Кристи Эрик

Грембович Анджей

Соловьев Владимир

Клепикова Елена

Зиглер Жан

Детектив и политика 1991 №4(14)

Издание Московской штаб-квартиры Международной ассоциации "Детектив и Политика" (МАДПР)

Почетный президент, основатель МАДПР Юлиан СЕМЕНОВ

Главный редактор Артем БОРОВИК

Зам. главного редактора Евгения СТОЯНОВСКАЯ

Редакционный совет: Виктор АВОТИНЬ, поэт (СССР) Чабуа АМИРЭДЖИБИ, писатель (СССР) Карл Арне БЛОМ, писатель (Швеция) Мигель БОНАССО, писатель (Аргентина) Дональд ВЕСТЛЕЙК, писатель (США) Владимир ВОЛКОВ, историк (СССР) Лаура ГРИМАЛЬДИ, писатель (Италия) Павел ГУСЕВ, журналист (СССР) Вальдо ЛЕЙВА, поэт (Куба) Роже МАРТЕН, писатель (Франция) Ян МАРТЕНСОН, писатель, зам. генерального секретаря ООН (Швеция) Андреу МАРТИН, писатель (Испания) Иштван НЕМЕТ, публицист (Венгрия) Раймонд ПАУЛС, композитор (СССР) Иржи ПРОХАЗКА, писатель (Чехо-Словакия) Роджер САЙМОН, писатель (США) Роберт СТУРУА, режиссер (СССР) Олжас СУЛЕЙМЕНОВ, поэт (СССР) Микаэл ТАРИВЕРДИЕВ, композитор (СССР) Володя ТЕЙТЕЛЬБОЙМ, писатель (Чили) Масака ТОГАВА, писатель (Япония) Даниэль ЧАВАРРИЯ, писатель (Уругвай)

Издается с 1989 года

ББК 94.3 Д 38

Ответственный за выпуск Н.Б. Мордвинцева

Редактор С.А. Морозов -

Художники А.Д. Бегак, ВТ. Прохоров

Художественный редактор А.И. Хисиминдинов

Младший редактор Е.Б. Тарасова

Корректоры Л.П. Агафонова, Л.В. Устинова

Технический редактор Л.А. Крюкова

Технолог СТ. Володина

Наборщики Т.В. Благова, Р.Е. Орешенкова

Сдано в набор 27.06.91. Подписано в печать 26.08.91.

Формат издания 84x108/32. Бумага газетная 50 г/м^2.

Гарнитура универе. Офсетная печать.

Усл. печ. л. 18,48. Уч. — изд. л. 23,4.

Тираж 400 000 экз. (4-й завод 300 001–400 000 экз.)

Заказ № 345. Изд. N9 8917. Цена 6 р. 90 к.

Издательство "Новости"

107082, Москва, Б.Почтовая ул., 7

Московская штаб-квартира МАДПР

103786, Москва, Зубовский б-р, 4

Типография Издательства "Новости"

107005, Москва, ул. Ф.Энгельса, 46

В случае обнаружения полиграфического брака просьба обращаться в типографию Издательства "Новости"

Детектив и политика. — Вып. 4. — М.: Изд-во "Новости", 1991. — 352 с.

ISSN 0235—6686

© Составление, перевод, оформление.

Московская штаб-квартира Международной ассоциации "Детектив и Политика" (МАДПР) Издательство "Новости", 1991

СОСТАВ ПРЕСТУПЛЕНИЯ

Эрик Кристи

ПОЛИЦЕЙСКИЕ ПУЛИ

Жильберу и Жан-Франсуа

© Gallimard, Paris, 1985.

© И.Волевич, перевод с французского, 1991.

Глава 1

В вагоне стояла влажная духота. Влажная и зловонная. Впрочем, удивляться нечему: лето было в полном разгаре. А французы моются редко. И плохо. Зато они обильно поливают себя духами, дезодорантами и прочими составами, отбивающими естественный запах. В смеси это частенько дает потрясающий эффект. Правда, не всегда удачный.

Не знаю почему, но как раз сегодня мое внимание привлекли эти мелочи, в общем-то, вполне обычные, особенно для меня — ведь я езжу в метро по крайней мере два раза в день, десять раз в неделю и около сорока в месяц. Что касается лет и веков, предоставляю вам самим заняться подсчетами. Это вас развлечет.

Вполне возможно, что все это лезло мне в душу именно сегодня, в среду утром, оттого что я почувствовал, как меня начинают утомлять ежедневные поездки, и я все больше и больше ощущаю их гнет. И еще тот факт, что эти поездки — полчаса утром, полчаса вечером — связывают меня всего лишь с работой — работой, от которой мне давно уже ни пользы, ни удовольствия. Если от нее вообще когда-нибудь был хоть какой-то прок…

Глядя на все эти лица, а вернее, физиономии — замкнутые, унылые, с пустыми, бессмысленно бегающими Глазами, — я подумал, что в конечном счете, наверное, не мне одному приходится впадать в столь мрачное расположение духа. Не могу сказать, чтобы такая мысль меня утешила. Сознание того, что и я принадлежу к этому тупому стаду и наверняка вношу свою лепту в окружающую вонь, отнюдь не придавало мне бодрости. Совсем напротив.

Денек начинался сквернее некуда.

Я всегда крайне пунктуален. Вот и сегодня, взглянув на часы, я констатировал, что ни на минуту не выбился из графика. "Ну и кретин! — выругался я (про себя, конечно: только одному человеку на свете дозволено оскорблять меня — это мне самому, ни от кого другого я брани в свой адрес не потерпел бы, гордость не позволяет). — Кретин! — повторил я еще разок в подтверждение мысли в скобках. — Ведь это ж надо: за восемь лет такой работенки ни разу не взбрыкнуть, не позволить себе роскошь опоздать хоть на минутку. Не допустить прогула по неуважительной причине. Не проспать, не понежиться в постельке, сославшись потом на головную боль, как это делают все нормальные люди во всех уголках земли". Только однажды, пару лет назад, я три недели не ходил на службу. Но этот свой дополнительный отпуск я провалялся в больнице.

Нет, на самом деле, чем больше я размышлял, тем яснее видел, что представляю из себя: образцовый служака, скудоумный добросовестный зануда. Жалкий кретин.

Подъехав к своей станции, я ощутил полную пустоту в голове, но знал по опыту, что она скоро рассеется или, вернее, заполнится событиями предстоящего дня.

Не без труда одолев лестницу, я поднялся наверх, на вольный воздух, спрашивая себя, на каком отрезке улицы повстречаюсь с Брюном — моим сослуживцем, кончавшим смену как раз в момент моего прихода. Поскольку он такой же невыносимый зануда, как я, и выходит на улицу с последним ударом часов, точка нашего пересечения лежит на отрезке, длиной не превышающем сорок метров. Как правило, перед булочной.

Снаружи духота была полегче, тут она не давила, как тяжкий, словно предгрозовой воздух в метро. Было начало сентября, а жарко, словно в конце июля. Но большинство автотуристов уже вернулись в город; люди, несмотря на солнце, пять последних дней жарившее вовсю, успели посмывать с себя летний загар. От него остался лишь желтовато-серый налет, у кого погуще, у кого побледнее, словно их слегка присыпало сухой пылью. Грязные. Нет, ну с чего меня нынче потянуло на гигиену?! Какой-нибудь хлипкий интеллектуалишка наверняка подыскал бы этому гениальное объяснение. Ну и пускай держит его при себе, мне на него наплевать.

Повернув за угол, я увидел вдали нескладную фигуру Брюна. Я быстренько сократил разделявшее нас расстояние, невольно ускорив шаг и стараясь встретиться с Брюном именно перед булочной. Ибо сойтись с ним на пару метров раньше означало бы, что я опаздываю. Я, конечно, не маньяк, но и у нас есть свои маленькие радости.

Перед булочной я даже позволил себе роскошь приостановиться и подождать Брюна. Он, как и я, нёс в руке объемистый пакет. Слегка улыбнувшись, он протянул мне левую руку — правая была занята.

— Как жизнь?

— Ничего, — ответил я, поздоровавшись, и добавил: — А как ты?

— Как всегда, когда восемь часов повкалываешь. Слушай, вас вроде на демонстрашку гонят?

— А ты знаешь средство не пойти?

— Ага! Делай, как я: трудись по ночам, — ответил он, удаляясь.

Я бросил ему вслед: "Ишь, остряк!", но он не обернулся. Я направился к входной двери. Когда я открыл ее, часы на угловой башне как раз отзвонили половину.

Глава 2

Сослуживцы сошлись еще не все, и я, как обычно по утрам, отправился в буфет выпить кофе из автомата. Недавно наша администрация заключила контракт с итальянским фабрикантом кофейных автоматов; кофе они выдавали вполне приличный. Мой шеф Бертье присел рядом со мной на уголок стола.

— Привет, Ноблар! Как всегда, минута в минуту, а? Прекрасно, прекрасно.

Я неопределенно кивнул, не отрываясь от стаканчика, в ожидании следующей его фразы, которую я знал наизусть. Так что когда он ее произнес, я повторил ее слово в слово — про себя, разумеется:

— Вы мне не одолжите полтора франка на какао, а то у меня нет при себе мелочишки?

Он тоже прекрасно знал, что я ему отвечу. Разница заключалась лишь в том, что он-то мысленно потешался надо мной.

— Конечно, шеф, отдадите как-нибудь потом.

И я протянул ему две монетки — франк и полфранка, — отметив, что уже держал их наготове у себя в кармане. Смяв в кулаке бумажный стаканчик, я молча поплелся в раздевалку.

И до самой двери спиной чувствовал на себе иронический взгляд Бертье.

Я быстренько переоделся, форменная рубашка и брюки были уже на мне. Отперев свой шкафчик, я достал оттуда пояс, галстук и перчатки, а взамен повесил на вешалку полотняную куртку. Из пластикового мешка я достал кобуру, проверил, заряжен ли мой "манюрен", и прицепил его к поясу. Потом продел шнур от свистка под погон, а футляр с наручниками подвесил к портупее. На самом дне мешка лежало мое кепи, я только что получил его из чистки.

Бросив взгляд в маленькое зеркальце на металлической дверце шкафчика, я поправил галстук и пошел в зал на перекличку и инструктаж.

Наше заведение носит пышное название "Отель де Полис". Что касается отелей, то бывают и лучше. Что же до полиции, то лучше как будто и не бывает.

Контора эта была открыта неким отставным министром еще до моего поступления на службу. Тогда утверждалось, что это — воплощение современной полиции, работающей "на научной основе". Здесь и в самом деле были представлены все службы: уличного движения и общественной безопасности, уголовная полиция и все отделы комиссариата плюс полицейский пост.

Тут-то я и проводил большую часть своей активной жизни. В этой самой "современной полиции". Вместе с сотней других хранителей общественного спокойствия, чья задача — поддержание порядка в Париже. С большими мышино-серыми фургонами, расставленными в важнейших стратегических пунктах столицы. Со скукой. И прочей мурой.

В случае демонстрации и других многолюдных сборищ мы присоединялись к главному корпусу охраны общественного порядка.

Называли нас спецназовцами. Газеты нас не жаловали. Считали всех до единого сволочами. И иногда бывали правы.

Наша форма как две капли воды походила на форму ОРБ[1], в результате чего жители Парижа никак не могли разобраться, кто же мы такие: спецназовцы, мотожандармы или обычные парижские полицейские.

И, должен признаться, время от времени мы пользовались этой путаницей.

У нас в подразделении служили как отъявленные подонки, так и довольно неплохие парни: фифти-фифти. Подобная картина выявилась бы при опросе в любой другой социальной группе. Что-то вроде своеобразной модели общества.

Этакая черно-белая фотография.

После переклички наш майор зачитал приказ на сегодняшний день. Он сам уже облачился в боевой мундир стража порядка: комбинезон, ботинки, пилотка. Парни все в сборе, если не считать девяти отсутствующих. Мы стояли в строю по стойке "смирно". Вот уже несколько дней как нам стало известно, что предстоит работенка на демонстрации. Это была традиционная послеотпускная демонстрация, на которой каждый сможет ознакомиться с умонастроениями общества на данный момент. А от сегодняшней атмосферы наверняка будет зависеть настрой следующих сборищ. Социальное напряжение или готовность к диалогу. Зуботычины или милые улыбки.

Майор Дельма командовал нами уже много лет. Он хорошо знал свое дело. Это был коротышка с налитым кровью лицом; с первого взгляда — к нему не подступись. Не могу даже сказать, знал ли он меня; во всяком случае, не разговаривал со мной ни разу. Признаться, я был этому только рад. Мне всегда не по себе от общения с начальством. Оно на меня нагоняет страх, и я становлюсь прямо дурак дураком. Чем дальше я от него держусь, тем мне легче.

Несколько минут майор вполголоса беседовал с нашими офицерами. А мы стояли навытяжку и помалкивали. Наконец шеф поправил пилотку на своем седом "ежике" и повернулся к нам.

— Как вам известно, сегодня нам поручено наблюдение за демонстрацией. Речь идет о профсоюзной демонстрации, организованной ВКТ[2] и ФДКТ[3] работников металлургической промышленности. Беспорядков как будто не предвидится, во всяком случае, СОБ[4] нам ничего такого не сообщила. Следовательно, сохраняйте спокойствие. Участники на вид сильно возбуждены, но в общем-то у нас с ними проблем не бывает. Возможно, они просто попытаются прорвать заграждения, чтобы подобраться к министерству, в таком случае вам придется проявить хладнокровие и выдержку, не более того. Нам в помощь будет придано пять групп мотожандармов и три подразделения ОРБ. Третий окружной отряд также задействован и планируется в резерв вместе со взводом мотострелков. Префектура распорядилась разместить на прилегающих улицах два водомета.

Дельма прервал свой монолог. Он подал знак одному из офицеров, шепнул ему что-то на ухо и опять воззрился на нас.

— Форма одежды: комбинезон и пилотка. Каски на поясе не держать, надеть их в случае столкновений. Автобусы загрузим гранатометами и запасными деревянными дубинками. При себе будете иметь только РП[5]. Подготовьте на всякий случай краги и огнетушители. Всё. Отправление через час.

— Вольно! — гаркнул Бертье, и вся наша полицейская братия двинулась в раздевалку.

Зашнуровывая ботинки (мне пришлось снять форму, надетую всего сорок пять минут назад; обычно мы переодеваемся только в полдень), я вновь погрузился в утренние размышления. Ей-богу, у меня пропало всякое желание целыми часами ломать комедию перед какими-то неизвестными людьми, такими же бедолагами, как я сам, — но они-то хоть время от времени имели право поднимать хай. Раньше, в самом начале, ну, в общем, когда я еще только поступил в Большой Дом[6], мне это даже нравилось. Пальба, воинственные крики — шум-гам-тара-рам — все это вызывало во мне приятную дрожь. Тем более что в конечном счете нам редко грозили серьезные неприятности. Если не вспоминать два-три случая, когда на самом деле пришлось тяжко, — но, судя по газетным отчетам после демонстраций, людей подогревали провокаторы, может быть, даже сами полицейские, натравлявшие толпу на кордоны; итак, повторяю: за исключением тех двух-трех подозрительных случаев, мне ни разу не пришлось по-настоящему сильно испугаться. Но теперь меня все это уже не развлекало. Я даже начал волноваться: а вдруг какому-нибудь психу вздумается обстрелять нас из укрытия, если учесть, что мне всегда везет как покойнику, я и тут огребу неприятностей первым и полной мерой.

Я пошел работать в полицию по убеждению. Большего кретинизма и представить себе нельзя, но это правда. Мне хотелось стать полицейским, чтобы заставить других уважать закон. Поскольку я ни на что путное не годился, решение мое устроило всех и вся: семью, кошелек и невесту, на которой я собирался жениться. Не стоит и уточнять, что она очень скоро послала меня к черту. Похоже, я слишком усердно изображал полицейского, даже когда бывал с ней. А главное, мне кажется, она стыдилась моей профессии перед своими друзьями. А может, просто и не любила меня по-настоящему. Но об этом мне и думать-то не хочется.

С тех пор у меня были, конечно, и другие женщины. Так, время от времени. Ничего особо серьезного. Подружки друзей — миленькие, ласковые. Не то чтобы шлюшки, нет. Просто девочки на одну ночь.

В настоящее время я был одинок.

Наконец-то я завершил одевание, и тут голос Маршана вывел меня из мечтательного забытья.

— Эй, Ноблар, заснул ты, что ли?

— Оставь меня в покое, сделай одолжение.

Он подошел поближе и вопросительно уставился на меня.

— О-ля-ля! У месье, видно, появились личные проблемы?

— Заткнись, — сказал я. — И катись отсюда, слышишь!

Мой голос прозвучал так злобно, что Маршан поглядел на меня с искренним огорчением.

Потом он отвернулся, а я тем временем стал застегивать молнию своего темно-синего комбинезона. Он уже выходил, и мне захотелось окликнуть его, но я сдержался. Потом поглядим. Я упрекал себя в излишней грубости: все-таки Маршан был парень неплохой. Он потрясающе похож на актера Жерара Жюньо, и со времени выхода последнего фильма с его участием все в комиссариате зовут Маршана по имени киногероя — Пино. Маршан только посмеивается. Впрочем, он вечно посмеивается. Как ни посмотришь, у него рот до ушей. А может, он слегка того, ку-ку?

Я встал, прицепил РП к поясу и вышел на лестницу.

Все уже были готовы. Нас выстроили, и я, очутившись перед Маршаном, попробовал извинительно улыбнуться ему. Но он отвел взгляд.

— В путь! — небрежно бросил Дельма.

На тротуаре останавливались зеваки, чтобы полюбоваться, как мы рассаживаемся по автобусам.

Глава 3

В полицейской префектуре есть служаки, которые не отличаются большим умом. Некоторое время назад по их распоряжению мосты через Сену во время демонстраций перегораживались металлическими щитами с проделанными в них там и сям узенькими бойницами. Зрелище было плачевное. Во-первых, в смысле эстетики: впечатление более чем убогое. Ну а уж психологически это вообще была полная катастрофа. Сразу возникал вопрос, кто от кого защищается — полицейские от демонстрантов или наоборот? Нас и без того давно прозвали "цыплятами", так что уж говорить обо всех "цып-цып-цып", что сыпались на нас градом при виде клеток, в которых мы прятались. А если добавить к этому, что подобное средство защиты в большинстве случаев бывало обратно пропорционально риску, которому мы подвергались, то вы легко поймете бурную реакцию, вызываемую видом этой средневековой стены в и без того разгоряченных умах!

Так случилось и на сей раз. На мосту Александра III — символической оси города, поскольку она ведет прямо к Елисейскому дворцу, — уже выстроились грузовики, готовые возвести свои смехотворные заграждения. В воздухе пахло гражданской войной — такую мы сотни раз видели по телевизору в Ирландии или в Чили. Почти явное подстрекательство к швырянию камней, бутылок и всевозможных болтов. Просто хотя бы с целью испытать крепость металла. Или превратить мирного пешехода в неконтролируемого бунтовщика. А вполне добродушного полицейского — в ослепленного яростью громилу.

К счастью для нас, сегодня, по всей видимости, роль домашнего скота должны были исполнять жандармы. А нас погнали на угол улиц Сен-Доминик и Константин, На защиту министерств[7]. В резерв. Ну, тем и лучше…

Была только половина первого, и, как мы поняли, шествие, отправлявшееся с Монпарнаса, должно было подойти к Дому Инвалидов не раньше четырех часов дня. Так что нам предстояло еще довольно долго потеть на солнышке, которое по-прежнему жарило вовсю. Бертье, стоявший рядом со мной, покуривал сигарету, спрятав ее в кулаке. Он балагурил с другими капралами по поводу своего отпуска, проведенного в Испании. А мы с Бенаром, одним из немногих парней, с которым мне приятно встречаться вне службы, стояли молча, прислонясь к стене. Всякий раз, как мимо проходила хорошенькая девчонка — а их тут бегало немало, — я чувствовал на себе его взгляд, полный надежды на какую-нибудь шуточку с моей стороны. Он, видно, понял, что сегодня я впал в хандру, и это его порядком угнетало.

А я и не старался его разуверить. Маршан, должно быть, сказал ребятам, что я его послал подальше. Они меня знали: в таких случаях лучше всего не приставать ко мне и ждать, пока это пройдет само собой. Поэтому все меня оставили в покое. И я, несмотря ни на что, был им благодарен.

К часу дня фургон с брезентовым верхом подвез нам сандвичи и пиво. Мы заправились, сидя в автобусах.

Грузовики с отрядами республиканской безопасности начали сложный маневр перед Домом Инвалидов, чтобы встать в должном порядке. Ребята взобрались на буферы и начали опускать решетки на окнах. Время от времени по шоссе на полной скорости проносились патрульные машины. Со времени последних беспорядков в высоких сферах было решено, что все задействованные соединения подчиняются единому командованию. Вот почему над нами поставили комиссара полиции, связанного рацией с постом дежурного по управлению.

Медленно текли минуты. Мы обливались потом под плотными комбинезонами. Вот уж где запашок-то! (Черт, опять меня разобрало!)

Наконец в половине четвертого на площадь с воем ворвалась "синеглазка"[8], известившая нас о том, что головная часть колонны демонстрантов уже близко. По всей эспланаде словно трепет пробежал: люди нервно задвигались, каждый готовился к встрече.

Дельма отдал приказ сдвинуть металлические щиты и загородить улицу. На мосту, в двухстах метрах от нас, парни в голубых бронежилетах водрузили свои знаменитые решетки; другие, свистя, как одержимые, заворачивали подъезжавшие машины в сторону набережной.

Несколько минут спустя показались первые мотоциклы газетчиков, за ними шли представители профсоюзных служб порядка. Лозунгу и песни заполонили площадь, вмиг запестревшую красками, флажками и воздушными шарами.

Бертье подал нам знак отступить на пять шагов, чтобы как можно меньше привлекать к себе внимание.

При виде нас толпа сперва дрогнула, потом разразилась свистом и улюлюканьем. Что ж, вполне нормальная реакция. Другая бы меня даже обеспокоила…

Демонстрация и в самом деле обещала быть грандиозной. Это было видно с первого взгляда. А по рации в автобусе передали, что на Монпарнасе еще полно народу, стало быть, пройдет не час и не два, пока вся эта толпа рассосется.

Передние ее ряды чуть приостановились перед мостом Александра III, и в адрес жандармов, засевших за решетками, раздались выкрики — враждебные или, скорее, насмешливые. Демонстранты должны были разойтись именно здесь; и действительно: первые группы уже начали сворачивать знамена и лозунги.

— Вот и все проблемы, — бросил Бертье, привычный к таким делам. — Через пару часов будем свободны.

И тут мы увидели густой черный дым со стороны Сены.

— …твою мать!

Это выругался Бенар. Мы все вытянули шеи, стараясь разглядеть, что там творится. Люди стали отступать к бульвару Инвалидов. Так, легкая паника без особых последствий. С той стороны реки демонстранты, подходившие к площади и еще ничего не подозревавшие, продолжали выкрикивать свои призывы.

Прозвучала серия взрывов, взвились вверх дымки, и демонстранты бросились врассыпную. Это мотожандармы для устрашения швырнули в них несколько гранат со слезоточивым газом.

— Эти мерзавцы жгут покрышки! — крикнул Бертье, приложив ухо к карманной рации. — А ну живо, надеть каски, приготовить щиты! Ноблар и Маршан, гранатометы!

Мы забегали вовсю, тем более что толпа уже подступала вплотную, — еще не угрожающая, но довольно многочисленная.

— Опустить козырьки! — скомандовал Дельма, жестом приказывая нам занять место позади ребят со щитами.

На мосту ничего было не разобрать, все заволокло густым дымом.

Вот и первый метательный снаряд, запущенный в нас. Пустая бутылка. Мы втянули головы в плечи, стараясь уследить за ее траекторией. Она шлепнулась где-то у нас за спинами.

— Гранаты! — заорал Бертье, и Маршан, не глядя на меня, сунул в ствол первый слезоточивый заряд. Мы выстрелили одновременно, пока что в воздух. В один миг все вокруг окуталось облаком газа. И, как всегда, ветер понес его в нашу сторону. Все закашляли, как сумасшедшие, тем более что какой-то шутник с закутанной шарфом физиономией швырнул в нас голыми руками наши же две гранаты. За ними градом посыпались камни. Они с резким грохотом ударялись о пластиковые щиты. Толпа значительно потеснила нас. Мы с Маршаном стреляли без передышки.

Тут нам сообщили, что около Палаты Депутатов и на мосту Инвалидов дела тоже неважнецкие. Самое скверное, что демонстранты продолжали прибывать на площадь. Затем мы узнали, что со стороны улицы Варенн все тихо. Значит, Отель Матиньон[9] в безопасности — видимо, подступы к нему надежно охранялись кордонами на бульваре Распай.

Прямо перед нами взвились языки пламени. Загорелась одна из строительных времянок. Кто-то из наших рухнул наземь с разбитой вдребезги каской, с окровавленным лицом. Его оттащили назад, куда уже подъезжали машины "скорой помощи".

Потом вдруг вся людская масса ринулась справа налево. То есть на нас. Это ОРБ, стоящие на Латур-Мобур, выпустили первые заряды в толпу со ста метров. Издали видно было, как демонстранты принимают позу метателей копья, готовясь запустить в нас длинными железными стержнями. Мы еще плотнее сомкнули ряды. Маршан и я попытались отбросить этих типов назад (стреляя, должен признаться, все чаще и чаще). Стержни со свистом врезались в нашу шеренгу, один из них вонзился в ногу младшего капрала Керна.

Дельма предупредил нас о готовящейся контратаке совместно с другими парнями, стоящими по нашу сторону площади.

— Надо оттеснить их к Военному училищу, — сказал он. — Только не рассредоточиваться. Никакой личной инициативы, о'кей?

Нам раздали длинные деревянные дубинки. Печально известные, но очень эффективные.

Что касается меня, я повесил гранатомет на плечо и воспользовался минутой затишья, чтобы протереть слезившиеся от газа глаза. Все происходящее придало мне бодрости. Как видите, мне немного нужно, чтобы воспрянуть духом. Ну а наши атаки — они неотразимы. Мотожандармы этим почти никогда не занимаются, да и ОРБ не так набили себе на них руку, как мы. Атаки — наш гвоздь программы. Собственно, из-за них-то нас в основном и невзлюбили.

По команде мы дружно ринулись вперед, вопя и колотя дубинками по щитам. Можете мне поверить, зрелище было устрашающее. И вот доказательство: те, из толпы, рванули назад, как сумасшедшие. Странно, но эта реакция прямо окрылила нас. Одного из противников нам удалось сцапать. В назидание другим, перед репортерами, что так и стрекотали своими аппаратами, его смачно выпороли. Потом Бертье скомандовал: "Довольно!", и мы двинулись дальше.

Не другом конце эспланады мы сделали минутную передышку, а потом майор дал знак догнать тех хулиганов, что обстреливали нас. Мы перебежали улицу Ла-Мот Пике. На улице Дювивье нам попалась дюжина парней, отрезанных от остальной толпы. Мы углядели, как трое из этой шпаны забежали в подъезд, и решили зацапать их любой ценой. Маршан уже сделал несколько шагов по направлению к дому, но топот за спиной помешал нам броситься за ним следом. Нашему подразделению явно не везло: пришлось бежать вместе с остальными. Напоследок я оглянулся на дом, с виду казавшийся заброшенным, и пожалел, что не удалось отыграться на троице укрывшихся там бездельников, но поздно: мы уже нагнали основную группу наших.

К счастью для нас, взвод мотожандармов с ходу занял улицу Ла-Мот Пике, обратив в бегство тех, кто собирался запустить в нас бутылками с горючей смесью. Но перед тем как смыться, они все же успели угостить ими жандармов. Ох, и досталось же им: они еле-еле потушили одного из своих, который запылал, как факел. Но это нас уже не касалось. Пусть выпутываются сами!

Постепенно мы все собрались чуть поодаль, перед чилийским посольством.

Полсотни мотожандармов, по двое на машине, под дикий вой сирен прокладывали себе путь через горящие головешки и опрокинутые мусорные ящики. Они устремились к Военному училищу, где еще застряло несколько бунтарей.

К нам подошел Дельма с багровым от натуги лицом. Не мешало бы ему поберечься, подумал я, такая беготня ему уже не по возрасту.

— Ну, кажется, почти разделались, — выдохнул он. — По рации сообщили, что на улицах осталось не больше двадцати демонстрантов и они пытаются прорваться к Монпарнасу. Наши мотоциклисты их там попугают. А вы давайте в автобусы! Постоим еще с часок для верности, но, похоже, на сегодня мы отработались.

Со вздохом облегчения я отстегнул ремешок каски. Рядом Бенар снимал краги. Он глянул на меня и скорчил смешную гримасу.

— Ну вот, зато теперь мы знаем, что впереди будет еще жарче.

— Твоя правда! — сказал я ему, ответив улыбкой на улыбку.

Мне здорово полегчало. А что я вам говорил!..

Мы не торопясь пустились в обратный путь. Пожарные наводили порядок на площади. Рабочие-строители пытались поставить на опоры опрокинутые на бок времянки. Мало-помалу возобновилось уличное движение. Шоссе было усеяно осколками стекла, камнями и прочей дрянью. Все это скрипело под колесами машин.

В автобусах мы поснимали каски. Потом сообща распили нисколько оставшихся банок теплого пива. И только когда я поставил гранатомет в стойку, до меня дошло, что я давненько не видел Маршана.

Я огляделся. Черта с два! Никакого Маршана.

Я окликнул Бенара.

— Ты Пино нигде не видал?

— Нет.

И он призадумался.

— В последний раз я его видел, когда мы гнались за теми психами.

— Черт побери! — пробормотал я. — С тех поп и я его не видел. Вот проклятье! Неужели он не выбрался из того чертова дома?!

Глава 4

Бертье здорово психанул, когда я тихонько сообщил ему об отсутствии Маршана. Он выслушал, потирая ладонью свой хобот и зло уставившись на меня. Когда я дошел до эпизода у заброшенного дома на улице Дювивье, он взорвался:

— Идиоты безмозглые! — орал он с пеной у рта. — Ну, где он теперь, а? Я же вам вдалбливал: никакой личной инициативы!

Мы стояли метрах в десяти от автобуса; наши парни обернулись, чтобы полюбоваться на разнос, жертвой которого я стал.

Все еще пыхтя и ругаясь, Бертье направился к "Рено-14", в которой сидели офицеры во главе с Дельма. Я застыл на месте в ожидании кары. Капрал доложил обстановку майору, который спокойно выслушал его. Когда Бертье смолк, Дельма проворно вышел из машины и направился ко мне. Не глядя на меня, он произнес:

— Проводите нас туда, где это произошло. Мы рассмотрим ваше дело и дело тех, кто был с вами, позже. Возьмем с собой несколько человек — и в путь. Ну, шевелитесь же, старина!

— Э-э-э… но мы только хотели…

— Молчите! Пошли!

Ну говорил же я вам, что не умею объясняться с начальством.

Почти бегом мы снова прошли по тому же маршруту. Квартал по-прежнему выглядел как поле боя, хотя стычка давно уже кончилась. Теперь мостовую оккупировали консьержи. Вооружившись метлами, тряпками и ведрами и недовольно ворча, каждый из них пытался привести в божеский вид свой отрезок тротуара.

Повсюду группками стояли жители квартала, оживленно обсуждая события дня. При нашем приближении они умолкали, а некоторые тут же расходились. Но за нашей спиной разговоры тотчас возобновлялись. И всякого рода шпильки. По поводу нашей полной бесполезности. По поводу беспомощного правосудия. И порочной политики правительства.

На улице Дювивье с виду все было спокойно. Ни мини-баррикад, ни опрокинутых мусорных ящиков, ни развернутых поперек улицы машин.

— Здесь, — сказал я Дельма.

Мы остановились перед старым домом, довольно красивым, но явно находящимся в стадии ремонта. У подъезда валялись пустые мешки из-под цемента, в подворотне стояли упаковки облицовочной плитки. Дверь была приоткрыта. Дельма вошел внутрь. Там было темно. На месте выключателя я обнаружил торчащие в разные стороны концы проводов. Я щелкнул зажигалкой.

Казалось, ремонтные работы, если таковые тут вообще когда-нибудь велись, давным-давно прекращены. В вестибюле царила мерзость запустения.

Огонек зажигалки высветил стопки старых газет, одеяла и еще какие-то полуистлевшие лохмотья. Настоящая крысиная нора. Или логово бродяг. Странно — в таком квартале!..

В глубине, там, где обычно находится каморка консьержа, виднелась полусгнившая дверь, наполовину сорванная с петель. Дельма пересек вестибюль и одним пинком сбил ее. Я следовал за ним, держа зажигалку, как факел. Мы вошли внутрь.

Я сразу увидел подошвы армейских ботинок, торчавших из кучи мокрых коробок. И Дельма тоже. Носком я отшвырнул прочь этот хлам. Да, перед нами лежал Маршан, с багровым месивом вместо лица, с окровавленными руками, судорожно скрюченными на животе. Ни носа, ни рта — просто каша из мяса и костей. Не глядя на меня, майор подобрал каску, валявшуюся поодаль, подцепив ее пальцем за ремешок.

Слова не шли у меня из горла, но нужно было во что бы то ни стало нарушить гробовое молчание, повисшее в комнате.

— Они свистнули у него пушку, — выдавил я, указав на зияющую кобуру.

И поскорей выбрался на улицу, чтобы глотнуть свежего воздуха.

Глава 5

— Фамилия, имя, возраст, профессия?

— Ноблар Люсьен, родился двадцать седьмого февраля тысяча девятьсот сорок восьмого года в двадцатом округе Парижа, полицейский.

— Хорошо. Изложите как можно точнее все случившееся в хронологическом порядке.

С момента обнаружения тела бедняги Маршана все пошло очень быстро. Дельма известил местный комиссариат и полицейскую префектуру. Четверть часа спустя дом заполонили полицейские и сыщики всех видов и мастей. Фотографы снимали труп во всех ракурсах, врач констатировал смерть. Сюда же подъехали наши автобусы, чтобы разогнать толпу зевак, давившихся у входа. Инспекторы из уголовной полиции, высокомерные, самоуверенные, заставили нас по нескольку раз изложить события дня шаг за шагом.

Я все еще пребывал в шоке. Не то чтобы я сильно скорбел о Маршане, нет — для этого я слишком мало знал его. Но другое угнетало меня, даже жгло сознанием вины: он умер, а я так и не успел извиниться перед ним за то, что облаял его утром. И еще то, что я не заметил, когда он отстал от нас. Конечно, в суматохе (не забудьте, что демонстранты собирались забросать нас бутылками с горючей смесью!) вполне естественно было упустить его из виду. Вот это-то я и пытался вдолбить инспектору, который меня допрашивал.

— Сколько вы насчитали молодых людей, тех, что вбежали в дом?

— Мне кажется, их было трое.

Инспектор выглядел лет на тридцать. Он работал под "современного детектива": джинсы, спортивная куртка. И уж, конечно, у него имелся диплом бакалавра, и юриста, и черта, и дьявола. Я в своей грязной пропотевшей форме, с пилоткой на голове стоял перед ним дурак дураком. Как всегда перед начальством.

— Что же вы намеревались с ними сделать, с этими парнями?

Это было как будто выше его понимания. Еще бы: разве эти чистюли из уголовки могут влезть в шкуру человека, которого много часов кряду осыпают бранью и булыжниками. Конечно, сегодня нам пришлось не слишком тяжко… Так, обычные дела. Стычки в конце демонстрации. "Спорадические схватки с полицией", как принято писать в газетах. Короткие, но ожесточенные. Не мог же я ему сказать, что нам слишком редко представляется случай посчитаться с мелким хулиганьем, чтобы упустить его. Да они, эти подонки, первые сочли бы такое попустительство слабостью с нашей стороны. Хватит и того, что все штатские и так в открытую презирают полицейскую форму.

— Мы хотели призвать их к порядку, — решился я ответить. — Они нас задирали целый час, и мы сразу засекли этих троих.

— Ах так?

В его голосе звучало сомнение. По-моему, он сильно подозревал, что мы излупили молодчиков втихую в том доме, а потом спокойно убрались восвояси. По принципу "не пойман — не вор".

— Ну хорошо, предположим, это так, — продолжал он. — Не могли бы вы попытаться — я подчеркиваю: попытаться — описать их приметы?

— Ну… знаете… такие… в куртках, лица замотаны шарфами…

— Ладно, я понял, — прервал он, вставая. — Вы мне еще, может быть, понадобитесь. Будьте поблизости.

На улице я присоединился к ребятам; все они стояли с похоронными физиономиями. Что в общем-то вполне сообразовывалось с обстоятельствами. Однако, как мне показалось, они испытывали примерно то же, что и я. Смутную вину в том, что смерть Маршана никого из них серьезно не потрясла. И в то же время убеждение, что такое вполне могло случиться с любым из нас. И какое-то тупое безразличие. Чувства не из приятных…

— Кто сообщит его семье? — спросил Бенар, избегая моего взгляда.

— Министерство, конечно, — ответил я, подходя к автобусу.

Я добрался до своего места и рухнул на сиденье. Сквозь пуленепробиваемое стекло улица виднелась смутно, как через густую кисею. Мои сослуживцы предстали перед толпой, теснящейся за ограждением, с жесткими, замкнутыми лицами. Сразу бросалось в глаза: сейчас их лучше не задирать. Не то любую улыбочку живо сотрет резиновая палка. Когда затрагивают институт по имени Полиция, то тут уж не до шуток. Я думаю, зеваки это живо смекнули. А вот репортеры — не сразу. Один из них попытался вскарабкаться на загородку, чтобы сделать "снимок трагедии", и в десятую долю секунды, точно по волшебству, был препровожден на другую сторону улицы. Вежливо, но твердо. И только потом парень обнаружил, что его фотоаппарату жутко не повезло: он выпал у него из рук именно в тот момент, когда ботинок Бертье опускался на землю. И как раз в том же самом месте. Всей тяжестью. Крак! — и хана аппарату.

Было уже около восьми часов вечера, наша смена давно закончилась, но никто даже не подумал об этом заикнуться.

Дельма вышел из дома с озабоченным видом. Я постарался получше спрятаться за затемненным стеклом. Дельма подошел к Бертье и сказал ему несколько слов. Тот кивнул на автобус, и майор собрался войти в него. Стало быть, объяснения не избежать. Я нахлобучил пилотку и сел прямо, как палка. В смысле — дубинка. Или дубина.

Дельма принял вид "отца своих солдат": строг, но справедлив. Понимающий. Человечный… почти человечный.

Он долго смотрел на меня, а я не знал, куда мне девать руки. Наконец я решил сложить их на коленях. Весь внимание.

— Мотожандармы их сдерживают, не правда ли, Ноблар? — начал он. — Неприятностей бояться не приходится, куда там!

Я не ответил. Что говорить?

— Убит полицейский. По своей вине. И по вашей. Что вы там с ними сделали, с этими негодяями, а? То же, что они потом сделали с Маршаном? Так, не правда ли? Отвечайте, Ноблар. Дело-то, знаете ли, серьезное.

— Но, господин майор, не до такой же степени…

— А откуда вы знаете? Они ведь тоже не ангелы. Вспомните ту историю, что произошла несколько лет назад в комиссариате Сен-Сюльпис. Очень похожая история. Во время демонстрации разбушевавшиеся молодчики пристали к полицейскому в штатском. Они всячески изводили его, вертелись у него под самым носом. Тогда он выхватил свою пушку и продержал их на прицеле чуть ли не с час. Они швыряли в него чем ни попадя. А один вдобавок все подзуживал: "Ну давай, давай, пальни в нас, тебе же не терпится!" Но парень так и не выстрелил. Вот это герой!

Я никак не мог взять в толк, куда он клонит. Ну, помнил я эту историю, только какая у нее связь с нынешней?

Он продолжал:

— Сегодня был убит полицейский, что правда, то правда. Нелепая гибель. Он, видите ли, вздумал свершить правосудие своими силами. Значит, получается, что те, трое, были в состоянии законной самообороны. Десять человек против трех, вы отдаете себе отчет, что это значит? Нет, я вижу, не отдаете. Если станет известно, почему был убит этот полицейский, вы сочувствия ни от кого не дождетесь. Вам еще скажут что-нибудь вроде "за что боролись, на то и напоролись". И это будет чистая правда. Ага, о таком вы и не подумали! Так вот, теперь послушайте меня, Ноблар: журналисты, которые займутся расследованием этого случая, как пить дать откопают свидетелей, видевших, что вы входили в здание. В погоне за тремя смертельно запуганными молодыми людьми. Это не я вам говорю, а они скажут, но я заранее могу их процитировать слово в слово: "Под напором толпы полицейские вынуждены были отступить. Один из них, ворвавшись в дом, столкнулся нос к носу с молодыми демонстрантами. Вполне вероятно, что он угрожал им оружием. Как бы то ни было, один из юношей, схватив валявшийся на полу железный стержень, нанес им удар полицейскому Маршану, и тот скончался на месте".

Дельма на секунду прервался. Он выглянул в окно на улицу, где только что затормозила "скорая помощь". Наверняка приехали за телом Маршана.

— Уж поверьте мне, — продолжал он, — все, что я вам сказал, завтра появится в газетах. И я хочу вас предупредить, что в этом случае буду вынужден наказать вас строжайшим образом. Это все.

Когда он вышел, я ощутил себя еще более одиноким. И еще большим болваном, чем сегодня утром, в метро. Утренние переживания показались мне такими же далекими, как эпоха Просвещения.

Шансы поймать убийц были равны нулю. Разве что случайно. Да, дела оборачивались паршиво. В один момент до меня дошло, что моя утренняя хандра была хандрой что называется "с жиру". Конечно, с нашего "жиру" не очень-то побесишься, что верно, то верно, но все же я имел одну маленькую привилегию. А именно: работу полицейского. И слава богу, ведь ничего другого я делать не умел.

Вздохнув, я тоже вышел подышать свежим воздухом. На Париж опускалась ночь, было довольно свежо.

Я размышлял над историей полицейского из Сен-Сюльпис. Я бы мог ответить Дельма, почему на этого парня напали: его же собственные коллеги, укрывшиеся в помещении комиссариата, не решились открыть ему дверь из страха перед демонстрантами. Все над этим смеялись. Кроме него самого, я так думаю. Рассказывали, что дверь была забаррикадирована.

Да, это я мог бы сказать Дельма. Жаль, что промолчал. Доказал бы ему, что я не единственный кретин среди полицейских.

Глава 6

МАНИФЕСТАНТЫ ЛИНЧУЮТ ПОЛИЦЕЙСКОГО. УБИЙЦЫ НЕ ОСТАВИЛИ НИКАКИХ СЛЕДОВ.

Я наклонился вперед, чтобы прочесть статью из "Франссуар", которую Бенар развернул у себя на коленях. Мы сидели в автобусе перед 'Тран-Пале"[10].

Убийство произошло три дня назад, и с тех пор новостей — ни шиша!

Бенар, по-видимому, принадлежал к тем психам, которые не переносят, когда им заглядывают через плечо: он тут же демонстративно перевернул страницу. Я сразу отказался от попытки прочесть статью, да и что толку, мне заранее было все известно: совершенно ясно, что ничего не ясно.

Следующий день после трагедии был для большинства из нас выходным, и мы смогли посмотреть отчет о случившемся по телевизору. Каждый у себя дома. Я ни с кем не виделся, даже с Бенаром, который позвонил мне. Чувство вины, поначалу овладевшее мной, постепенно перерастало в гнев.

Ну ладно, пускай полицейским запрещено самим улаживать свои мелкие конфликты с населением. О'кей. Прижать покрепче эту шпану было бы паскудством с нашей стороны. Вполне согласен. Но нечего забывать и о том, что столь же незаконно забрасывать булыжниками представителей закона. Проклятье! Неужели допустимо вот так, безнаказанно, ни за что ни про что прикончить полицейского?! Нет, убийц надо арестовывать. И судить их. Для острастки.

Бедняга Маршан… Я даже побоялся расспрашивать, каким образом известили его жену. Симпатяга она — жена Пино. Не сказать, что красавица, но миленькая. А уж готовит как! Когда живешь один, это качество ценишь в женщине превыше всего. Я лично ходил в гости только к тем приятелям, у которых жены хорошо стряпали. Это был один из критериев моей симпатии к людям. Или антипатии. Сам знаю, что это свинство, но ничего не могу поделать. У себя-то я никогда стряпней не занимаюсь. Ем, стоя у стола, готовую шамовку, купленную в колбасной лавке. Консервы — прямо из банки, ложкой. Вино — из горлышка бутылки. А мыть посуду… да в гробу я ее видал! Надо бы позвонить жене Маршана, подумал я. Она, наверное, совсем убита горем.

Траурная церемония должна была состояться завтра во дворе префектуры. В присутствии министра внутренних дел. Мы, разумеется, все должны были принять в ней участие. Когда прошло первое потрясение, мы долго обсуждали случившееся. Профсоюзы повсюду навывешива-ли плакатов с громогласными декларациями об опасности, грозящей личности в нашем обществе. И ребята спорили в каждом углу. Что меня растрогало: почти все они подошли ко мне и сказали, мол, правильно вы решили разделаться с теми хулиганами. Надо учить эту шпану когда только можно. А иначе вон она на что способна!

Дельма явно зря поднимал панику. Нигде не было ни слова о том, что убийцы преследовались разъяренными полицейскими. И свидетелей, которыми он меня стращал, не существовало или уж, во всяком случае, они не объявились. А если нас кто и заметил, то наверняка был полностью солидарен с нами.

Один только Бертье молчал, словно в рот воды набрал. Казалось, гибель Маршана глубоко потрясла его. Удивительно: Бертье никогда не проявлял к нему особо дружеских чувств. Он ходил мимо нас с застывшим лицом, ни к кому не обращаясь, если не считать обычных распоряжений. Утром я видел, как он тихонько переговорил о чем-то с Брюном, и тот впервые покинул комиссариат позже обычного.

День тянулся вяло, делать было нечего. К шестнадцати часам автобусы отчалили, взяв курс на иранское посольство, перед которым устроили демонстрацию оппозиционеры. Мы с минуту постояли на площади — в кепи, заложив руки за спину. Крикунов как водой смыло.

Вернувшись в "Отель де Полис", я спустился в раздевалку, чтобы переодеться в штатское. Бенар уже был тут, стоял перед зеркалом.

— Что будешь вечером делать? — спросил он.

— Не знаю. Выдохся вконец. Наверное, лягу, но вряд ли засну.

— Хочешь, приходи ко мне, Кристина будет. Попрошу ее, пусть прихватит Клару…

— Годится. Я тебе звякну из дому.

— Ну давай.

По дороге я зашел в кафе. Стояла почти летняя жара, и я заказал кружку пива. Залпом осушил ее и встал. Мне не сиделось на месте.

Я решил пройти часть дороги пешком и как-то нечаянно оказался на другом берегу Сены, на эспланаде перед Домом Инвалидов. Я пересек ее быстрым шагом. В Париже было еще полно туристов, и я то и дело невольно заглядывался на молоденьких голландок в шортах, что дружными стайками спешили в Военный музей.

О недавнем разгроме демонстрации почти ничто не напоминало. На стройке вовсю кипела работа. И только кое-где черные пятна гари напоминали о недавнем локальном пожаре.

Я подошел к углу улицы Дювивье. Перед домом никаких признаков полицейского поста. Наверное, сыщики уже подобрали все нужное для следствия. Входная дверь распахнута настежь. И печатей не видать. Я вошел. В комнате все было перевернуто вверх дном: похоже, искали вещественные доказательства. Теперь даже и не скажешь, что всего три дня назад здесь разыгралась трагедия.

Я попытался представить себе страшную смерть Маршана. Сколько секунд понадобилось убийцам? Успел ли он увидеть их, сказать им что-нибудь? А может, он им угрожал? Успел ли он выхватить револьвер из кобуры? Мучился ли перед смертью?

Я невольно разволновался. Мне явственно слышался звук удара железным стержнем, треск расколотого черепа Пино. Сухой короткий хруст. Б-р-р, жуть какая!

Встряхнувшись, я решил уйти из этой сырой дыры.

И как раз в тот миг, когда я собрался выйти, из-за угла показался знакомый силуэт. Инстинктивно я прижался к стене. К дому спокойно, держа руки в карманах, направлялся Бертье. Разумеется, в штатском. Не заметив меня, он прошел мимо. У входа он секунду колебался, но потом решительно повернулся спиной к двери.

Я еще теснее прижался к стене. К счастью, выступ в перегородке полностью скрывал меня от Бертье. Он огляделся вокруг и подошел к дому напротив. Помедлив секунду, постучал в дверь. Вероятно, к консьержу, сообразил я. Бертье впустили, и он исчез за дверью.

У меня гулко забилось сердце. Что он, черт побери, замышляет, этот Бертье?

Минут через десять-двенадцать он вышел, предварительно зорко оглядев улицу. Я едва успел юркнуть в подворотню, чтобы остаться незамеченным.

Только когда шаги его стихли вдали, я решился выглянуть. И увидел лишь мелькнувшую полу его пиджака.

Я стоял на месте, до крайности озадаченный. Заходящее солнце посылало последние лучи; наконец до меня дошло, что эдакий соляной столб на безлюдной улице легко может обратить на себя внимание. Подняв воротник куртки, я направился в сторону, противоположную той, куда ушел Бертье.

Я сел в ближайшее метро, народу было полным-полно. На станции "Опера" в вагон с воем ворвались панки или кто-то в этом роде. Пассажиры тут же предусмотрительно уткнулись в газеты, боясь привлечь к себе внимание этих психов. Я же прислонился к двери, глядя на убегающие стены туннеля. Потом у меня за спиной раздались смешки, но я не придал им значения. И вдруг кто-то дернул меня за рукав. Я круто обернулся и оказался нос к носу с эдаким гуроном: над угреватым лицом, посреди бритого черепа, дыбом стоял синий гребешок волос. Парень смерил меня взглядом, полным, как ему казалось, высокомерного презрения, потом открыл рот, обнаружив ряд желтых кривых зубов.

— Привет, шпик! — почти выплюнул он мне в лицо.

К его великому разочарованию, я никак не отреагировал, и дружки велели ему отстать от меня. На следующей станции они сошли. Я был в джинсах и белой полотняной куртке и, хоть убей, не мог понять, каким образом он угадал мою профессию.

И только дома, случайно глянув на себя в зеркало, я заметил на волосах глубокий четкий отпечаток околыша форменного кепи.

Глава 7

Клара была молоденькой хорошенькой блондинкой; я уже как-то встречался с ней у Бенара. Тогда между нами ничего не произошло — к моему сожалению, но позже мой приятель доложил мне, что она не осталась равнодушной к моим достоинствам. Вот уже несколько вечеров подряд Бенар буквально умолял меня прийти.

Наконец я решился заглянуть к нему, благо перспектива провести весь вечер перед телевизором, глядя первую программу и заедая ее готовым рагу из банки, показалась мне невыносимой.

Должно быть, я выглядел весьма жалким Дон Жуаном. Мысли мои были всецело заняты случайной встречей с Бертье. Сам не знаю почему, я ни единым словом не обмолвился об этом Бенару. Ведь в общем-то никакой особой тайны тут не было. А может, мне не хотелось признаваться в том, что я сам оказался на улице Дювивье, там, где мое присутствие выглядело более чем странным.

— Н-да, старик, что-то ты сегодня не в форме. А я-то расписывал Кларе, какой ты у нас бываешь весельчак, когда разойдешься вовсю… Она небось теперь думает: вот врун бессовестный!

Я попытался выжать из себя хотя бы подобие улыбки, повернувшись к моей соседке, которая вернула мне ее сторицей.

— Да, знаешь, вся эта история с Маршаном слегка выбила меня из колеи, — признался я Бенару. — Извините меня, Клара. Этот старый дуралей прав: иногда я бываю большим забавником.

Бенар наполнил стаканы. Обед приготовила его невенчанная половина, и, должен сказать, это был один из мотивов, побудивших меня выбраться из дома. Кристина стряпает так, что поешь — и можно умирать спокойно.

— Это верно: когда ты в ударе, от тебя животики надорвешь! — сказал Бенар и обратился к Кларе: — Он умеет изображать чуть ли не всех наших политических деятелей. Я ему частенько говорю: захоти только продемонстрировать свои таланты на людях — и деньги будешь лопатой грести. А какой он звукоподражатель! Эй, Ноблар, ну-ка изобрази нам лошадиный галоп! Это у тебя потрясающе выходит, слушаешь и прямо ушам своим не веришь.

Я угрюмо мотнул головой.

— А почему вы никогда не зовете друг друга по именам? — вмешалась Клара. И я вопросительно глянул на Бенара.

— И правда. Он никогда не называет меня Жан-Мари, а я его — Люсьеном…

— Это, наверное, старая, почти военная привычка, — бросил я, весьма довольный тем, что удалось увести разговор в сторону от моих имитаторских "талантов".

— Странно, тридцатипятилетние мужчины, а обращае-тесь друг с другом, как школьники на перемене, — продолжала Клара.

Наступила пауза. Вечер получался на редкость унылый. Из-за меня.

— Вы уж извините, — сказал я хозяевам. — Что-то я нынче не в своей тарелке; пожалуй, веселитесь-ка дальше без меня…

— Заткнись, болван! — Бенар выжрал столько вина, что совсем закосел. — Ты что, собрался нас разжалобить своими душевными переживаниями? На-ка лучше выпей!

Он откупорил бутылку шампанского и попросил Кристину достать бокалы. Мы чокнулись и выпили за Полицию (с большой буквы), за милых женщин, за нас самих, а потом помянули Маршана. Бутылка опустела в два счета. Ее тут же сменила другая. За ней появились сигары. Потом склянка старого коньяка. Голоса звучали все громче и громче. Я изобразил поезд, проходящий по тоннелю, потом лошадь, выстрелы и индейский клич. Словом, разошелся вовсю. Вконец воодушевившись, я продолжил концерт имитацией Жискара, Барра, Миттерана и Дональда[11]. Слушатели мои прямо подыхали со смеху.

Шоу завершилось показом Марше. По правде говоря, я имитирую не самих людей, а их имитаторов. Так гораздо легче. Это вам подтвердит любой актеришка.

— Ну, что я вам говорил! — торжествовал Бенар. — Да он лучше, чем Люрон и Себастьен[12], вместе взятые!

Я скромно молчал. Пьяный в дым.

Впрочем, никто этого не замечал, все были под тем же градусом. Клара прижала свою ногу к моей, я и не думал отодвигаться. Бенар, который уже лыка не вязал, так старательно подмигивал мне, что это видели все до одного. Во всяком случае, справа от меня не умолкало то хихиканье, то истерические взрывы смеха. Но я накачался в усмерть, меня уже ничего не смущало. Напротив.

Последний всплеск благоразумия случился у меня лишь при виде возникшей на столе бутылки " Баллан-тайнз"[13].

— Н-н-нет, — пролепетал я, глядя на неумолимо наполнявшийся стакан.

Встав, я неверной походкой направился туда, где, как мне смутно помнилось, находился сортир. Но это оказалась ванная, и я со смаком отлил в умывальник. Потом я умылся ледяной водой и отворил окно. Довольно долго я дышал свежим ночным воздухом, озирая соседние крыши. Бенар живет в XIX округе, а точнее, на Плезанс, и здесь Париж выглядит театральной декорацией.

— Все в порядке? — услыхал я из-за двери.

Перед тем как ответить, я, насколько мог, привел себя в божеский вид. Дверь приотворилась, вошла Клара. Я отвернулся к окну. Она облокотилась о подоконник рядом со мной, и я сказал, что все нормально, спасибо за заботу.

С минуту она молча глядела на улицу и вдруг прижалась ко мне. Я положил руку ей на плечо. В темноте ее волосы пощекотали мне губы. Я привлек ее к себе — и вдруг она впилась мне в рот поцелуем. От нее пахло виски, но все равно ощущение было очень даже приятное. Ее язык приник к моему; мы медленно соскользнули вниз, на коврик. Кларина блузка задралась сзади, и моя рука без всякого труда попала под нее, ощутив гладкую кожу. Она взялась за мой пояс. Я отодвинулся.

— Здесь?

Клара не ответила, но ее действия были вполне недвусмысленны. У меня еще хватило соображения встать и запереть дверь; когда я обернулся, Клара уже скинула с себя все.

Я переночевал у Бенара. После нашего бурного представления в ванной комнате, о котором я сохранил весьма смутное воспоминание, если не считать короткой интермедии в ванне, когда Бенар орал нам из-за двери: "Эй, там, кончайте воду лить, вы нас затопили!", в общем, после всех этих всемирных потопов Клара оделась и уёхала домой. А я заснул у Бенара на диванчике, завернувшись в покрывало.

Разбудила меня Кристина, часов в семь она прошла в ванную. Я сварил чуть ли не ведро кофе, и мы молча выхлебали его, усевшись на Бенарово ложе.

— Ну ладно, — заключил мой приятель. — Тебе ванна не нужна, ты получил свою порцию вчера вечером. Представляю, как радовались мои соседи. Ну и бардак же вы устроили!..

— Н-да, хотела бы я поглядеть, каков ты бываешь, когда разойдешься вовсю, — хихикнула Кристина.

Голова у меня гудела, как наковальня, и ничего остроумного я ей ответить не смог.

— Пойду-ка я в комиссариат пораньше, — вымолвил я наконец. — Сегодня хоронят Маршана, и мне нужно погладить белую рубашку. Еще раз спасибо и до скорого.

Я чмокнул Кристину и вышел.

Парни из ночной смены заканчивали службу. Они пили кофе. Но не из автомата, а включили "экспрессо". Увидав мою помятую физиономию, все так и покатились со смеху.

— Тройной крепкий для полицейского Ноблара! — заорал Перальди, ушедший из нашего подразделения несколько месяцев назад.

Он решил работать в ночной смене на патрульной машине. Аресты мелкого хулиганья, преследование и перехват пьяных водителей. Такая работенка приятно щекотала ему нервы.

Я взял протянутый мне стакан и, прихлебывая кофеек, вперился в экран дисплея. Обычный набор сумасшедших телефонных сообщений. Иногда чрезмерно драматических. Тут как раз в холл ввалилась бригада БР: это, чтоб вы знали, полиция "быстрого реагирования". Ребята были серые от усталости. "В лоскуты", что называется. И вовсе не по тем же причинам, что я. Хотя, кто знает… Когда болтают о злоупотреблении спиртным в полиции, то уж не совсем врут. Просто у нас для этого больше оснований, чем у других, вот и все.

Я отправился в подвал, где года два назад администрация устроила для нас что-то вроде гардеробной. Достав из шкафчика электробритву, я принялся возить ею по своей заросшей физиономии. Мне пришлось здорово над ней потрудиться. В моем возрасте такие пьянки уже оставляют глубокие следы. И нужен определенный навык, чтобы уметь их сглаживать. У меня он, слава богу, был. Завершив сии восстановительные работы, я включил дорожный утюг, который постоянно держу вместе с вещами, и выгладил парадную белую рубашку. Мы такие надеваем редко, поэтому она у меня всего одна. Потом я натянул форму, не забыв прицепить красный аксельбант к погону. Теперь я был готов к похоронам Маршана.

Все наши собрались во дворе и встали по стойке "смирно". У Дельма (черный мундир, серебряный листок на околыше кепи) лицо было суровое, как в "дни гнева". Бертье, наоборот, выглядел получше, чем накануне. Брюн опять стоял рядом с ним. Даже парни из ночной смены остались на панихиду. В белых перчатках, в ботинках, начищенных до блеска.

Нас посадили в автобусы, и мы покатили к префектуре. Воспоминание о волнениях, случившихся недавно при подобной же церемонии, побудило власти принять все меры предосторожности. Мотожандармы, также в полной парадной форме, были выстроены по обе стороны двора. Одному богу известно, с какой целью: то ли чтобы воздать почести, погибшему, то ли чтобы утихомирить полицейских при возможных вспышках ярости. Если так, то напрасно они старались: страх наказания быстро пресек всякое стремление к протесту в наших рядах. Нам велели заткнуться. Мы и заткнулись.

Министр произнес речь. Я его не слушал. Взгляд мой был устремлен на черную съежившуюся фигурку, еле заметную в группе официальных лиц. Жена Маршана… нет, теперь уже вдова, убитая горем, "утешенная'' пожизненной пенсией за беднягу мужа, посмертно награжденного орденом Почетного легиона, который — я знал — она выставит на самое видное место в столовой.

Глухой гнев постепенно овладевал мною, поднимаясь, как злой прибой. Мои товарищи со сжатыми до боли зубами наверняка испытывали ту же бурлящую в душе ненависть. У Бертье, стоявшего прямо передо мной, налитое кровью лицо было перекошено такой гримасой злобы, какую я ни разу не видал у него. Всякое бывало, но не так.

Конец панихиды прошел точно во сне: гроб на руках нашего подразделения, в том числе и моих, похоронный марш, знамя, слова утешения…

После похорон все свободны, объявили нам. И я отправился домой, чтобы принять ванну и отоспаться.

Глава 8

Наутро меня разбудил телефонный звонок. Это была Клара, она ласково пожурила меня за то, что я не звоню ей со вчерашнего дня. Я пробормотал какие-то извинения и обещал звякнуть попозже, днем, а сейчас мне некогда, я опаздываю на работу, но, конечно, думаю о ней.

Положив трубку, я заметил, что уже семь часов; значит, я продрых ровно полсуток. Но мне все равно хотелось спать. Последствия тяжкого похмелья. Н-да, возраст сказывается, подумал я, дабы больше не обольщаться на собственный счет.

Стоя голышом в кухне, я кипятил воду для кофе, как вдруг опять зазвонил телефон. Ну и ну! — хоть бы на минуту оставила меня в покое!

И я рявкнул в трубку как можно грубее:

— Да?

— Люсьен Ноблар?

Голос был явно не женский. Я тут же сменил тон.

— Да, месье.

— Комиссар Шарон из уголовной полиции. Вы можете сейчас прибыть на набережную Орфевр[14]?

На вопрос это никак не походило.

— Да, конечно. Только мне нужно предупредить начальство, я же полицейский, так что…

— Никаких проблем, месье Ноблар, ваше начальство уже в курсе.

— Хорошо, еду.

Что за чертовщина? Теперь со мной желает побеседовать уголовка… Может, Дельма и впрямь привел в исполнение свою угрозу? Нет, не похоже. Тогда бы меня стали тягать в ГИП[15]. Или, в крайнем случае, в полицейское управление. Но никак не в уголовку. Нет, тут дела посерьезнее. Может, им понадобились дополнительные показания в связи с гибелью Маршана? Ну да, конечно, размышлял я, натягивая брюки.

Перед тем как выйти, я осмотрел волосы в трехстворчатом зеркале. Черт возьми, стоило мочить голову, как утопленнику: все равно след от кепи впечатался навечно. Тем хуже, пусть принимают меня за пожарного. Или за велогонщика.

Смешно сказать: я, полицейский, впервые переступал порог здания уголовной полиции. У дежурного я справился, где находится кабинет комиссара Шарона. Потом долго топал по коридорам — не таким уж унылым, какими их показывают в кино или по телеку. И не таким грязным.

Шарон ждал меня; по крайней мере, его крайняя нервозность ясно подтверждала это. Ему было на вид лет сорок пять. Маленький, толстенький и лысый как колено. Зато одет отменно. На английский манер.

— Здравствуйте, месье Ноблар. Спасибо, что так быстро приехали. Не будем терять времени. Пошли.

В сопровождении какого-то инспектора мы спустились к стоянке машин. Шарон открыл дверцу "Универсала-505" и подал мне знак садиться. Автомобиль вихрем сорвался с места. Я не осмелился спросить, куда меня везут.

— Заранее благодарю вас за сохранение тайны, — негромко сказал Шарон.

Мне пришлось пробормотать что-то вроде "конечно, конечно"; я и в самом деле ни черта не понимал. Машина с трудом протиснулась на мост через Сену. Был самый час пик — девять утра. Инспектор со вздохом достал из "бардачка" мигалку с магнитом. Опустив оконное стекло, он высунулся и прилепил ее на крышу. В тот же момент Шарон включил сирену и ворвался на бульвар Сен-Мишель по спецполосе. На полной скорости. Я даже съежился на заднем сиденье — незаметно для них, конечно.

У Пор д'Орлеан мы свернули в сторону Ванв. Несколько минут спустя машина затормозила, въехав на тротуар. Тут же стоял автобус полиции БР и две патрульные машины.

Комиссар пожал несколько рук и показал мне, куда идти. Перед нами было небольшое строение — типичный домик предместья. С виду он был заброшен, повсюду на полу валялись коробки, рваные мусорные мешки и пустые бутылки. В комнате, когда-то, видимо, служившей гостиной, несколько полицейских, сидя на корточках, прилежно собирали пыль в пластиковые пакеты.

Обои со стен были частично содраны. На стенах красовались какие-то непонятные надписи. И рисунки. Неумелые грубые карикатуры. Под ними буква А — знак анархистов и кельтский крест… Странное сочетание.

Люди сновали туда-сюда, никто не обращал на меня внимания. Шарон с кем-то беседовал в углу. Я не слышал, что он говорил юнцу в штатском, который буквально пожирал его глазами. Один из полицейских в форме мимоходом толкнул меня и даже не извинился. Наконец комиссар обернулся ко мне.

— Идите сюда.

В глубине комнаты была дверь, ведущая на расшатанную лестницу, и он стал подниматься по ней, едва касаясь перил, держащихся на честном слове.

На втором этаже народу было еще больше: полицейские, судебные медики. Я начал понимать, что меня ожидает малоприятное зрелище. Это я заподозрил еще у входа в дом. Профессиональный нюх.

— Вот здесь, — сообщил мне Шарон.

И он отодвинулся, пропуская меня во что-то вроде спальни. Я так говорю, потому что увидел загаженные матрацы посреди мусора. На них лежали три тела в странных неестественных позах. Трое голых мертвых молодых парней. Молодых — судя по тому, что можно было разглядеть из-под кровавой корки, покрывшей их лица и грудь. Видно, здесь произошла настоящая резня. Даже стены были забрызганы кровью. И пахло тут кровью и калом. Я было дернулся, чтобы выйти.

— Погодите, — удержал меня Шарон. — Я хочу, чтобы вы внимательно рассмотрели их. Они вам знакомы?

Я с отвращением нагнулся над трупами, один из которых, казалось, пристально и зло глядел на меня полуоткрытым глазом.

— С чего вы взяли, что я их знаю?

Человек, стоявший ко мне спиной, повернулся на мой голос. Я признал молодого инспектора, который допрашивал меня в связи со смертью Маршана.

— А, вот и вы, Ноблар. Можете что-нибудь сказать про этих субчиков?

Дурак-то я дурак, но тут сразу понятно, куда они клонят.

— Убийцы Маршана? — спросил я почти уверенно.

Инспектор перешагнул через труп и подошел ко мне вплотную.

— Вот видите, значит, вы их узнали?

— Послушайте, ведь об этом не так уж трудно догадаться.

— Верно.

И он прервался, чтобы еще раз взглянуть на кровавый кошмар.

— Знаете, что с ним сделали, вот с тем? — спросил он, указав на одного из мертвецов. — Ему всадили нож в брюхо, а потом — пока он был еще в сознании — отрезали половые органы. Хотите взглянуть, что они натворили, эти мерзавцы?

— Вы очень любезны, но лучше не надо, — сказал я, пятясь к двери.

Он удержал меня за руку.

— Нет, вы взгляните!

Он откинул простыню, прикрывавшую ноги и живот парня, и я увидел. Только большим усилием воли мне удалось сохранить нормальное выражение лица.

— Ну ладно, я видел, дальше что?

Он продолжал сверлить меня взглядом.

— А это вам незнакомо? — спросил он, протягивая мне сложенный лист бумаги.

Я с опаской взглянул на машинописный текст. Сперва мне бросились в глаза несколько слов, жирно обведенных красным фломастером.

"Мы подвергнем смертной казни всякого, кто убьет полицейского".

И ниже, большими буквами, подпись: МЕСТЬ ЗА ПОЛИЦИЮ.

Я не сразу пришел в себя. Шарон и оба его инспектора не мигая уставились на меня. Они подстерегали малейшую мою реакцию. И готовились истолковать ее мне во вред, как я понимал. Нужно было хоть что-то сказать. По поводу прочитанного. Неважно что, лишь бы не молчать.

— Значит, есть типы, которые хотят мстить за нас?

Инспектор удостоил меня очаровательнейшей улыбкой. Кислой, как лимон.

— А я и не знал, какие у нас хитрецы носят форму! Мне-то всегда говорили, что все полицейские — дурни!

У меня не было никакого желания пускаться в его скользкие словесные игры. Я повернулся к Шарону, который, судя по его реакции, не больше моего восхищался остроумием своего подчиненного.

— А что вы хотели услышать от меня, господин комис-cap? Что весь этот кошмар — моих рук дело? Или что я знаю, кто его совершил?

Шарон задумался, прежде чем ответить.

— Видите ли, Ноблар, чтобы сразу все стало ясно, мне хочется уточнить ход моих мыслей: я не подозреваю вас в этом мерзком преступлении. Но зато у меня есть основания полагать, что вы можете знать, близко или не очень, виновника или виновников этого побоища. Журналисты пока еще ничего не пронюхали. Но это вопрос нескольких часов, особенно если убийцы разослали такие же письма в редакции. Мы узнали о случившемся из телефонного звонка прямо ко мне в кабинет, сегодня утром. Из чего я заключаю, что убийцам было прекрасно известно, где и когда можно найти меня лично. А не через посредников. Отсюда напрашивается вывод — и я высказываю вам его без всяких колебаний — "Месть за полицию" состоит из самих полицейских. Пока это лишь гипотеза, поскольку у нас нет никаких доказательств, что эти трое замешаны в деле о смерти полицейского Маршана. Но должен вам сказать, что вероятность моих предположений весьма велика.

Вошедшие санитары попросили нас посторониться, чтобы завернуть тела в брезент. Шарон предложил нам спуститься. Я чувствовал, как у меня дрожат ноги. А руки стали холодными и влажными. Ну вот, опять меня разобрало…

Я постоял с минуту внизу, ожидая, пока мне скажут, что делать дальше. Народу здесь еще прибавилось, — полицейские и штатские, врачи и санитары суетились, как растревоженный муравейник. На стоянке возле первых машин пристраивались вновь прибывшие автомобили и автобусы — теперь шансы на сохранение тайны, по-моему, равнялись нулю. Да, точно: вон уже какие-то проныры пытаются подобраться к дому. Полицейские тут же остановили их, приняв самый угрожающий вид.

Шарон ходил мимо меня, не обращая никакого внимания, и я решил незаметно ретироваться. Но в тот миг, как я взялся за ручку двери, справа от меня началась большая суматоха. Санитары никак не могли развернуться на лестнице с первыми носилками, — те застряли намертво. Я съежился и прижался к грязной стене. И тут я услыхал голос Шарона, перекрывший общий гомон, но не сразу понял, что он обращается ко мне.

— Вы еще здесь? — спросил он жестко. — Мало тут без вас народу толчется?! Освободите проход, живо! И не беспокойтесь, — когда понадобится, вас вызовут.

Я отдавил несколько ног, прокладывая себе путь в этом бедламе; наконец я выбрался на улицу.

Впервые за долгое время было пасмурно. Какая-то предгрозовая погода. Тяжелая, гнетущая. Я сказал себе что-то остроумное типа "ну что ж, воспользуемся последними погожими денечками" и решил пройти пешком до Пор-де-Ванв. Когда я поравнялся с Домом молодежи и культуры, первые капли дождя уже начали расстреливать пыль на асфальте. Я едва успел прочесть на изъеденной плесенью стене фразочку "трахал я Рашида", как ливень уже набрал крейсерскую скорость. Прибавив шагу, я пересек внешний бульвар и заскочил в кафе на углу улицы Раймона Лоссерана.

В тот миг, когда прогремел гром, я уже стоял в сортире, согнувшись пополам. Выблевав всю мерзость, что мне пришлось сегодня проглотить, и кое-как утершись, я поднялся в бар. Гарсон глянул на меня волком. Я притворился, будто ничего не заметил, и заказал кофе и ром.

Было полдесятого. Кофе оказался крепкий, а ром аж слезу у меня вышиб.

Через час я вышел из кафе, сильно пошатываясь. Дождь уже кончился, и я сделал глубокий вдох. Пахло грязью с тротуара — влажного и теплого. Загаженного собаками. Ах, красавец Париж… сдохнуть можно со смеху! Бармен вышел на порог и глядел мне вслед крайне неодобрительно. Вот подонок! Не ему бы жаловаться: до десяти часов я успел выпить пять добрых порций рома.

Отойдя пару шагов, я остановился и уставился на него.

— Я из полиции! — гаркнул я ему. — Могу доставить тебе массу неприятностей, если будешь мне вот так действовать на нервы.

Бармен повернулся ко мне спиной, и я подозвал проезжавшее такси.

— В кроватку! — пробормотал я.

Наверное, дела таксистов шли не шибко хорошо. По крайней мере, так я подумал, увидев, с какой охотой шофер открывает мне дверцу.

Когда мы отчалили, я уже крепко спал.

Глава 9

— Мы вам целый день названиваем. Где вы гуляете?

Я даже трубку от уха отодвинул. Потом ответил:

— Господин майор, я сижу дома. Нездоров. Нервы что-то разгулялись. Вся эта история так на меня подействовала…

Дельма сообщил, что всех парней из нашего подразделения допросили. Что ГИП скоро тоже сунет в это дело свой длинный нос. И что я должен честно рассказать все, что знаю по "делу"…

— То есть как? — прервал я его к своему собственному великому удивлению. — Это уже целое "дело"? Разве пресса пронюхала про этих трех типов?

— А вы попросите свою экономку принести вам газеты, — съязвил он и повесил трубку.

Бросив взгляд на будильник у кровати, я увидел, что уже пять часов пополудни. Мне смутно припомнилось, как шофер такси тряс меня, пытаясь выяснить мой адрес. Наверное, он его в конце концов вытряс, поскольку я находился в своей постели. И башка у меня была, как у Микки-Мауса. Слишком тяжелая для остального тела. Прямо невероятно: надраться с самого утра, в десять часов! Н-да, вот дела…

Я так и бухнулся в постель прямо в мокрых башмаках. Все заляпал грязью, идиот безмозглый! Одно только — да и то слабое — утешение: завтра свободный день. Отгулы за сверхурочку.

Присев на край кровати, я расшнуровал ботинки и смутно почувствовал, что неплохо было бы подзаправиться. Хотя бы для того, чтобы выйти из транса. В одних носках я дотащился до кухни. Без всякой надежды найти там что-нибудь, кроме пакетика размякшего печенья.

Выглянув по пути в окно, я констатировал, что погода такая же паршивая, как утром. Так сказать, для полноты счастья.

В кухне я и в самом деле обнаружил пару крекеров, которые попытался проглотить. В чем не сразу, но преуспел. На полке холодильника в гордом одиночестве красовался полупустой пакет молока, и я его прикончил. Оно не скисло, и сей факт слегка приподнял мое настроение. Ну, разумеется, насколько это возможно в сложившейся ситуации.

Я снова уселся на кровать и включил телевизор. Ящик у меня шикарный, с дистанционным управлением и прочими современными штучками. Единственная роскошь в моей жизни. Шла передача для вдов, по крайней мере так я понял, поглядев на радостные физиономии некоторых участниц. Я тотчас убавил звук и принялся размышлять. Впервые за долгое время.

"Месть за полицию" состояла из наших, — в этом Шарон был бесспорно прав. Я не представлял, кто еще, как не полицейский, решился бы мстить за собрата по профессии. Не так уж мы популярны в народе, чтобы какой-нибудь чужак проявил подобную инициативу. Но каким образом мстители ухитрились разыскать виновных, если даже уголовка не смогла напасть на след?

У меня на этот счет шевелилась в голове одна идейка, и не сказать чтобы из приятных. Я еще не позабыл шока от встречи с моим капралом Бертье, явившимся на место убийства Маршана. И — его искаженное лицо во время похорон. Вот что было самое-то страшное: я догадывался. Или, по крайней мере, почти догадывался, кто затеял эту самую "месть за полицию". Единственное, чего я не знал, так это как мне теперь вести себя.

Полиция — институт весьма и весьма сложный. И проблемы ее, как правило, не предаются гласности. Она у нас родная сестра Великого немого[16]. Расследования внутри полиции — явление гораздо более частое, чем принято думать. Просто они почти никогда не выплывают на свет божий.

Нужно ли мне повидаться с Бертье? Сказать ему, что я все понял? Или рассказать об этом нашим? Кому — Бенару? Или Дельма?

Я направился в свою крошечную душевую. Убеждая себя по дороге, что необходимо сперва прочистить себе мозги, а потом уж принимать какое-то решение. Запихнув еще мокрую одежду в мешок для грязного белья, я встал под обжигающий душ и провел под ним не меньше четверти часа.

После этого я почувствовал себя неизмеримо лучше. Накинув махровый халат, я опять завалился в постель.

В тот момент, как я начал с интересом смотреть передачу о животных, зазвонил телефон.

— Ноблар?

Голос был мне незнаком и шел как будто издалека.

— Да…

— Полиция — единая семья, — продолжал неизвестный, — и тот, кто предает ее, не достоин быть в ее рядах. Он должен ее покинуть. И умереть. Ты слушаешь?

— Да, — ответил я, вконец огорошенный. — Но я не понимаю, какое отношение ко мне…

— Убийцы Маршана мертвы. И это очень хорошо. Ты согласен?

— Н-не знаю. Есть все-таки законы…

— Заткни пасть, понял? Все, что совершает "Месть за полицию", — справедливо. Мы уверены, что ты это понимаешь. Так вот, если тебя будут допрашивать, ты ничего не знаешь, держишь язык за зубами и не даешь никакой зацепки тем, кто вздумает задавать тебе вопросы. Молчи и все! Ясно?

— Кто вы?

Я тут же понял весь идиотизм своего вопроса. Но было уже поздно.

— Берегись, Ноблар. Ты стал слишком любопытен. Все, что ты можешь сделать, — это заткнуться, иначе…

Голос воспроизвел сухой щелчок курка, и разговор прервался.

С минуту я сидел, застыв и не выпуская трубки из руки. Хорошенькое дело!

Я положил трубку на рычаг, прижав ее сверху ладонью. У меня было такое ощущение, что события опережают мое понимание. Если моя идейка о "Мести за полицию" была верной, то теперь я знал, кто именно мне звонил. Трудно произнести имя, звучавшее у меня в голове. Трудно, но надо. Бертье. Наш капрал Бертье… Невозможно вообразить себе этого красномордого толстяка в роли поборника справедливости. Невозможно поверить, что именно его голос миг назад угрожал мне по телефону. Невозможно — и все же я был почти уверен в этом. И дело выходило нешуточное. Куда там! Впрочем, я и не собирался шутить. Этот телефонный звонок я принял всерьез. Каждое сказанное слово. Я ведь видел, во что превратили трех молодчиков. Я смотрел всего пару секунд, но этого мне вполне хватило. Уж поверьте, такое зрелище не требует долгого созерцания. Нормальному человеку достаточно и одной секунды. Может, вас это и удивит, но я мгновенно усвоил полученное предупреждение. На все сто. И на всю оставшуюся жизнь.

В буфете я отыскал остатки кальвадоса. Я хорошо помнил: бутылку подарил мне Бенар неделю назад. Вообще-то я один не пью. Или пью крайне редко. Но тут я достал кальвадос и щедро влил в себя противную обжигающую жидкость. Никогда не пью один, разве что когда я один и меня мучит жажда. Ну так вот: с самого утра я был один и меня мучила неутолимая жажда. Надеюсь, вы меня поняли.

Алкоголь, вопреки ожиданиям, меня не утешил. Но и вреда не принес. Просто подействовал, как удар хлыста. А ведь я все-таки не мазохист.

Когда следующий телефонный звонок нарушил мои размышления, я был опять сильно под градусом. Поднимая трубку, я приготовился к самому худшему. И промахнулся — звонил Бенар. Сильно обеспокоенный. Даже, могу сказать, напуганный до икоты.

— Это ты, Ноблар?

Он почти орал — так орут: "Спасайся, кто может!"

— Ну чего тебе еще?

Я говорил с ним тоном уверенного в себе парня; кальвадос погрузил меня в приятную эйфорию.

— Тебе сегодня вечером кто-нибудь звонил? — спросил он тоскливо.

— Да мне каждый божий день звонят, так что…

Я нарочно валял дурака. Он пытался заразить меня своей паникой, а я этого никак не желал.

— Можно с тобой увидеться?

Голос у него был и впрямь напуганный, и я смягчился.

— Ну заходи, если хочешь. — И, подавив отрыжку, добавил: — Прихвати чего-нибудь пожрать и выпить, а то у меня хоть шаром покати.

— О'кей, еду.

Он даже не оговорил условия контракта: значит, дело и вправду пахло керосином.

Я убрал в буфет почти порожнюю бутылку и пошел в переднюю чесануть волосы перед зеркалом. Глядя в него, я многозначительно подмигнул себе. Привет, птенчик!

Вернувшись в комнату, я поправил диванные подушки и набрал Кларин номер. Ее не было дома, и это меня утешило.

Бенар явился через полчаса, — бледный, лихорадочно дрожащий. Он принес здоровенный пакет от "Франпри"[17] и водрузил его на кухонный стол. Я тут же залез в пакет и выудил на свет божий бутылку кагора, которую сразу и откупорил. Бенар молча глазел на меня, слегка удивленный моим нарядом и уж конечно моей опухшей мордой.

— Опять нализался? — спросил он наконец.

— Ну вот, нельзя уж и стаканчик выпить, сразу "нализался"…

Он взял протянутый мной стакан вина — небольшой такой, с портретом Мишеля Платини.

— Значит, тебе тоже звонили?

Его голос дрожал. Я помолчал, перед тем как ответить.

— Звонили, ну и что? Любой шутник может устроить такой розыгрыш. Ну даже если это действительно "Месть за полицию"? Ты можешь себя в чем-нибудь упрекнуть? Я — нет. Парни из уголовки допросили меня — что было, то было, — но я ни слова им не сказал. Да и говорить мне нечего, я же ни черта не знаю…

— Эти типы нагнали на меня страху, — прервал Бенар, — они вляпались в это дерьмо и теперь не знают, как оттуда выбраться.

— Но вряд ли они из нашего подразделения, — рискнул я заметить.

— Во всяком случае, нас они знают…

Бенар смолк и глотнул из стаканчика. Потом резко повернулся ко мне.

— Почему они звонили лично тебе — вот сегодня утром?

— Кто "они"? — ответил я вопросом на вопрос, стараясь выиграть время.

— Ну эти, из уголовки, ты же знаешь…

— Я вижу, дурные вести не стоят на месте. Тебе-то откуда стало известно?

Бенар налил себе второй стакан и протянул бутылку мне. Я отказался. Он продолжал:

— Парни из уголовки сегодня все утро допрашивали наших. Одного за другим. Ихний комиссар — как его, Шарон, что ли? — сказал, что тебя заслушали отдельно. Он даже спросил: "Вы его хорошо знаете, какие у него убеждения, отличается ли он жестокостью?"

— Так и спросил?

Я начал волноваться. Мое спокойствие мигом улетучилось.

Бенар поведал мне, что Шарон и его подручный задали кучу вопросов по поводу моей персоны. Высказывался ли я когда-нибудь в защиту смертной казни, состою ли в профсоюзе и если да, то в каком, связан ли с экстремистами и прочее в том же духе.

— Ну и как, по-твоему, они меня подозревают?

— Ясное дело… Все у нас заметили, что ты с некоторых пор ходишь сам не свой, кидаешься на людей из-за пустяков. Обидчивый стал, прямо не тронь тебя. И многим ребятам это не нравится. Они считают тебя слегка чокнутым, вот как…

— И ты тоже?

Мой голос дрогнул, и это меня даже смутило.

— Да, знаешь, тогда, у меня, мне показалось, что ты сильно не в своей тарелке и только притворяешься веселым. Вчера мне звонила Клара, ее тоже это обеспокоило. Да и Кристине она в том же призналась. Что-то тебя здорово гложет, верно?

— Ладно, старик, хватит играть в психолога, это не твое амплуа. Если ты своей жизнью доволен, значит, тебе повезло. А я вот иногда сижу и думаю, за каким чертом живу? Удивительное дело, скажешь нет? — И я налил себе до краев. — Могу поспорить, что ты и сейчас сомневаешься: а не я ли в самом деле заварил всю эту кровавую кашу? Ну скажи, так или не так?

Бенар долго мялся, вид у него был крайне смущенный. Наконец он встал и взял свой плащ.

— Болтаешь невесть что. Ладно, Ноблар, давай прочухивайся, увидимся, когда захочешь.

— Во-во, мотай отсюда! Не приставай со своей трепотней!

Я попытался встать с кровати, но тут же тяжело плюхнулся назад. Мой приятель огорченно поглядел на меня и открыл дверь. Не успел он прикрыть ее за собой, как я крикнул ему вслед убийственную, на мой взгляд, фразу:

— Валяй, дуй к Шарону и скажи ему, что сам ничего не знаешь, но сильно подозреваешь меня!

Схватив бутылку, я выпил все содержимое прямо из горлышка. После чего уткнулся головой в диванную подушку и провалился в забытье.

Глава 10

Покажите мне полицейского, который никогда не уносил бы к себе домой служебное оружие! Ручаюсь, что такого на всем свете не сыщешь. По правилам, свою пушку положено оставлять в комиссариате. Если только не имеешь разрешения на ношение оружия. У меня-то оно есть, я член стрелкового клуба. По-моему, за три года я там побывал раз пять, не больше. Но каждый вечер я возвращаюсь домой со своим "357-м" на поясе. Как и все мои сослуживцы.

Вот суть моих размышлений нынче утром, когда я натягивал брюки. День мне предстоял свободный, и я не желал провести его так же, как вчерашний.

Ночь у меня выдалась прекрасная, ну просто необыкновенная выдалась ночь. И пробуждение не такое уж тягостное. А может, я просто оказался более стойким, чем думал, или уж мне было до такой степени паршиво, что все отшибло начисто. Любой вариант на выбор.

Я тщательно побрился, вымыл голову, переоделся с головы до ног. В спортивном стиле: бежевая полотняная куртка, коричневые мокасины.

Не торопясь, спустился по лестнице. На моем почтовом ящике красовалась вечная надпись "Смерть шпикам!", которую я даже не трудился стирать, плевал я на это.

Погода наконец решила разгуляться. Стало потеплее, и небо почти расчистилось. Я спустился в метро. С газетенкой под мышкой — чтобы избавиться от одолевшей меня хандры.

ПОЛИЦИЯ НЕ В НАСТРОЕНИИ — гласил жирный заголовок во "Франссуар". Но сама статейка даже на пять столбцов не потянула. Похоже, что у леди Ди[18] неприятности были посерьезнее наших. Ее сынок заболел краснухой.

Сообщение о дурном настроении нашего Большого Дома не содержало для меня ничего нового. Расследование продвигалось, хоть и медленно; секрет фирмы держался за семью печатями. Этот факт, по всей видимости, сильно раздражал автора статьи, и он задавался вопросом, не пытаются ли власти замять дело и скрыть правду от народа. Пусть бы спросил меня — я ответил бы ему утвердительно.

Я вышел у Военного училища, солнце весело рассыпало золотистые "зайчики" на его старых тесаных камнях. Меня охватило поэтическое, почти радостное настроение. Хотя, казалось бы, с чего вдруг? Ликовать было не с чего.

Я прошел по Ла-Мот Пике, держась левой стороны, до угла улицы Дювивье. Мне необходимо было разобраться в этом деле. Просто необходимо.

Заброшенное здание стояло в том же виде, что и несколько дней назад. Мерзость запустения. Но теперь меня интересовал не этот дом. А тот, что напротив. Незаметно — а это было здесь нетрудно — я вошел в подворотню. И на цыпочках подкрался к двери консьержа. Прочтя имя, криво написанное на клочке школьной бумаги, я столь же скромно удалился. Альбер Манович.

Я снова вышел на Ла-Мот Пике в поисках телефонной будки. Теперь их в Париже великое множество. Но почти все они не действуют по причине "актов вандализма и хулиганства". Я, конечно, хотел слишком многого, отыскивая будку с исправным телефоном и со справочником. Но мне пришлось смириться с фактом: таковой не оказалось. И я решил зайти в бистро.

Там я полистал справочник с разделами по улицам и быстренько нашел телефон Мановича. Набрал номер, мне тотчас же ответили.

Я заговорил как можно более безликим голосом:

— Месье Манович?

— Да, это я.

— Не могли бы мы сейчас встретиться по делу, касающемуся вас? Вы ведь понимаете, что я имею в виду?

На том конце провода кашлянули.

— Ну так как, месье Манович? — переспросил я порезче.

— Не понимаю, о чем вы хотите говорить со мной…

У него был надтреснутый, дребезжащий старческий голос.

— Прекрасно вы все понимаете. Давайте так: через пять минут в кафе на углу улицы Гренель. И учтите: за вами ведется наблюдение. Поэтому я очень не советую пользоваться телефоном.

— Хорошо, иду, — испуганно пробормотал старичок.

Я опять вернулся на угол Дювивье, чтобы подстеречь его, и пару минут спустя увидел на пороге дома скрюченный силуэт.

Он был еще дряхлее, чем я думал. Прямо труп ходячий. И, однако, меня поразила сравнительная живость его походки. Он передвигался на удивление быстро, но это совсем не казалось смешным, особенно при взгляде на такую развалину.

Я шел метрах в десяти позади него. Он не осторожничал, ни разу не оглянулся. Я думаю, его спинные позвонки не позволяли ему подобного маневра. Чтобы поглядеть назад, ему, наверное, потребовалось бы совершить полуоборот всем телом сразу.

Он вошел в кафе, и тут я увидел его обеспокоенное лицо. Уселся он на террасе. Других клиентов там не было. Пройдя за его спиной, я опустился на соседний стул. Он не заметил моего присутствия, и мне пришлось тронуть его за руку, чтобы обнаружить себя. Он подпрыгнул так, словно его ужалила оса. То, что я издали принял за легкое беспокойство, вблизи оказалось настоящей паникой. Руки у него тряслись, и тряслись явно не только от старости. Это был ужас, в чистом виде ужас, — зрелище отвратительное. Оно доставило мне большое удовольствие. Такое большое, что я даже постарался заговорить с ним как можно мягче. Он едва осмеливался взглянуть на меня.

— Ну так как, месье Манович, вы догадываетесь, почему я решил с вами повидаться?

Он съежился на своем стуле и еле слышно пробормотал:

— Что-что? Извините, я не расслышал, что вы сказали. Говорите погромче, прошу вас.

С кончика его дряблого носа свисала блестящая капля. Она была готова упасть, но пока еще держалась. Мерзкое зрелище, но притягивающее: глаз не оторвешь.

Он прошамкал так тихо, что я едва разобрал слова:

— Кто… вы?

— Полицейский, конечно. Вас это удивляет?

Он заговорил более связно. Теперь я понимал почти все.

— Они уже приходили ко мне. Несколько дней назад.

— Кто это "они"?

— Да полицейские, кто же еще!

Он повысил голос настолько, что мне пришлось шикнуть на него. Тогда он уставился на меня своими желтыми глазами.

— И что ж вы им рассказали, месье Манович?

— Смотря кого вы имеете в виду…

Издевается он надо мной, что ли? Я был вынужден заговорить посуровее. А также сильнее сжать его худую руку. Сквозь рукав я чувствовал, как она готова треснуть, точно высохшая ветка. Старик покривился, но я не ослабил хватку.

— То есть как это "кого"?

— Ну… первых или вторых… Из тех, что расспрашивали меня…

— Кто был среди первых? Отвечайте, Манович, я ведь могу вам устроить серьезные неприятности. Был среди них толстяк, такой краснолицый?

— Да, он пришел первый… Но только он предупредил, что я никому не должен рассказывать о нашем разговоре.

Он почти стонал. Я еще крепче сжал его руку. Она буквально трещала. Наверняка останется здоровенный синяк.

— Но вы все же рассказали об этом вторым?

— Нет-нет, они меня ни к чему не принуждали. Сказали, что это обычное расследование. Мне они ничего плохого не сделали… Отпустите мою руку, пожалуйста… У меня кровь застоится, и я потом долго не оправлюсь…

Подошел гарсон, чтобы принять заказ, и я убрал руку.

— Чего вы хотите выпить, папочка? — спросил я сладчайшим голоском.

Поскольку он не отвечал, мне пришлось выбирать самому.

— Стаканчик сухого белого и кружку пива, — попросил я официанта, сопроводив свой заказ заговорщицкой улыбкой, говорящей о том, что "папочка" слегка тронулся и даже не помнит, какой его любимый напиток. А ведь сколько стаканчиков белого он осушил за свою долгую жизнь! Да, черт возьми, старость не радость.

Прямо поразительно, сколько всего можно выразить одним взглядом! Гарсон удалился и вскоре принес заказанное. Когда он ретировался вторично, я опять схватил старика за руку. И сказал — прямо в вялое ухо:

— А теперь слушай меня внимательно: мне некогда, так что быстренько повтори то, что ты рассказал красномордому толстяку. Ну, слыхал?

Он смотрел на меня, как побитая собака. Но я жестоко стиснул его руку, и он наконец решился:

— Я видел, как те парни вошли в дом… Их было трое, с шарфами на лицах… Хулиганье… Когда полицейские кинулись за ними, я даже порадовался… подумал: хорошо бы они их проучили. Потом полицейские ушли, а через несколько минут эти негодяи тоже вышли. На тротуаре стояла старая машина, и они сели в нее. Я записал номер, вот и все… Что ж тут плохого?

Я потерял интерес к старцу. Я начал понимать, как было дело. Бертье шел наугад, и ему повезло. Совершенно случайно. Конечно, чем же еще заниматься старому дураку, как не шпионить за улицей. Да он небось и за жильцами следил точно так же. Оставалось выяснить последнее.

— Почему же ты не рассказал об этом тем полицейским, которые пришли потом?

Но старик тянул вино из стаканчика и больше не слушал меня. Не отрываясь, он выдул все одним махом и противно причмокнул мокрыми губами. Капля, висевшая на кончике его носа, воспользовалась этим и шлепнулась вниз. Прелестное зрелище! Я повторил свой вопрос более настойчиво. Манович повернулся ко мне.

— Он сказал мне, что другие полицейские хотят замять дело. И что не нужно им ничего говорить. Он, мол, сам знает, как покарать таких преступников… Если то, что пишут в газетах, правда, то я очень доволен: они ответили за свои дела. А вы?

— Вопросы будешь задавать другим, папочка. И вбей себе в башку: ни слова ни о чем и никому. Иначе я тебя навещу еще разок, и, уж поверь, ты обо мне долго будешь помнить. Я вот сейчас запросто мог бы сломать тебе руку. И это бы меня очень порадовало, понял? — Я встал и улыбнулся ему, как сообщнику. — Молчание, папочка, молчание! — шепнул я. — И заплати за выпитое, пока ты тут.

Повернувшись к нему спиной, я вышел на улицу. Вполне удовлетворенный. Н-да, вот уж действительно: старость не радость…

Глава 11

Мое распрекрасное настроение быстро улетучилось. Вернувшись домой, я попытался подвести итоги. На мой взгляд, дело принимало сложный оборот, и я, признаться, понятия не имел, как вести себя дальше. Главное, я не понимал, прав я был или нет, заинтересовавшись стариканом Мановичем. Теперь я полностью уверился, что мой капрал участвовал в "Мести за полицию". Но какие выводы сделать из этого? Помалкивать в тряпочку? Заговорить? Но зачем и с кем?

Я даже никак не мог разобраться, одобряю ли расправу над теми троими или осуждаю ее. Сильно ли она ошеломила меня? Нет, не сказать, чтобы сильно. Парни получили то, чего заслуживали. Правда, меня всегда учили, что вершить суд самому нельзя, и потому инициатива Бертье вызывала сильные сомнения. Конечно, это было его личное дело. Предположим, что так. Но для меня вопрос состоял в следующем: смогу ли я жить дальше, молча подчиняясь приказам такого начальника.

И еще одно грызло меня: как случилось, что безвестный полицейский Люсьен Ноблар смог докопаться до истины, тогда как суперсыщики из уголовки споткнулись на этом деле? Почему старик согласился рассказать обо всем, что видел, сперва Бертье, потом мне и держал язык за зубами перед следователями уголовной полиции со всеми их официальными полномочиями и удостоверениями? Что-то здесь не вязалось. Мне становилось не по себе при мысли о том, что расследованием руководили сверху, с тайным намерением погасить, замять дело, не дать ему "разойтись кругами". "Полиция не в настроении…" Который раз появлялся в газетах подобный заголовок! И сколько раз поднявшийся было гнев утихал так же быстро, как возникал. Перед страхом административной кары. Перед грозно насупленными бровями министра.

А может, мне просто повезло, что я застукал Бертье, когда он входил к консьержу? Дело случая… Я решил держаться такой версии. Чтобы не задавать себе более серьезных вопросов. Куда более серьезных, чем первый, на который я так и не нашел ответа: как мне теперь вести себя? Молчать или донести на своего капрала?

Не следовало также забывать и о телефонном звонке из "Мести". Угроза была вполне реальной и прозвучала недвусмысленно. Не будучи героем, я принял решение молчать, заткнуться, коль скоро от меня этого требуют. А там посмотрим.

Я встал, чтобы глянуть на кухонные стенные часы. И заодно убрать паштет и сыр, которые так и валялись с вечера на столе в пластиковом мешке, принесенном Бенаром. Они еще вроде бы не успели испортиться. Я соорудил себе сандвич и разлегся на постели перед телевизором. Так я провел остаток дня. Попивая пиво.

К вечеру, вконец насладившись радостями передачи для детей, я позвонил Кларе. Судя по ее реакции, она обрадовалась мне и пригласила к себе в гости.

Я провел у нее всю ночь. Без особых происшествий.

Я не был в комиссариате уже два дня. А казалось, много месяцев. И в самом деле: обстановка изменилась до неузнаваемости. Ребята здорово злились. И не только на меня. Подозрительность, смешанная с глухим гневом, прямо-таки носилась в воздухе. Профсоюзы вывесили плакаты о "Мести за полицию" с заявлением, что сурово осуждают ее деятельность. Правда, и в нем сквозил намек на то, что опасности, которым подвергается полиция, могут объяснить, если не извинить, подобную реакцию. Короче говоря, все нужно было менять в корне!

Утром я не встретил Брюна на обычном месте, между станцией метро и комиссариатом. Он в отпуске, сообщили мне позже. Мне было не по себе от предстоящей встречи с Бертье. Но я не хотел, чтобы хоть кто-нибудь, включая и его самого, заподозрил это. Вот почему я, как обычно, отправился к кофейному автомату.

Следуя привычке, Бертье заловил меня там, и я протянул ему франк пятьдесят еще до того, как он открыл рот. Мы молча пили кофе, и я чувствовал на себе его взгляд. Вопросительный. Даже обеспокоенный. Или, может, мне уже чудилось невесть что.

В тот момент, когда я меньше всего ожидал этого, он быстро придвинулся ко мне.

— Ну как, полегчало? — спросил он мягким, доселе незнакомым мне голосом.

Я вздрогнул.

— Ну… да. А с чего вы взяли, что у меня не ладится?

Я едва ли не заикался. И от неожиданности голос мой истерически зазвенел. Я потерял контроль над собой.

Он вперился в меня своими бычьими глазищами, и я закашлял, чтобы скрыть охватившую меня панику.

— Что, простудился?

Он еще и потешался надо мной, толстый боров!

— Ага, простудился… Погода-то меняется все время, прямо не знаешь, как одеваться…

Разговор становился слишком напряженным, слишком многозначительным. Я побоялся сорваться. И встал, чтобы положить конец своим мучениям.

— Будьте очень осторожны, Ноблар, — посоветовал Бертье, — одевайтесь потеплее. Не хватало еще вам подцепить какую-нибудь хворь…

В его глазах горел недобрый огонек. И мне уже не казалось, что это плод моей фантазии. Внезапно меня охватил страх; я собрался было уйти, проделав это как можно незаметнее, но Бертье цепко схватил меня за плечо. Я почувствовал на лице его дыхание.

— Не делай глупостей, Ноблар…

Я резко отшатнулся и пошел к двери. За спиной хрустнул скомканный в кулаке Бертье картонный стаканчик. Бр-р-р!

Бенара я встретил в дежурке. Он было обдал меня холодом, но мне хотелось сразу же разрешить наш мелкий конфликт. Широко улыбнувшись, я протянул ему руку. Мы сердечно пожали друг другу лапу и заговорили о другом.

— Тебя целых два дня не было, так что ты еще не знаешь программу на неделю.

— Нет, не знаю. Но уверен, что нам приготовили что-нибудь особо пикантное.

— И еще какое пикантное! Например, сегодня на закуску: демонстрация в Данфер-Рошро против полиции. "Пора оздоровить полицию!" — как тебе нравится их лозунг?!

— Интересно… И кто ж затеял эту заваруху?

— Наши старые друзья: Кривин, Лагийе и анархи…

— Ну прямо совсем как в доброе старое время!.. А в котором часу?

— Да, наверное, часа в четыре… В любом случае нас пригонят туда намного раньше. И без конца долбят, что необходимо любой Ценой избегать стычек. Мы будем расставлены на параллельных улицах; приказ: не высовывать носа, разве что стрясется что-нибудь серьезное…

Мы беседовали в полушутливом тоне, как будто все в нашей жизни шло своим чередом. Это, наверное, немного смешно, но одновременно и приятно.

Потом мы отправились в раздевалку, чтобы натянуть на себя форму "для демонстраций". Но перед этим я забежал в сортир. На стене красовалась надпись, которая привела меня в состояние легкого шока: ДА ЗДРАВСТВУЕТ "МЕСТЬ ЗА ПОЛИЦИЮ"!

Этих бедолаг оказалось раз-два и обчелся. Они, видать, заявили сборище тысяч на пять. А полицейская префектура — на полторы. В результате их собралось две-три тысячи. Да, времена здорово изменились. Каких-нибудь шесть-семь лет назад заманчивые лозунги вроде: "Все против полиции!" или "Разгоним спецназ!" собрали бы раз в пять, а то и в десять больше демонстрантов. Притом помоложе нынешних!

Мы отсиживались в автобусах на бульваре Пор-Руаяль, и вся процедура как будто проходила спокойно. Мини-шествие повернуло к Монпарнасу. Мы незаметно для них двигались вслед по бульвару.

Демонстранты должны были разойтись возле Севр-Бабилон. По рации нам передали, что несколько хулиганов, с самого начала засеченные переодетыми агентами, внедрившимися в толпу, решили закончить вечер в Сен-Жермене. Но эта группка была малочисленна, и их хватило лишь на то, чтобы расколотить одну-единственную витрину — в магазине грампластинок Видаля, напротив закусочной. Нам даже не пришлось гнаться за ними — этим занялись отряды республиканской безопасности. Без особого шума они прижучили трех-четырех нарушителей спокойствия, и вскоре поток машин вновь затопил квартал.

Рабочий день был окончен.

Вернувшись в "Отель де Полис", все быстренько, не ожидая особого приглашения, переоделись в штатское. Потом мы с Бенаром зашли выпить по кружке пива. Теперь он выглядел поспокойнее, чем в последний раз. Впрочем, главную тему мы не затрагивали. Бенар только сказал мне, что Клара разговаривала с Кристиной и у той сложилось впечатление, что она вроде как влюблена… Он произнес это слово с загадочно-сластолюбивой улыбкой.

Но я твердо решил оставаться в хорошем настроении и ответил ему тем же. Через силу и без всякого удовольствия.

Глава 12

Когда привыкаешь из года в год жить посредственной, тусклой жизнью, то любое новое событие сразу выбивает из колеи. Особенно потому, что беда, как известно, одна не приходит. Начинается другая полоса. И тогда замечаешь, что свалившиеся на тебя новости — отнюдь не из тех, о которых ты всю жизнь мечтал. В общем, человек редко бывает доволен, вот какая штука…

Не успел я войти к себе в дом, как началась следующая серия происшествий. Сперва позвонил инспектор из ЦББЖ[19], подчиненный Шарона, весьма мало ко мне расположенный; он крайне вежливо попросил обрисовать настроение умов у нас в комиссариате. Эдак доверительно. В стиле "уверяю вас, дальше меня это не пойдет". Ничего нового я ему не сообщил. Под конец, осмелев от его непринужденного тона, я даже решился переменить роли. Слишком многое смущало меня, и я захотел поставить точки над "i".

— А почему вы задаете эти вопросы именно мне?

Я действительно стремился понять. Он поколебался, перед тем как ответить. Потом заговорил официальным тоном.

— Потому что я считаю, что именно вы можете дать нам нужные сведения, месье Ноблар.

— То есть вы продолжаете подозревать, что я так или иначе замешан в этой мерзости?

— Откровенно говоря, я не знаю.

Он умолк, и я услышал в трубке щелканье зажигалки.

— Согласно собранным нами свидетельствам, ваше поведение в последнее время вызывало в той или иной степени недовольство ваших коллег. Они вас остерегаются. Вы кажетесь им странным. Непредсказуемым. Все они говорили о вас примерно одно и то же: он парень озлобленный, вспыльчивый. И вообще непонятно, как это он до сих пор работает в полиции, если все к ней относящееся ему в высшей степени противно…

Я оборвал его:

— Если все относящееся к полиции мне противно, как вы говорите, то с какой стати я стал бы рисковать, организуя группу, подобную "Мести за полицию"? Следуя вашей логике, я бы скорее наплевал на нее с высокого дерева!

— Ну, кто знает, куда заводят неврозы, — обронил он.

— Ах так! Если вы считаете, что я псих, то извольте меня обследовать! Только у настоящего врача, так оно будет убедительней!

Ей-богу, он начинал действовать мне на нервы.

— Не раздражайтесь так, Ноблар, все это лишь предположения. Я просто хотел сказать, что в вашей роте не так уж много людей, способных совершить подобное преступление. Вот и все. Завтра мы увидимся. До свидания.

Я бросил трубку, не попрощавшись.

Но вечер только начинался. Я подогревал банку кукурузы, когда позвонили в дверь. Быстро сбросив фартук с надписью "супер-повар" (и у нас есть самолюбие!), я побежал открывать.

Вот это сюрприз!

Передо мной стояла маленькая кудрявая девушка в кожаной куртке и джинсах-"варенках". Очень миленькая. Совсем не похожая на тех женщин, что я обычно принимаю у себя. Не старше двадцати пяти лет. И с очаровательным носиком. Я стоял перед ней дурак дураком. Она, наверное, почувствовала мое смущение и, чтобы ободрить меня, заговорила первой:

— Месье Ноблар?

— Да, это я.

— Можно войти?

Ее голос полностью соответствовал облику. Тоненький, хрустальный. Как родник.

— Конечно, входите.

В квартире был полный кавардак. Я уже собрался извиниться, но она опередила меня.

— Как у вас мило! Странно, это больше похоже на жилище художника, чем полицейского.

Я криво ухмыльнулся. Убей меня бог, если я понимал, что ее навело на такую мысль. Может, висящая на стене репродукция "Джоконды"? Я вырезал ее из "Пари-матч" несколько лет тому назад и теперь мысленно поздравил себя с этим.

— Садитесь, пожалуйста, — сказал я девушке, смахивая со стула груду неглаженых рубашек.

— Спасибо.

Гостья сняла куртку, чуть великоватую для нее, и повесила на спинку стула. Под курткой у нее была черная облегающая майка. Я невольно загляделся на ее круглые упругие груди. Девушка широко улыбнулась, и я отвел глаза.

— Вы, наверное, хотите знать, зачем я вас побеспокоила, не правда ли?

— Вы меня совсем не побеспокоили! — торопливо заверил я ее. — Вечера у меня свободные, и всякая неожиданность — просто милость господня! — Она как будто оценила мои старания. Я продолжал: — Хотите чего-нибудь выпить?

И вскочил, изображая "готовность № 1 исполнить любой каприз дамы".

— Да, что-нибудь покрепче, если у вас есть.

Вот это мне очень понравилось. Попроси она кока-колы или другой подобной дряни, это вязалось бы со всем ее хрупким обликом. В то время как "что-нибудь покрепче" заставило меня… ну как бы вам объяснить… счесть ее еще более соблазнительной.

Я достал из буфета бутылку шотландского виски и кальвадос. Украдкой протер краем полотенца два стакана и расставил все это перед ней.

— Спасибо, мне виски.

Я щедро плеснул в оба стакана.

— Со льдом?

Я надеялся, что она откажется, поскольку не помнил точно, есть ли у меня лед в холодильнике. Она и отказалась. Нет, просто гениальная девчонка!

Мы с улыбкой подняли стаканы, и она отпила как следует. Я тоже.

— Меня зовут Сильвия Энбон, я журналистка. Независимая, — добавила она, заметив гримасу, которую я не смог скрыть. — И я веду расследование по делу этой знаменитой группы "Месть за полицию".

— А как вы узнали мои координаты? — резко спросил я. — Мне кажется, у нас такие сведения легко не дают.

Перед тем как ответить, Сильвия опять влила в себя изрядную порцию спиртного.

— Ну, знаете, у хорошего журналиста повсюду есть друзья…

Она не завершила фразу и, поставив стакан, одарила меня еще одной сияющей улыбкой. Прямо-таки ослепительной. Я не уставая любовался ею.

— Ладно, если я вас правильно понял, бесполезно выпытывать у вас имена этих самых друзей-помощников. Что же вы хотите знать и почему думаете, что я могу сообщить вам больше, чем любой другой полицейский из нашей роты?

Девушка скрестила ноги, и одна туфелька упала на пол. Чулок она не носила. Ножки у нее были очаровательные — крошечные, с ярко-красным лаком на ногтях.

— Во-первых, Люсьен — я могу вас называть просто Люсьен, не правда ли? (я кивнул), — хочу заверить, что я не собираюсь никоим образом подводить вас. Никто никогда не узнает, что мы виделись и беседовали с вами. Можете мне полностью довериться.

Я опять кивнул в подтверждение того, что верю ей. Она продолжала.

— Я так поняла, что вы не склонны поддаваться гневу, проявлять жестокость… Скажите, вы за левых?

— Н-не знаю…

Вопрос застал меня врасплох. Никогда не мог определиться в своих политических убеждениях. Слишком часто они менялись.

— Видите ли, Люсьен, я считаю, что это прискорбное дело позволит хоть частично навести порядок у вас в полиции. Сейчас или никогда. Если мы позволим замять и этот скандал, то упустим прекрасный случай изменить ход вещей раз и навсегда. Ведь вы, как и я, наверняка считаете, что полиция тяжело больна. Что, несмотря на все обещания, все попытки реформ, несмотря на всех министров и все комиссии, которых пруд пруди, в ваших рядах решительно ничего не меняется к лучшему. И что виноваты в этом не вы — рядовые работники, а сама система, вся эта иерархия полицейских властей. Вы согласны?

Еще бы не согласен! Давно и полностью. Вообще-то мне было на это в высшей степени наплевать. Но сегодня!.. Она была такая хорошенькая, эта куколка, что я пошел бы на любой компромисс, лишь бы она покинула меня как можно позже. И я пошел на этот компромисс. Как последний дурак.

— Ну конечно, я согласен с вами, Сильвия, и уверен, что нужно действовать, чтобы они там, наверху, зашевелились. Но что можно сделать в одиночку, — а ведь я, к сожалению, одинок.

Она обратила ко мне смеющиеся искристые глаза и с уморительно-просящей гримаской протянула стакан. Я так засуетился, что чуть не вылил половину виски на пол. Но она снисходительно поглядела на меня. Мы чокнулись. Боже милостивый, до чего ж мне было хорошо!

— Мы завтра увидимся опять, Люсьен, — сказала она, надевая туфельку. — Сейчас уже поздновато для разговора. Обещаю вам, что никто не узнает о моем визите. И вы мне пообещайте то же.

Я обещал, и Сильвия встала. Я торчал перед ней, как растерявшийся мальчишка. Она надела свою куртку и подошла ко мне.

— Спасибо, Люсьен, — прошептала она и легонько поцеловала меня в губы.

Я было обнял ее, но она тихо отстранилась.

— Я вам позвоню, — бросила Сильвия, отворяя дверь.

— Обязательно! — услышал я собственный голос, но она уже скрылась.

Долго я стоял неподвижно, со стаканом в руке. Сердце мое билось сильнее обычного, и это вызвало у меня усмешку над самим собой. Совсем одинок. Точно старый псих, в которого я, по-моему, постепенно превращался. Или — точно влюбленный и робкий школьник?

Нет, такого не может быть, — подумал я, — или ты еще глупее, чем кажешься.

А уж кому, как не вам, знать, что это были не пустые слова!

Глава 13

Назавтра спозаранку начался настоящий ад. Если не считать того факта, что я с нетерпением дожидался вечера, чтобы увидеться с Сильвией (все мои мысли были только о ней!), все остальное представляло собой сплошной кошмар, подтверждавший вчерашние размышления о законе "черной полосы".

Неприятности пошли с самого утра. Шарон и его подручный заявились в "Отель де Полис", поджидая прихода сотрудников. И зорко следя за ними. Я видел, как они подстерегают малейшее выражение страха на лицах тех, кто проходил перед ними. И одним своим ожиданием прямо провоцировали их на какой-нибудь неверный шаг, на осечку, на промах. И, как кошка, готовились прыгнуть на свою жертву. Словом, "стояли на стреме".

Я сильно подозревал, что им нечем особенно гордиться. Дело растянулось на много дней, и газеты просто исходили от нетерпения. И еще я понимал, что префектура наверняка требовала срочного отчета от своего следователя. Ну, каковы ваши успехи, месье Шарон? Имеется у вас одна или несколько версий преступления? Не кажется ли вам, что времени прошло вполне достаточно и пора уже хоть чем-нибудь порадовать общественное мнение?

Не стану скрывать: то, что и у них могут быть неприятности, доставляло мне немалое удовольствие. Да и не только одному мне. Чувствовалось, что вся наша рота сплотилась против них. Родилось нечто вроде профессиональной солидарности. Все мы были заодно перед лицом штатских. И если это не помогало правосудию, — что ж, тем хуже для правосудия. Мы — спецназовцы, и в нас всегда жила враждебность "людей в форме" по отношению ко всем остальным. К уголовке, в частности. Они нас держат за недочеловеков. Слово "полицейский" они употребляют только в сочетании "полицейская дубина".

Правы они или нет, от этого дело не меняется: их от нас тошнит, нас от них воротит…

В отношении Бертье ничего нового. За исключением одной мелочи: сегодня он не явился пить какао за мой счет. Я об этом нисколько не сожалел. Утром я случайно столкнулся с ним, и его ледяной взгляд опять привел меня в ужас. До такой степени, что я подумал: уж не заподозрил ли он меня? Вдруг старик Манович проболтался? Да нет, я уже, видно, начинаю бредить. Паниковать из-за пустяков.

Первая половина дня была посвящена его величеству Протоколу. Уличному. Я имею в виду штрафные квитанции, которые мы лепили на автомобили, скопившиеся в районе Елисейских полей. Доходная работенка. Сперва — с утреца, пораньше — даешь машинам припарковаться впритирку друг к дружке, а потом приступаешь к сбору штрафов. Но, по правде сказать, иногда рискуешь влипнуть в историю. Особенно если налетишь на какую-нибудь важную шишку. Что я и сделал. По недосмотру. Я думал совсем о другом, сами понимаете о чем, и не обратил внимания на спецпропуск, украшавший лобовое стекло "Рено-25". Когда этот тип подошел к машине, то поднял такой крик, что хоть уши затыкай. Извольте, мол, перед ним извиниться! Я пробурчал какие-то слова, и он отчалил, пригрозив мне, что будет жаловаться начальству. Давай беги, жалуйся, подонок!

В обеденный Перерыв Шарон уселся рядом со м+юй и не спускал с меня глаз. Ни слова не говоря. У меня и так днем с аппетитом неважно, а тут он и вовсе куда-то запропал — хватило только на стакан йогурта. Я высосал его на первой скорости. И, еще не успев проглотить, вскочил с места, лишь бы не видеть эту гадкую морду напротив. Комиссар от комментариев воздержался.

Что же до Бенара, то он по-прежнему хандрит и, кажется, избегает меня. Единственное, что он мне сказал, — это что Клара проболтала с Кристиной по телефону целых два часа и что мое имя прозвучало в разговоре не однажды.

После обеда нас запихали в автобусы и повезли на бульвар Распай — в почетный караул. Для охраны Президента, которому предстояло сперва ехать в Орли встречать какого-то негритянского царька, а потом присутствовать на торжественном приеме в Елисейском дворце. Самолет запоздал на два часа, и все это время мы, застыв навытяжку, мокли под дождем. Стоя в шеренге по краю тротуара. Через каждые пятьдесят метров — полицейский, через каждые сто — жандарм. Завлекательное зрелище!

Наконец президентский кортеж пронесся мимо нас на полной скорости: тридцать секунд, и все дела.

Вздумай какой-нибудь псих забраться на крышу и швырнуть оттуда что-нибудь в президентскую машину, наше многочисленное воинство оказалось бы бесполезным на все сто процентов. Это общеизвестно и, тем не менее, мы продолжаем торчать, как девки на панели. Теперь вам понятно, что мало-мальски здравомыслящего парня могут иногда обуревать сомнения о смысле бытия? И что он рискует в конце концов озвереть от всей этой бестолковщины? Мне лично очень даже понятно.

И не думайте, что наши развлечения на этом кончились!

Не успели мы вернуться в комиссариат, как нам объявили, что перед "Аэрофлотом", на авеню Опера, митингует сотня антикоммунистов — отъявленных и оголтелых. Так что марш, ребята, по машинам, дубинки к бою, каски с собой!

"РСБ-СП!"[20] Это что-то новенькое в нашей практике… Молокососы с бритыми черепами размахивали у нас перед носом трехцветными флагами. Нам было приказано сохранять спокойствие и вмешаться лишь в том случае, если возникнет непосредственная угроза помещению. В результате, только когда радетели за христианский Запад подожгли советский флаг, мы получили команду прекратить этот ералаш.

И мы ринулись выполнять ее весьма отважно, даже с некоторым воодушевлением. Несколько ударов дубинками — и молодчики мигом рассыпались по близлежащим улицам. Минут с десять мы еще слышали их визг и жалкий лозунг, скандируемый шестью-семью голосами: "3а-за-за:3апад!".. О'кей, ребята, за-за-засуньте себе Запад сами знаете куда!

Пропащий день. И, как назло, он все тянулся и тянулся. Но наконец дотянулся до конца. Я был такой измочаленный, что даже радости по этому поводу не ощутил. Одну только безмерную усталость. И страх, что встреча с Сильвией мне только пригрезилась. И она никогда больше не позвонит. Я торопливо переоделся и помчался к метро.

Было уже поздно, и я испугался, что она звонила и, не застав меня, больше не станет набирать мой номер. Я бросился принимать душ, каждую секунду высовывая голову из кабины, чтобы не прозевать звонок.

Но Сильвия позвонила. Я, весь мокрый, ринулся к столику, где стоял аппарат. С бешено бьющимся сердцем. Судя по голосу, Сильвия была рада услышать меня. Но она явно торопилась и успела только сказать: "Звоню из автомата, здесь полно народу, давайте встретимся в кафе "Селект" на Монпарнасе, поедим… ну, пока!.."

Я едва успел ответить: "Еду!" и со страшной скоростью стал напяливать на себя самый парадный наряд: зеленовато-синие брюки и серый пиджак. Шик да и только!

На улице я схватил такси — редчайшее событие в моей жизни, но — к дьяволу экономию!

Я еще не говорил вам, что живу возле площади Нации и езжу главным образом на метро. У меня есть машина — старая колымага, — но она большей частью стоит в гараже при доме моей матери, в Коломб[21].

Я сразу заприметил Сильвию на террасе "Селекта": ее рыжие волосы горели факелом, озаряя хорошенькое личико.

Дрожа, я поспешил к ней.

Она была не одна!..

Рядом сидел какой-то тип лет тридцати, весьма недурной наружности, это я вынужден был признать. С досады я сбавил скорость. Но все же постарался подойти к столику с радостным лицом.

— Добрый вечер, Люсьен.

— Добрый вечер…

Я не глядел на ее соседа, и ей пришлось представить его мне; лишь тогда я соблаговолил взглянуть на него.

— Это мой приятель, Патрик.

Я небрежно пожал протянутую руку.

— Мы вместе работаем, — продолжала Сильвия, — и вы можете полностью доверять ему.

Кажется, она почувствовала возникшую неловкость. Я сделал над собой усилие. Надо же было доставить ей удовольствие.

— Вы, значит, тоже журналист?

Он как-то странно усмехнулся, перед тем как ответить:

— Ну да… журналист.

Тут как раз подошел гарсон за заказом. Сильвия попросила джин с содовой, Патрик — кружку пива, я — пастис.

Мы молча выпили. Обстановочка была весьма напряженная. К счастью, выдув свое пиво, Патрик встал и распрощался.

— Пока, Сильвия, созвонимся.

Он не пожал ей руку, и это меня огорчило. Значит, обычно они целуются на прощанье.

Слегка кивнув мне, он исчез в толпе на бульваре. Я закурил. Сильвия глядела на меня с чуть иронической усмешкой.

‘ Пригород Парижа.

— Вам не понравился мой приятель?

— Ну… почему же… С чего вы решили, что он должен мне не понравиться? — Это звучало явно неубедительно. Я попытался сменить тему: — Надеюсь, он ничего обо мне не знает?

— Конечно, нет! Я же обещала вам, Люсьен.

Она положила свою руку на мою, и я тут же поверил ей.

— Где мы поужинаем? Я жутко голодна.

— Где вам будет угодно, сегодня вы командуете парадом, — ответил я, нежно пожимая ее пальчики.

С минуту она смотрела на меня своими ясными глазами.

— Давайте забежим в закусочную, купим чего-нибудь поесть — и ко мне. Согласны?

Я думаю, моя просиявшая физиономия была самым красноречивым ответом.

Ужин получился царский: я самолично сварил макароны, и мы съели их с холодным цыпленком. "Бруйи"[22] текло рекой, мы болтали невесть что, и нам было весело.

Я потягивал коньяк, сидя на шикарном белом кожаном диванчике. Сильвия жила в Сен-Жермене, на улице Сены, в маленькой квартирке под крышей. Белые стены, завешанные яркими плакатами, множество книг. Сильвия отправилась на кухню "навести порядок". Я смирно сидел на месте в ожидании, когда она снова окажется рядом, чтобы выпить кофе. Ей нужно было серьезно поговорить со мной, — так она сказала в начале ужина. Я и на это был согласен. Я заранее был согласен с каждым ее словом. И только решил про себя скрыть от нее кое-какие факты, которые считал слишком уж компрометирующими.

Сильвия вошла в комнату с дымящимся кофейником и чашками. И со своей потрясающей улыбкой. Она молча разливала кофе, а я пожирал ее глазами. И сам не замечал этого, пока она вопросительно не взглянула на меня.

— Что такое, Люсьен?

— Ничего. Просто смотрю на вас и думаю: до чего ж вы красивая! Вот и все.

Она явно была польщена, даже чуточку смутилась и, не ответив мне, поднесла чашку к губам. Я протянул ей бутылку коньяка и рюмочку, извлеченную мной из буфета. Она налила ее до половины и, поджав ноги под себя, устроилась поудобнее в кресле.

— Ну, так что нового в этой мерзкой истории, которой мы занимаемся?

Взгляд ее посерьезнел, обретая профессиональную зоркость. Она вновь почувствовала себя журналисткой.

— Да так, мелочи. Уголовка продолжает расследование, но, как вы сами понимаете, не ставит нас в известность о результатах. И поэтому настроение в роте хуже некуда. Как будто все подозревают всех.

— То есть каждый уверен, что в "Мести за полицию" обязательно состоит кто-нибудь из ваших?

Я отпил кофе и ответил:

— Наверняка.

— И вы тоже так думаете?

— Да, я уверен.

И я подмигнул ей, тем самым подкрепляя сказанное.

— У вас есть какие-нибудь догадки на этот счет?

Стоп! Я не должен попасться на этот крючок.

— Ну… по правде говоря, нет. Есть у меня кой-какие подозрения, но ничего определенного, все бездоказательно. Просто некое ощущение…

Сильвия встала, потянулась и пристроилась рядом со мной на диванчике.

— Ну и ладно, в конце концов, это неважно.

Ее рука легла мне на плечо. Я поставил чашку и приподнял руку, давая ей возможность прижаться ко мне. Что она и сделала. Долго мы сидели так, молча, не двигаясь. Я легонько погладил ее обнаженное плечо. Сильвия носила майку-безрукавку. Я уткнулся лицом в ее волосы. Они благоухали апельсиновым цветом. Или чем-то в этом роде. То ли цветами, то ли фруктами.

Сильвия чуть слышно что-то промурлыкала и пошевелилась. Я поцеловал ее в шею, и она опять замерла. Тесно прильнув ко мне, она озарила меня своим сияющим взглядом. Гениальный "крупный план". Откровение… узнавание существа, которое ничего не скрывает от тебя. Вблизи ее глаза казались скорее золотистыми, чем голубыми. Ну да, точно, в них плясали и переливались золотые искорки. Я приник к ее губам. Боже, какие свежие, сладкие, вкусные губки! Я не находил другого слова, именно вкусные. Я пробовал их еще и еще и никак не мог насытиться. Давно уже не испытывал я такого наслаждения, целуя женщину.

Сильвия встала и с загадочной улыбкой поманила меня за собой. Повторять ей не понадобилось. Я пошел за ней в спальню, которую еще не видел.

Когда Сильвия разделась (сама, без моей помощи), я на секунду даже замер от восторга. У меня буквально перехватило дыхание, — так, кажется, говорят. Она была изумительна — эта женщина-дитя. Миниатюрное, но округлое тело. Атласная, теплая кожа. Гибкая, золотистая статуэтка.

Я опустился на колени и обнял ее, прильнув губами к животу; миг этот показался мне нескончаемым, вечным блаженством. Сильвия взяла мою руку и провела ею по своим нежным грудям, — они и в самом деле оказались круглыми и упругими.

Мы любили друг друга почти всю ночь. К утру я был без ума от нее.

Уже рассвело, а мы еще не сомкнули глаз. Сильвия лежала на боку, и я не уставал любоваться ее спиной. У нее были безупречные плечи. Все движения дышали гармонией. Я прижался лбом к ее бедру, и она повернулась ко мне. Под глазами у нее синели тени, волосы спутались, но даже и такой она была прекрасна. Более чем прекрасна. Уникальна. Неповторима.

— Я проголодалась, — прошептала она хрипловато.

— Если ты знаешь булочную, открытую в это время, я туда сбегаю.

Сильвия назвала мне магазинчик на улице Бюси, и я помчался галопом.

Когда я вернулся, она принимала душ, и я сварил кофе. Поставив завтрак на поднос, я отнес его в спальню и снова завалился в теплую постель. Сильвия вошла, закутанная в полотенце, и расхохоталась, обнаружив меня под простыней.

— Ах ты, лентяй! Браво полицейским! А я-то считала, что вы только и думаете о служебном долге!..

Она сбросила полотенце прямо на пол, и ее юное тело приникло к моему.

— Осторожно, поднос!

Сильвия чмокнула меня и намазала себе маслом внушительный ломоть хлеба. Я же проглотил не жуя пару теплых круассанов, хотя никогда не ем по утрам. Закончив завтрак, она сбегала в соседнюю комнату за пачкой "Уинстона".

Мы молча курили. Я выпускал безупречные кольца дыма, которые доплывали до самого потолка, перед тем как растаять.

— Скажи мне, Люсьен…

Ее тоненький голосок звучал как-то просительно.

— Да?

Она на секунду запнулась.

— Тебе не кажется, что во всем этом деле каким-то образом замешан Бертье?

Меня точно обухом по голове хватили. Я еле удержался, чтобы не вздрогнуть, и повернулся к ней. Она спокойно курила, глядя в пространство. Дольше эту паузу длить было нельзя.

— Ты знакома с Бертье?

— Я же тебе сказала: я журналистка. И я делаю свое дело, вот и все. Я знаю Бертье, поскольку он капрал подразделения, к которому принадлежал Маршан, и никакой тайны здесь нет.

Сильвия протянула руку, чтобы взять пепельницу, стоявшую рядом со мной. Я воспользовался этим и поцеловал ее плечо. Она крепче прижалась ко мне. Мне вовсе не хотелось обсуждать с ней все эти ужасы. Пальцы мои скользнули под простыню, чтобы коснуться ее тела. Они нашли его, и наш разговор прервался, едва начавшись. На какое-то время.

Это было еще лучше, чем ночью. Теперь нам не мешали лихорадочная торопливость, волнение. Мы уже успели узнать друг друга. И решили испробовать всякие изысканные штучки. Получилось неплохо. Я совсем позабыл о внешнем мире, о своей жизни, о полицейских.

Но пришлось все-таки остановиться. К сожалению, иначе было нельзя…

— А Бертье…

Ну что ей дался этот Бертье! Никак не отвлечешь ее от этой мысли. Я даже обиделся. Но Сильвия одарила меня улыбкой, и я тотчас забыл о своем оскорбленном самолюбии.

— Что Бертье?

Мне нравилось дразнить ее. Она нежно положила головку мне на грудь.

— Да, — наконец прошептал я. — Бертье в деле. Я это знаю.

Какое огромное облегчение — поделиться своей тайной! Впервые за это нескончаемое время я мог кому-то довериться.

Вот это утешение!

И я рассказал ей все.

Глава 14

Я не успевал забежать домой переодеться — было уже слишком поздно, — и потому пошел к метро, чтобы ехать прямо на работу. По дороге я купил в киоске "Паризьен" — люблю эту газетенку.

На седьмой странице мое внимание привлек заголовок "Консьерж убит за 800 франков".

В статейке рассказывалось о том, что несчастный старик был ограблен и что воры, без сомнения, разочарованные столь скудной добычей, выместили на нем свою злобу, забив до смерти. Вполне банальная история. А вот что было менее банально, так это имя и адрес жертвы: Альбер Манович, улица Дювивье.

Я почувствовал, что покрываюсь холодным потом.

Несколько раз подряд я перечитал статейку, дабы убедиться, что все это мне не приснилось. Но увы: в самом конце автор упоминал о том, что "на той же улице Дювивье несколько дней назад был обнаружен труп полицейского Маршана, изуродованный до неузнаваемости"…

Во рту у меня мгновенно пересохло, прямо как после марафона. Я несколько раз судорожно сглотнул. Все мои мысли куда-то мгновенно испарились. Безумный страх навалился на меня и буквально парализовал. В животе громко заурчало.

Чисто машинально я вышел на нужной станции. Ноги у меня подгибались, как ватные. Со лба градом катился пот, и вытирать его было бесполезно. Я спрятал платок.

Придя в "Отель де Полис", я заметил, что окружающие поглядывают на меня с подозрением. Исподлобья. Спустившись в раздевалку, я поймал свое отражение в зеркале. Я был не только белый, как стена, но вдобавок небрит. Типичная физиономия пьянчуги. Миниатюрная бритвочка Сильвии для бритья ног сделала все возможное. Иными словами, очень мало. Я натянул форму и с трудом вспомнил, что в это время обычно хожу пить кофе. Я отправился в буфет, заранее боясь встречи с Бертье. Теперь, когда я проговорился о нем Сильвии, мне было страшно подумать, что он угадает это по моему лицу. Не говоря уж о статье в "Паризьен"…

Капрала в буфете не было.

Я бросил монеты в щель автомата и, даже не дождавшись, пока стаканчик наполнится, сунул его в мусорный мешок.

Сзади неслышно подошел Бенар. Когда он заговорил, я от неожиданности подпрыгнул.

— Что это с тобой, совсем расклеился?

Я взглянул на него так, словно он застиг меня на месте преступления. И сам тотчас почувствовал это. Нужно было что-то отвечать.

— Я и вправду расклеился… Как думаешь, может, мне попросить отпуск? Прямо сейчас? — И, тяжело вздохнув, продолжил: — Мне необходимо сменить обстановку, не могу больше…

Бенар задумчиво грыз ноготь.

— Бертье придет только к двенадцати… Сходи к Дельма, попроси, будь порешительнее…

— Ага, точно, пойду, — подтвердил я, направившись к двери.

Дельма долго рассматривал меня в упор.

— Знаете, Ноблар, я, конечно, не могу запретить вам взять отпуск… — Он колебался, будто не мог найти нужные слова и тщательно подбирал их в уме. — Впрочем, может быть, так оно и лучше. Обстановка в подразделении напряженная. И, как мне ни неприятно это говорить, вы частично являетесь этому причиной.

Я даже и возражать не стал. Он продолжал:

— Только не уезжайте из Парижа, вдруг следователь из уголовной полиции захочет с вами побеседовать. Или потребует…

Он не договорил. Но мне все было безразлично. Кроме собственной шкуры.

— Благодарю вас, господин майор.

Я отдал честь и вышел.

На бешеной скорости я сложил свои вещички, — просто выгреб их из ячейки и запихнул в дорожную сумку. Вперемешку. Не складывая. Сплющенное кепи оказалось внизу, под кучей скомканных тряпок.

У меня только хватило соображения сменить свой ремень на форменный. Я хотел чувствовать на бедре успокаивающую тяжесть револьвера.

Мне по-прежнему было трудно разобраться в ситуации, определить истинное положение вещей. Наверное, действовал инстинкт самосохранения, препятствующий вдумываться в события, когда попадаешь в подобную переделку. А я, уж поверьте, попал в хорошенькую переделку! Влип в дерьмо по уши. Я вынудил себя улыбнуться… Потрясающий все-таки парень, этот Ноблар! Совсем съехал с катушек. У него нет ни единого друга, даже напротив, и он верит, что какая-то кнопка-журналисточка, которую он едва знает, поможет ему разрешить все его великие проблемы… Проблемы выживания, точнее не скажешь!

Сильвия, Сильвия… Это имя занимало все мои мысли. Я был убежден, что она поможет мне избавиться от неприятностей. Стоит лишь заявиться к ней — эдак "на голубом глазу" — и сказать: "Дорогуша, я попал в дерьмовую ситуацию, что мне теперь делать? Помогите, умоляю вас!" — как она возьмет меня за руку и успокоит, шепча на ухо нежные и такие нужные слова: "Не волнуйся, миленький мой Люсьен, я знаю многих влиятельных людей и вытащу тебя из этой истории; не думай об этом, я всем займусь сама".

Да, я верил в нее. И, заметьте, это было для меня великое счастье, ибо единственным разумным выходом из этой кошмарной путаницы мне виделось самоубийство.

В дежурке я предупредил, что представлю медицинскую справку по поводу своего отсутствия. И что меня не будет неделю-две: мне, мол, необходимо отдохнуть, выспаться, расслабиться, побыть в одиночестве, очень сожалею, но вы уж на меня не сердитесь…

Ребята поглядели на меня искоса, сокрушенно покивали, и я опять подумал, что упустил случай лишний раз промолчать.

Торопливо бросив: "Общий привет!", я повернулся спиной ко всему этому дерьму.

Теперь мне необходимо было забежать домой. И быстро. Взять чековую книжку, одежду, еще две-три мелочи. Паника придала мне крылья. Крылья, надо сказать, дырявые, ибо двигался я как-то замедленно. Со стороны я, наверное, выглядел эдакой сумасшедшей осенней мухой. В общем, псих, да и только.

Но мне на все было наплевать. Самое главное сейчас — и я был доволен, что в моих раскисших мозгах остался хоть этот проблеск благоразумия, — успеть смыться. Исчезнуть, ухитрившись не встретиться по дороге с типом вроде Бертье. Или с кем-то, кто мог бы указать ему мое местонахождение. Это-то я понимал, и понимал ясно.

Манович был мертв. Забит до смерти. Я думаю, заставить его замолчать таким способом было несложно. Старик был хлипок, как старая фарфоровая чашка. Стукни его слегка об угол стола, и вся его тонкая механика тотчас рассыпется в прах. Дзынь! — и нет старичка.

Дорога в метро показалась мне бесконечной. Я чуть было не отказался от намерения зайти домой, — слишком уж рискованно. Что, если меня там уже поджидают?

Да нет, вряд ли — средь бела дня? Я ведь не такой слабак, как старый консьерж. Сумею защититься, буду драться, подниму крик.

Итак, моя жизнь делала крутой поворот. Конец каждодневной рутине, тусклым дням-близнецам, мелочной суете. Ты жаждал новостишек попикантнее? На вот тебе, наслаждайся теперь!

Полной мерой и даже с верхом.

Поезд затормозил, и я в последний момент успел заметить название станции: "Площадь Нации".

Протиснувшись между выходящими и входящими пассажирами, я оказался на перроне. Взгляд направо… налево: нет, знакомых фигур и лиц не видно; теперь придется привыкнуть к такой бдительности и не забывать о ней ни на минуту.

Не забыл я о ней и подходя к дому. На улице вроде бы все спокойно — ни за углом, ни в подъезде наемных убийц не заметно.

Я не стал связываться с лифтом и взбежал по лестнице. Дверь не отперта, не взломана. Дрожа, я всунул ключ в скважину, — все сошло нормально. Я постоял несколько минут, привалившись к косяку и переводя дыхание.

Мне не понадобилось много времени, чтобы собрать самое необходимое: туалетные принадлежности, чистое белье, документы и деньжата. Я перекрыл воду и газ, отключил электричество и уже собрался покинуть родные пенаты, как вдруг в дверь позвонили.

Коротенький такой, скромный звоночек.

Я застыл на месте. Сердце у меня заколотилось так, как ему не положено. Во всяком случае — в моем возрасте.

Незваный посетитель подождал и проявился еще раз. Теперь он решил постучать.

Я бесшумно вытащил из кобуры револьвер. Тихонько обошел стол, чтобы встать спиной к стене. Рядом с дверью. Паркет, конечно, треснул у меня под ногами. Я подавил ругательство. Теперь они знали, что я здесь.

Из-за двери донесся шепот:

— Ноблар?

Я сжал зубы. За дверью повторили:

— Ноблар! Я знаю, что ты дома, открой…

Я прокашлялся.

— Кто там?

— Это я, Брюн.

— Что надо?

И я медленно взвел курок.

— Поговорить. Не бойся, я хочу помочь тебе выбраться из этой заварушки…

Он по-прежнему говорил почти шепотом, но я все же побоялся, что его услышат.

— Ладно, я открою. Войдешь медленно, руки протянешь вперед. И без глупостей, слышишь?

Я дотянулся до ключа и тихонько повернул его. Потом лёг на пол, держа дверь на прицеле.

— Теперь входи! — выдохнул я.

Дверь отворилась, и в проеме возникли протянутые руки и голова моего сослуживца. Он был бледен как смерть. Удивленно обведя взглядом комнату, он наконец обнаружил меня на полу.

Я целился прямо в него, и он поднял руки еще выше. Глаза его были полны изумления. Изумления, смешанного со страхом.

— Садись! — скомандовал я, указав револьвером на кресло.

Брюн сел, не спуская с меня вытаращенных глаз. Я поднялся с пола и встал перед ним. Вернее, между ним и дверью, которую я позаботился запереть на ключ. А связку сунул в карман.

Брюн осторожно прокашлялся.

— Ну, ты совсем сбрендил, — заметил он изумленно.

Я усмехнулся.

— Свои комментарии можешь оставить при себе. Что ж ты собрался мне сообщить такого важного?

— Да то, что ты и сам, наверное, знешь. И знаю я. До вчерашнего дня это было известно четверым. Теперь нас только трое…

Я не прерывал его.

— Это все сделал Бертье.

— Представь себе, знаю, — ответил я. — Ну, дальше!

— Он меня задействовал с самого начала. Тебе ведь известно, а может, и не известно: я всегда был за то, чтоб никому не спускать, когда убивают полицейского. И Бертье был в курсе моих убеждений. А я — в курсе его…

Меня это крайне заинтересовало. Я знаком велел ему продолжать — и ближе к делу.

— Мы с ним много говорили. Когда он засек старикана — а я знаю, что ты с ним встречался, — так вот, когда он его зацепил, мы долго обсуждали это дело. Нам ничего не стоило установить имя хозяина "Рено-15", номер которой записал старик. Повезло еще, что машина была не ворованная. Она принадлежала одному из трех убийц Маршана.

Я достал сигареты. Брюну явно хотелось попросить у меня закурить, но он не решился.

— Дальше, — буркнул я, закуривая свой "Уинстон".

— Ну и он уговорил меня пойти к ним, совершить, так сказать, карательную экспедицию. Он говорил: "Если передать их в уголовку, им ничего не будет, отделаются условным сроком, противно мне все это…" Узнали мы их адрес, — это было нетрудно, как ты понимаешь, и стали следить за ними; установили, кто живет в этом домишке, в какое время они остаются одни…

Я зло прервал его:

— Ну ясно, вы отправились туда и стали пытать их до смерти, чтобы узнать неизвестно что. Так все это было?

Брюн обхватил голову руками. Он дышал тяжело, как загнанная лошадь.

— Да, да, именно так… — простонал он, — но я не хотел этого, поверь, не хотел! Вот потому я и пришел к тебе, чтобы поговорить, принять какое-то решение. Ты ведь тоже завяз в этом дерьме, значит, вдвоем можно что-то предпринять…

— Я тебе не помощник. — С этими словами я швырнул на пол окурок и продолжал: — Ты еще не все выложил. Кто прикончил Мановича?

Брюн до хруста сжал руки.

— Бертье. Он понял, что ты догадался про него. По тому, как ты вел себя, смотрел на него. И это его насторожило. Он решил убедиться во всем основательно. Ну и прижал слегка старикана, чтобы узнать, виделся ли он с другими полицейскими, не проболтался ли кому. Сперва тот все отрицал. Потом враз раскололся. Бертье ведь из кого угодно правду вытянет, если очень захочет…

— И ты сюда явился, чтобы мне это сообщить?

Брюн начинал раздражать меня своим плаксивым тоном. Я шагнул к нему, нацелив свой "манюрен".

— Это Бертье подослал тебя сюда? Он хочет меня увидеть? Ну, говори! Он знает, что мне все известно, и передает свои предложения через "шестерку"? Неужели он побаивается ухлопать меня? Ты будешь говорить или нет, черт побери!

Я ткнул Брюну в лицо стволом своей пушки, и он резко отшатнулся. На разбитой губе выступила кровь. Он не вытирал ее.

— Да, Ноблар, меня послал Бертье. Он хочет выяснить твое отношение, встретиться…

Я захохотал.

— Брюн, да ты кретин из кретинов! Я думал, это мне полагается первый приз за кретинизм, но теперь должен признать, что ты меня обошел! — И я опять расхохотался. Получилось это у меня менее натурально, чем в первый раз, и я поскорее прекратил свои саркастические упражнения. — Слушай, Брюн! Я никогда никого не убивал, а ты прямо или косвенно, уж не знаю как, участвовал в убийстве. Так что наше положение и сравнивать нельзя…

Брюн чуточку порозовел. Теперь он смотрел на меня зло.

— Это тебе только так кажется, Ноблар. Знай, что тебя подозревают все в подразделении да и помимо этого, сам понимаешь где… И Бертье, который тебя не любит (он любит только настоящих полицейских), готов на все, лишь бы навесить на тебя дела "Мести за полицию". Ты можешь очень сильно пострадать… Но поскольку я к тебе хорошо отношусь, то и пришел предупредить тебя, вот и все…

Я схватил его за шиворот и тряхнул так, что он чуть не разбил себе физиономию о подлокотник кресла.

— Вали отсюда, понял? Катись!

Брюн с трудом встал на ноги.

Я сунул револьвер в кобуру и направился к двери, чтобы дать ему понять, как он мне надоел.

В тот момент, когда я повернулся к нему спиной, я услышал щелчок взведенного курка.

Я заорал:

— Не смей!

И упал на пол, судорожно хватаясь за кобуру. Прозвучал выстрел. Наконец я вытащил револьвер и, круто развернувшись, выстрелил дважды, наугад.

Брюн пошатнулся, скорчился и тяжело рухнул на ковер. Из его разжавшихся пальцев выскользнул пистолет. Вся рубашка обагрилась кровью.

Я шагнул к нему с бешено бьющимся сердцем. Брюн еле слышно стонал. Схватив за волосы, я повернул его лицом к себе.

— Ах ты, сволочь! Ты что собирался сделать? Говори, ты пришел, чтобы пришить меня? Это была ловушка?

Изо рта у него хлестала кровь. Он злобно ощерился. Я услышал, как на лестничной клетке захлопали двери. Наверное, жильцы услышали выстрелы и сейчас вызовут полицию. Времени у меня было мало.

— Ну, отвечай, ублюдок!

И я рванул его за волосы еще яростнее.

— Д-да… я должен был тебя отвести… в одно тихое местечко… Бертье ждет… Он бы тебя пристукнул…

Его сотрясла мерзкая икота. Зубы у меня стучали.

— Теперь позабавишься… — с трудом выговорил Брюн.

Багровая кровь волной хлынула у него изо рта. Он был мертв.

Я схватил сумку, открыл дверь и бросился на лестницу, растолкав перепуганных соседей. На улице уже завывали сирены.

Я кинулся бежать, как безумный.

Глава 15

Сильвии дома не оказалось. Тщетно я звонил, барабанил в дверь. Никого. Тогда я укрылся в маленьком бистро, откуда можно было следить за входной дверью ее дома.

Там я заказал кружку пива.

Ну вот. Теперь я влип. По уши.

Убить человека!..

Полицейского!

И еще сбежать после этого!

Я становился подозреваемым № 1.

Брюн оказался прав: Бертье сделает все, чтобы навесить на меня дела "Мести за полицию".

Для этого у него были все возможности.

То, что доселе вызывало у Шарона хоть и серьезные, но подозрения, теперь превратится в полную уверенность.

И мое странное поведение, замеченное окружающими, только лишний раз докажет мою виновность.

А теперь я находился в бегах.

Полицейский в бегах!..

Я отхлебнул пива.

Закапал мелкий дождик.

А Сильвия все не возвращалась…

Подозвав гарсона, я заказал еще одну кружку "Стэллы"[23]

Потом сыграл сам с собой партию в "флиппер"[24].

Extra ball, same player shoots again[25].

Бертье должен заплатить за все…

Бертье заплатит…

Я не сотрудничаю с "Местью за полицию". Она меня не интересует.

Я убил человека. Ну и что?! Это была законная самооборона. Брюн выстрелил первым, пуля, наверное, засела в стене. Любой эксперт по баллистике без труда определит это.

Ладно.

Бертье заплатит!

А сбежал я потому, что иначе никак не смог бы доказать свою невиновность. И я докажу ее. Ведь только у меня есть факты, разоблачающие "Месть за полицию".

И я стану героем дня.

Все думают, что я виновен. Что я сознательно укокошил Брюна. И тех трех бандитов. И Мановича (тут и сомневаться не приходится)!

Ох и запутался же я!

Be damned![26]

Сильвия вышла из подъехавшей машины. Но перед тем как захлопнуть дверцу, она задержалась, переговариваясь с кем-то внутри. Нервные водители, ехавшие сзади, тут же загудели, как ненормальные. Сильвия заторопилась, побежала к двери под барабанящим дождем. Последняя улыбка, обращенная к водителю, — и она исчезла.

Расплатившись, я пошел следом за ней.

Сильвия!

Я с комфортом расселся на ее белом кожаном диване со стаканчиком виски в руке. Сильвия сидела напротив, серьезно глядя на меня. Мы даже не прикоснулись друг к другу. Я все рассказал ей. Она внимательно выслушала. Ничего не ответила. Не предложила мне остаться. А я не осмелился попросить об этом.

Сильвия налила себе еще виски.

Я обводил взглядом стены, книги, рядами стоявшие на полках.

Сильвия встала. Отбросила назад тяжелую копну волос. Потом посмотрела мне прямо в глаза.

— Надеюсь, все, что ты рассказал, — правда.

Я не ответил. Она подошла к книжным полкам, словно захотела выбрать себе книгу, потом обернулась ко мне.

— Хочешь остаться здесь?

Я поставил стакан на столик из черного дерева.

— Нет… я знаю, что это невозможно…

— Почему ты так думаешь? — Ее голос стал жестким. Она продолжала: — У тебя нет другого выхода, милый…

— Я не хочу впутывать тебя во всю эту мерзость. Сильвия невесело усмехнулась.

— Да я уже в нее впуталась, как тебе известно. Ну так вот: останешься здесь. Выходить никуда не будешь. Попробуем вместе разгрести эту помойку. Но ты не должен проявлять никакой личной инициативы. Все будем решать и делать только вдвоем. Хорошо?

"Никакой личной инициативы…" Сколько раз мне приходилось слышать эту фразу! Но из ее уст слышать её было неприятно. Однако возражать я не стал. Я безмерно радовался тому, что больше не чувствовал себя одиноким.

— Конечно, все, что ты делаешь, хорошо, Сильвия…

В ее взгляде промелькнула ирония. Она хотела что-то сказать, но сдержалась.

Дождь по-прежнему тренькал за окном. Было около пяти вечера, на улице почти стемнело.

Сильвия вышла "чего-нибудь купить", — так она объяснила.

Оставшись в одиночестве, я почувствовал себя совсем маленьким.

— Я тут как следует поразмыслила: всё против тебя.

Сильвия сидела выпрямившись на полотняном складном стуле. Мы наскоро перекусили какой-то колбасой, которую она принесла из магазина. Теперь Сильвия уже не выглядела такой жизнерадостной, как в предыдущие дни. Вид у нее был серьезный, строгий, жесткий.

Она повторила:

— Всё против тебя.

Я молча ждал продолжения. Теперь судьба моя зависела только от нее.

Наверное, Сильвия тоже это понимала: она уже больше не спрашивала моего мнения.

— Если Бертье сделает то, о чем он сказал Брюну, ты можешь приготовиться к любой, самой страшной подлости. Он навесит на тебя троих мертвецов, убийство консьержа, не говоря уж о Брюне…

Сильвия не глядела на меня. Можно было подумать, что она ищет решение сложной математической задачи.

Она поежилась.

— Твое поведение в последние дни также отяготит твою вину. То, что ты облаял Маршана за несколько часов до его гибели, твои едкие замечания о полицейском ремесле, о коллегах… Очень все это скверно.

Горько было слушать облеченные в чужие слова мои собственные мысли. И, однако, это помогало мне навести в них порядок. Одному Богу известно, как я в этом нуждался!.

Сильвия продолжала свой монолог:

— Ты ничем не можешь доказать виновность Бертье ни в одном из совершенных преступлений, так ведь?

Я кивнул.

— Н-да…

Не хватало еще, чтобы у нее опустились руки. Только не это!

— Я пойду позвоню, сиди здесь.

И Сильвия ушла в спальню, плотно прикрыв за собой дверь. Я встал, чтобы налить себе чего-нибудь выпить. В одной из бутылок оставался коньяк, я плеснул себе полстаканчика. И опять уселся, сложив руки на коленях, словно примерный школьник. Из спальни доносился приглушенный голос Сильвии. Я даже не пытался прислушиваться — таким усталым и опустошенным чувствовал себя. Не нужно забывать, что еще несколько часов назад в меня стреляли, а потом я сам убил человека… И мой упадок духа объяснялся не бесхарактерностью и не безволием. У меня были смягчающие обстоятельства.

Через несколько минут Сильвия вернулась в гостиную. Лицо ее было по-прежнему замкнутым. Она заметила, что я пью, но от упреков воздержалась. Просто не налила себе, и все.

— Сейчас к нам зайдет один приятель, — сказала она и включила телевизор.

Мы молча, ни разу не засмеявшись, посмотрели "Театрик Бувара". Потом она переключила на другую программу.

Пошли "Новости дня" со стандартным набором сообщений о пролитой крови и всяческих ужасах. Я пропустил это мимо ушей. У меня не было ни сил, ни желания сочувствовать другим.

Но когда диктор объявил, что в квартире одного полицейского обнаружен труп его собрата по профессии, меня это все же вогнало в шок. А ведь я был к этому готов. Наверное, они еще не раздобыли мою фотографию. И это меня слегка утешило, так как давало отсрочку хотя бы до завтрашнего дня.

Теперь боязнь моя превратилась в уверенность: в поиски активно включились все силы полиции и жандармерии.

"Вполне возможно, что это убийство — развязка и ключ к делу группы "Месть за полицию" — так заключил свой репортаж комментатор Клод Серийон.

Я сжал голову руками и застонал от отчаяния. Сильвия подошла и молча погладила меня по волосам? Я взял ее руку и прижался к ней, но она тихонько отстранилась, и как раз в этот момент позвонили в дверь.

Я вздрогнул. Но Сильвия жестом успокоила меня, и я подавил инстинктивное желание схватиться за револьвер. Она пошла открывать.

В передней переговаривались. Приглушенными голосами. Почти шепотом. Потом раздались шаги, и Сильвия пропустила впереди себя посетителя.

Мы с ним уже встречались: это был Патрик — тот тип, что несколькими днями раньше сидел вместе с Сильвией на террасе кафе "Селект".

Глава 16

Я обеспокоенно привстал, увидев, как он входит в комнату. Какого черта ему здесь понадобилось? Ведь Сильвия обещала мне, что наша встреча будет храниться в строгой тайне! И я заверил ее в том же… Я ничего не мог понять.

Патрик даже не удостоил меня взглядом. Он направился прямо к буфету, чтобы налить себе выпивки. Эдак по-хозяйски, не торопясь.

Сильвия же, наоборот, была взволнованна и явно расстроена. Она нервно стиснула руки и бросила на меня взгляд, который говорил: "Не паникуй, сейчас все выяснится, верь мне по-прежнему…"

И я опять уселся, опустив руки на подлокотники кресла. В ожидании.

Патрик вел себя так, словно вся эта наша история была ему до лампочки. Он спокойненько попивал свое виски, делая вид, будто его больше всего на свете интересуют книги на полках. Непринужденный вид, уверенность в себе.

На нем был бежевый плащ с незавязанным поясом, а под плащом английский, прекрасно сшитый костюм. Он выглядел весьма элегантно. А также был весьма мускулист. Гораздо крепче, чем показался мне в прошлый раз. На вид он весил килограммов на двадцать больше, чем я. На двадцать кило мускулов больше.

Наконец он поднял голову и швырнул в угол "Либе"[27], которую перед тем просматривал. Потом повернулся к Сильвии, нервно ерзавшей в углу дивана.

— Ну? — спросил он, пристально глядя на нее.

— Что "ну"? — ответила она, совсем съежившись.

— Только не уверяй меня, что ты с ним не говорила!

И он кивнул в мою сторону. Я хотел вмешаться, но Сильвия опередила меня. Она почти выкрикнула:

— Да, я ничего ему не сказала! Не смогла…

Патрик сжал зубы, глаза его зло блеснули.

— Ну, ты полная идиотка, Сильвия! Какого черта ты нянчишься с этим недоумком (до меня дошло, что речь шла обо мне, но я не нашелся с ответом)! Тебе, моя милая, все равно придется объяснить ему все. Или ты хочешь, чтобы это сделал я?

— Нет!

Сильвия вскочила, потом опять опустилась на диван и, наконец встав снова, подошла и присела на подлокотник моего кресла.

Я вопросительно взглянул на нее. Почему она не заткнет рот этому болвану или не разъяснит мне смысл их загадочного разговора?

— Люсьен, — начала Сильвия, — вот что, Люсьен…

И она запнулась.

— Черт побери! — взорвался я. — Что вы мне тут мозги пудрите! И вообще, кто он такой, этот тип? И что ему известно? Ты ему все выболтала, да?

Сильвия пристально посмотрела на Патрика, который, судя по его виду, прямо-таки наслаждался этой сценой.

— Скажи ему, — бросил он минуту спустя.

Сильвия спрятала лицо в ладонях. Я чуял что-то недоброе. Мне необходимо было узнать все. И сейчас же.

— Патрик в курсе твоих дел, — начала Сильвия жалобно. Я рванулся было встать, но она остановила меня. — Да, я обещала тебе молчать… Я знаю. Но пойми, Люсьен, у меня не было другого выхода. Все равно ему стало бы известно.

— Черт возьми, но почему?

Я был в ярости. У меня возникло ощущение, что я попал в какую-то непонятную переделку. И что к моим бедам сейчас прибавятся новые.

— Ну, хватит, — отрубил новоявленный Тарзан. — Оставь нас, Сильвия, я сам с ним потолкую.

Она с трудом поднялась и вышла, опустив голову. Господин Громила встал у меня прямо перед носом. На лице его по-прежнему играла ироническая ухмылка. Даже хуже — просто презрительная.

Мне стало сильно не по себе, я с трудом выдерживал его взгляд:

— Да, Ноблар, это верно, я в курсе дела. Конечно, и Сильвия мне кое-что рассказала, но я и без нее довольно хорошо о вас информирован.

Он говорил медленно, словно заранее обдумывал каждое слово. И тон у него был такой, каким объясняются с дебилами. Я молчал.

— В тысяча девятьсот восемьдесят первом году во время "смены хозяина", как это сейчас называют, у всех было горячее время, — не только в области политики, это вы и сами знаете, но и в полицейском ведомстве. — Патрик закурил, не предложив мне сигареты. — Полиция в целом и некоторые ее подразделения в частности, например служба общей безопасности, славились своей неприязнью к левым. Заминка в самом начале не дала возможности подготовить почву для будущих соглашений, как это следовало бы сделать. Через год было уже поздно.

Я не понимал, куда он клонит, и сказал ему об этом.

— Погодите, сейчас все объясню, — продолжал он. — Некоторые демарши и демонстрации выявили наличие весьма ожесточенного сопротивления властям, в частности полицейской префектуре Парижа. Служба общей безопасности подобрала досье на вожаков левых и ультралевых партий, но вот на правых и крайне правых у нее ровным счетом ничего не оказалось. Именно здесь предстояла еще огромная работа, — факты неумолимо свидетельствовали об этом.

Я скептически покривился, но Патрик не обратил на мою гримасу ровно никакого внимания.

— Итак, я резюмирую: с одной стороны, высокие полицейские чины, кое-кто из которых не скрывает своих связей с движением активистов; с другой — службы безопасности, неспособные поставлять правительству информацию, крайне необходимую в данных обстоятельствах. Это называется патовая ситуация, разве не так?

Я опять пожал плечами, давая понять, что не очень-то склонен соглашаться с ним.

— Ну ладно. Деваться было особенно некуда. Существовал лишь один выход, и он после долгих колебаний был принят — я хочу сказать, там, на самых верхах, — и примирил всех: найти людей, способных добывать секретную информацию обо всех правых течениях. А кто же информирован о них лучше, как не их смертельные враги? Ну разве что еще ренегаты, но таких раз-два и обчелся. И вот тут-то мы и вышли на сцену.

Я не смог скрыть интерес, вызванный этой последней фразой. Вдобавок слово "мы" сильно покоробило меня: оно как бы подразумевало Сильвию, а мне противно было даже думать о том, что она сотрудничала с этим красавчиком.

Патрик сделал паузу и принялся старательно давить окурок в пепельнице. Ох, как он меня раздражал!

— Работая в своей фирме (он произнес "фирма", как заправский полицейский, и меня аж передернуло!), вы, конечно, в курсе некоторых слухов, появившихся с недавнего времени. Даже в газетах об этом писали. Согласно им, "леваки" — я не люблю это слово, но, думаю, оно единственное из понятных вам, — по собственной инициативе решили поставлять в подразделение службы общей безопасности, специально для того созданное, сведения о тех, кого можно обобщенно назвать "фашистами". Ну так вот, эти слухи правдивы, мы относимся к упомянутым "левакам". Мы считаем, что для уничтожения фашистских группировок все средства хороши, и пользуемся ими. Подвожу итог, Ноблар: и мы с Сильвией, и вы, полицейские, работаем на одних и тех же хозяев.

Он прервал свой монолог, чтобы вглядеться в мое лицо. Вряд ли это было приятное зрелище, судя по его глубокому вздоху.

— Надеюсь, вам понятно, что все это должно остаться строго между нами, — добавил он, несмотря на неприязнь, которую я ему явно внушал. — Никто — почти никто — не знает об этом. Даже самые высокопоставленные политические деятели в большинстве своем ни о чем не информированы.

Я встал, чтобы налить себе еще. Подкрепиться мне было просто необходимо. Один вопрос вертелся у меня на языке: в данной ситуации следовало выяснить все до конца.

— Значит, Сильвия… Сильвия была приманкой? Чтобы завлечь меня в ваши игры?

— Браво, Ноблар! Я вижу, до вас наконец кое-что дошло.

Меня даже замутило от гадливости. И от ненависти тоже. К нему, к ней, ко всему свету. Я пошел в переднюю за своей сумкой.

— Что вы задумали, Ноблар?

Голос Патрика стал резким.

— Мне здесь нечего больше делать, я сматываюсь.

И я решительно направился к двери. Но Патрик за моей спиной тихо присвистнул. Эдак весело.

Я обернулся.

Он небрежно наставил на меня "смит-вессон", и вид у него при этом был слегка огорченный.

— Весьма сожалею, Ноблар. Но я вижу, мне придется объяснять вам все заново…

И он объяснил мне все заново. Не торопясь, с чувством, с толком, с расстановкой. Предварительно из осторожности изъяв у меня мой револьвер.

— Я уверен, что вы не используете его против меня, но предпочитаю все же принять меры… — уточнил Патрик, освобождая меня от оружия.

Затем он повторил мне все свои доводы, из которых следовало, что единственная соломинка, за которую я еще могу ухватиться, — это он, и самое разумное сейчас — следовать его советам и решениям.

Сильвия вышла из спальни с заплаканными глазами и отправилась на кухню готовить чай. На меня она даже не взглянула.

Патрик проводил ее глазами, и это мне не понравилось. События развивались так стремительно, что я не знал куда кидаться. Не попался ли я в новую коварно расставленную ловушку? Можно ли полностью доверять Патрику? И какова роль Сильвии во всем этом?

Я решил подождать до завтра, прежде чем принять окончательное решение.

Патрик коротко переговорил в кухне с Сильвией и вернулся оттуда со спальным мешком и двумя подушками.

— Спать будем здесь, — объявил он, раскладывая диван-кровать.

Я помог ему соорудить две походные постели.

Вы ляжете на диван, — скомандовал он, — вам отдых нужнее.

Сильвия принесла вскипевший чайник. Мы молча выпили чаю, она собрала чашки и ушла к себе в спальню.

На моих часах было два часа ночи, когда мы наконец легли. Я заметил, что Патрик сунул свой револьвер под подушку и что его сложенный плащ лежит рядом.

Перед тем как погасить свет, я задал ему мучивший меня вопрос:

— Почему вы выбрали именно меня, а не кого-нибудь другого?

Он приподнялся на локте и усмехнулся.

— И правда, почему Люсьен Ноблар, а не X или У? Ну, скорее всего, потому, что вы холостяк, не имеете близких друзей и не замечены в пристрастии к какой бы то ни было идее. — И он принял позу поудобнее. — Когда Сильвия пришла ж вам в первый раз, она сразу поняла, что с вами можно сработаться. В противном случае мы переключились бы на кого-нибудь еще из вашего подразделения; в конце концов, какая разница — вы или кто другой!

Я услышал его издевательский смех в темноте. Потом голос зазвучал тише, словно издалека:

— А вдобавок вы ей приглянулись, Сильвии… Она "это дело" любит, большая специалистка! Надеюсь, вы смогли оценить?

Вот сволочь! Я не ответил.

Через пять минут он уже храпел вовсю.

А я провалился в какое-то тяжелое забытье, похожее на смерть. Сам того не заметив.

Глава 17

Мы не затворили ставни, и я проснулся на заре. Солнце решило вновь порадовать нас, и один из его лучей заиграл на моих сомкнутых веках, понуждая открыть глаза.

Я обвел взглядом гостиную. Патрик спал, завернувшись в одеяло и негромко похрапывая. Я увидел ствол "смит-вессона", торчащий из-под подушки. На какой-то миг мне безумно захотелось потихоньку одеться и сбежать. Но тут же возник вопрос: куда? Поскольку ответить мне было нечего, я просто встал и натянул брюки, не особенно заботясь о соблюдении тишины.

Я вышел на кухню, и сразу же следом появилась Сильвия в халатике, с робкой улыбкой на губах. Она даже решилась подойти и поцеловать меня. Я обнял ее и изо всех сил прижал к себе. Мне нужна была эта женщина и тепло ее разомлевшего в постели тела. Пусть она меня обманула, я все равно по-прежнему любил ее.

Мы стояли, нежно обнявшись, все то время, что доспевал кофе.

Так нас и застал Патрик, развеселившийся при виде этой картины.

И вообще он был в превосходном настроении.

— Привет жандармам! — бросил он, дружески хлопнув меня по плечу. Выспались?

Я пробормотал что-то невразумительное и налил себе полную чашку кофе. А он тем временем чмокнул Сильвию в лоб, сбоку, у виска, где вились нежные, как у ребенка, прядки волос.

Он словно нарочно старался разозлить меня с самого утра!

Под его белой майкой твердыми буграми выступали мощные мускулы. Усевшись за стол из некрашеного дерева, он знаком пригласил и нас. Потом отрезал себе три огромных ломтя деревенского хлеба — и намазал их черничным вареньем. Ничего себе аппетит у мальчика!

До чего же он меня раздражал, этот невозмутимый здоровяк! Глаза бы мои на него не глядели!

Окно кухни выходило во двор. Погода стояла действительно прекрасная: высунувшись, можно было увидеть ярко-голубое небо. Часы показывали восемь. Патрик допил кофе и подошел к транзистору, стоявшему на буфете.

В новостях "Европы-1" я был гвоздем программы:

"…разыскивают вот уже целые сутки. Комиссар уголовной полиции Шарон, с которым нам удалось встретиться, отказался комментировать это происшествие. Однако мы полагаем, что следователи серьезно занялись версией, связанной с Нобларом, чье исчезновение можно трактовать как признание своей вины. Прослушайте свидетельство капрала подразделения, в котором служил Люсьен Ноблар".

Далее последовало интервью с Бертье, весьма самоуверенно объяснившего подоплеку странного поведения, которым я отличался в последнее время. "Мрачный, раздражительный, с неустойчивой психикой…" — вот каким видел меня он сам и, по его утверждению, остальные мои коллеги. И все же, добавлял он лицемерно, его очень удивил тот факт, что я замешан в этой кровавой истории…

Патрик выключил радио.

— Знаете, Ноблар, этот Бертье крайне опасен. Вот уже два года мы пытаемся изловить подонков, которые изнутри разлагают полицию. Неважно, как они себя именуют — "Месть за полицию" или иначе, но они там все испоганили. Вы не поверите, сколько расследований мы провели, как тщательно следили за всеми подозреваемыми… Нам с самого начала было известно, что подобные типы служат либо в ночных бригадах, либо в окружных подразделениях. Именно они в тысяча девятьсот восемьдесят первом году прислали новому министру внутренних дел пулю в конверте. Понимайте так: "Это наше первое предупреждение".

Сильвия собрала чашки и вытерла стол. Она была бледна, и меня это огорчало. Патрик же, увлеченный своей речью, ничего не замечал.

Но его рассуждения явно давали крен в теорию, и я прервал его:

— Все это, конечно, прекрасно, но мне пока не очень понятно, что же будет со мной…

Он посмотрел на меня, как на надоедливого комара. Кем я был для него — простой пешкой в политической игре? Я бы так сказал: и сам он не бог весть что. Небось год за годом сидел и ждал, когда же начнется настоящее дело. А единственное занятие, какое ему представилось, — мелкое доносительство. И для кого — для каких-то темных проходимцев чином повыше, для всей этой шайки политиканов? Малопочетное ремесло!

Но — осторожно!.. Патрик нахмурился, перед тем как опять заговорить.

— Ваш единственный шанс — доказать вину Бертье. — Поколебавшись, он поправился: — Наша задача — доказать вину Бертье. Мы с вами одной веревочкой связаны. Яснее некуда.

Яснее-то действительно некуда, но я хотел бы расставить все точки над "i".

— Сильвия, наверное, объяснила вам, что все улики против меня. (Я с этим так и не смирился.) Скажите же мне, что нужно делать, чтобы раздобыть такие доказательства. Вы, наверное, хорошо понимаете, что я готов на все, лишь бы их заполучить.

— Надо подумать.

И он взял сигарету из моей пачки "Уинстона".

С каждой минутой он мне нравился все меньше и меньше.

Схватив сигареты, я с вызывающим видом засунул их в карман. Патрик с усмешкой глянул на меня и встал.

— Не разыгрывайте идиота, Ноблар. Рискуете убедить в этом публику.

Он вышел, чтобы надеть рубашку и пуловер, потом вернулся в кухню.

— Вы, конечно, помните историю козочки господина Сегена[28]?

Я не ответил.

— Ну вот, разыграем-ка лучше эту историю. Досконально, во всех подробностях. — Патрик небрежно скомкал свой плащ и пошел к двери. — Сильвия, полагаюсь на тебя… Он не должен сегодня выходить на улицу! — И Патрик повернулся ко мне. — Ваш револьвер у нее, и, уж поверьте мне, она умеет им пользоваться.

Все утро Сильвия молчала: она явно не расположена была вступать со мной в беседу. Я заметил, что револьвера при ней не было. Наверное, припрятала его где-нибудь в квартире. В любом случае сейчас он мне не нужен…

К обеду она вошла в гостиную, где я пытался хоть как-то убить время, и села напротив меня. Она подкрасилась и теперь выглядела получше.

Мы съели приготовленный ею салат, потом она принесла кофе.

После еды мы курили, глядя, как голубоватые завитки дыма танцуют в ярких солнечных лучах. Было тепло и приятно. Первая спокойная минута за долгое время.

— Ты совсем разочаровался во мне, да? — спросила Сильвия. — Скажи откровенно, что ты думаешь?

— Не то чтобы разочаровался…

Я даже не знал, что ей ответить. Не знал также, сержусь ли я на нее. Ведь тогда, в начале нашего знакомства, я все не мог понять, с чего вдруг такая девушка, как она, польстилась на типа, вроде меня. И те немногие прекрасные часы, проведенные с ней, я неосознанно воспринял как милость господню, подарок судьбы. Отлично зная, что долго это не продлится. Просто не может продлиться. Мне очень хотелось поверить в обратное. Но я так до конца и не поверил.

Сильвия повторила свой вопрос. Я решил держаться стойко.

— Не расстраивайся, я привык получать оплеухи. То, что было у нас с тобой, — потрясающе, и это самое главное.

Она улыбнулась своей прежней улыбкой — той, от которой я таял, как сахар в чае. Она улыбнулась — и я растаял.

Оставалось выяснить только одно. Последнее.

— Представляю, как тебе было тошно… я имею в виду, ломать комедию… изображать из себя влюбленную… жертву любви с первого взгляда.

— Не делай из меня шлюху, очень тебя прошу! — И Сильвия с озабоченной гримаской принялась объяснять: — Могу тебя успокоить: мне вовсе не обязательно было доводить это дело до конца. Я надеюсь, ты послушался бы меня, даже если бы мы с тобой не переспали, разве нет?

Я кивнул. Она закурила и выдохнула пышную струю дыма.

— Просто мне самой захотелось заняться с тобой любовью. И вовсе это не было тошно. Вот и все.

— А Патрик?

Я ревновал к нему, это и слепой бы увидал, ну и тем хуже.

— Что Патрик?

— Ну… ты с ним?..

— Ах, ты хочешь знать… Ну да, я с ним!..

Я встал и выглянул в окно моей новой тюрьмы. Пятый этаж. Н-да, не выпрыгнешь. А и прыгнешь — дальше-то куда?

— Если я захочу уйти, ты в меня выстрелишь?

— Да, Люсьен. Я в тебя выстрелю.

И сказала она это довольно убедительно. Настолько, что я тут же поверил.

— Ладно. Подождем нашего "Тарзана"…

Сильвия невольно прыснула. Я остался доволен собой. Весь остаток дня мы играли в "Эрудита".

Она выиграла все партии.

Потом она рассказала мне свою жизнь. Ультралевые убеждения, работа активистки, встреча с Патриком на одном из собраний, потом май 1981 года, надежды, осточертевшее вконец подполье, и вдруг — о чудо! — новость, принесенная взволнованным Патриком: репрессии против них прекращаются, если они согласятся сотрудничать с заново созданной секретной службой, цель которой — борьба с "фашистами", их смертельными врагами, и чистка в полиции.

Сильвия описала мне свои душевные терзания, ощущение того, что она предает свое прошлое, и, наконец, встречу с неким человеком, на вид весьма достойным и очень симпатичным, явно высокопоставленным; он перечислил ей те преимущества, которые она и все ее соратники получат от подобного сотрудничества. В общих интересах. Чтобы уничтожить заразу, разъедающую государственные институты. Очистить общество от фашистской скверны. Смело и безнаказанно.

Потом она описала мне, как они в конце концов приняли предложение, узнав о слухах по поводу государственного переворота, — об этом было информировано лишь ничтожное количество людей. Еще она рассказала о целой серии вооруженных покушений, совершенных за последние месяцы, и незамедлительно вмененных в вину "международному терроризму", практикующему подобные вещи, хотя в то же время в некоторых срочных секретных докладах отмечалась подозрительная активность в одном-двух корпусах армии и в национальной полиции.

Рассказывая все это, Сильвия оживилась, порозовела. Я жадно впитывал каждое ее слово.

— Но при чем же здесь "Месть за полицию", и Бертье? Разве они занимаются подрывом государственного строя?

Мне показалось, что Сильвия слишком увлеклась политикой и преувеличивает.

— Кто знает! Даже если Бертье не имеет ничего общего с мятежниками, его поведение — все-таки признак серьезной болезни общества. Мы не должны допускать таких вещей. И, кроме того, — собственно, поэтому мы и взяли на себя эту задачу, — ни в коем случае нельзя будоражить общественное мнение, прессу. Это дело нужно уладить в глубокой тайне. Люди, имеющие к нему отношение, все поймут очень быстро, уж поверь мне.

Поверить ей?.. Это совсем из другой оперы… После того, как она со мной поступила!..

Но Сильвия, казалось, не заметила своего промаха. Или, вернее, того, что я считал промахом.

— Знаешь, Люсьен, ты можешь здорово нам помочь! После этого любители персонального правосудия и мятежники дважды подумают, прежде чем начинать действовать.

— А что конкретно вы собираетесь предпринять?

Мне очень не нравилась роль пешки, которую двигают туда-сюда. Сильвия ответила тоном человека, предвкушающего большое удовольствие:

— Уборку, говорю тебе, большую уборку!

Глава 18

Уборку…

Теперь, когда мы познакомились поближе, мне хотелось бы напомнить вам кое-какие события, которые мне пришлось пережить, да и вам, без сомнения, тоже. Так сказать, слегка освежить их в памяти.

В 1979 году в Париже прошли крупные манифестации. Например, знаменитый "Парижский марш" в марте месяце. В то время нас заставляли внедряться в ряды демонстрантов, — естественно, в гражданской одежде, без всяких знаков различия. РП полагалось прятать в рукаве куртки, револьвер под мышкой, полицейское удостоверение на самом дне бумажника. Полное инкогнито. Нас дразнили "голышами". Это занятие было не вполне законно, но и незаконным его не назовешь. В чем состояли наши обязанности? Фиксировать наиболее активных крикунов и смутьянов, по мере возможности прибирая их к рукам. Но главное, следить за вожаками, сообщать о них начальству, с тем чтобы оно принимало нужные меры. Изложенные вот так спокойненько, на бумаге факты выглядят вполне логичными и нормальными для демократической страны, которая и желает таковой остаться. Но вот в чем загвоздка: все проходило далеко не так, как было задумано. Или, точнее говоря, как МЫ задумали.

Я вовсе не собираюсь вешать вам лапшу на уши. Всем известно, что в нашем деле случались и подтасовки, — мы ведь не вчера на свет родились. Но, поверьте, что в любом случае инициатива исходила не от нас!

Короче, уже много позже я узнал, что однажды зацапали полицейского, который усердно бил стекла в витрине Ланселя[29] в компании с другими полицейскими и с настоящей шпаной. Их застукали члены службы порядка ВКТ. Рабочим удалось задержать одного полицейского, который заявил, что действовал согласно приказу. Это прозвучало как гром среди ясного неба. Полицейская провокация — в чистом виде. Вернее, в нечистом…

Через несколько дней история эта забылась. Как обычно. Ну а нас — "голышей" — через несколько месяцев опять запустили в ряды демонстрантов. Попросили только держать в кармане нарукавную повязку ПОЛИЦИЯ — на всякий случай…

Что же касается того полицейского, что попался вэкатэшникам, то он, я думаю, сейчас трудится регулировщиком в каком-нибудь заштатном городишке на севере.

Ну а офицеры и директора, командовавшие нами тогда, делают это и по сей день. Почти все, если не считать тех, что ушли на пенсию или осмелились открыто критиковать новые власти.

Так что, когда Сильвия толковала мне о предстоящей "уборке", я прекрасно понимал, что она имела в виду!

И еще я знал, что работы там — невпроворот. И за благополучный исход ручаться никак нельзя.

Вечер тянулся и тянулся, вот почему мы взялись за "Эрудита". По телевизору тоже показывали какую-то тягомотину; кончилось тем, что Сильвия ушла спать.

Я же остался поджидать "Тарзана" и, чтобы не заснуть, обратился к былым воспоминаниям. Все что угодно, лишь бы не думать о Сильвии, о теле Сильвии, спящей в нескольких метрах от меня.

За тоненькой перегородкой.

Я налил себе виски.

За моё здоровье!

Ну и, конечно, опять не удержался. До того не удержался, что, когда "мистер Бицепсы" наконец пришел, я его бесконечно поразил эйфорией, в которую погрузился с головой.

— Что это с вами, Ноблар?

Я заметил, что отвечаю ему голосом Марше. Но спохватился слишком поздно и, уж так и быть, довел фразу до конца:

— Какое безобразие! Он не только держит меня целый день взаперти, но еще и упрекает, что я провожу время как хочу! Это антидемократично, это…

Он смерил меня изумленным взглядом.

— Ну и ну, никогда в жизни не поверил бы…

И потянулся было к моим сигаретам, но я успел опередить его.

— Если желаете курить, пожалуйте в табачный киоск!

И сигаретки скрылись у меня в кармане. Патрик сжал голову руками, стиснутыми в кулаки. Как будто его мучила зубная боль.

— Выслушайте меня внимательно, Ноблар: вы убили человека — в состоянии законной самообороны, как вы утверждаете, — но это еще нужно доказать. Это во-первых. Во-вторых, вы подозреваетесь в убийстве троих молодых людей, да еще, вероятно, вас обвинят и в убийстве старика. Поэтому все полицейские силы Франции ищут вас. Будь я на вашем месте, я бы не относился к этой ситуации, как к поводу для безудержного веселья…

Патрик слегка охладил меня, и я заткнулся.

Но тут он приумолк, и я воспользовался этой паузой, чтобы сходить на кухню и выпить полный стакан воды. А заодно и сполоснуть ледяной водой физиономию.

Так, с мокрым лицом, я и вернулся к Патрику. Он поглядел на меня чуточку приветливей. Во всяком случае, с меньшим презрением.

— Как я вам уже сказал, невозможно просто явиться в уголовную полицию и объявить им — вот так, голословно, — что мы знаем настоящих убийц. Во-первых, это значит раскрыть существование нашей организации людям, которые не должны о ней знать; во-вторых, надежды на возможность скрытыми средствами провести чистку в полиции будут сведены к нулю. Газеты, все как одна, накинутся на этот жирный пирог, политиканы тоже, разразится грандиозный скандал, и наша двухлетняя работа пойдет коту под хвост.

Для меня кое-что начинало проясняться. Я заинтересовался его соображениями, он это заметил и продолжил:

— Значит, нам нужно сорганизоваться самим, не прибегая к посторонней помощи. И мы не имеем права на осечку. Понятно вам? Мы рассчитываем на успех. На быстрый успех. И первая попытка должна быть только удачной.

— Но как… как действовать?

Я задал этот вопрос, как мальчик — отцу. И странно, меня это не уязвляло!

— Ну, тут вариантов не будет. Необходимо разоблачить Бертье. Или, вернее, вынудить его раскрыться самому. Так, чтобы нам осталось лишь пожинать результаты. И вот тут вам отводится первостепенная роль. Сразу же, без промедления.

До меня как-то сразу дошло, что со мной нужно говорить именно в таком тоне. В тоне приказа. Я был создан, чтобы подчиняться. Лишь бы ничего не решать самому. И потому полностью доверился Патрику. Наверное, он и сам это почуял, поскольку старательно придерживался взятого официального тона. Начальник, обращающийся к подчиненному.

Он вынул из кармана блокнот.

— Вот телефон Бертье, — сказал он, протягивая мне вырванный листок. — Спуститесь вниз и позвоните ему из автомата. Как можно покороче, скажите, что вам все известно и что нужно встретиться для переговоров к его и вашей пользе. Если он попросит говорить подробнее, ответьте, что это не телефонный разговор.

— Да он мне никогда в жизни не поверит! Решит, что это ловушка и что Шарон в курсе…

— Ну так ваша задача убедить его в обратном. Притом настаивайте на факте, что вы сами убили Брюна и не в ваших интересах обращаться к уголовной полиции, которая сочтет, что вы готовы на все, лишь бы оправдать себя.

— Тогда он попытается меня устранить.

— Вот на это-то я и надеюсь.

Холодная дрожь пробежала у меня по спине. Патрик, заметив это, стал меня успокаивать:

— Мы будем наготове. Маловероятно, что "Месть за полицию" включает в себя еще кого-нибудь, кроме Бертье и Брюна. Так что, если вы договоритесь о встрече с капралом, он наверняка явится один.

— А если он сам оповестит Шарона? Например, скажет ему, что разыскал меня и подготовил ловушку? И что Ноблара можно взять голыми руками?

— Не беспокойтесь, на такое он не пойдет. Ведь он же не знает точно, что именно вам о нем известно.

Мне страшно не хотелось пускаться в эту авантюру, не ведая заранее, какими средствами защиты я располагаю. Я не стал торопиться с ответом. Нужно было сперва пораскинуть мозгами, взвесить все "за" и "против".

— А если он сразу шлепнет меня на месте?

— Он вас не шлепнет.

И Патрик принялся что-то писать на другом листочке. Писал он довольно долго. Наконец он вырвал листок и протянул его мне.

— Вот вкратце то, что вы предложите Бертье. Намекнув ему для начала — и именно поэтому он побоится убирать вас, — что у вас припрятана где-нибудь звукозапись или письмо с доказательствами его виновности. Этому он не сможет не поверить. И не осмелится вас тронуть.

Все это мне показалось какой-то детской игрой. Патрик явно только сейчас, одновременно со мной, столкнулся с этими проблемами, и решения его были в чистом виде импровизацией.

— А ваши "шефы" знают, что вы тут со мной затеваете? — спросил я, внезапно сообразив, что с этого и надо было начинать:

— На этот счет ничего не могу вам сказать. Я контактирую только с одним человеком. И он предоставил мне самые широкие полномочия. Впрочем, вам и выбирать-то не из чего, надеюсь, хоть это ясно?

— Мне никогда ничего не ясно.

Я несколько раз перечитал заметки Патрика. Нужно было немедленно отправляться звонить Бертье, постаравшись этот разговор свести к минимуму.

Когда я счел, что достаточно четко усвоил написанное, я выбрался из кресла и пошел в переднюю за курткой. Было уже два часа ночи. Что ж, придется его разбудить. Как говорится, пустячок, а приятно.

— Ну, пошли?

— Пошли! — отозвался Патрик.

Когда он встал, я увидел, что его плащ оттянулся под тяжестью револьвера.

— Может, вам лучше вернуть мою пушку?

Мне ведь наверняка понадобится оружие. Без его успокаивающей тяжести я чувствовал себя будто голый. Уязвим со всех сторон.

— Тебе что, стволом удобнее номер набирать? — ухмыльнулся Патрик. — Не волнуйся, в нужный момент ты его получишь.

Я передернулся, заметив, что он перешел на "ты". Мало ему было свистнуть мой револьвер, так он еще позволяет себе такие вольности!

Я решил держаться с ним поосторожнее. Не дать бы обвести себя вокруг пальца.

Мы тоже не лыком шиты, вот так-то!

Телефон-автомат находился на углу бульвара Сен-Жермен и улицы Дюфур. Патрик еще раз повторил мне свои инструкции. Припугнуть Бертье и сделать все возможное, чтобы он пришел на встречу.

Номер набирал сам Патрик. Но еще до того, как он закончил, я остановил его, тронув за плечо.

— Чем ты докажешь, что все твои россказни — не вранье?

Я и правда ничему не верил, во всем сомневался. Патрик замер в изумлении, держа палец на диске.

— Ты что, решил выпутываться сам? Гляди, Ноблар, по-моему, тебе не на кого рассчитывать, кроме нас.

И верно. Я дал ему набрать номер до конца. Он протянул мне трубку.

Я долго слушал протяжные гудки. Трубку не снимали. Может, никого нет дома?

Меня это почти утешило бы. Было страшновато, а я не хотел, чтобы Бертье услышал страх в моем голосе.

Но тут трубку сняли.

Хриплый заспанный голос спросил:

— Ну, что такое?

Это был Бертье, я распознал бы его голос среди тысячи других.

Я бросил взгляд на Патрика. Он мигал мне, подбадривая. Нужно было говорить.

Это Ноблар.

— Мне некогда распространяться, слушайте, что я скажу.

Патрик одобрительно кивнул. Он явно находил мой стиль убедительным.

— Я знаю все, как вы, наверное, догадываетесь. Предлагаю сделку. Не по телефону. Нужно встретиться. Завтра. Скажем, в шесть часов. Утра, конечно. (Я взглянул на часы.) Значит, через три часа. Словом, уже сегодня.

Молчавший до сих пор Бертье будто только сейчас проснулся.

— Что вы там несете? Что вам известно? Почему я должен вам верить?

Патрик (он тоже прижался ухом к трубке, так что его волосы касались моих), услыша это, состроил свирепую гримасу, дабы воодушевить меня на решительный тон.

Я подчинился.

— Вы прекрасно знаете, что я имею в виду. Хватит играть со мной в прятки! Я принял меры предосторожности на тот случай, если со мной что-нибудь стрясется. Надеюсь, вам все понятно?

Бертье молчал.

Я продолжил:

— Итак, встречаемся в шесть утра (я бросил взгляд на бумажку Патрика) в доме номер тридцать четыре по улице Аксо. Придете один. И без глупостей, Бертье, иначе ждите таких неприятностей, какие вам и не снились…

Он так и не ответил, и я тихонько опустил трубку на рычаг.

По-моему, я изъяснился с ним достаточно убедительно. У Патрика, во всяком случае, вид был удовлетворенный.

Да и сам я остался вполне доволен собою.

Глава 19

Мы зашли подкрепиться в кафе ''Нави", неподалеку от того места, где звонили. Патрик посоветовал мне выпить кофе, побольше кофе. Чтобы, как он выразился, в мозгах прояснилось. Он не забыл, что я вечером слегка надрался. Похмелье все еще давало себя знать, и кофе мне здорово помог.

Патрик встал и пошел, по его словам, "отлить", — вернулся он спустя десять минут. Мне как раз хватило их, чтобы заказать в баре стаканчик рома и выпить тайком от него. Ведь нужно же мне было как следует подлечить уставшее горло.

К четырем часам Патрик слегка встрепенулся и тихо сказал мне, что нужно забежать к Сильвии: предупредить ее обо всем и взять оружие. Ее квартира послужит нам надежным тылом.

Он один вошел к Сильвии в спальню. И поскольку его пребывание там, на мой взгляд, несколько затянулось, я просунулся в дверь, чтобы поглядеть, что там случилось. Патрик лежал, навалившись на Сильвию, сбитая простыня открывала ее наготу. Чтобы положить конец их усладам, я сказал:

— Да вы, ребятишки, резвитесь?

Меня прямо всего перевернуло от этого зрелища.

Патрик приподнялся со злой усмешкой, а Сильвия натянула на себя простыню. Моего взгляда она избегала. Подойдя ко мне, Патрик одним ударом вышвырнул меня в гостиную. Он не слишком усердствовал, но я все же смог оценить его силу.

— Больше ты в таком тоне говорить не будешь, о'кей?

Я молча поднялся на ноги.

Будто забыв о размолвке, Патрик извлек из кармана плаща револьвер и протянул его мне.

— Держи, это твой, — пробурчал он, — пули получишь потом. Пошли!

В машине — у него была "Рено-9" — он объяснил мне, что встреча назначена в заброшенном доме, где никто нас не засечет, особенно в такой ранний час.

Когда я спросил, о чем же мне говорить с тем, кого я до сих пор величал "господин капрал", он пустился в описание предстоящей сцены.

— Я спрячусь где-нибудь неподалеку. Все, что вы скажете друг другу, будет записано на магнитофон (и он вынул из кармана плаща миниатюрный "Сони"). Ты перечислишь ему все доказательства его виновности. Нужно, чтобы его ответы не оставляли никаких сомнений в ней. Нам крайне важно заполучить эту кассету — в ней твое спасение.

— Но для того чтобы мне спастись, я должен сделать ему какое-то предложение?

— Конечно! Ты попробуешь заключить с ним сделку: либо он снимает с тебя все обвинения, и ты сдаешься полиции, обвинив Брюна в преднамеренном нападении, либо ты его разоблачаешь…

— Но ведь у меня нет ни малейших доказательств!

Было уже пять часов, а мы пока, как я понимал, продолжали импровизировать.

— Ты просто намекнешь ему, что располагаешь ими, этими доказательствами. Не входя в подробности, дай ему понять, что у тебя есть фото его с Мановичем или признание Брюна, записанное на магнитофон за несколько минут до смерти, да все что угодно. Главное — нэпу-гать его так, чтобы он ничего не смел предпринять против тебя. В противном случае… ты вооружен и не забывай, что у меня тоже есть револьвер, и я тут, рядом. Тебе нечего бояться…

И, тем не менее, я боялся всего. Но я влип основательно, и поворачивать назад поздно. Ладно, поживем — увидим!

Положение мое было настолько аховое, что стоило пойти на риск. Даже на такой сумасшедший, как этот. Я понимал, что сую голову в пасть льва. Но разве я мог в такой ситуации диктовать свои условия?

И я заткнулся.

Париж словно вымер. В такой час даже мусоровозки не встретишь — слишком рано. И слишком поздно для молочных фургонов.

Мы проехали по Шатле, потом по бульвару Себастополь, где все еще шаталась пара-тройка запоздалых гуляк, потом по площади Республики, в направлении XIX округа.

Я засунул руки в карманы куртки. Меня сильно знобило, и при виде Патрика, весело насвистывающего, с распахнутым воротом, я понимал, что трясусь не от холода, а от страха. Я вытер влажные ладони о джинсы, стараясь осушить липкий пот, но — напрасные старания! — они тут же взмокли снова и стали клейкими и ледяными.

Тогда я вынул свою пушку и повернул барабан.

Не выпуская руль, Патрик извлек из кармана пригоршню пуль и протянул их мне.

— Отборные, — пояснил он. — Разрывные. Сделают в человеке дыру величиной с кулак…

Я нервно зарядил револьвер. Одна пуля выскользнула у меня из рук, закатилась между сиденьями, и мне пришлось проделать целую серию акробатических трюков, чтобы выудить ее оттуда. Патрик удержался от комментариев, но я почувствовал, что его презрение ко мне опять возросло.

Он затормозил на улице Бельвиль. Мы быстро вышли из машины, стараясь не хлопать дверцами. Улица Аксо была пустынна, ни души. Лишь тусклый свет фонарей лежал бледными кругами там и сям на мостовой. Словом, типичный детективный пейзаж. Ей-богу, предпочитаю читать детективы, чем участвовать в них. Хотя нет, вру: никогда я их не читаю.

Держа руку на бедре, Патрик двинулся вперед по улице. Избегая освещенных участков. Согнувшись чуть ли не вдвое. Я не без удовольствия заметил, что эти партизанские замашки делали его немного смешным. Но все-же последовал его примеру, прячась за стоящими вдоль тротуара машинами.

На другом конце улицы вспыхнули фары. Какая-то машина приближалась' к нам.

Патрик прижался к стене, знаком показал мне сделать то же самое. Я увидал в его руке блеснувший револьвер и быстро вынул свой.

Машина поравнялась с нами и остановилась как раз напротив. Я медленно взвел курок "манюрена". На улице было слишком темно, чтобы различить, кто находится внутри. Один человек или несколько.

Мотор затих, фары погасли, но никто не вышел.

Я оперся левой рукой о колено, чтобы быть устойчивее при стрельбе. Стоявший справа Патрик сделал знак, который я расценил как призыв к спокойствию.

Потом мы услышали скрип открываемой дверцы. Она отворилась медленно, как во сне, и оттуда показалась нога, а за ней темное пальто. И наконец неровный блеющий голос разорвал зловещую тишь, окутавшую квартал:

— Черт побери!

Раздался металлический звук — похоже, этот тип уронил ключи. Он нагнулся, голова его скрылась за машиной. Несколько секунд он шарил под ней, и наконец радостный возглас известил нас о том, что он нашел свое добро.

Силуэт выпрямился и, пошатываясь, удалился. При свете фонаря можно было увидеть, что человек высок и худ; он весело напевал какую-то мелодию, немилосердно фальшивя. Этот пьянчуга шел к своему дому целую вечность. Еще несколько долгих минут его голос смущал молчание улицы. Когда он затих, Патрик выпрямился, и мы продолжили путь к дому № 34.

В горле у меня пересохло. Я бы многое сейчас отдал, лишь бы влить в себя стаканчик чего-нибудь покрепче!

Дом № 34 оказался старой развалюхой. Справа и слева от него тянулся пустырь. Ох и надоели же мне эти старые сараи, на всю жизнь я их навидался!

Патрик застыл на месте, озирая окрестности. Потом сделал несколько шагов и подошел к подъезду. На входной двери даже ручки не было. Он просто толкнул ее. Дверь не заскрипела, и я отметил, что это первый пробел в нашей серии штампов из фильма ужасов.

Через минуту — было уже полшестого — я услышал легкий свист и в свою очередь двинулся к дому.

Патрик стоял в глубине большой комнаты, держа в руке электрический фонарь. Видно, он все же был предусмотрительнее, чем я думал.

Он указал мне на низенькую стенку или, вернее, остатки перегородки и укрылся за ней. Но перед этим отдал мне свой фонарь. Я поставил его наземь, у ног.

При тусклом свете я оглядел помещение, в котором очутился. Это был скорее зал, чем комната. Не меньше ста квадратных метров. Что же здесь находилось когда-то — ресторан? Склад? Невозможно угадать. В окнах кое-где остались стекла, местами покрытые синей краской. Память о последней войне. Дверь, в которую я вошел, была как будто единственной. В глубине смутно виднелись обломки штукатурки, камни и прочий мусор. Второго этажа в доме не было — или же он давно обвалился, — и потолком служила голая крыша. Кое-где в ее дырах просвечивало небо.

Я положил один на другой два кирпича и присел на них. Бросил взгляд на часы — пожалуй, сотый за эту четверть часа. Было без пяти шесть.

Патрик затих, и мне захотелось убедиться в его присутствии. Но в последний момент я отказался от своего намерения, решив, что нужно держать себя в руках, не распускаться ни на миг. Чтобы избежать накладки или ошибки. Мне предстояла большая работа.

Внезапный шорох заставил меня вздрогнуть. Но это оказалась кошка, у которой, слава богу, хватило ума показаться, чтобы не держать меня в напряжении.

Ровно в шесть послышался отдаленный звон с колокольни. Я встал, стиснув пальцы на рукоятке револьвера.

Прошло еще несколько минут. Я кружил по комнате, втянув голову в плечи, чтобы спастись от утреннего холода. Бертье опаздывал. Или же решил не приходить… Лично меня это вполне устраивало. А если уж совсем откровенно, то я охотно драпанул бы отсюда со всех ног!

В тот миг, когда я уже решил, что дело сорвалось, негромкий треск заставил меня вскинуть голову. Это было эхо, которое я сперва воспринял как звук, идущий сверху. В десяти шагах от меня стоял Бертье в куртке-"дутике". Держа руки в карманах. Как и я.

Ом стоял не двигаясь. Я видел только его глаза: настороженный взгляд метался от меня к потолку, от потолка вдоль стен и опять ко мне.

Казалось, осмотр успокоил его, и он слегка расслабился. Я почувствовал это по тому, как обмякли его плечи. Едва заметно.

Он впился в меня взглядом.

— Ну, вы хотели меня видеть? Очень кстати, я тоже этого хотел.

Я поднял фонарь и направил на него. Изо всех сил стиснув зубы, чтобы придать себе мужества. И чтобы голос мой не дрожал и звучал как можно внушительней, угрожал, пугал.

Я уже собирался заговорить, но тут у меня за спиной послышалось движение. Не успел я понять, что происходит, как сзади прогремело несколько выстрелов.

Застыв от ужаса, я мог только беспомощно смотреть на расстрел Бертье. Его словно подбросило вверх, потом откинуло назад, тело на миг замерло под градом всаженных в него пуль. Я инстинктивно швырнул подальше фонарь. Он откатился куда-то в мусор, но не разбился, а встал вертикально, и его луч осветил крышу.

Бертье взглянул на меня вылезшими из орбит глазами; у него было снесено чуть ли не полчерепа, кровь и мозг, брызнувшие из раны, залили ему лицо.

Пока его тело медленно оседало на пол в тишине, сменившей гром выстрелов, я вдруг услыхал свое собственное имя, выкрикиваемое голосом, хорошо мне знакомым, но это не был голос Патрика.

— Ноблар, руки вверх, бросьте оружие, вы окружены!

Кто-то промчался мимо, и я рухнул на пол. Наверное, меня толкнули на бегу. Как в сонном кошмаре, я поднялся неестественно медленно, словно преодолевая смертельную усталость. И тут только заметил, что перестрелка возобновилась. Я был ранен, как мне показалось, в бок.

— Сдавайтесь же, черт возьми! Это я, Шарон!

Я кинулся к двери, не выпуская из рук револьвера. Эта сволочь Бертье выдал меня, он ни минуты не верил в наш блеф… Но почему они стреляли в него?

Я выпалил наугад. Раздались крики, ругательства и топот. Я мчался, как одержимый.

К великому моему удивлению, мне удалось выбраться из дома. За спиной у меня все еще стреляли. Отколотая пулей от двери щепка впилась мне в щеку. Брызнула кровь. Я почувствовал во рту ее соленый привкус.

А на улице было по-прежнему спокойно. Я побежал вправо в надежде нагнать Патрика и сесть в его машину. Шарон и его люди, наверное, тоже выбежали за мной следом. Я слышал топот их шагов по мостовой. Полуобернувшись на бегу, я выстрелил не глядя. Топот стих. Я продолжил свой безумный бег.

Из-за угла вырулила "синеглазка". Я бросился в сторону, и в тот же миг три дверцы рывком распахнулись, и я услышал невнятные команды. Хорошо, что я знал их наизусть: они были произнесены так быстро, что большинство простых смертных не разобрало бы ни слова.

Пули опять зацокали вокруг меня. Но я уже спрятался за выступом стены.

Машина Патрика должна была стоять где-то рядом. Я собрался с силами и рванул к ближайшему подъезду. На бегу выстрелил один раз; на второй раздался противный сухой щелчок. Барабан был пуст.

Наконец я добежал до угла улицы Бельвиль.

Машины на месте не было.

Я едва не рухнул прямо на асфальт.

Нет, не может быть!

А преследователи уже догоняли меня. Теперь я знал, что они меня в живых не оставят.

И тут на красный свет затормозило такси, ехавшее в Пор-де-Лила. Не раздумывая, я буквально бросился на капот в тот миг, когда красный свет сменился на зеленый. Я показал шоферу револьвер. Думаю, его особенно испугала моя окровавленная физиономия, потому что он тут же распахнул дверцу. Наверное, я здорово походил на убийцу.

Я выпихнул его из машины и сел за руль. И рванул с места как раз в тот момент, когда Шарон и два инспектора выбегали на середину шоссе.

Уж не знаю, побоялись ли они задеть шофера такси, с трудом поднимавшегося с земли (хотя вряд ли, он был вдобавок цветной!), или еще что, но выстрелили они на десятую долю секунды позже, чем следовало. Чтобы попасть в меня, они стреляли одновременно, все трое; заднее стекло разлетелось в пыль. Я пригнулся как можно ниже и до предела выжал акселератор. Машина с визгом рванула вперед, ободрав по пути два-три соседних автомобиля; я вырулил на внешний бульвар. Ругаясь во всю глотку, как последний псих.

В зеркальце заднего вида я различил фары — две, потом четыре.

Я чуть не перевернулся на повороте, но машина каким-то чудом выровнялась, и я прибавил скорость.

Пять минут спустя я был уже возле Собора Парижской богоматери.

Не спрашивайте, как мне удалось туда добраться. Все равно я ничего не помню.

Главное, мне удалось избавиться от погони.

Только тут я заметил, что правая пола моей куртки пропиталась кровью. Голова у меня закружилась, и я провалился в черную пустоту.

Глава 20

"Улица Гранж-о-Бель, дом тридцать два, пять минут… Сквер Пор-Руаяль, дом четырнадцать… Повторяю… Улица Гранж-о-Бель, последний вызов… Привет, как у вас дела?.. Машина номер тринадцать, вы приняли Гранж?.. Восемь минут, хорошо… Внимание, внимание! Всем машинам — повторяю: всем машинам! Нападение на шофера на улице Аксо, в шесть тридцать утра. Угнана машина "пятьсотчетверка", кремового цвета, номер пятьсот шестьдесят три ЕКР семьдесят пять. Угонщик крайне опасен, не пытай тесь задержать его, известите полицию… Повторяю: увидев машину, известите полицию…"

Проклятье, кто там орет? Выключите это чертово радио!.. Дайте мне поспать… Поспать…

Я с трудом открываю глаза — подлый приемник галдит не умолкая. Оказывается, я скрючился на переднем сиденье, уткнувшись носом во что-то холодное и твердое. Бегут светящиеся цифры, тариф "Б"… да ведь это счетчик такси! Память возвращается ко мне, и я с трудом принимаю сидячее положение. На улице еще темно. Часы на табло показывают семь. Значит, я пробыл без сознания всего пять-шесть минут. Машина стоит на набережной Сены. Прямо напротив Собора. У меня ломит все тело. Мне холодно. Бьет дрожь.

Я вспоминаю сразу все, что стряслось. Бертье, Патрика, Шарона… Выстрелы, свое безрассудное бегство. Значит, Бертье убит… Последняя соломинка… Теперь некому доказать мою невиновность. Я одинок.

ОДИНОК?

Сильвия…

СИЛЬВИЯ! Я кричу, но собственный голос доходит до меня словно издалека.

Я цепляюсь за руль, но руки мои скользят.

Взгляд вниз… — повсюду кровь.

На сиденье, на ладонях, на руле, на куртке.

Смотрюсь в зеркальце.

Глубокий порез на щеке. Лицо в корке засохшей крови. Да это и есть засохшая кровь.

Надо выбираться из машины.

В "бардачке" я обнаруживаю бутылку "Риклеса" — мятного ликера. Очень крепкого. Я отрываю бумажную салфетку от рулона, смачиваю "Риклесом" и тихонько провожу ею по лицу. Ощущение такое, будто меня стукнуло электрическим током; я делаю большой глоток спиртного. Оно обжигает рот, мгновенно заставляя забыть о боли, сверлящей мне правый бок.

На заднем сиденье валяется хлорвиниловый плащ. Я с трудом натягиваю его одной левой рукою. Правая словно парализована.

Все той же левой я выгребаю из кармана оставшиеся патроны и кое-как заряжаю револьвер.

Отлично понимая при этом, что все равно не смогу им воспользоваться.

Глотнув еще раз "Риклеса", я бреду в сторону дома Сильвии.

Я должен их увидеть — ее и Патрика. Непременно.

В этом жутком плаще, с щетиной и засохшей кровью на физиономии я, наверное, выгляжу последним из бродяг.

Или первым…

Да какая разница…

На улице заметно прибавилось народу. Напрасно я пытался идти окольными путями, набережными: повсюду мне встречались люди, старательно обходившие меня, лишь бы не задеть, не коснуться.

Я прошел всю улицу Сены — медленно, едва держась на ногах.

Не знаю, как я вообще туда добрался.

Еще издали я заметил полицейскую "Рено-18", с ее коротенькой антенной на крыше.

Я остановился.

Присел на капот стоящей у тротуара машины.

Автобус полиции быстрого реагирования, завывая на весь город, вырулил на улицу Сены.

Он промчался мимо меня, не уделив моей персоне никакого внимания.

За ним показалась машина "скорой помощи".

За ней — пожарные.

Я шел.

Повсюду сновали полицейские.

Улица Бюси.

Это у нее!..

Если я еще что-то и соображал до сей минуты, то теперь все мои мысли вмиг улетучились.

Здесь творилось что-то странное.

Пахло смертью, бойней.

Санитары вытащили из машины большие пластиковые мешки. Похожие на мусорные.

Впрочем, это и были мусорные мешки.

Они еще служат для транспортировки трупов.

Чтобы не испачкать машину кровью.

Я повернул назад.

Дойдя до улицы Сен-Пер, я увидел писсуар и сунул в щель монету.

Присев на унитаз, я расстегнул плащ, потом куртку. Рубашка прилипла к коже, и я побоялся отдирать ее. Незачем тревожить рану, если она больше не кровоточит.

Борясь с подступившей дурнотой, я осмотрел правый бок. Да, мне еще повезло. Пуля прошла сквозь мякоть навылет. Рана была глубокая, но хорошо хоть мне не нафаршировали свинцом легкие.

Я опять открыл бутылку "Риклеса" и вылил несколько капель на рану.

Мне пришлось изо всех сил стиснуть челюсти, чтобы не хлопнуться в обморок. Скрежеща зубами не хуже какого-нибудь вампира, я все же довольно прилично обработал рану. Потом оторвал полосу от рубашки и сделал перевязку, туго затянув концы ткани.

Затем я кое-как умылся и даже нашел силы причесаться. Результат был не ахти какой, но все же, сказал я себе, лучше, чем ничего.

Теперь мне предстояло решить, что делать дальше.

Куда податься?

С Сильвией кончено.

Бенар… Да нет, и думать нечего. Он меня боится.

Клара?

Да, из всех моих знакомых в Париже оставалась только Клара, — ей я еще мог с грехом пополам довериться.

Маловероятно, что меня вздумают искать у нее.

Выбора не было.

Я сел в метро.

Часы показывали восемь.

Просто удивительное дело, до чего нам становится на все плевать, едва только начинает грозить опасность. Просыпается некий животный инстинкт самосохранения, толкающий на любые поступки, лишь бы выжить. Спасти свою шкуру. Даже если сознаешь, что она гроша ломаного не стоит.

Я чувствовал, что в доме у Сильвии произошло что-то не шибко веселое. И эта девушка, которую я сжимал в объятиях, которую, как мне казалось, любил, которую и вправду любил и тогда и сейчас, эта девушка с ее лучезарной улыбкой удалялась от меня, становясь все меньше и меньше, бесследно исчезая где-то на задворках моей памяти.

Все-таки гнусная штука жизнь!

Весь сжавшись, я сидел в углу вагона, на краешке скамейки. В метро было полно народу, никто не обращал на меня внимания. Что меня вполне устраивало.

Я вышел на ''Гобеленах". Клара жила на улице Монж, и мне пришлось еще немного пройти пешком. Тащась из последних сил. В боку у меня адски пекло, и только спустя какое-то время я заметил, что рана моя вновь открылась. Самое странное, что боль при этом полностью стихла. Меня только безумно не то мутило, но то клонило ко сну, сам точно не знаю.

Голова то тяжелела, то становилась неестественно легкой. Ноги были как ватные.

Да, дела дальше некуда.

Сделав над собой нечеловеческое усилие, я все же добрел до Клариного дома. К счастью, там был лифт. Она жила на четвертом этаже. На площадке — всего две двери.

Я позвонил.

Ни ответа, ни привета.

Я взглянул на часы: без четверти девять.

Вокруг меня все закружилось с бешеной скоростью. Я больше не продержусь.

Я трижды грохнул кулаком в дверь.

И стал падать.

Уцепился за дверную ручку, но это не помогло: я тихонько сползал вниз.

Дверь отворилась, и я мягко ввалился в проем.

На краю разверзшейся передо мной черной пропасти я еще успел увидеть Клару.

Кажется, я даже смог пробормотать: "Не говори… никому…"

Даже не знаю, услышала ли она.

Поняла ли… МРАК.

Глава 21

Потом мрак рассеялся… пробуждение.

Я был запеленут, как младенец. Тугая повязка охватывала все туловище. Под ней уже ощущался легкий, но непрерывный зуд.

Я лежал на кровати с голубыми простынями, под пышной пуховой периной. Такой жаркой, что сдохнуть можно.

Наверное, я проспал бог знает сколько времени. Во всяком случае, на дворе была ночь, это я видел в окно.

Спальня Клары. Я заходил сюда только один раз, не так давно. А теперь мне казалось, что с тех пор прошли века.

Возле кровати стояло кресло. Пустое. Дома ли Клара? Или вышла? Если вышла, то зачем? Повидаться — с кем? Поговорить — с кем?

Тут только до меня дошло, что я даже не знаю Клариной профессии. Никогда не интересовался, кем она работает. Мне ничего не известно о ней, кроме нескольких фактов интимного свойства, по которым вряд ли. можно судить о личности кого бы то ни было…

Я попытался позвать ее, но с моих пересохших губ сорвался лишь какой-то жалобный писк. От этого усилия у меня снова закружилась голова. Нет, далековато мне до выздоровления!

Вдруг я заметил на ночном столике, буквально у себя под носом, полный стакан апельсинового сока. Мне понадобилась не одна минута, чтобы дотянуться до него. Вывернув шею и сжав стакан левой рукой, я медленно осушил его. Потом, взмокнув от напряжения, отвалился на подушку. Выдохшийся вконец.

И почти тотчас же заснул.

Первое, что я увидел, когда вновь открыл глаза, была дымящаяся ложка у моего лица. Я почувствовал, что мне под голову подсовывают вторую подушку, причиняя при этом легкую боль, и застонал.

— Тихо, Люсьен…

Это Клара, это ее голос я слышал. Открыв рот, я проглотил капельку бульона. Потом мне удалось одолеть еще несколько. Было вкусно, а, главное, здорово подкрепляло. И так приятно, словно я вернулся в детство, в Коломб, когда я заболевал гриппом или маялся печенью, и моя мать кормила меня овощным бульоном и не пускала в школу.

Эх, хорошо бы так продолжалось день за днем!..

— Спасибо… — прошептал я.

Я с удовольствием потерся затылком о прохладную подушку.

— Я тебя перевязала. Рана не серьезная, просто ты очень устал. Тебе нужно спать побольше…

Да, мам… Клара…

Я сплю…

Только позже я узнал, сколько времени провел в таком состоянии — часы или дни. Я пребывал в каком-то тумане, ничего не помнил, и это было к лучшему.

Стоило мне открыть глаза, как нежный женский голос нашептывал успокаивающие слова.

Стоило разомкнуть губы, и в рот тотчас попадала восхитительная на вкус еда, сладкие освежающие напитки…

Это продолжалось целые сутки, вот и все.

А потом, после очередного короткого сна, я проснулся окончательно.

Мне удалось сесть без посторонней помощи. Уже рассвело. Клары не было в комнате, я позвал ее.

Она тотчас прибежала с чашкой кофе в руке.

— Ну, как дела?

— Ничего. Я бы сейчас выпил кофе с молоком…

Она пошла на кухню и вернулась оттуда с круассаном и маслом.

Я съел и выпил почти все, уже без отвращения, с аппетитом и удовольствием. Вот только насытился слишком быстро.

— Ух, как здорово!

Больше мне нечего было ей сказать.

— Что — здорово?

— Все, что ты сделала для меня, — уточнил я.

Клара весело улыбнулась. Теперь я пригляделся к ней внимательнее, чем прежде.

Она была хорошенькая, — не красивая, а именно хорошенькая. Решительная, симпатичная мордашка. Я невольно сравнил ее с Сильвией и сам устыдился этого. Какой же я подлец!.. Но ведь в один день себя не переделаешь.

Мне слишком многое нужно было узнать у Клары, я не мог решить, с чего начать. Наверное, она это поняла и заговорила первой:

— Тебя разыскивает полиция по всей стране. В газетах ты фигура номер один. Бертье убит, — в этом тоже обвиняют тебя.

— Но это не я, — прохрипел я, совершенно сраженный новостью.

— Хотелось бы верить, но хорошо бы мне узнать и побольше…

— Ты никому не говорила, что я нахожусь у тебя? — прервал я Клару.

— Мы мало знакомы, Люсьен, но боюсь, ты меня недооцениваешь.

Она сказала это без упрека, и я ей улыбнулся.

— Прости, Клара. Я понимаю, у тебя есть веские основания думать, что я виноват во всем, что на меня навесили.

— Это верно.

Я попросил у нее сигарету, и она тактично удержалась от замечаний типа "в твоем состоянии курить вредно". Я был ей благодарен и за это. Она протянула мне пачку "Кэмела" и зажигалку. Я с наслаждением вдохнул дым. На миг у меня закружилась голова, но я стойко выдержал.

— Я все расскажу тебе попозже. Это слишком запутанная история, мне и самому-то трудно в ней разобраться. Только прошу тебя: никому ни слова о том, что я здесь, хотя бы еще несколько дней. А потом я уйду, не беспокойся, и никто не узнает, что ты меня приютила. Который сейчас час?

— Десять утра, ты ведь пришел сутки назад…

— Газеты у тебя есть?

— Ты действительно хочешь?..

— Да, мне надо понять, на каком я свете.

Клара вышла из комнаты и почти тотчас вернулась с весьма внушительной пачкой газет. Н-да, интересно, что она думала обо мне после их прочтения.

— Спасибо.

И я жадно набросился на верхнюю в стопке. На первой же странице — моя физиономия крупным планом. И заголовок: ПОЛИЦИЯ: БОЙНЯ ПРОДОЛЖАЕТСЯ.

Я быстро пробежал статью и подпись под снимком:

"Вчера утром на улице Аксо произошла перестрелка между полицейскими из уголовной полиции и членом террористической группы "Месть за полицию", в результате чего один человек убит, двое ранены. (…) Люсьен Ноблар (на фотографии), который уже разыскивался в связи с кровавыми событиями в Ванв и убийством полицейского Брюна, вчера опять ускользнул от погони. По нашим сведениям, на его след напал капрал Жозеф Бертье, 43 лет. Они с Нобларом назначили друг другу встречу на улице Аксо в доме № 34, в четверг, в 6 часов утра. Увидев Бертье, Ноблар тотчас же открыл огонь, убив своего бывшего начальника на месте. (…) Комиссар Шарон, предупрежденный о готовящейся встрече самим Бертье, не успел предотвратить преступления. В последующей суматохе Ноблар, несомненно раненный, все же сумел бежать. Во время перестрелки также получили ранения два инспектора полиции. Раны признаны неопасными. (…)"

Я уронил газету на колени. Мой взгляд пробежал по заголовкам других газет, — все они были в том же духе. Но один из них — короткий и как будто не имеющий ко мне отношения — привлек мое внимание.

СВЕДЕНИЕ СЧЕТОВ В ТЕРРОРИСТИЧЕСКИХ УЛЬТРАЛЕВЫХ КРУГАХ: ДВОЕ УБИТЫХ.

Ниже были помещены фотографии Патрика и Сильвии. Я так торопился развернуть газету, что разорвал страницу пополам.

"Нет никаких сомнений в том, что двое террористов, хорошо известных полиции и убитых вчера утром, пали жертвами сведения счетов между враждующими группировками ультралевых. Убитые — Патрик Клейн, 34 лет, и Сильвия Элье, 27 лет, — были обнаружены в своей квартире, вскоре после гибели, консьержкой дома по улице Сены в VI округе. (…) Полиция безуспешно разыскивала их в течение двух с лишним лет после взрыва на вокзале Сен-Лазар, унесшего 5 жизней. (…) Оба были убиты выстрелом в голову. (…)"

Теперь я уже ровным счетом ничего не соображал.

Я так дернул головой, что стукнулся о стену. Стена аж загудела. Клара стала растирать мне затылок. Я не смог удержаться от смеха, и она тоже. Она сгребла с постели газеты, — хватит, начитался! — и я уснул мертвым сном.

День прошел как-то так: заснул — проснулся — опять уснул. Смена повязки, обработка раны. Хитроумная акробатика, чтобы добраться до туалета. Бульон и апельсиновый сок. Телевизор и газеты.

Часам к пяти вечера, когда Клара вышла из дому, я принял решение: начать действовать.

Я встал и, хотя меня шатало, все же утвердился в вертикальном положении. Дотащившись до ванной, отыскал там бритву. В пять минут сбрил усы и баки. Это чуть-чуть изменило мою внешность. Потом зачесал волосы не так, как всегда, а на косой пробор. Ну что ж, почти неузнаваем!

Порывшись у Клары в шкафу, я нашел длинный свитер с высоким воротом примерно моего размера. Почистил брюки, — слава богу, на них не попала кровь! — почистил туфли, почистил зубы.

Дело как будто пошло на лад.

Оставив Кларе записку ("Скоро вернусь"), я вышел из дому.

Я шел зыбкими осторожными шажками, точно старик, но все же продвигался вперед. Прохожие не обращали на меня внимания, поскольку походка моя была вполне объяснима: ну мало ли, вышел человек после болезни.

А мне необходимо было подышать воздухом, проветрить мозги и многое обдумать.

Смерть Сильвии потрясла меня гораздо меньше, чем должна бы. Просто после первого налетевшего вихря мыслей во мне образовалась какая-то пустота, словно большая часть меня самого бесследно канула куда-то. И осталась лишь легкая грусть.

И потом, слишком много всего обрушилось на меня за такое короткое время. Нужно было распутать этот гордиев узел, расположить факты по степени их важности. Я даже не успел осмыслить события последних двух суток. Самое время начать.

Важнее всего была проблема Патрика и косвенно Сильвии. Ибо, хоть я и не осмеливался признаться в этом даже самому себе, приходилось согласиться с очевидным: они обманули, предали меня. Выстрелы, прикончившие Бертье, могли исходить только от Патрика. Именно он выстрелил первым, заранее решив навесить на меня это убийство.

Зачем?

И каким образом предупредили Шарона?

Вариантов тут не было.

Шарона известил Патрик, — позвонив ему из того кафе "Нави", то ли от своего имени, то ли выдав себя за Бертье.

Это называется типичной провокацией. Стреляя в Бертье, Патрик все построил так, будто бы это стреляю я. А поскольку туда набежала целая куча инспекторов из уголовки, то, естественно, они должны были ухлопать и меня.

Что, впрочем, и пытались сделать.

Мне фантастически повезло: я отделался лишь легкой царапиной. Ведь задумано было явно другое: за смертью Бертье сразу же моя смерть.

Но вот тут-то и начиналась пробуксовка. Зачем им понадобились еще два трупа?

Так, перебирая в голове все эти кошмары, я помаленьку добрел до площади Контрэскарп. Уже стемнело, по улицам потоком шли прохожие. Я был в безопасности. Инкогнито.

Я уселся на скамейку. Похолодало, и мне пришлось поднять воротник плаща, который я благоразумно прихватил с собой.

Теперь я сказал себе, что хватит рассматривать объективные обстоятельства, пора разобраться в своих собственных, притом как можно тщательнее.

Все считали меня виновным.

А истинный виновник — и, стало быть, единственный, кто мог бы оправдать меня, — был мертв.

Он уже заплатил за свои преступления.

Но это меня ничуть не утешало.

Патрик и Сильвия верили в мою невиновность.

Теперь и они были мертвы и, кроме того, сделали все, чтобы я тоже погиб. Невиновность моя ничего не значила для них. Им было важно только одно: их миссия.

Произвести "уборку"…

Да уж, хороша уборочка: убрать всех до одного.

Они говорили мне, что подчиняются приказам "очень высокого лица".

Кого?

Не мог же я, в самом деле, заявиться в полицейскую префектуру или в министерство внутренних дел и попросить их разыскать "одного симпатягу", о котором не знал ровно ничего!

И это притом, что оба "левака" уже мертвы.

Убиты.

Кем?

А может, сам "симпатяга" их и прикончил?

Что ж, вполне логично. Стоило Патрику выполнить — или, вернее, запороть — свою миссию, как его "шефы" наверняка сочли наилучшим выходом устранение нежелательных свидетелей. Свидетелей грязных махинаций и сомнительных знакомств некоторых из них.

Моя бедная голова гудела от мыслей. Я вошел в "Ла-Шоп" и заказал чаю. На спиртное я и смотреть не мог. По крайней мере, сейчас.

Отхлебывая обжигающий напиток (а ведь неплохая штука чай!), я продолжал свои логические построения.

Необходимо было дойти до конца. Слишком далеко я забрался, чтобы остановиться на полдороге. Вот тут-то и была собака зарыта.

Если Патрик и Сильвия стали неудобными свидетелями, значит, и я был таким! И эти высокие сообщники не могли ограничиться "уборкой" наполовину. Они ведь тоже зашли слишком далеко.

Сделав еще глоток, я поморщился. Бр-р-р! И подозвал гарсона.

— Рому, пожалуйста!

Ром тотчас был принесен, и я вылил его в чай. Вкус напитка значительно улучшился. Допив чашку, я попросил второй "Сен-Джеймс" и залпом осушил стакан. Кажется, я вновь обретал вкус к жизни, и это был добрый знак. Особенно притом, что я еще не подвел окончательные итоги.

Слова, вертевшиеся у меня на языке, теперь сами собой оформились в четкий вывод. Слишком много подозрительных событий произошло в это короткое время, и только последний сбой был теперь моим единственным шансом на спасение.

Ибо факты стояли передо мной во всей своей грозной очевидности: если я стал настолько опасен, то у "высокого лица", нанявшего себе "леваков", есть один-единственный выход: убрать и меня тоже…

Спустя несколько минут я очутился на улице в самом отвратном настроении: у меня все кишки скрутило при мысли о том, что я загнан в угол. И не брезжило никакого выхода из этой ловушки.

Ледяной ветер гулял в темноте по улице Муфтар. Я поднял воротник плаща и засунул руки в карманы брюк. Револьвер был при мне и теперь ерзал по бедру. Правая рука слегка онемела, но боль от раны утихла. Только стесняла слишком тугая повязка. Но и это было вполне переносимо.

Я вышел на площадь Монж и, не раздумывая, зашел в первую же телефонную будку.

Набирая телефон матери в Коломб, я думал о том, что уже, наверное, недели три не давал ей знать о себе. Бедная мама, представляю себе, в каком она была состоянии, увидев мою фотографию на первых полосах газет!

Еще до того как она сняла трубку, я успел различить надпись на портале дома напротив: "Парижская республиканская гвардия". Это была тускло освещенная казарма. Ну ладно, здесь не опасно.

Я услышал слабый голос матери.

— Алло?

Она, наверное, удивлена, — ведь ей никто никогда не звонит.

— Мама, это я, Люсьен…

— Люсьен, сыночек, что с тобой стряслось, я прямо сон потеряла, всюду только о тебе и говорят…

— Послушай, мама, я не могу говорить долго, запомни только одно: я не виноват, я ничего такого не сделал.

— Ко мне два дня назад приходил какой-то комиссар из полиции, мучил меня тут вопросами; где ты находишься?

Она кричала уже почти истерически.

— Успокойся, я ничего плохого не сделал, все уладится, обещаю тебе. Целую тебя крепко. До свидания.

— Погоди!..

Я тихонько положил трубку. Телефон матери вполне мог прослушиваться. И засечь место, откуда звонят, ничего не стоит, это делается в два счета. Выйдя из кабины, я быстро огляделся по сторонам. Все было спокойно, и я пошел к Клариному дому. Надо было посоветоваться с ней насчет дальнейшего.

Я ведь уже говорил вам: мне необходимо слушаться чьих-то приказов.

Будь то мать, капрал или любовница, — мне нужен начальник, который командовал бы мною.

А я бы исполнял приказания, и только.

Не размышляя.

Главное, не размышляя!

Глава 22

Клара ждала меня в передней, где были потушены все лампы.

Она так крепко вцепилась в мою руку, что я чуть не взвыл от боли. Мне словно кинжал в бок всадили.

Клара зашептала так быстро и сбивчиво, что я едва усек самое главное:

— Сейчас приедет Шарон… сюда… Кристина дала ему адрес… она не виновата… ее спросили о твоих знакомых, и она рассказала про тот вечер… она же не знала, что нельзя… Не бойся, она ничего не знает…

Потом она сунула мне в руки сумку и клочок бумаги.

И почти вытолкала меня за порог.

— В сумке вещи. На бумажке адрес отеля, там безопасно. Запишись на имя Мартен, я позвоню. Я никому ничего не скажу. Уходи.

Она захлопнула за мной дверь, и я почувствовал себя таким сирым и неприкаянным…

Я торопливо зашагал прочь от ее дома. Теперь я был совсем одинок и всеми брошен; мне вдруг захотелось сесть прямо на мостовую и дождаться, чтобы меня подобрали. Или пристрелили на месте. Мне было уже на все наплевать. Хватит. Окончен бал, погасли свечи…

Вот какие мысли вертелись у меня в голове, и, тем не менее, я продолжал двигаться вперед. Помимо воли.

Лишь сев в такси, я немного успокоился. Мне понадобилось некоторое время, чтобы обратить внимание на тишину, царящую в машине. Тут только до меня дошло, что я ничего не сказал шоферу, и он ждет указаний, куда ехать.

— Ох, извините, — спохватился я и вытащил Кларин листочек. — На Аустерлиц[30].

Парень глянул на меня, многозначительно покачал головой и плавно вырулил на шоссе.

Я устало откинулся на спинку сиденья.

Заведение называлось "Лок-отель" — современная гостиница, недавно открывшаяся в двух шагах от вокзала.

Я снял номер — 350 монет в сутки! — на имя Мартена. Войдя в комнату, я рухнул на кровать и пролежал так, в каком-то сонном полузабытьи, не менее получаса. Потом расстегнул сумку, которую сунула мне Клара, и обследовал ее содержимое. Там лежала мужская одежда — интересно, откуда она взялась? — флакон с 90-градусным спиртом, перекись и бинты.

Я попробовал раздеться. Движения мои были замедленны и неловки. Марля прилипла к ране, и мне пришлось сильно дернуть, чтобы оторвать ее. Я как следует обработал пулевое отверстие, которое, слава богу, начало рубцеваться. Так что уже можно было смотреть, не падая в обморок. Затем я осторожно забинтовал бок и с невероятным трудом затянул повязку должным образом.

Выбросив грязные комки ваты в унитаз, я спустил воду. Потом наполнил ванну горячей водой и ухитрился, проделав несколько акробатических трюков, вымыться так, чтобы не замочить повязку. Это заняло довольно много времени.

Закончив омовение, я опять растянулся на кровати. Мне надо было отдышаться. Я пока еще быстро утомлялся.

Рядом с ночным столиком стоял мини-бар, — достаточно было протянуть руку, чтобы открыть дверцу холодильника. Я вынул банку пива и чуть не загнулся, пока мне удалось ее открыть, для чего пришлось лупить ею изо всех сил о край стола. И только потом я заметил консервный нож, мирно висящий на цепочке рядом с холодильником.

Спустя какое-то время позвонила Клара — узнать, как я устроился. Она рассказала, что Шарон был у нее и выспрашивал все обо мне, о моей жизни. Какие у нас с ней отношения? Виделись ли мы с ней после начала событий? Известно ли ей, где я нахожусь?

Клара заверила меня, что ни о чем не проболталась; она и сейчас звонит из автомата, предварительно проверив, не следят ли за ней. Она была очень взволнованна, и я сказал ей об этом, посоветовав держаться спокойнее.

Перед тем как, повесить трубку, она пообещала позвонить завтра. Я послал ей поцелуй по телефону, и она ответила мне тем же.

Три минуты спустя я уже спал крепким сном.

Засунув револьвер под подушку.

Лежа на левом боку, чтобы не растревожить рану.

Спозаранку меня разбудил шум с улицы. Дома, на площади Нации, всегда было тихо, и я не привык к назойливому гулу машин.

Я позвонил вниз и попросил принести мне в номер завтрак и газету. Повязку я скрыл под свитером, а револьвер засунул в сумку.

Горничная, принесшая мне кофе, была милашка и даже удостоила меня улыбкой. Чувствовал я себя значительно лучше и отважился на два-три легких гимнастических упражнения: рана как будто не слишком ныла.

Поглядев в зеркало, я с удовольствием констатировал, что физиономия у меня уже не такая страшная и желтая, как можно было ожидать.

Я тщательно побрился и сменил повязку. Благодаря медицинской коллоидной жидкости, которую Клара положила в сумку, края раны уже почти сошлись. Вот только зудело немного. Я пока остерегался дотрагиваться до пораженного места даже пальцем.

Покончив со всеми этими делами, я допил холодный кофе, оставшийся на дне чашки. Сидя на краешке кровати, я попытался собраться наконец с мыслями.

Я был предельно спокоен.

Давно уже я не испытывал такого спокойствия.

Для начала я подсчитал, сколько у меня осталось наличных. Чуть побольше 2000 франков. Неплохо, какое-то время с этим можно продержаться.

Закурив, я развернул "Фигаро", которую горничная положила на поднос. Мое "дело" явно приняло политическую окраску. Обо мне уже почти забыли. Теперь все свелось к извечной сваре между левыми и правыми, к примиренчеству, беспорядку и прочим порокам общества… Обычная хохма. Но меня это больше не смешило.

Теперь я окончательно просек, что меня пытались использовать для сведения старых счетов между органами общественного порядка и, если можно так выразиться, их неразлучным спутником — беспорядком. И изображалось это так, будто я был "чудовищным порождением непоследовательной политики правительства в последние годы".

Ну ладно, предположим…

Вот только закавыка в том, господа, что я невиновен, стало быть, вы попали пальцем в небо!

Я размазал окурок по чашке с фирменной надписью "Лок-отель — кратчайший путь". Интересно, откуда и куда? Лично я не знал.

С минуту я сидел, зачарованно глядя на буквы ССП[31], красовавшиеся на блюдце. А что, если сесть на такой поезд? Да убраться куда-нибудь подальше от Парижа? Чтобы обо мне и думать забыли? Ну а потом?

Нет, нужно остаться здесь и постараться доказать свою невиновность. Здесь, и нигде больше. Я ведь не понаслышке знаю, что полиция никогда ни одно дело так не бросает. Или уж очень редко. Когда ее заставят…

Я проверил, заряжен ли мой "манюрен", и, сунув его за пояс, вышел из комнаты.

— Я останусь еще на сутки, — предупредил я портье, отдавая ключ.

Но малый погрузился с головой в чтение "Люи"[32] и даже бровью не повел.

Я прошелся по берегу Сены до моста Тольбьяк. Было довольно тепло, и мне пришлось стащить с себя толстый свитер. Подойдя к рыбаку, замершему, как изваяние, я долго наблюдал за ним. Он ничего не поймал, но сидел с очень довольным видом, забыв о прилипшем к губе и давно потухшем окурке. По-моему, он использовал рыбную ловлю как удобный предлог для пребывания на воздухе. Иначе он в жизни не выбрался бы из дому. Ясное дело: тут, на берегу, ему дышалось куда легче, чем всяким апоплексическим пенсионерам, что с утра до вечера дуют в бистро разную мерзкую кислятину.

Я поболтал с ним пару минут. Мое присутствие явно стесняло его — для полноты счастья ему никто не был нужен. Однако отвечал он вежливо. Да, бывает, что и выловишь рыбешку; нет, он рыбы не ест — поймает и бросает обратно в воду; да, вода в Сене стала почище, чем несколько лет назад. Но рыбу лопать ему не по вкусу. И убивать ее тоже ни к чему, так что он старается не рвать ей рот крючком.

Я пожелал ему удачного дня и отчалил.

Потихоньку, помимо моей воли во мне зрело намерение пойти к Шарону — просто сдаться ему на милость и попросить защиты. Мне уже осточертела эта игра в кошки-мышки. Надоело прятаться по углам. Раз я не виновен, значит, это нетрудно будет доказать или, по крайней мере, попытаться убедить в этом суд.

Мое безрассудное бегство и то, что я скрываюсь вот уже несколько дней, только усилят подозрение полиции. И Шарон вовсе не выглядит палачом. Ну в самом деле, не гестапо же за мной охотится! Да, лучше сдаться самому. Даже если до суда я и проведу пару недель за решеткой.

Я хорошо помнил об опасности, связанной с гибелью Патрика и Сильвии.

И потом, мне не за кого было теперь ухватиться. Клара сделала все, что могла, но ведь не ей же собирать улики против Бертье и Брюна. Только я сумею правильно изложить следователям версию развернувшихся событий. И — кто знает? — может, мы вместе, тщательно покопавшись, найдем во всем этом что-нибудь интересное и заслуживающее внимания?

Повеселев и успокоившись, я повернул обратно, к отелю. Незачем мне больше прятаться, позвоню Шарону из своего номера. Это будет лишним доказательством моих добрых намерений. Скажу ему что-нибудь вроде: "Приезжайте, оружие мое лежит в сумке внизу, у портье, можете смело подниматься ко мне. Назовете себя через дверь, я вам открою и подниму руки вверх…"

Уф! До чего ж приятно было думать, что страхам моим конец! Даже если потом мне предстояли другие.

Молодого портье за стойкой не оказалось, и я сам взял ключ со щитка.

Насвистывая марш из "Моста через реку Квай"[33], я пешком взобрался на третий этаж. С души словно груз свалился, мне стало легко и весело.

Я вошел в комнату, мечтая о том, как сейчас выпью холодного пивка, отпраздную свое смелое решение.

И именно в этот миг мне на голову обрушился страшный удар, от которого я отлетел в дальний угол комнаты.

Уж не помню, успел ли я выговорить: "Да я же сдаюсь!" — перед тем как совсем отключиться.

Знаю только, что очень четко подумал об этом…

Глава 23

Я очнулся на кровати, ничего не соображая, с гудящей головой. Проклятье! — казалось, она вот-вот лопнет. Я попытался шевельнуться, но безрезультатно — только и хватило сил приподнять веки. И тогда я их увидел.

Их было двое — этих типов, внешне далеко не мрачных, даже наоборот. Они стояли в ногах кровати и не обращали на меня особого внимания, так что я смог как следует разглядеть их.

Тот, что стоял ближе к окну, был высокого роста и носил кожаную зеленовато-синюю куртку, — в таких ходят французские пилоты. Черные, довольно длинные волосы, ухоженная прическа. А вот физиономия мне понравилась куда меньше. Похоже, что его узкое, прежде худое лицо вдруг безобразно разбухло, подавшись вперед, а не в стороны. Глубоко посаженные глаза были обведены темными кругами. Руки он держал в карманах. И я прекрасно понимал почему…

Приоткрыв чуть пошире правый глаз, я поглядел на его дружка. Ну, этот был большой забавник. Затейливый плащ с погончиками, пристегнутыми наизнанку, клетчатые брюки, ботинки из слишком тонкой кожи. На макушке два с половиной волоска, зато густейшие баки. Почти бакенбарды. Он был занят чисткой ногтей.

Верзила наконец заметил, что я продрал глаза, и толкнул локтем пухлого красавчика. Тот изобразил на морде безумную радость и подбежал ко мне.

— Ну как, дорогуша, хорошо выспался?

Я ничего не ответил. Что тут отвечать?

Он тяжело плюхнулся мне на ноги, но я сумел вытащить их из-под его жирного зада. Силы ко мне возвращались.

— Что вам нужно?

Я еле ворочал языком. Но они как будто поняли. Высокий вытащил сигарету из кармана — медленно-медленно, чтобы я успел поволноваться: что он оттуда достанет? Так же, не торопясь, он закурил и швырнул горящую спичку мне в лицо. Я еле успел увернуться. Он хохотнул.

— Очухался, пупсик? Ты уж нас извини, мы не собирались сделать тебе бо-бо. Просто не хотели, чтоб ты шумнул, вот и все… Мы тебя не слишком долбанули?

Они изображали киношных гангстеров, но, ей-богу, это было совсем не смешно.

— Катитесь отсюда или говорите, что надо!

— Будь повежливей, киска, — заметил толстенький.

И я отметил, что он уже не расплывается в улыбке.

Верзила не сказал ни слова, только поглядел на меня несколько секунд, потом пошел в ванную и вернулся оттуда, таща что-то тяжелое.

— Держи, мальчик, принесли тебе твои шмотки.

Он швырнул на кровать увесистую сумку, и я тотчас узнал ее. Сумка, оставленная мною у Сильвии…

— Ну прямо обо всем приходится думать самим, точно? — хихикнул жирный, обращаясь к своему приятелю. (Тот состроил сокрушенную мину и закивал.)

— Ладно, кончайте представление. Как вы меня нашли?

— Проще простого: проследили за Кларой. А ты как раз был у нее, на наше счастье… Ну, как самочувствие? Идти сможешь? (Я даже не шевельнулся.)

— Эй ты, а ну вставай и пошел, как велено! — весело приказал боров с баками.

С этими словами он вынул из кармана плаща "11,43"[34] и стал небрежно поигрывать им.

— Сумку тебе уже приготовили; видишь, какие мы заботливые…

И он так внезапно дернул меня за ворот, что я не успел уклониться.

— Ну и, само собой, не вздумай подавать знаки парню внизу, когда мы пойдем мимо.

Он грубо стащил меня с кровати, и я плюхнулся на четвереньки прямо на коврик. Толстяка это привело в полный восторг. Он аж захлебнулся от смеха. Такой простодушный детский смех…

— Я гляжу, тебя рассмешить нетрудно, а, пузан?

Очень уж мне хотелось поставить на место этого жирного борова. Но мне незамедлительно ответили ударом ноги по ребрам. Тогда я заткнулся и с трудом встал. Теперь руки у меня освободились, и я воспользовался этим, чтобы осторожно пощупать затылок. Там вздулась огромная шишка, болело адски. Вот сволочи, знали, куда бить!

Верзила открыл дверь и оглядел коридор. Потом знаком велел нам следовать за ним, и мы вышли к лестнице. Один шагал впереди меня, другой сзади. В таком сопровождении трудно исхитриться на что-нибудь путное. Я и пытаться не стал.

Портье внизу по-прежнему отсутствовал, и это меня даже утешило. Я наверняка не удержался бы и подал ему какой-нибудь знак. И ничего хорошего, конечно, не добился бы.

Выйдя на улицу, эти типы отконвоировали меня к привокзальной стоянке, где было почти безлюдно. Они зажали меня между собой так, что вырваться нечего было и думать. Верзила открыл дверцу "вольво-турбо" и велел мне сесть рядом с толстяком на заднее сиденье. Затем он спокойно вырулил со стоянки на дорогу.

— Ну, и куда мы едем?

Ситуация явно перестала мне нравиться.

— Ты, пупсик, не волнуйся, — хихикнул толстяк.

Я почувствовал сквозь плащ прикосновение ствола его револьвера. И отодвинулся подальше от него, к дверце.

Машина шла вдоль Сены к периферийным бульварам… Потом выехала на Южное шоссе, миновала Орсэ, Бюр, Жиф, Сен-Реми. Достигнув Шеврез, она свернула не узкую, ведущую вверх дорогу. Город давно остался позади. Я начал волноваться всерьез.

Верзила с невозмутимым видом вел машину. Время от времени он поглядывал в зеркальце заднего вида, явно опасаясь погони, потом принимался насвистывать сквозь зубы веселый мотивчик.

— Скоро будем на месте, — прошептал мне толстяк успокоительно, когда машина миновала дорожный указатель с надписью "Милон-ла-Шапель".

Странное дело, меня это ничуть не утешило.

Мы проехали мимо нескольких рощиц, окруженных высокими заборами. Н-да, в этих местах обитали явно не пролетарии. Хоромы здесь были что надо.

Свернув с дороги, машина запрыгала по колдобинам грязной и узкой тропинки. В какой-то миг я подумал: а не собираемся ли мы наведаться в одно из этих роскошных частных владений. Но нет: дорожка вела лишь в глубь рощи. Верзила включил фары, поскольку темнота все сгущалась. Вокруг машины заплясали загадочные тени.

Внутри царила мертвая тишина.

Все это походило на разведку в лесу.

Я слишком молод, чтобы успеть повоевать в Алжире, но много слышал об этом. От старших сослуживцев.

Мы въехали на что-то вроде лужайки, верзила развернулся и остановил машину.

Я признал револьвер, который он держал, — это был мой "манюрен". Значит, сейчас произойдет то, что я и предчувствовал…

Я попытался было заговорить, выиграть время. Но толстяк только скучающе глянул на меня и все. Потом бросил своим слащавым голоском: "Конечная остановка!", — и сделал мне знак выходить.

Я огляделся, отыскивая хоть малейший шанс на спасение. Фары освещали жидкие кустики перед машиной. Дальше — темно, ничего не разобрать.

— Ну, шевелись! — прошипел верзила.

— Что вы хотите со мной сделать?

Я никак не мог смириться с мыслью о смерти.

— Угадай! — ответил толстяк без всякой, впрочем, угрозы в голосе.

Угадать было нетрудно.

—. Ладно, я согласен сдохнуть, но вы хоть скажите, за что?

— А мы почем знаем? Нам платят — мы работаем… И работенка эта нам нравится.

И он прыснул. Я настаивал:

— А тех двух, леваков… тоже вы?

— Ну-ну, хватит болтать! — прервал меня верзила.

И я услышал щелчок заряжаемого револьвера — моего револьвера. Холодная дрожь пробежала у меня по спине. Я едва удержался на ногах. Колени задрожали так, что мне пришлось опереться о крыло машины.

Толстяк несильно обхватил мою руку.

— Сюда, мой птенчик, сюда, — сказал он, подталкивая меня вперед.

Я было уперся, но хватка у него оказалась железная. Мои башмаки разъезжались на мокрой глине.

И вот я оказался стоящим по стойке "смирно" в безжалостном свете фар.

— Эй, не делайте глупостей! Всегда можно договориться…

И я, судорожно вздохнув, вобрал в себя побольше кислорода. Руки у меня непроизвольно задрожали.

Верзила шагнул в мою сторону. Он поднял револьвер и направил его мне в грудь.

Дальше все произошло с такой бешеной скоростью, что я не в состоянии связно изложить это. События развернулись одновременно и запомнились мне лишь обрывочно.

Лес как будто вспыхнул. Ярко-белый, ослепительный свет ударил со всех сторон.

Я бросился на землю.

Убийцы сделали то же самое. Они исчезли из моего поля зрения.

Потом раздались крики, топот, ругательства.

Загремел в мегафон голос.

Традиционное: "Сдавайтесь, вы окружены!"

И логичный ответ: "Заткнись!"

Я попытался рвануть туда, откуда раздался голос.

Но справа от меня загрохотала очередь. Из автомата.

Я изо всех сил вжался в грязь. Раствориться бы в ней без следа!

Трудно было решить, стоит ли подавать голос.

На всякий случай я затих.

Потом я услыхал хлопанье дверцы "вольво". Фары погасли. Темнота накрыла проплешину, на которой я лежал.

За спиной у меня ударил выстрел. Бац! — один из прожекторов брызнул осколками стекла и потух.

Я воспользовался этим, чтобы отползти на несколько метров подальше. Там, на пригорке, я успел приглядеть кусты и надеялся добраться до них.

Впереди вновь защелкали выстрелы. Потом опять раздался голос в мегафон:

— Мы вас все равно захватим! Даю одну минуту, чтобы бросить оружие, встать и поднять руки.

— Пошел ты!..

Я узнал голос толстячка. Теперь ему, кажется, было не до шуток.

Я еще чуть-чуть увеличил расстояние, отделявшее меня от поля битвы.

За деревом я различил промелькнувшую тень. Каска. Потом еще одна, три, десять… Лес буквально кишел жандармами. Ясное дело, станут они выяснять мое имя перед тем, как стрелять! Притом, что оно-то как раз и побудит их открыть огонь… Я старался не подавать признаков жизни. Еще бы: я ведь не забыл, что представляю собой общественную опасность. Преступник, разыскиваемый всеми силами полиции.

Сзади прогремел взрыв. Что это — граната? Вот уж совсем ни к чему, разве только решили побольше страху нагнать.

Да, развернулось настоящее сражение.

Пули свистели со всех сторон.

Я увидел, как жандармы — те, что впереди меня, — начали перемещаться вправо. Я еще усерднее вжался в сырую землю, хотя здорово окоченел от холода. Н-да, прекрасные условия для выздоровления! Мой правый бок как-то подозрительно онемел.

Стрельба возобновилась с новой силой. Слева от меня раздался крик боли. Жандарм? Или бандит?

Одна из пуль срикошетила о дерево прямо у меня перед носом. Щепки впились мне в голову. Надо было выбираться из этой переделки.

Жандармы исчезли из моего поля зрения, и я решил пойти ва-банк.

Услышав приближающиеся выстрелы, я со всех ног рванул к пригорку, который заприметил еще раньше. Согнувшись вдвое, я, как безумный, понесся в спасительном направлении. Под надежный покров темноты.

К моему великому изумлению, в меня никто не палил. Может, не заметили? Раздумывать было некогда, я бежал, хватая ртом воздух.

По примеру стрелков или, скорее, десантников через каждые десять шагов я делал остановку. Прислушивался. Вглядывался — до боли в глазах. Темнота сгущалась, и с каждым мгновением риск, что меня засекут, уменьшался. Но и шансы разглядеть кого-нибудь — тоже.

Тем хуже. Я даже не чувствовал боли от колючек, царапавших мне лицо. Не задерживался из-за веток, цеплявшихся за одежду. Единственное, что меня интересовало, — это постепенно слабеющие звуки перестрелки.

Наконец, весь потный и запыхавшийся, я добрался до вершины. Справа от меня тянулся лес. Слева — высокая изгородь, сложенная из желтого известняка. Внизу еле виднелась светлая полоска узенькой тропинки.

Несколько минут я приходил в себя, судорожно прижав руки к груди, пытаясь отдышаться. Вдруг я заметил вдали голубоватые вспышки. Наверняка "синеглазка".

Я снова бросился бежать.

Внизу, у подножия холма я споткнулся и упал. Под ногами у меня заскрипел гравий. Значит, это дорога. Я пустился по ней бегом. Дорога делала крутые виражи. Я не знал, что меня ждет за ближайшим поворотом, и каждый раз приостанавливался из страха столкнуться нос к носу с каким-нибудь полицейским заслоном.

Пробежав несколько сот метров, я различил впереди свет и сбросил скорость.

Свет исходил от уличного фонаря перед фасадом старинного здания. Я крадучись подошел поближе.

Мне удалось разобрать буквы на вывеске, дребезжавшей под порывами ветра.

Таверна "Старая церковь".

У входа стояло несколько машин.

Я прислушался.

Из дома слабо донеслись взрывы смеха и музыка.

Потом аплодисменты.

Я сделал пару шагов вперед.

Сквозь запотевшие стекла я разглядел ярко освещенный зал ресторана, людей, камин, а в глубине играющих гитаристов.

Невозможно было ввалиться туда в таком виде, замызганным грязью с головы до ног.

Я стащил с себя плащ и засунул его за старую бочку. Потом тщательно почистил брюки и вытер лицо носовым платком. Пригладил волосы.

На другом конце улицы этого, вероятно, крошечного поселка вспыхнули фары. Я тотчас укрылся за выступ стены. В нескольких метрах от входа затормозила "Рено-18", и оттуда с хохотом вывалилась ватага веселых юнцов. Шумно распахнув двери, они вошли в кабачок, и я быстренько пролез в дверь следом за ними. Народу полно, вряд ли на меня обратят внимание. Большинство ребят были в маскарадных костюмах.

Парень в белом фартуке встретил меня радушной улыбкой.

— Вы один, месье?

— Да, — сказал я, стараясь улыбнуться в ответ как можно веселее.

— Столик не заказывали?

— Нет, к сожалению…

— Ничего страшного, потеснимся немного. Тут сегодня празднуют день рождения.

Он как будто не заметил мою смятую одежду и подвел меня к столику, за которым восседала шумная компания. Я сел, стараясь не нарушать атмосферу веселья. В зале было жарко, к щекам у меня прилила кровь. Наверное, я покраснел как рак.

Мне принесли королевский ром, который я выпил залпом.

Певцы и музыканты на маленькой эстраде шпарили что-то по-английски, мне непонятное. Но публике как будто нравилось.

Я тут был совсем не к месту. Точно с луны свалился.

Дождавшись момента, когда кругом разгалделись вовсю, я незаметно проскользнул в туалет.

Там я долго и тщательно мыл лицо и руки, потом вытерся бумажными салфетками. Какая-то девчонка лет восемнадцати так лихо распахнула дверь туалета, что едва не разбила мне нос. Это ее ничуть не смутило, она улыбнулась мне озорной, чуть хмельной улыбкой. Поскольку девица была вполне миленькая, я удержался от выговора. Наоборот — расщедрился на комплимент по поводу ее наряда. Коломбины.

— Ну и вы тоже в большом порядке! — отбрила она. — Прямо классный бродяга. Костюмчик что надо! — И она умолкла, торопясь напудрить нос. — Вот только насчет темы большую промашку дали. Сегодня у нас установка на итальянскую комедию.

Я нарочито громко рассмеялся, лихорадочно соображая, что бы ответить поостроумней.

— А я изображаю Арлекина при социализме, — брякнул я наконец за неимением лучшего.

Но и это привело ее в полный восторг.

Мало-помалу я позабыл свои горести и заказал шикарный ужин. Гусиную печенку, филе из утки и профитроли, орошенные вином "Жюльенас". Музыканты во всю мощь голосов затянули "Счастливый день рождения", свет погас, и на соседний стол водрузили огромный именинный торт.

Как раз в тот момент, когда виновник торжества принялся задувать свечи, двери ресторана распахнулись.

Сильный сквозняк разом погасил все свечи. Зал погрузился во мрак. Его тут же располосовали лучи мощных фонарей, осветивших голубые каски и темные физиономии полицейских.

Воцарилось испуганное молчание, нарушаемое лишь истерическим хихиканьем какой-то девицы, млеющей в объятиях своего милого и потому ничего вокруг не замечавшей.

А потом прозвучал знакомый голос:

— Да, трудненько же было разыскать вас, Ноблар…

Мне не понадобилось поднимать глаза от тарелки — я и так знал, что передо мною стоит комиссар Шарон.

Глава 24

Жандармы замерли с оружием наизготовку. Хозяин ресторана подбежал к Шарону. Праздничный вечер был слегка подпорчен, — даже для юной дурочки, которая наконец-то уразумела, что влюбленные не всегда одни на свете.

Я же был необыкновенно спокоен. Вот и конец суете. Медленно, стараясь держать руки на виду, я оттолкнул стул. И встал, все так же демонстрируя пустые ладони. Не хватало еще перестрелки здесь, в ресторане!

Шарон коротко успокоил всех присутствующих — жандармов, клиентов и хозяина. Он уже понял, что операция пройдет благополучно. Мы с ним глядели друг на друга. На губах у него играла легкая улыбка. Думаю, что и у меня тоже. Мы были настроены на одну волну.

— Ну, вы идете, Ноблар? — спросил он спокойно.

Я перевел взгляд на свою маленькую соседку Коломбину. Она удивленно таращилась на меня, и яркий макияж в полумраке делал ее похожей на фарфоровую куколку. Я чуть заметно подмигнул ей и снова повернулся к Шарону.

— Конечно, иду, господин комиссар. Вам не придется осаждать кабачок, а я не собираюсь брать заложников. Все будет в полном порядке.

Давно уже я не испытывал такого облегчения. И вдобавок удовольствия, — оттого что не потерял дар речи перед столь многочисленной аудиторией.

Я шагнул к Шарону.

И, подойдя поближе, протянул руки, чтобы он надел мне наручники.

Но Шарон даже не шевельнулся.

— Давайте, комиссар, я не обижусь…

К моему великому изумлению, Шарон вдруг пожал одну из моих протянутых рук.

— Вовсе незачем надевать на вас наручники, Ноблар. Мы вас ни в чем не обвиняем…

Вид у меня, наверное, был здорово ошарашенный.

— Пошли, я вам все объясню.

Я пошатнулся, и он удержал меня за руку.

Как сквозь густой туман, вся наша компания прошла к служебному автобусу, стоящему перед "Старой церковью". Хотя, думаю, что в тумане пребывал один только я…

По дороге в Париж Шарон несколько раз начинал мне что-то объяснять. И всякий раз бросал это дело. До меня ничего не доходило, это было видно и слепому.

Я смутно помню шоссе, огни, станции обслуживания. автомобильные фары, потом пустынные улицы Парижа, Сену, набережные и, наконец, Орфевр, 36.

Кажется, мне помогали выйти — во всяком случае, чьи-то уверенные руки поддерживали меня в вертикальном положении.

Лестницы, кабинет, отдаленные голоса…

И мой собственный голос, произносящий "хочу спать"… Я чувствую, как меня укладывают на диван, выключают свет, и я засыпаю…

Проснулся я сам по себе. В комнате было темным-темно, и мне пришлось ощупью отыскивать выключатель.

В этот момент какой-то полицейский в форме отворил дверь и, увидев меня на ногах, поспешно выбежал в коридор.

Я услышал его голос: "Он проснулся, господин комиссар!", затем приближающиеся шаги; в комнате вспыхнул свет.

Я предстал перед Шароном без ботинок, в носках, моргая, как сова, от слишком резкого света.

— Садитесь, Ноблар.

Я повиновался.

Взяв стул за спинку, он поставил его рядом с моим и уселся. Я заслонил ладонью глаза от яркой лампы. Он помолчал несколько секунд, чтобы дать мне привыкнуть к свету.

Я сам попросил его начать.

— Все в порядке. Слушаю вас, господин комиссар.

Шарон откашлялся.

— Прекрасно. Во-первых, вот что: оба ваших похитителя убиты. Жандармам пришлось пойти на эту крайность. Среди них и так одного серьезно ранили. Мы не могли рисковать остальными.

Он умолк на миг.

— Наши следователи пытаются сейчас установить их личности. Далее: вы оправданы во всем, что касается "Мести за полицию". Ваша подруга — Клара, кажется? — (я кивнул), — у которой мы побывали вчера вечером, чтобы сообщить о том, что вскрыты новые факты, освобождающие вас от всякой ответственности за это дело, дала нам адрес отеля, где вы остановились. Мы подоспели туда как раз в тот момент, когда какие-то два человека выводили вас на улицу. Мы не решились вмешаться, не зная, в каких вы с ними отношениях. И предпочли проследить за вами. Устроить вам ловушку, чтобы положить конец вашему бегству. Мы, конечно, догадались, что вы прогуливаетесь с этими господами не по собственной воле. И что они весьма опасны. Один из наших сотрудников подкрепил нашу уверенность, наведавшись в вашу комнату. На покрывале были следы крови, так он сообщил нам по рации.

Шарон глубоко вздохнул и сделал паузу, которой я воспользовался, чтобы попросить у него сигарету. Он тотчас отрядил за куревом полицейского, и тот вскоре вернулся с пачкой "Житан". Я их терпеть не могу, но сказать об этом постеснялся. А потому и закурил, стараясь унять дрожь в пальцах.

Шарон помолчал, потом продолжил:

— Итак, мы вмешались тогда, когда нам стало ясно, что запахло убийством…

— Вот именно, — прервал я его, — еще минута — и я был бы трупом!

— Несомненно. Ну а потом вы сбежали. Впрочем, это легко понять, ведь вы еще не знали, что оправданы.

— Да, и до сих пор не знаю почему.

— Сейчас дойдем и до этого.

Шарон встал и начал прохаживаться по комнате.

— Видите ли, Ноблар, в противоположность тому, что вы думали, я никогда не числил вас в членах "Мести за полицию". Сам даже не знаю почему. Я как-то слабо представлял вас в этой идиотской роли поборника справедливости. Но зато для меня было вполне очевидно, что вы знаете о деле больше, чем говорите. Вот почему я все время держал вас "под колпаком". Когда Бертье сообщил нам, что вы назначили ему встречу на улице Аксо, я, признаюсь, на миг усомнился в своей правоте. Слишком многое свидетельствовало против вас…

— Это не Бертье предупредил вас о встрече на улице Аксо, — прервал я.

— Как? — Шарон удивленно осекся. — А кто же тогда?

— Другой человек, — Патрик, забыл фамилию. Тот, которого назавтра нашли мертвым вместе с сообщницей на улице Сены.

— Вы имеете в виду ту пару террористов — жертв сведения счетов между враждующими группировками?

— Вот именно. Я вам потом объясню. Продолжайте. Поразмыслив с минуту, Шарон продолжил:

— Когда вы ухлопали Бертье…

— Это не я, а Патрик…

Шарон был, кажется, совсем сбит с толку. Я знаком показал ему, что скоро он все поймет.

Он несколько раз сглотнул. Я раздавил об пол окурок.

— Так… Ну, после… гм… смерти Бертье, скажем так, мне пришло в голову наведаться к нему на квартиру. Он был старым холостяком, так что мне ничего не мешало взломать его дверь. И вот тут-то меня ожидал большой сюрприз! Во-первых, я нашел странные документы — сведения о полиции, списки имен, характеристики на высших офицеров и на самых высокопоставленных лиц, адреса, номера телефонов… А главное, оружие… оружие, которое мы тут же отдали на исследование. — И Шарон умолк, предвкушая эффект от сказанного. — Так вот, среди прочего один револьвер привлек наше особое внимание. Это был "манюрен-357", который, судя по номеру, принадлежал полицейскому Маршану, убитому незадолго до того псевдодемонстрантами. Когда тело обнаружили, выяснилось, что револьвер погибшего похищен. Он мог находиться только у тех, кто совершил это злодеяние. Но мы не нашли его у убийц Маршана, после того как те, в свою очередь, были устранены. Этот револьвер неопровержимо свидетельствовал против Бертье. И данный факт в первую очередь ставил вас вне подозрений.

— Значит, за мной вины нет, и я свободен?

— Ну, нам еще предстоит выяснить массу вопросов… Например, смерть Брюна…

Но мне уже требовался отдых. У меня опять все помутилось в голове. Шарон, кажется, понял это.

— Ладно. Только домой вам идти нельзя: там дверь опечатана. Отправляйтесь-ка лучше к своей подруге. Так мы хоть будем знать, где вас найти.

Я взглянул на стенные часы. Половина седьмого.

— Можно ей позвонить отсюда?

Шарон указал мне на аппарат, и я набрал Кларин номер. Конечно, я разбудил ее. Но, судя по голосу, она до смерти обрадовалась моему звонку. Я не стал вдаваться в подробности своих последних злоключений. Клара просто, но убедительно сказала: "Приезжай скорей!" и повесила трубку.

Поднимаясь со стула, я не смог сдержать гримасу боли, и Шарон спросил:

— Вы что — ранены?

— Да ничего страшного, простая царапина. Вы и ваши люди, на мое счастье, стреляете прескверно.

Он промолчал, и я вышел из комнаты.

В коридоре меня ждал незнакомый мне полицейский.

— Я отвезу вас, — объяснил он.

— Я прекрасно передвигаюсь сам!

Он не стал возражать, просто сопроводил меня до стоянки. И только сев за руль, уточнил, что ему специально поручено охранять меня.

У меня не хватило смелости выяснять от кого. Занимался день.

Улицы были еще пустынны, и до улицы Монж мы домчались за какие-нибудь десять минут.

Я вышел из машины.

Она осталась стоять прямо у входа в Кларин дом. Я увидел, что молодой полицейский, привезший меня, закурил и развернул газету.

Ну и ну! — теперь я обзавелся ангелом-хранителем!

Глава 25

Прошло время…

Париж бурлил демонстрациями. Как, впрочем, и вся страна. Теперь на сцену выступили государственные служащие. Все министерства были представлены более или менее значительными делегациями. Правда, министерство внутренних дел много народу туда не посылало… В отличие от нас!

Манифестации государственных служащих становились все более многочисленными. Проходили они, в основном, спокойно. Во Франции к государственным служащим относятся довольно плохо, — особенно, когда они начинают протестовать, — так что они стараются избегать шума и столкновений, которые сделали бы их совсем непопулярными.

И потом, мы с ними принадлежим почти к одному и тому же ведомству… А с друзьями семьи не воюют.

Поэтому нас скромненько разместили на авеню Опера — там, где демонстрация должна была разойтись, и притом не в касках, а в форменных кепи.

Манифестанты проходили небольшими плотными группками, сворачивали свои лозунги и, перед тем как сесть в метро, забегали выпить по стаканчику в кафе на углу.

Все шло прекрасно.

Несколькими днями раньше я вернулся в свое подразделение, и дело, таким образом, было забыто. Похоронено.

Конечно, мне пришлось еще не раз и не два встретиться с Шароном. Я должен был разъяснить ему множество ранее неизвестных ему подробностей. Это заняло довольно много времени.

Сперва мне предстояло очиститься от обвинений в убийстве Брюна. Довод в пользу законной самообороны прошел без всякого труда. Хотя баллистическая экспертиза ничего путного не дала. Невозможно было доказать, кто из нас выстрелил первым. Но мои показания, что это сделал он, приняли на веру.

Затем я сообщил Шарону, какая связь существовала между смертью Мановича и "Местью за полицию". До этого он ее установить не мог.

И, наконец, Шарон проверил мою информацию о Патрике и Сильвии. О результатах этого расследования он мне ничего не сообщил.

Зато он сказал мне, что ловкачи, собиравшиеся устранить меня, были хорошо известны полиции. Типичные наемники, работавшие за деньги, и все такое…

Я просто ушам своим не верил. Мне-то казалось, что это дело было куда сложнее и опасность — серьезнее.

Всякий раз, как я встречался с комиссаром, меня мучило подозрение, что он задает не те вопросы. И однажды я сказал ему об этом.

Он выслушал меня очень внимательно.

— Вот что, господин комиссар, я думаю, эти убийцы были наняты какими-то высокопоставленными государственными деятелями. Нужно бы провести расследование, разузнать наверняка; если это дело спустить на тормозах, завтра все может повториться.

Шарон пристально поглядел на меня. Мы сидели вдвоем в небольшом кабинетике, час был поздний, коридоры комиссариата уже почти опустели.

Он задумчиво потирал переносицу.

— Так-так. Значит, вам кажется, что какой-то важный чиновник, "вполне симпатичный", нанял бывших леваков для физического устранения некоторых правых элементов, которые, по его мнению, разлагали институт полиции… Я вас правильно понял?

Шарон говорил медленно, чеканя каждое слово, точно желая подчеркнуть всю абсурдность моего заявления.

Он провел ладонью по лысине и продолжил:

— Затем, когда эти леваки полностью провалили дело — в какой-то мере из-за вас, — этот высокий чиновник — мягко говоря, ненормальный, если он решился нанять всем известных негодяев, — а почему бы и нет! — решает избавиться от двух неудобных свидетелей, а заодно и от вас тоже. Я правильно вас понял, Ноблар?

Я кивнул: да, именно так я и думал.

Шарон снисходительно улыбнулся.

— Потом, — продолжил он почти насмешливо, — он, без сомнения, избавился бы также и от тех двух убийц, подкупив с этой целью следующую парочку. И так без конца, убийство за убийством. — Тут он снова принял серьезный вид и заговорил тоном ниже: — Вот что я вам скажу: вы спаслись лишь чудом и другие, я думаю, тоже.

Я не решился спросить его: "Кто эти другие, — вы, что ли?"

Он продолжал:

— Фантастическая история! Если кто и займется ее расследованием, то уж поручат его никак не мне, а вам и подавно. Оно будет проводиться в глубокой тайне, и никто никогда не узнает результатов.

И Шарон снова улыбнулся.

— Вам удалось с честью выйти из всех этих перипетий, так не упорствуйте же! И перестаньте видеть шпионов во всех и каждом, все гораздо проще, чем вы думаете. — Он встал, давая понять, что наша встреча подошла к концу. — Желаю удачи, Люсьен. И послушайтесь моего совета: не лезьте куда не следует!

Мы дружески пожали друг другу руки.

Больше мне встречаться с ним не пришлось.

Официальную версию событий я узнал из газет. Ультралевая террористическая группа поставила себе целью дестабилизацию полиции, а точнее, полицейской префектуры Парижа, путем раздувания конфликтов, уже существовавших внутри нее. Воспользовавшись появлением крайне правой группировки "Месть за полицию", террористы решили ассоциировать ее в общественном сознании с самой полицией, подорвав тем самым доверие к этому институту. Но в конце концов они были устранены, — без всякого сомнения, своими же бывшими сообщниками — бандитами, недовольными развитием событий. Далее намекалось на торговлю оружием и даже наркотиками. Ну и, конечно, "следствие продолжается"…

Шарон не очень-то убедил меня, но я все же послушался его совета — ни с кем не делиться своими подозрениями. Хватит мне играть в сыщика: мирная жизнь тоже имеет свои прелести.

Теперь я жил у Клары. Вполне официально. Не знаю, любил ли я её по-настоящему. Знаю только, что она-то меня любила. А это уже много! (Кстати, я наконец узнал ее профессию: Клара была дипломированной медсестрой.)

Мы встречались с Кристиной и Бенаром — они наконец поженились — каждый уик-энд. Но о "деле" больше не говорили. Никогда.

В роте меня встретили как настоящего героя. Захвалили, заласкали, осыпали комплиментами и подарками. Мне пришлось продемонстрировать шрам от раны всем восхищенным зрителям.

Дельма отвел меня в сторонку, чтобы поздравить лично. Он даже намекнул, что звание младшего капрала у меня не за горами. Долго ждать не придется.

Сослуживцы сложились и вместо моего "257-го", конфискованного в качестве вещественного доказательства, купили мне новенький блестящий "смит-вессон". Я был растроган до слез. "Речь, речь!" — скандировали собравшиеся, вручая мне подарок. Но тут меня одолела полная немота, и я выдавил из себя лишь пару каких-то жалких слов, впрочем, немедленно заглушенных дружными аплодисментами. Ребята были довольны, — наконец-то я вновь стал самим собою…

И вот доказательство того, как они меня зауважали: я первым в "Отель де Полис" получил новую форму. Парни восхищенно свистнули, когда увидели меня, выходящим из раздевалки в новой куртке и плоской, как блин, каскетке. Я уж не стал расстраивать их тем, что она мне чуть маловата. И тем, что теперь, на мой взгляд, мы были больше похожи на гробовщиков, чем на полицейских…

Зачем огорчать ребят!

— Быстро, по машинам!

Громовой голос майора Дельма вывел меня из задумчивости. Государственные служащие покончили со своей демонстрацией, и нам здесь больше делать нечего.

Бенар протянул мне сигарету.

— Ты не забыл, что мы завтра вечером ждем вас с Кларой?

— Конечно, помню, — ответил я, выпуская дым колечками.

— Будет "Люрон у Дрюкера"[35], ты ведь не пропустишь такое?

— Скажешь тоже! Конечно, нет! — отозвался я голосом Мишеля Симона[36]. — Притопаю как пить дать, да еще вместо со старухой!

Все покатились со смеху.

Эпилог

САМОУБИЙСТВО В МИНИСТЕРСТВЕ ВНУТРЕННИХ ДЕЛ

В пятницу вечером в своем кабинете был найден мертвым высокопоставленный чиновник министерства внутренних дел, чье имя пока хранится в тайне. Следователи пришли к выводу о самоубийстве, основываясь на содержании письма, обнаруженного на месте происшествия. Вчера вечером мы получили вполне убедительную информацию о том, что эта смерть объясняется причинами сугубо личного характера. (…)

(Из газет.)

Роберт Бруттер

НАСЛЕДСТВО ПО ЗАКАЗУ

Роберт Бруттер — псевдоним польского писателя и журналиста Анджея Грембовича, автора многочисленных рассказов и повестей. В настоящее время он руководит пресс-центром Сейма Республики Польша.

© Andrzej Grembowicz. 1985.

© Оксана Куничек, перевод с польского, 1991.

Глава I

Вечерело. В небольшой квартире на Кенсингтон стало совсем темно. Джек Лемон, молодой репортер вечерней лондонской газеты "Ивнинг стандард", удобно устроился в большом старом кресле, зажег стоявший рядом торшер и развернул "Таймс". Начал он, как всегда, с объявлений. Одно за другим мелькали сообщения об утерянных вещах и документах, пропавших и найденных собаках, сдаче внаем домов и продаже всего, чего только можно. Но вот внимание молодого человека привлекло необычное объявление:

Вниманию будущих наследников! Никогда не теряйте надежды!

Вам поможет наша контора по делам о наследстве Паймлико, Сазерленд-стрит, 37.

"Еще один проходимец пытается поймать на удочку легковерных, — подумал Джек. — И такие наверняка найдутся, так что и этот чудотворец с голоду не помрет".

Зевнув, Лемон отложил газету, встал и подошел к бару.

Джек Лемон был из числа тех людей, которые удивительно часто оказываются правы.

Роджер Холл был один в маленькой тесной конторе на Сазерленд-стрит. Он взглянул на часы: без четырех двенадцать. До прихода клиентов оставалось четыре минуты. Холл спокойно сидел за старым письменным столом, слегка откинувшись в кресле и прикрыв глаза. Вот на лестнице послышались шаги, в дверь постучали. В комнату вошли двое: начинающий лысеть, еще крепкий мужчина средних лет и худощавая женщина в элегантном шерстяном костюме. Оба с некоторой опаской смотрели на Холла. Тот не торопясь приподнялся при виде их.

— Добрый день. Я Роджер Холл, — сказал он негромким низким голосом и, указав жестом на два стула, опять опустился в кресло.

— Мы хотели бы, — неуверенно начала женщина, — мы бы хотели знать, какие… какие шансы даст нам ваша помощь.

— По телефону вы сообщили мне слишком мало сведений о вашем деле, — ответил Холл, — так что пока я не могу ответить на вопрос.

— Понимаю, — кивнула женщина. — Что вас интересует?

— Сведения о человеке, наследства которого вы ожидаете.

— Это моя тетка, я ее единственная родственница. У тетки есть капитал, который я должна унаследовать. Состояние небольшое, но мне… нам, — поправилась она, — очень нужны эти деньги. Нужны сейчас. Однако все говорит о том, что пройдет еще много лет, пока… ну, вы понимаете. Мы уже советовались с юристами, они нам помочь не могут. Теткино состояние может перейти ко мне лишь после ее смерти. Не знаю, насколько в ваших силах…

— Сколько лет вашей родственнице?

— Минутку, — женщина быстро что-то подсчитала в уме. — Да, ей ровно семьдесят.

— А ее мать дожила до девяноста, — угрюмо бросил молчавший до сих пор мужчина, и в его голосе слышалась явная претензия по адресу зажившейся старушки.

Холл чуть заметно улыбнулся и сказал:

— Что ж, пожалуй, я возьмусь за ваше дело. Уточним еще кое-какие детали. Организационные и, разумеется, финансовые. Я же со своей стороны даю гарантию в том, что не пройдет и месяца, как вы получите наследство.

Его слова произвели впечатление разорвавшейся бомбы. Женщина вздрогнула и побледнела, мужчина привстал со стула.

— Что? Как? — одновременно воскликнули они.

Холл улыбнулся одними губами.

— Вы должны понять, уважаемые клиенты, что у меня есть профессиональные тайны. Получить наследство можно, как вам наверняка уже объяснили юристы, либо с согласия завещателя, либо в соответствии с постановлением суда о его недееспособности. Насколько я понимаю, и первое и второе в вашем случае исключается. Следовательно, моей задачей является обеспечить… сделать так, чтобы вы получили наследство… гм… естественным путем.

— Но… — начала было женщина, глаза которой от удивления стали совсем круглыми.

Холл перебил ее:

— Я уже заверил вас и повторяю еще раз: все произойдет самым естественным и законным путем. Вам не грозит ни вмешательство полиции, ни расследование, в общем, никаких неприятностей вы не испытаете…

— Но ведь тетка…

— …а вы получите наследство. Заметьте, я не требую от вас никаких обязательств, никакого аванса, задатка, никакой расписки. Мы с вами не будем составлять никакого соглашения, все построено на взаимном доверии. Я делаю свое дело — вы мне заплатите после его успешного окончания. Разумеется, я рискую, но уж такова моя профессия. Не правда ли, для вас эта сделка выгодна?

Мужчина не мог избавиться от сомнений:

— Не знаю, не знаю… А что вы с ней сделаете?

— А вот это уже, — вновь холодно улыбнулся Холл, — моя профессиональная тайна.

Женщина поддержала мужа:

— Но мы ведь должны знать, мы не можем решиться вот так, не зная, на что идем.

— А что вам надо еще знать? Я ведь уже сказал вам, что именно и когда произойдет, а подробности операции не должны вас интересовать. Чем меньше будете знать — тем лучше для вас, а весь риск я беру на себя.

— Ну, не знаю… — Женщину все еще терзали сомнения. — Во всяком случае, нам надо подумать.

— Да о чем тут думать? — накинулся на нее муж. — Нам подворачивается случай, надо хвататься за него, и все тут! Или ты, может быть, предпочитаешь ждать еще двадцать лет, пока старуха копыта… пока она выпустит наконец из рук наши денежки?

— Кретин! — сквозь зубы прошипела женщина и, обращаясь к Холлу, спросила: — А каков будет ваш гонорар? Сколько вы хотите за… за эту услугу?

Холл откинулся в кресле и, глядя ей прямо в глаза, произнес:

— Десять тысяч фунтов.

Мужчина с трудом удержал себя от того, чтобы вскочить с места, но вопля ему сдержать не удалось:

— Десять тысяч? Десять тысяч фунтов стерлингов? Такая прорва денег?!

— А какую часть это составит от суммы наследства, которое вы получите? — спокойно поинтересовался Холл.

— Гм… — смешался тот. — Точно я не знаю…

— А я полагаю, не столь уж большую. Итак, решайтесь.

Женщина раздумывала, опустив голову.

"Притворяется, — думал Холл. — Она не глупа и решительна и еще до прихода сюда уже все обдумала".

Он не ошибся. Подняв голову, женщина твердо и кратко заявила:

— Мы согласны. Но мы не дадим вам никакой расписки, у вас не останется никакого следа нашей сделки. Вы должны будете поверить нам на слово и относительно гонорара.

Холл не сумел сдержать улыбки:

— Доверие к нашим клиентам, разумеется, прекрасная вещь, но, поверьте, в моем распоряжении имеется и кое-что посущественнее. Впрочем, я убежден, что свои обязательства вы выполните, так что не будем об этом говорить. Теперь осталось лишь сообщить мне вашу фамилию, а также фамилию и адрес вашей тетки.

Женщина изобразила удивление и даже некоторое смущение:

— Как, неужели мы не представились? Ах, извините! Кэт и Филипп Бэйнем. Мою тетку зовут Мэри Калгарет. А ее адрес, — она вырвала из блокнота листок и быстро написала на нем несколько слов, — вот, пожалуйста. Это все, или вам нужны еще какие-либо сведения?

— Так, остались пустяки. Два слова об образе жизни вашей тетки, ее привычках, прислуге.

— Живет она в своем доме вдвоем со старой служанкой. Раз в неделю тетка предоставляет ей выходной, и та уезжает на весь день к своей родне. Не знаю, как сейчас, мы не так уж часто видимся, а раньше тетка любила часами просиживать в парке, что рядом с ее домом. Насколько мне известно, образ жизни она ведет уединенный, знакомых у нее мало — одна-две приятельницы, такие же пожилые женщины. Да, вспомнила, она очень близка с соседкой, есть такие отвратительные старые бабы, очень любят совать нос в чужие дела и всех поучать. Что еще?

— Хватит, пожалуй. Осталось записать лишь ваш адрес.

Женщина быстро дописала его на том же листке из блокнота и встала.

— Каким образом мы будем поддерживать с вами связь? Вы нам будете звонить?

— В этом нет необходимости, — ответил Холл. — Мы увидимся с вами еще один раз, через месяц. Я приду за гонораром.

На прощание мужчина счел нужным все-таки сказать свое слово:

— Мистер Холл, я не знаю и не хочу знать, что вы собираетесь предпринять, но учтите, мы от всего отопремся. Если вы сделаете что-либо противозаконное, отвечать будете сами. Мы с вами не встречались, ни о чем не договаривались, знать вас не знаем.

Холодно взглянув на него, Холл ответил:

— Знаю. Не бойтесь.

— Я не боюсь! — взорвался Филипп Бэйнем. — Я просто предупреждаю вас.

— Излишне. — Холл счел разговор законченным. — Прощайте.

— До свиданья, — ответила женщина. Мужчина лишь кивнул головой и молча вышел вслед за ней.

Какое-то время Роджер Холл еще неподвижно сидел в своем кресле. Затем он встал, широко распахнул окно и сделал глубокий вдох.

— Отвратительная пара, — пробурчал он и, окинув взглядом свою контору, добавил, крепко сжав голову обеими руками: — Ну да ничего. Осталось потерпеть совсем немного.

Глава II

Памела Джонс была девушкой что надо: пышные рыжеватые волосы, чудесная фигурка, недостатки в которой могла усмотреть разве уж совсем злобная баба, и, наконец, стройные ножки, которыми сейчас Джек Лемон имел возможность любоваться вдоволь. Одетая лишь во фланелевую рубашку Джека, его подружка босиком хлопотала в кухне, готовя завтрак.

— Подойди-ка сюда на минутку, — позвал он.

— Да, на минутку подойдешь, а потом на работу опоздаешь, — безжалостно отрезала Памела и добавила: — Я бы и вам, мистер Киш, тоже советовала наконец встать, знаменитому репортеру просто необходимо сохранить силы для предстоящей ответственной работы.

Джек Лемон изобразил на лице величайшее возмущение:

— Что ты имеешь против моей работы? А может, ты просто ревнуешь меня к ней? Или завидуешь моей всемирной славе? Или тебе не по вкусу мой сногсшибательный успех у прекрасного пола?

— Всемирная слава! — рассмеялась Памела. — Вставай, лентяй, иначе тебе никогда не подняться выше хроники скандалов и происшествий. Правда, миссис Мэри считает тебя хорошим мальчиком, но говорит, что ты станешь юношей лишь лет через десять, а уж мужчиной… Вряд ли ты им вообще когда-либо будешь. До сорока останешься мальчиком, а после сорока станешь сразу стариком. И она очень сочувствует мне по этому поводу.

— Она и в самом деле так сказала? — возмутился Лемон. — Сегодня же начну пикетировать ее дом и не перестану до тех пор, пока она публично не покается в клевете на честного журналиста!

— Вот бы миссис Мэри порадовалась! Такое развлечение для старушки! — улыбнулась Памела.

— Ах, женщины, женщины, — вздохнул Джек Лемон и спустил ноги с постели.

Уже в машине, отвозя Памелу на работу в ее офис, Джек поинтересовался, во сколько она придет.

Уже недели две Памела Джонс практически жила в холостяцкой квартире Джека, и с каждым днем ему это нравилось все больше, хотя он всегда считал, что истинный репортер (а таким он, без сомнения, был) должен отдавать работе все свои силы и время и просто не имеет права заводить семью. Об этом он честно предупредил Памелу и, чтобы она не забыла, как минимум через день напоминал ей о своем кредо, она же в ответ неизменно кивала головой и всецело с ним соглашалась. Непонятно почему, но такое ее поведение почему-то совсем не нравилось Джеку, вызывая какое-то смутное беспокойство и заставляя подыскивать все новые аргументы в подтверждение упомянутого жизненного кредо.

И вот теперь, когда он задал свой вопрос, Памела лишь улыбнулась и промолвила:

— А кто сказал, что я вообще приду?

Джек опешил.

— А какие могут быть в этом сомнения? Разве я не интересный мужчина, можно сказать — красавец шатен, журналист с блестящим будущим, великолепно вожу машину — сама видишь, прекрасно плаваю…

— Постой, милый, о ком это ты?

— Ох…

— Ладно, в восемь приду.

— А почему так поздно?

— Я обещала миссис Мэри сегодня забежать к ней.

— Опять?

— Ничего не опять, скорее наконец-то! Ведь я не была у нее уже целую неделю, а кроме того, мне просто необходимо пообщаться время от времени хоть с одним умным человеком, а то от постоянного общения с одним журналистом…

— Ну вот, опять! Далась тебе моя работа! Что тебе в ней не нравится?

— Миссис Мэри говорит… — начала было Памела, но Джек не дал ей закончить:

— Я своими руками придушу твою миссис Мэри, если она не перестанет говорить обо мне гадости! — прорычал он.

— Ладно, ладно, успокойся, мой тигреночек! — Памела ласково погладила Джека по плечу. — У тебя прекрасная профессия, а я постараюсь прийти пораньше.

— А тебе обязательно вообще идти к ней?

— Конечно, я ведь обещала. Может, ты станешь более снисходительным, когда узнаешь, что старушку я навещаю отнюдь не из добрых чувств — меня побуждает алчность и трезвый расчет, ведь я надеюсь на богатое наследство.

Лемон немного сбросил скорость.

— Она разве богата? Ты как-то не упоминала об этом.

— А ты и поверил? — возмутилась Памела. — Вот уж не знала, что ты такой материалист! Нет, не надейся, богатой я не стану. Какие-то деньги у миссис Мэри наверняка есть, но какие — понятия не имею. И должна тебя огорчить — все они достанутся ее родственнице. У миссис Мэри есть племянница, дочь ее сестры. Кажется, замужем. У миссис Мэри я ее ни разу не встречала, так что точно не знаю.

— Нет, это просто ужасно! — вздохнул Лемон. — Более того, это ужасно вдвойне! Во-первых, нам ничего не перепадет, во-вторых, ты совсем не деловой человек!

— Нам? А при чем тут ты? Неужели ты рассчитываешь, что я выпущу из своих рук хоть пенни?

— Какая же ты материалистка! — Лемон остановил машину у офиса Памелы. — Приходи все же пораньше, ладно? Я буду очень ждать. — И он крепко обнял девушку.

— Джек, я опоздаю!

— Будь проклята твоя работа! Сегодня же подай заявление об уходе!

— Тогда я перейду на твое иждивение…

— …и мы будем питаться акридами…

— …и медом диких пчел…

— …и…

— Прощай, чудовище! — Памела выскользнула из его объятий и, хлопнув дверцей машины, побежала к дверям офиса.

Лемон откинулся на спинку сиденья и закурил сигарету. При мысли о необходимости ехать в редакцию он ощутил к ней такую неприязнь, что сам удивился: а как же хваленая его одержимость профессией репортера? Вздохнув, он включил первую скорость.

* * *

Мэри Калгарет заперла двери своей квартиры на Оук-стрит и еще раз проверила, хорошо ли заперла. Сегодня у ее служанки, старой Юдифи, был выходной, и, как всегда в этот день, та поехала к сыну, проживавшему с женой и двумя детьми в одном из лондонских предместий.

Мэри Калгарет очень хорошо сохранилась для своих семидесяти лет. В немалой степени этому способствовали и ежедневные продолжительные прогулки по парку, расположенному недалеко от ее дома, а тщательное соблюдение диеты, специально для нее разработанной ее лечащим врачом, весьма успешно предохраняло пожилую женщину от склероза. В отличие от своих ровесниц миссис Мэри всегда помнила, куда положила очки, что ела на ленч в прошлый четверг и какую сумму проставила в своей чековой книжке на прошлой неделе. Сама же она всерьез уверяла, что сохранить хорошую форму ей помогают кроссворды, которые она просто обожала и разгадывала по нескольку штук в день. Они никогда не надоедали ей, и за каждый новый она принималась с энтузиазмом, горя каким-то детским желанием узнать, что на сей раз придумал для нее автор головоломки, чем он удивит ее.

Правда, в последнее время миссис Калгарет испытывала какое-то странное недомогание. Вот уже несколько дней почему-то болела голова. И сердце. Впервые за свою жизнь Мэри Калгарет почувствовала свое сердце, до сих пор оно никогда не доставляло ей ни малейших хлопот. Всегда спокойная и уравновешенная, она стала вдруг ощущать какое-то непонятное беспокойство. Естественно, она пригласила врача, который уже много лет наблюдал за ее здоровьем. Врач внимательно обследовал свою пациентку, многозначительно кивая головой (это кивание решительно не понравилось Мэри Калгарет), прописал ей отдых, спокойствие и посоветовал избегать волнений.

"Коновал! — сердилась миссис Мэри. — А чем, интересно, я еще занимаюсь последние пятнадцать лет?"

Сегодня, как обычно, она несла под мышкой несколько журналов, в которых кроссворды отличались особой сложностью. У ворот парка ее приветствовал поклоном молодой мужчина в синем костюме. Уже несколько дней он то и дело попадался ей на глаза — то неторопливо прогуливался по аллеям парка, то читал газеты, сидя на лавочке. Такое времяпрепровождение старая женщина не одобряла. "Ну и времена настали! — ворчала она про себя. — В его возрасте я не могла бы позволить себе прохлаждаться в парке целыми днями. Куда мы катимся?"

Усевшись на своей любимой скамейке, она устроилась поудобнее и раскрыла первый журнал с кроссвордом.

"Посмотрим, посмотрим, что сегодня заготовили они для меня. "Между Тристаном и Изольдой". Ну, это проще простого — меч. Пошли дальше. "Итальянское блюдо из мяса с рисом" — издеваются они надо мной, что ли? Каждый ребенок…"

И тут ей помешали. Кто-то остановился рядом. Подняв голову, миссис Калгарет увидела того самого незнакомого мужчину в синем костюме. Бледное лицо, коротко остриженные черные волосы и словно выцветшие бледно-голубые глаза. Он стоял и терпеливо ждал, когда же она обратит на него внимание. После того как миссис Калгарет недоуменно взглянула на него, он еще с минуту молча смотрел ей в глаза, после чего спросил:

— Миссис Мэри Калгарет, если не ошибаюсь?

Старушка удивленно кивнула головой.

— Прошу извинить мою назойливость, — медленно и четко отделяя слова, произнес незнакомец, — но некоторые чрезвычайно важные обстоятельства заставляют меня нарушить ваш покой. Разрешите представиться и простите, что делаю это столь бесцеремонно. Меня зовут Джонатан Гэйбл.

И он протянул руку.

Все еще недоумевая, миссис Калгарет, секунду поколебавшись, подала ему свою. "В конце концов, я не молоденькая девушка, а он не похож на коварного соблазнителя", — подумала она.

В тот момент, когда их руки соприкоснулись, она ощутила как бы неожиданный резкий удар. Мертвящий холод, охватив все тело, сконцентрировался в грудной клетке. В сердце нарастала острая боль, становилась нестерпимой.

— Я… — немеющими губами женщина пыталась позвать на помощь. — Что со мной? — И, уже теряя сознание, услышала спокойный голос незнакомца:

— Ты умираешь.

Глава III

Памела Джонс тихо открыла дверь квартиры Джека Лемона и, медленно войдя в комнату, обессиленно прислонилась к стене. Удивленный Лемон воскликнул, срываясь с кресла:

— Дорогая, что случилось?

— Миссис Мэри умерла, — тяжело вздохнув, ответила Памела.

От неожиданности Джек замер на месте, потом, подойдя к девушке, нежно обнял её и, усадив в кресло, ласково погладил по голове.

— Ну-ну, успокойся, малышка. Расскажи мне, что же произошло?

Еще раз вздохнув, Памела усталым голосом произнесла:

— Врач говорит — инфаркт. Но это же абсурд! Сердце у нее всегда было здоровое, и Юдифь сказала, что еще вчера она была здоровехонька…

— Рассказывай, малыш, тебе надо выговориться. Как это случилось? Где? Дома? Она была одна?

— Нет, не дома. Ее нашли мертвой в парке. Соседка увидела, что она лежит на скамейке. У миссис Мэри была в парке любимая скамейка, она там всегда сидела и разгадывала свои кроссворды. Представляешь, умерла вот так, и никого из близких не было рядом. Это самое ужасное. Бедная старушка, умерла в парке на скамейке, одна-одинешенька…

— Ну успокойся, успокойся! — Джек, как ребенка, гладил по голове рыдающую девушку. — И, в конце концов, какая разница, где умереть — на кровати или на скамейке? — добавил он не очень кстати. — У нее и раньше с сердцем не все было в порядке?

— Мне она никогда на сердце не жаловалась. А сегодня, когда она… когда это случилось, я разговаривала с ее врачом, так вот он сказал, что сердце у нее всегда было здоровое, лишь в последние дни она что-то стала на него жаловаться, врач ее осмотрел и не нашел ничего серьезного, так, нормальные возрастные изменения. С таким сердцем, утверждал врач миссис Мэри могла прожить еще долгие годы. Ее смерть от сердечного приступа оказалась для него большой неожиданностью. Может быть, сказал он, моя пациентка чего-то очень испугалась или ее что-то очень сильно огорчило…

— В таком возрасте старушке немного надо, — заметил Лемон.

— Ну, не знаю, она была всегда очень уравновешенна, не склонна поддаваться эмоциям.

— Ты говорила, у нее есть родные. Их известили?

— Да. Та самая соседка, которая нашла миссис Мэри в парке, позвонила Юдифи, ведь у той был как раз выходной и она уехала к сыну за город. У Юдифи был телефон племянницы миссис Калгарет, и она известила ее. Знаешь, Юдифь удивилась, как эту весть восприняла племянница. Ведь та с теткой виделась очень редко, они недолюбливали друг друга. А тут племянница вдруг так разволновалась, Юдифь даже не ожидала.

— Когда же это случилось?

— Утром, часов в десять утра. Соседка миссис Дэйв-сон рассказывала, что все произошло чуть ли не у нее на глазах. Миссис Дэйвсон тоже была в парке, вышла подышать воздухом, — сидела на скамейке и читала книгу. Она видела, как в парк пришла миссис Мэри, села на свою любимую скамейку и принялась, как обычно, за кроссворды. Она не любила, когда ей при этом мешали, вот соседка и не стала навязывать ей свое общество, а осталась себе читать. И еще она видела, как миссис Мэри разговаривала с каким-то мужчиной. Странно, потому что тот наверняка отвлек ее от кроссвордов, ну да это ее дело, подумала и опять уткнулась в книгу. А когда спустя несколько минут опять посмотрела, увидела, что миссис Мэри лежит. Соседка бросилась к ней, а она уже мертва. — Памела опять разрыдалась и спрятала лицо на груди Джека. — Знаешь, для меня самое страшное в том, что бедная женщина умерла в одиночестве, как и жила. И никого из близких не было при ней в этот страшный момент.

Джек решил, что следует принять более серьезные меры для успокоения Памелы, осторожно отстранил мокрое от слез лицо девушки, подошел к бару и вернулся с двумя бокалами.

— Выпей, — сказал он, протягивая один подружке. — Это то, что тебе сейчас требуется.

Памела послушно сделала глоток и продолжала:

— Нет, ты только представь, ведь это же действительно страшно, страшно, когда вот так кончается жизнь — парк, скамейка и… и конец.

— Ей было уже семьдесят лет, — заметил Джек с жестокостью молодости.

— Да, конечно, но все равно…

— Послушай, дорогая, пошли-ка лучше куда-нибудь поужинаем…

— Нет, Джек, давай сегодня посидим дома, ладно?

— Конечно посидим, малышка, посидим вдвоем, поговорим, попечалимся вместе, о'кей? Хочешь еще выпить?

— Да, — кивнула Памела. — И побольше порцию.

* * *

Через неделю в дверь дома супругов Бэйнем позвонил мужчина в синем костюме. Уже смеркалось, улица была пустынна. Двери открыл Филипп Бэйнем. На нем была поношенная твидовая куртка и старые полотняные брюки. Гостей он явно не ожидал.

— Добрый вечер! — приветствовал его гость тихим низким голосом.

При виде его Бэйнем оторопел и даже не ответил на приветствие.

— Ах, это вы, — взяв себя в руки, наконец произнес он без особой радости и нехотя добавил: — Что ж, проходите.

Окинув быстрым взглядом пустынную улицу, он поспешил захлопнуть дверь и повел Холла в комнаты.

— У нас гости, Кэт! — крикнул он, предупреждая жену. — Пришел мистер Холл.

Кэт Бэйнем поднялась навстречу гостю.

— Слушаю вас. — Женщина постаралась произнести это надменно, но легкая дрожь в голосе выдавала ее.

— Нечего слушать, — грубо ответил Холл, — надо платить. Тетка умерла неделю назад, и теперь ее состояние — ваше!

— Да, — стараясь сохранить спокойствие, возразила Кэт Бэйнем. — Тетка действительно умерла, но умерла естественной смертью от сердечного приступа, мистер Холл. И вы сами понимаете, что при сложившихся обстоятельствах наш договор теряет силу. За что же вам платить?

— Не говорите глупостей, — сквозь зубы процедил Холл. — Я вам обещал, что в течение месяца вы получите наследство, и вы его получили. Со времени нашей договоренности прошло десять дней. Тетка ваша умерла, ее состояние перешло к вам. Врачами установлена естественная причина смерти, как вы только что изволили подтвердить, сердечный приступ, значит, никаких осложнений с полицией и с нотариусом у вас не будет. Все получилось так, как я обещал; не правда ли?

Побледнев, миссис Бэйнем бессильно опустилась на софу.

— Что вы ей сделали? — прошептала она.

— А уж это — мое дело, — отрезал Холл. — И чем меньше вы будете знать, тем лучше для вас.

Железная логика его слов не оставляла места сомнению. Закрыв лицо руками, Кэт пыталась справиться с собой, переваривая услышанное. Не осталось и следа от ее первоначального высокомерия. Зато муж попытался оказать сопротивление:

— А что, если мы не заплатим?

— Я хотел избежать неприятного разговора, — холодно улыбнулся Холл. — Увы, не получилось. По вашей вине. Не подумайте, что я пытаюсь вас запугать, но боюсь, как бы с вами не приключилось то же самое, что и с теткой вашей жены. И тогда вашей супруге придется выплатить мне уже двадцать тысяч, не то с ней самой произойдет несчастье…

— Филипп! — выкрикнула Кэт Бэйнем. — Заплати ему!

— Но, Кэт… — начал было муж.

Жена не дала ему закончить, со злостью стукнув кулаком по спинке софы:

— Заплати немедленно, идиот! Разве ты не понимаешь — он действительно сделает это! Дай ему денег, и пусть катится отсюда!

Филипп Бэйнем неохотно послушался, вышел из комнаты и вскоре вернулся с толстым белым конвертом в руках. Подойдя к Холлу, все еще стоявшему в дверях, он протянул ему конверт.

— Здесь десять тысяч фунтов. — И сдержавшись, добавил с угрозой в голосе: — И советую забыть, что вы нас вообще видели. Это моя жена струсила, но не я.

— Благодарю. — Холл засунул конверт во внутренний карман пиджака. — Вы струсили больше вашей жены, но это не имеет значения. Что же касается того, чтобы забыть, тут вы правы. И вы и я одинаково заинтересованы в том, чтобы это осталось между нами. Прощайте.

Окинув холодным взглядом супругов, он отвернулся и вышел, захлопнув за собой дверь.

Хозяин дал выход своей ярости:

— Черт бы его побрал! Хороши же мы с тобой! Позволили выдоить себя, как покорные бараны!

— Коровы…

— Какие коровы?

— Покорные. Бараны не доятся, дурачок. И успокойся. Лучше подумай о том, сколько денежек нам оставила тетка, мир ее праху… И, в конце концов, какая разница, способствовал тому этот Холл или нет, а сто пятьдесят тысяч фунтов теперь наши!

— Это правда! — Филипп при мысли о деньгах тотчас успокоился и даже разулыбался. — Когда вскрывают завещание?

— Завтра в шестнадцать. Пойдешь со мной?

— И ты еще спрашиваешь!

* * *

На следующий день Памела пришла очень поздно. Пришла? Следовало бы сказать — ворвалась как буря, прервав любимое занятие Джека Лемона — штудирование отдела объявлений "Таймс".

Стараясь подавить беспокойство, он напустился на девушку:

— Почему так поздно? Небось целый вечер уговаривала шефа повысить тебе зарплату?

— Свинья! Если будешь себя так вести, не скажу тебе, что произошло.

— Молчу, молчу! Рассказывай!

— Мне позвонил адвокат миссис Мэри.

— И что же?

— И сообщил, — Памела сделала глубокий вдох, — сообщил, что в шестнадцать часов в нотариальной конторе будет вскрыто официально завещание миссис Мэри. И чтобы я при этом присутствовала. Естественно, я удивилась и спросила, а мне-то зачем присутствовать, ведь я же не состою с ней в родстве, а он на то — "есть веские основания требовать вашего непременного присутствия". И больше ничего не стал объяснять. Но чтобы я непременно пришла.

— Ну и…

— Ну и я пошла. Там уже были племянница миссис Мэри с мужем и Юдифь. А когда вскрыли завещание, оказалось, что миссис Мэри записала мне половину своих сбережений!

— Как интересно! — рассмеялся Лемон. — И много ли сберегла старушка?

— Я получу… — Памела опять сделала глубокий вдох, — я получу около семидесяти пяти тысяч фунтов!

"Таймс" выпал у Лемона из рук. Он достал из пачки сигарету, и уже с третьей попытки ему удалось ее зажечь. Затянувшись, он попросил:

— Повтори, дорогая, сколько?

— Семьдесят пять тысяч фунтов стерлингов, мое сокровище! Ты не мог бы приготовить мне выпить?

— М-могу… — пробормотал совершенно ошарашенный Джек.

— Но не все так просто, — вздохнула Памела. — Есть одно неприятное обстоятельство.

— В завещании оговорено, что ты должна перевести эту сумму в приют для бездомных кошек?

— Нет, — грустно улыбнулась девушка. — Бэйнемы.

— А это кто такие?

— Племянница миссис Мэри и ее муж.

— А… — понимающе вздохнул Лемон. — Стало быть, они…

— Вот именно. Им миссис Мэри завещала вторую половину, а они, похоже, рассчитывали на всю сумму.

— А они знали о деньгах тетки?

— Выходит, знали. Кэт ограничилась тем, что испепелила меня взглядом, но вот ее муж…

— Что ее муж?

— Устроил мне самый настоящий скандал. Как он кричал и оскорблял меня! Называл бессовестной мошенницей и авантюристкой, которая обманом втерлась в доверие к старой беспомощной женщине, опутав ее притворным участием, наговаривала на законных наследников, старалась всячески принизить их в ее глазах и много в том преуспела.

— Неплохо!

— О, жаль, ты не слышал, он еще много чего вопил в том же духе, не помня себя от злости. Я пыталась словечко вставить, возразить, что приходила к миссис Мэри вовсе не из-за денег, о которых вообще ничего не знала. Он мне не поверил и продолжал буквально бесноваться. Даже выкрикнул нечто такое, что меня удивило. Я потом всю дорогу думала об этом. Знаешь, он крикнул: "И какое право ты… такая-сякая… имеешь на эти деньги, ведь ты же получила их задаром, ничего для этого не сделав, ни гроша не заплатив!" И тут Кэт крикнула на него: "Заткнись же, идиот!"

— Ну и что?

— Разве непонятно? Он явно подчеркнул это "ты", дескать, вот я ничего не сделала, чтобы эти деньги заработать, а они что-то сделали.

— Может, он имел в виду их визиты к тетке, заботу о ней…

— Смеешься? Он не мог на это намекать, ведь они не были у старой тетки уже несколько лет! — взорвалась Памела. — Какая там забота? Пришлют поздравительную открытку к Новому году — и все.

— Гм… интересно, что же мог сделать этот Бэйнем? Зарезал миссис Мэри, а потом представил дело так, что старушка скончалась от сердечного приступа?

— Не дурачься. — Памела задумчиво смотрела на огонь лампы. — Я и в самом деле глубоко убеждена — здесь дело нечисто. Видел бы ты их в тот момент, когда прочли завещание! Сначала они были просто ошарашены, такой неожиданностью это для них явилось. Нет, не то… Они походили на людей, которых оставили в дураках. Отняли то, что они считали своей законной собственностью. А потом эта дикая ярость… Нет, тут что-то совсем другое.

— Но что именно, малышка? Ведь миссис Мэри умерла от инфаркта, это не вызывает сомнения. И, в конце концов, их ярость можно понять, они же считали себя единственными наследниками состояния покойной, других родственников у нее не было.

— Все это так, но тут другое, — упрямо твердила Памела. — Я же чувствую. Но ты, ты! — набросилась она вдруг на Джека. — А еще журналист! Пошевелить мозгами лень! Уцепился за самое очевидное и ни шагу в сторону! Никакого воображения! Разве может настоящий репортер вот так, с ходу, отвергать все самые очевидные сомнения и даже не вполне понятные подозрения? А ты… Никакого желания дать себе труд задуматься, может, докопаться до истины! Уверена, что тебе ни в жизнь не написать по-настоящему интересный, захватывающий репортаж, я уже не говорю о сенсационном материале, бумагомарака несчастный!

Джека наконец проняло.

— Напрасно ты так на меня нападаешь. Сенсация, говоришь? А как это можно доказать?

— Нет, вы только послушайте! Ведь это я тебя спрашиваю, прославленного журналиста, гордость отечественной публицистики! Вот и посоветуй мне, что делать?

Гордость отечественной публицистики не задумываясь посоветовала:

— Начать, наверное, надо с того, чтобы поговорить еще раз с соседкой, как ее…

— Миссис Дэйвсон.

— Вот, поговорить еще раз с этой миссис Дэйвсон. Пусть она тебе спокойно, со всеми подробностями расскажет о том, что видела. Может, о чем-то она тогда не сочла нужным упомянуть, считая мелочью, не заслуживающей внимания, может, что припомнила за эти дни теперь, на свежую голову. А это может оказаться важным. А у полиции причина смерти не вызывает ни малейшего сомнения?

— Нет, вскрытие подтвердило причину смерти — инфаркт миокарда.

— Ну что ж, поговори с соседкой. Хотя в данный момент тебе следует подумать над проблемой гораздо более важной — что делать со свалившейся на тебя кучей денег?

— Не волнуйся, дорогой, тебя я не забуду, — улыбнулась Памела. — Я поставлю тебе пиво.

— Жадюга! — пробурчал Джек. — Впрочем, другого я от тебя и не ожидал.

* * *

С визитом к миссис Дэйвсон Памела отправилась уже на следующий день, после работы. Торопиться домой не было необходимости, так как у Джека в этот день предполагалось вечернее дежурство в редакции.

Считая себя со вчерашнего дня богатой женщиной, Памела решилась на безумные траты и взяла такси. До сих пор она никогда не позволяла себе такого, но теперь… На всякий случай девушка прихватила с собой маленький магнитофон Джека и две запасные кассеты. А вдруг пригодится…

Такси стоило бешеных денег, девушка никак не ожидала такой суммы, но, махнув рукой, заплатила, сделав вид, что для нее это дело привычное. Да и что значит такая сумма при ее теперешнем богатстве?

Памела позвонила у калитки домика Марты Дэйвсон. Та уже ждала девушку, поскольку они заранее условились о встрече по телефону.

— Заходи, заходи, милочка! — Старушка радостно суетилась, приглашая девушку к столу, где уже был сервирован чай. Седенькая, сгорбленная, она выглядела намного старше своих шестидесяти лет. Налив чай трясущимися руками, хозяйка пододвинула поближе к гостье печенье и оживленно затараторила:

— Я так рада, что ты пришла! Мне обязательно, обязательно надо поговорить о бедной Мэри, а с кем? Тут ее мало кто знал, а тебя она так любила! Добавь молочка, дорогая, такая ужасная история! Бедная, бедная Мэри, как вспомню о ней, так и начинаю плакать…

И старушка залилась слезами. Девушка взяла в свои руки сморщенную дрожащую руку старой женщины и, ласково поглаживая ее, произнесла мягким голосом:

— Нельзя так убиваться, дорогая миссис Марта! К сожалению, ей уже ничто не поможет. И плакать не надо. Вспомните, ведь миссис Мэри не выносила плакс.

— Да, да, ты права, дорогая, — миссис Дэйвсон вытерла платочком глаза. — В конце концов, Мэри была уже не так молода. И доктор сказал — она совсем не мучилась, — голос старушки опять предательски задрожал, но она справилась с собой и закончила свою мысль: — Всем нам умереть бы так, раз — и готово.

— Дорогая миссис Марта! — решилась Памела, незаметно включив магнитофон, не вынимая его из сумки, чтобы не спугнуть собеседницу. — Мне бы очень хотелось еще раз услышать от вас о последних минутах жизни нашей незабвенной миссис Мэри. Вы уже рассказывали об этом, но тогда мы обе были слишком потрясены случившимся, и я многого не запомнила, да и вы рассказывали сумбурно, чему, естественно, нельзя удивляться. Теперь, в спокойной обстановке, когда мы обе несколько свыклись с мыслью о смерти миссис Мэри, может быть, вы будете так добры припомнить все, связанное с последними минутами ее жизни.

— Охотно, душечка, мне и самой хочется поделиться с кем-то своими мыслями, ведь, знаешь, я все думаю, думаю об этом. А с кем и поделиться, как не с тобой, вы ведь с бедняжкой так любили друг друга!

Ну, значит, случилось это в понедельник, правда? Ты ведь знаешь, наша бедная Мэри каждый день выходила на прогулку в парк. И если была хорошая погода, то садилась на свою любимую скамейку и занималась разгадыванием кроссвордов. Очень уж она любила это, ну да ты ведь знаешь…

— Да, да, знаю.

— Мэри утверждала, что разгадывание кроссвордов — гимнастика для ума и лучшая профилактика склероза. Так она говорила. И в самом деле, у нее была прекрасная память, она никогда не жаловалась на нее, ну, ты ведь знаешь?

Памела кивнула.

— Ну так вот, в тот понедельник я и увидела ее утром в парке. Я ведь тоже хожу туда, только не каждый день, а лишь в хорошую погоду. Люблю посидеть на свежем воздухе, почитать книгу. Очень полезно, дорогая, время от времени отрывать глаза от книги и смотреть на окружающую зелень, это мне врач советовал. Сижу я, значит, читаю, и тут приходит Мэри и усаживается на своей скамейке. Была у нее такая любимая скамейка, в окружении кустов шиповника, всегда она на нее садилась, если, конечно, кто другой уже не занял. Меня Мэри не заметила, а если бы даже и заметила, каждая из нас осталась бы на своем месте, потому как она не любила, чтобы ей мешали ломать голову над ее драгоценными кроссвордами. Не могу сосредоточиться, если еще кто со мной рядом сидит, говорила она, внимание рассеивается, а тут нужна концентрация всех умственных сил — или что-то подобное в таком духе. Поэтому я и не подумала присаживаться к ней, а осталась там, где сидела, и читала свою книгу. А когда для отдыха глаз смотрела по сторонам и случайно глянула в ее сторону, то очень удивилась — смотрю, она разговаривает с каким-то мужчиной. Сама не любит, когда ей мешают, а тут вдруг разговаривает!

— А кто это был? Вы его знаете?

— Не знаю, дорогуша. Первый раз его видела. Высокий такой, худощавый, еще молодой, лет тридцати с небольшим. В темном костюме. И знаешь, на что я обратила внимание? Сам черноволосый, а лицо очень белое. Или бледное. Странно, правда ведь? Обычно брюнеты бывают смуглые. Хотя кто знает, может, не все, только итальянцы?

Памела удивилась:

— Вы заметили цвет его кожи? С большого расстояния?

— Разумеется, нет, тогда я, конечно, не могла разглядеть его как следует. Это уже позже я его рассмотрела, сейчас расскажу, не сбивай меня, я хочу все по порядку рассказать. Ну вот и забыла… На чем я остановилась?

— Вас удивило…

— Ах да, вспомнила, я удивилась, что Мэри с кем-то разговаривает. Не в ее обычаях было разговаривать с незнакомыми, а знакомых ее я, почитай, всех знаю. Но, в конце концов, ее дело, правда? И вижу я, что они подали друг другу руки, и тут то ли Мэри на него рассердилась, то ли что другое, только она вырвала руку или резко махнула ею и вроде что-то сказала или даже прикрикнула на него недовольно. Я поспешила отвести взгляд, а то они могли увидеть, что я смотрю на них. Подумают еще — подглядываю. Так что я опять уткнулась в свою книгу, но, правду сказать, все-таки еще разочек глянула украдкой. Молодой человек как раз вежливо откланивался и пошел себе. Ну я и не стала больше смотреть.

— И что же дальше? — не выдержала Памела.

— А дальше я услышала на своей дорожке шаги. Смотрю — идет тот самый молодой человек. И когда он проходил мимо, я и смогла его как следует разглядеть. Не знаю уж, почему он не хотел выйти из парка через ближайший выход, а пошел через весь парк к дальнему, знаешь, тому, второму.

— Пожалуйста, миссис Марта, расскажите поподробнее, как он выглядел.

— Так я ведь уже тебе рассказывала: молодой, высокий, худощавый, волосы темные, а лицо бледное. Ага, и очень светлые голубые глаза, я обратила внимание, ведь это очень странно для брюнета, правда?

— Правда, — автоматически подтвердила Памела и спросила: — А что в это время делала миссис Мэри?

— Она вовсе не смотрела на него, сидела опустив голову, как будто о чем-то задумалась. Ну, я опять уткнулась в книгу, дочитала до конца главы и опять посмотрела, что делает миссис Мэри. Гляжу, а она как-то странно полулежит на лавке, журналы на землю свалились. Господи, думаю, не случилось ли чего, и бегом к ней. А она, бедняжка, уже и не дышит…

Глаза миссис Дэйвсон опять наполнились слезами.

— Я еще подумала, может, обморок, стала пытаться привести ее в чувство, гляжу — ничего не помогает. Тогда я со всех ног побежала за помощью, ты ведь знаешь, в это время в парке почти никого не бывает, совсем нет народу, позвать некого на помощь, вот я и выбежала из парка и крикнула полицейского. Полисмен вызвал "скорую помощь", быстро приехали, но было уже поздно.

И тут рассказчица опять залилась слезами, а успокоившись немного, произнесла:

— Ну а что было дальше — ты и сама знаешь.

— Да, знаю, спасибо, вы очень хорошо рассказали, хоть вам и трудно было вспоминать все эти грустные подробности. А вы не знаете, что это был за человек?

— Тот, в парке? Я и сама об этом думала. Раньше, до этого, я его никогда не видела, в этом я твердо уверена. Понятия не имею, кто он такой.

Помолчав, миссис Дэйвсон добавила:

— И знаешь, милочка, он показался мне несимпатичным. Только не спрашивай почему, я и сама не знаю.

Собравшись с духом, Памела отважилась задать вопрос:

— А не могло случиться так… не могло случиться, что этот несимпатичный человек сделал миссис Мэри что-то плохое… Ну, не знаю… напугал ее, или пригрозил, или еще что…

— Памела, душечка! Мне показалось, что Мэри его знает. Впрочем, может, и сделал ей чего, я ведь не смотрела на них все время. Да и далековато они от меня были, если бы поближе, возможно, мне удалось бы больше заметить, а так…

— А почему вы думаете, что они были знакомы?

— Так ведь они о чем-то говорили, вот я и подумала… И, главное, подали друг другу руки.

— Понятно. А когда-нибудь до этого миссис Мэри не упоминала о таком знакомом в разговоре с вами? Ну, как-нибудь мимоходом, вскользь? Припомните, пожалуйста.

— Да нет же, ни о ком таком никогда не упоминала. Ведь я же говорю тебе, что очень удивилась, увидев их разговаривающими тогда в парке. Вроде бы всех знакомых Мэри я знала, не так уж их много. А это какой-то совсем незнакомый. Никогда я его не видела и никогда о нем не слышала.

— Жаль, — вздохнула Памела. — Ни к чему мы, похоже, не придем этим путем.

— Видишь ли, — проговорила старушка, помолчав, — я и сама подумала, уж не сделал ли он Мэри чего плохого или что страшное сказал, мало ли… Какое-нибудь неприятное известие. Или угрожал ей. Думала я над этим и скажу тебе, душенька, вряд ли оно так было. Ведь мы с Мэри дружили много лет, я о ней знала все, всю ее жизнь, и уверяю тебя, не было в ее жизни ничего такого, чем бы можно было ее шантажировать, напугать до смерти разоблачением. Если же это был какой грабитель, если начал ей угрожать, наставил на нее пистолет… Нет, Мэри так просто не запугаешь, мужественная это была женщина, выдержанная, уравновешенная. Не могла она испугаться оружия до такой степени, нет, нет! Да и ты ведь знала ее — не трусиха, не психопатка. Ну, допустим, всякий испугается, если станут грозить ему оружием, но чтобы сразу от этого умирать… Нет, в это я не поверю.

— Может, вы и правы, миссис Марта, может, и правы. Ох, простите, — спохватилась Памела, — я столько времени у вас отняла! И не заметила, как пролетели два часа. И извините меня за то, что заставила вас вновь вернуться к тяжелым воспоминаниям.

Старушка улыбнулась:

— Ну что ты, милочка, ведь я же сказала — мне и самой очень хотелось поговорить о бедняжке Мэри. А сейчас ты мне должна сказать, что собираешься делать с деньгами, которые она тебе завещала, — добавила миссис Дэйвсон совсем другим, шутливым тоном. — Ведь ты же не допустишь, чтобы я умерла от любопытства.

— О! Вы уже знаете об этом? — удивилась Памела.

— Душечка, я давно об этом знаю. Мэри мне сама говорила, и к тому же я была свидетелем при оформлении завещания.

— Понятно. Ох, я еще и сама не знаю, на что потрачу эти деньги, ведь я только вчера узнала о них и еще не придумала, что с ними делать.

— Ну и ладно, — разулыбалась хозяйка, — у тебя будет еще много времени подумать над этим. Не сердись на старуху за излишнее любопытство, просто мне бы хотелось, чтобы ты потратила их с толком.

Памела поцеловала добрую старушку в щеку и попрощалась с ней. Уже в дверях та ее остановила, сердечно расцеловала и попросила:

— Обязательно забеги ко мне, деточка, если окажешься где-то неподалеку, на чашку чая. Не забывай старуху.

— С удовольствием, — ответила девушка. — Но при одном условии.

— Каком же?

— Вы ничего не оставите мне в своем завещании.

Они обе рассмеялись, ещё раз поцеловались и распрощались.

* * *

В этот вечер Джек Лемон вернулся домой поздно. Памела дремала в кресле перед включенным телевизором. Напрасно диктор захлебывался от восторга, рекламируя несравненные достоинства какого-то стирального порошка. Ослепляя белизной, на экране мелькали, сменяя друг друга, интимные предметы женского туалета.

Лемон тихонько подошел к девушке и поцеловал ее в нос.

— Вы ли это, уважаемая Пенелопа Джонс?

— Она самая, — слегка охрипшим со сна голосом, потягиваясь, ответила Памела и, окончательно проснувшись, напустилась на Джека: — Ты что себе позволяешь? Я уже два раза разогревала ужин. Сколько сейчас времени?

— Скоро час, — поспешил с ответом Джек, но девушка уже сама успела взглянуть на часы.

— Господи! Уже полвторого!

— Что ты говоришь! — огорчился Лемон. — Наверное, мои часы остановились.

— Ах, часы! Остановились! — И, ухватив за угол диванную подушку, Памела швырнула ее в Джека. Тот как подкошенный повалился на ковер и слабым голосом умирающего, закрыв глаза, пробормотал:

— Вот так кончается все лучшее на свете!

Девушка возмутилась:

— Нет, вы слышали?! Оптимист нашелся! "Кончается". Да я только начала!

— Ну что ж, прощай, Памела! — умирающим голосом произнес Джек.

— Прощай, дорогой! — опустившись на ковер рядом с ним на колени, Памела поцеловала его в лоб и осторожно пощекотала за ухом.

— Только не это! — заорал не своим голосом умирающий. — Я сделаю все, что захочешь, только не это!

— Все? — В глазах девушки появился торжествующий блеск. — Тогда выбьешь пыль из этого ковра!

— Хорошо, дорогая! — поспешно согласился молодой человек. — Завтра с самого утра и выбью! А сегодня у меня был тяжелый день.

— Нет, мое сокровище, сейчас!

— Сейчас? В полвторого ночи?

Джек вскочил, схватил Памелу в охапку и отнес ее на тахту.

— Сейчас самое время выбить дурь из тебя!

— Вот ты как! Действуя грубой силой…

— Ничего не поделаешь, дорогая. Живем по закону джунглей! И хотя у меня был сегодня тяжелый день…

Через час, когда оба, лежа на тахте, дружно закурили, пуская дым к потолку, Памела сказала:

— Я все-таки побывала сегодня у миссис Дэйвсон.

— Угу.

— Я говорю тебе — сегодня я разговаривала с миссис Дэйвсон!

— Угу.

— И она рассказала мне обо всем в подробностях.

— Угу.

— Больше ничего тебе не скажу! — рассердилась девушка.

— Угу… — затянул было свое Джек, но спохватился. — Рассказывай, я весь внимание! — И он широко зевнул.

— Нет, с тобой невозможно говорить!

— Угу! — подтвердил Джек и моментально заснул.

— Ну что за человек! — вслух пожаловалась Памела. — Ничего его не интересует, так и проспит всю жизнь! Ему только бы спать да почитывать свой "Таймс". Разве такой может добиться успеха в жизни?

Разжав пальцы Лемона, она осторожно вынула из них окурок сигареты, загасила его в пепельнице вместе со своим, прикрыла Джека одеялом и нежно поцеловала его в лоб.

— Угу, — пробормотал тот во сне.

Было уже позднее утро, когда Джек Лемон проснулся. Памелы не было. Чувствуя ломоту во всем теле после вчерашнего дежурства и отвратительный вкус во рту после множества выкуренных сигарет, Лемон, кряхтя и чертыхаясь, вылез из постели и поплелся в ванную. Через пятнадцать минут он вышел из нее совсем другим человеком. Теперь он заметил приготовленный на столе завтрак и записку:

Храпенье должно быть квалифицировано как особо тяжкое уголовное преступление.

Памела

Лемон улыбнулся и удовлетворенным взглядом окинул кофейник с уже слегка остывшим кофе и аппетитные бутерброды. "За что мне такое счастье? — подумал он. — Какая девушка! Жаль только, что свалилось это чертово наследство".

"Правда, это не ее вина", — добавил он.

Приканчивая последний бутерброд, журналист обратил внимание на то, в каком беспорядке валяются на полке его маленький магнитофон и кассеты. "Ого! Не иначе как Памела что-то записывала! И извела мои последние чистые кассеты".

Джек поставил перед собой на стол магнитофон, перемотал пленку и нажал на клавишу.

"Ну, значит, случилось это в понедельник, правда?" — услышал он голос миссис Дэйвсон. "Ну и ну! Видно, Памела всерьез занялась этим делом", — подумал Лемон. И стал слушать запись. Медленно прокручивалась пленка, и Лемон слушал со все растущим интересом. Между сдвинутыми бровями молодого человека пролегла поперечная морщинка. Боясь пропустить хоть слово, он осторожно придвинул поближе пепельницу и закурил сигарету.

Запись закончилась, но Лемон еще какое-то время сидел неподвижно, размышляя над услышанным. "Пожалуй, Памела права. Здесь что-то действительно не так". Достав записную книжку, он перелистал несколько страниц, нашел нужную фамилию и, подойдя к телефону, быстро набрал номер.

— Попросите, пожалуйста, к телефону инспектора Кальдера.

Инспектор был старым другом его отца. Когда-то они виделись довольно часто, Джил Кальдер заходил к ним то сыграть с отцом партию в шахматы, то просто поговорить. После смерти отца Джека они с инспектором встречались очень редко и время от времени перезванивались.

— У телефона Кальдер, — раздался в трубке знакомый голос.

Начав с обязательных расспросов о здоровье, работе, общих знакомых, Джек изложил затем инспектору суть дела.

— Так! — выслушав его, произнес инспектор. — И чего же ты хочешь от меня?

— Совета. Не кажется ли вам все это подозрительным?

— Нет, то есть да, но не настолько, чтобы это существенно меняло дело. В нем фигурируют три официальных документа: завещание, свидетельство о смерти и справка о результатах вскрытия. Все они с правовой точки зрения законны и не подлежат сомнению. Если я тебя правильно понял, ни племянницы, ни ее мужа никто не видел вблизи завещательницы незадолго до ее кончины, так ведь?

— Так, — признал Лемон.

— Тогда, на мой взгляд, остаются две версии: или все в порядке, или наследники приложили усилия, чтобы несколько ускорить получение наследства, но — "естественным путем".

— Естественным путем? — не понял Лемон.

— Да, юристам знаком этот казус. Вот тебе свеженький пример: жена извела мужа, всячески угождая ему, — безропотно, по первому требованию подносила порцию виски, на обед всегда готовила его любимые острые и жирные блюда, например пряную баранину, ну и тому подобное.

— И что же?

— Ну и помер бедняга через полтора года. У него давно была не в порядке печень, и жена прекрасно это знала.

— Вот оно что!

— Родственники мужа пытались привлечь жену к ответственности, опротестовать решение суда, но в данном случае закон бессилен. Жена унаследовала все имущество.

— Понятно.

— Не исключено, — продолжал инспектор, — что и в твоем случае имело место нечто подобное. Скажем, наследники незаметно, исподволь, но систематически пытались отравлять жизнь старушке, подстраивали ей всяческие каверзы, держали ее в постоянном нервном напряжении и тому подобное. Стрессы очень успешно сокращают жизнь человека, расшатывая его нервную систему и постепенно разрушая сердце.

— В данном случае, пожалуй, это исключено. У нашей старушки и нервы были в порядке, и сердце.

— Тебе виднее. Просто я знакомлю тебя с прецедентами в юридической практике. На твоем месте я бы не был так уж уверен. Много ли надо в ее возрасте! Кто знает, может, ее родственники время от времени подсылали этого типа, который ее чем-то пугал, угрожал или делал ей другие какие гадости? А сами держались на расстоянии.

— Посоветуйте, как это можно проверить.

— Боюсь, единственная возможность — выяснить, не жаловалась ли покойная кому-либо из своих знакомых, может, мимоходом, ненароком упоминала о чем-то подобном, а люди не придали значения этому обстоятельству. Впрочем, должен тебя предупредить, с точки зрения закона это еще не доказательство. Даже если и найдется косвенное подтверждение таких действий, суд вряд ли признает их достаточными доказательствами. Да что я говорю! До суда дело вряд ли вообще дойдет, маловероятно, что столь сомнительные сведения дадут основание даже для возбуждения следствия.

Обескураженный Лемон помолчал.

— Может, так оно и было, — сказал он, подумав, — хотя… Впрочем, я вам очень признателен за разъяснение и прошу извинить, что отнял столько времени. Большое спасибо!

— Не извиняйся, мой мальчик. Мне приятно было поговорить с сыном старого друга. И, кроме того, я с удовольствием, хоть ненадолго, отвлекся от смертельно скучного расследования карманных краж в одном из наших супермаркетов.

После разговора с инспектором Лемон плеснул в бокал виски, бросил кусочек льда, с бокалом в руках уселся в свое любимое кресло и, глубоко затянувшись сигаретой, погрузился в размышления.

Допив виски, он решительно встал, оделся и вышел из дому.

* * *

Уже часа два, забившись в самый тихий уголок редакции, Лемон внимательно изучал одну за другой вырезки из газет, которыми была набита толстая папка. Когда он в редакции попросил дать ему материалы за последний год, в которых писалось о наследствах, отвечающий за архив сотрудник ограничился лишь ехидным комментарием, но папку с газетными вырезками принес. Количество вырезок привело Джека в ужас. Настроившись на работу, он явно не ожидал, что ему придется перекопать такую гору материала.

— Это ж надо, какая прорва! — вырвалось у него.

— В этом году большой урожай на наследства, — согласился с ним сотрудник архива.

— А в прежние годы было меньше?

— Больше или меньше — не скажу, во всяком случае, писали о них меньше. Может, просто не было таких крупных состояний.

И вот Лемон с головой погрузился в изучение газетных вырезок. Большинство из них представляли собой лишь краткие сообщения, написанные по шаблону: фамилия и имя умершего, два слова о том, что он собой представлял, причина смерти, размеры наследства в фунтах стерлингов или описание недвижимости, фамилии счастливых наследников. Выделялось несколько заметок о крупных многомиллионных состояниях и связанных с ними судебных процессах. Обнаружил Лемон и коротенькое сообщение в одной из газет о кончине Мэри Калгарет. Называлась и сумма оставленного ею наследства.

Затем Лемон приступил к систематизации изученного материала, решив отобрать все случаи, напоминающие дело миссис Мэри. Отбросив в сторону большие сенсационные статьи с кричащими заголовками, он отложил некрологи, в которых сообщалось о скоропостижной смерти пожилых состоятельных людей, скончавшихся от сердечного приступа. "На худой конец, напишу завлекательную статью о том, какую опасность таит в себе сердечный приступ для людей в определенном возрасте, — утешал себя молодой журналист. — Представляю, как воспримет ее шеф! Ведь он как раз в подходящем возрасте".

Результатом кропотливой селекционной работы явились десятка три вырезок. "Многовато", — решил Лемон и отбросил сообщения, не относящиеся к Лондону. Осталось девятнадцать некрологов. В голове молодого человека проносились смутные мысли о том, что пожилым людям вредно проживать в Лондоне. Особенно состоятельным.

Собрав ненужные материалы, Лемон сложил их в папку и отнес архивариусу редакции. Девятнадцать отобранных газетных вырезок он вложил в конверт, убедив архивариуса, что они ему совершенно необходимы для большой творческой работы и что через несколько дней он их ему обязательно вернет в целости и сохранности. Архивариус милостиво согласился.

* * *

Роджер Холл сидел за столом в своей конторе на Сазерленд-стрит. Часы показывали 14.27. Через три минуты должен прийти клиент. За прошедшие месяцы Роджер Холл ни в чем не изменился. Он по-прежнему скромно одевался — всегда в темно-синем костюме, одном из трех, имеющихся у него, те же скромные рубашки и галстуки, которые он покупал в одном и том же большом универмаге. Вот разве что массивный золотой перстень на пальце — в минуту слабости он позволил себе приобрести это зримое свидетельство его растущего благосостояния.

И в конторе тоже все выглядело по-прежнему: тот же большой старый письменный стол, перед ним — те же два дешевых кресла. Суеверие или предусмотрительность? Неизвестно, чем руководствовался Холл, но он ничего не изменил в своей конторе со времени первых успехов, хотя теперь мог себе позволить приобрести гораздо более представительный офис. Впрочем, для Холла внешний вид его конторы был совершенно неважен, единственное, что его заботило, — счет в банке. Темп, в котором тот возрастал, вполне устраивал удачливого дельца.

Как всегда, сначала Холл услышал шаги на лестнице. Он знал, чьи это шаги, ибо предварительно говорил с клиентом по телефону. У клиента была богатая тетка, "тянула" она тысяч на триста, он же, ее единственный наследник, вынужден был перебиваться на жалкую зарплату скромного клерка. После первой консультации с "опытным специалистом по наследственным делам" Роджером Холлом со всей очевидностью выяснилась полная невозможность воспользоваться теткиным состоянием еще при ее жизни. Фирма Холла гарантировала легальное переселение тетки в мир иной, племянник колебался — не из привязанности к тетке, разумеется. Его беспокоил риск, связанный со столь необычными юридическими услугами, и возможные последствия.

Прекрасно зная людей этого склада, Холл не сомневался, что сегодня клиент явится к нему, приняв нужное решение. Да и могло ли быть иначе? Ведь фирма гарантировала полное соблюдение тайны, не требовала никаких письменных обязательств, так что, случись неприятности, невозможно доказать причастность наследника к смерти богатой тетушки. Последний аргумент обычно действовал безотказно, раз весь риск брала на себя фирма — лично он, Роджер Холл. Правда, почти у всех его клиентов после выполнения фирмой ее обязательств, как правило, возникали сомнения, не была ли скоропостижная смерть их богатых родственников следствием естественных причин, — ведь об этом неопровержимо свидетельствовало медицинское заключение. В самом ли деле Холл что-то сделал, или этот авантюрист просто ловко использовал обстоятельства? В ряде случаев Холлу оказалось не так просто получить "честно" заработанный гонорар, но не было случая, чтобы ему не удалось в конце концов убедить строптивого клиента. Решающим аргументом всякий раз оказывался страх. Обыкновенный страх человека за свою собственную жизнь.

В комнату вошел молодой мужчина, возможно, не достигший еще и тридцати лет. И в его глазах тоже читался страх. Коротко поздоровавшись, он сел в одно из двух кресел, изо всех сил стараясь выглядеть спокойным: небрежно откинулся, заложил ногу на ногу и закурил, не испросив разрешения у хозяина. Холл слегка поморщился, но не сказал ни слова. Он спокойно ждал.

— Я подумал, — решился наконец клиент, — и склонен принять ваше предложение, мистер Холл. Сколько вам потребуется для этого времени?

— Полагаю, около двух недель.

— И еще одно, — выдавил из себя молодой человек. — Вам придется подождать… гм… гонорара, пока не будут улажены все формальности, пока я не получу… Ну, вы понимаете…

— Понимаю. Мой гонорар составит двадцать тысяч фунтов.

— Хорошо, — пробормотал клиент. — Я согласен.

Теперь Холл откинулся на спинку кресла.

— Осталось обсудить некоторые мелочи, — сказал он. И тут же добавил: — Мелочи они для вас, для меня же очень существенные детали моей работы, которая только начинается. Мне нужна некоторая информация о вашей родственнице.

И он раскрыл свой блокнот.

Глава IV

Удобно устроившись за журнальным столиком, Памела Джонс и Джек Лемон изучали газетные вырезки, разложенные перед ними.

Лемон рассуждал вслух:

— Предположим, ты права, Бэйнемы действительно решили взять на себя роль судьбы и укоротить нить жизни своей состоятельной родственницы. Ну, значит, решили. И что дальше? Вряд ли они возьмутся за это сами, ведь, в конце концов, не в таком уж они отчаянном положении находятся, чтобы идти на это, могут и подождать.

Памела согласилась с ним.

— Вернее всего, это неприятное дельце они поручат кому-нибудь.

Памела кивнула.

— Людей, которые возьмутся за такое, не встретишь на каждом углу.

— Не встретишь.

— Это должны быть профессионалы или профессионал, которые таким образом зарабатывают себе на жизнь. А если так, упомянутые профи заинтересованы в том, чтобы клиенты их нашли. А если на них может выйти клиент, то можем и мы, верно?

— Верно! — подхватила Памела. — И мы попробуем!

— Спокойно, девочка, не так все просто. Ведь у нас даже нет стопроцентной уверенности в том, что это было убийство. Какими конкретными доказательствами мы располагаем? Да никакими. Одни предположения.

— Одни предположения? А человек в парке? А поведение мужа племянницы?

— Сбивчивый рассказ старушки-соседки и несколько слов, вырвавшихся в раздражении у типа, который рассчитывал заграбастать больше. Это не доказательства. Думай, думай…

И молодые люди опять погрузились в размышления. После продолжительного молчания Джек произнес:

— По-моему, следует идти таким путем: сначала найти подтверждение того, что мы не ошибаемся, что наши подозрения имеют под собой основание, что кто-то действительно помог миссис Мэри умереть. И только убедившись в этом, начнем искать убийцу.

— Но как мы сможем в этом убедиться?

— Неужели не понимаешь? Если и в самом деле есть человек или люди, которые живут этим, значит, они не первый раз совершили подобную операцию. Наверняка ими разработан какой-то метод, гарантирующий успех операции и создающий видимость естественной смерти. Если, разумеется, все это не плод твоей буйной фантазии, — добавил ехидно Джек.

Памела не испытывала ни малейшего сомнения:

— Не плод! Я уверена, так оно и было!

— Допустим. Рассуждаем дальше, следи за моей мыслью, Пам. Итак, ими разработан какой-то метод, вряд ли они каждый раз пользуются разными способами. Ведь сам факт — если, конечно, ты не ошибаешься, повторяю, — сам факт существования такого идеального метода, пользуясь которым они добиваются своего с таким искусством, что все нормальные люди, а значит, все, кроме нас с тобой, ничего не подозревают, ни о чем не догадываются, — ведь это же чудо! Зачем им искать что-то другое? Следовательно, во всех случаях они должны поступать более-менее одинаково.

— Логично рассуждаешь, — снисходительно заметила Памела, и окрыленный успехом Джек продолжал:

— Вот именно это мы с тобой и должны выяснить. Если неожиданно, в разгар погожего дня, когда не наблюдается никаких бурь, тайфунов, скачков давления и прочих неприятных атмосферных явлений, после странного разговора с незнакомцем в парке умирает миссис Мэри — это может быть случайностью. Если же мы с тобой выявим несколько подобных случаев, тогда наши подозрения будут иметь под собой почву, не так ли?

— Джек, ты гений!

— Кто же в этом сомневается!

— А с чего мы начнем?

— Я займусь сбором материала для эпохального очерка о наследствах и наследниках. Нечто в таком духе: последние минуты престарелых богачей, исполненное драматизма извещение нотариусами наследников о случившемся, их, наследников, горе и… радость. Как тебе?

— Ничего…

— В моем распоряжении 19 случаев, вот я и займусь ими. Сделаю это для тебя и миссис Мэри. Даже если наши подозрения и не подтвердятся, очерк какой-никакой я действительно напишу и гонорар получу, так что труды мои не пропадут даром.

— Правильно! — с энтузиазмом подхватила девушка. Она очень боялась, что ее ленивый друг ничего не захочет делать. — Я уверена, у тебя получится замечательный очерк!

— А известно ли вам, уважаемая, что лицемерие — один из самых страшных грехов?

— О да, мой господин! — скрестив руки на груди, Памела низко склонилась перед ним.

— Ну, так-то оно лучше, — удовлетворенно пробурчал Джек.

— Тиран… — начала было девушка, но он не дал ей закончить.

— Хоть бы шторы задернули, ваше императорское величество…

* * *

Джека Лемона вряд ли можно было назвать работягой. Находились даже злые люди, причем почему-то преимущественно среди его начальства, которые позволяли себе употреблять по отношению к молодому человеку такие выражения, как "лентяй" и "лоботряс". Ну это уж, как говорится, дело их совести. Просто этот молодой талантливый журналист предпочитал браться только за достаточно интересные (а еще лучше — сенсационные) темы, но вместе с тем достаточно серьезные и глубокие, разработка которых, однако, не требовала от него никаких дополнительных усилий. Если по ходу дела приходилось копаться в архивах, беседовать со многими людьми, что отнимало массу времени, сводя к минимуму возможность спокойного изучения объявлений в "Таймс" и прочие скромные радости бытия, он обычно великодушно уступал разработку многообещающей темы кому-либо из своих коллег. Вот если бы можно было ограничиться одним-двумя интервью или парой телефонных звонков… Поэтому его шеф был весьма удивлен, когда Лемон ознакомил его со своими планами создания очерка, требовавшего как минимум девятнадцати бесед с его будущими героями.

— У тебя что-то стряслось? — осведомился он, очень неудачно изображая отеческую заботу о молодом сотруднике. — Тебе стало докучать одиночество? С чего это ты вдруг ощутил потребность в контактах с людьми?

— Я просто ощутил потребность в наличных, — огрызнулся Лемон. — А очерк мой будет очень дорогой.

— Ты имеешь в виду то, что он нам дорого обойдется? Разорит газету? — высказал догадку шеф.

— Нет, я имею в виду, что вы мне за него хорошо заплатите, ведь он удвоит тираж нашей газеты! — гордо заявил Джек.

— Ты все шутишь… Ладно, иди работай. И да вдохновит тебя в этой работе призрак голодной смерти, — ласково напутствовал начальник подчиненного.

Покинув редакцию, Лемон уселся в припаркованную поблизости от ее здания машину и закурил сигарету. Работа и в самом деле предстояла нешуточная. Займет неделю, не меньше. "Если даже половина из намеченных адресатов не пустит меня на порог, — размышлял oн, — то вторая половина часами будет расписывать добродетели покойных. И о чем я смогу написать в моем гениальном очерке? О том, что пожилые люди, случается, умирают и, случается, иногда оставляют своим родственникам крупные состояния. Шеф прочитает это и, как пить дать, застрелит меня. И будет прав. Не иначе как я и в самом деле спятил". Придя к такому заключению, он загасил сигарету и медленно включил первую скорость. "А все из-за баб", — пробормотал он и отпустил сцепление.

На сей раз черновая работа и в самом деле потребовала от журналиста много сил и терпения. Правда, в газетных некрологах указывались адреса, но это, как правило, были адреса скончавшихся богатых завещателей, а не их живых наследников. В довершение трудностей адреса скончавшихся рассеяны были по всему огромному Лондону. Правда, Лемон еще вчера набросал план очередности бесед с наследниками, но, как оказалось сегодня, допустил промашку, ибо при составлении упомянутого плана он руководствовался не соображениями территориальной близости проживания завещателей, а очередностью их кончины. И теперь, часами простаивая в уличных пробках, проклинал себя за глупость.

Последний из девятнадцати случаев имел место всего за три недели до кончины Мэри Калгарет. Он в списке Джека фигурировал первым. Приехав по указанному в газетной заметке адресу, Лемон увидел солидное двухэтажное здание в строительных лесах, на которых суетились рабочие.

"Наследники миссис Брокстон не теряют времени даром", — подумал журналист и постарался поскорее проскочить под лесами к входной двери, чтобы не угодить под шлепающиеся время от времени сверху лепешки раствора. Ему пришлось довольно долго звонить у двери. Наконец он услышал звук неторопливых шагов, дверь скрипнула, и в приоткрывшейся щели появилось лицо уже немолодой женщины. Изобразив на лице одну из самых своих приветливых улыбок, Джек почтительно поклонился.

— Я из газеты "Ивнинг стандард". Хотел бы побеседовать с вами о миссис Брокстон.

— Из газеты? А в чем дело?

— Я собираюсь написать о миссис Брокстон, — солидно и вместе с тем проникновенно произнес Лемон. — О ее жизни, о ее последних минутах, о ее завещании…

— Вот как? — удивилась женщина. — Ну, не знаю, что вам и сказать. Ведь я только присматриваю за домом, хозяева вернутся, когда ремонт будет закончен.

— А вы сами знали миссис Брокстон?

— Знала ли я! Еще бы мне ее не знать! — Женщина расплылась в улыбке. — Ведь я проработала у нее почти пятнадцать лет!

Джек вынул из кармана свое служебное удостоверение и, раскрыв его, протянул в дверную щель.

— Вот мое удостоверение, как видите, газета солидная. Не согласились бы вы уделить мне немного времени? Думаю, вы именно тот человек, который мне нужен.

Польщенная домоправительница не знала, на что решиться. Взяв из руки журналиста удостоверение, она, поправив очки, внимательно изучила его, сверила фотографию с личностью стоящего за дверью мужчины и наконец сняла цепочку, все еще не возвращая удостоверения.

— Так уж и быть, войдите, хотя я и не уверена, что поступаю правильно, впуская журналиста. Один журналист уже был здесь, и ничего хорошего из этого не вышло, — неожиданно добавила она.

— Что вы говорите! — удивился Джек. — И когда же он у вас был?

— Да что толку говорить об этом! — Женщина безнадежно махнула рукой и повела журналиста в свою небольшую комнату при кухне, где предложила ему сесть в кресло, наверняка помнящее времена королевы Виктории.

Осторожно усевшись на этом историческом памятнике, Лемон с любопытством огляделся. Большую часть помещения занимал огромный старинный буфет, наверняка ровесник кресла, сплошь заставленный фигурками и прочими безделушками из фарфора, которые пожилая женщина наверняка собирала всю свою жизнь. Они же заполняли и полки, видневшиеся за резными стеклянными дверцами. Из остальной мебели в комнате находилось лишь еще одно старинное кресло, пара к тому, что занял журналист, да столь же почтенного возраста кровать. Единственным предметом, свидетельствовавшим о том, что на дворе у нас все-таки XX век, был небольшой переносной телевизор, стоявший в углу на низеньком резном столике. Стены комнатушки густо покрывали оправленные в рамки фотографии и репродукции картин.

Лемон сидел, неестественно выпрямившись и стараясь не дышать, чтобы не надломилась под ним антикварная мебель и все эти картинки не посыпались ему на голову. Хозяйка, чувствовавшая себя в этой тесноте и хрупкости на удивление свободно — ну просто рыбка в аквариуме, — просеменила ко второму креслу и опустилась в него, все еще с удостоверением Лемона в руке. Теперь представилась более удобная возможность сравнить фотографию на удостоверении с оригиналом, и она этой возможностью воспользовалась. Лемон сидел неподвижно, стараясь не мешать хозяйке в ее работе. Видимо, испытание окончилось в пользу гостя, хотя и не развеяло целиком подозрительность женщины. Тем не менее победило любопытство.

— Так что же вы хотите написать о миссис Брокстон? — спросила она.

Лемон решил выбрать роль честного простака журналиста.

— Пока еще у меня нет законченной концепции, — доверительно сообщил он. — Я, знаете ли, задумал цикл статей о людях минувшей эпохи, их жизни, обычаях, вкусах. Мне бы хотелось уловить и довести до читателя разницу между миром, в котором жили они, и тем, в котором живем мы. И ваша помощь в решении этой задачи может оказаться для меня очень ценной.

— Ох, наше время, — грустно улыбнулась пожилая женщина. — Кого теперь оно интересует? Очень мило с вашей стороны, молодой человек, что вы решили обратиться к нему.

Лемон решил ковать железо, пока горячо.

— Мне бы хотелось, — так же доверительно продолжал он, — побольше узнать о людях минувшей эпохи. Если можно, расскажите мне о миссис Брокстон.

— А что бы вы хотели о ней узнать?

— Да все: как она жила, как умерла. Кстати, я слышал, что умерла она от сердечного приступа. Это правда?

— По крайней мере, так сказал врач. И знаете, в этом не было ничего неожиданного. Врач давно советовал ей больше внимания уделять своему здоровью, по лестнице подниматься не спеша, ну и прочее такое. Она его слушалась, а как же, из дому в последнее время почти совсем не выходила. А когда она в тот день вызвала меня звонком, я была внизу, вот здесь, в прихожей. Пока я поднялась по лестнице, пока вошла в ее комнату, бедняжке совсем уже плохо стало. Говорить она не могла, только бормотала что-то нечленораздельное, глаза широко раскрытые, испуганные. Я и сама испугалась, подбежала к ней, старалась помочь, водой побрызгала на нее, окно широко распахнула, чтобы побольше воздуха впустить. Я ведь думала, с ней обморок. Но ничего не помогало, и я позвонила доктору Уоррену. Но хозяйка моя преставилась еще до его прихода.

— А что сказал доктор Уоррен?

— Он сказал, что это был сердечный приступ. И что я все равно не смогла бы помочь бедняжке.

— Так доктора Уоррена совершенно не удивило, что миссис Брокстон скончалась от сердечного приступа? Он мог ожидать такой конец?

— Что вы! Для него это было полной неожиданностью, как и для всех нас! Ведь доктор Уоррен всего три дня до этого осматривал хозяйку и остался очень доволен состоянием ее здоровья. Хвалил ее за то, что она так послушно выполняет все его советы, и вот результат — здоровье ее стало намного лучше. Хотя опять повторил, что ей следует избегать больших нагрузок и сильных волнений. Он меня еще спросил, когда это случилось, не испугалась ли чего хозяйка или, может, ее что-нибудь сильно огорчило. А какие у нее могут быть волнения? Ведь она даже телевизор перестала смотреть, чтобы ненароком из-за чего-нибудь не расстроиться. Радио, правда, включала иногда, музыку послушать, а как начинались новости — сразу выключала.

— Да, вот так уходят люди минувшей эпохи, — философски заметил журналист и сменил тему. — А кому теперь принадлежит этот дом?

— После кончины миссис Брокстон все досталось ее племяннику, Питеру Брокстону. Нет-нет, не подумайте плохого, обо мне моя хозяйка не забыла, упокой Господи ее душу, благодаря ей мне теперь не придется работать на старости лет. В этом доме я согласилась остаться только до конца ремонта.

— Кажется, вы не очень-то жалуете этого Питера Брокстона? — поинтересовался журналист.

— А какое вам, собственно, до этого дело? — осадила его старая домоправительница. — Сдается мне, он не имеет ничего общего с минувшей эпохой.

— Разумеется, разумеется, вы совершенно правы.

Пытаясь загладить допущенную оплошность, Джек Лемон одарил собеседницу самой чарующей из своих улыбок, но это не произвело на нее ни малейшего впечатления, она опять стала настороженной и недоверчивой. Надо же так испортить дело! Срочно нужно что-то предпринимать.

Джек с отчаянием огляделся. В глаза опять бросился буфет-монстр. Может, это? И Лемон предпринял отчаянную попытку. Стараясь придать голосу искреннюю заинтересованность, он спросил:

— Вы, наверное, уже давно собираете эти… этот чудесный фарфор? Столь прекрасной коллекции мне еще не приходилось видеть.

Похоже, ход оказался удачным. Хозяйка коллекции, явно не избалованная чрезмерным вниманием к ней, взглянула на своего гостя более благосклонно и охотно пустилась в пояснения:

— О, моя собственная заслуга в данном случае весьма невелика, почти вся коллекция перешла ко мне по завещанию миссис Брокстон.

Джек продолжал играть столь удачно выбранную роль:

— Разве она тоже интересовалась фарфором?

— "Тоже"! Да она известная собирательница фарфора! Многие годы потребовались на создание такой полной коллекции. Как она ее любила! Часами могла рассматривать свои фигурки, и о каждой из них ей было что рассказать.

Немного поколебавшись, домоправительница решилась и прибавила с нескрываемым удовлетворением в голосе:

— А мистеру Питеру оставила лишь самую малость, всего несколько десятков! Ничего он в этом не понимает, говорила она, так и нечего его баловать. Племяннику она завещала лишь сервизы и прочую чепуху, а все фигурки оставила мне. Так и написала в завещании. А ведь ее коллекция — всемирно известная! Многие мечтали хоть одним глазком взглянуть на нее.

— И неудивительно! — подхватил Лемон. — Фигурки действительно чудо!

— Я рада, что вы, молодой человек, способны оценить это.

Лемон предпринял еще несколько попыток кружным путем вернуться к теме о наследнике, но все они окончились неудачей. Женщина готова была без конца говорить о своей чудесной коллекции, но как только речь заходила о родственниках ее скончавшейся хозяйки, словно набирала в рот воды. Для журналиста уже не было сомнений в ее истинном отношении к племяннику покойной хозяйки, но выудить из нее причины этой антипатии никак не удавалось. Ничего нового не узнал он и об обстоятельствах смерти миссис Брокстон. Женщина лишь еще раз повторила уже рассказанное и добавила:

— Я видела, миссис Брокстон очень хотелось что-то мне сказать, но она уже была не в состоянии это сделать. Только бормотала что-то нечленораздельное, я ни слова не разобрала.

Больше часа провел Джек Лемон в комнатке домоправительницы миссис Брокстон и уже потерял надежду узнать что-либо существенное для себя. Тут он вспомнил о журналисте, который, по словам старой служанки, был в их доме. Может, от коллеги удастся узнать больше? А может?.. Какое-то смутное подозрение шевельнулось в душе молодого человека.

— Открывая мне дверь, вы упомянули о каком-то журналисте, который приходил в этот дом, — сказал он. — Из какой газеты был тот журналист? Возможно, вы и фамилию его запомнили? — И, чтобы женщину опять не испугало его чрезмерное любопытство, попытался обосновать свой интерес: — Если он беседовал с вашей хозяйкой, может, от него я узнаю что-нибудь полезное и для моей работы. Сами понимаете, коллега-журналист, профессиональная память, наблюдательность…

Женщина с пониманием кивнула головой и на сей раз попыталась помочь своему гостю. Увы, несмотря на самое искреннее желание быть полезной, она мало что могла вспомнить.

— Фамилия… фамилия… Боюсь, фамилии мне не вспомнить, ведь это было так давно. А фамилию он называл, как же, обязательно называл, ведь я же ее сказала хозяйке, когда пошла ей докладывать. Но вот какая фамилия — совершенно вылетело из головы.

— Ну, бог с ней, с фамилией. Из какой газеты он был?

— Из какой газеты? — опять задумалась женщина. — А вот из какой газеты, он и не сказал. Что репортер — сказал, что пришел к миссис Брокстон в связи с ее коллекцией фарфора — сказал, фамилию — назвал. А из какой газеты — нет, хорошо помню, не сказал.

"Странно, — подумал Лемон. — Всякий репортер первым делом громко назовет газету, которую представляет, а тут…"

— Когда он был у миссис Брокстон?

— А я разве вам не сказала? Да аккурат в тот самый день, как она скончалась. Пришел он под вечер, еще и пяти не было, с хозяйкой разговаривал долго, больше часа, пожалуй. Все-то его интересовало, и мне задал работы, пришлось ему всю коллекцию показывать. А хозяйка и рада, ей, бедняжке, нравилось, когда интересовались ее сокровищами да нахваливали коллекцию. А потом я подала им чай, и больше она меня не вызывала, только когда этот джентльмен собрался уходить… Где-то часов в шесть.

— А как она себя тогда чувствовала?

— Да, наверное, прекрасно. Была веселая, оживленная. Даже пошутила. "Теперь, — сказала она тому джентльмену, — вам уже до конца жизни не захочется и смотреть на фарфор, так я вас уморила". Ну, тут я пошла за его шляпой и зонтиком, потому как она с ним прощалась. И, когда уже закрывала за ним дверь, слышала, как она зовет меня звонком. Ну а что было дальше — вы уже знаете.

— Да, вы рассказывали. А как выглядел тот журналист? Извините, столько доставляю вам хлопот, но не исключено, что мы с ним знакомы и я смогу его найти…

— Да-да, я понимаю. Как выглядел? Худощавый, высокий, приблизительно вашего роста. Лет тридцати с небольшим.

Сердце Джека сильно забилось.

— А какие у него волосы, не помните? Короткие, длинные, светлые, темные?

— Пожалуй, короткие… Да, скорее всего короткие. Короткие темные волосы. И он был, знаете, очень бледный, это я запомнила. Я еще подумала тогда — устал, бедняга, хозяйка его Действительно уморила своей коллекцией. А теперь я думаю, она тоже обратила внимание, судя по ее словам, на его бледность и усталый вид.

У молодого человека перехватило дыхание.

— А больше вы ничего особенного не заметили?

— Нет, больше ничего. Особенного ничего. Был он в обыкновенном костюме, если не ошибаюсь, темно-синего цвета, а необыкновенного ничего не было. Знаком он вам?

— Что?! Ах, вы об этом… Действительно, напоминает он мне одного моего знакомого, но у того — необыкновенные, очень светлые глаза. А у этого репортера какие были глаза?

— Вот на глаза я и не обратила внимания.

— А может, еще что припомните?

— Куда же еще? Я и то удивляюсь, что столько запомнила. Прошло столько времени, а я помню…

— Разумеется! У вас великолепная память. Я вам очень, очень признателен.

Лемон попрощался и вышел на улицу. Оказалось, там тем временем пошел неприятный, мелкий дождь, который, однако, не смог испортить настроение журналисту.

"Коллега по профессии, черт бы его побрал! И опять — сразу после его ухода умирает пожилая женщина".

Джек Лемон сел в машину, включил зажигание и рванул с места. Ему предстояло нанести еще восемнадцать визитов.

Глава V

Супруги Бэйнемы заканчивали ленч. Филипп Бэйнем вытер рот салфеткой, подождал, пока служанка соберет со стола посуду и удалится с подносом, и, обращаясь к жене, буркнул:

— Никак не могу пережить, что половину наших денежек огребла эта девка.

— Тетка всегда была со странностями, — ответила жена. — Как же, она ведь самая умная, а все остальные должны считаться с ее мнением, слова своего не могли сказать! А эта Джонс во всем ее поддерживала, со всем соглашалась, подлизывалась, ну и добилась своего.

— А мы остались в дураках! Сколько хлопот, риска, затрат — и в результате мы получили столько же, сколько какая-то Джонс, не шевельнувшая и пальцем! Да кто она такая, в конце концов?

— Дрчь ее лучшей школьной подружки, вдовы майора или кого-то еще в этом роде. Думаю, эта подружка тоже точила зубы на теткины денежки, да так и померла, не дождавшись.

— Послушай, а может быть, твоя тетка вообще была ненормальная? — высказал Бэйнем, видимо, не раз повторявшуюся в разговоре супругов идею. — Ну, не совсем нормальная.

— Может, и была, — ответила его жена. — Да как это теперь докажешь?

— Надо вспомнить какие-нибудь подтверждающие это факты, случаи, а уж наш адвокат постарается, интерпретирует их, так сказать, в соответствии с буквой закона. И потом распишет, как эта паршивка Джонс из корыстных побуждений принялась посещать твою тетку, не имея никаких законных прав на наследство, как всячески ее ублажала, во всем поддакивала, наговаривала на нас, законных наследников, старалась очернить нас в ее глазах, в общем, совсем опутала старуху. Как ты думаешь, можно это провернуть?

Подумав, Кэт Бэйнем ответила:

— Возможно, это и удалось бы сделать, но где взять свидетелей?

— Свидетели найдутся, ну хотя бы служанка твоей тетки.

— Ну нет, она как раз любит эту выдру Джонс, а меня не выносит, — возразила жена. — И теткина соседка тоже. Эти старые перечницы вечно совали нос не в свои дела, ну я и поставила их на место. С тех пор обе меня возненавидели.

— Вряд ли это имеет значение, суд отметет эмоции, оставит только факты. А факты ни одна из них не сможет не подтвердить. Я имею в виду те факты, которые мы с тобой представим как доказательства странностей твоей тетки, ненормальности в ее поведении или другого чего — юрист придумает, как это правильно назвать. "Втерлась в доверие, используя неуравновешенную психику пожилого человека" — что-нибудь в этом роде. А когда обе старухи подтвердят факт частых визитов Джонс к тетке и начнут уверять, что эта паршивка Джонс поступала так из чувства искренней привязанности к старой ведьме, тут уж можно будет выразить сомнение и в их собственной искренности, намекнуть, что им тоже перепало кое-что из денежек упомянутой Джонс…

— Остается еще врач, — напомнила Кэт. — Он лет десять лечил тетку, наверняка на суде будет главным свидетелем.

— А он что собой представляет?

— К сожалению, я его не знаю. Видела всего раза два. Можно попробовать поговорить с ним, да только вряд ли он захочет нам помочь. И служанка, и соседка знакомы с ним гораздо ближе и, боюсь, успели и его настроить против нас.

Бэйнем насупился.

— Да, куда ни ткнись — все против нас.

Жена подхватила:

— А тут еще ты постарался! Тогда, у нотариуса, при всех накинулся на эту девчонку Джонс, накричал на нее, а лучше бы тебе было промолчать!

— Я просто не мог сдержаться! Эта тварь притворилась такой удивленной, такой невинной! Не знаю, что было бы со мной, не скажи я ей пару слов…

— Пару слов! Да не останови я тебя вовремя, уж ты бы обо всем проболтался. Сам не помнишь что орал! Ведь еще секунда — и с твоего паршивого языка готово было сорваться признание, что наследство она получила лишь благодаря нам!

— Ну не преувеличивай, — робко запротестовал муж.

— Уж какое там преувеличение! Так оно и было.

— А если и так, в чем нас могут обвинить? Все в ажуре.

Этот Холл и в самом деле потрясающий малый! Не знаю уж, как он обделал это дельце, но сделано все было чисто, придраться не к чему. А говорили мы с ним с глазу на глаз, и денежки тоже передали из рук в руки, наличными, никаких чеков, никаких бумаг. Вообще никаких следов.

— А из-за твоего болтливого языка могли бы возникнуть подозрения: стали бы копаться, выяснять. Зачем нам это? И могли бы задержать выплату денег по завещанию.

— Ты права. Напрасно я психанул.

Бэйнем вынул из кармана жилета короткую толстую сигару, отрезал ножичком ее конец и с наслаждением закурил.

— Фу, вонь развел! — поморщилась Кэт, разгоняя рукой сигарный дым. — Послушай, мне в голову пришла одна мысль. Ведь если бы мы с тобой решили опротестовать завещание, этой Джонс пришлось бы порядком покрутиться. С выплатой денег воздержатся, ей придется нанимать адвоката, защищаться на суде, доказывать свою правду. Сам подумай, сколько нервов… и расходов.

— Что-то не пойму я, к чему ты клонишь.

— А чего тут понимать! Ведь все это весьма неприятно, а она наверняка предпочла бы этих неприятностей избежать.

До Бэйнема наконец дошло.

— А! Все это так, но вряд ли удастся ее так напугать, что она решится расстаться с денежками.

— Со всеми, может, и не решится, а вот с частью…

— Ты так думаешь?

— Конечно! Оставим ей половину, так и быть. Ведь тоже сумма не маленькая — тридцать семь тысяч.

Филипп развил дальше предложение жены:

— Лучше округлить. Пусть будет для ровного счета сорок тысяч. Потребуем от нее вернуть нам по-хорошему сорок тысяч. Или лучше пятьдесят! Давай начнем с пятидесяти, ей и так останется двадцать пять тысяч. Неплохой кусок! И ведь просто так, неизвестно за что! С потолка свалится на девчонку такая куча денег! Надо поговорить с ней. Обязательно надо поговорить!

— Лучше это сделаю я, — сказала Кэт. — Ты сразу начнешь кипятиться, кричать и все испортишь. Я сама позвоню ей.

— Разве можно такие вопросы решать по телефону? — удивился Бэйнем.

— Конечно нет, глупенький, — улыбнулась жена. — По телефону я только договорюсь с ней о встрече. Не посылать же для этого телеграмму!

— Ты права. А номер ее телефона ты знаешь?

— У меня его нет, но наверняка его знают в нотариальной конторе. Сейчас я им позвоню.

Сидя на полу кухни, Памела Джонс пересаживала кактусы. Лишь эти неприхотливые растения могли выжить в экстремальных условиях квартиры Лемона. Постоянная густая завеса сигаретного дыма, чрезвычайно редкое поливание и ставшие давно тесными маленькие горшочки превращали жизнь растений в сущий ад. Похоже, и несчастные кактусы тоже отчаялись выжить и прекратили борьбу за существование, так как стали увядать на глазах, меланхолически осыпая колючки.

— Бедняжки вы мои! — ласково успокаивала их девушка. — Это чудовище кого угодно сживет со свету. Но я вас не дам в обиду, сейчас что-нибудь придумаем.

Как и следовало ожидать, во всей квартире не нашлось ни одного пустого цветочного горшка, и Памеле пришлось изыскивать им замену — банки из-под кофе, всевозможные пластмассовые коробочки. Наконец можно было приступить к пересаживанию кактусов.

— Представляю, как вы намучились в этих горшках, тиски, да и только, — приговаривала девушка, осторожно, извлекая кактусы, чтобы их не повредить и вместе с тем не исколоть пальцы. — Испанские сапоги и те просторнее!

Звонок телефона раздался в тот момент, когда она уже третий кактус запихивала в новое помещение.

— Мисс Джонс? — поинтересовался холодный деловой голос.

— Да, это я.

— Говорит Кэт Бэйнем. Нелегко мне было разыскать вас, я и не знала, что вы живете не у себя, — съехидничала племянница Мэри Калгарет.

— Я живу у себя, — отрезала Памела.

— Ну, это, в конце концов, ваше личное дело. Думаю, вы догадываетесь, зачем я позвонила?

Совершенно искренне Памела ответила, что не имеет ни малейшего представления об этом.

— О таких делах по телефону не говорят. — Кэт Бэйнем была предельно лаконична. — Нам надо встретиться.

— Но для чего? О чем мы с вами будем говорить?

— Не надо притворяться, милочка. Разумеется, о наследстве. У нас с мужем есть для вас предложение.

— Предложение? — удивилась девушка. — Какое предложение?

— Вы наверняка догадываетесь, что завещание моей тетки собираются объявить недействительным. Однако, желая избежать лишнего шума и судебной волокиты — а вы, конечно, тоже не заинтересованы в них, причем побольше нас, — мы с мужем решили попробовать с вами договориться еще до передачи дела в суд.

— Кто же собирается объявить завещание миссис Калгарет недействительным?

В телефонной трубке послышался короткий смешок.

— Ну что вы притворяетесь дурочкой! Разумеется, тот, кто чувствует себя обделенным.

— Уж не вы ли обделены? — насмешливо поинтересовалась Памела.

— Это не телефонный разговор, — спохватилась Кэт Бэйнем. В ее голосе прозвенел металл: — Я полагаю, вы более всех заинтересованы в том, чтобы избежать скандала, и в связи с этим сочтете возможным завтра нанести нам визит.

Подумав, девушка ответила:

— Мне кажется, нам лучше встретиться на… гм… нейтральной территории. Обсудим за чашкой кофе в кафе…

Кэт Бэйнем перебила с высокомерной снисходительностью:

— Неужели, милочка, вы полагаете, что такие дела можно обсуждать в ресторанах. Нет, приезжайте к нам. Адрес вы знаете?

— Нет, — выдавила из себя Памела.

Быстро сообщив адрес, миссис Бэйнем добавила:

— Завтра около пяти, хорошо? И не бойтесь, мы не людоеды.

— А вот в этом я как раз и не уверена, — пробурчала девушка себе под нос, вешая трубку. И, усаживаясь на пол к своим привядшим кактусам, добавила:

— Вот видите, теперь и меня зажали в тиски!

* * *

Настроение Джека Лемона с каждым часом становилось все хуже.

"Какое счастье, — думал он, — что я начал с миссис Брокстон, иначе бы вообще бросил все к чертовой матери!" Второй, а потом и третий адреса находились у черта на куличках. Пока он добрался, пока с трудом разыскал дома, пока настучался до одури в запертые двери, а их так и не открыли, пропало всякое желание продолжать дело.

Только сверхъестественным усилием воли заставил себя Лемон поехать по четвертому адресу. Тут дверь приоткрылась на длину цепочки. Засушенный, как гриб, и глухой, как пень, старичок в ответ на все расспросы Лемона только кричал в дверную щель неожиданным в таком хилом теле громоподобным голосом:

— Нет, нет и нет! Страховаться не буду!

Попытки Лемона вывести его из заблуждения ни к чему не привели, старичок продолжал кричать свое, с каждым новым возгласом усиливая крик на несколько децибел, оповещая всю округу о своем отношении к системе страхования:

— Нет, нет и нет! Я же сказал — страховаться у этих прохиндеев не желаю!

Нервы журналиста не выдержали, и, затыкая уши, он бегом бросился к машине. Вслед ему неслись оглушительные проклятия по адресу мошенников и обдирал из страхового общества.

"Не мешало бы соседям дедули застраховаться от шума, который он поднимает", — думал Джек, включая мотор машины. Но соседи старичка-громкоговорителя, как видно, привыкли к его крикам. Никто, вопреки опасениям Лемона, в окна не высовывался и на тротуаре не собирался, чтобы выяснить причину шума.

Отъехав подальше, Джек остановил машину в удобном месте и закурил сигарету, наслаждаясь тишиной. Он устал. Давали себя знать несколько часов езды по городу и бесплодных поисков. "Ладно, еще одна попытка — и еду домой", — решил он.

Ближе всего находилась указанная в одном из некрологов Тули-стрит. Дом на ней принадлежал некой Бэтси Крэфтуорд — разумеется, до ее смерти. Умерла она три месяца назад в возрасте пятидесяти восьми лет от инфаркта, оставив наследство в сто тысяч фунтов стерлингов.

Подъехав к разыскиваемому дому, Джек Лемон чуть не выругался вслух. На дверях дома висела табличка "Продается". "Так мы далеко не уедем", — с горечью подумал он и для очистки совести постучал в соседний дом. Дверь открыла молодая женщина. Изобразив на лице улыбку из серии "вызывающий доверие молодой журналист", он рассказал ей сказочку о своем исследовании реликтов минувшей эпохи, желании лучше узнать жизнь отдельных ее представителей и подобную чепуху. Несмотря на все старания, он, по-видимому, выглядел малоубедительным, так как женщина смотрела на него с легкой усмешкой, слегка сдвинув брови над красивыми карими глазами. Одета она была в простенькое летнее платье до колен, открывавшее ее стройные ноги.

— Вы мне не верите? — глупо спросил Лемон.

— Говори вы правду, я бы вам поверила, — спокойно ответила она.

— Может, и скажу, — сдался Лемон. — Но сначала ответьте мне: были ли вы хотя бы знакомы со своей соседкой, миссис Крэфтуорд?

— Да, мы были знакомы, и очень даже близко.

— Ну что ж, тогда я вам скажу правду. — Лемон стер с лица уже ненужную фальшивую улыбку и заговорил нормальным деловым голосом. — Я и в самом деле журналист, репортер "Ивнинг стандард", вот мое удостоверение. — И он показал ей книжечку. — Мне хотелось бы узнать подробности о кончине миссис Крэфтуорд, но я не могу сказать вам, зачем мне это нужно. Просто я пытаюсь проверить одну гипотезу…

Внимательно изучив удостоверение Лемона, молодая женщина вернула его и поинтересовалась:

— А вот эта ваша искренность — тоже профессиональный приемчик? Если так, то на сей раз получается неплохо. — И она пригласила Лемона войти.

— Благодарю вас, я подумаю, может, и вправду сделаю ее моим профессиональным приемом, — ответил он.

Улыбнувшись, женщина провела его в гостиную. Следуя за ней по коридору, Джек убедился в правильности своей первоначальной оценки ее ног. Впрочем, и то, что помещалось выше, тоже было безукоризненным.

Усадив гостя в глубокое кресло, женщина села напротив.

— Можете курить, — сказала она. — Я люблю запах сигарет.

Лемон послушно вынул сигарету и закурил.

— Известно ли вам что-либо об обстоятельствах смерти миссис Крэфтуорд? — задал он первый вопрос.

— Это произошло при мне, — ответила хозяйка. Маленькая вертикальная морщинка, появившаяся у нее между бровями, делала молодую женщину еще привлекательнее. — Это случилось несколько месяцев назад.

— Три, — уточнил Лемон.

— Да, уже прошло три месяца… Она умерла быстро, не мучилась долго.

— А кому она завещала свое имущество? — поинтересовался журналист.

— Моему мужу, — был спокойный ответ.

Лемон оторопел. Потребовалось время, чтобы прийти в себя и задать следующий вопрос:

— А ваш муж тоже был при… тоже присутствовал в момент кончины, миссис Крэфтуорд? — не очень уверенным голосом спросил он.

— Нет, — так же спокойно ответила женщина. — Скачки для него важнее семейных дел. Впрочем, в данном случае это не имело значения, ибо миссис Крэфтуорд, его тетка, скончалась скоропостижно. Она совсем не болела, и ее смерть была совершенно неожиданной для всех.

— И в момент ее смерти при ней оказались вы? Одна?

— Да. Хотя… не совсем. Из родных одна. А тогда в доме был еще телевизионный мастер, он как раз пришел исправить телевизор, который давно барахлил.

У Лемона перехватило дыхание. "Неожиданно осипшим голосом он поинтересовался:

— И серьезная была неисправность?

— Вы о телевизоре? — удивилась женщина. — Вот уж не знаю. Слышала, что барахлил он давно, приходило несколько мастеров, но через день-два после их ремонта он опять выходил из строя. Тетя, естественно, нервничала. Наконец мой муж, в неожиданном приливе родственных чувств, вызвался привести какого-то, по его словам, совершенно потрясающего мастера. И случилось так, что этот мастер как раз занимался телевизором, когда с тетей произошло несчастье. И именно он как раз заметил, что с ней что-то не так.

Медленно, веско произнося слова, Лемон попросил:

— Будьте добры, расскажите мне сейчас со всеми малейшими подробностями, что именно делал этот замечательный мастер.

Брови женщины взметнулись вверх.

— Вы еще и энтузиаст электроники? Впрочем, как вам будет угодно. Итак, в дом его впустила я лично. У тетиной служанки в тот день был выходной, и она поехала к своим, а я решила навестить миссис Крэфтуорд, мы с ней неплохо ладили. Я же проводила мастера наверх. Войдя, мастер поклонился тете…

— Простите, — перебил ее Лемон, — а как выглядел мастер?

— Опять мастер? Вас же должен интересовать телевизор. Ну так вот, телевизор был слеп и нем… Ладно, ладно, мастер так мастер. Молодой, темноволосый. И, право, не знаю, что еще о нем сказать…

— А глаза у него были очень светлые, светло-голубые, не так ли? — не выдержал Лемон.

Женщина посмотрела на Джека с интересом.

— О, я вижу, вы и в самом деле разбираетесь в электронике, мистер Лемон. У него действительно были очень светлые голубые глаза, теперь я вспомнила.

— Вы просто прелесть! Может быть, вспомните и цвет лица мастера?

— Однако… Такой интерес к деталям мужской внешности… Ну что ж, постараюсь вспомнить, раз уж вы настаиваете. — Она коснулась пальцами лба. — Я не совсем уверена, но, кажется, он был бледноватым, этот мастер.

Лемон встал и торжественно, с чувством поцеловал женщине руку.

Та была приятно удивлена и не удержалась от вопроса:

— Вас интересуют не только телевизионные мастера?

— Меня совершенно не интересуют мастера. Меня интересует лишь тот тип с водянистыми глазами.

— Водянистые? — не согласилась хозяйка. — Скорее уж ледяные.

— Вам видней. А теперь, пожалуйста, расскажите, что же делал этот парень с холодными глазами. Только подробно.

— Виски? — предложила хозяйка.

— Я бы предпочел пиво.

— Боюсь, пива у меня не найдется.

— Тогда, пожалуйста, капельку виски и побольше тоника. Я за рулем.

— Молодой репортер, а такой… добросовестный, — заметила женщина. — Вас, наверное, очень ценят в редакции?

— Шеф во мне души не чает, — заверил ее Джек.

Улыбнувшись, женщина подала журналисту бокал и села на свое место.

— Значит, как я уже сказала, войдя в комнату, мастер поклонился тете и подошел к телевизору. Из своей сумки он достал отвертку и снял заднюю стенку. К сожалению, не могу подробно описать, что он делал с телевизором, так как он заслонял его собой, а я была довольно далеко от него. Что-то он вынул из телевизора, покопался в сумке и что-то вкрутил. Я в телевизорах не разбираюсь и все равно не смогу вам как следует рассказать всего. Тетя сидела ближе к мастеру, спиной ко мне, и вот уж она-то не сводила с него глаз, внимательно следила за всеми его манипуляциями. Сами понимаете, этот телевизор у нее уже в печенках сидел. Она даже сказала мастеру что-то в таком духе, что много приходило мастеров, все меняют одни и те же детали, а исправить телевизор никто не может. Мастер не обиделся, даже похлопал ее по руке — помню, меня еще удивила такая бесцеремонность — и сказал, что больше ей никогда не придется жаловаться. Потом он прикрутил все обратно, и телевизор в самом деле заработал. И звук, и изображение были в порядке. А потом… Минуточку, не ошибиться бы. А потом он обратился к тете, наверное, хотел похвалиться, но вместо этого воскликнул: "Что с вами?" Я подбежала и увидела, что тетя лежит, откинувшись в кресле, а глаза у нее… ох, какие страшные глаза — вытаращенные, остекленевшие. Я пыталась привести ее в чувство, похлопала по щекам, побрызгала водой — все напрасно, ничего не помогало. Тогда я попросила мастера спуститься и позвонить врачу, сказала ему номер телефона. Тот бегом бросился звонить, а я осталась с тетей и все пыталась оказать ей помощь. Но, когда пришел врач, — женщина тяжело вздохнула, — она была уже мертва.

— Так, — медленно произнес Лемон, — а что же делал мастер?

— Вызвав врача, он поднялся наверх и был со мной до его прихода. Откровенно говоря, не помню, когда он ушел.

— А его фамилию или адрес вы знаете?

— Нет, ведь его вызывал мой муж. Я потом спрашивала у мужа, по какому адресу выслать деньги за починку телевизора, ведь тогда я так ему и не заплатила. Муж сказал, что бумажку с номером телефона этого мастера он выбросил, ни адреса, ни фамилии не знает. Я еще думала, что мастер пришлет счет, как это делается, но тот не прислал. Вот и все.

— Странная история! А приходилось ли вам слышать о мастерах, которых не интересует плата за их труд?

— Нет, не приходилось, но я ведь не специалист по мастерам, как некоторые.

— Специалистам такие тоже не попадались, — улыбнулся Джек и сделал глоток из бокала.

— Похоже, вы довольны, — заметила женщина.

— Моя гипотеза нашла подтверждение.

— Гипотеза о мастерах по электронике?

— И о них тоже. А теперь не согласились бы вы ответить на несколько вопросов, но уже относящихся не к миссис Крэфтуорд, а к вам лично? И к вашему мужу.

— Хотите, чтобы я выплакалась вам в жилетку?

— Что-то в этом роде.

— Уж слишком многого вы хотите…

— Вы угадали. Итак, ваш брак удачен?

— Нет, — был короткий ответ.

— Не случалось ли вашему мужу оказываться в стесненных денежных обстоятельствах?

— Он только в таких и пребывал. Правда, до последнего времени, — поправилась она. — Ведь теперь у него есть сто тысяч. — И опять поправила сама себя: — Сегодня, думаю, уже на несколько тысяч меньше. Я же, если это вас интересует, не видела из теткиного наследства ни шиллинга. Я жила и живу на свое собственное состояние.

Лемон посмотрел на нее внимательно. Молодая женщина сидела выпрямившись, с суровым, непроницаемым лицом. "Дорого обходится ей это наружное спокойствие", — с сочувствием подумал журналист, а вслух произнес:

— Это очень хорошо, что вы не пользовались теткиными деньгами.

— Мистер Лемон, может, вы мне все-таки расскажете, в чем дело?

Секунду поколебавшись, Джек ответил вопросом на вопрос:

— Муж любит вас?

С грустной улыбкой она покачала головой.

— Сомневаюсь. Думаю, я ему нужна лишь для постели, но уж тут я не согласна. Не разводится же он со мной лишь из-за моих денег. Хотя теперь, когда и сам стал богат, возможно, разведется. Впрочем, не уверена.

— К сожалению, пока я еще не могу рассказать вам о моей концепции, в которой, кстати говоря, я еще не до конца уверен. А уж если совсем начистоту — до сих пор блуждаю в потемках, вслепую ухватившись лишь за тонкую ниточку. Одно только я могу утверждать с уверенностью и в значительной степени благодаря вам: совершается нечто тайное, страшное и невероятно преступное.

— Опять журналистский прием? На сей раз "галантность и сомнения". А если серьезно: у меня создалось впечатление, что вы, мистер Лемон, сомневаетесь в естественной причине смерти тети. Ведь так?

Лемон улыбнулся:

— Прошу вас, не тяните меня за язык. Ведь я всего-навсего собираю материал для статьи о людях минувшей эпохи.

— Мне совсем не нравится такой уклончивый ответ. Вы, молодой человек, намного симпатичнее в роли "добросовестный, бесхитростный репортер".

— Да уж очень трудна эта роль, видите, не всегда выдерживаю ее до конца, поэтому время от времени позволяю себе расслабиться, выкинуть что-нибудь этакое… паскудное… что вам не по душе.

— Еще виски?

— Увы, я должен откланяться.

— Ждет… кто-нибудь? — тихо спросила женщина.

— Ну вот, вы опять тянете меня за язык…

— Извините, — женщина тряхнула головой и неожиданно рассмеялась. — Проваливайте, мистер Лемон. Я и так слишком много времени провела в обществе незнакомого мужчины!

— Если я когда-нибудь разгадаю эту проклятую загадку, обязательно заеду к вам и все расскажу.

— Так я и поверила! Но все равно хорошо, что вы это сказали. А теперь убирайтесь, у меня множество дел. Вы прямо какой-то пожиратель времени!

Улыбнувшись, Лемон крепко пожал ей руку и вышел. Заперев за ним дверь, женщина медленно вернулась в гостиную. Улыбка исчезла с ее лица, как только за журналистом захлопнулась дверь. Налив виски в бокал, она одним большим глотком наполовину осушила его.

— У меня чертовски много важных и совершенно неотложных дел, мистер Лемон, — вслух произнесла она. — И начну я, пожалуй, с того, что посмотрю телевизор.

С гордостью и удовольствием смотрела Памела Джонс на пересаженные ею кактусы. Может, конечно, ей только казалось, но вид у кактусов стал намного лучше, они выглядели уже не такими увядшими, да и количество нехороших пятен на них поубавилось. Во всяком случае, настроение девушки немного улучшилось.

Налюбовавшись на кактусы, Памела уселась в кресло и включила телевизор. Когда Лемон вошел в квартиру, диктор, захлебываясь от восторга, расписывал прелести отдыха в Испании: какая коррида! Какие девушки!

— Девушка и бык! Это уже было, — скептически заметил Лемон.

— А тебе только премьеры подавай! — Памела поцеловала его и поинтересовалась: — Ну и как, мистер Киш? Скоро ли будет готов ваш потрясающий репортаж?

— Насчет репортажа не скажу, но зато теперь уже знаю точно — мы были правы. В трех из семи изученных мною случаев вблизи умерших женщин был замечен один и тот же человек: молодой брюнет со светлыми глазами.

Девушка вскочила на ноги:

— В самом деле? Потрясающе! Джек, ты просто гений!

— Не стоит говорить о столь очевидных вещах.

— А не может это быть случайным совпадением? Просто похожие люди…

— Случайное совпадение? Во всех случаях один и тот же темноволосый мужчина обращал на себя внимание очень светлыми глазами, во всех случаях он был молод — около тридцати лет — и худощав. Случайное совпадение? И то, что он отличался неестественной бледностью лица, — тоже случайность? Можно еще добавить: во всех случаях имела место кончина богатых пожилых женщин, во всех случаях никто из домашних его не знал, жертвы видели его первый и последний раз в жизни, а умирали они все от сердечного приступа. Достаточно?

— Ты прав, дорогой, конечно же, прав! И что мы будем делать дальше? Джек, надо сообщить в полицию!

— Ты так считаешь?

— Конечно! Ведь совершается преступление! И если мы это знаем, наш долг — сообщить властям.

— Хорошо, как ты себе это представляешь? Ну, прихожу я в полицию, рассказываю о наших подозрениях и моих разговорах со свидетелями. Если даже меня не высмеют, а это очень маловероятно, вряд ли на основании таких данных они начнут расследование. Сама подумай, какими они располагают основаниями? Во всех случаях имеются официальные медицинские заключения о естественной причине смерти, во всех случаях имеются показания свидетелей, подтверждающие заключения врачей. Люди, присутствовавшие при кончине пожилых леди, подтвердят, что они умерли сами по себе, что им никто ничего плохого не сделал. И вообще, все происходило настолько естественно, что неестественными кажутся наши с тобой вымыслы — ведь всё, решительно всё их опровергает. Нет, в полицию с этим идти бесполезно.

— А кроме того… — тихим голосом проговорила Памела.

— Что "кроме того"?

— Если ты сам распутаешь это дело…

— Тогда что? — грозно вопросил Джек.

— Тогда ты напишешь репортаж, какого еще не знала история журналистики!

— Памела! — загремел Джек. — Ты оскорбляешь меня! Неужели ты — ты! — можешь заподозрить меня в столь низких побуждениях?

— Тем более…

— …тем более что в этом есть доля правды! — рассмеялся Лемон. — Но и я сказал тебе правду — в полиции меня просто высмеют!

— Постой! — вспомнила вдруг Памела. — Ведь и у меня есть новости!

— Какие же?

— Мне позвонила миссис Бэйнем.

— О!

— Ничуть не стесняясь, открытым текстом она говорила о признании завещания недействительным, угрожала судом и предлагала в моих же собственных интересах полюбовно закончить дело.

— На каких же условиях?

— Пока не знаю. Для этого я приглашена к ним завтра утром.

— Они идут ва-банк!

— Вот именно. Она считает себя потерпевшей стороной, ограбленной мною; по ее словам, допущено беззаконие, и теперь она идет на все, чтобы заполучить "свои законные" денежки. Хотя, должна признать, она не обзывала меня такими словами, как ее муж.

— А ты?

— Я? Я тоже не обзывала. Хотя, боюсь, и не проявила должного понимания к ее претензиям.

— Я так и думал, — улыбнулся Джек. — Похоже, тебя шантажируют, моя Памела?

— Похоже, — согласилась девушка. — И я малость их боюсь. Ты поедешь со мной?

— Разве настоящий репортер упустит такой случай? — И Лемон достал бутылку виски и два бокала.

* * *

На следующий день Джек ожидал Памелу, сидя в машине неподалеку от ее офиса. Стояла типично английская погода, и Джеку пришлось плотно закрыть окна машины, чтобы внутрь не проникал мелкий пронизывающий дождь, яростно секущий стекла машины.

Лемон снял насквозь промокший плащ и бросил его на заднее сиденье, но легче не стало — казалось, вся одежда пропиталась отвратительной сыростью. Закурив сигарету, он почувствовал себя немного лучше. Вспыхивающий в темноте огонек и клубы дыма сразу улучшили настроение. Наконец-то что-то сухое!

Дверца машины открылась, и на сиденье рядом с Джеком опустилась Памела, ласково проворковав:

— Как мило с твоей стороны, что ты бегом кинулся открыть передо мной дверцу.

— Извини, дорогая, из-за этого чертова дождя я тебя не увидел. — И он включил мотор.

Дорога до дома Бэйнемов заняла минут двадцать с небольшим. Остановив машину, Лемон вынул ключи из зажигания и взглянул на Памелу:

— Ну ты как, готова?

Та на минуту закрыла глаза, сделала глубокий вздох, потом решительно тряхнула головой и взялась за ручку дверцы.

— К бою!

— Не забудь опустить забрало, — напомнил Лемон, захлопывая дверцу машины.

Не торопясь, они поднялись по каменным ступенькам и позвонили. Двери открыла сама миссис Бэйнем.

— Входите, — сказала она, с удивлением взглянув на Лемона. Памела сочла нужным объясниться:

— Извините, я не предупредила, что приеду в сопровождении моего друга и советника мистера Лемона.

— Очень приятно, — холодно ответила хозяйка, — хотя, признаться, меня это удивляет, ведь разговор, подобный нашему, должен вестись в узком кругу непосредственно заинтересованных лиц.

Лемон успокоил ее:

— Мы просто уравняем силы.

— Можно подумать — вы готовитесь к бою! — фыркнула хозяйка.

Вошли в гостиную. Филипп Бэйнем, стоя у бара, готовил коктейли. Лемон заметил, что бокалов было всего три, а ведь он не мог не слышать его голос в прихожей.

— Добрый день, — Бэйнем подчеркнуто приветствовал только Памелу. — Вы не одна?

— Мой друг и советник мистер Лемон, — вторично представила Джека девушка.

Кэт Бэйнем усадила гостей в кресла, а ее супруг неохотно полез за четвертым бокалом. Затем он молча вручил каждому его бокал, а супруга, нервно закурив сигарету, приступила к разговору, причем ее голос чуть заметно дрожал:

— Мне бы хотелось повторить то, что я уже сказала при встрече. В нашем разговоре должны принимать участие лишь непосредственно заинтересованные лица. Может, мы извинимся перед мистером Лемоном и ненадолго покинем его? Поговорим в другой комнате.

— Но ведь мистер Бэйнем тоже не является непосредственно заинтересованным лицом, — возразила Памела.

— Он — мой муж, — отрезала Кэт Бэйнем.

"Надо выручать Пам", — подумал Джек и важно заявил:

— Я — лицо как нельзя более заинтересованное, ведь я рассчитываю на приданое мисс Джонс.

Памела попыталась спрятать улыбку в бокале, хозяйка же крепко сжала губы.

— Если уж от вас не удается избавиться, — сказал невежливый Бэйнем, — придется вести разговор при вас, ничего не поделаешь. В конце концов, вы тоже заинтересованы в том, чтобы он остался тайной.

Памела лишь слегка приподняла брови, но ничего не ответила. Джек, чрезвычайно довольный собой, уселся поудобнее и закурил.

Кэт Бэйнем поняла, что настаивать на изгнании Лемона не имеет смысла, и, стараясь подавить раздражение, произнесла:

— Ну что ж, полагаю, мы можем приступить к делу.

Судя по всему, супруги Бэйнем заранее разработали сценарий предстоящей беседы, в которой главная роль отводилась хозяйке дома. Неожиданное появление Лемона было очень некстати, немного усложнило обстановку, тем не менее Кэт Бэйнем решила действовать по намеченному сценарию и обратилась к Памеле, совершенно проигнорировав Джека:

— Как вам известно, милочка, моя мать и тетя Мэри были родными сестрами. Моя мать была старшей и в свое время много сил отдала воспитанию младшей сестры и заботе о ней. Более того, она ее всегда поддерживала и в — финансовом отношении вплоть до замужества моей тетки. В этом отношении самостоятельной тетка стала, лишь выйдя замуж.

Памела кивком показала, что внимательно слушает, и миссис Бэйнем продолжала:

— После смерти моей матери тетка всего лишь раз или два оказала мне материальную помощь, зато постоянно твердила, что хочет мне отдать все сразу — передать по завещанию после смерти все свое состояние. Но тут вдруг на сцене появляетесь вы. Сейчас я не намерена вникать в подробности того, каким образом вам удалось склонить мою тетку отписать половину ее состояния в вашу пользу. Однако советую помнить о том, что в ходе судебного разбирательства ваши частые визиты к тетке легко могут быть интерпретированы как… в весьма неблагоприятном для вас свете. Все шло нормально, как вдруг появляется совершенно посторонняя особа — вы, милочка, особа, повторяю, совершенно посторонняя, даже не дальняя родственница, — и неожиданно за несколько месяцев до смерти именно ей тетка отписывает в завещании половину своего капитала, хранящегося в банке. Добиться признания недействительным такого завещания, поверьте, не составит большого труда. Однако мы с мужем, подумав, решили избрать другой путь для возврата нашего законного имущества. Этот путь избавит вас от многих неприятных моментов. Мы с мужем считаем, что вы проявляли о тетке определенную заботу, за это вам полагается вознаграждение — в разумных пределах, естественно. Принимая во внимание все изложенное выше, — тут миссис Бэйнем сделала эффектную паузу и, возвысив голос, докончила, — мы предлагаем добровольно вернуть нам определенную часть унаследованной вами суммы. Мы готовы пойти на то, чтобы вы оставили себе… ну, допустим, двадцать пять тысяч фунтов стерлингов. В этом случае мы сочтем раздел наследуемой суммы справедливым. В противном — подаем в суд.

Памела молчала, опустив голову, потом сказала:

— Мне все-таки хотелось бы кое-что пояснить. Первое. Я не считаю завещанные мне деньги оплатой, как вы сказали, за мою заботу о миссис Мэри. Второе. Я никогда не рассчитывала ни на какие деньги по завещанию. Третье. Я знала, что у миссис Калгарет имеются сбережения, но никак не предполагала, чтобы такая сумма…

Тут Бэйнем скривился, изображая на лице иронию, и Лемон с трудом удержался от резких слов.

— Для меня, — продолжала Памела, — не было бы никаких сомнений в необходимости вернуть завещанные мне деньги родственникам миссис Калгарет, будь они бедняками. Или если бы в силу каких-то важных причин они нуждались во всей сумме. Но ведь это не так! Мне неприятно говорить о таких вещах, но, насколько я знаю, вы люди состоятельные, да и теперь по завещанию получаете вполне достаточную сумму денег. Миссис Мэри до последних минут жизни находилась в здравом уме, и она наверняка учитывала все эти обстоятельства при составлении своего завещания…

— Все, что вы сказали, не имеет никакого значения, — резко возразил Бэйнем. — Вы просто не имеете никакого права на эти деньги.

— Разрешите, я все-таки закончу, — твердо сказала Памела. — Не стоит забывать и о другом. Ведь вы оба, насколько я знаю, никогда не проявляли ни малейшего интереса к миссис Мэри. Зато теперь такой интерес к ее деньгам! Нет, я никогда не соглашусь считать вас обиженными. — И, увидев готовых взорваться хозяев, девушка добавила: — Хотя, с другой стороны, вы в чем-то правы. Вся эта история для меня теперь очень неприятна. Так что не знаю… Не знаю, на что решиться.

— Боюсь, выход у вас только один, — резко сказала Кэт Бэйнем. — В противном случае мы обратимся в суд, уж в этом можете не сомневаться, и тогда вы вообще ничего не получите.

— Не пугайте меня! — вспыхнула Памела. — Когда я говорю о своих сомнениях, меньше всего я думаю о деньгах. Главное для меня — поступить по совести.

Лемон решил, что пришла пора ему вмешаться.

— Может быть, самое разумное — дать сейчас мисс Джонс время подумать. Ну, скажем, дня три. Мисс Джонс все взвесит и примет решение. В конце концов, речь идет о слишком большой сумме, чтобы вот так, с ходу, принимать решения.

Супруги Бэйнем переглянулись. И опять слово взяла Кэт:

— Мы бы все-таки предпочли, чтобы мисс Джонс ответ дала немедленно. И без того дело слишком затянулось.

— Нет, сейчас мне трудно на что-либо решиться, — поддержала Джека девушка. — Тем более, — тут она бросила быстрый взгляд на Филиппа Бэйнема, — что перед этим мне бы хотелось ознакомиться со всеми обстоятельствами смерти миссис Мэри!

Хозяйка удивленно подняла брови:

— С обстоятельствами смерти? Я вас не понимаю. Разве они вам неизвестны? Да и какое это имеет значение?

— Ну как же! Совершенно неожиданный сердечный приступ у совершенно здорового человека. Что явилось его причиной? Ведь не мог же он произойти ни с того ни с сего…

— В ее возрасте… — начал было Бэйнем в тихой ярости, но Памела не позволила прервать себя.

— Буквально за несколько минут до смерти миссис Калгарет разговаривала с молодым незнакомым мужчиной. Есть свидетели.

Кэт прикусила губу и спросила, пытаясь придать ироническое звучание своему голосу:

— А разве врач не констатировал смерть от инфаркта?

— Да, это так, и тем не менее я считаю, что тут еще много неясного.

— Дело ваше, — пожала плечами хозяйка. — Итак, встретимся через три дня в это же время. А если вы специально тянете время, знайте, это ничего не даст, может лишь стать лишним аргументом против вас.

— Я уже просила — не пугать меня. Ведь, в конце концов, я решаю очень важный для меня вопрос — отдать ли вам мои законные деньги, точнее, те деньги, которые должны стать моими, — поправилась она.

— Уж очень вы нервная, — опять не выдержал Бэйнем.

— А вы просто изумительно вежливы, — осадил его Лемон.

— Избавьте меня от ваших плоских острот!

Лемон улыбнулся и обратился к Памеле:

— Думаю, нам пора, дорогая.

Памела послушно встала с кресла, они попрощались с милыми хозяевами и покинули их дом.

Только сев в машину, Памела перевела дыхание, откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза.

— На редкость приятная пара, — заметил Джек, закуривая. — Напрасно, дорогая, ты рассказала им о наших подозрениях, боюсь, не стоило их настораживать.

— Я больше не могла выдержать! Такие наглые морды… Хотелось хоть немного сбить с них спесь.

— А если наши догадки верны? Тогда тебе может грозить опасность.

— Брось, милый, не преувеличивай. Скажи лучше, что бы ты сделал на моем месте теперь?

— Уж я бы придумал, что сделать! Не с деньгами, разумеется, над этим и думать нечего, а вот что бы такое сделать этим Бэйнемам?

— И что бы ты им сделал? — улыбнулась девушка.

— Пока еще не знаю. Но ведь в нашем распоряжении целых три дня. За это время обязательно что-нибудь придумаю!

И он включил мотор.

* * *

Весь следующий день обычно ленивый Лемон работал в поте лица. Он изъездил пол-Лондона в поисках нужных адресов, звонил в десятки дверей, переговорил с множеством людей. Он добросовестно изучил все оставшиеся случаи, но лишь в одном из них фигурировал бледнолицый брюнет, который на сей раз оказался посыльным цветочного магазина. В остальных же случаях (когда с ним, разумеется, вообще соглашались говорить) никого похожего не припоминали.

Домой Джек вернулся поздно вечером и за ужином отчитался Памеле о своих изысканиях, закончив полными горечи словами:

— После успеха первого дня я рассчитывал на большее. И все равно, можно считать, мы вышли на подозрительную личность. Сама подумай, в четырех случаях — а это нами точно установлено — при кончине состоятельного человека присутствует один и тот же никому не известный, совершенно посторонний тип! И во всех названных случаях находится кто-то, чрезвычайно заинтересованный в кончине данного состоятельного человека.

— Я полностью с тобой согласна.

— Идем дальше. Мы делаем вывод, что данный тип помогает пожилым состоятельным людям покинуть сей бренный мир. И на сем нить наших домыслов обрывается, ибо этот человек настолько ловок, что, совершая злодеяния — а их как минимум четыре, — он ни в одном случае не оставил ни малейших следов. Итак, мы знаем, что он есть, что он убивает людей и как он выглядит. Мы не знаем, кто он и как убивает.

— Убивает! — содрогнулась Памела.

— Да, так это называется.

— Но ведь мы не знаем наверняка, что именно он убивает. Наверняка мы знаем лишь, что он присутствует в момент смерти стариков.

— Значит, он просто приносит несчастье?

— Но сам подумай, ведь во всех случаях врачи констатируют естественную причину смерти, не было даже намека на насильственную. Не могли же ошибаться столько врачей!

— Значит, могли. Памела, я тоже не знаю, что именно делает со своими жертвами этот человек, но иначе зачем бы он приходил к ним в момент их смерти? Полюбоваться на умирающих, заранее зная, что они умрут?

Памела тяжело вздохнула.

— Ты рассуждаешь логично, и все-таки мы не знаем, каким способом он убивает свои жертвы. Может, он пользуется каким-либо ядом, вызывающим сердечный приступ?

— Ядом? Погоди, погоди… Давай еще раз припомним все, что делал этот человек, оказавшись рядом со своей жертвой.

— С каждой он разговаривал и…

— Вот-вот! И к каждой прикасался!

— Ты уверен? Я помню, миссис Мэри он подал руку, а остальным?

— Он прикоснулся к каждой из них, как же я не обратил на это внимание! Когда выдавал себя за телевизионного мастера — похлопал миссис Крэфтуорд по руке — "фамильярно", как выразилась жена ее племянника, — заверяя, что уж он-то наверняка телевизор исправит. Притворяясь рассыльным цветочного магазина, протянул руку за чаевыми. Фарфоровая старушка, как ее… ага, миссис Брокстон — подала ему руку на прощание, и тут же — инфаркт. Наверняка в этом что-то есть. Вот только не слышал я о яде, который действует на сердце через кожу. Надо будет обратиться к специалистам.

— У тебя есть знакомый токсиколог? — удивилась Памела.

— Ты имеешь дело с прессой! — гордо ответствовал Джек. — Есть у нас в газете специалист, мировой парень!

— Тебе придется рассказать ему, зачем тебе такие сведения.

— А разве я не собираю материал для сенсационного репортажа о наследствах и скоропостижной смерти завещателей?

— Всегда-то ты стараешься соединить приятное с полезным. Надеюсь, мне никогда не придется читать твой репортаж о блеске и нищете некой Памелы Джонс?

— Не думаю, — Джек привлек к себе девушку. — Цензура такого не пропустит.

Глава VI

На первый взгляд Питер Сарджент казался личностью неприметной и незначительной. Сухонький человечек неопределенного возраста, вечно в измятом, неопрятном костюме неопределенного грязно-серого цвета, который, казалось, вобрал в себя всю окружающую пыль, он не внушал доверия серьезным людям, вызывая в них чувство превосходства, смешанное с жалостью, какое обычно вызывают немощные старички и увядшие примадонны. Но как только Питер Сарджент начинал говорить о любимом деле, он неузнаваемо преображался. В филигранно отточенных формулировках чувствовалось прекрасное знание предмета, высочайшая компетентность и умение разобраться в тончайших нюансах проблемы.

Уже несколько лет Питер Сарджент возглавлял отдел уголовной хроники "Ивнинг стандард". Его богатейший опыт и осведомленность во всем, что связано с убийствами и другими тяжкими уголовными преступлениями, удивляли даже видавших виды инспекторов Скотленд-Ярда. Он был начинен знаниями о всех возможных и невозможных способах лишения человека жизни, мог служить экспертом по огнестрельному оружию всех марок и по всем ядам, известным человечеству. Он был специалистом по замкам, сейфам, охранной сигнализации и противоугонным установкам. Короче — он знал все о преступниках и преступлениях.

Сейчас Питер Сарджент сидел на краешке собственного письменного стола и, небрежно болтая худой ногой, добродушно посматривал на Джека Лемона.

— Так это правда, юноша? Слышал я — вы взвалили на свои неокрепшие плечи бремя защиты пожилых состоятельных леди?

— Ничего-то от вас не скроется, мистер Сарджент, — смиренно отвечал Джек. — И хотел бы защитить, да вот только ничего у меня не выходит. Да и как защитишь, если не знаешь от кого? Никто в них не стреляет, никто их не душит, не разбивает голову, а мрут одна за другой, оставляя неплохие денежки наследникам. И никаких следов на теле! Так что одно из двух: либо я все напридумывал, либо изобретен какой-то новый, необъяснимый способ отправлять людей на тот свет. Я уж думаю, не яд ли какой?

— Почему обязательно яд? Не оставляет на теле никаких следов ток высокого напряжения, если жертва находится в ванне, полной воды. Или вот еще — хитрый удар прямо в печень…

— Да нет, ничего такого не было. Я изучил обстоятельства их смерти.

— Гм… Тогда, может, и вправду яд? Орудие коварных женщин и изощренных мужчин. Легкое и удобное в употреблении — можно подмешать в еду и питье, сделать инъекцию, иногда достаточно легкой царапины. Можно запланировать и вид смерти, и время кончины, и продолжительность мучений… А умирали они быстро?

— Да, быстро, самое позднее — через полчаса, но чаще и того скорее.

— О, какой нетерпеливый преступник! Значит, исключаем мышьяк, экстракт яда гремучей змеи — кротактин, кротанин… А судороги были? — задал он следующий вопрос деловым тоном.

— Судороги? Вроде, нет.

— Жаль, это намного упростило бы расшифровку. Раз не было, отбросим стрихнин и бруцин. Может, цианиды? Как насчет паралича мышц?

— Тоже, вроде, не наблюдалось.

— А я уж подумал о цианистом калии — почти мгновенная потеря сознания, паралич дыхания, затем остановка сердца и смерть. Хотя ты говорил — минут пятнадцать, значит, не мгновенная… Цианиды отпадают. А горячка, лихорадка, общее возбуждение? — с надеждой в голосе поинтересовался Сарджент.

Лемон отрицательно покачал головой.

— Гм… Ну и задачку ты мне задал, юноша. А я уж надеялся, что это атропин или скополамин. Может, хоть рвота была? Конечности синели? Что, тоже нет?

— Врачи считали причиной смерти сердечный приступ.

— Раз сердце, значит, не кураре и не цикута… Гм… в принципе возможно, да уж больно сложно, — рассуждал он вслух. Затем поучающе заметил: — Большой ядовитостью отличаются глюкозиды, один из видов растительных ядов. Насколько мне известно, только они оказывают избирательное действие на сердце. Всякие там наперстянки, дигитоксин, строфантин. Но в таком случае потребуется большое количество токсичного вещества, а отравление обязательно сопровождается ярко выраженными симптомами — рвотой, головными болями и прочим.

— А эти средства можно всадить в жертву путем укола? Или… я не знаю… втереть в ранку?

— К сожалению, юноша, это требуется съесть, — разочаровал Джека эксперт. — Да и вообще, скажу я вам, эти яды очень неудобны в употреблении. К тому же и действие их не столь молниеносно. Да и хороший врач, располагая анализами, обязательно их обнаружит.

— Ужасно! — пробурчал Лемон.

— Не так уж это ужасно, юноша, впрочем, все зависит от того, с какой точки зрения посмотреть на дело. Для преступника, может, и ужасно…

— Ох, я совсем не то имел в виду, — рассмеялся Джек. — Ужасно, что рушится моя концепция отравления ядом. Все дело в том, мистер Сарджент, что существует некий тип, который разговаривает с престарелыми леди, потом подает им руку, и через четверть часа они умирают от инфаркта.

— Любопытно! — Сарджент с интересом взглянул на молодого человека. — Это действительно любопытно и необычно. Ничего похожего в моей практике не встречалось. Но воздействие яда с симптомами инфаркта… нет, такое не пройдет. Придется вам придумать что-то другое.

— Попробую придумать.

— Желаю успеха, юноша.

* * *

Глубоко задумавшись, сидел Лемон в своем любимом кресле и не торопясь попивал пиво из бутылки. А подумать было над чем. Дело, похоже, зашло в тупик. Правда, собранного материала хватило бы с лихвой на самый сенсационный очерк, который наверняка поместили бы на самом почетном месте в их газете. Но теперь Джеку этого было мало. Приходилось признаваться самому себе, что таинственной историей он увлекся намного сильнее, чем предполагал, начиная свое расследование. Сделал немало, но вот теперь зашел в тупик.

Уже несколько дней безотрывно журналист думал о таинственном убийце, который не оставляет никаких следов. Многоопытный Сарджент камня на камне не оставил от его концепции, что это может быть яд. Теоретически, конечно, можно предположить существование какого-то нового, неизвестного еще ученым яда, который вызывает сердечный приступ, проникая через кожу, и не оставляет никаких следов в организме человека, но это маловероятно. Вряд ли через кожу яд способен столь молниеносно воздействовать на сердце человека. Да и нигде свидетели не упоминали о том, что бледнолицый убийца действовал в перчатках, значит, в таком случае он и сам бы отравился. Отпадает и укол, его след уж кто-нибудь из медиков обнаружил бы. Тогда что же?

В голову молодого журналиста полезли и вовсе несусветные мысли, прркручивались какие-то обрывки легенд о чудесах восточной медицины, о поразительных приемах некоторых видов восточной борьбы, вроде страшного смертоносного удара вибрирующей рукой. Но вроде бы этот страшный удар должен наноситься не по руке человека, чтобы причинить ему смерть, да и свидетели ничего похожего на удары в поведении незнакомца не отмечали.

Нет, тут что-то совершенно непонятное: встать рядом с жертвой, подать ей руку — и убить! "А может, я просто спятил и все эти фантазии — бред больного сознания?"

Что-то долго сегодня не приходит Памела. Джек вздохнул, тяжело поднялся и прошел в кухню. Поесть бы чего… Поставив в угол опорожненную пивную бутылку рядом с двумя другими, он достал из холодильника следующую. Когда он с бутылкой в руке опять устроился в любимом кресле, мысли его приняли довольно абстрактный характер.

"Мир полон загадок, — философски размышлял молодой человек, все более удаляясь от темы. — Летающие тарелки, снежный человек, бермудский и прочие треугольники, целители, ясновидцы… Стоит ли забивать голову тем, чего все равно не поймешь? Жизнь коротка, а на свете столько приятных и понятных вещей… Загадками же пусть занимаются другие — полиция, ученые, ненормальные фанатики. Я-то тут при чем? Не имею ни малейшего желания выслеживать бледнолицего василиска с водянистыми глазами".

Стоп! Лемон тряхнул головой, пытаясь удержать ускользавшую мысль. "Почему я вдруг вспомнил об этомь сказочном чудовище, змее, убивающем взглядом? А если все-таки… ну, не совсем василиск, не сказочный змей, а… Да нет, ерунда, меня просто поднимут на смех, заикнись я кому-нибудь об этом. Хотя… есть один человек, он смеяться не будет. И, в конце концов, если нет никакого логичного объяснения, могу я себе позволить нелогичное? Господи, что за идиотские мысли лезут в голову! — рассердился он вдруг. И тут же возразил сам себе: — А может, и не совсем идиотские?"

Лемон взглянул на часы. Скоро восемь вечера. Быстро встав, он оделся, набросал короткую записку Памеле и вышел из дому. Сразу же после его ухода зазвонил телефон. Громкие звонки, разрывающие вечернюю тишину пустой квартиры, долго не унимались.

В этот день Памела Джонс окончила работу раньше обычного. Ей удалось завершить несколько чрезвычайно запутанных дел, и шеф в порыве благодушия разрешил девушке уйти на час раньше. По этому случаю она решила закатить Джеку пир. Парень вполне заслужил его, вон сколько времени и сил тратит на дело, в которое она его столь необдуманно втянула, только о нем и думает, со знатоками советуется, в библиотеках роется. "Вот будет обидно, — думала девушка, — если все это окажется ерундой".

Для пира требовалось прикупить кое-что из продуктов. При входе в супермаркет столпилось довольно много народу. Машинально пропустив впереди себя пожилую даму с внучкой, девушка прошла в дверь магазина, где на первом этаже тянулись прилавки с продовольственными товарами. Вдруг она почувствовала, как кто-то легко прикоснулся к ее спине. Памела хотела обернуться, но не смогла — помешала странная дрожь во всем теле и леденящий холод в груди. Стремительно нарастая, он сменился острой невыносимой болью в сердце. Девушка попыталась вздохнуть, но не могла.

— Боже! — только и смогла она произнести, рванула ворот блузки, но тут глаза застлал туман, и на большее не было сил. Теряя сознание, девушка услышала сзади чей-то тихий, злорадный смешок.

При входе в супермаркет образовалась пробка, какая-то женщина громко вскрикнула, несколько человек склонились над упавшей девушкой, пытаясь оказать помощь, привести ее в сознание. Одна из продавщиц уже вызывала по телефону "скорую помощь".

Памела лежала неподвижно и, казалось, не дышала. Из ранки на лбу, полученной при падении, тонкой струйкой сочилась кровь.

Глава VII

Джек Лемон порядком намучился, пока ему удалось разыскать старого знакомого, Тома Рэнделла. Они потеряли друг друга несколько лет назад, когда после развода с женой Рэнделл сменил адрес. Жена бросила Тома, будучи не в состоянии более терпеть странные увлечения мужа и полнейшее пренебрежение к ее персоне.

Несколько телефонных звонков и две встречи с общими знакомыми привели к желаемому результату. И вот теперь Джек рассматривал с интересом новую квартиру Тома, состоящую из двух больших комнат.

"Лет двести назад Тома как пить дать сожгли бы на костре", — думал он, разглядывая рабочие столы и полки огромного застекленного шкафа, загроможденные сложными приборами и странными сосудами совершенно немыслимых форм, колбами, ступами и стеклянными пузырями, груды каких-то палочек и змеевидных трубок, горки конусов и пирамидок, цилиндров и разнокалиберных шаров. В специальной витрине из плексигласа стояло непонятное устройство внушительных размеров, имеющее, судя по счетчикам, какое-то отношение к электричеству. Джек даже и не пытался разгадать его предназначение. Стены комнаты были увешаны какими-то графиками и диаграммами. В глаза бросался эффектный снимок, надпись под которым заверяла, что это фотография "мысли, отделенной от ауры человеческой головы".

Весь потолок занимала огромная карта звездного неба, вся исчерченная тонкими линиями. Вряд ли они служили хозяину для занятий астрономией.

Обстановку комнаты дополняла удобная мебель из черного дерева, обитая черной же кожей, и занимающие целиком одну из стен книжные шкафы. Золотые надписи на корешках книг со всей очевидностью свидетельствовали о весьма специфических вкусах хозяина.

Сам он сидел напротив Джека и с искренним удовольствием наблюдал за другом, на лице которого отчетливо отражались обуревающие его чувства.

Том Рэнделл, коротко остриженный молодой человек тридцати с небольшим, был одним из тех ненормальных фанатиков, которых недавно вспоминал Лемон. Свою жизнь Том окончательно и без остатка посвятил изучению таинственных и загадочных явлений. Особенно больших успехов ему удалось добиться в области поисков подпочвенных вод с помощью лозы. Впрочем, с помощью этой "волшебной палочки" он мог обнаружить не только водяные жилы… Том Рэнделл считался признанным авторитетом в своей области, имел много научных трудов, посвященных специфике и воздействию водных жил, методам биолокации, поискам рудных месторождений, а также практических разработок. Хобби принесло ему и материальное благополучие, ибо он никогда не испытывал нужды в клиентах, готовых хорошо оплатить услуги специалиста столь высокого ранга.

— Ну и как тебе? — поинтересовался хозяин, когда гость немного пришел в себя.

— Потрясающе! Ты здесь делаешь золото?

— Пока нет. Этим я займусь на пенсии.

Лемон не знал, как лучше приступить к делу. С одной стороны, в этом средневековом окружении его фантастические домыслы уже не казались такими абсурдными, с другой — перед ним сидел специалист в своей области, перед которым особенно обидно было выглядеть дураком.

— Том! — начал он запинаясь. — Тут, знаешь, такое дело… мне хотелось бы с тобой посоветоваться, именно с тобой, да вот не знаю… Видишь ли, есть у меня одна мыслишка, да больно она того… как бы это сказать… не очень реальная, а по правде сказать, так и вовсе нереальная, вот я и подумал…

— Люблю, когда вот так начинают разговоры, — прервал его Том. — Давай-ка, парень, выкладывай все как есть, что ты ходишь вокруг да около! И очень хорошо, что мыслишка твоя, как ты говоришь, не очень-то реальная, мне до чертиков надоели посетители со своими банальными, сугубо реальными разговорами — биржевой курс, деньги, женщины, работа… Сил нет! Извини, дружище, что не могу предложить тебе выпить, не держу алкоголя. Знаешь, я как-то незаметно научился обходиться совсем без него. Вот от этого, правда, не мог отделаться, — он махнул рукой с сигаретой, — хотя в моей работе курение здорово мешает. Но, знаешь, еще хуже, если я вместо работы только и думаю о том, как бы закурить…

— Мне сейчас очень кстати был бы глоток минеральной, — сказал Джек.

— О, вот и чудесно!

Хозяин вышел и вскоре вернулся с двумя стаканами пузырящейся минеральной воды. Бросив в каждый стакан по два кусочка льда, он поставил их на низенький столик, сел поудобнее и, подперев подбородок рукой, произнес:

— Ну, теперь рассказывай.

— Боюсь, придется тебя несколько разочаровать, — улыбнулся Лемон. — Дело, с которым я пришел к тебе, тоже в известной степени касается денег и женщин. Но к кому мне еще обратиться. Так что попробую.

И он принялся рассказывать другу всю эту непонятную, странную, действительно нереальную историю. Старался не упустить ни одной мелочи, ни одной существенной детали. Том внимательно слушал, не сводя добрых, умных глаз со своего взволнованного гостя. Когда тот закончил, он спросил:

— Ты меня и в самом деле принимаешь за ясновидца? Дело твое небанальное, что и говорить, вот только я, можно сказать, специалист по небанальным проблемам, понятия не имею, с какого конца подойти к твоей.

Лемон решил выложить все карты на стол:

— Послушай меня! Все, что была в человеческих силах, я сделал. Для меня не вызывает сомнения факт, что этот человек виновен в смерти женщин, о которых я тебе только что рассказал. Это бесспорно. И бесспорным является второй факт: их смерть он вызывает способом, который медицина не в состоянии установить. Или который медицине вообще неизвестен. Возможно, мы тут имеем дело с явлением, которое в состоянии объяснить лишь нетрадиционные области медицины, а ты в этом хорошо разбираешься. Я читал об одном человеке, не то Геллере, не то Галлере, который усилием воли мог остановить плывущий корабль. Так вот, ответь мне на вопрос: может ли человек, используя свои сверхъестественные способности, убить другого человека?

В комнате воцарилась напряженная тишина.

— Итак, это свершилось, — произнес Рэнделл после долгого молчания. — Сейчас мы с тобой затронули область человеческих отношений, в которой еще до сих пор бродят впотьмах, угадывая на ощупь некоторые предметы, но не имея определенной ясности о физической сути явления. Поэтому то, что я тебе скажу, будет лишь предположением, не более того. И тем не менее я считаю, я даже убежден, что убийство с применением биоэнергии возможно. Вот я и произнес это слово. Биоэнергия, ибо она представляется мне наиболее вероятной в твоем случае.

Тут ты вспомнил человека с уникальными способностями, Ури Геллера, но это совсем другая область, а именно телекинез, передача и применение биоэнергии на расстоянии. В твоем же случае мы имеем дело с передачей биоэнергии непосредственно, прикосновением.

Не буду читать тебе лекции, но я не раз задумывался над научной, теоретической стороной того практического воздействия, которым занимаются столь модные в наше время так называемые экстрасенсы. И знаешь, к какому выводу я пришел? Если экстрасенсы могут приносить пользу здоровью людей — а это уже не вызывает сомнения, — то, значит, они способны оказывать и отрицательное воздействие на человеческий организм. Природа не терпит пустоты, не терпит она и нарушения равновесия. Если человек, наделенный этим великим даром, в состоянии зарядить свою биоэнергию положительно, чтобы помочь больному, нельзя исключить возможность и целенаправленной выработки вредной энергии, отрицательно действующих зарядов, которые принесут человеку вред. Вспомни магнит. В зависимости от того, как его расположить, он отталкивает другой магнит или притягивает его. Сходные процессы наблюдаются и среди других видов энергии, например электрической. Я убежден, что биоэнергия, как всякая энергия естественного происхождения, тоже имеет свои полюса — один со знаком "плюс", другой — со знаком "минус". Во благо или во вред…

— Нам известны, — продолжал Рэнделл, — многочисленные примеры использования легких биоэнергетических полей для лечения людей, диагностики, влияния на погоду, даже для получения новых видов энергии. Работы с микроэлектронами (а биоэнергия лишь один из их видов) ведутся несколькими институтами и научными центрами во всем мире. Биоэнергию можно измерить. Ты видишь здесь любительскую копию прибора для ее измерения, — и Том указал на установку в плексигласовом футляре. — Сложность заключается в том, что пока мы, не зная физики явления, не в состоянии сопоставить ее с другими видами энергии и, следовательно, дать объективное заключение о том, какой мощью обладает биоэнергия, в состоянии ли она убить человека. И я всегда опасался… Знаешь, я считаю, в наши дни главная опасность — не ядерное оружие, а электронное, в том числе и биоэлектрон ное, всепроникающее, универсальное. Нами еще не полностью изучен механизм воздействия этой энергии и на отдельного человека, и на толпу, способный вызвать как состояние довольства, так и всесметающей ярости. И от того, в чьих руках такое оружие, в добрых или злых, зависит, может быть, будущее человечества. Тебе не приходилось слышать о "волнах страха"?

— "Волны страха"? Где-то я об этом читал, но думал, что это выдумка.

— Отнюдь. Эти низкочастотные волны вырабатывает особое устройство. Эксперименты с "волнами страха" производились в дискотеках, кафе, там, где обычно люди чувствуют себя свободно, где они раскованны и беззаботны. Нескольких минут работы упомянутого устройства хватало для того, чтобы вызвать у людей состояние сильного беспокойства, тревоги, страха. Не отдавая отчета в собственном поведении, люди толпами покидали рестораны и танцевальные залы, охваченные неописуемым ужасом.

Возьмем опять же гипноз. Ты знаешь, он давно поставлен на службу человеку. С его помощью излечиваются различные заболевания, нервные расстройства, алкоголизм и прочее. И опять же тут многое зависит от личности гипнотизера, от его желания помочь человеку, а не повредить ему. Но ведь может найтись и такой, что загипнотизирует человека, скажем, усыпит его и велит выпрыгнуть из окна, внушив, что тот ныряет в море. И человек послушно прыгает с десятого этажа и разбивается насмерть о мостовую. И в этом случае вряд ли найдут орудие преступления.

Вернемся к вопросу об отрицательной биоэнергии. Если моя "зеркальная" теория и в самом деле правильная, то, сделав скидку на некоторые неточности, можно гипотетически представить процесс, вызванный этой силой. Думаю, при воздействии отрицательной биоэнергии, как и положительной, первым ощущением при соприкосновении с ней будет толчок, удар, сотрясение. Такова должна быть первая реакция человека, когда он еще не понимает, что с ним, так бывает при сильных ожогах и обморожениях. Думаю, эта аналогия нам еще пригодится.

Идем дальше. Что затем испытывает человек при целительном воздействии экстрасенса? Ему кажется, что по всему телу разливается тепло, которое затем концентрируется в области больного органа. Следовательно, можно предположить — под воздействием отрицательной биоэнергии человек испытывает ощущение холода, который затем концентрируется вокруг какого-либо одного органа. И наконец остается последний этап — единоборство этого органа со злой энергией. Результат зависит от многих факторов, мне трудно сказать что-либо определенное, но смело можно утверждать, что старый, изношенный организм человека будет сопротивляться слабее, особенно в тех случаях, когда атака была предпринята внезапно или этот орган человека и без того был ослаблен, болен.

Вот моя теоретическая модель, Джек. И очень боюсь, она может быть реализована на практике, разумеется, не во всем совпадая с теорией.

Лемон слушал друга, затаив дыхание. Он уже не испытывал смущения за свои "идиотские" предположения.

— Вот оно что! И ты говоришь, возможности этих необыкновенных людей научно доказаны?

— Разумеется. Не будем говорить о сенсационных опытах Геллера, которые как раз не всегда строго научны. Достаточно вспомнить о Ермолаеве, который поднимал вытянутыми вперед и разведенными на полметра руками легкие предметы — носовой платок или спичечный коробок, не прикасаясь к ним. Я могу привести тебе десятки примеров людей с такими необыкновенными способностями: Тэд Сэриос, Ольга Уоррел, Иоганн Ронген, Джуна Давиташвили. Все это научно доказанные феномены. Но до сих пор, насколько мне известно, официально не проводилось ни одного опыта, в котором ставилась бы цель нанести вред испытуемым с помощью биоэнергии.

— Ну хорошо, лучшие из этих чудодеев способны силой своей воли поднять предметы весом всего в несколько граммов. Это же ничтожно мало! Такое под силу и младенцу. Да что там — младенцу не надо было бы протягивать обе руки, он одним пальчиком может ухватить платок.

— Ты прав, — улыбнулся Рэнделл. — Но представь, если тот же младенец, миновав кожу и кости — а биоэнергия всепроникающа! — всадит свой пальчик прямо в сердце человека?

— Черт возьми! Не думаю, что нашим органам такое понравится.

— Наверняка не понравится.

Лемон задумался. Замолчал и Рэнделл, отпивая маленькими глотками минеральную воду. Воцарилось молчание. Нарушил его Лемон:

— Выходит, такое преступление невозможно доказать.

— Боюсь, действительно невозможно. Вот если бы в момент убийства преступник и его жертва были подключены к измерительной аппаратуре… Но ведь это же нереально.

— И значит, мерзавец может и впредь безнаказанно совершать свои преступления? Когда и где захочет?

Рэнделл нахмурил брови:

— Я тоже об этом думаю. Знаешь, я давно боялся, что такое может произойти. Все полезные изобретения в истории человечества в конечном итоге обращались против него. И наш случай не исключение. Разумеется, у нас нет уверенности, что те пожилые леди, о которых ты мне рассказал, умирают именно по вине биоубийцы, но достаточно уже одного подозрения. Мы с тобой просто обязаны найти этого человека и проверить подозрение.

— Мы?

— Если ты, конечно, не возражаешь против моей помощи. Кроме того, я считаю необходимым поговорить об этом деле с Адальбертом Спенсером. Его теоретические труды во многом согласуются с моими, попробую поговорить с ним о практических вопросах.

— Адальберт Спенсер? — Джек наморщил лоб. — Откуда мне известно это имя?

— Ну, знаешь, ведь это же крупнейший в Англии авторитет в области микроэлектронной и биологической энергии! Большой ученый и знаменитый практик. По силе воздействия во всем мире его превосходят человек пять, ну шесть. Я с ним близко знаком. Случайно… Интересно будет узнать его мнение.

— Но мы с тобой так и не знаем, каким образом отыскать убийцу.

Том Рэнделл наклонился к нему.

— Думаю, это возможно, — спокойно сказал он. — Вот послушай…

* * *

Домой Джек Лемон вернулся за полночь. В квартиру он вошел тихо, чтобы не разбудить Памелу, но оказалось, ее дома не было. Записка, оставленная ей Джеком, лежала на том же месте, да и все в квартире свидетельствовало о том, что девушка не приходила. Сердце журналиста тревожно сжалось — девушка обязательно предупредила бы, если бы предполагала так поздно вернуться. А если она вдруг решила бросить его? Вот так, не сказав ни слова, не написав ни строчки? Памела так не поступит. Стоя посреди комнаты, Джек закурил. Внезапная болезнь? Несчастный случай? Или… Вздрогнув, молодой человек схватил телефонную книгу и через минуту уже набирал номер. Дежурный полицейский велел ему подождать, немного погодя вернулся к аппарату и заспанным голосом переспросил фамилию.

— Памела Джонс.

— Возраст?

— Двадцать восемь лет, высокая, стройная, волосы рыжие.

— Рыжие? Это приносит несчастье, — хохотнул полицейский.

— Вы очень остроумны.

— Напрасно обижаетесь. Джонс… Джонс… Не Джонсон?

— Нет! — рявкнул Джек.

— Джонс… Вот, есть Джонс! — уже серьезно произнес дежурный. — Лаура Джонс.

В глазах у Джека потемнело. Когда до сознания дошло названное полицейским имя и он обрел способность говорить, то произнес в трубку почти спокойным голосом:

— Не Лаура, а Памела.

— У нас только одна Джонс. Лаура.

— Разрешите дать вам совет? — Джек уже не владел собой.

— Какой?

— Смени профессию, старый дурак! Иди в гробовщики, там ты будешь на месте! — И он с треском бросил трубку. Впрочем, ошеломленный полицейский все равно онемел от возмущения.

Лемон опять взял в руки телефонную книгу. Адреса больниц. Сколько их! Конечно, Памела могла оказаться и на другом конце Лондона — мало ли за чем ей понадобилось поехать, но это маловероятно. Надо обзвонить ближайшие. Чтобы хоть немного успокоиться, молодой человек открыл банку с пивом, сделал порядочный глоток и закурил новую сигарету. Руки вроде стали меньше дрожать, можно звонить.

В первой больнице дежурная заверила, что у них такой пациентки нет. Во второй было то же самое В третьей переспросили:

— Как вы сказали? Памела Джонс?

— Да.

— Двадцати восьми лет?

— Да!

— Она поступила в нашу больницу в середине дня. Инфаркт.

— Что?! Она жива?

— Да, жива, но состояние тяжелое.

— Еду! — И журналист бросил трубку.

— Но в это время… — начала было дежурная и, услышав в трубке частые гудки, лишь грустно покачала головой.

Через десять минут Лемон был в больнице. Ехал, не соблюдая правил дорожного движения, чудом не задавил какого-то пьяного, чудом не попался на глаза дорожному патрулю и вот теперь как буря ворвался в помещение дежурной.

— Где она?

Дежурная почему-то догадалась, о ком он спрашивает.

— Она в реанимации, на втором этаже, но вас туда не пустят. И вообще, в это время…

— Номер палаты!

— Пятьдесят девятая. Но я ведь вам объясняю…

Она попыталась удержать Лемона за рукав, но не успела. Не дослушав ее, он помчался по коридору, затем по лестнице, перескакивая через ступеньки, и остановился только перед палатой № 59. Не постучавшись, Джек тихо приоткрыл дверь.

На одной из коек под прозрачной кислородной пленкой лежала Памела. Бескровное лицо девушки было того же цвета, что и подушка, но она дышала! Правда, неровно, с трудом, но дышала. Несколько подключенных к больной приборов отмечали жизнедеятельность различных органов, из капельницы в вену поступала какая-то жидкость. Девушка была без сознания. Около нее хлопотали два врача и сестра. Услышав скрип приоткрытой двери, один из врачей обернулся, но, взглянув на лицо Лемона, не прогнал его, как собирался, а со вздохом отвернулся и занялся своей подопечной.

В коридоре послышались быстрые шаги, в комнату вбежали дежурный врач и сестра, мимо которой проскочил Джек. Он не шевельнулся при их появлении. Дежурный врач притормозил, увидев виновника переполоха, и сочувственно положил ему руку на плечо.

— Мне очень жаль, но вам нельзя здесь оставаться, — тихо сказал он.

— Да-да, извините, я ухожу.

Лемон покинул вместе с дежурным врачом реанимационное отделение. В коридоре он с мольбой взглянул на врача. Тот, не говоря ни слова, повел его в свой кабинет, усадил в кресло, обитое черным дерматином, и дал чего-то выпить.

— Хорошо, что вы пришли, — сказал он. — У нас не было адреса, чтобы известить родных.

— У нее нет родных. Доктор, как она?

— Обширный инфаркт. Редкое явление в ее возрасте. У нее было больное сердце?

— Нет, Памела девушка здоровая, занималась спортом, на сердце никогда не жаловалась.

— Тогда, может быть, сказалось общее переутомление, сильное нервное потрясение, какое-нибудь горе?

— Нет, доктор, ни переутомления, ни горя у нее не было.

Доктор озадаченно замолчал. Лемон собрался с духом:

— Доктор, скажите же мне о ее состоянии! Скажите правду, все как есть.

— Мне очень жаль, не хотелось бы вас огорчать, но пока ничего утешительного сказать не могу. До сих пор не удается вывести ее из критического состояния. Уж очень нетипичный случай… Мы делаем все, что в наших силах, но пока… Что ж, остается надеяться лишь на молодость больной и сильный организм. Впрочем, как раз в молодом возрасте инфаркт бывает очень опасным. Парадокс, знаете ли, но, будь она лет на двадцать старше, я испытывал бы больше оптимизма.

— Она все время без сознания?

— Да, в сознание так и не приходила. Говорю же вам, очень нетипичный случай. Некоторые симптомы вообще не проявились, зато возникают очень редкие явления… Впрочем, вам, не медику, это ничего не скажет.

— Да вы скажите лишь — будет жить?

— Мы делаем все, что в наших силах. Пригласили для консультации профессора Бэрроу, лучшего лондонского кардиолога, с минуты на минуту будет.

— Это хорошо. Если я могу чем-то помочь… Я буду здесь, в коридоре.

— Вы нам ничем не можете помочь, и нечего вам в коридоре делать, отправляйтесь домой, вам надо выспаться.

— Вы меня выгоните силой?

— Нет, но…

— Тогда я останусь здесь. — Джек встал и направился к двери, но остановился. — Вы не скажете, что могло стать непосредственной причиной инфаркта?

— Я ведь вам уже говорил, в конце концов, причин не так уж много: скрытая болезнь сердца, переутомление, сильный стресс. Или и то и другое.

— Нет, доктор, ни то ни другое, — грустно улыбнулся Лемон. — И боюсь, с подобного рода медицинскими нетипичными случаями вам придется столкнуться еще не раз.

— Я вас не понимаю…

— Это не важно. Сейчас самое главное — спасти Памелу. Не обращайте на меня внимания.

Джек вышел в тихий ночной коридор, сел на один из неудобных голубых стульев и опустил голову. Он видел перед собой обескровленное, безжизненное лицо Памелы, слышал ее медленное, тяжелое дыхание. Руки невольно сжались в кулаки. Нет, не болезнь и слепая жестокость судьбы были причиной инфаркта. Это дело рук убийцы, Лемон не сомневался в этом. Значит, он почуял опасность и решил убрать Памелу. Но почему ее, а не его? Ведь это он, Джек Лемон, начал поиски, он поднял на ноги других. Не мог же убийца, в самом деле, рассчитывать на то, что, убив Памелу, он запугает Лемона? Тогда почему ее?

Никто из тех, с кем он общался по этому делу, не знали о существовании Памелы. Она же сама разговаривала лишь с соседкой миссис Мэри, да еще с Бэйнемами. Конечно, это они! Только они были заинтересованы в устранении Памелы, причем им это приносило двойную выгоду. Во-первых, убив Памелу, убийца отводил опасность не только от себя, но и от них. Во-вторых, деньги по завещанию Мэри Калгарет еще не были выплачены, а умри Памела, их наверняка получат родственники миссис Мэри.

Джек почувствовал, как волна ярости заливает его сердце. Он вошел в кабинет врача.

— Извините меня, но придется мне все-таки уйти часа на два. Очень прошу вас — разрешите мне перед уходом еще хоть на секунду зайти к Памеле, только взглянуть на нее.

Врач кивнул:

— Пошли.

В реанимационную они вошли вместе. Сидевшая у изголовья больной сестра с удивлением взглянула на них.

— Я лишь на секунду, — успокоил ее Лемон. Он подошел к Памеле и несколько секунд не отрываясь смотрел на ее лицо, которое, кажется, стало еще бледнее. Врач тронул его за плечо.

— Спасибо, — сказал Лемон и вышел из палаты. Через минуту, спокойный и решительный, он уже мчался в. машине по опустевшим лондонским улицам.

Глава VIII

Роджер Холл закончил делать вечернюю гимнастику, замечательное средство для сохранения хорошей формы, и сел. Он чувствовал себя уставшим. Сегодня день был для него нелегким. Да, он убедился, что теперь может все. Его сила была в состоянии победить не только стариков, но и молодой здоровый организм. Нашли практическое подтверждение и его теоретические предположения: эффект усиливался, если приложить ладонь к спине с левой стороны, на уровне сердца. "Упала как подкошенная", — с гордостью вспоминал он.

Телефонный звонок Филиппа Бэйнема очень обеспокоил Холла. Никто, разумеется, не сумел бы доказать его вины, но и просто подозрения были ему ни к чему. Не исключено, что его могли привлечь к ответственности и на основании косвенных доказательств… Сомнительно, но лучше не рисковать. В настоящий момент его "юридическая практика" уже принесла ему доход в шестьдесят тысяч фунтов. Не о такой сумме он мечтал, но и этой вполне достаточно, чтобы на некоторое время затаиться и переждать. Пусть о нем забудут, а там посмотрим.

С девушкой он справился на редкость легко, даже сам удивился. Правда, тут ему просто во многом повезло. Он дождался ее выхода из офиса и ломал голову, как к ней подойти, когда она вдруг сама свернула к супермаркету. Лучшего и желать было нельзя — никто ничего не заметил. Судя по реакции на его воздействие, она наверняка скончалась на месте.

Холл лёг на постель, потянулся, сплел над головой руки. "Да, совать нос в мои дела опасно", — подумал он злорадно. Заснул Холл моментально. Легкая усмешка так и осталась на его лице.

Куранты на Биг Бене как раз вызванивали два тридцать, когда Лемон затормозил перед домом Бэйнемов. В тишине ночного Лондона звон часов с Вестминстерской башни отчетливо доносился и до этого района. Джек вышел из машины, тихо захлопнул дверцу и, поднимаясь на крыльцо, натянул на руки автомобильные перчатки, которые он иногда надевал, когда вел машину. Как он и ожидал, на звонок никто не прореагировал. Джек позвонил второй, третий раз, а потом просто привалился к звонку плечом. Наконец за дверью послышался шум, и раздраженный голос Бэйнема спросил из-за двери, кто там.

— Телеграмма мистеру Бэйнему, сэр.

— Телеграмма? Минутку…

Шаги отдалились от двери, чтобы через минуту вернуться. Скрипнул засов, щелкнул замок, и в приотворившейся двери показалась голова Филиппа Бэйнема.

— Давайте телеграмму.

Наклонившись к нему и вставив ногу в щель двери, чтобы тот не мог ее захлопнуть, Лемон тихо спросил:

— Вы меня узнаете?

Хозяин вытаращил глаза, и страх, мелькнувший в них, свидетельствовал о том, что он узнал Лемона.

— Что вам надо?

— Ты знаешь что! — сквозь зубы ответил Джек и сильным ударом кулака отбросил его назад. Тот зашатался и чуть не упал. Лемон быстро вошел и запер за собой дверь.

— Да как вы смеете… — начал было кричать Бэйнем, но Джек спокойным расчетливым ударом в солнечное сплетение заставил его замолчать. Схватив за плечо, он поволок хозяина в комнату.

— Это ты, мерзавец, наслал убийцу на Памелу, — тихо сказал он, — и сейчас я с наслаждением выбью из тебя дух.

— Это какое-то недоразумение, — прохрипел Бэйнем, но от сильного хука справа он растянулся на ковре, опрокинув бар на колесиках.

— Что ты там делаешь, Филипп? — на верхней ступеньке лестницы появилась Кэт Бэйнем в наброшенном на плечи халате.

— Сделайте нам любезность, спуститесь, — ответил ей Джек.

— Это вы? Что вы здесь делаете в такую пору?

— Мы говорим об убийце, которого вы наслали на Памелу. Вздрогнув, хозяйка попятилась, но взяла себя в руки и сошла в гостиную.

— Вы пьяны, — сухо сказала она гостю. — Какой убийца? Разве Памелу убили?

Тут она увидела на полу мужа, который все еще не мог встать на ноги, и воскликнула:

— Что вы сделали моему мужу?

— Пока ничего, я только начал.

— Немедленно убирайтесь из нашего дома, бандит, или я вызову полицию!

— Вызывайте. И мы расскажем ей о высоком брюнете с водянистыми глазами и бледным лицом. Это ее наверняка заинтересует.

Побледнев, Кэт Бэйнем оперлась рукой на перила лестницы.

— Вы с ума сошли. Чего вы хотите?

— Его фамилия и адрес!

— Повторяю, вы сошли с ума!

— Говори! — Лемон сделал шаг к Бэйнему.

Издав сдавленный рык, тот прыгнул вперед, но Джек легко парировал его неумелые атаки и, выбрав момент, нанес ему обеими руками страшный удар. Схватившись за живот, тот со стоном повалился на пол.

— Ты у меня заговоришь, если еще не окочурился! — сквозь зубы прошипел Лемон.

Хозяйка кинулась к телефону.

— Не торопитесь. — Чувствуя, как холодная ярость охватывает его, Джек схватил телефонный аппарат и разбил его о стену.

— То же сделаю с этим подонком, если не скажешь, кто убийца!

Кэт в страхе попятилась к лестнице. Схватив за шиворот, Джек поднял ее супруга с пола и несколько раз ударил по лицу. Увидев это, хозяйка в страхе кинулась к лестнице, вбежала наверх и заперлась в спальне на ключ.

— Говори! — Лемон поднес кулак к носу Филиппа Бэйнема.

— Кретин! — с трудом прошипел тот. — Ведь он тогда не только тебя, но и меня прикончит. Хоть убей, не скажу!

Хук слева отбросил его к стене. Ударившись, тот сполз по ней на пол и затих. Похоже, потерял сознание.

Лемон постоял над ним, растирая затекшую руку, потом, решившись, отвернулся и вышел из дома. Сбежав по ступенькам крыльца, он сел в машину, с силой захлопнул дверцу и, взревев мотором, помчался по улице. Отъехав на некоторое расстояние, он. свернул в переулок и, сделав широкий круг, подъехал к дому Бэйнемов с противоположной стороны. Остановив машину за несколько домов до недвижимости Бэйнемов, он выключил мотор, погасил фары, уселся поудобней и закурил сигарету, пряча ее огонек в ладони. Лемон ждал.

Роджера Холла разбудил резкий звонок телефона. Протирая глаза, он посмотрел на часы — три ночи. Холл очень гордился своей способностью и засыпать и пробуждаться сразу. Вырванный даже из глубокого сна, он всегда сохранял ясность мысли, ему не требовалось время, чтобы прийти в себя. Так было и на сей раз. Он поднял трубку телефона.

— Слушаю.

— Мистер Холл?

— Да.

— Говорит Бэйнем. Не знаю, что вы там наделали, но у нас только что был Лемон.

— Кто?

— Лемон, ну, любовник той девки Джонс, о которой мы с вами недавно говорили. Устроил погром в квартире и чуть не убил меня за то, что я наслал на нее убийц.

— Болтаете лишнее!

— Вам легко говорить, видели бы вы, что он здесь вытворял! Выпытывал о вас.

— Обо мне?

— О вас, о вас! Но не бойтесь, я ему ни словечка не пикнул. Хорошо, что наконец убрался, мы спаслись просто чудом.

— Что же, придется им заняться.

— Очень на это надеюсь. Ваши услуги причиняют беспокойство, мистер Холл.

— Но и приносят некоторую пользу, не так ли?

— Приносят, я ничего не говорю. Но, сами видите, с этим надо что-то делать. Не могли бы вы приехать сейчас? Мы все равно не заснем.

— Ладно.

Холл положил трубку, неохотно вылез из-под одеяла и стал одеваться. Пройдя в кухню, он сделал себе несколько бутербродов. Ехать ночью по делам на пустой желудок — это уже слишком! Ему не хотелось ждать, пока закипит чай, поэтому бутерброды он запил кружкой молока. Через двадцать минут Холл был совсем готов и поправлял галстук перед зеркалом в прихожей, когда неожиданная мысль пришла ему в голову. Сдвинув брови, он вернулся в комнату и сел в кресло.

"Если этот Лемон среди ночи заявился к Бэйнемам, чтобы выпытать обо мне, устроил там такой разгром, то почему так просто ушел, ничего не узнав? Конечно, это может быть простая горячность молодости — узнал о смерти своей девушки и в ярости явился отомстить. А если нет? Если он действовал не в ярости, а на трезвую голову и специально запугал Бэйнема — что, кстати, не так уж и трудно. Может, этот Лемон именно на то и рассчитывал, что тот в страхе позвонит мне, захочет увидеться со мной, значит, или я приеду к нему, или он кинется ко мне. Да, ловкий юноша".

Холл пересел на кровать и снял трубку телефона, стоящего на тумбочке. Набрав номер Бэйнема, он сразу же после первого сигнала услышал его голос.

— Мне очень жаль, — сказал Холл, — но я не смогу сейчас приехать к вам. Что-то со сцеплением. Увидимся завтра, я еще позвоню. А пока ложитесь спать, вам надо выспаться.

— Я могу приехать к вам! — вскричал Бэйнем.

— Боюсь, это невозможно. Подумайте сами, и вы поймете, что нам следует соблюдать осторожность.

— Но…

— До завтра. — Холл положил трубку. Он еще немного посидел, потом встал и вышел из квартиры, аккуратно запирая за собой дверь. Выведя машину из гаража, он поехал в сторону дома Бэйнемов.

* * *

Лемон взглянул на часы. Он ждал уже более получаса, выкурил пять сигарет и теперь чувствовал, что все во рту онемело и наполнилось отвратительным вкусом. Хотелось пить, есть и спать. Сказывались усталость и нервное напряжение последних часов, и Джеку становилось все труднее бороться с одолевавшей его дремотой. Он то и дело крепко тер и без того покрасневшие глаза, но это мало помогало, а радиоприемник он не стал из осторожности включать. Не открывал и окон, лишь ненадолго, после каждой сигареты, чтобы уж совсем не задохнуться. Пусть его машина ничем не отличается от других, припаркованных на улице.

Вдали послышался слабый звук мотора. Лемон затаил дыхание. По улице навстречу ему медленно двигался темно-синий или черный "опель". Джек сполз с сиденья на пол. Когда "опель", не остановившись у дома Бэйнемов, поравнялся с ним, он осторожно выглянул в окно, выставив над его краем лишь один глаз. Скользнув светом фар по машине Джека, "опель" величественно проследовал мимо. Его водителя явно интересовали стоящие на улице темные машины, перед Джеком на мгновение мелькнуло его смутно различимое в темноте лицо и глаза, внимательно вглядывавшиеся в следующую машину. Лемона он не заметил, во всяком случае, никак этого не проявил, проследовал дальше с той же скоростью и свернул за угол.

"Что делать? — мелькнуло в голове Лемона. — Торпедировать? А если это ни в чем не повинный человек? Если же убийца, расследующий из осторожности подступы к дому Бэйнемов, то теперь, убедившись в безопасности, он вернется к их дому. Кретин! Забыл посмотреть на номер его машины!" — выругал он себя.

Он поднялся с пола, сел за руль и с облегчением вытянул затекшие ноги. "Ничего, больше ждал, подожду еще немного".

Джек ошибался. "Немного" растянулось в сорок минут, а загадочный "опель" не появлялся. Больше ждать не имело смысла. Да и сил не было сидеть вот так без дела на темной улице, когда неизвестно, что там с Памелой. Джек решительно включил мотор.

* * *

Холл вернулся домой около пяти утра. Нет, на сей раз он явно переусердствовал в соблюдении осторожности, хотя всегда лучше в таких случаях переусердствовать, чем недооценить противника.

К дому Бэйнемов он ехал исполненный самых худших подозрений, но теперь они развеялись. Да и как было не развеяться, если он осмотрел своими глазами все подступы к дому своих клиентов и не увидел поблизости ни одного человека. Никто не прятался за деревом, не скрывался за углом дома, не сидел в машине возле дома. Главное для Холла было понять противника, оценить, насколько тот хитер и предусмотрителен. Опасный противник, умеющий трезво мыслить и рассчитывать свои действия, наверняка подстроил бы ему, Холлу, ловушку, а скандал у Бэйнемов устроил бы лишь для отвода глаз. Этот же молокосос явно не способен на такое, просто в порыве отчаяния и ярости он задал Бэйнему взбучку и, удовлетворенный, поехал домой, а вероятнее всего, в бар.

Результаты разведки порадовали Холла. Он убедился, что имеет дело с противником неопасным. Сам же он ничем не рисковал. Было темно, узнать его не смогут в любом случае, номера на машине он еще в гараже присыпал мокрой золой, две горсти которой предусмотрительно захватил из камина, так что в ночной темноте их вряд ли можно рассмотреть. Естественно, следовало считаться с тем, что он мог и не обнаружить Лемона, который все-таки спрятался у дома Бэйнемов. Хотя сомнительно, вряд ли он стал бы скрываться от всякой проезжающей мимо машины.

— В конце концов, этот импульсивный Лемон сделал два добрых дела, — рассмеялся Холл вслух. — Отколотил эту свинью Бэйнема, ну и его взрыв отчаяния подтверждает, что девушка умерла. — Холл зевнул. — Так что с Лемоном можно подождать, приглядеться к нему. Посмотрим, что он предпримет. Горячий парень! Ну хватит, пора спать. И так мне пришлось сегодня отработать ночную смену.

* * *

Джек Лемон никак не походил на нормального посетителя больницы, скорей уж на больного: сильно покрасневшие, глубоко запавшие глаза, мертвенно-бледное, небритое лицо. Если добавить к этому мятую рубашку и запачканные брюки, станет понятно, почему портье преградил дорогу Джеку.

— Стойте, вы к кому?

Остановленный на бегу крепкой рукой, Джек озадаченно смотрел на швейцара, не понимая, чего от него хотят.

— Вы к кому? — грозно повторил швейцар.

— К дежурному врачу.

— Но сейчас он вас не примет!

— Мне очень надо…

— Подождите. — Суровый страж смягчился и направился к телефону. К счастью, в это время в дежурную спустилась сестра. Она узнала Лемона.

— А, это вы?

— Как Памела? — с замиранием сердца спросил Джек и прикрыл глаза, как бы в ожидании удара.

— Пока все так же, но доктор говорит — если она до сих пор держится, значит, шансы на выживание растут.

Джек перевел дыхание и широко открыл глаза. Исполненный глубочайшей благодарности к дежурной, он сказал ей все еще дрожащим от волнения голосом:

— В этом халате вы просто неотразимы! Будь я на месте вашего мужа, я бы не выпускал вас из дому. Зачем рисковать?

— Ну вот, пожалуйста! — улыбнулась сестра. — Он уже раздает комплименты, а вроде на донжуана не похож…

— И в самом деле, не похож. — Джек потер заросшую щеку и смущенно оглядел мятые, запачканные брюки. — Но ведь внешность обманчива. Вы разрешите мне пройти к дежурному врачу?

— Пройдите, только ненадолго, с шести у него начинается обход.

Подмигнув швейцару, слышавшему их разговор, Лемон кинулся к лестнице.

Врача он нашел в кабинете. И на его лице бессонная ночь оставила след, но он по-прежнему был вежлив и внимателен.

— Дежурная сказала мне… — начал Лемон.

Врач улыбнулся:

— Кое-какое улучшение наметилось, а кроме того, должен вам сказать, профессор Бэрроу настроен более оптимистично, чем я. Во всяком случае, — он взглянул на часы, — сейчас одно мы можем сказать определенно: ночь она выдержала. А утро всегда приносит надежду.

— Да вы поэт, доктор!

— В этот час каждый станет поэтом.

— Да нет, знаю я некоторых…

— На вашем месте я бы с такими не знался.

— Вы разрешите мне взглянуть на нее?

— Вы обязательно хотите, чтобы я еще раз нарушил правила? Ладно, ладно, я могу просто не знать, ведь случается, кто-то самовольно приоткроет дверь, а в реанимационной никто и не заметит. Двери у нас не скрипят, — вздохнул он.

Памела по-прежнему лежала под прозрачной пленкой. Джеку показалось, что ее бледное лицо уже не такое прозрачное, а дыхание стало капельку легче. Почувствовав, что глаза его наполнились слезами, Джек осторожно прикрыл дверь. Повернувшись, он сказал стоящему рядом дежурному врачу:

— Она выздоровеет, доктор!

— Будем надеяться, — ответил тот и, приглядевшись внимательно к молодому человеку, заметил: — Сдается мне, вы тоже хотите стать нашим пациентом.

— Делаю все, что в моих силах, доктор.

— Оно и заметно. У вас получается неплохо.

Лемон с улыбкой пожал ему руку и покинул больницу. Солнце уже взошло. Странное дело — туман и дождь исчезли. "Так держать!" — мысленно похвалил Лемон мать-природу и сел в машину.

Вернувшись домой, он сверхъестественным усилием удержал себя от желания немедленно кинуться на постель и заснуть мертвым сном. Вместо этого он поставил чайник, а сам направился в ванную. Целых десять минут он истязал свое усталое тело попеременно то холодной, то горячей водой из душа. Старательно побрившись, он приготовил и съел плотный завтрак и выпил крепкий кофе. Прошло всего каких-то минут двадцать, а это был уже совсем другой человек.

— Ну, а теперь поборемся, — пробормотал он. Начать решил с разговора с инспектором Кальдером, ведь теперь, кроме предположений и домыслов, в его распоряжении было несколько фактов: присутствие одного и того же человека в момент кончины нескольких состоятельных пожилых женщин, слова Бэйнема — и тогда, в момент оглашения завещания, и теперь, когда Джек избивал его, а главное, тот факт, что он не вызвал полицию. Ну и факт последний — нападение на Памелу.

Джек позвонил инспектору Кальдеру и договорился с ним о встрече. Закурив сигарету, он вышел на улицу.

* * *

Инспектору Кальдеру оставалось всего полгода до пенсии, хотя, глядя на этого бодрого, энергичного, по-военному подтянутого и собранного мужчину, никто не дал бы ему больше сорока. В полиции он служил уже так давно, что и сам позабыл, как оно все начиналось. Работящий, добросовестный, он так и не сделал особой карьеры, но пользовался уважением у руководства и коллег, которые ценили в нем огромный опыт, личное мужество, готовность всегда прийти на помощь и умение разбираться в самых запутанных делах — разбираться не торопясь, шаг за шагом, без блистательных взлетов интуиции, но с неизменным успехом. Результаты его трудов, как правило, приписывали себе более удачливые коллеги или начальство, он же оставался в тени. С годами Джил Кальдер не растерял своего благодушия, ровного, доброжелательного отношения к людям, не озлобился и научился находить удовлетворение в сознании того, что его работа нужна людям. Что ж, пусть более удачливые товарищи по работе обгоняют его по служебной лестнице, он зато с чистой совестью может сказать себе: я делаю все, чтобы восторжествовали закон и справедливость.

Ибо, надо сказать, у инспектора Кальдера была одна слабость — обостренное чувство справедливости, объективности по отношению к людям, с которыми ему приходилось иметь дело, опасение ущемить их человеческое достоинство. Такие методы расследования, как тянущиеся часами допросы, изматывающие подозреваемых, всевозможные уловки, к которым прибегали другие следователи, желая любой ценой добиться признания, были несвойственны инспектору Кальдеру. Неудивительно поэтому, что дела, которые вел инспектор Кальдер, обычно тянулись долго, и ему часто приходилось выслушивать едкие замечания прокурора и начальства. Зато уж и перед судьями всегда представал истинный преступник, а переданные высокому суду материалы следствия всегда были полны и не нуждались в доработке. Только раз за всю долгую полицейскую карьеру инспектора Кальдера суд оправдал человека, на которого он представил обвинительный материал, но было это в самом начале работы Кальдера в полиции, и этот случай он запомнил на всю жизнь.

Сейчас, сидя за письменным столом в своем рабочем кабинете, он внимательно слушал рассказ Лемона, крутя в руках зажигалку. "Парню здорово досталось", — с сочувствием думал он, глядя на бледное лицо Джека, запавшие от переживаний и бессонницы глаза, нервный жест руки, подносящей ко рту уже, наверное, пятую сигарету. То, о чем рассказывал Джек, звучало странно, выглядело фантастикой, но инспектору уже столько раз приходилось сталкиваться в своей практике с вещами, которые, казалось, можно увидеть лишь в сумасшедшем сне, что он и на этот раз воздержался от поспешных выводов. Когда Джек дошел до рассказа о своей невесте, инспектору стало понятно состояние молодого человека. А то, что касается Джека лично, касается и его, старого друга отца молодого журналиста.

Лемон кончил рассказывать, закурил очередную сигарету и выжидающе посмотрел на инспектора. Тот потер в раздумье лоб и сказал:

— Мне очень неприятно, мой мальчик, что в тот раз, когда ты обратился ко мне, я отделался пустыми рассуждениями. Кто знает, подключись я сразу, может быть, удалось бы избежать несчастья. Но тогда у меня и в самом деле не было никаких законных оснований… Впрочем, оставим это. Твое дело существует как бы в двух плоскостях — реальной и… как бы это сказать, чтобы не обидеть тебя? Скажем, не совсем реальной. Сначала давай о первой. Тобой установлено несколько фактов, причем, должен тебе сказать, ты сделал это весьма ловко. Итак, выявлен один и тот же человек. Случайность исключается. Трудно предположить, что он так часто меняет профессию, значит, переодевается. Ты установил также — не спрашиваю, каким образом, иначе, боюсь, мне бы пришлось тебя арестовать, — что у Бэйнемов совесть нечиста и они боятся вмешательства полиции. Правда, полиции они могут бояться и по другим причинам, не связанным с твоим делом.

Следующий факт — твоя невеста неожиданно получает инфаркт. Причиной смерти богатых женщин, которыми ты интересовался, тоже был инфаркт. Это все реальная сторона дела. Теперь та, которую я позволил себе назвать не совсем реальной. Путем логических рассуждений ты понял, кто и когда убивал, но не знал — как. И тут ты совершаешь ошибку, делая безапелляционный вывод о способе убийства. Говорю — ошибку, ибо право на такой безапелляционный вывод дают лишь многократные, подробные, всесторонние показания всех связанных с делом лиц и тщательное изучение специалистами результатов вскрытий. Понимаю, ты вел частное расследование, и не в твоих силах было все это организовать, но тем не менее… Тобой изучена, и то поверхностно, лишь одна версия — убийство путем отравления. Тут я с тобой согласен, по-моему, эта версия действительно исключается. Мне тоже неизвестно токсичное вещество, которое вызывало бы описанные тобой симптомы. Что же касается твоей следующей версии, то она вызывает у меня еще больше сомнений. Я не говорю, что это бред, но, поверь, мой мальчик, мне приходилось сталкиваться на практике со столь же необъяснимыми поначалу явлениями, которые в ходе расследования находили вполне реальное объяснение. Пойми, твой вывод — чистейшей воды теория, ничем не подтвержденная.

— Ну, не совсем ничем.

— Нельзя назвать реальным подтверждением сбивчивые показания нескольких свидетелей и твою интуицию.

— Не только интуиция. Я ведь консультировался со специалистом в области биоэнергии. Он подтвердил возможность моих теоретических изысканий.

— Специалистом? — скривился инспектор. — Биоэнергия, биополе… Что ж, я слышал об этом, но мне, юристу, нужны бесспорные доказательства вины подозреваемого. А где доказательства, что этот человек пользуется столь… гм… небанальным методом?

— Но Памела…

— Да, это веский довод, и, откровенно говоря, у меня пока нет мнения на сей счет. Если бы я мог поговорить с врачами, с ней самой… Ты ведь знаешь, бывает, болезнь свалит с ног и совершенно до этого здорового человека.

— Ну хорошо, каждый из этих случаев в отдельности можно объяснить естественными причинами. Но когда этих случаев сразу несколько?

— Ты молодец, мой мальчик, мыслишь логично. И упорство твое мне нравится. И знаешь, Джек, в чем-то ты прав. И в самом деле, когда происходят три события, из которых каждое можно счесть случайностью, суммировав их, случайность в качестве объяснения мы должны отбросить. Но…

— У вас всегда "но"! — взорвался Лемон. — Неужели для того, чтобы полиция начала расследование, обязательно необходимы труп с торчащим в груди ножом и пятеро очевидцев, готовых присягнуть, что это не самоубийство?

— Спокойно! Уж слишком ты горяч, мой дорогой. Фемида не терпит поспешных выводов.

— Насколько мне известно, никто не покушался на близких Фемиды!

Улыбка замерла на лице инспектора, когда он увидел лицо Лемона.

— Думаю, на основании твоих показаний мы можем возбудить следствие. Правда, мне придется ограничиться поначалу лишь взятием показаний со свидетелей, разрешение на эксгумацию и вскрытие умерших мне не дадут, но и это уже немало. Снимем исчерпывающие показания с родственников, изучим все обстоятельства дела, возьмем под наблюдение наследников…

— А убийца тем временем будет спокойно продолжать свое дело?

— Не думаю. После разгрома, который ты учинил у Бэйнемов, он на какое-то время затаится. Если ты прав и на его совести и в самом деле четыре убийства, в настоящее время он накопил достаточно средств, чтобы позволить себе не идти на возможный риск. Разве что… разве что решится напасть на тебя. Увы, это весьма правдоподобно.

— Какая честь для меня!

— Тут не до шуток. Если это и в самом деле матерый, опытный убийца, он сумеет выбрать момент с минимальным риском для себя и с максимальными шансами на успех.

— Что с того? Ведь теперь и вы знаете о нем все.

— Но он об этом не знает, — грустно улыбнулся инспектор. — Для него ты представляешь единственный источник опасности. Мне бы хотелось, чтобы ты помнил об этом и соблюдал осторожность.

— О'кей, буду соблюдать осторожность, только уж вы постарайтесь, чтобы начали расследование.

— Сделаю все, что в моих силах.

— Я тоже.

По дороге домой Лемон размышлял о тех преимуществах, которыми обладает преступник по сравнению с органами правопорядка. Он всегда руководствуется субъективными причинами, часто поступает нелогично, действует быстро и жестоко, его не останавливают соображения морали и законности. Полиция, расследуя его преступления, медленно идет по следу, выискивая шаг за шагом улики, косвенные доказательства преступления, дорожа каждой мелочью, расспрашивает множество людей, которые хоть в какой-то степени могут пролить свет на происшедшее. И при этом всегда старается соблюдать объективность. "Удивительно, что при всем при этом Скотленд-Ярду все же удается иногда поймать преступника", — на этой оптимистической ноте закончил Лемон свои размышления.

* * *

Рэнделл позвонил Лемону и сообщил, что Адальберт Спенсер будет ждать его сегодня в четырнадцать часов. Поскольку в распоряжении Лемона оставалось довольно много времени, он решил использовать его для расширения своих знаний в области биоэнергетики, о которой имел весьма смутное представление, — надо же "подковаться" перед встречей со специалистом в этой области. Следовало бы, конечно, поехать в библиотеку, но Джек выбрал проторенный путь и отправился в редакцию, где попросил архивариуса принести ему материалы на данную тему.

— Поверхностно, зато много, — буркнул он, взглянув на пять толстенных папок, которые с трудом приволок коллега.

— Ты намерен писать докторскую? — поинтересовался тот.

— Нет, сочинение на аттестат зрелости.

— Лучше поздно, чем никогда, — засмеялся архивариус и оставил Лемона наедине с его папками.

Самым трудным было отделить зерна от плевел. На интересующую Джека тему написано было много, и, как он заметил, особенно много материалов появлялось из года в год в середине июня, вместе со статьями об НЛО, чудовище из озера Лох-Несс и прочих чудесных явлениях — вундеркинде из Челси, который гнул ложки силой воли, о ясновидцах, предсказателях, астрологах, всевозможных целителях и прочем. С наступлением августа количество таких материалов заметно уменьшалось, они, как заметил Лемон, заполняли страницы газет и журналов в "огуречный сезон". Именно в этот период появлялись целые стаи журналистских "уток" на излюбленные темы. Просматривая их по диагонали, Джек выискивал в этом море информации достойные внимания серьезные материалы. По мере их изучения интерес Джека к теме все возрастал. Прошло два часа, и теперь Джек Лемон уже имел некоторое представление о биоэнергетике, биополях и принципах работы так называемых экстрасенсов. Попались ему материалы и об Адальберте Спенсере, который, оказывается, был более известен как теоретик предмета, а не практик. И в самом деле, куда ему было до таких асов в своей области, как Клифф Гаррис, который исцелял больных мгновенным прикосновением. Нет, такое Спенсеру было не под силу. Не признавал он и группового лечения методом образования "биоэнергетических цепочек". Не умел он заряжать воду и другие предметы. Его метод был похож на тот, которым пользовались Кулагина и Ольга Уоррел, как и они, он занимался индивидуально с каждым больным, отдавая ему много времени. В день ему удавалось принять не более двух больных, и то, говорил он сам, после сеансов он чувствовал себя как выжатый лимон. Судя по материалам прессы, он успешно излечивал патологию позвоночника, запущенную мигрень, расстройства вегетативной нервной системы. Пробовал Спенсер свои силы и в борьбе со злейшим врагом — раком. Из нескольких десятков больных — а это были случаи, признанные официальной медициной безнадежными, — троих он вылечил. Зато несомненным был его успех в лечении упомянутых выше недугов. От желающих попасть на прием к Спенсеру не было отбоя, люди записывались на несколько лет вперед. Только теперь, прочитав об этом, Лемон по заслугам оценил помощь, которую оказал ему Рэнделл, добившись для Лемона приема у столь знаменитого экстрасенса.

Придя к выводу, что теперь он знает достаточно о предмете разговора, чтобы не опозориться перед знаменитостью, Лемон с трудом затолкал в папки газетные вырезки и вернул их архивариусу.

* * *

По дороге к Спенсеру Лемон заехал в больницу, но на сей раз ему не удалось увидеть Памелу. Как раз в это время собрался консилиум врачей, и сестра решительно преградила дверь молодому человеку, заявив, что, если даже он и войдет силой, его все равно вышвырнут за дверь, а ее — с работы. Пришлось покориться. Джек убедился лишь, что этот консилиум не был вызван ухудшением состояния больной, а был обычной медицинской консультацией, особенно необходимой в столь сложном случае. И тем не менее на встречу с Адальбертом Спенсером он ехал с тяжелым сердцем.

Встреча должна была состояться в квартире Тома Рэн-делла. Знаменитости еще не было. Том ввел Джека в уже знакомую ему черную комнату.

— А ты неважно выглядишь, — сказал хозяин, внимательно взглянув на Джека.

— Моя невеста Памела попала в больницу — с инфарктом.

Том сочувственно пожал Джеку руку.

— Держись, старик, не падай духом. Странно — инфаркт у молодой девушки. Мне казалось, это бывает очень редко.

— Ты прав. Памела была абсолютно здорова и никогда не жаловалась на сердце. Я уверен, это дело рук убийцы.

— Где это произошло?

— В супермаркете. ''Скорая помощь'' отвезла ее в больницу. В магазине никто не заметил ничего подозрительного, врачи больницы убеждены, что это инфаркт.

— А ты уверен, что с сердцем у нее все было в порядке?

— Она никогда на него не жаловалась, никогда не лечилась. Мы с ней вместе плавали, играли в теннис, и знаешь, она мало в чем уступала мне.

— Каково ее состояние?

— Я и сам точно не знаю. Она до сих пор без сознания, в реанимации. Вокруг полно врачей, а толком сказать ничего не могут. Одно сказали определенно: в столь молодом возрасте инфаркт особенно опасен.

Рэнделл насупился.

— Я догадываюсь, теперь ты особенно жаждешь поймать убийцу. Если бы твоя невеста была в сознании, она могла бы нам помочь, рассказав, как это произошло.

Во входную дверь позвонили. Рэнделл вышел и через минуту вернулся с Адальбертом Спенсером. Хотя Лемон не далее как сегодня видел его фотографии, он с трудом узнал знаменитого экстрасенса, так он был не похож на свои фотографии. На них он был всегда изображен сосредоточенным, суровым, исполненным сознания собственной значимости всемирно известным специалистом. Сейчас же у двери стоял невысокий улыбающийся человек, больше похожий в своем твидовом костюме и свитере на инженера или директора небольшого предприятия, забежавшего к знакомому на чашку кофе.

Приветливо поздоровавшись с Джеком, он сел в кресло. Хозяин поставил на журнальный столик бутылки с кока-колой и минеральной водой.

— Том рассказал мне о вашем деле, — сказал Спенсер. — Если я правильно понял, вы пришли к выводу, что преступник убивает свои жертвы зарядом биоэнергии?

— Я не специалист в этой области, — ответил Джек, — поэтому не в моей компетенции ставить такой диагноз. Я лишь утверждаю, что только этим можно объяснить смерть его жертв.

Спенсер покачал головой.

— Аль! — вмешался в разговор хозяин дома. — Тут появилось новое обстоятельство. Вчера с тяжелым инфарктом в больницу увезли невесту Джека. Она до сих пор без сознания. Джек уверен — это опять действовал убийца.

— Вот как! — Улыбка сошла с лица Спенсера, он с сочувствием глянул на Джека.

— Это не меняет положения дел, верьте мне, несмотря на мое личное горе, я не собираюсь подводить под мою теорию сомнительные факты, стараюсь быть объективным. И когда я высказываю предположение, что убийца использует в своих целях биоэнергию, мне самому это кажется не очень реальным. Но если все реальные объяснения отпадают…

— Ты это считаешь невозможным? — спросил Том Спенсера.

— Я уже давно не употребляю этого слова — "невозможно", — грустно улыбнулся Спенсер. — В данном же случае мы должны, как мне кажется, различать две стороны дела: имеет ли право на существование теоретическое положение и с чем мы сталкиваемся в данном конкретном случае. Что касается теории, тут не может быть сомнений. Существование биоэнергии научно доказано. Что же касается практического применения отрицательно заряженных биофотонов с преступной целью — тут есть над. чем подумать. Для этого нужны как минимум три слагаемых. Во-первых, человек, обладающий недюжинными способностями экстрасенса. Во-вторых, разработка метода действия с целью достижения желаемого эффекта. В-третьих, проверка и совершенствование этого метода опытным путем. Нельзя случайно открыть в себе какие-то необычные способности в области экстрасенсорики и тут же начать применять их с определенной целью. Это не так просто, нужны годы работы, множество опытов.

— Значит, теоретически ты не исключаешь возможности убийства с использованием биоэнергии, но сомневаешься, что в данном случае это делается на практике?

— Да, Том, такова моя точка зрения.

Лемон печально покачал головой:

— А что вас может убедить? В Момент действия убийца всегда оказывается один на один с жертвой, а затем процесс развивается естественным путем.

— Все это так, я понимаю, что неопровержимые доказательства добыть трудно. А как относится к этому полиция?

— Как она может относиться? Мои предположения считает вымыслом чистой воды.

— И они не соглашаются начать расследование?

— Да нет, согласились, только не в полной мере…

— Оставим пока полицию в покое, — опять вмешался в разговор Том Рэнделл. — Есть у меня идея, я уже высказал её Джеку, и мне кажется, она заслуживает твоего внимания. Даже если ничего и не получится, мы сможем себе сказать: наша совесть чиста, мы сделали все, что могли. Послушаешь?

Спенсер кивнул головой.

— Ты сам сказал, Аль, если действительно существует человек с такими способностями, о которых говорит Джек, он не мог появиться внезапно, как гром средь ясного неба. В вашем кругу такие способности не могли остаться незамеченными.

Спенсер снова молча кивнул.

— Ты сказал также, что на одних способностях, если их не развивать определенным образом, далеко не уедешь. Ему просто необходимо выйти на вашу Ассоциацию мануальной терапии с разработанными ею методиками и техникой. Даже если он сам не был членом Ассоциации, мог общаться с другими членами. Джек располагает довольно точным описанием внешности этого человека. Мне кажется, имеет смысл порасспросить людей, ведь его могли запомнить.

— Логично; — согласился Спенсер. — Так и сделаем. И еще вот что. Когда ваша невеста, Джек, будет в состоянии говорить, несколько ее слов будет достаточно для подтверждения наших предположений или их отрицания.

— Но она же не специалист…

— Это неважно. И не имеет значения, считает ли она случившееся с ней попыткой убить ее или нет. Просто по описанию того, что она чувствовала, я пойму, имела ли тут место биоэнергия или нет.

— О'кей. — Лемон поднялся с кресла. — Мне пора, я еду к ней в больницу. А вас прошу, не дожидаясь разговора с Памелой, уже сегодня начинать расспросы о преступнике. Это мужчина лет тридцати, высокий, худощавый. Лицо очень бледное, глаза светло-голубые.

Рэнделл записал в блокноте слова Лемона, оба мужчины тоже встали и за руку попрощались с Джеком. Пожимая руку Адальберта Спенсера, Джек ощутил легкую дрожь и почувствовал, будто мурашки из руки разбежались по всему телу. Он с улыбкой сказал Спенсеру:

— Спасибо, но пока я еще могу обойтись собственными силами.

Рэнделл непонимающе посмотрел на них, а Спенсер высоко поднял брови.

— О, вы очень догадливы. — И, обращаясь к Тому, пояснил: — Мне хотелось немного взбодрить мистера Лемона.

— Это не помешает, — сказал на прощание Джек и вышел.

Рэнделл со Спенсером вернулись в комнату и сели на свои места.

— Аль, — начал Рэнделл, — мы еще с тобой не обсудили, что сделаем, когда найдем этого человека. Ведь доказать его вину практически невозможно.

— Я знаю.

— Ну и…

— Я думал об этом, Том. Не так уж мы беспомощны. Но сначала надо убедиться в том, что это не пустой вымысел.

— А когда убедимся?

— Тогда и поговорим об остальном.

В больнице Джека опять не пустили к Памеле. Пришлось ограничиться кратким разговором с врачом, из которого он узнал, что шансов на выздоровление не стало больше, но следует радоваться и этому, ибо могло быть намного хуже.

Врач вздохнул, потер усталые глаза и спросил:

— Наверняка придете и вечером?

— Приду, конечно.

— Ну, значит, вечером увидимся. И не теряйте надежды.

— А что мне еще остается?

Из больницы Джек поехал в редакцию. Надо было явиться к шефу, которому он не докладывал о своей работе уже два дня и который наверняка рвет и мечет. "Вышвырнет он меня из редакции как пить дать, когда явлюсь к нему с пустыми руками", — думал мрачно молодой журналист, но делать было нечего.

Главный редактор, к сожалению, был на месте, и, к сожалению, у него нашлось время принять Лемона. С трепетом переступил он порог кабинета. Шеф молча кивнул в ответ на вежливое приветствие Джека и так же молча указал ему на стул, собственноручно закрыл за Джеком двери и занял место в вертящемся кресле за своим столом. Лемон нерешительно вытащил из кармана пачку сигарет и робко протянул ее шефу, но тот лишь отрицательно мотнул головой. Закуривая, Джек заметил, что у него дрожат руки, и разозлился. "Веду себя как последний дурак. Там Памела борется со смертью, а я тут дрожу перед этим надутым индюком! Ну его к черту! Пусть уж скорей наорет на меня, я тогда так хлопну дверью — стены задрожат!"

— Ты чего такой мрачный? — неожиданно поинтересовался шеф.

— Есть причины! — буркнул Джек.

— Они связаны с твоим репортажем? — продолжал допытываться шеф с совершенно несвойственной ему сдержанностью.

— И да, и нет, — уже спокойней ответил Лемон. — Тут я угодил в такую историю… К сожалению, расплачиваются другие.

— Ты меня заинтриговал…

— Я вовсе не стремился к этому.

— Почему ты так со мной говоришь, мальчик? Разве я сделал тебе что-то плохое?

Ну, это уж слишком! Таким Джек шефа никогда не видел. Он не выдержал:

— Что с вами, шеф? Произошло что-нибудь чрезвычайное?

— А почему ты спрашиваешь?

— Мне еще не доводилось видеть вас в роли доброй тетушки.

— Тебе еще многого не доводилось видеть, мальчик.

— Вы правы… Я пришел сказать — репортаж я не написал.

— Вижу.

— Знаю, что видите. Я вообще не знаю, куда деваться от вещей, которые можно видеть, но нельзя понять. А сейчас моя невеста лежит в больнице, врачи же не могут сказать, выживет она или нет. И ее инфаркт тоже связан с темой моего репортажа.

Редактор грозно сдвинул брови.

— Если ты это говоришь только с целью разжалобить меня…

— Плевать я хотел на то, что вы обо мне думаете!

— Ого! Я тоже тебя не узнаю. Может, ты все-таки соизволишь рассказать, что же происходит?

— Если вы настаиваете…

И Лемон в очередной раз изложил всю эту необыкновенную историю. Говорил он не менее получаса, но шеф ни разу его не прервал, не поторопил. Он молча слушал с непроницаемым, как у сфинкса, выражением на лице, глядя на своего подчиненного прищуренными глазами. Когда Лемон закончил, он еще некоторое время посидел в молчании, потом почесал в затылке и наконец произнес:

— Даю тебе еще пять дней на то, чтобы довести до конца свое расследование, и еще два дня на то, чтобы написать о нем. Значит, всего неделя. Не уложишься — позаботься о пособии по безработице. Если нужна помощь — в твоем распоряжении все, чем располагает газета. И запомни: если еще когда-нибудь ты осмелишься говорить со мной таким тоном, как сегодня, заранее позаботься об упомянутом пособии.

— Вы суровы, но справедливы, шеф! — с искренним восхищением воскликнул молодой журналист.

— Убирайся, пока я не раздумал! — буркнул тот.

— Меня уже давно нет! — Журналист пулей выскочил из кабинета.

Том Рэнделл был человеком слова и, раз уж брался за дело, доводил его до конца. Отлично понимая, что знаменитый экстрасенс Адальберт Спенсер слишком занят и не сможет уделять много времени поискам таинственного брюнета, он энергично принялся за них сам. Начал он с сотрудников Ассоциации мануальной терапии, потратил несколько часов на беседы с ними, затем получил в секретариате номера телефонов других подобных обществ и договорился там о встречах. Утомительные поиски заняли у него не один день, а результатами он не мог похвастаться. Правда, в двух случаях ему казалось, что он нашел, кого искал, но при ближайшем знакомстве первый подозреваемый оказался человеком, давно перешедшим пятидесятилетний рубеж, а второго мать-природа наделила карими глазами, хотя лицо у него и в самом деле было очень бледным.

Покончив со столичными обществами экстрасенсов, Том Рэнделл совершил несколько поездок в провинцию, и тоже безрезультатно. Потом Тому пришлось на время прервать поиски и заняться своим непосредственным делом: некий промышленник собрался приобрести особняк в одном из фешенебельных районов Лондона и обратился за консультацией к известному специалисту в области биолокации. Полдня ушло у Тома на то, чтобы с гибкой лозой в руках обойти все помещения особняка, зато он с чистой совестью мог сообщить заказчику, что, кроме одного флигеля, под которым обнаружил водную жилу, дом совершенно здоров.

Вернувшись домой, Том решил, что заслужил отдых. С книгой в руках уселся он в гостиной под торшером, но прочитанное не шло в голову, мысленно он все время возвращался к делу Джека. И тут Том вспомнил о своем давнем знакомом, тоже специалисте в области мануальной терапии. Экстрасенс тот был средненький, зато проявил недюжинные способности как администратор, став почетным председателем Ассоциации. Без устали занимался он делами Ассоциации, организацией опытов с новичками, желающими испробовать свои силы на ниве мануальной терапии, организовывал работу для опытных экстрасенсов, вел обширную переписку. Короче, был самым информированным человеком в своей области. Отыскав домашний телефон Рональда Эверта, Том позвонил ему и договорился о встрече на следующий день.

* * *

Сидя в кафе, Джек Лемон меланхолически ковырял вилкой кусок рыбы на тарелке и прихлебывал пиво из большой кружки. Из головы не выходил недавний разговор с шефом и жесткий срок — неделя. Вытащив из кармана блокнот, Джек попытался набросать план действий, но ничего не получалось. Бескровное лицо Памелы с закрытыми глазами заслоняло собой все и мешало упорядочить мысли. Прекратив бесплодные попытки, Джек заплатил по счету и вышел на улицу.

Оказавшись в больнице, он уже не пытался силой проникнуть в реанимационную, а сразу пошел к врачу. Тот сидел в своем кабинете за столом и что-то писал. Увидев Лемона, врач встал и улыбнулся.

— У меня для вас новости.

— ?

— Ваша невеста пришла в сознание.

Не помня себя от радости, Лемон с силой сжал врача в объятиях и выскочил из кабинета. Врач бросился в погоню и поймал Джека у самых дверей реанимационной. С трудом переводя дыхание, он схватил Джека за руку:

— Похоже, вы собираетесь захватить ее в дискотеку?

— Нет, но…

— Вы можете наделать бед! Неужели не понятно — она слабая как муха, ей противопоказано даже малейшее волнение, ей нельзя говорить, она должна лежать в одном положении, не двигаясь. Зайдите только на минуту и помните — тихо, спокойно. Ясно?

— Ясно.

— И если вы позволите себе… Слово даю — больше вас ни за что не пустят. Мы тут с ног валимся, чтобы вернуть ее к жизни, а вы одним неосторожным жестом или словом можете ее убить!

— Простите, я действительно плохо соображаю. Обещаю вам, доктор, — буду тих и спокоен, как фамильный склеп.

— Вы всегда найдете подходящее сравнение…

— Ох, еще раз простите, и в самом деле…

Как мог осторожнее Лемон приоткрыл дверь, неслышно проскользнул в нее, на цыпочках подошел к Памеле и склонился над ней. Девушка приподняла веки.

— Привет, мисс Джонс, — негромко произнес Лемон. — Помни, тебе говорить нельзя, иначе меня отсюда вышвырнут, доктор ревнует.

Прикрыв глаза в знак того, что поняла его, Памела чуть заметно улыбнулась.

— Я тут немного беспокоился о тебе…

Она улыбнулась еще раз. Тихонько сжав руку девушки, Джек прошептал:

— Теперь все будет хорошо, малышка. Вот увидишь.

Памела опустила веки, по бледной щеке скатилась слеза.

— Успокойся, девочка, все будет хорошо, — повторил Лемон. — Пам, ведь это произошло не случайно, тебе кто-то помог?

Памела широко раскрыла глаза, и Джеку показалось, в них выразилась признательность.

— Ты боялась, что я не догадаюсь?

В знак согласия Памела прикрыла глаза.

— Ну, знаешь! Могла бы уже убедиться в моей гениальности!

Чуть заметная улыбка тронула губы девушки.

— Ладно, ладно, прощаю тебя, сочтемся, когда выздоровеешь. А сейчас мне очень надо спросить тебя кое о чем, но если ты не можешь… Спрашивать?

Получив согласие, Джек задал первый вопрос:

— Ты его видела? Ни в коем случае не говори, тебе нельзя, только дай знак.

Памела чуть заметно покачала головой.

— Тогда откуда же ты знаешь, что это он? Ох, извини. Ты что-то почувствовала. Он ударил тебя?

— "Нет".

— Ранил?

— "Нет".

— Только коснулся?

В глазах Памелы отчетливо выразилось восхищение догадливостью Джека, и она поспешила подтвердить.

— Мистер Лемон! — вмешался стоящий рядом врач. — Для первого раза достаточно.

— Еще минутку, доктор, это очень важно.

— Ну, только минутку.

— Видишь, Пам, я же говорил — он ревнует тебя. Ты тоже считаешь, что его напустил Бэйнем?

Памела подтвердила.

— Знаешь, я этого Бэйнема здорово отделал! Теперь наверняка ходит весь заклеенный пластырями, — не удержался и похвалился молодой человек.

Памела опять слабо улыбнулась. Джек наклонился и осторожно поцеловал девушку в губы, почувствовав чуть заметное ответное движение ее губ.

— До свиданья, дорогая. Мы бы гораздо лучше провели время, если бы не этот ревнивец.

В коридоре доктор придержал Лемона за локоть:

— О странных вещах говорили вы со своей невестой. Извините, что вмешиваюсь…

— Нехорошо подслушивать, доктор.

— Не говорите глупостей. Мне показалось, то, о чем вы говорили, имеет связь с ее болезнью. Я не ошибаюсь? Тогда вы должны нам сказать, это может оказаться важным для лечения.

— Я и сам думал об этом. Не знаю, насколько это вам поможет в лечении, но в любом случае вы должны знать. Причиной инфаркта у Памелы мог стать отрицательный заряд биоэнергии, направленный непосредственно в сердце.

Доктор широко открыл глаза, потом пожал плечами:

— Чепуха.

— Вот именно. Так вы и должны были отреагировать — пожать плечами и сказать "чепуха". И тем не менее это чистая правда.

Лемон распрощался с врачом, который еще некоторое время стоял в коридоре, переваривая неожиданную информацию и качая головой, потом вернулся к себе в кабинет, сел за стол и долго не мог вернуться к своим бумагам.

Как ни старался, этой ночью Джек Лемон не мог заснуть. Сон не шел к нему, голова была тяжелой, как будто налита свинцом. Наконец он не выдержал, порылся в пластинках и выбрал Майлса Дэвиса. Приглушенный, грустный звук трубы наполнил комнату. Заложив руки под голову, Джек лежал на спине с открытыми глазами. Зеленый огонек проигрывателя успокаивающе светился в темноте. Джек глубоко вздохнул и закрыл глаза. Убийца, расследование — все отодвинулось куда-то на дальний план, осталась только Памела, ее слабая улыбка, легкие движения век. Но вот и эти картины подернулись дымкой.

Благодатный сон снизошел наконец на измученную душу.

Зеленый огонек горел до самого утра.

В восемь утра Лемона разбудил резкий телефонный звонок.

Еще не проснувшись, Джек сел в постели и пытался понять, снится ли ему сои или звонок трезвонит на самом деле. Глаза невозможно было раскрыть от яркого солнца, бившего в незашторенные окна. Сообразив наконец, что телефон и в самом деле звонит, Джек взял трубку.

— Слушаю, — хриплым со сна голосом сказал он. Язык, распухший от выкуренных накануне сорока сигарет, с трудом ворочался во рту.

— Говорит Кальдер.

— Кто?

— Кальдер, инспектор Скотленд-Ярда. Мы немного знакомы, вспомните…

— Какой Скотленд-Ярд? Ох, извините, инспектор, я что-то плохо соображаю.

— Похоже, я тебя разбудил, — с удовлетворением констатировал инспектор.

— Да, в самом деле.

— Я слышал, работа представителей так называемого умственного труда заключается в том, чтобы спать до полудня.

— Зато у нас работают головой! — не остался в долгу Джек.

— Тебе бы в критики податься, а статьи писать только спросонья. Слушай, мой мальчик, у меня есть для тебя одна интересная вещица.

— Что именно?

— Портрет преступника, составленный по описаниям очевидцев.

— Гениально! Мне такое и в голову не пришло.

— Случается, и полицейские головой работают.

— Я сейчас приеду к вам, хорошо? Буду через час.

— Ой, проспишь.

— Посмотрим.

Ровно через час Лемон входил в кабинет инспектора Кальдера.

— Ранняя пташка, — приветствовал тот молодого журналиста.

— Не забывайте, у нас ненормированный рабочий день!

— У нас тоже, — вздохнул инспектор. — И может, именно благодаря этому появился первый конкретный факт в нашем расследовании.

— Вы и в самом деле работаете быстро!

— Ради тебя я малость поднажал. Должен сказать, портрет не очень точен, составлен по описаниям всего трех человек, больше мы пока просто не успели опросить.

— Мне никогда не приходилось видеть такие портреты, я только слышал, что составляются они по кусочкам на основании описания того, что запомнили люди, видевшие своими глазами этого человека.

— Да, ты прав.

— Можно мне посмотреть?

Инспектор Кальдер раскрыл лежащую перед ним папку и вынул из нее ксерокопию рисунка.

— Вот.

Джек осторожно взял в руки листок бумаги. На него смотрел молодой темноволосый мужчина с волевым подбородком и широко расставленными глазами. Это бледное продолговатое лицо можно было бы назвать красивым, если бы не рот. Что-то неуловимо неприятное было в гримасе, тронувшей тонкие губы. Лемон с напряжением вглядывался в это лицо, будучи не в силах оторвать от него взгляд.

— Ну и как? — не выдержал затянувшегося молчания инспектор.

— Спасибо, я увидел лицо того, кто пытался убить Памелу.

Что-то в его голосе встревожило инспектора Кальдера, и тот с беспокойством спросил:

— Надеюсь, мне не придется жалеть о том, что я тебе показал наш фоторобот? Помни, пока это всего лишь подозреваемый. Ни у тебя, ни у нас нет никаких доказательств.

— Но мы знаем!

— Знаю я только тогда, когда могу это доказать, а до этого могу всего лишь догадываться, подозревать.

— Вы подарите мне этот портрет, инспектор?

— Нельзя. Я и показывать-то не имел права.

— Но ведь я бы мог вам помочь, как знать, вдруг я раньше вас смогу его найти?

— О каком портрете ты, собственно, говоришь?

Лемон улыбнулся и сунул портрет в карман.

— Разве я упоминал какой-то портрет? — спросил он.

— Наверняка мне просто послышалось, — согласился инспектор. — С возрастом, знаешь ли, слух портится.

* * *

Том Рэнделл в этот день вернулся домой лишь поздно вечером. Отперев входную дверь, он наступил на записку, которую кто-то просунул в щель под дверью. Заперев дверь, Том прошел в комнату, зажег свет и прочел:

Пишу записку, так как разыскать тебя не удалось. Есть новости.

Первая. Памела пришла в сознание и подтвердила наши догадки. Подробностей не знаю, так как ей не разрешают пока говорить, но главное подтвердилось — сердечный приступ случился после прикосновения человека, которого она не видела.

Второе. Мой друг, инспектор Скотленд-Ярда, сделал фоторобот — портрет преступника, составленный по описанию видевших его людей. Естественно, это не фотография преступника, но в общем дает верное представление о его внешности. Думаю, в известной степени облегчит наши розыски, поэтому посылаю его тебе. Для себя я сделал фотокопии. Еду в больницу. Позже позвоню.

Джек Лемон

Перевернув записку, Рэнделл увидел портрет мужчины. Несколько минут Том внимательно вглядывался в него, потом подошел к телефону и набрал номер почетного председателя Ассоциации мануальной терапии Рональда Эверта.

— Это опять Том Рэнделл. Не успели расстаться, и вот я снова звоню, извините, опять отнимаю у вас время.

— Ничего, мне всегда приятно с вами общаться, молодой человек.

— Только что мы с вами установили, что описанию внешности разыскиваемого нами экстрасенса соответствуют двое из известных вам специалистов.

— Да, но, поверьте, за эти несколько минут я еще не успел…

— Разумеется, я понимаю, а звоню потому, что появились новые данные. Только что я получил фотографию этого человека, ну не совсем фотографию, а портрет, составленный по описанию свидетелей. Мне кажется, это очень поможет нам, и если бы вы согласились взглянуть…

— О чем вы говорите! Конечно же, я к вашим услугам. Когда бы вы смогли мне ее показать? Не придется ломать голову, кто же из двух.

— Да я готов хоть сейчас…

— Ну и прекрасно, приезжайте прямо сейчас, если можете.

— Еду!

Казалось, за то время, что прошло с отъезда Тома Рэнделла, почетный председатель не двинулся с места. Том застал его в том же кресле у горящего камина, в котором и оставил. Ноги старика по-прежнему окутывал теплый плед, а в седых усах по-прежнему дымилась трубка. Почетный председатель высоконаучной Ассоциации очень смахивал на бравого полковника в отставке, если бы не вязавшееся с этим образом мечтательное выражение ярких синих глаз и излишне длинные серебристые волосы. Жестом он указал Тому на соседнее кресло.

— Вы меня очень заинтриговали, молодой человек. Давайте сюда вашу фотографию!

— В общем-то это не фотография, я уже говорил, это рисунок, составленный по показаниям свидетелей, так что это может быть не совсем точный портрет.

— Давайте, давайте.

Нетерпеливым жестом Эверт схватил портрет и впился в него прищуренными глазами, затем отодвинул его на длину вытянутой руки, опять несколько минут в молчании всматривался в лицо на рисунке, прикусив усы.

Том не выдержал:

— Это один из тех, о которых вы говорили?

— Что? Нет, это не Смит и не Уэбстли.

— Значит, вы его не знаете?

— Знаю, — был короткий ответ.

Ошеломленный Том не находил слов. И хорошо сделал, что не прервал молчания, дав Эверту собраться с мыслями. Он сам начал рассказывать, попыхивая трубкой:

— Это старая история. С этим человеком — фамилии его я не помню — мы познакомились несколько лет назад. Он сам явился в помещение нашей Ассоциации и заявил, что обладает способностью управлять своим биополем. У нас он хотел проверить, так ли это. Вы знаете, с такими просьбами к нам постоянно обращаются, мы часто вынуждены отказывать, ибо не имеем возможности протестировать всех желающих, но этот так настаивал, что мне пришлось уступить, и я согласился испытать его силы на аппарате Сергеева. Наша Ассоциация располагает двумя аппаратами для измерения излучаемой человеком биоэнергии: маленький, способный уловить поток биоэнергии силой до ста единиц, и мощный — до нескольких тысяч. Маленький аппарат был кем-то занят, я не стал дожидаться, пока он освободится, и подвел настырного просителя к большому не без задней мысли немного проучить зазнайку, чтобы впредь был поскромнее. Думал — утру нос нахалу, сравнив его результат с показателями настоящих экстрасенсов, пусть увидит, что такое действительно сильное биополе. Ну и… — Эверт тяжело вздохнул и опять замолчал, попыхивая трубкой. — Сначала я подумал — испортился аппарат. Это бывает, ведь его конструкция еще далека от совершенства. Я извинился, проверил аппарат и еще раз сделал тест. Вы не поверите — этот тип показал две с половиной тысячи единиц! Я был потрясен. Забыв обо всех неотложных делах, принялся испытывать его на всевозможные тесты, провозился с ним больше трех часов. Он и в самом деле обладал невероятной силой излучения биоэнергии, но был совершенным невеждой в технической стороне дела. Что касается телекинеза, тут его способности были весьма ограниченны, а прикосновением он достигал небывалых результатов, ложку сгибал за две-три минуты, я говорю о железной — алюминиевые просто лопались от его прикосновения!

Разумеется, я как председатель Ассоциации мануальной терапии ухватился за человека с такими неординарными способностями. Сами понимаете, из него мог получиться выдающийся экстрасенс. Несколько недель заняло ознакомление его с нашей методикой и тренировки. Сочтя его достаточно подготовленным, мы решили провести сеанс с пациентами. Я тогда вел группу больных, страдающих мигренью, вы ведь знаете, мигрень — моя специальность. И тут я снова испытал потрясение. Когда он приложил руки к вискам одной из моих пациенток, женщина почувствовала такую сильную боль, что мы с трудом справились с ней, сделав несчастной несколько болеутоляющих уколов. Потом эта пациентка даже собиралась подать на нас в суд — я ее понимаю и никаких претензий к ней не имею. И такое повторялось с этим человеком всякий раз, когда он пытался взяться за лечение. До сих пор не понимаю, какую именно ошибку он делал, но вместо улучшения состояния больной всякий раз испытывал ухудшение. С таким феноменом мне больше никогда не приходилось сталкиваться. Уже понимая, что имею дело с необыкновенным прецедентом, я решился еще на один, последний опыт. На сей раз добровольно подвергнуться ему согласился мой старый друг — и дело чуть не закончилось летальным исходом, мой друг вынужден был провести в больнице несколько недель.

Больше я не решался экспериментировать на людях и совершенно не знал, что мне делась с необычным мануальным терапевтом. Тот сам вывел меня из затруднительного положения, заявив, что, раз ему не дано лечить людей, придется забыть о своих необыкновенных способностях и заняться в жизни чем-нибудь другим. Мне не хотелось, чтобы мануальная терапия лишилась человека со столь выдающимися способностями, и я пытался уговорить его не бросать на полпути начатого, позаниматься еще, но тот упорно стоял на своем. Он поблагодарил меня за то, что я столько с ним возился, и распрощался, попросив никому не говорить о нем. И адреса не захотел оставить. Распрощался и ушел.

— И вы его больше никогда не встречали? — с пылающими от возбуждения щеками спросил Рэнделл.

— Никогда. Захлопнул за собой дверь и навсегда исчез из моей жизни. — Эверт грустно улыбнулся и вернул Тому портрет.

— Я обязательно должен найти этого человека, — сказал Рэнделл. — Вы не помните его фамилию?

Эверт отрицательно покачал головой.

— Не помню. Все время с начала нашего разговора пытаюсь вспомнить, но не могу.

— А может, вы ее где-нибудь тогда записали?

— Боюсь, нет. Хотя… подождите. — Председатель Ассоциации встал с кресла, отбросив плед, и вышел из комнаты.

Откинувшись на спинку кресла, Рэнделл с нетерпением ждал его возвращения. Итак, догадка подтвердилась. Отыскать преступника надо во что бы то ни стало. И он будет найден, теперь это лишь вопрос времени!

Через несколько минут Эверт вернулся. В руке, кроме трубки, он держал порядком истрепанный блокнот.

— Есть у меня нехорошая привычка, которая очень не нравится моей жене, — сказал он. — Я с трудом расстаюсь со старыми и уже ненужными бумагами, а особенно жалко мне выбрасывать использованные записные книжки. Все кажется — а вдруг что-то в них еще пригодится. И оказывается, я прав! Того человека звали Роджер Холл.

Глава IX

Джек Лемон и Адальберт Спенсер расположились в удобных креслах гостиной Тома Рэнделла. Хозяин вызвал их по телефону коротким сообщением: нашли! Разлив по высоким бокалам кока-колу и минеральную воду, хозяин наконец тоже сел в кресло у низенького столика.

— Вчера у меня состоялся разговор с Рональдом Эвертом, почетным председателем Ассоциации мануальной терапии, — пояснил он для Лемона. — Точнее, два разговора. Второй — после того, как я получил фоторобот от Джека.

Коротко пояснив Спенсеру, что такое фоторобот, Том закончил:

— Председатель вспомнил фамилию этого человека.

Лемон затаил дыхание.

— Роджер Холл.

И Рэнделл рассказал то, что узнал о Холле от Эверта.

— Ну что ж, — помолчав, произнес Спенсер. — Похоже, вы оба были правы.

— Теперь я попытаюсь узнать его адрес. Думаю, это будет не так уж сложно, если он не покинул Лондон.

— А дальше что? — спросил Спенсер.

— Дальше, боюсь, все будет значительно сложнее.

— То-то и оно! — проворчал Рэнделл. — Ему в вину можно вменить лишь тот факт, что он в момент кончины нескольких женщин находился поблизости. Ведь твоя невеста его тоже не видела?

— Не видела, — подтвердил Джек.

— Вот именно…

— Я много думал об этом, — сказал Лемон, — и пришел к выводу, что закон в этом случае бессилен. Предъявить доказательства его вины мы не сможем, и никакой суд не возбудит против него дело. Сами же мы только попадем в смешное положение. Поэтому я хочу поблагодарить за оказанную помощь и попросить вас отойти в сторону, предоставив дальнейшее мне. У меня с этим господином личные счеты, и я поведу дело дальше на свой страх и риск.

— И что же вы собираетесь делать? — спокойно поинтересовался Спенсер.

— Пока еще не знаю, но можете быть уверены: он будет наказан!

— Глупости! — бросил Спенсер. — Вы еще будете нужны вашей невесте, когда она выйдет из больницы. У меня есть идея.

Оба собеседника посмотрели вопросительно на знаменитого экстрасенса. Тот не стал испытывать их терпение.

— Единственный выход — поймать его на месте преступления, точнее, в момент преступления. Мы знаем, по какому сценарию он обычно действует, значит, надо искусственно создать такую же ситуацию: пусть будет престарелый богатый джентльмен, которого по заказу наследников Холл возьмется убить, и пусть будут свидетели, случайно оказавшиеся при этом, которые смогут подтвердить все его слова и действия.

— Лучше, если свидетели будут спрятаны! — развил идею Джек.

— Придумано неплохо, — скептически заметил Рэнделл, — вот только престарелый джентльмен уже не сможет дать показаний.

— Не обязательно же престарелый! — опять вырвался с предложением Лемон. — Я молод и силен, со мной он ничего не сделает!

— Опять говорите глупости, молодой человек! В лучшем случае, если вам очень повезет, вы займете койку в реанимационной рядом с невестой. Роль пожилого джентльмена сыграю я.

— Вы? — хором произнесли Том и Джек.

— Послушайте меня, и вы согласитесь. Холл всегда нападал на людей неожиданно, на пожилых и неспособных оказать ему сопротивление. Теперь же он будет иметь дело с человеком, способным послать навстречу такой же заряд биоэнергии. Теоретически я давно развивал идею о способности экстрасенса создать биоэнергетический импульс, который мы условно определили как отрицательный. Теперь мне предоставляется возможность проверить на практике наши теоретические выкладки. Что ты на это скажешь? — обратился он к Рэнделлу.

— Скажу, что слишком рискованно испытывать таким способом теоретические положения, еще недостаточно разработанные.

— Всякая теория когда-то должна подтвердиться практикой. Мы считаем, что физическая природа явления сомнений не вызывает, следовательно, вправе ожидать действия в нашем случае таких же законов, которым подчиняются другие виды энергии. Думаю, риск не столь уж и велик…

— Не понимаю я ваших рассуждений, не могли бы попроще? — попросил Лемон.

— Если попроще, — объяснил Спенсер, — то я буду защищен чем-то наподобие щита, созданного моим биополем. Никто из вас не способен его создать, поэтому именно я должен сыграть роль пожилого "завещателя", да и по возрасту я больше для нее подхожу.

— Вы уверены, что способны создать такой "щит"? — недоверчиво поинтересовался Лемон.

— Во всяком случае, уже два года я тренируюсь. Наверняка я не так силен, как Холл, но, думаю, справлюсь.

— А ну-ка, попробуйте на мне! Не верю я вам и не вправе допустить, чтобы вы рисковали жизнью!

Спенсер переглянулся с Рэнделом, пожал плечами и согласился. Закрыв лицо руками, он несколько минут сидел неподвижно, затем встал и, подойдя сзади к сидящему в кресле Лемону, прикоснулся пальцами к его вискам. Джек явственно ощутил, как от пальцев Спенсера исходит холод, и вдруг резкая боль опоясала его голову. Тряхнув головой, он вскочил с кресла и схватился руками за виски.

— Потрясающе! Теперь я верю, — только и мог произнести он.

— Значит, осуществляем мой план. Думаю, он все-таки лучше вашего. При одном непременном условии — Холл должен захотеть убить меня.

— Думаю, мы это организуем, — помолчав, отозвался Рэнделл. — Теперь и у меня есть идея.

— Дай мне сначала какой-нибудь порошок от головной боли! — простонал Джек. — Мистер Спенсер немного переусердствовал, зато я теперь знаю: он смело может выступить конкурентом нашего мерзавца.

— Не надо порошка, — улыбнулся Спенсер. — Подойдите-ка ко мне.

* * *

Инспектор Кальдер большими шагами ходил по своему кабинету и раздраженно выговаривал Лемону:

— Если я тебя правильно понял, ты явился ко мне, чтобы сказать, что уже знаешь фамилию подозреваемого. И что назовешь ее мне только в том случае, если я тебе клятвенно пообещаю, установив его местопребывание, немедленно тебя известить, а самому ничего не предпринимать?

Лемон упрямо стоял на своем:

— Ну и что вас так возмущает? Услуга за услугу.

— А может, ты, мой дорогой, сицилиец, а я и не знал? О вендетте мечтаешь?

— Мои мечты пока оставим в стороне. Сами подумайте: ну ладно, нашли вы его, а дальше что? Что вы ему можете сделать?

— Посмотрим.

— И смотреть нечего! Послушайте, я говорил с Памелой. Подтвердились все наши предположения, он вызвал инфаркт, коснувшись рукой ее спины. Что вы сможете такому инкриминировать? На чем построите обвинительное заключение? Никакой суд не примет его к делопроизводству. А убийца будет разгуливать на свободе, за кругленькую сумму опять убьет какую-нибудь старушку и посмеется над вами.

— Спокойно, дружок, спокойно, не надо так кипятиться. Мы как-никак полиция, а что сможешь сделать ты?

— Мне бы не хотелось говорить…

— Нет уж, давай выкладывай, я должен знать, на что иду.

— Ну ладно. К нашему другу явится очередной клиент с просьбой помочь перенести в мир иной его богатого дядюшку. Клиент рассчитывает получить по завещанию четыреста тысяч фунтов.

Инспектор тихонько присвистнул.

— А кто же сыграет роль богатого дядюшки? Насколько я понимаю, за это можно заплатить жизнью.

— Есть один человек. Очень… гм… стойкий.

Инспектор почесал в затылке.

— Знаешь, я, пожалуй, соглашусь. Но при условии — в представлении я тоже буду участвовать.

От радости у Лемона перехватило дыхание.

— Спасибо. Вот не ожидал, инспектор…

Кальдер улыбнулся и закурил.

— Открою тебе тайну, сынок, — сказал он. — Не очень-то я гожусь в полицейские, несмотря на то что пробыл им всю жизнь. Мне всегда хотелось нарушить наши принципы… Особенно когда имеешь дело с хладнокровным, расчетливым убийцей.

Следующие три дня у Лемона, Спенсера и Рэнделла прошли в напряженной работе. Разработав сценарий будущего действа во всех подробностях, они бесконечно уточняли его и совершенствовали. Приобретение необходимых аксессуаров тоже потребовало немало времени. Один из лучших театральных гримеров Лондона неузнаваемо изменил внешность Спенсера. Несмотря на тщательную подготовку, участников опасной операции не оставляли сомнения. Больше всех их испытывал инспектор Кальдер, но, пообещав Джеку ни во что не вмешиваться, слово сдержал. Не избежал сомнений в успехе операции и ее главный герой — Спенсер. И только Лемон, казалось, не знал страха и сомнений, работая как машина, двоясь и троясь и всюду успевая. Когда же участники операции выражали свои колебания, Джек одним метким решительным аргументом разбивал их.

Когда через три дня инспектор Кальдер вручил Джеку листок бумаги с адресом Роджера Холла, приготовления к операции были уже закончены.

Глава X

Роджер Холл сидел в своей конторе и задумчиво потирал бровь указательным пальцем. Его одолевали сомнения, и он не знал, на что решиться. Сейчас к нему придет клиент, позвонивший вчера по телефону. Вот этот звонок и вывел Холла из равновесия.

Дело в том, что Холл решил на время прервать свою деятельность — ненадолго, хотя бы на полгода. Все шло слишком хорошо, зачем же искушать судьбу? Осторожность не помешает, а шестьдесят тысяч фунтов стерлингов на счету в банке давали возможность безбедно прожить не только полгода, но и всю оставшуюся жизнь. Когда-то такая сумма была для Роджера Холла вершиной его стремлений, теперь же могла удовлетворить лишь на время. Правда, после происшествия с Бэйнемами он чуть было не решился закрыть свою контору и покинуть Лондон, но, поразмыслив, раздумал — реальной опасности не было, а такой шаг мог бы вызвать подозрения. Ну хорошо, он это сделает через год-другой, причем покинет не только Лондон, но и вообще Англию.

И вот этот вчерашний звонок. Какой-то молодой заносчивый пижон небрежно заявил, что, возможно, сочтет нужным прибегнуть к его, Холла, совету, и готов прийти к нему в контору завтра в три часа пополудни. Как и всегда в последнее время, Холл спокойно ответил, что вынужден от этой чести отказаться, ибо перегружен работой и в ближайшие месяцы за новое дело не возьмется. Обычно после такого ответа следовало обиженное "Что ж, прощайте", разочарованное "Очень жаль" или просто короткие гудки в телефоне без всяких слов. На этот раз все было иначе. Пижон высокомерно бросил в трубку:

— Мистер Холл, я не намерен шутить. Речь идет о такой сумме, что вам стоит передать остальные дела коллегам или вообще послать к черту. Завтра в три буду у вас. Прощайте.

Тут было над чем подумать. Настырный пижон с непомерными амбициями мог почувствовать себя оскорбленным и попытаться выместить на адвокате свою злобу. И, с другой стороны, этот намек на крупную сумму… Конечно, Холл не боялся мести какого-то пижона, но и лишний шум вокруг его особы был ни к чему. В общем, имело смысл принять настойчивого клиента и решить после разговора с ним: или как-нибудь умно отказаться, или попробовать рискнуть, если игра будет стоить свеч.

В дверь постучали. Холл вздрогнул — занятый мыслями, он не услышал, как обычно, шагов на лестнице, но тут же взял себя в руки и, секунду помедлив, спокойно сказал:

— Войдите.

В комнату вошел высокий мужчина, не такой молокосос, как предполагал Холл. А вот нос его, похоже, был природой задран вверх намного выше, чем у обычных людей, и весь вид свидетельствовал о том, что он привык смотреть сверху на все остальное человечество. Небрежным движением притворив за собой дверь, он демонстративно выждал, пока адвокат поднимется ему навстречу, и напыщенно произнес:

— Мистер Холл, полагаю? Я Джон К. Листер. — И, не дожидаясь приглашения, уселся в одно из кресел, стоявших у стола, за которым сидел хозяин. Одет он был в прекрасно скроенный костюм бежевого цвета, на который было наброшено такого же цвета пальто из верблюжьей шерсти. Положив шляпу на стол перед собой, он сложил руки на трости-зонтике, заканчивавшемся ручкой из слоновой кости, и бесцеремонно уставился на Холла.

— Слушаю вас, — бесстрастно произнес тот.

Молодой человек кашлянул и, по-прежнему глядя на Холла свысока — непонятно, как ему это удавалось, ведь они были одного роста! — начал:

— Традиционные возможности юристов меня не устраивают, вот почему я обратился к вам. Мне хотелось бы ознакомиться с вашими. Надеюсь, они их превосходят.

— Это зависит…

— От чего?

— От нескольких обстоятельств. Прежде всего — на какое наследство вы рассчитываете?

— В завещании, составленном на мое имя, фигурирует цифра в четыреста тысяч фунтов стерлингов. Я единственный наследник.

— Так в чем же дело? — притворился непонимающим Холл. — Что вас не устраивает?

— Не валяйте дурака. Мне нужны деньги сейчас, больше ждать я не могу. И так жду семь лет!

— Действительно неприятно, — согласился Холл.

— Избавьте меня от вашего сочувствия, — осадил его посетитель. — Я пришел не за ним. Вот только сомневаюсь, справитесь ли вы?

Бледное лицо Холла слегка порозовело от негодования.

— Моя квалификация сомнений не вызывает!

— Надеюсь.

— Хорошо, перейдем к делу, — неожиданно улыбнулся Холл. Его собственные сомнения развеялись. Теперь ему было ясно, что он имеет дело с напыщенным дураком. Что ж, тем лучше, условия будет диктовать он, Холл, а, ради таких денег стоит взяться за дело. Ради такого крупного состояния ему еще не приходилось "работать". Десять процентов гонорара позволят округлить его сбережения до сотни тысяч фунтов. Соблазнительно, ничего не скажешь.

— Думаю, я смогу вам помочь, — продолжал он. — Правда, я очень занят и не собирался заниматься вашим делом, но, раз уж оно оказалось столь… солидным, я, пожалуй, отложу другие дела, если, разумеется, мы с вами придем к соглашению. Впрочем, я в этом не сомневаюсь. Существуют и некоторые другие соображения, а точнее, обстоятельства, о которых мне хотелось бы узнать.

Джон К. Листер изобразил внимание.

— Вы упомянули о завещании. Кто его оставляет вам?

— Мой дядя.

— Мне нужны о нем данные — возраст, где живет, образ жизни, привычки, прислуга.

Клиент не обратил внимания на необычные для юриста вопросы, его больше волновала проблема, не уронит ли он своего достоинства, ответив на них. Решив, видимо, что не уронит, он тем не менее счел нужным заметить:

— А какое… эээ… значение имеют привычки моего дяди и его прислуга? Что общего у них с завещанием?

— А уж об этом позвольте судить мне, — осадил нахала Роджер Холл. — Моя фирма оказывает клиентам услуги, которые существенно отличаются от обычных юридических советов адвоката. Впрочем, я не намерен открывать секреты фирмы. А коль скоро оказываемые нами услуги специфичны, они нуждаются и в специфической информации. Так что будьте любезны сообщить ее мне.

Листер поморщился, всем видом показывая, что его совершенно не интересуют секреты жалкой юридической конторы, и снизошел до ответа:

— Живет дядя в собственном особняке на Бровер-стрит. Скупой, знаете ли, ограниченный старикашка. Из прислуги у него сейчас осталась только кухарка. После того как несколько месяцев назад умер лакей, он никак не может нанять нового — я же говорю вам, скупой старый хрыч, положил такое нищенское жалованье, что никто не идет. Впрочем, на себя он тоже тратит немного. Денег не жалеет лишь на картины, собрал уже порядочную коллекцию. Что ж, это тоже неплохое помещение капитала.

— Понятно. А сколько лет вашему дяде?

— Сколько лет? — Листер наморщил лоб. — Полагаю… полагаю, что много.

— А поточнее нельзя? Больше шестидесяти?

— О, наверняка больше!

— А со здоровьем у него как?

— Вот уж это меня не Интересует. От чего-то лечится, но ведь это дело врача, вы не находите?

— Положим. — Холл попробовал подойти к интересующему его обстоятельству с другой стороны. — Ваш дядя бодрый, живой человек, ведет активный образ жизни?

— Не сказал бы. Как утром спустится в гостиную, так весь день и просидит в ней, не вставая с места, и только перед сном опять поднимается в спальню. Говорит, ему тяжело подниматься по лестнице.

— Прекрасно, — улыбнулся Холл. — Мистер Листер, я, пожалуй, возьмусь за ваше дело, так что обсудим вопрос о гонораре. Фирма гарантирует стопроцентный успех, поэтому наши услуги стоят дорого. Но, — поспешил он продолжить, заметив, что клиент порывается что-то сказать, — но я не требую аванса. Весь гонорар вы мне выплатите после того, как задание будет выполнено. Вас это устраивает?

— Да. Сколько?

— Десять процентов от завещанной вам суммы. Чтобы не было недоразумений, давайте сразу установим цифру — сорок тысяч фунтов.

— Что?!

Холл не шевельнулся, спокойно глядя на гостя.

— Вы сошли с ума! Это же грабеж!

Холл продолжал молчать.

— А… когда это произойдет?

— Через несколько дней вы станете законным наследником. А сколько времени займет оформление процедуры…

Клиент перебил:

— Вы сказали — через несколько дней?

— Да, самое позднее — через неделю. Но вы меня не дослушали. Через неделю вы станете законным наследником, но потом некоторое время займет соблюдение обычной нотариальной процедуры — вскрытие завещания, оформление протокола…

Клиент опять перебил:

— Вы сказали — вскрытие завещания. Но ведь это может наступить лишь в случае…

— Вы очень привязаны к дяде?

— Я привязан? Надо же такое выдумать! Конечно, нет, но…

— Фирма гарантирует, что все произойдет естественным образом и в соответствии с существующими законами. Никаких коллизий с правом!

— Но тогда как же…

— Я уже сказал — предоставьте это фирме.

С Джона К. Листера немного слетела спесь, и даже нос, казалось, уже не был столь заносчиво задран.

— Если что — меня тут не было, — хрипло произнес он. — Вы не сможете доказать.

— Я и не собираюсь доказывать. Никаких письменных обязательств фирма не берет с клиентов. И договора подписывать не будем.

Листер перевел дыхание.

— Так когда, вы говорите, это произойдет?

— В течение нескольких дней. Нам осталось уточнить кое-какие мелочи.

— А разве еще не все?

— Не все. Поскольку я не беру с вас никакой расписки, мне надо иметь гарантию того, что гонорар мне вы заплатите.

— Забываетесь, милейший! — Листер успел переварить потрясение, и к нему вернулась прежняя спесь.

— Меня радует ваша реакция, тем не менее мне хотелось довести до вашего сведения, что у меня есть способы заставить…

— Вам не придется к ним прибегать.

— Рад это слышать. Ну что ж, сказано, пожалуй, все. Теперь маленькая просьба: скажите дяде, что у вас есть на примете хороший лакей, который согласится на самую маленькую зарплату. Сможете?

— Ясно.

— Очень хорошо. Мне бы хотелось побывать в доме вашего дяди для… ну, назовем это ознакомлением с обстановкой. И договоритесь о конкретном дне и времени прихода этого лакея, допустим, через два дня.

— Значит, в четверг. А во сколько?

— Назначите время, когда кухарки не будет дома.

— Мм… хорошо. Я позвоню вам завтра утром.

— Отлично.

— А мне… — Листер запнулся, — а мне обязательно присутствовать?

Холл успокоил его:

— Не обязательно. Вы меня лишь введете к старику, представите, а потом можете уйти, выдумав любой предлог.

— Идет. — Джон К. Листер встал и надел шляпу. — Прощайте, мистер Холл. — Подумав, он с некоторым усилием протянул адвокату два пальца. Тот пожал их и проводил посетителя до дверей. Сев на место, он улыбнулся. "Сорок тысяч, сорок тысяч фунтов", — с удовлетворением пробормотал Роджер Холл.

* * *

Через два дня, ровно в восемнадцать ноль ноль, Роджер Холл позвонил в дверь дома дяди Джона Листера.

Дом как дом. Расположен в районе, где жили люди со средним достатком, покрашен в неброский серый цвет, он ничем не выделялся среди своих соседей. Небольшой газон перед домом свидетельствовал о том, что косилка не очень часто проходится по нему. Через газон к двери дома вела небольшая дорожка, обсаженная бледно-розовыми цветущими гортензиями. Старинный молоток у двери был лишь декорацией, он прикрывал кнопку вполне современного звонка.

Открыли не сразу. Наконец за толстой дубовой дверью послышался шум, замок щелкнул, а в двери показалось лицо Джона К. Листера.

— А, это вы! — холодно произнес он, но было заметно, что молодому человеку сегодня было не очень легко сохранять тон великосветского денди. С этим обликом уж совсем не вязалась следующая фраза, произнесенная конспиративным шепотом:

— Все в порядке?

— Разумеется, — бесстрастно отозвался Холл. — Кроме вас и дяди есть, ли кто еще в доме?

— Конечно, нет, как мы и условились. Приготовив ужин, кухарка ушла, а больше тут никого и не бывает.

— Очень хорошо.

— Что вы собираетесь делать? — нервно спросил молодой человек, теребя пуговицы элегантного пиджака.

— Да не бойтесь, ничего особенного. Отведите меня, пожалуйста, к хозяину дома, представьте как… ну скажем, Джеймса Брауна и можете под любым предлогом покинуть дом.

— Да, но… — страх все больше завладевал молодым пижоном, — как вы собираетесь…

— Не будем терять времени, — холодно прервал Роджер Холл.

— Да-да, сюда, пожалуйста. — Листер указал на широкую темную лестницу, ведущую наверх.

Поднявшись по лестнице, Листер немного опередил Холла и, постучав в одну из дверей, вошел, оставив Холла в коридоре.

— Дядя, пришел человек, о котором я тебе говорил, — услышал Холл его голос через неплотно притворенную дверь. Затем Листер выглянул и пригласил Холла войти.

Посередине большой комнаты, где с наступающими сумерками боролась лишь небольшая настенная лампа, сидел в кресле дядя Джона К. Листера. Дядя был совсем не похож на своего щеголеватого племянника. Его внешний вид свидетельствовал о полнейшем равнодушии к вопросам эстетики. И в самом деле — пожилой джентльмен был одет в толстый стеганый халат не первой свежести, из-под которого выглядывала светлая рубашка, тоже заношенная и измятая. Ноги в грубых шерстяных носках опирались на низенькую табуретку. Трудно было определить его возраст, но, судя по морщинистому лицу, спутанным седым волосам и сгорбившейся спине, дни его молодости остались в далеком прошлом, скорее всего, в двадцатых годах.

— Что? — произнес он скрипучим голосом, с трудом повернув голову. — А, хорошо.

— Дядя, я тебе уже говорил — у меня важная встреча в клубе, я должен идти, мне пора.

— Ну иди, иди. — Дядя безмятежно зевнул во весь рот. — Ты мне не нужен, больше не нужен.

Не без скрытого удовлетворения Холл наблюдал за молодым человеком, на лице которого выразилась глубочайшая обида, но он не позволил себе выразить ее вслух, лишь фыркнул, коротко кинул "прощайте" и покинул комнату. На старика это не произвело ни малейшего впечатления. Тот уже смотрел на Холла, все так же неловко повернув голову.

— Нравится? — после непродолжительного молчания спросил он, кивнув на стены. На трех из них в полумраке просматривались картины в тяжелых золоченых рамах, четвертая была прикрыта тяжелой портьерой.

— Я в живописи не разбираюсь, сэр, — отозвался Холл, все еще стоя у двери.

— Вот и хорошо. Мне бы не понравилось, если бы лакей принялся критиковать мои картины, — с удовлетворением заметил старик. — Подойди-ка поближе.

Холл сделал несколько шагов вперед.

— Еще ближе, дай мне поглядеть на тебя.

Холл почти вплотную подошел к табуретке, на которой покоились ноги старика. Тот принялся рассматривать прибывшего. Решив, видимо, что насмотрелся достаточно, принялся расспрашивать:

— Тебе уже приходилось быть лакеем?

— Разумеется, сэр. Могу показать рекомендации.

Старик не отреагировал, прикрыв глаза и погрузившись в свои мысли. Холл решил было, что тот ненароком вздремнул, как он вдруг бросил короткое:

— Покажи.

Холл вздрогнул.

— Сейчас?

Сунув руку во внутренний карман пиджака, он вынул приготовленные заранее бумаги и, зажав их в кулаке, застыл на мгновение, необходимое для концентрации. Затем шагнул к старику…

Дальнейшие события разыгрались в считанные доли секунды. Вздрогнув, старик выпрямился в кресле, а его лицо исказилось судорогой. В то же мгновение лицо Холла покрылось смертельной бледностью, а в глазах мелькнуло удивление, сменившееся ужасом. Он рванулся, вырывая руку из ладоней старика, и ощутил, как в сердце нарастает невыносимая боль. Холл еще успел заметить краем глаза, как из-за портьеры выскочили два человека и бросились к ним. Рванув ворот рубашки, он кинулся к окну в безотчетном стремлении дать свежий глоток воздуха внезапно онемевшему сердцу. Сознание он потерял в тот момент, когда уже коснулся рукой подоконника. Пробив с разбегу, как тараном, оконную раму, он вывалился наружу, оставив на стекле кровавые полосы. Мужчины в комнате услышали приглушенный звук падения тела на землю. Инспектор и Лемон кинулись по лестнице вниз. Спенсер остался сидеть в кресле, глаза его были закрыты.

Минут через десять инспектор, Лемон и Рэнделл, который на всякий случай спрятался на первом этаже дома, с трудом втащили в дом тело Холла.

Встав напротив Спенсера и глядя ему прямо в глаза, инспектор Кальдер медленно произнес:

— Он мертв. Вы убили его.

Вздрогнув, Спенсер открыл глаза. Щеки его слегка порозовели, бледное лицо было покрыто капельками пота.

— Он убил себя сам, инспектор. Я был лишь зеркалом. — Чем?

— Мне удалось создать нечто вроде защитного поля из той же энергии, с помощью которой он хотел меня убить. Ну как бы это понятнее сказать? Представьте, что человек напоролся на нож, который он держал в собственной руке. Он убит зарядом биоэнергии, посланным им самим, который мне удалось отразить. И, может быть, усилить собственным зарядом. Это стало возможным лишь потому, что он напал первым, выпустил свой заряд и остался беззащитным. Понимаете, он лишился своей энергии, выложившись до конца, и был слабее столетнего старца. И тут его ударила возвратная волна. Полагаю, он умер, еще не упав на землю. Выпущенный им заряд был мощи необычайной…

— Вы знали, что возможен такой конец? — скорее констатировал, чем спросил инспектор.

— Не знал, но предполагал.

— Он бы остался жив, не устрой вы ему это… зеркало?

— Да, а я был бы мертв.

Инспектор в раздумье кивнул головой, взглянув на Рэнделла, который вызывал врача, и подошел к Лемону. Опустившись на колени рядом с лежащим на ковре Холлом, тот не отрывал взгляда от его лица.

— И ты знал, Джек, что этим кончится?

— Надеялся. Он получил свое.

— Ты рад, что отомстил за Памелу?

— Представьте себе, инспектор, нет! Я думал о четырех старых беззащитных женщинах.

— Теперь командуйте вы, инспектор, — сказал Рэнделл.

Инспектор кивнул.

— Вы двое, — он указал на Лемона и Рэнделла, — отправляйтесь домой. В это дело незачем втягивать лишних людей. Останусь я и мистер Спенсер, в конце концов, это его дом. Если вскрытие подтвердит ваши предположения о том, что причиной смерти стал сердечный приступ, а не падение из окна, думаю, дело удастся закончить сравнительно просто. В противном случае будет сложнее. Наверняка опять пострадает моя карьера, ну да бог с ней. А теперь исчезайте, вот-вот явятся доктор и полиция.

Лемон с Рэнделлом попрощались и быстро, вышли. Подойдя к окну, инспектор Кальдер смотрел, как они прошли по дорожке через газон и захлопнули за собой калитку.

— Порядок. — Он подошел к выключателю и зажег верхний свет. — Теперь нет необходимости сидеть при этой свечке, — он кивнул на бра.

— Инспектор, — сказал Спенсер. — Я не уверен, что должен просить у вас прощения.

— Я тоже не уверен, — буркнул Кальдер.

— Я бы поступил точно так же, даже если бы все началось сначала.

— Знаю.

— Другой возможности доказать его вину не было. Только наши теоретические выкладки, к которым власти вряд ли отнеслись бы с пониманием.

— Возможно.

— Но у вас могут быть неприятности, инспектор?

— Могут.

— Мне очень жаль.

— Мне тоже.

— Я просто не знаю…

— Вы меня не поняли, мистер Спенсер. Мне очень жаль, что вы говорите со мной в таком тоне. Можно подумать — только вас тревожат преступления этого убийцы, для меня же имеет значение лишь моя карьера. Смею уверить вас, я и в полицию пошел потому, что ненавижу насилие и преступление, потому, что хотел по мере сил своих бороться с ними. И это моя, а не ваша обязанность заботиться о безопасности граждан. И если благодаря тому, что мы с вами сделали сегодня, несколько пожилых людей проживут немного дольше… а может, и намного, и умрут от старости, а не от алчности своих наследников, — я буду считать свой долг выполненным.

— Вы благородный человек, инспектор, — покачал головой Спенсер. — И нетипичный полицейский. Я бы сказал, редкий представитель…

— Вымирающий?

— Я не позволю вам вымереть, давайте подлечу, — рассмеялся Спенсер.

С улицы донесся усиливающийся звук сирены машины "скорой помощи".

* * *

Не торопясь потягивая пиво, Лемон задумчиво смотрел на лежащий перед ним на столе репортаж. Непросто было написать его, но в срок, отведенный начальством, уложился. Пришлось немного погрешить против истины, кое о чем умолчать. Спенсер и Рэнделл категорически запретили журналисту обнародовать принципы метода излучения биоэнергии, которым пользовался убийца: нельзя было исключить опасность появления последователей. По понятным соображениям не смог Лемон написать и о том, чем закончилась вся история. Но и без этого собранный молодым журналистом материал представлял сенсацию и заслуживал того, чтобы репортаж появился на первых страницах газеты. С крупными заголовками! Шеф будет доволен.

Репортаж написан, но осталось еще одно дело. Джек взял в руки листок бумаги с записанными на нем именами и адресами четырех известных ему "клиентов" Холла. Ничего не поделаешь, надо довести дело до конца. Подняв телефонную трубку, он набрал первый номер.

— Мистер Бэйнем? Говорит ваш партнер по боксу.

— Кто?!

— Лемон.

— Да как вы смеете! Я позову полицию!

— Зачем? Я займу лишь минуту вашего драгоценного времени. Мы, журналисты, тщеславный народ, знаете ли. Любим похвастаться. Вот и я такой же. Дело в том, что завтра в нашей газете появится мой гениальный репортаж, шедевр в своем роде. И знаете о чем?

— Послушайте, вы!..

— О Роджере Холле!

Ответом было молчание по ту сторону телефонного провода.

— Эй, вы там не окочурились? Я ведь еще не кончил говорить. В моем репортаже я решил увековечить и ваше имя. И вашей супруги.

— Не знаю я никакого Холла!

— Ну, конечно, конечно! И еще одно — мой репортаж будет лишь началом. Тяжелые времена наступают для наследников!

— Чего вы хотите?

— Я знаю нескольких клиентов Холла — у меня случайно оказалась его записная книжка, — и мне бы не хотелось, чтобы они из-за меня оказались в тюрьме. Угрызения совести, знаете ли… Вам приходилось слышать о Кардиологическом центре?

— О чем?

— Есть такое высоконаучное медицинское учреждение, которое занимается поисками новых методов лечения сердечных заболеваний. Вот было бы хорошо, если бы вы им помогли.

— Не понимаю.

— А чего тут не понимать? Вы просто вносите на их счет тридцать тысяч фунтов стерлингов. Они очень обрадуются, потому что вместе с тридцатью тысячами, которые внесет каждый из остальных "клиентов" мистера Холла, это составит весьма внушительную сумму. Я же, в признание ваших заслуг перед отечественной кардиологией, изменю в своем репортаже вашу фамилию и адрес. Свой репортаж я представляю начальству завтра утром, в десять часов. К этому времени квитанция, подтверждающая ваш взнос в кардиологию, уже должна лежать на моем столе.

Похожие разговоры состоялись еще с тремя удачливыми наследниками.

На следующий день, ближе к вечеру, Джек Лемон принес Памеле в больницу свежий экземпляр "Ивнинг стандард". Бросался в глаза заголовок огромными буквами на первой странице: АДВОКАТ ДЬЯВОЛА.

У девушки заблестели глаза, вспыхнули румянцем бледные щеки. Прочтя текст, она обратила внимание на краткую приписку: "Все фамилии изменены по причине отсутствия доказательств".

— А если бы они не внесли взносы в Кардиологический центр? — спросила она, теребя в руке четыре банковские квитанции.

Лемон улыбнулся:

— Фамилии мне все равно пришлось бы заменить. У меня ведь и в самом деле нет доказательств. Разве что вот эти квитанции…

ЭКСПЕРТИЗА

Владимир Соловьев, Елена Клепикова

ЮРИЙ АНДРОПОВ: ТАЙНЫЙ ХОД В КРЕМЛЬ

Владимир Соловьев, писатель, политолог, литературовед, покинул Советский Союз 14 лет назад. За эти годы им написаны три романа, два политологических исследования, множество политических статей, появившихся в американской прессе. Последнее время В.Соловьев активно сотрудничает с радиостанцией "Свобода".

Публикуемый фрагмент взят из одноименной книги, написанной им в соавторстве с его супругой Еленой Клепиковой.

В одном из ближайших номеров "ДиП" а мы продолжим знакомить читателя с творчеством В.Соловьева.

© Vladimir Solovyov & Elena Klepikova, 1983.

Первое русское издание готовится издательством ПИК.

Установить, что есть в человеке плохого и что хорошего, лучше и легче всего, если присмотреться, к чему он стремился при другом государе.

Император Гальба при назначении преемника. Приведено Тацитом

Известно Богу,

Каким путем окольным и кривым

Корону добыл я…

Шекспир. Генрих IV. Часть 2

ПРЕДИСЛОВИЕ

Знаменитые слова Черчилля о России — "a riddle wrapped in a mystery inside an enigma"[37] — есть все основания отнести к ее нынешнему руководителю Юрию Владимировичу Андропову, даже в том случае, если он больше хочет казаться загадочным, чём является на самом деле. Такой вариант тоже не исключен — и не только по отношению к Андропову, но и к стране, которую он сейчас возглавил. На эту тему есть известная шутка, смысл которой сводится к тому, что главный секрет России — это отсутствие у нее секретов. Поэт Тютчев в прошлом веке написал великое четверостишие — будто бы о природе, но в том числе и о России:

Природа — сфинкс. И тем она верней

Своим искусом губит человека,

Что, может статься, никакой от века

Загадки нет и не было у ней.

Так или иначе, с самого своего появления во главе советской империи Андропов предстал именно в качестве сфинкса, мировое мнение о котором резко разделилось. Известный американский журналист на страницах самой известной в Америке газеты приветствовал его как "тайного либерала", в то время как американский генерал назвал его "отвратительней змеи". Слухи, один невероятнее другого, закрутились вокруг нового обитателя Кремля, сразу возникли два противоположных "жития" Андропова, и трудно было решить, какое из них ближе к реальности, где подлинный портрет, а где апокриф.

Сам герой в это время на любых торжественных церемониях, начиная с похорон своего предшественника на Красной площади у Кремлевской стены, появлялся неизменно в сопровождении маленького человечка с черным чемоданом в руках. Это придало ему еще больше таинственности, ибо всех интересовал вопрос, что находится в чемоданчике: пульт атомного управления? секретный телефонный коммутатор? фармацевтический набор лучших лекарств против сердечных спазм, диабета и нефрита — болезней, которыми страдает Андропов? Почему-то никто даже не предположил, что черный чемодан пуст, а такое ведь тоже возможно.

Первое, что сделал Андропов, придя к власти, — запретил только что поставленный в Театре на Таганке спектакль "Борис Годунов". Хотя действие спектакля происходит в конце XVI — начале XVII века, тема его злободневна на протяжении всей русской истории, по сию пору: борьба за власть, ее узурпация, самозванство. Причем политическая история развивается совершенно отдельно от народной: "Народ безмолвствует" — многозначительно заканчивает свою пьесу Пушкин. А сам сюжет ее построен на слухе о том, что, для того чтобы стать царем, Борис Годунов приказал убить малолетнего царевича Димитрия, припадочного сына Ивана Грозного. Какую опасную для себя параллель увидел в таком сюжете Юрий Андропов, коль поспешил лишить зрителя этого спектакля?

Мы, впрочем, полагаем, что он запретил бы сейчас любую пьесу о борьбе за власть — Шекспира, Пушкина, Жана Ануя, Виктора Гюго, Шиллера, графа Алексея Константиновича Толстого, все равно кого. Слишком свежи следы той спазматической борьбы, которую ему самому пришлось вести при жизни Брежнева. Найдется ли свой Шекспир либо свой Пушкин, чтобы описать путь к власти Юрия Андропова, учитывая, что этот сюжет ничуть не менее драматичен, чем исторические сюжеты вышеназванных авторов?

Хотя мы и ставили своей целью скорее историко-журналистский подход к личности нашего героя в сочетании с политическим анализом его деятельности, однако в ряде случаев мы не сумели избежать приключенческих коленцев, которые порою выделывает сюжет книги. Ведь жанр биографии диктуется поведением ее героя. Пиши мы книгу о Рузвельте, Черчилле либо де Голле, все было бы иначе и испытанный жанр биографии не подвергался бы время от времени риску превратиться в детектив. В данном же случае детектив, помимо склонности нашего героя к интригам, задан тем, что Юрий Андропов ровно 15 лет — с мая 1967 по май 1982 года — занимал пост шефа тайной полиции. Это не могло не сказаться на его привычках. Напомним также, что действие хроники происходит в Советском Союзе, где путь наверх к власти ведет не через свободные выборы, но и не через престолонаследие, как в монархиях, а потому более крут, извилист и опасен, чем где бы то ни было. Человек, на него ступивший, решается на смертельный риск, ибо падения здесь возможны с любых вершин и всегда бесповоротны. Конечно, в любой игре риск несомненен, а выигрыш сомнителен — Паскаль совершенно прав, утверждая это. Но тот же Паскаль считал, что "там, где в игру замешана бесконечность, а возможность проигрыша конечна, нет места колебаниям, надо все поставить на кон". Именно так и поступали все предшественники Андропова, полагая верховную власть в Кремле "бесконечностью" и ставя на кон все, в том числе часто свою жизнь. Андропов — не исключение: он следовал установившейся советской традиции. Борьба за власть в Кремле — это хождение по канату на головокружительной высоте.

Рискуя утомить читателя, мы могли бы показать, что эта традиция не только советская, но и русская, несмотря на официальное престолонаследие в дореволюционной России. Если взять хотя бы "бабий" XVIII век, наступивший вслед за смертью Петра Великого, то за сменяющимися императрицами и правительницами мы обнаружим военные хунты, которые потому и предпочитали женщину на престоле, что с нею было легче сладить: время от времени армия выдвигала из своих рядов наиболее привлекательных самцов, которые держали монархиню в повиновении. Так что на поверку "бабье" царство было перманентной военной диктатурой с регулярными военными заговорами, убийствами законных наследников, появлением в казармах цариц, вырядившихся в офицерскую форму, борьбой одних лагерей с другими (к примеру, гвардейцев с голштинцами). И все это при полном пренебрежении главным принципом автократии — наследственной преемственности власти. Вместо нее — цепь переворотов, последний из которых — восстание декабристов в 1825 году — был неудачным, но социальная природа его оставалась той же самой. В этом отношении декабристы — не революционеры, а скорее консерваторы: они вышли из традиции предыдущего столетия и их политическое сознание ею ограничивалось. XVIII век и первая четверть XIX — это время узурпаций: убиты законные цари, зато все действующие после Петра Великого императоры — самозванцы. Включая Екатерину II. Она прервала сразу две царственные линии, убив Ивана VI и своего мужа Петра III. И не допустила до престола сына Павла (чем не русский Гамлет!), при котором имела право быть только регентшей, да и то недолго. Через убийство отца — того же несчастного Павла — пришел к власти ее внук Александр I. Да и Николай I, одолев декабристов, стал императором в обход старшего брата Константина, и дело это до сих пор темное. Кажется, Жермена де Сталь сказала, что власть в России — это тирания, время от времени прерываемая удавкой.

Таков эскизно и суммарно набросанный исторический фон, без которого приключения нашего героя могут показаться экстравагантными и неправдоподобными. Тем более что сведения о нем отрывочны и не всегда надежны. Биографам приходилось буквально маневрировать между Сциллой дезинформации и Харибдой отсутствия какой-либо информации вообще. При этом нет надежды, что когда-нибудь в будущем точная информация о тайнах кремлевского двора появится. Ведь так и не появилась она ни о Сталине, ни о Екатерине Великой, ни об Иване Грозном, и их биографам приходится полагаться не столько на документ, сколько на собственную интуицию. Биографам Андропова стоило больших трудов не дать волю воображению, остаться только в пределах анализа. И хотя мы широко пользовались информацией, получаемой из России (в том числе — по тайным каналам), требовались усилия, чтобы отобрать из нее ту часть, которая заслуживала доверия.

Что касается занимательного сюжета книги, то, повторяем, он принадлежит не авторам, а герою: роль первых свелась лишь к тому, чтобы попытаться тайное сделать явным. Поэтому с полным основанием мы можем назвать Юрия Владимировича Андропова нашим соавтором — неблагодарностью было бы не сказать здесь об этом.

Глава первая

ПОРТРЕТ НА ФОНЕ ВЕНГЕРСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

Мы после требования правительства — Надь Имре, — мы все-таки сочли возможным вывести свои войска из Будапешта, но разместить их на аэродроме. Таким образом, наших войск в Будапеште не было. Но наши люди были, был посол в Будапеште.

Никита Хрущев. Воспоминания

В опыте крупных политических деятелей всегда есть такой момент, с которого начинается их настоящая политическая биография, словно бы сама судьба теперь ведет отсчет их времени. Оглядываясь назад, Юрий Андропов должен благодарить случай, который вырвал его в 1953 году из сомкнутой когорты московских аппаратчиков и перенес в советское посольство на улице Байза в Будапеште, хотя, когда это произошло, новое назначение вряд ли его обрадовало. Всего за два года до этого он был переведен в ЦК из Карело-Финской республики, где на разных постах провел добрый десяток лет под покровительством старого финского социал-демократа и коминтерновца Отто Куусинена.

В Москве перед 37-летним честолюбцем открывались заманчивые, хотя, учитывая сталинский партийный террор, не совсем безопасные перспективы. Но после смерти Сталина, в результате происшедшей перетряски кадров, Андропов оказывается за пределами той небольшой игровой площадки, где происходят главные политические игры, от исхода которых зависит судьба если не всего человечества, то по крайней мере его половины. Для человека с амбициями перевод из аппарата ЦК на дипломатическую работу, да еще в соседнюю социалистическую страну, означал конец партийной карьеры. Согласно простой статистике самое большее, на что Андропов мог рассчитывать, — стать под конец дипломатической службы одним из многих заместителей министра иностранных дел. Да и то в лучшем случае, а в обычном — мог, если б угодил Москве, получить повышение: перевод из социалистической страны в капиталистическую. Так произошло, к примеру, со Степаном Червоненко, советским послом в Чехословакии, который за свое рвение во время подавления в 1968 году Пражской весны был, несмотря на протесты французов, назначен на аналогичный пост в Париже. Единственное исключение — бессменный, больше четверти века, министр иностранных дел Андрей Громыко, который во время войны был советским послом в Вашингтоне.

Но Вашингтон — не Будапешт. Из Будапешта не было пути обратно в Кремль. И больше того: хотя Андропов был отправлен в Венгрию в результате шахматных манипуляций Хрущева с доставшимися ему от Сталина кадрами, все же перевод с партийной работы на дипломатическую означал также своего рода ссылку для проштрафившихся либо опальных московских бюрократов. Это была первая степень немилости, и ею широко пользовались и Сталин в ранний период своего царствования (позднее он предпочитал менее либеральные способы наказания), и Хрущев, и Брежнев, и сам Андропов, когда достиг наконец вершины Кремлевского холма. Поэтому "отлучение" от Москвы несло на себе отпечаток опалы, даже если не было личной опалой.

Есть, впрочем, слух, что неопытный в московских интригах провинциал пал тогда жертвой послесталинской борьбы за власть между премьером Маленковым и партийным секретарем Хрущевым. Будто бы Маленков, стремясь усилить свою позицию, решил сместить неугодного ему партийного руководителя Литвы Антанаса Снечкуса и поручил Андропову собрать на него досье. Однако Андропов вместо ожидаемого Маленковым компрометирующего представил объективное досье — спас тем самым Снечкуса, пожертвовав собственной карьерой. Скорее все-таки по неопытности, чем из принципа. Либо надо предположить в Андропове особый дар предвидения, который позволил ему наперед высчитать или угадать будущую победу Хрущева над Маленковым и благодарное в дальнейшем покровительство победителя. Вероятно, однако, это слух позднего происхождения. Из тех, что задним числом высветляют некоторые темные места в биографии нового советского вождя, основываясь на его теперешних пожеланиях. Иначе говоря, из породы само-распространяемых слухов — как мы увидим позже, жанр, в котором Андропов превзошел всех предшественников.

Есть и другой слух, в распространении которого он вне подозрений, ибо это не в теперешних его интересах. Согласно этому слуху, молодой карьерист из Петрозаводска показался страстному антисталинисту Хрущеву приверженцем прежних, сталинских методов руководства. Идеал полицейского государства, провозглашенный Андроповым сразу же вслед за приходом к верховной власти, подтверждает скорее второй слух, чем предыдущий. Похоже, что и в самом деле в 1953 году он был в оппозиции к взятому Хрущевым курсу на либерализацию.

То было время, когда впервые, после четверти века беспрекословного подчинения сталинским указаниям, партийным бюрократам приходилось выбирать, на чью встать сторону, ибо от этого зависела вся их дальнейшая карьера. Наверху, в Кремле, шла стремительная схватка между антисталинистами и неосталинистами, которая будоражила партийные низы, принуждая их к выбору собственной позиции: теперь требовалось не слепое послушание, а стремительная идеологическая ориентация. Причем большинство правящего Политбюро (Президиума) составляли сталинисты, и хотя один из них, Берия, был физически устранен через несколько месяцев после смерти Сталина, другие — Молотов, Каганович, Маленков, Ворошилов — свергли бы Хрущева четырьмя годами позже, если б не военное вмешательство маршала Жукова.

Именно эти нестабильные годы после смерти Сталина были для Андропова идеологически формирующими: избранная позиция вызвала венгерскую опалу, но именно здесь понадобилось воскресить сталинские методы управления империей — сначала для усмирения венгров, а потом и других народов Восточной Европы. Тогда-то Хрущев и отдал наконец должное талантам Андропова, воспользовался ими и возвысил их обладателя, ибо сам, как рак, стал уже пятиться назад от провозглашенного курса десталинизации. Либеральному Хрущеву необходимо было для равновесия иметь рядом жандарма — особенно в неспокойных восточноевропейских делах. Одним из таких жандармов при нем и стал Андропов после блестящего выполнения своей миссии в Венгрии.

Когда он приехал туда, ничто не предвещало крутых подъемов в будущей карьере, и поначалу он воспринимал жизнь в Будапеште именно как ссылку. Шандор Копачи, тогдашний шеф будапештской полиции, вспоминает, что на званые приемы в советском посольстве Андропов вызывал принадлежавший ей цыганский оркестр и тонким тенором подпевал цыганам. Но еще больше, чем "жестокие" цыганские романсы, любил он сентиментальную венгерскую балладу о журавле, который покидает любимую и улетает в дальние края. Вряд ли это была ностальгия по России — в своих вкусах Андропов скорее космополит, чем квасной патриот. Напротив, после возвращения в Москву в 1957 году он скучал по Венгрии и первое время частенько наведывался туда с частными визитами. По семье скучать тоже не приходилось: по посольскому рангу она находилась вместе с ним в Будапеште. Ностальгия сугубо политическая: он тосковал по политической борьбе, от которой был насильно оторван, ибо политика оставалась не только его работой, но и страстью. В этом единодушно сходятся все, кто с ним знаком, его поклонники и его зоилы. Учитывая дальнейшее триумфальное возвращение Андропова в "высшие сферы" московской политической жизни, его жизнь в Будапеште можно сравнить с лежанием Иосифа на дне колодца: действительно падение, но именно с этого падения началось возвышение. Точнее, оно началось три года спустя, в 1956 году, когда Венгрию захлестнула революция: ее поражение стало личной победой Андропова.

Хотя после Венгерской революции прошло уже больше четверти столетия, споры о роли в ее подавлении тогдашнего советского посла в Будапеште продолжаются до сих пор. Они стимулированы его неожиданным для венгров, как и для русских, служебным апофеозом.

Кем был Андропов осенью 1956 года — послушным исполнителем или тайным инициатором? Инициатором он все-таки быть не мог — решение о военном подавлении Венгерской революции принято в Москве тогдашним советским руководством, которое возглавлял Хрущев и в которое Андропов не входил. Но и простым исполнителем, слепым орудием советского империализма он тоже не был — иначе невозможно объяснить дальнейшее, сразу после венгерских событий, стремительное восхождение по служебной лестнице, которое закончилось на самой вершине Кремлевского холма.

Еще раз вспомним о карьере его коллеги — советского посла в Чехословакии во время Пражской весны Степана Червоненко, который через несколько месяцев после того, как Андропов станет Генеральным секретарем ЦК КПСС, покинет пост советского посла во Франции. Он отнюдь не был пассивным наблюдателем советской оккупации Чехословакии в 1968 году, но принимал в ней посильное участие в качестве стрелочника, координируя действия военного командования с закулисными интригами и поисками среди чехов и словаков коллаборационистов и марионеток. То же самое, несомненно, делал и Андропов в Венгрии — весь вопрос заключается в том, что он делал еще? Чем заслужил доверие и восхищение? Сначала Хрущева, который сделал его руководителем отдела ЦК по связям с правящими компартиями, а фактически надзирателем за непослушными восточноевропейскими вассалами Кремля, и вслед затем секретарем ЦК. А потом и Брежнева, который поручил ему руководство самым важным в советской структуре ведомством — тайной полицией — и ввел в Политбюро. И почему в награду за Венгрию бывшего советского посла ожидала не дипломатическая карьера, а жандармерия: что именно в венгерском опыте Андропова подсказало Брежневу назначить его руководителем КГБ? Кем надо было быть послу в Венгрии, чтобы ровно через 26 лет после подавленной революции стать пятым по счету советским вождем? Последующая беспрецедентная для росла карьера бросает обратный отсвет на его секретную миссию в Будапеште — для биографа это верный ключ к той роли, которую Андропов сыграл не только в разгроме Венгерской революции, но и в ней самой, в том числе — в ее возникновении.

По сути, венгерское восстание — первый восточноевропейский вызов советской империи (если не считать рабочих беспорядков в Восточной Германии летом 1953 года, которые носили все-таки скорее экономический характер): с равными промежутками в 12 лет такие восстания повторятся в 1968 году в Праге и в 1980-м в Гданьске и Варшаве. Если польский раскол самый массовый и длительный и фактически по сию пору до конца не разрешен, несмотря на военный переворот генерала Войцеха Ярузельского, если чехословацкий вызов опасен тем, что зародился в рядах правящей партии и исходил от коммунистов, то отличительными чертами Венгерской революции были ее радикализм, непримиримость и вооруженный, брутальный характер. Вот почему эта трагическая революция вызывает скорее сочувствие, чем восхищение. В отличие от Пражской весны и польской профсоюзной анархии, в Венгрии произошло настоящее вооруженное восстание против русских и их туземных коллаборационистов: улицы залила кровь, иногда совершенно невинная, как, например, во время массового линчевания разъяренной чернью партийных активистов и новобранцев секретной полиции на площади Республики, а венгерский премьер Имре Надь успел под народным давлением в несколько отпущенных ему судьбой, историей и Кремлем дней вручить советскому послу Андропову заявление о выходе Венгрии из Варшавского пакта и ее нейтралитете и сообщить по радио всему миру о войне между венграми и русскими. Эти несколько решающих дней в самом начале ноября 1956 года потребовали от Андропова необычайного напряжения всех способностей — железной воли, мгновенной сообразительности, абсолютного цинизма, самообладания, риска и беспощадности. Не обладая этими качествами, он лично ничего бы не выиграл от венгерского проигрыша русским, даже если бы Венгерская революция все равно была раздавлена советскими танками.

Однако именно биографу менее всего пристало, игнорируя роль личности, склоняться к историческому детерминизму и выдавать случившееся за неизбежное, уж коли оно случилось. Если заслуги Андропова в подавлении Венгерской революции были настолько велики, что обеспечили ему восхищение обоих советских лидеров, Хрущева и Брежнева, и стремительное продвижение по служебной лестнице, то закономерен вопрос: а был бы подавлен венгерский бунт без Андропова? Но начать нам придется с другого, более сложного и тонкого вопроса — возник ли бы он вообще, этот бунт, если бы не тайная деятельность и двусмысленная роль советского посла в Венгрии Юрия Андропова? Как читатели сейчас увидят, у его биографов есть веские основания такой вопрос поставить.

Незадолго до назначения в Венгрию — сначала советником, а спустя несколько месяцев послом — Андропов был послан в служебную командировку в Восточную Германию, где на его глазах и, возможно, не без его участия советские оккупационные войска жестоко подавили рабочий бунт 17 июня 1953 года: 267 мужчин и женщин погибли в уличных боях, сотни ранены, 18 приговорены к смерти военными трибуналами и казнены, а больше 1110 человек брошены за решетку. Это было крушение идеологических иллюзий левой немецкой интеллигенции, которая после второй мировой войны вернулась из эмиграции в "лучшую из Германий", а увидела в ней коммунистический эрзац Пруссии. Знаменитый немецкий драматург Бертольд Брехт написал вослед восстанию горькую эпитафию:

После 17 июня

Секретарю Союза писателей

Принесли найденные на аллее Сталина

листовки,

В которых говорилось, что народ

Потерял доверие правительства

И лишь созидательным трудом

Может вновь обрести его.

Правителям, наверное, было бы проще

Освободить этот народ от обязанностей

И подыскать себе другой.

Естественно, что вожди советской империи извлекли из этого восстания совсем иной урок, чем левые немецкие антифашисты, — необходимости более жесткого курса по отношению к непокорному восточноевропейскому стану. Тем более поразительно, что буквально через несколько дней после подавления берлинского бунта Москва вызвала венгерских руководителей во главе с партийным боссом и премьером Матиасом Ракоши и устроила им начальственную головомойку за жесткие методы управления, недостаточную гибкость, насильственную коллективизацию, экономические ошибки и даже за нарушения законности и аресты невинных людей. Процесс десталинизации в советской империи начался, таким образом, с Венгрии, с почти трехлетним опережением не только других восточноевропейских вассалов Москвы, но и самой метрополии. XX антисталинский съезд состоялся только в феврале 1956 года.

Чем объяснить, что пионером антисталинского движения Кремль избрал именно Венгрию? Более жестоким, чем в других государствах-спутниках, режимом? Большей приверженностью венгерского руководства сталинизму? Большим размахом репрессий? По всем этим параметрам Венгрия среди других восточноевропейских стран находилась где-то посередине, мало чем от них отличаясь. Но дело все в том, что в отличие от других восточноевропейских сталинистов Матиас Ракоши, отсидевший 16 лет в хортистских тюрьмах и вымененный Кремлем на несколько полковых знамен-реликвий, которые русская армия захватила во время подавления Венгерской революции 1848–1849 годов, был по происхождению евреем. Перед кремлевскими вождями во время встречи с венгерской делегацией лежали копии подробного отчета о положении в Венгрии, который составил предшественник Андропова, тогдашний советский посол в Будапеште Евгений Киселев. В отчете черным по белому указывалось, будто главная беда Венгрии в том, что ею управляют четыре человека, и все они, во главе с Ракоши, евреи.

— Послушайте, Ракоши, — сказал Берия, руководитель советской госбезопасности. — Мы знаем, что Венгрией управляли турецкие султаны, австрийские императоры, татарские ханы и польские короли. Но, насколько нам известно, Венгрией никогда не правил еврейский царь. Вы между тем превратились в такого царя. Но имейте в виду — мы этого допустить не можем.

Хрущев поддержал тогда своего самого опасного соперника, которого по его приказу через несколько дней расстреляют в подвале Лубянки, где совсем еще недавно Берия был полноправным хозяином.

Советские вожди соглашались оставить Матиаса Ракоши партийным боссом, но настаивали, чтобы на посту премьера его сменил любой другой человек, который отличался бы прежде всего тем, что не был евреем. Так Советский Союз сам назначил на пост руководителя венгерского правительства будущего вождя Венгерской революции Имре Надя — он подошел Москве благодаря своему нееврейскому происхождению.

Это был, конечно, сугубо формальный, анкетный подход к вопросу, и в данном случае Советскому Союзу пришлось вскоре расплачиваться за свой антисемитизм. Можно даже сказать, что Кремль исходил из идеалистических принципов (если таковыми считать антисемитские), игнорируя пользу дела и собственную выгоду. Ибо еврей Ракоши был куда более предан русским, чем венгр Надь. И его еврейство никогда не мешало беспрекословно и слепо следовать линии Кремля, даже если эта линия была антисемитской. Когда за несколько месяцев до смерти Сталин задумал грандиозное антисемитское шоу по так называемому "делу врачей", которые обвинялись в покушении на жизнь кремлевских вождей по заданию сионистских организаций и западных шпионских центров, еврей Ракоши, не мешкая ни минуты, арестовал директора Европейского госпиталя доктора Бендика и других будапештских врачей-евреев, чтобы по советскому сценарию устроить аналогичный спектакль в Венгрии. Таким образом, из-за установки на антисемитизм Хрущев, Берия, Маленков и вся тогдашняя кремлевская рать ослабила власть верного союзника, передав значительную ее часть Имре Надю — союзнику более чем сомнительному.

Первым, кто это понял, был Юрий Андропов. Прибыв на место, он оценил ситуацию трезво, без антисемитских предрассудков, а исходя исключительно из интересов советской империи, которую он в Венгрии представлял. В отличие от предшественника Киселева и наперекор указаниям из Москвы, которая продолжала поддерживать Имре Надя против Матиаса Ракоши, Андропов решительно занял сторону последнего. Тем более что уже через год после назначения премьером Имре Надь представил на рассмотрение ЦК партии и парламента программу, которая предусматривала закрытие концентрационных лагерей, политическую амнистию, экономическую децентрализацию, разрешение крестьянам покидать колхозы. Это создавало для беспокойства Кремля куда более веские причины, чем в июне 1953 года. Теперь Венгрия не просто опережала Москву в процессе десталинизации, но заходила так далеко, как в Советском Союзе никто никогда в будущем не зашел.

Венгерская реальность и тенденциозное ее отражение в посольских доносах Андропова возымели действие: 7 января 1955 года венгерских вождей снова вызвали в Москву и снова подвергли суровому разносу. Но на этот раз подсудимым был Имре Надь, которого кремлевские прокуроры — Хрущев, Маленков, Микоян, Молотов, Каганович и Булганин — обвиняли во всех, по советскому политическому кодексу, смертных грехах: ревизионизме, умалении роли коммунистической партии, буржуазном национализме, подрыве колхозов и даже в снижении военного потенциала страны. Как и летом 1953 года, перед каждым советским вождем лежала аккуратная папка, из которой они черпали обвинения, аргументы и доказательства. Причем надо отдать должное Андропову: досье на Имре Надя было подготовлено им с необычайной тщательностью, с высоким профессионализмом, так что в преступлениях венгерского премьера не оставалось никаких сомнений. В вину ему ставилось все — от патриотической цитаты из венгерского поэта Шандора Петефи, которую Имре Надь имел неосторожность привести на страницах партийной газеты "Сабад Неп", до антисоветской демонстрации, стихийно возникшей во время соревнований по водному поло между венграми и русскими.

Сразу по возвращении из Москвы с Имре Надем случился сердечный приступ, в апреле он был выведен из состава политбюро и ЦК и снят с поста премьера. К нему даже приезжал главный советский идеолог Михаил Суслов и, сидя у постели больного, уговаривал публично покаяться. Имре Надь отказался и был исключен из партии. Но Матиасу Ракоши, одержавшему с помощью Андропова победу, для полного триумфа показалось этого мало — он составил проскрипции на 400 человек и потребовал их немедленного ареста ради спокойствия и порядка в стране. Первым в списке значился Имре Надь. Нам неизвестно, какую позицию в этом вопросе занимал Андропов — поддерживал ли он требование своего протеже на арест соперника? Что же касается Кремля, то он сдержал победоносный пыл венгерского ставленника и на арест Имре Надя санкции не дал.

Матиас Ракоши спасал шкуру и старался угодить Москве, но он ошибся — из Москвы дули хоть и переменчивые, но часто теплые ветры. Имре Надь умел слушать "шум времени". За несколько недель до открытия в Москве XX съезда он закончил "политические тезисы" и в 10 экземплярах послал их в ЦК той самой партии, из которой полгода назад был исключен. Один экземпляр он направил на улицу Байза в советское посольство. Андропов мгновенно снял копии с этого, на его взгляд, порочащего Надя документа и переслал одну в Москву под грифом "совершенно секретно" (он знал, что благодаря такому грифу документу будет обеспечено первоочередное внимание), а другую Матиасу Ракоши. Впоследствии этот документ будет фигурировать на суде над Имре Надем в качестве главного инкриминирующего материала. Точно так же Андропов уже поступал с отрывками из воспоминаний Имре Надя, которые тот посылал в советское посольство для передачи кремлевским вождям: один экземпляр сразу отсылался с курьером Матиасу Ракоши.

В Москве, однако, было не до доносов: в конце февраля 1956 года на закрытом заседании XX съезда Хрущев произнес секретный доклад о преступлениях Сталина — так началась эпоха оттепели, которая рикошетом задела и Восточную Европу, прежде всего Польшу и Венгрию. В это время амплитуда политических колебаний в советской империи достигла предела — невозможное стало казаться возможным, хотя возможное все еще продолжало оставаться невозможным. Имре Надь, который на несколько недель предвосхитил своими "политическими тезисами" антисталинский доклад Хрущева, пребывал в Венгрии на положении партийного изгоя. Андропов продолжал слать из Будапешта в Москву обстоятельные доклады — он ставил на Матиаса Ракоши, а Имре Надя характеризовал как смутьяна и ревизиониста.

Предугадать следующий шаг Кремля, высчитать его реакцию, предсказать очередной крутой поворот политики было невозможно — если кто тогда не ошибался, то разве что по случайности. Даже Хрущев, скованный в своих движениях соратниками-соперниками, не смог бы с точностью сказать сегодня, что он сделает завтра, или, точнее, что сможет сделать завтра, если ему удастся одолеть сопротивление сталинистов в Политбюро. Либо — что они смогут сделать, если им удастся одолеть его сопротивление, а может быть, и его самого. Андропов не исключение: при таком размахе идеологических и политических колебаний самым надежным было занять выжидательную позицию, не выказывая открыто своей точки зрения. Он уже обжегся в Москве, когда ее выказал и поплатился венгерской ссылкой. Но он был игроком и знал, что без риска невозможен выигрыш. Тем более он уже сделал ставки и ему было поздно отступать: ставя на Ракоши, он ставил не столько на него самого, сколько против Надя. Пока что ему удавалось убеждать Москву следовать в венгерских делах его советам — наперекор дующим из Москвы либеральным ветрам. В это время Хрущев признал даже давнего антисталиниста Тито и пошел на сближение с Югославией, но одновременно продолжал поддерживать в Венгрии сталиниста Ракоши. Когда летом 1956 года Тито приехал в Москву, он всячески убеждал Хрущева отказаться от Ракоши. Позднее, спустя две недели после разгрома советскими танками Венгерской революции, Тито вспомнил об этом разговоре в Кремле:

— Мы заявили, что режим Ракоши — и сам Ракоши — не имеет достаточной квалификации, чтобы возглавлять Венгерское государство или добиться национального единства, и что дальнейшее существование этого режима может привести к очень серьезным последствиям. Советские товарищи, к сожалению, нам не поверили. Они заметили, что Ракоши старый революционер и честный человек. Советские товарищи сказали, что он умный человек и преуспеет и что они не знают никого другого, на кого они могли бы положиться в этой стране.

"Советские товарищи" больше верили "своему человеку" в Будапеште, чем почетному гостю из Белграда. Если б произошло наоборот и Хрущев послушался Тито, а не Андропова, то Венгерской революции можно было бы избежать: Матиаса Ракоши сняли бы на несколько месяцев раньше и на несколько месяцев раньше возвратился бы к власти Имре Надь, который извилистым путем между кремлевскими указами и народными требованиями повел бы Венгрию к постепенным либеральным реформам. Удалось же избежать в тот раз революции в Польше, хотя эволюционная ситуация там в середине октября 1956 года, после рабочих беспорядков в Познани, была близка к той, что сложилась в конце октября в Венгрии. Однако октябрьский Пленум ЦК ПОРП в экстренном порядке кооптировал недавно освобожденного из тюрьмы и только что реабилитированного и восстановленного в партии Владислава Гомулку в члены ЦК, избрал его членом политбюро и первым секретарем.

Как только в Москве стало известно о польских переменах, советские войска, расположенные в Польше и на советско-польской границе, двинулись к Варшаве, а рано утром 19 октября на военном аэродроме вблизи польской столицы без предупреждения приземлился советский самолет, из которого вышли кремлевские вожди — Хрущев, Молотов, Микоян, Каганович и маршал Конев. Они сели в машины, которые помчали их через еще спящую Варшаву к Бельведеру, великолепному президентскому дворцу начала XIX века, где они лицом к лицу столкнулись с польскими руководителями.

— Предатели! — закричал с ходу Хрущев, ни с кем даже не поздоровавшись. — Мы кровь проливали за освобождение вашей страны, а вы, сговорившись с сионистами, хотите отдать ее американцам. Но это вам не удастся! Этого не будет! Мы не позволим…

В это время он заметил среди поляков незнакомца, такого же лысого, как сам:

— А ты кто такой?

— Я тот самый Гомулка, которого вы три года держали в тюрьме. А сейчас препятствуете возвращению к политической жизни…

Так состоялось их первое знакомство.

Меж тем советские войска приближались к польской столице, и, когда аргументы против поляков были исчерпаны, Хрущев недвусмысленно намекнул, что вопрос в таком случае может быть решен армией. Гомулка учел и этот вариант и сообщил Хрущеву, что студенты и рабочие варшавских заводов уже вооружены. Роли поменялись — с позиции силы теперь выступал новый польский руководитель. Своим последним ультиматумом он предупреждал о готовности — в случае срыва переговоров — возглавить польский народ в борьбе с оккупантами. Хрущеву не оставалось ничего другого, как дать приказ войскам приостановить наступление на Варшаву.

События в Польше подхлестнули венгров: если полякам удалось вернуть к власти Гомулку, несмотря на сопротивление русских, то почему нельзя сделать то же самое с Имре Надем? Венгерские события развивались приблизительно по тому же сценарию, что и польские, и были прямо с ним связаны, но как следствие с причиной. Это предопределило их опаздывание от польских на несколько дней. "Революция потерянных 48 часов", — сказал впоследствии один из ее участников. Вдобавок — личное противодействие советского посла Андропова. Получалось что-то около недели — например, возвращение Имре Надя к обязанностям премьера произошло через 5 дней после восстановления Гомулки в Польше. Уже после подавления Венгерской революции некоторые даже считали, что венгры спасли поляков, приняв на себя весь удар советской империи, которая неспособна была подавлять одновременно два очага сопротивления. Скорее, вышло иначе: Россия отыгралась на венграх, восстановив в Будапеште имперское самолюбие, только что уязвленное в Варшаве.

Но главное отставание не от Польши, а от реальности — советские уступки не поспевали за венгерскими требованиями. И в самом этом отставании заложено зерно трагедии, которой суждено было разыграться на улицах Будапешта.

В конце концов кремлевские вожди прислушались к совету Тито и пожертвовали Матиасом Ракоши. В конце концов они приказали восстановить Имре Надя в партии. В конце концов советский посол против своей воли и желания, но по прямым инструкциям из Москвы послал Имре Надю приглашение явиться к нему в посольство. В конце концов все это было сделано, и будь это сделано раньше, возможно, помогло бы Венгрии избежать трагедии. Теперь же все действия походили на причитания Хора в греческой пьесе, не способного ни вмешаться в трагический сюжет, ни предотвратить его.

Итак, в конце концов они встретились — два антипода, два врага, два. человека, от которых зависела судьба Венгерской революции, два будущих ее главных действующих лица — человек, назначенный империей своим наместником в Венгрии, и человек, призванный венгерским народом руководить восстанием против империи. Даже физически они являли собой — если не считать, что оба носили очки, — редкий пример противоположности: маленький коренастый венгр с висячими усами и рослый, упитанный, гладко выбритый, с чем-то слоновьим во всем облике русский.

Андропов имел все основания ненавидеть Имре Надя лично. Если б тот оказался так же удачлив, как Гомулка, это означало бы конец его, Андропова, политической карьеры. Не будь прямого приказа из Москвы, Андропов ни за что по собственной инициативе не призвал бы венгерского вождя, всего полтора года назад разжалованного по его прямому доносу. Впрочем, за три года службы посол научился дипломатическому этикету, может быть, даже превзошел в нем других дипломатов: почти все, кто с ним встречался, отмечали постоянную улыбку, которая делала его лицо еще более непроницаемым. Для тех, кто знал Андропова в Венгрии, он оставался загадкой, хотя вовсе не скрывался, не был ни домоседом, ни нелюдимом. Совсем напротив.

За время пребывания в Венгрии он успел полюбить этот сколок Австро-Венгерской империи, который путем манипуляций великих держав в Ялте и Потсдаме перешел в новое владение. В отличие от коллег в других советских посольствах в Восточной Европе, которые предпочитали отсиживаться в столицах, узнавая о странах своей аккредитации главным образом из местных газет, Андропов много разъезжал по Венгрии, бывал в деревнях, на фермах, на заводах, разговаривал с крестьянами, рабочими, инженерами. Он даже брал уроки венгерского языка, который вместе с финским и эстонским принадлежит к самой трудной для усвоения чужеземцами угро-финской группе. Дети Андропова — сын Игорь и дочь Ира — учились в будапештской школе и дружили с венграми. Летом всей семьей отправлялись на живописный берег озера Балатон — и уже после того как Андропов был отозван в Москву, он иногда отдыхал и подлечивал диабет на одном из здешних курортов, хотя больше предпочитал Варну в Болгарии либо Карловы Вары в Чехословакии.

Он вообще любил Восточную Европу, по которой впоследствии по долгу службы пришлось много разъезжать, но любил не как заграницу, а как часть советской империи, для него лично самую предпочтительную часть. В своих вкусах он слыл западником. Всегда модно одет. Став послом, распорядился сервировать стол на приемах в "континентальном" стиле, а гостей угощать французскими винами. Учтивый хозяин, он сам обходил столы, шутил с мужчинами, любезничал с дамами, а когда начинались танцы, приглашал их в несколько церемонной, довоенной манере. Дамы были в восторге — от его мягкой вкрадчивой речи, от комплиментов, но больше всего — от неожиданности: вместо русского увальня — советский денди. Нравился он и мужчинам: в отличие от предшественника никогда не повышал голоса, в спорах старался переубедить, а не перекричать, был терпим и внимателен — больше слушал, чем говорил. Это был советский чиновник новой формации, с которой венграм пока что не приходилось сталкиваться. У собеседников, в том числе радикально настроенных, обычно оставалось впечатление, будто Андропов на их стороне, хотя он по большей части молчал. Но молчание списывали на официальный статус посла, который мешал поддержать вслух венгерских сторонников реформ.

В Венгрии он научился скрывать свои мысли и улыбаться — два качества, которые сыграли роковую роль в Венгерской революции. Потому что он казался "своим" не только реформаторам в Будапеште, но и сталинистам в Москве. Поддерживая в венграх надежду, он одновременно усиливал тревогу в русских. Поэтому — в добавление к объективным факторам — справедливо будет признать, что он лично способствовал созданию в Венгрии революционной ситуации, из которой извлек максимальную выгоду для собственной карьеры. Даже в последние дни восстания, когда исход был практически уже предрешен, он обольщал венгров ложными надеждами, усыпляя их бдительность либо провоцируя на рискованные акции, которые необходимы были Москве как предлог для военного вмешательства. В то время как многие венгерские революционеры и реформаторы принимали его за "своего", он пользовался все большим доверием Кремля. Недаром Хрущев вспомнит о нем в своих мемуарах как о человеке, который один заменял собой Советскую Армию, когда ее из тактических соображений либо из-за колебаний вождей вывели из Будапешта за несколько дней до окончательного штурма венгерской столицы.

Принимал ли Андропова за "своего" Имре Надь? Скорее всего, он знал о подрывной роли советского посла против него лично, но в те дни, когда их встречи стали почти регулярными, иногда по нескольку раз в день, и когда с еще большей частотой в сердце этого трагического премьера Венгрии сменялись надежда и отчаяние, он предпочитал верить Андропову, даже если догадывался, что тот его обманывает, — предпочитал лучше быть обманутым, чем заглянуть безнадежной правде в глаза. Никто не знает, о чем они беседовали с глазу на глаз в течение нескольких часов кряду в ту их знаменательную встречу, которая одновременно положила и конец опале Имре Надя, и начало Венгерской революции.

24 октября в 8 часов 13 минут радио Будапешта сообщило о назначении Имре Надя премьер-министром, а еще через полчаса новый руководитель страны объявил в стране военное положение, пытаясь ввести анархию революции в русло законности и порядка. Увы, было уже поздно — слишком долго сдерживаемые события, словно нагоняя упущенное, развивались стихийно и неудержимо.

Накануне по всему Будапешту прокатилась волна демонстраций: "Имре Надя в правительство, Ракоши в Дунай" — единодушное требование разбушевавшейся толпы. Около городского парка демонстранты обвязали стальными тросами шею бронзового Сталина и стащили ненавистную статую с пьедестала, на котором осталась только гигантская пара русских сапог — триумфальный символ позднее проигранной революции. Поваленную статую тирана толпа с улюлюканьем потащила по улицам к Национальному театру — Венгерская революция началась с карнавала, но слишком быстро превратилась в кровавую бойню. Вмешательство советских танков политически перенаправило ее ход: гражданская война перешла в освободительную войну с оккупантами, ее главным лозунгом теперь стал "Русские домой!". Венгерская армия начала переходить на сторону повстанцев.

В 2 часа дня 24 октября советские танки появились на улице Академии перед штаб-квартирой Центрального Комитета. Из танковых люков вылезли два высоких кремлевских гостя — Михаил Суслов и Анастас Микоян. Один — твердолобый сталинист, другой — сторонник десталинизации отражали своей противоречивой парой противоречия среди советских вождей. Оба находились в венгерской столице несколько дней, вникая в ситуацию, участвуя в заседаниях политбюро и правительства, и, будучи прагматиками, все больше склонялись на сторону Имре Надя и его примиренческого реформистского курса. В эти же дни Имре Надь получил одобряющие телеграммы от Гомулки из Варшавы и от Тито из Белграда. Но главный подарок пришел от кремлевских вождей. 30 октября Суслов и Микоян возвратились из Москвы, куда ездили доложить о положении в Венгрии, и привезли в Будапешт Декларацию советского правительства о равенстве и невмешательстве в отношениях между социалистическими странами. На следующий день Имре Надь объявил по радио о начале эвакуации советских войск из Венгрии. Это было полным поражением Андропова, которое продлилось, однако, всего несколько часов.

Уже к вечеру 1 ноября стали поступать первые сообщения о переходе советскими войсками венгерской границы и их движении в глубь страны: танки, грузовики с солдатами и амуницией, бронированные автомобили, артиллерия — все во много раз больше, чем выведено накануне. Рано утром Имре Надь вызвал к себе Андропова и потребовал объяснений: что происходит? Почему советское правительство нарушает собственную декларацию?

А происходило вот что.

Пока Суслов и Микоян разъезжали в танках по Будапешту — по утрам к ЦК либо к парламенту, а ночью возвращаясь в расположение советских войск около аэродрома, — в Москву непрерывным потоком шли депеши от Андропова. Одна тревожнее другой. Об анархии и безвластии, о зверствах черни, об охоте на бывших агентов секретной полиции и массовых случаях линчевания на улицах, об осквернении памятников советским солдатам, об освобождении из тюрем уголовников и возвращении в страну венгерских фашистов — хортистов, о кровавой бане на площади Республики, где погибли совсем еще молоденькие, только что призванные в армию новобранцы и старые партийцы, среди них, действительно, честнейший Имре Мезо, партийный секретарь Будапешта, сторонник Имре Надя, ветеран гражданской войны в Испании и прославленный участник французского Сопротивления. В отсутствие Микояна и Суслова, когда те возвратились в Будапешт с московской Декларацией о равенстве и невмешательстве, Политбюро на основании информации, полученной от Андропова, приняло единодушное решение с помощью военной силы подавить Венгерскую революцию — в Москве ее, естественно, называли "контрреволюцией".

Конечно, было бы неверно приписывать тогдашнее вторжение советских войск в Венгрию исключительно секретным усилиям Андропова. Здесь, несомненно, действовали разные факторы. Вероятно, если б вместо Микояна и Суслова в Будапешт прилетел сам Хрущев (как он прилетал за несколько дней до этого в Варшаву) и лично пообещал Имре Надю не вмешиваться, его слово оказалось бы более весомым, чем обещание Суслова и Микояна, его труднее было бы нарушить. Но все равно и на Хрущева со всех сторон оказывали давление: военные, которые рассматривали Венгрию как западный плацдарм советской империи с наземными и воздушными базами и боялись ее потерять; сатрапы из других восточноевропейских стран, среди которых началась в связи с венгерскими и польскими событиями настоящая паника, и тон антивенгерских статей в бухарестской "Скынтейя" или восточноберлинской "Нойес Дойчланд" был намного резче, чем в "Правде"; наконец, кремлевские сталинисты во главе с Молотовым и Кагановичем, которые требовали возвращения к прежним методам управления империей, и Венгрия была их главным козырем в борьбе против Хрущева: вот, мол, к чему привел его курс на либерализацию. Секретная информация, которая поступала из здания на улице Байза в Будапеште в Кремль в Москве, снабжала необходимыми аргументами московских военных и кремлевских ортодоксов, а опосредованно — и восточноевропейских вождей с их страхом перед цепной реакцией, которая неизбежно должна была последовать вслед за венгерскими событиями, если их вовремя не пресечь. Естественно, Андропову была хорошо известна дислокация кремлевских сил, и молодой карьерист апеллировал своими доносами именно к антихрущевской группе Молотова и Кагановича, а не к Хрущеву, который всего три года назад отправил его в венгерскую ссылку. Для Хрущева же венгерский вопрос был вопросом политической жизни и смерти, политического выживания: согласившись с доводами Андропова и стоявшей за ним неосталинской группировки, он тем самым перенес решающее сражение за власть на год вперед, когда окреп достаточно, чтобы одолеть врагов и изгнать их из Политбюро.

Об уровне колебаний в Кремле в это время свидетельствует сам Хрущев в надиктованных им впоследствии на магнитофон воспоминаниях. То он вызывает к себе главнокомандующего войсками Варшавского пакта маршала Конева и спрашивает его, сколько армия потребует времени, чтобы навести порядок в Венгрии. "Три дня", — отвечает Конев, но Хрущев отпускает его, так и не дав окончательного приказа. То он приглашает в Москву китайских коммунистов во главе с Лю Шаоци и ночь напролет спорит с ними на бывшей сталинской даче, прозванной "Липкой", и китайцы постоянно звонят по телефону в Пекин Мао Цзэдуну, который, как филин, по ночам обычно не спит, а работает, и в конце концов уже под утро убеждают Хрущева не применять силу против венгров. Однако Политбюро, которому он докладывает о совещании с китайцами, переубеждает его…

Тогда же, 2 ноября, вдвоем с Маленковым в ненастную, нелетную ночь Хрущев отправляется в Югославию к Тито, и самолету чудом удается избежать катастрофы. Потом их трясет в машине и в катере, и на остров Бриони в Адриатическом море, где отдыхает Тито, их привозят в полуживом состоянии. Но они снова ночь напролет советуются с югославским диктатором, им важно заручиться его поддержкой. Хотя решение к тому времени уже принято, но Хрущев не решается в этом признаться.

Все эти кремлевские колебания были одновременно колебаниями политической судьбы Юрия Андропова. То было время колоссальной черновой работы, которую он проделал у себя в кабинете на улице Байза. 1 ноября, когда "Бирнамский лес" Советской Армии сдвинулся с места и перешел венгерскую границу, судьба Венгрии была решена, и Андропову осталось внести только последние штрихи в созданное им творение.

На первый запрос Имре Надя он спокойно ответил, что не располагает точными сведениями о создавшемся положении, но обещал немедленно запросить объяснений у своего правительства. В 11 часов утра Андропов вернулся в здание парламента, где находился венгерский премьер, сообщил, что передвижения советских войск носят рутинный характер и в это время года представляют собой обычное явление, никак не связанное с событиями в Венгрии.

— А если даже связано, то не в ущерб Венгрии, — добавил он, улыбаясь. — Наоборот, мы это делаем, чтобы избежать инцидентов при эвакуации из Венгрии советских воинских частей. Это наша обязанность — обеспечить спокойный вывод войск.

— А почему танки и бронемашины окружают наши аэродромы? — спросил Надь.

И на это готов ответ:

— Для безопасной эвакуации больных и раненых воздухом. Согласитесь, господин премьер, у вас в стране сейчас не очень спокойно.

Надя резануло слово "господин" в обращении к нему — все советские представители, включая посла Андропова, всегда называли его "товарищем". Однако сейчас было не до личных нюансов. Имре Надь предпочитал верить Андропову — другого выхода у него не было. Он просил посла получить дополнительные сведения из Москвы, а заодно передать туда очередной его протест в связи с продвижением советских войск по территории Венгрии.

В 2 часа дня Имре Надь снова позвонил в посольство и вызвал к телефону Андропова. На этот раз он предъявил послу ультиматум: если Советский Союз не начнет немедленно выводить свои войска, Венгрия объявит о выходе из Варшавского пакта. Он просил немедленно передать в Москву свой ультиматум.

Не дождавшись звонка от Андропова, Имре Надь в 5 часов вечера собрал заседание Совета Министров, который принял единогласное решение объявить Венгрию нейтральной страной. Но сам премьер понимал всю тяжкую ответственность такого решения и с часу на час откладывал официальное сообщение о нем. Он все еще ждал Андропова, все еще надеялся. И советский посол наконец появился и зачитал ответ Кремля. Имре Надь тут же перевел его на венгерский язык и продиктовал помощнику. Советская Декларация о равенстве и невмешательстве от 30 октября остается в силе, заявляла Москва и предлагала создать две смешанные комиссии, одна из которых занялась бы политическими вопросами, вытекающими из решения Венгрии выйти из Варшавского пакта, а другая — техническими деталями вывода советских войск с территории страны.

Андропову во что бы то ни стало надо оттянуть время. Во-первых, для того чтобы предотвратить военное сопротивление венгров Советской Армии и тем самым снизить число потерь среди русских. Во-вторых, чтобы успеть закончить поиски венгерских квислингов и создать из них новое правительство — в противовес правительству Имре Надя. Андропов сам взял на себя ответственность за разрешение венгерского кризиса, его вариант был принят Москвой, и сейчас он один заменял в Будапеште и Советскую Армию, и органы госбезопасности, и Политбюро ЦК КПСС. От него лично теперь зависели и судьба всей советской империи, и жизнь каждого советского солдата. Любые средства для достижения столь высоких целей он считал пригодными. Ложь была самым невинным из тех, которыми ему приходилось пользоваться в эти роковые дни в Будапеште.

Имре Надь и члены его кабинета выслушали ответ Москвы и еще раз потребовали немедленного вывода советских войск. Самым резким было выступление Яноша Кадара:

— Что случится со мной, не имеет ровно никакого значения. Но, будучи венгром, я готов в случае необходимости сражаться. Если ваши танки снова войдут в Будапешт, я выйду на улицу и буду бороться с ними хоть голыми руками.

В тот же день Янош Кадар выступил по радио — более откровенно и более страстно, чем Имре Надь:

— Во время этого славного восстания наш народ низверг режим Ракоши. Участники восстания добились свободы для народа и независимости для страны… Мы гордимся, что вы честно исполнили долг в вооруженном восстании.

Было уже поздно, все разъезжались. Кадар сел в одну машину с Ференцем Мюннихом. По дороге они резко о чем-то заспорили. Машина уже подъезжала к дому Кадара, когда тот приказал шоферу повернуть и ехать на улицу Байза. Ночь они провели в советском посольстве, а наутро советский танк отвез их на военно-воздушную базу То-кол на острове Чепель, откуда специальным самолетом они вылетели в пограничный советский, бывший австровенгерский, городок Ужгород.

Утром 2 ноября, когда Имре Надь узнал не только об исчезновении Кадара и Мюнниха, но и о дальнейшем переходе советских войск через венгерскую границу, он опять вызвал Андропова. Впервые советский денди был явно не в форме — усталый, небритый, галстук повязан небрежно, похоже, в эту ночь он даже не ложился. Однако Имре Надю было сейчас не до таких мелочей, поэтому он и не связал ночное исчезновение двух членов своего кабинета с необычным видом советского посла. Надь говорил нервно и торжественно — он понимал, что за спиной Андропова стоит советская империя, и бросал ему в лицо одно обвинение за другим.

Андропов, напротив, слушал рассеянно, отвечал вяло, невпопад, не затрудняя себя поиском более или менее правдоподобных аргументов. Единственное, что он делал, — старался преуменьшить советскую военную угрозу: "Это явное преувеличение — говорить о массовом вторжении. Просто одни части заменяются другими. Но скоро и они будут выведены. Весь вопрос не стоит выеденного яйца". Патриотический пафос Имре Надя казался ему неуместным, особенно сейчас. На некоторые вопросы венгерского премьера он просто не отвечал. Он смотрел прямо в глаза этому обреченному человеку и устало, скорее механически, чем учтиво, улыбался. Он думал уже о другом. Его венгерская игра была окончена.

В ночь с 3 на 4 ноября Имре Надь остался спать в парламенте. В 4 часа его разбудили и сообщили, что советские войска штурмуют Будапешт. В 5.20 он обратился по радио к согражданам:

— Говорит Имре Надь, председатель Совета Министров Венгерской Народной Республики.

Сегодня на рассвете советские войска атаковали столицу с явным намерением свергнуть законное демократическое правительство Венгрии.

Наши войска сражаются.

Правительство находится на своем посту.

Я сообщаю об этих событиях народу нашей страны и миру…

Ещё через полчаса Имре Надь узнал об образовании просоветского правительства Яноша Кадара. Вспомнил ли тогда венгерский премьер, каким изнуренным, невыспавшимся выглядел советский посол на следующее утро после бегства Кадара в таинственный дом за коваными воротами на улице Байза? Не спал эту ночь и Кадар. Он был единственным венгром, которому профессионально скрытный Андропов выложил все начистоту: и то, что песенка Имре Надя спета, он человек конченый, и что советским войскам уже отдан приказ подавить восстание. Выбора у Яноша Кадара нет: если он откажется сотрудничать с русскими, его ждет та же судьба, что и Надя. "Андропов первым говорил с Кадаром, и именно Андропов убедил Кадара принять советскую точку зрения", — вспоминает Миклош Васарели, пресс-секретарь Имре Надя. В эту холодную осеннюю ночь сухой расчет, цинизм и вероломство одержали верх над романтикой, наивностью и политическим инфантилизмом Венгерской революции.

Имре Надь укрылся в югославском посольстве, откуда вышел спустя 22 дня, получив от властей гарантии личной безопасности, но, не доехав до дома, был схвачен сотрудниками советской госбезопасности, через полтора года судим и в ночь с 15 на 16 июня 1958 года казнен. Несколько из его оставшихся в живых помощников рассказывают о встречах с советским проконсулом в самые последние дни или даже часы перед падением Будапешта. Так, бывший председатель Совета национальной обороны и главнокомандующий венгерской национальной гвардией генерал-майор Бела Кирали был послан Имре Надем к советскому послу днем 2 ноября после звонка Андропова, который заявил протест в связи с тем, что распоясавшиеся хулиганы угрожают безопасности посольства и его сотрудников: если венгерское правительство не в состоянии поддержать порядок, придется обратиться за помощью к нашим войскам. Когда Кирали подъехал с моторизованной пехотой и броневиками к зданию на улице Байза, то не обнаружил рядом с посольством ни единого человека, вокруг было совершенно пустынно, стояла мертвая тишина. Он долго стучал в тяжелую дубовую дверь, пока она наконец не открылась и на пороге появился статный мужчина в вечернем костюме. Это был Андропов. Позади него торжественно выстроился весь штат посольства. Андропов сразу же снял свой протест, сказав, что он результат недоразумения, и даже пошутил, что единственными венграми, которые угрожали советскому посольству, были две старые дамы, искавшие, где бы согреться в ветреный осенний день.

Посол пригласил генерала Кирали подняться к нему в кабинет. "Поверьте мне, генерал, советские люди лучшие друзья Венгрии", — заверил он и предложил немедленно начать переговоры о выводе советских войск из Венгрии. А Кирали во время разговора показалось, что Андропов его гипнотизирует. Затем посол проводил гостя вниз, крепко пожал руку, и генерал ушел, почти не сомневаясь, что учтивый собеседник на стороне Венгерской революции: "Ему удалось произвести впечатление полной искренности и непринужденности".

Переговоры, предложенные Андроповым, начались на следующий день и проходили на советской военной базе Токол на острове Чепель, пока в полночь в комнату не ворвались агенты КГБ и не арестовали венгерскую делегацию. Ее руководитель, герой Венгерской революции генерал Пал Малетер был казнен.

Спустя четверть века Бела Кирали вспоминает фальшивую улыбку Андропова и его холодные серо-голубые глаза, их гипнотическую силу. Сейчас он считает: это были глаза инквизитора. "Вы мгновенно схватывали, что он мог с одинаковым успехом и улыбаться вам, и уничтожить вас".

— Тем не менее, — сообщает Кирали, — Андропов проявил значительное мужество, появившись в здании парламента, в кабинете венгерского премьера в то самое время, когда советские войска продвигались в глубь страны. Он находился в страшной опасности. С ним могли расправиться прямо на улице самосудом.

И вот перед нами был этот человек, Андропов, — с горечью вспоминает генерал, — который прекрасно понимал, что происходит на самом деле. Однако до последнего момента он прикидывался передо мной, перед премьер-министром и другими, что дела идут как обычно, как положено. Даже пираты, перед тем как атаковать чужой корабль, выбрасывают черный флаг. Андропов был сплошной цинизм и расчет. Андропов для венгров — символ террора, который последовал за советским вторжением. Он сделал Венгрию безмолвной — как кладбище. Он депортировал тысячи венгров в Россию и отправил на виселицу сотни беззащитных юнцов.

— Андропов производил впечатление сторонника реформ, — вспоминает полковник Копачи, тогдашний шеф будапештской полиции, которого Андропов знал по приемам в советском посольстве и с женой которого танцевал. — Он часто улыбался, у него всегда находились льстивые слова для реформаторов, и нам было трудно уразуметь, действовал ли он только согласно инструкциям или по личному почину. Он был, несомненно, человек благовоспитанный и располагающий к себе. Вместо того чтобы приказывать сделать то или это, как действовал его предшественник, Андропов всегда "советовал" или "рекомендовал". Но я неизменно чувствовал в нем что-то холодное и непроницаемое. Казалось, что его глаза меняли окраску, и было в этих глазах ледяное пламя, скрытое за стеклами очков.

Последняя встреча Шандора Копачи с Юрием Андроповым произошла в последний день Венгерской революции. Когда вместе с женой Копачи торопился в югославское посольство, где надеялся получить политическое убежище, его задержали прямо на улице агенты КГБ и доставили в советское посольство. Андропов встретил их радушно и приветливо, объяснил, что Янош Кадар, который сейчас формирует новое правительство, хочет видеть полковника Копачи. Тот поверил давнему знакомому, однако советская бронемашина доставила его не к Кадару, а в тюрьму, из которой он вышел только спустя 7 лет — в 1963 году, по общей амнистии. На всю жизнь запомнил Копачи, как Андропов стоял на верхней площадке лестницы, улыбался ему и махал на прощание рукой.

Георг Хелтей, заместитель министра иностранных дел в правительстве Надя, отмечая ум и хладнокровие Андропова, считает, что советский посол "являлся высшей инстанцией, выносившей решения, кто именно и сколько людей должно быть казнено".

— Я уверен, что ему была дана абсолютная власть расправляться с революционерами, так что царство террора в Венгрии было царством террора Юрия Андропова. Оно связано с его именем навеки… И почти все венгры, которым пришлось во время революции встречаться с кремлевским гаулейтером, вспоминают по этому поводу такой исторический эпизод.

В 1944 году турецкий султан Сулейман пригласил к ужину венгерского дворянина. Гость не очень доверял хозяину и несколько раз вставал из-за стола, чтобы отправиться домой. Но каждый раз султан, улыбаясь, настаивал, чтобы венгр остался. "Ведь вы еще не отведали черного супа", — повторял он, имея в виду кофе. Когда "черный суп" был наконец подан, янычары набросились на венгра и заковали его в цепи. С тех пор "черный суп" стал в венгерском языке идиомой, обозначающей самое черное коварство и предательство.

Глава вторая СЧАСТЛИВЫЙ БИЛЕТ — КГБ

— А разве не все укротители так поступают?

— Далеко не все: у них есть две школы, или методы: дикая — Wilde Dressur, вот этим манером — огнем и железом, и ручная — Zahme Dressur, по которой не только не полагается стрелять, но даже бичом только по воздуху хлопают для одной видимости, а между тем результаты достигаются самые блистательные: и звери слушаются, как шелковые, и в публике полное спокойствие и благодушие.

Николай Лесков. Административная граница (Zahme Dressur… в жандармской аранжировке). 1893

Вот особенность политической карьеры Андропова, которая предопределила ее наступательный и триумфальный характер: меняя посты, он не менял, а только расширял свои прежние функции. Его политический маршрут в последние 30 лет, начиная с венгерского назначения, был, по сути, расширением служебных обязанностей, пока наконец он не достиг поста, который является конечной точкой этого движения: дальнейшая служебная экспансия возможна теперь для Андропова только путем территориальной экспансии советской империи.

Достаточно сравнить карьеру Андропова с карьерой любого другого из партийных коллег, чтобы оценить экспансионистский, завоевательный характер движения по служебной лестнице — его движение вширь было движением вверх. К примеру, даже брежневский путь на кремлевский Олимп был менее последователен, более зигзагообразен. Приобретая новый пост, он неизбежно терял предыдущий: сразу же после войны направлен партийным боссом Запорожской области, спустя два года переброшен на аналогичный пост в соседнюю Днепропетровскую область, откуда был родом, еще через три года стал партийным руководителем Молдавской республики (не будучи молдаванином), а через четыре года назначен на такой же пост в другую республику — Казахстан (не будучи казахом). В конце концов Брежнев стал советским вождем, но скорее благодаря сложным антихрущевским интригам его коллег во главе с Сусловым, чем собственным усилиям. Иначе — с Андроповым: его путь отличает неумолимая логика, и обретением верховной власти в стране он не обязан никому, кроме самого себя.

Путь Андропова в Кремль был фактически накоплением служебных обязанностей, пока их количество не перешло в качество. Это не случайность, а неизбежный, скорее даже арифметический итог всей предыдущей накопительской деятельности. В самом деле, начиная с 1953 года у него не было потерь, которые сопровождают почти любую официальную карьеру в СССР. Он был назначен советником в Будапеште, а меньше чем через год стал Чрезвычайным и Полномочным Послом, иначе говоря — его обязанности и ответственность в Венгрии расширились, укрупнились. После блестящего выполнения там секретной миссии летом 1957 года переведен заведующим отделом ЦК КПСС по связям с правящими коммунистическими и рабочими партиями, то есть ему было поручено наблюдение за московскими вассалами — восточноевропейскими странами, Монголией, Китаем, Северной Кореей и Северным Вьетнамом. Принимая желаемое за действительное, в круг его обязанностей включили также Югославию. Во всех этих странах Андропов бывает часто, либо наведываясь туда в одиночестве, либо сопровождая сначала Хрущева, а после его отстранения в октябре 1964 года — хрущевских преемников: Брежнева и Косыгина. Никто после Ленина не бывал так часто за границей, прежде чем стать советским вождем, как Андропов, однако ни разу его нога не пересекает границы социалистического лагеря. Парадоксальным образом эта граница оказалась для него еще менее проходима, чем для остальных советских граждан, которые — в наименьшей своей части, естественно, — пересекают ее в качестве туристов, дипломатов, журналистов, шпионов, эмигрантов либо беглецов. Может быть, отчасти и по личным причинам он был заинтересован в укреплении этой границы. В ночь с субботы на воскресенье 13 августа 1961 года перекрыт последний лаз из Восточной Европы в Западную — живая цепь из 50 тысяч солдат отрезала советский сектор Берлина от мира. На месте этой цепи вскоре выросла 25-километровая Берлинская стена с рядами колючей проволоки, противотанковыми заграждениями, минными полями, самострелами и сторожевыми вышками. Ее строили солдаты, но главными архитекторами были тогдашний руководитель Восточной Германии Вальтер Ульбрихт и тогдашний имперский надзиратель за социалистическими странами Юрий Андропов.

Итак, после отъезда Андропова из Будапешта Венгрия тем не менее осталась под его опекой наряду с одиннадцатью другими странами. Спустя много лет, уже ближе к олимпийскому скачку в его необычайной карьере, когда слухи о нем, один противореча другому, полностью заслонят реальную деятельность, Андропову среди прочего припишут соавторство, вместе с Яношем Кадаром, в венгерском "гуляшном социализме", или "социализме с буржуазным лицом", — перифраз и антитезис "социализма с человеческим лицом", который просуществовал в Праге несколько месяцев 1968 года, пока не был раздавлен гусеницами советских танков. Это вряд ли верно с учетом венгерского опыта Андропова. Он был назначен на роль сторожевой собаки, обязанность которой — загонять отбившихся овец обратно в отару, а такие сложные вопросы, как допущение реформ, решались пастухом, каким выступал в это время Хрущев. Впрочем, кто бы ни дал санкцию на строительство в Венгрии "самого счастливого в социалистическом лагере барака", объяснялось это не либерализмом, а прагматизмом, ибо, как считал один римский император, хороший пастух стрижет овец, но не сдирает с них шкуры.

Отдел ЦК по связям со стоящими у власти коммунистическими партиями был новым, созданным как бы специально для Андропова с учетом его удачного венгерского опыта и в предчувствии грядущих трудностей в отношениях с социалистическими странами. Под руководством Андропова и ввиду растущих расхождений Советского Союза с Югославией, Китаем и Албанией, а вскоре и с Румынией этот отдел приобретает первостепенное значение, что косвенно отражается в факте избрания Андропова членом ЦК на очередном съезде партии в 1961 году, а в следующем — секретарем ЦК с сохранением за ним должности заведующего отделом. В это время Андропов публикует несколько резких статей против восточноевропейских раскольников — в майском выпуске журнала "Коммунист" за 1960 год о югославах, а 2 декабря 1961 года в "Правде" об албанцах.

Снова, в отличие от коллег, Андропов, приобретая, ничего не теряет. Просто к этому времени, особенно учитывая раскол между Советским Союзом и Китаем, значение возглавляемого им отдела — одновременно с ростом квалификации в порученных партией делах — возрастает настолько, что уже требуется иметь кого-нибудь в самом Секретариате ЦК, кто бы курировал эти дела, и нет у советских вождей на примете более подходящего человека. Став секретарем ЦК в 1962 году и сохранив за собой должность заведующего отделом ЦК, Андропов превратился как бы в начальника над самим собой — довольно редкая комбинация в советской партийной структуре.

Попутно отметим еще одну анкетную странность в карьере Андропова: он избирается членом ЦК, минуя кандидатский стаж. Причем такие "перескоки" ему не впервой. Так, например, в 1938 году он стал первым секретарем Ярославского обкома комсомола, не будучи еще членом партии, в то время как по действовавшему тогда уставу, чтобы занять этот пост, необходимо было иметь как минимум четырехлетний партийный стаж. А Андропов вступил в партию только в следующем, 1939 году. Однако еще через год назначение Андропова на пост первого секретаря комсомола Карело-Финской республики снова произведено в нарушение устава — для этой должности требовался как минимум 5-летний партийный стаж. Тогдашние прыжки сразу через несколько уставных ступенек объяснимы, по-видимому, масштабом сталинских чисток. Слишком много освобождалось вакантных мест, Сталину требовались новые, молодые, надежные кадры: в самом начале карьеры Андропов шагал буквально по трупам предшественников. Особенно это касалось комсомола, где началась карьера: старое комсомольское руководство страны во главе с Косаревым поголовно полегло в период Великого Террора (Косарева, кстати, арестовал лично Берия), были разгромлены многие республиканские и областные комсомольские организации, фактически прежний комсомол с ленинскими еще традициями был полностью заменен новым, сталинским. Одним из его активистов, руководителей и стал Юрий Андропов.

Труднее понять, почему Андропов стал в 1961 году членом ЦК, минуя кандидатский "предбанник". Возможно, это была еще одна награда за "венгерские" заслуги. Либо он уже успел выслужиться на новом посту заведующего отделом ЦК: та же идея Берлинской стены, феноменальная в своей примитивной мощи, заслуживала вознаграждения. Одно очевидно: Андропов был необходим Хрущеву в качестве полицейской, сталинской поправки к его сравнительно либеральному и, уж во всяком случае, антисталинскому режиму. Андропов служил одним из противовесов этому режиму, дабы уравновесить либеральные начинания Хрущева, у которого, несомненно, был политический синдром Меньера[38]. Однако падение Хрущева явилось, наоборот, следствием того, что он, боясь потерять равновесие, окружил себя слишком большим числом сталинистов-противовесов: он упал в сторону, противоположную той, которой боялся. Именно это его падение в "малый Октябрь" 1964 года, названный так в отличие от "большого Октября" 1917 года, стало еще одним решающим моментом в политической биографии Юрия Андропова.

Хрущев с его резкой оппозицией сталинизму казался откровенным бунтовщиком в кресле премьер-министра и партийного босса, и бунт его был направлен против русской имперской истории: либеральные реформы угрожали самому существованию империи. Иначе говоря, антисталинский курс Хрущева оказался неуместен в России и был ею решительно отвергнут. Можно сказать даже, что причиной его падения был волюнтаризм по отношению к российской традиции, и партийные функционеры, которые совершили осенью 1964 года государственный переворот, сами того, возможно, не осознавая, исполняли историческую волю. Иначе, вероятно, им бы этот переворот не удался. Но за ними стояла глыба русского прошлого — поэтому и был подавлен диссент[39], возникший на таком высоком уровне. Хрущев, а не Солженицын и не Сахаров, был первым советским диссидентом, и странно не то, что он в конце концов пал, но скорее то, что он пал в 1964 году, а не в 1957-м, когда против него восстало большинство соратников, а спас решительным силовым маневром маршал Жуков.

Если даже антисталинист Хрущев, недолюбливая Андропова, не мог уже, однако, обойтись без него и его услуг, то сменившая Хрущева партийная команда, которая выровняла курс страны, введя его обратно в фарватер русской имперской истории, оценила Андропова по заслугам: меньше чем через три года после октябрьского переворота, 19 мая 1967 года, в 52-летнем возрасте он назначен председателем Комитета государственной безопасности. А еще месяц спустя "Правда" объявила, что новый руководитель КГБ избран кандидатом в члены Политбюро — явный знак особого, по сравнению с хрущевскими временами, значения, которое придавали новые кремлевские вожди органам госбезопасности и лично Андропову, ибо с тех пор, как в 1953 году Лаврентий Берия был расстрелян, ни один из шефов тайной полиции не избирался в Политбюро даже на кандидатском уровне, без права голоса[40].

На посту руководителя Комитета государственной безопасности Андропов сменил Владимира Семичастного, знаменитого тем, что в бытность свою комсомольским боссом сказал о Борисе Пастернаке — после того как тот опубликовал за границей роман "Доктор Живаго", — что он хуже свиньи, ибо даже свинья не гадит в своем свинарнике, а Пастернак — нагадил. Сняли Семичастного, естественно, не за этот "вклад" в литературоведение — нашлось достаточно более серьезных, с точки зрения Брежнева и К^0, грехов. Многие наблюдатели полагают, что главным из них было бегство за границу Светланы Аллилуевой, дочери Сталина, которое Семичастный не сумел предотвратить. Однако это не могло стать причиной смещения, самое большее — поводом. Важнее тут, что Семичастный — ставленник Александра Шелепина, который предшествовал ему и в комсомоле и в КГБ и упорно тянул за собой к вершинам власти, назначая на должности, которые вынужден был оставлять, так как сам занимал все более высокие и ответственные посты.

Александра Шелепина называли "железным Шуриком" — методы когда-то возглавляемого им КГБ он пытался распространить на всю страну, объясняя это необходимостью сильной власти и дисциплины: программа, близкая к той, которую провозгласил, придя к власти, Андропов. Сам Шелепин называл свое направление "рабочей оппозицией", ратовал за возвращение от бюрократической диктатуры к диктатуре пролетариата, "чистому" социализму и готов был лично возглавить крестовый поход против обуржуазившейся интеллигенции и космополитических евреев. Его появление на политической сцене оказалось преждевременным, вызов власти Брежнева неуместным, а падение таким же стремительным, как и восхождение: первый секретарь комсомола — председатель КГБ — секретарь ЦК партии (с одновременным членством в Политбюро) — председатель профсоюзов. Последняя — номинальная должность, но даже на ней он не смог удержаться и канул в политическое небытие. Честолюбие Шелепина было непомерно, воля к власти действительно железная, вдобавок — почти полный контроль над органами госбезопасности и ключевые посты в партийном аппарате. Погубило же его нетерпение: он был устранен как конкурент, и это явилось самой большой политической удачей Брежнева.

Естественно, что борьба с Шелепиным была одновременно борьбой с его ставленниками, и самым опасным из них слыл руководитель КГБ Семичастный. Почти одновременно с ним был смещен с должности комсомольского вожака другой протеже "железного Шурика" — Сергей Павлов, который пытался превратить дочернюю молодежную организацию партии в некое подобие гитлерюгенда. При отсутствии во главе страны Гитлера это выглядело как опасное опережение реальной власти. На официальную критику он обычно отвечал в том смысле, что комсомол — это цепной пес партии и обязан бежать впереди хозяина. Его сняли как раз в тот момент, когда он попытался ввести в организации специальную униформу и выделить из коричневорубашечников боевые отряды штурмовиков.

Однако вернемся к Семичастному, процесс нейтрализации которого начался задолго до его официального смещения, причем Андропову в этом процессе принадлежала ведущая роль. Как секретарю ЦК партии, в добавление к прежним обязанностям ему поручили курировать органы госбезопасности. Это в конце концов привело к тому, что по партийной линии и он стал как бы дублером Семичастного, в ряде случаев полностью его замещая и во всем контролируя. Такое положение, скорее всего, закрепилось где-то к середине 1966-го — за год до официального назначения Андропова преемником Семичастного на посту шефа тайной полиции. Именно тогда Андропов, которому по характеру его работы секретарем ЦК, отвечающим за связи с социалистическими странами, надлежало участвовать в различных совещаниях с руководителями "братских" коммунистических партий, неожиданно исчезает из поля зрения больше чем на 4 месяца. Последнее его появление — 12 апреля 1966 года на встрече Брежнева с кубинской делегацией. Очевидно, это не было опалой, даже временной, потому что в июне он был избран депутатом Верховного Совета, что не требовало публичного появления, а в июле его подпись стояла под официальным некрологом в связи со смертью секретаря ЦК по тяжелой индустрии Рудакова. Не похоже это было и на затяжную болезнь. Снова на людях Андропов появляется только 27 августа, на встрече с западногерманским коммунистом Максом Рейманом, с которым он, собственно, и не обязан был встречаться, так как в его обязанности входило наблюдение за стоящими у власти коммунистами, а не за такими безнадежными оппозиционерами.

Есть косвенные свидетельства, что эти четыре месяца ушли у Андропова на постепенное освоение новой профессии и оттеснение Семичастного.

Одно принадлежит Владимиру Сахарову, бывшему советскому дипломату и агенту КГБ, который в 1971 году перешел на положение невозвращенца. Это не очень надежный источник информации, и у нас еще будет впереди возможность объяснить почему. Однако, будучи приятелем андроповского сына Игоря и бывая у него и у его отца в гостях, Сахаров сообщает иногда вполне достоверные сведения. Он, в частности, считает, что, хотя назначение Андропова главой КГБ официально объявлено в 1967 году, на самом деле оно произошло в 1964-м или в 1965-м: "…припоминаю вечеринку в честь его нового назначения где-то около этого времени". В этом сообщении сомнительна только дата. Ни в 64-м, ни в 65-м Андропов не мог быть назначен руководителем органов, потому что как раз на эти годы приходятся интенсивные его поездки в социалистические страны — дважды в Венгрию, на остров Бриони для встречи с Тито, в Беловежскую пущу, на границе Польши и СССР, для встречи с Гомулкой, в Восточный Берлин на празднование столетия Первого Интернационала, в Варшаву на сессию Консультативного совета Варшавского пакта, в Северный Вьетнам, Пекин и Северную Корею для обсуждения вьетнамского вопроса, снова в Варшаву в составе партийно-правительственной делегации и, наконец, в Бухарест на IX съезд Румынской рабочей партии. А как раз после 4-месячного исчезновения, с осени 1966 года, частота заграничных турне резко снижается. Это значит, что весь 1964-й и 1965 годы он продолжал оставаться секретарем ЦК по социалистическим странам, а весной 1966 года был переброшен на новую работу, в Комитет государственной безопасности. Неточность Сахарова легко объяснима. Интервью с ним было проведено в 1982 году, спустя более полутора десятка лет после вечеринки в доме Андропова в честь его назначения шефом тайной полиции. Он, впрочем, и не настаивает на точности и называет наугад два года — 1964-й и 1965-й, что уже предполагает возможность, по крайней мере, третьей даты, которая, как мы видим, более вероятна, — 1966 год.

Другое косвенное свидетельство назначения Андропова шефом КГБ до официального объявления об этом содержится в статье, которую румынский "кондукторе" Николае Чаушеску опубликовал в бухарестской партийной газете "Сыкнтейя" 7 мая 1967 года. В ней румынский диктатор жалуется на подрывную деятельность одних коммунистических стран против других. Советский Союз не поименован, но нет сомнений, что речь именно о нем. Как раз на это время приходятся разногласия между Москвой и Бухарестом, которые все больше и больше беспокоят Кремль — вместе с Югославией и Албанией, с другими странами-раскольницами Румыния образует как бы прорыв в погранично-оборонном поясе советской империи, что тянется от Черного моря до Адриатики. К тому же все более независимая в политическом и военном отношении Румыния обрывает территориальную связь метрополии с верным вассалом Болгарией. Весьма вероятно, что, перейдя на новую работу, Андропов прежде всего попытался воспользоваться новыми полномочиями и новыми средствами, чтобы взять реванш за неудачу на предыдущей и — уже не уговорами — вернуть отбившуюся овцу в Варшавское стадо. Но — снова потерпел поражение. Насколько оно было для него чувствительно и насколько Андропов злопамятен, свидетельствует такой факт.

Спустя 16 лет, через два с половиной месяца после того как Андропов стал Генеральным секретарем партии, он снова попытался расправиться с непокорным румыном. И снова неудачно: 31 января 1983 года румынская служба безопасности Секуритате раскроет инспирированный Москвой заговор нескольких генералов румынской армии с целью убийства Чаушеску, а 3 февраля промосковские заговорщики будут уже казнены.

Однако не так уж важно точное время назначения Андропова на пост председателя госбезопасности, сколько причины: почему именно его назначили на эту должность? И не столько даже персональные причины (они более или менее очевидны — Андропов зарекомендовал себя на партийной и дипломатической работе сторонником жесткого курса и бескомпромиссных решений, и как раз такой человек был нужен на этом посту), сколько профессиональные: ведь у Андропова не было позади ни военного, ни чекистского опыта. Поэтому его назначение вызвало недоумение у большинства западных журналистов и экспертов, которые находили одно-единственное, сугубо лирическое объяснение: Андропов-де был близким сотрудником Брежнева. На самом деле профессиональные причины перевода Андропова из отдела ЦК по связям с социалистическими странами в тайную полицию объяснялось родственной близостью функций, выполняемых обеими инстанциями.

Само существование такого колоссального аппарата принуждения, каким является Комитет государственной безопасности, обусловлено в первую очередь необходимостью удержать в пределах империи народы-сателлиты, точнее, окраинные народы — двойной пограничный пояс: союзные республики внутри СССР и социалистические страны на его границах. Что же касается собственно России, то нынешний режим является созданием русских и отвечает их социальным, политическим, моральным и психологическим нуждам. Иначе нам пришлось бы прибегнуть к мистическому объяснению происхождения имперского тоталитаризма, который под разными, не меняющими сути названиями — самодержавие, диктатура пролетариата — с переменным успехом существует на территории России уже не первое столетие. То, что чеху, или поляку, или эстонцу, или венгру представляется худшей формой имперского тоталитаризма, для русских, как для имперской нации, является формой стихийной демократии, адекватной их правовому сознанию, исторической традиции, повседневным нуждам. Империя ставит этот во многих отношениях отсталый народ вровень с передовыми, заставляет с ним считаться и дает ему ощущение равенства либо даже превосходства. Поэтому отказ от империи значил бы для русских отказ от своего исторического значения как великой нации.

Другими словами, империя — результат исторического выбора: между нею и свободой русские выбрали империю, ибо сосуществование в рамках территориально единой страны несвободы для покоренных народов и свободы для народа-покорителя невозможно. Невозможен и добровольный союз народов-сателлитов ни между собой, ни тем более с имперским народом во главе. Без аппарата принуждения он распался бы мгновенно, ибо связь между составляющими его народами, если воспользоваться выражением Герцена, основана на их перекрестном отвращении друг от друга. Можно даже рискнуть сказать, что если 250 миллионов человек, относящихся к вассальным народам, живут в насильственном рабстве, то остальные 138 миллионов, составляющие русское население, — в добровольном. Ибо свобода есть та цена, которую заплатил и продолжает платить русский народ за свой трагический выбор, не принесший счастья ни тому, кто выбирал, ни тем более тем, кто стал жертвой чужого выбора, превратившись в рабов раба. Русская империя — это бумеранг, ранящий на возвратном пути собственного владельца. Сошлемся на остроумное замечание Карла Маркса: народ, порабощающий другие народы, кует собственные цепи. Цепи, которые выковал русский народ, — самые надежные, самые совершенные в мире. Поэтому, независимо от того, как они называются (во времена Ивана Грозного — опричниной, а в теперешние — Комитетом государственной безопасности), их следует причислить к великим созданиям русского народа, в одном ряду с таблицей Менделеева, "Войной и миром", "Братьями Карамазовыми", балетом и спутниками.

Демографический парадокс последней на земле империи заключается в том, что она создавалась как русская империя, а по составу в итоге получилась империя многонациональная, где русские оттеснены на задний план количественно, хотя и выдвинуты с помощью органов насилия на передний план политически. Поэтому не только окраинные восстания против империи носят ярко выраженный национальный характер (неоднократные польские и украинские, венгерское, чехословацкое, сейчас афганское), но и восстания, захватывающие более близкие к центру районы страны, окрашены национально. Например, крестьянские войны Стеньки Разина при царе Алексее Михайловиче в XVII веке и Емельяна Пугачева при Екатерине Великой в следующем столетии были по преимуществу восстаниями нацменов (мари, чувашей, мордвы, татар) против русского засилья. Некоторые русские публицисты высказываются даже в том смысле, что, не приобрети Екатерина Великая в конце XVIII столетия Польшу, а с ней вместе и евреев, можно было бы даже избежать революции 1917 года. Ближайший вывод, который из этого делает Солженицын — об импортном характере революции: на том основании, что среди ее творцов русских было меньше, чем евреев, поляков, грузин, латышей и прочих малых народностей, вместе взятых. Но какой же тут импорт, если евреи, поляки, грузины и латыши были гражданами той же самой империи, как и русские, хотя получали от нее меньше, чем русские, то есть не были с ними уравнены ни в правах, ни в бесправии, что и понуждало их выступать против политически не своей империи, увлекая за собой недовольные слои русского населения. Поэтому примитивное представление, будто русские империю защищают, а нацмены разрушают, не так уж далеко от реальности, что не исключает, конечно, и активного участия русских в ее разрушении (самый яркий пример — Ленин), а нерусских — в защите и восстановлении (Сталин, под державной диктатурой которого русская революция повернула вспять, сметя с пути собственную первоначальную модель). Но в целом у русских есть имперский иммунитет против революционной заразы, и любой бунт подвластных наций они в массе воспринимают прежде всего как антирусский, что, кстати, абсолютно верно.

Поэтому для поддержания порядка среди русского населения империи достаточно обычной милиции (за незначительными исключениями типа крошечной группы московских диссидентов, с которыми Андропов оперативно справился к концу 70-х годов), в то время как для усмирения венгров в 1956 году или чехословаков в 1968-м понадобилось привести в действие весь мощный аппарат органов государственной безопасности совместно с армией. А это значит, что, работая секретарем партии по социалистическим странам, главным образом по тем, которые составляют оборонительный пояс советской империи, Андропов уже выполнял часть, причем наиболее ответственную часть, функций, которые достались ему, когда он стал председателем Комитета государственной безопасности. Назначение на этот пост — естественное и логическое продолжение предыдущей деятельности, и кремлевские вожди, направив его в КГБ, учли не только личные качества секретаря ЦК, но и выполняемые им прежде обязанности. Так новое назначение Андропова, подобно предыдущим, оказалось не переводом на совершенно новую работу, а расширением прежних функций и полномочий. Усмирительные, жандармские функции, которые Андропов выполнял по отношению к восточноевропейским народам, он должен был теперь на новом посту выполнять по отношению ко всем другим народам Союза Советских Социалистических Республик, включая русский, но прежде всего нерусским. Между прочим, ту же неумолимую логику легко обнаружить и в назначении, спустя еще 15 лет, председателя Комитета государственной безопасности руководителем Советского Союза. К концу 70-х годов он фактически уже стал им, превратив опальный при Хрущеве орган в такой же всесильный, как при Сталине, хотя и без сталинского размаха, террора. Самоназначение главного жандарма главой государства окончательно обнажило полицейскую структуру Советского Союза. Поэтому перевод Андропова в тайную полицию в 1967 году, а точнее, годом раньше, был его счастливым билетом, который выпал ему, однако, не по случайности, а по заслугам.

Есть определенная символика во встрече, какую провел в Кремле новый глава КГБ 21 июня 1967 года — в день, когда закончился двухдневный Пленум ЦК, избравший Андропова кандидатом в члены Политбюро. Это была встреча с двадцатью представителями татар Крыма — народа, который целиком был насильственно выслан Сталиным в Среднюю Азию якобы за сотрудничество во время войны с немцами. Почти половина изгнанных, главным образом женщины и дети, погибли по пути в ссылку. Многие из татарских делегатов вели запись встречи, в том числе Айше Сейтмуратова, с которой один из авторов этой книги провел подробное интервью.

Их ввели в зал заседаний Президиума Верховного Совета СССР и усадили за длинный, покрытый зеленым сукном стол. Ждать пришлось недолго. Открылась дверь, и в зал вошли три человека. Самый высокий из них, слегка сутулившийся, одетый в отличный темно-серый костюм, в очках с толстыми стеклами, открыл встречу:

— Давайте представимся. По правую руку от меня сидит министр внутренних дел товарищ Щелоков, по левую — Генеральный прокурор товарищ Руденко. Моя фамилия — Андропов, я председатель Комитета государственной безопасности.

Делегаты крымских татар были поражены, узнав, что их требование о политической реабилитации и возвращении в Крым будут рассматривать три шефа карательных организаций Советского Союза. Откровенная демонстрация силы! Все равно как если бы коты были назначены выслушивать жалобы мышей. Поэтому, когда Андропов предложил кому-нибудь из делегатов изложить жалобы, один из них поднялся и сказал:

— А в каком качестве вы лично участвуете в этой комиссии — как кандидат в члены Политбюро или председатель КГБ?

— А разве это не все равно? — слабо улыбнулся Андропов и пояснил: — Все мы трое — члены ЦК партии, и каждый, кроме того, занимает определенное служебное положение.

Андропов явно кокетничал, преуменьшая значение возглавляемой им грозной организации, ставя ее на одну доску с другими карательными органами.

— Нет, не все равно, — не унимался татарский делегат. — Если вы здесь как кандидат в члены Политбюро, мы начнем высказываться, а если как председатель КГБ, мы покинем зал, не приступая к переговорам.

Андропов, всегда предпочитавший обладание тайной силой любым внешним, честолюбивым ее проявлениям, мгновенно пошел на попятную:

— Я, конечно, поставлен во главе комиссии как кандидат в члены Политбюро.

Так татарские делегаты узнали, что Андропов не просто один из членов комиссии, которой поручено разбирать их жалобы, но ее председатель. Дальнейший разговор подтвердил это наглядно — всю беседу вел он один, его коллеги только изредка подавали реплики.

Корректный тон, уступчивость и улыбки расположили татарских ходатаев к откровенности — приблизительно тот же эффект, который за одиннадцать лет перед этим произвело обхождение Андропова на венгерских собеседников. Впервые крымских татар принимали на таком высоком уровне и впервые с ними разговаривали на равных, не угрожали, а внимательно выслушивали. Поэтому даже самый неуступчивый делегат, который только что подвергал сомнению полномочия Андропова и его членство в комиссии ЦК, теперь смягчился и сказал:

— Ну тогда можно начинать, но только у нас нет общего докладчика и нет руководителя. Мы все получили одинаковые полномочия от нашего народа, и вам придется всех нас выслушать.

— Конечно, — с готовностью согласился Андропов и добавил, снова улыбнувшись: — Только при одном условии — если вы будете говорить не хором, а каждый по отдельности.

Лед был растоплен, и комиссия терпеливо выслушала всех крымско-татарских ходоков поочередно. Беседа продолжалась около четырех часов. Члены комиссии больше слушали, чем говорили. Под конец беседы Андропов сказал:

— Мы знаем, товарищи, ваш народ желает возвращения на родину и сохранения национальной целостности, языка и культуры. И вы имеете право в рамках советских законов добиваться полного и окончательного решения своего национального вопроса. Вчера вечером было заседание Политбюро по этому поводу, и могу вам сообщить, что по вопросу политической реабилитации крымских татар мнение членов Политбюро едино. А вот что касается вашего возвращения в Крым — здесь мнения разошлись.

— Юрий Владимирович, разрешите задать вопрос? — вскочила Айше Сейтмуратова.

— А как ваше имя? — спросил Андропов и, когда Айше представилась, слегка наморщил лоб. — Ваша фамилия мне вроде бы знакома…

— В день, когда вас назначили председателем КГБ, меня как раз выпустили из вашего пансиона.

Так и было — после девяти месяцев предварительного заключения в Лефортовской тюрьме, 19 мая 1967 года Айше судили за разжигание "националистических" чувств и приговорили к трем годам условно. Прямо в зале суда она была освобождена из-под заключения.

— Да, да, вспомнил, — заметил Андропов беззлобно. — А какой у вас вопрос?

— Кто из членов Политбюро был "за", а кто "против" нашего возвращения в Крым?

— Даже если вы меня возьмете вот так, — и Андропов показал рукой у горла, — все равно не скажу. — И добавил: — Мы вам создадим все условия для вашей жизни в Узбекистане.

— Но нам ничего не нужно в Узбекистане, — возразил один из делегатов. — Мы хотим к себе на родину, в Крым.

Здесь вмешался Щелоков:

— Не отказывайтесь, товарищи, от того, что дают. Саженцы надо сажать — легче будет потом перенести.

Андропов тут же попытался смягчить чересчур прямолинейную реплику коллеги — было видно, что он человек совсем иного стиля, иного вкуса:

— Вот вы здесь со своим национальным вопросом, который и в самом деле уже назрел…

— Перезрел, Юрий Владимирович, — перебил один из вконец осмелевших ходоков.

— Ну, перезрел, спорить не буду — вам виднее. Хотя, знаете, я последние годы стал уже специалистом по национальным вопросам. Мне поручают именно национальные вопросы, мои товарищи — свидетели. — И он кивнул на Руденко и Щелокова. — Одиннадцать лет назад я был послом в Венгрии — помните венгерские события?

— Мы не венгры, мы крымские татары — советские граждане.

— Верно, верно. Но ваш вопрос — не единственный. Вы знаете, например, что на Востоке мы на пороховой бочке сидим?

Отношения с Китаем становились в это время все хуже и хуже, росло напряжение на границе, — меньше чем через двадцать месяцев оно выльется в кровавое столкновение за крошечный остров Даманский на реке Уссури, который китайцы называют Ченпао. Андропов, как секретарь ЦК по связям с социалистическими странами, несколько раз участвовал в переговорах с китайцами, которые кончились безуспешно. Но с татарами Крыма говорить о китайцах не имело смысла — это их мало волновало. Поэтому Андропов стал сворачивать беседу:

— Итак, если я вас правильно понял, вы хотите Крым — и ничего больше. Так ведь?

Здесь Айше вспоминает, как они, не сговариваясь, хором ответили:

— Так! Крым — и ничего больше!

Андропов пообещал, что скоро в печати появится постановление о политической реабилитации крымских татар, а на вопрос делегатов, будет ли им позволено по возвращении в Узбекистан устроить массовую сходку и отчитаться о поездке перед народом, он, дружелюбно улыбнувшись в последний раз, ответил:

— О чем вопрос?! Хотите, я сам позвоню Рашидову, чтобы вам предоставили для собрания лучший зал Ташкента — театр Навои?

Хотя Андропов, несомненно, позвонил в Ташкент Рашидову, партийному руководителю республики, либо кому-нибудь из его заместителей, а скорее всего, непосредственному своему подчиненному — шефу Узбекского КГБ, встреча делегации крымских татар в Узбекистане вышла совсем иной, чем они ожидали после обнадеживающих улыбок. Не только театр Навои не был им предоставлен для отчета перед теми, кто их послал в Москву, но даже на открытом воздухе не дали встретиться — разгоняли, избивали, забирали в милицию, отдавали под суд. И хоть указом Президиума Верховного Совета СССР от 5 сентября 1967 года с крымских татар были сняты наконец огульные обвинения в измене родине, попутно этот указ фактически ликвидировал их как нацию, используя выражение "граждане татарской национальности, ранее проживавшие в Крыму". Указ стал итогом длительной борьбы крымских татар за свои национальные права и одновременно началом нового раунда этой борьбы. Татарских ходоков с петициями вылавливали в Москве, избивали и отправляли обратно в Узбекистан. А в самом Узбекистане демонстрации и митинги разгонялись милицией и войсками. Но хуже всех пришлось тем тысячам людей, которые отважились отправиться на родину, в Крым. Их выбрасывали из купленных ими домов, избивали, грабили и депортировали обратно в Узбекистан, а дома сносили бульдозерами, даже не компенсируя стоимости. В Крыму начался настоящий антитатарский психоз, усиленный ксенофобией проживающих там украинцев и русских. Антитатарские погромы стали повседневным явлением. По сфальсифицированным обвинениям было арестовано и осуждено свыше 300 человек. Причем всей антитатарской кампанией руководили местные отделения КГБ. А еще через несколько лет Совет Министров СССР принял драконово постановление об ужесточении паспортного режима на территории Крыма: под страхом выселения местным жителям было запрещено пускать на порог представителей народа, который владел Крымом в течение многих столетий. Таков эпилог встречи делегации татар Крыма с комиссией ЦК, которую возглавлял Юрий Владимирович Андропов.

В 1971 году Айше Сейтмуратова была снова арестована и приговорена к трем годам лишения свободы — на этот раз не условно, а по-настоящему. Следователь КГБ майор Александр Александрович Севостьянов в ответ на ее реплику о 37-м годе, пике сталинского террора, который осуществлялся органами госбезопасности, зло отпарировал:

— Хватит нас 37-м годом попрекать! Тогда мы пересолили, зато сейчас недосаливаем.

По-видимому, мысль о пересоле и недосоле — не личное открытие майора Севостьянова, а ходячее выражение в стенах Комитета государственной безопасности после прихода к руководству Юрия Владимировича Андропова. Более того, вероятно, эта мысль казалась ему и его сотрудникам достаточно объективной и справедливой, ибо содержала признание прошлых недостатков в карательной деятельности ведомства, из-за которых, собственно, и пришлось несколько отступить, ослабить позиции. Иначе говоря, пересол при Сталине повлек за собой недосол при Хрущеве. И то и другое — крайности, и необходимо вернуть тайной полиции прежнее значение и прежний престиж в государстве, не допуская, однако, перегибов в сторону бессмысленного террора, который рикошетом задевает обычно и сотрудников органов. "А знаете, сколько наших товарищей погибло во время сталинских чисток?" — аргумент агентов КГБ в ответ на упоминание о его прежней истребительской функции, когда эта организация существовала под другими аббревиатурами: ЧК (Чрезвычайная комиссия) — ГПУ (Государственное политическое управление) — НКВД (Народный комиссариат внутренних дел) — НКГБ (Народный комиссариат государственной безопасности) — МГБ (Министерство государственной безопасности) — и, наконец, КГБ. Столь частое изменение названия продиктовано, в частности, постоянным открещиванием репрессивного ведомства от собственной деятельности и попыткой, если можно так выразиться, каждый раз начать жизнь сначала.

Это организация, в которой советские вожди жизненно нуждались и которой одновременно смертельно боялись, так что у них наблюдалось нечто вроде синдрома КГБ. При Сталине она обладала абсолютной властью. Когда Отто Куусинен, покровитель Андропова, фиктивный премьер-министр так и не завоеванной СССР в "зимнюю войну" 1939/40 года Финляндии, пришел к Сталину хлопотать за арестованного сына, великий вождь, вынув изо рта погасшую трубку, сказал:

— Ужасно, но что я могу с ними поделать? Они уже половину моих родственников пересажали, и я бессилен их спасти.

А уже к андроповской эре в КГБ относится московский анекдот о том, как на заседании Политбюро премьер Косыгин шепчет генсеку Брежневу: "Будь осторожен с Андроповым — говорят, он стукач". Анекдот не только остроумный, но и провидческий. Как мы увидим дальше, опасения Косыгина оказались вполне оправданными, хотя Брежнев и не внял предостережению. Либо внял, но было уже поздно…

Назначение Андропова в КГБ означало, что нужда в этом ведомстве пересилила в кремлевских вождях страх, что ввиду обширности исполняемых функций — включая тотальную слежку за советскими гражданами, в том числе и за обитателями Кремля, охрану границ, шпионаж за границей и даже контроль над армией — оно может в конце концов опять превратиться в государство в государстве, как уже не раз с ним случалось. Правда, попытки Берии и Шелепина противопоставить тайную полицию партийному аппарату были вовремя пресечены — по-видимому, Брежнев и его коллеги надеялись и на этот раз в случае необходимости принять экстренные меры против нового главы КГБ. Однако, как показало время, они не учли множества привходящих обстоятельств — прежде всего, что Андропов извлечет урок из неудачного опыта предшественников. Назначение в КГБ было и в самом деле его счастливым билетом в кремлевской лотерее и одновременно — несчастным для тех, кто надеялся этим назначением положить конец политическим колебаниям первых послехрущевских лет. Воспользовавшись знаменитой формулой Карла Маркса, можно сказать, что Брежнев и его коллеги сами вырастили своего могильщика.

В отличие от всех предшественников на посту шефа тайной полиции Андропов обладал даже чувством юмора, несколько, правда, зловещим для тех, на кого он был обращен. Одной из первых жертв этого юмора пал представитель английской торговой фирмы, подданный Ее Величества королевы Великобритании Микола Шарыгин-Бодуляк, украинец по происхождению. Его арестовали в Москве по подозрению в шпионаже. Однако на первом же допросе следователь КГБ цинично заявил:

— Обвинение — ерунда. Подпишите обязательство поработать для родины, и милости просим — обратно в гостиницу.

Около полугода продолжались уговоры, перемежаемые угрозами отдать под суд по обвинению в измене родине, хотя родиной Миколы была Англия, куда его вывезли еще ребенком. Однажды следователь предупредил, что с ним будет говорить председатель Комитета государственной безопасности. Арестованного повели по этажам и переходам. В огромном кабинете ему был задан один только вопрос:

— Ну как, еще не передумали? Все еще отказываетесь поработать для родины?

— Моя родина — Великобритания, — тихо ответил Микола.

— Ну что ж, тогда судить! — сказал Андропов невысокому мужчине, который стоял рядом. — Уведите.

— Но он действительно английский гражданин, — тихо возразил помощник.

И когда Миколу уже выводили из кабинета, до него донесся ответ Андропова, произнесенный достаточно громко, чтобы его услышали:

— Я надеюсь, английская королева не объявит нам войну из-за Шарыгина…

Он оказался прав — английская королева не объявила Советскому Союзу войну, и Микола Шарыгин-Бодуляк отсидел в лагерях строгого режима и тюрьмах "десятку" за шпионаж, а по освобождении еще несколько месяцев отчаянно боролся за возвращение в Англию — ему навязывали советский паспорт, с тем чтобы он остался на "родине".

Не знай мы Андропова ближе, нам бы ничего не оставалось, как гадать — зачем ему понадобилось улыбаться крымским татарам перед тем, как возглавить крестовый поход против них, либо шутить над человеком, которого отправлял в длительное заключение. Но вспомним Венгрию: Андропов — это жандарм в смокинге, в белых перчатках, с иезуитской улыбкой на устах. В наши задачи входит, скорее, его политическое жизнеописание, чем психологический портрет — поэтому отошлем читателя к Достоевскому с его иезуитами из подполья: там он найдет верный ключ к постижению ''загадочной русской души" нового кремлевского вождя.

Мы же вернемся к концу 60-х годов, когда главе имперской тайной полиции предстояло более серьезное "рабочее" испытание, чем организация геноцида крымских татар. Дело в том, что хрущевская "оттепель", которая после государственного переворота 1964 года сменилась "заморозками" на всей территории Советского Союза, продолжалась, однако, в пограничном поясе империи, в странах Восточной Европы. А в одной из них даже превратилась в Пражскую весну, хотя она и началась в разгар зимы 1968 года и затянулась до полуночи 20 августа, когда войска пяти стран Варшавского пакта (без Румынии) со всех сторон напали на Чехословакию, и к утру страна была оккупирована.

Роль Андропова в Чехословакии схожа с той, какую он сыграл в 1956 году в Венгрии, несмотря на коренное отличие Пражской весны от Венгерской революции. В Чехословакии не было ни уличных боев, ни охоты за сталинистами и линчевания их на перекрестках и площадях, ни осквернения памятников советским солдатам, ни даже грубых антисоветских лозунгов. Это была самая корректная, самая джентльменская революция в советской империи, что объяснялось и учетом чехами и словаками опыта предыдущих восстаний против русского господства, и их усредненно-европейским уравновешенным, в отличие от венгров и поляков, национальным характером. И вот именно на эту особую революцию и был наложен венгерский стереотип, вытекающий из посольского опыта Андропова 1956 года. А так как стереотип и реальность не совпадали, то Комитет государственной безопасности стал в срочном порядке подгонять одно к другому. Естественно, что при этом наиболее резким изменениям подверглась чехословацкая реальность.

Уже на встрече между партийно-правительственными делегациями Чехословакии и Советского Союза в пограничном словацком городке Чиерна-над-Тиссой член советского Политбюро, украинский партийный босс Петр Шелест предъявил руководителю Пражской весны, "политику с грустными глазами". Александру Дубчеку, листовку с призывом отторгнуть Закарпатскую Украину от СССР — ее будто бы отпечатали в Чехословакии и забросили в Советский Союз. Впрочем, фальшивка была столь откровенной, что на следующий день Шелест вынужденно извинялся.

Потом последовало сообщение, будто разведка Восточной Германии перехватила письмо Симона Визенталя, в котором директор Еврейского центра в Вене по расследованию преступлений нацистов признавался, что Пражская весна — дело рук сионистов. Ничего подобного Симон Визенталь, естественно, никогда не писал и писать не мог.

А недалеко от города Соколова в Северной Богемии был обнаружен склад оружия, которое американцы будто бы подбросили для чехословацкой контрреволюции. Правительство Чехословакии отнеслось к находке со всей серьезностью, догадываясь, кто за всем этим стоит и к чему клонится дело. Оружие действительно оказалось американским, но смазка — из Восточной Германии, а на лежащих рядом рюкзаках на чистом русском языке было написано: номер такой-то.

Ницше когда-то заметил: у немцев нет пальцев для нюансов. У Андропова не оказалось ни пальцев, ни времени — сейчас было не до нюансов вообще, поэтому он себя ими не утруждал. Эпизод в Соколове следует запомнить на будущее: спустя 15 лёт главным аргументом тех, кто отстаивал невиновность КГБ в покушении на папу римского на площади Святого Петра, будет то, что это слишком грубая для КГБ работа. На наш взгляд, смазать подброшенное американское оружие восточногерманским маслом и положить рядом советские рюкзаки с русскими надписями — работа куда более грубая, чем нанятый русскими через болгар турецкий террорист правых взглядов. У КГБ нет пальцев для нюансов.

''Нюансами'' для Андропова были и отличия Чехословакии от Венгрии. Поэтому с такой поспешностью и безоглядностью подгонялась Пражская весна под венгерский образ. Кого пытался убедить КГБ? Чехов и словаков, которые все-таки знали лучше, что происходит в их стране? Собственных граждан, которые были убеждены после оккупации Чехословакии, что Советская Армия пришла на два часа раньше войск бундесвера? Либо Политбюро, которое в случае с Чехословакией имело еще больше оснований для колебаний, чем во время венгерских событий, и окончательное решение применить силу было принято простым большинством 7 к 5? По-видимому, именно Политбюро явилось главным объектом провокационнопропагандистской кампании, развернутой в небывалых масштабах Андроповым и его сподручными. Потому что убедить общественное мнение Чехословакии в необходимости "дружеской помощи" Варшавского пакта было невозможно, а общественного мнения в СССР не существовало как такового. К примеру, многие советские солдаты, которые в 1956 году совершили венгерский блицкриг, принимали Дунай за Суэцкий канал, ибо пропагандистские кампании против Венгерской революции и против совместной англо-франко-израильской военной акции совпали по времени и смешались в их представлении. За что принимали советские солдаты Влтаву в конце августа 1968 года?

Помимо посла Степана Червоненко в Праге также находился личный представитель Андропова офицер КГБ высшего ранга Иван Удальцов. Степан Червоненко исполнял "чистую" работу — интриговал среди чехословацких лидеров во время ежегодной рождественской охоты в старинном замке Конопиште под Прагой либо собирал подметные письма против реформистов. Вся "черная" работа возлагалась на Удальцова: Андропов хотел, чтобы тот сделал в Чехословакии то же самое, что когда-то он сам сделал в Венгрии. С той только разницей, что советский посол действовал тогда на свой страх и риск, в то время как офицер КГБ работал под непосредственным руководством председателя Комитета. Есть сведения, что Андропов несколько раз инкогнито наведывался в Прагу, а в решающие дни находился там неотлучно, лично руководя всеми операциями вместе с другим членом Политбюро — Мазуровым. По статусу Андропову так и полагалось. Достоверно известно, к примеру, что в разгар Венгерской революции тогдашний председатель Комитета государственной безопасности генерал Иван Серов находился в Будапеште и принимал личное участие в аресте военной делегации венгров во главе с генералом Палом Малетером в момент ее переговоров с советской военной делегацией на острове Чепель. Андропов — человек иного склада: он не участвовал лично в аресте Дуб-чека и его товарищей. Бывший майор КГБ Станислав Левченко, ставший в 1979 году невозвращенцем, рассказывает в интервью журналу "Шпигель", что Андропов "очень скрытный. Он не стремится к тому, чтобы о нем что-либо вообще было известно, предпочитая оставаться непроницаемым. Даже в своей работе — хотя всеми операциями руководит лично он и все, что происходит в КГБ, делается только с его ведома и под его руководством — он часто предпочитает оставаться в тени, предоставляя техническую сторону дела своим помощникам".

С этим анонимным характером работы Андропова связано, по-видимому, то, что руководители Чехословакии видели основную угрозу не в нем самом, а в его представителе Иване Удальцове да еще в Степане Червоненко. В Чиерне-над-Тиссой председатель Национального собрания Чехословакии Йозеф Смрковский сказал Брежневу:

— Товарищ Брежнев, эти двое представителей Советского Союза оказывают нашей дружбе медвежью услугу. Вас неправильно информируют. Поедемте к нам, товарищ Брежнев, в Прагу, в Остраву, в Брно, в Пльзень, в Братиславу — выбирайте, куда хотите. Мы поедем с вами. Увидите, как наш народ поддерживает Коммунистическую партию, социализм, содружество с Советским Союзом. Поезжайте и убедитесь сами: имеющийся у вас материал — это собранные отовсюду сплетни, клевета, мелочи, которые вообще не определяют ход жизни у нас.

Как и в Венгрии, весь вопрос упирался в характер информации, которую получало колеблющееся Политбюро о событиях в Чехословакии. Но так как колебания на этот раз были намного сильнее, то соответственно от Андропова требовалась значительно большая работа, дабы убедить колеблющихся. Можно предположить, например, что, будь на месте Брежнева Хрущев, он бы не ввел войска в Чехословакию, как все-таки не ввел их в Польшу, хотя тамошний размах событий был значительно опаснее для империи, чем в Пражскую весну. Брежнева убедить оказалось легче, но и для этого все-таки требовалось заменить реальную Чехословакию неким подобием Венгрии — наше мышление ассоциативно, мы ищем аналоги настоящему в прошлом и поступаем соответственно с предыдущим опытом. Когда аналогия "Чехословакия — Венгрия", предложенная Андроповым, сработала в мозгу большинства членов Политбюро, советские войска без единого выстрела заняли Чехословакию.

То, что без единого выстрела, надо также поставить в заслугу возглавляемому Андроповым ведомству и его представителям в армии.

Во-первых, нападение произошло совершенно неожиданно для чехословаков. Сошлемся еще раз на воспоминания Иозефа Смрковского, которые он успел надиктовать на магнитофон незадолго перед смертью: "Я могу сказать, что до половины двенадцатого ночи 20 августа я никогда раньше не слышал ни прямо, ни через второе лицо, что они решили войти на нашу территорию и занять нашу страну". А первый секретарь Коммунистической партии Чехословакии Александр Дубчек был, несомненно, искренен, когда говорил: "Как вы, товарищи, вообще можете помыслить о том, чтобы братская социалистическая страна на нас напала?" Старый циник Янош Кадар удивлялся наивности чехословацких коллег. "Неужели вы не знаете, с кем имеете дело?" — внушал он Дубчеку, но так и не смог поколебать его интернациональной веры в русских.

Во-вторых, чехословацкая армия получила секретный приказ Верховного командования Вооруженных Сил стран Варшавского Договора "произвести концентрацию своих сил вдоль границы с Западной Германией и тем самым обеспечить оборону Чехословакии и всего лагеря социализма ввиду непосредственной угрозы нападения бундесвера и расположенных в Западной Германии войск НАТО". Между 15 июля и 15 августа практически вся чехословацкая армия — 11 из 12 вооруженных по последнему слову техники дивизий — была переброшена на западную границу. Как только этот маневр завершился, в страну со всех других границ хлынули 600 тысяч "дружеских" войск при поддержке 7 тысяч танков.

В-третьих, первым из руководителей Чехословакии еще до того, как советские войска оккупировали страну, агенты КГБ арестовали министра обороны Мартина Дзура, дабы он не успел отдать приказ чехословацкой армии о сопротивлении.

В-четвертых, если советские партократы не смогли сразу же найти коллаборационистов среди чехословаков, то у Андропова на всем протяжении чехословацкого кризиса имелись местные коллаборационисты, которые были сосредоточены в доме на Бартоломейской улице, где помещалась штаб-квартира полиции и госбезопасности. В главную обязанность Ивана Удальцова входило держать постоянную связь с начальником чехословацких органов Вильямом Шальговичем. Во всяком случае, все аресты членов чехословацкого правительства производились агентами Комитета государственной безопасности при непосредственном участии туземных проводников — агентов чехословацкой тайной полиции.

Однако дальше все пошло по несколько иному плану, чем предполагал рационалист и схоласт Андропов, пытаясь полностью воссоздать венгерскую модель на чехословацкой почве. Не удалось сразу же создать рабоче-крестьянское революционное правительство и противопоставить его Дубчеку — среди коллег последнего не нашлось чехословацкого Кадара. Не удалось также посадить Дубчека и его сподвижников на скамью подсудимых и судить как изменников делу социализма, то есть повторить трагическое шоу с Имре Надем и его товарищами. А то, что в планы Андропова входило устроить такой показательный процесс, — несомненно. Один из чешских добровольцев из Министерства внутренних дел, который сопровождал карательный отряд КГБ, сообщил арестованным Дубчеку, Смрковскому, Кригелю и другим чехословацким лидерам, что через два часа они предстанут перед революционным трибуналом, и даже назвал имя его председателя — неосталиниста Алоиса Индру. По изменившемуся вскоре обращению с ними высокопоставленные пленники КГБ почувствовали, что под давлением разных обстоятельств кремлевским вождям пришлось отказаться от столь радикального решения их личной судьбы: когда их привезли в Москву, они из политзаключенных были превращены в "участников переговоров". Единственным человеком, кто отказался играть в этом спектакле, был председатель Народного фронта Франтишек Кригель, и, "как подтвердило будущее, его поведение гораздо точнее отвечало ситуации, чем наше: нас ведь действительно шантажировали гангстеры, но мы тешили себя иллюзией, будто мы все еще политики, с которыми ведут переговоры политики другой страны". Так вспоминал впоследствии один из участников московских "переговоров" Зденек Млынарж.

Поэтому, потерпев неудачу в плане немедленной расправы со всеми лидерами Пражской весны, Андропов решил отыграться хотя бы на одном из них — Франтишеке Кригеле. Пока других почетных пленников пытались ублажать коньяком, водкой, икрой, осетриной и даже имеющимися на этот случай у КГБ соблазнительными барышнями в прозрачных халатиках, которые наведывались к ним перед сном, Кригеля держали отдельно от делегации в тюрьме Комитета госбезопасности и даже после подписания унизительного для чехословаков коммюнике не хотели отпускать вместе с остальными в Прагу. Из него пытались сделать козла отпущения, тем более что в отличие от других членов делегации он был евреем. Когда же чехословаки все-таки отстояли своего товарища от кремлевских гангстеров, те нашли обобщенного козла отпущения той же национальности: выпущенная журналистами Комитета государственной безопасности "Белая книга" (по образцу аналогичной книги о венгерских событиях) объявляла евреев впрямую ответственными за самое возникновение Пражской весны. Один из тесно связанных с органами московских журналов, "Молодая гвардия", написал даже, что пражские сионисты гальванизировали литературный труп Кафки для борьбы с коммунизмом.

Следует напомнить, что в том же, 1968 году в Польше, в ответ на студенческие волнения, под руководством министра внутренних дел Мечислава Мочара была проведена беспрецедентная в послевоенной Восточной Европе антисемитская кампания, итогом которой стало почти поголовное изгнание из страны тех последних евреев, которым чудом удалось выжить после того, как Гитлер уничтожил 3 миллиона еврейского населения. Так сразу в двух вассальных государствах Андропов проверил на практике скоординированность действий тайной полиции, общей для всей советской империи. Ибо ничто в ней не достигло такой степени интеграции — ни экономика, ни даже армия, — как органы госбезопасности, которые в ее пределах носят в полном смысле слова интернациональный характер. Как говорил знаменитый польский острослов Станислав Ежи Лец, все кандалы мира связаны между собой — а уж тем более кандалы стран Варшавского пакта. Более явное доказательство связей тайных полиций этих стран будет предъявлено миру 13 мая 1981 года на площади Святого Петра в Риме.

К концу 1968 года относится слух, что сразу после советской оккупации Чехословакии Брежнев вызвал к себе Андропова и спросил, есть ли у того "черный список" — тех, кто подлежит немедленному аресту на случай войны. Андропов ответил утвердительно.

— Тогда считайте, что война началась.

— Это следует понимать как приказ арестовать несколько тысяч подозрительных?

— Да, можете приступать.

И тогда Андропов якобы возразил Брежневу, что для такого массового ареста недостаточно одного устного указания, а необходимо решение Политбюро. Так председатель Комитета государственной безопасности будто бы спас многих писателей, ученых, артистов, художников от расправы за политическую неблагонадежность.

Этот слух — не просто вымысел, а перевертыш. Такого разговора между Генеральным секретарем и председателем КГБ, который еще не был даже полноправным членом правящего Политбюро, произойти не могло хотя бы по существующей между ними служебной субординации. К тому же и участники вымышленного разговора ведут себя совсем иначе, чем можно было бы предположить в соответствии с нашим знанием. В этой паре, наоборот, Андропов — ястреб, который не до конца насытил жандармский аппетит, ибо его венгерский рецепт был принят в случае чехословацкого заболевания империи только частично. Что же до Брежнева, то ему скорее пристало чувствовать себя вполне удовлетворенным, да он и не являлся, как покажет дальнейшее правление, ненасытным диктатором. Его политическое мышление оставалось формальным, он удовлетворялся видимостью порядка там, где на самом деле был либо зрел беспорядок. К тому же принятая в Советском Союзе многоступенчатая система поступления к кремлевским вождям информации в идеализированном виде, дабы не волновать их и не ставить под удар докладчиков-горевестников, отгораживала Брежнева и его ближайших соратников от реальности. Не в пример им Андропов как руководитель тайной полиции знал ситуацию досконально, и она внушала ему страх за судьбу империи. Он знал, что империю следует укрепить изнутри, ибо как рыба гниет с головы, так и она начинает распадаться с метрополии: восточноевропейский диссент начался с хрущевской "оттепели". Поэтому следовало уничтожить все рудименты предшествующей эпохи политических колебаний и уступок. Не только индивидуально, но и профессионально он выступал сторонником крутых и решительных мер — недаром работал шефом тайной полиции, которая всегда предлагала более радикальные решения, чем могло принять партийное руководство (за исключением сталинских времен, когда "партийное" и "полицейское" совпадало). Но и личный опыт приводил его к тем же выводам. Андропов помнил Венгрию: если бы его послушались, считал бывший посол, и не поддержали Надя, никакой революции бы там не было — он и Ракоши ее бы не допустили. И вообще не было бы никаких революций, если б не XX съезд партии с его разоблачениями Сталина. Диссент в советской империи — это метастазы хрущевского либерализма, который не вырезали решительно и вовремя.

Вот почему беседа между Брежневым и Андроповым, о которой осенью 1968 года разнесся по Москве слух, наверное, действительно произошла, ибо нет дыма без огня. Однако роли в ней распределялись совсем иначе. Предложение арестовать людей по "черному списку", скорее всего, исходило от того, кто этот список составил. Иначе быть не могло. В тоталитарном государстве главный жандарм всегда больший роялист, чем король. У Андропова имелись все основания для недовольства ходом дел в подведомственной епархии. И как человек, ответственный за порядок в империи, он был совершенно прав.

Его убеждения еще более укрепились, когда оправдались страхи.

В день оккупации Чехословакии на площади Республики в Бухаресте Николае Чаушеску, отказавшись подчиняться Верховному командованию Варшавского пакта и участвовать в карательной экспедиции против провинившейся страны, произнес с балкона пламенную антисоветскую речь перед многотысячными толпами своих подданных:

— Говорят, будто в Чехословакии возникла угроза контрреволюции. А завтра найдется, пожалуй, кто-нибудь, кто скажет, что контрреволюционные тенденции проявились и у нас здесь, на этом собрании. Но мы ответим всякому: румынский народ никому не позволит посягнуть на территорию своего отечества. Взгляните! — и Чаушеску указал на стоящих за его спиной соратников. — Здесь перед вами весь наш Центральный Комитет, Государственный совет, правительство… Будьте уверены, что мы никогда не станем предателями отечества, предателями интересов нашего народа.

А спустя еще несколько дней, в воскресенье 25 августа, прямо на Красной площади состоялась демонстрация в защиту Чехословакии, все восемь участников которой были мгновенно схвачены агентами КГБ и приговорены к различным срокам наказания. С этой, собственно, демонстрации и началось в Советском Союзе движение-диссидентов, для ликвидации которого Андропову понадобилось целое десятилетие. Нет худа без добра — в борьбе с внутренней крамолой Комитет госбезопасности отточил, усложнил и усовершенствовал свой инструментарий.

Андропов не отказался от Wilde Dressur, но ввиду дискредитации КГБ после смерти Сталина и ограничений, наложенных на его деятельность, соединил ее с Zahme Dressur. Он мастер одновременно обоих способов жандармской дрессировки.

Куда сложнее и опаснее обстояли дела на Востоке, где спустя полгода после оккупации Чехословакии взорвалась наконец та самая пороховая бочка, о которой Андропов безуспешно пытался поговорить с крымскими татарами, — настолько этот вопрос его волновал. В кровавых столкновениях с китайцами на реке Уссури участвовали пограничные войска, которые находились в ведении председателя Комитета государственной безопасности. Похоже, это была проба сил, предпринятая Андроповым и также пресеченная кремлевскими прагматиками: в сентябре 1969 года советский премьер Алексей Косыгин предпринял неожиданную поездку в Пекин, где встретился с китайским коллегой Чжоу Эньлаем и договорился о перемирии.

Как раз в это время в Москве возник анекдот о самом страшном сне, который приснился Брежневу: сидит чех на Красной площади и китайскими палочками ест еврейскую мацу. Такой сон — не личный кошмар Брежнева, а коллективный сон советской империи, которая свой страх перед возмездием принимает и выдает за оборонительный страх перед агрессией. Это панический страх России перед покоренными народами — страх палача перед жертвами, хозяина перед рабами, мания преследования у преследователя. С таким же успехом и даже скорее, чем Брежневу с его формальным мышлением, такой сон мог присниться Андропову, благо сразу после захвата Чехословакии он, по-видимому, впервые в своем воображении примерил на себя имперскую корону. Иначе чем еще объяснить, что он поспешил отмежеваться от чехословацкой акции и ее последствий, распустив по Москве слух о разговоре с Брежневым, где приписал партийному шефу собственное предложение, а себе — прагматический (либо, наоборот, формальный — все зависит от того, как посмотреть) отказ от дальнейших репрессий.

Позднее Андропов неоднократно будет пользоваться испытанным приемом переноса с больной головы на здоровую. Вплоть до захвата Афганистана в Рождество 1979 года, одним из инициаторов которого он был во время тяжелой болезни Брежнева, но который он тем не менее, ничтоже сумняшеся, полностью ему приписал. Главному советскому жандарму, если он хотел когда-нибудь стать кремлевским вождем, нужна была про запас репутация либерала.

Жан Зиглер

ПАДЕНИЕ ДОМА КОППОВ

Жан Зиглер — профессор социологии университета и института по изучению проблем развития в Женеве, государственный советник при парламенте Швейцарской Конфедерации, автор многочисленных публикаций по проблемам "третьего мира".

Публикуемый фрагмент взят из книги Ж.Зиглера "Швейцария отмывает лучше всех", вышедшей в Париже в 1990 году.

© Editions du Seuil, Paris, 1990.

© Юрий Зыбцев, перевод с французского, 1990.

Кошелек богача диктует свои законы.

Жан-Жак Руссо

27 октября 1988 года: миниатюрная, элегантная дама пятидесяти одного года, обладающая блестящим умом, редкой силой воли и поразительной работоспособностью, входит в свой просторный, строгий кабинет, расположенный на втором этаже правительственного здания в Берне. Это Элизабет Копп — министр юстиции Швейцарской Конфедерации и дочь бывшего генерального директора "Национального банка".

Как и большинство промышленников и банкиров этой удивительной страны, министры Конфедерации обычно приходят на службу с первыми лучами солнца, задолго до появления своих подчиненных: протестантская мораль обязывает.

Но этим утром Элизабет Копп уже поджидает ее референт Катарина Шопп, которая протягивает ей уведомление о том, что генеральный прокурор Сопраченери (северного района кантона Тессен)[41] Дик Марти начал расследование деятельности братьев Жана и Баркева Магарян из Ливана по подозрению в отмывании ими денег международной наркомафии. В деле фигурирует цюрихская финансовая компания "Шакарчи Трейдинг СА", владелец которой — некий Мохаммед Шакарчи, родившийся в 1939 году в Мосуле, на севере Ирака. Его сводному брату принадлежит ювелирная фирма в кантоне Тессен. Еще несколько родственников Шакарчи обосновались в Женеве.

Решению Дика Марти предшествовало много событий. Вот некоторые из них.

21 февраля 1987 года на автостоянке близ города Беллинцона, в южной Швейцарии, инспекторы полиции кантона Тессен подходят к турецкому трейлеру типа "ТИР" с опломбированным прицепом. Полицейские явно знают, что им следует искать. Они требуют, чтобы водители сами сорвали пломбы, которые наркомафия часто использует в качестве детонаторов взрывных устройств. В прицепе полицейские обнаруживают 80 килограммов морфия-сырца и 20 килограммов чистого героина. Груз принадлежит гражданину Турции по имени Хаси Мирза. Это плотный мужчина лет пятидесяти пяти, с седеющей бородой, горящими как угли глазами, набрякшими веками и фальшивоизысканными манерами. Он похож на греческого попа. Живет с семьей в Цюрихе с 1979 года. Официально — торговец грейпфрутами. Неофициально — валютой и золотом. Именно этот второй род занятий и связывает его с Шакарчи. Мирза — отличный клиент для "эмиров"[42]. Три миллиона долларов — такова сумма его вклада в "Объединение швейцарских банков" ("Юньон де банк сюисс"). На следствии он заявил, что это его "личные сбережения" от торговли грейпфрутами. По его приглашению двое цюрихских банкиров проводят свой отпуск на берегах Босфора[43].

Трейлер, о котором шла речь, совершил рейс по обычному маршруту из Турции. Поскольку в Софии чиновники из болгарской секретной службы опломбировали его самым легальным образом (и выдали соответствующие документы), он пересек швейцарскую границу без всяких помех. Груз предназначался одной из группировок итальянской мафии, которая должна была получить его в Лугано. Вскоре после обнаружения наркотиков другой отряд полицейских из кантона Тессен, с помощью агентов американского ДЕА (Управления по борьбе с распространением наркотиков), устраивает засаду в гостинице "Эксцельсиор" в Лугано и арестовывает Хаси Мирзу и двух посланцев ломбардской мафии — Николо Джулетти и Гаэтано Петралья. У Джулетти находят номера телефонов двух финансистов, ливанских граждан Жана и Баркева Магарян. Таким образом, Дик Марти выходит на одну из самых крупных международных банд по изготовлению и продаже наркотиков — так называемую "турецко-ливанскую" организацию.

О том, какой груз перевозил трейлер, задержанный в Беллинцоне, полиция узнала от агента ДЕА, человека отчаянной смелости, который сумел внедриться в "турецколиванскую" организацию. Естественно, имени его мы никогда не узнаем. На судебном процессе в Беллинцоне, открывшемся в понедельник 10 апреля 1989 года, этого секретного агента условно называют Светловолосый Сэм.

Магарянов арестовывают 7 июля 1988 года в Цюрихе по постановлению прокурора Сопраченери Дика Марти. Братья очень похожи: черная шевелюра, невыразительный взгляд, крупные черты лица, медлительные движения. По мнению Дика Марти, это самые хитрые, самые могущественные и самые циничные представители международной наркомафии. До ссоры с Шакарчи они действовали с ним заодно. Их постоянный банк "Креди сюисс", второй по величине банк страны. С марта 1985 по июль 1988 года Баркев Магарян, а потом фирма "Братья Магарян из Бейрута" вкладывают деньги в "Креди сюисс" на общую сумму в 1,4 миллиарда швейцарских франков. Как было установлено в ходе проверки, проводившейся Федеральной банковской комиссией (органом, надзирающим за деятельностью швейцарских банков), "одна треть от суммы всех вкладов братьев Магарян была потрачена на покупку драгоценных металлов, а две трети переведены на текущие счета третьих лиц более чем в трехстах банках Швейцарии и их филиалах за границей — в основном, в Турции.

Расчеты производились главным образом в долларах и марках. На счета Магарянов, в свою очередь, поступали переводы денежных сумм, также преимущественно в марках и долларах, из семидесяти швейцарских и иностранных банков. Таким образом, в области валютных операций братья Магарян были также очень выгодными клиентами для "Креди сюисс"[44].

Еще 600 миллионов швейцарских франков были отмыты братьями через другие банки. Например, крупнейший банковский концерн, имеющий многочисленные филиалы за границей — "Швейцарское банковское объединение", принял от Магарянов только 87 миллионов ассигнациями, но зато продал им 960 килограммов золота за наличные, а также открыл кредит на 130 миллионов швейцарских франков.

Братья Магарян действуют просто: два-три раза в неделю они приходят в "Креди сюисс" и в другие банки с чемоданами, наполненными американскими долларами и валютой других стран мира, и кладут все эти деньги на свой текущий счет. Но поскольку даже дельцы из "турецко-ливанской" организации — не ясновидящие, то они нередко становятся жертвами своих "субподрядчиков", которые расплачиваются с ними фальшивыми купюрами. Достопочтенных директоров "Креди сюисс" это не смущает: вместо того чтобы поставить в известность полицию, как требует закон, они просто-напросто возвращают Магарянам их липовые бумажки!

Братья не имеют ни вида на жительство, ни постоянного адреса в Швейцарии. Их дом — номер в гостинице. Они даже не берут на себя труд организовать для отвода глаз какое-нибудь фиктивное предприятие. Идею создать в Бейруте свою фирму и открыть ее филиал в кантоне Тессен подает им руководство "Креди сюисс". И еще одна интересная деталь: дирекция "Креди сюисс" просит швейцарские посольства в ряде стран оказывать помощь в оформлении виз финансовым агентам братьев Магарян. Например, в телексе от 7 сентября 1987 года "Креди сюисс" через свое Ближневосточное отделение сообщает в швейцарское посольство в Софии, что некий Валид Абдул-Рахман Алаили работает для братьев Магарян и рекомендует еще одного их "служащего" — двадцатичетырехлетнего ливанца Иссама Мухтара Каиси[45].

В своих показаниях представителям Федеральной банковской комиссии директора "Креди сюисс" из Цюриха заявят, что они навели справки о братьях Магарян, убедились в их добропорядочности и не находили ничего предосудительного в том, что те занимались скупкой и продажей валюты в Турции, Болгарии и Швейцарии.

Закодированные счета братьев Магарян в "Креди сюисс" и в "Швейцарском банковском объединении" служат только для транзита валюты. Благодаря "филантропам" с Парадеплатц[46], "грязные" деньги наркомафии отмываются без проблем. Астрономические суммы со счетов Магарянов без задержки отправляются в другие широты. На полученные "чистые" деньги братья скупают золото и различные ценности, которые переправляются в Стамбул и Бейрут.

Пока я пишу эти строки, юридические баталии достигли апогея: основные действующие лица этого скандала заняли круговую оборону и даже остервенело нападают на журналистов и телевидение. Они кричат о своей невиновности и клянутся в полном и абсолютном неведении. 20 ноября 1989 года "Шакарчи Трейдинг СА" подает в суд на руководство трех программ швейцарского телевидения, требуя скромную сумму в четыре миллиона швейцарских франков в качестве компенсации за моральный ущерб.

А теперь необходимо дать маленькую юридическую справку: в период, о котором идет речь, все вышеописанные действия —'то есть отмывание "грязных" денег банками и различными финансовыми компаниями — не являлись уголовно наказуемыми. Следовательно, ни "Креди сюисс", ни "Швейцарское банковское объединение", ни другие "промывочные" пункты братьев Магарян нельзя признать виновными в нарушении закона. Более того: дирекция банков заявляет, что она ничего не знала о происхождении денег Магарянов. И действительно, юридически доказать, что это деньги, вырученные от продажи наркотиков, удалось только в отношении части астрономической суммы, отмытой братьями Магарян через "Креди сюисс", "Швейцарское банковское объединение" и другие банки.

Процитирую представителей Федеральной банковской комиссии: "В течение 1986 года братья Магарян получили в Цюрихе через одного армянского посредника в общей сложности 36 миллионов долларов наличными в купюрах разного достоинства. Эта сумма, поступившая из Соединенных Штатов и являющаяся частью выручки колумбийской наркомафии, была положена Магарянами на свои текущие счета в "Креди сюисс" и "Швейцарское банковское объединение". Почти вся она была сразу же переведена в ряд панамских банков. Способ передачи наркомафией наличных денег был раскрыт полицией в аэропорту Лос-Анджелеса 27 ноября 1986 года. Произошло это по чистой случайности: получив сообщение о готовящемся террористическом акте — попытке пронести взрывное устройство на борт самолета, — полиция стала тщательно проверять багаж всех пассажиров и, в частности, открыла три чемодана, предназначавшиеся для братьев Магарян. В чемоданах находилось более двух миллионов долларов. По утверждению Магарянов, только после этого они поняли, что деньги исходили от торговцев наркотиками''.

Хаси Мирза в настоящее время отбывает семнадцатилетний срок заключения в тюрьме "Ла Стампа", недалеко от Лугано. Приговорены к различным срокам тюремного заключения и турецкие водители трейлера, доставлявшие наркотики в Швейцарию, и их сообщники из итальянской мафии. Но уголовное дело против банков, через которые Магаряны отмывали деньги, до сих пор не возбуждено. Так же как и против "Шакарчи Трейдинг СА". Эта компания только упоминается в документах прокурора Сопраченери Дика Марти по делу братьев Магарян. Довод, который Мохаммед Шакарчи приводит в свою защиту, неотразим: "Если на сто долларов, которые находятся у меня в обороте, десять исходят от торговли наркотиками, как я могу их распознать?"[47] Имя Шакарчи фигурирует и в другом деле, известном под названием "Связной из пиццерии". А в ноябре 1989 года парламентская комиссия объявляет, что в сентябре 1972 года Махмуд Шакарчи — отец Мохаммеда — положил на свой счет в "Швейцарскую банковскую компанию" ("Сосьете де банк сюисс") пачки купюр, которые были не чем иным, как выкупом, полученным ближневосточными террористами за освобождение пассажиров захваченного ими самолета. В августе 1979 года становится известным, что Мохаммед Шакарчи положил на свой счет в одном из иностранных банков крупную сумму наличными, которая также была выкупом за одного заложника. Выясняется, что Шакарчи-младший отлично знает людей, передавших ему эти деньги. Десять страниц своего отчета парламентская комиссия посвящает компании "Шакарчи Трейдинг СА", ежедневный оборот которой, бывает, колеблется между 25 и 100 миллионами долларов[48].

Компания "Шакарчи Трейдин СА" много лет пользуется удивительными льготами. Парламентская комиссия отмечает, что агенты компании имеют право доступа в транзитную зону и даже на взлетно-посадочную полосу международного цюрихского аэропорта Клотен. Благодаря особой деликатности полиции аэропорта эти агенты избавлены от досадных контактов с пограничной службой.

Еще один удивительный факт: в сентябре 1988 года Жак-Андре Кеслин, следователь из Отдела по борьбе с наркобизнесом при прокуроре Конфедерации, запрашивает санкцию на проведение расследования деятельности "Шакарчи Трейдинг СА". Ему отказывают. Поскольку Кеслин располагает множеством улик — в частности документами, которых, по его мнению, вполне достаточно, — он настаивает. После двух отказов ему дают выговор, который сломает его карьеру.

В отличие от Шакарчи положение братьев Магарян много хуже: хотя отмывание денег наркомафии до 1990 года не преследуется по закону, финансист, вкладывающий свои средства в наркобизнес — будь то покупка наркотиков, их транспортировка, переработка или сбыт, — подпадает под действие уголовного кодекса. А именно этим и занимаются Магаряны, переводя отмытые в "Креди сюисс" деньги на свой текущий счет в Панаму. Их также обвиняют в мошенничестве.

Сейчас братья находятся в предварительном заключении и ждут суда, который должен начаться в первом семестре 1990 года. С юридической точки зрения их дело чрезвычайно запутанное. Магарянов арестовывают 7 июля 1988 года в цюрихской гостинице с санкции прокурора Сопраченери и помещают в тюрьму кантона Тессен. Срок их предварительного заключения дважды продлевается. 27 октября 1989 года Федеральный кассационный суд по уголовным делам отклоняет ходатайство Магарянов, в котором утверждается, что вменяемые им в вину финансовые операции не являются нарушением швейцарских законов. 10 марта 1989 года нью-йоркский судья выписывает постановление на арест братьев Магарян, которые обвиняются в торговле кокаином. Руководство швейцарской федеральной полиции объявляет, что признает законность этого постановления. Теперь, даже если прокурор Сопраченери не сумеет доказать виновность братьев, рассчитывать на освобождение им все равно не приходится: они будут содержаться под стражей вплоть до выдачи американским властям[49].

Дик Марти, который вскоре после этих событий уходит в отставку с поста прокурора Сопраченери, знает, что ему удалось только слегка зацепить "турецко-ливанскую" организацию. Несмотря на огромную работу, проделанную им совместно со своими мужественными сотрудниками, основные виновники остаются в тени. Дик Марти не тешит себя иллюзиями. "В Швейцарии самые крупные гангстеры могут чувствовать себя спокойно. Мы пока не готовы к борьбе с организованной преступностью — ни морально, ни технически", — говорит он[50].

Прочитав переданное ей референтом уведомление, Элизабет Копп, опытный юрист и любящая супруга, бледнеет, снимает трубку телефона и набирает номер своего мужа-адвоката, контора которого находится на Курхаусштрассе, 28, в Цюрихе. Дело в том, что Ганс В. Копп, супруг министра юстиции и известный во многих странах мира эксперт по банковскому и торговому праву, является вице-президентом компании "Шакарчи Трейдинг СА". Элизабет советует ему немедленно подать в отставку с этого поста.

Что он и делает в тот же день.

Ганс В. Копп — личность незаурядная. Мы познакомились с ним во время учебы на юридическом факультете, и с тех пор этот сложный, сильный, наделенный блестящими способностями человек не перестает изумлять меня. В нем много темного и непонятного. Им движут сильные и противоречивые страсти.

Сейчас, в свои пятьдесят лет, это высокий, лысый, крепкого телосложения, со склонностью к полноте мужчина. Иногда из-под его тяжелых век сверкает хищный огонек. Но он прекрасно овладел искусством нравиться и мастерски использует свою очаровательную улыбку. Привлекателен ли он? Возможно, особенно когда видишь работу его блестящего интеллекта. Элизабет Копп, также учившаяся с нами в университете, — полная противоположность своему мужу: миниатюрная и изящная, она постоянно взвешивает каждое свое слово, контролирует каждый свой жест. Если Ганс — это вулкан, то Элизабет — ледышка[51].

Биография Ганса Коппа — этого крупного хищника — довольно любопытная: выходец из семьи люцернской средней буржуазии[52], необычайно одаренный, работоспособный и честолюбивый, он в короткий срок становится одним из лучших молодых адвокатов Цюриха по банковскому и торговому праву. Благодаря своему интеллекту, энергии и смелости, он быстро обогащается. В пуританском Цюрихе Ганс весело демонстрирует свою аморальность. Это прирожденный бунтарь. Среди всех этих "эмиров" — крупной буржуазии, закосневшей в лицемерии, отравляющей свою жизнь конформизмом, больше всего на свете боящейся сплетен и пересудов, прячущей свои огромные богатства и уныло стареющей в занятиях скучными делами, — Копп кажется сорвиголовой. Уж онто ничего не скрывает.

Головная боль руководства всех банков — больших и малых, транснациональных и региональных, различных финансовых компаний и инвестиционных трестов — полиция, иностранные таможенные службы и американское ДЕА — Управление по борьбе с распространением наркотиков. Под видом туристов представители этих иностранных служб часто прогуливаются у банков, стараясь сфотографировать их клиентуру. Именно по этой причине под зданиями банков оборудованы большие подземные гаражи. Все хорошо продумано: дирекцию банка извещают закодированной телеграммой о прибытии очередного эмиссара наркомафии. Его встречают у трапа самолета, сажают в черный "мерседес" с зашторенными окнами и везут в подземный гараж, откуда он поднимается на лифте в кабинет директора или управляющего банком. Уезжает он таким же способом.

Метр Копп, напротив, принимает своих клиентов совершенно открыто. Гурман, любитель всех радостей жизни, "хищник" любит званые обеды и пышные празднества. В свободное время он пишет стихи. В 1975 и 1976 годах публикуются два его сборника лирической поэзии: "Человек шагает под дождем" и "Создание".

Копп становится вице-президентом компании "Шакарчи Трейдинг СА". Кроме того, он — официальный адвокат некоего Ясара Мусуллулу, одного из самых жестоких и могущественных "крестных отцов" европейской наркомафии. До 1984 года Мусуллулу возглавляет фирму "Оден Шиппинг СА", занимающуюся страхованием морских перевозок. Представительство фирмы находится на Банхофплатц, 4, в Цюрихе. В 1983 году Копп добивается продления Мусуллулу вида на жительство. Словом, "хищник" действует открыто, получая удовольствие от афиширования того, чем "эмиры" занимаются тайно и стыдливо. Когда "эмиры" слащаво улыбаются, Копп громко хохочет. В холодном, суровом городе, где царит лицемерие, где нарочитая скромность считается главным показателем хорошего тона, — прочитайте роман "Марс" Фрица Цорна! — Ганс Копп устраивает у себя торжественный прием, открыто празднуя свой первый, заработанный в поте лица миллион.

Признаться, мой старый однокашник, с которым мы когда-то прилежно изучали на юридическом факультете частное и публичное право, вызывает у меня некоторое уважение: он-то, по крайней мере, не стесняясь реализует швейцарскую мечту иметь власть и богатство — мечту, которую тщательно скрывают поколения "эмиров".

Временами, правда, он терпит поражения. Так, в 1979 году "хищник" вместе с одним маленьким "эмиром" — Ж. Эрнстом — основывает компанию "Транс КБ", которая специализируется на инвестициях, связанных с высоким риском, и обещает вкладчикам сногсшибательные дивиденды. Через три года "Транс КБ" терпит крах. Ее долги составляют 12 миллионов швейцарских франков. С 1979 по 1982 год компания собирает личных и коллективных вкладов на сумму свыше 40 миллионов швейцарских франков. Председатель административного совета "Транс КБ" переносит катастрофу с гордой улыбкой. Он ни о чем не жалеет, не прячется ни от журналистов, ни от суда, с удовольствием рассказывает о своих приключениях — словно он капитан судна, которое просто попало в сильный шторм, — и обещает возместить убытки. Искатель приключений любит приключения. Одно из них, правда, плохо кончилось. Ну что ж, без риска ничего не добьешься. 9 июля цюрихский следователь Альберт Охсенбейн передает дело в прокуратуру, которая 7 декабря обвиняет Коппа и Эрнста в мошенничестве.

Манипуляции с деньгами носят в Швейцарии характер священнодействия. Хранить деньги, собирать их — откуда бы они ни поступали, — считать, спекулировать — этот род занятий со времен "первой волны"[53] является своего рода религией. Непочтительно отозваться о нем — святотатство. Этим занимаются сосредоточенно, в тишине[54].

Элизабет Копп думает, что ее телефонный звонок мужу останется тайной. Слухи, конечно, расползаются, но замечательные швейцарские добродетели — умолчание и лицемерие — отлично защищают министра юстиции. В начале декабря глухое и слепое консервативное большинство в Федеральном парламенте выбирает Элизабет Копп вице-президентом Федерального совета[55]. Это триумфальное событие отмечается на банкете в гостинице "Швайцерхоф" в Берне. Обращаясь к своим горячим сторонникам — а здесь собрался весь цвет швейцарского мира финансов, экономики и политики правого толка, — Элизабет Копп произносит эмоциональную речь, в которой расхваливает свою самоотверженную борьбу с деструктивными левыми силами во имя торжества закона.

Тем временем в американских секретных службах и Министерстве юстиции в Вашингтоне зреет серьезное недовольство банковскими покровителями наркомафии. Швейцарию, подобно какой-нибудь "банановой республике", двадцать четыре часа в сутки прослушивают секретные службы Соединенных Штатов, с веселым цинизмом нарушая ее суверенитет. Однако, принимая во внимание всем известные деловые связи "старшего брата" и его упрямого конкурента, никто всерьез не протестует.

70 000 специалистов из Управления национальной безопасности США работают во всех уголках мира. Их задача: прослушивание друзей и врагов. Швейцарией постоянно занимаются несколько десятков агентов, от которых не скрыть ни одного радиосигнала, ни одного телефонного разговора. Их мощнейшие компьютеры запрограммированы на селекцию и регистрацию любого разговора, содержащего одно из ключевых слов, введенных в их память. Например, слово "stuff" ("героин", на жаргоне торговцев наркотиками). Все разговоры, где прозвучит это слово, немедленно регистрируются. Для Управления национальной безопасности не составляет никакого труда сгруппировать и проанализировать все разговоры, содержащие слова: "Шакарчи", "Креди сюисс", "Копп" и т. д.

Для прослушивания правительственных, военных, банковских и частных линий коммуникаций в Швейцарии Управление национальной безопасности располагает четырьмя базами, три из которых находятся в южной Германии — под Аугсбургом, в Бад-Айблинге, близ австрийской границы и в Рамштейне, на территории военно-воздушной базы, откуда прослушивается северная и восточная части страны; и одна — в северной Италии (в Сорико, в нескольких километрах к югу от границы кантона Тессен), покрывающая южную, центральную и западную часть Конфедерации. Прослушиваются не только внутригородские и междугородные телефонные и телеграфные линии, но и все разговоры — в том числе и личные, — которые ведут самые высокопоставленные должностные лица Конфедерации в своих служебных кабинетах. Совсем рядом со зданием Министерства юстиции высится элегантный силуэт резиденции американского посла. При помощи высокочувствительных микрофонов с радиусом действия в несколько километров специалисты из Управления национальной безопасности прослушивают оттуда все разговоры, которые ведутся даже шепотом в наглухо закрытых кабинетах министерства.

Конфедерация, со своей стороны, предпринимает серьезные усилия для защиты тайны переписки и телефонных разговоров своих граждан. В отличие от большинства других европейских стран, швейцарской власти очень редко дают разрешение на прослушивание телефонных разговоров. Законы и регламентации в этой области очень строгие. Так, в 1988 году федеральные власти по ходатайству полиции санкционировали прослушивание телефонных разговоров только в сорока четырех случаях, в связи с расследованием уголовных дел. На 1 января 1989 года прослушивались разговоры лишь пятидесяти восьми человек. В течение 1989 года сорок шесть из них перестали прослушивать. В кантонах компетентные должностные лица — следователи, прокуроры и т. д. — в 1988 году запрашивали санкцию на прослушивание триста девяносто семь раз. Но на 1 января 1989 года практически прослушивались только шестьдесят девять абонентов. Военные власти в 1988 году получили санкцию на прослушивание пять раз[56].

В одно холодное зимнее утро 1988 года президент Конфедерации находит на своем рабочем столе полную запись рокового телефонного разговора 27 октября[57].

В пятницу 9 декабря правительство собирается на секретное заседание. Когда Элизабет Копп показывают запись ее телефонного разговора, она сначала отрицает и протестует, потом дает путаные объяснения и наконец во всем признается. На следующий день она уезжает в свой родной город Цолликон на берегу Цюрихского озера. В понедельник, уступая мягкому, но настойчивому давлению своих "друзей" из консервативного лагеря, она подает в отставку.

В Швейцарии пресса свободна и иногда отличается большой смелостью. Американские секретные службы, взбешенные чрезмерной терпимостью федеральных властей по отношению к торговцам наркотиками, оружием и ко всем тем, кто отмывает деньги, нажитые преступным путем, начинают точно рассчитанными дозами поставлять швейцарским газетам информацию, открывающую глаза на происходящее. Обеспокоенный возможной потерей престижа Федеральный совет поручает расследование дела Элизабет Копп прокурору Базеля Гансу Хунгербюлеру, пользующемуся репутацией человека принципиального и неподкупного. Дело в том, что Элизабет Копп, которая возглавляла Министерство юстиции на протяжении четырех лет — проявив, следует это отметить, компетентность и хорошие организаторские способности, — словно королева, требовала от каждого из его почти полутора тысяч служащих безусловной личной преданности. Ее министерство — настоящая крепость.

Хунгербюлер и его помощники принимаются за работу и сразу же делают сенсационное открытие: один из проектов закона, который был подготовлен Элизабет Копп для парламента, испещрен замечаниями и исправлениями, сделанными рукой Ганса Коппа. Значит, прежде чем лечь на стол Федерального совета, а затем быть представленным парламенту, проект закона был отредактирован достопочтеннейшим супругом министра юстиции! Принимая во внимание профессиональную деятельность и окружение Ганса Коппа, это вмешательство в законотворческий процесс производит самое дурное впечатление и бросает тень на обоснованность ряда других законов и постановлений, принятых на протяжении предшествующих четырех лет.

Отставка Элизабет Копп должна быть утверждена 31 марта 1989 года. 12 января Хунгербюлер заканчивает предварительное следствие, и в тот же день правительство просит мадам Копп не переступать порога своего служебного кабинета и сидеть дома.

Поспешу успокоить добрых читателей: Элизабет Копп сохранит свой дипломатический паспорт и будет получать скромную ежегодную пенсию в 550 000 французских франков. Как все бывшие члены Федерального совета и их супруги, Элизабет и Ганс Коппы получат право бесплатно летать в первом классе швейцарской авиакомпании "Сюиссэр" и никогда не будут платить по счетам за телефон, телекс и телефакс. Что же касается запрета на посещение Министерства юстиции, то, на беду следователей, Элизабет Копп все-таки проникнет в свой служебный кабинет и проведет там день и две ночи…

Понедельник, 27 февраля 1989 года: обе палаты Федерального парламента собираются на свою весеннюю сессию под высоким застекленным куполом Дворца. Национальный совет единогласно голосует за лишение министра юстиции неприкосновенности и передает ее в руки правосудия.

Но у истины есть одна неприятная сторона: когда ее извлекают на свет божий, потом ее уже не спрятать, и в царстве секретов начинается тогда настоящее половодье разоблачений.

Федеральный совет вынужден назначить новое расследование, которое поручается бывшему президенту Федерального трибунала Артуру Хефлигеру. Его задача — провести всестороннее и полное дознание касательно всей деятельности Министерства юстиции. В архивах федеральной прокуратуры Хефлигер обнаруживает исходящие от Интерпола, ФБР, итальянской, американской и турецкой прокуратуры предложения сотрудничества и постановления об аресте ряда самых опасных и находящихся в розыске деятелей наркомафии и торговцев оружием. Большинство этих одиозных персонажей многие годы живут под собственными именами (реже — под псевдонимами) в роскошных виллах на берегу Цюрихского озера или в живописных окрестностях озера Леман. Ценные клиенты крупнейших швейцарских банков, они пользуются всеобщим уважением и часто надежной защитой влиятельных кругов страны.

Вот некоторые из них:

Ясар Мусуллулу. Усатый холеный мужчины пятидесяти лет, среднего роста, любящий все радости жизни. На его широком лице с большим носом — выражение жестокости, хитрости и силы. Улыбка приветливая. Манеры светского человека. Основное увлечение: исполнительницы "танца живота". На некоторых швейцарских виллах и в роскошных отелях Мусуллулу регулярно организует для своих многочисленных турецких, ливанских и швейцарских друзей веселые вечеринки в компании этих чувственных и раскованных восточных женщин. Мусуллулу — турок. Это один из самых разыскиваемых в Европе преступников. Его специальность: торговля наркотиками и оружием.

На протяжении многих лет Мусуллулу совершенно легально живет под защитой телохранителей на своей прекрасной, оборудованной электронной сигнализацией вилле под Цюрихом. Он пользуется всеобщим уважением. Напомню читателю: вид на жительство ему обеспечил Ганс Копп. Мусуллулу давно поддерживает теплые и взаимовыгодные отношения с "эмирами" с Парадеплатц.

Однако ФБР и ДЕД, а также турецкая и итальянская прокуратуры не успокаиваются. В июне 1983 года к прокурору Конфедерации поступает извещение о розыске Мусуллулу, направленное турецкой прокуратурой. Что же делает прокурор Конфедерации? Впоследствии на извещении обнаружат его резолюцию: "Не арестовывать".

Весной 1984 года нью-йоркская пресса — ох уж эти американцы! — разоблачает пособничество швейцарских властей преступникам и рассказывает о жизненном пути тихого делового человека из Цюриха. Вскоре после этого Мусуллулу исчезает.

Интерпол ищет его и поныне.

Ирфан Мустафа Парлак. Тоже турок — усатый, коренастый и очень изворотливый. Ему сорок три года, он сообщник Мусуллулу, не знает ни одного языка, кроме турецкого, и, как и его друг, обожает восточных танцовщиц. 23 июня 1983 года его арестовывает австрийская полиция. Дело в том, что Парлак связан также и с Бекиром Челенком, известным торговцем наркотиками, основавшим в Бьене, в Швейцарии, фирму, которая служит прикрытием его истинной деятельности. Швейцарские власти требуют выдачи Парлака. Австрийцы удовлетворяют их требование, и сразу после пересечения границы Парлак исчезает.

Ясар Кисачик тоже беззаботно живет в Швейцарии. Его очень ценит сицилийская мафия, которой он исправно поставляет героин. Итальянская прокуратура требует его выдачи. Его арестовывают, но прежде чем Федеральный трибунал — высшая инстанция в этих вопросах — выносит решение о его выдаче, Касачика освобождают, и больше о нем нет ни слуху ни духу.

Другим проживающим в Швейцарии турецким "крестным отцам" повезло меньше, чем их вышеупомянутым коллегам (или же их покровители оказались не столь могущественными).

Хаси Мирза жил припеваючи на своей вилле под Цюрихом с 1979 года. Он был солидным клиентом ряда банков и имел должным образом оформленный вид на жительство. Иранское правительство снабжало его морфием-сырцом, который он отправлял на переработку в Ливан, чтобы потом продать готовый продукт в Европе. Мирза, в свою очередь, поставлял муллам современное оружие американского и французского производства. Напомню, что Мирза — это тот самый преступник, который был арестован Диком Марти в гостинице "Эксцельсиор" в Лугано 23 февраля 1987 года благодаря показаниям Светловолосого Сэма, тайного агента американского ДЕА, сумевшего внедриться в "турецко-ливанскую" организацию. После приговора, вынесенного ему судом присяжных Беллинцоны в апреле 1989 года, Мирза изготавливает джутовые мешки в исправительной тюрьме кантона Тессен "Ла Стампа". В четверг 12 октября 1989 года Кассационный суд кантона Тессен оставляет приговор Хаси Мирзе (семнадцать лет лишения свободы) в силе — равно как и приговоры, вынесенные Николо Джулетти и Итджи Ваккасу.

Хуссейн Бульбуль, владелец цюрихской компании автодорожных перевозок, арестован по доносу в январе 1987 года. У него обнаруживают два килограмма героина. Приговор: восемь лет тюремного заключения.

Бекир Челенк обитал в Бьене, где у него была своя фирма. Из-за связей с турецкими экстремистами он подозревается в том, что был одним из организаторов покушения на папу Иоанна-Павла II. Поддерживал он и контакты с латиноамериканским уголовным миром — в частности с Рафаэлем Каро Квинтеро и Эрнесто Фонсека Карильо по кличке Дон Нето. Эти "крестные отцы" высокого полета с 1985 года отбывают заключение в мексиканской тюрьме "Сьюдад" за пытки и убийство агента ДЕА. Однако их организация существует по сей день. Что же касается Челенка, то он умирает при загадочных обстоятельствах в камере центральной тюрьмы Анкары в 1985 году.

Могущество и дурная слава этих турецких "крестных отцов" — совсем недавнего происхождения. Благодаря своему финансовому чутью, чрезвычайной жестокости и знанию слабостей европейской правоохранительной системы эти люди за несколько лет сумели создать — несмотря на конкуренцию уже действовавших преступных организаций (итальянских, американских, сирийских и других) — настоящую подпольную империю. Их основная база — Швейцария. Выходящая в кантона Тессен газета "л'Эко ди Локарно", которая провела журналистское расследование и узнала многие детали биографии этих преступников, отмечает в своем номере от 13 декабря 1988 года: "Пятнадцать лет назад некоторые из них еще пасли коз в Анатолии".

Все эти "торговцы смертью" обосновались в Швейцарии из-за существующей здесь возможности платить раз и навсегда определенную сумму налога. Именно отсюда они и начали плести свою паутину[58]. В Швейцарии правом взимать налоги обладают все субъекты Конфедерации — иными словами, кантоны. Их правительства могут предоставить налоговые льготы тем иностранцам, которых они желают привлечь на свою территорию. Получивший такие льготы иностранец не заполняет декларацию о доходах, а его заработки никто не контролирует. Ежегодно он платит одну и ту же сумму налога, определенную им совместно с кантональной налоговой инспекцией. Излишне говорить, что эта сумма может быть значительно меньше той, которую ему пришлось бы уплатить с реального дохода. Такова одна из причин привязанности деятелей международной наркомафии к Швейцарии…

За всем этим с тихим отчаянием следит живущий в Берне человек по имени Питер Низе. Он резидент американского ДЕА в Швейцарии. В этой секретной организации работают около трех тысяч агентов, рассеянных по всему миру. Все эти люди — мужчины и женщины — были приняты в ДЕА после самого жесткого отбора. Каждый из них должен обладать исключительными нравственными, интеллектуальными и психологическими качествами и прекрасной физической подготовкой. Отбирают только тех, кто особо отличился на военной или гражданской службе (в полиции, армии и т. д.). Среди них есть настоящие герои. Например, уже упоминавшийся Светловолосый Сэм. Его настоящее имя известно только следователю из кантона Тессен, который хранит всю связанную с этим агентом документацию в запечатанном конверте в сейфе Дворца Правосудия в Беллинцоне. Рискуя жизнью, Сэм ведет переговоры с Хаси Мирзой в самом логове его банды, на одиноко расположенной вилле под Стамбулом. Следующая их встреча происходит в подвале одного из банков Цюриха, где Сэм показывает опытному и подозрительному Мирзе хранящиеся там три миллиона долларов, которые тот получит после доставки морфия-сырца. Все еще испытывающий сомнения матерый преступник требует показать ему лабораторию "банды" Сэма. ДЕА быстро оборудует такую лабораторию в кантоне Тессен. Ее осмотр рассеивает последние подозрения Мирзы[59].

Еще один пример: безымянный агент ДЕА внедряется в мексиканскую организацию Рафаэля Каро Квинтеро и Эрнесто Фонсека Карильо. Его разоблачают. Подвергнутый пыткам телохранителями "крестных отцов", он умирает, так и не выдав других агентов, работавших вместе с ним. Впоследствии главари этой преступной организации и их телохранители-убийцы предстанут перед судом и будут осуждены.

Питер Низе, работающий в ДЕА восемнадцать лет, — отставной офицер морской пехоты и ветеран вьетнамской войны. Он блестяще зарекомендовал себя в южной Флориде, где, будучи руководителем бюро ДЕА в Форт-Лодердейле, разгромил с оружием в руках кубинскую, панамскую и колумбийскую группировки наркомафии. Сын ирландки и нью-йоркского пожарного немецкого происхождения, умный, общительный и обладающий чувством юмора светловолосый великан, Питер Низе с изумлением открыл для себя гельветические джунгли. В отличие от других сотрудников этого ведомства, резиденты ДЕА обычно не засекречены, поскольку они должны поддерживать контакт с местными властями. Низе официально занимает пост советника посольства США в Берне. Иногда его будят посреди ночи: звонят резиденты ДЕА из Боготы, Стамбула или Бейрута. Тогда он бежит к своему зеленому скоростному "БМВ", садится за руль и мчится в Цюрих или Женеву, чтобы совместно со швейцарской полицией организовать "встречу" в аэропорту очередного посыльного наркомафии. Я однажды спросил его, часто ли такие поездки бывают успешными. "Иногда", — дипломатично ответил Низе. Читатель уже знает, чем вызваны трудности с арестом деятелей наркомафии на швейцарской территории. Низе удивляет вся организация борьбы с "торговцами смертью" в Швейцарии — и особенно тот факт, что в обоих международных аэропортах страны — цюрихском Клотене и женевском Куэнтрене — крупнейшие банки имеют бюро обмена валюты прямо в зале ожидания и в помещениях для транзитных пассажиров. Это позволяет торговцам наркотиками производить любые денежные операции, не проходя таможенный и полицейский контроль. Если этих "торговцев смертью" когда-нибудь привлекут к уголовной ответственности в Соединенных Штатах или в другой стране, доказать, что они находились транзитом в Швейцарии, будет практически невозможно.

Пользуюсь случаем, чтобы выразить Питеру Низе искреннюю благодарность за его откровенность и ценные консультации.

В августе 1986 года цюрихская полиция получает от итальянской прокуратуры материалы, в которых детально описываются организационная структура и деятельность турецкой наркомафии в восточной Швейцарии. Едва ли не на каждой странице встречаются фамилии Мохаммеда Шакарчи и вице-президента компании "Шакарчи Трейдинг СА" Ганса Коппа. Что же делает не в меру исполнительный полицейский, которому поручен анализ этой информации? Преисполненный глубочайшего почтения к мужу федерального министра юстиции, он просто-напросто вымарывает из текста фамилию "Копп", прежде чем передать этот взрывоопасный документ местной прокуратуре. Каковая, впрочем, положит его под сукно…

Через некоторое время итальянская полиция предлагает своим цюрихским коллегам сотрудничество с целью разоблачения турецкого "торговца смертью" Парлака. Естественно, ее предложение не принимается. Не удовлетворившись этим отказом, один из цюрихских полицейских чинов даже наложит на досье Парлака следующую резолюцию: "В слежке нет необходимости".

Обращенные к швейцарским правоохранительным органам предложения сотрудничать в раскрытии преступлений турецких или ливанских "крестных отцов" чреваты смертельным риском. В 1983 году следователь из Палермо Рокко Киничи обращается к цюрихской полиции с просьбой оказать содействие в расследовании дела о поставках героина сицилийской мафии. Прокуратура Цюриха находит представленные следователем факты "слишком расплывчатыми" и в содействии отказывает. Однако вскрытые Рокко Киничи факты не всем представляются "слишком расплывчатыми": через шесть месяцев после его обращения к цюрихским коллегам неосторожного следователя убивают. Его прах ныне покоится на кладбище в Палермо. "Тагесанцайгер", крупнейшая газета Швейцарии, стыдливо квалифицирует происшедшее как "сбой в работе цюрихской полиции"[60].

Цюрих, один из древнейших и красивейших городов Европы, расположен на берегах озера, которое питают чистые воды альпийских ледников. В центре этого города, обсаженное платанами и украшенное цветочными клумбами, находится зловещее место: Платцшпитц. Это настоящее царство смерти. Платцшпитц обладает чем-то вроде экстерриториальности. Вы не увидите тут ни одного полицейского. Под деревьями, среди цветов, сотни взрослых, подростков и иногда даже детей покупают свою ежедневную дозу героина, "крэка" или ЛСД, впрыскивают этот яд себе в вену, галлюцинируют, страдают, а подчас и уходят из жизни. Среди этой агонизирующей публики ходят добровольцы из различных благотворительных организаций, работники Службы социального обеспечения, пасторы. Время от времени раздается вой сирены "скорой помощи": приехали за очередной жертвой… Все кругом усеяно использованными шприцами. Один раз в день выкрашенные в оранжевый цвет машины муниципальной дорожной службы смывают струями воды накопившийся на Платцшпитц мусор.

Это злосчастное место, где зеваки ежедневно могут созерцать ужасный спектакль опустившихся, отчаявшихся, убивающих себя молодых людей, расположено в каких-нибудь нескольких сотнях метров от помпезных фасадов финансовых храмов, в которых отмываются миллиарды долларов, нажитых на торговле наркотиками.

Журнал "Нувель обсерватер" и газета "Либерасьон" посвятили этому удивительному соседству подробные репортажи. 6 мая 1989 года пятая программа французского телевидения также посвящает одну из своих передач Платцшпитцу. В субботу 17 июня 1989 года первая программа французского телевидения — ТФ-1 — выпускает в эфир волнующий репортаж под названием "Швейцарский связной". Ни один из "эмиров", действующих по соседству с Платцшпитц, не подаст на журналистов в суд.

Но вернемся к теме падения дома Коппов. С марта по сентябрь 1989 года назначенный правительством следователь по особо важным делам допрашивает Элизабет Копп. Следователя зовут Вальтер Кёферли. В журналистских кругах ему дали примечательное прозвище "господин Прекращение дела". Вряд ли в Швейцарии найдется следователь с более спорной репутацией. Правительство назначает его невзирая на протесты парламента и большей части прокуроров и судей.

21 сентября 1989 года: в своем комфортабельном, украшенном современными картинами кабинете в здании Федеральной канцелярии вице-канцлер Акилле Казанова — темпераментный и проницательный уроженец кантона Тессен — поджаривается на медленном огне. Канцелярию осадили приехавшие со всех концов Швейцарии и из других стран журналисты. Накануне Кёферли закончил следствие. Исполняющий обязанности прокурора Конфедерации, которому поручено подготовить обвинительный акт, полностью поддержал выводы Кёферли: экс-министр не совершила уголовно наказуемых деяний. Злоупотребление властью? Чепуха! Воспрепятствование осуществлению правосудия? Сплетни! Элизабет Копп обвиняется лишь в разглашении служебной тайны.

Вернемся теперь немного назад и вспомним, что произошло 27 октября 1988 года: министр юстиции Швейцарской Конфедерации узнает, что неосмотрительный прокурор кантона Тессен арестовал двух перевозивших наркотики членов "турецко-ливанской" организации и собирается открыть уголовное дело на руководителей компании "Шакарчи Трейдинг СА" из Цюриха по обвинению их в отмывании денег этой организации. Из своего служебного кабинета министр юстиции по телефону предупреждает об этом своего мужа — вице-президента вышеупомянутой компании, который в тот же день подает в отставку. По мнению следствия, этот спасительный телефонный звонок позволил Мохаммеду Шакарчи как следует подготовиться к визиту полиции и уничтожить компрометирующие его документы. Шакарчи явно принял все необходимые меры: расследование, которое проводил по его делу — и по делу его сообщников — Дик Марти, так и не закончилось обвинительным заключением. Клан Шакарчи сегодня процветает еще больше, чем прежде[61].

В понедельник 13 ноября 1989 года Федеральный трибунал объявляет, что уголовный процесс по делу Элизабет Копп, ее референта Катарины Шооп и бывшей служащей министерства Ренаты Швоб состоится весной 1990 года. Все трое обвиняются по статье 320 Уголовного кодекса, сформулированной следующим образом: "Разглашение сведений, составляющих профессиональную или служебную тайну, лицом, которому эти сведения были доверены или стали известны по службе или работе, наказывается лишением свободы или штрафом".

На практике же, как известно каждому юристу, наказание за разглашение служебной тайны — только штраф.

СВИДЕТЕЛЬСКИЕ ПОКАЗАНИЯ

Франсуа Видок

МЕМУАРЫ

Франсуа Видок и "тайны Парижа"

"Мы кинулись на плутовские признания полицейского шпиона и на пояснения оных клейменого каторжника. Журналы наполнились выписками из Видока". Так А.С.Пушкин в "Литературной газете" (№ 5 за 1830 год) отреагировал на всеобщее увлечение книгой, ставшей, говоря по-нынешнему, мировым бестселлером: "Мемуары" Эжена-Франсуа Видока, четыре тома которых вышли в Париже в 1828–1829 гг. Для не владеющих французским сразу несколько журналов поместили довольно пространные отрывки из них в переводе на русский язык.

Имя "Видок" на какое-то время едва ли не стало нарицательным (тем более, что тогда еще, возможно, сохранялась память о том, что в древнерусском языке существовало слово "видок", означавшее что-то вроде соглядатая). Его употребляли в сатирических куплетах, памфлетах и эпиграммах. У того же Пушкина:

Не то беда, Авдей Флюгарин,

…………………….

Что в свете ты Видок Фиглярин…

(Из эпиграммы на Ф.Булгарина)

Успех "Мемуаров" объяснялся тем, что сюжет их, как и личность автора, были для того времени совершенно необычными. Бывший каторжник, "исправившийся" и ставший шефом специальной уголовной полиции, не только рассказывает о бурных перипетиях своей жизни, но открывает для читающей публики почти неизвестный ей тогда преступный мир. Грандиозные коллизии, сотрясавшие Францию, а вслед за ней и остальную Европу в конце XVIII — начале XIX века, привлекали внимание с внешней, политической стороны, а происходивший одновременно процесс люмпенизации общества оставался в тени. "Дно", куда стекала вся грязь, было тогда в своем роде terra incognita. Видок явился его "физиологом", на языке того времени, то есть нравописателем и первым классификатором, Линнеем в своем роде, разбившим преступный мир на многочисленные виды и роды: от страшных "поджаривателей" — грабителей, поджаривавшим своим неуступчивым жертвам пятки, до вездесущих парижских "пик-покэ" — мелких карманников. И совсем уже новым было то, что Видок показал читателю процесс раскрытия преступлений и отыскания преступников.

Фигура Видока поражала и тех читателей, которые сами были писателями. "Мемуары" оказались настоящей "жилой", которую художественная литература разрабатывала в продолжение целых десятилетий. Например, в "Человеческой комедии" Бальзака Видок не раз выступает под своим собственным именем и, кроме того, его чертами в той или иной степени наделены, как подсчитали исследователи, еще целых пятнадцать (!) персонажей. Первый из них, конечно, Вотрен, он же Обмани-смерть, демоническая фигура, как бы нависающая надо всей "Человеческой комедией" (Бальзак, впрочем, не только читал "Мемуары", но и был лично знаком с Видоком). Многим обязан Видоку Гюго, "лепивший" с него главных героев "Клода Ге", "Последнего дня осужденного", а в "Отверженных" — сразу и Жана Вальжана и инспектора Жавера. Александр Дюма-отец сам говорил, что без Видока не было бы ни Жаккаля из "Парижских могикан", ни графа Монте-Кристо. Эжен Сю обязан ему своими "Парижскими тайнами", само название этого романа "Les Mystdres de Paris" ("Тайны Парижа") взято у Видока.

Еще один читатель из числа писателей заслуживает специального упоминания. Великий американский поэт Эдгар По сначала довольно рассеянно листал сочинения Видока, потом стал читать внимательнее, а некоторые места даже перечитал во второй и в третий раз. Потом призадумался и сам взялся за перо. Так появился рассказ "Убийство на улице Морг" — первый в истории литературный детектив! За ним последовало еще несколько рассказов с участием все того же добровольного сыщика Огюста Дюпена. Это были как бы "вариации на тему" Видока, оказавшегося, таким образом, у самых истоков нового жанра литературы.

Вот что пишет современный исследователь детективной литературы: "Влияние Видока на криминальную беллетристику при его жизни и на детективную повесть после его смерти было громадным… Его английский биограф Ф.Стед не преувеличивает, когда утверждает, что именно Видок "первым поразил воображение европейцев как детектив", хотя следует добавить, что Видоку потому это удалось, что он соединил в себе преступника и полицейского"[62]. Как же получилось так, что преступник стал полицейским? А еще раньше — как будущий полицейский стал преступником?

***

Видок родился в 1775 г. в г. Аррасе, на северо-востоке Франции, в семье булочника. В детстве он был отчаянным озорником и мальчишечьим атаманом. Уже в тринадцать лет попал в компанию гарнизонных рубак и гуляк, сам быстро научился фехтовать.

В четырнадцать — первая дуэль, первая победа. В пятнадцать — репутация опасного задиры, виртуоза клинка.

В шестнадцать им овладела новая идея: отправиться в Америку. Прихватив 2 тыс. франков из родительской казны, он бежал из дому с намерением добраться до Дюнкерка и там сесть на корабль, отплывающий в Новый Свет. Но в порту аррасца до нитки обобрали мошенники, и ему ничего более не оставалось, как вернуться восвояси. В пути ему повстречался ярмарочный балаган, и Видок, недолго думая, вступил в бродячую труппу. Он дебютирует акробатом, потом в роли "дикаря": взлохмаченный, одетый в шкуры, ежевечерне съедает на публике кусок сырого мяса ("человечину"). Попробовав себя еще в кукольном театре, а затем помощником торгующего какими-то эликсирами странствующего шарлатана, Видок на некоторое время возвращается под отчий кров.

Юный Видок, судя по всему, обещал пополнить своей особой компанию авантюристов, коими столь богат XVIII век. Появилась в этом веке незнаемая прежде легкость на подъем: вдруг сорваться с места и отправиться "куда глаза глядят", в поисках разных интересных приключений — такое могло прийти в голову и сыну булочника.

Но XVIII век был на исходе. Во Франции уже гремела революция, а весной 1792-го вспыхнула война с коалицией европейских держав. Был объявлен полумиллионный призыв в армию. Не дожидаясь мобилизации, Видок поступил добровольцем в гренадерский полк.

Уже на исходе жизни он с видимым сожалением вспоминал: "Я мог бы стать таким, как Мюрат, Клебер и другие. Я их стоил умом и сердцем и мог бы совершить то же, что и они". Что ж, вполне можно представить имя Видока стоящим рядом с именами прославленных генералов французской революционной армии. Время наступило как раз то, когда в ранце каждого солдата лежал маршальский жезл, а Видок был разнообразно одарен и природной энергии ему было не занимать.

Но судьба, как говорится, сложилась иначе. Впрочем, можно найти и более осязаемую причину того, почему Видоку не удалась военная карьера: чересчур уж буйный нрав. Армейскую службу он начал с дуэлей. Одиннадцать дуэлей следуют одна за другой с сослуживцами разного положения и звания, благо революция подорвала былое чинопочитание. Двух несчастливцев Видок отправил на тот свет, сам угодил в госпиталь, из-за этого не участвовал в битве при Вальми. Новая затеянная им ссора уже грозила ему полевым судом, так что драчливый капрал почел за лучшее дезертировать. Переодевшись в гражданское платье, он… вновь идет добровольцем в армию, на этот раз в егерский полк.

В рядах егерей Видок храбро сражался при Жемаппе, но после боя выяснилось, что его должны привлечь к ответственности как дезертира. Он дезертирует вторично, на этот раз через линию фронта — в Австрийские Нидерланды. Там он едва избежал вербовки в австрийскую армию: вербовщикам приглянулась его рослая — в плечах косая сажень — фигура. Какое-то время Видок работал учителем фехтования, но, повздорив с австрийскими офицерами, был бит палками и поспешил возвратиться во Францию.

Выдав себя за бельгийца, сочувствующего революции, Видок в третий раз вступил во французскую армию, теперь уже в легкую кавалерию. Вскоре узнал, что амнистирован, и вернулся в свой старый егерский полк. Принимал участие в боях с австрийцами, дважды был ранен, сумел отличиться, заслужил рукопожатие генерала Вандамма и звание лейтенанта. Но, заслужив повышение, сразу поссорился, как он пишет, с "санкюлотами" — из-за того, что эполеты он носил позолоченные, а по новому уставу полагались простые, матерчатые; в разгар ссоры дал, что называется, волю рукам и был разжалован в солдаты.

Видок дезертировал в третий и последний раз. Под чужими именами он стал вести беспорядочную жизнь, заполненную главным образом любовными приключениями и карточной игрой (вероятно, нечистой). Любовно-картежные дела в один прекрасный день привели его в Париж. В разукрашенном гирляндами и лампионами Пале-Руайяле теперь прожигали жизнь нувориши; за игорными столами в многочисленных кофейных домах проматывались целые состояния. Видока, знавшего в этом толк, поразило, с какой тонкостью работают парижские шулера, — пожалуй, это было его главное парижское впечатление.

По возвращении в Лилль Видок попал в историю, которая для него оказалась поворотной. Сама по себе эта история в передрягах буйного аррасца была событием заурядным: он всего-навсего учинил драку. Не слишком серьезным было и наказание: три месяца тюрьмы. Но уже находясь в тюрьме, Видок взялся способствовать побегу одного из заключенных, приняв участие в изготовлении необходимого для этой цели фальшивого документа (такое преступление каралось по действующему законодательству весьма сурово). Побег не удался, соучастие было раскрыто, и Видоку предстояло усесться на скамью подсудимых вторично. Между прочим, пытавшийся бежать заключенный был осужден на шесть лет только за то, что украл несколько буассо зерна для голодавшей семьи (этот эпизод, слегка его изменив, В.Гюго сделал завязкой "Отверженных").

Не дожидаясь нового суда, Видок бежал из тюрьмы, переодевшись в добытый им с чьей-то помощью мундир комиссара полиции. Спустя несколько дней его поймали. Он опять бежал, улучив момент при перевозке в другую тюрьму, и опять его поймали. Так начинается целый каскад необычайно дерзких побегов, о которых он, видимо, достаточно правдиво (что подтверждается другими свидетельствами) рассказывает в "Мемуарах". Вырвавшись на свободу, Видок не спешит укрыться в надежном убежище, напротив, будто играя с тюремщиками в кошки-мышки, появляется в городских трактирах и даже прогуливается перед полицейским комиссариатом. Бравада, озорство приводят к тому, что его водворяют за решетку каждый раз на более жесткий режим.

Не всякая попытка бежать удавалась Видоку. Одна из них кончилась тем, что, пытаясь пролезть через узкий пролом в стене, он прочно застрял и вынужден был звать на помощь. В другом случае он, будучи посажен в одиночную камеру, два месяца потратил на подкоп, но ошибся в расчете: тюрьма стояла на берегу реки и выход пришелся как раз под воду. По свойству сообщающихся сосудов река устремилась в прорытый ход, а Видок принялся барабанить в дверь, откуда, к великому изумлению тюремщиков, вдруг хлынула вода. В третий раз Видок пытался организовать групповой побег заключенных, а когда он не удался, подбил их на бунт. Бунт был подавлен, а зачинщик жестоко избит и брошен в кишевшую крысами подземную темницу.

В феврале 1797 года состоялся наконец суд, который приговорил Видока к восьми годам каторги. В кандалах, он был отправлен с очередным конвоем в Брест. И конечно, сразу же стал помышлять о новом побеге.

Читая у Видока о веренице его побегов, сегодня дивишься не только его смелости и находчивости, но порою и ротозейству тюремщиков. В нашем XX веке мы хоть это твердо знаем: тюрьма есть тюрьма и убежать оттуда почти невозможно. Но все же и в те времена побег из тюрьмы был делом непростым и, наверное, не столь уж часто удавался, иначе не принято было бы по каждому такому случаю палить из пушки.

Из Бреста Видоку удалось бежать лишь со второй попытки. Работая в порту, он сбросил заранее перепиленные кандалы, незаметно вошел в воду и, ныряя и лавируя между стоявшими у причала судами, вплавь добрался до безопасного места. Когда грянул пушечный выстрел, он был уже далеко.

В лесах Вандеи Видок вступил в банду шуанов, одну из последних; потом помог прасолу, тоже шуану, в перегоне скота до Парижа. Из Парижа стал пробираться на родину, в Аррас, а оттуда — в Голландию. Весь этот долгий маршрут перемежается всякого рода рискованными приключениями. Внешний рисунок жизни Видока настолько затейлив, что приходится ограничиваться монтажом отдельных его кусков, чтобы составилось хотя бы самое общее впечатление от этой калейдоскопической авантюры.

Вот он идет пешком в Голландию в платье… монахини-бенедиктинки, ночуя в обителях, а днем торгуя по дороге святыми мощами. И почти у самой голландской границы, в окрестностях Лилля, ему приходится уносить ноги от расквартированных здесь солдат, позарившихся на плечистую "сестру Франсуазу".

В Роттердаме Видок попал в руки вербовщика, дал себя напоить вином и очнулся уже на голландском корабле, на всех парусах уходившем в открытое море. Спустя несколько дней он подговорил матросов, поднял мятеж и на время овладел кораблем. Сдался адмиралу, за неповиновение едва не поплатился жизнью, но потом был прощен, оставлен на бриге и произведен в бомбардиры. Бежал с корабля от прибывших туда французских агентов, охотившихся за дезертирами. Укрылся на корвете французского же корсара. Плавал на нем в продолжение полугода, дважды участвовал в абордажных боях. Но, сойдя однажды на берег в Остенде, был схвачен жандармами и препровожден во Францию, в Дуэ.

Опять долгая дорога под кандальный звон — в парижскую тюрьму Бисетр, а оттуда в Тулон, на плавучую каторгу. Видоку продлили срок заключения и поместили его вместе с самыми опасными преступниками в особо тяжелые условия, исключившие возможность побега. Но и тут он лишь ненадолго пал духом.

Войдя в доверие к начальству, Видок достиг того, что его перевели в другую группу заключенных, с более сносным режимом. И принялся подготавливать очередной побег, запасшись париком и матросской одеждой, которые он утаивал в матраце. Ему удалось спрятаться на одном из фрегатов как раз перед тем, как отремонтированное судно, покинув плавучие доки, направилось в порт. На берег Видок сошел матросской походкой, для вящего правдоподобия захватив весло. Сделано было еще только полдела, так как Тулон был военной крепостью и оттуда выпускали не иначе как по специальным удостоверениям. Но Видок нашелся: присоединился незаметно к похоронной процессии, с ней вместе вышел за городские ворота, пустил слезу над чужой могилой и только после этого исчез в кладбищенских зарослях. "Мой самый красивый побег", — скажет он в "Мемуарах". Опять мельтешат дороги, города, занятия. В Дуэ Видок проживает в качестве "военнопленного австрийца", оставшегося на поселение во Франции (на протяжении нескольких месяцев ни разу не изменив, даже в общении с сожительницей, "своему" австрийскому акценту). В Булони с чужими документами поступает на службу в береговую артиллерию, но… до очередного ареста. Трижды его вновь сажают в тюрьму (не сумев установить его личность), и трижды он бежит оттуда (в Сен-Дени — спустившись ночью из тюремного окна с помощью связанных одеял, в Дуэ — выпрыгнув в реку с головокружительной высоты).

В Париже он оседает на более продолжительный срок, ведет "честную жизнь" (опять-таки с чужим паспортом), торгуя мануфактурой. Здесь Видока находят его дружки по каторге и, шокированные его добропорядочностью — так он сам об этом впоследствии рассказал, — начинают систематически его шантажировать, вымогают у него деньги, предлагают скупать краденое. Одного из шантажистов Видок выдает полиции. Тот в свою очередь выдает Видока. Полиция устраивает настоящую охоту за вечно ускользающим каторжанином, настигает его и бросает в Бисетр.

"Я рожден был для того, чтобы прославиться на поле битвы, — повторял Видок в старости. — Но когда я взялся за ум, передо мною только и были, что тюрьма, карцер, каторга". Какой же выход может быть найден из этого порочного круга? Сидя в Бисетре, Видок имел время тщательно обдумать свое положение. И нашел, наконец, единственный, как он посчитал, правильный "ход". Обратившись письменно к префекту парижской полиции, он ему предложил следующую сделку: если его, Видока, выпустят из тюрьмы и предоставят ему свободу рук, то он поведет борьбу с преступностью более эффективными способами, чем те, которыми пользуются в настоящем.

Предложение было принято. Весной 1811 года, через 15 лет после первого ареста, Видок был освобожден, правда, условно. Год его проверяли. Весной следующего, 1812-го, пришла "помиловка", а летом он был сделан шефом вновь созданной секретной уголовной полиции — Сюртэ.

Так началась вторая половина его жизни, разительно отличная от первой.

***

Преимущественной ареной деятельности Сюртэ был город Париж и его окрестности. Тогда это был хаотичный и вместе с тем живописный город, знакомый по картинам Коро и Девериа, с узкими, кривыми и горбатыми улицами, обстроенными высокими, по большей части пяти-, семиэтажными домами, с многочисленными тупиками, с разбросанными там и сям старинными монастырями и аббатствами, огражденными высокими стенами, с заброшенными садами; город, в котором по утрам еще пели петухи, а дни оглашались традиционными "криками Парижа" уличных разносчиков, наполненный всевозможными ароматами, а подчас и зловонием. Расположенный в центре остров Сите еще сохранил неприкосновенным свое средневековое обличье. Сейчас этот остров, где одиноко возвышается громада Нотр-Дам, кажется сравнительно небольшим именно потому, что на нем много свободного пространства: широкие набережные и площади. Но до середины XIX в., когда префект Осман подверг Сите решительной реконструкции (чересчур решительной, уничтожив при этом ценнейшие памятники не только средневековья, но даже античности), там еще лепился весь древний Париж — целый лабиринт бесчисленных улочек и переулков между нависающими над Сеной крепостными башнями.

Здесь же, на Сите, было наибольшее количество "гнезд" преступного мира, создавшего в ту пору дурную славу столице Франции. Руководивший императорской полицией, а точнее полициями, знаменитый Ж.Фуше довел до небывалой изощренности дело политического сыска, но смотрел сквозь пальцы на такую тривиальную пагубу, как уголовщина. С наступлением темноты улицы города становились опасными для пешеходов. Но и в дневное время далеко не всюду можно было рассчитывать на заступничество стражей порядка. В переулочках Сите, в трущобах Куртия и Менильмонтана существовали "углы", которых даже полиция старалась избегать. Лишь военные жандармы время от времени устраивали там облавы на дезертиров — Наполеону нужны были в первую очередь солдаты. Подобные "углы" вместе со старинными катакомбами и канализационной системой (Гюго в "Отверженных" назвал ее "кишечником Левиафана") составляли настоящий заповедник воровской "малины", где царили собственные неписаные законы и где говорили на языке, лишь отдаленно напоминающем французский.

В "Мемуарах" Видок скромно замечает о себе, что взялся повторить лишь один из 12 подвигов Геракла: очистить авгиевы конюшни. Тут же, правда, он оговаривается, что не задавался "безумной претензией" ликвидировать преступность, но просто поставил задачу навести кое-какой порядок во вверенных ему владениях. Кстати, и его штаб-квартира расположилась на том же Сите — сначала в тупике с курьезным названием Мове гарсон (Плохие мальчики), а затем в переулке Сент-Анн.

Видок начал с того, что стал закладывать одного за другим тех преступников, которых знал лично (а знал он, естественно, очень многих) и которые ему по старинке доверяли. Долго так продолжаться не могло: по уголовным притонам и тюрьмам Франции пополз слух, что знаменитый Видок (молва о его побегах давно уже сделала его знаменитым) "переметнулся к легавым". Но это было не столь уж существенно. Главный козырь Видока оставался при нем: обстоятельнейшее знание преступного мира и, кроме того, вообще то, что называется "знанием людей". Собственно, на этих двух китах и основывалась его метода.

Современный, избалованный детективной литературой читатель не найдет в его "Мемуарах" логических головоломок и соответственно разгадок высокой степени сложности. Что поделаешь, в его время строгая логика в области сыска только-только делала первые шаги. Сильным местом Видока была психология. Конечно, всякая медаль имеет две стороны: психология тоже могла подвести и наверняка подводила Видока, хотя он в этом нигде не признается. Довольно экзотическим выглядит сегодня его излюбленный метод работы — травестия (переодевание), позволявшая проникать в среду преступников и таким образом выводить их на чистую воду. Хотя надо признать, что этот метод требует большого искусства.

Определенным преимуществом Видока в сравнении с уже существовавшими полицейскими службами — "вялыми, неспособными и завистливыми", по его собственному определению, — был его огромный опыт, давший ему возможность судить о преступном мире "изнутри", а не только со стороны. Он и помощников подбирал себе главным образом из бывших уголовников, хорошо знакомых с повадками прежних своих "коллег".

Из своего бюро в переулке Сент-Анн Видок мало-помалу взял под наблюдение всю, так сказать, изнанку парижской жизни. Располагая небольшим штатом агентов — не более трех десятков (для крупных операций привлекались в помощь национальные гвардейцы), шеф Сюртэ оперативно "охватил" не только Париж, но в определенной степени и провинцию. "Мои агенты обладали талантом разрываться на части", — пишет он в "Мемуарах", и, конечно, в наивысшей степени этой способностью обладал лично он; даже его подчиненные не знали, когда он спит. Сами агенты были подчас, что называется, нравственно неустойчивы, так что за ними нужен был глаз да глаз. Чтобы помочь им сохранить руки чистыми, Видок обязал их являться на работу непременно в замшевых перчатках — своеобразное психологическое предупреждение, — сам же он держал подчиненных, можно сказать, в ежовых рукавицах.

По своему положению шефа Сюртэ Видок мог бы не покидать своего бюро в переулке Сент-Анн. Но сидячая работа менее всего отвечала требованиям его натуры. На наиболее сложные и опасные дела он выходил сам, нередко в одиночку, если того требовали обстоятельства. Травестия была его стихией, столь же практически ему полезной, сколько соответствующей его артистическим наклонностям. Видный, франтоватый господин, выезжавший в собственном кабриолете с грумом, скрывшись за парадными дверьми чьей-то квартиры, выходил оттуда с другого хода совершенно преображенным. Это мог быть портовый грузчик или гусарский офицер, повар или перепачканный угольщик, слуга-немец или одноногий инвалид, это могла быть даже дама под вуалью. Это мог быть, наконец, беглый каторжник с затравленным взглядом, со свежими волдырями от кандалов или цепей и даже — для полного правдоподобия — ползающими по нему вшами, которых Видок заранее где-то покупал (I). Современники изумлялись его умению не только загримировываться до неузнаваемости, но и изменять при этом манеры, походку, тембр голоса.

Наделенный редкой физической силой, хорошо владевший искусством "саватты" (род самбо) и всеми видами оружия, горячего и холодного, Видок порою "лез на рожон", проникая в одиночку в самые опасные воровские притоны. Рисковость была очевидной чертой его характера. Но и обычное служебное усердие никогда его не покидало. Он не гнушается черновой работой полицейского: готов, например, долгие часы кряду провести, скорчившись в багажнике экипажа или приникнув к замочной скважине. Однажды холодной зимней ночью в устроенной им уличной засаде он отпустил своих продрогших агентов, а сам остался на посту и, чтобы согреться, залез в кучу навоза. Не однажды он был на волосок от гибели, а один раз вынужден был даже прикинуться покойником, чтобы избежать смерти. "Человек-паспарту", он умел, казалось, и проникать всюду, и выходить из труднейших положений.

Работы у Сюртэ был непочатый край, и ее еще прибавилось при Реставрации. С окончанием европейских войн, после отречения Наполеона, во Францию из плена возвратились сотни тысяч солдат. Другие сотни тысяч были уволены из армии. Из этой массы отвыкших от мирной жизни, от работы уголовный мир получил крупное пополнение. Новые многочисленные банды расплодились на дорогах Франции и в самом Париже. Некоторые из них щеголяли в мундирах расквартированных в стране союзных армий. Крестьяне в те дни выходили в поле вооруженными, а в столице лавочники сами охраняли по ночам свои лавки. Между тем как никогда раньше Франция жаждала покоя, гарантированного порядка, охраны частной собственности.

В "Мемуарах" Видок с чувством хорошо поработавшего человека итожит свои достижения на посту шефа Сюртэ. За столько-то лет, сообщает он, арестовано было столько-то тысяч преступников (статистика тогда входила в моду). Содержание Сюртэ ежегодно обходилось государству во столько-то тысяч франков (называется довольно скромная сумма). Читатель, таким образом, сам может судить об эффективности, "производительности" данного учреждения. "До меня", пишет Видок, на Париж смотрели, как на всемирный вертеп, "при мне" департамент Сена стал едва ли не самым спокойным из всех французских департаментов. Возможно, здесь и не обошлось без преувеличения.

***

В 1828 году по не совсем ясным причинам Видок был на время отстранен от должности и уселся писать "Мемуары"[63]. Знакомясь с приведенными здесь фрагментами, которые даются в переводе с французского, надо иметь в виду, что в издательстве "Тенон", куда Видок принес свою рукопись, она подверглась сильной литературной обработке. Можно лишь гадать, каким слогом изъяснялся отставной шеф полиции, чьи "университеты" не предусматривали курса изящной словесности.

Июльская революция 1830-го вернула было Видока на его прежний пост в переулке Сент-Анн, но через два года он вновь покинул его, на сей раз уже окончательно (кажется, не поладил с новым префектом полиции). Одним из последних его дел оказалась операция чисто политического характера. 4 мая 1832 г. большая группа сторонников Бурбонов овладела собором Нотр-Дам и ударила в набат, надеясь поднять "весь Париж". Видоку и его агентам понадобилось несколько часов, чтобы выкурить их оттуда.

Ему было уже под шестьдесят, но он не собирался уходить на покой. В 1834 г. на улице Вивьен, 13 открылось учреждение под вывеской "Видок — сыскное бюро в интересах промышленности и торговли". Создав, по его выражению, "свою собственную полицию", Видок стал первым в истории частным детективом. Новое свое дело он поставил на широкую ногу: нанял два десятка штатных сотрудников, создал сеть представителей в других городах Франции, а потом и за границей. За скромную абонентную плату — 20 франков в год — бюро брало на себя защиту клиентов от коммерческих преступлений. Начинание было своевременным, так как вслед происходившему в эти годы промышленному подъему коммерческое мошенничество расцвело пышным цветом. "Война мошенникам, безграничное доверие коммерции!" — под таким девизом развернулась деятельность нового учреждения. Хорошо разрекламированное предприятие быстро расцвело, число абонентов очень скоро достигло 8 тысяч. Еще скорее росла картотека преступников и подозрительных лиц, где со временем накопилось до 25 тысяч досье. Говорили, что "дубликаты" всех этих досье хранятся в голове, самого Видока, сохранившего, несмотря на немолодые годы, удивительно крепкую память.

На этом отрезке его жизнеописания биографы Видока пересказывают характерный эпизод. В кулуарах министерства иностранных дел генеральный секретарь этого министерства Этцель как-то неосторожно заметил, что Видок-де состарился и утратил былую способность к лицедейству. Спустя несколько дней у него добился приема некий "делегат сирийских христиан". Чернобородый монах с дубленым от солнца лицом долго и нудно рассказывал о турецких притеснениях, требовал вмешательства Франции для охраны святых мест. Этцель так и не признал в нем Видока, а когда саморазоблачение состоялось, вынужден был взять свои слова обратно.

Сыскное бюро Видока просуществовало до 1843 г., когда против него чьими-то усилиями была поднята кампания в прессе. Суть выдвинутых против него обвинений можно суммировать следующим образом: бывший каторжник всегда вел двойную игру — выполняя функции шефа полиции, он одновременно дирижировал преступной деятельностью; и его сыскное бюро служило ширмой, за которой он обделывал свои темные делишки. Дело даже дошло до судебного процесса, одного из самых громких за всю историю Франции. Суд полностью оправдал Видока и все же в его карьере как детектива была поставлена точка.

Видок умер в 1857 г., хотя был уверен, что доживет до ста лет. Последние годы своего и так, впрочем, долгого века он прожил в каморке на бульваре Бомарше в положении, близком к бедности. В продолжение длительного времени у него были весьма значительные учтенные и, вероятно, еще более значительные неучтенные доходы; куда Видок при его умеренном образе жизни подевал свои капиталы, осталось загадкой. Но он, по крайней мере, скончался в собственной постели, что для него было, как писала одна газета, "достижением", ибо "никакой иной человек не подавал в этом смысле столь мало надежд".

Другая газета так прокомментировала его смерть: "Последний побег Видока".

Ю.К.

© Майя Злобина, перевод с французского, 1991.

Я сидел в Дуэ уже пять бесконечных месяцев, а из Парижа все еще не пришел ответ на мое прошение о помиловании. Несчастье делает человека недоверчивым, и я начал опасаться, что прокурор нарочно заманил меня ложной надеждой, чтобы я не ушел в бега до отправки этапа. Пораженный этой догадкой, я горячо взялся за подготовку побега.

Надзиратель Витю, уверенный, что меня помилуют, делал мне поблажки. Мы частенько обедали с ним вдвоем в небольшой комнатке, единственное окно которой выходило на реку Скарп. Я чувствовал, что в один прекрасный день после обеда легко смогу улизнуть через это окно, по недосмотру оставленное без решетки. Надо было лишь раздобыть такой наряд, который позволит мне, когда я окажусь на воле, ускользнуть от преследователей. Я доверился нескольким друзьям, и они достали форму артиллерийского офицера, коей я обещал себе воспользоваться при первом же удобном случае.

Однажды в воскресенье вечером я сидел за столом с надзирателем и судебным исполнителем Юртелем. Вино (купленное за мой счет) изрядно развеселило сих господ. "Знаешь ли, парень, — сказал мне Юртель, — лет семь назад я бы ни за что не пустил тебя сюда. Окно-то без решетки, черт возьми! Нет, нет, я бы остерегся". "Что вы, дядюшка Юртель, — возразил я. — Надобно быть легким, как пробка, чтобы отважиться нырнуть с такой высоты! Да и река в этом месте очень глубока". "Он прав", — заметил надзиратель, и на этом разговор закончился. Но я уже решился. Вскоре пришли еще гости, надзиратель предложил сыграть в карты, и когда он особенно увлекся, я прыгнул вниз, в реку.

Услышав шум, вызванный моим падением, вся компания всполошилась; Витю вопил во все горло, призывая стражу и тюремщиков бежать за мной. К счастью, в сумерках трудно было что-нибудь различить. А моя шляпа, которую я нарочно швырнул на берег, убедила преследователей, что я сразу же выбрался из реки. Я же тем временем плыл и плыл себе по направлению к "Водным воротам", под которыми с трудом проскочил, так как совсем закоченел и выбился из сил. Только за городом я рискнул выйти из реки.

Мне предстояло добраться в Дьюзан, к вдове моего друга-капитана, к которой нарочный должен был доставить из Дуэ приготовленный для меня офицерский мундир. Переодевшись, я отправился в Эрсин, где несколько дней скрывался у одного из своих родственников. Однако полиция напала на мой след и собиралась сделать облаву.

Я понимал, что лишь в Париже смогу найти надежное убежище. Но попасть туда можно было только через Аррас, где меня непременно узнали бы. Как быть? Я решил поехать в тележке своего кузена, имевшего отличную лошадь и знавшего проселочные дороги как свои пять пальцев. Он поклялся своей репутацией лучшего возчика, что сумеет проехать, минуя заставы моего родного города. В остальном я полагался на свой маскарад. Потому я не особенно испугался, когда увидел близ моста восемь жандармских лошадей, привязанных к воротам постоялого двора. Конечно, я предпочел бы не попадаться на глаза жандармам, но, раз уж так случилось, надо было пойти навстречу опасности, — чтобы избежать её. "Ну, братец, — сказал я кузену, — вперед! Нас спасет только нахальство. Слезай-ка поживее, иди в харчевню и прикажи, чтоб тебе что-нибудь подали". Он тотчас же спрыгнул и зашагал к постоялому двору развязной походкой рубахи-парня, которому нечего опасаться косых взглядов полиции. "Кого везешь? — спросил его кто-то из жандармов, — уж не своего ли родственничка Видока?" "Вот именно, — ответил он, смеясь, — пойдите посмотрите". Один из жандармов действительно подошел к тележке, но скорее просто из любопытства, чем из подозрительности. Увидев мой офицерский мундир, он почтительно взял под козырек. Немного погодя он сел на коня и вместе со своими товарищами ускакал. "Счастливого пути! — крикнул им вслед мой кузен. — Коли поймаете Видока, не забудьте написать". "Не беспокойся, — ответил сержант. — Мы знаем, где он прячется, и завтра в это время он уже будет за решеткой!"

Мы спокойно продолжали свой путь, но мне пришла в голову тревожная мысль: военная форма может возбудить подозрения, которые будут иметь для меня самые печальные последствия. В самом деле, из-за войны с Пруссией внутри страны почти не осталось офицеров… Кроме раненых! Я решил подвязать руку и в случае чего говорить, что ранен под Йеной. Я готов был расписать эту баталию во всех подробностях — ведь я не только читал сводки, но слышал рассказы многочисленных очевидцев, подлинных или мнимых. В общем, я был достаточно подкован, чтобы говорить о Йенском сражении со знанием дела, и мог любому пустить пыль в глаза. Такой случай представился на постоялом дворе в Бомоне, где нам пришлось остановиться, чтобы дать передышку измученной лошади, и я прекрасно справился со своей ролью. Я уже приступил к рассказу, когда увидел сержанта жандармерии, который подошел к драгунскому офицеру и потребовал предъявить документы. Тогда я сам подошел к нему и поинтересовался, в чем дело. "Я хотел посмотреть его подорожную, — ответил он. — Теперь, когда все воюют, Франция не место для офицера, годного к оружию". "Вы совершенно правы, камрад!" — воскликнул я и поспешил пригласить его отобедать со мной, прежде чем ему пришло в голову проверить мои бумаги. Во время обеда он проникся ко мне таким доверием, что просил, когда я буду в Париже, похлопотать о его переводе в другой город. Конечно, я обещал оказать ему протекцию и вообще сделать все, что угодно. Как известно, мы не скупимся на то, что не можем дать…

Между тем груда пустых бутылок быстро росла, и мой собеседник, все больше хмелея, стал плести всякий вздор. Он был совершенно пьян, когда вошел жандарм и вручил ему запечатанный пакет. Вскрыв его дрожащей рукой, он попытался прочесть депешу, но так окосел от обильных возлияний, что не сумел ничего разобрать и обратился ко мне за помощью. Я развернул письмо, и мне сразу же бросились в глаза слова: "Жандармская бригада Арраса". Это было извещение о розыске сбежавшего из тюрьмы преступника: сообщалось, что я проехал Бомон и, наверно, сяду в дилижанс "Серебряный Лев". Несмотря на свое волнение, я сообразил переменить приметы беглеца, когда зачитал послание вслух. "Ладно, ладно, — пробормотал мой бдительный собутыльник, — карета будет только завтра утром, успеем еще заняться делом". Он хотел продолжить попойку, но силы изменили ему. Пришлось вынести его из зала и дотащить до постели, что весьма шокировало почтенную публику, возмущенно повторявшую: "Хорош блюститель порядка! Надо ж — допиться до такого состояния! Если б он служил с таким усердием!"

Нетрудно угадать, что я не стал дожидаться пробуждения этого усердного служаки. В пять часов утра я занял место в бомонском дилижансе, который в тот же день благополучно доставил меня в Париж, где я поселился вместе со своей матушкой…

(В Париже Видок открывает небольшое торговое дело, дающее скромный, но постоянный доход, встречает Аннетт, которая на долгие годы становится его преданной подругой и помощницей. Однако его мирной добропорядочной жизни вскоре приходит конец: Видока находят прежние приятели, которые начинают вымогать деньги, вынуждают его хранить краденые вещи и т. д. После целого ряда злоключений он снова попадает в тюрьму.)

* * *

Когда живешь среди мошенников, тебе выгодно прослыть меж ними самым ловким и отчаянным злодеем, и именно такая репутация утвердилась за мной. Из четырех арестантов по меньшей мере трое слышали обо мне; и не было, кажется, такого лихого дела, которое не связывалось бы с моим именем. Я был словно генерал, которого славят за подвиги, совершенные его солдатами. Разумеется, я не брал крепостей, но не было во всей Франции тюремщика, коего я не обвел бы вокруг пальца, оков, от которых не смог бы избавиться, стен, через которые не сумел бы пройти. Самые искусные воры добивались моей дружбы, надеясь еще кой-чему научиться у меня, а новички внимали как оракулу, знающему секрет успеха. В Бисетре я, словно монарх, имел свой двор, и трудно даже представить, с какой предупредительностью и почтением относились ко мне арестанты.

Но теперь мне опротивела вся эта тюремная слава. Чем откровеннее были со мной преступники, чем яснее читал я в их душах, тем больше склонен был жалеть общество, пригревшее на своей груди подобное отребье. Я утратил некогда одушевлявшее меня чувство братства, коим был связан со своими товарищами по несчастью. Мне надоели побеги и та сомнительная свобода, которую они мне давали. Жестокий опыт и пришедшая с годами зрелость настоятельно требовали порвать с бандитами, чьи нравы и язык стали мне ненавистны. Сделав этот выбор и решив защищать интересы честных людей, я написал начальнику сыскной полиции господину Анри и снова предложил ему свои услуги, поставив одно-единственное условие — не отправлять меня на каторгу; я готов был отсидеть весь свой срок в любой тюрьме.

Я так подробно и точно указал, какого рода сведения смогу представлять, что господин Анри был поражен. Он показал мое заявление префекту полиции господину Паскье, который распорядился удовлетворить его. И вот после двухмесячного пребывания в Бисетре я был переведен в тюрьму Форс. Чтобы не навлечь на меня подозрений, среди арестантов пустили слух, будто следствие установило, что я замешан в одном очень скверном деле. Эта сплетня в сочетании с моей репутацией произвела нужный эффект. В Форсе шепотом, а то и в полный голос говорили обо мне: "Это убийца". А поскольку в подобных местах к убийцам относятся с большим доверием, я не спорил, поддерживая своим молчанием легенду, столь полезную для моих планов…

Однако выполнить обязательство, которое я принял на себя, было совсем не так легко, как это может показаться. Правда, я знал многих преступников, но правосудие, ужасный каторжный и тюремный режим, нищета, пьянство и всякого рода пороки произвели опустошение в их рядах — это поколение вымерло с прямо-таки непостижимой быстротой. Новое, незнакомое мне племя занимало сцену, и я был не в состоянии дать хоть какие-то сведения даже о главных действующих лицах. Только моя давняя репутация могла открыть мне доступ в штаб-квартиру этих бедуинов нашей цивилизации. И она-таки сослужила мне службу. Любой вор, оказавшийся в Форсе, спешил первым делом представиться мне; и даже если он не встречал меня прежде, он старался — из самолюбия и чтобы придать себе вес в глазах товарищей — сделать вид, будто когда-то был со мной в хороших отношениях. Я поощрял это странное тщеславие, благодаря которому незаметно выведал столько секретов.

Мое влияние на арестантов было так велико, что я мог убедить их в чем угодно, управлять по своему усмотрению их симпатиями и антипатиями. Если, бывало, они невзлюбят какого-нибудь заключенного, считая его "наседкой", мне достаточно было поручиться за него, чтобы восстановить его репутацию. Первый, кого я взял под защиту, был один молодой человек, которого обвиняли в тайном сотрудничестве с полицией. Утверждали, будто он состоял на жалованье у генерального инспектора Вейра и однажды, явившись с донесением, стащил у своего шефа столовое серебро. Обворовать инспектора — это, конечно, похвально, но доносить! Вот страшное преступление, которое вменялось в вину Коко Лакуру, нынешнему моему преемнику. Всеми преследуемый, осыпаемый бранью и угрозами, затравленный (он не смел даже высунуться во двор, где его наверняка убили бы), Коко пришел просить моего покровительства. Чтобы расположить меня к себе, он начал с признаний, из коих не умел извлечь пользу. Но первым делом я употребил все свое влияние, чтобы помирить с ним заключенных и убедить их не мстить ему. О большем он не мог и мечтать.

Из благодарности, а также из желания выговориться Коко стал поверять мне все свои тайны. Как-то, вернувшись от следователя, он сказал: "Везет мне, ей-богу… Никто из истцов не узнал меня. Но я еще не уверен, что выкрутился. Понимаешь, есть один чертов портье, у которого я спер серебряные часы. Мне пришлось довольно долго разговаривать с ним, так что он наверняка запомнил мою физиономию. Если его вызовут, он ещё может подложить мне свинью на очной ставке. У этих чертовых портье вообще прекрасная память на лица". Это было верное наблюдение, но я заметил, что этого человека вряд ли разыщут, а сам он скорее всего не явится, раз уж до сих пор не явился. Как бы в подтверждение я стал говорить о беспечности и лености некоторых людей, которым неохота шаг лишний сделать. Мои слова побудили Коко назвать квартал, в котором жил бывший хозяин часов. Если б он еще указал улицу и номер дома!.. Но я не рискнул выяснять такие подробности, это могло бы выдать меня. К тому же для следствия и этих данных было, пожалуй, достаточно. Я сообщил их господину Анри, и он поднял на ноги всех своих сыщиков. В результате, как я и предполагал, портье разыскали, и Коко, припертый к стенке на очной ставке, вынужден был признаться. Суд приговорил его к двум годам тюрьмы.

В течение двадцати месяцев моего пребывания в Бисетре и Форсе не проходило дня, чтобы я не оказал полиции какой-нибудь важной услуги. Думаю, я мог бы всю жизнь оставаться "наседкой", не вызвав у арестантов ни малейших подозрений. Даже надзиратели и стражники не догадывались о доверенной мне миссии. Господин Анри не преминул доложить префекту полиции о многочисленных разоблачениях, сделанных благодаря моей проницательности, и сумел убедить его, что я человек надежный. И тогда префект согласился положить конец моему заключению. Были приняты все меры предосторожности, дабы никто не подумал, что меня отпустили на свободу. За мной пришли в Форс, надели наручники и посадили в тюремную повозку. Но было условлено, что по дороге я сбегу, и я, разумеется, сбежал. В тот же вечер вся полиция была брошена на поиски. Этот побег наделал много шума, особенно в Форсе, где друзья весело отпраздновали мое освобождение — они пили за мое здоровье и желали мне счастливого пути!

***

В столичных городах, особенно в таком людном, как Париж, имеется множество злачных мест, где обычно собираются преступники. Чтобы встречаться с ними и вести слежку, я усердно посещал все заведения с дурной репутацией, представляясь то под одним, то под другим именем и часто меняя одежду, как человек, вынужденный скрываться от полиции. Все воры, с которыми я там виделся, Принимали меня за своего и готовы были в лепешку расшибиться, чтобы спрятать. И если они не предлагали мне участвовать в деле, то лишь потому, что опасались, уплывая мое положение беглого каторжника, поставить под удар. Впрочем, далеко не все, как увидит читатель ниже, были столь деликатны.

После нескольких месяцев тайных наблюдений я случайно встретил Сен-Жермена, чьи посещения когда-то так страшили меня. Он был с неким Буденом, которого я знал как хозяина ресторанчика, где можно было поесть за наличные. Сен-Жермен, естественно, рассказал мне обо всем, что с ним произошло со времени его последнего исчезновения, доставившего мне такую радость. Теперь он в очередной раз был на мели и подрабатывал чем придется. Я поинтересовался, как поживают Блонди и Дюлюк, зарезавшие вместе с ним извозчика. "Дружище! — сказал он, — их обоих казнили в Бовэ". Когда я услышал, что эти негодяи наконец получили по заслугам, я пожалел лишь об одном — что голова их сообщника не скатилась с того же эшафота…

Перед тем как мы расстались, Сен-Жермен, заметив, как бедно я одет, спросил, чем я занимаюсь, и, узнав, что ничем, обещал при случае подумать обо мне…

Однажды, когда я прогуливался по бульвару, ко мне подошел Сен-Жермен, опять в сопровождении Будена. Они пригласили меня пообедать и за десертом оказали честь, предложив участвовать вместе с ними в убийстве. Речь шла о том, чтобы прикончить двух стариков, живших в одном доме с Буденом. Я колебался, но в конце концов сделал вид, будто поддался их настойчивым горячим уговорам, и мы условились, что при первой благоприятной возможности исполним задуманное. Полный решимости предотвратить преступление, я, распрощавшись с приятелями, поспешил написать донесение господину Анри, который немедленно вызвал меня к себе, чтобы подробнее расспросить об обстоятельствах дела. Он хотел выяснить, действительно ли меня склоняли к преступлению, или же из ложно понятого долга я прибег к провокации. Я заверил его, что не проявил ни малейшей инициативы, и он, убежденный моей искренностью, наконец заявил, что удовлетворен моим объяснением. Это, однако, не помешало ему произнести целую речь об агентах-провокаторах, которая навсегда запечатлелась в моей душе. "Хорошенько запомните, — сказал в заключение господин Анри, — провокатор — величайшее бедствие для общества. Когда нет провокатора, преступления замышляются и совершаются, как правило, людьми сильными. Слабых можно соблазнить, втянуть и, чтобы увлечь их в пропасть, достаточно порой бывает сыграть на их страстях или самолюбии. Тот, кто толкает их на погибель, — настоящее чудовище. Это он — истинный виновник преступления, и именно его должен бы карать меч правосудия. Пусть уж лучше полиция ничего не делает, чем создает дела…"

Следуя указаниям господина Анри, я каждый день встречался с Сен-Жерменом и его приятелем. Так как намеченное ограбление сулило немалые деньги, я решил, что не вызову подозрений, если проявлю некоторое нетерпение. "Ну, как там ваше знаменитое дело? — спрашивал я при каждой нашей встрече. — Когда же?" "На этот раз, — ответил как-то Сен-Жермен, — уже завтра. Мы ждем тебя, чтобы все обсудить".

Встреча была назначена за городом, и я постарался не опоздать. Сен-Жермен тоже явился вовремя. "Послушай, — сказал он мне, — то дело придется пока отложить, но мы можем предложить тебе другое, только предупреждаю заранее, ты должен прямо сказать "да" или "нет". Но сперва я хочу поделиться с тобой одной тайной, о которой узнал вчера. Помнишь Карье? Он еще сидел с тобой в Форсе. Так вот, он утверждает, будто тебя выпустили, потому что ты обязался служить полиции, что ты секретный агент".

При этих словах у меня перехватило дыхание, но я быстро взял себя в руки и, наверное, ничем не выдал себя — Сен-Жермен, не сводивший с меня взгляда, ждал объяснения. Присутствие духа никогда не покидало меня, и на этот раз я тоже быстро нашелся: "Нет ничего удивительного в том, что меня считают секретным агентом. Я слишком хорошо знаю источник этих слухов. Когда я сбежал, мне пришлось остаться в Париже — живешь там, где можешь заработать. К сожалению, надо было скрываться, а случалось, что кто-нибудь из моих давних знакомых или приятелей узнавал меня. Среди них всегда могли найтись люди, которые из желания навредить мне или из корысти захотели бы выдать меня. Так вот, чтобы отбить у них это желание, всякий раз, как я чувствовал, что тот или иной человек способен донести на меня, я говорил, что служу в полиции". "Ну хорошо, — сказал Сен-Жермен, — я верю тебе. И в доказательство открою, что мы задумали. На углу улиц Агьен и Отвиль есть особняк одного банкира, окруженный густым садом, откуда довольно легко забраться в дом. Хозяин сегодня отсутствует, а кассу — в ней полно золота и ассигнаций — охраняют всего два человека. Мы решили взять ее сегодня ночью. Но нас только трое, нужен четвертый. Мы рассчитываем на тебя. Если откажешь, придется поверить, что ты шпик".

Не зная тайного замысла Сен-Жермена, я поспешил согласиться. Сен-Жермен и Буден были, казалось, довольны. Вскоре пришел третий, которого я не знал, — извозчик, отец семейства Дебен, вовлеченный этими негодяями в дело. Стали болтать о всякой всячине. Я уже обдумал, как лучше всего устроить, чтобы задержать их с поличным. Каково же было мое удивление, когда Сен-Жермен обратился к нам с такими словами: "Друзья мои, если на карту поставлена голова, надо быть особенно осмотрительным. Я не хочу проиграть сегодняшнюю партию и составил план, который вы, надеюсь, одобрите. Вот что я решил: в полночь все забираемся в сад, мы с Буденом проникнем в дом, а вы будете караулить снаружи и в случае каких-нибудь неожиданностей поможете. Если все пойдет удачно, эта операция даст нам возможность некоторое время пожить спокойно. Но в интересах нашей общей безопасности необходимо, чтобы до начала действий мы не расставались друг с другом".

Последняя фраза, которую я попытался пропустить мимо ушей, была повторена. "Ну вот, — сказал я себе, — на этот раз просто не представляю, как я выкручусь…"

Было решено, что мы отправимся на улицу Сен-Антуан к Сен-Жермену. Извозчик доставил нас к самому подъезду, и мы поднялись в комнату, которая должна была стать местом нашего заключения вплоть до начала операции. Запертый в четырех стенах лицом к лицу с разбойниками, я не знал, какому святому молиться о спасении. Придумать какой-нибудь предлог, чтобы выйти? Невозможно! Сен-Жермен сразу же разгадал бы меня, а этот человек способен при малейшем подозрении убить. Что же делать? Я решил положиться на случай — авось что-нибудь подвернется, а пока не оставалось ничего другого, как вместе со всеми усердно заняться подготовкой преступления. Были принесены пистолеты, их выложили на стол, осмотрели, зарядили. Потом Буден стал точить два столовых ножа, и жутко было смотреть, с каким спокойствием он это делал.

Между тем время шло, а никакой спасительный случай не представился. Тогда я стал всячески изображать скуку, зевать, потягиваться, потом пошел в соседнюю комнату и плюхнулся на кровать, как бы намереваясь отдохнуть, а несколько мгновений спустя вернулся, словно не находя себе места от безделья, и увидел, что остальные истомились не меньше меня. "Не выпить ли нам?" — предложил Сен-Жермен. "Великолепная мысль, — радостно подхватил я. — У меня дома как раз есть корзина отменного бургундского. Если хотите, можно послать за ним".

Все дружно решили, что предложение пришлось как нельзя более кстати, и Сен-Жермен отправил своего портье к Аннетт, которой было велено явиться с корзиной. Мы условились ни о чем при ней не говорить, и пока приятели предвкушали выпивку, воздавая должное моей щедрости, я снова бросился на кровать и написал карандашом несколько строк: "Выйдя отсюда, переоденься и следи за нами. Будь осторожна, чтоб тебя не заметили. Подбирай все, что уроню, и отнеси туда". Этих кратких указаний было вполне достаточно, Аннетт уже получала от меня подббные, и я не сомневался, что она все поймет.

Аннетт не замедлила явиться с корзиной вина. Все повеселели при ее виде и стали рассыпаться в любезностях. Что до меня, то я приберег свой поцелуй напоследок, и когда Аннетт собралась уходить, обнял ее и незаметно сунул записку.

После сытного обеда я предложил Сен-Жермену пойти со мной на разведку и при свете дня ознакомиться с обстановкой, чтобы лучше ориентироваться, если что случится. Такая предосторожность представлялась естественной и не удивила Сен-Жермена. Заперев двух остальных, мы отправились. Сен-Жермен показал мне место, откуда удобнее забраться в сад, и я постарался запомнить все приметы, чтобы дать точные указания полиции. Сен-Жермен вспомнил, что нам нужен черный креп (им грабители обычно завязывают лицо), и мы пошли покупать его. Когда Сен-Жермен уже входил в лавочку, я, сославшись на неотложную нужду, помчался в уборную, где, запершись, записал все необходимые сведения, позволявшие полиции предотвратить преступление.

Когда мы возвращались к Сен-Жермену, я заметил Аннетт, подстерегавшую меня неподалеку от подъезда. Никто другой не узнал бы ее, так искусно она переоделась. Не сомневаясь, что она увидела меня, я, уже переступая порог, уронил записку и доверился судьбе.

Невозможно передать, какие муки пережил я в ожидании начала операции. Я боялся, что, несмотря на принятые мной меры, полиция опоздает. А разве мог я один задержать Сен-Жермена и его сообщников? Нечего и пытаться. И потом, кто поручится, что я не буду осужден вместе с остальными, если преступление состоится. Я слышал, полиция часто отказывалась от своих агентов, а в других случаях не могла помешать тому, чтобы их судили наравне с прочими преступниками.

Я был во власти этих мучительных сомнений, когда Сен-Жермен поручил мне сопровождать Дебена; его кабриолет, в котором предполагалось увезти мешки с золотом и серебром, стоял на углу улицы. Когда мы вышли, я снова увидел Аннетт, которая сделала мне знак, что выполнила мое поручение. В это время Дебен спросил меня о месте встречи. Не знаю уж, какой добрый гений надоумил меня, но я решил спасти беднягу. Он казался неплохим человеком, и я чувствовал, что не склонность к преступлению, а скорее нужда и коварные советы толкнули его на сей гибельный путь. Поэтому я дал ему неправильный адрес, а сам присоединился к Сен-Жермену и Будену. Я сказал им, что Дебен будет ждать на углу улицы Фобур-Пуасоньер и подъедет по условному сигналу. Если поставить кабриолет ближе к дому, это может возбудить подозрения, объяснил я, и моя предосторожность была одобрена.

И вот пробило одиннадцать. Мы выпили по рюмочке и направились к дому банкира. Сен-Жермен и его сообщник не вынимали изо рта трубок, и их спокойствие ужасало меня. Наконец мы доходим до столба, который должен служить нам лестницей, и тут Сен-Жермен просит меня дать мои пистолеты. В этот момент я подумал, что он раскусил меня и решил прикончить, но пистолеты отдал. Он осматривает их, меняет капсюли, пистоны и возвращает, потом карабкается вверх по столбу, Буден за ним, и оба, не вынимая трубок изо рта, спрыгивают в сад. Теперь мой черед. Но когда я, дрожа, залезаю на стену, все прежние страхи снова охватывают меня: успела ли полиция устроить засаду? не опередили ли ее бандиты?

Между тем Сен-Жермен, видя, что я все еще сижу верхом на гребне стены и медлю, теряет терпение и кричит: "Да прыгай же!" В тот же миг со всех сторон к нему кидаются какие-то люди. Он и Буден яростно сопротивляются. Раздаются выстрелы, свистят пули, и после короткой схватки грабители задержаны. Оба они и несколько полицейских были ранены во время этой операции. Я же, присутствовавший при сем в качестве зрителя, не получил ни царапины, но чтобы выдержать свою роль до конца, свалился как подкошенный на поле боя и притворился убитым. Меня чем-то накрыли и в таком виде принесли в комнату, где находились Буден и Сен-Жермен. Последний был, кажется, глубоко огорчен моей смертью, даже плакал, и пришлось силой оттаскивать его от меня, то бишь моего трупа…

Не помню, чтобы какое-либо событие моей жизни доставило мне такую радость, как арест этих негодяев. Я радовался тому, что избавил общество от двух чудовищ, и был счастлив сознавать, что сумел спасти извозчика Де-бена. И все-таки, несмотря на это, я не переставал клясть судьбу, снова и снова ставившую меня перед выбором: либо самому взойти на эшафот, либо отправить туда других.

***

Примерно в то время, когда я помог задержать скупщика краденых вещей, в Париже появилась шайка грабителей, орудовавшая преимущественно в Сен-Жерменском предместье. Ее главарем был Гевив-Константен (или Ан-тен). В прошлом учитель фехтования, затем наемный убийца и сутенер, наконец профессиональный вор, Антен вел самую порочную и беспорядочную жизнь. Говорили, он на все способен, и хотя не был уличен в убийстве, никто не сомневался, что при случае он не задумываясь прольет кровь. Труп его любовницы нашли на Елисейских полях, и полиция сильно подозревала, что это его рук дело. Как бы то ни было, Гевив отличался предприимчивостью, редкой отвагой и совершенно исключительной наглостью.

Полиция давно следила за Гевивом и его шайкой, но схватить их не удавалось, и каждый день все новые посягательства на собственность показывали, что бандиты не сидят без дела. В конце концов мне поручили выследить их и, главное, попытаться поймать с поличным, на последнем особенно настаивали. Нарядившись соответствующим образом, я в тот же вечер взялся за поиски и обошел все злачные места Сен-Жерменского предместья. В полночь я заглянул в кабачок некоего Буше, что на улице Нёв-Гийемен, и, пока выпивал с публичными женщинами, услышал, как за соседним столиком кто-то произнес имя Гевива. Я сперва подумал, что он находится в зале, и осторожно расспросил по одному из девиц. "Его сейчас нет, — сказала она, — но он бывает здесь каждый день".

По ее тону я понял, что привычки этих господ ей хорошо известны, и пригласил поужинать со мной, надеясь выведать нужные мне сведения. Она тотчас согласилась и, воодушевленная выпивкой, разоткровенничалась. Она не считала нужным остерегаться, так как мои повадки, одежда и особенно жаргон убедили ее, что я "друг" (то есть вор). Мы провели вместе часть ночи, и я расстался с ней лишь после того, как выяснил, где бывает Гевив.

На следующий день утром я снова отправился к Буше и опять застал там свою вчерашнюю приятельницу, которая сразу же узнала меня: "А, вот и ты! — воскликнула она, — если хочешь поговорить с Гевивом, так он здесь", — и указала мне на человека лет двадцати восьми — тридцати, весьма чисто одетого. У него было довольно красивое лицо, черные волосы, пышные бакенбарды и великолепные зубы; именно таким мне описали его. Я решительно подошел к Гевиву и попросил угостить табачком. Он бросил на меня оценивающий взгляд и спросил, не служил ли я в армии. Я подтвердил, что был гусаром, и вскоре уж мы со стаканами в руках рассуждали о военных делах.

За вином и разговорами незаметно подошло время обеда. Гевив сказал, что договорился с друзьями и будет рад, если я составлю им компанию. Мог ли я упустить такой шанс? Мы отправились к заставе Мэн, где нас дожидались четверо его приятелей. Сели за стол. Никто из присутствующих не знал меня, и держались они осмотрительно. Однако несколько случайно сорвавшихся жаргонных словечек не оставляли сомнений, что все члены теплой компании — "работнички" (воры).

Они интересовались, чем я занимаюсь, и я преподнес им одну из тех историй, которые наловчился сочинять. Я дал понять, что приехал из провинции и хотел бы пристроиться к какой-нибудь шайке. Конечно, я не говорил прямо, что вор, но манеры явно изобличали мое ремесло.

Вино лилось рекой, и языки развязались; к концу трапезы я уже знал адреса Гевива и Жубера, его ближайшего сообщника. Перед тем как мы расстались, я намекнул своим новым друзьям, что мне негде ночевать. Жубер позвал меня к себе и повел на улицу Сен-Жак, где нанимал комнату с окнами на задний двор. Мне пришлось лечь вместе с ним в постель его любовницы Корневен.

Мы долго разговаривали перед сном, Жубер замучил меня вопросами. Он хотел во что бы то ни стало выяснить, на какие средства я живу, в порядке ли мои бумаги, в общем, любопытство его было неистощимо. Но я увиливал от прямого ответа или лгал, стараясь вместе с тем создать впечатление, что мы с ним — одного поля ягоды.

В десять утра Гевив разбудил нас. Завтракать отправились в "Гласьер". По дороге Гевив отвел меня в сторону и сказал: "Послушай, я вижу, ты славный малый, и хочу помочь тебе. Не будь же таким скрытным, скажи мне, кто ты и что ты". Я ограничился намеками и полупризнаниями, из коих он мог заключить, что я беглый тулонский каторжник, Гевив посоветовал мне не откровенничать с его товарищами: ''Они у меня — молодцы, только вот немного болтливы''.

"Да я и так все время начеку, — ответил я. — В Париже слишком много шпиков, чтобы я мог чувствовать себя в безопасности".

"Это верно, — заметил Гевив. — Но если тебя не знает Видок, тебе нечего бояться, во всяком случае, пока ты со мной. У меня на этих мерзавцев нюх, я за версту их чую, как ворон падаль".

"Где уж мне до тебя!.. А все же Видока, доведись мне с ним встретиться, я бы наверняка узнал: мне его до того хорошо описали, что прямо как живой стоит перед глазами".

"Молчал бы уж лучше… Сразу видно, что ты не знаешь этого ловкача! Представь себе, он меняет свою внешность как хочет. Утром он, например, — такой, как ты, в полдень — другой, вечером — опять в новом виде. Не далее как вчера я встретил генерала — это был он! Но меня не проведешь этим маскарадом, нет. Пусть не старается, я его, как и прочих шпиков, с первого взгляда угадаю".

"Ба, — возразил я, — в Париже все так говорят, а ему хоть бы что".

"Ты прав, — ответил он. — Но я не из этих ротозеев. Хочешь, докажу? Давай пойдем сегодня вечером к его дому, подкараулим да как следует проучим".

Я был не прочь выяснить, действительно ли ему известно, где я живу, и обещал свою помощь. Мы условились встретиться, как только стемнеет. Каждый должен был завязать в носовой платок десять медных монет, чтобы хорошенько вздуть эту сволочь — Видока.

И вот, приготовив платки, мы отправились. Гевив, уже успевший приложиться к бутылке, повел нас прямо к дому № 14 на улице Нёв-эн-Франсуа, где я тогда жил. Ума не приложу, где он раздобыл мой адрес, но это не на шутку встревожило меня. Странно было, что он не знает меня в лицо… Мы прождали несколько часов, но Видок, как вы, конечно, догадались, не появился. Гевив был сильно раздосадован неудачей и сказал: "Он мне дорого заплатит за наше напрасное дежурство".

В полночь мы покинули свой пост, отложив расправу с Видоком до другого раза. Забавно было участвовать в заговоре против самого себя! Гевив, довольный моей готовностью помочь ему, с этого момента полностью доверился мне. Он задумал кражу на улице Кассет и предложил мне участвовать в деле. Но я отговорился тем, что не могу выходить ночью, не имея документов. "Ладно, подождешь нас дома", — согласился Гевив.

Наконец кража состоялась. Возвращаясь, воры до того расхрабрились, что стащили уличный фонарь, не желая идти в темноте, и кто-то понес его, освещая путь ватаге. Придя домой, они поставили фонарь посреди комнаты и стали осматривать добычу. Они бурно радовались, любуясь плодами своей работы. Но не прошло и часа после их возвращения, как раздался стук в дверь. Воры переглянулись, онемев от удивления; это я приготовил им сюрприз. Стук повторился. Гевив, жестом призвав нас к молчанию, прошептал: "Полиция, я уверен в этом". Тогда я поспешно полез под кровать. Между тем стук все усиливался, и пришлось открыть дверь.

В тот же миг целая толпа полицейских ворвалась в комнату. Они схватили Гевива и еще четырех воров, затем занялись общим обыском, осмотрели постель, в которой лежала любовница Жубера, даже пошарили палкой под кроватью. Но меня, как я и ожидал, не обнаружили.

После их ухода я вылез из своего убежища и предстал перед Корневен, которая никак не могла понять, каким чудом я спасся, и все дивилась моему везению. Она предложила мне остаться. "О чем только вы думаете, — ответил я. — Ведь полиция может вернуться". И я ушел, договорившись встретиться с ней в "Эстрападе".

Я отправился к себе домой, чтобы немного отдохнуть, но точно в назначенный час явился на свидание. Корневен уже ждала меня. Я рассчитывал получить у нее полный перечень друзей Жубера и Гевива и был с ней очень мил. Вскоре она свела меня с ними. А через две недели, благодаря агенту, которого я внедрил в шайку, они были задержаны на месте преступления. Их было восемнадцать человек, и всех, как и Гевива, приговорили к каторге.

В момент отправки арестантской партии Гевив увидел меня и, впав в ярость, стал осыпать проклятьями и ругательствами. Но я, не обращая внимания на грубую брань, подошел к нему и весьма хладнокровно сказал: "Не странно ли, что человек, который знает Видока да к тому же наделен особым нюхом на шпиков и чует их, как ворон падаль, не странно ли, что этот человек так глупо попался?"

Уничтоженный и посрамленный этой репликой, Гевив опустил глаза и замолчал.

* * *

Никогда еще, наверное, в Париже не было столько мошенников и аферистов, как в эпоху первой реставрации. Одним из самых ловких и предприимчивых был некий Винтер, молодой человек лет двадцати пяти.

Он принадлежал к тому типу красавчиков, которые обычно нравятся женщинам: темные волосы, крупный нос, брови дугой, длинные ресницы и дерзкий взгляд. К тому же Винтер был высок, строен и держался с непринужденной развязностью, подобающей офицеру-кавалеристу. Он любил ходить в военной форме, подчеркивавшей достоинства его фигуры. Сегодня он был гусаром, завтра — уланом, а иной раз щеголял в каком-нибудь фантастическом мундире. Он выдавал себя за командира эскадрона, начальника штаба, адъютанта, никогда не опускаясь до нижних чинов. Для пущей важности он приписывал себе респектабельную родню: то представлялся сыном отважного Лассаля или славного Винтера, полковника гренадеров императорской гвардии, то — племянником генерала графа Легранжа, короче, не было такого знатного имени, которое он бы не присвоил. Происходя из довольно состоятельной семьи, Винтер получил блестящее образование, позволявшее ему во всех этих ролях выглядеть убедительным. Элегантность и изысканность манер довершали иллюзию.

Мало кто начинал так удачно, как Винтер. Поступив с ранних лет на военную службу, он быстро выдвинулся. Однако, став офицером, не замедлил лишиться уважения своего начальства и был сослан за дурное поведение на остров Рэ, в один из колониальных батальонов. Здесь на первых порах он вел себя так примерно, что можно было подумать, будто он исправился. Но, получив новый чин, Винтер опять пустился во все тяжкие и в конце концов, чтобы избегнуть наказания, дезертировал. Он явился в Париж, где своими лихими проделками привлек к себе внимание полиции и стяжал сомнительную славу искуснейшего мошенника и шулера.

Имея бешеный успех в свете, Винтер обвел вокруг пальца немало представителей высших классов. Он посещал князей, герцогов, сыновей бывших сенаторов, и именно они и дамы их круга стали главными жертвами его опасных талантов. Особенно дамы: сколько их не предостерегали, они неизменно поддавались его обаянию и не могли отказать ему в удовольствии обчистить их. Уже много месяцев полиция охотилась за обольстительным молодым человеком, который, беспрерывно меняя обличье и местожительство, ускользал как раз в ту минуту, когда его готовились схватить. Наконец дело было поручено мне.

Винтер был одним из тех бессовестных ловеласов, которые, обманывая женщин, непременно еще и грабят их. Я подумал, что среди его многочисленных жертв найдется хотя бы одна, которая из чувства мести согласится навести меня на след этого монстра. После упорных поисков я, кажется, нашел сию Ариадну. Но так как далеко не всякая брошенная женщина готова выдать полиции коварного изменника, я решил действовать осторожно. Надо было сперва прощупать почву и ни в коем случае не выказывать враждебных намерений в отношении Винтера, чтобы не оскорбить нежные чувства, которые, несмотря ни на что, остаются в глубине любящего сердца. Я выдал себя за священника того самого полка, которым будто бы командовал бывший любовник дамы. Так как мои манеры, одеяние, язык полностью соответствовали роли, которую мне пришлось играть, я сразу же завоевал доверие покинутой красавицы, и она, сама того не желая, выдала все необходимые мне сведения. Она рассказала мне о своей сопернице, которая тоже успела уже натерпеться от Винтера, но, несмотря на его дурное обращение, не имела сил порвать с ним и продолжала приносить ему все новые жертвы.

Я познакомился с этой очаровательной особой и, чтобы снискать ее расположение, представился как друг семьи ее любовника. Я сказал, будто родители молодого повесы поручили мне уплатить его долги, и если она согласится устроить мне встречу с ним, то первая получит возмещение убытков. Мадам X была не прочь воспользоваться случаем и восстановить урон, нанесенный ее весьма скромному состоянию. Однажды утром она уведомила меня, что вечером будет обедать со своим любовником в "Галиоте" на бульваре Тампль. С четырех часов, переодетый рассыльным, я уже дежурил у дверей ресторана. Я простоял часа два, когда вдруг увидел гусарского полковника, приближавшегося в сопровождении двух лакеев — это был Винтер. Когда он подъехал, я предложил подержать лошадей и получил согласие. Винтер вынул ногу из стремени и уже ступил на землю, — теперь-то он мой!.. Но, встретившись со мной взглядом, он одним махом вскочил на коня, хорошенько пришпорил его — и был таков.

Неудача ужасно огорчила меня — ведь он, казалось, уже был в моих руках, — но я не потерял надежды. Некоторое время спустя мне сообщили, что он должен быть в кафе "Арди" на Итальянском бульваре. Я опередил его, явившись на место с двумя агентами. На этот раз я все предусмотрел, и он не смог ускользнуть: ему пришлось сесть в нанятый мной фиакр. Доставленный к полицейскому комиссару, он стал утверждать, что вовсе не Винтер. Однако, несмотря на знаки отличия и многочисленные ордена, украшавшие его мундир, это был тот самый человек, которого мне поручили арестовать, что и было надлежащим образом установлено.

* * *

1814 год был одним из самых удачных в моей жизни: мне удалось поймать особенно много преступников. Некоторые из этих случаев сопровождались весьма необычными обстоятельствами. Вот одна из таких историй.

В течение трех лет некий человек, выделявшийся огромным ростом, совершил в Париже множество краж. По описаниям наружности, сделанным пострадавшими, нельзя было не узнать Саблена, исключительно ловкого и смелого вора, который, выйдя на волю после нескольких лет заключения и каторжных работ, вернулся к своему прежнему ремеслу, обогащенный тюремным опытом. Полиция много раз пыталась арестовать его; самые искусные ищейки гонялись за ним, но безуспешно: когда они являлись на место, его там уже давно не было. Наконец им надоела эта погоня за невидимкой, и мне поручили найти и поймать Саблена, если это вообще возможно. На протяжении пятнадцати месяцев я испробовал все средства и способы, чтобы встретить его. Но он появлялся в Париже лишь на несколько часов и, совершив кражу, мгновенно исчезал, словно растаяв в воздухе. Из всех полицейских я один знал Саблена в лицо, и потому он боялся меня больше других. У него было прекрасное зрение, и он так ловко избегал меня, что ни разу мне не довелось увидеть даже его тень.

Но я терпелив и в конце концов узнал, что Саблен обосновался в Сен-Клу и снял там квартиру. Получив это сообщение, я отправился в путь с таким расчетом, чтобы прибыть на место в темноте. Дело было в ноябре, лил дождь, и в Сен-Клу я добрался насквозь промокший. Но мне так не терпелось проверить, правильны ли полученные мной сведения, что я не стал терять времени на просушку одежды. Вскоре я выяснил, что некий ярмарочный торговец необыкновенно высокого роста, настоящий великан, недавно приехал с женой в город и поселился в доме мэрии.

Люди такого роста редко встречаются даже среди патагонцев, и я более не сомневался, что мне верно указали место жительства Саблена. Было, однако, слишком поздно, и я отложил свой визит на утро. А чтобы мой молодчик не ускользнул от меня, я решил, несмотря на ливень, караулить у его дома. Вместе с одним из своих агентов я простоял там всю ночь. На рассвете кто-то открыл дверь, и я бесшумно пробрался в дом, чтобы разведать, не пора ли действовать. Едва я ступил на лестницу, как услышал чьи-то шаги: навстречу мне спускалась, с трудом передвигая ноги, женщина с измученным лицом, на котором явственно читалось страдание. Увидев меня, она вскрикнула и повернула обратно. Я — за ней и успел проскочить в дверь, которую она открыла своим ключом. "Это Видок", — с ужасом в голосе объявила она кому-то. В задней комнате на кровати лежал мужчина, он поднял голову, и я узнал Саблена. Я бросился к нему и, не дав опомниться, надел наручники.

Во время этой операции женщина, опустившись на стул, стонала и корчилась от боли. "Что это с вашей благоверной?" — спросил я.

"Разве вы не видите, что она собралась рожать? Всю ночь промучилась. Когда вы ее встретили, она шла к повитухе".

В этот момент стоны усилились: "Боже мой, боже мой, — приговаривала женщина, — я больше не могу, умираю. Сжальтесь надо мной. Ой, больно-больно! Да помогите же мне! Помогите!"

Надо было иметь каменное сердце, чтобы равнодушно смотреть на такие муки. Но что же делать? Ясно, без повивальной бабки не обойтись. Но кого послать за ней? С таким силачом, как Саблен, и двое-то едва справятся, вздумай он бежать. Нет, мне никак нельзя было выйти, но не мог же я допустить, чтобы женщина умерла. Вынужденный выбирать между долгом и состраданием, я совершенно растерялся. Внезапно на память мне пришел исторический случай, красочно описанный мадам де Жанлис: я вспомнил великого монарха, принимавшего роды у Ла-вальер, и меня осенило. Нужен акушер, что ж? Я буду им! Ну, живей за дело! Я засучил рукава, и не прошло получаса, как мадам Саблен разрешилась от бремени — она родила сына, прелестного мальчика. Проделав все процедуры, необходимые при первом появлении или, позволю себе сказать, выходе в свет, я запеленал малютку и, закончив дело, с радостью убедился, что мать и дитя чувствуют себя прекрасно.

Оставалось исполнить еще одну формальность — вписать новорожденного в книгу актов гражданского состояния; я вызвался быть свидетелем, и когда поставил свою подпись, мадам Саблен сказала:

"Ах, месье Жюль, раз уж вы здесь, окажите нам еще одну услугу".

"Какую?"

"Я даже боюсь вымолвить…"

"Говорите уж, если только это в моих возможностях…"

"У нас нет крестного отца, и если бы вы были так любезны…"

"Ладно, лучше уж я, чем кто-нибудь другой. А где крестная мать?"

Мадам Саблен попросила позвать одну из своих соседок, и мы все отправились в церковь — вместе с Сабленом (я уж позаботился о том, чтобы он не смог сбежать). Крестины, хоть и скромные, стоили мне не меньше 50 франков.

После хорошего завтрака, доставленного по моему распоряжению в комнату роженицы, я увез Саблена в Париж, где его приговорили к пяти годам тюремного заключения. В Форсе, где он отбывал свое наказание, Саблен устроился помощником привратника и благодаря этой должности жил припеваючи, да еще сколотил за счет арестантов и навещавших их лиц небольшой капиталец, который намеревался разделить со своей супругой. Но к тому времени, когда его выпустили, моя кума Саблен, тоже имевшая привычку прикарманивать чужое добро, сидела в тюрьме Сен-Лазар. Разлученный со своей благоверной, Саблен затосковал в одиночестве и, как многие другие, плохо кончил. Однажды вечером, взяв все свои сбережения, он пошел в игорный дом и все спустил. А через два дня его нашли в Булонском лесу: он повесился на одном из деревьев так называемой "Аллеи воров".

* * *

Любовница одного вора по имени Шарпантье (более известного по кличке Винное пятно или Трюмо) была арестована вместе с ним за участие в краже с применением поддельных ключей. Хотя ее сообщника приговорили к галерам, она за отсутствием улик была оправдана. Генриетта, так звали эту женщину, дружила с некоей Розали Дюбю и, едва оказавшись на свободе, занялась вместе с ней квартирными кражами. Многочисленные жалобы пострадавших заставили полицию обратить внимание на подружек. Генриетта жила на улице Гран-Юрлер. Получив задание следить за ней, я первым делом постарался познакомиться, подстерег ее на улице и подошел с такими словами: "Как удачно, что я встретил вас. Я как раз направлялся к вам".

"Но я вовсе не знаю вас".

"Как же вы не помните, мы виделись в "Иль д'Амур", вы были там с Шарпантье".

"Возможно".

"Так вот, я приехал из Бреста, ваш друг велел вам кланяться. Бедняга рвется к вам, но он числится в подозрительных, и бежать нынче труднее, чем когда-либо".

"Ах, черт возьми, теперь я припомнила вас. Вы еще были с нами у Дюшена в "Каппеле", где мы гуляли с друзьями".

"Восстановив" таким образом знакомство, я спросил Генриетту, нет ли у нее "чего-нибудь на примете". Она наобещала мне с три короба и, желая помочь, настойчиво уговаривала поселиться у нее. Предложение было сделано от всего сердца, и я не мог не согласиться. Генриетта жила в маленькой комнатушке, вся меблировка которой состояла из единственного стула и складной кровати с волосяным матрацем, отнюдь не сулившим приятного сна. "Посидите здесь, — сказала она, — я ненадолго отлучусь. Если будут стучать, не отпирайте". Она действительно скоро вернулась — с бутылкой в одной руке и двумя пакетами ветчинных шкурок и ливром хлеба в другой и поставила передо мной это жалкое угощение. Я сделал, однако, вид, что ем с удовольствием. После того как мы перекусили, она сказала, что пойдет за отцом своего друга, и предложила поспать до ее возвращения. Предполагалось, что я устал, и мне пришлось растянуться на ее убогом ложе, которое показалось мне таким жестким, словно подо мной был мешок с гвоздями. Часа через два Генриетта явилась со стариком Шарпантье. Он обнял меня, расплакался и стал говорить о сыне. "Когда я увижусь с ним?" — восклицал он и снова заливался слезами. Но сколько можно горевать? Слезы наконец иссякли, и старик дал себе передышку…

Мошенники сходятся в два счета. Мы еще и литра не выпили, а были такими друзьями, словно десять лет жили душа в душу. Шарпантье был старым жуликом, что называется, мастером на все руки, но теперь уж ни на что не годился. Он обещал связать меня с "друзьями" и назавтра привел некоего Мартино по прозвищу Куриный желудок. Тот сразу же предложил мне маленькое дельце, просто для разминки. "Ну нет, — сказал я, — меня не интересуют такие пустяки. Если уж рисковать, то ради чего-нибудь стоящего".

"В таком случае, — ответил Мартино, — я знаю, что тебе надо. Но придется подождать несколько дней, пока сделают ключи. Как только они будут у нас, можешь не сомневаться, мы возьмем тебя с собой".

Я поблагодарил Мартино, и он познакомил меня с тремя другими ворами, которые должны были участвовать в краже. В общем, я успешно налаживал связи, но, опасаясь какой-нибудь случайной встречи, которая могла расстроить мои планы, я избегал выходить со своей новой компанией. Большую часть дня я проводил с Генриеттой, а по вечерам мы ходили с ней в погребок на углу улицы Гренета, где тратили тридцать су, которые она зарабатывала изготовлением перчаток.

Аннетт могла помочь мне в затеянной интриге. Решив, в случае надобности, дать ей роль, я тайком предупредил ее, и вечером, войдя в кабачок, мы увидели женщину, в одиночестве сидевшую за ужином, — то была Аннетт. Я посмотрел на нее с подчеркнутым любопытством, она — на меня.

"Извините, сударыня, — сказал я, — мне кажется, я имел удовольствие вас знать".

"Поверите ли, сударь, я сама как раз пыталась вспомнить… Да, говорила я себе, это лицо я где-то видела. Может, вы жили в Руане?"

"Боже! — воскликнул я, — Жозефина, это вы! А где ваш муж, где наш славный Роман?"

"Увы, — ответила она, рыдая, — он заболел в Канеле (он арестован в Кане)".

"Давно?"

"Три месяца, и боюсь, не скоро поправится, он в горячке (он сильно скомпрометирован). А вы, похоже, выздоровели (на свободе)?"

Генриетта, восхищенная прекрасными манерами дамы, захотела познакомиться с ней. Мы так понравились друг другу, что решили не разлучаться. Мнимая Жозефина совершенно растрогала Генриетту своей печальной историей. "Ах, послушайте, — вдруг обратилась она ко мне, — я вспомнила, что вы когда-то одолжили моему мужу двадцать франков, и хочу вернуть долг". Поломавшись немного, я взял деньги, после чего Генриетта, которую этот поступок Жозефины растрогал еще больше, чем ее история, завела с ней откровенный разговор обо мне. "Какой уж он ни есть, а я не променяю его ни на кого дру-гого, пусть даже раскрасавца. Это мой бедный зайчик, мы уже десять лет вместе, — лепетала бывшая подруга Шарпантье, — и поверите ли, ни разу не сказали друг другу грубого слова".

Аннетт великолепно подыгрывала этой комедии. Каждый вечер она аккуратно являлась на свидание, и мы втроем ужинали. Наконец, настал день кражи, в которой мне предстояло участвовать. Все было обдумано, Мартино и его друзья наготове. Они собрались ограбить ростовщика, ссужавшего деньги под большие проценты. Мне показали его квартиру на улице Монторгей и сообщили, когда начнется операция. Через Аннетт я предупредил полицию, а сам приглядывал за своей дорогой Генриеттой и приятелями, чтобы они ничего без меня не предприняли.

И вот мы у дома ростовщика. Мартино поднимается, открывает дверь квартиры и возвращается. "Можете входить", — говорит он. Я остаюсь с ним караулить, а его приятели отправляются за добычей. Но тут я вижу полицейских, следующих за ними чуть ли не по пятам, и отвлекаю внимание Мартино. Между тем воры, застигнутые на месте преступления, поднимают крик, и мы пускаемся бежать. Поскольку Мартино унес ключи, его дружки вполне могли отвертеться от каторги, сказав, как водится, в свое оправдание, будто дверь была открыта. Следовало, значит, устроить так, чтобы Мартино арестовали с ключами, да еще доказать, что он сообщник пойманных воров. Вот тут Аннетт особенно пригодилась мне. Мартино был взят со всеми необходимыми уликами, причем Генриетта ничего не заподозрила. Она решила, что я просто счастливчик, и за это еще больше полюбила. Когда чувство, которое она питала ко мне, достигло особого накала, я притворился больным, чтобы испытать ее. Лекарства, совершенно необходимые для моего исцеления, были нам не по карману. Но Генриетта хотела во что бы то ни стало купить их и с этой целью задумала маленькую комнатную кражу, в которой ей должна была помочь Розали. Она открыла мне свои планы, и я предупредил полицию. Застигнутые на месте преступления, подруги были приговорены к десяти годам каторжных работ. По истечении срока наказания Генриетта была у меня под надзором. Она ни разу не упрекнула меня, хотя имела все основания для этого.

* * *

"Кавалерами с лестницы" или "бонжуриками" называют воров, которые, забравшись в дом, хватают все, что подвернется под руку. Говорят, первыми "бонжуриками" были оставшиеся без места слуги. Сначала их было немного, но вскоре они обзавелись учениками и к началу века вовсю развернули свой промысел: с 1800 по 1812 год в Париже не проходило, кажется, дня, чтобы они не стащили от двенадцати до пятнадцати корзин столового серебра. Коко Лакур рассказывал мне, что на первых порах "бонжурики" жили артельно, поровну деля все добытое. Но потом это трогательное братство распалось, так как нашлись лентяи, которые, не ударив палец о палец, требовали свою долю прибыли, и каждый стал работать в одиночку на себя.

Самыми знаменитыми "бонжуриками", которых мне назвали, когда я поступил в полицию, были Дальсан, Флоран, Саломон, Коко Лакур, Исаак Леви и некоторые другие, чьи имена я позабыл.

"Коммерческий альманах", "Королевский альманах" и справочник "Двадцать пять тысяч адресов" — самые интересные для "бонжурика" книги. Каждое утро, отправляясь на промысел, он внимательно изучает их, и редко случается, чтобы он не знал фамилий хотя бы двух жильцов дома, который собирается посетить: говоря с привратником, он называет одного, тогда как обворовать пытается другого. "Бонжурик" всегда элегантно одет и носит легкую обувь. Он предпочитает замшевые туфли, с которых иной раз сдирает подошвы, чтобы не скрипели, или же подшивает их войлоком. Зимой замшевые туфли или лодочки сменяются мягкими тапочками, в которых можно совершенно бесшумно ходить, спускаться и подниматься по лестницам. Кража "с бонжуром" производится без взлома, фальшивых ключей и насилия. Увидев в дверях квартиры ключ, вор сперва тихонько стучит, потом чуть громче, наконец — со всей силой; если никто не отзывается, он открывает дверь, входит в переднюю, заглядывает в столовую и другие комнаты и, убедившись, что никого нет, принимается за поиски ключа от буфета, обследуя все те места, куда его обычно прячут. Найдя ключ, он сразу же забирает столовое серебро, которое чаще всего уносит в шляпе, предварительно накрыв шарфом или батистовым носовым платком, чья тонкость и белизна должны свидетельствовать о респектабельности хозяина. Если во время своей экспедиции "бонжурик" слышит, что кто-то идет, он устремляется ему навстречу, весело, даже фамильярно улыбаясь, здоровается ("бонжур") и спрашивает, не с месье ли таким-то имеет он честь говорить?.. Его направляют этажом выше или ниже, и он, все с той же улыбкой, рассыпаясь в извинениях и почтительно кланяясь, ретируется. Случается, что он не успел ничего стащить, но часто дело сделано, и обнаруживается это обычно слишком поздно. На первый взгляд, нет никого приятнее "бонжурика" — всегда с улыбкой на устах, приветливый и любезный, даже когда в этом нет необходимости. Однако все это — лишь привычная маска. После нескольких лет промысла "бонжурик" улыбается и кланяется, сам того не желая и не замечая — это своего рода тик, подергивание мышц, с годами становящиеся хроническими.

Иногда "бонжурик" нарывается на людей, которые, несмотря на его прекрасные манеры, проявляют не только подозрительность, но и намерение обыскать его. В этих случаях "бонжурик", если он прилично одет, падает к их ногам и, чтобы утихомирить и разжалобить, рассказывает, плача, трогательную историю, загодя сочиненную для таких опасных ситуаций. Дескать, он сын почтенных родителей, но пагубная страсть к игре толкнула его на путь преступления, однако, поймите, это первая попытка, и если его предадут в руки правосудия, то отец и матушка умрут с горя. Если слезы производят впечатление, на которое он рассчитывал, и ему говорят, чтобы он убирался куда-нибудь подальше, "бонжурик" кается до самой двери. Если же слушатели непреклонны, он продолжает канючить до тех пор, пока не увидит полицейского, но при его появлении сразу же успокаивается и лицевые мускулы сами собой складываются в привычную улыбку.

Большинство воров этой категории делают свои вылазки рано утром, когда служанки отправляются за покупками или точат лясы, а господа еще почивают. Другие "бонжурики" выходят на промысел перед самым обедом и ловят момент, когда серебро только поставили на стол. Они входят в столовую и в мгновение ока хватают добычу: это называется у них "обслужить" или "убрать со стола".

Как-то один из таких "уборщиков" готовился обчистить столовую, когда вошла служанка, неся два серебряных блюда с рыбой. Ничуть не смутившись, вор решительно шагнул ей навстречу и сказал: "Когда же вы наконец подадите суп? Господа заждались". "Все уже готово, сударь, — ответила служанка, принявшая его за одного из гостей. — Пожалуйста, передайте, что сейчас подам". С этими словами служанка побежала на кухню, а "уборщик", наспех опорожнив блюда, сунул их за пазуху между жилетом и рубашкой. Девушка вернулась с супом, а гость исчез вместе со столовым серебром. Хозяева заявили в полицию, и по описанию наружности и обстоятельств кражи я догадался, кто вор, — это был некий Шимо по прозвищу Буайе. Его вскоре обнаружили и арестовали на одном из парижских рынков. На его рубашке еще сохранились следы соуса.

Еще одна разновидность "бонжуриков" специализируется на гостиницах. Эти воры поднимаются на заре. Ловкость, с которой они обманывают швейцаров, поистине непостижима. Проникнув в дом под тем или иным предлогом, они обходят лестничные площадки и, если обнаруживают в дверях ключ, что случается довольно часто, бесшумно поворачивают его и входят в комнату. Если жилец спит, он может распроститься со своим кошельком, часами, драгоценностями и прочими мало-мальски ценными вещами. Если проснется, у визитера уже наготове оправдание: "Миль пардон, месье, это, кажется, тринадцатый номер? Месье вызывали сапожника, парикмахера, портного и т. д. и т. п.?" Немало приезжих, обворованных этими ловкачами, остались буквально в одной рубашке — той самой, в которой спали…

* * *

Профессиональные убийцы большей частью выдают себя за разносчиков, торговцев скотом, барышников и т. д. Их костюм и повадки всегда соответствуют тому роду деятельности, которым они якобы занимаются. Вид у них обычно самый благонравный, манеры сдержанные, спокойные; они редко позволяют себе выпить, так как опасаются, опьянев, проговориться; бумаги у них всегда в полном порядке, и они исправно отмечают их где положено; на постоялых дворах платят хорошо, но не слишком щедро: они хотят произвести впечатление людей бережливых, ибо бережливость предполагает честность. Впрочем, расплачиваясь, они никогда не забывают дать на чай служанке или гарсону — убийца заинтересован, чтобы прислуга говорила о нем как о добром малом.

Убийцы, изображающие торговцев, не обременяют себя лишним товаром. Чаще всего они продают ножи, ножницы, лезвия, нитки, шнурки и прочие мелочи, не занимающие много места. Они предпочитают останавливаться на постоялых дворах, расположенных в городских предместьях или вблизи рынков. Здесь они приглядывают себе жертву из настоящих торговцев либо крестьян, приехавших продавать продукты, и стараются выяснить, сколько у тех денег, когда и каким путем они намерены поехать, а выведав все подробности, дают знать своим сообщникам, которые всегда поселяются в другом доме, нередко расположенном за городом. Последние выезжают загодя и поджидают жертву в месте, удобном для совершения задуманного преступления.

Люди обычно не остерегаются этих мнимых торговцев, привыкнув видеть их странствующими по всей стране, да к тому же видимая добропорядочность поведения ставит их вне подозрений. Так, семейка Корню, в течение двадцати лет безнаказанно совершила несколько сот убийств, прежде чем кому-либо пришло в голову заподозрить их.

Жены убийц тоже весьма опасны. Привыкнув к преступлению, они охотно участвуют в нем и детей своих с раннего возраста учат следить за окружающими и доносить родителям обо всем, что может им пригодиться; они приучают их к виду крови и, чтобы заинтересовать в успехе, после каждого убийства делают подарки.

Нет, кажется, людей более услужливых и милосердных, чем убийцы. Все нищие у них в друзьях, потому что всегда могут сообщить что-нибудь полезное и, бродя по всей стране, являются, так сказать, естественными разведчиками больших дорог. Женщины-убийцы особенно лицемерны и, стараясь подчеркнуть свое благочестие, носят четки, крест и т. д. Они регулярно посещают богослужения и не упустят случая подойти к священнику.

Чтобы предохранить одежду от пятен крови, мужчины обычно ходят в синем рабочем халате или блузе, которые сжигают, закапывают или стирают (если позволяет время) после убийства. Прорезиненная шляпа, из-под которой выглядывает красный или синий платок, коим покрыта голова, да хлыст дополняют наряд этих негодяев. Отличаясь редкой предусмотрительностью, они чрезвычайно внимательны ко всем тем мелочам, которые могут быть использованы в случае надобности для алиби; именно поэтому они отмечают свои паспорта во всех коммунах, которые проезжают.

Как и убийцы, "поджариватели" обыкновенно действуют под видом ярмарочных торговцев или разносчиков. "Поджариватели" — это грабители, которые подогревают, вернее, поджаривают ноги своих жертв, чтобы вынудить сказать, где спрятаны деньги. Выбрав какой-нибудь дом, они проникают внутрь — якобы для того, чтоб показать товар, — и уходят не раньше, чем осмотрят помещение и разведают все ходы-выходы. В других случаях кто-нибудь из воров, переодевшись нищим, просит приютить его Христа ради на одну ночь и, когда все уснут, впускает своих сообщников. Часто дом сторожит собака, и мнимый нищий усмиряет ее, приманив куском копченой конской печени или губкой, пропитанной выделениями суки. Самый злобный пес не устоит перед таким соблазном и покорно последует за незнакомцем, который уведет его подальше от дома, предоставив бандитам свободу действий.

Случается, "поджариватели" убивают, чтобы не оставлять свидетелей своих злодеяний. Но обычно, чтобы не быть узнанными, они надевают маску или чернят лицо особой краской, которую снимают какой-нибудь мазью, или же закутывают голову черным крепом. Те, что чернят лицо, обычно имеют при себе маленькую коробочку с двойным дном, в которой держат краску и смывку. Отправляясь на дело, они обязательно возьмут веревки для связывания жертв. Ходят они поодиночке, и если договорятся встретиться, то добираются на место разными путями, держась по возможности малолюдных дорог. Из дому они выходят только ночью, причем стараются незадолго перед этим попасться на глаза соседям и по возвращении прибегают к той же тактике, чтобы создать впечатление, будто они не отлучались, и в случае надобности обеспечить себе алиби.

"Поджариватели" не любят брать вещи, разве что бриллианты или другие драгоценности, которые почти не попадаются в деревне. Им нужны деньги.

Знаменитый Саламбье как-то решил ограбить богатого фермера в окрестностях Поперинга, но ему долго не удавалось исполнить задуманное. Фермер был начеку, да и как могло быть иначе, если кругом только и говорили о налетах "поджаривателей". На ферме проживали довольно много людей, и две огромные собаки охраняли вход. Саламбье уже произвел разведку, чтобы выяснить, есть ли шансы на успех; но чем больше раздумывал, тем непреодолимее казались трудности. Он, однако, не сомневался, что у фермера много денег, и непрестанно мечтал завладеть ими. Но как? Саламбье вложил всю свою изобретательность в решение проблемы и наконец придумал такой способ. Он уговорил каких-то своих знакомых из местных жителей дать ему справку о благонравии и хорошем поведении и заверил ее у мэра Поперинга; затем смыл соляной кислотой, оставив лишь подпись мэра и печать, и заставил одного из своих сообщников Луи Лемэра написать вместо прежнего текста следующее распоряжение: "Господин комендант, мне стало известно, что завтра ночью банда "поджаривателей" численностью от десяти до двенадцати человек предпримет налет на ферму Ормайя, а посему соблаговолите отрядить десять ваших солдат под командованием сержанта, предварительно переодев их, на упомянутую ферму, дабы они в случае надобности оказали помощь фермеру и арестовали бандитов, буде они явятся за контрибуцией. Ознакомьте с приказом помощника мэра Лебеля, который может служить проводником и отвести солдат к фермеру, который знаком с ним".

Сфабриковав эту фальшивку, Саламбье тотчас же отправился и во главе своих молодцев нахально явился к чиновнику, который, сам того не желая, должен был способствовать его преступным планам. Узнав подпись мэра, Лебель поспешил отвести отряд на ферму. Защитников, прибывших так своевременно, встретили, разумеется, с распростертыми объятиями. Разбойников и их главаря чествовали, как спасителей.

"Друзья мои, сколько вас тут?" — спросил Саламбье.

"Пятнадцать человек, включая женщин и одного ребенка".

"Ну, эти бесполезные рты не в счет. В случае опасности они лишь свяжут нас. А есть ли у вас оружие?"

"Два ружья".

"Принесите, надо, чтоб они были под рукой. К тому же не мешает проверить, исправны ли они".

Ружья приносят и отдают Саламбье. "Теперь, — говорит он, — когда я ознакомился с обстановкой на месте, вы можете переложить на меня заботу о защите фермы. В нужное время я укажу каждому его пост. А пока отправляйтесь-ка спать, это лучшее, что вы можете сделать. Гарнизон будет оберегать ваш покой".

В полночь Саламбье еще не сделал никаких распоряжений. Вдруг он изобразил тревогу, будто услышал какой-то шум. "Живо вставайте, — скомандовал он своим сообщникам. Я расставлю вас таким образом, чтобы ни один бандит не ускользнул".

Все вскакивают, фермер с фонарем в руках предлагает освещать им путь. "Не беспокойтесь, — говорит ему Саламбье, приставив к груди два пистолета. — Мы "поджариватели". Если вздумаете шевельнуть хоть пальцем, вы покойник".

Бандиты были вооружены до зубов. Работники фермы попытались сопротивляться, но безуспешно — им всем связали за спиной руки, после чего заперли в погреб. Фермера тоже связали, но оставили около камина и потребовали, чтобы он сказал, где деньги.

"Здесь давно уже нет ни су, — ответил он. — Кто же станет держать в доме деньги, когда вокруг шныряют "поджариватели".

"Ах так, ты увиливаешь, — сказал Саламбье. — Ничего, мы научим тебя говорить правду".

В тот же миг два разбойника схватили фермера и, сняв с него обувь, смазали пятки жиром.

"Господа "поджариватели", умоляю вас, — воскликнул несчастный, — сжальтесь надо мной. Клянусь вам, в доме нет денег, можете сами убедиться — вот вам ключи, ищите. Я готов сделать все, что вам угодно. Хотите, напишу вексель?"

"Ну нет! — ответил Саламбье. — Уж не за купцов ли ты нас принимаешь? Вексель! Нет, это не по нашей части, мы берем наличными".

"Но господа…"

"Ах, ты упорствуешь! Что ж, можешь пока молчать. Но через пять минут ты будешь просто счастлив открыть нам свою тайну!"

В очаге разожгли огонь. "Друзья, — распорядился негодяй, — поджарьте гражданина".

Но только они приступили к жуткой пытке, как раздались пронзительные вопли человека, отбивающегося от разъяренных собак. Оказывается, один из подручных фермера, сумев каким-то образом освободиться от пут, выбрался через подвальное окно во двор, но по необъяснимой случайности собаки не узнали его. Удивленный этим непонятным происшествием, Саламбье послал одного из своих сообщников посмотреть, что там происходит, но едва тот высунулся во двор, как собаки бросились на него и чуть не растерзали. Он кинулся назад, в ужасе вопя: "Караул! Спасайтесь!" Перепуганные бандиты ринулись к окну, выходившему на дорогу, выпрыгнули один за другим и пустились наутек… Тем временем фермер в сопровождении мальчика, которого наконец узнали собаки, пошел в погреб и освободил своих домочадцев и работников. Они попытались преследовать беглецов, но, как ни спешили, догнать не смогли.

Рассказав мне об этом приключении, Саламбье признался, что в глубине души был доволен таким исходом: "Потому что, — сказал он, — из опасения быть узнанным я должен был бы всех убить".

Банда Саламбье была очень многочисленной и разветвленной, и понадобилось несколько лет, чтобы уничтожить ее. В 1804 году в Анвере были казнены некоторые ее члены. Один бандит, чье подлинное имя так и не удалось установить, получил, по-видимому, блестящее образование. Взойдя на эшафот, он кинул взгляд на роковой нож, затем — на отверстие для головы, которое другой осужденный называл "нулевым кругом жизни" и сказал: "Я видел альфу, теперь вижу омегу" — и повернувшись к палачу: "А вот и бета! Что ж, делай свое дело!" Сей эллинист, на ступенях гильотины тешившийся каламбурами, воистину обладал юмором висельника!

Некоторые сообщники Саламбье еще живы. Многих я сам встречал в своих беспрестанных странствиях и старался затем не терять из виду, но тщетно подстерегал случай, позволивший бы мне положить конец той затянувшейся безнаказанности, которой они пользовались и до сих пор пользуются. Один из этих разбойников, сделавшись уличным певцом, довольно долго оглушал жителей столицы "Татарским маршем", который он горланил, нарядившись в турецкий костюм. Этот субъект, умевший с помощью монеты в два су закинуть на седьмой этаж записку, был одной из достопримечательностей парижских мостовых. Действительно, на него давно уже следовало обратить особое внимание и по заслугам воздать задела: в сентябре 1793-го он участвовал в массовой резне, в ноябре 1828-го во главе ватаги бил стекла на улице Сен-Дени.

С 1816 года "поджариватели", похоже, бездействуют. Последние их подвиги имели место на юге Франции при диктатуре господина Трестайона. В то время поджаривали богатых протестантов и бонапартистов, и "бесподобная палата" считала, что так им и надо, одобряя разбой, чинимый ее достойными единомышленниками.

Читайте в пятом выпуске:

Жерар де ВИЛЬЕ

Реквием для тонтон-макутов

Флетчер ФЛОРА

За те же деньги

Питер УСТИНОВ

Игра в осведомителя

Леонид ЖУХОВИЦКИЙ

Записки шпиона

6 р 90 к.

Новости

Примечания

1

ОРБ — отряды республиканской безопасности. (Здесь и далее — прим, пер.)

2

Всеобщая конфедерация труда.

3

Французская демократическая конфедерация труда.

4

Служба общественной безопасности.

5

Резиновые палки.

6

Так называют полицейскую префектуру.

7

На улице Сен-Доминик расположены министерства обороны, культуры, посольство Польши, Дом химии и другие государственные учреждения.

8

Машина с вращающейся синей лампой-мигалкой на крыше.

9

Резиденция премьер-министра.

10

Выставочный зал на Елисейских полях.

11

Утенок Дональд — популярный персонаж диснеевских мультфильмов.

12

Ведущие популярного телевизионного шоу.

13

Сорт виски.

14

Там находится управление уголовной полиции.

15

Генеральная инспекция полицейских школ и служб.

16

Имеется в виду немое кино.

17

Универсальный магазин.

18

Леди Диана, жена принца Чарльза, наследника английского престола.

19

Центральное бюро бригад жандармерии.

20

"Республиканские силы безопасности Социалистической партии".

21

Пригород Парижа.

22

Сорт столового вина.

23

Популярная марка пива.

24

Электронный бильярд.

25

И еще одну, в том же составе (англ.).

26

Будь все проклято! (англ.)

27

"Либерасьон" — одна из французских газет.

28

Имеется в виду новелла А.Доде "Козочка господина Сегена" об упрямой козе, убежавшей от хозяина в лес, где ее съели волки.

29

Фирменный магазин кожгалантереи.

30

Имеются в виду вокзал Аустерлиц и площадь с тем же названием.

31

Сверхскорый поезд.

32

Иллюстрированный журнал для мужчин.

33

Популярный английский фильм, снятый в 1957 г. режиссером Дейвидом Лином.

34

Револьвер среднего калибра.

35

Одна из частей популярного телесериала.

36

Французский киноактер.

37

Загадка, покрытая тайной, окутанной в туман (англ.).

38

Описанная французским врачом П.Меньером (1861) болезнь внутреннего уха, вызывающая постепенное снижение слуха.

39

От латинского dissentio — не соглашаюсь: одно из распространенных в Англии XVI–XVII вв. отступлений от официального вероисповедания. Далее в тексте — синоним диссидентства.

40

Кандидат в члены Политбюро имел право совещательного голоса. (Прим. ред.)

41

Каждый из 26 кантонов Швейцарской Конфедерации имеет свои собственные судебные органы и полицию. К ведению федерального министерства юстиции относятся только вопросы, касающиеся защиты страны (разведка, контрразведка и политическая полиция), а также координация деятельности правоохранительных органов разных кантонов. (Прим. авт.)

42

Так автор называет швейцарских банкиров. (Прим. пер.)

43

См. "Эбдо" № 15 за декабрь 1988 г. (Здесь и далее — Прим. авт.)

44

Отчет был составлен Даниэлем Цубербюлером, заместителем начальника секретариата Федеральной банковской комиссии, и передан в Федеральный совет (правительство) в Берне в 1989 г.

45

См. газету "Трибюн де Женев" от 3 марта 1989 г.

46

В топонимике Цюриха можно усмотреть много невольной иронии. Например, фасады трех крупнейших банков выходят на Парадеплатц — "площадь Парадов".

47

Из интервью Мохаммеда Шакарчи корреспонденту журнала 'Биланц" (июль 1989 г, с. 46).

48

Catherine Duttweiler, Корр und Корр, Aufstieg und Fall der ersten Bundesraetin. Edition Die Weltwoche, 1989, p. 170.

49

См. заявление официального представителя швейцарской полиции в газете "Журналь де Женев" за 4–5 ноября 1989 г.

50

В интервью лозанской газете "Вэнкатр эр" от 6 марта 1989 г.

51

Элизабет и Ганс Коппы остаются очень влиятельными людьми, внушающими страх. После разразившегося скандала Ганс В. Копп подал в суд на множество журналистов. Поэтому писать об этой чете всю правду могут только газеты, которые располагают солидным капиталом и очень хорошими адвокатами. См., например: Катрин Дуттвайлер. "Копп и Копп".

52

Его отец был мэром Люцерна и пользовался большим уважением.

53

"Первой волной" называют иммиграцию в Женеву в первой половине XVI в. богатых буржуа из Франции, Ломбардии и Нидерландов, которые приняли протестантизм и подверглись религиозным преследованиям на родине. "Вторая волна" последовала после отмены Нантского эдикта Людовиком XIV (отменившим религиозную терпимость) в 1685 г. Среди иммигрантов опять преобладали богатые протестанты из Франции.

54

Архитектура швейцарских банков прекрасно отражает религиозный характер банковской деятельности: роскошные храмы с мраморными колоннами для крупных банков; небольшие, отделанные темных тонов деревом, скромные часовни для маленьких банков и финансовых компаний.

55

Верховная исполнительная власть в Швейцарии осуществляется семью федеральными советниками. Каждый из семерых советников поочередно избирается своими коллегами сначала вице-президентом, затем президентом Федерального совета. Выборы происходят ежегодно, в декабре.

56

В Швейцарии 11 федеральных и кантональных инстанций имеют право обратиться за санкцией на прослушивание телефонных разговоров: таможенная служба, федеральная прокуратура, кантональная прокуратура, контрразведка, кантональные следователи и т. д. Однако поскольку почтовое ведомство в Швейцарии подчиняется федеральным властям, только они и могут разрешить прослушивание. (Все цифры представлены Федеральным министерством юстиции и полицией 30 августа 1989 г. в ответ на письменный запрос одного национального советника.)

57

Президент Конфедерации и члены Федерального совета хранят по этому вопросу полное молчание, категорически отказываясь представить парламентской комиссии протокол заседания 9 декабря. После трех запросов парламентарии получают лишь краткий отчет, в котором ни единым словом не упоминается о прослушанном телефонном разговоре.

58

См. Отчет Парламентской комиссии от 22 ноября 1989 г. Берн, 1989 г.

59

Кое-что об удивительной работе Светловолосого Сэма общественность узнала из выступления Дика Марти на заседании Швейцарского общества уголовного права в Невшателе 16 ноября 1989 г. (Выйдя в отставку, Дик Марти теперь вправе о многом рассказать.) См. лозанскую газету "Ле Матэн" от 17 ноября 1989 г.

60

См. "Тагесанцайгер" от 9 июня 1989 г.

61

Несколько членов этого клана владеют финансовыми компаниями, одна из которых только что открылась в Женеве, в помещении роскошного особняка в квартале Транше.

62

J.Symons. Bloody Murder. From the Detective Story to the Crime Novel: a History. London, 1979, pp. 29–30.

63

Полностью "Мемуары" Видока, насчитывающие без малого две тысячи страниц, никогда не переводились на русский язык. Сильно сокращенный их перевод вышел в 1877 г. под названием "Записки Видока, начальника Парижской тайной полиции".

Content

Кристи Эрик и др Детектив и политика 1991 №4(14)

СОСТАВ ПРЕСТУПЛЕНИЯ

Эрик Кристи ПОЛИЦЕЙСКИЕ ПУЛИ

Роберт Бруттер НАСЛЕДСТВО ПО ЗАКАЗУ

ЭКСПЕРТИЗА

Владимир Соловьев, Елена Клепикова ЮРИЙ АНДРОПОВ: ТАЙНЫЙ ХОД В КРЕМЛЬ

ПРЕДИСЛОВИЕ

Глава первая ПОРТРЕТ НА ФОНЕ ВЕНГЕРСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

Глава вторая СЧАСТЛИВЫЙ БИЛЕТ — КГБ

Жан Зиглер ПАДЕНИЕ ДОМА КОППОВ

СВИДЕТЕЛЬСКИЕ ПОКАЗАНИЯ

Франсуа Видок МЕМУАРЫ Франсуа Видок и "тайны Парижа"

Новости

Примечания