страны, в которой была гостем, она попала в страну, в которой родилась и росла. На другом конце коридора она столкнулась с хозяином дома, Феликсом Юсуповым, который разговаривал со своим помощником. Хищные голубые глаза князя столкнулись со взглядом серо-голубых глаз Шуры. Они кивком поприветствовали друг друга.

Глава пятнадцатая. Юсуповы: от праведных халифов к русским князьям

Феликс Юсупов родился в Санкт-Петербурге, в фамильном дворце на Мойке, в семье более богатой, чем императорский род. Его отец, Феликс Феликсович, носил титул князя Юсупова, графа Сумарокова-Эльстона, а мать, Зинаида Юсупова, была единственной наследницей богатейших российских семей. Юсуповы веками накапливали свои богатства, а их корни терялись в глубине веков. Говорят, их родоначальником является сам Абу Бакр, первый праведный халиф, и с веками власть и влияние его потомков протянулись к Волге и Уралу – территориям, на которых впоследствии возникла Ногайская Орда.

Основатель династии, несколько веков возглавлявшей это государство, Едигей – прославленный темник Золотой Орды и сподвижник Тамерлана. Выдающийся военачальник и опытный политик, он разгромил хана Тохтамыша, фактически став правителем всей Золотой Орды, и возглавил немало успешных военных походов, в том числе на Московское княжество. Его праправнук Юсуф стал бием Ногайской Орды и родоначальником княжеской фамилии.

Юсуф-морза по праву считается одним из самых могущественных и талантливых правителей своей эпохи. Сам Иван Грозный желал видеть в нем своего друга, считая Ногайскую Орду союзником, помогавшим ему в борьбе с Казанским и Крымским ханствами. Они даже обменивались подарками – седлами, оружием, украшенным драгоценностями, мехами соболя и горностая, шелковыми платками и золотом. Но их пути все же разошлись. В послании Ивану Грозному Юсуф писал: Имеющий тысячу друзей единого друга имеет, а имеющий единого врага тысячу врагов имеет[2].

Эта деликатная и содержательная фраза напоминала о тонкой грани между враждой и дружбой, помогала сохранять относительное спокойствие в отношениях между государствами, а также свидетельствовала о блестящем уме Юсуфа-морзы. Камнем преткновения стала Казань, куда Юсуф отдал замуж одну из своих дочерей. Взятие города войском Ивана Грозного и пленение Сююмбике с сыном стало для ногайского правителя последней каплей. Он собрал многочисленное войско с намерением совершить набег, обескровить Русское царство и вернуть Казань в сферу своего влияния, однако ему помешал брат Исмаил. Тот уже несколько лет действовал в интересах Ивана Грозного. В результате недолгой междоусобной войны Юсуф-морза был убит.

После смерти Юсуфа-морзы в 1554 году среди его потомков разгорелась междоусобица. Стычка братоубийцы с сыновьями Юсуфа закончилась победой первого. Борьба кланов обострила конфликт внутри Ногайской Орды, что привело к расколу хрупкого, аморфного государства. Часть из них, названные «малые ногаи», ушла дальше на юг и стала подданными крымского хана. Раздор продолжался вплоть до XVII века, пока Абдул-морза не покончил с ногайским прошлым религиозно и политически, дав начало новой генеалогической ветви.

В России тогда правил Федор III Алексеевич. Абдул-морза, приняв православие, вместе с новым именем Дмитрий получил фамилию Юсупово-Княжево и княжеский титул. Известный своей храбростью и решительностью, молодой князь принимал активное участие в политической жизни страны. Возможно, может показаться странным, что ему приходилось участвовать в войнах против Крымского ханства, однако таковы были реалии того времени. В браке с родовитой русской боярыней Дмитрий нажил троих сыновей, один из которых заложил основы процветания всего рода Юсуповых. Григорий Дмитриевич был другом детства Петра I, одним из его главных сподвижников. Участник многочисленных военных кампаний и одаренный организатор, он оставил о себе не только добрую память, но и огромное состояние.

Праправнук Дмитрия, Николай Борисович, уже просто Юсупов – фамилия сократилась при его прадеде, – занимал особое место при царском дворе. Будучи меценатом и большим знатоком искусства, он стал одним из крупнейших в империи коллекционеров.

Близкое окружение князя Николая Борисовича состояло из царских особ не только российского двора, но и многих зарубежных. Кроме того, он переписывался с Вольтером, Дидро, Д’Аламбером, Бомарше и многими другими представителями культуры, искусства и науки.

Когда князь Николай взял в жены любимую племянницу князя Потемкина и фрейлину императрицы Екатерины II Татьяну Васильевну Энгельгардт, в истории России появилась одна из самых красивых пар, помимо всего прочего собравшая невероятных размеров коллекцию произведений искусства.

Чету Юсуповых высоко ценили при дворе, они вели изысканный образ жизни и обладали безупречной репутацией; крестьяне, жившие на их землях, также относились к ним с огромным уважением, так как Николай Борисович и Татьяна Васильевна предоставляли им гораздо более широкие права, чем было принято в то время. Юсупов как помещик заботился о том, чтобы в его хозяйстве работали опытные люди. Он не жалел денег на образование своих крепостных. Некоторые из них обучались не только грамоте или ремеслу, но и архитектуре, скульптуре или музыке. Самые талантливые получали возможность освободиться от крепостной зависимости.

Спустя два поколения наследницей огромной семьи стала Зинаида Николаевна Юсупова.

Зинаида Николаевна обладала сказочной красотой, о которой слагали легенды, она владела уникальной коллекцией произведений искусства и ювелирных изделий и вела аристократический образ жизни. Ее красота – стройное тело, гладкая смуглая кожа, черные волосы и бездонные голубые глаза, в которых как будто плескались звезды, – дополнялась превосходным воспитанием и добрым, щедрым характером. На этом таланты прекрасной Зинаиды не заканчивались. Она любила посещать балы и прекрасно исполняла русские танцы. На костюмированном балу 1903 года, проходившем в Зимнем дворце, Зинаида Николаевна танцевала на бис аж целых пять раз, вызывая аплодисменты и восхищение публики.

Станиславский, возглавлявший Московский Художественый театр, увидев молодую княгиню, игравшую в благотворительном спектакле Эдмона Ростана Les Romanesques («Романтики»), восхитился ее актерским талантом и неоднократно умолял ее присоединиться к театру.

Эта благородная, элегантная и умная княгиня всегда имела множество почитателей среди европейских аристократов, в их числе были и августейшие особы, многие из которых добивались ее руки. Однако Зинаида Николаевна предпочла сделать свой выбор сама и в итоге сочеталась браком с графом Феликсом Сумароковым-Эльстоном.

В 1885 году графу Феликсу высочайшим указом было даровано право называться двойным титулом – князь Юсупов, граф Сумароков-Эльстон, который впоследствии перешел к его сыну.

Все, кому доводилось побывать в доме княгини Зинаиды Николаевны Юсуповой, отмечали ее как великолепную хозяйку, а свое пребывание у нее – лучшим времяпрепровождением в жизни. Зинаидой Николаевной восхищались все – императорский двор, аристократы, иностранцы. Красота и спокойный добрый нрав сделали ее любимицей царской семьи. Княгиня поддерживала теплые отношения с матерью и женой императора, однако незадолго до революции рассорилась с Александрой Федоровной. Причиной стало все увеличивающееся влияние Распутина при дворе. Незаурядный ум и таланты Зинаиды Николаевны могли бы сделать ее любимицей двора, как и ее прадеда, однако она предпочитала оставаться в стороне от политики – как петербургской, так и европейской. Она совсем отдалилась от императорской семьи после разрыва с Александрой Федоровной.

После отречения от престола в 1917 году царь и его семья были взяты под арест в Царском Селе, а затем отправлены в Тобольск. Вернувшийся после визита к Романовым в Москву лейб-медик, стоматолог венценосной четы Сергей Кострицкий доставил княгине Зинаиде Николаевне следующее сообщение: Когда увидишь княгиню Юсупову, скажи ей, что она была права – если бы я послушал ее, то мог бы избежать трагедии.

Несмотря на то, что это послание убедило княгиню в ее правоте, Юсупова с ужасом сознавала, какой печальный конец ожидает императора.

Зинаида полагала, что власть и титул не должны давать человеку повод задирать нос и считать себя лучше других. Она и детей учила, объясняя, что чем большим достатком человек обладает, тем больше он должен делиться. «Будьте скромны, – повторяла она. – Если вы обладаете определенными преимуществами, не демонстрируйте их перед теми, у кого их нет».

Княгиня Юсупова потратила значительное время на помощь крестьянам, живущим на принадлежащих ей землях, протягивая руку нуждающимся, и делала это искренне.

Из двух ее сыновей, достигших взрослого возраста, более известным стал младший, Феликс. Его имя осталось в истории в связи с одним неординарным событием. Впрочем, обо всем по порядку.

Граф Сумароков-Эльстон, по легенде состоявший в родстве с самим прусским королем Фридрихом Вильгельмом IV, был солдатом – человеком, далеким от художественных и эстетических вкусов своей жены. Ради любви к мужу Зинаиде Николаевне приходилось жертвовать некоторыми увлечениями, ведь она, в первую очередь, заботилась о гармонии и спокойствии в своем доме. Но тонкая натура матери и ее увлечение искусством и светской жизнью с юных лет оказывали огромное влияние на ее сына Феликса.

Он безгранично восхищался матерью. Как зачарованный, наблюдал он за тем, как она входила в его комнату – солнечный свет шлейфом тянулся за ее силуэтом, и, будь она в тяжелых бархатных платьях или легких шелковых, Зинаида Николаевна всегда казалась сыну произведением искусства. Эта красивая женщина, умная, добрая, с глубоким выразительным взглядом, вызывала в маленьком Феликсе любовь и доверие – чего ему так не хватало в отношениях с отцом, всегда безразличным к сыновьям. В двенадцать лет, примеряя одежду и украшения своей матери, Феликс понял, что испытывает интерес к женским вещам. Зинаида не запрещала ему делать это. Возможно, причина крылась в том, что княгиня всегда хотела девочку, и это желание повлияло на всю дальнейшую жизнь Феликса.

Семья Юсуповых владела четырьмя усадьбами в Петербурге и тремя – в Москве, Юсуповы также имели земли в тридцати семи регионах государства и являлись хозяевами угольных и железных рудников, заводов, мельниц и нефтяных месторождений на побережье Каспийского моря.

Подмосковное Архангельское было лишь одним из многочисленных мест, в которых жил молодой Феликс Юсупов. Окна главного дворца, расположенного в двадцати километрах к западу от Москвы, выходили на Москву-реку. Архангельское перешло во владение князей Юсуповых в 1810 году и своими убранством и террасами напоминало сказочный дворец. Помимо памятников Екатерине II и Александру Сергеевичу Пушкину, на территории усадьбы также располагался малый дворец «Каприз», возведенный в конце XVIII века архитектором Тюриным. Самая старая постройка на территории усадьбы, храм Архангела Михаила, была построена в 1660–1667 годах на месте деревянной церкви. Одним из наиболее важных для Юсуповых комплексов, возведенных в Архангельском, стала «Колоннада» – храм-усыпальница, который Зинаида Николаевна повелела возвести после гибели ее старшего сына Николая.

В Архангельском хранились редчайшие коллекции произведений искусства – картины, скульптура, керамика, украшения, – собранные со всех концов Российской империи.

Усадьбы и дворцы Юсуповых, построенные в разные эпохи, были редкими примерами идеального сочетания художественных и интеллектуальных вкусов семьи, и маленький Феликс рос, зная, что он – наследный принц этого тщательного собранного и необычайно роскошного мира.

Молодой князь Юсупов, помимо интереса к высокой культуре, проявлял интерес к цыганской музыке и танцам. В них он находил свободолюбие, безумие и дух протеста, которых не было в его повседневной жизни. Повзрослев, он иногда, как и в детстве, наряжался в женское платье и не стеснялся в таком виде заглядывать на светские вечера. Его ничуть не смущало, когда знакомые и незнакомые люди узнавали его, скорее напротив – Феликсу было приятно такое внимание. Однажды он даже выступал на сцене увеселительного сада «Аквариум», выдавая себя за француженку-певичку. На нем красовались платье из шелкового кружева, расшитое серебряными нитями, и оголовье, украшенное пастельно-голубыми павлиньими перьями. После того как он покинул заведение в открытом экипаже, люди еще долго в изумлении смотрели ему вслед. Князь Феликс тогда отлично повеселился.

Но, увы, богатство и титул не защита от происков судьбы. Летом 1908 года в семье Юсуповых случилась трагедия.

Старший брат Феликса, Николай, погиб на дуэли в Петербурге, на Крестовском острове. Ему было всего двадцать пять. Николая застрелил муж его возлюбленной, графини Гейден. Несмотря на то что князь Юсупов не намеревался вредить сопернику и стрелял в воздух, граф Мантейфель безжалостно застрелил его. Именно после его смерти княгиня Зинаида Николаевна и повелела выстроить в Архангельском знаменитую «Колоннаду».

После смерти брата Феликс стал самым богатым человеком России, и не было ничего удивительного в том, что он решил связать свою жизнь с искусством. В 1909–1912 годах князь Юсупов учился в Оксфордском университете, на факультете изящных искусств. Проведя год в студенческих комнатах, со второго учебного года он снимал апартаменты на Кинг-Эдвард-стрит, где ему прислуживали русский повар и английский дворецкий. Феликс устраивал самые яркие вечеринки в Лондоне. Несмотря на статус и благородное происхождение, безрассудный образ жизни юного Юсупова вскоре стал предметом горячих лондонских сплетен. Когда его однажды пригласили на бал, он явился туда в золотом парчовом костюме и шляпе, украшенной мехом, заказанным из Санкт-Петербурга. На следующий день все газеты пестрели его фотографиями. Наверняка уже тогда многие догадывались, что Феликс вскоре станет законодателем европейской моды.

Молодой Феликс Юсупов, чей нежный и изящный образ сводил с ума многих женщин, в то время еще не думал о женитьбе. Кроме того, его репутация как жениха была подпорчена пересудами о его связях с мужчинами – великим князем Дмитрием Павловичем, спортсменом Василием Солдатёнковым, сербским князем Павлом Карагеоргиевичем и многими другими. Однако в Петербурге его ждала девушка, уже давно решившая выйти замуж за князя Юсупова. Ее звали Ирина Александровна Романова.

Глава шестнадцатая. Княжна Ирина Александровна Романова

Княжна императорской крови Ирина Александровна Романова приходилась внучкой самому императору Александру III. Ее дядя, Николай II, взошел на престол в 1894 году, и этому доброму мягкому человеку на российском престоле пришлось нелегко. Ему приходилось проявлять твердость характера, и в особенности это касалось его родственников – тех, кто выступал против него, и тех, чьи супруги были не столь родовиты. Члены семьи Романовых были вынуждены мириться с этим.

Семья Ирины подолгу жила во Франции. Когда она окончательно вернулась в Петербург, Ирина уже была подростком, очень застенчивым и замкнутым. В семье Романовых браки почти всегда совершались по расчету, а поэтому никто не ожидал, что юная красавица княжна проявит характер и сама выберет себе спутника жизни.

Когда в 1913 году юная Ирина объявила, что хочет выйти замуж за эпатажного князя Феликса Юсупова, семья восприняла ее заявление с огромным удивлением. Кроме того, молодые люди прежде никак не общались, но их родители быстро договорились о браке.

Феликс был на восемь лет старше Ирины, и она встречалась с ним всего один раз, в детстве. Она увидела его во второй раз, когда Феликс вернулся из Оксфорда. Именно эта встреча побудила княжну принять такое смелое решение. Феликс был очарован красотой девушки, которая помнила его с детства – Зинаида Юсупова дружила с Марией Федоровной, матерью Николая II, у которой подолгу жила Ирина. Брак с Ириной обещал князю Юсупову гармонию, которой ему так не хватало для счастья. Ее кроткий, но стойкий характер уравновешивал его бурный нрав.

Несмотря на то что после той встречи Ирина приняла решение выйти замуж за Феликса и сообщила об этом своей семье, все были уверены в том, что это всего лишь очередная прихоть юной княжны.

Кроме того, семья прекрасно знала, насколько далек знатный и прекрасный Феликс от дисциплины и примерной семейной жизни. Вместо того, чтобы, как и другие аристократы, отслужить в армии, князь Юсупов предпочел военной карьере светскую жизнь, увлекаясь наркотиками, клубами, оргиями. А когда погиб его брат, Феликса как единственного наследника освободили от воинской повинности, и руки молодого повесы оказались развязаны окончательно. Романовы надеялись, что Юсупов останется равнодушным к желанию спокойной, скромной и робкой Ирины, однако вскоре они поняли, что ошибались.

Предприимчивый юноша находил княжну очень привлекательной и благородной, его очаровали ее яркая красота и утонченный нрав. Он верил в то, что она прекрасно дополнит его. Да, кроткая, но решительная Ирина Александровна Романова и вправду была послана Феликсу Юсупову самой судьбой.

Помимо этого, Феликса привлекли ее преданность и умение упорно отстаивать свою точку зрения. Его настолько впечатлила ее искренность, что он сразу же доверился Ирине и не утаил от нее своего прошлого. Ирина же, в свою очередь, отнеслась к князю Юсупову с пониманием и приняла его таким, каковым он был. Романовы тем временем почти смирились с ее выбором.

В то же время Дмитрий Павлович, близкий друг Феликса, с которым тот, по слухам, состоял в отношениях, также хотел жениться на Ирине Александровне. Однако молодая женщина отклонила его предложение, тем самым разочаровав семьи с обеих сторон. Княжна, уже сделавшая свой выбор, вела себя на удивление решительно и упорно – никто не ожидал от нее такой стойкости. Она выбрала себе в мужья эксцентричного Феликса и не собиралась отступать.

Никто не мог понять, почему молодой Юсупов так хотел привнести спокойствие в свою разгульную благополучную жизнь и почему кроткая Ирина так желала стать частью этого бурного независимого урагана. Ирина была для него нежной княжной благородного происхождения и с идеальными манерами, а Феликс, в свою очередь, оказался единственным наследником богатейшей семьи России. Он был «золотым мальчиком», вскормленным умирающей империей, и будущим мужем Ирины Александровны Романовой.

С другой стороны, упорство Ирины напоминало Феликсу об упорстве его собственной матери, Зинаиды Николаевны, которая тоже сама выбрала себе супруга и была очень настойчива в своих устремлениях.

Ни их окружение, ни сам император Николай II не понимали взаимного интереса Феликса и Ирины, однако в один прекрасный момент все сдались и благословили их союз.

Венчание состоялось в феврале 1914 года в церкви Аничкова дворца. Никто не знал, что вскоре, 28 июля 1914 года, грянет Первая мировая война, и на протяжении полугода весь Петербург обсуждал пышную свадьбу, которые сыграли Юсуповы.

Когда 21 марта 1915 года у четы Юсуповых родилась дочь, которую в честь матери назвали Ириной, потери России уже составляли сотни тысяч человек. Феликс решил выделить часть семейных средств нуждающимся, и в доме на Литейном расположился первый госпиталь для тяжелораненых.

В 1915–1916 годах Феликс Юсупов прошел годичные офицерские курсы в Пажеском корпусе. Неизвестно, как далеко планировал продвинуться по службе искатель приключений Юсупов – судьба готовила ему совершенно иную участь, роль человека, навеки изменившего судьбу России. Убийство Распутина, для одних бывшего дьяволом, для других – мессией, стало поворотным моментом в жизни молодого князя.

С тех пор прошло много лет, и теперь знатные дамы толпились у ворот дома, в котором располагался модельный дом IRFE, чтобы из первых уст услышать о том самом убийстве.

Глава семнадцатая. Ребенок, рожденный в несчастье

Мюрвет была уже на четвертом месяце беременности. Ее грудь заметно увеличилась, а талия потеряла тонкие очертания. Женщина еще не набрала вес, но догадывалась, что до этого осталось недолго – где-то месяц. Ей обязательно нужно было поговорить с мужем, который ничего не знал. Но она не решалась на разговор.

Сеит порой уходил из дома и не появлялся там по несколько дней, а вернувшись, не выпускал из рук выпивку. Он был задумчив, спокоен, пил часами, ложился в постель и курил. В такие моменты Мюрвет готовила как можно более богатый ужин и старалась не оставлять мужа одного. Но женщина не понимала ни чего хочет Сеит, ни что сделало бы его счастливым – он был мрачен и скрытен, а затем прощался с ней и уходил из дома. Мюрвет чувствовала, что ей дорого обойдется отказ поехать в Америку. Каким же сказочным и незабываемым было прошлое лето! Она скучала по нему, и только она несла ответственность за это застойное и тягучее, как болото, положение.

Однажды утром Мюрвет проснулась в ужасе – она осознала, что больше не сможет скрывать свою беременность от мужа. Тошнота не прекращалась. Голова кружилась с самого начала. Вскоре живот станет совсем округлым. Женщина вспомнила свою первую беременность – тогда она днями лежала в постели, не в силах подняться, – и решила открыться Сеиту, пока не стало слишком поздно.

В тот день Сеит лег под утро и еще не проснулся. Мюрвет приготовила завтрак и накормила Леман. С одной стороны, женщина хотела поговорить с мужем как можно скорее, с другой – мечтала о том, чтобы он проспал как можно дольше. Она не знала, как объяснить ему, почему вот уже четыре месяца скрывает от него беременность. Ах, если бы кто-нибудь поговорил с ним вместо нее! Услышав шаги Сеита, Мюрвет затаила дыхание. В последнее время они говорили настолько редко, что женщина понятия не имела, как затронуть настолько деликатную тему.

Сеит зашел в гостиную, обнял и поцеловал дочь. Мюрвет с завистью наблюдала за ними – сразу было видно, что равнодушен и бесчувственен муж только к ней. Ведь когда он шутил и разговаривал с дочерью, в его голосе вновь звенела радость, а глаза начинали задорно блестеть. Поиграв с Леман, Сеит посадил ее на тахту и дал в руки пару тряпичных кукол.

– Доброе утро! – Он посмотрел на жену.

Не дожидаясь ответа, Сеит пошел в ванную – по утрам он умывался холодной водой. Он думал о том, что настало время пойти на мировую с Мюрвет. Все уже случилось. Они остались в Турции, и теперь ничего не изменится. Наверное, стоит обсудить это с женой. Одеваясь, Сеит пытался понять, как им теперь наладить привычную жизнь.

Мюрвет забеспокоилась, что муж снова уйдет из дома, а поэтому встала в дверях в спальню. Сеит тем временем подбирал галстук. Он догадывался о том, что жена хочет ему что-то сказать, и не собирался мучить ее еще дольше.

– Да? – повернувшись к Мюрвет, спросил он. – Ты хочешь мне что-то сказать?

Женщина на мгновение запаниковала. Интересно, почувствовал ли муж ее волнение? Может быть, он уже обо всем догадался и просто выжидал нужный момент? Мюрвет замялась. Назад пути не было. Она смогла вымолвить только одно слово…

– Да…

– Это надолго? Можешь сказать, пока я одеваюсь? Или присядем?

Мюрвет не могла понять, всерьез или нет спрашивает ее муж. Ей просто хотелось признаться и сбросить с плеч этот груз. Глубоко вдохнув, Мюрвет открыла рот.

– Я жду ребенка, Сеит! – выпалила она.

Сеит не изменился в лице – Мюрвет видела его отражение в зеркале. Казалось, будто он еще не понял, что произошло. Мужчина завязал галстук и поправил воротник. Затем, не поворачиваясь, потер ладонью лоб. В какой-то момент их с Мюрвет взгляды встретились в зеркале. Хотя она понимала, что весть супруга не обрадует, но понятия не имела, как тот отреагирует.

– Ты ждешь ребенка? Я так понимаю, давно?

Мюрвет покраснела и беспомощно взмахнула руками.

– Давно, Сеит.

– Когда ты узнала?

Она опасалась, что ее неопытность станет предметом насмешек для Сеита. Отмеривая пространство комнаты мелкими шагами, она заговорила:

– Сначала я тоже ничего не заметила. Но идет уже четвертый месяц, как у меня не было менструации.

Сеит удивленно развернулся на месте.

– Ты не заметила? – Он не знал, злиться ему или смеяться, и потер ладонью лицо. – Хорошо, значит, не заметила. Ты забеременела, прошло четыре месяца… Кто еще знает?

– Мама.

Многозначительно ухмыльнувшись, Сеит сел на кровать.

– Значит, знают только мать и дочь. Ты беременна от меня, носишь под сердцем моего ребенка, не зная, хочу я его или нет, а знают об этом только ты и твоя мать? Просто здорово! Отлично!

Мюрвет понимала, что случилось то, чего она так боялась. Последнее, что им нужно было на этом этапе отношений, – это второй ребенок. Несмотря на это, реакция мужа больно задела ее. Глаза Мюрвет наполнились слезами.

– У меня не было возможности поговорить с тобой. Я просто не могла сказать.

– А сейчас ты решилась, и что? У меня есть какой-то выбор?

Мюрвет молча выжидала. Сеит внезапно поднялся с места. Он чувствовал себя обманутым и не хотел заводить еще одного ребенка. Несправедливым ему казалось и то, что жизнь их семьи из трех человек еще не восстановилась, а уже нужно было готовиться к появлению четвертого. Кроме того, возможно, Мюрвет забеременела специально, чтобы привязать его к себе. Сеиту казалось, будто его поймали в ловушку. Он быстро направился к двери, желая как можно скорее уйти из дома, но остановился и, заглянув в кошелек, выудил оттуда сорок лир и положил их перед женой.

– Возьми деньги и уладь это дело, избавься от ребенка, – сказал он, стараясь не встречаться с Мюрвет взглядом, а затем прибавил: – И возьми с собой мать, раз уж это ваша общая тайна. Вместе и разберетесь.

Звук захлопнувшейся двери застыл в ее ушах как проклятие. Мюрвет не могла сдержать слез. Она в отчаянии обхватила талию руками, приглаживая платье, и повернулась к зеркалу боком, оценивая немного округлившийся живот. Женщина не знала, как ей поступить. Деньги, которые дал ей муж, обжигали руку. Нет, она не могла лишить жизни своего ребенка. К тому же у кого ей теперь искать поддержки? Если она пойдет к матери и скажет, что хочет от него избавиться, наступит беда. Ей не хотелось вносить в список своих грехов еще один.

Мюрвет проплакала весь день. Она кормила Леман, искупала ее и уложила спать, а слезы так и капали из ее глаз. Когда наступил вечер, она все еще была в отчаянии. Впервые она мечтала о том, чтобы Сеит не возвращался домой.

Тем временем Сеит уже добрался до Перы и был готов залить свое горе алкоголем. Он не мог поверить, что жена в одиночку приняла решение по вопросу, который касался их обоих. То, что она вот уже четыре месяца безмолвно носит его ребенка, Сеит воспринимал как предательство. Сегодня же он решил подавить свое одиночество, злость и разочарование с помощью выпивки в «Пера Палас». Он знал, что истратит на нее последние гроши, но ему было все равно. Желая разделить спиртное с другом, он направился в дом Манола на Айналы-чешме. Тот тоже был безработным. Затем они, захватив с собой Искендера-бейзаде, отправились в «Парк отель». Добрые друзья пили и наслаждались закусками. Словно услышав молитвы жены, в ту ночь Сеит не вернулся домой.

Мюрвет не спала всю ночь. Она хотела то дождаться Сеита, то чтобы он не приходил никогда; ей хотелось то выносить и родить ребенка, то избавиться от него. Женщина знала, что решение нужно принять как можно скорее, и отчаянно перебирала в голове варианты.

Утром ее, валявшуюся без сна, поднял голос Леман. Мюрвет больше не хотела расстраивать мужа. То, что он не хотел ребенка, конечно, ранило ее, но женщина понимала, что была несправедлива к Сеиту, проигнорировав его чувства и не спросив у него совета. Кроме того, разве это не она разрушила мечты мужа об Америке?..

Утром, накормив Леман, Мюрвет попросила пожилую хозяйку дома присмотреть за дочерью и пошла в больницу, находившуюся в квартале Кадырга. Страх сковал ее сердце. Смущенно побродив по коридорам госпиталя, она узнала, где следует искать доктора. Ей было стыдно из-за того, что она впервые пойдет к доктору одна, да не к простому – а тому, который занимается женскими делами. Когда Мюрвет наконец дождалась вызова, ей показалось, что прошла вечность. Она даже подумывала встать и сбежать оттуда, пока не поздно. Но это не облегчило бы ее положение. Войдя в смотровую и увидев врача, Мюрвет почувствовала облегчение – ее будет осматривать Бесим Омер-паша. Благодаря бабушке-акушерке, она знала его с детства.

– Мюрвет, доченька, добро пожаловать! – радушно приветствовал ее пожилой доктор. – Иншаллах, ничего серьезного? Тебя что-то беспокоит?

Ответ на вопрос дался Мюрвет тяжелее, чем она предполагала. Она наклонила голову и в неуверенности сжала носовой платок. Однако Бесим Омер-паша, врач с многолетним опытом, уже догадался, что привело к нему молодую женщину, – он бережно приобнял ее за плечи и сказал:

– Сначала присядь, выдохни. Ты ведь знаешь, что мне можно рассказать все. Что случилось?

– Ну… доктор… я…

Доктор не торопил ее, терпеливо выжидая. Мюрвет, замерев, на одном дыхании пролепетала то, что хотела сказать:

– Кажется, я… жду ребенка.

– Как давно у тебя не было менструации?

– Около четырех месяцев.

– Не волнуйся, мы сейчас все проверим. Иди за ширму и подготовься. Позови меня, как будешь готова, хорошо?

Однако добродушие доктора и знакомство с ним не спасли Мюрвет от беспокойства.

– Но мой муж не хочет ребенка, Бесим-бей. Он повелел избавиться от него.

Врач удивленно вскинул брови.

– Если твое предположение о сроке верно, то уже ничего не поделаешь. Что же вы раньше об этом не подумали?

– Я только вчера решилась ему сказать. Сеит ответил, что не хочет этого ребенка.

– Давай, ты подготовься, сейчас все выясним.

Мюрвет стыдилась того, что ей предстоит раздеться перед доктором. Рядом не было ни матери, ни мужа. Ее лицо пылало. Но все это предстояло пережить. Она уже собиралась откинуться на спинку кресла, как передумала и села. Ей было неловко ждать врача полулежа. Она сидела, нервно кусая губы.

Доктор позвал медсестру, чтобы та успокоила молодую пациентку. Медсестрой оказалась пухлая дружелюбная женщина: с материнской улыбкой она подготовила Мюрвет к осмотру – помогла ей согнуть ноги в коленях и раздвинуть их под белым покрывалом.

– Расслабься, милая девочка, – сказала медсестра, погладив алое от смущения лицо Мюрвет. – Не переживай так сильно.

– Доктор, пациентка готова! – прибавила она.

Мюрвет, затаив дыхание, смотрела в потолок. Бесим-паша сначала ощупал руками ее живот, а затем измерил плод, мягко нажимая пальцами под пахом. Все проходило не так уж и плохо, но, когда доктор положил одну руку ей на живот, а другую опустил под покрывало, у молодой женщины зажужжало в ушах и закружилась голова.

– Доченька, успокойся, – мягко попросил ее врач. – Не напрягайся так. Вдохни, давай сделай глубокий вдох.

Мюрвет послушалась его. Все закончилось в мгновение ока, но ей показалось, что прошла целая вечность. Пока Бесим-паша снимал перчатки, медсестра опустила ее ноги и сказала, что обследование окончено.

– Ты и правда беременна, Мюрвет, – сказал доктор. – Как ты и предполагала, прошло где-то четыре месяца. На таком сроке от ребенка не избавляются, он слишком большой. У тебя есть единственный выход – подождать пять месяцев и родить его.

Слова доктора долетали до нее словно через какую-то преграду.

– Если бы ты пришла в конце первого месяца или начале второго, мы могли бы что-то придумать. Но даже тогда не знаю, решился бы я на такое. Ты молодая, здоровая женщина, и ты носишь крепкого ребенка, погубить которого было бы очень жалко.

Одевшись, Мюрвет вышла из-за ширмы.

– Но Сеит будет очень зол, Бесим-бей. Он не хочет второго ребенка.

– Тебе придется поговорить с ним. С ребенком уже ничего не сделать. Может быть, твой муж зол не из-за твоей беременности, а из-за того, что ты утаила эту весть от него. Добрым словом ты можешь смягчить его.

– Вы уверены?

– В чем? Что ты ждешь ребенка?

– В том, что… с этим нельзя ничего сделать?

– Нет, доченька. Тебе остается только родить его, – сказал он, мягко похлопав Мюрвет по плечу, а затем строго добавил: – Смотри не натвори бед! Внимательно меня слушай! Если кто-то будет убеждать тебя в обратном, не слушай его! Ты умрешь сама и потеряешь ребенка, поняла?

Мюрвет испугалась его слов и торопливо закивала.

– Давай, – сказал доктор, – теперь иди домой, отдохни. У тебя был тяжелый день. А потом поговори с мужем. Заходи ко мне, когда захочешь. Береги себя.

Когда Мюрвет вышла из больницы, то впервые за много месяцев почувствовала себя и вправду беременной. Больше не нужно было гадать о своем положении, точка невозврата уже пройдена. Ее тело словно отяжелело. Живое существо, растущее в ее животе, сегодня впервые заявило о своем намерении родиться. Живое существо, которого не хочет муж…

Тем временем пошел дождь. Мюрвет не захотела садиться на трамвай. На душе было неспокойно. Она продолжила идти, подставляя лицо мелким каплям.

Зайдя по дороге за продуктами, она вернулась домой.

– Не расстраивайся, милая девочка, – сказала пожилая хозяйка. – Все будет хорошо. Время все расставит на свои места.

– Спасибо, тетушка, – ответила Мюрвет. – Спасибо и за то, что посидели с Леман.

– Не за что, не за что! Мы отлично провели время, она очень сладкая девочка… но уже проголодалась. Накорми-ка ее, я, правда, дала ей немного молока.

Мюрвет взяла дочь на руки. Та, прищурившись, улыбалась. Женщина завидовала ее беззаботной детской радости.

Когда пожилая женщина собралась уходить, она повернулась к Мюрвет и сказала:

– Послушай, девочка моя. Если станет совсем невмоготу, мы что-нибудь придумаем. У меня есть знакомая, она охладит пыл твоего мужа с помощью колдовства. Как надумаешь – дай знать. Сходим к ней вместе, я все устрою.

Мюрвет вздрогнула. «Магия» и «колдовство» всегда были для нее явлениями из сказок, которые ей рассказывали в детстве. Она никогда не думала, что столкнется с этим в реальной жизни. Верила она во все это или нет, обращаться к колдунье Мюрвет не собиралась и даже испугалась от мысли, что оставила ребенка с человеком, который водится с такими людьми.

Искупав и уложив Леман, она вернулась на кухню. Мюрвет не знала, вернется ли сегодня Сеит, и не могла подобрать нужные слова для того, чтобы обо всем ему рассказать. Ее жизнь будто запуталась, загнала ее в ловушку, и, когда мужа не было рядом, молодая женщина испытывала настоящее отчаяние. Она изо всех сил пыталась доказать себе, что брак с Сеитом – это посильная для нее ноша.

Пока она готовила, тяжелые мысли не оставляли ее в покое. Когда раздался звонок в дверь, Мюрвет испуганно подскочила, но уже спустя секунду вымыла руки и поспешно подошла к двери. Позвонили еще раз. Она открыла дверь и увидела перед собой Сеита. Увидев силуэт мужчины, освещенный дрожащим светом уличного фонаря, она не могла не вспомнить теплый летний вечер, навсегда изменивший ее жизнь пару лет назад.

Она подумала о буре, которую лунной летней ночью 1923 года пробудил в ее сердце этот красивый мужчина. Поправив под мышкой завернутый в бумагу подарок, он подмигнул ей и украдкой поцеловал в макушку. Мюрвет тогда взволнованно вскрикнула и побежала на первый этаж, преисполненная радости. До помолвки она ни разу не видела его, но с трепетом хранила под подушкой его фотографию. Она помнила, как с тревогой ждала одобрения семьи, с нетерпением считала дни до свадьбы – а что происходит с ними сейчас?

Глядя на свою жену, робко обнимавшую живот руками, Сеит вспоминал ее детское лицо, которое впервые увидел в ту лунную ночь. Она была одета в длинную ночную рубашку с рюшами, смотрела на него чистым невинным взглядом и была невероятно красива. Ее хотелось любить и одаривать подарками.

– Добрый вечер! – пробормотал Сеит, отогнав от себя видение того летнего дня. Его голос звучал уставшим.

Мюрвет очнулась и пропустила его в дом. В нос женщине ударил сильный запах керосина.

– Добро пожаловать! – сказала она, наблюдая за мужем.

– Можешь подогреть немного воды? – попросил Сеит. – Эту вонь холодной водой не отмоешь.

Она не осмелилась спросить у Сеита, в чем дело, а лишь молча пошла на кухню, чтобы выполнить поручение. Пока муж мылся, она накрыла на стол и достала ракы. Вскоре муж и жена сидели друг напротив друга за обеденным столом. Наблюдая за бледным усталым лицом Сеита, Мюрвет гадала, кто же из них начнет разговор первым. Какое-то время они молча жевали. Сеит выглядел так, будто у него нет аппетита.

– Как дела? – выкурив сигарету, спросил он. Его голос звучал расстроенно, но мягко. Сеит будто не знал, с чего начать.

– Я ходила к врачу, Сеит.

Мюрвет подняла голову и посмотрела мужу в лицо. Тот слушал ее очень внимательно.

– Я пошла сразу после того, как ты ушел. Но поверь, уже поздно что-то делать. Так сказал Бесим Омер-паша. Если бы я пришла в первые месяц-два, тогда да. Сейчас уже нет. Мне очень жаль, Сеит.

Она думала, что муж встанет из-за стола и закричит. Но этого не произошло. Вместо этого Сеит отпил немного ракы и произнес:

– Я так и знал. Не хочу, чтобы ты подвергала себя опасности. Но знай, что я никогда не пойму, почему ты так долго скрывала это от меня.

Его «я не пойму» звучали как «я не прощу», и Мюрвет понимала это.

– У нас никогда не было возможности поговорить, Сеит. Я все пыталась дождаться подходящего момента.

– И что, его ни разу не было? – Выждав мгновение, он с кислой улыбкой прибавил: – Забавно, как мы всегда ждем подходящего момента, но упускаем возможности.

Мюрвет прекрасно знала, что имел в виду муж.

– Знаю, Сеит, – ответила она. – Но мне очень трудно угодить тебе. Я делаю это не со зла. Если бы мы уехали в Америку, я была бы очень несчастна.

– А сейчас ты счастлива?

Нет, она не была счастлива. Но, возможно, ей было бы хуже там, в Америке.

– Если все наладится… – осторожно начала она, но Сеит перебил ее.

– Что наладится? Что в твоем понимании «счастье»? Рожать в год по ребенку и жить здесь, в этом районе, под боком у твоей матери? Чтобы твой муж с утра до вечера работал в какой-нибудь государственной конторе? Ты что, все еще не узнала меня, Мюрвет? Разве ты не понимаешь, что я не могу так жить? Если ты хочешь потихоньку меня убить, тогда хорошо. Но, если ты хоть немного разделишь со мной мои мысли и мечты, мы будем счастливы… Поверь мне.

– Я верю тебе, Сеит.

Сеит улыбнулся – его умилило то, что жена не смогла подобрать иных слов, чтобы выразить свое согласие.

– Тогда поверь в то, что я тебе скажу. Я нашел работу. Буду уходить утром и приходить вечером. В конце концов, скоро мы станем многодетной семьей. Денег больше нет, и я пока что не могу открыть свое дело.

Глаза Мюрвет загорелись. Сеит нашел новую работу и принял нового ребенка!

– Что за работа? – взволнованно спросила она. Она увидела, как погасли искорки, плясавшие в его синих глазах.

– Разве ты еще не поняла по запаху?

– Я не знаю, Сеит… От тебя пахло керосином.

– Вот она, новая работа. Я разношу керосин. Отличный способ заработать, не так ли?

Она со страхом наблюдала за тем, с какой горечью Сеит говорит обо всем этом. Сегодня он смотрел на нее совсем иначе. Мюрвет корила себя за то, что не заметила его настроение раньше, но теперь видела все – как несчастен его вид, как напряжены скулы и как угрюмо залегла ямочка на его подбородке. Впервые она так долго вглядывалась в лицо мужа. Потому что в тот момент он на нее не смотрел. Ей хотелось встать и обнять его, поцеловать его лоб, щеки, губы, но Мюрвет не двинулась с места. Она молчала. Молчала, опасаясь того, что настроение Сеита вновь переменится.

Вновь наполнив рюмку, Сеит сказал:

– Мне нужно снова накопить денег для дела. Не знаю, получится ли.

– Вынесешь ли ты это, Сеит? – с любовью и жалостью спросила Мюрвет.

– Вынесу ли? – насмешливо переспросил он. – Руки и ноги вынесут, а вот сердцу придется непросто, Мурка… Очень непросто.

Впервые за долгое время он называл ее ласковым «Мурка». Она почувствовала, как от счастья увлажнились ее глаза. Мюрвет любила этого человека, но ничем не могла ему помочь. Чтобы нарушить тишину, она сказала первое, что пришло в голову:

– Хочешь, я сварю тебе кофе?

– Спасибо. Не думаю, что мне это поможет. Все пахнет чертовым керосином. – Допив ракы, Сеит взял в руки сигарету. – Кроме них. Они всегда пахнут как надо.

Сеит цинично усмехнулся. Мюрвет медленно встала и начала убирать со стола. Несмотря на то что ей тоже хотелось о многом поговорить, она не решалась продолжить беседу, словно мечтая вывалить все свои проблемы на груду грязных тарелок, которые предстояло перемыть.

В последующие дни Мюрвет была занята детьми – подраставшей у нее на руках Леман и подраставшим в животе младенцем, – а Сеит с утра до вечера разносил керосин. Те, кто впервые встречал его за этим делом, сильно удивлялись. Несмотря на черную работу, Сеит одевался стильно и всегда ходил в чистом, с иголочки, костюме, галстуке и лакированных мокасинах. Друзья и знакомые не понимали его, но самая большая беда Сеита заключалась в том, что на следующий день он не мог надеть то, что носил в предыдущий. От запаха керосина к вечеру раскалывалась голова. Зимой он вешал одежду на солнце, и та еле успевала высохнуть. Он сжимал зубы и работал, думая о том, что через несколько месяцев у него родится второй ребенок. Если бы он только мог собрать достаточно денег для того, чтобы открыть небольшой ресторан!

Большинство белогвардейцев, эмигрировавших в Стамбул в 1920 году, уже покинули город. А тех, кто остался, принуждали принять турецкое гражданство. Жизнь эмигрантов, все еще имевших российское гражданство, становилась невыносимой.

Некоторые переселенцы все еще колебались и поэтому хранили старые документы. Все они занимались разной работой: кто-то служил консьержем в отеле, кто-то был официантом, кто-то убирал туалеты или продавал сигареты. За улыбкой и безрассудством скрывали они тоску по далекой утраченной Родине, и Курт Сеит был одним из них. Прошлое помогало ему понимать культуру, религию и язык этой новой страны, приютившей его, однако среди всех этих людей он, как и любой эмигрант, чувствовал себя одиноким.

Глава восемнадцатая. Один день в IRFE

Шура сидела в одной из комнат дома, в котором располагался модный дом IRFE. Ожидая аудиенции у княгини Ирины Александровны Юсуповой, она листала модный журнал, но мысли ее витали совершенно в другом месте. Время от времени Шура поглядывала на проходивших по коридору моделей и приветствовала их – некоторых сердечнее, чем других. Все они, как и Шура, бежали из России. Кто-то здесь княгиня, кто-то – графиня, а их платья – атласные, муслиновые, шелковые, кружевные – вскоре примерит какая-нибудь богатая парижанка или американка. А ведь когда-то они сами были богаче всех этих посетительниц, и одна картина в их имении стоила всех драгоценностей Франции; но сейчас – сейчас вчерашние аристократки работают моделями, швеями и прачками.

Внутреннее убранство дома IRFE было вдохновлено одним из дворцов Юсуповых и напоминало восточную сказку. Шуре доводилось бывать в охотничьем доме семьи, расположенном в крымском селе Коккоз. Это великолепное здание, построенное в стиле ханского дворца в Бахчисарае, было богато украшено мозаикой, коврами и витражами. В их саду даже стояла копия знаменитого Бахчисарайского фонтана, вдохновившего Пушкина. В охотничьем доме часто проводились восточные вечера – одно из любимых с детства развлечений Феликса. Здесь, в Париже, князь Юсупов хотел окружить себя, жену и их гостей былой роскошью. Дом внутри был отделан светло-серым деревом, а стены покрыты серым бархатом. На окнах висели желтые шторы с цветочным узором, а мебель была сделана из красного дерева. Старинные гравюры и семейные реликвии привносили в помещение экзотическую теплоту домашнего очага. Асимметричные хрустальные флаконы с духами, шали из редких тканей на спинках сидений разложила лично княгиня Юсупова.

Шура невольно перенеслась на холмы Алушты, к Сеиту.

Стоял февраль 1917 года – последняя зима, которую она провела в России. Сеит и Джелиль, оставив Шуру и Татьяну в садовом домике, отправились к Эминовым.

Девушки были разочарованы тем, что уже в день приезда остались одни на этой чужой земле, но все же радушно проводили своих возлюбленных. В ту ночь Татьяна спала глубоким сном, а Шура уснуть не могла и поэтому вышла в сад и устроилась в беседке. Соленый запах водорослей мешался с терпким запахом вспаханной земли. Мягкий ветер теребил ее волосы, а где-то там, за виноградниками, плескалось темное море. Она накинула на плечи жакет Сеита, который взяла с собой, и представила себе, как любимый обнимает ее. Жизнь, которой тогда жила Александра Верженская, теперь пролегает за тысячу морей от нее. Есть ли смысл скучать по прошлому, коль его уже не вернешь?

Теперь Шура находилась в незнакомом мире среди незнакомых людей. Кто знает, сумеет ли она когда-нибудь вновь увидеть Кисловодск? Быть может, этот день никогда не настанет… Или настанет, но Сеита рядом уже не будет. Внезапно Шура одернула себя и открыла глаза. Нельзя хвататься за прошлое, нужно жить настоящим! До сих пор все случалось так, как она планировала. Лучше довериться времени и судьбе. Разве в ту ночь, которую она впервые провела с Сеитом, она не думала о том же самом? О том, что лучше довериться моменту? Разве не разделила с ним постель только ради того, чтобы любоваться искрами, танцующими в глубине его синих глаз?

Море волновалось под утесом. Шура помнила, как хотела остаться с Сеитом навсегда и как ее бросало в жар от мыслей о нем. Ей хотелось, чтобы мужчина был рядом с ней, обнимал ее, целовал и смотрел ей в глаза влюбленным взглядом. Она скучала. И когда она думала о том, что он рано или поздно вернется, ее сердце начинало биться быстрее. Шура расстегнула жакет и подставила шею ветру. Когда прохладный соленый воздух касался ее кожи, по ее телу пробегала мелкая дрожь. Она посмотрела на усыпанное звездами небо и, опьяненная счастьем, начала напевать под нос какую-то песню.

Шура не знала, сколько прошло времени, но в какой-то момент почувствовала, что замерзает от холода. Вдруг откуда-то издали раздались голоса всадников – несмотря на то, что прошло всего несколько часов, Сеит и Джелиль уже вернулись. Шура побежала к ним навстречу, догадываясь, что что-то пошло не так, ведь мужчины планировали переночевать в доме Эминовых. Ей не нужно было видеть лицо Сеита, чтобы заподозрить неладное: она хорошо знала своего возлюбленного и сразу почувствовала все гамму его эмоций – радость, волнение, печаль и негодование. Она уже готовилась спросить, в чем дело, но Джелиль вскинул брови и отрицательно покачал головой. Шура подошла к Сеиту, обняла его и послушно положила голову ему на грудь. Это вызвало в ней сложные чувства, но ненадолго – молодой человек тепло обнял ее в ответ, а затем, не проронив ни слова, повел домой, в спальню.

Какое-то время они лежали молча. Сеит смотрел в окно, разглядывая тонкую линию горизонта, где море встречалось с небом. Несмотря на темноту ночи, Шура заметила печаль в его глазах. Она терпеливо ласкала его лицо, ожидая, что рано или поздно молодой человек поделится с ней своими проблемами. Ее тонкие пальчики очерчивали контуры его прямого лба и напряженных скул, но Сеит не разжимал губ. Он крепко, но нежно сжал руку Шуры, один за другим поцеловал кончики ее пальцев, а затем медленно спустился к запястью, другой рукой незаметно вытягивая шпильки из ее волос. Он поднес ее волосы к своему лицу и поцеловал их, втянув ноздрями аромат ее духов. Наклонив голову, он искал ее губы. Шура знала, что мужчина хочет ее, и уже давно была готова ответить ему. Сеит был здесь и принадлежал только ей. Ей не хотелось знать, где он был и с кем и почему вернулся таким угрюмым. Он все расскажет, когда придет время. Стараясь не задеть его еще не зажившую ногу, она потянулась к нему. Шура покрывала поцелуями его грустное лицо, спускаясь к шее. Дойдя до груди, она начала расстегивать пуговицы на его рубашке. Сеит обхватил ее за талию и страстно притянул к себе. Все, что он пережил раньше, перестало на миг иметь значение: сейчас он хотел только одного – расслабиться и отдаться Шуре. Он впервые был настолько груб, что Шуре на мгновение стало не по себе. Но она промолчала, молча принимая его страстные настойчивые ласки. В эту ночь он занимался любовью так, будто боялся потерять Шуру – или думал, что потерял, но обрел вновь. Шура не чувствовала себя некомфортно, наоборот – полностью отдалась ему и новым ощущениям. И эта новая Шура была нетерпеливой, жаждущей любви, страстной женщиной. Она была счастлива. Ночь окружала их своим волшебством. За окном выл ветер, бились о скалы волны, шумел стоявший в саду мраморный бассейн – все словно подыгрывало движению их тел. Там, снаружи, природа разыгрывала такую же дикую, животную любовь, какая разгоралась между ними. Когда Шура вскинула голову и застонала от удовольствия, она на мгновение увидела звездное небо. Счастье опьяняло ее. Звезды… звезды… Море с чувственным исступлением билось о скалы, разбрасывая в стороны соленые капли, к берегу бежали торопливые волны, а из глаз ее лились слезы…

– Не хотите ли чашечку чая, Александра Верженская?

Шура внезапно отвлеклась от своих воспоминаний. Спешно смахнув с глаз набежавшие слезы, она мило улыбнулась стоявшей в дверях девушке:

– Спасибо, Анечка. С удовольствием.

Анечка наверняка заметила выражение ее лица, но, несмотря на распиравшее ее любопытство, учтиво промолчала.

– Сейчас принесу, – встрепенулась молодая девушка.

Наблюдая за тем, как девушка легко, словно балерина, исчезает в дверном проеме, Шура с удивлением осознала, насколько далеко она теперь от прошлого, о котором недавно вспоминала. Казалось, будто ей приснился сон, и она только что проснулась. Увидев Анну Петровну, Шура вновь окунулась в прошлое.

Анечка была одной из последних, кому удалось покинуть Крым в 1919 году, в сопровождении армии Врангеля. Сейчас ей около двадцати лет, а тогда, стало быть, примерно пятнадцать. Ее отца, офицера, убили на фронте красноармейцы, а мать и двое братьев умерли от тифа во время побега с полуострова на Родос. Больше Шура о ней не знала ничего – Анечка не рассказывала, храня в тайне трудности, борьбу и разочарования, настигшие ее в ту пору. Что-то подобное коснулось каждого эмигранта. Кто-то не хотел ворошить прошлое, а кто-то стремился в будущее и хотел стать новым человеком. Но не Феликс Юсупов. Эксцентричный князь знал, что убийство Распутина еще было свежо в памяти людей, и воспользовался своей славой, чтобы основать IRFE. К тому же он очень гордился тем, что смог вмешаться в дела царской семьи и покончить с «дьяволом», отравлявшим ее жизнь. Феликс Юсупов был амбициозным и рассудительным человеком, а поэтому искренне интересовался всеми, кто посещал их модный дом, и не раз рассказывал о Распутине. Даже Шура несколько раз слышала об этом.

Анечка вновь показалась в дверях, но руки ее были пусты.

– Прошу прощения, госпожа Верженская. Нонна Калашникова хочет выпить с вами чаю.

Шура поднялась с места и последовала за Анечкой, по пути приветствуя многочисленных женщин и девушек. Нонна Калашникова ждала ее в отдельной комнате, хлопоча над стилизованной под кокошник тиарой. Завидев Шуру, она с улыбкой распахнула руки:

– Шурочка, дорогая, какой сюрприз!

– Добрый день, дорогая Нонна. У меня назначена встреча с княгиней Юсуповой.

– Я знаю, милая. Она только что позвонила и сказала, что занята подготовкой к приему, который пройдет у них дома в Булони. Я знаю, по какому поводу ты пришла. Сейчас я все доделаю, и мы поговорим.

Затем, заглянув в примерочную, Нонна прибавила:

– Миссис Вуби уже пришла, ждет тебя!

Шура поприветствовала молодую женщину, одетую в пышное вечернее платье и служившую моделью для кокошника.

– Добрый день, княгиня Оболенская!

Княжна Саломея Оболенская, не двигаясь, улыбнулась и ответила:

– Здравствуй, Шурочка! Как поживаешь? Прости, я не могу тебя обнять. Нонна в любую секунду может воткнуть мне в голову иглу.

Женщины рассмеялись. Шура сидела на диване, наблюдая за тем, как Нонна расшивает жемчугом тиару-кокошник.

– Княжна Оболенская, настала ваша очередь! – крикнула Анечка, заглянув в помещение.

Нонна, как фея-крестная, поспешно разгладила руками складки платья Саломеи.

– Все, можешь идти, – сказала она.

Оливково-зеленые глаза Саломеи, цвет которых выгодно подчеркивали черные соболиные брови, радостно заблестели. Подобрав подол, она вышла из комнаты в вечернем платье, струившемся по ее стройному нежному телу. На голове ее сверкала жемчужная тиара.

В то же мгновение Анечка вошла в комнату, держа в руках поднос с чаем. Нонна Калашникова присела рядом с Шурой и взяла чашки. Брат княгини Ирины, князь Никита Александрович, и его жена, княгиня Мария Илларионовна, тоже занимались модным домом, однако правой рукой Юсуповых стала Нонна, которая вместе со своим мужем Михаилом Калашниковым сыграла важную роль в организации и ведении бизнеса IRFE. Несмотря на то что все в команде модного дома – от владельцев до обслуживающего персонала – имели аристократическое происхождение, обладали изысканными вкусами, знали европейский образ жизни и прекрасно разбирались в стиле, IRFE как бизнес велся не очень профессионально. Когда Шура подумала об этом, Нонна словно прочитала ее мысли.

– Я полагаю, если бы ты застала нас здесь год назад, то не поверила бы, к чему мы пришли.

Взяв у Нонны чашку, Шура поблагодарила собеседницу.

– Князь Юсупов хотел сделать торжественное открытие незабываемым. Мы так готовились! – продолжила Нонна. – Работали с утра до ночи. Мы хотели сделать прием в стиле Наполеона Третьего, заказали экзотические цветы, подобрали освещение… Все было готово – одежда, модели. Мы с нетерпением начали ждать приглашенных – гостей, модных критиков… А что нас ждало в итоге, дорогая Шурочка? Ра-зо-ча-ро-ва-ни-е!

– Как так? После такой подготовки?

– Огромное разочарование. Никто не пришел. Ни парижская элита, ни белогвардейцы-аристократы, ни люди из Vogue, ни критики – никто. – Нонна наклонилась к Шуре и шепотом прибавила: – Потому что любимый слуга князя забыл разослать приглашения.

Шура понимала всю серьезность произошедшего, но не смогла сдержать смешка.

– О, это ужасно, – посочувствовала она.

– Это было не просто ужасно… Вся подготовка, расходы, ожидания… И никто не постучал в дверь! Впрочем, – сказала она, будто бы вспомнив причину прихода Шуры, – впрочем, я не знаю, почему рассказала тебе все это. Должно быть, я все еще в ужасе. Давай лучше поговорим о тебе. Ирина сказала, что может добавить тебе часы.

– Да, дорогая Нонна. Я готова работать, когда понадоблюсь.

– Все ли у тебя в порядке? – спросила Нонна, не дожидаясь объяснений от Шуры.

– Ах да! – ответила она. – Я просто хочу больше работать.

– Это отличная новость, Шурочка. Отношения между мадам Бартон и ее моделью складываются не очень хорошо. Наверное, мы отдадим ее часы тебе.

Когда князь Юсупов понял, что сотрудники IRFE, бывшие аристократы, не слишком дисциплинированны, то доверил управление модным домом француженке мадам Бартон, а кроме того, после фиаско с приглашениями связи с общественностью перешли к чилийскому маркизу Хорхе де Куэвасу, прекрасно разбиравшемуся в обычаях высшего света. Эти нововведения сработали – вскоре IRFE занял и второй этаж арендуемого дома.

– Она тоже русская? – спросила Шура. Радость от слов Нонны быстро сменилась беспокойством.

– Да, дорогая. Она с семьей в тысяча девятьсот девятнадцатом году бежала в Будапешт и только недавно перебралась в Париж, одна. С дисциплиной у нее беда. Думается мне, она рассказывает нам не все о своей жизни в России.

Шура не знала девушку, которую мадам Бартон планировала уволить, однако ей все равно было тревожно – кто знает, с какими трудностями та столкнулась? Может, она, как и многие, бежала от революции и хваталась за любую работу, чтобы свести концы с концами. А может, она поехала в Париж за возлюбленным, а тот бросил ее… Вариантов было множество, и Шура не могла не сочувствовать незнакомке.

– В чем дело? – спросила Нонна. – Ты будто не рада.

– Не пойми меня неправильно, дорогая Нонна, – ответила Шура. – Конечно, я очень рада, но я не хочу отбирать чужую работу. Не хочу думать о том, что кто-то из-за меня останется без средств.

Нонна заботливо взяла ее за руку.

– Не беспокойся, милая. Миссис Бартон все равно собиралась закрыть счет этой девушки. Уж очень она бесцеремонна и невоспитанна. Ее поведение не красит имидж IRFE. – Поймав задумчивый взгляд Шуры, женщина прибавила: – Поверь мне, ты получишь только ту работу, которую заслуживаешь сама. Ты ведь и так работаешь с нами, ты одна из нас. А та девушка, к примеру, уже должна быть здесь, но, наверное, снова опоздает.

Где-то вблизи раздался суетливый топот Анечки.

– Нонна… – залепетала девушка. – Таня…

Но Нонна не дала ей закончить предложение.

– Она не пришла, не так ли?

Анечка смущенно кивнула, будто чувствовала свою вину за происшедшее. Нонна встала и повернулась к Шуре.

– Разве не об этом я тебе только что говорила? Таня больше не будет работать с нами. Как ты смотришь на то, чтобы подменить ее прямо сейчас?

Шура была в восторге, что работа, которую она так хотела получить, досталась ей настолько легко. Она не стала вынуждать Нонну повторять свое предложение, согласно кивнула женщине и последовала за ней.

Идя по коридору, Шура увидела себя в Стамбуле – миловидную блондинку, гладившую простыни, чтобы заработать на жизнь. В течение нескольких месяцев она работала в прачечной, выглаживая льняные полотна и кружевные одеяла, ее руки потрескались от мыла и порошка, а она все трудилась и тосковала по Родине, по семье, по дому. Она не могла не вспомнить о других девушках, работавших с ней: они, смуглые и темноволосые, закатывали рукава, расстегивали две верхние пуговицы своих блузок и отважно брались за стирку, в то время как Шура – нежная и голубоглазая блондинка – всегда оставалась чужой среди них. И в той стране она была чужой. Одна из клиенток как-то раз обозвала ее «ромашкой среди луговых трав». Иной раз, гладя длинные белые скатерти, она вспоминала столы, которые ее мать накрывала в Кисловодске. Многолюдные праздничные столы. Когда они собирались вечерами, Валентина играла на пианино и очаровывала всех своей музыкой; зимой гости катались на тройках, и звонко звенели бубенцы, а жизнь была полна счастья и радости. Эти воспоминания смешивались с другими – с тяжелым белым паром, клубившимся над ними в прачечной. Шура не могла и не хотела общаться с другими прачками и вежливо игнорировала вопросы, которые те задавали на ломаном французском.

Когда Шура вспомнила, что переживал Сеит, развозя выглаженное белье по гостиницам и ресторанам, уголки ее губ тронула улыбка. Сколько раз рассказывал он ей о том, как его, одетого с иголочки и с тюками в руках, встречали знакомые левантийцы или дипломаты. Клиенты не могли поверить в то, что этот статный молодой человек работает в прачечной, и боялись давать ему чаевые. Однако именно Сеит приносил домой реальные деньги. Хозяин прачечной, грек по фамилии Константинидис, выделил им небольшую комнатушку. Очевидно, идея нанять на работу беглых белогвардейцев пришлась ему по душе.

Самым приятным для Шуры тогда было окончание рабочего дня, когда Сеит, разнеся белье, возвращался к ней. Когда прачечная закрывалась и остальные сотрудники расходились по домам, Сеит и Шура вновь становились хозяевами своего маленького мира. С момента, когда они начали жить вместе, их сердца и души словно обрели покой.

Сеит приносил ужин из ресторана «Волков», и они наслаждались русской едой и русской водкой. А когда позже они, обнявшись, говорили обо всем на свете, разговоры непременно сводились к прошлому… Да, они любили, тепло и неприхотливо, и дни те были прекрасными даже несмотря на тоску и лишения, с которыми приходилось бороться влюбленным.

Когда Шура дошла до примерочной, то не могла поверить, как успела пережить столь многое за столь короткий промежуток времени. Какой же таинственной и непредсказуемой тайной является человеческая память!

Вскоре Шуру нарядили в одно из платьев, которое предназначалось для показа клиентке. Двое помощников кружились вокруг нее, расправляя драпировку, поправляя вырез на спине и подшивая жемчуг. Это пышное муслиновое платье зеленого цвета выглядело воистину роскошно. Шуре очень нравилось, как оно сидит на ней. Волнение Шуры постепенно сошло на нет – она любила эту работу. Шура с наслаждением впитывала атмосферу модного дома и с удовольствием ловила на себе восхищенные взгляды клиенток. Она догадывалась, что богатые американки и француженки наблюдали здесь не только за четой Юсуповых, но и за новой жизнью вчерашних белогвардейцев. У некоторых посетителей хватало смелости задать свои вопросы вслух, другие держали свои мысли при себе. Но в любом случае русские эмигранты, носители другой культуры и другой истории, в которой революционеры свергали царей, всегда оставались для них загадкой. Гости предполагали, что эти переселенцы пережили гораздо больше, чем им рассказывали, но правда заключалась в том, что никто не осознавал реальных масштабов произошедшего. Свежие воспоминания о Первой мировой войне сделали французов более восприимчивыми к людям, которым пришлось бежать из родной страны.

Шура посмотрела на свое отражение: помощники помогали ей завязать ободок – толстую ленту, расшитую жемчугом, закрывающую лоб и уши. Нонна довольно скрестила руки и посмотрела на свою модель.

– Это восхитительно, дорогая! Великолепно! А теперь иди и очаруй миссис Вуби.

Шура знала, что ее основная задача в демонстрационном зале – продемонстрировать красоту платья. Работа модели отличалась от привычных ей выходов на балы в Петербурге или Кисловодске. В повседневной жизни одежда украшала ее тогда, когда она сама того хотела, здесь же одежда выходила на первый план. Модель оказывалась своеобразной вешалкой, которая, изящно прохаживаясь и поворачиваясь, вызывала у клиента желание купить платье. Этому Шура научилась за несколько месяцев работы. Она шагнула вперед, гордо подняв подбородок и твердо намереваясь продать клиентке это платье.

Миссис Вуби сидела на самом почетом месте, закинув ногу на ногу. В руках женщина держала рюмку водки. Богатая американка уже купила не одно платье в IRFE и наслаждалась чувством собственной важности – ведь все знали, что она оставит здесь еще множество купюр. Клиентка явно получала удовольствие от мысли, что именно ее деньги помогают вести шикарную жизнь самому богатому князю России и племяннице бывшего царя. Модели – когда-то княгини, графини и аристократки – тоже чувствовали это, проходя мимо миссис Вуби. Женщина, с одной стороны, смотрела на платья, ткани и драгоценности на моделях, а с другой – почти не сводила глаз с Феликса Юсупова и постоянно обращалась к нему. Со своего места Шура не могла разглядеть лица хозяина модного дома, сидевшего к ней спиной, но видела его силуэт. Его любимый пес сидел у ног хозяина. Шура слышала, что князю нравилось переодевать и своего питомца, и те, кто знал эксцентричного Феликса, подтверждали это. В этот момент французский бульдог князя повернулся к Шуре, и она, увидев его грустные влажные глаза, едва не расхохоталась. Феликс тем временем встал, продолжая рассказывать миссис Вуби о своих платьях. Он подошел к одной из моделей и своими тонкими изящными пальцами поправил платок, спускавшийся от ее плеч к спине, а затем пригладил ткань на талии. Было видно, что клиентку очень впечатлил его аккуратный, сдержанный снобизм, и она, подняв рюмку водки, сказала:

– Вы незабываемы, князь Юсупов, я пью за вас! – Кольца на ее пальцах переливались всеми цветами радуги. Выдержав паузу, миссис Вуби прибавила: – И вы совсем не похожи на убийцу.

Стоило этим грубым и наглым словам сорваться с губ американки, как по залу, словно шаровая молния, прокатилось напряжение. Однако Феликс, ничуть не смутившись, лишь коротко всхохотнул.

– Мадам, а как я должен выглядеть? – спросил он. В его глазах заплясали веселые искорки. Убийство Распутина явно до сих пор воодушевляло князя.

– Ах, не знаю! – Миссис Вуби пожала плечами и широко распахнула глаза. – Когда я увидела фотографии Распутина, то мне показалось, что это скорее он способен на убийство, а не вы. Только вспомните его ужасную внешность, бороду, угрожающий взгляд. Вы же, Феликс, выглядите слишком стильно и благородно, невозможно поверить в то, что вы способны на убийство.

Феликс вновь повернулся к модели и занялся ее платком. Завершив работу, он жестом повелел ей уйти. Модели зашли за ширму и тепло поприветствовали Шуру, которая уже не понимала, стоит ей выходить или нет. Впрочем, Нонна остановила ее.

Князь Юсупов вновь наполнил рюмку миссис Вуби водкой, а затем налил себе чаю из большого самовара, стоявшего на столе. Отпив немного из своей чашки, он посмотрел американке в глаза и сказал:

– Миссис Вуби, вы правы – меня сложно назвать убийцей. Однако я все же являюсь им, – заключил мужчина, с удовольствием наблюдая за выражением лица клиентки.

Когда Шура наконец вошла в зал, она заметила, что рядом с миссис Вуби находится еще одна женщина, которую она сначала приняла за одну из клиенток. Но прохаживаясь по комнате туда-сюда и рассматривая гостей, Шура заметила, что незнакомка ведет себя рядом с американкой более почтительно, чем это делала бы равная ей по статусу клиентка.

– Браво, дорогой князь! – аплодировала миссис Вуби. – Я хочу все платья, которые видела сегодня! – Затем, словно указывая на какой-то предмет, она махнула в сторону женщины, стоявшей рядом с ней. – И для нее. Ей нужно десять платьев.

Шура не могла поверить своим глазам: незнакомка, которую явно пытались унизить, с широкой улыбкой поблагодарила американку. Миссис Вуби тем временем допила водку и заключила:

– И, пока я не забыла, – мне также нужны ваши знаменитые кокошники мисс Калашниковой. Парочка.

Вернувшись в примерочную, Шура узнала, что незнакомка была титулованной, но обедневшей австрийской дворянкой. Она специально играла роль подпевалы богатой безродной женщины, чтобы иметь доступ к возможностям, которые та могла предложить. Шура испытала неподдельное отвращение. Как может человек так себя унижать? Для молодой женщины, рисковавшей остаться без гроша, лишь бы не изменять себе, такое поведение было глубоко противным.

Показ мод на тот день закончился. Модели оставили платья на вешалках, собирались вокруг самовара в большой зале и потягивали чай. Там же князь Юсупов продолжал рассказывать любознательной клиентке свою историю:

– Распутин имел огромное влияние на людей. Он занимался гипнозом. Я знал: чтобы воплотить в жизнь задуманное, я должен приблизиться к нему и завоевать его доверие. Самым верным способом было показать, что я тоже ему доверяю. Это далось мне нелегко – пришлось согласиться на сеанс гипноза. Распутин заставил меня лечь на диван. Затем, глядя прямо мне в глаза, он опустился на колени рядом со мной и, не отрывая своего взгляда от моих глаз, мягко провел руками по моей груди, шее и голове. Положив обе руки мне на лоб, он произнес молитву. Его лицо было так близко к моему, что я мог видеть только его глаза. Какое-то время он не двигался. Но потом встал и начертил пальцем несколько символов. Он и вправду обладал огромной гипнотической силой. Я чувствовал, как горячий поток энергии спускается по моему телу. Все оцепенело, я пытался говорить, но язык мне больше не подчинялся, я будто принял сильнодействующий наркотик. Все, что я видел, – это безумные сияющие глаза Распутина, два фосфоресцирующих источника света, которые то приближались, то отдалялись…

Выходя из ворот IRFE, Шура все еще слышала оживленную беседу миссис Вуби и Феликса Юсупова. Пройдя дом номер десять по улице Дюфо до конца, молодая женщина задумалась о том, в какое волшебное время живет. Эта мысль не вызвала у нее ни боли, ни тоски. Она была здорова, нашла работу, ни в чем не нуждалась. Этого хватало. Шура улыбнулась себе под нос. Внезапно она заметила проходившую мимо женщину, и что-то знакомое шевельнулось в ее памяти. На мгновение Шура подумала, что может ошибаться, но нет – слишком хорошо она помнила эту женщину. Ее фотографии печатали в газетах – сначала в российских, потом во французских. У нее была яркая внешность и особое телосложение, а возможно, личность ее отца делала ее таковой. Этой женщиной была Мария Распутина, и она направлялась прямиком в IRFE.

Глава девятнадцатая. Распутины

В 1898 году, когда Феликсу Юсупову исполнилось одиннадцать и юный князь отпраздновал еще один год, проведенный среди роскошных дворцов, экзотических садов, картинных галерей, пышных приемов и безграничного богатства своей семьи, на другом конце России, в селе Покровское Тобольской губернии, у бедного крестьянина родился второй ребенок. Этим крестьянином был Григорий Ефимович Распутин. Тогда он еще не открыл в себе дар пророчества и гипнотическую силу, помогавшую ему контролировать людские мысли, но он уже начал заниматься врачеванием – облегчал боль и исцелял недуги. С детства практикуясь на животных, взрослым он применил навыки целительства к людям. Из-за его предсказаний, которые Распутин, с его слов, получал от Бога и Девы Марии, его называли мистиком, однако не всех устраивало то, что простой крестьянин снискал такую славу. Вскоре на него начали заводить духовные дела, подобные тем, которые заводились на «хлыстов» – одну из старейших русских внецерковных сект. Предполагалось, что он был связан с ними, и это стало поводом для церковного расследования. Одной из отличительных черт «хлыстов» были радения, которые нередко перетекали в оргии. Несмотря на то что секта отвергала церковный брак и семейные отношения, предполагалось, что для полного духовного очищения перед Богом нужно сперва согрешить. Во время радений они занимались самобичеванием – например, до крови хлестали себя прутьями или хлыстами, а затем скидывали с себя одежду и занимались друг с другом любовью.

Слухи об участии Распутина в этой секте преследовали его всю жизнь. Но несмотря на то, что он отчасти разделял их взгляды, старец понимал, что связь с ними не принесет ему пользы и никак не поможет завоевать доверие элиты России. Кроме того, его предрасположенный к лидерству характер попросту не позволил бы ему быть ведомым чьими-то идеалами.

Несмотря на отсутствие прямой связи с «хлыстами», Распутин верил в то, что до жизни вечной нужно как следует пожить жизнью земной, а поэтому слишком увлекался плясками и выпивкой.

А единственным шансом Распутина воплотить свои планы в жизнь было, пожалуй, признание его православной церковью мистическим спасителем-проповедником. Среди священнослужителей и паломников, встречающихся на просторах России, Распутин выделялся тем, что легко увлекал за собой народ и потому имел огромное количество последователей. Даже слухи о его многочисленных связях с женщинами никак не влияли на его репутацию.

В год, когда родилась Матрена Распутина, ее отца впервые посетило видение. В 1898 году, когда Распутин работал в поле, ему явилась Богородица – Она шла по облакам, показывая ему горизонт, и тогда он решил, что ему вновь нужно вернуться к паломничеству и посещать святые места. Вскоре после этого Распутин заснул с иконой Богородицы, а проснувшись, увидел, как из глаз Святой текут слезы. Она сказала ему: «Григорий, я плачу о грехах людских. Иди странствуй и очищай людей от грехов». Удивительно, но христиане, обладающие сильной верой в чудеса и пророчества, по-настоящему верили в святость и особое расположение Бога к Распутину. Его последователи беспрекословно верили и подчинялись ему. Измотанные тяжелой жизнью мужики, днями и ночами работавшие в поле, верили в то, что Бог, забывший о них, молитвами Распутина примет их вновь. Они снова чувствовали себя детьми Божьими и считали Григория Ефимовича своим пророком и чудотворцем. Больные тела, на которые он смотрел своим глубоким гипнотическим взглядом, вскоре исцелялись, а боль утихала. Раны быстро затягивались. А это значило одно – молитвы, которые он бормотал себе под нос, доходят до самого Творца. Впрочем, отец Распутина имел иное мнение: он полагал, что сын отлынивает от честного труда и, вместо того чтобы угождать Богу работой в поле, скитается без дела под дождем, холодом и палящим солнцем. Тем не менее Распутин совершал такие паломнические путешествия с юных лет.

Когда Матрене исполнилось всего несколько месяцев, Распутин отправился в очередное паломничество, на этот раз пройдя пешком от Сибири до Украины и до святой горы Афон. Именно тогда Распутин понял, что ему нравится вести людей за собой.

Распутин вернулся из Греции через два долгих года. Матрена, которую позже назовут Марией, помнила, как ее мать бросилась в объятия к отцу. Маленькая девочка росла, понимая, как сильно ее отца любят и ненавидят. Всякий раз, когда Распутин возвращался в Покровское, его встречали крайне настороженно. С другой стороны, он не обращал внимания на критику, угрозы и клевету, полагая, что всех неугодных покарает Господь.

Несмотря на крепкий союз с супругой Прасковьей Дубровиной, Распутин всегда испытывал влечение к другим женщинам. С его слов, для того, чтобы испытать свое умение противостоять плотским искушениям, нужно сперва испытать себя, и большинство женщин сами соглашались на все, что он предлагал. Некоторые добровольно обмывали его в бане, другие, наоборот, жаловались на то, что Распутин насильно принуждал их к чему-либо. К примеру, одна девушка заявляла, что он изнасиловал ее в винном погребе, на что тот ответил, чтобы она не корила себя, ведь они совершили не грех, а воспели Святую Троицу. Не было никаких сомнений в том, что он в итоге убедил ее в своей правоте. Распутин не верил в то, что его предназначение заключалось только в молитвах. Его интересовали все аспекты жизни – и хорошие, и плохие. Он заявлял, что любит всех и стремится понять каждого. Его жена также была убеждена в том, что секс для него – это не источник удовольствия, а долг. Однако большинство их односельчан так не считали. Настоятель церкви отец Петр Остроумов счел неприемлемой и отвратительной неформальную форму православной веры, которая лишала Григория стремлений к духовному миру и превозносила мир телесный.

Скандалы, разгоравшиеся вокруг него в Покровском, загоняли Распутина в угол. Родное село становилось для него, стремившегося к признанию и уважению, слишком маленьким и тесным. Пришло время оставить этот отдаленный уголок России и отправиться за пределы Сибири – в большой мир, который впоследствии приведет его к великим свершениям.

Расположенная на берегу Волги Казань привлекла его своей богатой духовной жизнью. Он прибыл туда в 1902 году и познакомился с представителями казанского духовенства, в том числе настоятелем Седмиозерной Богородицкой пустыни схиархимандритом Гавриилом, что помогло ему заработать определенный авторитет. Казанские священнослужители считали его человеком кротким и послушным, верным Богу.

В Казани он преобразился и внешне: больше не было неопрятного сибиряка с жирными волосами, грязными ногтями и нечесаной бородой, в которой застревали остатки пищи, – Распутин начал регулярно посещать баню, подстригать волосы и бороду, носить чистую одежду. Ему дарили модные сапоги и кафтаны, и он с удовольствием в них рядился. Уверенность Распутина в себе росла день ото дня. Его сверкающие гипнотическим блеском глаза впечатляли все большее количество людей, желающих последовать за Григорием, и вскоре вчерашний крестьянин был готов отправиться в совершенно новую жизнь.

В отличие от прочих священнослужителей Распутин не верил в то, что духовник должен был вести скромный образ жизни. Наоборот, он полагал, что для того, чтобы оказывать влияние на людей, нужно быть убедительным и заставлять их слушать, даже если для этого требуется проявить наглость и грубость. Только так те, кто приходил за советом, принимали и уважали его. Прежде Распутин проявлял такое отношение только к односельчанам и другим духовникам, однако не собирался иначе относиться и к российской знати. Он уже нашел формулу, помогавшую ему управлять людьми. Он брал ладонь обратившейся к нему женщины в руки и, смотря ей в глаза, задавал неудобные вопросы, вгонявшие ту в краску. Распутин не сдавался и доводил сеанс до конца, после чего «пациентка» полностью оказывалась в его власти. Неграмотный, он обладал удивительным даром красноречия, и приходящие к нему за помощью доверяли ему свои самые страшные тайны.

Казань вскоре стала слишком тесной для Распутина, и он решил перебраться в столицу империи – Санкт-Петербург. Попасть туда ему помогло рекомендательное письмо викарного епископа Казанской духовной академии Хрисанфа.

Распутин, всегда ходивший в паломничества пешком, с котомкой на спине, теперь впервые отправился в пункт назначения в роскошном экипаже. Он говорил, что в пути чувствовал себя «слепым человеком на дороге», но был, несомненно, рад попасть в великолепный город и испробовать жизнь, которую тот предлагал.

Первая встреча Распутина с петербургским духовенством состоялась в Александро-Невской лавре, где он впечатлил абсолютно всех присутствовавших. Сложись история иначе, собор мог бы стать первой и последней остановкой Распутина в столице, однако Петербург принял его: проезжая по его широким улицам, спроектированным итальянскими архитекторами, и разглядывая роскошные фасады домов, мистик понимал – именно здесь ему предстоит проделать самую важную работу в его жизни.

На встрече с духовенством Распутин сделал два предсказания: одному епископу напророчил грыжу, другому – незаконнорожденного ребенка, тем самым окончательно завоевав доверие церковных деятелей. Однако самым важным достижением его дипломатии стала поддержка архимандрита Феофана – тот был инспектором Санкт-Петербургской духовной академии и имел прямой доступ к императору Николаю II и его супруге. Феофан называл Распутина «Божьим человеком, спасителем России».

Когда Феофан познакомил Распутина со своим окружением, тот быстро понял, что эти люди мало чем отличаются от его односельчан из глухой сибирской деревни. Возможно, они жили в великолепных домах, среди мрамора и позолоты, но их так же, как и простых безграмотных крестьян, увлекали пророчества Распутина, который сообщал всем о том, что беседует с Богом и видит будущее. Так в Петербурге обосновался великий мистик, а вести о его «сеансах» быстро разлетелись по городу.

Именно тогда Распутин знакомится с теми, через кого позже сможет влиять на судьбу России. Без этих знакомств ему не удалось бы внести значительный вклад в тот духовный и политический кризис, что спровоцировал волну хаоса, снесшую целую империю и ее государя.

В тот день, когда Распутин приехал в Санкт-Петербург, сотни людей продолжали жить обычной жизнью, не зная, чем этот визит обернется для них в недалеком будущем. Некоторые из них были уже взрослыми, зрелыми… Некоторые – подростками, а иные даже не научились ходить. Позже судьбы каждого из них, словно кольца гигантского змея, обовьют Распутина.

Тем временем маленькая Мария продолжала расти дома, в Покровском, наблюдая за крестьянским хозяйством, которое ее мать вела в компании нескольких помощников. Она наблюдала и за отцом, не догадываясь о том, как изменится их жизнь после переезда в Санкт-Петербург.

Сам же Распутин планировал задержаться в столице надолго. В этом городе, где заправляла русская аристократия и сосредоточивалась вся власть, он не предпринимал никаких шагов, которые могли бы скомпрометировать его. К примеру, Распутин поселился в квартире Феофана и отклонил все прочие предложения. Именно в этот период он сошелся с людьми, которые впоследствии обеспечили ему доступ к царской семье.

Великая княгиня Анастасия Николаевна и ее сестра Милица родились в бедной балканской стране. По велению родителей они обе, как и их сестры Елена и Мария, учились в Смольном институте в Петербурге. В 1889 году Анастасия вышла замуж за Георгия Максимилиановича, шестого герцога Лейхтенбергского, сына великой княгини Марии Николаевны, а Милица – за Петра Николаевича, внука императора Николая I. Так из небогатых балканских принцесс сестры превратились в зажиточных российских аристократок. Из-за смуглой кожи и темных волос их называли «черными жемчужинами» или «черными воронами». Обе сестры очень увлекались модным в те годы оккультизмом и захотели познакомиться с Распутиным. Милица была восхищена его речью, далекой от правил грамматики, но богатой и убедительной. Благодаря их связям Распутин укрепил свои позиции в обществе.

Великая княгиня Милица организовывала в своем особняке частные встречи с Распутиным и знакомила мистика со своим окружением, так что тот в считанные дни увеличил число своих последователей.

К тому времени Распутин уже как следует отточил мастерство убеждения и был готов без стеснения двигаться к своей цели. Феофан утратил для него значение. Распутин переехал к журналисту Сазонову, обеспечив себя информационной поддержкой. Он понимал, что новости о нем в газетах увеличат и число поклонников. Кроме того, новое место проживания давало доступ к благам жизни, которых не было у Феофана. Здесь он мог принимать женщин и проводить с ними личные сеансы.

Спустя несколько месяцев после приезда в Петербург, когда все развивалось именно так, как хотел Распутин, он внезапно принял решение вернуться в Сибирь.

Маленькая Мария, увидев своего отца, вернувшегося в Покровское осенью 1903 года, заметила перемены, произошедшие в нем. Покровчанам было объявлено, что таланты Распутина, жившего сначала в Казани, а потом – в Санкт-Петербурге, теперь признает даже православная церковь. Он больше не походил на крестьянина Григория Ефимовича, которого знали односельчане, – Распутин одевался богато, в шелковые рубашки, бархатные брюки и отменного качества кожаные сапоги. Завершающим штрихом к его образу были широкие ремни и подтяжки, и всем этим его одаривала петербургская элита. Эти перемены изменили отношение односельчан к нему: очарованные его новым, более привлекательным образом, они вновь признали и зауважали пророка Гришку.

Во время этого визита Распутин увидел, что простая деревенская жизнь и здешние люди не дадут его десятилетней дочери Матрене то будущее, которого та заслуживала. Супруга не хотела расставаться с девочкой, однако Распутин уговорил ее, посулив для дочери шанс приобщиться к высшему обществу.

В столицу Распутин вернулся не один, а в компании обеих дочерей – Матрены и Варвары. Он снял пятикомнатную квартиру на Гороховой, в доме 64, плату за которую вносил отец его знакомой Анны Вырубовой. Домашние хлопоты взяли на себя работницы Дуня и Катя, которых он тоже перевез из Покровского. Они были одними из первых его учениц и отправились в столицу для того, чтобы быть ближе к старцу и постигать его мистическое учение.

Матрена с восхищением наблюдала за жизнью в огромном городе – после сибирской глубинки ей все было в новинку. Особенное же волнение она испытала, когда ее вместе с отцом на ужин пригласила императорская семья. Распутиных встретили с любовью и уважением, а княжны Ольга, Татьяна, Мария и Анастасия с их братом, царевичем Алексеем, сразу же бросились обнимать гостей. Радушие, с которым император Николай II и его супруга относились к Распутину, выходило далеко за рамки простых доверительных отношений.

Как известно, вскоре после переезда в Санкт-Петербург Распутину удалось приблизиться к царской семье. Он неоднократно встречался с Анной Вырубовой, мемуаристкой и ближайшей подругой императрицы Александры, и проводил с ней сеансы. Именно Распутин предсказал Анне Александровне короткий и несчастливый брак, что только укрепило ее доверие к старцу. С другой стороны, даже черногорские принцессы, знавшие о талантах Распутина, в первые годы не осмеливались познакомить его с императором и императрицей. Придворным целителем и предсказателем, который уделял большую часть своего времени шаткому психическому здоровью императрицы Александры и больного гемофилией цесаревича Алексея, был француз Низье Антельм Филипп. Бывший мясник, он был человеком, далеким от традиционной медицины, сам делал различные лекарственные смеси и оказывал духовную поддержку. Кто-то называл его шарлатаном, а кто-то искренне верил в его сверхъестественные способности. Великие княгини Анастасия Николаевна и ее сестра Милица полагали, что нельзя сталкивать двух мистиков во дворце, и нужно дождаться момента, когда им не будет мешать «французский мясник».

К тому моменту, когда Распутин вернулся в Петербург в 1905 году, Филипп уже вернулся во Францию и умер там. Черногорские принцессы знали, насколько одиноки, беспомощны и подавлены обитатели императорского дворца, и поэтому решили, что настало время представить ко двору нового «духовного наставника». Действительно, Николай II записал в своих мемуарах следующее: В 4 часа поехали на Сергиевку. Пили чай с Милицей и Станой. Познакомились с человеком Божиим – Григорием из Тобольской губ.

Это случилось 1 ноября 1905 года.

Анастасия и Милица не только потешили свое тщеславие, познакомив крестьянина с императорской четой, но и видели в Распутине своего агента. Тот должен был стать глазами и ушами сестер в самом ближнем кругу царской семьи, а кроме того – воздействовать на государя, влиять на исход политических игр.

Именно знакомство Распутина с важными для России фигурами вроде черногорских принцесс помогло ему завоевать расположение Николая II и его семьи, а также стать практически неприкасаемым для противников. Разумеется, спустя некоторое время бывший крестьянин смекнул, что теперь может не просто пророчествовать и врачевать, но и давать императору и его окружению политические советы.

В день, когда Распутин привел свою любимую дочь Марию на ужин к царю, мистик ощутил опьяняющее желание добиться власти.

Мария Распутина росла, наблюдая за светской жизнью отца в столице. Любимый ею человек, часть ее семьи, для других он становился загадочным старцем.

Когда у царевича Алексея случались приступы гемофилии, сопровождавшиеся сильной болью и бесконтрольным кровотечением, Распутин помогал мальчику – это успокаивало его мать, Александру Федоровну. Вести об этом тут же разлетались по Петербургу, так что количество поклонников старца продолжало расти.

С другой стороны, используя свой авторитет для влияния на государственную политику, Распутин нажил много врагов как среди тех, кто хотел защитить Россию и монархию от падения, так и среди антимонархистов.

Вступление России в Первую мировую войну спровоцировало как среди простого народа, так и среди дворянства рост недовольства императрицей, урожденной принцессой Викторией Алисой Гессен-Дармштадтской, дочерью великого герцога Гессенского и Прирейнского Людвига IV и герцогини Алисы, дочери британской королевы Виктории. С первых дней ощущавшая одиночество и нелюбовь к себе со стороны Романовых и двора, так и не ставшая своей на чужбине, государыня замкнулась в себе, до поры ограничившись в придворной жизни узким кругом приближенных и семейными делами. В этом ее поддерживали Распутин, Анна Вырубова и черногорские принцессы Стана и Милица. Вдали от реальности, окруженные мистикой и молитвами, императрица и ее семья позволили Распутину занять место советника при дворе. Когда Александра Федоровна писала мужу в ставку, то непременно упоминала «Друга», наставлениям которого следовала вся императорская семья.

Распутин находился под надзором «охранки», или Охранного отделения, по особому указу царя и за ним тщательно следили, чтобы выяснить, с кем общается старец. Таким образом, на виду у императора были как друзья, так и недруги Распутина. Именно поэтому князь Феликс Юсупов, в попытках завоевать доверие Распутина, посещал его скрытно. Никто не должен был узнать о связи князя с этим человеком.

Князь Юсупов делился своими планами относительно Распутина только с тремя близкими людьми – своими сообщниками. Все четверых объединяла ненависть к старцу, фактически руководившему императрицей, которая с отъездом царя в ставку не стеснялась вмешиваться в государственные дела. Важно также отметить, что одним из первых вызвался участвовать в опасном заговоре великий князь Дмитрий Павлович.

Распутин был убит 17 декабря 1916 года (30 декабря по новому стилю) во дворце Юсуповых на Мойке. Согласно показаниям заговорщиков, его заманили во дворец под предлогом знакомства с супругой Феликса Ириной, а затем, не сумев отравить, застрелили и сбросили тело в Неву.

Мария Распутина смотрела в окно. Перед ней расстилался город, окутанный белым снегом. Среди сверкающих звезд мерцал хрустальными огнями Юпитер. Молодая девушка предчувствовала, что звездное небо вскоре затянется облаками – они, предвестники снежной бури, уже начали появляться на горизонте. Ночь словно сама нашептывала Марии о грядущей беде. Безмолвная красота города заставляла забыть о военных потерях и бесчинствах политических группировок. Но в доме Григория Распутина, несмотря на царившую вокруг тишину, что-то пугало его дочь Марию.

Когда под окнами остановился черный автомобиль, а из него вышел статный высокий мужчина в шубе и меховой шапке, Мария забеспокоилась еще сильнее. Министр внутренних дел Александр Протопопов предупреждал их о том, что на Распутина готовится покушение. Но когда в дверь позвонили, девушка не испугалась – отца часто навещали посреди ночи. К сожалению, тогда она еще не знала, что вскоре ее ожидает череда допросов и последующее изгнание. На самом деле, столь незавидная судьба ожидала всех, кто так или иначе был связан с Распутиным. В человеке, вошедшем в дом, она узнала Феликса Юсупова – он разговаривал с ее отцом, явно зазывая его куда-то. Девушка изо всех сил пыталась отговорить отца, напоминая о словах Протопопова, но тот не стал ее слушать ее, крепко обнял, погладил по голове, вытер слезы и сказал: «Не бойся, Марочка, если Господь не захочет сделать иначе, со мной все будет хорошо».

Распутин не сомневался в собственной неприкосновенности и шел на любой риск, что совсем не отменяло беспокойство дочери, которая восхищалась своим отцом и очень любила его. Затем «Божий человек» покинул квартиру, благословив на прощание Марию и Варвару. Мара чувствовала, что больше никогда не увидит своего отца.

Варя тем временем спала. Мария встала с постели и в слезах побежала к окну, надеясь, что отец почувствует ее тревогу и вернется. Но тот не вернулся. Протерев запотевшее окно, девушка видела, как князь Юсупов берет отца за руку и ведет за собой. В тот момент ее сердце дрогнуло. Мария еще не знала, что стала свидетельницей того, как жизнь и смерть шли рука об руку.

– О батюшка, – прошептала она, – вернись ко мне!

Она не сумела подавить тревогу. Когда Мария вернулась в постель и погрузилась в беспокойный сон, с ее слов сорвалось случайное: «Прощай, батюшка…»

Мария была не единственной, кто беспокоился о Распутине. Когда Протопопов, позвонив Распутиным в семь утра, узнал, что Григорий Ефимович еще не вернулся, то сразу же забеспокоился. Мария тем временем позвонила Анне Вырубовой, а та доложила императрице – Александра Федоровна тоже словно чувствовала, что с человеком, который так помог ей с хворающим сыном, что-то случилось.

Накануне вечером запланированное во дворце на Мойке убийство пошло не по плану. Яд не подействовал на Распутина, и заговорщики выстрелили в него из револьвера. После первого выстрела ему удалось вырваться – он выбежал на улицу, но его снова ранили, поймали и связали. Затем еще живого Распутина бросили в полынью на Неве.

На следующий день Феликса Юсупова и Дмитрия Павловича вызвали на допрос и расспросили о выстрелах, которые слышали соседи. Их показания оказались неубедительными, а из-за того, что тело Распутина еще не нашли, атмосфера в Петрограде накалялась. Александра Федоровна требовала немедленно схватить и расстрелять князя Юсупова и его сообщников, однако Протопопов вежливо предложил ей дождаться супруга, ибо отсутствие тела ставило следствие в очень трудное положение. Впрочем, узнав о том, что их придворный старец исчез, императрица мгновенно отправила телеграмму Николаю II, который находился на фронте.

Первой подсказкой стали пятна крови, найденные на парапете и устоях Петровского моста. Их нашел обычный рабочий и сообщил городовому. Городовой тщательно исследовал место и нашел между устоями коричневый сапог, который впоследствии опознают Мария и Варвара. Однако тело все еще не нашли.

Утром 19 декабря из воды близ Большого Петровского моста на Малой Невке подняли труп. Он выглядел ужасно, и особенно пугали вскинутые вверх руки. Тело доставили в деревянную хижину на берегу реки.

Министр Протопопов позвонил Марии и сообщил ей о страшной находке. Девушка задрожала. Несмотря на то что она уже догадывалась о том, что произошло, весть о смерти отца оборвала тонкую нить надежды.

– Мария, – говорил министр, – мне жаль, что приходится просить тебя об этом, но нам нужен родственник погибшего для опознания. Сейчас в Санкт-Петербурге находитесь только ты и Варвара.

Молодая девушка замешкалась. Все мысли ее были заняты другим – отец умер, и больше она его никогда не увидит. Однако она понимала, насколько важную миссию возлагает на нее полиция.

– Да, господин Протопопов, я сделаю это.

– Я должен предупредить тебя, Мария, – продолжил он. – Твой отец… выглядит очень плохо.

В тот момент Мария действительно разозлилась. Значит, отца не просто убили, но еще и изуродовали до неузнаваемости. Когда за ней приехала машина, Мария хотела поехать одна, но Варя и Катя настояли на том, чтобы отправиться с ней.

Когда они подъехали к Петровскому мосту, то увидели, что близлежащие улицы оцеплены – полиция пропускала только служебные автомобили. К тому же снега выпало столько, что машины то и дело застревали в сугробах.

Увидев тело, Мария сразу узнала отца. Несмотря на то что труп был прикрыт одеялом, девушки видели, что Распутин боролся за жизнь до самого конца – на висках запеклась кровь, нос сломан, а веревки, от которых он наверняка пытался избавиться, пока его тащили к реке, крепко впивались в запястья.

Мария открыла было рот, чтобы закричать, но с губ не сорвалось ни звука. Девушку словно парализовало. С другой стороны, разум начал задавать логичные вопросы: разве им не хватало обычного убийства? Зачем нужно было его мучить? Кто эти люди? Нет, это не люди, а чудовища.

Понимая, что больше не может находиться в хижине, Мария жестом показала собравшимся, что закончила опознание, и вышла наружу. Ее сердце билось как сумасшедшее, ее тошнило, и она хотела как можно быстрее оказаться дома.

– Вы опознали погибшего? – официальным тоном спросил Протопопов. Служба обязывала его задать этот вопрос.

– Да… – тихо ответила Мария. Она также знала, что должна ответить: – Это мой отец… Григорий Ефимович Распутин.

Вернувшись домой, девушки заметили, что министр разместил по периметру квартиры охрану, чтобы защитить Распутиных от возможного нападения.

В тот вечер Мария думала о том, что это мучительное событие навсегда изменит ее жизнь, превратив ее в кошмар, от которого невозможно проснуться.

За месяц до смерти отец отправил домой странное письмо, наказав Марии прочитать его, когда он умрет:

Дорогие мои!

В будущем грядут несчастья. Лицо Богоматери Воскресения скрыто, мы не можем рассчитывать на помощь… Ужас есть гнев Божий! Куда нам бежать?

Я не увижу этого, потому что мой час очень близок, но, хотя это и горько, я не боюсь. Я возьму на себя страдания и обрету вечное Царство. Молитесь и будьте сильны в своей скорби, и вы будете спасены! Беды твои да молитвы известны Богу, а других жертв так много будет, что за всех и не помолишься! Невозможно перечислить их всех. Будет много мучеников.

Зло будет настолько велико, что вся Земля будет трепетать от него, и по всему миру разразятся голод, болезни и чудесные знамения.

Молитесь Господу, ибо молитвы приносят спасение и радость миру, и по милости Господа нашего мы получим защиту Покрова Богородицы.

Григорий

Читая письмо, Мария разрыдалась, осознавая, что пророчество ее отца стало реальностью. На мгновение она возмечтала, что тот не умер и вскоре придет домой и обнимет ее. Увы, мечты ее так и останутся мечтами.

В ночь на 20 декабря профессор Косоротов, один из наиболее известных и влиятельных судебно-медицинских экспертов Российской империи, произвел вскрытие тела Распутина и подготовил свой отчет.

Мария и ее сестра не были приглашены на церемонию погребения тела Распутина в Александровском парке Царского Села во избежание нападений на семью. Впоследствии сестер все же привезли на могилу отца; более того, царская семья предложила сестрам свою протекцию, чтобы те смогли продолжить образование в Санкт-Петербурге.

Александра Федоровна требовала немедленной расправы над убийцами Распутина, но царь знал, что для этого не хватит политического влияния, ведь все Романовы и многие придворные открыто выражали свою ненависть к «лжепророку». Если Николай II избавится от князя Юсупова и его сообщников, то число беспорядков, вспыхивающих по всей империи и в войсках, опасно возрастет. Таким образом, Феликс был сослан под Курск, в семейное имение Ракитное, а Дмитрия Павловича отправили на Персидский фронт.

Россия трещала по швам. Бежавшие с фронта дезертиры превращались в бандитов и сбивались в шайки. Офицеров пытали и убивали солдаты, которые впоследствии грабили деревни и отбирали у крестьян последние припасы. Гордость российской армии, ее солдаты, превращались в безжалостных убийц. В обществе нарастали противоречия. Россия стремительно погружалась в хаос.

Царь уже не смог сдержать свое слово, данное Марии и Варе. 12 марта (27 февраля по старому стилю) 1917 года Временный комитет Государственной думы взял власть в свои руки.

Мария тем временем вышла замуж на Бориса Соловьева. Молодые не испытывали друг к другу романтических чувств, и каждый преследовал свои цели. Борис после смерти Распутина устраивал сеансы спиритизма для его отчаявшихся учеников – он якобы говорил с Распутиным и передавал им его ответы. Разумеется, такие люди считали Марию идеальной для него партией. Мария же планировала с помощью мужа, сына церковного казначея, имевшего доступ к деньгам, бежать из России.

Марию, переехавшую с мужем во Владивосток, как и остальных белогвардейцев, допрашивали большевики. Ее освободили через четыре дня, 1 июня 1919 года. Они с мужем бежали в Бухарест, и жизнь их складывалась нелегко, ибо Борис продал вверенные ему императрицей драгоценности и потерял деньги. А Мария так и не смогла найти три тысячи рублей, которые ей оставил отец. Девушке пришлось зарабатывать на жизнь танцами в кабаре, да и эту работу она получила благодаря известной фамилии. У четы Соловьевых родились две дочери – Татьяна и Мария, последняя появилась на свет в 1922 году, в Австрии. Вскоре после ее рождения Борис и Мария переехали в Париж.

Борис, мечтавший о славе и титулах, теперь работал на автомобильном заводе. В его жизни не осталось ни денег, ни любви, а все мечты заглушал мерный рокот станков.

Проходя мимо IRFE, Мария Распутина затаила дыхание. Ее отравляла мысль о том, что убийца ее отца сейчас находится совсем рядом. По дороге к этому дому она думала о том, какое наставление мог дать ей отец.

Скорее всего, Распутин сказал бы: «Так хотел Господь».

Глава двадцатая. Вечер в «Кафе-дю-Дом»

В «Кафе-дю-Дом» никто не удивлялся известным личностям – парижская богема и творческая молодежь были здесь завсегдатаями, – однако все гости невольно обратили взгляды на входную дверь, когда в помещение вошли они. Они походили на день и ночь. Если бы они были цветами, то одна непременно стала бы белой орхидеей, а другая – черным тюльпаном. Весна словно следовала по пятам за светлокожей и светлоглазой Шурой, одетой в зеленое шифоновое платье, выгодно подчеркивавшее ее фигуру. Она улыбалась своей скромной, искренней улыбкой, согревая всех вокруг. Рядом с ней стояла Люсия – назвать ее красавицей было сложно, Она не обладала приятными чертами лица или прямым носом, или пухлыми губами, которые так привлекают мужчин, скорее наоборот: тонкие губы Люсии, ее широкие черные брови и ниспадавшие на лоб волосы цвета воронова крыла, а также излишняя худоба придавали ей вид женщины строгой и немного нервозной. Однако Люсия будто носила в своих глазах тайну, которая манила к себе чужие взгляды. Черное платье без рукавов, облегавшее ее тело, и длинное ожерелье из крупного белого жемчуга только подчеркивали особенности ее внешнего облика. И если от Шуры веяло весенним бризом, то Люсия приносила с собой холодное дыхание зимы. Одна женщина напоминала о любви и надеждах, другая – об амбициях и вечной борьбе.

Люсия остановилась почти у каждого столика, приветствуя знакомых. Ее губы кривились в мимолетной улыбке, что на мгновение делало женщину весьма привлекательной. Но эта теплота тут же испарялась, уступая место более присущим ей надменности и самодовольству. Она, супруга Каппы Давидова, чувствовала себя очень важной персоной и имела полное на то право – Люсия занималась вопросами литературы и искусства. Не подавай она себя должным образом, никто здесь не принимал бы ее всерьез. Поскольку «Кафе-дю-Дом» привлекало к себе интеллектуалов со дня своего открытия в 1898 году, Люсия знала – те, кто сидит здесь, либо уже прославились, либо станут знаменитостями в считанные дни. Некоторые из присутствовавших уже сыскали себе славу за пределами Франции, а кто-то только-только делал первые шаги к успеху.

Шура оглядела гостей. Она заметила Макса Эрнста, Иду Герхардт, Мойше Кислинга, которые поздоровались с ними. В иной день здесь обедал сам Пикассо.

– Хемингуэй тоже здесь, видишь? – сказала Люсия, когда они уселись за стол.

– Я слышала, что он вернулся в Париж, – кивнула Шура, не решаясь повернуться в поисках известного писателя.

– Да, он приехал в январе тысяча девятьсот двадцать четвертого года, с женой и маленьким сыном. Так пишет «Торонто стар». Они живут на улице Нотр-Дам-де-Шан.

Шура не могла не улыбнуться. Даже о чужой жизни Люсия говорила с гордостью, как бы хвастаясь собой. По крайней мере, она не преминула намекнуть на знакомство с писателем.

– Ты здесь счастлива, да? – спросила Шура.

– Да, – коротко ответила Люсия. – Да, я счастлива в Париже.

– Я знаю, дорогая, что тебе здесь весело, ты вечно чем-то занята. Но действительно ли ты счастлива?

– У меня хорошая жизнь, хорошее окружение. Я живу богато и дружу с огромным количеством известных людей, с которыми никогда бы не познакомилась в России. Париж в этом плане райское место.

Казалось, будто Люсия хочет убедить себя, а не подругу. Однако Шура продолжала пытливо смотреть ей в глаза.

– Но, – продолжила Люсия, – если ты спрашиваешь, не скучаю ли я по чему-либо, то да, конечно, скучаю.

Улыбка Люсии на мгновение погасла, а над ее черными бровями залегла глубокая морщина. Глаза женщины, всегда внимательные и живые, словно излучали тоску по прежним временам. Заметив свою ошибку, Шура поспешно добавила:

– Люсия, я не хотела тебя расстраивать. Я просто хотела сравнить твои чувства со своими.

Люсия накрыла ее ладонь своей и ласково улыбнулась.

– Не беспокойся, Шурочка. Я на секунду вспомнила о прошлом… Конечно, мне бы хотелось, чтобы мы оказались здесь по своей воле и чтобы у нас была возможность вернуться домой, на родную землю.

– Для меня самое печальное, дорогая Люсия, что, даже если мы вернемся, ничто уже не будет прежним.

– Именно это и позволяет мне чувствовать себя здесь счастливой, Шура. Если нам не к чему возвращаться, значит, не по чему и скучать.

– Разве ты не скучаешь по былому?

– Былое… Оно для того, чтобы помнить о нем.

Ожидая вино, женщины внимательно изучали меню. Они не хотели разговаривать при официантке – та была русской, но никто не знал, белой эмигранткой или шпионкой, а поэтому никто не доверял ей. Заказав устриц и рыбу соль-меньер, Люсия и Шура продолжили разговор.

– Да, о чем я говорила? – задумалась Люсия и продолжила: – Если нам не к чему возвращаться, то тоска становится легче.

– Я постоянно вижу во сне маму и Ниночку, Люсия. Я скучаю и по Тиночке, но то, что нам повезло жить в свободных странах, пока они остаются там, беспомощные и одинокие, мучает меня. Хотела бы я, чтобы мы убедили маму поехать с нами.

– Никто из нас не мог предположить, что те события изменят страну навсегда. Уверена, она попросту хотела сохранить дом и усадьбу до вашего возвращения.

– Думаю, матушка предполагала, что мы больше не вернемся. Она сказала нам, сначала мне, а потом Тине, что не хочет покидать дом, наполненный воспоминаниями о муже и детях. Сказала, что не видит жизни без них. Если бы она только знала, что и эти воспоминания у нее заберут…

– Должен быть способ перевезти твою матушку сюда.

– Я пытаюсь его найти, но делаю это очень осторожно. Не хочу навредить ей. Будь она одна, было бы проще, но с ней и Ниночка, и Катя.

– Они все еще вместе?

– В последнее время мы не переписывались. Осенью тысяча девятьсот двадцать третьего года Тина помогала американскому Комитету помощи Ближнему Востоку и поделилась со мной письмом Сары Рэндалл, одной из их сотрудниц. Как сообщили из кавказского отделения, мама и девочки жили вместе в Кисловодске. Но я не знаю, где и в каком состоянии они сейчас. Тина тоже не знает.

– Они сообщили что-нибудь еще?

– Написали, что для того, чтобы все трое могли отправиться в Стамбул и остаться там, требуется специальное разрешение от представительства нового турецкого правительства в Анкаре, которое перенаправит его в стамбульское отделение. Кемалистское консульство в Тбилиси, оказывается, не может выдавать необходимые визы или разрешительные документы. Кроме того, необходимы некоторые сопроводительные процедуры. Предполагалось, что Тина отправит двести пятьдесят лир по тбилисскому адресу Пани с обоими разрешениями.

– Паня все еще в Тбилиси?

– Нет, недавно они с женой эмигрировали в Германию, в Кёнигсберг. Тогда я слышала о нем в последний раз. Раньше мы получали от него все новости о матушке, а что будем делать сейчас, не знаю.

Люсия задумчиво отпила вино, будто раздумывая над тем, что сказать дальше.

– О чем ты задумалась? – спросила Шура.

– Она хотя бы не одна.

– Насколько мы знаем, да. Но прошло много времени. Надеюсь, ничего не поменялось.

– Думаю, что все по-прежнему. Если бы они могли забрать Катю у твоей матери, то уже сделали бы это.

– О Люсия! Я и представить себе не могу, через что прошла мама. Это чудо, что она смогла позаботиться о Кате. Я знаю, что многих детей аристократов отдали в приюты. Если она смогла остаться с Катей и Ниной, то все благодаря ее ангельскому характеру и добрым делам. – Немного подумав, Шура прибавила: – Надеюсь, они живут хорошо и больше никогда не расстанутся. Думаю, матушке спокойно с ними.

– Да, после того, что случилось со многими людьми… – задумчиво сказала Люсия.

Женщины замолкли и отпили из бокалов, будто бы пытаясь залить вином горечь воспоминаний. В глазах обеих застыли болезненные воспоминания, которыми они не хотели делиться. Они делили одно прошлое, одно детство и одни чувства. Эта связь вела их в Кисловодск, в дореволюционную Россию, в их юность. В годы, когда обе еще не знали ни горя, ни слез. Несмотря на эту связь, и Шура, и Люсия с уважением относились к тайнам друг друга и никогда не посягали на то, что хранилось глубоко в сердце.

Их молчание длилось всего минуту, однако обе женщины за этот короткий промежуток времени сумели оживить воспоминания о долгих годах. А теперь они снова трапезничают в «Кафе-дю-Дом».

– Как странно, – сказала Люсия. – Мы живем в одном доме, но о многом говорим впервые.

Шура улыбнулась.

– Скорее я там живу, дорогая. А ты заходишь время от времени.

– Это правда. – Люсия улыбнулась ей в ответ. – Но я не жалуюсь, поверь. Мне очень нравится путешествовать.

Шура, что-то вспомнив, подняла бокал и посмотрела на собеседницу:

– Тогда выпьем за возвращение. Мы должны были давно отпраздновать его, но увлеклись другими делами. Как Германия?

– Прекрасно, очень весело. Я так волновалась!

– Дай-ка угадаю: Дягилев, Баланчин, Тамара Жева и «Сон в летнюю ночь»? Как тут не волноваться!

– Шурочка, ты должна была поехать с нами.

– Ты ведь знаешь…

– Знаю, но это было бы моим тебе подарком.

– Люсия, милая, ты и так многое для меня сделала. Я не хочу тебя утруждать.

– О чем ты! У моего мужа куча денег, и я могу тратить их как угодно. Более того, он бы очень обрадовался, если бы ты приехала.

– Спасибо, дорогая. Но ты ведь знаешь, у нас в IRFE напряженное время, очень много работы. Я теперь работаю на полную ставку и не хочу их подводить.

– Ты права. Это более весомая причина.

– Обещаю, что однажды составлю тебе компанию. Когда буду готова.

Шура съела устрицу и запила ее вином, а Люсия тем временем делилась новостям:

– Да, то, что Баланчин, Александра Данилова и Тамара Жева будут выступать в Русском балете Дягилева, это просто чудо.

– Я очень обрадовалась, когда узнала об этом.

– Они будто мстят Советам, не так ли?

– Я никогда не считала себя злопамятной, но поверь – мне в голову пришло то же самое, – улыбнулась Шура. – Но я очень переживаю за их родных и близких.

– Увы, дорогая, сейчас ни наши молитвы, ни наши действия никак не могут им помочь. Россия стала совсем другой – чужой, далекой, непостижимой и даже враждебной.

– Не могут же все, кто остался в России, быть нашими врагами.

– Они теперь вынуждены подчиняться новому режиму. Если понадобится, они станут врагами.

Шура подумала о матери, сестре и племяннице.

– Я в это не верю, – сказала она и сменила тему разговора: – Как прошли выступления?

– С такой-то труппой, как они могли пройти? Великолепно! Замужество очень к лицу Тамаре, она постоянно говорила о том, что стала теперь «мадам Баланчин».

– Если бы она взяла его фамилию, ее бы все и называли мадам Баланчин, а не Тамара Жева.

– Ах да! Ну ничего, вскоре Джордж влюбится в другую примадонну, – хихикнула Люсия. – В любом случае, пока их брак выглядит сносно, они поженились еще в тысяча девятьсот двадцать четвертом году.

– Она, наверное, тогда была очень молода.

– Тамара? Да, ей только исполнилось семнадцать. Но на сцене она выглядит гораздо взрослее.

– Знаешь… – задумчиво произнесла Шура, словно вспоминая о чем-то. – Там тоже были татарские корни…

– У кого?

– У нее, у Тамары.

– Это я поняла, но ты ведь явно имела в виду кого-то еще?

– Ты его не знаешь, я говорила об одном своем стамбульском знакомом, – отмахнулась Шура.

Люсия была удовлетворена ответом и предпочла не допытывать подругу, а поэтому вернулась к Тамаре:

– А я не знала, что у Тамары татарские корни.

– Да, ее предки были татарами, но затем отошли от мусульманской веры.

– Я знаю, что их семья вот уже несколько поколений выпускает одежду, светильники и церемониальные принадлежности для православных церквей.

– Это правда, но никак не отменяет их происхождение. Одно дело – кровь, а другое – работа.

– Значит, она смешанных кровей…

Шура почувствовала, как в голосе подруги проступили нотки иронии и даже легкой ревности. Но разве это могло быть правдой? К чему Люсии ревновать Баланчина к его собственной супруге или его супругу – к кому-либо еще? В конце концов, сама Люсия замужем за Каппой Давидовым, о котором мечтали многие женщины.

– Я думаю, что… – задумчиво протянула Люсия. – Что Каппе нравится Тамара.

Шура с недоверием посмотрела на собеседницу.

– Я серьезно, – добавила Люсия.

– Брось, дорогая. Каппа всегда любил только тебя.

– Любил, но сейчас любит уже не так сильно, как раньше. Я больше не его любимая девочка, мне ведь уже исполнилось двадцать пять.

– Люсия, ты о чем? – улыбнулась Шура. – Знаешь, сколько женщин мечтает о том, чтобы им было двадцать пять?

– Многие… Кроме Тамары Жева.

– Люсия, дорогая, ты преувеличиваешь. Ты старше ее всего на семь лет. Ей тоже когда-нибудь исполнится двадцать пять.

– А мне тогда уже будет тридцать два.

– Никогда бы не подумала, что ты настолько трепетно относишься к возрасту.

– Раньше такого не было.

– Почему все внезапно изменилось?

– Я видела, как Каппа смотрит на нее. Я его знаю, я не могу ошибаться.

– И мужчины, и женщины восхищаются талантливой балериной, когда видят ее на сцене. Особенно мужчины. Каппа ведь обожает искусство, наверняка он восхищается им, а не самой Тамарой.

– Он смотрел на нее иначе, не как на других балерин. Когда-то он так смотрел на меня… – Люсия прервалась на полуслове и подняла бокал: – Давай выпьем за нас, Шура. Будь что будет.

Шура, мило улыбнувшись, попыталась успокоить подругу.

– Вот увидишь, окажется, что ты ошибалась. Не расстраивайся, пожалуйста, – сказала она, хоть и чувствовала, что опасения Люсии не беспочвенны и вскоре дадут свои плоды.

– Поверь мне, я не сильно расстраиваюсь. Когда ты замужем за харизматичным и известным мужчиной, у этого есть своя цена. Пока Каппа честен со мной, я не против, чтобы он выбрал другую женщину. У каждого должен быть выбор. Если мы связали свои судьбы, это не значит, что мы должны отказываться от чего-то еще. К примеру, Стравинский открыто встречался с Верой Судейкиной, а его жена Екатерина Носенко мирилась с этим. Может, из-за детей, а может, из-за любви…

– Это не любовь, Люсия. Нельзя держаться за того, кто не хочет быть с тобой. Такая жизнь – сплошное мучение. К тому же ты продолжишь жить под одной крышей с мужчиной, который тебя больше не любит. Разумеется, если он вообще соизволит прийти к тебе. А ты тем временем не сможешь построить собственную жизнь.

– Да, дорогая, ты права. Но не каждая женщина согласится с тобой и не всякая пойдет на мировую. Есть те, кто будет мстить до последнего, и их довольно-таки много.

Слушая Люсию, Шура вспоминала прошлую зиму и хаос, в который ее втянули отношения с Аленом.

– Мне ли не знать… – меланхолично протянула она.

– Прости, дорогая, – спешно извинилась Люсия. – Мне очень жаль.

– Не извиняйся, Люсия. Мне было совсем не больно. Я ни дня не пожалела о принятом решении, а теперь еще и понимаю, на какой решительный шаг пошла.

– Это и хорошо. Давай выпьем за все хорошее.

Две молодые женщины подняли бокалы, словно желая наслаждаться тем, что у них есть, а не тем, что они потеряли и пропустили.

«Кафе-дю-Дом» проживало очередной вечер. За столами читали стихи, рассказы, фрагменты романов, художники находили меценатов, писатели – издателей; кто-то продавал картины, а кто-то клал свои мечты в карман, надеясь воплотить их в жизнь на следующий день.

Глава двадцать первая. Счастливая встреча в Ницце

Париж переживал время любви. Она витала в воздухе, садилась, словно птица, на ветви деревьев, опускалась к цветам и целовала их налившиеся бутоны. Казалось, будто даже облака, небо и дождь пропитались ею.

Шура очень любила эту квартиру – маленькую, но полностью принадлежащую ей. Меблированный пентхаус в здании 1800-х годов постройки она арендовала у переехавшей в Нью-Йорк Люсии по вполне выгодной цене. Декор был скромным, но изысканным. У антикваров на Монпарнасе Шура купила несколько предметов, которые прекрасно дополнили интерьер. Когда она жила с Люсией и Каппой, жизнь ее была гораздо более яркой, однако Шура ни за что не отказалась бы от той, которую проживала сейчас. Впервые за долгое время она была одна и наслаждалась одиночеством. С тех пор как она покинула сперва отчий дом, а потом и Сеита, ей не доводилось жить одной. В Стамбуле она делила квартиру с дядей, атаманом Богаевским, тетей Надей и кузенами, а потом переехала в квартиру к Валентине. Ее парижская жизнь началась с Алена, а продолжилась в доме Люсии. И вот она уже месяц открывает дверь и заходит в пространство, которое принадлежит только ей, и не может перестать восхищаться этим. Сегодня, впервые в жизни, в свой день рождения она проснулась одна. Но, как ни странно, она ощущала уверенность в себе, а не одиночество. Теперь она могла жить своей собственной жизнью. Шура работала не покладая рук и зарабатывала достаточно, чтобы снимать квартиру и откладывать на черный день. Она могла позволить себе как тратить слишком много, так и вдоволь экономить. Она встречалась с друзьями в удобное ей время, сама выбирала выходные дни, сама оценивала приглашения. До сих пор Шуру не ограничивали ни в семейной жизни, ни в ее жизни с мужчинами, однако только сейчас, оказавшись наедине с собой, она почувствовала вкус настоящей свободы, словно обнаружила в себе еще одну, новую Шуру, о существовании которой прежде не догадывалась. Ей казалось, будто она справилась с трудностями, спасла себя и с каждым днем становится сильнее. Именно с такими чувствами она и встречала свой двадцать пятый день рождения.

Потягивая кофе на диване, расположенном перед балконом, она сравнивала прожитые ею двадцать четыре года с облаками, плывшими по небу. Как же быстро пролетело время! Но в этом незаметном движении скрывалось огромное количество воспоминаний, вкусов, эмоций, чувств, тревог и цветов – и все отличались друг от друга. Она не могла дотронуться до них, но все они были здесь, с ней. Они сопровождали ее везде – вместе с ней смеялись и плакали, вместе с ней засыпали. Вот и прошел еще один год. Теперь их двадцать пять. А годы все шли, пронося воспоминания через моря и города, от одной границы к следующей, от одной любви к другой. Воспоминания множились в ее памяти, в ее сердце, в ее душе, то затихая, то напоминая о себе с новой силой. Они оборачивались либо спокойным сном, либо ночным кошмаром. Теперь, когда Шура обнаружила в себе внутреннюю силу, воспоминания словно обрели покой, открывая ей путь в будущее. Будущее, о котором можно мечтать и которое можно планировать. Сделав последний глоток кофе, Шура поднялась с места, предвкушая волнение нового дня. Она взяла двухдневный отпуск и собиралась поехать в Ниццу, чтобы отпраздновать свой день рождения в кругу близких друзей. С сердцем, полным радости, она направилась в ванную комнату. Настало время отправиться в путешествие, которого она с таким нетерпением ждала. Дорога до Ниццы занимала тринадцать часов на поезде. И она так долго не видела этих людей, которых мечтала обнять и которым мечтала рассказать все на свете, что эта дорога казалась ей самой длинной на свете.

Внезапно Шура засуетилась. Она не хотела опоздать на поезд. Большую часть ее чемодана занимали не личные вещи, а подарки: вино, водка, сыр, деликатесы и маленькая баночка икры.

Закрыв крышку, женщина поняла, что машинально схватила один из двух чемоданов, с которыми уезжала из Кисловодска. Подарок матери. Да, он износился за прошедшие годы, но все еще выглядел весьма прилично. Шура, улыбнувшись, подумала о том, насколько удивительно, что чемодан, видевший с ней столько городов, попался на глаза именно сейчас, словно хотел напомнить о себе в этот особый для нее день. Конечно, у нее были и другие чемоданы, но именно в нем она перевозила детские и семейные фотографии, взятые из дома в Кисловодске, и несколько особо памятных вещей, оберегавших ее словно талисманы.

Когда Шура вышла из автобуса, ее тут же затянуло в водоворот бурлившей на железнодорожном вокзале жизни. Огромное здание походило на муравейник: кто-то приехал, кто-то уезжал, кто-то встречал, а кто-то просто приветствовал.

С тех пор как Шуре пришлось бежать из Кисловодска в Новочеркасск к дяде, она иначе стала смотреть на поезда и станции. Теперь они напоминали ей не о легких путешествиях, а о тяжелой эмиграции. И, собираясь на долгожданную встречу, женщина все равно не могла избавиться от чувства одиночества, которое испытывает человек, покидающий родное гнездо и отправляющийся навстречу неизвестности.

Пройдя через ворота станции, Шура вдруг оглянулась – прошедший мимо мужчина показался ей знакомым. Должно быть, тот испытал такое же чувство, потому что их взгляды на мгновение встретились. Продолжая идти, мужчина откинул спадавшие на лоб густые черные волосы, и тогда Шура узнала его.

– Гайто! Гайто Газданов!

Молодой человек остановился и повернулся к ней. Вежливо, но с явной неохотой он дожидался, пока Шура подойдет к нему. Теперь она была уверена в том, что не обозналась. Молодой мужчина явно пытался вспомнить, кто она такая, но наконец расплылся в улыбке.

– Александра Верженская!

– Она самая.

– Прошу прощения, я тебя не узнал…

– Ничего страшного. Мы все очень изменились. Прошло много времени.

Было очевидно, что Гайто испытывает неловкость из-за своей поношенной одежды и стоптанных туфель.

– Но ты узнала меня и в таком виде, – виновато пробормотал он.

Шура, разумеется, заметила, что давнему знакомому в Париже приходилось непросто.

– Неужели можно забыть твои блестящие умные глаза? – с улыбкой произнесла она, словно пытаясь успокоить собеседника. Если бы они встретились в клубе или ресторане и Гайто был бы одет лучше, она бы никогда не сказала подобных слов. Ей очень хотелось, чтобы тот почувствовал себя увереннее.

– А ты по-прежнему превосходно выглядишь, – ответил он.

– Спасибо. В Стамбуле я была другой, не правда ли?

– Стамбул… – задумчиво протянул Газданов. – Время, когда надежды были такими большими…

Шуре, однако, не хотелось говорить о Стамбуле.

– Ты по-прежнему пишешь? – поинтересовалась она, меняя тему.

– Так, понемногу, когда нахожу время, – улыбнулся он. – Пока все мои произведения хранятся у меня дома.

– Уверена, однажды все их прочтут, – заверила его Шура. – Странно, что мы так давно не виделись.

– Думаю, мы посещаем разные места и общаемся с разными людьми.

– Не знаю, – ответила она, отметив в его голосе гордые, но печальные нотки. – Жизненная суета одинакова для каждого из нас. – Внезапно она поняла, что может спасти их диалог. – Знаешь, сегодня я впервые со времени переезда во Францию встречусь с Колей и Вовой!

– Потрясающе! Передай им от меня привет.

Шура посмотрела на часы, и собеседник тут же ухватился за возможность завершить беседу.

– Не буду тебя задерживать, – сказал он. – Должно быть, ты спешишь на поезд.

– Да… С твоего позволения… До скорой встречи!

– До скорой встречи, Александра Верженская!

Пробираясь к железнодорожным кассам, Шура думала об этой странной и короткой встрече. Она не смогла задать Гайто ни одного вопроса из тех, что пришли ей на ум. Возможно, будь у них побольше времени, они разговорились бы, однако давний знакомый не рассказал ничего о себе и не проявил желания встретиться снова. Молодой писатель явно не хотел впускать в свой мир чужаков.

Шура обернулась. Газданов стоял у вокзальных ворот и тоже искал ее взглядом. Когда их взгляды пересеклись, он смущенно улыбнулся, помахал ей рукой и, развернувшись, пошел прочь. Шура была уверена, что он узнал ее и в первый раз, когда она только прошла мимо, но понадеялся остаться незамеченным. Вообще-то в Стамбуле у нее не было близких друзей. Газданов прибыл в Крым с армией Врангеля и отплыл на теплоходе в Турцию в 1920 году; он покинул Стамбул гораздо раньше Шуры. Они были похожи на тысячи других эмигрантов – тоска по Родине сблизила их, и они цеплялись друг за друга в надежде заглушить ее хоть немного. Шура не соврала Гайто: ей действительно запомнились его блестящие умные глаза. А еще он отлично чувствовал людей и, уловив подходящий момент, непременно делал заметки в своей маленькой тетради. Однако теперь его взгляд излучал скорее обреченную меланхолию – он словно и хотел что-то сказать, но предпочитал хранить молчание. Не изменилась лишь его внешность: Гайто Газданов по-прежнему оставался обладателем тонких черт лица и густых черных волос. Сохранил он и привычку отбрасывать рукой волосы со лба.

Когда поезд, на котором ехала Шура, уже отправился в Ниццу, к мосту Пон-Неф подошел черноволосый молодой человек. Он задумчиво смотрел на Сену, наблюдая за тем, как река мерно несет свои воды к Ла-Маншу. Вытащив из кармана пиджака завернутую в газету половину круассана, откусил кусочек и, прикрыв глаза, ждал, пока тот размякнет во рту. Сглотнув, он собирался было откусить еще один кусок, но передумал – бережно завернул остатки круассана в газету и убрал в карман. Он вытащил из другого кармана маленькую тетрадь и огрызок карандаша. Безработный, бессильный и несчастный, он коснулся тетради – своего единственного друга в этом холодном и бездушном Париже. Грифель завис над выведенной кириллицей фразой – «Гайто Газданов. Рассказы».

К тому времени, как поезд Шуры подошел к Ницце, она уже забыла о неловкой встрече, произошедшей на парижском вокзале. Чувство одиночества, сопровождавшее ее в поездах с момента побега в Новороссийск, испарилось, уступив место волнению от предстоящей встречи. Отыскав выход с платформы, она принялась искать взглядом лица, по которым так скучала. Их невозможно было пропустить! Потому что они тоже искали ее. Вот же они! Идут, размахивая руками, и почти сразу же крепко обнимают ее.

– Шурочка!

– Шура!

– Вова! Коля!

Две женщины, улыбаясь, ждали, пока братья и сестра обнимутся. Когда настала их очередь, каждая поприветствовала Шуру. У всех на глазах блестели слезы радости.

– Годы тебе к лицу, – восхищенно сказала Татьяна, жена Николая.

– Спасибо, дорогая Таня, и тебе.

– Ах, но у тебя красота столичная, а у нас так, провинциальная, – улыбнулась Маргарита, супруга Владимира.

– Не провинциальная, а ривьерская, – поправил Николай.

Владимир взял багаж Шуры и сказал:

– Так и будем болтать здесь? Давайте пойдем домой!

Таня и Рита подхватили Шуру под руки. Опасаясь, что толпа разлучит их, они крепко держались друг за друга, то резко останавливаясь, то вдруг трогаясь с места.

– Нас ожидает незабываемый вечер, – наблюдая за ними, сказал Коля.

Выйдя с вокзала, они дошли до стоянки, на которой в ряд выстроились машины.

– Прости, Шурочка, – виновато произнес Вова, открывая дверь арендованного автомобиля. – Я бы хотел встретить тебя на собственной машине, но что есть, то есть.

– У меня такси с самыми привлекательными в мире шоферами, – улыбнулась Шура и чмокнула брата в щеку. – Чего мне еще желать?

– Ты права, Шурочка. Уверен, местные дамы думают то же самое, – строго произнесла Рита, наблюдая за мужем.

Чтобы никого не смущать, Шура села на заднее сиденье машины, прямо посередине. По дороге они говорили обо всем на свете. Все очень радовались встрече и с нетерпением ждали вечера, чтобы отпраздновать воссоединение семьи.

– Нужно успеть насладиться этими днями, – сказал сидевший за рулем Николай. – Мы с Володей взяли выходной.

– Я так благодарна вам, дорогие. Не могу описать словами, насколько я рада! Должно быть, ваш начальник очень понимающий человек.

– Он даже одолжил нам автомобиль, – заметила Татьяна.

Маргарита хотела что-то добавить, но вместо этого одернула Таню и заключила:

– Да, он оказался бо́льшим джентльменом, чем мы думали.

Шура заметила неловкость, промелькнувшую между женщинами, но предпочла оставить эмоции при себе. Она понимала, что за эти выходные братьям не заплатят, и, более того, те будут в долгу перед начальником за арендованную машину. Но она не хотела развивать тему дальше и портить всем настроение. Если Коля и Вова захотели выставить хозяина благородным человеком, так тому и быть.

– Пожалуйста, поблагодарите его от моего имени, – сказала Шура.

– Мы хотим завтра показать тебе Ниццу, Шурочка, – предложил Коля.

– Все, что я хочу, – это провести время с вами.

Шура и вправду хотела провести как можно больше времени со своей семьей и обсудить с ними все на свете, но, конечно, понимала, что братья хотят показать ей красоты города, в котором живут. Татьяна, словно прочитав ее мысли, вмешалась:

– Коля, пусть Шура решит все сама.

– Да, – согласилась Рита. – Наша красавица проделала весь этот путь только для того, чтобы увидеться с нами.

– Хорошо, дамы, я согласен, – сказал Вова. – Давайте спросим у нее.

– Что скажешь, Шурочка? – спросил Коля.

– Вы все очень милы, – улыбнулась Шура. – Конечно, я приехала повидаться с вами. Но от маленькой экскурсии тоже не откажусь.

Братья Лысенко тогда жили вместе со своими женами в одной из квартир в исторической части города, Вье-Нис, в двух километрах от железнодорожного вокзала. Закатное солнце окрашивало выстроившиеся вдоль Английской набережной дома в теплые пастельные цвета. Развешанное на веревках белье, разноцветные цветы, лукаво поглядывающие с балконов, крошечные кафе и бары, втиснутые в узкие улочки, – все это казалось Шуре прекрасной средневековой сказкой.

После того как Владимир высадил их на углу одной из улочек, перед рестораном с надписью Maison Fondée – 1850, он уехал, чтобы вернуть машину владельцу. Когда они вошли в здание – подъезд был рядом с рестораном, – Шура заметила, что волшебное очарование фасада здесь пропадало, а внутри все пропахло сыростью. Мраморные ступени, стены и перила выглядели не очень ухоженными, но второй этаж оказался гораздо чище.

– Коля и Вова потрудились здесь вместе, – сказала Маргарита, указывая на оштукатуренные стены и отмытый мрамор. – А мы с Таней почистили ступени.

Шура знала, что ее братья тепло относились друг к другу, однако знала она и то, что характеры у них абсолютно разные, и они трудно уживались вместе. Разумеется, в роскоши российской жизни это было незаметно, но здесь, во Франции, Николаю и Владимиру приходилось выстраивать свои жизни с нуля, позабыв о разногласиях. Разве могли бы они столь гармонично жить вместе с супругами, будь у них проблемы?

Квартира состояла из двух спален, кухни, ванной комнаты и небольшой столовой. Шура почувствовала себя так, будто приехала на семейный ужин в Кисловодск, – настолько теплой и радушной была здесь атмосфера.

Когда Шура увидела накрытый стол, то сразу поняла, сколько усилий приложили хозяева к тому, чтобы достойно принять ее, так как сама квартира выглядела очень небогато, и вряд ли семья Лысенко могла позволить себе подобный обед. На столе красовались анчоусы, ветчина, отварные креветки с горчицей и лимонным соусом, оливье, пироги, устрицы, морские ежи, ростбиф и ломтики копченого лосося. А куски ткани и швейные принадлежности, сложенные в другом конце комнаты, демонстрировали вклад жен братьев в жизнь семьи. Когда Шура заметила на столе одинокий ирис, стоящий в вазе, ее глаза наполнились слезами.

– Это для тебя, – сказал Николай, проследив за ее взглядом.

Шура благодарно обняла брата.

– Спасибо! Большое спасибо! Как вы вспомнили?

– Поблагодари Татьяну, дорогая. Это она.

– Таня, большое спасибо! – сказала Шура Татьяне, которая в тот момент выставляла на стол привезенные в качестве гостинцев икру и шампанское.

– Дорогая, это мы должны благодарить тебя. Ты проделала такой путь и так балуешь нас подарками!

– О чем ты, Таня! Я так благодарна вам за то, что приняли меня. Я чувствую себя как в сказке.

«Эта сказка могла бы быть и получше», – подумали все собравшиеся, но не проронили ни слова. Они уже получили лучшее, что могли получить в сложившихся условиях, – воссоединение семьи и вкусный ужин. К тому же им, по сравнению с многими, очень повезло.

– Давайте уже усаживаться, – сказал Коля Шуре. Она устроилась между братьями.

Николай, старший в семье, взял бокал шампанского и встал. Все последовали его примеру. Николай прокашлялся, но, посмотрев на Шуру, сказал:

– Погоди, без музыки не обойдется! – Он повернулся к стоявшему в углу граммофону и многозначительно кивнул брату.

Несмотря на то что Николай был всего на пять лет старше Шуры, его поведение и взгляд выдавали в нем главу семьи. Ему явно не нравилось то, что речь никак не удается, однако он держал себя в руках, чтобы не испортить атмосферу праздника. Вспомнив о ссорах братьев, которые те затевали много лет назад, Шура чуть было не рассмеялась. Владимир тем временем продолжал перебирать пластинки, тихо бормоча себе что-то под нос.

– Эта слишком эмоциональная, – говорил он. – Эта… слишком танцевальная. Эта… немного грустновата.

– Володя! – возмутился Николай.

– Подойдешь ко мне? А то как бы нам не пришлось праздновать следующий день рождения Шуры.

Сидевшие за столом женщины не выдержали и рассмеялись. Их веселые искренние улыбки сразу же привели мужчин в чувство. Владимир поставил пластинки на место и подмигнул дамам – он прекрасно понимал, что вывел брата из себя, и получал от этого огромное удовольствие.

– К-хм, на чем мы остановились? – спросил Николай, немного смущенный собственной реакцией.

– На музыке, – подсказала Шура.

Все снова рассмеялись.

Каждый, впрочем, знал, что между ними останется много недосказанного: то, чем они не успели поделиться, то, что навеки будет тайной лишь для одного человека, их личные стремления, мечты и воспоминания – о Родине, об утраченных любимых, – все это смешалось в огромную палитру эмоций. Они словно говорили себе: «Сегодня – никаких слез. Только веселье», – но печаль неизбежно проступала сквозь их громкий заливистый смех…

– Наша дорогая Шурочка, – продолжил Николай, – ты не представляешь, насколько мы рады тому, что ты проделала такой путь и разделила этот особый день с нами. Сложно поверить, что ты уже такая взрослая. Я как вчера помню, как ты родилась. Впервые я увидел тебя, когда приехал домой из Петербурга на летние каникулы из военной академии. Ты выглядела, как фарфоровая кукла – такая же хорошенькая и кудрявенькая. Для нас ты была маленьким солнышком, Шурочка.

Владимир согласно кивнул. Шуру глубоко впечатлил голос старшего брата – глубокий и теплый, он словно подчеркивал их искреннюю любовь, подкрепленную воспоминаниями из детства.

– Да, ты была для нас маленьким солнышком и до сих пор им осталась, – продолжил Николай и прокашлялся, чтобы подавить дрожь, проступившую в голосе. Глаза Шуры увлажнились. – Затем наше беззаботное голубое небо затянули грозные тучи. Тучи принесли с собой ветер, разметавший нас по разным сторонам. К счастью, сегодня наше солнце вернулось к нам. Я надеюсь и желаю каждому из нас, чтобы однажды мы вновь встретились со своими близкими, с которыми разделяем воспоминания о прошлом, и я желаю тебе, милая Шура, чтобы новый год твоей жизни принес тебе любовь и счастье, которых ты заслуживаешь. Я очень тебя люблю. За тебя!

Как бы они ни хотели не печалиться, когда поднялись бокалы, у всех в глазах заблестели слезы. Шура не проронила ни слова, а просто молча встала, повернулась к брату, обняла его и поцеловала в щеку. Отпив из бокалов, все уселись на свои места. Когда они принялись за еду, к ним вернулось привычное приподнятое настроение. Но в их жизни всегда находился повод для грусти. Даже когда они искренне заливались смехом, в глазах проскальзывала печаль. Им столько хотелось спросить друг у друга, столько узнать, но каждый молчал, боясь быть первым. И эту неловкую тишину нарушила Шура.

– Думаю, я нашла способ для мамы уехать из России, – сказала она.

Все взгляды устремились к ней.

– Ты серьезно? – спросил Владимир.

Шура кивнула.

– Не знаю, удастся ли мне. Но я хочу попробовать.

Николай положил локти на стол и подался вперед.

– Это практически невозможно, Шурочка. Как ты это устроишь? Ты не попадешь в беду?

– Я не беспокоюсь за себя, милый Коля. Но я веду себя очень аккуратно и осторожно, чтобы не навредить матушке. Кстати, вам должно было прийти письмо от Тины. Вы получили от нее вести? Прошло уже много времени.

Все отрицательно закачали головами – никакого письма не было.

– Тогда я сначала сообщу вам хорошие новости. Они, конечно, уже немного устарели, но я надеюсь, что с тех пор ничего не изменилось.

– Скажи, дорогая, что за новости? – нетерпеливо поерзав, спросила Татьяна.

Шура, понимающе улыбнувшись, сказала:

– Катя и Нина с мамой.

– О, моя Катюша… – Татьяна, сжав губы, заплакала.

Маргарита протянула руку и успокаивающе погладила ее по волосам:

– Успокойся, дорогая, видишь, она с бабушкой… Разве могут быть новости чудеснее?

– Я так переживаю за своего ребенка, – пробормотала Татьяна.

Николай подошел к жене и обнял ее.

– Не плачь, Таня, не плачь, – сказал он. – Увидишь, скоро все они будут с нами. Давай дослушаем Шуру.

Таня погладила руку мужа и, вытерев слезы, сказала:

– Прости, Шура, дорогая, – я пыталась себя сдержать, чтобы не испортить твой день, но это очень тяжело.

– Я знаю, Таня, знаю. Поверь мне, я тоже беспокоюсь за Катю. Но пока что это самая радостная новость, которая у нас есть.

– Понимаю. Большое спасибо за то, что поделилась с нами. Не знаю, почему письмо Тиночки до нас не дошло. Наша связь с ней постоянно прерывается.

– Я тоже не сразу получила письмо.

– Как будто почтальон идет пешком! – возмутился Вова. – Когда письмо наконец доходит до адресата, оно уже теряет свою актуальность…

– Какие еще новости? – перебила его Маргарита.

– Тина подала прошение в американский Комитет помощи Ближнему Востоку, те связались с их отделением в Тбилиси. Оттуда поступила информация, что наша мама, Нина и Катя все еще в Кисловодске, вместе. Поверьте, если бы я знала, что вы не получили письмо, то поделилась бы с вами раньше. Если бы Паня мог задержаться, возможно, мы бы смогли помочь им покинуть Россию. Но формальности затянулись, и он больше не мог ждать.

– В этих адских условиях невозможно чего-то дождаться, – ворчливо прокомментировал Николай.

– Да, мы не можем винить в этом Паню. В любом случае он терпеливо ждал, пока Тина вышлет деньги. Но даже они не гарантируют разрешение на выезд для мамы.

– И что же ты придумала, Шура?

– Я познакомлюсь с нужным человеком на этой неделе, Коля.

– Ему можно доверять? Кто это?

– Я еще сама не знаю. Он был очень близок с большевиками.

– С большевиками? – удивленно переспросил Владимир. – То есть из большевистской тюрьмы нашу семью вытащит большевик? Это не опасно? Не навлечет на нас беду?

– Не волнуйся, Вова. Именно поэтому я веду себя очень осторожно. Этот человек помогал людям в похожей ситуации и раньше, а сейчас он в Париже. Сначала я поговорила с этими людьми.

– Насколько мы можем быть уверены в том, что они говорят правду?

– Они все похожи на нас. Их семьи, как и нашу, разбросало по свету. Им ни к чему было мне лгать.

– Дорогая, у большевиков огромное количество шпионов. И все они притворяются беглыми эмигрантами. Они среди нас, и их единственная задача – следить за нами. И выявлять наших родственников, оставшихся в России.

– Да, Шура, – согласился Николай. – Нам нужно быть очень осторожными. И вправду, есть такие люди, которые способны помочь нам. Но это также может оказаться ловушкой. Я также слышал, что агенты большевиков внедряются в круг друзей и близких, притворяются семейными людьми, чтобы завоевать доверие.

– Я сомневаюсь, что у них есть дети, – вмешалась Татьяна. – Они отправили тысячи невинных детей в приюты и приемные семьи. Дети для них, должно быть, просто пешки, помогающие выполнять грязную работу.

Чем больше Шура раздумывала над сказанным, тем больше нервничала.

– Вы правы, – согласилась она. – Возможно, мне не стоило возлагать на свой план такие надежды.

– Ты поступила абсолютно естественным образом, – попытался успокоить ее Владимир. – И в данной ситуации пока что никто не пострадал.

– Верно. Я пока никому ничего не сообщила, а все справки наводила под другим предлогом. Они не знают ни имен, ни адресов – ничего.

– Это очень хорошо, – облегченно выдохнул Николай. – Наша сестренка просто умница! Прости, дорогая, но, когда ты упомянула большевиков, я сразу подумал о худшем.

– И я, – согласился Владимир.

– Господа, – вмешалась Татьяна, – Шура уже давно не маленькая девочка. Она много лет прожила без вас, разве не так? Честно говоря, я удивлена, что вы сомневаетесь в ней.

– Мы ничуть в ней не сомневаемся, – отозвался ее муж. – Но как доверять большевикам и тем, кто с ними связан? Уж лучше пусть мы никогда не увидим ни нашу мать, ни нашу дочь, чем позволим советскому режиму похоронить их заживо.

– Не переживайте, – заверила их Шура. – Я была очень осторожна, а с этого момента стану еще осторожнее.

– Мы тебе верим, – сказал Николай, словно пытаясь отвлечь сестру от ее планов. – Дорогая, мы, твои братья, не смогли должным образом поддержать тебя в этой борьбе. Несмотря на это, ты пытаешься спасти и нашу мать, и нашу дочь, и нашу сестру. Давайте выпьем за ангельское сердце Шуры! И за ангельское сердце Тины, которая помогает нам из Стамбула! За них!

Снова раздался звон бокалов. Шура внезапно осознала, что, находясь рядом с братьями, больше не чувствует себя маленькой кисловодской девочкой. Годы, опутанные переживаниями и потерями, теперь сделали ее не младшей сестренкой, а другом. Вспомнив Кисловодск, она вспомнила и утреннюю встречу.

– Кстати… – сказала она. – Гайто передал вам всем привет.

– Газданов? – переспросил Владимир.

– Помнишь его?

– А, да. Я слышал, что он в Париже.

– Я не помню. Кто это? – спросил Николай.

– Он тоже из белых, – пояснил Вова. – Вы знакомы заочно. Где ты встретила его, Шура?

– В Париже, на вокзале. Должно быть, он откуда-то приехал.

– Скорее, ниоткуда.

– Как так?

– Недавно в церкви я встретил одного знакомого, тот навещал родственников в Париже, и он упомянул Гайто Газданова. Они вместе работали на заводе в Булонь-Бийанкуре. Он сказал, что Гайто работал носильщиком, уборщиком локомотивов и на заводе по производству деталей, но в последнее время остался без работы. Ему приходится жить на улице – у него нет ни дома, ни денег.

Шура внезапно почувствовала угрызения совести – так вот почему Гайто не хотел разговаривать с ней. А ведь она могла ему помочь!

– Если бы я только знала…

– Ты все равно не смогла бы ему помочь, – сказал Владимир. – Он слишком горд. Возможно, он предположил, что ты ничего не знаешь о его положении, и только поэтому заговорил с тобой.

– Странно. Когда я спросила у него, продолжает ли он писать, он ответил, что пишет, когда у него появляется время.

– А что ему оставалось? Ведь не скажет же он, что пишет голодный, бродя по закоулкам и ночуя под мостом? Если он продолжает писать, о чем я не знал, то, значит, у него теперь есть на это время.

– Мне очень жаль, – пробормотала Шура.

Татьяна тем временем поняла, что ей пора разрядить атмосферу.

– Шурочка, расскажи нам о своей работе! С кем ты видишься? Уверена, ты знаешь то, чего не знаем мы.

– Ах, точно. Не знаю, как здесь, но Париж богат на сплетни. Особенно среди белых эмигрантов. Самое забавное в моей работе то, что все делятся друг с другом новостями так, будто о них знают только они.

– Вот так тайны, – улыбнулась Маргарита. – Чем больше людей знают секрет, тем секретнее он становится.

– К слову, вы не поверите, кого я встретила в Париже!

– Кого? – Все с интересом обернулись к ней.

– Марию Распутину, – сказала Шура, но не увидела реакции, какую ожидала получить.

– Мы знаем, – отмахнулась Маргарита. – Вове все рассказал его знакомый из церкви.

– Да кто же это такой? – рассмеялась Шура. – Всех он знает!

– Он бывший белогвардейский офицер, тоже работал на заводе в Бийанкуре. Там же трудился муж Распутиной, Борис Соловьев. У них две маленькие дочери трех и пяти лет.

– Не могу поверить, что Соловьеву пришлось пойти на завод.

– Пришлось, – сказала Татьяна. – Он предатель. Убийца. Я считаю, что он тоже причастен к убийству Романовых. Если бы он использовал данные ему императрицей драгоценности по назначению, то, возможно, спас бы их. Возможно, они бы сейчас были живы. – Голос Татьяны задрожал, и она, поджав губы, заплакала.

– До сих пор нет точной информации об их смерти, Таня, – сказала Маргарита. – Возможно, царь и его семья где-то скрываются.

– Боюсь, ты надеешься напрасно, – покачал головой Николай. – Ты ведь знаешь, что нашим в Екатеринбурге удалось поймать одного из злодеев, признавшегося в убийстве царской семьи, – Павла Медведева. Если бы большевики не знали, где они, то он бы не признался.

– А вы знаете, что Петр Войков, один из тех, кто принимал решение о расстреле, получил назначение в Варшаву? – спросил Владимир. – Не удивлюсь, если скоро его переведут в Париж.

– Неужели вы действительно верите, что убийцы действовали самостоятельно, независимо от Москвы? – поинтересовалась Шура.

– Это все сказки! – яростно возразил Николай. – Как будто они, убив сотни тысяч людей, планировали сделать исключение для Романовых. Никто не осмелится казнить царя и его семью, столь важных для оппозиционного движения, единоличным решением. Неважно, как их доставили в Екатеринбург, важно то, что приказ поступил из Москвы.

– Говорят, Яков Свердлов считал себя преемником Ленина. Разве он не захотел бы продемонстрировать это в Екатеринбурге? – спросил Владимир.

Николай покачал головой.

– Не думаю, что человек, готовившийся занять место Ленина, мог сделать что-то без его одобрения, – возразил он. – Особенно если речь идет об императорской семье. Приказ отдала Москва, и никто не убедит меня в обратном.

– Ты прав, – кивнул Владимир. – Во всяком случае, все они встретятся в аду.

– Надо же, он столько мечтал возглавить СССР, а в итоге умер от гриппа, – зло прибавила Маргарита.

– Даже если его смерть и не была вызвана болезнью, я уверен, что он бы не смог заменить Ленина, – сказал Николай. – Сталин никому не отдал бы это место. Уверен, он еще превзойдет Ленина. Сначала разберется с чужими, затем примется за своих.

– Во имя наших близких, которых мы оставили там, давайте надеяться, что этого не случится, – сказала Татьяна.

– Увы, но я уверен, что так и будет. Потому что ни один тиран не хочет жить в тени своего предшественника.

– Ах, если бы мы только могли вывезти их из России как можно скорее! – с грустью вздохнула Татьяна.

– Таня, дорогая, рано или поздно они обязательно окажутся с нами, – уверенно сказала Шура.

– Мы не опускаем руки, Шурочка. Я каждый вечер молюсь о том, чтобы мы скорее с ними встретились и чтобы с ними ничего не случилось.

– К слову, о вечере, – вмешалась Маргарита, посмотрев на часы. – Скоро светает, а Шурочка еще не отдохнула с дороги.

– А я и не заметила, как пролетело время! – сказала Шура. – Но пара часов сна нам действительно не помешает. – Поднявшись с места, она продолжила: – Всем спасибо, дорогие мои! Это был очень счастливый день рождения.

– Но и погрустить мы тоже успели, – улыбнувшись, сказал Владимир и похлопал сестру по плечу.

Шура взяла его за руку и чмокнула в щеку.

– Грусть, дорогой Вова, не в дне или ночи, а у нас внутри…

По взглядам присутствующих она поняла, что все разделяют ее чувства.

Они легли спать. Дом погрузился в тишину, а тем временем за окном алеющее небо Ниццы готовилось к встрече восходящего солнца.

На следующий день они запланировали короткую экскурсию по городу, и Владимир вызвался быть шофером. Все ожидали его на террасе кафе. Пока они пили кофе и ели круассаны, Шура разглядывала улицу. Улочки Парижа были старыми, они дышали историей и бурлили жизнью, а здесь в воздухе витало спокойствие. Поодаль от них сидел пожилой человек, потягивая аперитив «Рикар» и раскладывая пасьянс; рядом с ним, за соседним столом, – две пенсионерки, чьи собачки переговаривались друг с другом, словно пара влюбленных; а еще дальше – парень и девушка, и парень кормил девушку с ложечки шоколадным тортом, и казалось, будто он тонет в ее глазах, забыв обо всем на свете. Здесь, в этом окружении, где воздух пах водорослями и морской солью, эти люди являли собой совершенно иную историю и приглашали всех жить красиво и легко – так, как привыкли они.

– Наверное, это солнце так влияет на Ниццу, – довольно произнесла Шура. – Оно словно умиротворяет тебя.

– Да, – рассмеявшись, ответила Татьяна. – Умиротворяет настолько, что никто из нас не собирается работать, пока это не станет действительно необходимо.

Они рассмеялись. Допив кофе, Николай оплатил счет, и, когда прибыл Владимир, вся семья отправилась на долгожданную экскурсию. Вновь увидев лазурную гладь Средиземного моря, покрытые пальмами и эвкалиптами холмы, возвышающиеся мягкими изгибами, стильные здания прибрежных отелей и ровную полоску Английской набережной, простиравшейся на многие мили, Шура испытала невероятный покой.

– В каком же прекрасном месте вы живете, – сказала она. – Теперь я понимаю, почему вы не выбрали Париж.

– Париж сильно отличается от Ниццы, – ответил Владимир. – И здесь совсем другое солнце.

– Я только об этом подумала. Кажется, будто солнце обнимает тебя, – радостно пробормотала Шура, рассматривая город в открытое окно автомобиля. – Здесь такой легкий воздух и такой яркий свет!

– Переехав сюда, я понял, почему нашим аристократам так нравится это место, – прибавил Николай.

– Их излюбленное место… после Крыма…

Шура резко замолчала, надеясь, что сказанные ею слова не вызовут вопросов. Но все, коротко кивнув, промолчали – никто не заметил скрытую за этой фразой тайную историю, да и не хотели они вспоминать дни своего побега из Крыма.

Разговор сразу же перешел в другое русло. Семья Лысенко показала Шуре собор Святителя Николая Чудотворца, основанный в 1903 году и считающийся самым крупным православным храмом в Западной Европе.

– Интересно, почему такой большой храм построили так далеко от России? – восхищенно спросила Шура.

– В тысяча восемьсот пятьдесят девятом году здесь проживало более сорока пяти тысяч русских, – сказал Николай. – Помимо этого, вдовствующая императрица Мария Федоровна прибыла сюда еще в тысяча восемьсот пятьдесят шестом году. Думаю, это тоже сыграло свою роль – она хотела почтить память скончавшегося здесь цесаревича Николая Александровича.

Рассматривая собор, Шура вспоминала экскурсию по Москве с Сеитом много лет назад и то, как он без устали рассказывал ей о зданиях и церквях, мимо которых они проезжали.

– Должно быть, эта церковь помогает вам чувствовать себя как дома, – сказала она, но тут же поняла, что вновь затронула очень деликатную тему.

Никто не хотел ворошить прошлое. К счастью, все снова промолчали. Шура не знала, известно ли ее братьям о Сеите. До сих пор она ни разу не упоминала его в письмах. Даже если Тина и писала им о нем, то, скорее всего, Владимир и Николай предпочитали хранить вежливое молчание. Или, возможно, действительно ничего не знали.

Когда автомобильная часть экскурсии закончилась, братья Лысенко, оставив машину, продолжили знакомить Шуру со Старым городом. Сначала они прошлись по площади Россетти, затем дошли до площади Массена, где в тот день проходила цветочная выставка, и, наконец, остановились на рынке Кур-Салея, где вплотную одна к другой ютились десятки продуктовых лавок.

– На сегодня мы запланировали типичный ниццианский обед, – сказала Татьяна. – Мы возьмем еду и напитки и поедем на пляж. Как тебе такая идея, Шура?

Та радостно захлопала в ладоши:

– Это прекрасно! Лучше и быть не может!

– Здесь тоже много хороших мест, в которых можно перекусить, но мы подумали, что было бы жалко провести такой день в помещении.

Вскоре они уже сидели на пляже, находившемся в пяти минутах от их дома, разложив на покрывале вино и угощения.

– Жаль, что вечером ты уже уезжаешь, – сказала ей Маргарита.

– Я бы с удовольствием погостила подольше, – ответила Шура. – Но в пятницу днем я должна быть в IRFE. Хорошо, что меня отпустили хотя бы на эти два дня. Но я вернусь при первой же возможности, обещаю. Будет очень хорошо, если и вы сумеете вырваться в Париж.

– Вове и Коле очень трудно отпроситься одновременно. В этот раз у них каким-то чудом это получилось. Они меняются друг с другом дневными и ночными дежурствами.

– Да, – кивнул Николай, бросавший в море гальку. В ладони у него лежала еще горстка камней. – Я все эти годы учился в королевских академиях, был офицером, сражался сначала на фронте с немцами, потом – с красными, а что делаю сейчас? Работаю в такси.

Владимир, решив, что это может обидеть Шуру, прибавил:

– Но работа чистая, мы не жалуемся.

За то короткое время, что она провела в компании братьев, Шура поняла, что Николай стал пить гораздо больше, чем раньше. Даже сейчас он сидел, опустошая бокал за бокалом, и с каждым глотком становясь все грустнее. Молодая женщина знала, насколько изнурительной была такая работа для ее здоровых и красивых братьев, однако очевидно, что их души страдали от происходившего гораздо сильнее, чем тела.

– Ничего, дорогой, – сказала Шура. – Главное, что мы живы и здоровы. Слава богу, у нас есть работа, а значит, есть желания и мечты.

– Не знаю, как у тебя, Шурочка, – отозвался Николай, – а у меня мечтаний больше не осталось.

– К чему этот пессимизм? – вмешалась Татьяна. – Да к тому же в такой прекрасный день, когда мы все собрались вместе.

– Не обращайте внимания… Я просто так сказал.

Владимир хотел что-то сказать брату, но жена жестом попросила его замолчать, и он ей подчинился.

– Кто-нибудь еще хочет бутерброд с ветчиной? – как можно веселее спросила Маргарита. Ее вопрос избавил их от неловкого молчания. Все, кроме Николая, взяли по бутерброду.

Николай же встал и подошел к воде. Ноги его были босы. Он остановился, дойдя до слоистой белой пены, лежавшей на гальке. Подвернутые штанины его льняных брюк намокали под натиском волн, а он все продолжал небрежно бросать камни в воду. Волны поглощали гальку, и она тонула в синем море, как тонули мысли в голове Николая. Шура не знала, за кого ей переживать больше: за брата, одиноко стоявшего к ним спиной, или за его встревоженную супругу. Татьяна поставила свой бокал с вином на покрывало и подошла к мужу. Николай прижал ее к груди и обнял, положив свой подбородок ей на голову. Они стояли молча, словно ждали, что из моря вот-вот выйдет кто-то знакомый. Шура почувствовала, как на ее глаза наворачиваются слезы. Маргарита выглядела не лучше. Владимир тихо пил из бокала. Молодые женщины вторили ему. Холодное белое вино оставляло на их губах привкус горечи. Когда Шура смотрела на пену, скопившуюся у берега, то думала о том, что на самом деле море никого не сближает, а только разделяет. Многое забрало оно у нее… Оно либо отталкивало от нее близких, отдаляло их, или забирало вовсе. А встречи если и были, то длились недолго и вскоре обрывались. Интересно, что случится, если она решит покинуть эти берега? Кого ей придется оставить?.. Вода небрежно целовала гравий и так же легко отступала, и что-то подсказывало Шуре, что ей и вправду однажды придется покинуть и эту страну. Она помнила море, плескавшееся у крымских берегов, помнила голубые воды Босфора, а теперь стояла здесь, у бесконечной лазури Средиземного. Каждое новое море в ее жизни было больше предыдущего. Кто знает, быть может, впереди ее ждет океан?

Теплое солнце Ниццы, медленно алея, склонялось к закату. Шуре пора было возвращаться в Париж. Когда братья отвезли ее на вокзал и попрощались, она почувствовала, как просыпается от недолгого, но богатого на события сна.

Она сказала им, что будет очень скучать. Когда они обнимались на прощание, всем казалось, что они могут больше не встретиться, – подобная мысль отложилась в их сознании еще давно, когда им и вправду приходилось прощаться как в последний раз. Тем не менее каждый из них старался скрасить последние минуты пребывания Шуры в Ницце. Расставаясь, они думали о скорейшем воссоединении семьи. Шура долго махала родным на прощание, пока наконец очертания вокзала скрылись из виду. Ночью, в дороге, она перебирала в памяти недавнюю встречу, голоса и лица братьев, грустные глаза Татьяны и тревожную любовь, с которой Маргарита смотрела на мужа.

Несмотря на то что Шуре посчастливилось провести с братьями больше суток, она чувствовала, что между ними осталось много недосказанного.

Так она и провела ночь в поезде – в полусне, в мыслях о прошлом – своем и своей семьи. Утром на Лионском вокзале она все высматривала в толпе Гайто Газданова. Но кто знает, где он был в тот момент? Насколько же гордыми были беглые переселенцы! Вместо того чтобы попросить о помощи, молодой человек предпочел жить в нужде и одиночестве. Шура поставила себя на его место и поблагодарила судьбу за то, что ей не пришлось делать подобный выбор.

Войдя в свою квартиру, Шура сразу же распахнула балконную дверь и впустила в помещение весеннее солнце и мягкий бриз. Настал еще один прекрасный день в Париже. В такие моменты сам город походил на гостеприимную парижанку. И только Шура успела поставить на плиту кофе и отнести в спальню чемодан, как солнце исчезло. Небо потемнело, усилился ветер, и последний день апреля внезапно обратился в ночь. Белые балконы и светлые стены зданий напротив сразу посерели. Дождь сначала коснулся оконных стекол несколькими ленивыми каплями, а затем мгновенно превратился в ливень, заливавший все вокруг. Шура в спешке захлопнула дверь балкона и начала наблюдать за знаменитым парижским ливнем. Сверкнула молния, а за ней раскатисто ударил гром. Непогода бушевала, поглощая краски и весеннее настроение. Шура почувствовала, как скучает по мягкому солнцу и приятному теплу, согревавшим ее кожу на побережье. Парижу было далеко до спокойного очарования Лазурного Берега, однако этот город обладал своей особой, присущей только ему прелестью. И даже в этот хмурый недовольный день Париж оставался собой.

Тем временем гигантское черное облако, рухнувшее из ниоткуда на шпиль Эйфелевой башни, медленно отплывало в сторону, вновь уступая дорогу нежному теплому солнцу. Шура села на стоявший перед балконом диван и принялась наблюдать за тем, как тьма сражается со светом, а буря – с затишьем. Спустя пятнадцать минут проливной дождь, бушевавший, как в дни Великого потопа, внезапно прекратился. Ветер утих, забрав с собой облака. Крыши, которые только что беспощадно терзали крупные яростные капли, теперь ласкало заботливое солнце. Шура включила радио. Заиграл концерт Моцарта. Пройдя на кухню, она налила себе кофе и уже собиралась вернуться в гостиную, как раздался звонок в дверь. Шура открыла ее и с удивлением увидела огромную корзину цветов, перевязанную подарочным бантом. Человека, державшего ее, она заметила не сразу.

– Доброе утро! Вы – госпожа Александра Верженская?

– Да, я.

– Это вам. Букет немного тяжеловат. Скажите мне, куда его поставить, я донесу его сам.

Шура указала на тумбу, стоявшую перед зеркалом в коридоре.

– Можете оставить здесь. Спасибо!

Вручив курьеру чаевые и закрыв дверь, Шура с интересом изучила подарок. К букету была прикреплена карточка, на которой красовались напечатанные рельефными буквами имена Люсии и Каппы, а чуть ниже было выведено послание:

Дорогая Шура, поздравляем тебя с днем рождения! Пусть наступивший год принесет тебе только самое лучшее! Мы любим тебя. Люсия и Карп. 16 апреля 1925 года.

Увидев дату, Шура улыбнулась – Люсия указала дату ее рождения по юлианскому календарю, в то время как по новому стилю она родилась 29 апреля. В корзине благоухали ее любимые цветы – ирисы разных сортов: сине-белые ализе, нежно-голубые германские, темно-синий титанс глори и тонкий ирис мечевидный, всего – двенадцать превосходных кустов. Шура погладила каждый, любуясь их красотой. Она обожала ирисы, но очень редко держала их в доме. Внезапно Шура встрепенулась – ведь долго цветы в коридоре не простоят. Стоило попросить вынести их на балкон, однако сейчас она уже опаздывает на работу. Ничего, она еще успеет разместить их вечером. Люсия, откуда-то доставшая эти редкие цветы, должно быть, очень постаралась.

Допивая кофе и любуясь цветами, Шура думала о том, что день рождения удался. Да, она не встретилась со всей своей семьей, но зато увидела родных братьев, по которым так скучала. А здесь, в Париже, у нее свое маленькое гнездышко, хорошая работа, а главное – надежда. Надежда вывезти матушку, сестру и племянницу из России. Внезапно она представила себе, что эта мечта сбылась, и улыбнулась. Симфоническая музыка, доносившаяся из работающего радио, ускорилась, а ритмы альта и скрипки словно коснулись ее души – коснулись так глубоко, что Шура улыбнулась вновь. То была улыбка надежды.

Глава двадцать вторая. Таинственный вечер в Бийанкуре

Шуре еще не доводилось встречать большевиков. Она бежала от них – настолько далеко, насколько могла, – а вот теперь собирается встретиться с одним из них по собственной воле. Попытки договориться о встрече заняли не одну неделю и наконец увенчались успехом. Шура очень нервничала и почти не спала ночью – она то хотела отказаться от задуманного, то искала в себе силы не струсить. Ее тошнило, и ей очень хотелось поделиться с кем-нибудь своими переживаниями, чтобы ее выслушали, поняли, дали совет и, взяв за руку, пошли с ней, однако Шура понимала, что должна решить этот вопрос самостоятельно. Она помнила о том, что сказали ей братья, и была очень осторожна, ведь если что-то пойдет не так, она может сильно навредить матери. Кроме того, если часть ее семьи так и останется в России, то, вполне возможно, она никогда не узнает, как сложилась их судьба. До Парижа доходили новости о тех, кто, не выдержав разлуки с Родиной, вернулся домой. Их постигла незавидная участь – кого-то убили, а кого-то отправили в ГУЛАГ, что вполне приравнивалось к убийству. И все как один твердили, что нынешняя Россия – это ад на земле.

Направляясь в Булонь-Бийанкур, Шура все еще находилась в нерешительности – прошло немало времени с тех пор, как этот план впервые пришел ей в голову, однако молодая женщина так и не смогла убедить себя в том, что поступает правильно. Она замедлила шаг, чтобы дать себе еще немного времени на размышления, хотя понимала, что это абсолютно бесполезно. Все в ее руках. Она либо закончит начатое, либо вернется домой и больше никогда об этом не вспомнит. До встречи оставалось еще много времени – оказалось, что она пришла раньше. Бродить по улицам в такое время Шуре не хотелось, однако она была рада тому, что у нее появилась возможность еще раз обдумать предстоящий разговор.

Выискивая указанный ей адрес, Шура то и дело встречала на зданиях русские вывески, и это на мгновение заставило ее почувствовать себя дома. О доме напоминали не только вывески, но и запах тушеной капусты, доносившийся из открытых окон и растворявшийся с дорожной пылью. У кого-то на подоконнике стояла еще нераскрывшаяся сирень, пахнувшая Крымом и Кисловодском.

Булонь-Бийанкур – это западный пригород Парижа. И если к граничащему с ним Булонскому лесу вела хорошо освещенная широкая дорога, то Бийанкур довольствовался длинной, грязной и уродливой промышленной улицей, к которой примыкали улочки поменьше. Часть района, примыкавшая к Булонскому лесу, выглядела вполне благополучной – там были стадионы, роскошные рестораны и богатые магазины; Бийанкур же, ограниченный Сеной, приютил автомобильную фабрику «Рено», кладбище, заброшенные многоквартирные дома, дешевые таверны, русские и французские бары. Жители Булони проживали в домах с высокими потолками и широкими мраморными лестницами, а жители Бийанкура ютились в квартирках с крошечными комнатами. Булонь строили в конце прошлого столетия и не пожалели на него денег, а Бийанкур вырос после войны, и большая часть зданий представляла собой многоквартирные дома без лифтов. Качество постройки было настолько плохим, что порой кончик гвоздя, который забивали в одной квартире, пробивал стену с другой стороны. Не все дома оборудовались ванными комнатами, и кому-то приходилось греть воду на кухне. Несмотря на все это, квартиры в Бийанкуре пользовались огромным спросом.

Улица Траверсьер оставалось шумной и многолюдной даже ночью – она словно копировала знаменитый Монмартр, только попроще и подешевле. Здесь можно было услышать цыганский хор, в некоторых барах выступали черкесские танцовщики, одетые в национальную одежду; их шапки очень впечатлили парижанок и быстро вошли в моду.

В кабаре играли романсы, и туда стекались не только охваченные тоской по родине эмигранты, но и французы, англичане и американцы, которые интересовались русской культурой.

Танцоры, певцы и музыканты, выступавшие на улице Траверсьер, по большей части были либо безработными, либо пенсионерами. Люди помоложе предпочитали работать в более дорогих ночных клубах или на выставочных площадках Парижа.

Кабаре, куда зашла Шура, представляло собой типично бийанкурское заведение. Запах блинов, водки, маринованных огурцов и тушеной капусты мешался с ароматом дешевых духов и сильно бил в нос, вызывая чувство дискомфорта. Черкесские танцовщики, выступавшие на сцене, были далеко не молоды, однако смотрелись вполне бодро и явно получали удовольствие от выступления. Они с энтузиазмом крутились на месте, подпрыгивали и размахивали кинжалами, рассказывая танцем историю любви и борьбы. Когда Шура уселась за стол, взрослых мужчин на сцене сменили девушки и парни. Девушки, чьи невесомые юбки касались пола, со своими длинными косами выглядели так, словно бросали вызов новой моде. Они будто вышли из сказки, размахивая широкими рукавами, как птицы-лебеди. Шура вспомнила свои длинные светлые волосы, которые носила до того, как обрезала их в Стамбуле. Кто знает, где теперь парик, сделанный из ее волос? От этих мыслей ее отвлекла певица, занявшая место на сцене, после того как завершились танцы. Ее голос, когда-то явно громкий и звучный, звучал безлико и устало. Она словно делилась своими страданиями, о которых никто не знал. И тут Шура вспомнила ее. Она работала в Париже, шила шлейфы и шарфы в IRFE! Очевидно, той работы ей не хватало, и она устроилась и сюда.

Размышляя о судьбе артистов, Шура разглядывала толпу. Эмигрантов она узнавала сразу: они кивали и аплодировали все с той же, хорошо ей знакомой печалью. Шура уже позабыла о запахе, беспокоившем ее в первые минуты пребывания здесь. Сейчас, среди незнакомцев, которых она прекрасно понимала, молодая женщина чувствовала лишь трепетную тоску по родным местам. Не так много успела она увидеть в России, однако здесь оживало все, что было связано с ней. Шуру поражало то, что люди, потеряв привычный достаток, начинали проще относиться к жизни и друг к другу. Атмосфера кабаре согревала ее, и она понимала, что это чувство исчезнет, как только она выйдет на грязную, шумную улицу. Там России не было. Россия жила здесь, в этом кабаре, насквозь пропитанном запахом блинов, водки, маринованных огурцов и тушеной капусты.

Исполнительница тем временем допела последнюю песню и удалилась со сцены.

Шура осторожно, стараясь не касаться грязной бумажной скатерти, потянулась к рюмке с водкой. На столике стоял дешевый розовый абажур, очевидно, призванный создать романтичную атмосферу и с такой же очевидностью не справлявшийся со своей задачей. Он всего-навсего привлекал к себе внимание, отвлекая гостей от пятен на стенах, скатертях, от потрескавшихся тарелок и блеклых столовых приборов. Это кабаре сильно отличалось от русских клубов и ресторанов в более благополучной части города – на Монмартре, Монпарнасе и в Булони. Там выступали дорогие балалаечники, виртуозные цыгане и молодые танцоры. Там стелили белоснежные скатерти и подавали чистейшие салфетки. Там на столах лежало меню, в котором обязательно присутствовали шампанское и икра. Там гостей встречал аккуратно одетый и с тщательно выстриженной бородой то ли князь, то ли граф, то ли губернатор, их приветствовали наряженные в шелк и жемчуг княгини и графини, а обслуживали пришедших титулованные официанты. Всех остальных – бедных и обездоленных – принимали заведения Бийанкура.

Приближалось время встречи. Сердце Шуры забилось чаще. Она то и дело посматривала на дверь, и ей казалось, что она угодила в ловушку, которую себе сама и устроила. Она не дотронулась до водки, которую принес ей официант. Хотя несколько глотков спиртного добавили бы ей куража, рюмка оказалась настолько грязной, что Шура попросту побрезговала. От соседних столиков до нее доносились обрывки бесед: кто-то говорил о побеге из Крыма, кто-то рассказывал, как их корабль встал на карантин у берегов Мраморного моря, так что пришлось выживать среди тифозных вшей. Какофония голосов словно поглощала фразы, но в то же время рождала ответы на незаданные вопросы. Голоса мешали думать. Подавить их могла только доносившаяся со сцены музыка. Внезапно Шура заметила, что к ее столику направляется какая-то пара. Мужчину она узнала, но, поскольку договаривалась о встрече только с ним и не знала женщину, поначалу сделала вид, что не видит пару, и продолжала наблюдать за очередным выступлением. Возможно, планы изменились, и Гриша Семенович – конечно, если это было его настоящее имя – попросту пришел сюда со своей женой. Но стоило Шуре понять, что они и правда направляются к ней, она заволновалась еще сильнее. Шура прижала ладонь к груди, будто боялась, что сердце выскочит наружу. Подойдя к столику, Семенович улыбнулся ей и, вежливо кивнув, сказал:

– Добрый вечер, Александра Верженская!

Шура попыталась успокоиться и с такой же улыбкой ответила:

– Добрый вечер, Гриша Семенович!

Очевидно, что Семенович только что побывал у парикмахера – аккуратно уложенные волосы делали его большой лоб еще больше. Одетый с иголочки смуглый черноглазый брюнет с тонким носом и широкими губами очень выделялся на фоне остальных гостей. Его спутница, брюнетка с жесткими, плохо подстриженными волосами и тусклым лицом, на котором не было ни грамма косметики, больше походила на мужчину, чем на женщину. Ее длинный изогнутый нос и пухлые губы с загнутыми вниз кончиками выдавали в ней решительного и жестокого человека. Одета она была в простую мужскую рубашку и прямую юбку и на фоне Семеновича казалась абсолютной чужестранкой. Однако, похоже, это ее ничуть не смущало.

– Надежда Михайлова, – представил ее Семенович.

– Рада знакомству, – сказала женщина, протянув Шуре руку. Ладонь у нее была холодной и неприветливой. Пара уселась напротив Шуры.

Имя женщины, Надежда, показалось дурной шуткой, если учесть столь безнадежную внешность. А то, что жена Ленина приходится ей тезкой, возможно, лишь совпадение, а возможно, выверенное решение, чтобы все сразу понимали, чью сторону она занимает. Также возможно, что это имя она придумала только для сегодняшнего вечера. Внезапно Шура испытала непреодолимое желание вскочить с места и убежать. Семенович, словно прочитав ее мысли, пересел к Шуре и сказал:

– Давайте сначала закажем ужин.

– Благодарю, – ответила Шура. – Я уже поела.

– А ты, Надежда?

– Я голодна как волк, – сказала женщина. Очевидно, они с Гришей были достаточно близки, ведь тот обращался к ней по имени.

То, что мужеподобная незнакомка сравнила себя с волком, смутило женщину еще сильнее. Однако она хотела доверять Семеновичу, ведь это дело так важно для нее! Пока они делали заказ, обращаясь к уставшей официантке лет двадцати, Шура все гадала, как же она упустила момент их прихода. Возможно, они были здесь с самого начала и просто хотели убедиться в том, что Шура пришла одна и за ней не следят. Возможно, Надежда, как и она сама, не могла решиться на встречу. Впрочем, вскоре она приняла решение не забивать свою голову вопросами, на которые не могла дать ответы, а поэтому просто присоединилась к Грише и его спутнице, взявшим в руки водку. Надежда, как и мужчина, опустошила рюмку одним глотком. Шура внимательно наблюдала за ними. Очевидно, Надежду совершенно не волновало, что о ней подумают люди. Но каким образом эта женщина могла помочь вывезти людей из Советской России? Она тем временем вытерла губы рукавом рубашки и прикрыла ладонью рюмку, которую вновь попытался наполнить Гриша.

– Хватит, Гриша! Хватит!

Шура обрадовалась тому, что эта грозная женщина не будет при ней напиваться. Гриша придвинулся к Шуре еще ближе.

– Вы написали подробности на бумаге?

Тусклые глаза Надежды внимательно изучали Шуру. Та чувствовала себя неловко, словно была школьницей, не выполнившей домашнее задание. Однако она не хотела выглядеть безмозглой трусихой.

– Сначала я бы хотела задать пару вопросов.

– Смею напомнить, что это не лучшее место для деликатных вопросов.

Шура отклонила предложение Гриши встретиться в безлюдном месте или дома у Надежды. Ей никогда бы не пришло в голову пойти в дом к незнакомому человеку или встречаться с кем-то на пустыре. Поэтому мужчина выбрал это время и этот час, когда они растворятся в битком набитом заведении. К слову, Надежда прежде не встречалась с желающими вывезти свою семью из России – она предпочитала находиться в тени. Именно Гриша убедил Надежду встретиться с Шурой лицом к лицу. Шура не знала, какие отношения их связывают, да и не очень хотела знать.

– Я знаю, – кивнула Шура. – Но есть вещи, которые я хочу уточнить.

Гриша вопросительно посмотрел на Надежду. Та кивнула. Шура не знала, как ей справиться с волнением, а потому, выпив водки, выпалила:

– Почему вы делаете это?

Гриша посмотрел на нее как на умалишенную, но Надежда ответила просто и четко:

– Потому что я тоже мать.

Было сложно поверить в то, что эта холодная и твердая, как железо, женщина имеет детей, обладает материнскими чувствами и готова рисковать, помогая людям встретиться со своими семьями. Надежда могла скрывать свои чувства, но сама прекрасно видела, что испытывает человек, обратившийся к ней за помощью.

– Похоже, вам сложно в это поверить. Но да, я мать.

– Если у вас есть дети, разве можно подвергать себя такому риску…

– Именно поэтому и рисковать легче. Только мать знает, что чувствует другая женщина, когда теряет ребенка.

Шуре казалось, что женщина, сидевшая напротив, либо отлично скрывает свои эмоции, либо виртуозно лжет.

– Я ведь уже сообщал вам, – шепотом сказал Гриша. – Надежда воссоединила пять семей.

– Я понимаю…

Вопросы, которые Шура хотела задать незнакомцам, роились в ее голове, однако все они касались их организации, и, конечно же, задать их здесь она не могла. Вмешалась Надежда. То ли оттого, что она и вправду прочитала ее мысли, то ли из-за некоторого опыта, она одной фразой резюмировала происходящее:

– Дорогая Александра Юлиановна Верженская…

Шура с удивлением посмотрела на женщину, которая знала ее полное имя.

– Я знаю, у вас много вопросов и очень много проблем, – продолжила Надежда. – Но я не знаю, когда и как они прибудут или сколько их прибудет в итоге. Потому что я действительно этого не знаю. А если бы и знала, то не сказала бы. Чем меньше вы знаете, тем лучше. Как для вас, так и для вашей семьи.

Такой ответ разочаровал Шуру.

– Не расстраивайтесь! – сказала Надежда. – Просто молитесь и надейтесь на лучшее.

Вопросов становилось все больше. Вряд ли эта женщина имела отношение к большевикам: она совершенно не походила на безумную фанатичку, верящую в святость революции, отрицающую Бога, готовую жертвовать детьми и посылать на смерть их родителей. Может быть, Надежда Михайлова принадлежала к подпольной антикоммунистической организации, работавшей в России? Шура понимала, насколько в таком вопросе важна конфиденциальность, однако не могла не задать еще один вопрос:

– Вы сказали, что не знаете, сколько их прибудет в итоге…

Уже знакомая им официантка вернулась к столику, держа в руках две тарелки. Надежда заказала селедку и салат оливье, а Гриша – яйца с лососем и тарелку блинов. Наполнив пустые рюмки водкой, официантка удалилась.

Надежда жестом попросила Шуру замолчать – вероятно, боялась, что та привлечет к ним внимание.

– Все верно. Наша главная задача – вернуть ребенка матери. Взрослые уже не так важны. И это не так просто, как кажется. – Оценивающе посмотрев на изумленную Шуру, она продолжила: – На самом деле сейчас несложно выехать из СССР в Германию. Если вы или член вашей семьи являетесь членом Коммунистической партии или публичной личностью, известным художником или кем-то подобным, то получить разрешение на выезд вполне возможно. Те, кто может представлять угрозу государству или попросить убежище в другой стране, находятся под пристальным взором властей.

– Но у нас в семье нет членов партии или известных людей.

– Боюсь, что ваша семья несет иную угрозу. Как для вас, так и для партии.

– Кажется, вы сейчас скажете то, чего я так боюсь.

– Возможно. Да, то, что ваши братья воевали в Белой армии, а также аристократическое происхождение вашей семьи, равно как и то, что вы, ваши братья и сестра покинули страну после революции, создает весьма неудобную ситуацию. Нам нужно будет хорошенько продумать историю Кати.

У Шуры на глаза навернулись слезы. Перспективы этой встречи окрыляли ее, ведь она думала, что у нее есть шанс встретиться с Ниной и матушкой. Теперь этот шанс становился призрачным. Но, вспомнив о том, как рыдала по дочери Татьяна, и грустные глаза Николая, стоявшего у моря, Шура подумала, что даже часть борьбы – только за Катю – стоит того. По крайней мере, девочка будет жить с родителями. Она задумчиво покрутила в руках рюмку. Надежда внимательно следила за ней, считывая малейшие перемены в настроении женщины.

– Пожалуйста, – сказала она, слегка коснувшись ладони Шуры. – Будьте терпеливы.

Шура не понимала, правда ли тон Надежды немного смягчился или это ей показалось. Чуть улыбнувшись, она поблагодарила собеседницу за понимание.

– Я терпелива, но все это так долго длится, что никакого терпения не хватает.

– Гриша вам уже все сказал. Я не могу ничего обещать, но приложу все усилия.

Шура кивнула. У нее не было выбора – пришлось довериться этим людям, больше ей ничего не оставалось. Надежда Михайлова – единственная, кто может помочь ей хоть как-то приблизиться к цели.

– Мои контакты гораздо более чувствительны к детям, – сказала Надежда, словно пытаясь успокоить Шуру. – Вне зависимости от того, насколько сильно они верят в святость революции, они не одобряют отлучение ребенка от семьи. Но когда речь идет о взрослых, о том, чтобы предоставить им убежище в капиталистическом мире, их взгляды меняются. Помните, эти люди отдают товарищей на казнь, потому что верят в свои идеалы.

По спине Шуры пробежал холодок.

– Если их мораль настолько гибка, как мы можем доверять им?

– Как я уже сказала, с детьми проще. А для взрослых ситуация всегда более сложная.

– Дорогая Александра Верженская, – сказал Гриша, который прежде не вмешивался в их диалог, – вы ведь знаете, что даже тех, кого на словах простили после того, как они покинули страну и осмелились в нее вернуться, либо расстреливают, либо отправляют в ГУЛАГ. Представьте, что случится с теми беглецами, которых схватят?

Шура занервничала еще сильнее. И вновь вмешалась Надежда:

– Поэтому если мы говорим о Кате, то ей можно оформить официальное разрешение на выезд. Кстати, кто-нибудь из членов вашей семьи знает об этом плане?

– Нет! – ни секунды не колеблясь, замотала головой Шура.

Она произнесла это с легким сердцем. Ведь после того разговора в Ницце она ни разу не упомянула о своих замыслах, ни в одном письме. Скорее всего, братья считали, что их сестра уже отказалась от своего плана.

– Очень хорошо. Не рассказывайте им об этом и впредь, пожалуйста, – сказала Надежда. – Более того, если кто-то из ваших знакомых, кроме тех, кого вы знаете очень хорошо, скажет, что у него есть новости о вашей семье из России, не верьте им и не делитесь ничем, что знаете.

– Это может оказаться ловушкой, – уточнил Гриша. – Они постараются проследить, не общались ли с посторонними те, кто остался в России. Могут даже подделывать письма или обещать, что доставят их вашим родственникам.

– Какой ужас… – пробормотала Шура. – Использовать людскую надежду…

– Ужасная правда жизни, – кисло улыбнувшись, сказала Надежда. Она дожевала наколотый на вилку кусок селедки и вернулась к делу: – Надеюсь, у вас больше нет вопросов. Я и так сказала вам слишком много.

Конечно же, вопросы еще оставались, однако Шура прекрасно понимала всю серьезность ситуации.

– Спасибо. Думаю, все, что мне нужно делать, – это дожидаться от вас вестей.

– Не от меня, а от Гриши. Меня вы больше не увидите.

За ледяным взглядом этой серьезной женщины Шура вдруг увидела нечто совершенно иное. Она была уверена, что дело не в выпитой водке и не в рассеянном свете дешевых розовых ламп. Надежда Михайлова, возможно, совершала каждую поездку в Советский Союз, зная, что она может не вернуться. И, несмотря на предельную осторожность, Шуре не оставалось ничего иного, кроме как довериться ей. Должно быть, за внешней холодностью Надежды скрывалось желание продемонстрировать то, что она никогда не сдастся под напором. Даже если попадет в сложную ситуацию.

Внезапно Шура вспомнила о конверте, лежавшем у нее в сумочке. Не доставая его, она многозначительно посмотрела на Гришу. Надежда поняла все без слов.

– Не здесь, – предупредила она. – Потом отдадите Грише, он передаст мне. Имена и адреса я также получу у него.

Очевидно, они с Гришей доверяли друг другу.

– Однако я должна получить всю информацию сразу, – продолжила Надежда. – Я не могу встречаться со своими контактами отдельно по поводу каждого, это могут заметить. Я все им передам, остальное зависит от них. Необходимая сумма должна быть готова в любое время.

Шура знала, что находится не в том положении, чтобы торговаться, и, хотя она собиралась отдать Грише все свои сбережения, гораздо важнее возможность для родных выбраться из России. Она с пониманием кивнула. Надежда довольно взялась за рюмку, которую игнорировала все это время. Ее губы скривились в странной улыбке – она словно колебалась, уйти ей или остаться.

– В таком случае, за вас! – Надежда подняла рюмку и отпила водки. Шура и Гриша, доедавший последний кусок блина, поддержали ее.

На сцене тем временем выступала последняя артистка – Прасковья Гаврилова. Шура помнила, как та выступала в самых престижных местах Москвы и Петербурга. А теперь она здесь, одетая в простую хлопчатобумажную юбку с цветочным рисунком, прикрывавшую колени. На плечах ее изношенный платок, а в глазах непреодолимая грусть. Она сидела на табурете меж двух гитаристов и пела своим чистым звонким голосом, который даже в ее шестьдесят лет все еще трогал сердца людей.

Надежда снова отпила из рюмки и съела кусок селедки, а затем, промокнув рот салфеткой, сказала:

– Пора уходить.

Было очевидно, что эта женщина привыкла к порядку – возможно, ее ждала другая работа.

Они встали все вместе.

– Я выйду одна, – сказала Надежда. – Возможно, вы захотите обсудить еще что-нибудь.

Она явно желала покинуть заведение в одиночестве. Гриша на прощание нежно поцеловал ее в щеку. И когда Шура протянула ей руку, то с удивлением заметила, что ладонь женщины больше не была такой твердой и холодной, как при знакомстве.

– Спасибо, – одними губами прошептала Шура.

– Пока рано меня благодарить.

Надежда ушла. Прасковья Гаврилова допевала свою последнюю песню – блеск в ее глазах давал каждому гостю ощущение, будто она поет только для него.

Пока Гриша вез ее до дома, Шура хранила молчание. Несмотря на плодотворную беседу, в ее голове оставались десятки вопросов, и она не хотела задавать их. Казалось, если она промолчит, то неприятности, которые могут случиться, обойдут стороной ее и ее близких. С другой стороны, Гриша тоже не выглядел настроенным на разговоры. Возможно, все уже было сказано в бийанкурском кабаре.

Доехав до нужного дома, Гриша остановил автомобиль и повернулся к Шуре. Его взгляд, прежде серьезный и задумчивый, изменился и стал более расслабленным. Он словно вернулся домой с тяжелой, изнуряющей работы.

– Большое спасибо, Гриша Семенович, – поблагодарила его Шура. – Я никогда не забуду вашу помощь.

– Дорогая Александра Верженская, если нам все удастся, пообещайте, что отпразднуете это со мной.

– Обещаю, – улыбнулась Шура.

– Надеюсь, это случится очень скоро.

Шура достала из сумочки конверт и протянула его Грише. Тот спокойно положил конверт в карман пиджака.

– Вы не посчитаете? Я могла ошибиться.

– Не думаю. Я вам доверяю. Точно так же, как вы сегодня доверились Надежде. Как и она мне. В общем, вся эта работа построена на доверии. На кону стоят жизни, и мы не хотим предавать друг друга. Каждый из нас переживает очень трудные времена.

Шуре понравилось то, что он неоднократно повторил слово «доверие», словно привлекая ее внимание. Что-то странное, волшебное было в Грише. Она вновь потянулась к сумочке.

– Я дам вам имена и адреса. Честно говоря, я не понимала, чего мне ожидать от сегодняшнего вечера, и поэтому молчала.

Гриша взял в руку бумагу и приготовился записывать.

– Кисловодский адрес мы получили из тбилисского отделения американского Комитета помощи Ближнему Востоку год назад. Что случилось с тех пор, неизвестно. Есть ли вероятность того, что они все еще там?

Гриша несколько раз перечитал написанное.

– Нужно с чего-то начинать. Не переживайте, мы находили людей с гораздо более сложной историей. Здесь у нас, по крайней мере, есть адрес, пусть и старый.

Шура протянула ему бумажку, на которой написала имена.

– Не возьмете?

– Нет нужды. Лишние письменные доказательства нам не нужны.

Услышав эти слова, Шура поспешно скомкала бумажку. В этот момент Гриша громко рассмеялся, и это удивило ее. От осторожного тихого человека, которого она встретила в Бийанкуре, не осталось и следа.

– Божественная Александра Верженская! – хохоча, сказал Гриша. Его смех был веселым, мирным и уютным. – Вы правда очень милы! – Улыбка внезапно исчезла с его лица. – Кроме того, от вашей красоты дух захватывает.

Шура внезапно осознала, что серьезная деловая встреча грозит превратиться в нежеланное романтическое приключение, а поэтому схватила сумочку и быстро сказала:

– Большое спасибо! Вы очень добры. А теперь, с вашего позволения…

– Я понимаю, – сказал Гриша. – У вас планы на вечер.

– Спасибо вам за все.

– Дайте мне минутку, прошу.

Гриша вышел из машины, учтиво открыл Шуре дверцу и протянул руку. Слегка коснувшись его ладони, она встала рядом с ним. Гриша проводил ее до двери дома.

– Спокойной ночи! – сказала Шура.

– Надеюсь, я не перешел черту. Предлагаю вам дружеский ужин в качестве извинения, как вы на это смотрите?

Рассматривая этого привлекательного мужчину, который шел на огромный риск для того, чтобы помочь ей вновь увидеть семью, Шура подумала о том, что была бы не прочь продолжить с ним отношения, но тут же одернула себя. Не стоит забывать, зачем они встретились. Она не хотела давать ему ни однозначного отказа, ни надежды.

– Благодарю, вы очень добры. Может, когда-нибудь вечером.

Когда она садилась в лифт, Гриша Семенович все еще стоял рядом со своей машиной и наблюдал за ней. Шура нажала верхнюю кнопку на деревянной панели. И пока лифт поднимался на последний этаж, она все перебирала в памяти странные, напряженные, тоскливые, полные вопросов и ностальгии мгновения этого таинственного вечера в Бийанкуре.

Глава двадцать третья. Эксцентричные парижане

Шура стояла, опершись на перила террасы, и слушала доносившийся из зала Второй фортепианный концерт Рахманинова. Перед ней открывался вид на Сену и осенний Париж. Короткий день искусно смешивал вечерние и дневные краски, а багрово-золотистая листва деревьев придавала городу особое очарование. Прохладный ветерок ласково гладил ее волосы, и молодая женщина думала о том, что безумно любит это место и так же безумно не принадлежит ему. Париж следовал за человеком по пятам, проникал в его дом, когда тот хотел побыть в одиночестве, перетряхивал шторы и распахивал двери. Париж заражал своим энтузиазмом, удовольствиями, бедами и борьбой и не позволял кому-либо слишком долго оставаться на одном месте. Город жил своей жизнью и своим временем и требовал от горожан того же. Шура вспоминала Стамбул и понимала, насколько ей сейчас повезло. Несмотря на то что у нее не было той вольготной жизни, которой она жила в отчем доме, здесь, в чужой стране, она устроилась гораздо лучше многих эмигрантов. Она работала моделью в уважаемом модном доме, встречала элегантных, сильных и важных людей, стильно одевалась и посещала званые ужины. Ее окружали такие же, как и она, аристократы. И несмотря на это, она ловила себя на мысли о том, что и в Крыму, и в Стамбуле у нее было больше времени на ностальгию – она могла вдоволь думать о своем прошлом, о пережитой горечи, о своих мечтах и желаниях. А Париж был ревнив. Он забирал у нее все свободное время, не допуская ее к былому. Он хотел, чтобы она смотрела только вперед. Однако Шура отчего-то полагала, что не задержится здесь надолго. Эта мысль уже давно поселилась в ней и постоянно напоминала о себе. Молодая женщина пока не знала, когда и при каких обстоятельствах она покинет Францию, но жила с уверенностью в том, что это однажды случится. А сейчас она попросту прилагала все усилия к тому, чтобы заработать как можно больше денег и наслаждаться жизнью.

За ее спиной переговаривались люди из мира искусства, литературы, политики, науки. Многие мечтали пожать им руку. А сейчас они собрались здесь, в доме Алисы ДеЛамар, что было обычным для них делом.

Дом Алисы находился на левом берегу Сены, на улице Гит-ле-Кер, и он был излюбленным местом времяпрепровождения интеллигентов, бежавших из России, известных артистов Императорского балета и Мариинского театра, писателей, поэтов, вышедших на пенсию балерин, генералов Белой армии, монархистов, капиталистов, коммунистов – словом, всех, – людей известных и не очень.

Этот дом, когда-то принадлежавший главному повару короля Франции Людовика XIV, был выстроен из розового кирпича. У входа в здание стояла статуя Родена, и она одна уже делала его шедевром. Алиса изысканно обставила комнаты – очевидно, она очень хотела, чтобы гости чувствовали себя как дома. Всякий раз, когда гости поднимались или спускались в небольшом двухместном лифте, курсировавшем между этажами, они слышали в свой адрес приветствия и пожелания отличного отдыха. На последнем этаже располагалась терраса, с которой открывался прекрасный вид на Сену и Париж. Конечно, пришедшие сюда люди наслаждались не только красотой здания, но и возможностью пообщаться друг с другом – можно было смело заявить, что именно здесь пишется история.

Отец Алисы ДеЛамар умер, когда ей исполнилось восемнадцать, и оставил дочери многомиллионное состояние. Однако в отличие от многих девушка не поддалась искушению богатством и не бросилась растрачивать вверенный ей капитал. Наоборот, Алиса выросла рассудительной женщиной, не подпускавшей к себе охочих до чужих денег мужчин. Ее детство прошло в роскоши, но не в любви – она была дочерью самовлюбленной матери и отца-трудоголика, – и поэтому Алисе всегда недоставало понимания и теплых семейных отношений.

Она родилась в Нью-Йорке, в доме 109 по Мэдисон-авеню, и спустя год переехала с родителями в Париж. Когда ей исполнилось два года, ее мать Нелли и отец Джозеф ДеЛамар развелись. Через три года отец забрал дочь и вернулся в Америку.

Джозеф часто уезжал по делам и оставлял маленькую Алису в одном из самых известных отелей Нью-Йорка – «Шэрри-Нидерлэнд». Маленькой девочке, которая, казалось бы, жила, как принцесса, было очень одиноко. Отношения с матерью постепенно сошли на нет. Иногда Джозеф брал с собой дочь, но даже эти путешествия не могли укрепить их уже подорванные отношения. Подрастая, Алиса превращалась в мятежного, беспокойного и несчастного подростка, а поэтому ее крестный, Нельсон Кромвель, отправил девушку в частную школу-пансион, где та впервые почувствовала себя в безопасности и смогла довериться людям.

Благодаря директору школы, который лично заботился об Алисе, девушка впервые провела летние каникулы с матерью в Париже – ей тогда исполнилось пятнадцать лет. Тем не менее она по-прежнему доверяла только крестному и директору школы. И несмотря на то, что в ее распоряжении были все деньги мира, отсутствие любви, сострадания и понимания со стороны родителей сильно повлияло на ее характер. Нет, она была не злой, эгоистичной и бездумной, скорее, наоборот – щедрой, доброжелательной и отзывчивой. Возможно, так Алиса ДеЛамар добирала то, чего не дали ей родители.

В 1913 году, когда она достигла совершеннолетия и стала одной из богатейших наследниц Америки, Алиса ДеЛамар впервые использовала свои возможности для того, чтобы поддерживать людей искусства – в первую очередь, нуждающихся художников, ведь друзей, с которыми она могла бы поделиться окружавшей ее красотой, у нее не было. Ей не нравилось находиться среди малознакомых людей или завязывать новые знакомства. Поэтому она постоянно держала вокруг себя тех, кого хорошо знала и уважала, предпочитала делиться с ними деталями своей жизни и путешествовать только в их компании. Она не просто поддерживала артистов, веря в силу их творческой мысли, а посещала их концерты и выставки, с готовностью протягивая им руку помощи. Одной из любимых спутниц Алисы ДеЛамар была Люсия Давидова. Именно благодаря Люсии той довелось познакомиться с российской интеллигенцией, с известными художниками и писателями.

Алиса продала «Пемброк» – семейный нью-йоркский особняк – и великолепный парижский дом в Буа-де-Булонь, оставив там свои одинокие детские годы, и приобрела новую недвижимость, где могла бы принимать друзей. Ее новые дома отличались особым уютом. Огромные комнаты отчих домов в Нью-Йорке и Палм-Бич, в которых, пожалуй, можно было устраивать конные бега, лишь усиливали одиночество Алисы и пугали ее, и поэтому комнаты приобретенных ею особняков и квартир были меньше, комфортабельнее и теплее. Таким был и дом на улице Гит-ле-Кер. Сюда стекались хореографы, архитекторы, актеры, писатели, поэты, художники и скульпторы – те, кому нужна была поддержка, и те, кто уже прославился. Дом был полон американцев, французов и русских белоэмигрантов – все они, вне зависимости от статуса и происхождения, становились частью большой семьи Алисы ДеЛамар.

Приезжая в Париж из Америки и из Парижа в Америку, она обязательно брала с собой кого-нибудь из друзей, таким образом укрепляя связь двух культур.

И в то воскресенье все – знакомые и незнакомые – снова собрались в ее доме, чтобы отлично провести время.

Внезапно на террасу к Шуре, нарушив ее покой, вышло несколько человек. Люсия оставила севших за чугунный столик мужчин и, взяв в руки бокал, подошла к Шуре и встала рядом с ней, деловито рассматривая Париж так, словно собиралась его купить.

– Потрясающий город, не так ли? – спросила она Шуру.

– Да, – кивнула та.

Шура задумалась о том, стоит ли говорить подруге правду, но решила промолчать. Возможности побеседовать спокойно все равно не было, ведь Люсия уже с нетерпением делилась с ней очередным сюрпризом:

– Знаешь, я еду в Гавану.

– Когда? – удивленно спросила Шура.

– Ах! – отмахнулась Люсия так, словно ездила туда каждый день. – Скоро. Алиса пригласила меня с собой.

– Я очень рада за тебя. Уверена, вы отлично проведете время.

– Она хочет, чтобы ты тоже поехала, – шепотом сказала Люсия. – Только… тсс… не говори ей, что я уже все тебе рассказала. Она сама тебе предложит. При первой же возможности.

– Люсия, надеюсь, это не ты ей намекнула?

– Нет, ты что!

– Точно?

– Конечно. Клянусь, это была ее идея.

– Алиса, как всегда, очень мила, но я не думаю, что смогу куда-либо отправиться в ближайшее время.

– Брось, Шурочка! Когда тебе еще выпадет шанс посетить Гавану?

– Возможно, никогда, – согласилась Шура. Однако возможности и цели Люсии сильно отличались от ее собственных. – Но это ничего не меняет.

– Ты не потратишь ни единого франка. Алиса всегда обеспечивает тех, кто едет с ней.

– Я знаю. Но это правда ничего не меняет, дорогая Люсия.

– Какая же ты упрямая!

– Думаешь? – мягко переспросила ее Шура. – А ты?

– В любом случае, скажу я тебе, будь готова. А теперь пойдем, присоединяйся к нам. Хватит с тебя одиночества.

Люсия взяла Шуру за руку и отвела к столику, за который уселись мужчины. Все трое встали, приветствуя дам. Шура знала одного из них, Бориса, брата Люсии, а вот Гленуэй Уэскотт и его партнер Монро Уэллер, нью-йоркские друзья Алисы, пришли сюда впервые. Несмотря на гомофобные настроения того времени, однополые союзы были обычным делом для окружения госпожи ДеЛамар, и Шура, поначалу глубоко шокированная, теперь поражалась тому, насколько подобные отношения могут быть открытыми и комфортными. Здесь никто не критиковал чужой выбор, и каждый мог жить своей жизнью, не боясь давления или порицания. И поскольку у самой Алисы тоже имелись любовницы, она прекрасно понимала и принимала всех, готовая в любое время выслушать своих друзей и подставить им свое плечо.

Шура с удивлением осознала, что на Западе в отличие от России и Турции очень многие люди могут состоять не только в гомосексуальных, но и в полигамных отношениях. Мысль о нескольких партнерах поражала ее, ведь она шла вразрез с традиционными семейными ценностями, в которых она росла. Однако сейчас она начала понимать этих людей. Как правило, те, кто верил в то, что ради искусства их жизнь должна обязательно быть эксцентричной, авангардной и наполненной новыми впечатлениями и эмоциями, предпочитали находиться в кругу единомышленников – так образовывались маленькие мирки, в которых один понимал другого. В таком окружении пары легко делились переживаниями с другими парами, и иногда случалось так, что чужие партнеры находили утешение в объятиях друг друга. Примечательно также, что такие люди, как правило, обладали более широким кругозором и более зрелым взглядом на мир – возможно, из-за того, что они постоянно жили в надежде на что-то большее и всегда проще переживали расставания, сохраняя дружеские отношения. Это касалось как гомосексуальных, так и гетеросексуальных пар, и подобное поведение выводило их отношения на новый уровень. Несмотря на это, жены, мужья, любовники и любовницы, с одной стороны, восхищавшиеся творчеством друг друга, с другой – могли проявлять ревность, нетерпимость и неприязнь. Впрочем, буйство чувств и эмоций, казалось, повышало их продуктивность и творческий настрой и только укрепляло романтическую связь. Талант рождался в разбитых сердцах. Любовь заканчивалась, расстраивались союзы, разрывались браки, а на их место приходили новые, иногда более сложные, включавшие в себя сразу троих или четверых партнеров.

Шуру больше не беспокоили эти хаотичные жизни, нарушавшие табу. Ее интересовали приятные, талантливые люди, их творения и их вклад в мировую культуру, а личная жизнь всего лишь обогащала их и никоим образом не касалась тех, кто не хотел вдаваться в ее подробности.

А Париж по-прежнему манил таких вот особенных, эксцентричных людей. Теперь к ним присоединились Гленуэй Уэскотт и Монро Уэллер.

Борис уступил Шуре свое место и отошел, чтобы принести дамам выпивку, а Люсия тем временем уже активно болтала с новыми американскими знакомыми:

– Вам очень понравится в Париже, обещаю. Глен, уверена, здесь тебя посетят новые идеи. Кстати, когда ты выпустишь новую книгу?

Гленуэю исполнилось всего двадцать четыре года, и его лицо удивительным образом сочетало в себе мягкую эмоциональность женщины и внимательность мужчины. Он словно хотел показать своему возлюбленному, что не игнорирует его, а поэтому ласково накрыл его ладонь своей. Шура заметила, что, несмотря на разницу в цвете волос, молодые люди очень похожи друг на друга – оба обладали тонким, элегантным телосложением, и оба смотрели друг на друга очень пристально, с любовью и уважением.

Молодые люди – Монро был на два года старше своего партнера – встретились в 1919 году в Чикагском университете и с тех пор не расставались. Гленуэй прославился как поэт задолго до своего приезда в Париж и проводил много времени в компании таких выдающихся писателей, как Кристофер Ишервуд, Сомерсет Моэм, Эдвард Форстер и Уистен Оден. Он испытывал финансовые трудности. Несмотря на признание, Гленуэй еще не зарабатывал достаточно для того, чтобы обеспечить себе комфортную жизнь. Но двери богатого хэмптонского дома его брата Ллойда, женатого на очень богатой женщине по имени Барбара Харрисон, всегда были для него открыты. Однако сейчас Гленуэй и его партнер отказались от американской жизни ради пышного авангарда Парижа.

– Ты читала мой последний сборник «Зеница ока»? – спросил Уэскотт у Люсии.

– Разве могла я его пропустить? Мне так понравилось! Может, теперь ты вдохновишься Парижем.

– Сейчас я как раз планирую начать роман.

– А о чем, если не секрет?

– Я поделюсь этой тайной с тобой, дорогая Люсия. Это роман о семье, переехавшей из Нью-Йорка в Висконсин в тысяча восемьсот сорок шестом году.

– Разве ты не родился в Висконсине?

– Браво! – вмешался Монро. – Как ты запомнила?

– Я никогда не забываю о том, что мне рассказывают особенные люди, – кокетливо ответила Люсия.

Если бы Шура не знала, что сидевшие напротив нее мужчины находятся в отношениях, она запросто могла подумать, что Люсия флиртует с ними обоими.

– Да, я и правда оттуда, – улыбнулся Гленуэй. – В какой-то степени это история моей семьи.

– Ты уже придумал название?

– Пока что я держу его в тайне.

– Если тебе нужно будет дружеское мнение, я с радостью прочту рукопись.

– Спасибо, Люсия. Это очень мило с твоей стороны.

– Надеюсь, Париж подарит тебе вдохновение.

– Именно с этой надеждой мы и приехали сюда. Знаешь, с 1921 по 1922 год мы были в Германии, но не нашли там чувств и надрыва, которые искали.

– Чувств? В Германии?

Вопрос Люсии скорее был риторическим, а поэтому все просто рассмеялись. Тем временем вернулся Борис с двумя бокалами мартини в руках. Отдав один бокал сестре, а другой – Шуре, он присел рядом с ними.

– Никогда не знаешь наверняка. Может, Париж станет нашим домом, как для Гертруды, – сказал Гленуэй.

Шура отчего-то подумала, что молодой поэт относится к Парижу точь-в-точь как она. «А может, он приютил меня, потому что я сама в это поверила», – подумала она.

В тот момент Монро, завидев кого-то в толпе, воскликнул:

– А, Гертруда! Мы только что вспоминали тебя, иди к нам!

Гертруда Стайн, одетая в пиджак с накинутым на плечи шарфом и длинную бархатную юбку с драпировкой, маскировавшую ее громоздкое тело, тяжелым шагом направлялась к ним. Создавалось впечатление, будто она несет в себе поэзию, драматургию, искусство и огромное богатство своей семьи. Эта пятидесятилетняя женщина обладала длинным, широким и немного крючковатым носом, глубоко посаженными сияющими глазами, выразительными бровями и крупными, толстыми пальцами. Женственности ей добавляли лишь юбка да аккуратно собранные в пучок волосы.

– Поди сюда, моя дорогая деточка, – сказала Гертруда маленькой щуплой женщине, шедшей за ней, и Шура едва не рассмеялась от подобного обращения.

«Дорогая деточка» была всего лишь на два года моложе самой Гертруды, у нее был большой изогнутый нос, густые брови, спускавшиеся к вискам, и весьма заметные усы над верхней губой. Ее губы, глаза и уши выглядели так, словно гравитация силой утягивала их вниз. С челкой, приклеенной ко лбу, короткими волосами, подстриженными на уровне ушей, и неряшливыми, низкими плечами, богатой одеждой, неуверенным языком тела и бесформенными сандалиями на ногах, она выглядела скорее не как богатая наследница, а как чей-то брошенный ребенок.

К столику на террасе приносили все больше и больше стульев, которые занимали гости. Гертруда Стайн говорила громким четким голосом и будто бы заполняла собой все пространство, что сильно контрастировало с ее спутницей – Алисой Бабетт Токлас, сидевшей на стуле так, словно она хотела провалиться под землю. Казалось, Алиса находится где-то совершенно в другом месте. Находясь среди людей, она будто стеснялась их и старалась казаться как можно более незаметной. Шуру удивляло подобное поведение, и на мгновение она подумала, что Алиса стесняется своей внешности. Однако ее неуверенность, очевидно, никак не была связана с этим. Наоборот, женщина выглядела так, будто гордится собой и своим пушком. Она знала, что ее окружают люди, считающие ее неприятной, но ей было все равно.

Когда Алиса Бабетт Токлас заговорила, Шура поняла, насколько ошибалась, судя о ней по внешности. Эта женщина была не просто возлюбленной Гертруды Стайн, но и ее консультантом, редактором, управляющим партнером в художественной галерее, секретарем, поваром и доверенным лицом. И вся эта работа доставляла ей огромное удовольствие. Она словно сама предпочитала оставаться на вторых ролях, уступая первенство более знаменитой партнерше.

– Я жду всех в Салоне в следующую субботу, – объявила Гертруда, поглаживая подушечками пальцев огромную коралловую брошь, которой она заколола свой шелковый шарф. – Пабло, Анри и Эрнест тоже будут, – как бы невзначай добавила она.

Гертруда имела в виду Пабло Пикассо, Анри Матисса и Эрнеста Хемингуэя. Они, как и Фрэнсис Скотт Фицджеральд, Синклер Льюис, Эзра Паунд и многие другие представители искусства и литературы, входили в близкий круг не только госпожи Стайн, но и Алисы ДеЛамар. Отличие первой от второй заключалось лишь в том, что Гертруда сама была и писателем, и литературным критиком.

Гертруда Стайн всегда открыто говорила и писала о своей вере в равенство всех, независимо от пола, перед любовью, и никогда не испытывала дискомфорта, сообщая об этом. Ее первая книга, Q.E.D., или Quod Erat Demonstrandum, «Что и требовалось доказать», написанная в 1903 году и описывающая первый лесбийский опыт самого автора, увидела свет через много лет после ее вечеров у Алисы ДеЛамар – в 1950 году. Другие ее книги, такие как «Три жизни», «Нежные кнопки» и «Становление американцев», также затрагивали тему женской сексуальности.

– Когда будешь готов, Глен, мы можем организовать чтения одного из твоих произведений, – дружеским тоном сказала Гертруда.

– Почему бы и нет? – так же тепло ответил ей Гленуэй.

– Ты когда-нибудь думала о возвращении в Америку, Гертруда? – спросил Уэллер, затянувшись сигаретой. Другой рукой он по-прежнему продолжал держать ладонь Глена.

– There is no There there[3].

На бумаге эта фраза появится спустя много лет и будет выражать собой разочарование Гертруды от посещения родного дома в Окленде, штат Калифорния. «Там нет никакого “там”» – в этом заключалась вся жизнь госпожи Стайн.

Ее слова всегда заставляли людей задумываться и подвергать сомнению свой жизненный опыт. Случалось, что обычные люди не понимали Гертруду, но в доме Алисы ДеЛамар обычных людей не было.

– Америка пока еще не богата настоящими ценностями, – сказал Гленуэй.

– Там табу вытесняет талант, – добавил Монро.

– Да, вы только взгляните на тех, кто нашел убежище в Париже, – вмешалась Люсия. – Здесь уживаются самые противоположные мысли и враждебные взгляды.

– Париж для меня – дом с тысяча девятьсот третьего года, – сказала Гертруда. – Не могу представить себе иного места. И моя дорогая деточка думает так же, не правда ли?

Алиса Бабетт Токлас согласно кивнула, смешно пошевелив верхней губой. Никто, однако, не рассмеялся. Все знали, как дорога Гертруде эта маленькая забавная женщина.

Бабетт Токлас, как и ее партнерша, происходила из обеспеченной еврейской семьи. Они с Гертрудой познакомились в доме ее брата Майкла и его жены Сары, куда она приехала в Париж в 1907 году. Несмотря на то что Гертруда сразу заметила Алису, возлюбленной Бабетт Токлас на тот момент была Гарриет Леви. Гарриет также принадлежала к обеспеченной семье, она была глубоко образованной и умной женщиной, выпускницей Беркли. Однако, считая себя некрасивой, она никогда не заводила отношений с мужчинами.

Алиса и Гарриет были вместе до 1910 года, пока первая не начала тесно сотрудничать с Гертрудой, став ее ассистенткой и помогая в работе. Гарриет вернулась в Америку не сразу – какое-то время она продолжала находиться в Париже, собирая картины Пикассо и Матисса. Позже она вернулась в Штаты, забрав с собой коллекцию.

– Париж теперь и наш дом, – сказала Люсия. – Не правда ли, Шурочка?

– Похоже на то, – отозвалась Шура.

– Кажется, ты не очень этому рада, – заметил Борис.

– Думаю, время все расставит по своим местам.

– Неужели ты здесь несчастна?

– Дорогой Боря, – сказала Шура, – ты ведь и сам прекрасно знаешь, что наше счастье отличается от того счастья, которое здесь, в Париже, ищут европейцы или американцы.

– На самом деле, – вмешался подошедший к их столику Максим Винавер, – считается, что чувство счастья все люди испытывают одинаково.

Винавер, редактор и издатель еженедельника «Еврейская трибуна» и один из основателей газеты «Последние новости», когда-то был депутатом Первой Государственной думы от Петербурга. Дом Винавера в Париже стал одной из точек сбора российской интеллигенции – там бывали Василий Маклаков, Иван Бунин и многие другие. Таким образом, многие начинающие деятели искусства очень хотели завести знакомство с Винавером и войти в круг его друзей.

Солнце склонялось к горизонту. Холодало. Но чем темнее становилось снаружи, тем жарче разгоралась беседа в доме Алисы ДеЛамар.

– Однако я согласен с Александрой Верженской, – продолжил Винавер. – Чувство счастья у нас, эмигрантов, особенно бывших белогвардейцев, совершенно иное.

– Что же делает вас такими особенными? – спросила Гертруда.

Своим вопросом Гертруда не хотела их обидеть или принизить, она попросту искала более глубокий смысл и пыталась разгадать чужую душу.

– Не пойми меня неправильно – я не говорил, что мы заслуживаем большего счастья, чем кто-либо другой.

Все собравшиеся с пониманием посмотрели на него. Гленуэй и Монро по-прежнему держались за руки, Гертруда положила ладонь на плечо своей «дорогой девочки». К ним присоединилась Алиса ДеЛамар, стоявшая рядом со своей американской возлюбленной Евой Ле Гальенн.

– У нас, в отличие большинства из вас, нет Родины, куда мы могли бы в любой момент вернуться, возникни такое желание. Нашу страну у нас отобрали. Наши дома, детство, юность, даже наши близкие – все теперь осталось лишь на страницах истории. У некоторых из нас с собой даже нет их фотографий. Мы же не можем вернуться в Россию, и мы не можем встретиться с теми, кого оставили там. Нас всех разбросало, раскидало по свету.

Шура почувствовала необходимость сделать здесь глубокий вдох.

– Недавно мы беседовали с моим другом, Дмитрием Сергеевичем Мережковским, – продолжал Винавер. – Такие, как мы, не можем просто так позабыть о революции, о ее последствиях. Он, например, считает, что все религиозные, политические, этические и эстетические проблемы, человеческая жестокость и агрессия – все это результат большевистской революции.

– Да, – согласно кивнула Люсия. – Вне зависимости от того, насколько прекрасна наша жизнь, мы никогда не сможем перестать тосковать по жизни, которой жили в нашей стране до революции.

– Как вы думаете, вы когда-нибудь сможете туда вернуться? – спросила Ева Ле Гальенн.

– Думаю, наша вероятность вернуться туда равна твоей вероятности вернуться в Америку, – сказала Люсия с горькой улыбкой.

Ева Ле Гальенн была американской актрисой британского происхождения. Когда в возрасте шестнадцати лет она переехала в Нью-Йорк, то уже была известна в Англии. Бродвей сразу же тепло принял эту элегантную, скромную, красивую и талантливую девушку. В отличие от многих Ева никогда не скрывала свою ориентацию и, несмотря на свою женственность и привлекательность, всегда предпочитала мужчинам женщин. Ей всегда было комфортнее в женском обществе, она никогда не жаловалась на недостаток любовниц. Не так давно Ева закрутила роман с Мерседес де Акостой, однако в 1920 году та вышла замуж за Абрама Пула, что сильно повлияло на их отношения. Муж Мерседес либо не знал о романах супруги, либо не хотел их замечать, однако она посвятила Еве две работы – «Сандро Боттичелли» и «Жанна д’Арк». Самым крупным проектом Евы был Гражданский репертуарный театр, с которым ей финансово помогала Алиса ДеЛамар.

– Дорогая Ева, нашей России больше нет, – грустно прибавила Шура. – Там теперь все иначе.

– А ваши семьи?

– Их свобода ограничена, они живут в страхе за свою жизнь. Говорят, в России больше нет такого понятия, как «семья». Отец может донести на сына, сын – на отца.

– В России никогда еще не было так плохо, – тихо сказала Люсия.

– У меня к вам вопрос, Александра Верженская, – произнес Винавер. – Вы бы предпочли свободу без России или несвободную Россию?

– У тех, кто бежал, не было выбора, – после недолгих раздумий ответила Шура. – У тех, кто остался, тоже. Но нас разделила не только идеология. Нас разделил именно тот вопрос, который вы задали. Кто-то остался в несвободной России, а кто-то предпочел свободу без России. Но и это еще не все. Первые скучают по свободе, а вторые – по России, и все они не могут обрести ни того ни другого.

– Как же точно ты все сказала, Шурочка! – восхитился Борис, дружески похлопав ее по спине.

– Да, мне тоже нечего добавить. – Взгляд Люсии впервые за долгое время унесся куда-то вдаль.

– Смотрите, кто пришел! – воскликнула Гертруда Стайн, и голос ее разрезал неловкую тишину, повисшую после слов Шуры. – Как раз вовремя!

Все оглянулись и увидели мужчину, выходящего из гостиной на террасу. Иван Бунин, пятидесятичетырехлетний мужчина с тонкими чертами лица, подошел к ним и вежливо поцеловал в щеку сначала Алису ДеЛамар, а потом саму Гертруду Стайн. Садиться на стул он, впрочем, не стал.

– Мне очень жаль, дорогая Алиса, – сказал Бунин. – Я опоздал. Простишь меня?

– Не извиняйся, Иван. Давай выпьем – присоединяйся к нашему разговору. Мы как раз говорили на твою излюбленную тему. Дорогая Шурочка рассуждала о том, почему эмигранты из России ищут другое счастье.

Бунин внимательно посмотрел на Шуру.

– Продолжайте, пожалуйста.

– Мы говорили о том, что лучше – несвободная Россия или свобода без России.

– Друзья, – сказал Бунин, – вам известно мое мнение по этому вопросу. Причина, по которой я перечеркнул годы дружбы с Горьким и разорвал все наши связи, – его восхищение революцией. Большевизм вызывает у меня только одно чувство: ненависть. Стал бы я иначе уезжать из России?

– Когда ты в последний раз встречался с Горьким? – спросила Гертруда Стайн.

Бунин взял в руки бокал и, усевшись на свободный стул, продолжил:

– Мы с Верой провели три зимы, с 1912 по 1914 год, в доме Максима на Капри. Наши с ним разговоры скорее касались искусства, нежели политики. Но со временем его симпатия к революции стала меня беспокоить. В тысяча девятьсот семнадцатом мы разошлись навсегда. С тех пор я не имею никакого отношения к Максиму Горькому.

– Горький называл тебя настоящим писателем, – сказала Люсия.

– Возможно, сейчас он жалеет об этом, – усмехнулся Бунин, а затем продолжил: – Россия без свободы или свобода без России? Пока я здесь, ответ очевиден: мой приоритет – это свобода. Без нее я не могу думать и не могу писать, чем мне тогда делиться? Может ли быть что-то, что заставляет людей чувствовать себя более человечными, чем свобода мысли и самовыражения? И если у меня однажды появится возможность вернуться в Россию, то пусть лучше я умру в изгнании, тоскуя по ней.

Несмотря на категоричную позицию Бунина касательно возвращения на Родину, грусть в его глазах показывала, насколько сильно он скучает по России. В глазах Шуры заблестели слезы. Боря поближе притянул свой стул и приобнял ее. Шура печально прислонилась к его плечу и продолжила слушать писателя.

– Уже с 1910-х годов я беспокоился о том, во что может вылиться революция. Поэтому наши последние разговоры с Максимом превратились в тяжелые споры, а не в обмен идеями. Но посмотрите на результат: я в Париже, а Максим в Неаполе. Должно быть, Россия для него теперь – это не столько очарование, сколько вера.

– Дорогой Ваня, – сказала Гертруда, – ты известный писатель, обладатель двух Пушкинских премий, член Российской Академии наук, я уверена, что Советы все равно захотят видеть тебя на своей стороне.

– А хочу ли я этого? Нет, дорогая Гертруда, нет.

– Вернулись бы вы, если бы большевизм рухнул? – поинтересовался Гленуэй.

– Даже если большевизм рухнет, я не знаю, какие руины он оставит.

– Если бы можно было продолжить умеренную политику Временного правительства, мы бы сегодня об этом не говорили. Разве нет? – спросил Борис.

– К сожалению, Временное правительство оказалось очень слабым. Я верил, что социал-демократия спасет Россию. До революции наш рабочий класс был способен победить всю Европу. Те, кто знает меня с тех лет, вспомнят, что я хочу оставаться и остаюсь вне политики. Но я все равно предупреждал: российских рабочие плохо организованы. Я писал и говорил, что их неспособность создать организованные группы, как у рабочих на Западе, может нанести ущерб, пропорциональный их силе.

– Увы, такие разумные мысли никогда не брались в расчет, – вмешался Винавер.

– Значит, они не были настолько ценными, – с горькой улыбкой ответил Бунин и продолжил: – Виной тому жалкое безрассудство российской охранки. Они игнорировали условия жизни простого народа. Делили всех на «культурных людей» и «невежественное стадо».

– Твой манифест «Миссия Русской эмиграции» выразил все, что мы думали, – заметил Винавер. – Повтори, пожалуйста, сказанное для наших иностранных друзей.

Иван Алексеевич Бунин посмотрел куда-то вдаль, на крыши Парижа, и произнес:

– Была Россия, был великий, ломившийся от всякого скарба дом, населенный огромным и во всех смыслах могучим семейством, созданный благословенными трудами многих и многих поколений, освященный богопочитанием, памятью о прошлом и всем тем, что называется культом и культурою. Что же с ним сделали? Заплатили за свержение домоправителя полным разгромом буквально всего дома и неслыханным братоубийством… – Он остановился, словно пытаясь сдержать свой гнев, а затем продолжил: – Выродок, нравственный идиот от рождения Ленин явил миру как раз в самый разгар своей деятельности нечто чудовищное, потрясающее: он разорил величайшую в мире страну и убил несколько миллионов человек – и все-таки мир уже настолько сошел с ума, что среди бела дня спорят, благодетель он человечества или нет?

Отпив из бокала, Бунин, по-прежнему грустный и задумчивый, продолжил:

– Несмотря на похвалу, которую я получал в России за свои произведения, меня также обвинили в унижении русского народа. Почему? Потому что я написал правду. Все, как есть. Я записал то, что видел, то, что смотрел. Невежество, бесчувственность, глупость, глупость… Неужели люди думают, что их нет в России? Именно за это я ненавижу революцию. Я так хорошо знал, что крестьянин, избивающий лебедя в Московском зоологическом саду своим сапогом, никогда не станет хорошим социалистом и не может быть частью социалистической революции.

За столом самыми далекими от этого вопроса были Гленуэй и Монро. Речь Бунина их очень впечатлила. Но скорее всего, размышления Ивана Алексеевича, негласного духовного предводителя белой эмиграции с 1920 года, навели их на собственные мысли – о мире, который знали они.

– Эх, если бы я мог напечатать твои мемуары! – сокрушился Винавер.

– Ваши мемуары напечатаны? Как я мог об этом не знать? – вмешался Гленуэй.

– Только в газетах, – ответил Бунин.

– Да, в «Возрождении», – сказал Винавер.

– Какие годы они охватывают?

– Очень короткий, но в то же время очень долгий период моей жизни – 1918–1920 годы.

– Дни революции?

– Он назвал эти мемуары «Окаянные дни», – с грустной улыбкой сказала Шура.

– Лучше названия и не придумаешь, – пробормотал Борис.

– Как жаль, что я не читаю по-русски, – сокрушился Гленуэй.

– Не волнуйся, дорогой, – успокоила его Люсия. – Мы тебе все переведем.

– Надеюсь, в переводе не потеряется знаменитый бунинский слог, – заметила Шура.

Люсия, Борис и Максим Винавер согласно кивнули.

– И правда, ни один язык не может всецело передать богатство другого. Особенно если речь идет о таком мастере, как Бунин. Невозможно, чтобы его утонченный, мудрый и полный чувства слог достаточно точно прозвучал в переводе.

Бунин скромным кивком поблагодарил собравшихся.

– Разговор выдался очень глубоким и захватывающим. С вашего позволения… Мне нужно встретить Веру. До встречи в субботу!

Бунин ушел, и все словно сразу ощутили сухой и холодный осенний вечер, опустившийся на город. Прощались они долго. Всюду звучали русские, французские и английские «до свидания»; кто-то целовался на прощание, кто-то пожимал руку, кто-то обсуждал последние детали важных контрактов. Алиса ДеЛамар, приобнимавшая тонкую талию Евы Ле Гальенн, махала гостям на прощание, стоя перед великолепной статуей Родена.

Глава двадцать четвертая. Вести, полученные от Гриши Семеновича

…вот так, дорогая Тиночка, проходит моя парижская жизнь. Люди вокруг один интереснее другого. Они отличаются от стамбульцев: здесь все могут жить так, как им велит сердце, а другие их понимают и принимают. Разумеется, когда речь идет о «других», я имею в виду интеллигенцию, людей искусства. Быть просто эксцентричным недостаточно. Я знаю, что тебя это веселит. Мы не привыкли к такой жизни. Теперь я вижу, что здесь никто не стесняется – все верят в себя и избавляются от комплексов. Но опять же, простых людей здесь нет. И все настолько талантливы, что ты с удивлением следишь за их творчеством и восхищаешься силой их мысли. Я уверена, что тебе бы здесь понравилось. Ты бы быстро завела очень важных друзей.

Ты спрашивала, как дела у Люсии и Каппы. Они оба очень заняты и очень довольны своей жизнью. Ты интересуешься, дорогая Тиночка, не хочу ли я вернуться в Стамбул, и мой ответ – «нет». Стамбул остался позади. Так же, как осталась позади Россия, в которой прошли наше детство и юность. Возвращение домой теперь превратилось для меня в мечту, и чем больше я мечтаю об этом, тем сильнее отдаляется от меня Стамбул. Разница лишь в том, что теперь я даже не мечтаю приехать туда. Только разлука с тобой беспокоит меня. Я так по тебе скучаю. Мое единственное утешение – это твой муж, Александр Александрович. Он присматривает за тобой, заботится о тебе, и мне приятно думать об этом. Жаль, что он не может работать инженером, как раньше, но, с другой стороны, очень мило, что вы теперь выступаете вместе. К слову, когда я писала, что даже не мечтаю приехать в Стамбул, я вовсе не имела в виду, что все мои мечты теперь мертвы. Скорее наоборот. Я просто не мечтаю о чем-то несбыточном или о том, что может причинить мне боль. Но я мечтаю о том, что наша матушка, Нина и Катя скоро покинут Россию, вы с мужем приедете к нам, и вся наша большая семья соберется вместе.

Моя дорогая, ты рассказывала о боли в пальцах. Ты ходила к врачу? Ты еще слишком молода для подобных болей. Может, тебе стоит меньше работать? Я уверена, постоянная игра не идет тебе на пользу. Пожалуйста, береги себя и обратись к доктору. Ты всегда твердишь мне о том, что здоровье очень важно, и сегодня я напоминаю тебе о твоих же словах. Если мы потеряем здоровье, у нас больше не будет сил ни на то, чтобы поддерживать нашу жизнь, ни на то, чтобы встретиться вновь.

Не знаю из-за чего, но наши с Колей и Вовой письма не доходят друг до друга. Хорошо, что я получаю твои, пусть и с опозданием. Как и ты – мои. А может, они уже получили все письма скопом. В любом случае у них все хорошо, все здоровы. Жизнь у них, конечно, непростая. Но кому из нас легко? Вова относится ко всему легче, чем Коля. Думаю, когда они встретятся с Катей, их жизнь станет намного веселее и приятнее. Дочь заставит их позабыть о многих трудностях. Что же касается Пани, то он, кажется, не собирается приезжать во Францию. Им с супругой хорошо в Германии, даже несмотря на то, что семья жены постоянно вмешивается в их жизнь. Паня, должно быть, очень любит ее, раз терпит такое.

Жизнь в IRFE очень красочная и насыщенная, мне не на что жаловаться, и я обожаю свою работу. Юсуповы – замечательные люди. Но я до сих пор не привыкла к громким разговорам Феликса Юсупова об убийстве Распутина. Впрочем, не будем об этом. Князь восхищается необычными людьми, всегда с интересом расспрашивает их обо всем на свете. А княгиня Ирина, статная и элегантная, предпочитает оставаться в тени. Когда она начинает говорить, ты сразу понимаешь, что перед тобой Романова – настолько благородный у нее голос. Вообще-то, для того, чтобы продавать одежду IRFE, мы им не нужны. Ирина Александровна – лучшая модель своего бренда, она отлично демонстрирует свои платья. Их дочери, маленькой Ирине, исполнилось десять, она очень милая девочка. Знаешь, а ведь внучки Распутина и дочь Юсупова теперь растут в одном городе. Какой странный поворот судьбы!

Кстати, у меня для тебя есть еще одна новость: великий князь Дмитрий Павлович какое-то время встречался с Коко Шанель. Ходят слухи, что именно он автор духов номер 5. Дмитрий все еще близок с Юсуповым. После разговоров о том, что они были любовниками, и о том, что Ирина Александровна отказала Дмитрию Павловичу ради того, чтобы выйти замуж за Феликса, удивительно, что они сумели объединиться для расправы над Распутиным. Удивительная вещь эта дружба.

Моя дорогая Тиночка, если бы у меня был хоть один свободный день, я бы непременно написала тебе еще больше. А пока я обнимаю тебя всем сердцем, целую и желаю счастливого Рождества. Пожалуйста, передай Александру Александровичу и всем своим друзьям мое глубочайшее уважение и любовь.

Твоя Шурочка

Когда Шура дописала письмо, время перевалило за полночь. Сперва она хотела добавить Тине сноску о том, что они начали сближаться с Борисом, но потом передумала. Сначала следовало удостовериться в серьезности его намерений. Она не понаслышке знала о том, насколько сильно может разочаровать неудавшийся союз. Время от времени поглядывая в окно на стучавший о стекла проливной дождь, Шура перечитывала письмо. Ей уже давно хотелось спать, но сердце требовало написать еще. Написать маме, Нине, Кате… друзьям детства, няне Пелагее; написать своей Родине, отчему дому, кисловодским деревьям; написать Нарзанской дороге… Слезы закапали на плотную бумагу. Как же сильно Шура скучала по всему этому! Она знала, что слезы ей не помогут. Слезы не вернут ей близких. Все смешалось в памяти – люди, места, дома – и растворялось во времени. Как говорил Бунин, ради свержения царя большевики разрушили и великий дом, и благословенные труды, и память о прошлом.

Внезапно Шура поняла, что, даже если она когда-нибудь и встретится с близкими, живущими в России, она никогда не сможет навестить тех, кто там похоронен. Интересно, что случилось с семейными могилами? Кто жил в их доме? Что стало с деревьями в саду? Шура чувствовала себя полностью оторванной от Родины, и это рождало в ней сразу два разных настроения. С одной стороны, она научилась избавляться от страданий, тянувшихся из прошлого, научилась не надеяться на добро и не разочаровываться в безвыходных ситуациях, а с другой – ее тело и душу наполняла огромная пустота, которую подпитывала простая истина – эта тоска продлится до самой смерти, и ничто не усмирит ее. Оставалось лишь, гордо подняв голову, смотреть в будущее и, повинуясь внезапным дуновениям ветра судьбы, следовать зову сердца.

Если бы только ее семья собралась вместе! Тогда все сразу пришло бы в норму. Однако Гриша Семенович молчал. Они не виделись с того самого вечера в Бийанкуре. Возможно, Гриша сам выезжал в Россию за людьми и поэтому молчал. Но тогда зачем ему Надежда Михайлова? Может, она просто агент под прикрытием? Или, возможно, они работают сообща? Шура перебирала варианты, а вопросов становилось только больше.

Но наступила ночь, и молодая женщина отправилась спать. Проснулась она от настойчивого звонка телефона.

– Алло?

– Александра Верженская?

Узнав знакомый голос, Шура затаила дыхание.

– Доброе утро, Гриша Семенович!

– Доброе утро! Надеюсь, я вас не разбудил.

– Ничего страшного. – Шура почувствовала, как ком подходит к горлу. – Извините, я очень волнуюсь. У вас для меня хорошие новости?

Гриша молчал, и это дало Шуре понять, что так просто она своих ответов не получит.

– Я бы хотел сказать, что да, но предпочту объяснить при встрече. Вы сейчас свободны?

– Прямо сейчас?

– Да, если возможно.

Она быстро просмотрела свой график и ответила:

– Да, мы можем встретиться прямо сейчас.

– Как насчет раннего завтрака в «Кафе-де-Флор»?

Шура есть не хотела, ей не терпелось узнать новости.

– Я уже одеваюсь и скоро выхожу.

– Я бы мог заехать за вами, но сейчас я на другом конце города и доберусь до вас только через два часа. Будет лучше, если мы встретимся на месте.

– Да, – согласилась Шура. – Будет лучше, если мы увидимся там.

– Тогда до встречи.

– До встречи.

Пока Шура умывалась и одевалась, время, казалось, замедлило свой ход. Вопросы, мучившие ее вчера, давали о себе знать с новой силой. Очевидно, у Гриши есть новости, которых она совсем не ожидает. На мгновение ей показалось, что все так сложилось из-за того, что она слишком много думала о плохом. Быть может, если бы она не так часто перебирала в уме все это, ответ был бы положительным. Да и к тому же кто знает, насколько актуальны новости Гриши? Вести из России нынче ползли со скоростью улитки.

Всю дорогу она думала о том, что за несчастье могло случиться с ее близкими, если бы советская разведка узнала о ее планах. От переживания у Шуры разболелась голова и потянуло желудок. Она с трудом сдерживала слезы.

Такси высадило ее на перекрестке бульвара Сен-Жермен и улицы Сен-Бенуа. И дойдя до «Кафе-де-Флор», Шура осознала, что от волнения забыла в таксомоторе свой зонтик.

Гриша пришел почти одновременно с ней и стоял на пороге кафе. Увидев ее, он раскрыл свой зонтик и подбежал к ней.

– Доброе утро! – Он протянул ей руку и улыбнулся. Улыбка казалась искренней, но усталой и вымученной.

Они вошли в кафе и сели за угловой столик. Дождь и холод, царившие снаружи, словно насквозь пронизывали душу Шуры. В надежде немного согреться она заказала какао с молоком и круассан.

– Мне как обычно, – сказал Гриша подошедшему к ним официанту.

В любое другое время Шура попыталась бы угадать, из чего состоит обычный завтрак мужчины – такое упражнение помогало ей разгадать характер человека, – однако сегодня это ее совсем не интересовало. Она внимательно рассматривала лицо Гриши, надеясь, что тот скоро заговорит.

– Еще раз прошу прощения, Александра Верженская. Если бы я не был занят, то правда заехал бы за вами.

– Не переживайте, пожалуйста. Все хорошо.

– К слову, по телефону я даже не успел спросить, как у вас дела. Вы сразу перешли к вопросам.

– Простите, вчера я всю ночь думала о России и о том, что там происходит, а когда проснулась утром от вашего звонка, то чуть не задохнулась от волнения.

Гриша вытащил из кармана сигарету и зажигалку.

– Я прекрасно вас понимаю. – Он дал ей сигарету и привстал с места, протягивая зажигалку.

Шура легким прикосновением притянула ее к себе и затянулась, впуская в легкие терпкий дым.

– Слушаю вас, – сказала она. Теперь молодая женщина чувствовала себя готовой к новостям любого толка.

– Самая неприятная часть моей работы – необходимость вести такие беседы, как сегодня утром… – начал Гриша.

Шура сразу же его перебила:

– Сначала скажите мне вот что, пожалуйста. Мама и девочки в порядке? С ними ничего не случилось?

– Нет, будьте спокойны. С ними все хорошо.

Она глубоко вздохнула и откинулась на спинку стула, подняв голову, чтобы скрыть слезы. Шура хотела подумать над услышанным и отпустить свои страхи. Пока она курила, Гриша, вероятно, наблюдал за сценой, которую видел много раз, и ждал, когда собеседница будет готова продолжить разговор.

Тем временем официант принес завтрак. Оказалось, Гриша заказал фуа-гра и рюмку водки. Нет, о таком бы она не догадалась. Шура улыбнулась.

– Я заставил вас улыбнуться, – сказал мужчина, и глаза его заблестели.

Шура нервно хохотнула, а Гриша все пытался понять, что же ее так развеселило.

– Ох, простите, – ответила Шура. – Не поймите меня неправильно, я не над вами смеюсь. Просто расшатанные нервы немного сдали, когда я увидела вашу… тарелку.

– Мою тарелку? Я заказал очень вкусные вещи. Но я рад, что вы сочли их забавными.

– Я должна вам объяснить. Обычно я анализирую незнакомых мне людей и стараюсь угадать, что они закажут в ресторане или какую книгу купят…

– Хм, понимаю! И как, вы угадали мой завтрак?

– Нет, – улыбнулась Шура. – Я даже не пыталась – ждала от вас важных новостей.

Шура посерьезнела.

– Пожалуйста, не обращайте на меня внимания. Я вас внимательно слушаю.

– За ваше здоровье! – сказал Гриша, подняв рюмку, и залпом выпил водку. Затем он начал говорить, внимательно смотря в глаза с нетерпением ерзавшей на стуле Шуре: – Как я вам говорил, плохо не провалить задание, а наткнуться на человека, который следит за нами. Поэтому, как и в прошлый раз, я не могу раскрыть слишком много деталей, но в любом случае было бы неправильным говорить по телефону. Я хотел передать вам все лично.

– Но вы сказали, что они не пострадали, не так ли?

– Ах да! Ваша мама и остальные в порядке. Екатерина Николаевна ни о чем не догадывалась. Поэтому они в полной безопасности – с ними никто не переписывался и не говорил.

– Но что тогда не получилось?

– Хотел бы я удовлетворить вас очень простым и ясным ответом, но это невозможно. В связи с происходящими событиями пока мы не можем перевезти их сюда.

– Но Надежда обещала… что вы сделаете все возможное… чтобы перевезти хотя бы Катю.

Гриша посерьезнел. На его лбу залегла глубокая морщина. Он прокашлялся, будто у него что-то застряло в горле. Шура видела, насколько ему тяжело.

– Что случилось?

– Надежда не вернется…

Шура не понимала, замолчал он оттого, что уже все сказал, или оттого, что ему трудно говорить. До сих пор Гриша выглядел сильным, умным и бдительным, однако сейчас изменился – лицо его стало каким-то хрупким и чувствительным. Шура терпеливо ждала, когда он вновь заговорит, а Гриша словно пытался выиграть время, намазывая на тост фуа-гра.

– Знакомо ли вам имя Сиднея Рейли? – своим обычным холодным тоном спросил Гриша.

Шура отпила какао и покачала головой.

– Английский шпион русского происхождения. Пока неизвестно, на кого он работает, – продолжил он.

Шура подумала, что Гриша сообщил ей чуть больше, чем требовалось.

– Прошу, не нужно мне об этом рассказывать…

– Это не слишком секретные вещи. Очень скоро белые эмигранты начнут активно их обсуждать.

– Какое отношение Сидней Рейли имеет к моей семье?

– Не прямое. Дело в том, что Рейли осенью уехал из Парижа в Финляндию. Известно, что оттуда он перешел через реку Сестру на российскую сторону и отправился в Ленинград с российским паспортом, который получил от двух большевиков, членов операции советской разведки «Трест». Но мы все еще не знаем, точно ли этим человеком был Рейли.

К такому миру интриг Шура не привыкла, а поэтому слушала Гришу очень внимательно.

– Я до сих пор не понимаю, как это связано с моей семьей, – сказала она.

– Дело в том, что Рейли, настоящего или нет, схватили и после расследования казнили большевики. Советы сообщают, что его застрелили на границе. Конечно, через некоторое время они могут сказать, что Рейли жив и никогда не пробирался в СССР. С другой стороны, есть информация, что они наняли его в качестве консультанта, дабы использовать его знания и таланты. Пока ситуация неясная. Ходят слухи, будто советский полицейский, который притворился антикоммунистом, притащил его туда и сразу убил. Ладно. Увидим. Но соль в том, что из-за деятельности ОГПУ антибольшевистские организации на какое-то время залягут на дно.

– Я все еще не понимаю: какое отношение эти имена, которые вы называете, имеют к нам, к моей семье? И что случилось с Надеждой?

– Во-первых, после такого громкого инцидента выехать за границу будет еще сложнее. Из-за этого Надежда должна вести себя тихо, не передвигаясь внутри России. То есть нам пока нельзя связываться с нашими контактами, даже по самым незначительным поводам. Во-вторых, коммунисты стали еще более жестокими – жестче уже некуда.

Шура догадывалась, сколько всего еще ей не рассказывал Гриша. Очевидно, он поделился только самым необходимым. Возможно, Надежда была замешана в деле Рейли, а возможно, случилось что-то более страшное. И несмотря на страх перед ответом, Шура все же решилась задать вопрос, беспокоивший ее:

– Но Надежда в порядке? С ней ничего не случилось?

Гриша заботливо коснулся руки Шуры.

– Не волнуйтесь, дорогая Александра Верженская, с ней все в порядке. Ее молчание временно.

– Но долго ли она сможет оставаться в безопасности в России?

– Не беспокойтесь, Надежда очень умная и храбрая женщина. К тому же у нее хорошие связи с большевиками – если понадобится, она ими воспользуется.

– Я рада! – выдохнула Шура. Она почти забыла о разочаровании, постигшем ее после новостей Гриши о ее семье. – Теперь к людям, за жизнь которых я не беспокоюсь, прибавилась еще и Надежда Михайлова.

Гриша на мгновение посветлел. Он тепло улыбнулся и еще крепче сжал ладонь Шуры.

– Ей-богу, Александра Верженская, вы невероятно милы!

Шура с удивлением осознала, насколько безопасно чувствовала себя рядом с мужчиной, довериться которому ее вынудили обстоятельства. Она со спокойной улыбкой посмотрела в его темные глаза и смущенно поблагодарила его.

– Итак, когда я снова смогу надеяться на какой-либо результат? – спросила она. – В течение какого времени?

– Увы, я не знаю. Но я буду держать вас в курсе. Более того, я должен сообщить вам, что ваша семья больше не в Кисловодске.

– Тогда где они?

– В Ленинграде.

– Это хорошо?

– Это нормально. Они никого не оставляют на месте. Да люди и сами не хотят оставаться.

– У вас есть их адрес?

– Я не могу дать его вам. Ваша мама напишет вам, когда подвернется удобный момент.

– Они в порядке?

– В абсолютном.

Шура поняла, что должна принять эти новости, даже несмотря на то, что они ей не нравились.

– Между тем… – Гриша убрал руку и, достав из кармана пиджака конверт, протянул его ей.

– Что это?

– Деньги, которые вы мне передали.

– Я не понимаю, – пробормотала Шура. – Вы сдаетесь?

– Нет-нет-нет, у нас и в мыслях этого не было.

– Тогда что это значит?

– Я знаю, как вы трудились, чтобы заработать их. Спрячьте их до лучших времен. К тому же, если мы получим официальное разрешение на выезд, часть из этих денег уйдет на дорогу.

Шура была в замешательстве. Какое отношение Семенович имел к деньгам, которые Надежда должна была передать своим контактам в России? Может, это все надувательство? Может, ее обманули, но Гриша, испытывая угрызения совести, решил все вернуть? Ее собеседник, казалось, прочел ее мысли.

– Пожалуйста, не придумывайте лишнего. – Он внимательно посмотрел ей в глаза, словно пытаясь убедить молодую женщину в том, что ему стоит доверять. – Ваши деньги все еще у Надежды.

Все запуталось окончательно.

– Не смотрите на меня так, – рассмеялся Гриша. – Я догадываюсь, что у вас на уме, и совсем не обижаюсь. Вы правы. Вы знаете только то, что я вам рассказываю, а это ничтожно мало. Дело в том, что я хочу, чтобы эти деньги оставались у вас, пока они действительно не пригодятся в России. Я не хочу, чтобы вы оказались в беде, если со мной что-то случится или мы не сможем вам помочь.

Внимательно рассмотрев конверт, Шура поняла, что он отличался от конверта, который она дала Грише в тот вечер. Молодой человек продолжал удивлять ее, и она не сумела сдержать своих эмоций.

– Вы меня удивляете. Большое спасибо, но…

– Никаких «но», Александра. – Он впервые обратился к ней только по имени. – Никаких «но». Иного ответа я не приму. Кроме того, если позволите, я хочу и далее, в будущем, удивлять вас.

Шура начала догадываться, к чему сведется разговор. Если бы их знакомство состоялось при других обстоятельствах и у них имелись иные причины для встречи, возможно, она бы приняла его предложение. Отчего-то ей казалось, что эти отношения не будут здоровыми. В такие моменты Шура доверяла своей интуиции, а поэтому ответила молодому человеку так вежливо и мягко, как только могла.

– Поверьте, удивления мне достаточно. Вы похожи на мужчину, который всегда говорит загадками.

– Это большой комплимент. – Несмотря на то что Гриша не получил прямого ответа на свое предложение, он выглядел довольным.

– Это зависит от человека, – сказала Шура. – Кто-то может найти подобное поведение слишком утомительным.

– Вы хотите сказать, что устанете и заскучаете?

– Нет, ни в коем случае. Просто я не из тех женщин, кто с самого начала бросится разгадывать вас.

– Значит, вы не авантюристка?

«Что значит “не авантюристка”? Если бы вы только знали, что мне довелось пережить в более юном возрасте», – хотелось сказать Шуре, но она промолчала. Она догадывалась, что Семенович возразит ей – в этом она была уверена, – а поэтому просто улыбнулась собеседнику.

Мужчина не стремился завоевать ее излишним упорством и сменил тему.

– Я бы хотел сообщить вам хорошие новости этим утром. Но поверьте, однажды я расскажу вам известие, которое заставит вас плакать от радости. Я прошу лишь одного – терпения.

Шура улыбнулась, стараясь подавить боль.

– Вы не представляете, насколько сильно я нуждаюсь в таких новостях. Хорошо, я буду терпеливо ждать.

Казалось, их беседа исчерпала себя.

– Большое спасибо за все, – сказала молодая женщина. – И за деньги тоже. Вы очень хороший человек.

– А вы, Александра? А вы?

Шура встала и протянула ему руку.

– Позвольте, пожалуйста, – сказал мужчина, торопливо выкладывая на стол деньги за завтрак.

Затем Гриша взял ее за руку – так, словно держал что-то очень ценное, – и проводил до выхода из кафе. Дождь все еще продолжал опустошать тучи. Молодой человек придерживал над женщиной зонтик и посадил ее в такси, учтиво поцеловав тыльную сторону ее ладони.

– Если вам что-либо понадобится, звоните в любое время.

– Спасибо. Надеюсь, мы встретимся снова, чтобы обсудить хорошие новости. – Они улыбнулись друг другу. Гриша закрыл дверь такси, а Шура, повернувшись к водителю, сказала: – В IRFE, пожалуйста. Дом десять по улице Дюфо.

Проливной дождь стеной загородил окрестности. Шура думала о прошедшей встрече. Несмотря на то что ей было грустно от полученных новостей, она испытывала огромное облегчение, зная, что ее близкие в безопасности. Если Советы объявили охоту на ведьм и Надежда вынужденно скрывается, то, несомненно, стоило немного подождать. Вне зависимости от всего, матушка, Нина и Катя живы.

Затем она задумалась над загадкой по имени Гриша Семенович. Он, несомненно, был интересным мужчиной. Таинственным, стильным и красивым. И будучи замешанным в таких рискованных авантюрах, он сохранил способность испытывать теплые чувства. Шура знала: если бы не их общее дело, с ним было бы очень занятно вместе. Он излучал уверенность и покой. А может, она просто хотела их видеть, как тяжелобольной пациент видит лучшего друга в своем враче. С другой стороны, ей казалось, что Гриша Семенович может враз разорвать все договоренности и бесследно исчезнуть. Очевидно, он всегда жил в тревоге и знал, когда следует уходить. Он хранил в себе тайны, недосказанности, внезапные встречи и переговоры – все то, что никому не мог рассказать.

Когда такси подъехало к дверям IRFE, Шура уже объяснила себе, почему не приняла предложение Гриши. Убедившись в правильности своего решения, она вышла из машины. Начинался новый день. Ливший как из ведра дождь, хмурый Париж и утреннее разочарование не навлекут тень на ее жизнь. Она не допустит этого. Она идет на работу, которую очень любит. Мать, Ниночка и Катя живы, а она, пожалуй, вполне может подождать еще. Теперь у нее было еще больше причин работать как можно усерднее и как можно усерднее наслаждаться жизнью.

Выйдя из такси и придерживая рукой шляпку, она побежала к двери здания, счастливая и довольная осознанием, что не поддалась разочарованию и не утратила надежд.

Глава двадцать пятая. Что происходит в России?

Название города вновь поменялось. Петроград, пришедший на смену Санкт-Петербургу, с 26 января 1924 года, после смерти Ленина, именовался Ленинградом. Несмотря на то что прошло уже семь лет с тех пор, как свершилась революция, и пять лет с тех пор, как противники Красного движения потерпели поражение, покой и порядок в России так и не настали. Что случилось наверняка, так это исчезновение аристократии – те, кто служил монархии, прекратили свое существование, так же как императорская семья.

Советские люди, закрытые в собственной стране, вели скромную, незаметную жизнь, напоминавшую жизнь в коконе, – только так они могли избежать ложных доносов. Они пытались смириться с постоянно менявшимися обстоятельствами, с одиночеством в толпе, со страхом, следовавшим за ними по пятам, и поддерживать свою беспокойную повседневную рутину, балансируя между подчинением системе и собственными желаниями. Каждый из них в любой момент ожидал вызова на допрос, каждый боялся быть приговоренным к рабскому труду и расстрелянным. Слежка и доносы стали образом жизни нового государства. В 1917 году создали ВЧК, которая под началом большевика польского происхождения Феликса Дзержинского уже спустя год стала одним из самых безжалостных институтов советской власти.

При основании ВЧК считалась временным учреждением, поддерживавшим большевистский режим, и предполагалось, что ее расформируют, когда Ленин придет к власти. ВЧК прекратила свое существование в 1922 году, когда ее полномочия перешли к Государственному политическому управлению (ГПУ) при НКВД РСФСР, которое в 1923 году переименовали в ОГПУ.

И если ВЧК пугала людей, то Сталин и его учреждения, пришедшие после, повергли их в ужас. Сталин добавил полномочий тайной полиции и сделал это в первую очередь для того, чтобы избавиться от своих противников и оппозиции. ОГПУ же можно было смело назвать сталинским отрядом смерти.

Придя к власти, Сталин первым же делом приступил к активным чисткам. Вокруг огражденного от Запада железным занавесом Советского Союза тогда кипели жаркие споры, ведь западные власти считали, что основным двигателем революции были евреи.

И правда, большинство коммунистов, контролировавших Россию с 1917 по 1920 год и возглавлявших Партию, кроме, пожалуй, Владимира Ильича Ленина, были евреями. Лев Троцкий стал председателем Революционного военного совета РСФСР и народным комиссаром по военным делам. Яков Свердлов исполнял обязанности председателя Совета народных комиссаров и был председателем Секретариата ЦК. Григорий Зиновьев возглавлял Исполнительный комитет ВЦСПС и Коминтерна. Среди других влиятельных евреев можно назвать Карла Радека, Максима Литвинова, Льва Каменева и Моисея Урицкого.

Сам же Ленин был смешанных русско-немецко-еврейских корней. Его дед по материнской линии, Исраэль Бланк, по одной из версий, был крещеным евреем родом из Житомирской области.

Как признавался сам Ленин, евреи сыграли большую роль в построении коммунизма в России. За две недели до Октябрьской революции 1917 года Ленин тайно встречался в Петербурге с ключевыми лидерами будущего ЦК ВКП(б). Из двенадцати имен, включая Ленина, носители которых решили дальнейшую судьбу целой страны, трое были русскими, один – грузином, один – поляком, а остальные шесть – евреями. Исполнять это решение было поручено Политбюро, состоящему из семи человек. В эту группу входили двое русских, один грузин и четыре еврея. Впоследствии все они заняли руководящие посты.

Неудивительно, что в ранние годы существования Советского Союза власть проводила серьезную политику по борьбе с антисемитизмом, называя его преступлением. Так коммунистическая Россия стала первой в мире страной, жестоко наказывавшей любые проявления антисемитизма.

Однако вскоре политика Партии по отношению к евреям стала принимать двойственные черты. Все больше жителей Союза жаловались на предоставляемые евреям льготы, а антисемитизм постепенно начал превращаться в политическое оружие.

Словом, большевики с каждым днем только укрепляли свои позиции, и расстрел царской семьи упрочил их еще сильнее. По мнению некоторых историков, Николай II и его семья были расстреляны втайне, так как палачи знали – народ не поддержит их, если решение сделать публичным. И Ленин прекрасно это понимал.

Троцкий же относился к подобному шагу, скорее, как в вынужденной мере, говоря, что «казнь царской семьи нужна была не только для того, чтобы запугать, ужаснуть, лишить надежды врага, но и для того, чтобы встряхнуть собственные ряды, показать, что отступления нет. Это Ленин хорошо чувствовал»[4].

Разумеется, правду, скрывавшуюся за всеми этими выступлениями и заявлениями, лучше всех знал Сталин. После смерти Ленина он не только укрепил свои позиции, став основным претендентом на место вождя, но и совершил радикальные чистки. В первую очередь он принялся за бывших товарищей-большевиков, имевших наибольший вес в партии. И те, кто считал Ленина безжалостной машиной для убийства, теперь имели дело со Сталиным. Не ошибался тот, кто пророчил ему деяния еще более ужасные, нежели деяния его предшественника.

Если обратиться к прошлому идеологов большевизма, то можно заметить, что большинство из них побывало в тюрьмах, и это сильно сказалось на их мировоззрении. Стоило им освободиться из-под стражи, как оно тут же дало о себе знать. Они ценили конфиденциальность, что, в свою очередь, привело к недостатку доверия. Большевики предпочитали никому не доверять. Они были крайне осторожны, словно боялись, что кто-то прочтет их мысли. Они обрекали себя на одиночество. Не подпускали к себе никого без крайней необходимости. Они окружали себя ореолом страха, ведь тогда люди сами держались от них подальше. Они всегда были начеку, даже во сне. Они без запинки лгали, чтобы избежать тюрьмы, допроса, казни, ссылки, – и ложь должна была быть искусной, дабы большевик мог выжить и продолжить свое дело. Система не жаловала слабых. Если обстоятельства требовали донести на родственников, то нужно было сделать это, не раздумывая. Жизнь товарищей по работе, подчиненных, начальников, учителей, соседей, семьи, детей, близких – все подлежало пристальному наблюдению. Всех их можно было принести в жертву ради того, чтобы выжить самому. Так бесчувственность стала высшей добродетелью, а отсутствие совести – геройством.

И система всячески поощряла это. План Ленина удался. Россия теперь стала огромной тюрьмой под открытым небом. Каждый был врагом другому, все жили в постоянном страхе. Вера, искренность, спокойствие, доверие, доброжелательность и надежда на будущее – все превратилось в сказку.

Но все же в этом темном мире, полном боли и отчаяния, оставались те, кто продолжал любить и доверять ближнему. Они, словно тайные монахи, спасающие свою веру, жили тихо и незаметно, боясь в одночасье потерять то, чем так дорожили.

Одними из таких людей были Екатерина Николаевна, Нина и Катя.

* * *

Уловив чьи-то твердые шаги, раздававшиеся с улицы, Екатерина Николаевна сразу проснулась. Ее кровать стояла у окна, и поэтому женщина первой слышала любой подозрительный звук. Эти шаги преследовали ее еще с Кисловодска, не раз настигали и здесь. Она бы не спутала их ни с чем другим. Но большевики, простые большевики, ходили иначе. А эти шаги всегда были холодными, угрожающими. Когда они затихали, в жилах стыла кровь. Словно начинался допрос.

Или кого-то обрекали на казнь.

Вот уже много лет Екатерина Николаевна не спала спокойным сном. Она слышала звук пролетавшей мухи, машины, тормозившей на соседней улице, сдавленные слезы женщины из другой квартиры, шепот стариков, сплетничавших в другом конце коридора, и слышала так отчетливо, будто все это происходило совсем рядом. Возможно, будь она одна, жизнь стала бы легче. Но рядом находились Нина и Катя. Она боялась за них, переживала. И знала, что ничего не может с этим поделать. Екатерина Николаевна прилагала все усилия к тому, чтобы вовремя уловить надвигавшуюся угрозу, защитить и уберечь своих девочек. Материнский инстинкт пылал в ней, как никогда, ярко. И теперь, услышав эти странные шаги, она мгновенно выпрыгнула из постели.

Екатерина Николаевна набросила на плечи холодный халат и приготовилась встретиться лицом к лицу с неприветливым морозцем внешнего мира. Отодвинув в сторону занавеску, разделявшую комнату, она, не зажигая лампы, посмотрела на кровать, на которой лежали ее дочь и внучка. Обе крепко спали. Она медленно дотронулась до плеча Нины и прошептала:

– Нина, Ниночка…

Нина резко проснулась.

– Это они?.. – робко прохрипела она.

– Не бойся, дорогая. Может, к нам и не зайдут. Я просто хотела предупредить тебя, чтобы ты не боялась, если в дверь постучат.

Нине уже исполнилось тридцать три, но ее мать беспокоилась о ней так же, как и о внучке. Не говоря о ее внешней хрупкости, ее любимая Ниночка была такой же незащищенной и такой же наивной, как девятилетняя Катя. Екатерина Николаевна подошла к другой стороне кровати, потянулась к Кате, обняла ее и крепко взяла за руку Нину. Мать и дочь напряженно ждали, вслушиваясь в каждый шорох.

Екатерина Николаевна вспомнила, как ночами обнимала своих девочек там, в Кисловодске, когда разразилась революция. Тогда рядом с ней еще были Тиночка и Шура. Сыновей призвали на фронт. А ведь она спаслась и от канонады, и от пожаров, и от мародеров, и от Красной армии, и от допросов, и от унижений… Спаслась сама и детей своих спасла. Женщина верила в то, что Бог любит и бережет ее. Жестокость обошла их стороной – закончились война и революция, но нет конца смуте. Это мучило ее. Чего еще хотела власть от бедных людей, доведенных до такого состояния? У них ведь не осталось ничего, кроме воспоминаний да комнатушек площадью в несколько квадратных метров – только это оставило им правительство их безнадежной, пропитанной кровью страны. «Нам больше нечего вам дать. Оставьте нас», – подумала Екатерина Николаевна. Отпустив руку Нины, она поспешно коснулась висевшего у нее на шее креста и прочла покаянную молитву. У нее забрали не все. Катя и Нина оставались с ней. Эта мысль не отпускала ее. Из соседних квартир доносились крики, громкие приказы и топот сапог. Женщина дотронулась до щеки дочери и погладила ее. Та улыбнулась и ласково поцеловала ее ладонь. Даже когда надежды уже не оставалось и они обе находились в страхе неизвестности, Нина продолжала дарить ей свою любовь. Екатерина Николаевна прослезилась и погладила волосы дочери.

В дверь постучали так, словно хотели сорвать ее с петель. Нина вскочила с постели, но Екатерина Николаевна остановила ее.

– Ложись и притворись спящей. Обними Катю и оставайся на месте.

Не дожидаясь ответа дочери, Екатерина Николаевна вышла из комнаты и, пройдя по длинному коридору коммунальной квартиры, открыла дверь. Коридор тут же заполнили сотрудники ОГПУ – молодые люди, взращенные грубой большевистской идеологией.

– Документы! – закричал главный – коренастый блондин.

Невозможно было определить, кто из них более жесток и бездушен. Все они выглядели, как оловянные солдатики, отлитые и раскрашенные на одной фабрике. Их глаза тускло блестели. Было очевидно, что каждый из них очень дорожит своей работой. Настолько, что готов на все. Екатерина Николаевна смотрела на них, в ужасе думая о том, на что способны эти черствые люди. Блондин, громко топая, прошел к ним в комнату и грубо отдернул занавеску.

– Прошу вас, дети спят, – вежливо попросила Екатерина Николаевна, проследовав за ним. – Я сейчас дам наши документы.

Кто-то из присутствовавших сунул ей под нос бумажку с выведенным на ней длинным списком имен.

– Я Екатерина Николаевна Верженская, а это мои дочери – Андренина Дмитриевна Лысенко и Екатерина Верженская.

После отъезда Коли и его жены Екатерина Николаевна записала Катю под своей фамилией, чтобы защитить ее от происков режима и не расставаться с девочкой, так как детей-сирот большевики сразу же распределяли в приюты. Смерть мужа и дата рождения Кати не совпадали, но прежде никто из проверяющих не замечал этого. Вернее, никого не интересовала судьба Юлиана Верженского, все довольствовались информацией о том, что Екатерина Николаевна вдовствует. Однако она прекрасно знала, что если большевики узнают правду, то тут же отнимут у нее Катю. От мысли об этом сердце ее забилось быстрее. Екатерина Николаевна старалась сохранять спокойствие.

– В доме нет мужчины? – спросил главный.

– Нет, – медленно ответила Екатерина Николаевна, доставая из ящика документы.

– В семье нет мужчины? – продолжал допытываться он.

Блондин тоже видел списки, однако его работа заключалась в том, чтобы быть настойчивым, утомлять людей повторами, принуждать их к сдаче и загонять в угол. Благодаря этому методу большевики добивались признаний даже в том, чего не было. Они обладали неограниченными полномочиями и действовали по указу.

– Куда делись мужчины?

– Мы живем втроем уже много лет. Это отмечено в ваших записях. Больше у нас никого нет.

Она пережила Кисловодск, пережила грабежи и разбои, и в этом ей во многом помог ее мягкий, уступчивый характер. Однако сейчас Екатерина Николаевна понимала, что удача – это всего лишь шанс, и вежливость может подвести ее.

– Ваш муж?

– Он умер.

– В Белой армии?

– Нет-нет, муж не служил. Он умер от рака.

«Теперь настанет очередь моих детей», – с ужасом подумала она. Внезапно откуда-то сверху, из другой квартиры, раздался истошный крик. Белокурый большевик включил свет.

Нина, не зная, что делать, крепко обнимала Катю. Было бы странно, если бы та не проснулась от яркого света. Больше всего Нина боялась, что девочка проснется и начнет плакать. Однако свет погас так же внезапно, как и загорелся. Бедное убранство комнаты состояло из железной кровати и шаткого журнального столика. Вторая половина комнаты, отделенная занавеской, выглядела не лучше – стоявшая у окна кровать Екатерины Николаевны да развешанное на веревке белье. Вот почему Екатерина Николаевна считала свою бедность благом. Кто знает, что бы произошло, если бы они все еще жили в роскошной квартире Дарьи Ивановны.

Во время таких рейдов обыскивали все – каждый сундук, каждое углубление в стене. А если кто-то доносил до ОГПУ информацию о каких-либо переписках или связи с внешним миром и предателями революции, обыск ужесточался – разбивали рамы, ящики, разреза́ли подушки и матрасы. В поисках улик большевики были беспощадны. Поэтому, когда агенты Управления вышли из комнаты, Екатерина Николаевна как можно тише закрыла за ними дверь. Она не хотела снова привлекать к себе внимание. На мгновение она отвернулась от двери и глубоко вдохнула. Бог вновь спас их. Нина сидела в постели и ждала ее.

– Что случилось? – спросила она. – Что происходит наверху?

– Я не знаю, дорогая, не знаю. Но мы в порядке. Теперь можешь поспать. Все встало на свои места.

Она нежно поцеловала дочь в лоб и вернулась в постель. Но заснуть Екатерина Николаевна не могла. Она продолжала жадно прислушиваться. До нее доносились шаги и крики, снова шаги и еще крики. Хлопали двери. Она встала на колени и выглянула в окно: там, снаружи, агенты ОГПУ тащили за собой мужчину. Она не знала, кто он, но очевидно, что он был их соседом. Управление выискивало противников революции, но действительно ли он являлся таковым? Кто знает… Может быть, кто-то донес на него. Может быть, один из родственников затаил на него обиду. А может, он и правда выступал против революции. Но разве же это преступление? Ведь это революция пролила столько крови и унесла столько невинных жизней, разве может кто-то оправдывать ее?

Екатерине Николаевне больше не хотелось думать о коммунизме и боли, которую он причинял. Завтра утром ей снова нужно идти на работу. И выстоять очередь за хлебом и углем. Она заставила себя подумать о другом – об одном из семейных вечеров в Кисловодске, когда всюду играла музыка, а муж и дети были рядом. Она подумала о Тине, играющей на пианино, – такой милой и озорной. Подумала о младшей дочери, нежной Шурочке, ее светлых волосах и ангельском характере. Подумала о своих прекрасных сыновьях – Пане, Коле и Вове. Какими же они были красивыми и полными жизни! Странно. Прошло столько лет, но все они так и остались детьми в ее памяти. Выросла Нина, повзрослела Катя, а сама она постарела, но остальные ее сыновья и дочери словно замерли во времени – красивые фигуры, застывшие в памяти.

Тоска ранила сердце, и из глаз потекли слезы. Екатерина Николаевна лежала, не шевелясь, и тихо всхлипывала в темноте большевистской ночи.

Глава двадцать шестая. В салоне Гертруды Стайн

Была последняя суббота перед Рождеством – один из дней, когда солнце и мороз пытались переиграть друг друга. Перед домом номер 27 по улице Флерюс выстроилась длинная вереница машин, ведь сегодня проходил знаменитый Салон Гертруды Стайн. На этот раз все гости получили особые приглашения и по завершении художественно-литературной части планировали задержаться для раннего рождественского ужина.

Слово «Салон» произошло от названия выставки живописи и скульптуры, впервые проведенной Королевской академией художеств в 1667 году. Постепенно парижские художники начали создавать собственные выставочные пространства, в которых могли демонстрировать свои произведения и обсуждать работы коллег. Адреса и люди менялись, а подобные мероприятия так и называли «салоном». А квартира Гертруды Стайн представляла собой огромный выставочный зал, от пола до потолка увешанный картинами.

Лео Стайн, брат Гертруды, первым приехал в Париж в 1902 году, и этот богатый галереями, музеями и художественными мастерскими город сразу очаровал его. В 1903 году к нему присоединилась Гертруда – брат и сестра объединили свои силы и средства и решили вложить их в искусство. Они начали с молодых художников – Сезанна, Ренуара и Гогена, а позже к их приобретениям присоединились картины Пикассо, Матисса и многих других. Для художников, некоторые из которых тогда еще были далеки от широкой известности, Салон Стайнов служил настоящим творческим оазисом, ведь здесь картины раскупались мгновенно – порой на них даже не успевала высохнуть краска.

В 1904 году их брат Майкл сообщил им о том, что их счета увеличились на восемь тысяч долларов, и они тут же накупили еще больше картин. Так в их коллекции появились «Подсолнечники» и «Три таитянки» Гогена, «Купальщицы» Сезанна, а также работы Ренуара, Матисса и Тулуз-Лотрека. Все они украсили стены дома Гертруды, что превратило Салон Стайнов в одну из наиболее богатых галерей не только Парижа, но и всего мира. Художники, коллекционеры, критики – все мечтали попасть туда, дабы увидеть революционные для своего времени произведения искусства.

Майкл Стайн также увлекся искусством и, бросив работу в Сан-Франциско, вместе с женой перебрался в Париж, желая также собрать свою коллекцию картин. Именно в его доме Гертруда познакомилась с Алисой Бабетт Токлас. Лео, Майкл и Гертруда – люди с блестящим образованием и отличными финансовыми возможностями – поистине изменили мир искусства Парижа, в котором поначалу казались чужаками.

Когда в 1914 году Лео решил переехать в Италию, они с Гертрудой поделили коллекцию: Лео получил шестнадцать картин Ренуара и Пикассо, а Гертруде досталась большая часть работ Матисса.

Гертруда не гналась за шедеврами, она предпочитала оригинальность и поэтому покровительствовала направлению, которое тогда считалось чудаковатой новинкой, – модернизму. Более того, она поддерживала как идейно, так и финансово не только художников, но и писателей, и многие начинающие авторы мечтали попасть к ней. Гертруда Стайн буквально чувствовала гениальность, и те, кого она принимала в свой круг, рано или поздно приходили к славе. Множество людей выстраивалось в очередь, чтобы посетить ее знаменитый Салон и увидеть купленные картины. В конце концов госпожа Стайн сделала субботу днем открытого посещения.

Однако сегодняшний Салон начался чуть раньше. Это было сделано для того, чтобы гости со специальным приглашением могли остаться на ужин.

Вечер начался с выступления Матисса: художник комментировал свои работы и отвечал на вопросы посетителей, затем в беседу включились его коллеги по ремеслу, и обсуждения стали более резкими и даже радикальными. Отчасти это напоминало театральную сцену – кто-то пришел из любопытства, а кто-то искренне восхищался искусством. Салон был наполнен жизнью, творчеством и словно противопоставлял себя тем, кто отрицал новшества в искусстве. Несмотря на то что собравшиеся художники могли спорить друг с другом или даже соперничать, все они вместе с Гертрудой Стайн единым фронтом выступали против старого консервативного мира.

К ужину толпа разошлась, и остались только те, кто получил приглашения на закрытую часть мероприятия.

Шура, Люсия и Борис пришли вместе и стояли у камина, украшенного маленькими статуями и антикварной вазой. А другие гости вечера – все те, кто уже прежде собирался на террасе дома Алисы ДеЛамар, а также Пабло Пикассо, Скотт Фицджеральд, Огюст Ренуар, Поль Сезанн и Синклер Льюис – продолжали вечер в более закрытой атмосфере.

Рассматривая картины, Шура ощущала себя будто в музее. Прямо перед ней висел портрет Гертруды Стайн, написанный Пикассо. Молодая женщина поражалась глубине цветов и точности линий, а также тому, как реалистично была изображена сама Гертруда.

– Как тебе? – спросил Борис.

– Мне очень нравится. Как будто картина рассказывает всю жизнь мисс Стайн.

– Хочешь, я скажу тебе кое-что интересное? – прошептала Люсия. – Она позировала Пикассо раз восемьдесят или девяносто. Представляете, она не побоялась пойти в его мастерскую в Бато-Лавуар, это холодное, грязное место. Можете себе представить?

Шура знала, что вопрос Люсии риторический, и поэтому даже не попыталась на него ответить. Подруга тем временем продолжала:

– Говорят, в студии стоял такой холод, что остатки чая в чашках превратились в лед.

После всего ею пережитого Шура равнодушно относилась к замерзшему чаю, однако с трудом могла поверить в то, что Гертруда Стайн, такая серьезная и утонченная женщина, могла отказаться от комфорта своей квартиры и несколько десятков раз посетить бедную художественную студию.

– А еще Фернанда Оливье, говорят, читала ему басни Лафонтена, пока он работал. – Люсия, должно быть, поняла, насколько нереалистично звучат ее рассказы, а поэтому поспешно добавила: – Поверьте мне, это все чистая правда!

– Конечно, я тебе верю, Люсия, – сказала Шура.

Борис тем временем не отставал от сестры. Он слегка дотронулся до локтя Шуры, а затем приобнял ее за плечи. Довольная Шура продолжала слушать свою подругу. Люсия, время от времени приветствуя гостей, продолжала говорить:

– Во-первых, эти люди изменят эпоху, – сказала она, наблюдая за Пикассо и Гертрудой Стайн, но сразу же прервалась, стоило последней подойти к ним.

– Хочу заранее пожелать вам счастливого Рождества, – улыбнулась Гертруда. Зазвенели бокалы.

– Мы говорили о твоем портрете кисти Пикассо, – сказала Люсия.

Гертруда повернулась к висящей на стене картине и залилась звонким смехом. Смех – громкий, теплый, заразительный – всегда выделял ее из толпы.

– Ах… Да. Знаете, когда картина была готова, мои друзья сказали Пабло, что эта женщина не похожа на Гертруду. Как вы думаете, что он ответил?

Она снова рассмеялась. Смех Гертруды Стайн залил комнату, как горячий поток.

– Пабло сказал: «Ничего, со временем она станет на него похожа».

Повернувшись к гостям, она прибавила:

– Он как будто что-то знал!

Пикассо написал ее портрет в далеком 1906 году и, словно заглянув в будущее, изобразил уже взрослую Гертруду, ту самую, с которой они беседовали в 1925-м. Шура взглядом отыскала в толпе Пикассо – она чувствовала, как ее уважение к этому художнику возрастает с каждой секундой. Он, словно прорицатель, увидел то, что остальные сумели увидеть только спустя почти пятнадцать лет.

К Гертруде тем временем присоединилась Алиса Бабетт Токлас. Всякий раз, когда Шура видела их вместе, она понимала, что эта маленькая скромная женщина занимала чрезвычайно важное место в жизни Гертруды Стайн. Их связывали не только романтические и дружеские отношения, но также деловые и партнерские. Алиса исполняла роль дисциплинированного и бескомпромиссного менеджера. Она не верила в то, что кто-то другой способен исполнять эту работу вместо нее. Несмотря на то что в доме имелись прислуга, повар и официант, она полностью брала на себя уборку и приготовление пищи. Она выбирала меню, готовила блюда и делала это с невероятным усердием. Сегодняшний стол тоже приготовила она. Однако Гертруда страдала от избыточного веса, а потому не проявляла особого интереса к еде. И сама Алиса, желая поддержать свою избранницу, ела как можно меньше. Единственным, от чего Гертруда не могла отказаться, были алкоголь и сигареты, и даже сейчас она стояла и докуривала очередную «Пэлл-Мэлл».

Алиса дотронулась до руки Гертруды, словно желая напомнить о себе. Шура сразу заметила строгий ревнивый взгляд ее маленьких темных глаз, которые казались еще меньше из-за спускавшихся к вискам густых бровей.

– Я иду, деточка, – сказала Гертруда и, извинившись перед ними, удалилась.

– Должно быть, приревновала ее к тебе и Люсии, – шепнул на ухо Борис опешившей Шуре.

– Что еще? – чуть улыбнувшись, спросила Шура. – Я почувствовала ревность, но не приняла ее на свой счет.

– Ревность часто бывает незаметной, – заметила Люсия. – Говорят, она сходит от Гертруды с ума и постоянно ее контролирует. Думаю, той это нравится.

– О чем вы говорите?

Все трое повернулись к Алисе ДеЛамар. Шура полагала, что они закроют столь деликатную тему, однако Люсия, улыбаясь, невозмутимо продолжила:

– Я рассказывала Шуре о ревности Алисы Бабетт Токлас.

Собеседница задумчиво затянулась сигаретой.

– Ах, расскажите мне то, что я знаю, – сказала она. – Она ревнует ее даже к Хемингуэю, он ведь сделал Гертруду крестной матерью своего сына. Не удивлюсь, если вскоре они рассорятся.

– Но… – хотел было возразить Борис, однако Алиса его перебила.

– Поймите, я просто пытаюсь объяснить, что чувствует женщина, когда сталкивается с соперником или соперницей. Если бы вы только знали, что случилось с одной моей американской подругой, которую я отправила сюда, чтобы та познакомилась с Гертрудой…

Алиса глубоко вдохнула, задумчиво наслаждаясь сигаретой. Чуть погодя, она продолжила:

– Аннет – очень привлекательная женщина. Головокружительной красоты. Однажды вы, кстати, столкнулись с ней в Нью-Йорке, когда навещали меня.

– Я помню эту историю, – рассмеялась Люсия.

– Что с ней случилось? – ухмыльнулся Борис. – Что она сделала? Задушила ее? Отравила?

– Если бы Аннет решила задержаться, наверное, так бы и случилось, – ответила Алиса. – Токлас отвела ее в комнату, где мы с вами как раз находимся, угостила чаем… – Заметив взгляд Бориса, она прибавила: – Нет, не отравленным. Так вот, пока Аннет пила чай, Алиса сидела напротив нее и буквально сверлила ее взглядом. Можете представить, каково было моей подруге. А затем пришла Гертруда, и знаете, что сделала Алиса?

Она на некоторое время замолчала, ожидая догадок, а потом продолжила:

– Выключила свет!

Гости расхохотались. Чуть поодаль от них Гертруда Стайн знакомила Гленуэя Уэскотта и Монро Уэллера с недавно приехавшим из Америки блондином – Джорджем Платтом Лайнсом.

– Джордж подает большие надежды, – сказала им Гертруда. – Он хочет стать известным писателем, но мне кажется, что из него получится отличный фотограф. Перед тем как поступить в колледж, он прибыл сюда, чтобы вдохновиться парижским искусством.

В другом углу Иван Бунин и его жена Вера Муромцева беседовали с писательницей Ниной Берберовой, недавно вернувшейся из Сорренто, где они вместе с мужем, Владиславом Ходасевичем, жили в доме Максима Горького. Сейчас супружеская чета снимала небольшую комнату в Париже. Нина выглядела более крепкой и бодрой, а ее муж, наоборот, походил на человека пессимистичного и усталого.

– Я вполне довольна жизнью, – делилась Берберова. – Немного пишу для «Последних новостей» и «Русской мысли».

– А я, – говорил ее муж, – как будто застрял. Мои стихи меня больше не радуют.

– Париж может сбивать с толку, – заметил Бунин. – Здесь, в царстве модернизма, создание и написание классического произведения может сделать писателя чужаком. Не обращай на это внимание. Я даже злюсь на тех, кто говорит мне, что я пишу, как Толстой, как Лермонтов. Нет, я не они. Они мне как современники. То ли дело Гоголь. Если уж и сравнивать меня с кем-то, то только с ним. Что же касается скульптуры, то даже Роден кажется мне слишком современным.

Собравшиеся вокруг Бунина гости боязливо оглянулись, однако кроме них Ивана Алексеевича никто не услышал. Все либо привыкли к его комментариям, либо были заняты собственными разговорами.

Шура внезапно заметила в толпе своего знакомого, художника Алексея Грищенко, только недавно присоединившегося к Салону. Молодой человек улыбнулся ей и махнул рукой. Попрощавшись с Борисом и Алисой, Шура подошла к Алексею и поздоровалась с ним.

– Дорогая Шура, – сказал Алексей, – мы очень давно не виделись.

– Да, и я пропустила твою прошлогоднюю выставку. Хотя у Гертруды есть твои работы – сегодня я их увидела.

Грищенко с благодарностью посмотрел на Гертруду Стайн.

– Да, – сказал он. – Мне очень повезло, что на своей выставке я познакомился с таким прекрасным человеком. Она ценит искусство авангарда.

– Ты бы в любом случае справился, Алексей. Не скромничай.

– Не думаю. Если у художников не будет богатых покровителей, все мы умрем с голоду.

Грищенко прекрасно знал, о чем говорит, ведь и самому приходилось жить в нужде: несколько лет он жил в Стамбуле, зарабатывая на хлеб случайными подработками, пока в 1921 году не перебрался в Париж и, при поддержке знакомых, не сумел организовать выставку.

Тем временем Борис, заметивший, как Шура беседует с приятным незнакомцем, вмешался в их беседу.

– Познакомимся? – Улыбнувшись, Борис протянул руку.

– Алексей Васильевич Грищенко.

– Борис Ходжаев.

– Приятно познакомиться.

– Вы давно в Париже?

– Нет, не очень. У меня здесь выставка, мы как раз говорили об этом с Шурой.

– Значит, вы художник?

– Можно сказать и так, – улыбнулся Грищенко.

– Алексей уже давно прославился в России, – вмешалась Шура. – А в прошлом году его работы выставлялись в Société du Salon.

– О, так, значит, вы не просто художник, а важный художник, – вскинув брови, заметил Борис.

Шура с удивлением прочла в его тоне ревность и нашла это несколько забавным, так как не ожидала от Бориса такого поведения. Кроме того, между ними еще не было серьезных отношений, только флирт.

– Вы из революционеров или из белых? – продолжал допытываться Борис. Очевидно, он задал этот вопрос, чтобы принизить Грищенко в глазах Шуры. Однако последовавший ответ явно его озадачил.

– Я, если можно так сказать, не из тех и не из других.

– В Париже есть только два типа русских, – настаивал Борис. – Либо те, кто верил в революцию и раскаялся, либо те, кто бежал из царской России от красных, как мы. Бунин, например, тоже с нами – он писал статьи в антиреволюционных изданиях.

– Я прибыл в Париж еще до Мировой войны. Затем вернулся в Россию и после издания моей книги «Вопросы живописи» был включен во Всероссийскую коллегию по делам музеев и охраны памятников старины.

– Значит, у вас не было проблем с большевиками.

– У меня не было личных проблем с большевиками. Но если бы у меня не было проблем с большевизмом, я бы не уехал из России до лучших времен.

– Тогда вы все же белый.

– Называйте меня, как хотите. Но если я сам назовусь таковым, это будет несправедливо по отношению к вам. Потому что я, в отличие от вас, имел выбор и сам предпочел уехать. Мне не довелось пережить того ужаса и страха, который пережили вы.

– Понимаю, – кивнул Борис, впечатленный его словами. – Но теперь вы, как и мы, в изгнании.

– Это правда, – горько улыбнулся Грищенко. – Все мы теперь в изгнании…

А Шура тем временем стояла рядом, глядя на горящий камин и слушая их разговор, – среди этих талантливых интеллигентных людей, их утонченных бесед, их искусных картин, развешанных по стенам, среди художников и гениев, лакомившихся изысканными блюдами от Алисы Бабетт Токлас, посреди богатого дома Гертруды Стайн, посреди всей этой роскоши она выцепила всего пять слов:

Все мы теперь в изгнании…

Глава двадцать седьмая. Сон, молитва и праздник

Построенный в византийском стиле собор Александра Невского на улице Дарю, который располагался рядом с парком Монсо, в окружении османских домов[5] выглядел чужаком. Благодаря своим массивным куполам, похожим на большие позолоченные луковицы, собор чем-то напоминал московский храм Василия Блаженного.

Собор, освященный в 1861 году, стал важной частью жизни русских эмигрантов, а после революции только усилил свое значение. Не обходили его стороной и европейцы. Восемнадцатого июня 1918 года Пабло Пикассо женился здесь на русской балерине Ольге Хохловой – их свидетелями были Макс Жакоб, Жан Кокто и Гийом Аполлинер.

Шура шла по проходу, по которому семь с половиной лет назад шли Пикассо и Хохлова. Через несколько дней, на Рождество, церковь наполнится людьми, а пока что она была пуста – только пара пожилых людей неподвижно сидела в притворе на одной из лавок. Шура продолжила идти, вдыхая насыщенный и таинственный воздух собора. Подойдя к аналою, она посмотрела на свечи и иконы; казалось, будто святые нашли здесь убежище, обрели терпение и веру в Бога. На протяжении стольких лет люди молились и исповедовались в этих стенах, нашептывая им все тайны мира и будто бы отделяясь от него. Нечто подобное сейчас испытывала Шура.

Прошлой ночью она проснулась в слезах. Ей приснился кошмар. Матушку, Нину и Катю куда-то увезли большевики. И пока ее мать допрашивали и пытали, она наблюдала за происходящим со стороны, не в силах что-либо сделать. Слезы градом стекали по ее щекам. В другом конце комнаты Нина и Катя, обнявшись, рыдали и дрожали от страха. Когда Шура проснулась, она не могла дышать. Ее прошиб пот. Она не спала до самого утра. И сейчас, стоя в соборе, Шура чувствовала, как кошмар медленно просыпается в ее памяти, пронизывая ее насквозь ужасом.

Она прочитала про себя молитву, представив себе лик Богородицы. На Ее лице обычно изображаются боль, тоска и тяготы, и каждый человек считывает их по-своему, в силу своего жизненного опыта. Но порой один переживает то, что никогда бы не пережил другой. И ее кошмар наверняка разделили бы тысячи, миллионы людей, а особенно те, кто остался в России. Реальность увиденного никак не хотела отпускать Шуру. Она помнила крики матери и слезы сестры, помнила, как всхлипывала маленькая племянница. В носу ее застрял прелый запах грязи, плесени и гноя. Ей очень хотелось верить в то, что этот сон – всего лишь отражение ее внутренних переживаний, а не реальность, в которой оказалась ее семья. Если бы она только могла в этом убедиться! Едва только проснувшись, она захотела связаться с Гришей и расспросить его о новостях. Однако звонок обрывался через несколько гудков. Возможно, он сейчас не в Париже. Шура была уверена лишь в том, что хочет увидеться и поговорить с ним. И именно для того, чтобы успокоиться и собраться с мыслями, она пришла сегодня в храм. Она знала, что собор не даст ей ответы на ее вопросы, однако его мистическая атмосфера словно ограждала ее от внешнего мира, напоминая о том, что ей всего лишь приснился дурной сон и что множество людей – отчаявшихся и одиноких – также приходят сюда помолиться.

Она не знала, сколько времени провела в храме, однако чувство тревоги будто бы поубавилось. Помолившись за невинных и страдающих людей – знакомых и незнакомых, – Шура покинула собор.

Пока она была внутри, пошел снег. Он падал тихо, ненавязчиво и неторопливо. Подняв меховой воротник своего пальто, Шура поправила выбившиеся из-под шапки локоны и быстрым шагом направилась к главной улице. В такую погоду поймать такси особенно сложно. И несмотря на то, что до смены в IRFE еще оставалось достаточно времени, она понимала, что ей стоит отправиться туда прямо сейчас.

Вот уже несколько автомобилей проехало мимо, и Шура начала терять надежду, как внезапно одна машина остановилась прямо рядом с ней. Усевшись в салон и стряхнув с волос снежинки, она сказала:

– Дом десять по улице Дюфо, пожалуйста.

– Александра Верженская?

Шура изумленно посмотрела на водителя.

– Гайто!

– Прости, из-за снега я узнал тебя не сразу.

– Но ты все равно остановился.

– Это моя работа.

– Не знаю, несколько машин просто проехали мимо. Они словно не увидели меня.

– Скорее, заметили, но уже направлялись по другому вызову.

– Я так рада тебя увидеть!

И правда, когда они виделись в последний раз, на парижском вокзале, Гайто был бездомным и безработным, а поэтому мысль о том, что у него теперь хотя бы есть работа, порадовала Шуру. Гайто тем временем завел машину и поехал.

– И я рад тебя увидеть. Что ты здесь делаешь?

– Я была в храме Александра Невского.

– Надеюсь, твои молитвы будут услышаны.

– И я на это надеюсь.

Шура хотела поскорее вернуться к своей повседневной жизни и оставить кошмар позади.

– Как давно ты работаешь в такси? – поинтересовалась она.

– Совсем недавно. Но вообще-то я уже работал водителем раньше, так что, можно сказать, вернулся к истокам.

– Знаешь, Коля и Вова тоже работают в такси, в Ницце, – сказала Шура, помня то, что брат рассказал ей про стесненное положение Гайто.

– Да, в нашу последнюю встречу ты упомянула, что едешь к ним. Как дела у Володи?

– Неплохо. Ну, насколько это возможно…

– Я тебя прекрасно понимаю.

– Они работают в одном такси, но в разные смены.

– Они бывают в Париже? Я очень хочу увидеться с Володей.

– К сожалению, нет. Мы все очень много работаем и никак не можем увидеться.

– Если ты теперь клиентка IRFE, то, должно быть, хорошо зарабатываешь.

Шура искренне рассмеялась.

– Какой же ты наивный, Гайто Газданов! Я не еду туда за покупками, я там работаю.

– Прошу прощения! – смущенно сказал Гайто.

– Ерунда! – махнула рукой Шура. – Все в порядке, я люблю свою работу.

Затем, вспомнив новогодние планы Люсии, Шура прибавила:

– У тебя есть какие-то планы на Рождество?

– Да, разумеется, есть, – серьезно ответил Гайто, словно его планы и правда были очень важными. – Я работаю.

– Очень жаль, – расстроенно сказала Шура. – Иначе я бы пригласила тебя к нам.

– Ты очень добра, как всегда. Но я не могу. Мы все решили еще несколько недель назад.

– Разве тебя никто не может подменить? Хотя бы на час или два?

– Я сам за себя, – улыбнулся Гайто. – У большинства моих коллег есть семья, друзья или возлюбленные. Я вызвался помочь им.

– Понимаю.

Такси тем временем добралось до IRFE. Шура открыла сумочку, но Гайто вежливо возразил ей:

– Нет, не нужно. Сама мысль о том, что я могу взять с тебя деньги за поездку, обижает меня.

– Но, Гайто…

Молодой человек вышел из автомобиля и подал Шуре руку. Та все еще пыталась придумать, как расплатиться с другом и не задеть его чувств.

– Гайто, я так не могу…

– Перестань!

– Большое тебе спасибо! Ты меня очень смутил…

Гайто стоял, а снег падал на его лицо и его волосы, превращая мужчину в героя, сошедшего с полотна русских художников.

– Я просто благодарю старого друга, – сказал он, не отпуская руку Шуры.

– Но меня ведь не за что благодарить.

– Ты ошибаешься. Ты так тепло встретила меня в тот день на вокзале… А сегодня пригласила отпраздновать с вами Рождество… Это очень важно для меня. Спасибо!

Шура почувствовала, как порозовели ее щеки.

– Тебе спасибо. Надеюсь, мы еще увидимся.

– И я. Давай заходи, не то замерзнешь.

Шуры улыбнулась и направилась к зданию. Почти дойдя до входной двери IRFE, она повернулась и воскликнула:

– С Рождеством, Гайто!

– С Рождеством, Александра Верженская! – с энтузиазмом помахав рукой, ответил он.

И вновь, пообещав однажды встретиться, они не обменялись ни адресами, ни номерами телефонов. У Шуры не было возможности подумать над этой странной ситуацией. Когда она вошла в IRFE, модный дом был охвачен суетой надвигавшихся праздников. Все с предвкушением ждали 7 января – модели весело расхаживали по комнатам, шелестели юбки, гладились ткани. Юсуповы решили закрыть IRFE на несколько дней, и все с радостью предвкушали выходные дни.

Элегантные новогодние украшения, которые княгиня Ирина сделала лично в середине декабря, уже создавали в помещении теплую, гостеприимную и праздничную атмосферу.

Князь Юсупов тем временем открыл филиал IRFE в курортном городе Ле-Туке. Его управляющей стала Антонина Рафаиловна Нестеровская – бывшая балерина и жена князя императорской крови Гавриила Константиновича. Вскоре после этого открылся лондонский филиал на Беркли-стрит, которым управляла изысканная англичанка – миссис Энсил. За ним последовал филиал в Берлине, в доме Радзивиллов на Паризерплатц.

Влияние модного дома дало князю Юсупову возможность продемонстрировать свой изысканный вкус и художественный талант в различных сферах. К примеру, сотрудничая с бельгийским бароном Эдмондом де Зюиланом, Феликс открыл магазин фарфора на улице Ришенпас – соседней с Дюфо, где располагался IRFE. Он также принял участие в оформлении трех парижских ресторанов: «Ла-Мезонетт» госпожи Токаревой на улице Монт-Табор, «Лидо» с фресками на сюжеты венецианского карнавала работы Шухаева на той же улице и «Мон-репо» на авеню Виктора Гюго, спроектированного в русском крестьянском стиле.

Одежда, выпускаемая IRFE, также менялась и совершенствовалась – модели становились более элегантными, и даже повседневные или спортивные варианты отличались особой женственностью и привлекательностью. В тканях, разрезах, деталях швов, вышивках, легких шалях, ниспадавших с плеч, а также в асимметричной юбке, характерной для покроя IRFE, скрывались аристократизм, благородство и очарование. Платья из шелка, шифона, муслина, атласа, крепа, черного кружева, бархата, чистой шерсти или тонкого льна, сшитые с удивительным умением, менялись от сезона к сезону – к ним предлагались то бархатные или парчовые накидки, то теплые меховые вставки.

1926 год стал особенным для четы Юсуповых, ведь именно тогда они выпускают собственную линию парфюма, состоящую из четырех ароматов – Blonde, Brunette, Titiane и Grey Silver, для блондинок, брюнеток, рыжих и дам с седыми волосами. Все ароматы включали в себя сильную восточную ноту, а к оформлению бутылочек приложила руку сама Маргарита Греческая. Пока что презентации проводились в стенах IRFE, однако все с нетерпением ждали массового запуска парфюмерной коллекции, и дом номер десять бурлил в радостном предвкушении.

Шура тем временем ждала, когда будут готовы ее платья, и рассматривала только что законченные Маревной – художницей Марией Брониславовной Воробьевой-Стебельской – расшитые платки, ремни и сумочки.

– Какие они все восхитительные! – говорила Шура. – Один другого красивее, какая ты молодец!

История Маревны, как и многих работниц модного дома, начавшись, как сказка, обернулась горечью и печалью.

Мария Брониславовна Воробьева-Стебельская родилась в 1892 году в одной из деревень Чебоксарского уезда Казанской губернии. Учиться живописи она начала в Тифлисе, куда перевели ее отца, а затем, в 1910 году, продолжила образование в Строгановском училище. Спустя год на Капри она познакомилась с Максимом Горьким, который и назвал ее Маревной в честь девы-богатырши Марьи Моревны.

Переехав в Париж в 1912 году, она сразу же стала частью художественной коммуны La Ruche – «Улей» и открыла свою первую выставку в том же году в Тюильри. В 1915 году она познакомилась с мексиканским художником Диего Риверой, и в 1919 году у них родилась дочь Марика. Самой сложной частью их отношений стало то, что Диего никак не мог сделать выбор между своей женой Ангелиной Беловой и Маревной.

Ангелина Петровна Белова тоже была русской художницей. С Диего Риверой они познакомились в 1909 году в Брюсселе, где Ривера занимался живописью, и в 1911 году сыграли свадьбу в Париже. В 1915 году у пары родился сын, который умер, прожив чуть больше года. Художница, влачившая бедную, полную боли и лишений жизнь, пыталась сохранить свой брак, несмотря на измену мужа.

Маревна, благодаря тесной связи с коммуной «Улей» и Пабло Пикассо в частности, а также роману с Диего Риверой, начинает пробовать себя в кубизме и впоследствии станет одной из наиболее известных художниц этого жанра. Отношения с Диего давались ей непросто: Маревна испытывала финансовые трудности, а возлюбленный не оплачивал ее больничные счета после рождения дочери и, более того, возобновил общение с Ангелиной Беловой.

В 1921 году Диего вернулся в Мексику и оставил Маревну в Париже, так и не узаконив их союз. Более того, он не развелся с Ангелиной Беловой и не сдержал своего обещания помогать обеим женщинам.

Маревна пыталась и прославиться как художница, и поставить на ноги дочь. Картины пока что не приносили ей необходимый доход, и поэтому женщина решила применить свой талант в вышивке и росписи тканей. Свою первая работу – вышитую сумочку – она предлагала всем модным домам Парижа, пока наконец на нее не обратили внимание в IRFE. Княгиня Ирина Юсупова увидела в цветочных узорах Маревны неповторимую красоту и легкость и тут же пригласила художницу к себе.

Ирина Александровна не просто поняла, какой вклад Маревна внесет в IRFE, но и хотела помочь гордой и трудолюбивой молодой женщине, оказавшейся в сложной ситуации. Более того, Маревне выделили отдельную комнату в мансарде дома, где она поселилась вместе с дочерью. Комната с кроватью и шкафом, освещенная спиртовой горелкой, конечно же, не обеспечивала польскую дворянку Маревну и маленькую шестилетнюю Марику привычным комфортом, однако давала столь необходимую им крышу над головой. Марика с трех лет занималась танцами, а одной из ее учителей была знаменитая Айседора Дункан.

Теперь, глядя на Маревну, Шура восхищалась стойкостью и выдержкой этой женщины, невозмутимой, трудолюбивой и не жалующейся на трудности.

– Поздравляю, дорогая Маревна, – сказала Шура, разглядывая платки, над которыми поработала художница. Каждый из них был произведением искусства. – Может, в этом году я смогу заказать один из твоих платков для себя.

– Когда захочешь, Шура. Просто скажи мне, какие цвета тебе нравятся.

Шура не хотела выбирать. Денег у нее все равно не было. Ведь только в этом месяце она отправила Тине кругленькую сумму.

– Дамы, вперед! Время пришло! – раздался мягкий, но властный голос Нонны Калашниковой.

Дружески похлопав Маревну по плечу, Шура попрощалась с ней и направилась к вешалке со своими платьями.

Фланируя по залу в каждом из своих элегантных образов, Шура думала о том, что носит на себе этакие своеобразные памятники моды, скроенные и сшитые из дорогих качественных тканей. Думала она и о незавидной судьбе Маревны, которая заставляла ее еще больше радоваться собственным успехам.

После того как ушла последняя клиентка, сотрудники IRFE, выключив швейные машинки и переодевшись, собрались на небольшой рождественский ужин, который приготовили для них Юсуповы. Бывшие аристократки, княгини и баронессы, одетые в свои лучшие наряды, держали в руках бокалы с шампанским; на столе были разложены ажурные блины с икрой, лососем и сметаной, маринованные огурцы и салаты – и каждый из гостей чувствовал себя нужным и важным, как когда-то в России. С удовольствием побеседовав о былых временах, все начали расходиться.

Собираясь домой и открыв сумочку в поисках перчаток, Шура внезапно увидела маленький пакет, который предназначался для Марики.

– Не знаешь, где Маревна? – спросила она у одной из моделей.

– Она только что поднялась к себе, – ответила модель.

Шура раньше никогда не видела комнату, в которой жила художница, и боялась, что той, возможно, неудобно принимать гостей. Однако женщина вспомнила, что Маревна уже как-то приглашала ее к себе. И тут Шура услышала, как сверху кто-то спускается, поспешила выйти на лестницу и действительно столкнулась там с Маревной, державшей в руках завернутый в подарочную упаковку пакет с бархатным бантом.

– Я принесла рождественский подарок для Марики, – сказала Шура. – Как раз искала тебя, чтобы передать.

– Ах, это очень мило с твоей стороны! – Маревна протянула Шуре руку. – Пойдем. Марика наверху, отдашь ей сама.

Когда Маревна открыла дверь, Шура увидела маленькую девочку, вдохновенно вращавшуюся на пуантах в пустом пространстве комнаты между шкафом и кроватью. Марика словно не замечала гостей: она взмахивала руками, как грациозный лебедь, и самозабвенно танцевала. Сделав еще несколько оборотов, юная танцовщица остановилась.

– Марика, поздоровайся с Александрой Верженской, – сказала Маревна.

Элегантно подцепив юбку с обеих сторон, Марика присела в реверансе и сказала:

– Привет, Александра Верженская!

Шура с трепетом смотрела на крошечную нежную девочку – ей очень захотелось обнять и поцеловать Марику. Так она и сделала. Опустившись на колени, женщина обняла ее и поцеловала девочку в лоб, а затем передала ей пакет.

– Марушка, дорогая, прими этот скромный подарок. Я очень любила такие вещи в детстве и хотела порадовать тебя.

Глаза Марики радостно заблестели.

– Большое вам спасибо! – сказала она, взяв подарок.

Сначала Марика потрясла сверток, пытаясь угадать содержимое, однако оно не издавало никаких звуков, так что девочка просто развернула упаковку. Увидев соболиную муфту, подобранную точно под размер ее рук, девочка завизжала от радости.

– Я так рада! Спасибо вам, спасибо!

– Мне так неудобно, Шурочка, – смущенно сказала ее мать. – Это ведь очень дорогой подарок.

– Неважно, дорогая Маревна. Главное, что Марике понравилось, и она с удовольствием будет носить эту муфту.

Маленькая девочка тем временем уже примеряла подарок.

– Разве она могла мне не понравиться? Я в восторге! – радостно пробормотала она, увлеченная обновкой. Марика взмахнула руками и пустилась в пляс.

– Носи ее на здоровье, – сказала Шура. – Я привезла эту муфту с собой из России.

– Шурочка! – вмешалась Маревна. – Ты не должна была отдавать такую особенную вещь!

– Я отдаю ее очень особенной маленькой девочке и очень рада этому, – ответила Шура, подойдя к Марике и погладив ее по голове. – Смотри, Марочка, надевая эту муфту, думай о России. Представь, как звенят бубенцы, как ржут кони, как скрипит снег. Представь, как две маленькие девочки играют на пианино и смеются.

Марика с интересом слушала ее.

– А кто эти маленькие девочки?

– Две сестры – Тиночка и Шурочка.

– Шурочка – это ты! – улыбнувшись, сказала Марика. Она явно была довольна тем, что сумела разгадать загадку.

– Да, дорогая. Одна из них – я.

– Но ты выросла, и ты здесь.

– Да, и именно поэтому эта муфта особенная. Она хранит в себе мое детство, мои воспоминания о России. Ах, как давно все это было!

Маревна тем временем стояла у двери и слушала их. На глазах ее блестели слезы. Подойдя к дочери, она нежно погладила ее по щеке.

– Не беспокойся, Шурочка, Марика позаботится об этом драгоценном подарке и не забудет его историю.

– Да, – сказала Марика. – Я уже начинаю слышать пианино.

Шура и Маревна рассмеялись, а Марика тем временем вновь вернулась к танцам.

– Еще раз большое спасибо, Шурочка, – сказала Маревна. – Ах, я расчувствовалась и забыла о подарке для тебя! – Она протянула Шуре сверток. – Когда мы столкнулись, я как раз спускалась, чтобы отдать тебе его.

Настала очередь Шуры смущаться. Она даже представить себе не могла, на что пошла бедная художница, чтобы сделать ей подарок.

– Не нужно было, Маревна, дорогая, – возразила Шура.

– Не стоит, Шура. Это от всего сердца.

Шура положила пакет на журнальный столик и развернула его.

– Ах! Дорогая Маревна! – в восторге сказала она. – Это великолепно!

Шура держала в руках черный шелковый платок, расписанный теплыми осенними цветами. В особенности ей понравились черные бусины, красовавшиеся по краям платка.

– Это так мило с твоей стороны. Я не знаю, что и сказать.

– Ничего не говори. Наслаждайся. Я сделала его специально для тебя, под цвет твоих глаз. Если бы ты чуть раньше сказала мне свои любимые цвета, я бы заменила подарок, но теперь решила подарить то, что уже подготовила.

– Поверь, мне очень нравится. Я буду носить его с огромным удовольствием, Маревна. – Шура набросила платок на плечи и посмотрела на свое отражение в зеркале. – Ты потрясающая художница. У меня просто нет слов.

– Не нужно слов, – заверила ее Маревна. – Ты и так сделала Марике огромный подарок, отдала ей память о своем детстве.

А маленькая девочка, потанцевав, села на кровать, поджала ноги и, рассматривая муфту, что-то бормотала себе под нос.

Аккуратно складывая платок, Шура заметила на стене картину. На большом холсте Диего Ривера пел и танцевал, посадив на плечи годовалую девочку. Шура почувствовала любовь и тепло, исходящие от картины. Она улыбнулась.

– Это всего лишь картина, – сказала Маревна, словно прочитав ее мысли. – Вымысел.

Сердце Шуры болезненно сжалось. Она посмотрела на Марику. Маленькая девочка заснула, сидя на кровати и обнимая муфту. Обернувшись к Маревне, Шура увидела в ее глазах слезы и крепко обняла женщину. Какое-то время обе они стояли, вспоминая Родину и словно слыша за окном звон бубенцов, ржание коней и скрип снега под ногами мужчин, которых они когда-то любили и которым больше не было места в их жизни.

Глава двадцать восьмая. Новый год в Париже

Шура лежала в пенной ванне и наслаждалась долгожданным покоем. Из гостиной доносились меланхоличные звуки виолончели, однако эта музыка больше не навевала грусть. Прошло католическое Рождество, за ним – Новый, 1926-й, год, и вот близится Рождество православное. Праздники шли друг за другом, и казалось, будто они никогда не закончатся. Дверь ванной комнаты была открыта, и она видела лежавшее на кровати платье, подготовленное для торжества. Грядущий вечер вызывал в ней чувство приятного волнения. Словно вот-вот настанут перемены, которых она так давно ждет. Впрочем, это чувство не покидало ее с детства. Даже если на следующий день ничего не изменится, она продолжит жить в ожидании чуда. В последние годы Шуре казалось, что она подрастеряла этот энтузиазм и утратила надежду, однако сейчас, в 1926 году, предвкушение чуда вернулось к ней. Шура привстала и взяла в руки бокал, стоявший на полу. Ее изящные пальцы оставили тонкие полоски на запотевшем от холодного вина стекле. К теплой воде и приятной расслабленности тела прибавился терпкий вкус винограда. Внезапно она подумала о том, какой эффект окажет на Бориса выбранное ею для сегодняшнего вечера платье. Шура улыбнулась своим мыслям. С каких это пор ее заботило чье-то мнение о ее наряде? Однако стоило признать, что ей нравилось внимание этого молодого человека. В последнее время он все чаще стал появляться на их встречах с Люсией, и Шура чувствовала повышенный интерес с его стороны. Но вплоть до сегодняшнего дня она воспринимала его комплименты, его ухаживания – то, как он подносил ей напитки, как провожал до дома и встречал ее и как нежно подавал руку, – как дружбу двух соседских детей, выросших на одной улице и сблизившихся в вынужденной эмиграции. А теперь, возможно, из-за того, что у нее появилось время подумать и расслабиться, она впервые подумала о том, что их отношения могут выйти за рамки близкой дружбы. Возможно, это приятное волнение, которое она испытывала, как раз и было проявлением чувства, в котором она пока что не решалась себе признаться.

Она отпила еще вина. Если она и правда собирается строить отношения с Борей, с другом детства, то переживет совершенно новый для себя опыт. Она знала его, как и Люсию, еще в Кисловодске. Их родители были очень близки, и они выросли вместе. А за последний год они с Борисом очень много времени провели вместе. Однако в этом знакомстве не проступали признаки той безумной любви, что с первого взгляда поражает сердце, кружит голову и заплетает язык, нет. При виде Бориса ноги ее не теряли твердости, а в животе не начинали порхать бабочки. Но может, она ошибалась? Возможно, ее связь с Сеитом, бурная и всепоглощающая, была обусловлена лишь ее юным возрастом? Кто знает… А Ален? Безумия там не было и подавно. Но даже та любовь начиналась с волнения. Возможно, она не желала больше горевать и огорчаться, а оттого и подавляла свои чувства к Боре? В любом случае сегодня вечером все станет ясно. Сегодня она отпразднует Рождество и позволит себе радоваться и чувствовать, как не радовалась и не чувствовала прежде.

Шура стояла перед зеркалом и любовалась платьем, подаренным ей Татьяной и Маргаритой. Это черное шелковое платье с асимметричными рукавами – тонкой лямкой на одном плече и длинным шифоновым шлейфом на другом – и пышным подолом поистине являлось произведением искусства. Прежде она никуда не надевала его, только примеряла дома, но сейчас решилась. Шура убрала волосы в пучок и обернула вокруг лба жемчужную ленту. Контраст черного и белого выгодно подчеркивал румянец на ее щеках и сияние серо-голубых глаз. Все было именно так, как она хотела. Изменился даже взгляд. Шура блистала.

Она надела жемчужные серьги, браслет и простое длинное ожерелье. Наброшенный на плечи подарок Маревны идеально дополнял ее образ. И только Шура взяла в руки свою маленькую выходную сумочку и собиралась выйти из спальни, как в дверь постучали. Стрелки часов показывали восемь, так что Борис приехал как раз вовремя. Шура улыбнулась. Открыв дверь, она увидела молодого человека в элегантном костюме и с букетом алых роз в руках. В его черных глазах плясали веселые огоньки, и только четко очерченные скулы сохраняли свою постоянную серьезность.

– Шура! – воскликнул он, едва увидев ее. – Ты обворожительна!

Войдя в квартиру и передав женщине цветы, он поцеловал ее в щеку. Затем, взяв ее за руку и попросив покружиться пару раз, Борис продолжил осыпать Шуру комплиментами:

– Великолепна! Просто несравненна! Разумеется, ты прекрасна, как всегда, но сегодня особенно хороша.

Шура мягко посмеялась.

– Как ни странно, дорогой Боря, но я с тобой согласна.

Взяв букет, она направилась к буфету.

– Большое спасибо за чудесные розы. Сейчас поставлю их в воду.

Поставив цветы на стол, она повернулась к собеседнику.

– Хочешь выпить бокал вина?

– Я бы с удовольствием, но Люсия ждет нас в машине.

– Люсия тоже приехала? Почему она не поднялась?

– Я сказал ей, что зайду за тобой, и мы сразу вернемся.

– Ах! – воскликнула Шура, торопливо направившись в спальню. – Что же ты раньше не сказал? Я уже давно готова.

– Прости! Я все забыл, увидев тебя.

Надев пальто, Шура вернулась к Боре. Тот повернулся к ней и нежно положил ей на плечи ладони, внимательно смотря женщине в глаза.

– Ты сводишь меня с ума, Шурочка… Стоило мне тебя увидеть…

Несмотря на то что она пообещала себе насладиться вечером, Шура пока не была готова к любовному приключению.

– Давай не будем заставлять Люсию ждать, – с милой улыбкой сказала она.

Обычно торжества, подобные сегодняшнему, проводились в доме Люсии, однако этим вечером все были приглашены в кафе «Клозери-де-Лила».

Оно располагалось на бульваре Монпарнас и, как многие другие исторические рестораны западного берега Сены, с самого первого дня своего открытия в 1847 году служило местом встреч парижской интеллигенции. В начале двадцатого века там собирались импрессионисты, а затем кафе облюбовали сюрреалисты – ровно до тех пор, пока не ввязались в массовую драку со своими противниками. Теперь же кафе «Клозери-де-Лила» вновь готовилось принять лучших представителей культурной интеллигенции Парижа, и все места на вечер были забронированы заранее.

Шура, Люсия, Борис и их друзья, с которым им предстояло сидеть за одним столом, сперва встретились в баре. Когда Шура села в машину, она спросила у подруги о Каппе и узнала, что тот не поедет с ними. Больше она о нем не говорила – Шура знала, что Люсия уже какое-то время ходит по приемам одна или в сопровождении приятельниц. Однако ей не хотелось навязываться. Если бы у подруги и правда были серьезные проблемы с мужем, Шура бы это почувствовала. Но Люсия выглядела жизнерадостной и энергичной, словно в ее жизни все было хорошо.

В обеденной зоне ресторана было шумно – звенели вилки и ножи, бокалы, громко беседовали люди, – а бар мог похвастаться относительной тишиной, нарушаемой лишь приглушенными звуками фортепиано. Шура вспомнила о Валентине. Наверняка в этот самый момент сестра работает – там, в далеком Стамбуле развлекает своей игрой посетителей «Режанса». А здесь, в Париже, за инструментом сидел человек лет пятидесяти и скрывал за внешней жизнерадостностью смертную тоску. Он явно хотел, чтобы его талант заметили, однако гости ресторана весьма редко обращали на него внимание. Музыкант все играл, а люди самозабвенно звенели столовыми приборами. Официанты гремели посудой, бармен переставлял бокалы, а музыкант вкладывал в игру всю свою душу без всякой надежды дождаться одобрения. А если кто-то и решался отблагодарить игравшего вялыми хлопками, аплодисменты те никогда не перекрывали прочие звуки в «Клозери-де-Лила».

Грустные мысли о сестре проступили на лице Шуры.

– Что с тобой? – обеспокоился Борис. – Ты в порядке?

– Да, разумеется, – ответила она. – Я просто вспомнила о Тиночке. Мне очень ее не хватает.

Борис успокаивающе обнял ее за плечи:

– Давай наслаждайся вечером.

Она не хотела делиться чувствами, которые разбудил в ней пожилой пианист. Они проявились внезапно, и Боря никогда не понял бы их. Но тут Шура вспомнила данное самой себе обещание – наслаждаться сегодняшним вечером…

Когда гости наконец покинули бар и расселись по местам, многие из них были уже навеселе. Все обсуждали проекты Люсии, которыми она занималась в компании Игоря Стравинского, Джорджа Баланчина и Сергея Дягилева. Разумеется, не обходилось без сплетен, однако в целом беседы касались искусства. Отдельного внимания заслуживал близкий друг Люсии, художник Павел Челищев. Он родился в зажиточной семье калужского помещика, а в 1920 году эмигрировал в Берлин. Он тесно общался с Гертрудой Стайн, Сергеем Дягилевым и Джорджем Баланчиным, которые всячески покровительствовали его таланту.

Сейчас же они обсуждали одного из общих знакомых всех присутствовавших – Вацлава Нижинского.

– Если бы он знал, что брак разрушит его жизнь, стал бы жениться? – спросила Люсия.

– Я слышала, что Ромола годами преследовала его, чтобы женить на себе, – сказала одна из гостей. – Вы ведь знаете, если женщина хочет мужчину, то ее не остановить.

– Возможно, если бы он не заключил свой брак в такой тайне, Дягилев оказался бы более проницателен, – заметила Люсия. – Или нет?

– Разве кому-то понравится, если возлюбленный променяет его на кого-то другого? – неожиданно вмешался Борис.

В этот момент Шура заметила, как посерьезнело и сразу погрубело лицо Люсии.

– Что бы там ни случилось, им всем было очень больно. Жаль, что такой талантливый танцор, как Нижинский, теперь гниет в психиатрической больнице, – сказала она.

– Дягилев, безусловно, хорош, но очень жесток, когда того хочет, – заметил Челищев. Шура догадывалась о том, что Павел, должно быть, хорошо понимает Дягилева.

– Помните, что говорила Тамара Жева? – сказал Борис. Шура заметила, как Люсия вновь изменилась в лице. – Она называла его «экстраординарным и деспотичным», как Джекил и Хайд. Он может быть и заботливым, и учтивым, и грубым, как водитель грузовика. Но он прекрасно разбирается в людских талантах.

– Да, – согласился Челищев. – Именно так. Он собрал вокруг себя величайших художников, композиторов, писателей. Он работает с лучшими танцорами. Стравинский, Баланчин, Пикассо…

– Дебюсси, Равель, – продолжила Шура.

– Прокофьев.

– Кокто, Гиде, – добавил Борис.

Казалось, обсуждение Сергея Дягилева превратилось в игру в слова. Шура посмотрел на Люсию и заметила, что подруга тоже расслабилась и вскоре звонким голосом подхватила беседу:

– И давайте не будем забывать… Коко Шанель. Она придумывала костюмы для «Голубого экспресса» в тысяча девятьсот двадцать четвертом году, а помогал ей в этом сам Пикассо! Коко, кажется, даже говорила, что Дягилев заново открыл Россию.

– Как бы его ни называли – Джекилом, Хайдом, первооткрывателем России, – этого недостаточно, чтобы оценить его вклад, – сказал Челищев. – Если бы не было таких эмигрантов, как Дягилев, белогвардейцев Парижа называли бы просто «бедными переселенцами».

Казалось, что Павел Челищев поставил точку в обсуждении «Русского балета» и его участников, и Люсия собралась было задать ему вопрос, как кто-то из гостей спросил:

– А вы слышали, что Баланчин и Жева либо уже расстались, либо находятся на грани расставания?

Услышав имя Тамары, Люсия снова изменилась в лице. К счастью, от дискуссии их избавил официант. Поев и выпив, все уже забыли о Баланчине и Жеве и перешли к обсуждению «потерянного поколения» – эти слова произнесла Гертруда Стайн, и вся парижская интеллигенция теперь дискутировала на эту тему.

Вечер в «Клозери-де-Лила» завершился так же, как и начался: под звон вилок, ножей и бокалов, под громкие разговоры и под утонувшую в них одинокую мелодию пианино.

Когда после ужина ее приятели собрались поехать в русскую таверну, Шура поняла, что больше не хочет толпы и шума. Несмотря на свое намерение насладиться вечером, она предпочла вернуться домой и побыть наедине с музыкой и книгами. Возможно, написать пару писем. Когда они вышли на улицу и начали прощаться, Шура сразу принялась искать глазами такси.

– Я тебя отвезу, – шепнул ей на ухо Борис.

Слова молодого человека коснулись ее уха, как холодный ветер.

– Не нужно, – торопливо сказала она, боясь пойти на поводу у выпитого. – Не прерывай свой вечер, я вполне могу добраться сама.

Она сама не верила в то, что произносит эти слова. А как же данное себе обещание?

– Я знаю, что ты можешь добраться сама, но я тебя одну не оставлю. Пожалуйста, – вежливо прибавил он.

– Шура, дорогая, – вмешалась Люсия. – Боря отвезет тебя и, если захочет, вернется к нам. Адрес он знает.

– Хорошо. Но я не позволю тебе лишиться веселья. Отвези меня домой и сразу же возвращайся к сестре.

По дороге они продолжали разговаривать. Когда Борис и Шура добрались до ее дома, молодой человек учтиво проводил ее до двери. Она уже собиралась было попрощаться с ним, как осознала, что не хочет, чтобы вечер заканчивался на этой ноте. Что-то в Борисе привлекало ее – то ли его мягкий внимательный взгляд, то ли красивое лицо. Но все, что она смогла сделать, – это поблагодарить его, подставив щеку для поцелуя.

– Разве ты не пригласишь меня выпить? – возразил он, положив ладони ей на плечи.

Шура рассмеялась. Она знала, к чему может привести это приглашение, как знала и то, что его можно было расценивать и как предложение дружеской беседы. Успокоив себя этой мыслью, она распахнула дверь:

– Если ты хочешь пропустить цыганские танцы, то милости прошу.

Вскоре они удобно устроились на диване, взяв бокалы вина. Из граммофона доносилась «Тоска» Пуччини. Падал снег, и где-то за окном один за другим гасли вечерние огни Парижа. Шура с Борисом говорили обо всем на свете, и она, не удержавшись, сказала:

– Я очень ценю нашу дружбу, Боря.

Борис протянул руку и погладил ее волосы.

– Я тоже, дорогая. – Замерев в нерешительности, он добавил: – Разве мы не можем сделать небольшой шаг вперед?

Шура ощутила, что ее сердце забилось быстрее. «Вот он, момент, которого ты так ждала», – сказал ей внутренний голос. Она легонько поцеловала ладонь Бориса и посмотрела в его полные надежды глаза. Взяв его за руку, она сказала:

– Боря, дорогой, не лучше ли положиться на время?

– Зачем? Чтобы узнать друг друга? Но разве мы не знакомы с детства, Шура?

– Да. Мы друзья, соседи.

– Разве дружба не важна для хороших отношений?

– Разумеется, очень важна. Однако дружба не залог хороших отношений.

– Ты сомневаешься в нас?

– Не в нас. Во времени.

– Во времени?

– Да, в его длительности.

– Ну да… во всем виновата длительность времени. Шура, ты не могла бы изъясняться конкретнее?

– Я говорю о времени, которое не зависит от нас и наших планов. – Борис молчал, ожидая продолжения. – Наша жизнь еще слишком неопределенна. Мы замучаем друг друга, пока будем приводить ее в порядок.

– Замучаем? Почему? Разве мы не будем друг друга поддерживать?

Теперь Шура начала понимать, почему сомневалась в своих чувствах к Борису: ведь если они решат идти по жизни рука об руку, то она быстро окажется в роли ведомой и уставшей.

– Конечно, любовь требует поддержки. Я уверена, что у нас обоих наилучшие намерения. Но поверь мне, дорогой Боря, так не бывает.

– Ты говоришь так, будто что-то знаешь.

Шура пропустила это замечание мимо ушей.

– А что ты думаешь о будущем? Так и будешь преподавать теннис? А я? Так и буду моделью?

Молодой человек непринужденно скривил губу.

– Почему бы и нет? Разве тебе не нравится твоя работа? Я думал, что ты счастлива.

– Счастлива. Пока что. Здесь и сейчас.

– Что ж, кажется, мне тебя не понять.

Шура не могла не посмеяться над его искренней наивностью.

– Что в этом смешного? – спросил Борис.

– Это не смешно, это мило. Ты так мил, дорогой Борис. Для тебя жизнь – веселье, а я так не могу.

– Но разве может быть иначе?

– Ты прав, – немного подумав, ответила Шура. – Вернее, твоя правда тебе подходит. Но моя правда иная. Да, я сейчас счастлива, но я не планирую всю жизнь проработать моделью. К тому же женщина не может заниматься этим всю жизнь. Либо она уходит из модельного дела, либо оно – от нее.

– Это применимо и к теннису.

– Не совсем. В теннис можно играть чуть дольше.

Оба рассмеялись.

– Послушай, Боря, – сказала Шура, – сейчас нам весело вместе, но, если мы станем любовниками, такие вещи будут вызывать у нас не радость, а головную боль. Мы начнем расстраивать друг друга. Я отношусь к жизни серьезно, ты – с юмором, я хочу планировать будущее, ты – живешь по наитию. Наши отношения со временем утратят свою прелесть. Потом настанут обиды, и мы потеряем и нашу дружбу. Я не хочу ее терять.

– И я. Но, если ты дашь мне шанс, я верю, что мы справимся.

Говоря обо всем этом, Шура все больше убеждалась в том, что ее отношения с Борей обречены на неудачу. Нечто похожее уже случилось в союзе с Аленом: тогда она тоже поняла, что их союз не принесет ей счастья. Сейчас ситуация повторялась. Чем дольше она говорила с Борисом, тем больше понимала причины своего нежелания связывать с ним свою жизнь. Неправильным было бы портить дружбу любовью.

Борис же, полагая, что она размышляет, дать ли ему шанс, с надеждой произнес:

– Пожалуйста, не отвергай меня, Шурочка. Может быть, все сложится не так плохо, как ты думаешь.

– Я не живу ожиданием плохого. Но я хочу быть готовой к трудностям.

– Разве мы не можем справиться с ними вместе?

– У нас с тобой разные мечты, ожидания. Один из нас либо откажется от своих мечтаний, либо сломает мечты другого.

Борис выглядел разочарованным.

– Ты непреклонна, – сказал он. – И говоришь так, словно в скором будущем планируешь какие-то радикальные изменения.

– Нет, – ответила она. – Я не планирую ничего подобного. Но я хочу быть свободной, да так, чтобы не менять свою жизнь ради кого-то.

– Отчего же ты не хочешь дать шанс нашим отношениям?

Шура вздохнула.

– Потому что, дорогой Боря, я думаю, что вскоре уеду из Парижа.

– Куда?

– Пока не знаю. Но я чувствую, что однажды, очень скоро, уеду из этой страны и вновь увижу море.

– Ты подумываешь над тем, чтобы вернуться в Стамбул?

– Нет, – помотала головой Шура. – Стамбул остался в прошлом.

– В прошлом?

– Это значит, что этот город утратил для меня смысл, Боря. Возвращение туда не вернет его мне. Он остался позади, так же как Кисловодск и крымское побережье.

– Куда бы ты хотела отправиться дальше?

– Я не совсем уверена. Что я знаю наверняка, так то, что Париж – всего лишь очередная остановка на моем жизненном пути.

– А если бы у тебя был выбор?

– Это зависит от обстоятельств. Но, кажется, мне бы понравилась Америка.

– Знаешь что, – Борис взволнованно поерзал на месте, – я тоже мечтаю однажды эмигрировать туда. Если я поселюсь там в теплом месте, во Флориде или Калифорнии, то смогу круглый год преподавать теннис.

– Вот видишь! – рассмеялась Шура. – Ты тоже не собираешься здесь оставаться.

– Как странно. Я только подумал об этом. Но если мы оба мечтаем об Америке, то почему бы не поехать туда вместе?

– Боря, милый, никто из нас не знает, что ждет нас там, на этой новой земле. Мы не должны возлагать друг на друга надежды в отношении настолько неопределенного будущего. Смотри, ты говоришь о Флориде или Калифорнии, а я хочу в Нью-Йорк.

– Я согласен и на Нью-Йорк, у Люсии там уже есть дом и окружение.

– Это не значит, что ты сможешь круглый год преподавать там теннис.

– Тем не менее американские друзья Люсии помогут нам начать новую жизнь.

Стараясь не обидеть друга, Шура как можно мяче произнесла:

– Если чувствуешь себя готовым, почему бы тебе не поехать в Нью-Йорк как можно скорее?

– Я говорил о нас обоих.

– Я жду, когда буду готова.

Борис знал, что не сможет ее убедить. Но и сдаваться тоже не хотел.

– Тогда, – сказал он, – если я уеду раньше, то буду ждать тебя там. И встречу, когда ты приедешь.

– Прошу тебя, Боря, – взмолилась Шура, – давай не будем давать друг другу обещаний.

– Ты можешь ничего не обещать. Но я буду ждать тебя.

– Боря, это безумие. Я ведь не знаю, когда поеду. Это всего лишь чувство, мечта.

– Но из-за того, что у тебя есть эта мечта, ты не хочешь дать мне шанс здесь. Позволь хотя бы понадеяться на будущее.

Шуру умилило его детское упрямство.

– Милый наивный Боренька, – сказала она, – я бы никогда не подумала, что ты настолько упрям.

– Я люблю тебя, Шурочка… Люблю.

Она понимала, как необходима ему эта надежда. Хотелось бы ей дать ему ответ, которого он так жаждал, однако она больше не могла вступать в половинчатые отношения, где один партнер оказывается отрезанным от другого. Об этом ей твердил не только разум, но и сердце, и внутренний голос. Шура доверяла им. Более того, помимо всех остальных причин, неопределенность была связана с ее попытками вывезти матушку, Нину и Катю из России, и она все еще с нетерпением ждала от них новостей.

– Я тоже люблю тебя, Боря, – ответила она. – И мне нравится быть любимой тобой. Но мы не должны ввязываться в это приключение. И только когда мы сможем вести совместную жизнь, не мешая друг другу и не нарушая мечты другого, я могу сказать тебе «да».

– Тогда я буду ждать этого дня.

– Не обещай мне ничего, пожалуйста. Мы не знаем, что принесет жизнь. Ты ведь тоже не знаешь, с кем и с чем столкнешься.

– Хорошо, никаких обещаний. Но, если мы вернемся к этому разговору и чувства наши будут прежними, давай договоримся рискнуть. Хорошо?

– Хорошо, договорились.

Борис взял ее за руку и положил ладонь Шуры себе на плечо.

– Тогда может ли моя хорошая подруга положить голову мне на плечо?

Шура улыбнулась и придвинулась к нему ближе. Она чувствовала теплую ладонь Бориса. Она чувствовала его любовь. А ведь сама обещала себе насладиться этим вечером, и вот этот момент настал – она сидит рядом с мужчиной, любящим ее, и смотрит в окно, наблюдая за вечерними огнями Парижа.

– Спасибо, – шепотом сказала Шура.

– За что?

– За понимание.

– Поверь мне, это очень сложно. Но я люблю тебя, а значит, выдержу и это. По крайней мере, теперь мы прекрасно знаем, что наша дружба и любовь не пострадают.

Шура положила голову на плечо Бориса, наслаждаясь теплотой, наполнявшей ее нутро.

Глава двадцать девятая. Трудности жизни в Ленинграде

Нина и Екатерина Николаевна осторожно вошли в двери большого дома, расположенного у одного из каналов. Они шли тихо, едва дыша – уже привыкли так за последние годы. Нина семенила за матерью, держа в одной руке ведро с тряпками, а в другой – швабру. А в сумке, которую несла Екатерина Николаевна, лежали хлеб и мука, ради которых они с утра отстояли в огромной очереди.

Квартира, которую им следовало убрать, находилась на третьем этаже многоквартирного дома с семикомнатными квартирами – до революции здесь проживали очень состоятельные семьи. Мать и дочь прекрасно представляли себе, как эти помещения выглядели раньше, но сейчас от прежней роскоши ничего не осталось – из дверей выбили замки, разбили мраморные полы и ступени, погнули чугунные поручни, грубо оштукатурили стены, по которым с протекавшей крыши расползались жуткие подтеки. Из комнат доносился сильный запах капусты и лука и, смешиваясь с запахом влаги и плесени, превращался в застойное зловоние.

Несмотря на то что Екатерина Николаевна и Нина старались вести себя как можно незаметнее, двери квартир иногда открывались, и на них украдкой смотрели любопытные глаза. Каждый звук заставлял их нервничать. Когда они дошли до третьего этажа, то заметили, что замков не было и там – квартиры всегда требовалось держать готовыми к осмотру. Их осматривали даже в том случае, если квартиры не пустовали. Эти правила не просто принуждали людей жить в постоянном страхе, но и способствовали росту числа краж, зачастую происходивших абсолютно незаметно. В конце концов подобный образ жизни на корню убивал желание позволять себе чуть больше, украшать свое жилище или приобретать сувениры. И в самом деле, бытовое воровство процветало: Екатерина Николаевна заметила, как незнакомая женщина вышла из одной из комнат, держа в руках картошку, хлеб, пару перчаток и чайник. Должно быть, только что обворовала соседей. Однако никто ничего не делал. Возможно, она и не была воровкой – здание только заселяли. Возможно, она просто попросила эти вещи в долг. Екатерина Николаевна и ее дочь пошли дальше, пока наконец не дошли до угловой комнаты. Дверь внезапно открылась, и они увидели молодую пару с парой маленьких чемоданов в руках – те явно были одеты не по погоде и собирались в спешке.

– Мы уже уходим, – извиняющимся тоном сказал молодой человек.

– Просим прощения, – ответила Екатерина Николаевна.

– Мы немного припозднились, – ответила печальная девушка с заплаканными глазами.

– Не переживайте, пожалуйста. Не торопитесь, мы можем подождать. Мы пришли прибраться.

Однако тревожиться меньше пара не стала: вежливость и учтивость больше не успокаивали людей. Наоборот, вызывали подозрение, не хотят ли вас разговорить, а затем использовать сказанное против своих жертв. И действительно, молодые люди рассеянно подхватили свои вещи и поспешили удалиться. И когда Нина зашла в комнату, Екатерина Николаевна осталась у входной двери, размышляя о судьбе этой молодой пары. Кто знает, куда они направляются? Очевидно, они делали это не по своей воле, и плакала девушка уж точно не от счастья. Женщине стало жалко этих незнакомцев, в столь юном возрасте столкнувшихся с несправедливостью, однако она ничего не могла поделать ни с их жизнью, ни со своей собственной. Уже собираясь войти в комнату вслед за дочерью, она почувствовала, что из-за соседней двери за ней кто-то подглядывает. Предпочтя не обращать на это внимание, Екатерина Николаевна шагнула вперед, как внезапно дверь открылась, и незнакомая седоволосая женщина, выглянув в коридор, прошептала:

– Васильевы… врачи… их перевели куда-то в Сибирь… думаю, что сослали.

Сказав это, незнакомка кивком головы поприветствовала Екатерину Николаевну и захлопнула дверь своей квартиры. Екатерина Николаевна услышала, как с внутренней стороны щелкнуло два затвора. Затвора, которые окажутся абсолютно бесполезными, если квартиру решат обыскать.

Квартира, в которой оказались они с Ниной, состояла из двух смежных комнат, объединенных общим коридором. Очевидно, что они служили спальней и рабочим кабинетом для прежнего владельца дома, а поселившаяся после него пара, скорее всего, занимала важные должности, и поэтому им предоставили квартиру побольше.

Нине и Екатерине Николаевне приходилось убирать в верхней одежде – холодные неотапливаемые комнаты сковала суровая ленинградская зима. В конце коридора была одинокая раковина, которой пользовались все жильцы этажа. Из-за промерзших насквозь труб они сумели наполнить ведро водой лишь один раз. Сама же бывшая ванная, когда-то украшенная красивой плиткой, теперь разбитой, выглядела ужасно. Екатерина Николаевна с отвращением смотрела на подтекавшие краны, под которыми собралась ржавчина, на грязную эмалированную ванну с оторванной латунной ножкой, на обшарпанный пол. Очевидно, этим помещением пользовались годами, и никто в нем не убирался. Странно, но она подумала о России – то же самое после революции случилось и с ней. Разрушив прежнюю империю, большевики создали новую, желая уничтожить неравенство между классами и в итоге сделав всех одинаково бедными. Увы, но Екатерина Николаевна не могла поделиться своими мыслями с Ниной, они бы напугали ее. Всякий раз, мысленно критикуя Советы, она, как и многие, боялась, что кто-то узнает об этом. Потерев озябшие ладони, женщина решила поискать кухню, чтобы согреть хотя бы стакан воды. Искать долго ей не пришлось. Тяжелый запах капусты и лука доносился из комнаты справа по коридору. Стоял будний день, и доме было относительно тихо, лишь изредка доносились легкие шаги и кашель. Должно быть, их издавали те, кто был слишком болен или слишком стар для того, чтобы работать.

Кухня находилась в лучшем состоянии, чем ванная, однако и она растеряла былую роскошь. Женщина направилась к плите, перепачканной жженым маслом и остатками пищи. Брезгливо открыв навесной шкаф, женщина заглянула туда в поисках подходящей посуды. Несмотря на то что этой кухней пользовались все жильцы этажа, Екатерина Николаевна все же чувствовала себя неловко, вторгаясь в чужое пространство. В шкафу не нашлось ни кастрюли, ни кофейника. Внезапно в дальнем углу кухни кто-то шевельнулся. У большого шкафа стояла какая-то женщина, одетая в грубое бесформенное платье и жилет.

– Здравствуй, – сказала незнакомка. – Ты новенькая.

Екатерина Николаевна никак не могла привыкнуть к лаконичной и бесцеремонной манере общения этих людей. Она не понимала, почему равенство обязательно должно было приравниваться к грубости, а поэтому просто коротко поздоровалась в ответ.

– Лучше даже не пытайся пользоваться этой плитой. Ты никогда не дождешься своей очереди.

– Но она же общая…

– Да-да, все так говорят. Но это не так. Лучше поставь себе в комнату спиртовую горелку и готовь там.

В это время на кухню зашла женщина, которую Екатерина Николаевна уже видела раньше, – та самая, что украдкой несла картошку и хлеб.

– Проходи, проходи, – сказала ей первая женщина. – Эта только переехала, она не чужая. – Повернувшись к Екатерине Николаевне, она спросила: – Как тебя зовут?

– Верженская…

– Товарищ Верженская только переехала, – продолжила она. – Я объясняю ей, как тут все заведено.

Вторая женщина протянула первой часть картошки и хлеба.

– У тебя полчаса на готовку, – сказала первая.

И, пока вторая, с остатками картошки, направилась к плите, первая снова удобно устроилась в углу. Екатерина Николаевна поняла, что если ей захочется воспользоваться плитой, то придется платить. Однако она знала, что никогда не согласится иметь дело с этими людьми. Уж лучше она купит себе спиртовую горелку. Когда она выходила из кухни, до нее донеслись слова одной из женщин:

– Знаю я их. Они не общаются с такими, как мы. Скажу тебе честно – она, скорее всего, противница революции. Нужно доложить. У нас могут быть неприятности.

Екатерина Николаевна понимала, насколько осторожно им нужно жить среди подобных людей. Менялись адреса, но не окружение, и ей казалось, что вскоре нужно будет подвергать цензуре не только свои слова, но и мысли.

Завершив уборку, они с Ниной вышли из дома так же тихо и незаметно, как и вошли. Предполагая, что они могут задержаться, Екатерина Николаевна попросила Катю после школы встретиться с ними на работе у Ольги Баркасовой, в библиотеке. Когда они дошли до нужного здания, Катя была уже там, они сидела за столом и делала уроки. Екатерина Николаевна обняла и поцеловала девочку и, оставив с ней Нину, пошла к Ольге.

– Тетя Екатерина! – радостно прошептала Ольга. – Добро пожаловать! Пойдем, я угощу вас чашечкой чая.

– Оля, дорогая, прошу тебя, не нужно. Ты и так нам сегодня сильно помогла.

– Да что вы, тетя! Я просто присмотрела за Катей. Проходите, отдохните.

– Спасибо, Оленька. Но нам нужно поскорее вернуться домой и собрать вещи. Завтра нужно отстоять очереди за дровами и чаем, а сегодня – успеть зайти к Татьяне Петровне. Так что лучше я отвезу девочек домой и пойду к ней.

– Это так мило с вашей стороны. Не каждый человек согласится заботиться о немощном старом друге.

– Ты ведь знаешь, дорогая, твоя мать точь-в-точь такая же. Мы, старшее поколение, немного отличаемся от вас.

– Дело не в вашем поколении, это вы такая, тетя Екатерина. Вы сущий ангел!

– Не оставляй свою работу. – Екатерина Николаевна ласково погладила Ольгу по спине. – Мы забираем Катю и уходим.

– Я провожу вас, – сказала Ольга, поднимаясь из-за рабочего стола.

Екатерина Николаевна заметила, что Ольга хочет что-то ей сказать, но настаивать не стала. Махнув девочкам, они направились к выходу, и, пока Катя собирала вещи, Ольга усадила свою тетю за один из свободных столов.

– Я должна вам это сказать, – быстро прошептала девушка. – Но, пожалуйста, не падайте в обморок. – Увидев выражение лица своей собеседницы, она спешно прибавила: – Пожалуйста, успокойтесь.

– Дорогая Ольга, если ты не скажешь мне все прямо сейчас, мое сердце остановится. Что случилось?

– Пришел ответ на письмо, которое матушка написала Тиночке.

Женщина прикрыла рот рукой, чтобы не закричать. Она попыталась успокоиться, но эмоции были сильнее нее. Слезы навернулись на глаза, и Екатерина Николаевна достала из сумочки платок.

– Ты уверена, Ольга, дорогая? Это точно?

– Уверена. Конечно, письмо было вскрыто и прошло проверку, но это точно оно.

Увидев, как Нина и Катя приближаются к ним, Екатерина Николаевна поспешно вытерла слезы и попыталась собраться, но волнение все еще мешало ее дыханию вернуться в нормальное русло.

– Моя мама не могла написать ей ваш адрес, но думаю, что вы уже можете с ней связаться.

– Как же они пропустили письмо? Я просто не могу в это поверить.

– Я думаю, что они спокойно относятся к вскрытым письмам. Детали мы с вами обсудим позже.

– Как там моя Тинуся? С ней все в порядке? Есть новости о ее братьях и сестрах?

– Мама написала вам все в деталях и ждала ваш адрес, чтобы отправить письмо. Я завтра же ей все передам.

Затем она вытащила из внутреннего кармана пиджака листок бумаги и сунула его в ладонь Екатерины Николаевны.

– Прочитайте, когда будете дома. Там адрес Тины. Она знает адреса остальных.

Ах, если бы Екатерина Николаевна могла задержаться в библиотеке чуть дольше! Она бы непременно расспросила Олю обо всем. Но все, что она могла сделать, – это вернуться домой и немедленно написать письма всем своим детям.

– Дорогая Ольга, спасибо тебе за эти чудесные новости, и пусть Господь пошлет тебе такие же.

– К слову, я должна сообщить вам о том, что Тина вышла замуж во второй раз.

– Тиночка? За кого?

– За Александра Александровича Таскина, бывшего инженера.

Ольга, заметив растерянный взгляд Екатерины Николаевны, прибавила:

– Не переживайте, тетя Екатерина. Мы с мамой очень рады за нее, ведь Костя погиб. Бедная Тина… она так настрадалась и заслужила свое счастье.

Екатерина Николаевна, не сдержавшись, обняла Ольгу. Сестра ее бывшего зятя, о жестоком убийстве которого они все старались как можно скорее позабыть, с таким удовольствием рассказывала о новом браке Тины. Должно быть, ее дочь и вправду счастлива.

На обратном пути она думала только об одном: ей хотелось поскорее добраться до дома, собрать вещи и написать письмо каждому из своих детей. Сколько же всего ей нужно было рассказать и передать! Хватит ли у нее времени? Даже если она не ляжет до утра, и этого будет мало. О чем-то она и вовсе не могла им рассказать, чтобы их не тревожить и не навлечь на себя гнев нового режима. Ведь дорогие дети, разъехавшиеся по далеким уголкам планеты, все равно не могли ей помочь. Впрочем, они все равно будут переживать за здоровье своей матушки, оставшейся в холодной России. И она не собиралась усугублять эти переживания. Сердце Екатерины Николаевны, ее любящее материнское сердце, металось в грудной клетке, не находя выхода.

А завтра они переезжают на новую квартиру.

Мысли о письмах все не покидали ее. Екатерина Николаевна уже давно жила вдали от детей и не знала, как подступиться к деликатным темам и неудобным вопросам. Ее тоска по ним была настолько глубока, что трудно было найти слова, которыми она сможет описать свои чувства. Что бы она ни собиралась написать, все звучало бессмысленно. Женщина не решилась начать писать на листе бумаги, вырванном из Катиной тетради. Она понимала, что не раз перепишет письма, и ей было жаль попусту переводить бумагу. Поразмыслив еще немного, Екатерина Николаевна решила заняться этим завтра, на новом месте. Возможно, время поможет ей собраться с мыслями.

Но ночь выдалась беспокойной. Прошло несколько часов с тех пор, как Нина и Катя легли спать, как вдруг Екатерина Николаевна вспомнила, что забыла заехать в Татьяне Петровне. Бедная Нина, она жила в своем собственном мире и поэтому ничего ей не напомнила. К счастью, к пожилой женщине наверняка заехали зять или невестка, и эта мысль немного успокоила Екатерину Николаевну.

Она до самого утра писала воображаемые письма сперва Тине, потом Шуре, а потом, по очереди, Пане, Вове и Коле. Она благодарила Бога за сегодняшнюю новость. Ей стало спокойнее, и эта ночь показалась ей воистину волшебной.

До рассвета Екатерина Николаевна не сомкнула глаз. Она была счастлива, зная, что следующий вечер оставит ее наедине со своими мыслями, и эта мысль помогла ей смириться с вынужденным переездом.

А больше всего ее радовало то, что она сумеет наладить связь Кати, пусть и не физическую, с ее родителями. Если бы она только могла отправить внучку к ним! Маленькая девочка, дитя нового режима, росла вдали от своей семьи. Наблюдая за внучкой, Екатерина Николаевна видела, в насколько отличных от прежних условиях растет девочка. Если Катя останется здесь и будет взрослеть в новой России, то бесконечные очереди, заводы и фабрики, грубые рабочие и вечная нужда начисто лишат ее женственности и нежности. Возможно, письма, которые она собирается написать, помогут девочке в будущем. Ведь ей уже исполнилось десять лет. Вот уже семь лет она растет без матери и отца, в мире коммунистов, и это, несомненно, сказывается на ее характере. Даже когда Катя играла и веселилась, Екатерина Николаевна не видела в ней той радости, которые испытывали ее собственные дети. Женщине невыносимо хотелось отослать внучку подальше отсюда, прочь от железных оков режима, к свободному небу, пока нрав девочки не огрубился окончательно. Ведь советские люди относятся к детям совсем иначе и иначе их воспитывают, подменяя любовь к себе и близким любовью к долгу и партии.

Екатерина Николаевна знала это уже давно и давно пыталась решить свою проблему. Несколько лет назад, сначала в Кисловодске, а затем и в Ленинграде, она подавала заявления, чтобы получить разрешение для заграничной поездки Кати, но не получила положительного ответа ни на одно из них. Однако женщина не сдавалась. Она собиралась пробовать еще и еще, поклявшись себе любой ценой выслать внучку из России.

Глава тридцатая. Новости от Гриши

Несмотря на то что Париж больше не привлекал и не вдохновлял Шуру, этот город все равно изменил ее, как менял многих. Она больше не была маленькой Шурочкой, любимицей своей матери, как не была окрыленной возлюбленной или наивной молодой женщиной, только приехавшей во Францию. Одиночество сделало ее сильнее. И она больше не переживала о неопределенности будущего. Ее борьба почти закончилась. Теперь Шура верила, что справится со всем сама и обязательно устроит себе и комфортную жизнь, и надежную любовь. В трудный час она теперь сжимала зубы и храбро шагала навстречу судьбе.

Живя в Париже, Шура научилась быть внимательной к людям, элегантно одеваться, устраивать званые ужины, пить хорошее вино и выбирать хорошие подарки. Ее доходы, конечно же, были ничтожно малы по сравнению с доходами ее знакомых, однако ее с детства приучили делать все на совесть, и она старалась не отступать от этого принципа. Живя одна, она не тратила лишнего. Маргарита, превосходная портниха, шила ей прекрасные и вполне доступные наряды, и Шура, хоть и не могла расплатиться, всегда находила другие способы отблагодарить невестку. Она так и не дотронулась до денег, которые ей вернул Гриша, и каждый месяц упорно откладывала часть жалованья на переезд в Америку и на помощь братьям и Тиночке. Новая жизнь ей удавалась, и Шура жила в гармонии с окружавшей ее культурой. Хотя знание турецкого здесь не пригодилось, хорошие французский и английский помогли ей понять и полюбить приютившую ее страну.

Если бы Шура захотела, она могла бы стать по-настоящему богатой. Однажды ей предложили поработать моделью на съемках открытки, где она за один день заработала бы столько, сколько зарабатывала за несколько месяцев показов в IRFE. Оказавшись в студии фотографа, Шура поняла, какие съемки тот имел в виду, и сразу же ушла оттуда. Возможно, некоторые друзья назвали бы ее дурой за подобный поступок, однако ей было все равно. Разумеется, даже в модельный дом Юсуповых иногда приходили похожие мужчины – они приводили на показ жен или любовниц, а сами заглядывались на моделей, надеясь соблазнить одну из них.

Отказывать таким мужчинам, считавшим, что модель можно купить, как платье, было сложнее, нежели фотографу, так как они все же считались клиентами и приносили IRFE деньги. С другой стороны, разразись на этой почве скандал, модному дому пришлось бы еще тяжелее.

От своих коллег Шура узнала, как следует вести себя в таких деликатных ситуациях, не причиняя вреда репутации IRFE. К примеру, оказалось, что фраза «Я помолвлена» не является этическим препятствием для человека, которому взбрело в голову соблазнить модель, – он же принял это решение, будучи в отношениях, так что статус избранницы абсолютно не волновал их. Но вот если сказать им, что ты больна неизлечимой заразной болезнью, то ухажер мгновенно испарялся.

И хотя подобное случалось нечасто, внимание со стороны мужей клиенток всегда служило поводом бурного обсуждения среди моделей. Некоторые из них не гнушались подобными связями и неплохо устраивали свою жизнь.

Однажды, получив твердый отказ от Шуры, один из европейских аристократов решил попытать удачу с ее коллегой, однако та тоже напугала его, сославшись на неизлечимую болезнь.

– Представьте себе, – сказала тогда Шура, – люди подумают, что князь Юсупов собрал у себя самых больных девушек.

Да, Шура вела стильную и веселую жизнь, однако, чтобы добиться этого, ей приходилось очень много работать. Посторонние не понимали этого. Она научилась жить, ограждая себя от всего, что могло посягнуть на ее прошлое, настоящее и будущее, и, словно устрица, создала вокруг себя непроницаемую оболочку, защищавшую нежное нутро. Так Шура готовилась к следующему этапу своей жизни, однако она и представить себе не могла, что готовит ей судьба.

Снова наступила весна, приближался день рождения Шуры. И опять она жила в предвкушении чуда. Люсия настаивала на вечеринке, однако Шура подумывала выкроить время и съездить к братьям в Ниццу, хотя не знала, получится ли.

В тот день, как раз, когда Шура собиралась выйти из дома по делам, в квартире раздался телефонный звонок.

– Алло?

– Доброе утро, Александра Верженская! – От знакомого голоса перехватило дыхание. Она нервно сглотнула.

– Гриша Семенович? Какой сюрприз! – Несмотря на то что Шура не знала, хорошие или плохие новости несет этот звонок, сердце ее забилось в предвкушении.

– Извините за то, что долго не звонил вам.

Ровный, спокойный голос Гриши внушал надежду.

– Я очень переживала.

– Я был за границей, Александра.

– С возвращением!

– Спасибо. И да, я вернулся с хорошими новостями.

Шура вцепилась в телефонную трубку. Ноги дрожали, ей нужно было присесть. Однако она продолжала стоять.

– Скоро начнется процедура оформления выезда для Кати, – уверенно сказал Гриша.

Шуре хотелось закричать от радости, но она лишь подняла голову, дабы спрятать слезы, и мысленно поблагодарила Бога.

– Очень… большое спасибо, – только и сумела пробормотать она.

Ее загадочный друг, казалось, понимал состояние, в котором она находилась.

– Я могу подождать. Если хотите, сперва выдохните и соберитесь с мыслями.

– Нет, нет, нет! Расскажите, что происходит. Как это случилось? Как будет проходить процедура? Откуда и как она приедет? Когда?

– Спокойно, спокойно! Сегодня я отвечу на ваши вопросы кратко. Не хочу, чтобы вы снова терзались неведением.

– Может ли Катя уехать из России по официальной процедуре? Я имею в виду, без секретности, без побега?

– Да, по официальной.

– Но как?

– Вам останется только…

– Что угодно!

– Нам понадобится оформить приглашение через посольство страны, в которой находятся ее родители. Они здесь?

– Да, они в Ницце.

– Получили ли они французское гражданство?

– Думаю, что еще нет…

– Да, у нас тоже такая информация, но я решил уточнить.

Они оба знали, что французское правительство выдавало русским эмигрантам специальные справки, а гражданство легко получали только семьи с детьми. В конце концов эти дети вырастали во французских граждан и будущих солдат. А бездетных – бывшую интеллигенцию, которая теперь трудилась на черной работе, – просто терпели как дешевую силу.

– Мы еще обсудим детали, – продолжил Гриша. – И обговорим каждый шаг. Очень жаль, но мы никак не сможем помочь твоей матери и Нине.

– Прошу вас… Даже этого достаточно, чтобы сделать всю мою семью счастливой. Я очень рада, что Катя сможет встретиться с родителями, и уже почти отчаялась…

– Я ведь просил вас довериться мне.

– Я доверяла вам, Гриша Семенович, но не России.

– Мы договорились еще об одной вещи, помните?

Разумеется, Шура помнила. Однако она не хотела признаваться в этом Грише, а поэтому просто сказала:

– Мы договаривались о многих вещах. О чем вы?

– Мы собирались вместе отметить хорошие новости.

Она понимала, что на этот раз встреча неизбежна. Шура и не собиралась ее избегать. Ужин с Гришей – всего лишь очередная деловая встреча, ничего особенного.

– Да, конечно. Я помню.

– В таком случае предлагаю продолжить разговор сегодня за ужином.

– С удовольствием, – не раздумывая, ответила Шура.

– Я очень рад. Вы не возражаете, если я заеду за вами примерно в половине девятого?

«Вы не могли бы приехать раньше? – подумала Шура. – Я не могу так долго ждать!»

– Замечательно, – сказала она. В трубке раздались гудки.

Мысли о Кате тревожили ее. Как быть? Что нужно сделать, чтобы вывезти ее из России? Но Гриша приедет только полдевятого, придется ждать.

Время тянулось мучительно медленно. Она еще не знала всех подробностей и не понимала, что происходит, а поэтому не решалась поделиться с кем-либо этой новостью. Волнение росло с каждым часом. Сердце беспомощно трепетало в грудной клетке. Шура измерила шагами каждый квадратный метр своей квартиры.

Чуть позже, готовясь к вечеру, Шура подумала, что испытывает смешанные чувства. С одной стороны, ее беспокоил предстоящий ужин с загадочным мужчиной, с которым ее объединяет особенный секрет, а с другой – она с нетерпением ждала, когда Коля с Таней обнимут дочь, которую не видели столько лет.

Когда они с Гришей наконец-то встретились, Шура, к своему великому удивлению, осознала, что в компании этого молодого человека чувствует себя невероятно спокойно. Ее поражало, с какой легкостью она принимает их отношения, балансирующие на грани деловых и дружеских.

На этот раз Гриша привез ее в «Кафе-дю-Дом». Даже в будний день в этом месте бурлила жизнь. После того как они сделали заказ, Гриша и Шура подняли бокалы и приступили к главному.

– Сейчас, – начал Гриша, – важно подготовить документы, подтверждающие то, что ваш брат и его супруга являются родителями Кати, и подать прошение о приглашении в посольство. Будет лучше, если они получат французское гражданство, но мы будем поступать по обстоятельствам…

– А после? – взволнованно перебила его Шура.

– Проще всего выехать через Германию. У вас есть там родственники?

– Есть, в Кёнигсберге. Там живут мой старший брат Пантелеймон Дмитриевич Лысенко и его жена.

– Пруссия… Это здорово, Александра, это очень хорошо! Тогда мы оформим документы и для них. Как только бланки прибудут в Россию, ваша мать получит уведомление, и ей нужно будет уложиться в определенные сроки. Но мы не знаем, насколько это может затянуться. Советская бюрократия непредсказуема.

– Сколько мы будем ждать в лучшем случае?

– Несколько месяцев… год… два… я не знаю. Они могут найти предлог и вовсе заморозить процедуру. Политика партии очень изменчива. Они могут как запретить выезд вообще, так и разрешить выезд и вашей матери с сестрой. Возможно все.

– Мама не станет подвергать Катю риску.

– И это правильно. Если вы переписываетесь, то лучше пока не сообщать ей о наших планах. Кроме того, я рекомендую вам сохранять копии всех документов, которые вы отправите Екатерине Николаевне.

– Понимаю.

– В таком случае давайте выпьем за хорошие дни.

Зазвенели бокалы. Шура с благодарностью смотрела на мужчину, который пытался помочь ей воссоединить семью.

– Вы в сомнениях, не так ли? – сказал Гриша, отставив бокал.

– Касательно чего?

– Касательно меня.

Шура прекрасно понимала, что он имеет в виду. Непонимающе похлопав глазками, она попыталась придать себе непринужденный вид.

– Как же я могу сомневаться в вас? Если речь идет о доверии к вашим словам о приезде Кати…

Гриша рассмеялся.

– Нет, речь не об этом. Вы сомневаетесь во мне и в том, насколько близко хотите узнать меня.

Шура знала, что сейчас, наедине с Гришей, ей будет трудно ему лгать. Под взглядом этого мужчины хотелось говорить правду.

– Дорогой Гриша Семенович, – начала Шура, пытаясь скрыть свои эмоции, – мы сейчас близки настолько, насколько это возможно. Мы сидим здесь наедине, едим и пьем вино.

– Не хотите ли вы рассмотреть более тесные отношения?

– Гриша, я вас даже не знаю. Ничего не знаю о вашем прошлом, где вы живете, где бывали… Все это для меня тайна.

– И вы хотите узнать об этом?

– Нет. Нет, не хочу. Мне даже неинтересно. Я знаю, что у вас очень секретная работа, остальное мне не нужно.

– Поразительно, – удивленно ответил Гриша. – Вы обладаете несвойственным женщинам равнодушием. – Заметив, как Шура улыбнулась ему в ответ, он прибавил: – Может, это не отсутствие любопытства, а апатия?

– Чтобы мне стало любопытно, вы должны меня заинтересовать.

Гришу явно увлек их разговор. Его глаза весело заблестели.

– Что же может вас заинтересовать?

– Всякое.

Гриша громко расхохотался.

– Все! Все! Я пас, с вами я не справлюсь, Александра Верженская. Вы и правда очень умны и проницательны. Впрочем, я полагаю, что…

– Что?

Мужчина наклонился к ней и прошептал:

– Я думаю, что вам интересен я. Я заинтересовал вас, и вы пытаетесь меня разгадать. – Затем, уже чуть более серьезно, Гриша прибавил: – Я могу ответить на все ваши вопросы. Может, не на все, а только на часть. Как вам такое предложение?

Шура поняла, что настало время отнестись ко всему серьезно.

– Гриша, я не буду просить вас рассказать мне больше, чем требуется. Дело не в интересе, а в моем уважении к чужим тайнам. Я не могу позволить себе вступить в тесные отношения с мужчиной, чья личная тайна превышает то, чем он может поделиться.

– По мере развития наших отношений я, конечно же, буду делиться бо́льшим. Ну, кроме пары вещей…

– Почему бы вам не принять это, Гриша? Мы люди разных миров. Ваша свобода – это сложная, тайная жизнь, а моя кроется в простоте.

– Разве у вас нет своих собственных тайн?

– Я не думаю, что мои тайны соразмерны вашим. Я просто держу их при себе, потому что моему нынешнему окружению они малоинтересны.

– Но, например, если мне будет интересно, вы поделитесь ими со мной?

– Интересно? – улыбнулась Шура. – Поверьте, моя жизнь гораздо проще вашей.

Серьезное выражение Гришиного лица насторожило ее.

– К примеру, – сказал Гриша, – не расскажете мне, как вы попали из Кисловодска в Крым? И где вы там остановились?

Шура затаила дыхание и попыталась ответить спокойно, не выдавая волнения:

– Мое пребывание там не сильно отличалось от пребывания прочих белых эмигрантов. Ничего особенного. Да, для меня оно было особенным, но, если смотреть в общем, все прошло весьма обычно, как у всех, ведь мы переживали одни и те же события в одно и то же время.

– А если я скажу, что мне интересен именно ваш опыт?

Взяв бокал, Шура тянула время. В угольно-черных глазах Гриши вновь заплясали странные огоньки. И в свете вечерних огней его точеное лицо и острые скулы придавали ему демоническое выражение.

– А если скажу, что мне интересно послушать о вашей жизни в Алуште, Синопе, Стамбуле? – продолжил он.

Шура вдруг почувствовала, как от лица отхлынула кровь. Глоток вина застрял в горле, а сердце лихорадочно забилось. Мужчина напротив читал ее, как открытую книгу, – его взгляд пронизывал насквозь, проникал в мысли и, казалось бы, перебирал ее воспоминания, как старый альбом с фотографиями. Теперь она понимала, что у нее нет от него тайн. Их не осталось, и Шура почувствовала себя голой.

– Гриша Семенович, – собравшись, сказала она, – я не думаю, что вам интересно узнать меня ближе. Более того, я полагаю, что вы знаете меня даже лучше, чем я сама.

Голос Шуры прозвучал настолько холодно и отстраненно, что ее собеседнику стало не по себе.

– Простите, пожалуйста, – сказал он. – Мне очень жаль.

Шура больше не притрагивалась к еде. Она была сыта по горло.

– Я всего лишь хотел напомнить вам о том, что и у вас есть тайны, – виновато продолжил Гриша. – Прошу прощения, если это обидело вас.

– Видите ли, Гриша, мне не нужно вам ничего рассказывать, вы и так все знаете. А о вас я знаю только то, что вы позволяете мне знать.

– Хорошо, согласен. Больше убеждать вас я не буду. – Затем он вдумчиво осмотрел лицо Шуры и извиняющимся тоном добавил: – Александра, просто знайте, что я никогда не причиню вам вреда и всегда защищу вас, если это понадобится.

– Благодарю!

Гриша с облегчением выдохнул, а затем продолжил:

– Допустим, мы с вами не пара. Кто тогда мог бы стать мне парой?

– Надежда, – не раздумывая, ответила Шура.

– Надежда? – рассмеялся Гриша. – Надежда, значит…

Он смеялся так искренне и с такой теплотой, что Шура смягчилась.

– Что вас так рассмешило? – поинтересовалась она.

– От вас тоже ничего не скроешь.

– Правда? Вы и Надежда?..

– Да… Не поймите меня неправильно, теперь мы просто хорошие друзья, однако когда-то действительно были близки. Как вы догадались?

– Я не догадывалась, просто предположила, что вам было бы комфортно вместе из-за схожего образа жизни. Да я больше никого и не знаю.

– Что же, браво. Вы разгадали часть моего прошлого, а не будущего, а это зачастую сложнее.

Усилия Гриши возымели должный эффект. Шура снова расслабилась, и они погрузились в разговор, обсуждая книги, живопись, оперу.

Когда молодой человек отвез ее домой, Шура некоторое время перебирала в памяти их разговоры. Да, Гриша знает о ее прошлом, но должно ли это беспокоить ее? Он всего-навсего выполнял свою работу. Теперь Шура считала свое возмущение по-детски глупым.

Однако она отдавала себе отчет в том, что вызвало такую реакцию. Вернее, кто. Сеит. Сеит играл особую роль в ее жизни, и она хранила воспоминания о нем глубоко в памяти, ограждая их от внешнего мира. Никто из близких не знал их истории, а поэтому, когда она поняла, что некто чужой приблизился к ней, к этому драгоценному камню ее души, ей стало страшно. Страшно и неприятно. Но и это чувство прошло, уступив место необычайной защищенности, словно с кем-то разделив эту тайну, она стала сильнее.

Отходя ко сну, Шура некоторое время вспоминала красивое лицо Гриши Семеновича и его таинственные темные глаза. Он удивил ее. И кто знает, быть может, удивит вновь.

В ту ночь она заснула с улыбкой на губах.

* * *

Шура готовилась сообщить новости Николаю и Татьяне. Однако в их доме не было телефона, и поэтому ей пришлось отправить им телеграмму и обозначить часы, в которые они могли бы позвонить ей из почтового отделения.

Вечером, вернувшись с работы, Шура налила себе бокал вина и устроилась у телефона в ожидании звонка. Как же обрадуются Коля и Таня! Сердце ее забилось в предвкушении, и когда она наконец-то связалась с Ниццей и сообщила брату и его жене хорошие новости, то казалось, что телефонную трубку разорвет от радости.

– Шурочка, ты ангел! – всхлипывала Татьяна.

– Ангел! – вторил ей Николай.

Шура могла себе представить, насколько им сейчас радостно.

– Я вас люблю, дорогие мои, – сказала Шура. – Но я должна предупредить вас, что эта процедура требует времени.

– Конечно, мы понимаем, – сказал Николай. – И готовы ждать, сколько потребуется.

– Да, – присоединилась Татьяна. Кажется, она все еще плакала. – Мы столько времени пребывали в неведении. А сейчас так счастливы!

– Дорогая, ты вернула нас к жизни. До сего дня мы не жили, а существовали. Мы подождем. Мы терпеливо подождем. И уже сегодня отпразднуем эту замечательную новость бутылкой вина.

– Вова и Рита тоже очень обрадуются, – прибавила Татьяна.

– Берегите себя. Дайте знать, когда подготовите бумаги. Вам нужно будет приехать в Париж. Люблю вас.

Когда в телефонной трубке воцарилась тишина, Шура устало села на диван. Она представляла себе, как рыдает от счастья Таня, положив голову на плечо мужа. Наконец-то месяцы кропотливой работы принесли свои плоды, и теперь она могла разделить свою с радость с кем-то еще. В душе ее воцарилось удивительное спокойствие.

Глава тридцать первая. Рождение новой любви

Лучи света пробивались в комнату сквозь задернутые занавески. Лил весенний дождь, порождая какофонию капель, стучавших по крыше. Шура, чуть приподнявшись на локтях, разглядывала спавшего рядом мужчину. За короткий промежуток их знакомства они уже пережили столько чувств и эмоций, что в итоге оказались здесь, в этой спальне. Мужчина спал, и выглядел он не просто счастливым, нет – он спал как ребенок, осуществивший самую большую мечту своей жизни или получивший самый долгожданный подарок. И Шура ощущала себя частью его радости.

До него она всего боялась. Боялась, что если опрометчиво вступит в отношения, то пожалеет об этом и утратит доверие к себе. Боялась, что новая связь помешает ей выстроить ту жизнь, о которой она мечтала. Однако встреча с Павлом развеяла ее сомнения. Он понравился ей, едва они только успели познакомиться, и Шура сразу же поняла, что они могут стать хорошими друзьями. А возможно, и более того.

Впрочем, друзьями они так и не стали – их отношения слишком быстро переросли в бурный роман. Шура даже не успела ничего обдумать. Что заставило их так стремительно сблизиться? Как Павлу удалось сломать ее твердый панцирь? Этого она не знала. Знала только одно – что после их первой ночи она сможет любить его как мужчину и будет с ним счастлива.

Подушечками пальцев она нежно дотронулась до его лба, потом стала перебирать его густые каштановые волосы. Павел чуть шевельнул головой. Шура убрала руку, побоявшись разбудить его, но было уже поздно – молодой человек притянул ее к себе и страстно поцеловал.

И Шура вновь отдалась ощущениям, от которых так долго бежала, но по которым так безмерно скучала. Мужчина делился с ней теплом своего тела и языком любви, полным преданности и блаженства, переполняя ее радостью, надеждой и верой в любовь. Впервые за долгое время Шура плакала не от горя, а от счастья. «Боже! – думала она, пока они занимались любовью. – Боже, пусть это никогда не закончится!»

* * *

Париж наконец оправдывал звание «города любви». Впервые за все время, что жила здесь, Шура разглядела красоту этого места. Город делился с ней любовью – у нее были любимая работа, любимое окружение, любимый мужчина, – и она дарила ему ответную любовь.

Теперь она могла написать обо всем Тиночке. Как же обрадуется сестра! Шура поделилась с ней своими переживаниями и рассказала о Кате, однако не сообщила о своих отношениях с Павлом. Сперва она хотела вскользь упомянуть о мужчине, но в конце концов передумала. Разве так сообщают серьезные новости? Она решила отложить их до следующего письма.

Дописав, она положила письмо на стопку написанных ранее и пошла в спальню, чтобы собрать сумку. Открыв шкаф, она увидела висевшие слева вещи Павла, и это согрело ее. Он оставил у нее несколько рубашек, брюк и халатов. Шура, улыбнувшись, провела по ним ладонью. Впервые после Сеита она делит шкаф с мужчиной. Их с Аленом вещи никогда не висели в одном шкафу. Взяв рубашку Павла в руки и понюхав ее, она внезапно осознала, что получает удовольствие от его незримого присутствия. А ведь раньше этот шкаф принадлежал только ей: там висели ее платья, юбки, хранились туфли и чулки, но теперь… Теперь она делилась этим сакральным пространством с другим человеком, и это нравилось ей. Но так ли?

Шура, несколько озадаченная этой мыслью, присела на край кровати и начала рассуждать, почему же она до сих пор не рассказала о Павле Тине.

«Что со мной? – вопрошала она. – Разве я не счастлива? Я люблю его, и любовь эта взаимна». Но затем все встало на свои места. Она ведь жила одна все это время. Никто не врывался в ее мир, не открывал ее шкаф и не оставлял там свои вещи. Ни у кого не было ключей от ее квартиры. Она одна уходила на работу и одна возвращалась. Одна, запертая в четырех стенах. И все принадлежало только ей. Разве не надлежит ей теперь разделить с Павлом не только счастье, но и пространство?

Она никак не могла понять, отчего же ей так сложно впустить Павла в свой мир и освободить ему как можно больше места. Что-то мешало ей. Внезапно Шура осознала, что потеряла душевное спокойствие, которое обрела утром. Да, она была счастлива и с нетерпением ждала встречи с возлюбленным, чтобы поужинать с ним, обнять его и лечь спать в ожидании его любви, однако что-то все же смущало ее и медленно разрушало магию этих отношений.

Возможно, она сама лишила себя покоя. Шура решила больше не вмешиваться в ход событий и оставить все как есть. Ее радовало то, что близость с Павлом отличалась от той близости, которую она переживала с Сеитом. Ей казалось, что еще одна бурная и всепоглощающая любовь сломила бы ее.

Шура положила письма в сумочку и надела пальто. Нацепив шляпку, она посмотрела на себя в зеркало. На нее глядела счастливая женщина. Ах, все оказалось так просто! Увлекшись размышлениями о своих отношениях, она позабыла о том, как они начались. Разумеется, начались они хорошо. Без принуждения, без флирта, без подготовки, но хорошо. Они походили на снежный сугроб, обледеневший под натиском непогоды, а затем растаявший под теплыми каплями весеннего дождя. И дождь этот смыл ее тревоги, ее заботы, ее суету и пробудил в ней трепетные чувства, сладкое любовное опьянение, приносившее безграничное удовольствие. Ее поражало: независимость и свобода делали ее сильной, но то же делала и любовь. И Шура очень хотела всецело отдаться этому позабытому чувству. Но чтобы принять и взрастить в себе эту любовь, в которую она окунулась без оглядки, не успев ничего обдумать, ей следовало отбросить прошлое, отбросить свои оборванные воспоминания и мечты и просто быть счастливой. Разве не может она прожить с Павлом всю жизнь, сохраняя в отношениях ощущение вечной весны? Той весны и того дня, когда они познакомились.

Неделей ранее, 16 апреля, пятница

Шура недолго раздумывала, где отмечать день своего рождения. Люсия предлагала устроить вечеринку в ее доме, однако молодая женщина хотела сначала связаться с братьями. К сожалению, те не смогли отпроситься с работы, а Маргарита вовсю работала над новым платьем. Шуру огорчил их отказ, но обижаться она не стала, так как прекрасно понимала, как трудно живется семейству Лысенко.

Пятнадцатого апреля Люсия позвонила ей и своим обычным деловым тоном сообщила о своих планах:

– Жду тебя завтра в восемь тридцать, Шурочка. Только не приходи раньше!

– Хорошо, Люсия, дорогая. Ты ведь меня уже предупреждала.

Шура догадывалась, что подруга пригласила огромное множество знакомых и незнакомых ей людей. Она не возражала – сюрпризы ей нравились.

– Ты будешь одна? – непринужденно поинтересовалась Люсия.

– Ты хочешь, чтобы я кого-то пригласила?

– Нет, я спрашиваю, будет ли у тебя кавалер.

– Не будет, – улыбнулась Шура.

– Отлично, у меня есть на примете кое-то, желающий с тобой познакомиться.

– Люсия, разве это не мой особенный день? Зачем мне незнакомые люди?

– Он очень хочет с тобой познакомиться, – настаивала Люсия.

– И ты думаешь, это уместно в такой вечер?

– Я очень хочу, чтобы вы познакомились.

– Ну, раз так, то я не могу тебе отказать. Кто бы это ни был, он может прийти.

– Это Павел…

– Павел?

– Павел Адольфович.

– Не слышала о таком.

– Он только что приехал в Париж. Он очень милый, очень красивый молодой человек. Я уверена, что он тебе понравится.

– Люсия, ты очень мила, но…

– Никаких «но». Я специально предупредила тебя. Будь готова к сюрпризам.

– Так они все же будут?

– Увидишь, когда приедешь. Но не приходи раньше восьми тридцати.

– Ты уже говорила.

– Разумеется. Что ж, целую тебя. До встречи!

Шестнадцатого апреля, в пятницу, Шура вышла из дома. На смену проливным дождям пришла теплая погода, и над городом витал свежий аромат весны. В свой день рождения молодая женщина надела кремовое муслиновое платье и подобрала жемчужные украшения – ожерелье, серьги и брошь. Она испытывала сладкое волнение, предвкушая чудесный вечер. После хороших новостей о Кате Шура вновь обрела надежду на будущее. Как будто удача вернулась к ней и ее семье. Как будто плохие времена уже прошли, а там, за поворотом, ждали хорошие.

Ровно в восемь тридцать Шура вошла в дом, где жила Люсия. Перед ним уже стоял «роллс-ройс» Алисы ДеЛамар. Лифт еще не достиг последнего этажа, а Шура уже услышала доносившиеся из квартиры смех и разговоры. Однако стоило ей подойти к двери, как в помещении повисла тишина. Должно быть, ее заметили. Шура, немного подождав, позвонила. Никто не ответил, однако дверь была не заперта.

Толкнув дверь, она вошла, и ее тут же встретил знакомый напев. «С днем рождения тебя!» – пели гости под аккомпанемент фортепиано. В квартире было темно, и только два гигантских подсвечника, стоявшие в задней части зала, да несколько свечей, расставленных по журнальным столикам, освещали ее. Шура видела толпу, поздравлявшую ее, и никак не могла решить, кого обнять первым, как вдруг взгляд ее зацепился за знакомые лица. Володя и Николай! Таня и Рита! Она тут же бросилась к ним. Люсия радостно наблюдала за их объятиями.

– Люсия, дорогая, какой прекрасный сюрприз ты мне приготовила!

– А ты все говорила, что поедешь в Ниццу.

– Они меня не отпустили, – шутя сказала Шура братьям.

Поздравить ее пришли все: Алиса ДеЛамар, Глен Уэскотт и Монро Уэллер, Борис, Джордж Платт Лайнс и многие другие. Люсия пригласила и художников, и писателей, и гостей из Америки, Италии и Германии, приехавших в Париж по делам. Большинство из них даже не знали Шуру. А вот Каппы снова не было, хотя Люсию, казалось, не очень огорчало его отсутствие.

Шура думала, что поприветствовала всех, пока наконец не заметила незнакомца, стоявшего у двери террасы. Люсия уже была рядом с ним. Так вот с кем ее хотела познакомить подруга! Павел… фамилии она не знала. Должно быть, это он. Высокий и статный мужчина с каштановыми волосами, тонкими, но жесткими чертами лица и пухлыми губами. Шура не могла отвести от него глаз. Когда незнакомец посмотрел на нее, сердце женщины беспомощно затрепетало.

– Шурочка, подойди сюда! – позвала ее Люсия. – Я хочу познакомить тебя с Павлом Адольфовичем. Павел, это моя подруга Александра Верженская, наша дорогая Шурочка.

– Для меня большая честь познакомиться с вами, – сказал Павел, поцеловав руку Шуры.

Когда она услышала его глубокий голос, то Шуре показалось, что она столкнулась с одним из тех, былых, уже не существующих российских дворян. Она словно очутилась дома, на семейном ужине. А когда мужчина поднял голову и посмотрел на нее, то стало ясно, что же так впечатлило ее – глаза. Они излучали странный свет, как темные глаза Гриши, но при этом были светлыми, синими – не такими синими, как у Сеита, но глаза эти горели всепоглощающей страстью.

– Рада знакомству, – ответила она и почувствовала, как розовеют ее щеки.

Шура чувствовала себя юной неопытной девушкой, встретившей первую любовь. Люсия тем временем оставила их и присоединилась к гостям.

– Я много слышал о вас, но и подумать не мог, что вы настолько красивы, – сказал Павел, пронизывая ее взглядом.

– Спасибо, – смущенно пробормотала Шура. – Это очень мило с вашей стороны.

Она понимала, что нужно скорее сказать что-нибудь еще, чтобы совладать с охватившим ее волнением.

– Вы, должно быть, только недавно приехали в Париж? Мы ведь раньше не встречались, не так ли? – поинтересовалась она.

– Если бы мы встречались, я бы вас запомнил.

Шура разозлилась на себя. Она же взрослая опытная женщина, а этот мужчина заставляет ее вести себя по-ребячески и задавать глупые вопросы. Заметив наблюдавшего за ними из другого конца комнаты Бориса, она почувствовала себя абсолютно беспомощной. От позора ее спасли подошедшие к ним Татьяна и Маргарита. Познакомив их с Павлом, Шура радостно воскликнула:

– Дорогие Таня и Рита, я так рада вас видеть!

– Это все Люсия, – ответила Таня.

Шура подняла бокал и указала на подругу, стоявшую чуть поодаль и беседовавшую с Гленом Уэскоттом.

– Люсия, дорогая, я так тебе благодарна!

– Не стоит благодарностей, – ответила Люсия. – Это тебе спасибо, мы собрались здесь ради тебя.

Тут к ним присоединились Николай и Владимир.

– Вы задержитесь здесь? – спросила Шура. – Ведь уже выходные.

– К сожалению, – вздохнула Татьяна, – мы должны вернуться в Ниццу завтра утром, первым поездом. Джентльменов ждет работа.

– Как бы я хотела, чтобы вы остались!

– Мы вернемся, дорогая. Даст Бог, будем живы и здоровы, вернемся.

Не желая мешать теплой семейной встрече, Павел вежливо отошел. Однако они с Шурой время от времени встречались взглядами, и та, сама от себя не ожидая, смущенно отводила глаза. Борис все так же наблюдал за ними, и она, не желая расстраивать его, вышла на террасу и повернулась к Павлу Адольфовичу спиной.

Официанты резво сновали между гостями, разнося закуски и подливая в бокалы шампанское. Когда гости вдоволь наговорились, Люсия попросила внимания и пригласила в центр зала двух молодых людей – юношу и девушку. Они оказалось музыкантами, на вид им можно было дать лет семнадцать или восемнадцать. Заметив на голове девушки густой русый шиньон, Шура невольно провела рукой по собственному затылку. Она вспомнила, как обрезала свои волосы. Ах, и кому нынче прислуживает ее светлая медовая коса, оставленная в Стамбуле?

В этот момент парень заиграл на скрипке, а девушка нежным голосом запела арию Пуччини O Mio Babbino Caro:

O mio babbino caro,

mi piace, è bello, bello,

Vo’andare in Porta Rossa

a comperar l’anello![6]

Слушая трагическую историю любви итальянской девушки, гости расчувствовались. Несмотря на то, что самой Шуре не довелось пережить нечто подобное, ария тронула и ее. Лилась музыка, и воспоминания медленно проносились перед ее глазами, как кадры кинофильма. Последние дни отца, поездка в Москву, знакомство с Сеитом, их великая любовь и смерть отца, так и не узнавшего, что довелось пережить его дочери, – все смешалось в сознании. Маргарита держала за руку своего мужа, и в глазах ее мерцали слезы. Шура могла предположить, что сейчас испытывает другой ее брат, Николай, и представила, как он вскоре встретится со своей дочерью. Печаль сменилась радостью. Она немного отступила, чтобы не показывать братьям своих слез.

Внезапно кто-то подошел к ней, протягивая бокал с шампанским. Павел. Снова он. Шура с благодарной улыбкой взяла бокал. Ария тем временем закончилась, и гости горячо зааплодировали исполнителям. Брат и сестра, поклонившись, приступили ко второй композиции. Ею оказалась «Русалка» из одноименной оперы чешского композитора Антонина Дворжака.

Měsíčku, nezhasni, nezhasni! [7]

Русалка, влюбленная в смертного принца и горящая желанием превратиться в человека, взывает к лунному свету, чтобы рассказать ему свою историю.

Шура и Павел стояли на террасе, а перед ними, купаясь в ночных огнях, расстилался весенний Париж. Павел, тронув Шуру за руку, указал ей на небо. Там, высоко-высоко, из-за двух белых облаков выглядывал месяц. Сочетание музыки и пейзажа тронуло молодую женщину. Кожа ее покрылась мурашками – то ли от холода, то ли от обуревавших ее чувств. Однако она не спешила возвращаться в зал. Ей нравилось стоять рядом с этим незнакомым мужчиной.

– Не хотите пройти внутрь? – спросил ее Павел.

– Нет, – тихо ответила она, повернувшись к нему.

Их взгляды встретились вновь, и невидимая сила словно магнитом притянула их друг к другу. Павел снял свой пиджак и набросил ей на плечи. Шура почувствовала тепло его тела и вновь густо покраснела. Она, сама того не желая, словно открывала этому незнакомцу свою душу. Ария Русалки тем временем подошла к концу.

– Шурочка, nezhasni, nezhasni, – наклонившись к ней, прошептал Павел.

Она почувствовала, как этот глубокий голос, просивший ее не исчезать, льется в уши и достигает до самого сердца, наполняя его теплом. И пока зал снова аплодировал музыкантам, мужчина украдкой коснулся губами ее волос. Шуре внезапно стало очень спокойно и очень захотелось, чтобы аплодисменты никогда не стихали, чтобы никто не оглядывался и не смотрел на них и чтобы она могла вдоволь насладиться обществом этого незнакомца. Однако аплодисменты вскоре стихли, а музыканты, откланявшись, собирались покинуть торжество. Шура сбросила с плеч пиджак и вернула его Павлу.

– Спасибо. Мне нужно успеть поблагодарить детей.

– Я подожду, – мягко улыбнулся мужчина.

Шура вместо ответа вручила ему свой бокал и направилась в зал. Поблагодарив юных музыкантов, брата и сестру, она отыскала Люсию.

– Моя дорогая, спасибо за прекрасные сюрпризы!

– Я рада, что они пришлись тебе по душе. С днем рождения, пусть новый год жизни принесет тебе только счастье!

Гости потихоньку начали расходиться. И, пока кто-то из них прощался с хозяйкой квартиры, к Шуре подошел Борис и предложил ей выпить. Она посмотрела на террасу. Павел оставил бокалы на столике, но все еще стоял там, увлеченно беседуя с одним из приглашенных. Однако женское чутье подсказывало Шуре, что он все еще ждет ее.

– Хорошо, дорогая, – понимающе кивнул Борис, проследив за ее взглядом, – не буду тебя задерживать. С днем рождения! Знай, что я всегда рядом с тобой. – Откланявшись, он присоединился к своей сестре.

Братья и их жены тоже готовились к отъезду. Шура поспешно подошла к ним.

– Таня, дорогая, ты в порядке? – обеспокоенно спросила Шура, заметившая неестественную бледность женщины.

Татьяна, очевидно, желала показать, что у нее все хорошо.

– Я в порядке, милая, в порядке. Думаю, всему виной волнение от грядущей встречи с Катей.

– Береги себя, дорогая. Твоя основная работа начнется, когда приедет Катя, так что прибереги энергию и здоровье. Может, тебе стоит немного отдохнуть?

– Это не так-то просто. Нам нужно постараться, чтобы по приезде Катя ни в чем не ощущала нужды.

– Таня, она приедет из России, где у нее совсем ничего нет. Франция покажется ей раем. Но важнее всего то, что она наконец-то будет жить с вами, ее родителями. Разве не это главное?

– Ты права. Мы-то с тобой это знаем, а Катюша еще совсем девочка. Спустя какое-то время она захочет иметь то же, что есть у ее нового окружения.

– Это так, – согласилась Шура. – Но все равно не стоит изводить себя. Мы все здесь. Катя не пропадет.

Татьяна промокнула глаза.

– Ох, Шурочка, – вздохнула она. – Мне ли этого не знать! Особенно ты, самая младшая, так нам помогаешь! Но я тоже должна вносить посильный вклад, я не могу взвалить все на плечи Коли. У него тоже хватает забот, и он очень устает.

– Я понимаю, но, пожалуйста, уделяй больше времени себе. Ты нужна дочери и мужу.

– Спасибо за внимание, дорогая. – Таня обняла ее. – Я постараюсь запомнить твои слова. Если, конечно, получится. Иногда я забываю самые простые вещи…

Последняя фраза встревожила Шуру, однако она не успела ничего сказать – Вова и Рита подошли, чтобы попрощаться. Когда Лысенко выходили за дверь, молодая женщина с беспокойством проводила Таню взглядом. Они рассеянно помахали друг другу на прощание.

Когда дверь закрылась, Шура направилась к террасе. Павел Адольфович ждал ее. Бокалы с шампанским все еще стояли на столе.

– Может, зайдем внутрь? – предложил ей мужчина – Здесь очень холодно.

– Но здесь так красиво, – возразила она, кутаясь в шаль. Шура не мерзла. Ее согревало внутреннее тепло.

Павел собирался вновь предложить ей пиджак, но она отказалась.

– Спасибо, не нужно.

– Вы уверены?

– Да. Тогда мне стало грустно от арий, вот холод и пронял меня.

– Я понимаю. Вы курите?

– Да.

Вытаскивая из кармана серебряный с гравировкой портсигар и предлагая Шуре огонь, Павел не сводил с женщины глаз. Когда та сидела рядом с ним, почти плечом к плечу, и курила, ей казалось, что она впервые видит Париж настолько красивым. Чувство волшебства переполняло ее. Она не хотела отступать, сдерживаться или напоминать себе о рамках и границах, как сделала бы прежде. Павел вошел в ее жизнь как очередная тайна, но она не боялась ее – ведь, в конце концов, их познакомила Люсия, а не странное стечение обстоятельств. Ей нравилась их беседа, легкая и непринужденная. Павел слушал ее очень внимательно и не задавал лишних вопросов. Его доброта, его смех и его внешний вид казались ей абсолютно естественными.

Торжественный вечер подходил к концу, а Павлу и Шуре казалось, будто они знакомы всю жизнь. Попрощавшись с Люсией, женщина собралась домой, и Павел вызвался подвезти ее. Противиться она не стала, да и не могла. Ей нравилась идея побыть с ним еще недолго. Шура предполагала, что эта изумительная ночь закончится, как только они окажутся на пороге ее квартиры, однако случилось нечто совсем иное. Павел остался.

* * *

Шура весь день вспоминала их первую с Павлом ночь и, выходя вечером из дома, окончательно убедилась в своих чувствах, расставив все точки над «i».

Да, способность довольствоваться одиночеством дарует человеку свободу, однако такую же свободу дарует и любовь. Она была убеждена в том, что есть на свете любовь, которая дарует свободу, не стесняя одиночества. Да, ей только предстояло отбросить прошлое и смириться с болезненными воспоминаниями о нем, однако она справится и с этим. Ведь в день ее рождения родилась и новая любовь. Она пришла к ней с весною, и Шура будет наслаждаться ею, должна наслаждаться ею, пока не нагрянет новое несчастье.

Так Шура и сделала.

Глава тридцать вторая. От кошмара к счастью

Ее чувства, словно чайки, сперва взмывали ввысь, разрезая небесную лазурь, затем долго и упорно боролись с ветром, а после – в бессилии опускались на воду. То, что она проживала сейчас, походило на долгий путь, который упрямо требовал от нее лишь одного – идти вперед, не останавливаясь и не переводя дыхание. Вперед – к морю или к небу, смешиваясь с их бескрайней голубизной. И она блуждала где-то в этом междумирье, между прошлым и будущим, в огромном океане, устремившимся к вечности. Ее прошлое утратило свою ясность. Ее будущее словно застряло в порту, как перегруженный корабль. Она не понимала, отчего ей так плохо, но до тошноты устала от пребывания в этой пустоте. Ей нужно было встать и приобщиться к миру. Раньше ей не приходилось сталкиваться с подобным. Раньше ей всегда удавалось найти утешение в своих мечтах и воспоминаниях, пусть даже самых болезненных. И сейчас, когда у нее не осталось сил мечтать, она пыталась зацепиться за воспоминания, самые красивые и самые счастливые из тех, что у нее сохранились.

Она стояла на крыльце коттеджа и наблюдала за тем, как закатное солнце тонет в зеркальной глади моря. Алеющие лучи, догоравшие на горизонте, словно хотели выдавить из нее слезу. Волны накатывали на пляж, а затем удалялись обратно в морскую пучину, оставляя на песке белое пенное кружево. Увы, этот потрясающий пейзаж не радовал ее, скорее наоборот – навевал невыносимую тоску. Она сделала два глотка красного вина, которое недавно принес Павел. Она не знала, может ли выпивка хоть как-то помочь ей.

Она уже хотела вернуться к остальным, как вдруг заметила идущего по пляжу мужчину. Он был одет в белую рубашку с закатанными рукавами и светлые льняные брюки. Одна рука лежала у него в кармане, в другой он держал сигарету и задумчиво шел по пляжу, оставляя за собой следы босых ног, которые сразу же слизывали шальные волны. Сперва Шура наблюдала за ним, как за красивой картинкой, приятным силуэтом, облаченным в закатное солнце, – он словно был принцем из далекой сказки. Когда он выдыхал сигаретный дым, ей казалось, что он вдыхает в нее жизнь. Внезапно незнакомец остановился и повернулся к ней. Шуры выронила из рук бокал. Ее светлые сатиновые туфли, мгновенно впитавшие вино, будто пропитались кровью.

– Сеит… – рассеянно пробормотала она. – Сеит!

Она не слышала себя. Возможно, она никого и не звала. Шура видела его поникшее грустное лицо, и оно пугало ее гораздо больше, чем пожиравшая ее душу пустота. У нее закружилась голова, и она схватилась за перила. Сеит все еще смотрел на нее. Он затягивался сигаретой и вновь выпускал в ее сторону дым. О боже! Как же она скучала! Как же ей хотелось броситься ему навстречу, протянуть к нему руки и крепко обнять! Ведь если он пришел сюда, то, быть может, у них есть шанс? Быть может, их ждет другая жизнь? Нет, она не могла упустить этот шанс. Шура глубоко вдохнула. Посмотрев в окно коттеджа, она увидела очертания гостей. Никто не замечал ее, кроме одного человека. Павел, вышедший на террасу, прислонился к балке и наблюдал за Шурой.

Она отвернулась и вновь посмотрела на незнакомца на пляже. Сеит отдалялся от нее. Шура опять посмотрела на Павла. Он стоял неподвижно, будто бы наблюдая за происходящим.

– Прости меня, Павел… – прошептала Шура и, сбежав с крыльца, кинулась за прохожим. – Сеит! Сеит!

Низкие каблуки ее туфель тонули в песке, и она сбросила их. Сеит услышал ее, и она уже готова была до него дотянуться, как ее остановил голос разума. А что, если это не он? Что, если она спутала его с кем-то очень похожим? Она тяжело дышала. Шелковая лента слетела со лба, ветер развевал ее волосы и длинное муслиновое платье. И пока она стояла в нерешительности, мужчина вновь остановился и на этот раз пошел к ней навстречу. Да, это был он! Она не ошибалась.

– Сеит… – улыбнулась она. – Это и правда ты… это ты.

Глубокие синие глаза Сеита не изменились, но сам он выглядел иначе. Почему он так осунулся? Его взгляд потускнел, а лицо будто бы заменяла маска – образ человека, которого она любила.

– Я скучала по тебе, – мягким любящим голосом произнесла Шура.

Сеит молчал. Она подошла еще ближе. Сердце ее забилось сильнее, а кровь забурлила так исступленно, как вспенивающиеся волны у берегов Средиземного моря. Она могла дотянуться до него рукой. Могла вновь ощутить тепло его тела… Ах, как много и как мало она помнила! Его теплое дыхание касалось ее лица. Она закрыла глаза и ждала, что он сам сделает первый шаг. Но ничего не случилось. Шура открыла глаза. Сеит стоял так же близко, но выражение его лица не изменилось – оно не отражало чувств, а только пустоту, так знакомую ей пустоту…

Внезапно он протянул руку к ее животу и мягко коснулся его кончиками пальцев:

– Береги ребенка.

Убрав руку, он отвернулся и продолжил свой путь. От волнения Шура потеряла дар речи. Горькие воспоминания нахлынули на нее, и, не справившись с эмоциями, она упала на колени, уткнувшись ладонями в песок. Внезапно она почувствовала, как ее живот сводит легкая судорога. Еще мгновение, и судорога обернулась острой болью словно от ножа – ей казалось, будто что-то разрывает ее на мелкие части. Шура согнула колени и легла на бок, извиваясь от боли. Боль лишь усиливалась. Между ногами стало тепло. Взглянув на юбку, она увидела, что та стала красной от крови. Кровь стекала на песок, и волны слизывали ее, окрашивая воду в красный цвет. Она попыталась подняться, но у нее не было сил. Ужасная боль не стихала, а крови становилось все больше и больше. Ей казалось, что она кричит от страха и боли, но на деле с ее губ не срывалось ни звука. Перед глазами все кружилось – солнце, море, облака. Сделав усилие, она чуть повернула голову и увидела, как силуэт Сеита исчезает на горизонте. Пляж продолжал краснеть. Все вокруг потемнело. Солнце зашло, и округа погрузилась во тьму. Затих шум волн, исчезли облака. Осталась только она да теплая липкая кровь, зловеще мерцавшая в лунном свете. Тьма поглощала ее. Тело холодело, и лишь теплая кровь согревала его. Кровь стекала в море, вытягивая из него запах соли и водорослей. Исчезало все. Оставалась только она, теплая густая кровь и ее тяжелый железный запах…

– Так вот о каком мужчине говорил Гриша… – Голос Павла доносился до нее как будто издалека.

Шура ухватилась за этот голос, как за спасительную нить.

– Помоги мне… Помоги… Мой ребенок…

Ей хотелось плакать и кричать, но у нее не осталось сил. Тело погружалось во тьму. Она умирала, да, она знала это, чувствовала! Никто не поможет ей. Она умрет здесь, на этом пляже, истекая кровью, вместе с ребенком. Теперь-то она понимала, почему алые краски заката вызывали у нее грусть. Может, она все знала заранее. Предчувствовала свой незавидный конец, наблюдая заходящее солнце. Шура чуть пошевелила рукой, дотронувшись до живота. Осталось недолго…

– Шура, Шурочка!

Кто-то вдали звал ее по имени. Она почувствовала, как кто-то растирает ей щеки.

– Вот, дорогая…

Открыв глаза, Шура увидела склонившегося над ней Павла, тревожно гладившего ее лицо.

– Тебе приснился кошмар, дорогая. Я очень долго не мог тебя разбудить.

Шура в слезах прижалась к Павлу. Она чувствовала себя зажатой меж двух миров – миром ее кошмара и миром спокойствия, которое она испытала, проснувшись дома, в объятиях Павла. Женщина никак не могла успокоиться. Тепло крови по-прежнему сковывало ее ноги, а живот и правда болел. Она посмотрела на Павла. Он отличался от того Павла, которого она видела во сне, – его глаза переполняли любовь, забота и желание защитить ее. Шура все еще рыдала, не в силах отряхнуться от ужасного кошмара.

– Тихо! – сказал Павел. – Тихо! Все позади, дорогая, я здесь. Я рядом.

Он хотел спросить ее, отчего она во сне просила у него прощения, но не стал этого делать. Мужчина обнял Шуру и стал покрывать поцелуями ее глаза, волосы, лоб. Он целовал ее губы и осушал своими губами ее слезы. Он обнимал ее так крепко, как только мог. И Шура поддалась этим чувствам. Сеит остался в прошлом, остался там, на своем берегу – во сне и в реальной жизни. А Павел рядом. Теплый, сильный, ласковый, влюбленный.

Мужчина не стал интересоваться словами, которые бормотала Шура, пока спала. Ей всего лишь снился сон, а его избранница – женщина эмоциональная. Кроме того, он не знал, через какие испытания она прошла, и не хотел бередить старые раны.

Им обоим приходилось нелегко. Оба бежали из одной и той же страны, в одних и тех же условиях. Их прошлое относительно схоже. Смотря на эту хрупкую женщину с ранимой душой, такую нежную и благородную, он мог лишь догадываться о том, что ей довелось пережить на своем пути. И поэтому он продолжал молча гладить ее волосы и молча вытирать ее слезы, вглядываясь в ее большие испуганные глаза. Шура все еще витала в своих мыслях. Наблюдая за ней, Павел понимал, что не хочет терять эту великолепную женщину. Он хотел прожить с ней всю жизнь.

– Выходи за меня замуж, – сказал он, крепко обнимая Шуру. – Будь моей женой.

Шура внимательно смотрела на него.

– О боже! – пробормотал Павел, продолжая гладить ее по волосам. – Какая ты красивая! Даже после самого страшного сна ты остаешься красавицей. И кто только осмелился пробраться в твой сон и напугать тебя?

– Да, – ответила Шура, усилием воли подавив в себе образы недавнего сна и воззвав к любви, что заполняла ее сердце. – Да, я выйду за тебя.

Ребенок, которого не было, кровь, которая никогда не текла, песчинки, одиночество, холод и тьма – все осталось на том пляже, который она никогда не видела. Начиналась новая жизнь. Она не знала, что та готовит ей, но поклялась быть счастливой до конца.

– Да! – шептала она, обнимая Павла и глядя ему в глаза. – Да… да…

В то же время

Князь Феликс Юсупов сидел в кабинете своего дома на улице Ля-Турель и писал мемуары. В свете ночной лампы его замысловатый почерк выглядел как искусная вышивка.

К одиннадцати в подвале на Мойке все было готово. Подвальное помещение, удобно обставленное и освещенное, перестало казаться склепом. На столе кипел самовар и стояли тарелки с любимыми распутинскими лакомствами. На серванте – поднос с бутылками и стаканами. Комната освещена старинными светильниками с цветными стеклами. Тяжелые портьеры из красного атласа спущены. В камине трещат поленья, на гранитной облицовке отражая вспышки. Кажется, отрезан ты тут от всего мира, и, что ни случись, толстые стены навеки схоронят тайну.

Звонок известил о приходе Дмитрия и остальных. Я провел всех в столовую. Некоторое время молчали, осматривая место, где назначено было умереть Распутину. […]

Приготовления окончились. Я надел шубу и надвинул на глаза меховую шапку, совершенно закрывшую лицо. Автомобиль ждал во дворе у крыльца. Лазоверт, ряженный шофером, завел мотор. Когда мы приехали к Распутину, пришлось пререкаться с привратником, не сразу впустившим меня. Как было условлено, я поднялся по черной лестнице. Света не было, шел я на ощупь. Дверь в квартиру отыскал еле-еле.

Позвонил.

– Кто там? – крикнул «старец» за дверью. Сердце забилось.

– Григорий Ефимыч, это я, пришел за вами.

За дверью послышалось движение. Звякнула цепочка. Заскрипел засов. Чувствовал я себя преужасно[8].

Матрена Распутина уложила дочерей спать. Они ютились в маленькой квартире в Бийанкуре, и, пока ее муж работал на заводе, Мария, пользуясь случаем, погрузилась в воспоминания. Прошли годы, а она все помнила ночь, в которую не стало ее отца. И вот, спустя время, наконец-то решилась вылить свою скорбь на бумагу.

Подошло время ужина. Отец пил, но не пьянел. Даже вдруг пришел в веселое расположение духа. Катя подала ужин – рыба, черный хлеб, мед – все его любимые блюда. (Только сейчас я поняла – тот ужин был «ужином приговоренного». Перед казнью приговоренному принято давать любимую еду. Отец точно знал – это последний ужин.)

Отец ушел в спальню переодеться. Позвал меня. (Я отметила, что он выбрал самую лучшую свою рубашку – шелковую, с голубыми васильками, – ее вышивала Александра Федоровна.)

Отец стоял у раскрытого бюро. Я увидела пачку ассигнаций.

– Это твое приданое – три тысячи рублей, – сказал отец.

Около семи часов раздался звонок в дверь. Пришел Александр Дмитриевич Протопопов – министр внутренних дел, часто навещавший нас.

Вид у него был подавленный. Он попросил нас с Варей выйти, чтобы поговорить с отцом наедине. Мы вышли, но через дверь слышали все.

– Григорий Ефимович, тебя хотят убить.

– Знаю.

– Я советовал бы тебе несколько дней не выходить из дома. Здесь ты в безопасности.

– Не могу.

– Отмени все встречи.

– Поздно.

– Ну так скажи мне, по крайней мере, куда ты собрался.

– Нет. Это не моя тайна.

– Ты не понимаешь, насколько серьезно твое положение. Весьма влиятельные особы замыслили посадить на трон царевича и назначить регентом великого князя Николая Николаевича. А тебя либо сошлют в Сибирь, либо казнят. Я знаю заговорщиков, но сейчас не могу назвать. Все, что я могу, – удвоить охрану в Царском Селе. Может, ты сегодня все же останешься дома? Подумай. Твоя жизнь нужна их величествам.

– Ладно.

Когда Протопопов ушел, отец сказал, ни к кому не обращаясь:

– Я умру, когда Богу будет угодно.

Потом около часа мы сидели в столовой. По просьбе отца я читала Евангелие от Иоанна: «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог…» И отец толковал: «И Слово было плотию и обитало с нами».

Часы в прихожей пробили десять. Отец поцеловал Варю, потом меня, пожелал доброй ночи, потом отослал нас спать. Они с Катей поговорили еще, вспомнили о прежней жизни в Покровском, о купаниях и рыбалке на Туре, о хозяйстве.

Я не могла уснуть. Меня заполнял страх. Когда часы пробили одиннадцать, Катя тоже легла спать. Вскоре дом погрузился в тишину, нарушаемую тиканьем часов, отсчитывающих последний час жизни моего отца в доме номер 64 по Гороховой улице.

В назначенный час отец вышел из дома. Его ждал присланный Юсуповым автомобиль.

Круг замкнулся.

Теперь никто из нас уже не мог помочь отцу[9].

Гертруда Стайн сидела перед зеркалом в своей спальне и, держа в руках книгу, наблюдала за своей драгоценной Алисой Бабетт Токлас, выпрямлявшей ей волосы щипцами. Новое увлечение Алисы забавляло ее, и Гертруде нравились прически, которые та создавала. Короткие волосы Гертруды, подчеркивавшие овал лица, только выделяли ее твердый мужской характер. В своей просторной длинной одежде она выглядела как строгая монахиня. Мисс Стайн чувствовала себя лучше, чем когда-либо.

Гленуэй Уэскотт и Монро Уэллер, полуобнаженные, походили на скульптуры греческих божеств. Молодой фотограф Джордж Платт Лайнс наблюдал за ними в объектив фотоаппарата, оценивая созданную в студии светотень, подчеркивавшую тела его моделей. Он давно хотел вдохнуть жизнь в древнегреческое искусство, повторив его на своих снимках.

Борис паковал чемоданы. Путешествие, о котором мечтали они с Шурой, вот-вот состоится. Уже через четыре дня он сядет на пароход и отправится в Америку. Он пока не говорил об этом Шуре. Вернее, не решался, догадываясь, что та вновь откажет ему. Но он все равно будет ждать ее там, на другом конце света. Он не нарушит данное ей обещание.

Люсия Давидова разложила по конвертам письма, адресованные Джорджу Баланчину и Игорю Стравинскому. Она поклялась больше не называться женой Каппы. Их разрыв длился уже слишком долго. Быть может, все уже кончено. Однако Люсия никогда не строила из себя бедную брошенную женщину и прилагала все усилия к тому, чтобы выглядеть безразличной. Она хотела прожить эту жизнь без скорби и страданий. Она воспользуется своим острым умом и своими связями, чтобы создать собственный бизнес. Карп так легко от нее не отделается. У расставания с Люсией была своя цена.

Таня сидела дома, в Ницце, удобно устроившись в кресле и пытаясь закончить шелковую вышивку. Она думала о том, что скоро к ней приедет Катя. Интересно, долго еще осталось ждать? Женщина надеялась, что успеет подготовиться. Они выделят дочери уголок, наведут дома порядок. Разъехаться с Владимиром и Маргаритой они не могли – все расходы по-прежнему были общими. Но для Кати… возможно, они отгородят ей занавеской небольшое пространство. А возможно… придумают еще что-нибудь.

Мысли беспокойно метались в ее голове, пока игла в руке выполняла механические движения. Игла прокалывала ткань, и нить заполняла образовавшееся отверстие, но что заполняло пустоту в ее душе? Внезапно острая боль пронзила ее висок. Она отбросила вышивку и схватилась за больное место. В глазах помутнело. Очертания комнаты стали расплываться. Наверное, она утомилась. Татьяна попыталась подняться, но боль только усилилась. Женщина закричала. Никогда ей еще не было настолько больно. Она не могла ни думать, ни рассуждать, ни подняться с места. Она не знала, жива она или уже мертва. Слабым голосом Таня позвала мужа.

– Коля… Коля… помоги…

Ее тело погрузилось в холодную пустоту.

Николай отвез своих клиентов, возвращавшихся с приема в отеле «Негреско», в их роскошные дома в Симье. Шел проливной дождь. Николай вел машину очень осторожно, пытаясь разглядеть в небе хоть малейший просвет, однако тучи плотно нависали над Ниццей, словно сковывая ее. Вряд ли сегодня у него будут еще клиенты. Доехав до стоянки, он выключил мотор и, выйдя из автомобиля, достал сигарету. Глубоко затянувшись, он посмотрел наверх и попытался вспомнить кисловодские дожди. Как же много времени прошло… Воспоминания сливались одно с другим, как дождевые капли, попавшие на лобовое стекло.

Он подумал о дочери. Когда она приедет, они, наверное, ее и не узнают. Да и она сама приедет к незнакомцам, называющим себя ее родителями. Они оставили ее совсем маленькой. Кто знает, сколько лет будет Кате, когда они увидятся вновь? Внезапно Николай вздрогнул. Как же больно было осознавать то, что они теперь совсем чужие. Интересно, изменится ли это, когда они начнут жить все вместе? Кто знает… Может быть, приезд дочери сделает их всех глубоко несчастными. В голове его роились вопросы без ответов… Вопросы причиняли боль. У него под глазом застыла одинокая слеза.

Владимир и Маргарита впервые за долгое время наслаждались обществом друг друга. Владимир сделал жене приятный сюрприз: накопив денег, он повел ее на романтическую прогулку, а теперь они сидели в баре небольшого скромного отеля и пили вино. Позабылись ссоры и недомолвки, вернулись их прежние чувства. Муж и жена держались за руки и с любовью смотрели друг на друга.

Екатерина Николаевна писала письма своим детям. Она знала только адрес Тины, а потому собиралась отправить все ей. Но женщина никак не решалась запечатать их, а все читала и читала, стараясь запомнить все, что вывела на бумаге.

На деле все письма походили друг на друга, за исключением пары деталей, отдельных для каждого из детей. Порой она не могла найти нужных слов для того, чтобы выразить весь тот ужас, который довелось пережить, – погромы, клевету, голод, нужду. Они жили, как жуки в консервной банке, а вокруг гибли тысячи людей. Несмотря на больное сердце и больные суставы, женщина продолжала писать, и писала неутомимо, рассказывая о том, как могла часами ждать хлеба, газа, дров, чая, стоя в очереди с утра до вечера, в туман, холод и снег. С трудом написала она и о том, как Катя растет коммунисткой – марширует в строю, словно маленький оловянный солдатик, и поет хвалебные гимны в честь Ленина и Сталина. Но наряду со всем этим ей не хотелось расстраивать детей.

Она все не могла запечатать письма. Ей казалось, будто бы дети сидят рядом, и она рассказывает все каждому из них.

– Ах! – прошептала она. – Ах, моя дорогая Тиночка… милая Шурочка… дорогие Паня, Коля и Вова..

Валентина была в Стамбуле; она только вернулась из «Режанса» и готовилась утолить тоску по близким, перечитывая их письма. Из Ленинграда пришло неожиданное письмо от матери Константина – оно, словно волшебная мазь, залечивало рану, нанесенную письмом Сергея.

…моя дорогая Валентина, я все еще Вас помню и очень люблю, и от всего сердца приветствую Вас и Вашего супруга. Я желаю вам обоим счастья, любви, мира, спокойствия, радости и согласия на долгие годы.

Моя дорогая Валентина, я ценю Ваш выбор, иного и быть не могло.

Письмо Сергея и его поведение очень удивило меня. Если бы Константин был жив, разве не написал бы он Вам? Или всем нам? Нас известили о его гибели. Константина больше нет в живых.

Прошу, не расстраивайтесь из-за того письма. Живите со своим супругом в любви, спокойствии и понимании.

Моя дорогая Тиночка, я обнимаю и целую Вас. Будьте счастливы! Берегитесь невзгод!

Любящая Вас

Анна Клодт

Валентина показала это письмо мужу. Александр Александрович прежде никогда не расспрашивал жену о ее прошлом, несмотря даже на то, что видел, как Валентина перебирает старые письма, – он предпочитал оставлять ее наедине с ее тайнами. А теперь, читая письмо Анны Клодт, он с удивлением понимал, как же сильно отличается от Константина и по характеру, и по телосложению. Константина больше нет. А он здесь и должен обеспечить Валентину любовью и привязанностью, в которых она так нуждалась.

Александр Александрович дочитал письмо и, расчувствовавшись, протянул руку жене и крепко сжал ее ладонь.

– Она очень учтива. Я должен поблагодарить ее.

Валентина осознала, что впервые не испытывает угрызений совести за новый брак. Она поднялась с места и крепко обняла мужа.

Несмотря на тоску по прошлому, по Алуште, по семье, жизнь Курта Сеита продолжалась. Каждый новый день таил в себе новое приключение. Он вновь получил шанс начать свое дело. На этот раз его партнером стал обрусевший африканец Федор Федорович Томас, когда-то управлявший клубами в Москве. Теперь они открыли кафе «Токатлиан» в Тарабье. Вскоре это место со стильным декором, отличным меню и джазовым оркестром стало пользоваться популярностью у стамбульских богачей. Доход Сеита рос, и он мог чаще баловать жену и дочь.

Вторая беременность Мюрвет протекала хорошо. Курт Сеит снял для них номер в хорошем отеле. Ребенок должен был родиться в конце июля, а хорошее питание, море и спокойная жизнь вдали от города всем пойдет на пользу. Сеит знал, как переживала жена, когда он уходил из дома, и теперь собирался быть как можно ближе к ней и Леман. Все складывалось хорошо. Если бы они остались здесь, то кто знает – может, даже были бы счастливы. Может, Мюрвет родит здесь, в Тарабье. И им тогда не придется возвращаться в ненавистный ему Султанахмет.

И несмотря на все это, Сеит все еще не свыкся с мыслью о втором ребенке. Он по-прежнему чувствовал себя обманутым.

И это чувство не хотело покидать его.

Шура лежала в объятиях Павла и слушала его мерное дыхание. Она понимала, что очень скучала по этому, по чувству присутствия в жизни человека, чья любовь согревает и успокаивает ее. Счастье нагрянуло совершенно неожиданно.

Однако ей казалось, что сказанное ею «да» привяжет ее к Парижу. Привязываться к этому городу она не хотела. Да, она желала выйти замуж за Павла, но ее внутренний голос неустанно шептал ей: «Ты здесь всего лишь гостья. Париж – не твой город. Тебе никогда не стать парижанкой. Когда-нибудь ты откроешь для себя новые моря, новые земли, новые страны… Париж – это всего лишь остановка. Всего лишь иной отрезок времени».

Иллюстрации

Шура, 1926, Париж. Помолвка с Павлом. Обрела ли она наконец счастье, или ей суждено вскоре вновь отправиться в новые земли?

Шура с отцом Юлианом Верженским и Тиной, Кисловодск, 1910

Шура с собакой во дворе дома, Кисловодск, 1913

Мать Шуры – Екатерина Николаевна

Отец Шуры – Юлиан Верженский

Князь Феликс Юсупов и княгиня Ирина Александровна на свадьбе

Терраса дома Алисы ДеЛамар в Париже на улице Гит-ле-Кер

Иван Бунин, Гайто Газданов

Люсия Давидова, Париж, 1926

Шура, Борис Ходжаев и Алиса ДеЛамар, Ницца, 1925

Шура на берегу Сены, Париж, 1925

Валентина, Стамбул, 1925

Гертруда Стайн и Алиса Бабетт Токлас в их квартире в доме 27 по улице Флорас, Париж

Нермин Безмен, ее дочь Памира и дочь Шурочки Сандра в Пасадене, 1994

Нермин Безмен, Валентина Таскина и ее возлюбленный Тодори, Айналы-чешме, Стамбул, 1991

Источники

Alexander, Victor. The End of the Romanovs

Alexandrov, Vladimir. Black Russian

Almaadingen E.M. Tomorrow Will Come

Azar, Helen & Nicholson, Nicholas B.A. Diaries and Letters of Tatiana Romanov

Beinecke Rare Book & Manuscript Library, Yale University Library

Berberova, Nina. Moura (The Dangereous Life of the Baroness Budberg)

Bernstein, Herman. 6 Versions of Czar’s Fate, Washington Post, 16 февраля 1919

Bunin, İvan. From The Other Shore, 1920–1933

Charques, Richard. The Twilight of Imperial Russia, Oxford University Press US, 1974

Cherep-Spiridovich, Gen. The Secret World Government or the Hidden Hand

communismambush.blogspot.com

Duberman, Martin. The Worlds of Lincoln Kirstei

Encyclopedia Britannica

Fuhrmann, Joseph T. Rasputin

Hassell, James E. Russian Refugees in France and the United States between the World Wars

Helen Azar The Diary Of Olga Romanov

Herman Bernstein Papers, Yivo Institute, Center for Jewish studies, New York

His Jailer Tells of the Czar’s Last Days, New York Times, 15 июля 1928

Hughes, Alice. A Woman’s New York,

Iswolsky, Helene. No Time to Grieve

Johnston, Robert Harold New Mecca, New Babylon: Paris and the Russian Exiles, 1920–1945, McGill-Queen’s Press, 1988

Kiste, John Van Der & Hall, Coryne. Once A Grand Duchess (Xenia, Sister Of Nicholas II)

Lockhart, Robin Bruce. Reilly: The Fist Man

Maylunas, Andrei & Mironenko, Sergei. A Lifelong Passion (Nicholas & Alexandra)

Nelson, Richard. Nikolai and Others, Play

OAC (Online Archieves of California)

Obituary for Glenway Wescott by Edwin McDowell (Некролог Гленуэй Уэскотт, написан Эдвином МакДауэллом), New York Times, 24 февраля 1987

Obituary for Monroe Wheeler by Douglas McGill (Некролог, Монро Уэллер, написан Дугласом МакГиллом) New York Times, 16 августа 1988

Figes, Orlando. A People’s Tragedy: Russian Revolution,

Pipes, Richard. Russia Under The Bolshevik Regime

Pipes, Richard. Russia Under The Old Regime

Profile: Sidney Reilly, www.spyculture.com

Radzinsky, Edward. The Rasputin File

Rappaport, Helen. The Last Days of the Romanovs

Rappaport, Helen. The Romanov Sisters

Role in The Bolshevik Revolution and Russia’s Early

Rorem, Ned. The Nantucket Diary

Smele, Jonathan. The Russian Revolution and Civil War 1917–1921: An Annotated Bibliography

Souhami, Diana. Gertrude and Alice

Soviet Regime – Assessing The Grim Legacy of Soviet Communism

Spence, Richard. Trust No One: The Secret World Of Sidney Reilly

Staff, Harriet. Correspondence with Alice Toklas

The Manuscript Hunter. In Search of a Long History

The Russia & Eurasia Collection, The Hoover Institutation

Welch, Frances. The Russian Court at Sea

Безмен Нермин. Курт Сеит и Мурка

Безмен Нермин. Курт Сеит и Шура

Берберова Нина. Курсив мой

Беседовский Григорий. На путях к термидору

Бунин Иван. Окаянные дни

Васильев Александр. Красота в изгнании

Васильева Лариса. Кремлевские жены: факты, воспоминания, документы, слухи, легенды и взгляд автора

Великий князь Александр Михайлович. Книга воспоминаний

Верженская Александра, письма

Екатерина Николаевна, письма

Жева Тамара. Воспоминания

Клодт фон Юргенсбург Александр, письмо

Клодт фон Юргенсбург Валентина, письма и телеграммы

Клодт фон Юргенсбург Константин, письма и телеграммы

Клодт фон Юргенсбург Сергей, письмо

Лысенко Владимир, письма

Лысенко Маргарита, письма

Лысенко Николай, письма

Распутина Матрена. Распутин. Почему? Воспоминания дочери

Утургаури Светлана. Белые русские в Стамбуле

Черкесова Анна, письма

Черкесова Елена, письма

Юсупов Феликс. Мемуары

Wikimedia Commons

Worldfactbank.com

www.hemingwayhome.com

www.holytrinityorthodox.com – a parish of the Patriarchateof Moscow

www.ihr.org – Institute for Historical Review – The Jewish

www.poetryfoundation.org

www.reviews-and-ramblings.dreamwidth.org

www.smithsonianmag.com

www.Spartacus educational.com

www.telegraph.co.uk – 29 Ocak 2010, Marika Rivera

www.vam.ac.uk – Diaghilev and The Ballet Russes

www.yorksocialdiary.com

Об авторе этой книги

Нермин Безмен родилась в 1954 году в Стамбуле, окончила там среднюю школу им. Ататюрка, а затем выиграла стипендию АFS (American Field Service) и училась в Basic High School, Невада, США. Вернувшись на родину, окончила кафедру менеджмента и управления Стамбульской академии экономических и коммерческих наук.

Она работала помощником диспетчера и менеджера, занималась закупками и маркетингом, а также обучалась искусству и миниатюре в вышивальной мастерской дворца Топкапы. После того как ее дети начали учиться в школе, Нермин Безмен прошла квалификационные курсы и продолжила работу в Государственной академии изящных искусств, занимаясь реставрацией карандашных работ (обработка древесины и штукатурки, техника живописи). Мастерица миниатюр, художница-полиграфист, реставратор и декоратор, Нермин Безмен 27 лет преподавала живопись взрослым и детям в собственной мастерской и более шести лет вела курсы йоги. После она стала вести трансляции на канале TRT, писать статьи в журналы и газеты, брать интервью. С читателем она впервые встретилась в 1991 году, выпустив книгу стихов «Пробуждающая любовь» (Uyandıran Aşk). Ее первый роман, «Курт Сеит и Шура», вышел в 1992 году. Затем она написала «Курта Сеита и Мурку» и «Мятежных мигрантов» (Mengene Göçmenleri).

Нермин Безмен кропотливо изучала исторические источники, благодаря чему вдохнула жизнь в свои романы и завоевала сердца тысяч поклонников, оценивших ее персонажей, ее реализм и тонкое, эмоциональное повествование. Ее книги быстро стали бестселлерами.

Ее детский фантастический сборник рассказов «Мечтатели – путешествие в сад бесконечности» (Hayâl Takımı – Sonsuzluk Bahçesine Yolculuk) принес ей славу детского писателя, а эта книга сейчас включена в учебную программу для начальных и средних школ трех частных учебных заведений Турции. Трилогия о жизни Курта Сеита также преподается в рамках университетских курсов; она также стала предметом множества диссертаций – к примеру, переведенная на немецкий язык диссертация Кенана Явуза «О Нермин Безмен и ее произведениях». Адаптированный под сериал роман «Курт Сеит и Шура» установил рекорды просмотров в шестидесяти странах мира.

Каждый год Нермин Безмен получает приглашения выступить в среднем в ста школах, официальных и гражданских ассоциациях и ассоциациях, занимающихся правами человека и защитой окружающей среды. Писательница замужем за актером Толгой Саваджи. От первого брака с Памиром Безменом у нее есть двое детей и трое внуков.

Примечания

1

Kısmet – судьба, рок, то, что предначертано. Обычно употребляется в негативном контексте. (Здесь и далее прим. пер.)

2

Князь Феликс Юсупов. Мемуары. Изд. Захаров, 2019.

3

«Там нет никакого “там”» – крылатое выражение, впервые появившееся в произведении Гертруды Стайн «Автобиография каждого» (1937). Считается, что так автор выразила свое разочарование от поездки в родной город Окленд.

4

См. Ю. Аксельрод. Мой дед Лев Троцкий и его семья.

5

Имеются в виду дома в стиле Осман; название пошло от фамилии барона Жоржа Эжена Османа (Haussmann), префекта Парижа, в правление Наполеона III занимавшегося модернизацией французской столицы в 1852–1870 гг.

6

О, мой папочка дорогой,

Он мне нравится, он красив, красив,

Хочу пойти к Порта-Росса

И купить обручальное кольцо! (Ит.)

7

Месяц мой, не исчезай! (Чешск.)

8

Князь Феликс Юсупов. Мемуары. Изд. Захаров, 2019.

9

Матрена Распутина. Распутин. Почему? Воспоминания дочери. Изд. Захаров, 2015.

Content

Нермин Безмен
Шура. Париж 1924–1926

Благодарности

Предисловие

Персонажи романа

Глава первая. Прощай, Сеит!

Глава вторая. Лабиринты памяти

Глава третья. Одинокая любовь

Глава четвертая. Валентина

Глава пятая. Екатерина Николаевна

Глава шестая. Курт Сеит

Глава седьмая. Гость из прошлого

Глава восьмая. Время расставания

Глава девятая. Снежный вечер в Бейоглу

Глава десятая. Покидающая или покинутая?

Глава одиннадцатая. Безмолвные свидетели

Глава двенадцатая. Белые эмигранты Парижа

Глава тринадцатая. Расстроенные жизни

Глава четырнадцатая. Парк, мост, мгновения

Глава пятнадцатая. Юсуповы: от праведных халифов к русским князьям

Глава шестнадцатая. Княжна Ирина Александровна Романова

Глава семнадцатая. Ребенок, рожденный в несчастье

Глава восемнадцатая. Один день в IRFE

Глава девятнадцатая. Распутины

Глава двадцатая. Вечер в «Кафе-дю-Дом»

Глава двадцать первая. Счастливая встреча в Ницце

Глава двадцать вторая. Таинственный вечер в Бийанкуре

Глава двадцать третья. Эксцентричные парижане

Глава двадцать четвертая. Вести, полученные от Гриши Семеновича

Глава двадцать пятая. Что происходит в России?

Глава двадцать шестая. В салоне Гертруды Стайн

Глава двадцать седьмая. Сон, молитва и праздник

Глава двадцать восьмая. Новый год в Париже

Глава двадцать девятая. Трудности жизни в Ленинграде

Глава тридцатая. Новости от Гриши

Глава тридцать первая. Рождение новой любви

Глава тридцать вторая. От кошмара к счастью

Иллюстрации

Источники

Об авторе этой книги

Примечания