Лариса Романовская

Захолустье. Пока я здесь

© Романовская Л., 2022

© Савояр С., иллюстрации, 2022

© ООО «Издательство АСТ», 2022

* * *

Посвящается Алексею Копейкину

Исполни свой долг, Джонни.

Стивен Кинг, «Мёртвая зона»

Часть первая

Глава I

1

Если я не начну это записывать, то сойду с ума. Я проверяла.

Я больше не могу лежать и смотреть, как на стене танцуют тени. Ветер как музыка. Тени листьев обнимают тени яблок… Тут первый этаж, снаружи яблоня. Август.

Уже август, а был июнь. Шестое число. Рассвет. Я в ту ночь почти не спала, потому что было слишком волнительно и переживательно. Уснула в папиной машине сразу как села. Даже когда мы ещё не поехали. А потом был белый дым за лобовым стеклом.

Дым. Это особенное слово, оно что-то значит, специальное, не то что на самом деле.

Дым.

Дым – это я. Не понимаю, почему так. Но вот знаю. Дым – это я. И мне очень спокойно от этого. И тогда, в машине, я смотрела сквозь разбитое стекло и думала «Дым». А уже потом, когда мне помогли вылезти, когда посадили на бордюр, я испугалась… И всё забыла. Сейчас вспоминаю, но оно кусками, какое-то рваное… И улетает. Как дым, да. Как сон.

Я заснула, когда мы с папой ещё не выехали с дачи, а проснулась посреди пустой серой дороги. Я сидела на переднем сиденье. За рулём папы не было, за стеклом поднимался дым из нашей машины. А самого стекла тоже не было, но я это не сразу поняла.

Мне кажется, я помню, как мы врезались. Я не хочу этого помнить, но помню.

Было шестое июня, раннее утро. Мы ехали с дачи в Москву. Мне очень надо было в Москву. Папе на работу, а мне по моим делам, они мне тогда казались очень важными.

Если бы я так не думала, я бы осталась на даче. И сдала бы экзамены в гуманитарный лицей на «Славянском бульваре». Были бы каникулы, пришли бы результаты. И я бы поступила в десятый гуманитарный! Наверное.

А сейчас просто конец августа. Я лежу на террасе, смотрю, как на стене тени танцуют. Узкие тени – листья. Овальные – яблоки.

Это яблоня. Тут первый этаж. Значит, это дача.

В Москве будет шестой этаж. В больнице был не помню какой, я там смотрела в потолок и стены, а потом меня забрали.

Это было в июне. Сейчас август. Мне приходится себе напоминать, какой месяц и где я. Я себя не очень хорошо помню. Что было раньше – нормально, а что сейчас – нет.

Я Вика, мне пятнадцать, у меня есть мама, папа и собака. Это я помню.

А про лекарства не помню. Мама всё время говорит Вика, пей таблетки, Вика, пей таблетки, а мне кажется, что я их уже пила. Но мама показывает коробочку с клапанами, там четыре отделения, в каждом гремит, на клапанах большие буквы «У», «Д», «В», «Н» – «утро», «день», «вечер», «ночь».

Я сплю часто, поэтому не понимаю, когда утро, а когда день. Не могу соотнести свет и время, время и место.

Раньше было ещё хуже. Раньше я вместо реальности помнила то, чего не было на самом деле. Про Юру, про белый Экран, про то, как от меня всё зависит.

Наверное, когда папина машина врезалась в чужую машину, мне снилось про Экран и про Захолустье. Если резко проснуться, то в последнюю секунду увидишь очень многое, целую историю; только она оборвётся…

Про Юру и про Экран – это такой вот сон. И я из него проснулась прямо в середину аварии. Дым за стеклом, осколки, папы рядом нет. А впереди чужая машина, так близко, как не бывает на самом деле. Я тогда закрыла глаза, и Юра снова сказал, что если мы не сделаем, то никто не сделает.

На самом деле его не Юрой звали. Имя похожее, но я не расслышала. Во сне я уже оказывалась посреди чужих важных событий, и все знали, что было и что скоро произойдёт, а я нет. И я знала, что нельзя подавать виду, а то проснёшься…

Ну вот, с Юрой было именно так. Я не смогла как следует расслышать его имя, но оно было похоже на «Юра», и если быстро произнести, то не заметят, что неправильно… Будет сокращённо и поэтому неразборчиво. Как, например, «Ксансанна» – Оксана Александровна. Я сейчас не помню, кто это. Кто-то из школы или из больницы. Или из полиции.

Но про Ксансанну мне не важно. Мне надо понять про Юру, про Экран и про то, что я тогда видела. Я понимаю, что это сон. Я спала, когда папа врезался. И поэтому сон так сильно запомнился, а потом никак не мог закончиться. Просто сон.

И сотрясение мозга.

И страх.

И лекарства – от головной боли, от давления. Чтобы стены не кружились, чтобы мозги лучше работали, чтобы глаза лучше видели, чтобы в ушах не звенело, чтобы спать, ничего не боясь.

Авария, лекарства. Юры не было. Никакого Экрана не существует. От меня ничего не зависит.

Но почему тогда после июня я помню сразу конец августа? Почти три месяца пропущено. Он столько и просил, и ему неоткуда было взять. Но я же не могла ему своё время передать: это же не яблоко дать откусить, не шоколадку отломить. Там всё сложнее, я даже помню, как именно.

– Вика, таблетки!

– Мама, я уже…

– Не уже. Это было после завтрака. Пей сейчас!

Мама показывает коробочку с клапанами. Там, где «У», пустой отсек, там, где «Д», лежат таблетки. А я была уверена, что выпила их… Мне поэтому и кажется, что я сошла с ума. Сон и реальность совпадают в деталях, складываются, как пазлы.

Я попробую записать, чтобы не забыть и не запутаться. Очень тяжело столько набивать на мобильном, пальцы уже устали, но мне надо, я больше не могу просто слушать, как тень яблони по стене шуршит.

Мы на даче. За окном яблоня. С неё падают яблоки. Мама посмотрела, как я пью таблетки, и пошла собирать эти… падаль? пальцы? Не помню, слово похоже на «повидло». О, вспомнила, это вроде бы называется «падальцы». Раньше бы меня отправили за падальцами. Но сейчас мама сама. Там солнечно и ещё почти тепло. Мама на улице, и Мелочь, разумеется, тоже. Меня никто не трогает, мне никто не мешает. Мне никто не заглянет в телефон, не узнает, про что я пишу.

Я знаю, что это мне приснилось. Но если всё-таки нет? Если нет, то от меня очень многое зависит. И я не знаю, получилось ли у Юры то, что он хотел, смогла ли я ему помочь? Если он мне снова не приснится, я об этом не узнаю. Никогда.

2

Момент, с которого я помню: мы с Юрой идём по городку. Юра рассказывает, как у них что устроено. Ощущение помню, свою радость: мне специально про всё говорят, значит, Юре важно, чтобы я нормально ориентировалась. Он обо мне заботится…

Вот, мы идём, Юра говорит, я киваю. Я должна всё запомнить, но я не слушаю, а смотрю. Хороший городок, но не очень настоящий. Как будто нарисованный, как из мультфильмов Миядзаки, ярко, но не приторно. Все дома невысокие, красивые. Вокруг клумбы, флюгеры, деревья. Листья, плоды и лепестки. Одни деревья осыпаются, другие цветут.

Почти вечер. Солнце пока не очень низко, но скоро уйдёт за горы.

Тут горы вдалеке. Много синего ветра. И золотого ветра тоже. Это когда одновременно ветер дует, солнце светит, небо ясное, листья шуршат. И в солнечных лучах что-нибудь бликует золотом: вода в фонтане, форточка в окне, зеркало в машине. Вот, машина мимо проехала. Всего одна и непривычная, у неё на крыше багажник очень странный, блестит как зеркало.

Этот город немножко ненастоящий, потому что тут людей почти нет, только мы с Юрой. Если мы на улицу сворачиваем, она сперва пустая, а уже потом начинается движение.

Женщина в сад выходит, ребёнок на самокате проезжает, но они вдалеке, лиц не разглядеть, будто их не прорисовали; собака лает так, будто её включили, сняли с паузы. Очень знакомо лает, звонко, как Мелочь, когда я из лифта выхожу… и от этого хорошо, спокойно. А вот ещё одна машина появляется – тоже вдалеке, сворачивает во двор. У неё тоже на крыше вместо багажника зеркало.

Это на мультик или на спектакль похоже. Как будто перед нами крутящаяся сцена, и вот она повернулась, и теперь нам показывают новый кусочек декорации, и там второстепенные персонажи разными делами заняты, но только когда мы на них смотрим. А когда мы отвернёмся, они замрут и не будут шевелиться.

Я вспомнила большой макет города в каком-то музее – там тоже разные мелкие детальки двигались, поезд ездил и мигали огоньки. Но вспоминать сейчас было нельзя, я бы отвлеклась на реальность, проснулась.

– Дым, тебе всё понятно? Энергия идёт от Экрана. От него у нас свет, тепло, вода. Если ярких воспоминаний нет, то энергии почти нет. Ясно, Дым?

Юра смотрел на меня, и я должна была ответить «ясно», потому что он обращался ко мне. Значит, Дым – это я. Непонятно почему. У меня никогда не было такого никнейма. И от моей фамилии ничего такого невозможно образовать.

На самом деле это звучало не как Дым, а похоже. Ну, как Юрино имя – с теми же звуками, просто значит совсем иное. И звучит не «Юра», но близко. «Йуула», наверное. Я произносила быстро, а то и просто говорила «Йуу»… И он откликался. Но это было потом. Когда я уже не гадала, кто я теперь и почему именно здесь.

– Ясно, Дым? Чем ярче воспоминания – тем ярче Экран.

– Ясно. – Во сне я говорила иначе, будто свой голос со стороны слышала. Я – Дым.

– Дым! Ну ты чего, боишься, что ли? Чего ты, как… – Юра сказал непонятное слово, я не разобрала.

Мне показалось, мы с ним на ином языке говорили. И я иногда этот язык хорошо понимала, а иногда не очень. Наверное, если по-настоящему выучить иностранный, то так оно и будет. Я не успела ответить. Я, наконец, увидела Экран.

Было даже непонятно, почему я его раньше не замечала – он же такой огромный, и мы всё время шли так, что он должен был быть впереди. Наверное, это тоже как со сменой театральных декораций. Пока зрители смотрят на одно, им незаметно меняют картинку, подсовывают другое.

Ну вот, мне подсунули Экран.

Он был большим. Высотой с многоэтажку. На фоне маленьких нарядных домов Экран выглядел мощно и грозно. Гигантская серая стена. Наверное, именно такие называют глухими. Но эта стена будто слепая была. На ней ничего не видно. И она ровная. Как серая скорлупа. Сейчас трещинами пойдёт. И сразу на куски разломается, нас ими накроет.

Но Экран вдруг замигал добрым оранжевым светом, с искрами и с переливами. Как море, когда в него солнце садится. Может, он как раз солнце и отражал – оно висело над горами, совсем точно напротив. Мне даже показалось, что Экран медленно разворачивается, тянется за солнцем, как подсолнух.

«Чем ярче воспоминания – тем ярче Экран».

На нём теперь были не волны, а кадры. Седой человек обнимает женщину, к ним бежит ребёнок, они вместе сидят на скамейке – всё такое радостное, как в рекламе. Сейчас должны показать упаковку мороженого. Или туалетной бумаги. Но это не реклама, а клип из воспоминаний этого человека: вот он стоит на трибуне и что-то говорит, а вот выходит из машины, а вот бежит по зелёной траве и тянет за собой тележку, а в тележке сидит ребёнок, хохочет… и человек останавливается и тоже хохочет. А вот он целуется с женщиной…

Я отвернулась. Поняла, что улица, на которой мы стоим, стала совсем живой. Из домов вышли люди, из машины пассажиры. Собака неожиданно выскочила на проезжую часть, но с ней ничего не случилось, потому что все замерли и смотрели на Экран.

Как будто то, что там передавали, было очень важным – экстренной новостью, чрезвычайным событием. Но не несчастьем, а наоборот. Ну, может, на салют так смотрят – у нас там, в моей реальности. На салют или на куранты на Красной площади, когда они бьют. И ещё мама на свои музейные картины смотрит так, будто ей чудо показывают в прямом эфире.

Я не понимала, что необычного… Что такого важного в этих воспоминаниях. Ну, наверное, они были счастливые – самые счастливые для того человека. Но это же его, не мои. Ну или, может, этот человек – кто-то очень важный. Местный президент. Или актер, как мой… Я вспомнила про Ж, совсем счастливое…

Но тут Юра шевельнулся. Мы стояли совсем близко – так, чтобы удобно было говорить на ходу. А Юра вдруг придвинулся и схватился за меня, сильно и резко, будто поскользнулся в гололёд. Но сейчас было сухо, мы стояли на красивых розовых плитках. По ним шуршали листья и лепестки. Я опустила голову, отвлеклась.

Юра тяжело задышал и что-то забормотал, очень яростно – так зрители и болельщики умеют, я сама так бормотала, когда впервые смотрела финал того мюзикла. «Давай, давай же, ну, ну, ааааа…» Я тогда смотрела с мобильника, на перемене, и тут звонок на… на химию? На физру?

Понимала: начну вспоминать про школу или про мюзикл, сразу притяну к себе реальность, проснусь. А я не хотела! У меня тут всё только начиналось.

Я ещё не разобралась, почему меня зовут Дым, для чего я здесь оказалась. И мне Юра самого важного не объяснил, он же не просто экскурсию водил, как моя мама по своему музею, он мне показывал условия, я должна тут что-то сделать. И, наверное, нельзя было говорить, что я не знаю, чего от меня ждут, – это тоже условия сна. Законы жизни в этом непонятном месте.

В общем, я тоже стала смотреть на Экран. Тот человек, про которого нам показывали, был пожилым, в очках. И я никак не могла вспомнить – его раньше показывали в очках, с сединой? Или это… старость такая… конец фильма?

Я вдруг начала плакать. Будто меня переключили в режим «слёзы». Я смотрела на Экран, не отрываясь. Больше не замечала других людей, собаку на проезжей части, машин, у которых зеркальные багажники сияли как фары.

Я на ощупь обхватила Юру. Он держал меня за плечи, а я его – за спину. Крепко держала, будто тоже боялась упасть. И мы оба плакали и кричали что-то, похожее на «ура», как кричат в полночь в Новый год. Только мы кричали другое, на том языке, который я то понимала, то нет.

Было какое-то невозможное счастье. Мы в нём будто отогревались, как в ванне зимним вечером. И было страшно думать, как мы друг на друга посмотрим, когда это закончится.

Я видела лицо Юры в отблесках Экрана. Я не могла понять, Юра («Йуула»!) был старше меня или младше, выше или ниже. И какие у него глаза. И вообще лицо. Красивый он, нет? Оказывается, это совершенно неважно.

Тёплая золотая волна. На Экране лицо пожилого мужчины растворяется во всеобщем счастье. И потом Экран становится белым. Ярко-белым. Как открытый текстовый файл в моём мобильнике. Как стена, на которой больше не видно тень яблони.

Мама входит в дом с ведром яблок, а наша Мелочь бежит впереди, путается в маминых резиновых сапогах, рычит тонким голосом, трясёт рыжим мохнатым хвостом… Смешной.

Наша Мелочь – парень, кобель. Он правда очень маленький, метис пекинеса и кинг-чарльз-спаниеля, он – Мелочь, и мы его иногда в женском роде называем, потому что он наша мелочь любимая…

Мне кажется, там, во сне, который я попытаюсь вспомнить целиком, Мелочь тоже был. Он иногда появлялся из неоткуда, в самых неожиданных местах и ситуациях. И его там тоже все любили. И это был как будто сигнал, признак того, что место, которое мне снится, не совсем сон, иначе собака туда не попала бы. Но я не уверена, это там было или будет… Путаюсь.

– Вика, таблетки. Ужинать скоро будем. Перед едой надо. Выпей, Вика.

Вика – таблетки, Вика – таблетки… Мне очень интересно, почему там, во сне, меня звали Дым? И что это слово значит на том языке? Может, это просто перевод? «Виктория» – это «победа». А на том языке «Дым» – это как раз тоже «победа»?

– Викуша, ты что сейчас сказала, повтори?

Мама смотрит на меня, как в больнице, когда она меня забирала под расписку. Но сейчас-то чего переживать? Я просто сказала:

– Мелочь, ну куда ты грязными лапищами?

А мама вздрогнула и перекрестилась. Испугалась. Чего?

3

Мы с Юрой расцепили руки раньше, чем Экран перестал мерцать. Стояли, стараясь не касаться друг друга, и смотрели, как Экран сереет, будто море после захода солнца. Улица стала вдруг тоже почти пустой, хотя солнце ещё не коснулось гор. Но люди разошлись, вернулись в дома, в машины. Поливалка для цветов заработала сильнее. Собака убежала, её, наконец, позвали, крикнули, приоткрыв дверь. И она умчалась. Как-то очень быстро, собаки с такой скоростью не бегают вообще-то.

Но во сне так бывает – ненастоящая скорость движения. Облака по небу летели, будто их в быстром темпе проматывали. Мне показалось, что флюгеры на клумбах и крылечках стали теперь крутиться сильнее. В общем, все зашевелились… в ускоренном режиме. Темнело.

А я не знала, что делать. Неудобно было на Юру смотреть и очень этого хотелось. Мне казалось, что я не помню, как он вообще выглядит. Ну вот чего я раньше не могла его разглядеть, ещё до объятий?

– Дым, хочешь что-нибудь спросить?

У Юры был теперь другой голос, уставший и тихий. И лицо, наверное, тоже такое… Но я не могла посмотреть. Я спросила, как называется городок.

Юра ответил – быстрым, кратким словом, похожим на птичий свист. Я понимала, что оно значит. «Захолустье». По-русски не так стремительно звучит и слогов больше. Но я тогда не считала слоги. Я испугалась – вдруг Юра сейчас поймёт, что я не та, за кого он меня принял. Меня ведь не Дым зовут, а Вика. И я ничего про Экран раньше не понимала, я вообще не знала, что он такой есть. А вдруг меня из-за этого отсюда выгонят? Мне и раньше снились сны, в которых надо было скрывать что-то. Но вот таких интересных не было ни разу. А если я проснусь до того, как выясню, что тут вообще…

– Ещё вопросы, Дым?

– Что я должна сделать?

Теперь я смотрела на Юру. Кажется, он был как я. Не старше и не младше. И какой-то абсолютно обычный. Будто мы с ним всё детство знали друг друга. И то, что мы совсем недавно обнимались, это… Как будто вообще к нам с ним никакого отношения не имело. Это было не важно.

– Ты должна сдать эмоции для Экрана. Он сейчас работает в половину мощности. Ресурса мало, хватает по минимуму. Сейчас сама всё увидишь.

Юра очень понятно объяснял – как физику или алгебру, как любой предмет, в котором он разбирался. Это были не выученные слова, а настоящие, со смыслом. И я всё понимала. Про Экран, про городок Захолустье при нём. Про то, как в этом мире устроена система энергоснабжения. Совсем не как у нас.

Вот этот Экран – внешняя часть энергостанции. А сама энергия берётся из эмоций, из воспоминаний, из переживаний.

Тут я поняла, что у меня глаза слезятся и щёки щиплет, потому что я плакала, когда на Экран смотрела. Оказывается, мои слёзы – это не стыдно, а тоже часть энергосбора.

Некоторые люди сдают на станцию свои воспоминания, ну как в нашем мире донорскую кровь сдают. Только процесс иначе выглядит. В общем, одни делятся своими воспоминаниями и эмоциями, а другие на это реагируют. Эмоционально. А Экран эту реакцию ловит и тоже перерабатывает – в свет, в тепло, в электричество, в излучение, им больных лечат, например. Это я поняла.

У каждого городка свой Экран или даже несколько. Мощность у них разная. В больших городах Экраны сильнее. А в Захолустье много не нужно, такому маленькому городку достаточно пары сильных воспоминаний каждый вечер. Но у местных жителей не очень много ярких событий. Поэтому эмоций надо побольше, все их сдают. И мы сейчас тоже пойдём сдавать воспоминания. Это совсем не страшно, Юра так много раз делал.

Я кивала, соглашалась – мне было страшно и весело, как на аттракционе. Тем более впереди действительно был аттракцион.

Улица, по которой мы шли, вывела на набережную. Теперь справа от тротуара была не проезжая часть, а яркая закатная вода. Её от нас отделяла металлическая ограда. Пока мы дошли до причала, вода стала почти чёрной. А небо – серым, а потом тоже чёрным.

Не река и не озеро, а морской залив. И через него к Экрану и дальним горам вела канатная дорога. Длинная и медленная.

Кабинки светились в закатном воздухе. Они были праздничные, яркие. Одновременно похожи на воздушные шарики и на ёлочные. Их отражения мигали в воде оранжевым, белым. А в ответ из сумерек мигали бакены, зелёным, малиновым и тоже белым. И что-то ещё гудело, с перерывами. Может, сигнал маяка? Это было монотонно, но совсем не тревожно.

Не хватало только музыки – тоже праздничной и немного грустной. Саксофона или скрипки.

От воды здорово пахло чем-то холодным, свежим, как арбузом и снегом одновременно. Воздух был такой настоящий, что я испугалась. Обычно во сне не бывает запахов – таких резких точно не бывает. Нельзя про это думать, а то… проснусь.

Ограда кончилась. Впереди был длинный перрон, как на вокзале. Кажется, перрон у воды – это пирс. Под стеклянным навесом стояли в очереди люди. Кто-то разговаривал, кто-то книжку читал. Ни у кого из них не было мобильников. Люди просто стояли, ждали своей кабинки. Тихие спокойные взрослые люди. Кажется, мы с Юрой были тут самыми младшими. Я разглядывала всех и молчала.

Я сейчас была частью тайны, мне это очень нравилось. Я ничего не боялась, я знала, что впереди будет что-то совершенно чудесное, пусть даже и слегка страшное, и что я с этим страшным справлюсь. Я не сразу заметила, что стою в очереди одна. Куда делся Юра? Зачем?

Ко мне подошла рыжая женщина в ярко-голубой куртке. На её нагрудном кармане была нашивка – серый прямоугольник, внутри перевернутая зеленая капля, а в ней солнце. Женщина протянула мне конверт – непривычный, короче и шире обыкновенного. Внутри была сложенная гармошкой инструкция, непонятные слова и картинки.

Тут алфавит как в греческом языке, где часть букв как у нас, а часть – нет. Но это не греческий. Другое что-то, некоторые буквы зеркально перевернуты. Точно «ю» и «г». И ещё «у» вверх ногами. И знак бесконечности, восьмёрка на боку, он часто встречался в словах…

Я эти буквы вдруг начала понимать. А потом слова. Что какое слово значит, как оно читается, как его произносить. И стало понятно, что здесь происходит.

Эта очередь к Экрану. Люди едут по канатной дороге через залив вверх, на гору, там пункт приёма воспоминаний. Конверт нужен, чтобы сесть в кабинку и чтобы потом в здание войти. В конверте – инструкция по сдаче воспоминаний, она очень простая, и там картинок много. Это как со спасательным жилетом в самолете. Всё и так понятно. А если чего непонятно, то можно спросить любого дежурного в ярко-голубой куртке – например, ту рыжую женщину…

Но мне не хотелось ничего спрашивать. Очередь двигалась быстро, на платформе было ярко и спокойно, от воды пахло остро, холодно, маяк гудел… Если тревога и была, то праздничная, как перед спектаклем.

Я ещё раз перечла инструкцию. Воспоминания, которые я сдам, от меня никуда не денутся, я их не забуду, – про это несколько раз писали, на каждой страничке. Наверное, это был самый задаваемый вопрос. Интересно, как это – сдавать воспоминания? Что при этом чувствуешь? На тебя все смотрят? Ты людей радуешь, да? Они смотрят твои воспоминания, обнимаются, плачут от счастья, как мы с…

Юра! Я забыла про Юру! Он куда-то делся. Отошёл? Исчез? Но я не стала из-за этого беспокоиться. У сна свои законы… Испугаешься – проснёшься! Не стоит.

Вдруг замигал свет. Сперва кратко, как в вагоне метро, когда поезд подъезжает к станции. Потом очень ярко вспыхнул на секунду и снова погас. Совсем.

Почти сразу под стеклянным потолком загорелись длинные лампы – мягко, таинственно. Люди не паниковали, рыжая женщина в голубой куртке (куртка сейчас чуть светилась) громко объясняла, что это всё «по техническим причинам». У Экрана сейчас мало энергии, бывают перебои. Все к этому очень спокойно относились. Очередь двигалась, кабинки канатной дороги забирали пассажиров, я ждала, когда же моя очередь. Ну скорее бы!

И вот я в кабинке! Она довольно большая. Шесть кресел. В середине стол – чёрный, круглый. На него нельзя ставить вещи и класть руки – про это специальная картинка есть, налеплена на стену. Я смотрела на чёрную поверхность. Гладкая, блестит, как крышка у рояля. Кабинка поплыла вверх. Мелькнул перрон, людская очередь, голубая куртка женщины-инструктора. Был виден круглый бок другой кабинки, той, что поднялась в воздух до меня. Там за таким же чёрным столом сидели люди с конвертами в руках. Кто-то в окно смотрел, кто-то разговаривал.

А я была одна! Внутри прозрачной яркой кабинки, как внутри гигантского ёлочного шара. Этот шар плыл над чёрной водой, отражался в ней оранжевым и белым. Я поднималась вверх и радовалась тому, что одна, и пела – громко, меня никто не слышал и мне никто не мешал.

Я знала, каких эмоций от меня ждёт Экран.

4

Я догадалась, чего от меня хотят. Им нужно моё счастье.

Такому большому Экрану это нужно, самому Юре, всем людям, которые стоят в очереди, рыжей женщине-дежурной. Я им всем могу помочь! Мне это будет несложно!

Я – счастливая. Я отчаянно, нереально, невозможно счастливая. Я сейчас счастливее всех на свете. Я же сегодня иду в театр… И я увижу его выступление, вживую… И подарю ему цветы. И автограф попрошу. И всё!

Я не буду ему в любви признаваться. Я просто счастлива от того, что он есть. Мне достаточно на него смотреть – на официальных видео и тех, что у него в аккаунте. А сегодня будет вживую! Смотреть и молчать. Мне совсем не надо, чтобы он об этом знал, хотя, мне кажется, он догадается. Он есть, и я его за это люблю. И я счастлива.

И этого моего счастья так много, оно такое огромное и яркое, что я сейчас заряжу им Экран целиком и полностью, на сто лет вперёд. И спасу весь этот мир. Мне совсем не жалко!

Даже внутри моего сна я всё равно помнила, что у меня на самом деле впереди. Внутри меня счастье звенело тонкой нотой – как в телефоне, когда лайкаешь… его фотографию, его пост. Запись, на которой он есть. Новость о том, что шестого июня он приезжает на гастроли, что будет в Москве. Увидит мой родной город, сделает его своим – на несколько дней, навсегда. Я потом буду ходить и знать: он здесь был, он смотрел на стены театра, он поднимался вот по этой лестнице, он брался за эту ручку, он спускался по эскалатору на этой станции метро… И они все будут совершенно прекрасными, яркими, будто подсвеченными изнутри…

Шарик канатной кабинки плыл над чёрной водой. Я сидела за чёрным столом. Я пела от счастья. А внутри себя я танцевала. Мне казалось, что чёрный стол – это сцена, и чёрная вода – это сцена, и если бы прожектор маяка и ещё какие-нибудь лучи скрестились – в воздухе, над водой, – то в этой точке возник бы он, изображением или настоящий, я даже не знаю, как лучше.

И тут снова стало темно. Совсем темно, резко, вокруг.

Не светилась моя кабинка, внизу больше не мигали фонари, погасла вывеска на длинной платформе… И другие кабинки перестали светиться. И вообще всё.

Было слышно, как ветер бьётся о стекло. Я болталась на большой высоте. Одна. В шарике типа ёлочного, почти таком же хрупком. И это…

Это была ерунда какая-то! У меня вечером его концерт, я не могу опоздать, не могу не попасть… Да я вообще сейчас проснусь!

Я помнила о том, что сейчас проснусь. Но в соседней кабине вдруг раздался крик. Я не могла разобрать ни слова, даже если бы язык знала в совершенстве. Но это был крик ужаса. Кричала женщина.

Темнота не была сплошной. Я теперь различала другие кабинки – впереди и сзади, соседнюю чётче всего, она сильно раскачивалась. Там двигались фигуры, мне казалось, что кто-то пробует открыть дверь, а другие его оттаскивают. И кричат. А тот, кого они оттаскивают, упирается и мотает головой… Волосы длинные, чёрные… Женщина. Это её крики так слышно!

Мне стало лучше видно, что там происходит. Будто фигурки людей чётче нарисовали. Это включилось аварийное электричество – блеклое, серое. Но с ним стало спокойнее.

Внизу, на воде, мигали бакены. И маяк вспыхивал, подвывал. Главное, не замечать, как снаружи стучит ветер. Вообще, если я захочу, я отсюда проснусь. Но прямо сейчас проверять не буду. Мне кажется, это такое испытание, не знаю, каких именно качеств.

Я села в кресле поудобнее, проверила ремень безопасности. Стала смотреть на чёрный лакированный стол.

Обычный такой стол. Он где угодно может быть. На даче в беседке. В школьной библиотеке, мы за таким читали по ролям пьесы. В… в театральном буфете. Я перечисляла всё подряд, что в голову взбредёт… Мне всегда такое помогает…

Потом я представила, что чёрный стол – это сцена. И на ней сейчас он… Мой актёр! Он сам, просто крошечный. И я прямо отсюда перенесусь в театр… Я же на самом деле еду в машине, и мне всё это снится. Я не буду спрашивать «пап, я сплю?», потому что, если папа ответит «да, спишь», его ответ как раз будет не во сне, а в реальности. Это нелогично.

Стол чуть дёрнулся. Серый аварийный свет стал оранжевым, нормальным. Канатная дорога снова ожила, мы плыли туда, вверх, к Экрану. Он становился крупнее и больше, ближе. Было видно, что сейчас он тоже светится, слабо, ровно, спокойно. Он правда огромный, можно было разглядеть какие-то швы, шурупы на обшивке, провода… И услышать гудение, будто от гигантского холодильника, даже уютное… Это звук счастья. Это эмоции становятся энергией.

Мне нравился этот звук. И было жалко, что полёт над чёрной водой сейчас закончится. Приближалась платформа, совсем не такая широкая и нарядная, как там, на берегу. Соседняя кабинка причалила, оттуда быстро выбрались пассажиры – среди них та женщина с длинными чёрными волосами, которая кричала, визжала и хотела открыть дверь. Женщина не могла сама нормально выйти, ей помогли сотрудники в синих куртках.

Моя кабинка подплывала к платформе. Дверца отъехала в сторону, надо отстегнуть ремни, шагнуть наружу, меня там подхватят, помогут…

Человек в ярко-синей куртке смотрит на меня, протягивает руки, я шагаю… Сосредотачиваюсь на том, что надо сделать шаг, перенести ногу над узкой полоской пустоты. Потом вторую ногу. Я вижу только свои ноги и вот его ладонь ещё. У меня вдруг начинает очень сильно болеть голова, прямо сквозь сон, сквозь волнение… Я слышу резкий звук, но не знаю, что произошло и где именно – тут или в реальности…

– Молодец, Дым! – говорит мне Юра.

Йуула.

Это именно он меня вытаскивает из кабинки. На нём ярко-синяя куртка с нашивкой. Я не знаю, как Юра здесь оказался. Мы же расстались на берегу. Но это сейчас не важно. Я не испугалась. Я выдержала. Меня можно допускать к Экрану. И у меня всё получится.

5

Экран виднелся впереди – огромный. Мы пошли от канатной дороги к двухэтажному дому, похожему на автовокзал. Дом приближался, а Экран будто нет.

Я не помню, говорили мы или молчали. Сейчас кажется, что говорили. О такой ерунде, которая успокаивает. Перед началом школьного спектакля так было – когда волнуешься, но радость хорошая, не страшная, и ты ей вроде даже наслаждаешься. Юра мне что-то такое тоже говорил. А я смотрела на него и не могла понять, на нём раньше была эта ярко-синяя форменная куртка или нет? Я хотела спросить, как раз время, подходящее для разной ерунды. Но мы подошли к порогу этого типа вокзала, и Юра мне махнул рукой, дальше давай сама, а ему надо обратно на платформу, встречать другие кабинки… Оказывается, он сотрудник энергетической станции. Вроде я должна была это знать.

…Я вошла внутрь, одна. Мне казалось, тут будет сцена, и все будут выходить, как к микрофону, и что-то говорить, как на стендапе, а Экран потом их воспоминания покажет. Но тут оказались коридоры с кабинетами, как в школе или в поликлинике. Мне надо было из конверта вынуть ещё одну бумажку, типа талончика, на ней прочесть номер кабинета. По коридорам люди ходили, я их раньше видела в очереди на канатную дорогу. А в кабинете, куда я вошла, была та женщина с чёрными волосами, истеричка из соседней кабинки.

Только сейчас она не истерила. Она сидела в кресле, похожем на самолетное. И перед ней, тоже как в самолете, был маленький экран, на таком во время длинных рейсов фильмы можно смотреть…

В кабинете рядами стояло несколько таких кресел, одно свободное. Я туда села. С моего места были видны экранчики остальных доноров.

Та женщина, которая кричала в кабинке, сейчас показывала на экранчике свой страх крупными кадрами. И её экранчик сиял, закачивал энергию. Мне было слышно, как он урчит. Ему ведь можно передавать любые яркие эмоции, не только хорошие. Сильные!

Я села ровно, как в инструкции было нарисовано, стала смотреть в свой экранчик. Представляла мысленно сегодняшний вечер в театре, то, как я увижу Ж… его… моего актёра! Но экранчик не загорался, на нём ничего видно не было. Ну да! Это же мечты, а не воспоминания.

Тогда я вспомнила, как случайно увидела его выступление… Сперва – отрывок из мюзикла, в одном обзоре. Как он там играл, и как я волновалась и не могла поверить, что так можно играть, невероятно, и как я весь вечер поиском смотрела про него, про его фильмы и спектакли… Как он однажды выступал в Америке, на каком-то театральном фестивале, и можно было смотреть спектакль в прямом эфире на канале фестиваля. У нас было три часа ночи! У меня был обратный отсчет в телефоне, я неделю ждала, и в этой неделе каждая секунда отсчёта была счастьем, которое впереди.

Мой экранчик не загорелся. Его не задевали мои эмоции. А у той женщины на её экранчике неслись картинки, с такого ракурса, будто она с высоты смотрит… Видимо, женщина очень сильно боялась высоты… А ведь мы добирались сюда по канатной дороге… А на другом экранчике показывали девушку, она сидела через два кресла от меня… Невысокая, стрижка типа каре… Мне кажется, мы с ней одного возраста, ну тоже типа старшеклассница… Она вспоминала про выпускной вечер, что ли… В общем, там было торжество, радостное и интересное, то, что она сама пережила.

Я стала думать про радость… То, о чём не стыдно рассказать! Ну, например, как у нас Мелочь появилась. Папа его взял по объявлению, уже почти годовалого. Хозяин отдавал Мелочь, потому что думал, что тот породистый, а он, оказывается, метис, пекинесо-спаниель, совсем не выставочный. Сперва мы с папой смотрели объявление, и видео, и фото, а потом по скайпу мне показывали Мелочь… Только он тогда не был Мелочью, его звали Тэффи…

Мой экранчик загорелся. Мелькала рыжая морда Мелочи. Вот папа его из переноски вынимает. А я стою в коридоре, и до меня вдруг доходит, что у меня теперь есть собака. Настоящая. Что мама не против! И на экране было видно, как Мелочь идёт по коридору, и слышно, как лает звонким голосом. И как мы его зовем «Тэффи, Тэффи»… А он вообще не реагирует. И как мама потом говорит: «Звонкий, будто мелочь просыпали…» И он сразу и навсегда наша Мелочь любимая.

Это было очень хорошее воспоминание. Я только не понимаю, почему именно это, оно ведь не самое главное в жизни, не самое важное…

Почему?

На моём экранчике скакала моя любимая рыжая собака. Экранчик совсем неярко светился – бледной рамкой по краям изображения. Чем сильнее воспоминания – тем сильнее энергия. Но я не понимала, как зарядить, как сделать ярче…

Свет опять замигал, в кабинете становилось темно, как перед грозой. Только экранчики мерцали, у кого слабо, у кого очень ярко. Там на них – дорога над водой (вид с высоты), большое официальное торжество (мне кажется, кадры повторялись), очень долгий поцелуй (крупным планом), закат (в Захолустье или в похожем городке, мне кажется, это был какой-то очень важный для этого человека закат). Дальше я не смотрела. Потому что мой экранчик вдруг начал гаснуть – это я отвлеклась от своего воспоминания, полезла в чужие.

Но я же не просто так, я за подсказкой. Мне надо вспомнить… что-то очень хорошее, сильно хорошее. Когда я была счастлива? Ну вот Мелочь у нас в доме… И когда в школе, в театральной студии, мне дали очень важную роль, ту, которую я больше всего хотела. Роль не самая главная, но без этого персонажа вся пьеса рассыпается! Я боялась, что роль отдадут Алёне или Ольге Морошкиной, но… Мне предложили сыграть… и я сыграла… У меня сбылась мечта!

На моем экранчике теперь была сцена, наша, школьная… Генеральная репетиция – зал-то был пустой, я помнила. Репетиция была лучше, чем сам спектакль, публика не мешала, никто не шептал, не щёлкал и не светил мобильниками… Мы просто играли ради игры, ради спектакля… Я тогда ещё не знала про того человека, про лучшего в мире актёра… Но мне всё равно было хорошо, у нас всё получалось… Мне казалось, что в этом воспоминании вся радость мира. А экранчик всё равно не очень ярко светился, даже в темноте казался бледным, если с остальными сравнивать.

Свет под потолком пару раз мигнул, но толком не включился.

– Не жалейте себя! Наша память – общая сила!

Это кричала та женщина с чёрными волосами, которая боялась высоты. Только последнее слово было другим, на местном языке, что-то типа «мощь и оружие», но коротко и быстро. Это я сейчас так вот перевела. В общем, она ко всем обращалась, просила самых ярких воспоминаний. И я правда старалась, но больше почему-то вообще ничего не вспомнилось… точнее… то, что я не хотела.

Как папа возвращается после новогоднего корпоратива. Он сильно выпил, мы с мамой обе это знаем. Папа в коридоре спотыкается об Мелочь, и Мелочь так воет, будто плачет… Я подхватываю Мелочь, прямо под мохнатое рыжее пузо, уношу к себе и тоже плачу – потому что я сейчас папу ненавижу, но я уже знаю, что его потом прощу всё равно… И я плачу в собачью шерсть и целую Мелочь в нос. И я не хочу, чтобы другие это видели! Никогда! Я не могу это показать, это слишком моё, внутри…

Я зажмурилась. Я не знаю, исчезла от этого картинка на моем экранчике или нет. Но я закрыла глаза. И сжалась. И поняла, что мне дует по ногам, как в машине, когда папа врубает кондиционер… И мне казалось, что, если я открою глаза, за окном будет утренняя дорога, московские дома… Но были серые сумерки, пустой кабинет. Остальные куда-то ушли, их экранчики погасли…

А на моём были слабые отблески и ничего… ничего интересного: мама моет в коридоре пол. И мало ли, почему она это делает, может, мы с Мелочью с прогулки вернулись с грязными лапами, ну я не знаю…

В кабинет вдруг вошёл Юра, встал рядом, заглянул в мой экранчик. Юра не улыбался, не был похож на себя – того счастливого, на улице, в отблесках Экрана… Он был уставший и совсем обычный, как из моей школы, будто мы с ним сегодня восемь уроков вместе проучились… Я только сейчас поняла, что у Юры очень интересный разрез глаз, такой восточный, японский. Будто он правда из мультфильмов Миядзаки. Но Юра был слишком мрачный для мультфильма. Глянул мне через плечо, помотал головой.

На моём экране был снег. Свежий, холодный… Чёрное небо и белый снег – это мы с Мелочью вышли гулять, в тот же самый вечер… А над соседним домом вставала луна, всё было такое прекрасное, утешающее… И не хотелось папу ненавидеть за его скотство. Ну вот такое я могла бы показать, не стесняясь…

Только, кажется, было уже поздно – экранчик почти не светился, изображение не сильно просматривалось. Юра смотрел не на него, на меня – очень мрачно.

Я понимала, что мне ничего не удалось. Я не смогла справиться со своими эмоциями… Я не знаю, с первого раза у всех получается или нет? Остальные до этого уже пробовали или они тоже первый раз? Я хотела спросить…

– Дым, соберись! Если мы не сделаем, то никто не сделает!

Юра хотел, чтобы я…

Я же сама спросила, можно ли Экран как-то ещё запитать, чтобы надолго хватило? И Юра сказал, что можно помочь Захолустью совсем иначе. Когда отдаёшь не яркие события, а просто память – не очень много, месяца на три, но со всеми-всеми подробностями… Я не знала, способна я на такое или нет… Но свет не загорался, и кричали, и вдали разбилось стекло… И ещё был визг, как шины по асфальту… Я просыпалась…

Я все ещё сидела в кресле, теперь оказалось, что оно автомобильное, что впереди меня – разбитое стекло, белый дым…

И всё. Я не видела больше ни кабинета, ни Юры, ни экранчика, ничего… Я не успела им всем помочь. И я верила, что они на самом деле. И до сих пор верю, наверное. Очень хочется спать, мысли медленные… Я хочу уснуть и снова попасть туда.

Я сильно испугалась, когда мы с папой врезались. Я хочу отдать этот страх… Я хочу помочь… Я не знаю, почему они на меня так сильно надеялись, но раз так – значит, надо им помочь…

6

– Если мы не сделаем, то никто не сделает! Сколько месяцев ты можешь отдать? Скажи, Дым? Назови цифру, и всё! Я сам всё сделаю, ты ничего не… эти воспоминания… сколько? Месяц? Два? Три? Ыва… сни… това… ками… ния… ыва! Дым!

Я не понимаю, что Юра мне сейчас говорит.

Во сне понимала, а теперь – нет. Просто набор слов, да ещё и язык чужой, секунду назад казалось понятным, сейчас – уже нет. И с каждой секундой смысл всё слабее, сон всё дальше.

Я просыпаюсь. Я в машине.

Осколки. Дым. Голова болит. И Юры нет. Кто такой Юра? Откуда он?

А папа снаружи. В папу вцепился какой-то мужик, он ударил папу, приложил его о свою машину, у папы кровь на лице… Папа врезался? Кто виноват? Не папа, не папа…

– Девочка, давай, руку мне давай… Девочка, ты в порядке?

Я хочу закрыть глаза. Меня Юра там ждёт… Не помню где. Не помню уже кто… Я сижу на асфальте… На бордюре. Утро. А почему-то темнеет.

– Как тебя зовут? Ты помнишь?

– Дым.

Я смогла. Я записала.

Глава II

1

Иногда я боюсь смерти. Обычно в этот момент я делаю что-нибудь бесполезное.

Например, сижу в поликлинике под дверью окулиста с закапанными глазами. Мобильник у мамы, да и на экране всё размытое («Вика, береги глаза, Вика, ты мне обещала»). Глаза свободны, пальцы свободны… И мысли свободны, и в них всякая хтонь про то, кто я, зачем я, что я здесь забыла – в поликлинике и вообще в этом мире. И как страшно жить. И про ДТП. И про то, что мы все умрём.

Мы все про это знаем, но не сопротивляемся и тратим жизнь на всякую ерунду. Если я снова попаду в ДТП, какая разница, что у меня со зрением, с какими глазами я умру, со здоровыми или нет. Я вообще-то не хочу умирать – ни сейчас, ни завтра, ни когда-нибудь потом. Но я понимаю, что мне однажды придётся, и мне от этого очень страшно, и, если бы у меня был телефон, я бы спрятала в нём свой страх, спряталась бы в игрушке, в роликах про собак и котиков, статью бы прочитала про то, как по форме лица подобрать форму очков.

С мобильником мне не страшно. А так – страшно. Я сижу в коридоре, смотрю в потолок и плачу, а мама пугается. А я говорю, что это капли из глаз. Мама кивает, кивает. И я вдруг понимаю – она боится, что я увижу её страх за меня. Я опять говорю про капли. И мы обнимаемся. И мир уже не бессмысленный. Он абсолютно нелогичный, потому что объятья не отменят нашу будущую смерть. Но обниматься приятнее, чем плакать и страдать.

Я теперь часто обнимаюсь с мамой. И с Мелочью. И иногда с папой, если он приходит домой, когда я не сплю. Иногда мы что-то смотрим вместе, я кладу голову ему на плечо. И ничего не понимаю.

Смотреть фильмы – тоже бессмысленное занятие.

Мне бы хотелось так жить, чтобы делать только то, что я люблю. Чтобы оно приносило одновременно удовольствие и пользу. Понятия не имею, что это может быть. Не учёба точно.

Я теперь на домашнем обучении, а на самом деле пока ни на каком. Надо беречь глаза. Ограничивать нагрузки. Но мысли я ограничить не могу.

Папа говорит, что надо взять себя в руки, я же хотела поступить в гуманитарный лицей, и что мне в институт через два года… Что нельзя всё бросить. Он говорит, говорит. А плечо у него большое, жёсткое и тёплое. Я по нему щекой сползаю, глаза сами закрываются. И папа замолкает, встаёт с дивана, на котором мы сидим. Я засыпаю раньше, чем он с дивана весь встает, и раньше, чем из комнаты выходит.

А потом просыпаюсь ночью, и опять мысли – про жизнь и смерть, и про то, зачем мы все… Я не помню, до аварии они были? Мне кажется, были. Но какие-то совсем неглубокие, только про радость и добро, потому что год назад я ничего не знала о смерти. О хрупкой жизни. И полгода назад. И пять месяцев… И даже четыре.

Сейчас середина сентября. Мы вернулись с дачи. Авария всё дальше. Я должна перестать о ней думать. Но она не исчезает. Я всё время вспоминаю про переднее сиденье, про белый дым за разбитым стеклом. Дым – это я. Я так и не узнала, почему такое имя.

Эта сказка больше не спасает. Я пробовала несколько раз придумать продолжение, как я опять попадаю в этот городок, в Захолустье. Там Экран очень ярко горит, не надо ни о чём беспокоиться, можно просто с Юрой ходить по улицам, на канатной дороге кататься, смотреть, как солнце растворяется в заливе…

Но у меня не придумывалось. Не включалась картинка перед глазами. Я, когда что-то придумываю, это вижу мысленно. А тут – не работало. Так, будто это не было моей личной сказкой. Не было сном.

Но что тогда? Это дежавю? Предчувствия?

Их теперь стало больше. Иногда этих предчувствий несколько штук в день, совсем маленьких и простых. Ну, например, я снова сижу в поликлинике, у кабинета невропатолога, ем банан и вдруг откуда-то знаю, что мне сейчас придёт рассылка из магазина украшений и там будет фраза: «Лето кончилось, скидки остались». Или вот я стою в ванной, пытаюсь вспомнить, когда я зубы чистила – вчера или уже сегодня, и знаю, что сейчас мама войдёт без стука и скажет: «Вика, сходи на балкон, там такое солнце прекрасное».

Мне от этих дежавю немного страшно. Страх щекотный, но почти приятный, как эта… Как такая газировка с кофеином… Я почти не помню её вкус. Я её в последний раз пила вечером перед аварией, колу, вот! Я про это забыла – как мы сидели с папой на крыльце со стаканами, папа пил пиво, а я колу! Я забыла, о чём мы говорили, забыла про вкус колы и про то, как она называется… Тяжело, когда не можешь вспомнить. И когда вдруг вспоминаешь то, без чего спокойно жила несколько месяцев, тоже тяжело. Жить вообще тяжело… Конкретно мне и сейчас. Жить с дежавю, с предчувствиями…

Но я уже знаю, как обманывать дежавю. Например, не брать телефон, когда в нём уведомление из магазина украшений, подождать, чтобы оно другими закрылось. Или самой сказать маме про балкон и солнце. И тогда предсказанное не сбудется. Может, смысл жизни в том, чтобы обманывать вот это всё?.. Судьбу? Она ловушки расставляет, а я догадываюсь и обхожу.

Не знаю.

Но Захолустье – это не дежавю. Я даже не хочу знать, что это.

Я боюсь догадаться. Вдруг оно правда отгрызло у меня три месяца памяти? Но как? Зачем? И какого чёрта! Это моё время! И оно не бесконечно. Мы же смертны. Я же не знаю, вдруг я мало проживу, может, три месяца – это большой кусок? Да даже если маленький! Я не разрешала… Я не соглашалась. Или соглашалась? А если я хотела Юре помочь и правда помогла, пусть он мне скажет, как именно. А то уже середина сентября, а ничего не происходит…

Я шла с Мелочью из парка и злилась. Ощущение очень дурацкое, будто асфальт под ногами немножко едет. Я двигаюсь, а он тоже, против моего движения. Но не стремительно, как когда кружится голова, а задумчиво…

Мне сейчас было как во время дежавю. Только вот ничего не происходило. Серый асфальт, синее небо, жёлтые листья, серебряные кроссовки, зелёный провод наушников, красный поводок, белый рукав куртки… Всё немного дрожит, будто я не сама смотрю, а на мобильник снимаю, а там этот… ну, размытый режим. Ну этот… это простое очень слово, короткое. А я вспомнить не могу, будто оно не английское, а чёрт знает какое, вообще непонятно, недо… поро… ава… ыва! Тово… ками…

Голуби летели. У меня над головой полетели белые голуби. Я вздрогнула и начала думать нормально, на русском языке… И было страшно очень. Как перед аварией, когда уже ничего не поправить. Только тут…

Я знала, что это случится – не знаю откуда, и знала, что я ничего не изменю.

Голубь ударился о рекламный щит. Остальные улетели, а он упал на проезжую часть. На вторую крайнюю полосу. И я понимала, что его сейчас размажут… и всё… Но я стояла и дрожала. Это в дежавю самое невыносимое – непоправимость. Неотвратимость.

Я стояла, поводок дёргался – Мелочи хотелось бежать дальше. Голубь лежал там. Ещё живой. И тут на проезжую часть выскочил человек. Я его со спины видела, с оранжевого рюкзака… Большой, высокий мужчина. Он размахивал руками. Визжали тормоза.

Я не должна была смотреть. Но глаза не закрывались, голова не поворачивалась – до боли. Я смотрела на асфальт, а он дрожал, будто в жару… И я слышала гудки, и тормоза, и ещё сигналы машин. Но никто не орал, не матерился, не бил моего папу о бампер…

Тут как-то наоборот было.

– Держи его, мужик!

– Молодца!

Автомобили его объезжали. Он стоял с голубем в руках. Лицом ко мне.

Мне показалось вдруг, что это Юра, только сильно выросший. Я чуяла, что сейчас что-то произойдёт… То, что я видела во сне. Или ещё увижу.

Но человек с оранжевым рюкзаком просто перешёл с проезжей части на тротуар. Он держал голубя у груди и гладил. А голубь был белый, крупный. Наверное, из той голубятни за гаражами. Остальные голуби над ней сейчас кружили, становились от солнца то синеватыми, то серебристыми. А этот сидел у человека на руках. И человек его понёс туда, к голубятне. Мне кажется, он был просто прохожий, не владелец. Я хотела об этом спросить. И ещё спасибо сказать. Но, оказывается, я не знала, какие для этого нужны слова. У меня в голове были совсем другие… Непонятные.

Смысл жизни в том, чтобы понимать, кто ты и что с тобой происходит. Говорить с другими. Понимать, что они тебе говорят. Я сейчас боялась проверять, что я могу, а что нет. Я стояла, смотрела на голубя… У меня что-то болело, но я не понимала, что именно… Голова? Глаза изнутри. Приду домой, лягу и буду смотреть темноту.

Человек с рюкзаком подкинул голубя в небо. И тот сразу влетел в стаю, начал кружить среди других серебристо-белых в синем небе… Глазам больно! Закрываю лицо ладонями. Плывут горизонтальные тёмно-оранжевые полосы…

– Дым, ну как ты?

Дым – это я. Но… не здесь. Меня окликает… Юра!

2

Пионы, астры, георгины, гладиолусы. А ещё подсолнухи – огромные, выше нас. Город Захолустье был сейчас похож на осенний букет. Яркий, как для натюрморта. Тут росли непривычные клёны – тощие, с мелкими листьями. Листья были сплошь красными, но такими же пятиконечными. Они ложились на тротуарные плитки и прижимались к ним. Похоже было на отпечатки ладоней. И на звёзды.

Осень. Звёзды падают.

Воздух жаркий и горький, как от дачного костра. Совсем не московский, уже знакомый по предыдущему сну про Захолустье. Я снова чувствовала запахи. В других моих снах этого не было, даже в самых необычных. А ещё у меня сейчас совсем не болела голова: я шла, потом мы бежали, Юра смеялся, я громко говорила, маяк гудел, флюгер в чужом саду трещал, цветы были яркие и пахучие – и это всё было нормальным, не раздражало. Не хотелось закрыть ладонями уши и заорать «нет!». Я могла этому просто радоваться. И я радовалась.

Я сейчас не гадала, что это вообще – сон, другая реальность или мультик, в который я почему-то попала. Надо было не удивляться, что время тут по-другому идёт и что Юра сейчас старше, чем раньше. Не сильно. Всё-таки четыре месяца прошло. Тогда у меня был июнь, а сейчас сентябрь.

По розовым плиткам тротуара бежит Мелочь, гоняет листья, рыжим хвостом вертит, сразу во все стороны… И раз Мелочь здесь – всё в порядке. Безопасно.

Я только не помню, как мы сюда попали.

– Пойдём скорее домой, Дым. Тебя дома ждут.

– Кто?

– Ну мама, вообще-то…

Ой. Так. У меня здесь что? Другая жизнь? Другая семья? Это какой-то сверхсложный сон. Столько деталей, и вообще. Ну сейчас не важно. Я слишком рада, что Юра меня нашёл. Забрал меня и Мелочь. Он совсем не удивлялся собаке.

– Дым, ну пойдём! Поужинаем!

Я хотела сказать, что рада его встретить. А спросила сразу о важном.

– А ты куда в тот раз пропал, у канатной дороги? А потом появился сразу у Экрана. Ты перемещаться умеешь?

– Нет. Я поехал в другой кабинке. Я работаю в группе сопровождения, помогаю тем, кто не может добраться сам. У кого нет физической возможности. Я видел тебя в стекло. Между нами была разница в три кабинки. Я понятно объясняю или надо лучше?

Я не все слова понимала прямо сразу. Поэтому казалось, что Юра… Юре казалось, что я туплю. Нет, я просто переводила на русский, мысленно. А потом щёлкнуло – как в ушах щёлкает, когда самолет меняет высоту, и всё стало понятно, я всё понимала и отвечала легко.

– Понятно-понятно. Юра, ну пошли, конечно, я такая голодная, ужасно… Мелочь, фу! Не тяни!

Мелочь натягивал поводок, ему хотелось раскопать что-то в листьях и это немедленно сожрать. Я его понимала, мне тоже хотелось есть, голова уже кружилась.

– Тогда давай быстрее. Мама сказала, без нас ужинать не сядет. Дым, может, мне его на руки взять?

Юра показал на Мелочь. Тот копошился в листве, не хотел никуда идти. Даже рычал. Такой суровый боевой пекинесо-спаниель. Но Юра его подхватил на руки, ловко, будто Мелочь – его собака. И грозный рык прекратился.

Мы побежали. Я в реальной жизни так быстро совсем не могу, голова начинает ныть…

– Юра, нам долго ещё?

Он ответил, но я не услышала. На той стороне улицы завопила женщина. Я сразу её узнала – худая, с длинными чёрными волосами. Только сейчас волосы были спутанные, а сама женщина – грязная, в мятом длинном платье… В прошлый раз, на канатной дороге и у Экрана, она была чище, но вопила так же сильно.

– Слушайте! Надо любить землю, по которой идёшь… Мы все должны…

Мне казалось, что я опять забыла язык. Встала, начала женщину разглядывать. Юра тоже остановился. Я спросила, кто это.

– Её зовут Тьма. Она каждый раз после Экрана дурная… Эмоции набежали, а девать их пока некуда… Скоро наорётся и успокоится. Тихо ты!

Это Мелочь в ответ на крики начал рычать и вырываться…

– Пошли уже! Знаешь, что мама на ужин приготовила? То, что ты любишь.

Откуда мама Юры знает, что я люблю на ужин? Может, я вселилась в тело другой девушки? Её зовут Дым, она с Юрой давно знакома и даже ходит к нему в гости… Пока непонятно. Но интересно…

Мы не бежали, просто шли, довольно быстро. И женщина по имени Тьма кричала уже далеко, неразборчиво. Но мне казалось, что я эту Тьму ещё много раз встречу и это всегда будет не очень приятно. Под ногами мелькали алые звёздочки листьев, липли к подошвам… Обувь и одежда были другими, не мои серебряные кроссовки, а белые туфли с ремешками, и не куртка и джинсы, а платье, длинное. И в прошлый раз тоже так было с одеждой – я только сейчас вспомнила.

Мы шли недолго. Мне казалось, что я знаю эту дорогу – улица поведёт вниз, потом надо по каменным серым ступенькам, по деревянному мостику через ручей, потом мимо зелёной лужайки… Там пасётся белая лошадь, сама по себе. Потом опять улица, дома такие же аккуратные, маленькие, но не яркие, а сероватые. Может, потому что солнце стало куда ниже? Скоро загорится Экран, я знаю. Надо успеть домой пораньше.

Светились огоньки, в одном доме на первом этаже была яркая длинная витрина и горела вывеска с распахнутой книгой… Надпись. Не все буквы сразу складываются, не сразу слово вспоминаю… Книгоубежище. Это значит – библиотека.

Мне кажется, что там тихо, прохладно, пахнет книгами и старым деревом… Мне хочется зайти туда прямо сейчас, но Юра тянет меня за руку. Я не могу останавливаться, нас ждут – во сне часто бывает, когда ты куда-то спешишь и всё никак не можешь попасть. Я испугалась, что и сейчас так будет. Я зайду в библиотеку, меня что-то задержит, я не попаду к маме… Я до сих пор не поняла, чья это мама… Юрина?

Хорошо, что Юра взял меня за руку. Я никуда не денусь. Даже если его руки слишком тяжёлые… Нет, другое слово. Твёрдые? Сильные? Крепкие?

Мы шли дальше, я уже знала, куда сворачивать, – там дорога вела немного вверх. Каменные плиты, красивые кованые ворота, сбоку белая лестница… Коврик на нижней ступеньке крыльца, на одном столбе вертелся флюгер, на другом сидела белая гипсовая жаба. Большая, больше Мелочи. Он, кстати, на жабу начал лаять. Юра его погладил, и тот быстро перестал. Я не умею так стремительно успокаивать собаку. Мелочь любит поворчать, сразу не замолкает. А тут как игрушечный стал. Может, он…

– Ой, ну наконец-то!

Дверь мягко открылась, колокольчик звякнул, на крылечко вышла женщина. Очень странная. Невысокая, в светлых кудряшках… Нос широкий, губы большущие, глаза очень выпуклые, ресницы и брови светлые… Такое лицо… Как у африканки-альбиноски. И даже кудряшки такие же. Только совсем белые. Не седые, нет… Просто очень светлый цвет.

Меня что-то смущало.

– Хорошо добрались? Не замерзли? Юра, сегодня ветер такой, а девочка в одном платье…

Платье!

Я пошла в парк в джинсах, худи и куртке с капюшоном. Такой московский сентябрь, ну? А сейчас на мне платье. Летнее, длинное, зелёное в оранжевых цветах. Ой, нет, это апельсинки… Красивое, очень лёгкое платье. Оказывается, в нём холодно. Даже в доме, когда мы в него, наконец, вошли.

Тут здорово пахло. Цветами, пряностями, свечами и жареной рыбой. Я люблю рыбу больше всего на свете. Любую, даже варёную из школьного супа. Я из-за рыбы была популярной на продлёнке. «Это та самая Вика, которая может съесть всю варёную рыбу».

А эта рыба была жареная, какая-то совсем невероятная даже на запах… И на вид. Мы быстро сели за стол – он был почему-то треугольный, со светлой полотняной скатертью – довольно большой стол. Каждый, сидя за своей стороной этого треугольника, мог руки раскинуть и другого бы едва коснулся.

Юра спустил Мелочь на пол. И теперь, разумеется, подкидывал ему кусочки – и Мелочь всё мёл так, будто его неделю не кормили. И я, вообще-то, тоже. Подкидывала и мела.

В реальной жизни для меня сейчас почти вся еда никакая. Из-за лекарств вкус почти не различаю. Где сладкое, где солёное – мне вообще не важно. Обычно я смотрю на тарелку и думаю, что вот, надо вилку взять, а потом рот открыть, а потом жевать, а потом глотать. И это всё как-то ужасно трудно… В общем, мне есть не хочется, потому что тяжело. А сейчас – нет, нормально. Как раньше.

Как будто я много раз уже сидела за этим столом, ела рыбу с чем-то вроде розовой маринованной капусты, пила из глиняной кружки что-то вроде вишневого компота, слушала разговор Юры и мамы… Его? Моей? Вот оно что!

Она не была похожа ни на кого из нас! Может, мы у неё приемные? Мы же оба вот не альбиносы совсем? Юра больше похож на японца, мне кажется.

– Как дела? Дым, что у тебя новенького?

– Мама, ну дай ты ей поесть, а?

– Ну мне же интересно. Что расскажешь, Дым? Где была, что видела?

Я не знала, что ей сказать. Про свой мир? Была у окулиста, видела первые три строчки, после аварии зрение сильно хуже стало?

– Видела Тьму!

– Она вам велела мир спасать, да, дочка?

Я кивнула – мне было некогда отвечать, с такой-то рыбой!

– Ох, Юра, боюсь, как бы она нам весь праздник не испортила…

Я подавилась, потом спросила у Юры, почти шепотом:

– Почему она может испортить?

– Тьма любит приходить на такое… эмоций нахватается и бежит скорее сдавать! Фурсишка…

Юра что-то похожее сказал. Ну как «воришка» или «пьянчужка». Это те, кто зависят от Экрана… От сдачи эмоций. Одни так любят сдавать, что не в силах остановиться. Другие не хотят помнить свою жизнь и всё время сдают воспоминания, чтобы те побледнели, не мешали жить дальше… Наверное, разные аварии и несчастные случаи тоже можно вот так сдать? Мне теперь казалось, что рыба очень острая, а компот приторный, как сладкая вата…

– Несчастная она женщина, Юра. Не осуждай, такую жизнь прожить и не сойти с ума… Ох… Да всё хорошо будет, найдём управу… Дым, ты совсем бледная… Дочка, ты что? Давай-ка посиди спокойно… В кресло садись, ближе к окну.

Я только сейчас обратила внимание на обстановку. На стенах книжные полки, картины… Одна из картин – совершенно белая. Может, это как наш «Чёрный квадрат», только «Белый прямоугольник»? Был рассказ у Герберта Уэллса, не помню названия, мы его отыгрывали в театралке, там один художник случайно нарисовал дьявола, тот заговорил, художник испугался и закрасил картину, оставил только белый прямоугольник… Ну-ну… Вот сейчас на этом белом прямоугольнике проступит красный глаз, а потом меня спросят про самое заветное желание… Чтобы не было аварии.

Я отвернулась. Сперва в тарелку посмотрела, потом на другие картины.

На остальных стенах висели натюрморты с фруктами и цветами, портрет какого-то младенца с белыми кудрявыми волосами… Мама в детстве? И ещё море и маяк, кажется… Такая приторная живопись, как у художников на курортном бульваре…

У окна большое кресло, на подлокотнике плед или большой платок, на вид очень мягкий и тёплый, узор с какими-то цифрами…

Я вылезла из-за стола, села, в плед закуталась. Стало понятно, что я так много раз уже делала, ощущения очень знакомые… Я знала, что у меня за спиной в обивке кресла есть пружинка… и надо сесть так, чтобы она спины не касалась. И что правый подлокотник более потёртый, а на левом есть отметина – тёмный кружок, след от очень горячей чашки… И что сейчас, когда я поудобнее сяду, Мелочь прыгнет ко мне на колени. А Юра подойдёт, присядет на подлокотник, и можно будет протянуть ему руку, чтобы он не терял равновесия…

– А пирог с орехами кто будет есть? Я для кого пекла, скажите мне, пожалуйста? Для собаки? Отлично. Собака, иди сюда, я сейчас тебе…

Голос мамы… всё-таки, наверное, Юриной мамы… убаюкивал… Она не ругалась, она радостно ворчала. Я слушала… Но не её, а себя.

Кресло. Уютно и хорошо. Часы тикают. Можно просто быть собой. Даже не важно, кто я сейчас – Дым или Вика…

Мне было очень спокойно. Особенно из-за звука часов. Я сперва думала, что часов… Но их не было. Звук шёл от экрана. Шорох? Шёпот.

– Это что там на стене? Экран?

– Это передатчик. Транслирует тепло большого Экрана.

Юра шепчет, а потом берёт меня за руку… Мне кажется, что экран становится чуть ярче. Будто мы его нагреваем своими прикосновениями, и разговорами, и даже мыслями…

Мелочь лёг у моих ног и начал чесаться, звякая жетоном-адресником. Экран засиял, я прикрыла глаза…

3

– Вика? Викуша, ты спишь?

Я дома. Диван, потолок. Закат на обоях.

Мама пришла с работы.

Я помню, как вернулась из парка и сразу легла спать. В куртке.

Вон на полу кроссовки. Вон Мелочь бегает в ошейнике и с немытыми лапами. Вон на полу листья, жёлтые берёзовые и ещё какие-то узкие, тоже жёлтые, – это из парка. И маленькие красные, как будто кленовые, похожие на звёзды. Из Захолустья.

Это как?

– Вика, ты же дверь входную вообще не закрыла, ты что! Ты как? Хорошо, что никто не вошёл. Господи, да что же с тобой делать-то теперь? Вика? Ты меня слышишь вообще? Вик, это я, мама твоя.

Там мама. И тут мама. Обе настоящие. А где настоящая я?

Глава III

1

Когда я сижу дома, как будто ничего не произошло. Днём мама в музее, папа в офисе. Вечером мама на кухне с планшетом, а папа в их спальне, перед экраном… Это обычный плазменный, папа на нём спорт смотрит или играет.

Но меня теперь слово «экран» радует. Я улыбаюсь, как раньше, когда встречала упоминание того… французского певца, артиста? Не помню вообще. И не понимаю, почему мне так нравились его записи. Я же ни одного слова не понимала, я вообще не учила французский… Просто красиво было, и вот это всё. А теперь попробовала послушать – и упс! Никакого счастья. Слова тянутся, тянутся, как сыр на слишком размороженной лазанье. Тёплый, противный, безвкусно бесконечный. С этими песнями вот так. Артист совсем мимо меня.

Мне папа предложил:

– Хочешь в декабре в Крокус Сити Холл? Этот твой опять приедет. Любые билеты, хоть в партер.

Я не хотела. Я даже не посмотрела, правда приезжает или папа напутал. Потом контекстной рекламой принесло. Партер от тридцати пяти тысяч. Папа совсем… Теперь я знаю, сколько стоит папина вина.

Извиняется так? Не понимаю и понимать не хочу. И на концерт не хочу. Только в Захолустье.

Теперь мне спокойнее ждать. Я знаю теперь, что оно на самом деле есть. Я поняла, как это работает. Сперва дежавю начинаются. Понемногу. Вот когда папа про билеты говорил, я знала, что он предложит. Прямо фразу заранее. «Хочешь в декабре в Крокус Сити Холл? Этот твой опять приедет. Любые билеты, хоть в партер».

Мне так важно было, что я это угадала, поэтому я до смысла слов не сразу дошла. Раз предчувствие сработало, значит, скоро опять в Захолустье позовут. Я ходила, улыбалась и искала знаки. И находила.

Предчувствие сработало в тот же день.

Такое дикое сочетание звука и картинки, когда еле успеваешь подумать «ну что за чушь». И потом вспоминаешь, что ты именно эту чушь уже раньше видела, в той же комбинации и именно так про неё и думала. И сразу же знание о том, что произойдёт через секунду.

Вот сейчас случилось именно это.

Я стояла на первом этаже у лифта, смотрела на экранчик, где цифры показывают, на каком этаже сейчас лифт… И вдруг поняла, что сейчас будет… Бредятина какая-то.

Жёлтый миньон на синем фоне и фраза «Движение вверх». А потом сразу Захолустье.

Я рада, что это сейчас произойдёт. Но где мне взять миньона? Откуда?

– Здравствуйте!

Я оборачиваюсь. Не здороваюсь. Смотрю на соседа. Это совсем мелкий пацан, он ещё в началке. Я не помню, как именно его зовут. Антон? Артём? Андрей! Точно. Его ещё так смешно родители звали, Андрей-Андроид.

Этот мелкий Андроид стоит передо мной в синих кроссовках и синих носках с миньонами. Жёлтый узорчик на синем фоне. Мы входим в лифт, я смотрю на миньонов, даже не понимаю, что меня Андреев рюкзак по плечу задел, это вообще не важно.

– А вам какой этаж?

– Не помню…

Я помню, где кнопка моего этажа, тыкаю туда на ощупь.

И тут звучит женский голос в динамике, это у нас лифт так прокачали за лето, я всё время забываю про автоответчик и про бодренькую музыку в динамиках.

– Движение вверх. Едем на шестой этаж!

Нормальное объяснение всей этой дичи. Но я знала, что так будет. И я знала, что потом Захолустье. Вот прямо сейчас. Дойти до квартиры и лечь. Или хотя бы сесть в коридоре на табурет. И глаза закрыть, потому что голова очень кружится…

– До свидания!

Это что? Кто? Андрей. Андроид. Он едет выше. Зачем он разговаривает? Отвлёк… к черту его. Ключи трясутся, потому что руки дрожат…

2

– Я вас прошу, немного, кто сколько может, собратья…

О, это Тьма голосит! Всё, отлично, я уже дома…

Тьма сейчас чистенькая, не лохматая. Обычная тётка в очень пёстром перекошенном платье… Только расцветка кажется странной, как будто рукава от одного платья, а юбка из двух других сшита, ей такое не идёт…

– Кто сколько может, помогите, пожалуйста…

Это набережная, возле пирса, где очередь к канатной дороге. Я сижу на скамеечке, она полукругом, буквой «С», такая белая, тёплая. Волны рядом, маяк гудит, буксир кричит. У меня в руках билет на канатную дорогу.

Скоро всё сдам, всё противное. Будет хорошо-хорошо. Всё плохое станет немного ненастоящим, как сквозь плёнку. Что у меня плохого?

Можно подумать про школу. Про то, что я по дому ничего не могу делать. Мелочь сегодня полез с грязными лапами в мамину постель. Я вчера пельмени поставила и уснула, хорошо, что папа дома был, пришёл на запах гари. Меня бесит папа. А я его тоже бешу, я знаю…

Вот это всё я сдам в Экран.

– Сдайте кто что может, помогите…

Голос Тьмы совсем рядом. Юрина мама говорила про неё «несчастная женщина». «Такую жизнь прожить и не сойти с ума…» Что с ней случилось?

Юра её назвал «фурсишка». Я теперь лучше помню значение этого слова. Тот, кто живёт от сдачи до сдачи, не может не сдавать плохие эмоции, не знает, как ещё жить в этом мире. Эмоциональная наркоманка. Тётка Тьма – законченная фурсишка. Я никогда такой не стану. Я просто буду жить в Захолустье, всегда или очень часто. Мы с Юрой будем вместе гулять по набережной, ужинать за треугольным столом, смотреть на Экран… Это будут мои лучшие воспоминания!

– Иди от него! Слышишь, ты… Слышишь? Он тебя съест! Многих съел и тебя тоже съест…

Тётка Тьма смотрела на меня… Подмигивала безумными глазами… У неё изо рта пахло кисло… Зубы жёлтые, кривые, одного переднего нет.

Юрина мама говорила, что она несчастная… А Юра на неё злился… Кто меня съест?

– Осторожнее с ним! Экран умных не любит!

Я побежала прочь, от Тьмы, да. Но получалось, что от Экрана. Это он меня съест? Или Юра?

Эта ненормальная не давала мне пройти к пирсу. Я сейчас ещё раз попробую, сейчас развернусь. Сейчас развернусь… Сейчас…

Ой. Впереди та площадь, от которой прямой путь к Юриному дому. Вон уже здание библиотеки видно… А вон и…

– Дым!

– Юра!

Я обняла его, изо всех сил, как в детстве. Когда я была маленькой и боялась звуков пылесоса, я так же сильно обнимала маму или папу. У них был такой уговор: один пылесосит, другой обнимает меня или со мной гуляет. Сейчас мне казалось, что мир вокруг – пылесос! Гигантский, мощный. Не только из-за воплей Тьмы…

Потому что Экран бледнел и мигал! Он становился то почти чёрным, то шёл разводами, похожими на пенистые волны… Из-за этого странного, постоянно мигающего света вода в заливе то сияла серым и серебряным, то казалась угольной, вязкой, как очень свежий асфальт.

Теперь вопила не только Тьма. Её крики доносились до нас очень хорошо, пробивались сквозь остальной шум. Плакал младенец. Выла чужая собака. Кто-то ругался – и я понимала это по интонациям, слова были не очень знакомые.

Я держалась за Юру.

– Пошли домой!

Я попросила, а он предложил. Хором, одновременно.

Мы говорили хором, шли в ногу!

Юра уводил меня – по плитам, по мостику, по ступенькам, подальше от набережной, от канатки, от Экрана, от воплей… Люди бежали к воде, к станции, а мы шли домой, в обнимку. Одни против всех и вообще одни.

На лужайке не было лошади, на витрине книгоубежища опущены белые шторы.

Вывески не горели, небо темнело, как перед грозой, улица была серая, будто зимняя, потому что фонари не зажглись.

Мы поднялись по ступенькам крыльца. Белая гипсовая жаба слегка светилась на фоне тёмного сада – мрачно, зловеще.

Дома никого не было. И не пахло едой. Только травами, свечами… И было холодно, как на даче в дождливый день.

Юрин голос казался очень громким, я ему еле отвечала.

– Дым, чаю хочешь?

– А кофе можно?

– А что это – кофе?

– В вашем мире его нет?

Юра чуть отодвинулся, посмотрел на меня… будто пытался понять, что со мной не так, кто я вообще… Тот ли человек, которого он знает?

Вот и всё… Как, оказывается, легко проговориться. Всего-то и надо – прийти в место, где ты чувствуешь себя защищённо, и там сразу же расслабиться.

И я спросила первая.

– Почему я здесь?

Он не удивился, видимо, понял… а может, не первый раз отвечал на этот вопрос. Или не первый раз встречался с девушкой из другого мира.

– Как я здесь оказываюсь? Почему никто мне не удивляется?

– Мы тебя нашли и сюда пригласили.

Именно так – не «похитили», не «забрали».

– Мы?

– Орден Экрана Милосердия.

Ничего себе поворот. Что ещё за Орден?

– Тайная организация. Мы добываем энергию из других ресурсов… Из вашего мира. Но только в благородных целях!

– То есть вы забираете ресурс, который у нас там не нужен? Как пластик в переработку? Вам что, своего мало? Или вы за экологию… эмоциональную?

Я даже не знала, есть ли у них тут экология и переработка пластика. Странный, слишком подозрительный мир, в котором нет кофе.

– Понимаешь, Дым… Экран с чужими эмоциями не только греет. Эмоции лечат. Как таблетки. Смотришь на чужое счастье и плачешь от счастья. Смотришь на чужое горе и проникаешься им. Но у нас тут очень спокойно, а у вас там зашкаливает… Много силы, много выживания. Преобладает ярость, борьба. Это как редкие дорогие лекарства.

– Причем бесплатные, да?

Юра кивнул. И ответил чётко, спокойно – тем голосом, которым он мне рассказывал про работу Экрана. В мой самый первый визит. В момент ДТП.

– Да. Вы же не умеете правильно хранить эмоции, перерабатывать их в энергию, в излучение. Ты испугалась, когда ваша машина врезалась, и всё. Твой страх остался у тебя и только мешает тебе жить. А у нас он – полезный ресурс. Одним твоим страхом можно вылечить… Человек семьдесят, не меньше.

Я выдохнула. Я ведь себя ругала за то, что тогда испугалась, и за то, что мне сейчас плохо. А оказывается, я всё делаю правильно и полезно.

– Тем, кто сдаёт плохие эмоции, становится хорошо?

– Конечно.

Можно уже успокоиться. Но мне было важно – они хотели именно мои эмоции или чьи угодно, но подходящего накала?

– Я тут нарочно или случайно?

Юра пожал плечами.

– Как я вообще к вам попала? Есть специальная технология? Вы меня вызываете?

– Нет. Это просто… Чудо… Ну как прилив выносит на берег разное. Может ракушку, а может мусор какой-нибудь, а может – янтарь. Ты как янтарь.

Было приятно.

– Значит, я – стихийное явление. Меня к вам морем занесло. Ну или ветром.

– Не ветром, нет… Другим.

Ой, да они же не знают про Мэри Поппинс, не считывают контекст, это как шутки переводить, вообще нереально…

– Не ветром, силой эмоций.

Про такое я тоже смотрела. Датский или норвежский сериал, сейчас его на третий сезон продлили… Ну ок.

– Смотря с чьей точки зрения.

– Ты сказал, что вы меня нашли… Это как поход за грибами? Искали лисички, нашли мухомор? Искали острые эмоции, и тут подвернулась моя паника?

Мне самой понравилось моё сравнение. Юра кивнул.

– Это как поход на рынок. Искали творог, картошку и панику, лучше – сильную, от ребёнка или от девушки. И тут ты. Неплохо ведь получилось?

– Не знаю.

Наверное, Юра ждал, что я отвечу иначе.

– Неплохо, неплохо. У тебя больше не будет болеть эта ситуация. Тебе будет очень хорошо, твои проблемы закончатся.

Мне это напомнило что-то очень неприятное. Не помню слово. А ведь в этом мире у меня нет проблем с памятью и вообще с мозгами.

– Я боюсь, что это станет наркотиком.

– Чем?

– Зависимостью, как у Тьмы.

Юра покачал головой.

– Зависимость развивается у тех, кому нравится быть несчастным. А ты вроде не такая… Но если почувствуешь, что всё время об этом думаешь, попробуй остановиться. И если я почувствую, что ты в зависимости, я тебе обязательно скажу. Понятно? Дым, я есть хочу, очень. А ты?

– Хочу!

А ещё я хотела спросить, почему «Орден Экрана Милосердия» – тайная организация? Если они занимаются такими хорошими делами, зачем им это скрывать? Или всё-таки добыча ресурсов в другом мире – это незаконно? Получается, что я – контрабанда?

3

Юра повёл меня на кухню. Там был широкий круглый стол под пёстрой скатертью, на ней кастрюля со стеклянной крышкой. Внутри каша типа пшённой, с кусочками кукурузы, абрикосов и каких-то ягод. Мне было неловко первой накладывать на тарелку, я решила – пусть мне Юра всё положит. Стала смотреть по сторонам.

Кухня большая, светлая, с тремя окнами, на подоконниках цветы, на стенах картины – радостные акварельки: котики, домики, натюрморт с арбузом… Тут нигде не было фотографий или фотообоев, как те дурацкие берёзы у нас в кухне, никаких календарей с теми же самыми котиками – только живопись, улично-туристическая. Будто этот мир нельзя было фотографировать, снимать на плёнку или цифру. Что, правда? Я попыталась спросить об этом у Юры, но он меня не понял. У них в языке просто не было таких понятий – фотография, видео, съёмка.

– А как же Экран? Вы же по нему смотрите чужую жизнь. Значит, это трансляция?

– Экран – это Экран.

Юра сменил тон. И ладонь перед собой выставил, будто хотел, чтобы об неё все мои слова разбились.

– Извини, я не знала, что об этом нельзя спрашивать.

– Это ты извини. Я забыл, что ты не знаешь… У нас нет того, о чем ты говоришь. Изображать эмоции, подделывать их – это преступление. Как фальшивые монеты.

Упс! Выходит, в этом мире я бы никогда не смогла влюбиться в актёра из французского мюзикла. Тут нет видео, я не смогла бы его увидеть. И тут нет театра! Совсем нет! Ни мюзиклов, ни трагедий Шекспира, ни детских ёлочных утренников. Тут это страшный грех – изображать эмоции, которых у тебя на самом деле нет. Наверное, с фотографиями тоже запрет из-за этого. Нельзя делать постановочные снимки с котиками, детьми или якобы влюблёнными…

– Юра! Но почему тогда можно картины?

– В них эмоции художника.

– Но ведь оператор тоже может передать. И фотограф, и режиссёр…

Юра махнул рукой и сшиб с кастрюли крышку. Сразу пошёл такой запах, как от варенья, и от каши, и от жаркого летнего сада… Крышка ещё бренчала на полу, а мы уже стояли над кастрюлей и черпали из неё ложками. Я никак не могла ухватить кусок абрикоса, он прилип к каше, все время сваливался. Я полезла руками, а потом у меня эта каша осталась на щеке, а Юра её снял, очень осторожно…

И как раз вот тут пришла его мама.

Она прошла на кухню с двумя большими сумками, я сразу шарахнулась, а Юра, наоборот, меня к себе потянул. Но мама только кивнула в сторону кастрюли.

– Понравилась? Вкусная? Я ещё наварю. Сынок, помой посуду, хорошо?

– Я могу! Я могу помыть!

Юрина мама точно так же выставила вперёд ладонь. Может, это жест отказа?

– Не надо. Ты мне в другом поможешь. Времени мало, а праздник скоро! Пойдём со мной!

Она отвела меня в комнату с экраном. Села в то красивое кресло, велела взять стул и сесть рядом.

Начала объяснять, не так интересно, как Юра, про то, что с маленьким экраном можно делать. Как он греет, как охлаждает, как даёт свет. Как можно лечить эмоциями в домашних условиях. Для этого надо вот так вот сесть и смотреть пристально, и думать о хорошем до тех пор, пока оно на экране не проявится… Надо увидеть на экране своё воспоминание и…

– Как там? Наверху?

Я вдруг вспомнила, что большой Экран в горах здесь иногда называют «наверху» или «за заливом», чтобы не путаться.

– Где?

Мама Юры прервала объяснения. Я рассказала про своей первый визит – как мы шли к набережной, как Юра меня посадил в кабинку, как потом выключился свет, и Тьма начала… Но меня перебил мамин вскрик. Пронзительный, не хуже, чем у Тьмы.

– Орден милосердный и все его пророки! Ах ты ж! А ну иди сюда! Ты о чём думал, а?

Я вскочила.

Мама кричала на Юру – он пришёл на её голос.

– Ты уже таскал Дым за залив?

– Нет, но… Ну… Да!

Мама резко повернулась к Юре. Он вжал голову в плечи. И я вжала – привычно, как в театральной студии научилась. Мы придумывали, как показать страх. И каким он бывает… Когда взрыв, когда ужасная новость, когда тебя хотят ударить… Вот Юра сейчас именно этого боялся, удара… Его… били?

Или он боялся каких-то её слов? Решения?

– Ты её выдернул и сразу туда повёл?

– У неё были свежие эмоции!

– Она же ничего не соображает! Как можно! А если бы она жизнь потеряла?

– Но ведь не потеряла же! Всю жизнь невозможно с первого раза!

– Даже если не всю! Даже если год или месяц! Она же не понимает, что творит. Но ты-то понимал?

Он пожал плечами. Кажется, зря я рассказала о том, что уже была наверху, за заливом. Кажется, Юра меня туда повёл без спросу. Кажется, ему теперь сильно достанется. Кажется, мои три месяца жизни… Может, я их просто забыла, а не отдала? Не буду пока про них говорить, а то Юре ещё сильнее влетит.

Но его мама успокаивается, выдыхает, садится обратно в кресло.

– Что с тебя взять, сирота… Зайдёшь вечером к Ларию, сам всё расскажешь.

– Зайду, куда ж я денусь.

– Ну и хорошо. Посидишь с нами?

– Мне же вроде кастрюлю надо помыть…

– Потом домоешь, иди сюда, – и Юрина мама машет в сторону стола и свободных стульев.

А я икаю от удивления. «Сирота»? Но она же мама? Ему? Мне? Или здесь «сирота» вроде ругательства?

Что я ещё не знаю про этот мир?

4

Юрина мама ему не мама. И мне тоже не мама. Тут это просто обращение. Как «миссис» или «сеньора». Как матушка Медоуз с девочками в сказках про братца Кролика и братца Лиса. Они друг другу тоже не братья, кстати.

Мама Толли. Матушка Толли. Так и буду теперь называть. Всё-таки я этот язык не всегда понимаю. А спектакль про Лиса и Кролика я сейчас очень хорошо помню. Там эта была… в главной роли, Крольчиха… противная, кажется, Алёна… Ну и не важно. Я к ним больше не пойду! Мне сейчас всё равно! Я в том году была матушкой Медоуз, в купальной шапочке с рожками, типа я улитка! Но театр – это сейчас не важно.

А здесь всё важно. Даже если всё не так, как я сперва думала! Мама мне – не мама. А ещё у нас завтра праздник!

Здесь эти слова очень похожи, они вообще однокоренные: «свадьба», «праздник» и «поминки». В Захолустье есть поговорка про это. У них в рифму, а у нас звучит примерно так: какая разница, нам что свадьба, что похороны, лишь бы накормили… Это так мама Толли про Тьму сказала. И там «накормили» было сразу про еду и про эмоции, я поняла!

В общем, мама Толли боялась, что тётка Тьма испортит нам праздник. Устроит скандал, чтобы побольше эмоций забрать. Те, кто от Экрана зависимы, могут устроить драку или даже поджог, чтобы было больше впечатлений. И потом нахватаются эмоций и несутся их скорее сдавать, ловить удовольствие от слияния с Экраном. Фурсишки!

Про таких, как Тьма, есть ещё одно ругательство. Здесь это хуже нашего мата. А напрямую переводится как «людоеды». Те, кто общается с людьми, чтобы забрать их эмоции.

Вообще тут язык интересно устроен. Но, наверное, это для меня интересно, я ведь иностранка. А для тех, кто на нём всю жизнь говорит и в школе изучает правила, тут всё просто. Но когда у меня в голове слова сходятся со смыслом, я всегда так радуюсь. Будто уровень прошла! Или выиграла что-то. Надо про устройство языка у Юры спросить, он же совсем местный, всю жизнь в Захолустье. А ещё надо спросить, как это вообще получилось? Куда я деваюсь, когда живу у себя? Я здесь исчезаю? Или живу, но этого не помню?

Когда я здесь, то в нашем мире я сплю. Или лежу, глядя в одну точку, я проверяла. А что со мной происходит тут, когда я у себя?

Надо спросить у Юры… прямо сейчас, пока мы готовим дом к празднику! Как только мама Толли перестанет кричать! Уже не из-за нашей поездки к Экрану, а из-за какой-то штуки, которую Юру просили забрать, а он забыл, а сейчас за ней уже поздно!

Она кричит, и Юра снова замирает и втягивает голову. Мама Толли уходит на кухню, я тогда резко спрашиваю:

– Юра… он тебя бьёт?

Не то местоимение употребила. Не «он», а «она», глупая ошибка. От волнения, да? Здешний мир – он не только вкусный и с яркими запахами. Он разный.

Юра не смотрит на меня. Но выпрямляется и руки скрещивает на груди. И сощуривается. Поза сопротивления, защиты – подсказывает мой театральный опыт.

– Она – нет, никогда! Это же мама Толли!

– А почему ты тогда…

Не хватает слов, чтобы объяснить…

– Почему твоё тело так реагирует?

Юра отвечает… не сразу, будто ищет каждое слово в гугл-переводчике.

– Это реакция не на неё. Это делали мои… биомать и биоотец…

Мне тоже хочется проверить каждое слово в переводчике. Но я понимаю! Это так… это так подло! И я тянусь к Юре, мои руки ложатся поверх его скрещенных.

– Я тебя… Мне так… Это очень…

Слов нет. Поэтому я обнимаю, и повторяю, и немного покачиваюсь вместе с ним.

– Юра-Юра-Юра-Юра, Юра-Юра-Юра-Юра…

Имя как утешение. Как сожаление. Как признание?

Он не стряхивает мои руки, покачивается вместе со мной. Мы стоим посреди столовой, Юра лицом к окну, я – к экрану. К нашему домашнему, который направлен на большой и от него немного подзаряжается. Сейчас большой Экран ничего не показывает, ещё слишком светлое небо. А у нас тут уже сумерки, свет никто не зажигал… И на серой стене проступает белый прямоугольник. Наш маленький экран сперва мигает, а потом загорается очень ровно – подхватил мои эмоции, подсоединился.

Спокойный неяркий свет – как вечернее солнце сквозь занавеску.

Это нежность!

5

Когда я оказываюсь в Захолустье, тут всегда вечер. Тёплый, неяркий и негромкий. Но я ещё никогда не оставалась тут на ночь. Не спала внутри сна. Оказывается, так тоже можно! Было здорово.

Мама Толли отвела меня в комнату на втором этаже, над кухней. Здесь пахло цветами и травами, в окно были видны деревья и соседние крыши. И золотые закатные облака. Такой потрясающий вид, что я даже не сразу обратила внимание на обстановку. Кровать, зеркало, кресло, комод… Нет телевизора, ноутбука, телефона, розеток. На комоде фонарик, под потолком лампа аварийного освещения – тоскливая синеватая трубка, типа больничной. А выключателя нет. На кровати полотенце, на кресле одежда какая-то. Ночная рубашка, халат. Меня здесь ждали. А в ванной – зубная щётка. Как мило!

И у всего свой запах. Чистая ткань, мыло, лаванда – или что там кладут в бельё, когда его держат в комоде? Я хотела спросить, но вдруг зевнула. Может, от всех этих сушёных трав так хочется спать? Или от усталости? Мы весь вечер мыли, тёрли, переставляли, резали, чистили, жарили и снова мыли. Без пылесоса и блендера. Зато с разговорами. Мне кажется, я с мамой Толли сегодня вечером говорила больше, чем с мамой и папой за все месяцы после аварии. Ну о чём с ними говорить? Что они мне нового скажут? А тут другой мир, другой город, другие дела.

И завтра будет праздник.

Я не очень поняла, какой именно, мама Толли сказала про что-то новое, но так, будто я уже в курсе. Может, мне Юра должен был объяснить и не смог? А вдруг его за это накажут? Я не переспрашивала. Разливала по бутылкам горячий компот, смотрела, как тёмные ягоды медленно кружат в мутной воде… А потом меня учили делать тесто – я не знаю, у нас тоже его так делают? И мама Толли рассказывала мне про Орден Экрана Милосердия…

Я зевнула, а потом ещё и снова. Мама Толли напомнила мне, как маленькой, про душ и зубы почистить. Вышла, оставив под потолком тоскливый синий свет. И я вдруг испугалась: а что, если я усну внутри сна и куда-нибудь ещё пропаду? Может, вообще не засыпать? Я специально сбросила одеяло, чтобы замерзнуть и не уснуть, вспоминала то, что мне сегодня рассказали про Орден Экрана Милосердия, как давно он возник, какие у него цели, почему про него нельзя вслух говорить, кто им управляет – завтра я увижу на празднике всех этих людей… Потом я, наверное, уснула.

Не помню, как закрыла глаза, помню, как открыла, – мне в лицо бил свет фонарика, надо мной стояла мама Толли в длинном халате, на светлых кудряшках тёмный платок. Под потолком мигала аварийная лампа… Что-то гудело – в комнате или за окном?

Как в фильме про войну, когда показывают бомбардировку.

Я вскочила, спустилась вниз, на кухню. Там уже стоял Юра, полностью одетый, в синей форменной куртке. Мама Толли подошла и обхватила его на секунду, а потом он отстранился, выставил ладонь вперёд.

– Ну всё, хватит уже. Хватит! Я пошёл!

– Береги себя!

– И ты себя. И ты, Дым, тоже береги.

Мне тоже хотелось его обнять. Но он уже ушёл. Ну вот, велел беречь. Себя или маму Толли? Кого именно? Как он ко мне относится? У нас тут всё гудит и свистит, а я думаю про любовь. И от этого всё категорически прекрасно, даже то, что гудит и мигает, и дом будто шатается, будто он картонный…

– Пошли в погреб, быстро!

Мама Толли тянет за кольцо посреди кухонного пола. Откидывает люк, спускается туда, держа фонарик, машет им, подзывая меня…

Вокруг синяя тьма с проблесками. Картины на стенах бликуют, в распахнутую кухонную дверь виден экран в столовой – он еле светится.

А вот внизу, в погребе, тепло, темно и ничего не видно.

Меня куда-то усадили. Накинули что-то на плечи – одеяло?

Потом мама Толли установила свой фонарь. Стал виден потолок из ровных гладких досок, коробки какие-то. Полки, банки… Скамейки!

Наверху гремит, шуршит и воет.

– Что это? – наконец спрашиваю я. – Катастрофа?

– Гроза! – отзывается темнота мужским стариковским голосом.

И я визжу!

Из-за всего сразу, а не только из-за того, что в доме, оказывается, всё это время был ещё один человек. Жуть какая-то.

– Да гроза это, гроза! Шторм! – Мама Толли обхватывает меня поверх пледа. Шепчет ласково: – Тут ведь океан рядом, разное с погодой бывает.

– А почему Юра ушёл? Куда?

– Дежурить! Собирать страх тех, кто грозы боится, – снова поясняет старик из темноты.

Я надеюсь, что это всё-таки человек, а не нечисть. И, будто уловив мои мысли, старик зажигает ещё один фонарь – пронзительный, глаза не сразу привыкают к такому. В свете этого фонаря у старика очень ярко сияет лысина. Борода кажется ослепительно-белой, как летнее облако. На груди, слева, где сердце, у старика зелёный камень. Или значок? Зелёная искра. Я смотрю только на неё, неловко человека в упор разглядывать. Может, он не очень старый на самом деле, этот старик?

– О, пришла, значит. Это она – Дым, да?

Оказывается, пока я стеснялась, старик разглядывал меня. Посмотрел, покивал, а потом вдруг повернулся ко мне спиной. И перед ним тоже вспыхнул экран!

Яркий, сиял сильнее, чем тот большой, за заливом.

В его свете свет фонаря будто растворился совсем.

Наверху что-то грохнуло. Засвистело, зазвенело – не те ли банки и бутылки, в которые мы разливали компот?

– Она это, она… Хорошая девочка.

Мама Толли обняла меня ещё крепче. Как моя мама в поликлинике, перед очередным кабинетом, где будет противно или больно. Только шептала другое. Не «Викуша, потерпи, скоро всё пройдет», а важное. Хоть и таким же шёпотом.

– Смотри туда, девочка моя. Ничего не бойся. Смотри!

Сверху, из крышки люка, пахло острым, холодным, свежим – грозой.

– Тут никого нет! Нечего стесняться! Ну же?

Старик сел по другую сторону от меня, накрыл мою голову ладонью. Ничего не сказал, просто погладил, как маленькую. И я вдруг вспомнила себя в детстве. Как я боялась пылесоса… Меня обычно в это время выводили гулять, но вот однажды не получилось.

И вот оно, это воспоминание: я болею, простуженная, сижу на кровати, горячая и несчастная, за стеной мама возит пылесосом, а со мной рядом сидит папа и гладит меня по голове, почти так же, как этот неизвестный старик. И я плачу – там, в воспоминании – от того, что температура, и от того, что ладонь не помогает… Или помогает?

На экране моя комната, с детскими малышовыми обоями – сплошь розовые облака и радуги, на стене светильник-полумесяц, я совсем мелкая, о, я эту пижаму не помнила вообще, пока мне её в воспоминаниях не показали… Какой папа худой! И какой он… Смотрит иначе, нежно… Он на меня уже давно так не смотрит. И какая я была смешная! И чего я думала, что некрасивая? Очень милый ребенок, просто надо уши волосами закрывать, и всё!

Изображение на экране сияет, подрагивает… Становится нечётким – будто между ним и мной пар, как зимой изо рта…

Мне холодно! Будто здесь сейчас и вправду зима… Экран тускнеет, воспоминание замирает. Старик убирает руку с моей макушки.

– Ну и хватит на первый раз, молодец какая, Дым… Справилась…

Это он говорит. А мама Толли шепчет неразборчиво и, кажется, опять называет дочкой.

Я закрываю глаза. Снова хочется спать. И я засыпаю – прямо там, в погребе, мгновенно.

А просыпаюсь уже в комнате наверху, в кровати. И никакой грозы нет, в окно солнце, мокрый свежий сад. Лучи брызжут во все стороны, загораются радостными искрами – в кувшине на подоконнике, в подвесках люстры, в чём-то маленьком, остром, зелёном…

Значок в виде перевернутой капли.

По кругу буквы. Не сразу понимаю. Это мне, мой – в честь первой сдачи энергии.

Я кручу значок в пальцах, потом кладу на подоконник так, чтобы поймать в него солнце, чтобы зелёные искры улетели на потолок…

На спинке кресла висит зелёное платье в белых разводах. Длинное, с кружевным воротничком. Очень торжественное.

6

Я не знала, что праздник – это богослужение.

В доме мамы Толли собралось человек двадцать. Женщины в длинных глухих платьях, похожих на моё, мужчины в тёмно-синих костюмах. У многих на груди слева, там, где сердце, горели зелёными искрами перевёрнутые капли – капли были разного размера и, наверное, отличались по ценности.

Откуда-то, может из погреба, вынули плетёные складные стулья. Я не видела их ни вчера, когда мы убирались, ни сегодня утром, когда помогала маме Толли исправлять последствия грозы. Нет, не «исправлять», тут другое слово должно быть, но я его не знаю… Короче, мы подмели, поправили и разгладили. И цветов из сада принесли – их много ветром поломало.

Стулья выстроили рядами в гостиной, так, чтобы все сидели лицом к экрану. Возле экрана, сбоку, поставили кресло – как учительский стол.

Мама Толли посадила меня в первом ряду, сама села рядом и велела не вертеться. Но я всё равно могла разглядеть других. Мужчин было больше, среди них оказался Юра, сзади, возле двери, в таком строгом синем костюме, будто на экзамене… Я хотела ему помахать, но мама Толли придержала меня за руку.

Я вдруг поняла, что некоторых знаю – например, вот ту рыжую женщину, которая сидит с другого боку от мамы Толли. Я сперва просто заметила, что они очень здорово контрастируют. Мама Толли вся светлая – и кожа, и волосы, и платье, а женщина – загорелая, рыжая, в зелёном платье с алыми цветами… А потом я вспомнила, что видела её раньше – у Экрана, она там была в синей форменной куртке, не человек, а сплошная должность…

– А чей это праздник? В честь чего?

Мама Толли не ответила, сделалось шумно от аплодисментов. Из кухни (неужели из погреба?) пришёл тот лысый старик с белой пушистой бородой. Ему похлопали, он сел в кресло, заговорил – без особенного пафоса. Что многое сделано, и, хотя впереди ещё много работы, нельзя обесценивать прожитое и пережитое. И давайте помянем тех, кто уже исполнил свой долг до конца.

На экране проступали изображения людей. С разной чёткостью, разного размера – вот что бывает, когда несколько человек одновременно вспоминают и переживают. Жалко, что я не знала, кто кого сейчас поминает. Хотя нет! На экране был ребёнок, светловолосый и светлокожий, с белыми кудрями и широким приплюснутым носом… Изображение мелькнуло и исчезло, а мама Толли плакала, закрыв лицо широким рукавом, а рыжая женщина гладила её по спине. Мне тоже надо, наверное, её гладить? Но я смотрела на экран.

Остальные изображения медленно исчезали, расплывались – как облака, которые уносит ветер. Потом все запели – мелодия была красивая, я слова почти не разобрала. Наверное, это церковный гимн.

Потом старик снова заговорил – про новые свежие силы, про что-то там ещё. Я почти дремала от жары и торжественности. Тут мама Толли меня толкнула локтем. И шепнула:

– Это твой праздник!

– Что?

– У тебя сегодня ночью была первая сдача.

И старик медленно поднялся из кресла, подошёл к нам, положил ладонь мне на голову. Рука у него была какая-то слишком холодная.

А я вдруг начала икать! От волнения и удивления. Ничего себе – мой праздник.

– Где капля? – спросил старик.

Я не поняла, это он меня спрашивает или маму Толли. Она зашарила по моему платью ладонью.

– Капелька где?

В комнате было тихо. Только я икала. И не могла толком объяснить, что значок-капля, наверное, остался на подоконнике. Мне же никто не сказал, что его надо было взять с собой. Мама Толли руками всплеснула. Старик охнул, и я не поняла, он сердится или посмеивается. Он стоял, нависая надо мной, я чётко видела его пиджак, весь в какой-то пыли, с едким лекарственным запахом.

– Я принесу! Я знаю где!

Это Юра, с последнего ряда. Он так быстро выскочил из комнаты, бросился наверх. Я не могла ничего сообразить. Я даже не знала, то, что сейчас случилось, – это что-то плохое, стыдное?

– Не к добру! – раздался знакомый голос.

Тётка Тьма! Ну конечно, кто же ещё-то!

Наверное, в доме была не заперта дверь. Тётка стояла на пороге, потом вошла и села на единственный свободный стул – Юрин, да! И теперь выкрикивала путаное, странное.

– Нельзя чужое брать! Нельзя обирать сирот! Нельзя против воли! Он-то всё видит, он-то знает, кто ему служит, а кто – притворяется!

Она визжала так, что хотелось уши ладонями закрыть. И старик так и сделал – сдвинул руки, прикрыл ими мои уши. Визги стали нечёткими, как разговор в метро. А на экране поплыли какие-то волны, запятые, разводы, психодел разный…

Я зажмурилась. Услышала голос старика: «Выведите её». Приготовилась к тому, что меня сейчас куда-то потащат. Но он имел в виду Тьму. Трое мужчин в синих костюмах подхватили её, очень легко и ловко – наверное, они так уже делали не раз.

Сверху прибежал Юра. Прямо ко мне и к старику. Протянул зелёную капельку старику, а тот помотал головой.

– Нет. Сам привёл, сам и отвечай.

Я замерла. И поняла, что больше не икаю. Хотелось, чтобы Юра был рядом со мной всегда-всегда. И чтобы с ним никогда не случилось ничего плохого. А ещё мне хотелось пить.

Юрины губы были совсем рядом.

А потом он пошёл обратно на своё место, и все пели другой, неразборчивый, но очень красивый гимн, а потом подходили ко мне и обнимали, говорили, как они рады, что я теперь с ними.

– Вот ты и выросла, – мама Толли обхватила меня, как моя мама на последнем звонке. Обнимала с теми же интонациями. – Вот ты и выросла, капелька моя.

Когда стулья расставили вдоль стен, когда разложили столы и принесли из кухни всю ту еду, которую мы вчера готовили, я выпила три стакана компота. Думала, что вообще целый кувшин осилю. Я ждала, когда ко мне подойдёт Юра, за чем угодно, по любому поводу. Но его рядом не было, он поздравил меня и куда-то ушёл. Может, собирать следующие эмоции?

Но сейчас мне было слишком хорошо, чтобы беспокоиться или расстраиваться.

Дом светился. Не только экраном и лампами. А вообще весь, он сам был как экран и как лампа. Тёплый, спокойный, волшебный. Я очень хотела остаться в нём навсегда.

Глава IV

1

Мне бы хотелось жить в Захолустье, но у меня ещё остались родители и Мелочь. Хотя мне здесь совсем уже не нравится.

Мы опять идём с мамой из поликлиники, я ненавижу туда ходить, особенно с мамой, почти каждый день… Поликлиника в соседнем дворе, и это совсем бесит, потому что невозможно менять маршрут, каждый раз одна и та же дорога, можно только забор обходить слева или справа… А ещё мама встречает знакомых. Тоже почти всегда. Тётки какие-то… Я их не знаю вообще. А они про как дела и вот это всё каждый раз…

Как у меня дела? Получила значок «Отличные эмоции», его дают после первой сдачи. Каждый раз, когда я попадаю в Захолустье, на моей одежде этот значок… На куртке или на платье. Или в кармане, там, где местные монетки.

– Здравствуй, Вика! Как твои дела? – спрашивает очередная мамина тётка.

– Хорошо, спасибо, замечательно…

Я сжимаю ладонь в кармане. Нашариваю… Показалось, что значок… Нет, откуда, это же другой мир… Но… Пальцы обхватили что-то острое, плоское, с защёлкой… Я вынимаю это вместе с телефоном. Смотрю, типа сообщение пришло. Когда телефон вот так повёрнут, то не видно, что между ним и лицом что-то есть… Маленький серый прямоугольник, на нём зелёная прозрачная капля… Носят так, чтобы капля была остриём вниз. Как знак «пункт назначения» на навигаторе. Там тоже всё обозначают перевёрнутыми капельками…

Серый прямоугольник, зелёная капля, внутри капли цифра «1», серебристыми искорками… Повернёшь значок – они переливаются…

– Вика, ну с тобой же говорят… Извините. Вика, ну отвлекись ты от экрана!

От Экрана!!!

Откуда этот значок здесь? Это теперь вместо дежавю? Это напоминалка такая? Сувенир из другого пространства. Я помню, как однажды вернулась из Захолустья и у меня к кроссовкам прилипли листья тамошнего клена… Куда они потом делись? Мама вымела?

Я боюсь, что значок исчезнет. Зажимаю его в кулаке вместе с телефоном, сую руку в карман. Только сейчас понимаю, что в телефон вообще не смотрела. Даже как в чёрное зеркало.

Мамина тётка говорит мне про что-то.

– …обязательно приходи, мы будем очень рады…

Я зеваю. Так сильно и громко, что это похоже на отрыжку. И только потом понимаю, что надо было рот прикрыть… И опять зеваю, до слёз… Но тётка уже прощается.

– До свидания, Вика!

– Извините, – я продираюсь сквозь зевоту, с опозданием.

Я не тормоз, я кирпич. Я девочка из анекдота. «Здравствуй, яблоко»… Как только тётка от нас отходит, я сразу перестаю зевать.

– Ма, а это кто был?

Мама так отвечает… Осторожно… Она боится, что я расстроюсь от того, что опять никого не помню. А я не расстроюсь, я уже привыкла, что она меня дурой считает. Они все меня ей считают. И эта тётка тоже.

– Ма, кто она такая? – Я нарочно громко говорю, чтобы эта тётка услышала. Она ведь ещё недалеко отошла.

– Оксана Александровна.

Ксансанна. Руководительница школьного театра.

Я её не узнала. А даже если бы и узнала, какая разница. Я больше не пойду в эту школу. Я на домашнем обучении, меня к другой школе прикрепили. Всё. А та школа… Я боюсь… Я не хочу никого видеть. Кто-то остался, кто-то ушёл в матлицей или в гуманитарку, кто-то поступил в колледж. Все чужие уже. Будто я не школу бросила, а вообще всю ту жизнь. Будто я уже не Вика.

Когда заканчивается то, к чему ты привыкла, ты теряешь часть себя. Мне кажется, я эту мысль уже думала. У меня не очень много мыслей, и они всё повторяются и повторяются.

– Вика, может, ты к ней в театр сходишь? К своим?

К своим! Моих там нет, мне все чужие. Вот зачем она напоминает?

– А если на репетицию?

– Куда? Чего?

– В театральную студию… Ну там же девочки твои, Оля, Маша… Ну кто там ещё?

Я зеваю. От скуки тоже. Снова до слёз, снова лезу в карман за бумажным платком… Пачка платочков есть… Телефон есть. А значок… Пальцы натыкаются на теплое, невесомое… Как пена для ванны. Не могу ухватить, выскальзывает, лопается, распадается…

Вытаскиваю пальцы из кармана… На ладони – серебристые пузырьки, мелкие, и правда как мыльная пена… Всю ладонь облепили… На мизинце они зеленоватые… Мне даже кажется, что там просвечивает «1». Всего на секунду… Пузырьки начинают лопаться, ветер их подхватывает.

«Вика, что это?

Гель для рук раздавила…»

Фразы за секунду проносятся в голове. И мама сразу же, очень осторожно и медленно, спрашивает.

– Вика, что это?

– Гель для рук раздавила…

Я отвечаю так, как мне подсказали из Захолустья. Значит, скоро опять туда… Надо только лечь и закрыть глаза… Поэтому и зеваю. Пора, значит… Скоро, совсем скоро!

– Мама, пошли домой, я спать хочу!

И я машу рукой, чтобы последние пузырьки разлетелись…

Привет, Захолустье! Я к тебе иду!

Моя ладонь совершенно чистая, не липкая! Пузырьки исчезли. А вот в театральной студии, когда мы учились быстро делать перегрим, руки были всё время липкие… от тонального крема и вообще… Секунду назад я этого не помнила, а сейчас вот всплыло сразу – запах грима, и пыли, и горячих волос, это Машка Морошкина, младшая Ольгина сестра, нас завивает, а мы с Ольгой Морошкиной поём в расчёски – ту песню из французского мюзикла, которую лучше всех на свете поёт мой актёр… И я потом спрашивала у Ольги, оказалось, что она тоже любит его песни и…

– Викуша, ты сходи в театральную студию… Тебе понравится… Вика, ты когда улыбаешься, то такая хорошенькая…

Господи, опять мама…

– Ну зачем мне это? Отстань, а?

Я отнесу в Экран все свои хорошие воспоминания! Всё про спектакль и репетиции. Это яркие эмоции, Экрану понравится, он будет доволен!

Я иду домой и зеваю, зеваю… Глаза так слезятся, что кажется, будто у меня на куртке горит серебром и зеленью донорский значок. И в этом мире тоже! На мой праздник мама Толли испекла большой пирог с орехами и яблоками! Невыносимо вкусный. Жаль, что в реальном мире у меня аллергия на орехи. Жаль, что я вообще в этом реальном мире живу.

– Вика, ну что ты всё «отстань, отстань», я же живая, мне же обидно!

Сколько там ещё до дома? Я с ней рехнусь в этом реале! В этой жизни! С этой мамой!

2

Иногда я записываю то, что происходит со мной в Захолустье. Иногда просто вспоминаю, кручу в голове. И жду, всё время, каждую секунду, что снова позовут – маленькими видениями, дежавю. И меня зовут. Нерегулярно, без всякой логики. То я попадаю туда несколько дней подряд, то почти неделю живу своей скучной больной жизнью. Я никак не могу повлиять на это. Могу только гулять как можно больше и дольше, чтобы измотаться и заснуть побыстрее, может, во сне к своим попаду. Но сейчас уже ноябрь, и погода такая мерзотная, что Мелочь тащит меня из парка домой, сам, всеми четырьмя лапами.

А сегодня вообще… Мы вышли из подъезда, и он сразу упёрся, потащил меня под окнами к соседнему подъезду. Не иначе, какая-нибудь свинота выбросила из окна хлеб или огрызок… Если бы в нашем мире был Экран, я бы этим людям, которые кидают мусор в окно, показывала бы… Не знаю, есть ли что-то прекрасное, что на них сработает и их улучшит? Может, наоборот, им надо всякую дрянь показывать. Или вообще с Экрана по ним шарахать энергией. Окурок выкинул – получай разряд, пивную банку – два разряда…

– Девушка, он ест у вас! Бычок только что съел! Не видите?

У соседнего подъезда, к которому притащил меня Мелочь, на лавке сидят две женщины. Я их знаю, не по именам, конечно.

Одна кормит местных кошек у подвалов, иногда одна, иногда вместе со своим сыном Димой, он старше меня на год или два, он умственно отсталый. Иногда Дима тоже сидит на этой скамейке, вертит в пальцах верёвочку, на которую нацеплены бельевые прищепки, и всем говорит «я фефу», то есть «я вяжу». Он очень любит Мелочь, разговаривает с ним, шепеляво и как будто не на человеческом языке. На зверином. А Мелочь разрешает с собой играть и пробует ухватить верёвку с прищепками. Сегодня Димы нету. На его месте сидит бабушка Андрюшки-Андроида из моего подъезда. Андрюшка убежал на детскую площадку, кинул на скамейку рюкзак, сменку, папку – наверное, из музыкальной школы, на обложке ноты… Бабушка покрикивает:

– Андрюша, нам пора идти! Ты меня слышишь? Андрей! Девушка, у вас опять собака что-то схватила!

А, это она мне! И ну да, конечно, Мелочь решил, что дома его не кормят, совсем не кормят, чем только не кормят… Вцепился в кусок засохшего багета. Я наклоняюсь, чтобы выхватить, и вдруг перед глазами плывет картинка… Этот же самый асфальт, по нему веером осколки и какая-то лужа, не снег и не дождь, что-то неправильное, опасное. А сбоку что-то яркое, кислотно-зелёное и типа буквы Т. А ещё я заранее слышу слова, пронзительным голосом Андрюшкиной бабушки: «Там бургасит!..» Чего? Слова, потом будет звон, потом на асфальте вот эти пятна и снова картинка по кругу…

Выпрямляюсь, не понимаю. Но главное, что оно было, это видение. Значит, скоро будет Захолустье. Остальное неважно. Даже то, что Мелочь всё ещё хрупает багетом. Андрюшкина бабушка мне выговаривает, что собака может отравиться, что не надо зевать, когда с собакой…

Но мама особенного Димы ей что-то говорит тихо, наверное, про мою аварию. И бабушка Андрюшки сразу перестает ворчать, наоборот, предлагает мне присесть рядом с ними, подзывает Мелочь, говорит ему строго и важно: «Береги свою хозяйку, понял?»

Мелочь, конечно же, не отвечает. А я стою возле скамейки и пытаюсь вспомнить странные слова. «Там погасит?» Нет, не так. Другое, похожее и непонятное, абсолютно нелогичное… «Бургасит»… Не знаю, что это, на каком языке!

– Андрей! Собирайся! Пора нам. Музыка у него сейчас, предложила вот домой зайти пообедать, а он ни в какую. Хочу гулять, и всё… Вот упрямый, а! Сейчас с площадки не утащишь, потом за пианино не загонишь… Андрей! Последний раз говорю, иди сюда! А ведь способный ребенок, и на сольфеджио его хвалят, и…

– У наших соседей тоже пианино всё время! – Вдруг перебивает её мама особенного Димы. – У одних пианино, а у других скандалы каждый вечер, шум, живём как на вокзале…

Бургасит, бургасит, вроде есть город Бургас, не помню, где именно, не знаю, как ударение ставить, просто видела рекламу на двери турагентства в торговом центре. Да неважно. Надо идти домой, скорее. Но Мелочь опять застрял, намертво. Смотрит на ворону!

С детской площадки прибежал Андрюшка. И не один, а с большим особенным Димой, они вместе запускали игрушечный самолётик. Такие сейчас продаются во всех киосках. Самолётик – вот он, у Димы в руке. Большой, ярко-зелёный. Издали он и вправду похож на букву Т, только с перекладинкой.

Оп-па! Я стою столбом, а Мелочь прыгает между двумя мальчиками – обычным и особенным, пробует ухватить самолётик зубами. А со скамейки несётся голос Андрюшкиной бабушки:

– Вы имеете право потребовать, чтобы они установили железную дверь. У них угловая квартира? Или в тупичке?

– В тупичке, это у нас угловая.

– Ну вот, пусть ставят дополнительную дверь или тамбур! Только не решёткой, а сплошной. Тамбур гасит любые звуки! Раз они производят шум, то должны…

Я реагирую быстрее, чем соображаю. Дёргаю к себе поводок, Мелочь, кажется, визжит. И потом мгновенно дёргаю обоих, Андрюшку и Диму, на себя, как в боевом приёме, в единоборствах, не знаю в чём… Андрей выкручивается, Дима сам меня сдавливает, у него очень крепкие руки. Димина мама ахает и подскакивает, Андрюшкина бабушка верещит и…

И тут всё бахает, по асфальту летят веером осколки, какая-то дрянь у меня на лице, потом всё перекрывает гулкий вой – большой Дима не ревет, а именно что воет, а Мелочь визжит, а Димина мама обхватывает нас всех, а на моём плече всё ещё пальцы Димы…

И, кажется, Андрюшка уже куда-то делся, а Мелочь путает поводок. На асфальте осколки стекла и обломки ярко-зелёного самолётика, я не знаю, кто из нас его раздавил, но большой Дима плачет именно над ним. Отлепляется от меня, садится на корточки и пробует соединить корпус с обломками хвоста…

Я стою там же, где и стояла. Пробую соединить обломки слов. Тамбургасит. Тамбур. Гасит. Любые звуки.

Готово. Это понятно. Но вот что дальше делать с этим всем?

Я словила видение. Я предотвратила… Непонятно что… Опередила какую-то свиноту, которая шарахнула в нас… бутылкой из-под водки… Тьфу, гадость какая.

Я совершила подвиг. Я стою одна у чужого подъезда, на поводке лает и рвётся пёс, на асфальте у скамейки сидит умственно отсталый парень с обломками самолетика, а его мама, сидя рядом, на корточках, смотрит снизу вверх и говорит мне: «Огромное спасибо».

И я не знаю, что ответить, в голове очень пусто.

Я совершила что-то… От меня польза. Я не просто так.

А потом это перебивается другой мыслью. У меня было дежавю. Я его предотвратила. Значит, скоро будет Захолустье.

– Мелочь, домой!

– Девушка, спасибо вам огромное. Это эти, с десятого этажа, я участковому позвоню. Господи ты боже… Девушка. Спасибо… Я забыла, как вас зовут. Маму вашу знаю, она с собакой часто выходит, она мне говорила, вы после аварии…

– И-и-и! – в тон ей повторяет большой особенный Дима.

Всё, она отвлекалась, теперь можно уйти, не отвечать на вопрос, как меня зовут. Ну и кто я – Вика или Дым? И что сейчас было? Я могу предвидеть? Предотвращать? А зачем?

3

Я не обратила внимания: мама особенного Димы говорила, что знает мою маму и Мелочь. Я не запомнила, не смогла сообразить, что теперь моя мама узнает про историю с бутылкой, обязательно. И уж тем более не знала, как моя мама отреагирует на это всё.

А она выступила по полной программе. Как всегда – не вовремя. Я собиралась голову помыть, я уже третий день всё собиралась и никак, и тут, когда я уже прямо точно шла в ванную, мама меня перехватила. Мы столкнулись в коридоре, я наконец-то встала, а мама привела Мелочь с прогулки и ещё возилась в коридоре с поводком и каким-то пакетом…

– Вика, ты тетю Иру Щедровицкую знаешь?

– Не знаю вообще. И чего?

– Ну тётя Ира, она кошек кормит. У неё сын Дима, такой мальчик странненький.

– Умственно отсталый. Ты можешь вещи своими именами называть?

– Викуша, она сейчас тебе смородину передала, с сахаром, дачную.

– Замечательно… Я просто счастлива.

– Вика, а можно вот без этого? К тебе человек с добром, с благодарностью… Говорит, что ты им жизнь спасла.

– Чего?

– Ну я как-то так поняла… Вика, ну если тебе не нравится, как она об этом говорит, сама мне расскажи, что случилось…

– Ерунда случилась, не заморачивайся. Какой-то придурок кидался из окна бутылками, я увидела и оттащила её сына. Вот кто придурок, понимаешь, мам! Не Дима, а этот… Убивать таких мало!

– Господи ты боже. Вика!

– Нет, ну а что? Я даже не знаю, когда он больший псих. Если он в нас нарочно кинул или если не подумал башкой своей тупой, что люди внизу!

– Викуша… Испугалась, да? Девочка моя бедная…

А мама Толли называет меня «капелька». Но никогда не лезет обниматься и целовать со слезами, не тыкается глазами мне в шею, она ниже мамы…

– Не испугалась. Мне теперь вообще всё без разницы.

И я говорю это «теперь» так, чтобы было понятно, это я про аварию. И мама сразу гаснет. И молчит, не ругается за то, что я при ней ругаюсь.

– Смородины хочешь?

– Нет, она кислая. Сами ешьте.

– А чего хочешь, Викуш?

– Не знаю. Ничего. Чтобы вы от меня все отстали.

Я хочу хлопнуть дверью ванной. А вместо этого говорю неожиданное.

– Ты в магазин сегодня не ходи, мне ничего не надо. И в аптеку не ходи.

– У нас яйца кончились, Викуш, я думала папе блинчиков на ужин нажа…

Я больше не слышу.

Я вижу.

Перекресток возле супермаркета, автобусная остановка, синие мигалки «скорой», грязюка, толпа, свет прожектора. Машина… полмашины, задняя часть. Передняя въехала в опору светофора. И люди. В машине и на земле.

На этот раз мне дают картинку без звука, как на Экране. Без звука и без слов. И у меня самой тоже нет никаких слов. Я просто знаю фразу, которую должна произнести.

«У этой дуры права всего месяц, она на телефон отвлеклась».

Я так и говорю, не понимая собственных слов. Это не я говорю, это мной говорят. Сказала и забыла. Картинка сразу погасла.

Стою на пороге ванной, обнимаю маму. Держусь за маму. А мама держит банку с протёртой чёрной смородиной.

– Ты точно не пойдёшь? Ты точно? Ты обещаешь?!

Мама клянется. Я вцепилась и не отпускаю. Мне самой страшно от того, что я творю. Как будто мне надо отреветься за всю жизнь вперёд, за ту аварию и за всё, что будет. А мама не понимает, про что я сейчас говорю, думает, что я имею в виду только летнюю аварию. А я про ту, которая будет. Не со мной.

Будет обязательно. И я не могу ничего с этим сделать. Могу только сесть на пол, схватить маму за ногу и не отпускать. Наверное, умственно отсталый Дима тоже так себя ведёт.

Я похожа на умственно отсталого.

Я похожа на Тьму.

Это мгновенная мысль. Она как разряд тока. Перестаю орать и разжимаю мамины пальцы. Но успокоиться не могу. Страшно стыдно из-за этого всего. Истерика ради истерики, чтобы потом булькать от ярости, чтобы потом это всё сдать на Экран. Вот оно какое.

Ужасно.

Или нет?

Я же для Экрана Милосердия.

Но больше рыдать не получается. Я разрешаю себя умыть, я забиваю на мытьё головы, иду к себе, ложусь и закутываюсь, пью какую-то коричневую, горькую, кислую, вязкую… Забыла слово… Влагу? Жидкость! Кажется, отвар валерианы, тьфу! А лучше бы чай с протёртой смородиной…

Мама его потом принесёт, а сейчас она просто посидит рядом. Сидит в моей комнате, у неё новая вышивка, я забыла, что моя мама вышивает, она вроде давно бросила.

Мысли путаются. Может, уйду во сне к своим?

– Викуша? Я с Мелочью схожу? А то он чего-то просится.

– Пусть папа сходит.

– Он на работе надолго. Поздно придёт. Викуша, Мелочи сильно надо, я быстренько…

Я надеюсь уснуть, пока они гуляют. Но они правда быстренько. Мама возвращается и всхлипывает – сперва слышно на лестничной площадке, потом в коридоре…

– …три «скорых». И полиция! Двоих детей насмерть, ужас… А эта, которая за рулём, я думала, её на месте убьют, она в полицейскую машину спряталась… Молодая совсем, почти как моя Вика… Ой, господи. Мне Ира Щедровицкая из первого подъезда сказала, что у этой дуры права всего месяц, она на телефон отвлеклась! Вот же… и Вика сегодня про аварию вспоминала, говорит, не ходи в магазин! Как предвидела, что ли, не знаю. Вик!

Викуша! Ты спишь?

Сплю. Без вариантов.

4

Мама верит в мой дар, папа считает это всё дуростью. Так и сказал мне на следующий вечер. Мама ещё была на работе, по четвергам её музей позже открывается и позже закрывается, она вернётся в десять.

Десять вечера – это мой обед. Или завтрак. Я теперь просыпаюсь, когда папа или мама возвращаются домой, а засыпаю, когда они оба уходят на работу. Или сперва иду в поликлинику, а потом ложусь спать. Я теперь могу засыпать, когда я дома одна. Мне так даже лучше. Я одна, и поэтому непонятно, где я – здесь или в Захолустье. А может, когда я там, тут меня вообще нет? Или тут только оболочка в отключке? Никого нет, никто меня такую не увидит и ни о чем не догадается, а Мелочь не выдаст, тем более иногда он тоже приходит в Захолустье. Не со мной, сам по себе, мы уже там встречаемся.

Ну, например, я прихожу домой к маме Толли, а в кресле Мелочь дрыхнет. Или иду по набережной туда, где посадка на канатную дорогу, а Мелочь несётся мне навстречу, ухи набекрень, лает так, что, кажется, весь мир от этого звенит. Мир Захолустья, такой родной, уютный, вкусный… Мне там всё вкусно, и нет аллергии на орехи, как здесь. Мне там тепло, потому что там всегда солнце или летний дождь и всегда ветер – свежий, прохладный… Как тарелка черешни! И никакого выхлопа, как тут. Тут небо серое, как бетонная плита. И эта плита будто лежит у меня на лбу.

Когда я в Захолустье, голова вообще не болит. И мир такой прекрасный, будто я только что слопала тарелку черешни. Там она вкусная, настоящая, а не из элитного супермаркета со вкусом элитного мыла! Вот из-за черешни папа сейчас и… вышел? Вытер? А… вызверился…

Я ещё не проснулась до конца, лежала, глядя в окно. Там занавески неплотно задёрнуты. И между ними свет фонаря. Наконец-то вечер, скоро кончится ещё один день. Мне так надоело жить… вот так жить, это не жизнь, а кисель какой-то, пусть день за днём проходят, жизнь кончается побыстрее…

– Вика! – это папа из кухни… вызверился, вот. – Вика! Достало это всё! Что ты тут устроила?

Это он о чём звереет? Я могу отвернуться от окна, накрыться одеялом, и всё, я в домике, папы нет… криков нет!

Но они есть, и от них болит голова, как от соседского освежителя воздуха. Соседи брызгают в своём туалете, а запах идёт к нам, и из-за этого я иногда терплю до последнего или вхожу в туалет и не знаю, что делать, потому что одновременно хочется писать и тошнит, а потом ещё надо за собой убрать, если мамы нет дома. Папу не могу просить, это стыдно. Только если он кричит, что я плохо за собой пол мою. «Ну сам тогда!»

Но сейчас он ругается не из-за рвоты в туалете, а из-за черешни.

Мама мне купила… оказывается, на прошлой неделе. Я всё забывала съесть, это совсем ненастоящая черешня… она как из глицеринового мыла, внешне и на вкус, но это я, кажется, уже говорила. Я забываю слова. И про черешню забыла. А сейчас черешня заплесневела. И папа озверел!

Сейчас он скажет: «Логику включи». Потом будет стук холодильника, потом пискнет микроволновка, потом… Италия проиграет Бельгии 3: 7.

Понятия не имею, что там папа смотрит. Хоккей? Футбол?

– Вика, ну совсем уже? Логику включи. Если помыть – заплесневеет быстрее. Сама не хочешь есть – мне отдай.

Папа на кухне. Стук холодильника. Сейчас микроволновку открывает.

– Вика, соображай логически! Что будет с фруктами, если на них попадёт вода? Давай я тебе, как маленькой в садике, объясню? Если черешню помыть, что будет?

– Италия – Бельгия, 3: 7, – честно отвечаю я.

Я под одеялом, я в домике. Я не вижу, что там с папой. Мне кажется, он хочет чихнуть, но не может. Звук примерно такой.

Когда я случайно говорю маме то, про что заранее знаю, она охает и потом поминает бога. Мама считает, что у меня это от него. А папа на меня чихать хотел, со всеми моими предсказаниями.

– Вот ещё Ванга взялась! Чумак-Кашпировский! Ты хоть в курсе, какие команды?

Я молчу. Я даже не знаю, какой там вид спорта.

– Вика, а кто забьёт?

Папа вошёл в комнату, включил свет и трясёт меня за плечо! Без разрешения.

– Кто забьёт?

– Чумак-Кашпировский!

Папа морщится так сильно… сейчас у него усы в рот залезут, и он ими подавится. Это не пророчество, это пожелание!

– Хватит дурочку включать… К психологу сходи! В студию свою. Мозги проветри.

Я надела куртку и ботинки. Так и собралась уходить в пижаме. Я хотела, чтобы он спросил, куда я. Но он смотрел в мобильник.

– Я пошла мозги проветривать.

– Ну давай!

Пришлось хлопать дверью.

В парке уже темно гулять без собаки. В магазине ярко и пахнет… хуже, чем освежителем воздуха. На остановке курят. Домой ещё рано. В театралке… Я не знаю их расписание! Но я могу просто подойти к школе и… Вообще-то не могу, там люди и расспросы. Поэтому я стою у светофора на перекрёстке, просто так. Жду зелёного, а когда он загорается, поворачиваюсь к другому светофору и жду зелёного уже там.

На том светофоре к столбу примотан похоронный венок. Черные ленты и розовые пластиковые цветы. В память об аварии, про которую я знала заранее. Я маму спасла, а больше никого, мне ведь их не показали… Но, если бы я знала, кто эти люди, я бы попробовала их предупредить. Не знаю – как именно. Но я бы обязательно. А иначе зачем это всё? Зачем у меня в голове чужие мысли и картинки чужих жизней?

Ближе к проезжей части стоять нельзя – там лужа, брызги фонтаном. Поэтому я стою в толпе. Это не такая толпа, как у нас в Захолустье, здесь люди вообще неприятнее. И чаще задевают друг друга, нарушают личное пространство. Меня только что пихнули зеркальным рюкзачком, светоотражающим… и не извинились, а… Обнимают!

– Вика! Ой, привет!

Стою, молчу, смотрю. Вспоминаю.

Это Ольга из школьного театра, с которой мы вместе фанатели из-за артиста… Из-за моего актёра! Я Ольгину фамилию не помню, типа Мартышкина, но не совсем точно. Моркошкина? Мормышкина? Какая разница! Я помню, что её младшая сестра нас перед спектаклем причёсывала!

Ольга на год старше меня, она в одиннадцатом сейчас. Интересно, она до сих пор ходит в театралку?

– Вика, ты так поменялась!

– Наверное.

Я уже не помню, какой я была раньше, до аварии. Мне кажется, это вообще была не я. Я сейчас куда больше Дым, чем Вика. И я знаю, какая Дым. Весёлая, смелая, лёгкая. У неё ничего не болит, и она помнит все слова. Здоровая и очень умная. Везучая. Счастливая. И немного влюблена. В этот мир, во всё Захолустье. И в Юру?

Ну, как в часть Захолустья – обязательно. Нет, другое слово. Полностью? Всегда? Да что ж за слово такое? Так сильно? Я с ума сойду. Слово чешется. Сильно. Как грудь на уроке. Даже ещё сильнее. У меня так в седьмом классе грудь чесалась, потому что росла. А сейчас что растёт? Маразм? Точно, он самый. И точно, я влюблена в Юру как в часть этого мира! Точно! И слово нашлось. Морошкина! Это правда как почесать, наконец, всё, что хочешь. Счастье.

И мне сразу хочется сказать Ольге что-то приятное!

– Беременности нет.

– Чего?

– Ты не беременна. Ну, я так вижу.

– Я художник, я так вижу, угу.

Она шутит, но не улыбается. Лицо меняет цвет. Я такое видела у мамы несколько раз – когда я не очень понимала, кто я и где нахожусь.

Ольга молчит. Мы никогда не были так близки, чтобы обсуждать… что-то личное. Тем более – такое.

Она повторяет.

– Вика, ты так поменялась!

– С кем?

– А?

– Это я шучу так. Не заморачивайся. У…

Я забыла слово! Чёрт!

У таких тоже есть чувство юмора. У таких как я. Треснутых. Нет. Стукнутых…

Забыла, забыла, забыла. Лучше молчать.

Ольга уходит, светит рюкзачком со спины. И я звоню маме. Срочно.

– Мама! Мам, как называются те, кто всё понимает, но ведет себя как тупой… Все думают, что он дурак.

– Блаженные. Юродивые. Ты в порядке? Ты где?

И я сразу вспоминаю. Чокнутые!

Блаженные лучше.

– Я на перекрестке у парка. Всё отлично.

– Ты в шапке, в перчатках? О господи… Алло?

Я отключаюсь и иду… Иду… а под ногами не скользкая плитка, как у нас возле парка, а серые камни, а сбоку – большие известковые глыбы, на которых греются крупные улитки. На глыбах острые, почти синие тени! Солнце в ярком небе. Ветер метёт мелкие красные листья – в Захолустье клёны никогда не облетают до конца… и погода тёплая, не как у нас… Нарциссы цветут и ещё какие-то цветы, я таких никогда у нас не встречала. Я не в шапке, не в перчатках, не в пижамных штанах с единорогами… На мне длинное зелёное платье, у воротника дрожит перевёрнутая прозрачная капля…

Если я встречу человека с такой же каплей на одежде, мы обязательно улыбнёмся друг другу. Нас таких не очень много, но, мне кажется, в каждый мой визит людей с такими значками встречается всё больше. Или это потому, что теперь я обращаю на них внимание, а раньше не замечала?

Поправляю значок, воротничок, оборки платья, иду… Солнце горит в зелёной искре. Смотрю на неё, и хочется улыбаться. Орден Экрана Милосердия – вроде бы тайная организация, а значки носятся напоказ, чтобы все их видели. Почему?

Глава V

1

Я появляюсь в Захолустье в одном и том же месте, недалеко от набережной. К себе в реал ухожу откуда угодно и не всегда в самый подходящий момент, а вот возвращаюсь сюда. Видно, тут какая-то точка сборки или точка отсчета.

Иногда рядом со мной сразу Юра или мама Толли, однажды была та рыжая женщина, дежурная на канатной дороге… Они радовались и сразу говорили, что надо делать, чем я могу помочь. Иногда меня никто не встречал, тогда я шла домой к маме Толли. Там мне точно находилось дело. Даже если это что-то совсем простое, типа порезать яблоки на пирог, всё равно было очень интересно… Любое действие – счастье, может, потому что экран на стене всегда мерцал, хоть чуть-чуть, и большой Экран тоже часто включался… А может, потому что рядом часто был Юра.

Сейчас Юры пока не было. Я появилась одна.

Спустилась по улице вниз, к воде… Встала у ограждения. Упёрлась ладонями в парапет, приподнялась на цыпочках, чтобы видеть лучше, чтобы ещё больше ветра в лицо.

Волны были очень зелёные, на солнце яркие, но не прозрачные. К берегу они шли медленно, подплывали в лохматых водорослях, в тине, она на ощупь очень мягкая, но коварная, на ней нога может подвернуться, тогда сразу нахлебаешься, я проверяла…

Я сейчас не собиралась лезть в воду, просто смотрела на искры, слушала чаек, ветер, объявления с канатной дороги, буксир, маяк… Знакомые звуки, любимые. Вот я и вернулась, всё будет хорошо…

Солнце нырнуло в облако, выскочило наружу, стало ещё ярче! Волны оказались того же оттенка, что и моя капля. Я её переколола, чтобы солнце шло сквозь неё, искрило ещё сильнее. Жаль, что зеркальца нет посмотреть, но так тоже понятно – я как волна, во мне тоже солнце… Я будто прозрачная и плыву, качаюсь… Я опиралась о парапет и слегка подпрыгивала, ловила ветер лицом.

Ко мне вдруг подошёл пожилой мужчина, толстый, в чёрно-серой клетчатой рубашке… Встал у меня за спиной так, что я учуяла запах табака и лекарств. Я резко обернулась, он сразу же спросил:

– Сколько?

– Чего?

Что ему от меня надо? За кого он меня принял?

Он кивнул на капельку.

– Сколько?

Он хочет у меня значок купить? Вот ещё! Или это он совсем про другое? Я не знаю, как в этом мире посылают приставучих…

– Ничего не продаётся. Отстаньте от меня!

Мужчина пожал плечами.

– Тогда не свети как на витрине!

Я не поняла.

Хотела отойти, но мужчина сам отошёл. Тогда я решила выждать, когда он скроется, чтобы не мелькать у него перед глазами… На волны смотреть было теперь неинтересно. Я повернулась к заливу спиной… Разглядывала прохожих, особенно платья и туфли девушек… Мужчина в клетчатой рубашке сновал между людьми, заглядывал им в лица, спрашивал, что-то искал!

Надо идти домой к маме Толли, всё, насмотрелась, хватит с меня… Можно ещё по дороге в книгоубежище заглянуть, я давно хотела, но ни разу не получалось – когда я была с кем-то, никогда времени не было. Ну, вот сейчас попробую.

И тут я увидела Юру. Он шёл от павильона канатной дороги, видимо, с работы, он был в форме.

Юра направлялся прямо ко мне. Я двинулась ему навстречу, замахала. Он мне тоже. Мы улыбались… Но странный мужчина в клетчатом подошёл к Юре быстрее меня. Я услышала кусок их разговора. Странный торговался о чём-то.

– Ну давай за семьдесят?

– Смешно, – сказал Юра и не улыбнулся. – Сто двадцать.

– За заливом тридцать пять.

– Ну и покупай за заливом, кто тебе мешает?

Странный цокнул языком, покачал головой, потом горько и как-то торжественно сказал:

– Людоед! Оба людоеды!

Это он и меня, значит, имел в виду. Юра ничего не ответил. Смотрел, как странный мужчина идёт к канатной станции.

– Юра, а он о чём говорил? Что он от нас хотел, я не поняла.

– Да кто его знает. На станции много таких, гнездо у них там…

– Он как Тьма?

– Ещё не в том состоянии. Но будет, если не притормозит. Пошли домой, мама ждёт, Илларий.

Про Иллария я не очень поняла. Но Юра говорил так, будто я про него знала. Потом разберёмся… А пока мы шли по пустой привычной улице.

Возле моста нам встретился единственный прохожий, лысый старичок в обвисшем синем костюме. На отвороте пиджака горела зелёная капля. Старичок кивнул Юре, тот в ответ сделал странный жест, типа наших кавычек, только тремя пальцами.

– Ты его знаешь, Юра?

– Не очень. Но он тоже из Ордена.

Я больше не спрашивала, смотрела под ноги. У меня на груди значок горел. Ко мне подошёл этот странный, потому что у меня на груди значок? Потому что я с капелькой?

Показалась вывеска книгоубежища. Если я спрошу «мы очень торопимся?», Юра скажет, что да. А если я просто сверну, ему придётся идти за мной, без вариантов.

Я прибавила шагу. Но Юра не отставал. Ухватил меня за руку, развернул.

– Ты куда?

– Туда. А что?

– Не надо!

Он это твёрдо сказал, будто я не в библиотеку собралась, а в канализационный люк решила спуститься. Но я не успела выяснить, почему у Юры такая реакция.

Он вдруг снова меня развернул, лицом к большому Экрану. Тот загорелся, стал ярче заката. Поверхность экрана была сейчас почти оранжевой и будто бурлила… На Экране проступило знакомое лицо – Тьма. Моложе, аккуратнее. Лицо не напряжённое, не хищно оскаленное… Молодая Тьма катила прогулочную коляску с темноволосыми близнецами и улыбалась, показывала близнецам что-то, наверное, закат… Свет Экрана из оранжевого стал пронзительно розовым, а потом белым… Появилось другое лицо… Девушка со стрижкой каре, в нарядном платье, вокруг такие же нарядные люди, выпускной или типа того… Я сперва узнала воспоминание, потом саму девушку. Мы с ней были возле Экрана в одном кабинете, вместе сдавали эмоции, она – как раз вот этот праздничный вечер, а я историю про то, как мы забрали Мелочь домой.

Интересно, меня сейчас покажут?

Мелькнула морда моей собаки, как мы её обнимаем, одновременно я и папа…

Я зажмурилась…

Слёзы сами полились, так, что смотреть было больно. Хорошо, что в кармане моего здешнего платья всегда был носовой платок, всегда разный. Сегодняшний – белый с узором из голубых звёздочек, с вышитым инициалом, я не разобрала, что там за буква…

Когда я вытерла лицо и снова смогла смотреть, на Экране обнималась пара, не очень молодая, но очень счастливая. Нет, не пара, две пары… В руках у мужчины был большой рыжий кот, а у женщины – тоже кот, серый, полосатый, невероятно пушистый… Коты тоже были счастливыми.

Экран вспыхивал в сумерках, как салют. И можно было точно так же кричать «ура»!

Счастье было вокруг, для всех, без конца и края.

А когда Экран побледнел и мы с Юрой разжали объятия, мне показалось, что всё стало двигаться чуть быстрее, даже слова других людей звучали как на ускоренном подкасте.

Мы стояли на улице возле книгоубежища, а в доме напротив на балконе второго этажа стояла та пожилая пара с котами, они снова обнимались и что-то обсуждали – слишком быстро… Мне не хотелось вслушиваться, хотелось бежать, лететь… Всё сразу! И спорить с Юрой не хотелось, раз он не хочет, чтобы я зашла в книгоубежище, значит, не пойду, мне не трудно… Я сейчас очень люблю этот мир.

Мы идём молча, после такой всеобщей радости никакие слова не нужны, они слишком мелкие. Хорошо, что мы почти пришли! Но я не могу молчать, а то будет совсем романтика.

– Как у тебя дела?

– А у тебя? – не сразу отзывается Юра.

Я могу рассказать про бутылку из окна и аварию на остановке. Могу спросить, почему у меня начались предвидения? Или видения? Можно ли их как-то развивать или, наоборот, надо заглушить? Но в голове папин голос орёт непонятное… Ванда… Магда… Ванга! И Чумак-Кашпировский!

Обида на папу – вот она, никуда не делась, я на неё будто заново наталкиваюсь, так бывает на прогулке с собакой. Вот мы с Мелочью проходим мимо мусорных баков, возле них лежит дохлая крыса. Тьфу, гадость, идём вперёд, потом забываем про неё, а на обратном пути снова видим, и Мелочь всей своей половиной спаниеля рвётся понюхать дохлятину, а меня снова мутит… Моя обида похожа на дохлую крысу. Я хочу от неё избавиться. Прямо сейчас!

Мы поднимаемся по ступенькам, мимо белой жабы… Она сейчас в розовую полоску – на неё так лёг свет заката и тени деревьев. Хищная тигровая жаба!

– У меня по-разному! Сейчас покажу!

Вот же, вот! Как просто! Я выведу свою обиду на экран, на маленький домашний, и Юра всё увидит. И мне сразу станет легче!

2

В доме темно, прохладно, пусто, ароматно. Я, не останавливаясь, зову маму Толли, она не откликается. Тогда я иду в большую комнату, подтаскиваю кресло ближе к экрану. Он сейчас тоже в розоватых отсветах, но это не закат, а свет большого Экрана, из-за залива…

«За заливом тридцать пять.

Ну и покупай за заливом, кто тебе мешает?»

Всё-таки непонятный разговор, ну что можно вот так покупать и продавать? Незаметное, ведь Юра идёт с пустыми руками. Наркотики? Поэтому Юра мне не говорит?

А может, информацию? Или… меня? У меня сериалы головного мозга, не иначе! Хотя я их перестала смотреть после ДТП. Слишком ярко, громко, сложно… И они не подходят для Экрана, ему ведь нужна только моя жизнь, мои эмоции!

Я протягиваю ладони к экрану, смотрю на розовые отблески.

– Я сейчас покажу, сейчас…

И меня сразу же за эти ладони хватают, очень сильно!

– Ты что делаешь?

Юрин голос звучит… да почти как у моего папы, с упрёком! Только тут не черешня!

– Отойди оттуда, Дым. Не смотри.

Он тянет меня за руки, заставляет встать с кресла. У него серьёзное, даже злое лицо. Ну что я делаю не так?

– Почему я не могу сдать… зарядить ваш экран?

– Он сейчас заряжен, будет перегрузка! Это раз. И нельзя без старших. Это два.

– Старшие – это тот дед из погреба?

– Кто? Ну он, да. Это старец Ларий, глава Ордена Экрана Милосердия!

Значит, не Дарий и не Илларий.

– Умывальников начальник и мочалок командир! Ну ок, этот уважаемый лысый дед из погреба главный… Без него никак нельзя, да?

– Никак. Это же не только технология, это ещё и ритуал.

– Как у вас всё загрузочно. То нельзя, это нельзя, слушайся старших… Может, мне ещё голову помыть?

– Может и помыть.

Я развернулась. Будто и правда собралась в ванную, хотя мне не нравится шампунь мамы Толли, он плохо смывается, волосы потом как войлок, хоть вычёсывай их собачьей щёткой. В общем, я развернулась. Глянула на себя в зеркало. Зарёванная, лохматая, щёки горят. Чучело, хуже, чем тётка Тьма! А ведь она никогда не сдаёт воспоминания у нас дома, только за заливом!

– Тогда я поеду наверх. И сдам там, большому Экрану.

Юра меня ухватил – жёстко. Как папа!

– Ты не можешь! Никогда!

– Почему?

– Потому что они увидят твою жизнь. Ты же чужая, с другой реальностью.

– И что? Ты меня туда сам приводил. Забыл уже, да?

– Это была ошибка. Прости, Дым.

Он не разжимал рук. Я выворачивалась. Он не пускал. Это было на самом деле.

– Стой! Никуда не уходи!

– Пусти!

Я его царапала. Я его ненавидела.

Это не помогло.

Он был сильнее!

Меня могло спасти только чудо. Или вот если бы Мелочь рядом был. Укусил бы, помог.

И я сама его укусила! Противно! И больно зубам!

Я пыталась садануть Юру по самому больному. Выворачивалась. Плевалась. Орала – точно орала, но поняла это, только когда он мне ладонью закрыл рот.

Я не понимала, почему он со мной это делает! Почему он имеет какое-то право. Чего он вообще от меня хочет.

– Стой здесь, Дым! Останься! Останься!

Он это говорил так же ровно и спокойно, как в первый день, когда объяснял про устройство мира.

– Пусти! Ты! Людоед!

Но сквозь Юрину ладонь слова были непонятными.

Пробую вырваться от Юры. Пробую проснуться. Нет. Чёрта с два! Я внутри этой истории, как внутри фильма. И он пока ещё не кончился…

Руки Юры как будто со всех сторон…

– Останься!

– Не трогай её!

Это был грозный голос. Мужской, сиплый. И звучал он откуда-то снизу… раскатисто так. Я дёрнулась! И поняла, что меня ничто не держит, что Юра разжал руки.

Из погреба вылез дед Ларий. Тот лысый бородатый старик, который был главным на празднике. Глава Ордена. Сейчас он смотрел на нас из-под белых мохнатых бровей… Грозно смотрел. Но брови были такие дед-морозовские, что выглядели гримом. А сам взгляд – частью образа. Пожилой актёр вошёл в роль сурового правителя. И рыкнул на Юру.

– Не трогай!

И Юра сразу стал меньше и слабее. Зажался. Может, ждал, что его сейчас ударят или ещё что. Я не знаю.

Я рванула на себя входную дверь. Выскочила, запнувшись о порожек. Чуть не слетела вниз по всем ступенькам. Едва успела ухватиться за белую гипсовую жабу. Удержалась. А вот жаба оторвалась от крыльца, сразу раскрошилась, будто была сделана не из гипса, а из безе.

Я помчалась вниз по крыльцу, давя белые хрупкие обломки, давясь слезами и яростью. Этот мир казался таким добрым и интересным. Но в нём, оказывается, тоже есть всякая гадость! Куда мне теперь?

Назад не хочу, здесь оставаться… в этом доме – опасно. А может, и в других тоже? Может, тут везде вот такие люди, для которых ты – источник питания, добыча, ресурс, жертва… Не хочу быть жертвой!

Куда мне?

Впереди была подсказка. Вывеска.

«Книгоубежище».

3

Я наконец-то рассмотрела само слово. «Место, где можно убежать в книгу». Спрятаться в ней от плохого. Моим убежищем от реала было Захолустье. А теперь мне нужно было убежище от убежища.

Я снова заплакала. Полезла за платком, вынула его и затупила, смотрела и не понимала – зачем мне платок. Чтобы что? Разглядывала вышитую метку, буква была похожа на перевёрнутую четвёрку. С неё здесь начинается моё имя. «Дым». Я так и не выяснила, что это значит. Может, взять книгу об именах, узнать смысл? А почему нет? Надо же с чего-то начинать самостоятельную жизнь в другом мире.

Я наконец вытерла лицо и вошла в книгоубежище.

Там было слишком тихо.

Свет горел, все двери открыты, а людей не было. Я привыкла к тому, что в Захолустье людей гораздо меньше, чем у нас, особенно если не на набережной, не у канатной дороги, а просто так… Но библиотека… книгоубежище выглядело странно. Как будто его только что покинули, по сигналу тревоги.

Над креслами горели торшеры, на столике лежал журнал, раскрытый на странице с какими-то выкройками, на другом стояла ваза с букетом очень свежих цветов, на лепестках были капли воды, будто цветы только что обрызгали… Людей не было.

Может, все выскочили на улицу смотреть на Экран и ещё не успели вернуться? А может, сейчас идёт концерт или спектакль и все где-то собрались, в читальном зале, например. Я заторопилась.

Библиотеку можно было пройти насквозь. Залы с книжными шкафами и полками, везде диваны и кресла. На стенах портреты, наверное, писателей… А ещё гобелены и вышивки, расписные фарфоровые тарелочки и сухие букеты. В большом холле светился розоватым экран, перед ним два десятка стульев – удобных, с подушками. Если я сяду на любой из них – я расслаблюсь и расплачусь. Мне нельзя останавливаться, мне обязательно надо пройти библиотеку насквозь, мне здесь опасно. Будто на меня могла обрушиться крыша, например…

Я выскочила в библиотечный двор. Там неподвижно стояли люди. На меня не обернулись, смотрели куда-то, в темноте не разобрать. Но тут вдруг загорелся фонарь, скорее всего, он просто с датчиками движения, среагировал на меня, но я вскрикнула… Свет вспыхнул. Никто не пошевелился, на меня не обернулся. Ни слова не сказал. Что с ними?

Передозировка Экрана?

Или наоборот? Отдали всё и теперь как выключенные?

Юра меня именно об этом предупреждал? Да?

Я посмотрела на них – сперва осторожно, потом в упор. Не люди, нет. Деревянные скульптуры – на табличке под фонарём было написано, что герои любимых сказок. У нас, наверное, на этом месте могли бы быть Буратино или Винни-Пух, а тут другие герои… Наверное, все знают, как их зовут, а я нет.

Я пригляделась. Пёс или волк, старушка с совой и старик с топором, мыши и ёжик, лошадка…

Ближе всего ко мне был мальчик с котёнком на руках. Он неподвижно сидел на краю длинной скамейки и смотрел на своего котёнка, а котёнок зацепил лапкой воротник на рубашке мальчика, заглядывал туда. Мальчик был деревянным, не лакированным, не раскрашенным, одновременно страшным и прекрасным. Что-то в нём было неправильным. Что?

Деревянный мальчик сидел на краю белой скамейки. Скамейка изгибалась буквой «С». На другом её конце сидела вполне живая девушка в синем платье, улыбалась… И смотрела на меня!

Я её тоже стала разглядывать. Загорелая, волосы тёмные, не помню, как у нас такая стрижка называется, волосы как скобки, закрывают уши, заканчиваются у подбородка. Я её видела сегодня на Экране, а до этого встречала несколько раз живьём.

Впервые я её видела возле Экрана, а потом, трижды вроде бы, на рынке, где мы с мамой Толли покупали рыбу, орехи, яблоки и овощи… Девушка издали кивала маме Толли и потом шла дальше, она всегда торопилась. А на меня не смотрела, будто… стеснялась меня? А сейчас она мне улыбалась.

– Привет!

Голос был хриплый, низкий… Она встала и подошла с объятиями, совсем как моя театральная Ольга там у нас на перекрёстке. И я, тоже совсем как там у нас, стояла столбом.

– Я тебя знаю, ты Дым. Мы ехали вместе к Экрану, когда случилась авария. Свет погас. Ты ехала одна и совсем не пугалась.

– Да.

Я вспомнила этот день. Знакомство с Захолустьем, Юрины мягкие слова. Юра-Юра, больно-больно, там плохо и тут плохо, куда мне бежать… Какая разница, боялась я или нет!

– Ты была с моим бывшим другом!

– Юра? Твой… ты с ним знакома?

– Ты очень смешно произносишь его имя. – Она зажмурилась, приоткрыла рот, будто хотела чихнуть. Потом вытерла лицо ладонью. И зашептала: – Тебе с ним опасно! Я знаю, что ты – чужая! Тебе нельзя у нас находиться!

– Ага, сейчас. Ты дура, что ли? Вот так наваливаешься и думаешь, что я тебе поверю. Я даже не знаю, как тебя зовут!

Её звали Тай… скорее Тщай, но мне привычнее без «Щ». Тай. Тайна. Её имя примерно так и переводится.

– Ну что ты молчишь? Расскажи про себя? Про свой мир! Мне же интересно.

Меня никто – ни Юра, ни мама Толли – не расспрашивал про мою реальность. Может, это запрещено? Интересно ей, ну надо же! Вот я ей всё возьму и расскажу, да. Чужому человеку.

– Твоя стрижка называется «каре»!

– Как?

– У нас там… В моей жизни.

Тай провела рукой по волосам.

– А у нас она называется «крыло ласточки». Расскажи ещё!

– О чём?

– Не знаю.

Мне про свой мир не хотелось сейчас вспоминать. Авария, папа, таблетки, ощущение собственной тупости. Если о них не говорить, их как будто нет.

– Лучше ты расскажи, почему мне нельзя у вас находиться?

– Потому что быть тобой очень опасно. Ты вне закона, Дым.

Я даже фыркнуть не успела. Послышались шаги – в тишине, по пустому помещению. Они приближались. Было немного жутковато, но интересно… Дверь библиотеки зазвенела, распахнулась. Во двор ввалились трое мужчин – тот странный в клетчатой рубашке и двое в серой форме. Странный командовал:

– Держите её! Это она!

Он показывал на меня и на Тай, и было непонятно, кто из нас «она». Но тут странный закричал, что мы все людоеды! Здесь у этого слова другое значение. Я его слышала сегодня на набережной. Значит, это за мной? Эта облава… Нет, уже погоня!

– Бежим!

Тай дёрнула меня за руку так резко, что хрустнуло и в голове отдалось.

Это был первый раз, когда в Захолустье меня вот так сильно трогали, так неприятно. Нет, уже второй, первый совсем недавно, с Юрой, а до этого всё шло так хорошо, а теперь вот навалилось сразу…

Дальше я не очень думала, бежала вместе с Тай, потом за Тай, повторяла её движения, без особых мыслей. Она по лестнице, и я по лестнице, она в арку, я тоже, она через чужой садик насквозь, и я, она там перепрыгивает через садовый шланг, и мне надо перепрыгнуть. А когда стало тяжело, я уже не замечала, мимо чего мы бежим, только отдельные движения повторяла. Вот Тай левой ногой, и я левой, она правой, и я правой. Лишние слова стали не нужны.

Левой и правой, левой и правой, поворот, поворот… Как в театральной студии, когда учили движения, надо было повторять за Ксансанной, строить общий рисунок танца… Там тоже, даже без слов, нога сюда, рука туда, влево, влево…

А сейчас был бег, похожий на танец. Мы, я и Тай, будто танцевали с улицами, арками, калитками, ступеньками… и так же нельзя было потерять ритм, потерять Тай из вида…

Вот, всё, не могу… Догоню и спрошу, в чём дело, а потом спрошу, как обратно выбраться, из всех этих закоулков, лестниц, садовых изгородей…

Чёрт с ним, с Юрой, но есть мама Толли, есть старик Ларий, есть два вагона моих вопросов к ним всем и к этому миру…

– Куда мы?

Молчит.

– Они гонятся?

Отмахивается, как от комара.

– А что я сделала?

Она меня дёрнула к себе. Я чуть ногу не подвернула.

– Да стой ты! Стой!

Она махнула рукой, будто пловец… Выпустила мою руку. И не притормозила. А мне уже было трудно. Я ведь давно не бегала. В реальности с конца мая, с физры на улице. Здесь тоже почти никогда. И платье ещё это, в нём ноги путаются, а Тай в таком же длинном несётся и несётся, хоть бы споткнулась…

– Стоять! Овца!

Кажется, про овцу было на русском. Может, и остальное тоже. Я ведь не замечала, на каком языке думаю. Но дальше орала местные ругательства.

На нас стали оборачиваться. Показывали пальцем. Кричали неразборчивое… Я пыталась их переорать!

– Стой!

Тай сбавила скорость, но не остановилась совсем. А потом вдруг развернулась, помчалась ко мне, с таким лицом, будто разбег брала, для сальто или прыжка через козла. Через овцу!

Я шарахнулась в сторону. А Тай рванула меня за платье на груди. Больно не было, только ткань заскрипела и порвалась. И раздался тихий лязг, это значок-капелька отскочил на камни. Я резко наклонилась, чтобы его поднять.

Голова заболела, камни будто вниз поплыли, будто я сейчас на эскалаторе… Или на канатке, еду к Экрану. Я зажмурилась, упёрлась ладонями в тёплые камни. Дышать стало совсем тяжело. А надо было и дышать, и говорить, спрашивать, куда мы бежали, зачем, от кого. Бок болел. Я нашарила капельку, зажала её в ладони, прислонила к тому месту, которое болело. Мне кажется, помогло. Тай ухватилась за меня, заставила встать. У меня глаза слезились, лицо Тай было нечётким, её голос стал совсем хриплым…

– Вроде ушли.

Будто эта фраза всё объясняла.

– Всё, теперь не догонят.

Тай снова дёрнула меня за руку, не сильно, но резко… Категорично!

Кажется, она меня похитила или взяла в заложницы. Дошло, наконец. Жуть какая-то. Как сон внутри сна. Сперва меня забирают в этот мир, а потом внутри мира одни забирают у других. Капельку у меня сорвала! Что вообще творится? Юра меня не пускает, Тай меня тащит, будто я для них игрушка, типа плюшевого зайки.

– Мы куда? Ты зачем?

– Они бы тебя взяли…

Ещё какие-то «они». Тоже тайный орден? Сколько тут вообще людей и кто против кого? И почему посередине я? Раньше меня никто не трогал, ни из-за значка, ни как-то ещё. Я нашарила в кармане платок, завернула в него капельку, спрятала обратно.

– Ну и куда мы идём?

Тай молчала. Руку держала крепко, но шла теперь медленно. Я стала разглядывать места, по которым мы шли. Они мне очень не понравились.

– Платье зашивать!

Я только сейчас сообразила, что у меня на платье дырища, хорошо, что никто не видит. Но я всё равно прикрыла её ладонью. Нормально, да? Сперва рвёт ткань с мясом, потом тащит меня её чинить. Никто не просил так…

– Ты чего в меня вцепилась?

– Я о тебе забочусь! У тебя ни документов, ни денег… Одна капля! Реклама ходячая! Вообще же не знаешь ничего! Заберут в милосердный дом, в отделение скорби, будешь там до смерти на стену пялиться!

– Да хоть бы и туда! Отцепись от меня! Не твоё дело!

– Я тебя спасти хочу!

– Спасибо, не надо. Я уж как-нибудь сама!

Я стала выворачивать руку! Второй раз за сегодня! Они будто взбесились! Что у них произошло? Почему меня запретили?

4

Я никогда не была в этой части города. Или это уже был пригород? Больше похоже на наши спальные районы. Дома в пять-шесть этажей, с квадратами окон и прямоугольниками балконов, с подъездами, где внизу домофон и железная дверь в пятнах граффити… Стены домов на верхних этажах белые, а примерно с середины до низа красные или зелёные, тоже с граффити. Клумбы одинаковые, с чем-то мелким и приторно пахнущим, скамейки, детские площадки… Простые, скучные, иногда поломанные. Никаких завитушечек, резьбы, флюгеров, фонтанчиков и прочей миленькой ерунды… Это тоже Захолустье? Реально захолустье и запустение, унылое, как школьный коридор, как мой собственный район… У нас всё примерно такое же, только надписи и вывески на другом языке. И людей столько же…

Их здесь было гораздо больше, чем на на – бережной, на станции канатной дороги, на рыночке… Мимо проехал автобус, красно-зелёный, пузатый, набитый битком. На крыше автобуса блестела зеркальная коробка, видимо, отражатель Экрана. На детской площадке, на высокой металлической горке, скакали дети, человек шесть, все очень громкие. Горка гудела и гремела.

Такое ощущение, что Тай привела меня в ещё какую-то реальность, не мою и не Юрину. Не похожую на красивую яркую реальность Экрана. Но Экран был отсюда виден. Хотя и издали, его заслоняли деревья, крыши… На этих крышах не было антенн и спутниковых тарелок, а в остальном ну как у нас, правда. Только вот ветер, сырой и сильный, потому что залив рядом, в просвет между домами и деревьями видно воду, канатную дорогу, пёстрые павильончики с сувенирами… Всё рядом и как будто за невидимой стеной. В другом измерении…

Здесь холоднее, на прохожих пальто, платки, шляпы. В основном тёмные… Унылая одежда… Зато я в своём пестром рваном платье, наверное, дура дурой.

– Куда мы? Нам долго?

– Нет.

И Тай прибавила шагу.

У неё платье было теплее моего. А я уже почти зубами стучала. Мы столько бежали, я вся взмокла, а теперь такой ветрила!

– Мне холодно. Слышишь?

– Слышу. И чего?

– Ну сделай что-нибудь, раз ты меня сюда привела…

Тай резко обернулась и на меня посмотрела. Я думала, мне сейчас прилетит, в лицо или в живот.

Но она только сжала мою руку накрепко. Хрипло сказала:

– Можем побежать. Будет теплее и быстрее.

– Долго?

– Нет. Да шевелись уже, я тебе дома всё расскажу…

И мы снова побежали.

Тут тоже были лестницы, ведущие по улице вниз или вбок, были дворы со сквозным проходом… Тай протащила меня через два таких двора, потом свернула к шестиэтажному дому. Два верхних этажа выкрашены в светло-серый, остальные просто серые. Наверное, при дневном свете это были белый и голубой. В окнах кое-где горел свет, непривычно тусклый. Лампочка в подъезде тоже была тусклой, но я всё равно разглядела, что ступени лестниц грязные и щербатые, краска на стенах потрескалась и местами облупилась. Она тоже казалась серой, но, наверное, при дневном свете была бежевой или кремовой… Или нет? Тай поднималась на самый верх.

– Лифт есть?

– Откуда. Столько энергии жрёт. Если здесь лифт поставят, сразу оплата подскочит…

Тай совсем не запыхалась, наверное, она привыкла скакать по этой лестнице туда-сюда. А у меня ноги уже дрожали и голова кружилась. Я вспомнила наш лифт, с его вечным женским комментарием «движение вверх». Меня так бесили эти фразы. А сейчас я бы от них не отказалась!

– Всё, мы дома, не рыдай…

Тай замерла на площадке шестого этажа, возле деревянной двери, выкрашенной в синий. Стояла там, ждала меня и только потом начала рыться в карманах платья, вытащила ключ, убрала обратно, снова стала перебирать разную ерунду.

– Ты что ищешь?

– Ключ!

– Так вот же он.

– Это другой, для своих… Их на шнурке обычно носят, но я снимаю, когда в центр иду, а то проблемы…

Я молчала. Видимо, у меня опознавательный знак – капелька на груди, а у Тай и таких как она – ключ на шее. А какие они, эти «такие»? Мы с ней враги? Я не понимаю, она меня взяла в плен или спасла от неприятностей?

– Заходи, Дым.

Нужный ключ больше напоминал домофонную плашку. Тай приложила его к замку. Потом пнула дверь и сразу завозилась, отгоняя кого-то от двери. Кота? Собаку? В полутьме я не разобрала. Но как же мне сейчас захотелось обнять Мелочь!

В коридоре сушилось бельё. Веревки были натянуты очень низко, я вошла и сразу же впечаталась лбом в мокрую простыню. Бррррр… Где-то над простынями пробивался свет лампочки, неяркий и тоскливый, как зимнее солнце. На полу и стенах дрожали косые тени.

Пахло едой, острой, на растительном масле. В реальности меня от такого запаха уже тошнило бы. Тут я спокойно шла вслед за Тай, пригибалась под простынями, переступала через какие-то провода и шланги, наверное, от стиральной машины или ещё от чего. На стенах, между дверями, полками и вешалками, проглядывали тёмные обои. За дверями приглушённо говорили взрослые, смеялись и плакали дети, лилась вода, что-то шипело и булькало.

Звуки и запахи. Много. Ужасно много.

Хотелось выскочить отсюда, хоть в наш мир, хоть к тому странному мужчине и охранникам. Это точно Захолустье?

Тай сказала, что да. Просто по ту сторону холма. Захолустье-товарное, тут грузовой порт и депо. Не туристическая зона. Ни разу.

Ну я как-то уже поняла, да.

Мы вошли в комнату, Тай сразу заперла дверь изнутри и зашептала… скорее зашипела.

– Знаешь, зачем ты им нужна? Энергия стоит денег. Тем, кто сдаёт для большого Экрана, дают бонусы, чтобы за квартиру меньше платить, еду покупать дешевле. Но вообще энергия – дефицит. Почему они тебя так берегут, знаешь? Потому что у них самих такой энергии нет.

Она возмущалась, а я пыталась оглядеться. Комната казалась очень маленькой и тесной, потому что в ней было много вещей. Обычная мебель: две кровати, стол, стулья, шкаф… И множество коробок, узлов, стены завешаны разным, я разглядела большой металлический таз, вешалку с полотенцами, круглое зеркало, ковёр в розочках. Было похоже на декорацию к спектаклю про советскую коммуналку.

Тай дёрнула за шнурок, под потолком стала разгораться тусклая лампочка. Обои на стенах были вроде бы жёлтые, но какие-то пятнистые, как шкурка перезрелого банана. Я бы сейчас съела банан. Или мамин суп с фрикадельками. Да что угодно бы съела, даже ту странную черешню. Интересно, Тай будет меня кормить? Я же в гости к ней пришла, гостям всегда предлагают чаю. Надо как-то намекнуть.

– Ты не могла бы мне чаю сделать?

– Нет, не могла бы. А почему они тебя к большому Экрану не подпускают, знаешь?

Я так подвисла, что не сразу поняла, о чём она меня спрашивает. Я вообще в гостях или в заложниках? Ответила побыстрее.

– Потому что у меня другие воспоминания, станет понятно, что я чужая.

– Глупость! Всем без разницы, какие там воспоминания, важно, что яркие. За яркие больше платят.

– Что?

– Деньги дают, вот что. Энергия стоит денег. Тебе хоть раз мать Анатолия давала деньги? А Юра? Хоть медяшку? А?

Я пожала плечами. Посмотрела на узкие мыски своих туфель. Пыльные какие! Платье, туфли, шарфик – всё строгое, наверное, выбирала мама Толли.

– Но мне и не нужны деньги, Тай. У меня всё есть. Одежда, еда. Они меня кормят, я греюсь их экраном…

– Сколько ты этому Экрану скормила? Считала когда-нибудь?

– А зачем?

– Затем что ты – дура. Твоими истериками можно согреть целый дом милосердия. И накормить два дома… Знаешь, сколько жрёт плита?

– Понятия не имею.

Я не хотела это всё обсуждать. Мне нужно было узнать другое: как отсюда выбраться, как попасть к своим. Я сама у них всё спрошу! Если только меня не перехватят по дороге… Я так и стояла у двери. Хорошо слышала, что происходит в коридоре и других комнатах. Свист чайника, звяканье посуды, плач младенца… Кто-то прошёл по коридору в одну сторону, потом в другую… Запахло жареной картошкой.

Мне снова надо дёрнуть дверь и убежать. Второй раз за сегодня. Юра не пускал меня к Экрану. А куда меня не пускает Тай? Она стояла между мной и дверной ручкой, вплотную, как в утреннем вагоне метро… У них здесь нет метро! И вообще ни черта нет. Хочу к себе.

– Ну? Ты мне всё сказала. Я могу уйти?

– Нет.

Тай стояла возле двери и смотрела на меня такими же бешеными глазами, как и Юра.

– Зачем я тебе нужна?

– Согрей меня!

Чего? Но она повторила.

– Согрей меня! Пожалуйста. Мне очень страшно.

5

Мысли брызнули во все стороны, как капли. Я даже дёрнулась – так, будто в меня реально попали брызги из лужи. Как согреть Тай?

Вспомнились страшилки, в которых покойники просили их обнять или пригласить в дом или ещё что… Притягивали к себе. И Тай сейчас тоже тянула руки! В комнате было холодно, освещение такое тусклое… Кожа кажется желтоватой, губы тёмными, неживыми… Как у покой…

Я вспомнила, как мы встретились во дворе книгоубежища. Вокруг были скульптуры, я приняла их за людей. И живая Тай, которую я приняла за…

А вдруг она и вправду ожившая… местная нечисть, библиотечный призрак? Значок-капельку сорвала! Может, она такого боится, как наша нечисть боится свечек, крестов и святой воды! Я сунула руку в карман, зашарила. На пол вывалился платок с моим инициалом. Я вытащила из него капельку, зажала в кулаке. Тай подняла платок, вгляделась.

– Красивая вышивка. Мама Толли подарила?

Я кивнула, только потом дошло, о чём Тай спрашивает. Наверное, мама Толли, да. Платье-то от неё, из её дома.

– Не теряй. Красивый! Она меня тоже вышивать учила…

– Кто? Где?

– Мама Толли. В доме милосердия. Ну что, поможешь согреться?

Я пожала плечами. Что она имеет в виду? Но Тай не тянула ко мне руки и не показывала клыки, не оборачивалась скелетом. Она двигала кровать. Ту, за которой на стене был коврик с узором из розочек… Даже не коврик, а кухонная скатерть типа клеенки. Розочки, кружавчики. Тай их отдёрнула. За скатертью прятался экран. Большой. Не как дома у мамы Толли. А как у нас дома, у моих родителей в спальне. Для папиного футбола и маминого фигурного катания. И для моих мюзиклов.

Тай выкатила кровать на середину комнаты, так, чтобы можно было лежать и смотреть в экран. Ну реально как у нас. Не хватает папы с чипсами и солёным арахисом. Чтобы прислониться к его плечу и дремать под «Моану», я её смотрела не помню сколько раз. Мы с папой спорили на «камень-ножницы-бумагу», я всегда была за «Моану», а папа или за «Зверополис» или за «Короля Льва».

– Согрей меня! Покажи свой мир! – Тай не то просила, не то приказывала. – Я тоже хочу, чтобы мне было тепло.

«Хочу» или «требую»? Тай смотрела на меня… как зритель, вот! А я люблю зрителей, меня так учили. Я села поудобнее, сосредоточилась, словно вспоминала текст роли. Экран мигнул, на нём проступили разноцветные огоньки, как будто бы сзади включили ёлочную иллюминацию, которая медленно гаснет и медленно загорается…

Так и было когда-то, в новогодние каникулы. Мы валялись с папой, смотрели мульты, мама была в музее, у них в каникулы очень много народа, сплошные квесты и ёлки… И мы с папой смотрели все мои любимые мульты подряд, а потом взяли наши оранжевые «ватрушки» и пошли в парк, было очень темно и морозно. Папа меня вёз по аллее, над нами грохотал фейерверк, мы смеялись, изо рта шёл пар, и у меня мёрзли кончики пальцев и нос.

– Холодно, Дым?

Тай взяла меня за руку. У неё пальцы оказались куда теплее моих. Я будто до сих пор была в том парке, в том зимнем вечере…

– Холодно? Ты показывай, показывай. Это согревает!

В комнате мигнул свет, погас, потом опять зажёгся, слабенько… Меня такой бесит, лучше уж нормальная темнота.

– Выключи?

– С радостью. Лишние деньги на такую дрянь переводить…

Тай говорила как очень взрослый человек. Будто она сама зарабатывала эти деньги и сама платила за свет, за комнату, за еду. Кстати, о еде. Чаю бы!

– Не отвлекайся!

Оказывается, экран сиял слабее, на нём уже не было картинки, так, пятна какие-то… как перед глазами после салюта. Тай крепко сжала мою ладонь.

Мне показалось, что я уже давно знаю Тай, просто мы знакомы не в этой жизни, а в той моей. Так тоже бывает во сне. У меня так было, ещё до аварии.

Однажды мне приснилась наша театралка, и там на репетиции была незнакомая девочка. Её в реальности моего сна все называли почему-то Алёной Коробкиной, и я тоже называла. Хотя вообще-то я прекрасно знала эту самую Алёну Коробкину, она была из параллельного. Мы вместе в театралке занимались, она ужасно противная, а все считали, что хорошенькая, потому что тоненькая, рыжая и глаза такие, как у лисички. Ну вот, а во сне Алёна была не рыжая и не с лисичкиными глазами, а толстая, маленькая и в очках и вела себя совсем иначе, приятнее. Но во сне это совсем не удивляло, я знала, что это наша Алёна.

И тут было то же самое. Я сидела рядом с Тай и понимала, что на самом деле это кто-то из моей реальной жизни, просто здесь это девушка с тёмными волосами, которую зовут Тай… Или даже Тщай. А в моей реальности это может быть девочка со светлыми волосами или даже взрослая женщина. Или вообще мальчик. Ну бывает же так, что во время спектакля один и тот же человек изображает разных персонажей, и мужских, и женских, особенно в моноспектакле! Так что Тай на самом деле – это…

– Ты чего? Потухнет же!

Тёплые пятна и тени на экране дёрнулись. Мысль тоже дёрнулась. Я всего на секунду знала, кто такая Тай. И про остальных тоже знала. Вот кто на самом деле мама Толли, Ларий, Тьма, даже Юра! Они… Ой! Всё! Теперь не вспомнить.

– Ну что дальше, а?

Она очень сильно стиснула мою руку! И я продолжила говорить и показывать. Самые обычные вещи. Как мы летом на даче ходили с мамой и Мелочью в деревенский магазин.

Мы приходим. А там на крыльце кот. Огромный такой. Больше Мелочи почти в два раза. И Мелочь на кота лает, а кот лежит. И всем котом показывает, что ему абсолютно плевать… А Мелочь прямо в шоке, лает так, будто хочет всего себя излаять. И на Мелочи ещё такая смешная кофточка в цветочек, типа гавайская рубашка, и кот по сравнению с ним ну совсем уже хищник, гавайский тигр… Продавщица вышла и стала снимать на телефон, а Мелочь у нас умница, просёк, что это его снимают…

Я смотрела не на Тай, я очень боялась увидеть, кто она на самом деле. Я смотрела на её экран, он сейчас мерцал, как толстая свечка, у которой фитилёк горит внутри восковых стен… Такой желтоватый тёплый свет, на котором качается тень… Это пламя от сквозняка. Тени на светлой стене. Овальные и узкие. Ветер. Дача, август.

Я показывала Тай про дачу, маму, яблоки, про Мелочь. И мне сейчас это всё казалось таким прекрасным! Таким далёким, таким воображаемым. Наверное, я заплакала.

– Хочешь, я тебе тоже покажу? Своё?

Наверное, у них здесь… Это как тайнами делиться, когда дружишь.

Конечно, я хотела. Только я боялась, вдруг у Тай будет всё плохо. Ведь её детство – это милосердный дом. А там ведь сироты?

Но воспоминания были тёплые.

Тай сидела на дереве. Она была маленькая, но видно, что это Тай – такая же причёска и скулы. И ещё она улыбалась. Сидела, болтала ногами и… Она улыбалась мальчику. Тоже мелкому, он стоял под деревом и кидал в Тай… Я не разобрала, но вроде это были абрикосы или очень мелкие яблоки. Тай их иногда ловила, а иногда пропускала, тогда мальчик поднимал и кидал снова… Потом абрикосы, наверное, кончились.

– Йула, лови!

Маленькая Тай вынула что-то из кармана, кажется, конфету, кинула вниз, мальчик поднял. Улыбнулся, развернул фантик… Тай снова крикнула:

– Лови!

И прыгнула с дерева!

Вжух! Будто листья и трава перед глазами. Тай лежит на траве, обхватив коленку, а мальчик… Это ведь Юра… только помладше… он зовёт на помощь, и по дорожке сада быстро идёт женщина с очень белыми волосами. Мама Толли. Она протягивает руку, гладит Тай по больной ноге, шепчет… Слов не разобрать, но я легко представляю голос мамы Толли: «Капелька моя, всё будет хорошо».

Хотя нет, про «хорошо» это моя родная мама. Моя другая… Интересно, а какая мама у Тай? Как Тай оказалась в милосердном доме?

Я не успела спросить. Тай села совсем близко, так, что я чувствовала её локоть и ногу, не теплее моих… Можно было протянуть руки к экрану, как к батарее.

В воспоминаниях было лето. А тут… Я слышала, как за стеной гудит ветер, подвывает маяк. Квартира стихала. Где-то далеко, за несколькими дверями, плакал младенец, а ещё чайник свистел и, кажется, вода шумела. Никаких нормальных звуков – телевизор, музыка… Даже в спектакле про коммуналку были баян и патефон, радио играло. А тут… Такого вообще не бывает?

Я думала, что придётся объяснять про музыку, как тогда Юре про кофе. Но Тай поняла.

– Песни? На богослужениях бывают, это часть обряда… У тех, кто верит, как ты…

Я верю? А да, точно, они же чего-то пели, на том празднике в мою честь.

– И это всё?

– Ну… Это же…

Тай сказала слово, что-то вроде «грех» и «табу», если по смыслу. Музыка – это ведь эмоции из-за того, чего на самом деле не было. А это противоестественно или как-то так. Я не разобралась. Думала о своём. Не сразу поняла, что Тай замолчала. Стена гудела от ветра. Холодно.

Как же они тут живут без этого всего? Без того, что для нас – нормальное, ежедневное счастье? Это невероятно. Это как со слепыми от рождения, которые никогда не видели мир и не знают, не могут даже себе представить… Но Тай – может, если захочет. Я ей покажу.

Я развернулась к экрану. И будто запустила видеоклип. Наизусть же помню.

Это фрагмент из мюзикла, профессиональная съемка. Ария про выбор, она так и называется, если по-русски гуглить. В общем, красиво, даже если ни слова не понимаешь. Я понимала. Но у меня был подстрочник и гугл-перевод. А Тай… Я не знаю, я же на экран смотрела, держала воспоминание, чтобы оно не исчезло. Даже не воспоминание, а изображение, которое я помню наизусть. И музыка тоже, будто трансляция из памяти в прямом эфире.

– Ещё показать?

Тай не шевелилась. Она… Наверное, она, как когда-то я, не могла сообразить, что в мире бывает ещё и вот такое. Невероятно прекрасное.

– Пока не надо… Оно слишком… Его слишком много, надо привыкнуть. Ты чаю хотела, да?

Она плакала? Не знаю. Она смотрела на экран. Там не было чёткого изображения. Просто красные пятна. Стало теплее.

Было уже совсем поздно. В квартире спали. Мы тихо вышли в коридор, Тай быстро и плотно заперла дверь комнаты, чтобы тепло не выплеснулось наружу. Она мне показала, где туалет, пошла дальше по коридору, сказала, что чайник поставит.

Свет в коридоре был совсем унылый, хуже больничного. В таком освещении трудно ни во что не вписаться головой, локтем или плечом. Таз какой-то, коробка со стеклянным… Это банки или бутылки, тут почти нет пластика, я только сейчас сообразила. И ещё много чего не было. Хорошо, что существовали туалетная бумага, мыло и чай, пусть даже странно пахнущий. Тай согрела этот чай в большом металлическом чайнике, типа тех, из которых у нас в детском саду разливали компот. Чайник стоял на плите. Тай его приподняла, быстро прижала к конфорке ключ, тот плоский, которым открывала дверь в квартиру и в комнату, конфорка загорелась оранжевым, дно чайника зашипело. Странно…

Я даже в своей реальности пользовалась только электрическими чайниками, а тут сразу всё непривычное. Например, на кухне ничего нельзя есть или пить, только у себя в комнате. Тай тащила этот чайник, держала его большой серой рукавицей, типа строительной, всё было какое-то невозможно грубое и от этого слишком настоящее. Ничего похожего на мульты Миядзаки, вообще будто другое измерение. Хотя из этого коридора до того района, где дом мамы Толли, пешком, наверное, не больше часа.

Мы вернулись в комнату. И сразу стало понятно, какая в коридоре холодрыга. Тай велела мне взять со второй кровати одеяло, закутаться.

На обеих кроватях были одеяла в несколько слоёв, тонкие и толстые, от них пахло мылом и всей этой квартирой.

– Утепляйся. Ночью будет холодно.

– Куда уж холоднее?

Тай пожала плечами, потом разлила чай в две белые небольшие кружки, толстостенные, вообще без узоров. В каком-нибудь другом месте, например, в кафе, такие кружки мне бы понравились. Типа дизайнерский минимализм. А тут иначе. Я решила, что тут просто экономят на рисунках. И стенки чашек такие толстые, чтобы тепло сохранилось. Я уже понимала реальность Тай.

У травяного чая был странный вкус. Скорее неприятный, почти горький, но не важно. Главное, что тепло. А ещё мне очень хотелось узнать, кому принадлежит вторая кровать? Неужели… Йу… Юре?

– Расскажи мне про него? – Тай дёрнула за край моего одеяла. Она что, мысли читает?

– Ну, мы встретились на набережной, наверное, там у нас портал… Ну такое специальное место. Я к вам именно там всегда попадаю. И он мне показывал город, а потом повёз к Экра…

– Да нет же! Расскажи про того, кто делает запрещённое. Хорошее и запрещённое.

Тай не сразу вспомнила слово «поёт».

– Почему ты его любишь? Я не понимаю.

Мне казалось, что я это уже рассказывала. Именно Тай. Именно в такой ситуации. Но я не могла сосредоточиться и вспомнить, потому что сейчас тоже рассказывала…

Мы сидели рядом, нам было хорошо вместе, далеко гудел ветер и… и чай был странный, а разговор – очень хороший. Про дорогого Ж. И про него надо было как-то объяснять, наверное, что он актёр, что живёт во Франции, что у него разные партии в разных мюзиклах. Но для этого надо объяснять, что такое «актёр», «Франция», «роль». Я будто создавала заново мир, в котором родилась и прожила всю жизнь, объясняла его устройство. Но потом забила на пафос и просто стала рассказывать.

6

Утром мы проснулись в обнимку. Холод в комнате был такой, будто стен вообще нет. Кровать стояла близко к экрану, он был серый, неживой… Такой холодный на вид, как постамент памятника. Я зашевелилась, откатилась, запуталась в одеялах. Тай накрыла мою руку своей. Что-то сказала, то ли во сне, то ли не очень понимая, где мы и кто с ней…

– Сейчас сёстры увидят… Тьфу! А, это ты, Дым… Спи, ещё темно.

Заснуть не получилось. Квартира звучала. Звенела, бренчала, шаркала, чихала, спускала воду, торопилась. И ещё маяк за окном. Громко. И есть хочется. А ещё – надо душ принять, зубы почистить. Я ведь так и спала в платье. Но горячая вода – это ведь, наверное, дорого.

– Тай?

Я боялась, вдруг она проснётся и станет такой же резкой, как вчера вечером. И ещё надеялась, вдруг нет? Она ведь вчера смотрела вместе со мной… Слушала! А после голоса Ж невозможно быть тем, кто ты есть… невозможно жить как раньше.

– Тай? Ты как?

– Я сплю. Подожди немного. Сейчас все расползутся, и мы выйдем. Не надо, чтобы они тебя видели…

Я вспомнила вчерашнего клетчатого, людей в форме, которых он привёл. Я вне закона. Я совсем про это забыла.

– Тай, а что с тобой будет? За то, что ты меня укрываешь?

Она фыркнула, потёрла ладонью глаза.

– Да ничего не будет. Про тебя все к вечеру забудут. Мне просто нельзя гостей водить.

– Хозяин квартиры против?

– Кто? Нет… Это же наша комната, моя и мамина. Мама узнает – заведётся. Ей лишь бы поорать…

Сейчас Тай говорила зло и знакомо. Будто… Будто я сама эту роль знаю!

– Вернётся, ей соседи скажут, и тогда… тьфу!

Тай скривилась, махнула рукой. Мимика, жесты, всё такое знакомое! Как в зеркало смотрю. Есть такое упражнение по актёрскому мастерству, смотришь на человека и копируешь. Она сейчас будто отыгрывала мою обиду. Только про другие вещи…

– Сразу начнёт, что вот, чужие люди приходят, а ты на них тепло и воду тратишь, а они тебе что взамен… А потом выть начнёт, потом сама зарядит, потом… В общем, подожди немного, сейчас все уйдут…

– Я есть хочу!

Я боялась, что Тай тоже начнёт, как её мама, про то, что всё дорого и что бесплатно не бывает… Видимо, это у них с мамой семейное. Интересно, а я похожа на свою маму? На ту, из того мира?

– Чайник сейчас поставлю.

Тай выбралась из-под одеял. На ней был халат, тёмный, унылый… Похоже на то, в чём ходила мама Толли в её воспоминании, в доме милосердия. Как Тай там оказалась? Как вышла обратно?

Тай распахнула форточку, сняла с наружного подоконника коробку, большую, как из-под ботинок, но металлическую. Звякнула чем-то. В комнате запахло дождём, ветер вздыбил занавески… Но, кажется, стало теплее.

– Без меня не ешь…

Тай вышла в коридор, и я сразу же открыла крышку…

Оказывается, внутри коробки были банки и свертки… Это типа холодильник, что ли? Раз тут экономят энергию, то, значит, холодильник – дорогое удовольствие. Это у них ещё мобильных телефонов нет, ноутов и телевизоров… Наверное, потому и нет. Я думала про энергетический кризис – изо всех сил, чтобы не начать есть без Тай. Вспоминала разную бытовую технику, которой тут тоже, наверное, нет. Миксер, пылесос, фен… Ну, наверное, ещё что-то… микроволновка, мультиварка. А в мультиварке курица с рисом!

Нельзя! Дым, дура, замолчи, овца такая!

Я – Дым, да. И в этой реальности, где я Дым, нет никаких мультиварок. И совсем нет холодильников. У мамы Толли кастрюльки и свёртки хранятся в погребе. Спускаешься вниз, там полки, полки… И дверь, за которой живёт старец Ларий. А сбоку возле двери на полке корзинка с яйцами и кастрюлька с… Да ёшкин кот!

Хлопнула дверь.

– Ура!

– Тихо ты!

Тай пришла с чайником. Поставила его на стол, придвинула ко мне чистую мокрую кружку. Запахло… ну почти как банным веником. Ну ладно… Зато горячее.

В жестяной банке было что-то вроде плавленого сыра, в свёртке – варёная картошка и кукуруза в початках, мы её мазали этим сыром, он оказался почти жидким, как сгущёнка, я всё заляпала, до чего могла дотянуться. Тай тёрла пятна мокрой тряпкой, было смешно и щекотно. А смеяться шёпотом – невозможно! Тай тоже не выдержала, расхохоталась.

Но, кажется, в квартире кроме нас никого не осталось. Стало тихо. Только маяк и ветер.

Тай убрала банку с сыром в металлическую коробку, пристроила её на подоконнике за окном, там, оказывается, были петли, как для цветочного ящика. Потом вытащила из шкафа пальто. Серое, мелкий зелёный узор – как еловая лапка.

– Подержи.

Пальто было очень холодным и жёстким, будто сшитым из таких же металлических листов, как ящик для продуктов. Его носить, это ж… как внутри ростовой куклы ходить. Как наш Сашка из театралки, с его Задницей Дракона. Если в таком убегать, я сразу запутаюсь и рухну…

– Это мне?

– Нет. Ты дома остаёшься.

– А ты куда?

– В книгоубежище. Мне на работу пора.

И я испугалась. Хотя нет, сперва обрадовалась, что мне не надо таскать на себе это пальто. А потом меня накрыло. Как маленькую.

Я сидела на полу, спиной к той самой двери, и плакала, держа Тай сперва за ногу. А потом за плечо. Она съехала спиной по двери, села рядом, обняла и начала уговаривать… Пальто лежало у нас на коленях, как шкура непонятного зверя, может даже опасного.

– Ну посидишь здесь, а то мало ли… вдруг тебя ещё ищут! А я на работу и обратно. Мне же надо на работу ходить, правда, Дым… Посидишь, поспишь, картинки свои на экране посмотришь, чайник я тебе погрела, где туалет – ты знаешь, а я вечером приду и…

Со мной так мама говорила в детском садике. И теперь Тай большая, а я маленькая. Я в этом мире как малявка из детсада, ничего не знаю, не понимаю и…

Стук в дверь был таким, будто кто-то постучал мне в спину!

Нас выследили? Что теперь будет? Куда мне…

Может, я смогу сейчас проснуться? Но уже заранее знаю, что не выйдет – как тогда, в самый первый раз, когда канатная дорога остановилась… Мне кажется, что у меня под ногами не пол, а чёрная вода залива. Что делать?

– Открывайте! Дым, ты тут?

Я не сразу узнала этот голос. Только когда он снова произнес:

– Открывайте!

Совсем как «не трогай».

Это дед Ларий. Он пришёл меня забрать.

7

Разговор с Ларием начался сразу, как мы вышли из квартиры Тай. Она, кстати, не возражала. Вообще ни слова не сказала. Открыла дверь, впустила Лария, он ей что-то негромко и неразборчиво шепнул, она кивнула. Подошла ко мне, быстро обняла и потом показала на дверь. Всё так просто. Интересно, что он сказал Тай? Она ведь испугалась.

Ларий тоже принёс мне пальто. Большое, серое, явно мужское. Надеюсь, не Юрино. От пальто пахло теми травами, которые были в доме мамы Толли. Я будто стала частью этого дома, вот так, заранее.

Ларий шёл по лестнице медленно, выдыхал на каждой площадке. Я спускалась быстрее, ждала и, когда он оказывался рядом, задавала следующий вопрос. Он отвечал на ходу, постепенно задыхаясь, сбавляя шаг. Но у меня никак не получалось шагать с его скоростью. Меня трясло от волнения, спокойно идти я не могла.

– Почему за мной гнались? Почему меня искали в книгоубежище? Это тот, странный клетчатый…

Я пробую рассказать про случай на набережной. Но дед Ларий будто не слышит меня. Перекрывает мой голос своим – негромким, но сильным…

– Тебя показали на Экране. Стало понятно, что ты здесь чужая. Тот человек увидел твои воспоминания, понял, кто ты и откуда… Сообщил властям.

– Почему? Зачем ему это?

Дед Ларий не отвечает. Объясняет про другое.

– У тебя могли бы быть неприятности. Хорошо, что Тщай забрала к себе. Когда я узнал, что облава была в книгоубежище, я понял, где тебя искать.

– Но почему они меня ловили? Я правда вне закона?

– Смотря по какому закону судить. А сейчас тихо.

Мы вышли из дома, поднялись немного вверх по улице, свернули в тёмный переулок, долго тащились мимо каких-то контейнеров, похожих на грузовые вагоны, мимо решетчатого забора – я случайно задела его рукой, металл был очень холодным…

Дед Ларий снова свернул, вывел меня через арку, и мы оказались недалеко от станции канатной дороги. Просто с другой стороны, я здесь раньше не ходила. Вот она, граница внутри города… Нарядные неторопливые люди, яркие фонари, сотрудники станции в синей форме. Я боялась, что кто-то из них окажется Юрой… Я не хотела снова с ним встречаться.

– Уже можно снова говорить?

– Да.

– Почему Юра со мной так?

– Он перестарался. Он считает, что наш Орден спас ему жизнь. Он пробует служить Ордену, изо всех сил. И сделать так, чтобы другие тоже служили.

– Но ведь он заставляет. Это насилие.

– Мы знаем. Мы приносим тебе свои извинения, Дым. Мы не можем изгнать его из Ордена, но можем запретить… запретить ему с тобой общаться.

– Я… я подумаю об этом.

Дед Ларий прикрыл глаза, сказал всё так же торжественно, но мягче:

– Я не призываю тебя его простить. Я прошу.

«Прошу простить». Масляное масло. Мужественный мужчина… Не о том думаю, не о том. Я не хочу прощать Юру.

– Не хочу.

– Я понимаю, девочка Дым… Но всё дело в капле. В том, что именно он тебе её дал.

– Это даёт ему право? Как кольцами обменяться, что ли?

– По закону – нет, не даёт. Но есть же ещё поверья…

– И прочая бредятина!

Дед Ларий поперхнулся.

– Можно и так сказать. Ты имеешь полное право не любить наш мир. Но ты сейчас в нём. Ты – наш гость.

– Ну очень дорогой гость. Ценный прямо, как ресурс! Вцепился в меня, как… как кошка в мышь!

Я расплакалась. Дед Ларий не утешал. Говорил, будто себе под нос. Рассказывал историю Юры.

– Он был из семьи зависимых.

Я вспомнила, с какой интонацией Юра сказал про Тьму «фурсишка». Оказывается, он хорошо знал таких. Знал, на что они способны, чтобы добыть эмоции. Выбить их из окружающего мира. Его родители были такими же. Они доводили себя и других, устраивали скандалы, всегда, сколько Юра помнил.

Дед Ларий рассказывал мне без особых деталей, но то, что я поняла, было ужасом. Несколько раз отец Юры пытался выбросить мать в окно, чтобы она напугалась, чтобы были крики… С Юрой он тоже так попробовал. В какой-то момент мать убила отца, ударила ножом для колки льда, когда он спал… Юра это видел. Мать забрали, она далеко, у Северного Экрана, Юра остался здесь, жил в милосердном доме, там работала мама Толли, она о нём заботилась. Потом Юра вырос, вступил в Орден, стал работать на энергостанции. У него очень давно не было таких приступов. Им всем очень жаль, что я с этим столкнулась.

– А уж мне-то как жаль!

А мне и правда было жаль. Я вдруг вспомнила папу после корпоратива. Он тоже себя не контролировал.

– Что с ним будет?

– В нашем Ордене есть специалисты, они им займутся. Мы не будем отправлять его в милосердный дом.

Я так поняла, что этот милосердный дом – что-то вроде больницы широкого профиля. Или даже помесь больницы с детдомом и психушкой. Надеюсь, психи, сироты и преступники там не в одной палате лежат.

– Почему вы под запретом? Почему я – вне закона?

– Некоторые думают, что так нельзя, что мы не должны использовать чужую силу эмоций. Но это очень нерациональный подход. А ты как думаешь?

Дед Ларий протянул мне новую каплю. Чистую, ясную. Я могла бы от неё отказаться. Ну, если бы не была с ним согласна. Но я тоже считаю, что ресурсы надо беречь, я уже давно выкидываю пластик в отдельный контейнер, сдаю все батарейки и крышечки на переработку и хожу в магазин только со своим шопером, не покупаю одноразовые пакеты. Я готова сдать свои эмоции на переработку.

– Приколите сами. Теперь вы будете меня беречь.

Он не дед, нет! Другое слово. Он – старец.

И я ему верю. Только вот…

– А можно я сейчас пойду домой? Туда, к себе…

Ларий кивает.

Сейчас реальность дрогнет, мигнёт – как сцена под софитами. Потом я исчезну…

8

Прихожу в себя на скамейке в парке. Рядом со мной стоит охранник с фонарём. Стучит чем-то металлическим о ручку скамейки. Нет, об эти, о перила. О подлокотник!

– Встаём, встаём, выходим!

И идёт вместе со мной к выходу. У меня в кармане вибрирует телефон, там мама и папа, наперегонки, мама лидирует со счётом 16: 7. На экране 00:19. Число завтрашнее, нормальное. Меня здесь не было почти шесть часов. Нет, почти пять.

Я дико замёрзла и в туалет хочу так сильно, что могу не дотерпеть до дома. Но охранник смотрит, поэтому в парке нельзя. Пробую идти быстро, а ноги не хотят. Как в кино после этого… ну не помню… Фильм очень длинный был, я потом никак не могла нормально спуститься к туалетам, навернулась с лестницы, потому что ноги были будто не мои.

Мама звонит, а я никак не могу принять вызов, руки тоже почти не гнутся. Наконец останавливаюсь на выходе из парка, отвечаю.

– Викуша! Ты где? Ты жива? Ты в порядке?

– Не знаю. А нет, знаю уже. Выход из парка напротив «Магнита» и «Динозаврика»!

Охранник разворачивается, уходит по аллее. Я стою возле яркой парковой вывески. Её на ночь не выключают. Светофор горит жёлтым, возле «зебры» стоит пустой ночной автобус, сияет синим салоном.

– Стой там, никуда не уходи… Папа уже бежит. Викуша, стой, где стоишь. Я тебя очень люблю. Ты слышишь?

Папа не бежал. Просто быстро шёл, увидел меня и замедлился, мы махали друг другу, типа всё в порядке, я нашлась, чего паниковать. И спросил без всякого напряга и волнения:

– Ты как?

– Загулялась. Просто гуляла. Бывает. А что?

Папа вдруг схватил меня двумя руками. Как в детстве, когда я боялась пылесоса, когда училась плавать и ездить на роликовых коньках. У папы сильные руки.

– Пошли, там мама в панике… Будешь её успокаивать.

От папы пахло папой. Не жвачкой, не пивом. Просто человеком. Я в него вцепилась так сильно, будто мы с ним сейчас снова были на море, я снова маленькая и он меня учит плавать.

Мама и Мелочь стояли возле подъезда. Увидели нас и побежали, мне кажется, мама бежала даже быстрее собаки.

Мы обнимались на ходу, на ступеньках и в лифте. Это было неудобно и очень здорово. Голос в лифте сказал «движение вверх», мне от этого стало так смешно, что от смеха шапка съехала. Я посмотрела в зеркало, чтобы её поправить, и увидела: мама и папа улыбаются друг другу. Я разжала руки и чуть сдвинулась. И тогда они сдвинулись нос к носу. Не поцеловались, а стали тереться носами, как герои малышового мультика.

Мои родители трутся носами.

Юрин папа убил Юрину маму.

Так тоже бывает. Не только в той реальности. Во всех. Кто может сделать, чтобы не было? Вот я – могу?

Часть вторая

Глава I

1

Когда мы вернулись домой, я долго грелась под душем. А потом сразу пошла спать… Но не уснула, испугалась, что во сне меня снова заберут в Захолустье. Лежала и слушала разные партии из того французского мюзикла. И потом мне снился мой актёр. Как будто он потерял своего чёрного кота где-то у нас в районе, и мы ходим, ищем, кричим: «Муан! Муан!» Мы везде расклеиваем объявления, но они почему-то на французском, их не поймут… А потом я понимаю, что надо спросить у того, кто знает всех наших местных кошек. Но никак не могу вспомнить, кто это. А потом сон рассыпается на мелкие бессмысленные ситуации…

Я просыпаюсь следующим вечером. Темно. Мама уже дома. А может, она вообще не уходила на работу и меня берегла? Не знаю. Может, спрошу, если силы будут. А пока душ, таблетки и надо что-то чистое надеть. Сижу в халате, грызу яблоко, вспоминаю, что вчера было со мной здесь, а что – там.

Мама приносит пластиковую корзинку с чистым бельём. Но не уходит из комнаты. Стоит и молчит, я боюсь, что она начнёт спрашивать про вчерашнее. А она вздыхает и просит:

– Вика, я серёжку потеряла. Ты можешь посмотреть?

Я сразу включаю фонарик в телефоне.

– Где? Под ванной?

– Да нет же, Викуша…

Мама морщится, будто ей сейчас таблетку глотать, большую капсулу.

– Ты можешь так посмотреть, как умеешь? Как тогда про бутылку?

Маме нужна картинка из моей головы. А в Захолустье нужны картинки из моей жизни. Или из чьей-то ещё, Экран всё примет, съест и не подавится, как Тьма и говорила. А я думала, что это она про Юру. А Тай говорила, что…

Юра, Тай, Тьма, Ларий и мама Толли… Я сейчас их немного боюсь, будто они – морок, нечто неживое, типа демонов…

– Вика? Ты не сердись, пожалуйста. Ну не можешь и не надо.

А мама у меня живая. Какая есть – моя.

– Да бог с ней, с серёжкой. Домовой поиграет и отдаст. Вика!

– Мам, я тебя люблю.

Я не вижу картинку, я знаю, ну как то, что сахар сладкий, а летом тепло. Мамина серёжка на балконе валяется. Утром снова будет светло, мама пойдёт снимать стирку и увидит… Я не скажу, а то она перепугается… Ей за меня страшно, оказывается. Я раньше не могла сообразить. Теперь соединилось. Сахар сладкий, летом тепло, мама за меня переживает.

2

Вроде бы я снова туда хотела. Но боялась. Юра, Тай, чужие проблемы, странные улицы и унылые места… Но ещё радость Экрана. Загадала: пусть меня в следующий раз заберут туда, где нет Тай или Юры вместе с их заморочками. Про заморочки других жителей Захолустья я ничего не уточнила.

На этот раз вышло без дежавю. Я уснула, забыв про свою способность… А внутри сна вдруг, неожиданно, проступило Захолустье. Сильный ветер в лицо с залива. И мама Толли сказала ласково:

– Дым, застегни пальто, продует…

Значит, я вместе с ней иду.

Как можно быстрее оглядываю её, себя, улицу…

Я в пальто, мама Толли тоже. Длинные тёмные пальто с капюшонами, из-под капюшона можно так смотреть, что никто не заметит твой взгляд.

Стало холоднее. Воздух острый, мокрый. Опавшие листья под ногами, под высокими, тесно зашнурованными рыжими ботинками. Мама Толли идёт не очень быстро, но лицо у неё такое, будто мы опаздываем. Не приветствует меня, не объясняет, почему мы так спешим… Значит, разберёмся на ходу. Спасибо, что не на бегу.

Мы свернули в переулок, поднялись по каменной лестнице. Впереди решётки и ворота парка. Или кладбища? Слишком много деревьев, непонятно пока.

Не угадала. Ни то, ни другое. За воротами кусты, деревья, клумбы. А ещё грядки, они реально на могилы похожи, в них столько всяких табличек натыкано, каждый цветочек учтён и подписан… Мы идём по широкой мокрой дорожке, шуршим гравием. Кругом ни души, деревья высокие, тоже мокрые все… Сворачиваем. И сразу видно дом под зелёной крышей, из рыжего кирпича, длинный, двухэтажный. Высокие окна снизу замазаны белым, как в больничном туалете.

– Это больница?

– Милосердный дом. Не бойся, капелька.

Мама Толли касается моего локтя. Останавливает.

Улыбается, поправляет на мне пальто, расстёгивает верхнюю пуговицу. И я понимаю: к моему платью приколот значок-капелька, на своём обычном месте. А само платье зашито, очень аккуратно… Я ведь так и не попросила у Тай нитку с иголкой, да и если бы она их и дала, так аккуратно не смогла бы.

– Не спеши. Не беспокойся. Всё получится, – непонятно говорит мама Толли.

И я сразу начинаю волноваться. Радостно, как перед спектаклем. Я понимаю, зачем мы здесь. Мы пришли помогать. Лечить теплом. Дарить людям эмоции.

Тяжёлые деревянные двери. Внутри длинный вестибюль, два ряда жёлтых колонн, как на платформе метро. Они украшены каким-то узором, кажется, на дверях был похожий. Зелёное на белом. Сердце и крест внутри капли. Между колоннами, как дежурная по платформе, ходит немолодая женщина в длинном тёмном платье, в руках у неё какая-то штука, типа чёток…

– Здравствуйте, сестра Айя.

– Здравствуйте, мать Анатолия.

Анатолия! Я не знала или забыла, что Толли – это не полное имя, а сокращение. Я тоже приветствую, шёпотом.

– Это Дым. Она сегодня мне помогает.

– Дым… Понятно. Добро пожаловать в дом милосердия.

Надо, наконец, спросить, что значит моё имя.

Но сейчас некогда. Сестра Айя ведёт нас мимо колонн. Сворачиваем в коридор, идём по лестнице. Потом опять коридор, длинный, с высоким потолком… По дороге никто не встречается. Сестра Айя молчит, перебирает чётки или что там у неё. Из какой-то двери крик младенца, как у Тай в квартире. Приоткрывается дверь. Сестру Айю окликают. Она просит прощения, заходит в ближайшую палату. Мама Толли оглядывается и жестом зовёт за собой. Всё непонятно и таинственно, как в самом лучшем сне.

Мама Толли шла очень быстро, только каблуки щёлкали. Я заторопилась, чтобы поймать её ритм. Было здорово так быстро идти, едва касаясь пола.

Мы распахнули высокие двустворчатые двери… Я заметила: над ними вилась дугой надпись, буквы с завитушечками, как в старинных летописях, похожи на больших ядовитых насекомых или на хищные цветы. Потому что название такое: «Отделение скорбных духом и разумом».

То самое место, которым меня пугала Тай.

Здесь тихо, светло и тепло. Стены в отделении скорби бледно-розовые, блестящие. Потолок сводчатый, коридор длинной-длинной аркой. По стенам этой арки, на равном промежутке, темнели двери, тёмно-розовые, каждая с маленьким круглым окошком, окошки изнутри задернуты коричневыми занавесками. Стёкла в окошках были очень толстые, поэтому занавески казались не матерчатыми, а металлическими, как в метро на барельефах.

Мама Толли долго стояла у одной такой двери, окошко распахнулось, было видно, что стекло точно как иллюминатор… В окошке появилось женское лицо, раздался негромкий радостный вскрик, потом они заговорили шёпотом, мама Толли вынула из сумки что-то, похожее на пудреницу или складное зеркальце, протянула женщине… Та забормотала радостно, как будто стояла теперь перед сияющим Экраном. Мама Толли ей велела тихо и строго:

– Успокойся! Так нельзя.

И женщина перешла на виноватое бормотание, а потом захлопнула окошко, задёрнула плотную занавеску.

Мама Толли не уходила, прислушивалась… Потом раскрыла сумочку, убрала в неё какую-то бумажку, наверное, записку…

И мы пошли дальше, несколько дверей миновали, потом опять задержались. Мама Толли велела мне пройти чуть вперёд, теперь я совсем ничего не могла расслышать, даже если бы и хотела.

Делать мне больше нечего! Я рассматривала стены. Сперва думала, что они облицованы мрамором, как в нашем метро. Потом поняла, что это дерево… Розоватые отшлифованные доски с разводами, следами сучков, древесным узором… Их было очень приятно гладить, они на ощупь лёгкие, мне казалось, что они до сих пор пахнут древесиной, смолой, лесом… Это было очень приятное ощущение, я бы хотела его Экрану передать…

Но тут хлопнуло окошечко в двери, возле которой сейчас стояла мама Толли. Тот, кто был внутри, говорил недовольно:

– За такую цену можно было дюжину купить!

– Покупай на здоровье! Кто тебе мешает!

Мама Толли заправила за ухо вьющуюся белую прядь, щёлкнула замком сумочки… Человек за дверью снова заговорил, мне кажется, я уже слышала этот голос…

– Ну хотя бы восемьдесят! На набережной семьдесят просили!

– А за заливом тридцать пять! Я знаю, – спокойно ответила мама Толли.

– Все знают! Людоеды! Наживаетесь…

– Пойдём отсюда, дочка!

Мама Толли отошла от двери, взяла меня за локоть. Нам вслед раздалось:

– Девяносто! Нету у меня больше! Нету!

– Денег нет, нечего и соваться.

Я никогда не слышала раньше таких интонаций у мамы Толли. Так Юра говорил, когда ко мне на набережной пристал тот странный. И там тоже были цифры. Тридцать пять, семьдесят… Цена? Вот этого, в зеркальце? Что там?

– Мать Анатолия, вы где?

За нами по коридору шла сестра Айя.

– Искали уборную… – улыбнулась мама Толли. – У вас после ремонта всё не так, а я по старой памяти сюда…

– Не в ту сторону свернули, я провожу. Пойдём скорее, все готовы, вас ждут.

– Девяносто!

Или послышалось? И голос… Кажется, тот мужчина на набережной, тот, кто привёл патруль. Это он был сейчас? Жалко, что тут нет нашей техники, чтобы заснять или записать на мобильник, потом сравнить… Не уверена совсем, его это голос или нет. Не знаю, как он здесь оказался и чего хочет. И не уверена, что хочу знать.

– Капелька, не отставай!

3

Комната с местным экраном и стульями совсем не похожа на гостиную в доме мамы Толли… Скорее на зал в книгоубежище. Белые стулья, кресла и подушки, пандус, ведущий на что-то типа сцены. Все стены белые. Можно зарядить энергией четыре сразу.

Здесь не было окон. Дверь, через которую мы вошли, пряталась за белым полотном. Я её даже не сразу смогла отыскать. Сестра Айя впустила нас, потом подошла к этой двери, заперла её на задвижку, на ключ, снова задёрнула полотно. Потом поправила воротник своего глухого платья. Вытянула цепочку или шнурок. Я думала, там будет крестик, она же монашка… Но там висела связка ключей, типа той, что осталась у меня в кармане куртки в нашем мире… Только у меня там брелок, фигурка из аниме, которое я раньше любила. А сестра Айя носит ключи на шее, вот, ещё этот к своему кольцу присоединила, так быстро и ловко, наверное, она часто это делает, несколько раз в день открывает дверь в этот коридор…

Она тоже носит ключ на шее, как Тай! Это просто ключ или символ? Получается, что сестра Айя – на стороне Тай, а мать Анатолия и я – на другой. И непонятно, какая из сторон правильная. Зависит от того, с какой смотреть.

– Мать Анатолия, мы бы без вас совсем пропали.

Мама Толли улыбнулась и сказала что-то очень тихо. Сестра Айя снова поправила воротник, ответила ещё тише. Но я бы всё равно не разобрала, в зал начали входить люди.

Я не знаю, как их правильно назвать: «пациенты», «заключённые»? Просто «дети, старики, женщины»… Мужчин почти не было, только старые, типа Лария. Дети были по возрасту как детсадовцы, они вышли из дальнего коридора, пар шесть или семь. И сразу же пары рассыпались, дети бросились к женщинам, обниматься, хватать за руки, у одного малыша в руках была мягкая игрушка, слон. Он этого слона сразу прижал к плечу своей… женщины… Типа слон её тоже обнимает. Детей было мало, всем не хватало… их сразу начали тормошить, расспрашивать.

Я вспомнила, как за мной в садик приходили вечером и я рассказывала всё и сразу и рылась в кармане папиной куртки или маминого пальто. У мамы там всегда были конфеты, брелоки, «киндер-сюрпризы». У папы «Холлс» в чёрной обёртке и простая мятная жвачка, я до сих пор, когда такую покупаю, называю её мысленно «папина». И я очень долго, наверное, класса до третьего, рылась у мамы и папы в карманах… Меня отучила воспитательница с продлёнки.

Тут тоже рылись в карманах, и обнимали, и рассказывали всё вперемешку.

– Мама Соня! А мы видели кота!

– Мама Рая, я тут!

– Мама Рита…

На меня больше никто не смотрел, все разглядывали малышей и им улыбались.

К нам подбежали двое, девочка и мальчик. Девочка рыженькая, очень бледная, с голубой жилкой на виске, мальчик загорелый, бритый налысо, с красивыми раскосыми глазами…

Они бежали наперегонки и кричали тоже будто наперегонки.

– Мама Толли! А ты знаешь, мы тоже видели кота!

– Знаешь, мама Толли, к нам кот приходил!

Мама Толли присела, чтобы они оба могли ей кинуться на шею. Обхватила обоих, начала с ними покачиваться, тереться носами…

– Капельки мои…

И я сразу отошла в сторону. Уступила им маму Толли. Наверное, когда Юра был маленьким, он тоже вот так скакал и шептался… И может, отпихивал кого-то типа этой рыжей девочки.

– Что ты им покажешь, Дым?

Ко мне подошла сестра Айя. Рядом с ней не было детей, она всё это время стояла у стены, наблюдала. И та сестра, которая привела в зал малышей, тоже только наблюдала, не вмешивалась… А теперь они обе стояли рядом со мной, охраняли или стерегли.

– Что я им что?

Сестра Айя показала на экран.

– Минут на пять, не больше… И что-нибудь простое, чтобы поняли.

Я схватилась за спинку стула. Про собаку? Про школу? Про детсад и жвачку в папиных карманах? А они поймут про семью?

Я бы спросила маму Толли, но она всё ещё обнимала детей.

– Пройти можно?

Среди фигур в тёмно-розовых халатах мелькнула… Или показалось? Резкие движения, темные волосы, хриплый голос… знакомый такой!

– Пройти можно? Ну?

– Тай?

Фигура не отозвалась. Я повторила погромче:

– Это ты, Тай?

Сестра Айя повернулась, заслонила обзор.

– Нам надо начинать…

Я посмотрела на маму Толли. Девочка шептала ей что-то в ухо и теребила капельку на платье. Мальчик показывал, как он умеет говорить «ррррр».

Конечно, они поймут про семью.

Я села, выпрямила спину, уставилась в экран… И в зале сразу же стало тише, на детей не шикали, они сами одёргивали друг друга.

Я представила, что это спектакль. То, что я сейчас показываю. Театральная импровизация… Закрыла глаза, сосредоточилась… А потом уставилась в экран. На нём проступили тёмные пятна, как на бумаге, которую держат над свечой…

Пятна поплыли, начали менять форму, теперь это было похоже на масло в лавовой лампе…

И вот уже видна сама лампа, на столе возле маминой и папиной кровати. Лампа зажжена, отражается в тёмном зимнем окне. Я лежу между маминой и папиной подушками, слушаю папину сказку. Потом я усну и папа отнесёт меня в мою кровать, я этого не помню, но знаю. А пока сказка, обязательно надо, чтобы горела лампа и чтобы папа показывал на обоях театр теней, зайца и птицу. Сказки были про них. Заяц был храбрый, а птица очень умная… Они летали на разные планеты, забирались в океанские глубины, шли на новогоднее представление и не стеснялись там читать стихи, и вообще спасали Деда Мороза и всех подряд… На экране папина рука, он показывает зайца, пятна в лавовой лампе, я сама видна со стороны, будто на телефон сняли… Я улыбаюсь, перебиваю, машу руками, наверное, я ещё долго не усну…

Звука нет.

Картинка плывёт, становится нечёткой, как за замёрзшим стеклом… Когда я еду в мерзлом автобусе, то, что в окне, нечёткое и будто ненастоящее: прохожие, двери магазинов, огни в домах… И сейчас так же. Вроде своё воспоминание показываю, настоящее, для меня дорогое, а оно какое-то чужое, непонятное…

В зале негромко разговаривают взрослые, хнычут и крутятся дети…

– А когда пойдём?

– А скоро полдник?

– А когда будет счастье?

И спокойный, почти пожилой женский голос:

– Скоро будет, потерпи. Сейчас девочка нам покажет… Потерпи, моё золото… Сейчас нам девочка всё покажет, всё отдаст, сейчас будет счастье…

Женщина в тёмном больничном халате держала на коленях двоих малышей, они извивались и отпихивали её лицо, а она раскачивались, повторяла и смотрела мне в глаза, требовала…

И другие тоже так смотрели. Ждали. А у меня была только эта картинка, которую никто не хотел разглядывать… Мне очень… Я бы убежала, наверное… Но некуда. Двери закрыты, возле каждой стоит, как часовой, сестра… И тоже смотрит, ждёт… Что я им тут должна сделать? Из шкуры выползти, как змея? Взлететь под потолок?

Я зажмурилась.

Стояла неподвижно и верила: если сейчас не шевелиться, я отсюда исчезну… Меня не будет, они до меня не доберутся, они ничего от меня не получат, не добьются…

Они от меня отстанут! Все! Навсегда! Как же они мне все…

Но тут вдруг рванулись аплодисменты. Громко, почти страшно. Такой вал звуков. Будто кто-то распахнул дверь, а за ней море в бурю, ураган… Вот точно так же они мне хлопали.

Не мне! Белой ярости у меня за спиной.

Экран сиял нереальным светом. Никаких фигур на нём не было. Никакого папы, никакой меня… Белое ослепление. Как лампа хирурга… Одновременно хотелось зажмуриться и смотреть в упор. Быть этой белой яростью.

Может быть, я кричала. Мне казалось, что я лечу. Как на американских горках, как на надувном матрасе, подхваченном волной… Как во сне, когда снится падение… Как всё сразу. Белый свет, невесомость и слёзы. Крики в зале, детский плач, аплодисменты…

У меня сейчас не было слов, я не могла объяснить, что со мной происходит. Это просто счастье, как всегда, когда горел экран. И я сама была счастьем, всеми словами и слезами, всей этой толпой. Я знала про каждого из них, я была ими всеми, одновременно. Это то, чего мне хотелось больше всего на свете, – быть всеми. Это как на сцене, когда вы все вместе – это спектакль. И потом, когда аплодисменты, это сигнал: смерть спектакля, всё прошло, он перестал быть живым… Я сейчас тоже была слишком живая, за них за всех… Я знала про каждого из них… Они все будто мной дышали, я с каждым вдохом становилась всё ближе, разлеталась по воздуху…

Потом меня обхватили. Будто не хотели, чтобы я куда-то улетела или падала.

От экрана шёл гул. Может даже пар… Лица людей были сияющими, почти до синевы. Из-за этого я не сразу узнала того, кто меня сейчас удерживал.

Мама Толли. Она была будто старше, с провалами вместо щёк… Зато брови и ресницы сейчас проступали чётко, были ярко-голубыми… Страшно. Живой человек, а лицо будто не человека, другой какой-то сущности…

– Успокойся, капелька. Успокойся, а то сгоришь…

Она меня обхватила и покачивалась в моём ритме… Рядом с ней не было сейчас этих детей, куда они делись? Испугались? Спрятались?

Я посмотрела в зал. Люди не шевелились. Были будто под гипнозом или под газом, такое было при захвате заложников в одном театре, давно, до моего рождения…

– Выдыхай. А то они не выдохнут.

У меня очень сильно мёрзли руки. И губы.

– Просто закрой глаза, и всё! Отпусти их. Пожалуйста.

У меня кружится голова. В зале негромко разговаривают, потом начинают хлопать… Мне тяжело дышать, нос почему-то забит, глаза чешутся… А потом вдруг мне становится как-то ярко. Усталость и счастье. Будто я правда спектакль отыграла… Дала зрителям часть себя. От этого не пусто, а, наоборот, очень хорошо… Счастье не уменьшается, а наоборот…

– Молодец, Дым.

Мама Толли шепчет:

– Ты сегодня очень всем помогла. Сделала большое дело.

Я очень хочу посмотреть в зал. Но люди быстро расходятся, торопятся, почти выбегают. Будто я могу догнать и забрать радостью обратно. А я не стану.

4

Я опять себе не принадлежу. Меня ведут по коридору, мне говорят «сиди жди», я не знаю, что со мной будет через полчаса, через два… Это самое страшное. Не быть собой. Это то, что со мной случилось в больнице. Я там была не человеком, а телом, сотрясённым мозгом и ушибленной рукой. В это состояние очень легко попасть. И из него сложно выбраться. Я пока не смогла до конца. Думала, что смогу в Захолустье снова распоряжаться собой. Не получается. Как будто на мне написано: эта девочка себе не принадлежит, ею можно управлять. Или я накручиваю? Не знаю.

Разбираться приходится где попало. На бегу, как с Тай. Сидя на табуретке, как с мамой Толли. Сижу в светлой комнате, на белых стенах золото солнца, на столе чашка, тоже белая, тонкая, красивая… в ней чай, горячий, тоже солнечный и золотой. Глотаю, чувствую, как горло разжимается, как пальцы теплеют… Чувствую своё тело, себя. Немного страшно. Что со мной было там, в зале… Что я делала с ними?

Странные воспоминания, будто не мои. Я смотрю в зал, а там никто не шевелится. Я их держу взглядом, силой мысли и силой белого экрана. Я управляю людьми. Странно как…

Я девочка, человек… Я ничего не сделала, оно само так.

Я сама себя боюсь. Я управляю непонятно чем, мной управляют все подряд. Надо, чтобы я была сама собой и своей силой.

– Тебе налить чай с молоком, капелька? Апельсин почистить?

Мама Толли.

Мы сидим в кабинете Айи или как там её…

Мне трудно быть собой. Мне трудно даже понять, какой чай я хочу.

– Без молока. С лимоном и сахаром. А лучше кофе.

Сестра Айя удивляется, ей объясняют.

– У нас такого нет, это из её мира… Я тебе сделаю покрепче, Дым. Пей на здоровье.

От чая пахнет цветами, травой, летом… Спокойствием. Очень хочется спать. Я зеваю, закрываю глаза…

Засыпаю внутри сна. Надолго, до самого маминого звонка.

– Вика, тебе в поликлинику скоро! Вставай!

Двигаться больно и хорошо, как после тренировки. И есть ужасно хочется. И снова хочется туда, к этим людям… вспыхивать!

Глава II

1

Я могу читать и смотреть. Слушать тоже. Но в голове всё время другое. Ожидание. Жду дежавю, ведь сразу после него можно будет уснуть и попасть к своим. Жду картинок. Не знаю, как это назвать иначе, по-научному Я это называю «картинки с предсказаниями». Как тогда у подъезда, с бутылкой из-под водки.

После были ещё картинки. С папиным матчем (до сих пор не знаю, по какому виду спорта), с Ольгой Морошкиной (не знаю, правда ли она так боялась беременности)… Ещё что-то было. Не могу вспомнить. Путается одна реальность и другая. И мама ещё накручивает.

Я у неё вечером спрашиваю, ты масло из холодильника вынула? Опять папа будет ворчать, что масло твёрдое и на хлеб не мажется. Сама мама постится, и ей не до масла, а я такое не ем – бррр, жирное, гадость, да ещё без вкуса. В общем, я упоминаю масло, а мама сразу вскидывается. Викуша, дорогуша, это у тебя предвидение, ты мысли читаешь, я вот только что про масло подумала. Да какое предвидение, это просто логика, мам! Обычная жизнь, в которой есть твоя рассеянность и папины пищевые привычки. Никакой мистики, реально. У меня и без мистики есть о чём подумать.

О Захолустье, о том, как в нём всё устроено, об Ордене Экрана Милосердия. Мне сейчас интереснее всего лежать, смотреть в потолок и об этом думать. Я будто здесь и не здесь. Меня нет, есть только мысли, факты, воспоминания про экран дома милосердия.

Лечение эмоциями – это очень крутая вещь. Только у меня их мало. Чтобы так лечить, надо сильно жить реальностью. Ярко жить, чтобы потом сиять.

Мне надо разобраться ещё с одной вещью. С одним человеком и одним предчувствием про него. Человек – француз. Тот самый актёр, на концерт которого я так и не попала.

Я могу смотреть его эфиры и записи со старых концертов, могу даже узнать, когда он снова в Москву приедет. Но сердце не съёживается, по спине мурашки не бегут. Может, это потому, что у меня есть Экран… И люди того мира. А может, потому, что в мире Захолустья такого просто нет – мюзиклов, эфиров, спектаклей… И на меня они уже тоже не действуют.

Я просто смотрю на фото человека по имени Жерар, очень красивого, возможно – очень талантливого, наверное, доброго – он часто выкладывает снимки своего кота… Был бы он собачником, был бы ещё милее, но так тоже ничего. В общем, он просто красивый посторонний француз, при виде которого мне делается сладко-сладко, как от белого шоколада с малиной, только не языку сладко, а всей мне. Я совсем не хочу передавать на Экран эти мысли и мечты.

Но оказывается, Экрану нужны ценные настоящие воспоминания, а не выдуманные. Когда мама Толли мне об этом рассказала, мне стало легче. Будто расстегнулась тугая неудобная пуговица или, наконец, выловилась ресница, попавшая в глаз. Я выдохнула. Мне можно мечтать, не стесняясь, что мою мечту кто-нибудь потом увидит.

И теперь, засыпая, я спокойно думала про актера всё, что мне хотелось о нём думать. И потом он мне иногда снился, я не хочу рассказывать, как именно. Иногда очень романтично, как в мюзикле, иногда реальность. Но всегда, в конце каждого сна с ним происходило что-то плохое. Тоже разное. На него нападали, в него стреляли, он падал откуда-то, а однажды в моем сне попал под снегоуборочную машину, вот прямо тут рядом, у нас на перекрестке, где сбили насмерть двоих детей (там теперь венок на фонарном столбе)… Мой актёр всё время умирал. Я о таком не мечтала, этого совершенно не хотела, но оно случалось раз за разом, в любом моем сне…

Обязательно.

И теперь мне надо было с этим что-то делать. Мне кажется, эти сны – не просто так. Тем более так часто повторяются, как напоминалка в телефоне про лекарства или врача. Как напоминалка о тревоге: «Актер Ж в опасности! Внимание!» Я могу что-то предвидеть, я могу что-то исправить.

Я могу ему помочь.

А что именно я могу? Написать в социальных сетях? Даже с помощью гугл-переводчика выйдет полная ерунда. Я русская девушка-ясновидящая, береги себя, дорогой и любимый Ж. А то мне снится, как ты умираешь самыми разными способами.

Бред же, правда? А ещё, дорогой и любимый Ж, я спасла своих соседей от несчастного случая. И папино масло тоже спасла. А теперь я спасу тебя. Не знаю как. Это у меня мечта такая.

Да бред собачий.

Но я реально чую, что будет плохое. Будет-будет, никуда не денется! И я этому никак не помешаю. Я могу только лайкать фото дорогого Ж с его любимым котом. Кот прекрасный, очень чёрный, очень толстый и очень важный. Звать – Moine, Муан… Монах. Это смешно, потому что у моего актёра есть такая роль в одном спектакле. Кажется, он назвал кота в честь персонажа. Какая милотень.

Но всё равно! Надо же что-то делать! Пишу, перевожу и стираю. «Берегите себя, вы такой прекрасный». «Я надеюсь, у вас всё в порядке». «Как вы себя…» Нет, не то. Это невозможно перевести. Когда нежности или тревоги так много, про неё невозможно говорить словами. Ни одно слово не равно.

Я ведь даже не знаю, что с ним произойдёт. А то бы предотвратила. Обязательно!

4

Хожу по нашему реалу, думаю, что бы украсть. В смысле – где бы эмоций нахвататься.

Видео спектаклей и мюзиклов? Не работает. Я проверяла. Это должно быть другое, где ты – участник. Часть ситуации. А я пока наблюдатель. Иду с собакой вокруг дома, смотрю в чужие окна.

Вон умственно отсталый Дима стоит на балконе в куртке и шапке. Качается туда-сюда, держась за перила. У него на шее верёвка с прищепками. Он дёргается, чтобы верёвка подпрыгивала. А рядом с ним стоит его мама, у неё такое выражение лица… Пугает больше, чем его выражение лица…

У моей мамы тоже такое бывает. Но уже реже. Я повернула к школе. Там всегда что-то происходит, даже после уроков.

В школе привычно. Будто я из неё только вчера ушла. Всё время кажется, что я сейчас встречу кого-то из своего класса. Я не хочу людей и расспросов. В раздевалке, на вешалках под табличкой «9», чужие куртки. Раньше я могла прямо с утра, пока вешала куртку, понять, кто уже пришёл, где чья. Сейчас не так. Да и курток не особо много. Только тех, кто остался на допы, на кружки…

В раздевалке начальной школы висит жёлтый пуховик Ксансанны. У неё в началке внук учится, поэтому она там вешает. Заканчивает репетицию и забирает внука с продлёнки.

Я так много знаю про школу! Всё. Помню даже вмятину на лестничной ступеньке возле актового зала. И голос Ксансанны.

– Следующая пара… Ну пусть будет Матвей и Маша. Матвей контролёр, Маша безбилетный пассажир.

О, этюд на разогрев! Мы тоже так делали, в самом начале репетиции, пока народ подтягивался. Машу я знаю, это Ольгина сестра, она на год младше, а Матвея помню с трудом. Вроде он ходил к нам прошлой осенью, а потом забил. Ничего страшного, сейчас снова познакомимся. Это театралка.

Они опять ставят «Федота». Это уже третий «Федот-стрелец» в нашей театралке и первый, в котором у меня нет никакой роли. Я просто пришла на репу, посидеть и посмотреть. Села с краю, я не зритель, я не чужая. Я знаю, как не мешать.

– Ксансанна, а можно, когда я говорю «мне, конечно, для души подошли бы Тетюши… Там чего-то там не помню травы больно хороши»… И я вот так делаю…

Баба-яга хватает листик, мгновенно скручивает трубочкой и держит как косячок…

– Не помнит она мне! Нет, конечно. Нас дети смотрят и потом в сеть выкладывают… Роль учи!

– Вы же сами говорили, что публика – дура!

– Ну не до такой же степени!

– Значит, нянька с фляжкой – это нормально, а траву нельзя?

– Где у нас нянька с фляжкой? Убью и тапочек не оставлю!

– Нянька на допах. У неё физика!

– У няньки там чай! Во фляжке!

– Да это хорошая мысль, Ксансанна, от такой жизни… от такого царя, как я, забухаешь запросто!

– Поддерживаю! Нянька должна бухать!

– А Яга курить!

– У нас детский спектакль! Вы хотите, чтобы нас закрыли?

– Не закроют!

– Матвей!

– А чего Матвей? Я Царь! Я приказал бухать и курить!

Они как раньше. Меня с ними нет, а они как раньше. Ничего не изменилось.

– А ну ушли со сцены все, остались Царь, Царевна и… Вика, хорошо, что ты пришла. Мы ставим спектакль к Восьмому марта, через две недели прогон. Вика, у нас Нянька запаздывает, можешь подыграть?

Ксансанна тянет мне распечатку. А я смотрю на сцену, там сейчас стулья и синяя сумка из «Икеи», в ней реквизит.

Школьная сцена, привычная репетиция… Сейчас там Машка с Матвеем. Царевна и Царь. Оба держат в руках распечатки, на Царе корона из «Бургер Кинга», а на кулаке надпись синим маркером – «царь»… У Царевны серебряный кокошник от новогоднего костюма Снегурочки, на руках белые перчатки, как у танцоров и фокусников. На перчатках красным маркером нарисованы ногти, типа маникюрчик… А совсем скоро перчатки будут другими. Синими резиновыми, прозрачными, которыми берут хлеб в супермаркете, латексными хирургическими, садовыми и хозяйственными. У всех будут перчатки и маски… Типа мировой перфоманс.

Я так вижу, да.

«Коллеги, нам придётся работать в условиях чрезвычайного положения».

Наша математичка Татьяна Геннадьевна, как и в этом году, руководитель ППЭ, пункта приёма экзаменов, она стоит на сцене, у неё на руках садовые перчатки в цветочек, на подбородке белая медицинская маска.

Татьяна Геннадьевна говорит про чрезвычайно сложное положение, а у неё за спиной цифра восемь из золотой фольги и постер про Международный женский день, а окна актового зала открыты, по ламинату гуляет тополиный пух. Жара, ненормально для начала лета. И все учительницы в летних платьях, некоторые даже загорелые. И все в масках и перчатках.

Перфоманс?

Я не знаю, что это.

Я так вижу…

– Вика, ты в порядке?

– Относительно. Люди, кто не в курсе, я туплю после аварии. Поэтому я сегодня буду зрителем. Вашим любимым зрителем.

– Отлично. Ребят, играем на Вику.

Вика – зритель. У Вики глюки. А после них обычно забирают в Захолустье. Мне надо встать и уйти отсюда. А я смотрю на сцену.

В общем, Нянька была на допах по физике, а Генерал на алгебре. И Ксансанна дала нашим совершенно шикарную тему для групового этюда, люди в падающем лифте. Я бы тоже сыграла, но голова гудит и сцена плывёт, даже если на неё просто смотреть. А я и смотрю. Сижу, завидую немножко… Прикидываю свой вариант этюда. Не сразу замечаю, что в зале теперь не только я. Ещё один мальчик. Зрителей стало в два раза больше.

И тут как раз кончился этюд.

– Оксана Александровна, а к нам Глеб пришёл.

– Ну и прекрасно. Сейчас познакомимся. Привет, Глеб!

Он молчит.

– Расскажешь о себе немножко, Глеб?

И со сцены вдруг шёпот:

– Он не расскажет, он тупой.

– Не надо так. А если бы про тебя так сказали, тебе бы понравилось? Вы же актёры, вы же создаёте образы, смотрите на мир глазами персонажа. Вот представь, пожалуйста, что ты – человек, которому такое сказали. Что ты при этом чувствуешь?

Молчание, потом со сцены говорит… Тот, кто назвал Глеба тупым.

– Ничего.

Оксана Александровна смотрит на этого человека.

– «Ничего» сыграть нельзя. А ты – актёр. Значит, такое тебе домашнее задание: играешь человека, которому только что сказали обидную вещь. И остальным, кто хочет, тоже это задание. Вам сказали обидное, вы на это реагируете. Сами можете выбрать, что вам сказали и как вы справляетесь с эмоциями.

А потом она поворачивается к Глебу.

– Глеб, расскажи про себя сам, хорошо?

– Нет.

– А почему?

– Потому что я так сказал!

И он замирает, будто выключили. Втягивается в кресло. Не отсвечивает. Он класса из пятого или шестого, в том году его не было в нашей школе, я бы запомнила. У него очень быстрые движения, очень нервный голос. От Глеба все отмахиваются. И я его чувствую!

Я же хотела эмоций! Вот они, вагон! Дом со скандалами. Звука нет, но видно, как люди кричат, замахиваются, швыряют предметы, плачут, рвут документы, трясут друг друга за плечи. Взрослые люди. Мужчина, женщина, взрослый парень. И вот ещё Глеб.

Его ударили, ему сказали что-то беззвучное, невыносимое, он вжался в угол и плачет, его снова ударили.

Я это всё будто вижу, как будто экран перед глазами и там вот это всё. Я не сразу поняла, что неправильно в воспоминаниях этого мальчика. Глеба. Я же не знала, как он выглядит, он вошёл в зал и сразу сел с краю. Ближе к сцене, чем я… И я не видела его лица, только затылок. Поэтому я представляла себе другого человека, у которого тоже были скандалы и крики, постоянно… Мне кажется, теперь я меньше сержусь на Юру. Может, я была бы рада его встретить в Захолустье.

Я уже целый час не думала про мой второй мир, только про репетицию. Это очень странные ощущения. У меня давно их не было. И они мне нравятся.

Я прихожу с репетиции и сразу валюсь спать. Мелочь даже не просится на улицу. Не мешает уходить. Я лежу, жду, когда меня заберут, и думаю про Глеба. Про его бешеную семью.

Если в такой побывать, много эмоций нахватаешь. Если с самим Глебом общаться, то, наверное, тоже. Он взрывной, напряжённый. И хотя до конца репетиции к нему никто больше не лез, он всё равно дёргался, встал с места, начал ходить по залу против часовой стрелки… Вообще это раздражало, да. И Ксансанна попросила Глеба сесть. Он сел, а потом опять стал кружить. А со сцены сказали, что Глеб так ходит на всех переменах, по классу, по рекреации, не остановишь. А если за ним ходить и передразнивать, он дерётся и кричит. Меня бы такое тоже бесило, но не так сильно… Если за ним ходить и сделать так, чтобы он закричал… какие будут эмоции? У него, у меня?

Так нельзя думать, это неправильно… Но я не могу выкинуть эту мысль из головы. Глеб – источник. Я – передатчик, аккумулятор. Если я возьму эмоции Глеба и потом перекину их на экран в доме милосердия, это же будет на пользу? Я сделаю доброе дело за счёт… ну, это же просто Глеб… Сложная мысль, я её потом додумаю… А сейчас меня накрывает, меня уносит, меня забирают…

Глава III

1

Теперь я знаю, что портал расположен на стыке районов. Вниз – набережная, там всё красивое; вверх, а потом вниз по холму – Товарный район. Там я уже была, у Тай.

Я не хотела сейчас туда идти. Но мне надо было узнать, всё ли с ней в порядке. Это её я видела в доме милосердия? А вдруг её дома потеряли? Тут же нет мобильников и интернета, как она вообще своим может сказать, где она? Значит, я должна передать.

Мне не хотелось к Тай. Но при этом хотелось. И я знала, как идти, не помнила маршрут, а прямо вот знала. Высокие серые ступеньки, свет в узких мутных окнах, двери, лестницы, снова двери…

На двери Тай белел какой-то листочек. Записка? Мне? Нет, это пятно солнечного света. Тоже записка – мне от всего этого мира. Солнечный квадрат попал на светлое пятно и шелуху облупившейся краски. И стало понятно – это не шелуха и не вмятины, это рыба, дерево, цветок… Свет уйдёт, рыба, цветок и дерево исчезнут… На что намекает этот мир?

– Ты чего стоишь?

Тай поднялась по лестнице, стояла теперь рядом со мной.

– Смотрю.

Мне было интересно, поймёт она или нет, увидит картинку? Тай кивнула.

– Ага. На зайца похоже. Вот ухо, вот хвост.

Теперь я тоже видела на двери зайца.

– Ты чего пришла?

– Я думала, что ты там, в доме милосердия. Хотела твою маму предупредить.

– С чего ты взяла?

– Там была девушка или женщина, я сперва решила, что это ты…

– Ха… Это моя мама как раз… Скоро выпустят, наверное…

– Извини.

Тай поморщилась. Будто разговор про маму – это очень неприятно. Я вдруг представила, как моя мама морщится и говорит кому-то, например соседке тете Ире Щедровицкой: «Завтра Вику забираем из больницы»… И ей противно от того, что я снова буду рядом. Нет! Такого не бывает. Брррр! Я тряхнула головой. А Тай всё ещё объясняла про свою маму:

– Её в этот раз прямо со станции забрали, рвалась эмоции сдавать… Фурсишка.

Точно так же Юра говорил про тётку Тьму. Мне даже показалось… Тёмные волосы, хриплый голос… Они ведь похожи, Тай и Тьма! Но разве можно о таком спрашивать? А вдруг Тай думает, что я молчу, потому что догадалась? Но она спросила о другом.

– Дым! А ты чего в доме милосердия делала?

– С мамой Толли ходила помогать. Там свой экран, я его включала!

Тай поморщилась ещё сильнее.

– Добренькая какая!

– А мне не жалко. Наоборот, это же хорошо! Мне не нужно, а им пригодится. Я людям помогаю греться, выздоравливать…

– Дура ты! Они твою энергию не в дом милосердия отдают! Они её гонят тем, кто может оплатить дополнительно. Ты же видела, как у нас свет мигает, знаешь, как в домах холодно! Те, кто может купить дополнительную, покупают.

Я стояла, тупила. Наверняка ещё и рот открыла…

Да нет же, нет! Я вспоминаю, как мы шли по дому милосердия. Как я почти летела, а потом коридор и двери с окошками-иллюминаторами, как человек торговался и обзывал нас людоедами. И мама Толли говорила: «Ну что, капелька, начнём». Как люди благодарили: «Мать Анатолия, мы бы без вас совсем пропали».

Если бы она им ничего не давала, стали бы они ей такое говорить? Как можно откачать энергию? Ведь люди её уже получили!

Я могла это всё рассказать Тай, но совсем не хочу. Как будто боюсь заляпать эти свои воспоминания. Да я и не обязана. А ещё я боюсь… а вдруг Тай найдёт доказательство своей правоты? Подберёт хитрый аргумент, и тогда я начну ей верить?

Надо спросить у мамы Толли, у старца Лария! Они же не могут мне врать?

– От дуры слышу.

Я развернулась и побежала по лестнице. Хорошо, что Тай в порядке. Страшно, что она – дочка Тьмы. А вдруг зависимость передаётся по наследству? Надо спросить у мамы Толли. Очень мешает, что здесь нет мобильных. Позвонила бы или в ватсапе спросила. А так – надо пешком, сперва вверх по холму, потом вниз, потом через набережную, мимо того места, где мы с Юрой обычно встречались. Мне кажется, я расплачусь, если посмотрю на это место… Я буду вспоминать, как всё было хорошо…

– Дым!

Он меня правда окликнул. Он стоит на нашем месте, ждёт… Я его боюсь.

2

– Здравствуй, Дым.

Юра говорит, а до меня не доходит смысл слов, я будто язык забыла, и местный, и родной. Юра улыбается так радостно и резко, будто по команде.

Даже не «здравствуй». «Здравствуйте».

Уважительная форма обращения. Никогда от него такой не слышала, даже когда он с Ларием говорил.

Я почему-то начинаю смеяться. Юра приподнимает брови, потом тоже смеётся, громко и неправильно. Тоже как по команде? Как будто у нас флеш-моб или детсадовская игра, где надо повторить друг за другом. Повторюшка, тётя Хрюшка, всю помойку облизала, а спасибо не сказала.

Я теперь часто вспоминаю разную ерунду из детства. Перебираю воспоминания, оцениваю и сортирую. Вот это подойдёт, оно яркое, значит, полезное. А вот это стыдное, но тоже яркое, не знаю, что с ним делать… Спрошу у мамы Толли, когда в следующий раз буду с ней в милосердном доме. Скорее бы! Очень хочется снова гореть… Сиять.

Если бы рядом была мама Толли, я бы очень обрадовалась. Но тут только Юра, смотрит внимательно, смеётся громко и очень вежливо. Повторюшка…

Я не знаю, что делать дальше.

– Здравствуйте, Дым. Как ваши дела и ваши близкие?

Очень, очень вежливо. Как и полагается служащему канатной дороги. Персоналу Экрана.

Я вспоминаю формулировку, слышала её от мамы Толли и Лария, от сестёр дома милосердия. Я, кстати, когда про это место думаю, то иногда по-разному на русский перевожу его название, то «дом милосердия», то «милосердный дом». И так, и эдак не совсем точно выходит, а если обратно перевести, звучать будет одинаково… И слова вежливости вот… будто нет смысла самих слов, один смысл ситуации: к тебе относятся с уважением, сделай то же самое в ответ.

– Благодарю за внимание. Надеюсь, у вас тоже всё благополучно.

Вот. Теперь легче. Мы чужие люди, которые просто стоят рядом. Можно больше не улыбаться во все зубы, до хруста ушей. Но не получается, губы будто заморозило этой улыбочкой…

– Могу ли я сопровождать вас по вашему пути? – церемонно спрашивает Юра.

Он не шутит. Первый раз не Юра распоряжается мной, а я Юрой. Интересно.

– Ну ладно… Давай, пробуй…

Я разворачиваюсь. Он следует за мной…

Молчу. Юра идёт, не указывая, куда нам можно, а куда не стоит соваться. Я сворачиваю к канатной дороге. Вот поеду и сдам, и он мне не запретит, не посмеет. Он мне теперь никто.

На набережной нас всё время останавливают незнакомые люди, разглядывают капельки на его куртке, на моём пальто. Люди спрашивают, Юра отвечает…

– Сколько?

– Нисколько. Не торгуем, пустые.

– Девяносто!

– Я же говорю, пустые, иди мимо…

Кажется, нам раньше предлагали другую цену, меньше. В Захолустье дефицит энергии стал ещё сильнее? Я пытаюсь вспомнить – вот сейчас, пока мы шли по улице, видела ли я огоньки, свет? Вывески горели? А фонари?

Встаём в очередь. К нам подходит дежурный, загорелый, бритый налысо мужчина в синей куртке. Юра берёт два конверта, потом возвращает один, поясняет дежурному:

– Я сопровождение.

Дежурный кивает. У него тёмные, раскосые, очень красивые глаза. Как у того мальчика в доме милосердия. Может, это его сын или брат? Если бы рядом не было Юры, я бы спросила.

Всё-таки Юра мне мешает. Я могу и без сопровождения. Я же могу его послать, правильно? Жди меня, вернусь сюда же, через час или два, куда я денусь. Вот это всё.

Через шесть человек наступит наша очередь, и тогда я скажу: «Дальше я сама». И сяду. А он останется на платформе. И мне больше не будет так страшно, как сейчас.

Приближается кабинка, из неё выходит немолодая женщина в тёмно-розовом пальто… Пальто того же цвета, что халаты и стены в доме милосердия. У меня сразу портится настроение. А ещё мне холодно. Хотя я тоже в пальто, зелёная капелька тускло блестит на тёмной ткани. На самом деле пальто синее, но при таком свете это не видно.

Платформа слабо освещена, как закрытая на ремонт станция метро… Но кабинки движутся, хоть и медленно, доноры стоят, ждут. Очередь не такая спокойная, как раньше. Ко всем, и к нам с Юрой тоже, подходят люди. Заглядывают в глаза, спрашивают одно и то же.

– Сколько?

– Нисколько. Сопровождение.

– А девушка?

– Тоже нет, – отвечает за меня Юра.

Я уже в курсе, что у нас хотят купить воспоминания. Энергию эмоций. Но Юра не продаёт. Я уточняю, когда отходит очередной человек:

– Ты завязал?

– Что?

– Ты перестал барыжить?

– Дым, переведи… Не понимаю.

Я знаю эти слова на русском и на английском, запомнила, пока смотрела Breaking bad. Но как это называется здесь?

– Ты больше не хочешь поставлять людям то, что они хотят?

На платформе мигает свет. Потом загораются синеватые аварийные лампы. За это время Юрино лицо меняется. Мне тревожно от того, что я увидела. Не понимаю, что не так. Но сейчас не мне одной тревожно. В очереди ахают, ворчат, присвистывают. Разные реакции, как Ксансанна объясняла на этюдах. Событие одно, эмоции у людей разные, наблюдайте, сравнивайте, запоминайте… Я завтра снова пойду на репетицию!

– Дым, всё в порядке, Дым…

Юра хлопает меня по руке. Я дёргаюсь, сбрасываю его руку. Мне теперь неприятно, когда он до меня дотрагивается.

– Дым, не бойся.

Видимо, он решил, что я в шоке из-за того, что свет мигает.

– Благодарю. У меня всё благополучно.

Я машинально говорю вежливые слова. Мне так хорошо было думать о театральной студии, о своём спокойном мире…

– Я буду с тобой, Дым. Я тебя…

Если он скажет «люблю», я его укушу или ударю. Хотя раньше была бы так рада. Чего же всё так погано-то?

– Я тебя сберегу, – очень чётко говорит Юра.

Спасибо и на этом. Какие пафосные сопли, тьфу.

– Скоро наша очередь… Ты не беспокойся, всё будет нормально.

Хм. Я же сама выбрала, куда мне идти и что делать. А Юра снова распоряжается. Контролирует ситуацию.

– Я поеду одна.

Надо было сказать попозже, уже садясь в кабинку. А я не просчитала последствия. Юра сразу же меня схватил. Типа обнял, но так, что не выдохнуть. Мы были вторые в очереди, кабинки шли медленнее, из-за того, что перебои с энергией… Я могла бы вырваться. Если бы не Юрина служебная куртка. Я дёрнулась, крикнула. Он ещё сильнее меня сдавил и спокойно объяснил всем вокруг:

– Я сопровождение. Девушке нужна помощь.

И всё. Привет из отделения скорбных духом…

Никто больше не собирался мне помогать. Смотрели, как я пробую стряхнуть Юрины руки, как шиплю сквозь его ладонь…

– Тихо, всё в порядке, я всё контролирую…

Я не могла успокоиться. Видимо, это встроенный рефлекс, организм сопротивляется до последнего. Чует хищника. Какие интересные движения. Надо запомнить. Как я хриплю, оказывается…

Кабинка. Сиденье. Меня почти повалили на него, лакированный стол блестит как сцена.

Дверца захлопнулась. Мы одни. Мы едем к Экрану. Доедем ли?

Как же сильно Юра меня держит! Хотя сейчас-то зачем? Нас же заперли снаружи, мы никуда не денемся из кабинки.

– Спокойно, Дым. Извини, извини, что вот так… Будет хорошо, я обещаю!

Чего он обещает? Чего он вообще от меня хочет? Чувствовать мой страх! Я ему для этого и нужна. Чтобы обеспечить эмоции! Его папа пробовал выкинуть из окна его маму!

Мы на высоте! Пока не очень большая, ещё видно рябь на волнах… это примерно как третий этаж. А потом будет выше. И мой страх будет сильнее!

Движение вверх, как говорят в моём родном лифте. Как же всё просто и погано.

– Не бойся, Дым. Ты ведь очень боишься, да?

Он смотрит, смотрит… Как тот полицейский, который разбирался с нашей аварией. Будто не верит вообще никому на свете. Авария!

То, что я запрещала себе помнить. Запах алкоголя от папы, его розовые припухшие веки, чёрный «Холлс» с ментоловым запахом, который папа всегда таскает в карманах. Сколько я себя помню.

Мы сидели на даче, я пила колу, а папа пиво, а потом яблочный сидр. Потом я пошла вроде как спать, на самом деле лежать и слушать дорогого Ж, партии из разных мюзиклов. А папа остался на террасе. И пил дальше, наверное, долго и много, папа плохо контролирует свой алкоголь… А рано утром мы сели в машину – я на переднее пассажирское сиденье, папа за руль… Потом я уснула. А он… Возможно, он тоже уснул. И врезался.

– Если бы не он… Если бы не ты!

Я кричу Юре то, что держала для папы…

– Если бы не ты, я бы была нормальная. Всё из-за тебя! Алкоголик!

Я ору. Сейчас мне кажется, что от моего крика замирает канатная дорога.

Мы висим над чёрной водой в своей кабинке, хрупкой, как шоколадное яйцо.

У меня горло сжимается, оно устало от крика. Замолкаю. Сразу слышен ветер в стекло. И даже треск в проводах. И Юрины бормотания:

– Ничего, ничего, Дым, не останавливайся… Всё получится! Больше не будет болеть!

Кабинка дёргается, трогается, снова замирает. Из окна смотреть страшно, там, далеко внизу, чёрная вода, такая бешеная глубина. Я смотрю мимо Юры, вбок, туда, где серые пластины Экрана. Там что-то мутное, какая-то уныленькая заставка… Надо попросить админов Экрана, чтобы обои сменили… Смешно. Очень. Прямо лопну сейчас.

Вспышка. Белая, острая. Как фарами в лицо. Хотя здесь не бывает таких ярких фар. И таких огромных. Это Экран.

Мы движемся к нему, он сияет… Как звезда, как Солнце, до которого можно долететь и потом сгореть… Белый Экран. Белая дыра… Белая звезда. А мы в это белое сейчас врежемся!

Мне уже без разницы, что там бухтит Юра. Вот теперь я ору! Совсем прямо ору.

Реально.

И это белое, огромное, оно всё ближе, мне кажется, что оно прямо за стеной кабинки. Такого не может быть, мы же не могли вписаться в Экран, хруст бы был, осколки… Я прошаренный участник ДТП, я знаю, как должно быть.

Сейчас не так.

Наша кабинка болтается в белом сияющем тумане. Он тёплый. От него запотели стёкла кабинки. Он добрый, безопасный. Даже целебный, как пар в хамаме. От него хорошо. Гораздо лучше, чем бывает, например, на улице, когда смотришь на далекое сияние Экрана. Там ты – часть радости. А тут – часть силы. Я сама как Экран.

Я себя не чувствую. Ухожу в это сияние. Становлюсь…

– Ой!

Голову сдавило. Отчаянно. Глаза болят, жмурюсь, не помогает, больно смотреть…

Наверное, я про это кричу. Потому что Юра реагирует. Сперва разжимает мои ладони, теперь я могу закрыть ими лицо. Потом обхватывает меня за плечи, шепчет…

Не понимаю ни слова, чужой язык, головная боль, отчаянный белый свет.

Если меня сейчас выкинет из этого мира… голова… будет болеть?

– Дым! Дым! Как ты это сделала? Ты зажгла Экран!

Что он говорит? Не понимаю. Чем чаще я попадаю в Захолустье, тем чаще попадаю в неприятности. Что дальше-то будет? Я и здесь попаду в ДТП? Но тут почти нет машин.

– Я что?

Я утираю слезы. Белое сияние мягче, его словно занавеской прикрыли. Наша кабинка движется вверх, совсем скоро станция. Юра снова меня держит. Прижимает мою голову к своему плечу.

– Не смотри туда, пожалуйста, не смотри туда больше! Дым! Ты чуть не взорвала Экран!

Голова всё ещё болит. Тупо, привычно. Как в реале.

Юра держит меня за плечи. Его лицо так близко… можно повернуться и коснуться губами… Всё такое белое, всё такое яркое… Такое счастливое. Как и бывает во сне!

Только во сне и бывает.

– Вика! Вик, я ушла. Просыпайся, солнце! Я с Мелочью сходила. У тебя в двенадцать физио! Не опоздай!

Не хочу открывать глаза. Не хочу никуда.

В телефоне будильником стоит любимая музыка… Глаза болят и в этой реальности. Куда теперь деваться? В любовь из мюзикла. Носом в собачью шерсть. У меня такие холодные нос и пальцы, что Мелочь взвизгивает. А потом вспоминает, что он всё-таки боевой пекинес, пусть и наполовину.

– Мелочь, мне тебя там так не хватает. Хочешь со мной в Захолустье?

Он рычит.

– Вика, ты про этого своего слышала?

Папа собирается на работу. Я с ним особо не разговариваю, когда голова так сильно болит. Но только когда голова… Я уже не сержусь на папу. Прямо сейчас вот дошло, проснулась с двумя ощущениями: у меня не так сильно болит голова и я не сержусь на папу!

– Слышала, Вик?

– Какого моего?

– Француза!

Ох! Оно случилось, оно случилось, оно случилось, я ему не помешала и не помогла, оно само!

– Ты вообще о чём?

– Иди новости почитай…

И папа закрывает за собой дверь. А я уже не слышу, я в телефоне.

Я забыла! Я не смотрела в соцсети и вообще никуда. Голова была другим занята. А там – такая новость. Даже две. Во-первых, мой актёр сказал, что он гей. Ему задали вопрос, и он напрямую ответил, вот пруфы и два перевода с французского – на английский и на русский. А во-вторых, какой-то депутат, для которого все геи – личные враги, решил запретить «этого больного француза». В смысле запретить его гастроли в России. Ну и, естественно, билеты на концерт уже подорожали. В два раза. С такими запретами никакой рекламы не надо. Но это почти не важно. Потому что я чувствую – вот оно и произошло. Это то, чего я боялась.

А оно какое-то нестрашное, некритичное. И я даже, кажется, понимаю, чем были все мои страхи. Всем этим хайпом с комментариями – пожеланиями подохнуть тем или иным образом. Там не только на русском писали, гомофобов в мире очень много. Дураки какие! Мне кажется, талант человека не зависит от цвета его трусов. Он же не призывает, не демонстрирует. Это его личная жизнь. Жизнь отдельно, роли отдельно.

Мне очень жалко моего дорогого Ж. Я его люблю, как Мелочь люблю, как он сам любит своего кота Монаха. За то, что он есть и что от его ролей столько радости другим. Только я всё равно напишу в социальных сетях слова поддержки. И поговорю с папой на тему билета на концерт. Даже если мне не так интересно, как раньше, это дело принципа.

Я сижу до вечера и читаю про дорогого Ж. И слушаю музыку. Это так горько и так прекрасно…

И он поставил мне лайк!

3

Вечером звонят в дверь. Опять реклама? Мама открывает, говорит… У меня наушники и музыка, социальные сети и комменты.

– Вика! Викуша, иди сюда.

В коридоре стоит тётя Ира Щедровицкая, мама странного Димы.

Он пропал.

– Ты же можешь? Ирочке очень надо!

– Пожалуйста. Пожалуйста, помоги…

И Димина мама вдруг встаёт на колени. Взрослая седая тётя Ира опускается на колени передо мной. И глядит умоляюще… Это какая-то чушь. Ну или как в спектакле, где я – кто-то очень властный и меня вот так умоляют о важном. Только сейчас не спектакль, а жизнь. Дикая, чужая, неудобная жизнь, в которой умственно отсталый человек вышел из подъезда покормить кошек и пропал. Возле своего подъезда. И трубку не берёт. И вообще.

– Солнышко моё, помоги, пожалуйста. Я тебя очень, очень прошу!

– Ира, да ты что…

Мама пробует поднять тётю Иру с пола. А она хватает меня за колени. И держит так крепко… Как Юра в Захолустье. Как в ловушке. Как в дурном сне, в котором меня ловят какие-нибудь мертвецы. Только здесь – живой человек. Серый от напряжения. Колотящийся от ужаса.

– Не надо так! Пожалуйста!

Я закрываю лицо руками.

– Найди мне Димочку. Ди! Моч! Ку!

По всхлипу на каждый слог.

– Хорошо. Попробую.

А вдруг не сумею?

– Ира, Ира успокойся… Вика сейчас попробует. Обязательно. Да, Викуша?

И я пробую. Я не сильно понимаю, чего от меня хотят. Я ведь не умею управлять своими видениями. Я могу только сесть, лицо руками закрыть и подумать. Изо всех сил подумать об этом несчастном ненормальном… нет, не так, об этом очень доверчивом и беспомощном Диме… Почти взрослом внешне, с мозгами малыша. Куда он мог деться?

– Когда он пропал? Куда он пропал?

Тётя Ира снова объясняет, что Дима вышел покормить кошек к соседнему подъезду. Он часто это делает, утром и вечером, каждый день. Покормит кошек, поговорит с соседками, которые сидят на лавочке, и идёт домой. Вот, сейчас не пришёл. А на скамейках никого нет. Сегодня холодно, старушки не гуляют. Только собачники. Но никто из них Диму не видел. А я что могу увидеть?

– Вам надо в службу поиска, в «Лизу Алерт». В полицию, чтобы камеры наблюдения проверили.

Я не понимаю, они же взрослые люди, почему они от меня этого всего хотят? Где у них логика?

– А вдруг ты сразу можешь увидеть?

Я закрываюсь фейспалмом. Темнота. Перед глазами зеленоватые пятна. Чёрные и оранжевые. Жмурюсь, давлю ладонями на веки… Тётя Ира рыдает, Мелочь скулит. Мне нужна тишина! Или белый шум, чтобы не мешали.

Иду в туалет, стою там, не включая света, давлю на кнопку смыва… От соседей запах освежителя и табачный дым, от него всё зудит, все мысли в голове… тоже зудят, чешутся. Мне странновато. Не страшно, даже чуть интересно. Будет о чём вспомнить. Будет что Экрану показать!

Я хочу найти Диму Щедровицкого! И мне важно, чтобы что-то происходило. Это будет такая история. Как раньше, в театралке, мне было важно, какими жестами и какой мимикой можно реагировать на слова партнёра по сцене. Тогда я всю реальность рассматривала как источник для образов. А сейчас – как источник энергии. Именно поэтому я пробую найти Диму.

Попытка раз? Два? Закрыть глаза и слушать шум воды. И запах соседского освежителя. На двери туалета висит карман для разной фигни. В нём – коробок спичек. Я недавно прочитала, что запахи можно удалять ещё и вот так. Без резкой освежающей вони.

Рыжее пламя спички, запах горелого дерева… Рыжие пятна на кафеле – отблесками. Как свет на белых стенах книгоубежища. Там во дворе горел фонарь, свет лежал неровно. Сейчас тоже неровно, вперемешку с тенями. Неровный свет. Пальцам горячо. Эту спичку кинуть в унитаз, чиркнуть следующей. Смотреть в огонь, будто сквозь него… До пятен перед глазами.

Успеваю прислониться, бросить в унитаз вторую спичку. Закрываю глаза. Темнота и пятна. Очертания. Фигуры.

Темнота! Фигура мальчика с котёнком, скульптура из книгоубежища. Но они совсем не похожи, этот скульптурный книжный ребёнок и почти взрослый настоящий живой Дима. У них только вот котята одинаковые. Котята!

Картинка мигает и гаснет, как огонь спички. Жгу ещё, смотрю, думаю… Пытаюсь что-то поймать… Они зачем-то стучат ко мне сюда.

– Да не мешайте вы, ну пожалуйста!

Я не могу понять, там что-то ещё мелькнуло… Картинка странная. Зелёная стена, над ней колючая проволока, на проволоке – пластиковая еловая ветка, а на ветке красный новогодний шарик. Знакомое! Только обычно я вижу эту стену и проволоку под другим углом, с другого ракурса. Снаружи этого зелёного забора…

Это стена гаражей в соседнем дворе. Я мимо этой стены хожу с Мелочью почти каждый день. Поэтому почти не считываю этот пейзаж. Колючая проволока и новогодний шарик. Экшн-инсталляция. Первые пару раз дико, потом – часть реала. Сейчас эта картинка проступает перед глазами. Только с другой высоты. По ту сторону забора.

– Он может быть в гаражах?

– А что там? Что он там забыл?

– Ну не знаю, кошка ощенилась… Или собака… Окотилась.

– Вика, ну что за шуточки, ну Вика!

– Может, наверное, не знаю… Солнышко, спасибо.

У сторожа на стоянке точно есть собака, огромная, белая, неуклюжая, как табуретка… Звать Нюша. Боевой почти пекинес Мелочь на Нюшу решительно нападает, а она его игнорирует. Поэтому мы и обходим гаражи с другой стороны.

– Надо смотреть там, где ёлочный шарик. Знаете, где это?

Я надеюсь, что они не потащат меня с собой. Тётя Ира говорит, что побежит туда первая, сразу к сторожу. Мама говорит, что мы оденемся и тоже придём. И тут доходит, что я в пижаме вообще-то!

– Если его там нет, вы сразу же позвоните в «Лизу Алерт». При мне!

Они меня слушаются! Две взрослые тётки! С ума сойти. Потому что я спокойная, а они нет? Потому что я чего-то там знаю и предвижу? Я даже не могу сказать «ну не бред ли?». Они мне верят. И тётя Ира спрашивает, не знаю ли я, как там Дима? Насколько он… в порядке? Мне очень хочется наврать, что всё хорошо, что Дима живой. Но я этого не знаю. Не вижу. Я даже не уверена, что искать надо в гаражах!

Тётя Ира выбегает – она, оказывается, всё это время не снимала куртку. И сапоги тоже. В прихожей бурые пятна, тающий снег вперемешку с реагентом, сейчас Мелочь по всей квартире развезёт. Нам надо одеться, тепло, на улицу, а я никак не соображу, что нужно надеть. Как маленькая. Стою, жду, пока мама мне покажет на сапоги, на шапку… Туплю, как… наверное, как этот самый особенный Дима.

Я никогда так не тупила, ни после ОГЭ, ни вообще. Причём самое дурацкое – у меня не хватает слов. Не помню элементарное. Про ключи, про перчатки… Хочется чихнуть – и не могу понять, что нужно делать. Попросить… у мамы… Я так и говорю:

– Я чихать хочу. Не читать! Чихать!

Она даёт мне пачку бумажных платочков. Как мама и тётя Ира могут меня слушаться, если я такая тупая? Мама ждёт, пока я чихну. Мама отгоняет Мелочь от порога, мама заводит меня в лифт. Как же я боюсь, что буду такая тупая всегда!

Я начинаю плакать ещё в лифте. От бессилия. От тоски по собственным мозгам.

Мама пугается. Я не могу ей нормально ничего объяснить, это тоже бесит. Хочу в Захолустье! Не хочу в Захолустье!

Стою у почтовых ящиков и бормочу, так, чтобы было непонятно. Хлопает подъездная дверь, за ней темнота, сырость, холод, поздняя осень.

– Что у нас опять?

Это папа! Шёл с работы, как нормальный человек! Ещё до лифта не дошёл, а тут мы с мамой уже в соплях стоим. Меня саму бесит, что я как дохлая, честно! Хоть бы вообще в этот мир никогда не возвращаться.

Но папа говорит:

– Ну пошли проверим! Чего бояться? Вика! Чем дольше стоишь, тем больше себя накручиваешь! Хватит переживать. Вдруг там реально человеку помощь нужна?

Это помогает. Я только на секунду задержалась, чтобы запомнить, как я это всё сейчас чувствую, чтобы потом на Экран… А потом уже папа шёл вперёд, а мы за папой… И тётя Ира уже звонила маме, и мама повторяла её радость:

– Нашелся Дима! Живой! Там, в гаражах! Как Вика предсказала!

И папа сразу рассердился.

– Чего она предсказала? Казённый дом и дальнюю дорогу?

– И вправду в гаражах. Там кошка под машину забилась, он ждал, когда вылезет, чтобы покормить. Там и стоял, под шариком, как ты предсказала!

Папа шлёпает себя ладонью по лбу.

– Цирк уехал, клоуны остались! – а потом поворачивается ко мне: – Что бы ни случилось, никогда не бери за такое деньги, поняла?

Мне это даже в голову не приходило. Даже в мою тупую. Ну родители… Ну вообще!

– Да поняла, конечно.

– Спроси у Иры, они сами дойдут или помочь надо? – уточняет папа у мамы.

У папы всё ещё сердитый голос. Он не любит, когда я ловлю свои предсказания. Но я же не виновата, что у меня так случилось? Я даже не знаю, это дар или проклятье? Но раз было видение, значит, меня скоро заберут…

4

Я попала в Захолустье, когда ещё было светло, небо только начало розоветь. Значит, Тай сейчас на работе, в книгоубежище.

В Захолустье пасмурно. С залива дул ветер, я закуталась в пальто и шла как можно быстрее, но всё равно продрогла. Хорошо, что внутри тепло. На двери было объявление, оказывается, теперь в книгоубежище можно попить кипятка и погреться у общественного экрана.

В книжных залах тихо сидели люди. Читали, смотрели журналы, дремали в креслах. У некоторых в руках были белые кружки, такие же, как у Тай дома, большие, толстостенные. Там просто кипяток, не травяной чай, не кофе, которого тут вообще не бывает. Тай сидела за большим круглым столом возле чайника. Чайник тоже был такой, как у неё дома. Только сверху вязаная грелка, синяя лягушка. У лягушки один глаз был пуговичный, а второго не было. И казалось, что лягушка подмигивает.

– Привет, Дым. Замёрзла?

Я взяла кружку. Вдохнула горячий пар. Замерла от счастья.

– Хочешь, покажу, как у нас всё устроено?

Я не успела ответить. Тай встала и повела за собой.

Залы, полки, книги… На стенах картины, на окнах занавески и цветы. Я это уже видела. В зале у экрана – люди. Сидят, смотрят… А на экране ничего не показывают. Обернулись на нас. Я на всякий случай схватилась ладонью за грудь, прикрыла капельку. А то вдруг будут спрашивать, торговаться. Не смотрела ни на кого. Только на полки с книгами. Вроде книг много, а кажется, что мало. Потому что они какие-то одинаковые, хоть и с разными обложками… Одинаково правильные и полезные. Учебники, молитвенники, биографии великих людей… И мифы.

– И всё?

Тай терпеливо вздохнула, видимо, привыкла уже, что я всё время спрашиваю об очевидном.

– Ну… Есть ещё сказки для малышей. Про старика, старушку и ежа… Про хитрую мышь и старого волка. Это только маленьким нужно…

– Да?

Тай не ответила.

Мы сейчас стояли сбоку от стеллажа, рядом с треугольным столом. На нём корзинка с вязанием. Розовая пряжа, белые спицы… В кресле сидела женщина, вязала носок. Я такое только в детских книжках видела… Женщина заметила, что я на неё смотрю, и перестала вязать. Облизнула губы, тихо спросила:

– Сколько?

Я помотала головой. И сразу уставилась на поверхность стола. Чёрная, как на столе в кабинке канатной дороги. Столы… Они здесь всегда со скатертями или чёрные, никогда не белые. Почему?

Я шёпотом спросила.

Тай ответила тоже шёпотом:

– Чтобы не использовать их как экран. Не отражать напрасно.

– Поэтому они треугольные или круглые, да?

Она пожала плечами. Но, наверное, могла бы и вслух сказать, на нас больше никто не обращал внимания. Люди смотрели на экран. А там ничего не было, просто разводы, как плёнка на остывшем чае.

И я могла бы показать на здешнем экране отрывок мюзикла. Чтобы не одна Тай знала: сказки бывают не только для малышей! Взрослым тоже нужно красивое.

Мы вышли во дворик… Сели возле мальчика с котёнком.

– Видишь, как им сейчас? Это из-за тебя. Ты нам рынок уронила.

– Я?!

– Ты и те, кто от вас. Ты же не первая оттуда.

Я не понимала.

Тай стала объяснять про энергетический и экономический кризис. Я про это слышала там у себя. Я уже давно понимаю наш мир через тот. Мне понятнее то, что происходит у нас, потому что там мне про это объяснили. Только вот у нас и там – это где? Я уже не знаю, где я настоящая. Без разницы. Важно, что здесь сейчас кризис и инфляция. Такая энергия как у меня слишком дорого стоит.

– Там же ничего особенного.

– Твои эмоции другого качества. У нас такими сильными только про смерть бывает. Как у Тьмы.

Оказывается, Тьма всё время сдавала историю смерти своего ребенка. У неё было двое детей, Тай и ещё одна девочка, годом старше, у нас таких называют «погодки» и «ирландские близнецы», а здесь «грибочки». Тай не помнит свою сестрёнку. Видела её только в воспоминаниях Тьмы… своей мамы. У мамы Толли тоже такое было, тоже страшное, тоже беда с малышом, но она не сдаёт эти воспоминания никогда. Боится зависимости. Зато она контролирует тех, кто сдаёт. И обязательно водит их в дом милосердия. Для других детей.

– Почему дети умирали? У вас высокая смертность?

– Сейчас уже нет… Когда появился новый ресурс… Такие как ты. Кому повезёт такое сильное словить, легко выздоравливают и ещё долго ничем не болеют… Ты же знаешь, мы этим лечимся. Иногда люди завещают свои последние воспоминания для лечения других. Но чаще продают. Предсмертные – очень сильные.

– Дорогие?

– На набережной можно купить за пятьсот, за заливом триста, в милосердном доме – за тысячу… Чтобы ты понимала: я за свою комнату сотню в месяц плачу.

У меня не получалось подсчитать. Дом. Тепло в доме. Электричество. Безлимитный интернет… Ой, его нет… Надо в чём-то ещё измерить, что есть у них и у нас. Всё, кроме кофе. Молоко? Мясо? Ботинки? Мы с Тай типа одного возраста, но она взрослая. А я нет.

– Дым, погоди! На самом деле ты можешь к нам не ходить. Если не хочется. Реши для себя, что ты больше не хочешь, и всё… Это ведь вам, таким как ты, вредно на самом деле. Я не вру. Если долго сиять, то быстро потухнешь. Или здесь останешься навсегда, как…

– Как кто?

– Ну неважно.

Непонятно, о чём ещё спрашивать. Стоим друг напротив друга, у меня на платье капелька, у неё под платьем ключик…

Мы разные. Почти как враги. Соперники.

– Значит, Юра меня первый нашёл, поэтому я попала к Ордену Милосердия. Так?

– Ну а как иначе. Набережная – это их территория. Граница по холму. Если бы тебя у нас выкинуло, ты была бы нашей…

Тай вздохнула и снова вытащила из кармана специальный ключ, сейчас он был на цепочке, кажется, на серебряной. А сам ключик – я сейчас нормально разглядела – тоже серебряный, таким ничего не открывают, он для того чтобы верить.

– Жалко, что ты не наша…

Тай потянулась ко мне, проехалась волосами по моей щеке, у них здесь реально плохой шампунь, у всех такие жутко жёсткие волосы…

– Носи с радостью.

Она надела свой ключ мне на шею.

– Пусть он тебя бережёт.

– От чего?

– От чего надо… Он тебе поможет вернуться.

– Куда?

– Куда захочешь.

И Тай улыбнулась. Как тогда, в своём воспоминании про сад дома милосердия. Мне показалось, что она сейчас вынет из кармана конфету в блестящем фантике.

– Ты не падай больше с дерева, хорошо, Тай?

– А ты помни о нас.

Глава IV

1

Я туда больше не вернусь. Не пойду!

Пусть они мне хоть сто тысяч видений пришлют со всеми дежавю этого мира. Если выпить крепкого снотворного, снов не будет!

– Мама, где мои колёса? Ну те, от которых я вырубаюсь.

– Вика… Викуша, ты глупости не делай…

Тьфу ты! Вот что за дурь у мамы в голове?

Я не собираюсь уходить, прерывать… Я просто хочу поспать нормально, чтобы меня никто не дёргал.

– Я при тебе одну таблетку выпью, а остальные можешь убрать. Мама, я спать хочу, всё норм, всё под контролем. Просто хочу спать.

Теперь голова. Её тоже надо чем-то забить, чтобы в ней вместо мокрой ваты были нормальные мозги. Я в том году думала про гуманитарный лицей. А сейчас я думаю про психолога.

Эмоции.

Зависимости.

Самоконтроль.

Анализ поведения.

Пишу в столбик всё, что хочу узнать о себе и людях. Пишу, пишу. Мама зовёт ужинать, потом приносит тарелку с рыбными палочками и овощным салатом ко мне в комнату.

Пишу, тороплюсь, пока мысли в голове… А они никуда не уходят, не растворяются, не как раньше. Здоровые мысли здорового человека. Кажется, я теперь помню, какой я была раньше, до аварии. Я снова становлюсь… я будто встаю на своё место, сажусь на свой стул… вот я сейчас сижу и чувствую этот стул, а локтем стол, а пальцами экран, а носом – запах рыбы и помидоров. И это всё – я. Можно быть мной. Это приятно.

Это моя реальность. И я в ней живу настоящей жизнью.

На канале дорогого Ж два непросмотренных видео, одно из них – театральное. С ума сойти! Вот откуда в моем сне смерть Ж от ножевого ранения. Это из спектакля. Его там так красиво убивают! А на втором видео Ж с котом. И под ним много разных комментариев. Но ненависти меньше.

2

На репетиции я сажусь ближе к Глебу. Он оборачивается, но ничего не говорит. Не возражает. А я могу рассмотреть его лицо. И, наверное, ухватить его переживания. Это до сих пор происходит, само по себе, неожиданно… Как икота. Надо только переждать и ничего не делать с этими чужими мыслями. Они как чужой разговор по мобильнику, бесит примерно так же. Но вот конкретно с Глебом – интересно послушать, хотя и страшновато. Вдруг там про его семью? Я сама не знаю, что я хочу услышать. Но сейчас у Глеба в голове только фрагменты пьесы, она сама запоминается, тоже случайно. Тоже как икота.

На сцене тупит То, Чего Не Может Быть. Ему нужно подняться из зала, сказать: «Я давно уж тут стою…» И у него эта реплика никак не запоминается. Ну совсем никак.

Раньше эта роль была у Ольги Морошкиной, но она больше не ходит в театралку, у неё ЕГЭ головного мозга, неужели я через год тоже буду такая замороченная?

В общем, Ольги нет, вместо неё теперь то девочка из четвёртого класса, очень тихая, то мальчик, тоже из четвёртого, он классный, яркий, но он всё время отвлекается и спрашивает: «А какая сейчас строчка?» Вот сейчас тоже спросил. И Ксансанна такая:

– Сейчас строчка «Максим, я тебя убью»! Дайте ему реплику!

На этот раз ему все подсказываем, даже мы с Глебом орём хором. И мне от этого так хорошо, я давно хотела сыграть, ну хоть суфлёром, вот сейчас я могу, мне не страшно. А Глеб… Он ведь до этого никогда не произносил текст роли вслух. Ни одной, даже самой крошечной.

И я за него радуюсь. Получилось у человека. Преодолел страх сцены, страх не справиться с собой… И пускай То, Чего Не Может Быть снова тонет в своей реплике.

Я спрашиваю так, будто мы с ним на каждой репетиции разговариваем без конца.

– Как ты думаешь, он и на спектакле так будет тупить?

– Ты на спектакль не приходи. Будет плохо.

Сперва не понимаю. Мне что, угрожают? Требуют, чтобы я не приходила, иначе у меня будут неприятности? Да он кто вообще такой? Будет он мне тут…

И тут я это всё вижу. Оно такое страшное, что никакие слова не подойдут. Глеб не мне угрожает. Всей школе. Он очень хочет прийти на спектакль с самодельным взрывным устройством. Он так мечтает, в деталях.

Вот в день спектакля он принесёт и оставит на сцене коробку. А ещё одну в зале. Одна коробка из-под кроссовок, вторая из-под маминых туфель, из одного магазина, акция «две пары по цене одной». На крышках красный кружок «-50 %». Ему нравится красный цвет. И ему кажется, что это такой знак. Пятьдесят процентов взрыва, пятьдесят процентов жертв. Две коробки, полный зал… сто процентов.

Да твою же мать!

Глеб помогает таскать реквизит, поэтому никого не удивит, если он принесёт в школу сумку. В день спектакля мы все будем с реквизитом и костюмами. Их если и досмотрят на входе, то совсем с другими целями. Вечером, после спектакля, в актовом зале Весенний бал, или как там его ещё. Охранница и дежурные учителя будут следить, чтобы никто не принёс алкоголь или таблетки. У Глеба не будет ни того, ни другого. Только чётко продуманный план и мечта про два взрывных устройства.

Только мечта? Или это правда?

Я так вижу!

Я пугаюсь так, что выскакиваю из зала… Будто у меня правда началась икота, которая всем мешает. Уже в коридоре доходит: у меня очередной приступ ясновидения, значит, скоро я смогу попасть в Захолустье. Или не попасть, я теперь знаю, как отказываться, типа сбрасывать вызов. Но чёрт с ним, с Захолустьем. Я вижу то, что в голове у Глеба. Я должна это… Предупредить? Предотвратить?

Отменить!

Стою на лестничной площадке и жду… Не иначе – помощи высших сил. А я сама тогда кто?

– Да твою же мышь!

Машка Морошкина поднимается по лестнице, тащит реквизит в синей икеевской сумке. Из сумки что-то выпало и покатилось по ступенькам. Машка помянула мышь, оставила сумку, рванулась за этим чем-то. Подняла, распрямилась. Увидела меня.

– Вика? Ты в норме? Может, тебе присесть надо?

– Маша, ты мне можешь помочь? То есть не мне, а…

И тут я не могу сообразить – кому. Я не помню, как его зовут… Реально не помню. Но это и нормально, все же привыкли, что у меня с головой вот это всё.

– Маш, а я не помню кому!

И Машка сразу проникается сочувствием. Вика бедная, по голове аварией стукнутая!

– Ну этот, ну я обычно с ним в зале сижу! Ну Маш!

– Глеб Гордеев!

Я выдыхаю. И сразу же подсказки в памяти.

Вот Ксансанна говорит: «Глеб, иди сюда, можешь пока почитать за Генерала?» Он мотает головой и остаётся на месте. Я сжимаюсь, я боюсь, что позовут меня. Боюсь и хочу этого. Но Ксансанна просит того пацана, который Федот второго состава. И мы с Глебом остаёмся в зале.

Вот охранница заходит во время репетиции и говорит: «Кто в раздевалке пропуск потерял? Кто у вас Гордеев?» И Глеб забирает пропуск и садится обратно на место. А я успеваю подумать, что у охранницы голос – какой надо, в самый раз для Няньки. И тут Нянька говорит: «Надо попробовать такой тембр». И пробует. Глеб смотрит на свой пропуск так, будто это экран мобилы с чем-то интересным, а потом кладёт на соседнее сиденье. Пропуск падает на пол, и Ксансанна сразу: «Опять же потеряешь, Глеб! Убери в рюкзак».

Вот Машка втаскивает в зал очередную икеевскую сумку и кричит: «Гордей, там ещё две внизу!» Глеб поднимается из своего любимого кресла, идёт за Машкой таскать реквизит!

Глеб Гордеев. Будущий маньяк. Надо вызвать спецов. Обязательно. Пусть это сделает Машка. Я объясню почему!

– Я после аварии начала чувствовать других людей, читать их мысли. Ничего особенного, так бывает во всех сериалах.

– И?

– И я вижу, что Глеб мечтает нас всех убить…

Машка молчит. Может, она тоже мечтает всех убить… Может, я сама тоже мечтала. Это же не повод вызывать санитаров, нет?

– Маш, ты не думай, я не больная. Я юродивая.

Сейчас я не забываю слова. Хотя волнуюсь до трясучки. Мне надо, чтобы Машка мне поверила. Если поверит она, будет легче убедить других.

– Я не думаю. Я думаю… Ты тогда Ольке сказала, что она не беременная. А у неё задержка была! Она боялась. Я тебе верю.

Машка на моей стороне. Теперь главное – мне самой не отказаться от своей стороны!

Морошкина должна вызвать этих… которые говорят с заложниками и террористами… Ну этих… Не помню слово. Она вообще понимает, о чём я?

Маша Морошкина понимает. И мотает головой.

– Я могу, но так нельзя. Если его положат в дурку, он оттуда не выйдет…

– А что тогда делать? Он же отъезжает…

– Наверное, надо Ксансанне…

Она не успевает договорить. Оксана Александровна выходит из зала, прямо к нам.

– Так, девочки! Маша, Вика, давайте обратно. Все меня достали, никто ничего не знает… Все всё завалят, нас забросают гнилыми помидорами, пошли играть этюд. Быстро!

Оксана Александровна собрала всех на сцене. Я так давно не смотрела отсюда в зал. Думала, сейчас голова закружится. Нет, нормально всё. Можно слушать про этюд.

– А сейчас попробуем знаете что? Кто-нибудь смотрел или слушал «Иисус Христос Суперзвезда»?

– Нет, только библию в комиксах читали.

– Тоже хорошо, но, в общем, не важно. Смотрите, что я вам хочу предложить… Вот представьте себе, что вы все становитесь свидетелями…

– Убийства!

– Ограбления!

– Это вы уже играли, это вам неинтересно… Вы становитесь свидетелями явления… В религиозном смысле. То есть у вас на глазах произошло чудо!

– Санта-Клаус явился!

– Матвей, отключи в себе, пожалуйста, двадцать пять процентов Матвея. Тебе режиссер ставит задачу, всё! В общем, вы все – обычные люди, на ваших глазах произошло чудо.

– Какое?

– Да не важно. Человек восстал из мёртвых, с неба вместо дождя посыпалась рыба…

– Это в «Фарго» было!

– Пускай в «Фарго», в мире вообще тридцать шесть драматических ситуаций, если по теории Польти. Задача ясна: на ваших глазах произошло чудо. Все играют. Вика, подошла сюда, встала… Маша, кошёлки свои оставь в покое, мы играем без реквизита… Встала… Глеб! Глеб Гордеев, иди сюда…

– Я не буду играть…

– Тебе и не надо. Встань сюда ко мне… Так, народ, играем на Глеба. Вы только что увидели чудо, а сейчас до вас допёрло, что это чудо сделал Глеб… А ты стой, стой… Можешь стесняться, можешь не понимать, как это случилось, можешь не понимать, а что такого-то? Ну чудо, ну сделал, ты их каждый день по мешку делаешь… Стоять! Глеб, куда пошёл? Народ! У вас мессия уходит, шевелитесь…

И я шевелюсь, не хуже остальных. Тут не надо играть словами. Если молча – я могу. Тем более шок изобразить. Да я по жизни в шоке… Или я, или те, кто рядом со мной.

И я опускаюсь на колени, как тогда тётя Ира. Тяну руки и пробую схватить воздух… Глеб замирает. Не из-за меня, тут и другие психи имеются. Не знаю, кто там за мной повторил, но реально все на коленях, все смотрят на Глеба…

И Оксана Александровна тоже тянется к нему:

– А теперь внимание! Глеб. Остановись! Дай этому миру второй шанс!

Он дёргается, подносит ладони к лицу, потом опускает. И Ксансанна кладёт ладонь себе на лоб и говорит густым голосом:

– Спаси нас всех! Прости и спаси.

И он сперва просто стоит, и у него лицо испуганное… И я не знаю, он ситуации боится или играет испуг – вот, дошло, что от него зависят судьбы людей. Как в его мечтах, только иначе, с другого ракурса.

Я не знаю, что из этого думала я, а что он сам. Потому что Глеб одну руку выставил, как будто решил перейти дорогу и хотел, чтобы водители тормозили. Он так и шёл, ладонью вперёд… И показалось даже, что ладонь светится. Не показалось. Это Ксансанна фонарик от мобилы выставила, и за ней другие, как на концерте, мгновенно. А он шёл и клал вторую руку каждому на плечо или голову, как мог дотянуться. И когда он был рядом, я поняла, что мечты про взрывчатку больше нет. Вообще нет, там пока пустота, но не страшная совсем…

Я так и стояла на коленях. Кусок синего занавеса, свет наших мобильников и понимание, что Глеб не хочет убивать людей…

– Молодец! Народ, молодцы все вообще. Глеб, ты звезда…

И аплодисменты.

– Кто считает себя молодцом, может себе похлопать.

И он хлопает тоже, да. Я не знаю, как Ксансанна это всё поняла про Глеба. У неё же нет моих способностей. Или… Машка не успела ей написать, пока мы говорили, у неё телефон стоял на зарядке за сценой… Значит, Ксансанна сама словила, она же учитель! И Ларий тоже учитель! И мама Толли… Может, они тоже такое знают? Про меня?

Мне трудно встать, будто я несколько часов так стояла, на коленях. Но это не важно.

Я должна увидеть… посоветоваться.

– Оксана Александровна, мне в поликлинику надо!

Я первый раз говорю про свою болезнь. Как будто включаю вывеску «ко мне не подходить, я чумная», все сразу отстраняются. Ну или мне так кажется… Накручиваю себя на образ «бедная несчастная стукнутая Вика». Да ну на фиг такое счастье. Вернусь из Захолустья – придумаю для себя что-нибудь другое. А пока срочно домой, чтобы уплыть нормально, не пугая окружающий реал.

– Вика, тебя проводить?

– Вика, может яндекс-такси? Я оплачу.

– Оксана Александровна, не надо. Маш, я сама.

Ничего им всем не по фиг.

Глава V

1

Вместо белой гипсовой жабы на крыльце теперь был бумажный фонарик. Он слабо светился в ранних сумерках.

Дом мамы Толли был тихим… И не таким уютным, как я привыкла. Прохлада, запахи трав и еды, цветы, картины, яблоки в вазе… Юра сидит в кресле, мама Толли рядом, на стуле. Оба смотрят в серенький экран.

Я вошла, и мама Толли сразу обернулась. А Юра не пошевелился. Будто он…

– Он спит… – негромко сказала мама Толли. – Не бойся, он просто спит.

И она положила ладонь Юре на плечо. Он не пошевелился. Мама Толли его снова погладила. Так, будто лечила любовью. Я вспомнила то, что мне рассказывала Тай про её ребенка. Про жизнь в милосердном доме. Поняла, что сейчас расплачусь, и выдохнула медленно…

– Я вашу жабу разбила. Извините.

– Да ничего… Всё ерунда, капелька моя. Лишь бы вы были в порядке.

И она посмотрела на Юру. Он спал крепко, мне даже страшно стало.

– Что с ним?

Мама Толли сказала незнакомое слово, по смыслу вроде «переел» или «перегрелся». Но так только про энергию говорят. «Перебрал», вот!

Я вспомнила папу после корпоратива…

– Он хотел, чтобы тебе стало легче… Видишь, опять не справился… Ни он, ни ты.

– Но я же не знала, что так будет.

Мама Толли покачала головой.

– Нельзя так часто сдавать. Гори, но живи. Осторожнее, капелька. Если сильно вспыхнешь, то останешься навсегда на другой стороне!

И она обернулась, посмотрела на крышку люка. Туда, где мы прятались от грозы, где ночевал старец Ларий. Глава Ордена.

– Кто ваш Ларий на самом деле?

– Он же ваш… Не наш. Ларий – человек из твоего мира, он первым к нам пришёл, увидел, как у нас тут живут… И остался навсегда. Основал Орден.

– Гудвин, великий и ужасный…

Я уже привыкла, что они не ловят цитаты. Но на этот раз мама Толли кивнула:

– Он тоже так себя называет.

– А кроме него и меня ещё кто-нибудь есть… оттуда? От нас?

– Не имею права говорить. Прости, Дым.

– Почему?

– Это запрещено уставом Ордена.

Она сейчас смотрела будто не на меня. На кого-то чужого. Как Юра на набережной, когда с нами торговались.

Я вспомнила, как мы ходили в дом милосердия. Мама Толли передаёт в окно что-то… Маленький экранчик! Он похож на двойное зеркальце или пудреницу.

– Вы ведь продаёте энергию для чужих экранов?

– Да, конечно.

– Но это же воровство?

– Нет. Это для благого дела. Можно купить еду, одежду, лекарства. Отнести в дом милосердия. Это цель Ордена. Помогать, лечить, поддерживать.

Я не знаю, насколько это правильно. Одежда и еда – правильно, конечно. Но что со мной это сделали против воли, не рассказывая… не ставя в известность, вот! Это как с волонтёрами – ими становятся сами люди, добровольно. Их не принуждают. А мной будто вслепую играли. Прикололи каплю и даже не объяснили, что я теперь себе не принадлежу.

– А почему вы мне не сказали?

– Мы не были уверены, что ты согласишься! А у тебя ведь очень мощная энергия. Орден не мог рисковать. Это его цель – искать ресурс и разумно его распределять. Понимаешь, капелька?

Я для них ресурс, да. Тай была права! Да и пошли они все. Только вот Юру жалко.

Юра все ещё спал в кресле. Я сейчас встану, подойду к нему и поцелую на прощанье…

Но за окном что-то бухнуло, задребезжало… Музыка моего мобильника.

Вот так этот сон и кончится. Навсегда.

2

У меня началась непонятная, но очень моя жизнь. Я иногда хожу в ту школу, в которой я «на домашнем обучении», а часто просто гуляю. Я как туристка в собственном городе, у всех дела, а я просто так. Можно гулять в парке, весна начинается, уже не холодно, и у меня есть силы. Можно ездить по городу, просто так, можно зайти в торговый центр, в кафе, в «Икею», можно платья мерить… Я почти не могу читать и слушать аудио, но снова чувствую песни моего дорогого Ж. Он не мой, разумеется, но снова дорогой, до звона в мозгах и желудке.

Можно просто идти и быть счастливой от того, что можешь идти.

У этого всего есть нормальные медицинские объяснения. У меня есть мои собственные, они совсем про другое, но я никому не хочу про них говорить. Ещё я не хочу знать, кто, кроме меня, тоже умеет видеть картинки про других людей. Ну не может такого быть, чтобы только я и Ларий. Но я не хочу про это думать. И про Захолустье тоже не хочу. А то оно снова меня к себе затянет.

Я первый раз после аварии сажусь в машину, мы с мамой едем на такси, я на переднем пассажирском, мне сперва страшно, потом странно – так быстро бежит за окном улица, а потом интересно и нормально, как раньше. Особенно, когда музыка в ушах и дорогой Ж поёт про звёзды или про что угодно ещё. Я слушаю у него всё, кроме той арии, о праве выбора.

Мне жаль, что я не могу взять Тай на концерт. Что я не могу ей написать или услышать от неё голосовое.

Мне нравится её голос. Хриплый и будто такой, каким кошка разговаривает. Мне кажется, я этот голос часто слышу в нашей реальности, но всякий раз, когда слышу, не могу запараллелить, сообразить, что да, у Тай такой же.

У меня же нет ни записи, ни фото, ни видео, вообще ничего про них всех. Может, я поэтому скучаю не так сильно? Мне нечем греть свою тоску. Всех доказательств – ключик на шее. Но он… будто выдуманный.

Перед Новым годом в сети ювелирных была такая акция, покупаешь цепочку, а подвеска в подарок. Там разные варианты были, птичка, сердечко, цветочек… И ключик тоже. Я когда увидела рекламу этой акции, подвисла, хуже, чем после дежавю. Как будто моя земная реальность подтасовывает информацию, чтобы у меня не было доказательств той моей жизни. Верить в Тай приятнее, чем в рекламную акцию. Я пока верю.

3

Спектакль – шестого марта, в пятницу. В три часа дня.

С утра мы идём с Мелочью в парк, у нас там ручей и мост. Мы просто стоим на мосту, там красиво… А на том берегу смеются люди с собакой, у них кто-то большой и серьёзный, я не могу разглядеть нормально, всё-таки зрение после аварии полетело. В общем, чужая собака на том берегу – большое чёрное весёлое пятно. И ему бросают мячик такой штукой специальной, похожей на снежколеп… Мячик ярко-жёлтый, я только поэтому его вижу… Собаке кидают, собака приносит, опять кидают, она опять приносит. А мы с Мелочью на мосту стоим и смотрим, и мне кажется, Мелочь всеми своими половинками, и пекинесом, и спаниелем, думает: вот идиоты, я бы никогда так не унижался, это они бы мне приносили… И мячик вдруг летит в ручеёк и плывёт вниз по течению. А собака стоит на берегу и… не кидается за ним, а просто стоит и смотрит.

И тут я понимаю про Захолустье. Меня к ним вынесло, будто волной, а потом унесло обратно от их берега. Вот и всё. Надо отвести Мелочь домой и пойти в театралку. А завтра с утра в поликлинику. А в воскресенье с мамой и папой, как раньше, поедем в аквапарк…

И всё остальное тоже будет как раньше.

Собака на том берегу мчится вдоль ручья, кидается в воду, хочет догнать свой мячик… Догнала, кажется. Мне отсюда плохо видно.

В телефоне пищит напоминалка. Через полчаса я должна быть в школе.

Перед премьерой все всегда дёрганые. Даже если это просто «Федот» и мы его уже ставили. Даже если в зале будет только начальная школа, которая вообще ни черта не поймёт. Но все ходят нервные и счастливые. Голос пробуют, мычат и дышат диафрагмой.

– И-Э-А-О-У-Ы-И-Э-А-О-У-Ы-И!

И так по кругу до позеленения.

– И-Э-А-О-У-Ы-И!

Я тоже так могу. Вдыхаю носом, топырю руки и иду, подвывая, за кулисами к гримёрке. В реальной жизни это физкультурная раздевалка… Девчоночья. Но сейчас там все подряд.

В углу у чайника сидит наш Глеб, помогает Машке распутывать какие-то провода.

Машка вытряхивает чёрный парик Бабы-яги. Напяливает его на Глеба, поправляет… Глеб его сдирает, кидает Машке в лицо… Оба ржут. Для нас Глеб Гордеев не тупой. Он наш, театральный…

Теперь Машка стоит перед зеркалом в чёрном парике. Непривычно. А лицо знакомое!

Всё сходится, совпадает зеркально наоборот… Не знаю, какие слова тут нужны, на каком языке. Это вообще не про слова, кажется. Не про голос, хотя он тоже похож.

Всё складывается, как пазл. Вот он, перед глазами. Целиком.

Я его сейчас чувствую. Мощная картинка. Я уже видела одну про школьную сцену, на ней наша математичка Татьяна Геннадьевна в маске и перчатках. Это не перфоманс, нет. Это что-то страшное, почти апокалипсис. Не очень понимаю, что именно, но всем будет очень страшно.

– Вика, ты чего?

– Голова кружится. Я посижу.

– Чаю сделать? – спрашивает Глеб. Он дежурный по чайнику! Это самая важная должность.

– Сделай.

Сижу, головой к стене, в руках пластиковый стаканчик, перед глазами кусочки пазла.

Я чую страх, панику, отчаяние. Они впереди у всех нас. Как сделать, чтобы их не было? Как их заминусовать, отменить?

Я знаю как. Это просто. В смысле просто придумать и сложно сделать.

Я ведь пауэрбанк! Аккумулятор! Я их всех заряжу счастьем. Так, чтобы никто не хотел никого убивать… Чтобы исчезла ненависть к тем, кто не такой… К странному Диме, к дорогому Ж, к Глебу-одиночке… чтобы не было плохого.

Вообще плохого.

Надо только дождаться начала спектакля.

Ксансанна заходит в гримёрку, гладит меня по голове – и я только сейчас понимаю, что голова болит. Ксансанна добрая и всё знает и понимает… Как мама Толли. Потому что они на самом деле…

Но это сейчас неважно. Я собираюсь менять мир.

Я знаю, как это сделать. Я же записывала! Ещё в августе, на даче. Потом бросила.

Мне сейчас кажется, что эти записи делал другой человек. Такая девочка-девочка, наивная и… Лучше, чем я. Но это всё отвлекает, не надо думать о прошлом. Листаю, смотрю, формулирую. Ищу подсказку!

Я проматываю запись про первую встречу, ищу слова Юры, как можно поменять время на энергию. Три месяца жизни на заряд для Экрана. Я вспоминаю, как мама Толли учила меня заряжать экран в доме милосердия. Как будто специального готовила к такому. Значит, на самом деле выбора нет.

Это моя точка невозврата.

Машка дала третий звонок, в зале началка, учителя, родители…

Занавес ещё не поднят. На сцену уже выходят Скоморохи, готовятся выкликать. Звучит минусовка «Коробочки». В кулисе стоят Царь, Федот и Маруся… Меня отодвигают к столику с реквизитом, к Машкиным икеевским сумкам, к бутылкам с водой.

Я стою, закрыв глаза, вспоминаю свой значок. Зелёная перевёрнутая капля. Он сейчас как будто бы неярко светится у меня на груди. Это ведь всё просто! На школьной сцене тоже есть экран. Мы на нём смотрели фильмы по программе. И гоняли презентации постоянно.

Закачать эмоции в экран и потом направить в зал. Чтобы накрыло… Весь зал. Я попробую, я же смогла тогда, в доме милосердия…

Это не страшно! Я не имею права думать иначе. У меня на шее ключик. Я его стискиваю. Я за него держусь. Мне кажется, он очень горячий.

Я так и выхожу на сцену, держась за ключик…

– Вика, ты куда?

– У неё голова…

– Вика, ты меня слышишь?

Занавес поднят, на сцене скоморохи, за ними экран. Там должно появиться сказочное царство. А вместо него будет яркое сияние. Счастье и здоровье.

«Кому повезёт такое сильное словить, легко выздоравливают и ещё долго ничем не болеют… Ты же знаешь, мы этим лечимся».

Я всё сделаю.

Экран вспыхнул холодным белым, таким, как заморозка. Потом алым. Потом оранжевым. Потом всем сразу, что у меня есть. Иначе никак.

Кто я? Зачем я? Почему сейчас март? Почему я стою на сцене перед занавесом? Я должна сидеть на переднем пассажирском. Впереди разбитое лобовое… ст… хру… ст… не помню слово. Помню, как болела голова. Помню дым…

– Дым!

– Отключайся!

– Сейчас расплавишься!

Юра и Тай. Йула и Тщай.

– Дым, нам пора! Тебе пора, Дым.

Дым. Это значит «чужестранка». Или «янтарь из иного мира», если гласную тянуть.

Я – Дым.

Кажется, был июнь. А сейчас начало марта. Девять месяцев прошло. Это слишком много.

Зато я спасла людей.

Всё вокруг становится ярко-белым. Как открытый текстовый файл в моём мобильнике. Как стена, на которой больше не видно тень яблони.

Экран раскаляется. Мы сияем.

А потом мы гаснем.

В городе Захолустье светлый вечер, в домах зажигаются неяркие огни. Светятся домашние экраны. Один из них – мой.

КОНЕЦ

2019–2022,

Сан-Франциско – Москва

Content

Лариса Романовская
Захолустье. Пока я здесь

Часть первая

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Часть вторая

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V