Ольга Володарская

Тревожное эхо пустыни

© Володарская О., 2022

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

* * *

Все персонажи и события этой книги вымышлены.

Любое совпадение случайно…

Часть первая

Глава 1

Самолет снижался. Наташка неотрывно смотрела в иллюминатор. Это был первый в ее жизни полет, поэтому она не стала экономить и заплатила за хорошее место.

– Уважаемые пассажиры, мы готовы к посадке, – объявил командир экипажа. – Через двадцать минут мы прибудем в международный аэропорт города Сочи. Погода за бортом прекрасная, плюс двадцать два.

О да! Двадцать два для первой половины апреля – это прекрасно. На Урале, откуда Наташка родом, сейчас около ноля, местами лежит снег, на небе свинцовые тучи – эта весна выдалась холодной и мрачной. Поэтому она так радовалась теплу и солнцу Краснодарского края. Наташа видела зелень скверов и парков, сверкающую гладь моря, искрящиеся вершины гор в пенке облаков. И все это под лазурным куполом неба. На юге она уже бывала. В детстве с мамой и в двадцать лет с институтскими подружками. Но тогда они добирались поездом и автобусом. Отдыхали в Лазаревском и Кабардинке. Им все нравилось, но дорога утомляла. А на самолете одно удовольствие лететь, два с половиной часа – и ты в субтропиках. И, главное, это совсем не страшно!

Наталья Караулова летела в Сочи не просто на отдых. Да, погулять вдоль моря, погреться на солнышке – это здорово, но купаться она не решится, а что это за отпуск без водных процедур? Зарабатывала она не так много, чтобы позволять себе такие вояжи. Да и в счет отпуска ей дни со скрипом дали. Спасибо начальнице, подсуетилась. Но только после того, как узнала, что подвигло Наташу на незапланированное путешествие.

– К парню летишь? – ахнула она, услышав причину.

– Ага, – смущенно кивнула головой Наташа. Она никому на работе не рассказывала о своем двухмесячном виртуальном романе с парнем по имени Артур.

– Билет, надеюсь, он тебе оплатил?

– Предлагал. Но я отказалась. Мы еще не виделись, я не хочу быть ему обязанной.

– Молодец. Потом, если все получится, и деньги вернешь, и с подарками домой полетишь. Мне варенье из айвы привези, очень я его люблю.

Наташа пообещала начальнице гостинчик. Если что, сама купит на рынке. В то, что все пройдет прекрасно, она верила. Но доля сомнений, конечно, присутствовала, потому что о неудачных виртуальных знакомствах писали больше, чем о счастливых. Куда ни глянь, истории обманутых барышень. Да что далеко ходить, тетка Наташина, родная мамина сестра, попала в сети интернет-обольстителя. Они тоже долго общались и по телефону, и по видеосвязи, но, когда она приехала к нему в Питер, оказалось, что живет мужчина в квартире с бывшей женой и двумя детьми, работает не машинистом, как говорил, а кондуктором, попивает, и росту в нем не сто восемьдесят сантиметров, а от силы сто семьдесят три. Последнее, естественно, было не так важно, и все же любая ложь неприятна. Тетка провела у «жениха» два дня. Он не показал ей Северную столицу, как обещал, только свой дурной нрав продемонстрировал. Бывшая супруга от него не отстала, порезала пальто. Даже кот был в сговоре, он напрудил в теткины ботинки. Та поменяла билет и вернулась на Урал раньше срока. С тех пор прошел год, а она так и не поняла, зачем мужчина все это затеял. Ради секса? Или чтобы позлить жену? А может, до конца не верил в то, что невеста приедет. Он, в отличие от Артура, денег на билет не предлагал.

Наташа со своим кавалером познакомилась в группе любителей стендапа. Она с удовольствием ходила на выступления комиков, как известных, приезжающих в их город с концертами, так и начинающих. Последние пробовали свои силы в демократичных молодежных барах. Им ничего не платили, разве что угощали пивом и гренками. У Артура же был свой ночной клуб «Лиловый слон». Точнее, принадлежал он его отцу, но управлял им именно сын. И приглашал комиков для выступлений. Как начинающих, так и именитых. Лично знал почти всех звезд этого жанра, о чем свидетельствовали фотографии. Увидев на одной из них своего любимого Тимура Каргинова, Наташа не удержалась и написала Артуру. Спросила, как ему понравился живой концерт. Сама она так и не смогла на него попасть. Купила билет, да началась пандемия, и мероприятие отменили.

Между молодыми людьми завязался диалог. Сначала они просто переписывались, обменивались голосовыми сообщениями, потом стали друг другу звонить. Недели через две Наташа поняла, что Артур ей не просто приятен, она в него влюблена. Но эмоции свои девушка при себе удержала. Они ее саму испугали, а что подумает Артур, когда догадается о ее чувствах? Решит, что она чокнутая! Да еще отчаявшаяся. В реальности выбрать не из кого, вот она и втюривается в виртуальных принцев.

Еще через неделю оказалось, что Артур увлечен Наташей не меньше. Он признался ей в этом без какого-то страха и стеснения. Сказал, что мечтает познакомиться с ней в реальности, и пригласил в гости.

– Ой, это так неожиданно, – пробормотала Наташа, едва сдержав вопль радости. – Я подумаю.

– А чего думать, Натка? Кидай данные паспорта, я тебе билеты закажу.

– У меня работа, – напомнила она. Трудилась Наталья Караулова старшим лаборантом на лакокрасочном заводе.

– В пятницу вечером вылетишь, в воскресенье вернешься, в понедельник поскачешь на свой завод.

– Но мне еще до аэропорта ехать. Я в ста километрах от города живу.

– Ты говорила, – кивнул своей кудрявой головой Артур. – Но такси круглосуточно ходит, не так ли? Давай я тебе денег на него перечислю? У тебя карта к номеру привязана?

– И все же дай мне время на раздумье.

– Сколько? День-два?

– Неделю.

– Значит, на этой не увидимся? – разочарованно вздохнул Артур, но давить не стал.

Наташе потребовалось гораздо больше времени на то, чтобы решиться на поездку. И от денег Артура она отказалась. Его щедрость, легкость, внутренняя свобода ее немного пугали. С такими как он Натка близких отношений не имела. Встречалась с себе подобными, простыми ребятами. Первым ее парнем был сокурсник, вторым установщик пластиковых окон, третьим помощник стоматолога. С последним она жила полгода, но рассталась из-за непримиримых противоречий. Наташа считала, что они должны обеспечивать себя сами, а ее сожитель ждал помощи от родителей. Им же всего по двадцать два, пусть квартиру им снимают, продукты покупают, а уж на одежду и развлечения они сами себе заработают. Он без стеснения просил у своих предков деньги, а Наташка так не могла. Отец водитель, мама медсестра, есть брат младший. Откуда у семьи Карауловых лишнее?

После разрыва с помощником стоматолога Наташка вернулась в отчий дом. Сейчас ей уже исполнилось двадцать четыре, и она ни с кем не встречалась.

Самолет тем временем снизился. Натка прилипла к иллюминатору, чтобы не пропустить момент, когда шасси коснется полосы. Не знала, что изрядно тряхнет, когда это случится. Когда началось торможение, она откинулась на спинку и закрыла глаза. Страшно стало именно сейчас.

Послышались аплодисменты. Наташка тоже похлопала пилоту, а потом полезла за телефоном. Переведя его из авиарежима в обычный, набрала номер Артура. Тот трубку не взял.

Натка напряглась. Не слышит? Перевел на беззвучный? Или в машине оставил?

Все может быть. В том числе то, что Артур просто над ней посмеялся! Зазвал наивную дурочку в гости, а сам и не думал с ней встречаться? Сидит сейчас в своем клубе с друзьями и угорает над ней…

– С вами все в порядке? – обратилась к Натке сидящая рядом женщина. Ей было лет пятьдесят семь, и весь полет она проспала.

– Нормально.

– Лица на вас нет. Переволновались?

– Есть такое. Это мой первый полет.

– А мой – тысяча первый, наверное, – усмехнулась попутчица. – Мотаюсь из Сочи в Оренбург по нескольку раз в месяц. Сын там у меня. А с недавних пор и внук. Навещаю, помогаю. Больше некому.

– Переехать не думали?

– В Сочи у меня гостиница, которую на чужого человека не оставишь. Магазинчик при ней, кафе. Все деньги тут… – Она достала из сумочки влажную салфетку и протерла ею лицо. – А еще море, солнце, фрукты. Не хочу я на Урал. А сыну там нравится. Учился в Оренбурге, женился, остался.

Натка снова набрала Артура. Опять долгие гудки, но никакого ответа.

– Почему так долго не выпускают из салона? – спросила она у соседки.

– Кто-то важный прилетел или улетает. Он в приоритете. А мы посидим, подождем. – Женщина, довольно полная, повернулась к Наташке всем корпусом. – Меня Верой зовут.

– А по отчеству?

– Понимаю, что гожусь тебе в матери, но давай без него.

– Я Наташа.

– Очень приятно. Тебя встречают?

– Надеюсь. – И бросила короткий взгляд на безжизненный экран телефона.

Вера это заметила и успокаивающе похлопала попутчицу по руке.

– Если что, я тебя подвезу. За мной кум приедет.

– Это кто? Брат мужа? Или супруг сестры?

– Крестный моего сына. – Вера достала еще одну салфетку, протерла ею шею. – Приливы, будь они неладны, – пробормотала она. – Наследие давно наступившего климакса. Никак не пройдут. Тебе куда, Наташенька?

Она не знала что ответить. Артур хотел заселить ее в гостиницу своего дяди, расположенную в районе дендрария. Но если он не встретит, то… Наташке придется самой устраиваться. И конечно, в какой-то другой отель. Не попроситься ли к тете Вере?

Она уже хотела сделать это, как ожил телефон. Номер определился незнакомый.

– Алло.

– Натка, привет, это Артур! Я телефон где-то забыл. То ли в кофейне на столе, то ли в магазине на прилавке. Хорошо, что твой номер помню. Прилетела?

– Да, сели, – радостно пискнула она. – Но нас пока не выпускают из салона.

– Ага. Значит, успею отыскать свой телефон. Буду ждать в зоне прилета.

– До встречи.

– Неужто мы наконец увидимся? Я так рад.

А уж как была Наташа рада! И крайне взволнована. Перед посадкой себя в порядок привела, макияж нанесла, расчесалась, освежила дыхание, но решила еще раз проверить, все ли в порядке.

– Красивая, красивая, – улыбнулась ей Вера. – Бледненькая только, но это поправимо. Сейчас солнце ласковое, загар отлично ляжет.

Да, он очень бы освежил Наташу. А то серая, уставшая. Последние полгода много работать на подменах приходилось – лаборанты болели, и она за них выходила в смены. В отпуск не удалось куда-то съездить, только на дачу, где не столько отдыхаешь, сколько в огороде пашешь. Но летом Натка все же хорошо загорела. У нее кожа смуглая, глаза карие, а волосы светлые. В детстве льняными были, сейчас же просто золотисто-русые. Некоторые не верили, что это природный цвет. Но Наташа если что и делала с ними, то только ромашкой ополаскивала, чтобы летом лучше выгорали.

– Парень встречает, да? – догадалась Вера. Натка подтвердила кивком. – Наш, местный?

– Ваш.

– У нас ребята хоть куда. Только женским вниманием избалованные, поэтому себе на уме. С ними надо сдержанно себя вести. Но не смотреть свысока. Они этого не любят. Даже русские да белорусы, что выросли в Краснодарском крае, гордые кавказские орлы.

– Мой точно. Он армянин. Но не чистокровный. Его мама наполовину украинка, наполовину еврейка.

– Гремучая смесь! – хохотнула Вера. – Красавец, поди?

– Я бы не сказала…

Артур объективно был всего лишь приятным, обаятельным. Большие глаза, широкая улыбка, растрепанные смоляные кудри, которые парень иногда убирал от лица резинкой, чтоб не мешали, а не укладывал, как большинство современных модников. Ему шли щетина и пирсинг брови. И НЕ… шел толстый вздернутый нос. К такому лицу бы тонкий и длинный еврейский, массивный армянский, но никак не славянская картофелина. Но она бросилась в глаза лишь вначале. Теперь же Натка не замечала никаких изъянов во внешности Артура. И к худобе его она привыкла. Ей всегда крепко сбитые парни нравились. Эдакие борцы. Артур же походил на баскетболиста: высоченный, узкокостный, поджарый. Мама про таких говорила – из породы гончих. Но Артур бегать не любил. Он раскатывал по городу либо на авто, либо на моноколесе. Увлекался не только стендапом, но и музыкой, яхтингом, модой. Сам одевался стильно и имел коллекцию винтажных рубашек от кутюр. Для того чтобы пополнять ее, открыл свой собственный секонд-хенд.

– Ура, нас начали выпускать! – воскликнула Вера.

– Наконец-то, – обрадовалась Наташа, вскочив, чтобы достать с полки свой чемоданчик.

Выпустив соседку в проход, попутчица сказала:

– А телефон мой все же запиши. Вдруг пригодится?

– Диктуйте.

Вера так и сделала. Натка сохранила номер и в потоке остальных пассажиров направилась к выходу.

Ее сердце колотилось так сильно, что клокотало в ушах. Ладошки потели. Одна прилипала к ручке чемодана, вторая к телефону – Наташка не убрала его в карман. Шагая по «рукаву», она смотрела на свое отражение в стекле. Испуганная, ссутулившаяся, плохо одетая девушка казалась ей крайне непривлекательной. Натка выбрала для полета лучшие свои джинсы, толстовку, на курточку «Поло» разорилась. Взяла со скидкой, и все равно за «коротышку» отдать десять тысяч не сразу решилась. Отправляясь в путешествие, она смотрела на себя и думала, как же она хороша. Современная, энергичная, симпатичная. Под стать Артуру. Жаль, уверенности в себе не хватило надолго. И трех часов не прошло, как Натка поплыла…

Двери с приветственными надписями разъехались, и она вышла в зал прилета. Среди толпы встречающих сразу узнала Артура. Он возвышался надо всеми, это раз. Два, держал в руках огромный букет цветов. И не банальные розы или лилии. Не пионы или хризантемы. Какую-то чудо-композицию из разноцветных бутонов, веток, листьев, колосков. Артур поднимал ее над своей курчавой головой и улыбался во все тридцать два зуба.

– Натка, привеееет! – прокричал он. – Добро пожаловать в Сочи!

– Привет, – тихо ответила ему она и потупилась. Если можно было бы сравнить ее чувство к нему с батареей на сотовом телефоне, то до этого момента она была заряжена на девяносто процентов. Но как только Наташка встретилась с Артуром глазами, уровень подскочил до сотни.

Батарея загрузилась на полную! Наташа поняла: она ЛЮБИТ по-настоящему…

Артур обнял ее, приподнял, чмокнул в щеку. Затем вручил цветы, а чемодан отобрал.

В жизни он оказался еще выше. Не под метр девяносто, а за. Глаза оказались не зелеными, а светло-карими, янтарными. Ресницы на одном завивались, а на другом торчали. И казалось, что он подмигивает.

– Артурчик, это ты? – услышала Натка знакомый голос. – Какое совпадение!

– Тетя Вера? Здравствуйте.

– Привет. – Женщина подошла к молодым людям, улыбнулась им. Сейчас она не казалась полной, скорее упитанной. Высокий рост, широкая кость, а жира не так уж и много. – Значит, это ты уральскую красавицу Наталью встречаешь?

– Ага.

– Куда заселишь?

– К дяде Геворгу. В «Пятый сезон».

– Отлично, значит, рядышком со мной будет. – Тетя Вера похлопала Натку по плечу. – Моя гостиница в пятнадцати минутах ходьбы. Называется «Тисовая аллея». Заходи, чайку попьем. А может, чего покрепче.

– Обязательно. Спасибо вам. – И Натка не удержалась от вопроса: – Тисовая аллея, это из Гарри Поттера?

– Вообще-то эти растения высажены вдоль дороги, ведущей к дому. Не мной, бывшим владельцем земли. Ягодные тисы прекрасны. И так совпало, что мой сын обожал Гарри Поттера. Вот все и сложилось.

На том распрощались. Когда тетя Вера скрылась из виду, Артур сказал:

– Мы с ее Славкой в одном классе учились. Дружили когда-то.

– Сейчас нет?

Он покачал головой.

– На расстоянии трудно. Мы еще до его отъезда перестали общаться. Не скажу, что поругались, скорее увлеклись разными вещами. В девятнадцать оба уехали из Сочи. Он на Урал, я в Ставрополь.

– Ты там учился?

– Нет, служил в армии. Отчислили меня со второго курса нашего госуниверситета, и батя решил, что мне нужно отдать долг родине.

– Не стал отмазывать от армии?

– Я сам мог откосить, но он запретил. Сказал, как отрезал: идешь служить. Это и родине на пользу, и тебе. И оказался прав. Насчет меня точно, – хмыкнул Артур. – Армия меня многому научила.

Болтая, они шли к парковке. Наташка расслабилась. Ей было спокойно рядом с Артуром. То волнение, что все еще присутствовало, было приятным. Девушка внутренне трепетала, а не терзалась из-за неуверенности.

Артур подвел ее к золотистой «Ауди». Натка плохо разбиралась в машинах бизнес-класса, но эта выглядела дорого. Мощная, современная, тюнингованная. Такая миллионов пять стоит. Или больше?

– Милости прошу, – проговорил Артур, открыв перед Наташкой дверку. Она забралась в салон. Букет положила на колени. – А ты в жизни еще красивее, – услышала она. – Хотя, казалось бы, куда уж?..

– Ты меня смущаешь.

– Это заметно, – улыбнулся Артур. – И так мило… Наблюдать за твоим смущением.

Он завел мотор. Машина заурчала, как большая довольная кошка, затем тронулась.

– Наши девушки совсем другие. В них столько пафоса, наигранности…

– Не во всех же?

– Конечно, нет. Но я директор ночного клуба, поэтому, наверное, не объективен. У меня официантки приходят нормальными девчонками. Уже через месяц-другой их не узнать. Губы, волосы, кошмарные ногти, татухи. А сколько понтов! Я вся такая, жду не трамвая, а москвича на «Бентли»…

– Почему именно москвича?

– Их много сейчас здесь живет и отдыхает. Накупили квартир до глобального подорожания. А генералы ФСБ и прочие силовики, которым нельзя выезжать за границу, к нам прилетают на выходные, оттягиваются в крутых СПА, тусят. Наш «Лиловый слон», бывает, снимают целиком. Упиваются, увозят обслуживающих их девочек в нумера. Некоторым везет, и их вскоре забирают в столицу. Те становятся примером для остальных.

– О, поверь, это характерно не только для Сочи. В наших краях таких мечтательниц тоже много. Возможностей – да, поменьше. Но это никого не останавливает. Мечтать не вредно.

– Но ты не такая! Меня это подкупило в первую очередь. Ты естественная, открытая, простая… – Артур бросил на нее взволнованный взгляд. – Это тебя не обидело, надеюсь?

– Что именно?

– Я не называл тебя простушкой. Имел в виду, что…

Она коснулась его руки.

– Не волнуйся, я все поняла и не обиделась.

– С ума сойти, как мне с тобой повезло, – облегченно выдохнул он и рассмеялся.

– А твоя бывшая? Она какой была? Как я или?..

Наташа мало знала о ней. Артур говорил, что со школы встречался с девушкой. Жил с ней. Планировал будущее, но в итоге они расстались. Причину он озвучил так: «Я затянул с предложением. Она устала ждать его и нашла себе другого».

– Зачем вспоминать о бывших? – после короткой паузы проговорил Артур. – Моих, твоих. Будем наслаждаться настоящим, в котором мы наконец встретились.

Она согласно кивнула. Цветы ей мешали, и Натка решила положить их на заднее сиденье. Она обернулась, чтобы сделать это, и увидела в боковом окне пристроившуюся за едущей параллельно «Ауди» машиной знакомую тачку. Черно-оранжевую, обклеенную логотипами. Таких было много в аэропорту. Они сдавались в аренду. Кажется, это называлось каршерингом. Натка не разбиралась особо. У нее и прав-то не было. Тачка не запомнилась бы ей, если б не водитель. На него она еще на парковке внимание обратила. Точнее, на нее. Это была девушка. И она не отрывала глаз от нее, Натки. Ей стало неуютно, когда она почувствовала ее взгляд на себе…

И вот опять!

– У тебя что-то упало? – поинтересовался Артур у замершей Натки.

– Нет, просто… – За мной следит какая-то ненормальная? Так ответить? И произвести впечатление чокнутой? Нет уж. – Хочу и сумочку убрать.

Пока она снимала сумку с плеча, Артур перестроился в другой ряд и дал газу. Тачка каршеринга затерялась в потоке отставших машин. Натка с облегчением выдохнула.

Глава 2

Золотистая «Ауди» скрылась за поворотом. В лучах заходящего солнца она была похожа на пасхальное яйцо. Тачку будто не на заводе произвели, ее словно снесла гигантская курица, что сидела не в гнезде, а в чане с золотянкой. Аделаиде даже не верилось в то, что еще два года назад она находила эту машину красивой. И гордилась тем, что Артур называл тачку Адой…

В честь нее, своей любимой девушки.

В этом статусе Аделаида пребывала половину жизни. Своей и Артура. Они учились в одной школе, но не с первого класса – с восьмого. Ада переехала в Сочи с родителями и братьями, когда ей исполнилось тринадцать. До этого семья Берггольц жила в Петергофе. Многие ее поколения. Но климат категорически не подходил младшим братьям-близняшкам Ады. Они родились недоношенными, слабенькими и весь первый год своей жизни хворали. Зато, когда семья поехала на машине в Краснодарский край на отдых, мальчики за три недели так окрепли, что наконец пошли. Отец тут же принял решение перевезти семью в Сочи. Благо, тогда недвижимость там еще не стоила космических денег. Продав жилье в Петергофе, Берггольц смогли приобрести дом. Отец, отличный программист, быстро нашел работу. Мама сидела с детьми, своими и чужими, они организовали частный детский сад, а Ада пошла в школу.

Как она и предполагала, встретили ее плохо. Посчитали задавакой. Только Артур отнесся по-доброму. Как потом выяснилось, влюбился в нее с первого взгляда, вот и стал защищать. Он был мальчиком популярным, даже авторитетным, и постепенно одноклассники изменили свое отношение к Аде. Она была Артуру за это благодарна, но и только. Как парень он ей не нравился. Тогда, в юности, он был полноватым. Его брови срастались на переносице, и только в двадцать он дал их проредить. Да, харизматичный, уверенный в себе, несмотря на недостатки внешности, прекрасный танцор, рассказчик, весельчак, что важно, не пустобрех. В общем, парень-молодец. Но не цеплял он Аделаиду. Ей нравился их физрук, мускулистый, светловолосый, неулыбчивый. В двадцать семь он получил серьезную травму, ушел из спорта и устроился в школу. С детьми был суров. Всех это бесило. Физрук требовал невозможного от своих учеников. А Ада млела, когда он отчитывал ее за невзятую высоту.

Влюбилась она в Артура только в одиннадцатом классе. Если точнее, на выпускном. Их выбрали королем и королевой бала. Они танцевали в центре зала. Она была в переливающемся платье в пол, элегантном, со шлейфом, он в голубом смокинге и рубашке с жабо. На голове его красовалась нелепая шляпа. Артур, как всегда, отчебучил и где-то раздобыл наряд одного из главных героев фильма «Тупой, еще тупее». В это время физрук, мужчина мечты Ады, пьяный в хлам, зажимал в уголке завуча. Даже на выпускной он явился в спортивном костюме, только футболку сменил на белую, а еще нацепил ботинки вместо кроссовок. Разочарование в нем и помогло Аде взглянуть на Артура другими глазами. И, едва это произошло, она увидела его, влюбленного, и поняла, что не на того обращала внимание четыре года. С ней рядом находился такой замечательный парень, а она сохла по какому-то дураку с кубиками пресса.

В тот вечер они впервые поцеловались. А когда Артур провожал Аду домой, признался ей в своих чувствах. Она ответила, что он ей тоже нравится. На следующий день Ада получила букет роз и приглашение на романтический ужин. На закате ее повезли в горы. Там был накрыт шикарный стол с ледяным шампанским. Молодые люди снова целовались перед расставанием, но Артур черту не пересекал. Сексом они занялись спустя восемь месяцев. Тогда оба учились в институте и практически не расставались. Разве что на ночь, поскольку каждый из них жил с родителями.

Они думали съехаться. Семья Берггольц не бедствовала, а уж папа Артура был одним из богатейших людей города. У него имелось много недвижимости под сдачу, и в одну из квартир он заселил бы молодых. Но Артур разочаровал его. Как и Аделаида. Она не смогла сдержать своего парня, направить, вразумить. Он не учился, а лишь тусовался. И она вместе с ним. Поэтому Артур, завалив сессию, отправился в армию. Ада поклялась его ждать.

Слово она свое сдержала. Год хранила любимому верность, дважды ездила к нему в часть, была постоянно на связи. Разлука лично ей пошла на пользу. Аделаида утвердилась в том, что ее чувство крепкое, настоящее, и стала мечтать о браке с Артуром. Но он не сделал ей предложения ни через год, ни через два. Говорил, нам и так хорошо, живем вместе, у нас все общее, мы любим друг друга. Свадьбу сыграем, когда захотим завести детей.

– Я уже хочу, мне скоро двадцать три, – возражала она.

– Всего-то! – хохотал Артур, целуя ее в миниатюрный носик, что переделал известный пластический хирург, до этого был длинный, с горбинкой. – Мы сами еще как дети. Давай насладимся полной свободой. И через пару-тройку лет подумаем о потомстве.

– После двадцати пяти я уже стану старородящей.

– Что за пережитки советского прошлого? Ты родилась в конце двадцатого века, детка, а живешь в двадцать первом. Мир изменился!

Он убедил ее, и она согласилась еще подождать. Родители Ады были недовольны. Они считали, что пора создавать полноценную ячейку общества. Столько лет вместе, а их дочь все еще девушка Артура. Сожительница звучит еще хуже. Особенно сердилась мама. Она в двадцать один родила Аду. И только спустя одиннадцать лет смогла забеременеть пацанами. Еще детей хотела, да бог не дал. А если дочка только в тридцать стартанет? И не сразу получится добиться результата? Нет, не дело это. Тем более молодежь сейчас чахлая, на кока-коле да фастфуде выросшая. А Артур вообще неизвестно что в себя кроме этого пихает. Уж очень веселый постоянно, да еще и ночным клубом владеет, а там не только алкоголь рекой, но и разные запрещенные препараты. Хотя бы в двадцать пять нужно жениться, решила мама. Муж ее поддержал. Он за своей будущей супругой ухаживал четыре месяца, понял, что она та самая, и сделал предложение. В полугодичный юбилей отношений они сыграли свадьбу.

– Пап, сейчас все иначе, – протестовала Ада, говоря не своими словами – Артура. – Времена изменились.

– И очень жаль, – сердился тот. Супруга его явно науськала. – Мужик должен нести ответственность за свою женщину.

– Артур и несет. Он все решает, зарабатывает.

– Вот на это безобразие? – Папа указал на сочные губы Ады. В каждую она закачала по миллилитру препарата. – Была неповторимой красавицей, а сейчас на куклу похожа.

– Ага, с твоим огромным носом?

– Нормальный был у тебя нос. Мне он от бабки-немки достался. А она, между прочим, была фон Траубе. Аристократкой то есть. В Кенигсберге жила, а когда город стал советским, осталась, потому что влюбилась в моего деда, солдата Красной армии. Дочка ее вышла замуж за латыша Берггольца, и они переехали в Петергоф.

Историю семьи Ада сто раз слышала, видела и фотографии из архива. Прабабушка ее была женщиной интересной, не красавицей, но с изюминкой. А с каким шиком одевалась! Ада и это от нее унаследовала. Она еще до всех вмешательств умела нравиться мужчинам и обыгрывать простую одежду так, что образ получался на загляденье. Но ей-то хотелось быть сногсшибательной! А как иначе, если твой парень популярная в Сочи личность?

Аделаида дотянула до двадцатипятилетия в надежде на то, что на день рождения получит долгожданное кольцо и предложение руки и сердца. Точнее, она была в этом уверена, поскольку видела, как Артур носится с бархатной коробочкой, пряча ее от глаз любимой.

Но Ада ошиблась. В коробочке оказалось не кольцо, а ключи от золотистой «Ауди». Шикарный подарок, что и говорить… Но девушка ожидала другого!

Она еле досидела до конца вечера. Когда приехали домой, отказала Артуру в сексе, сославшись на усталость. Хотела подождать, отложить серьезный разговор до утра, ведь оно мудренее вечера, но не смогла. Среди ночи разбудила любимого и все ему высказала. Он обиделся. Так старался, тратился – и на покупку, и на эксклюзивную покраску, а Ада не оценила подарок. Ей, видите ли, побрякушка на палец нужна!

– Не она, как ты не понимаешь? – возражала Аделаида. – Кольцо всего лишь символ. Я ждала предложения. Мы вместе уже семь с половиной лет, ты, как уверяешь, любишь меня вообще двенадцать! Тебе не хватило этого времени на то, чтобы созреть до свадьбы?

– Я же сказал тебе, что не отказываюсь жениться. Но не хочу делать это сейчас, да еще под таким давлением.

– А чем тебя не устраивает сейчас? Не нагулялся?

– Я от тебя никогда не гулял, ты знаешь. – Как-то, когда Ада извела его ревностью, Артур привел в дом человека с полиграфом, чтобы детектор лжи доказал его безгрешность. – Но времена тяжелые, мой клуб не работал в период локдауна, я терпел убытки несколько месяцев и все же умудрился купить машину, чтобы порадовать тебя.

– Давай просто распишемся.

– Ты столько ждала свадьбы и готова на обычную регистрацию? Вот уж не поверю.

– Ладно, сыграем скромную. Позовем самых близких.

– Я вырос в Сочи, как и мой отец. У нас близких человек сто.

У Артура на все был ответ. Правильный, логичный. Аделаида подулась неделю, и все вроде бы вернулось на круги своя. Она гоняла на новой золотой «Ауди», пока не поняла, что машина ей хоть и нравится, но вызывает неприятные воспоминания. Предложила Артуру поменяться – у того была старенькая, но хорошо прокачанная «бэха». Естественно, необычно выкрашенная и с невероятными дисками. На ней она попала в первую в жизни аварию. На первый взгляд, не серьезную, но сотрясение, которое Ада получила, привело к развитию опухоли. К счастью, доброкачественной. Девушку положили в больницу Петербурга, где дальний родственник отца был главврачом.

Оперировал Аду молодой, очень перспективный нейрохирург. И что-то между ними пробежало. Она доктору сразу понравилась, а он ей после того, как удачно удалил опухоль. Женщины всегда были неравнодушны к спасителям, иначе не было бы сказок о заточенных в башнях принцессах, похищенных Кощеем Василисах и Аленушках, девушках Джеймса Бонда, которых он освободил. Аделаида прониклась к хирургу теплотой и благодарностью. Она лежала в отдельной палате, он навещал ее чаще, чем остальных пациенток. Можно сказать, все свободное время с ней проводил. Доктор не был женат, но очень хотел семью. Считал, что пора, ведь ему уже тридцать, а в просторной квартире нет тепла, уюта, в ней не раздается топот детских ножек. Аделаида начала влюбляться в него. Но держала себя в руках. Позволяла только короткие, но теплые прикосновения, объятия, но все в рамках приличия.

Когда до выписки оставались сутки, хирург-спаситель явился в палату с тортиком, фруктами, детским шампанским. Хотел отметить выздоровление и попрощаться. Засиделись, заболтались. Им было хорошо вместе. Поэтому, когда доктор Аду поцеловал в губы, она не отстранилась. Знала, между ними ничего не будет. Да, он всем хорош, просто не придерешься, и чувство есть. Но не такое сильное, как к Артуру. Аделаида ответила на поцелуй, чтобы сохранить его в памяти как нечто приятное. Невинная шалость, от которой никому плохо не будет. Даже доктору, ведь он знал, что его любимая пациентка в длительных отношениях.

Они соприкасались губами всего ничего, секунд десять, пятнадцать. Даже языки в ход не пошли, когда Ада решила, что хватит. Она уперла свои руки в грудь доктора и открыла глаза (естественно, смежила веки, когда целовалась). И кого же Ада увидела? Артура, стоящего на пороге палаты с огромным букетом цветов в одной руке и бархатной коробочкой в другой. В ней на сей раз было кольцо. Артур решил сделать сюрприз и приехал пораньше. Не завтра, а сегодня. Пригнал на золотой «Ауди», похожей на пасхальное яйцо, которую называл в честь любимой Адой.

– Артур, я все объясню, – выпалила девушка, вскакивая с кровати. – Это не то, что ты подумал…

Голова иногда кружилась после операции, а в этот момент завертелась, как лопасти вертолетного винта. Как у очень пьяного человека. Она потеряла равновесие, доктор поймал ее, уложил. Но Ада тут же вскинулась. Что-то закричала. Ударила своего спасителя хирурга, пытающегося ее утихомирить. Артур этого уже не наблюдал. Он покинул палату, швырнув цветы и коробку на пол. Аделаиде вкололи успокоительное, и она уснула.

Ее продержали еще три дня. Забирал ее отец. Артур покинул Питер той же ночью. Доктор пытался с ним поговорить, взять всю вину на себя, но тот не захотел слушать. И кольцо, подобранное им, не взял. Сказал, пусть это будет мой прощальный подарок Аде.

Остынет, успокаивала себя она. Надо дать ему время. Встретилась она с Артуром только через две недели. Приехала в клуб.

– Поговорим?

– О чем?

– О нас.

– Нас больше нет, – пожал плечами Артур. Внешне он был спокоен, но впалые щеки и печальные глаза говорили о том, что он страдает.

– Ты из-за пятисекундного поцелуя готов все перечеркнуть?

– Он длился дольше. И не факт, что был первым.

– А если я поклянусь и ты проверишь меня на полиграфе?

Артур помолчал. Она думала, он рассматривает этот вариант, но нет, пытается объяснить свои чувства.

– Ты не могла ездить на «Ауди», потому что она вызывала у тебя неприятные воспоминания, – наконец заговорил он. – А я всего лишь подарил тебе не то, что ты ожидала. Теперь представь, что вижу я, когда на тебя смотрю. Что происходит в моей голове? Какую картинку я представляю? Естественно, как ты сосешься с доктором на больничной койке, страстно, бесстыдно…

– Неправда! Это был почти невинный поцелуй.

– Я наблюдал за вами. Поверь, это было смачно.

– Тебя мои подруги видели с телками. И ты с ними тоже страстно и бесстыдно сосался. А может, и не только…

– Это было после того, как ты позволила себе непростительную вольность. Я пил и мстил. И говорю тебе сейчас честно и откровенно, с телками я не только сосался. Все две недели я трахаюсь как одержимый. С кем, утром и не помню.

– Зачем ты это рассказал мне? – начала плакать Ада.

– Поджег мост и за тобой, мой уже обуглился и рухнул. – Он не стал успокаивать ее, но салфетку подал. После этого встал и хотел уйти, но приостановился. – Вещи твои я собрал. Заберешь сама или тебе отправить их? – Аделаида пожала плечами. Она не могла сейчас думать о шмотках и побрякушках. – Тебе привезет их мой дядя. «Ауди» тоже можешь забрать, если хочешь. Нет, оставляй себе «бэху». Мне все равно. Прощай.

И ушел, даже не оглянувшись на Аду. Рыдая, она выбежала из клуба. На парковке увидела свою подружку Дашку. Не лучшую, но довольно близкую. Аделаида направилась к ее машине, чтобы попросить подбросить домой, но услышала, как она говорит по телефону:

– Артурчик, привет, я приехала, жду тебя. Не можешь? Но мы же договаривались… – Она надула губы. Они напоминали два вареника. Да и все остальное было гипертрофировано: брови, скулы, грудь. Артур, когда Ада просила денег на тюнинг, всегда говорил: не перестарайся, а то станешь похожа на монстра типа Дашки. – Вечером сам меня заберешь? Хорошо. А куда поедем? Нет, туда я не хочу, мы были уже в этом отеле. Ты же обещал свозить меня в горы…

Даша оказалась одной из тех, с кем Артур не только сосался, напиваясь и мстя ей? Монстр, по его словам. И близкая подруга, по ее. Аделаиде стало так противно, что она убежала. Увидела проезжающее мимо такси и махнула рукой. Пусть ее увезет отсюда чужой человек. И этих… Ада больше видеть не желает!

Артур отправил ее вещи с дядей. Ни об одной мелочи не забыл. Даже заколочки, расчески, маски, тапочки упаковал. Все свои подарки. И планшет, который Ада ему подарила на 23 февраля, но пользовалась им сама, потому что Артур признавал только ноутбуки, а если такового под рукой не оказывалось, всегда мог выйти в Сеть с телефона.

Спустя месяц Ада отправилась в Питер, чтобы показаться доктору. Тому самому… Спасителю или разрушителю ее судьбы? Тут с какой стороны посмотреть. Аделаида металась. Она то хотела попросить, чтоб ее осматривал другой врач, то рвалась к своему раньше срока. Теперь она свободная женщина, и они могут не только целоваться. Ее бросили из-за него или просто нашли причину, чтобы разорвать отношения, ставшие тягостными? А что с кольцом Артур приехал, так это еще ни о чем не говорит. Решил быть благородным. И родители наверняка надавили. И те и другие – его мама тоже ждала свадьбы, внуков.

Ада решила, будь что будет, и полетела в Питер, не предприняв никаких предварительных шагов.

Попала она к своему доктору. Звали его Егором. И первое время они оба чувствовали себя неловко. Но после осмотра он пригласил ее выпить кофе в буфете больницы. Ада не отказала. Они поболтали уже более непринужденно. Хирург спросил, сколько его бывшая пациентка пробудет в Питере, она ответила: минимум три дня. Тогда Егор предложил ей поужинать. Не сегодня – завтра, когда отдежурит и отдохнет. И на следующий вечер они отправились сначала на прогулку, потом в ресторан. Егор выбрал шикарный, с панорамным видом на Неву. Они пили шампанское, ели морепродукты. Отвыкшая от алкоголя Ада с двух фужеров захмелела и, можно сказать, сама себя предложила Егору. Не полезла в ширинку, естественно, а выразила желание посмотреть его квартиру. Ту, в которой не хватает уюта и все еще не раздается топот детских ножек.

Поехали к нему. Жил Егор далеко от центра, но в приятном районе. Квартира тоже оказалась неплохой, двухкомнатной, с балконом, с которого открывался вид на сквер. Ада могла представить себя живущей в ней. И уют она бы навела, она это умела.

Егор предложил еще выпить. Благодарные пациенты чего ему только не надарили. Ада согласилась на сухой мартини со льдом. Хозяин дома налил себе виски.

– Могу я тебя поцеловать? – спросил Егор после того, как они сделали по паре глотков.

– Теперь ты спрашиваешь? – с нотками горечи усмехнулась Ада мысленно. Но ничего не сказала, только кивнула.

Их губы вновь соприкоснулись. Поцелуй был сначала робкий, даже немного детский. Но когда оба расслабились, он стал жадным, страстным, бесстыдным… Таким, каким описывал его Артур.

Ада приказала себе не вспоминать о нем и позволила Егору унести себя в спальню, раздеть, обласкать… Овладеть! И не единожды. Они занимались сексом до рассвета. И он был неплох. Просто непривычен для Ады. Егор стал вторым мужчиной в ее жизни.

Изможденная, она уснула. А когда пробудилась, Егора уже не было. Убежал на работу, оставив записку и сердечко из конфеток.

Мило? Безусловно. Но почему же не екает сердце?

– Я влюбилась в Артура не сразу, а спустя годы, – ответила самой себе Ада. – Чувство к Егору придет, уверена, ведь он такой замечательный. И он мне нравится. Просто у меня сейчас трудный период…

Через три дня Ада не уехала назад. Она осталась в Питере. Принялась наводить уют в квартире, готовить еду, что редко делала, когда жила с Артуром, он ел в клубе, у дяди в гостинице, а если хотел домашнего, ехал к армянской бабушке (еврейская давно облюбовала для себя Землю обетованную). Аделаида была довольна жизнью. Влюбленный Егор выражал готовность повести ее в загс хоть завтра. Но тут она тормозила. Рано еще, так мало знакомы!

Им было интересно вместе. И секс Аду устраивал. Не такой страстный, как с Артуром, но более качественный. В этом деле ее настоящий был отличником, что ездит на олимпиады, а бывший – троечником, что умудряется выплыть на своей харизме и паре-тройке освоенных приемов. Ада понимала, что нельзя сравнивать мужчин, но ничего не могла с собой поделать. У педантичного Егора все в доме было аккуратно, но безлико. У Артура же вечный бардак, с которым невозможно бороться, но куча картин художников, которых он считал будущими гениями, забавных сувениров, плакатов, прикольных кружек. Вместо гостевого дивана – кровать-машина с подсветкой. Даже тапки были разными! У Егора кожаные, добротные. А у Артура целый набор лап, от Кинг-Конговых до кошачьих. Первый – вечный тусовщик и раздолбай, второй – перспективный нейрохирург, которого уже зовут работать за границу. Кто лучший муж? Естественно, Егор. Он серьезен, стабилен, предсказуем. Он швейцарские часы. А Артур что-то очень интересное, яркое, модное, но ненадежное. Чуть что – сломается.

Аде хватило пяти месяцев на то, чтобы понять: с Егором она прожить сможет. Стать его женой, детей родить, даже переехать за границу, тем более можно выбирать из нескольких стран, и среди них есть теплые… НО! Хочет она быть только с Артуром.

Промучилась еще какое-то время. Рефлексировала. Боялась. Было стыдно перед родителями. Не хотела обидеть Егора. И все же приняла решение расстаться.

– А я ждал этого, – сказал ей несостоявшийся муж с грустью. – Ты смотрела сквозь меня последние пару месяцев. Будто я прозрачный, а за моей спиной стоит он, твой Артур.

– Нет, ты не прав, – возразила Ада. – Я смотрела внутрь себя. Пыталась разобраться в чувствах.

– Но уходишь ты от меня к нему?

– Он меня не примет. Просто буду одна. Ты замечательный, и я не хочу мешать тебе строить счастливое будущее…

– Но надежду питаешь?

– Она, как говорят, последней умирает, – хмыкнула Ада.

Через два дня она улетела в Сочи. Встретил ее папа. Ни о чем не спросил, только тяжко вздохнул, когда Ада сказала: я насовсем. А мама не была столь деликатной. Костерила дочь на чем свет стоит. Дурой называла. И вопрошала, чего тебе не хватало?

– Не люблю я Егора.

– Вроде чувства были, – напомнила та.

– Да, но… Они не переросли во что-то большее. Но хуже другое: он стал раздражать меня по пустякам.

– Каким?

– Он губы облизывает, как ящерица. Выпускает острый язык на секунду и втягивает. Будто он рептилия. А еще щупает то место, где когда-то была родинка. Удалил десять лет назад, а все проверяет, не выросла ли. И поет в душе одну и ту же песню «Мы дети галактики».

– Да, не любишь ты его. Потому что это такие мелочи. Вот взять твоего отца. Столько вещей, к которым можно придраться…

– Мам, а как Артур поживает? – перебила ее Ада.

– Не знаю, дочка. Не общаемся.

– Не женился? – Ответ «Да» разорвал бы ей сердце.

– Нет. Я бы знала. Но ты лучше у подруг уточни.

– Я ни с кем не общаюсь.

– Даже с Дашей?

– Особенно с ней.

– Но вы постоянно вместе проводили время после того, как твоя лучшая подруга Сашка в Ереван уехала. Как она, кстати?

– Прекрасно. Муж ее на руках носит. Есть сын. Хотят еще детей.

С Сашкой Ада дружила с первого курса института. Они сразу стали неразлейвода. Сашка приехала в Сочи из какого-то захолустья. От ее деревни до Орла нужно было ехать с пересадками. Она носила два платья летом, одни джинсы и куртку зимой. Была рыжей, конопатой, пышной, по мнению Ады и ее будущего мужа, невероятно привлекательной. Модель плюс сайз. Славянская внешность, простота, доброта, лучики золотистого света в карих глазах. Аделаида притащила ее на кастинг. Там как раз выбирали нестандартных девочек для съемок каталогов. Сашку выделили из многих. И она смогла заработать себе еще на двадцать новых платьев и соболиную шубу. А замуж вышла за однокурсника. Получив диплом, уехала с ним в Армению, хотя звали и в Италию, и в Америку.

Аделаида только сейчас поняла, какой правильный выбор Сашка сделала. А после разговора с мамой позвонила одной из приятельниц. Естественно, не Даше. А той, что слила Артура когда-то. Она была главной сплетницей. И фамилию носила соответствующую – Сорока. На хвосте приносила новости. Свежие, всегда достоверные, хоть и приукрашенные. Сорока очень обрадовалась, услышав голос подруги, с которой давно не общалась. Она и рада была бы, да Ада сменила номер и новый дала лишь единицам, а соцсети закрыла.

Они встретились в кофейне. Сорока придирчиво осмотрела Аду.

– Хорошо выглядишь, – с сожалением проговорила она. Ожидала увидеть кикимору, растрепанную, растолстевшую, в обносках? Не просто же так скрывалась от подруг. Вот это была бы новость!

– Спасибо, ты тоже. Как поживаешь?

Сорока застрекотала. Начала сбрасывать с хвоста новости. Говорила о себе мало, зато о других…

Ада слушала, не перебивая. Только вбрасывала междометия. Понимала, Сорока дойдет и до Артура. Не ошиблась.

– С Дашкой общаешься? – спросила до этого.

– Я? Нет, конечно.

– Что, узнала про ее шашни с Артуром? Я не хотела, чтоб от меня. Мы все же подруги.

– Я ни с кем не поддерживала отношений, как тебе и говорила, – не стала колоться Ада. – Решила исключить всех людей из прошлого, кроме родителей. А что, Даша мутила с Артуром?

– Ой, тут такое было! Он с ней переспал несколько раз, а она придумала себе сказку об их неземной любви. Замуж за него собралась. Говорила, на Аде не женился, потому что она дурой была. А я его быстро захомутаю. Когда он ей от ворот поворот дал, не сдалась. Придумала беременность. Даже бухать перестала. Это Дашка-то, которая с «Лонг-Айленда» только начинала вечер, а заканчивала чачей из пластиковой полторашки. Но Артур не повелся. Сказал, я всегда предохраняюсь, даже пьяный. Но если вдруг оказия случилась и ты забеременела от меня, рожай. Когда ребенок на свет появится, сделаем анализ ДНК. Покажет, что мой, возьму на себя ответственность.

– И что Даша?

– Ясное дело, напилась и устроила погром в клубе Артура. Ее два здоровых охранника еле вывели. Ее отец, узнав об этом, сослал Дашку в Кабардинку, к своей матери.

– Не худшее место для ссылки.

– Да, но по сравнению с Сочи… – И Сорока закатила глаза.

– А что Артур?

– Вздохнул с облегчением, естественно! Но выводы сделал: перестал шляться с сомнительными бабенками, бухать, тусить. Всего себя отдает работе. И его «Лиловый слон» сейчас процветает. После Дашкиного погрома пришлось ремонт делать и один из залов теперь имеет отдельный вход, в нем устраивают стендап-вечеринки. Или квизы. Игры в мафию. Даже быстрые свидания.

– То есть он ни с кем не встречается?

– Официально нет, – вздохнула Сорока. Она была честной сплетницей, из головы ничего не выдумывала. – Но не может же молодой, горячий парень без женской ласки? Артур часто в Краснодар ездит. Якобы по делам. Наверняка у него там бабенка имеется, а то и не одна.

Наверняка. И все же это хорошо. Хуже было бы, имей он официальную подругу. А если их несколько и они тайные, скрываемые от друзей и семьи, значит, ничего серьезного. Можно побороться за Артура!

Аделаида начала действовать уже на следующий день – стала искать случайной встречи с бывшим. Не в клубе или у подъезда дома, а где-то в нейтральном месте. Она хорошо знала Артура и предполагала, где может столкнуться с ним: на любимой заправке, в кофейне, на аллее дендрария. Локации, посещаемые большим количеством людей. Среди них может оказаться и Ада. Она заедет залить бензин, купить капучино, погулять под сенью платанов. Но, как назло, куда бы она ни приезжала, Артура не видела. Судьба разводила их, но Ада была упрямой и продолжала искать любимого вопреки ей. Начав отчаиваться, приехала к дому, где они вместе жили. Показываться на глаза Артуру не собиралась, только проследить, куда он направится. Но оказалось, он переехал. Куда, никто из соседей не знал. Боясь не сдержаться, нагрянуть в «Лиловый слон» и опозориться, Ада решила взять паузу. Она отвлекалась работой в мамином детском саду (теперь это было престижное дошкольное учреждение, в котором трудились высококлассные специалисты, включая психолога, логопеда, массажиста) и наведением марафета. Вроде и так была хороша, но губки сдулись, коже не хватало сияния, волосам насыщенности цвета, телу тонуса.

Она привела себя в идеальную форму, да еще и одежды прикупила. Слетала в Стамбул за модными обновками. Раньше в Милан гоняла, но времена изменились, и торговая столица Турции уже не вызывала у модниц неприятия. Лучше там одеваться, чем в России: выбор больше, цены меньше.

Именно в аэропорту Ада и увидела Артура. Хотела пойти навстречу, но заметила в его руке огромный букет. Шикарный, другие он не дарил. Приехал кого-то встречать. Ясно, что женщину. И молодую: цветочная композиция была очень креативной, несколько экстравагантной, такую их мамы, а тем более бабушки не оценят. Им подавай классические розы, хризантемы, лилии.

Неужели к Артуру прилетела пассия из Краснодара?

Ада, спрятавшись за колонну, глянула на табло прилетов. Нет, самолет оттуда прибыл утром. Больше рейсов нет. В ближайшее время ожидается две посадки бортов из Оренбурга и Ташкента. Кого же он встречает, русскую или узбечку? Ада, понимая, что у нее есть время, быстро оформила каршеринг и, сев в машину, припарковалась недалеко от тачки Артура. Ее, золотую, было издали видно.

Судя по времени, самолет уже сел. Но к «Ауди» пока никто не подошел. Получается, узбечку встречает Артур? И она сейчас паспортный контроль проходит?

Стоило подумать об этом, как Ада увидела парочку. Ту, которую она поджидала. Артур вез чемодан, а девушка несла букет.

Не таджичка – русская. Довольно симпатичная, но без изюминки. И без лоска. Джинсики, курточка и кроссовки из позапрошлогодних коллекций. Телосложение и рост средние. Волосы цвета соломы. Ада на месте барышни осветлила бы их. И сделала брови погуще. А Артуру, судя по лицу, все в той нравится. Его глаза сверкали, рот был растянут до ушей…

Неужели влюбился?

Сердце кольнуло. Ревность? Она самая! Ада вспомнила, что когда-то Артур смотрел на нее такими же глазами. И улыбался по-особенному.

Молодые люди забрались в салон. Машина, похожая на золотое яйцо, снесенное гигантской курицей, тронулась. Ада провожала ее взглядом. Но когда «Ауди» скрылась за поворотом, дала по газам. Нужно узнать, куда Артур повез гостью с Урала.

Глава 3

Ногу крутило так, что хотелось взять бензопилу, которой он вырезал из сосны заготовку под фигуру зайца, и оттяпать ее. Так бы и сделал, если бы не знал о фантомных болях. Конечности не будет, а она, боль, останется. Значит, нужно терпеть. Нога хоть и плохо разгибалась, часто дрожала, была изуродована шрамами, а все же помогала хотя бы крепко стоять.

– Абдула, выключи свою тарахтелку, не слышно ни фига, – раздался сердитый крик из окна дома.

– А чего тебе слушать? – проворчал он себе под нос. – Новости? Все равно в них правды не скажут.

И все же пилу выключил.

Звали его Иваном. Абдула – одна из нескольких кличек. Если сказать точнее, прижившаяся. Сначала Моджахедом прозвали, но от этого Ваня всех быстро отучил. Стоило ему услышать это прозвище, как он лез в драку. Переименовали в Афганца. Кличка сама не прижилась. Хромой – тоже, слишком безликая. И стал Ваня Абдулой. Внешне он походил на главного злодея из фильма «Белое солнце пустыни». Смуглый, бородатый, статный. В чалме. Он в молодости был красив. Но годы не пощадили Ивана. А больше болячки. Он подорвался на разрывной мине, когда служил в Афгане, и его тело пронзило несколько осколков. Пострадала не только нога, еще брюшина. И сильно контузило. До сих пор у него оставались провалы в памяти, случались панические атаки. А с того взрыва прошло чуть ли не сорок лет!

Родом Абдула был из Средней Азии. Его призвали в ряды Советской армии, он служил в дивном городке под Рязанью. Полюбил его всей душой, как и русскую природу. В их пыльном степном краю все было уныло: серая земля, деревья, вода в арыке. Попав в среднюю полосу России, не мог налюбоваться на зелень травы, синеву воды, белизну снега. А как прекрасны оказались березки! Они росли и на территории части, и за ее пределами. И в них водились соловьи. Чтобы послушать их трели, Абдула готов был вскакивать по утрам на построение. Еще он открыл для себя тихую охоту. По осени под березками грибы вырастали. Тоже разноцветные: коричневые, желтые, красные. Моховики, лисички, подосиновики. Но особенно ему нравились сопливые маслята, к шляпкам которых липли и листья, и иголки редких елей, и букашки.

Когда ребят из их части начали отправлять в Афган, Абдула не испугался. Да, расставаться с полюбившимся краем не хотелось, но он был уверен, что вернется. Их убеждали в том, что в военных действиях первогодки участвовать не будут. Зато сулили быстрое повышение по званию, тройную зарплату. Абдула был влюблен в одну местную девушку, Машеньку. Когда его отпускали в увольнительную, молодые люди гуляли по парку, в кино ходили, мороженое ели в кафе. Все было невинно, они даже не целовались, но Абдула чувствовал, что Машенька тоже к нему неравнодушна. А что? Он красивый, статный, непьющий. Не наглый, добрый, а какой хозяйственный! То грибов ей принесет, то ягод, то солонку, вырезанную из дерева.

Абдула планировал посвататься к Маше. Верил, они будут прекрасной парой. Она скромная, красивая и тоже сирота. Только Абдула воспитывался родственниками, а она в детском доме провела половину жизни. Новую начнут вместе. Он с его-то золотыми руками дом построит! Да не в городке, в деревне. Хозяйство заведут, будут ходить вместе по ягоды, грибы. Он станет плотником, Маша будет в школе преподавать, учится в педагогическом. Они нарожают кучу красивых детишек. Метисы обычно невероятно хороши. Как и Абдула с Машей. Они дивно смотрелись вместе, она маленькая, беленькая, розовощекая, он крупный, смуглый, с рублеными чертами лица и черными как ночь глазами.

Машенька провожала Абдулу. Обещала писать и ждать. И ему пришло от нее несколько писем, которые парень зачитал до дыр, но связь оборвалась, потому что его перебросили туда, куда не доставляли почту. А те письма, что привезли по прошествии времени в больницу вместе с остальными вещами, он сжег. Не хотел вскрывать конверты, потому что знал, им с Машей не быть.

Абдула понимал язык дари, на котором разговаривали талибы (на нем и пушту, реже на арабском). В его краях он тоже ходил. Был похож на местного жителя. Исповедовал ислам, то есть читал Коран, знал молитвы. Кроме всего, отличник боевой подготовки, башковитый парень в прекрасной физической форме. Абдулу перевели в разведку. После месяца учебки он, уже с бородой, в местных одеждах, с мешком за плечами отправился бродить по окрестностям. Много полезной информации добыл, пока в плен не попал. Но смог оттуда сбежать. Увы, до части своей не добрался. Подорвался на мине. Его нашли солдаты Советской армии, хотели добить, но услышали русскую речь. Абдула в бреду разговаривал с Машенькой. Тогда его доставили в госпиталь, начали лечить.

Придя в себя, солдатик не помнил ни имени своего, ни откуда родом. О Машеньке тоже забыл. Но это и хорошо. От ноги до брюшины все пострадало, включая половые органы. Остался парень недееспособным. И если ходить он научился, пусть и с костылями, то о восстановлении детородных функций можно было не мечтать. А память, как говорил доктор, вернется, пусть и частично. Оказался прав. Когда Абдуле привезли в госпиталь его вещи, он начал рассматривать их и напрягать мозг. Ему велели не торопиться, но что еще делать лежачему евнуху, если не воскрешать приятные воспоминания?

Первое, что нарисовалось перед мысленным взором, так это березняк. Влажный, осенний. Грибы во мху. Потом соловьиные трели. Их воинская часть под Рязанью. Всплыла и Машенька, маленькая, беленькая. Неотправленное письмо ей было в вещах Абдулы…

Впрочем, его звали иначе: Бахтияр. Что означало – Счастливый. Среди моджахедов было несколько его тезок. Поэтому раненый солдатик не хотел оставлять свое имя. Он попросил называть себя Иваном. Именно так обращались к нему духи, к которым он попал в плен, избивая, плюя ему в лицо.

И стал он Иваном и по документам, но уже по возвращении в СССР. Пошел и сменил паспорт. А воспоминания о Машеньке и своих планах на будущее с ней похоронил. Или сжег вместе с ее письмами? Зачем ей, красавице, инвалид?

Иван и домой, в Среднюю Азию, не вернулся. Не хотел быть обузой родственникам. Как и видеть пустынно-унылый пейзаж. Боялся, что погрязнет в жалости к себе и пустит пулю в лоб. Остался в средней полосе России. Его сослуживец жил под Калугой, позвал к себе. Обещал крышу над головой, трудоустройство. Иван приехал к нему. Поселился в бане, устроился плотником в колхоз. Через пару месяцев получил свою комнатушку в общежитии. Скромно жил, по совести работал. И все было нормально до тех пор, пока Советский Союз не развалился. А вместе с ним колхоз, армия. Перестали платить зарплаты, пенсии задерживали, льготы отменили. Плотник Иван перебивался случайными заработками, да как отбирать последнее у бедных? Не могли заплатить, брал едой, дровами, вещами. Спасало то, что семьи нет. А у сослуживца имелась. Поэтому, когда начались военные действия на Кавказе, он в контрактники подался.

Иван же не мог. Да и не хотел. Осознал, что нет в войне победителей. Как правых и виноватых. В бой идут солдаты и офицеры по приказу, гибнут, калечатся, а те, кто их отправил сражаться, – пухнут от важности и денег. Он помнил всех, кого убил. Да, врагов. Но у них были матери, жены, у кого-то дети. И так горько становилось Ивану, что раны его болели сильнее обычного. Поэтому запил. До этого не употреблял алкоголь вообще. Но попробовал, оказалось, он притупляет боль. Любую! И стал Иван брать за свою работу пузырями.

Его друг, отслужив, начал пить вместе с ним. Вроде целехоньким вернулся, а психика пошатнулась. Ни с того ни с сего впадал в буйство. После этого жена от него ушла, естественно, забрав сына, мать перестала пускать на порог. Иван вразумлял товарища. К бабкам его возил. И вроде одна мозги вправила. Перестал друг пить, дебоширить, решил помириться со всеми. Мать простила, конечно. А жена нет. Не желала воссоединяться. Тогда друг еще один контракт подписал и снова вернулся на войну, чтобы больше заработать и все деньги к ногам супруги бросить. А то в прошлый раз всего лишь японскую видеодвойку купил, которую в буйстве расколотил, сыну «Денди», а жене шубу из собаки. Пьяным брал, сказали – лиса. Но когда та намокала, воняла псиной.

На второй войне он погиб. Останки привез офицер, которого Иван знал еще солдатом. Одновременно в Афган попали, а вернулись с интервалом в полтора года. Оба с ранениями, но Хомяк с легкими и вскоре. У него была фамилия Хомяков. Звали Ильей. Как былинного богатыря Муромца. Паренек хотел стать генералом. Поступал в военное училище, но не прошел. Он был хил и не особо умен. Но в армию его все же призвали. На срочную службу. И Хомяк сам попросился в Афган. Там чуть ли не в первый день попал под град пуль. Все прошли навылет. На родину Хомяк вернулся уже в статусе боевого солдата, раненного в сражении. Его повысили в звании сразу до старшего сержанта. А по окончании срочной службы дали направление в военное училище. Хомяк закончил его. Поступил в академию. Но когда начались военные конфликты на Кавказе, снова ринулся в бой. И там он, бедолага, получил ранение, опять сквозное, но был переведен в штаб.

Хомяк проникся судьбой Ивана и стал ему помогать. Выбил приличную пенсию, а не грошовую, медаль за заслуги перед Отечеством, санаторное лечение. Главное же – квартиру в Калуге. В городе и работу найти легче, и медицинскую помощь получить. Еще мечеть в нем имелась. Татарская диаспора построила. Начал Иван туда похаживать. Просил у всевышнего (единого для всех) сил. Тот помог. Иван пить бросил, терзаться, работу по душе нашел и даже женщину. Ей не нужны были плотские утехи, только помощь и поддержка. Изнасиловали ее, бедняжку, в молодости. Да не просто, а извращенно – затолкали в нее бутылку из-под шампанского, потом разбили. Таким образом передали послание отцу, не пожелавшему платить крыше. Он как раз винно-водочные точки держал.

Несколько лет длились платонические отношения двух инвалидов. Так бы и продолжались, но женщина решила уйти в монастырь. Иван и в этом ее поддержал. А вскоре переехал в Сочи. К Хомяку. Тот, избежав смерти и тяжелых ранений на войне, умудрился покалечиться в мирной жизни. Катался на лыжах на Красной Поляне, неудачно упал, повредил позвоночник. Врачи были уверены, пациент пойдет. Травма не самая серьезная. Но тот так и не встал на ноги. Жена ушла, потому что никогда не любила, жила из выгоды, а если точнее, осталась в квартире, купленной на «чеченские» деньги, а Хомяка к матери отправила. Та ухаживала за сыном, пока силы были. Потом и она слегла. Иван, что вел с другом переписку, узнав об этом, выехал в Сочи. Стал Хомяковым помогать. Когда старушка преставилась, продал квартиру в Калуге и переехал в Краснодарский край насовсем. Купил развалюшку на окраине, отремонтировал, канализацию провел. Хомяка навещал почти каждый день, но не жил с ним, поскольку соцработники ветерану войн помогали. И все бы ничего, но неугомонный и неудачливый подполковник в отставке полез чинить электричество. Проводка в доме ни к черту, то лампы мигали, то телевизор вырубался. И Хомяк вместо того, чтобы специалиста пригласить, решил сам разобраться. Его шарахнуло током так, что на один глаз мужчина ослеп, а у второго осталось тридцать процентов зрения.

Тогда-то Иван и понял, что должен быть с Хомяком постоянно. Он хотел бы перевезти его в свой уже прекрасный дом (и не на окраине – город разросся), но тот заупрямился. Не соглашался уезжать из отчего. В нем он вырос. И местоположение обожал, рядом дендрарий. Пусть Хомяк уже не видел его красоты, но помнил каждую аллейку и мог воссоздать картинку в воображении, а еще обонять, осязать, слушать журчание водопадов, пение птичек, треск цикад. Прогулка по дендрарию была обязательной. Хомяка ни дождь не останавливал, ни морозец, только град или ураган. Даже без сопровождения мог на нее отправляться.

Илья Хомяков занимал половину дома. Во второй жили две пожилые сестры, старые девы. Они с удовольствием согласились на обмен. После того как сосед вырубил свет во всем строении, они стали опасаться за свою жизнь. Не знали, чего от него ждать. Вдруг газ не перекроет, а потом возле плиты закурит? Сигарету рядом с баллоном бросит? Сослепу! Или просто с ней уснет…

В общем, Ивану даже уговаривать женщин не пришлось. Сделка состоялась, и он переехал.

Дом нуждался в ремонте. Обе его половины были в плачевном состоянии. Приобретенная Иваном разве что чистой оказалась. Несколько лет он приводил строение в порядок. Основную работу сам делал, но здоровье не позволяло на полную катушку вкалывать. Пришлось помощников нанимать. Ладно, Хомяк мог договариваться с людьми. Именно он находил работяг, которые по-божески брали. Иначе не хватило бы их двух пенсий ни на что.

Приведя дом в порядок, Иван наконец занялся тем, что любил: плотничеством, но не бытовым, а творческим. Резал из дерева садовую мебель, фигурки разные, мог изготовить наличники в старорусском стиле, крышу на беседку в восточном, быка для аттракциона в ковбойском. Сейчас Абдула ваял зайчика-попрыгайчика для детского сада. Брал по минимуму, потому что это для деток. Хомяк был этим недоволен. Говорил, что так он сделает лучше не им, а мелкому чиновнику или заведующему садиком, который положит в карман больше обычного.

– Это будет на их совести, – отвечал ему Иван.

– Нет ее у них, понимаешь?

– А у меня есть…

– Дураки мы с тобой, Абдула. Что ты, что я. Мог бы столько денег наворовать, когда в штабе служил. А мне совесть не позволяла. И что в итоге?

– Спишь спокойно.

– Если бы! Помню каждого солдата, которого доставил в цинковом гробу на родину. Они являются ко мне, поэтому кричу… – Это было правдой. Хомяк просыпался от кошмаров, Абдула вслед за ним, и они перестукивались через стену, успокаивая друг друга. Оба знали азбуку Морзе.

Этой ночью Хомяк спал особенно тревожно. И весь день капризничал. А вообще они дружно жили.

– Абдула! – снова послышался крик товарища.

– Что?

– Я поставил говядину разогреваться, салат нарезал. Поедим?

– С удовольствием. Только сполоснусь.

С весны по осень они мылись в летнем душе. Это было удобно. Бочка, нагревающаяся от солнца, вода, уходящая в огород, шторка, а не стены, между которыми нужно втискивать кресло. А шланг отсоедини – вот тебе и кран для омовений перед молитвой. Абдула совершал намаз, как и положено, пять раз в день.

Приняв прохладный душ, Иван, покряхтывая, поковылял к дому. Нога болела уже нестерпимо, придется делать укол. Боясь впасть в зависимость от обезболивающих, он тянул с инъекциями до последнего. Бывало, принимал обычные таблетки. Но они больше как плацебо действовали.

Вколов ампулу диклофенака, Иван-Абдула полежал на кушетке пару минут. Боль сразу не ушла, но притупилась. Когда это произошло, он услышал голос. Хомяк с кем-то разговаривал, находясь у себя в кухне. Абдула сразу поднялся на ноги. Взял костыль, которым все чаще стал пользоваться, и направился к выходу из собственной половины дома.

Когда он зашел на территорию друга, то увидел молодого мужчину с густыми белокурыми волосами. Челка закрывала брови, ресницы тоже были светлыми. Но глаза не выглядели поросячьими. Серо-зеленые, очень выразительные и умные. Ими он посмотрел на Ивана, затем улыбнулся.

– Здравствуйте, а я по вашу душу, товарищи афганцы, меня зовут Дмитрий Правдин, я журналист, – сказал он и протянул руку, чтобы обменяться рукопожатиями.

Глава 4

Город Димона не восхитил. Да, Сочи стал краше, что неудивительно, столько денег в него вбухали, когда готовили к Олимпиаде, но особого лоска не появилось, а от былого уюта почти не осталось следов. В детстве он ездил сюда с родителями. Они отдыхали только в частном секторе, порой в плохо приспособленных для комфортной жизни времянках, но в этом была своя прелесть. Димке нравилось бегать по саду в уборную, подбирая с тропинки опавшую алычу и абрикосы. Нравилось греть чай в банке, сунув в нее кипятильник. Нравилось даже то, что продукты, хранимые под тазом на веранде, воровали то ли кошки, то ли крысы. Они просыпались ночью от грохота, выбегали и хохотали, видя зверьков, что несутся с добычей прочь. Больше они, конечно, маленького Димона веселили, маме наверняка было жаль продуктов. Но где их еще хранить, если холодильник один на всех отдыхающих и места в нем хватает только для скоропортящегося?

Когда мальчику исполнилось восемь, они семьей переехали в Португалию. Отец-архитектор был нанят крупной фирмой, строящей мосты. Жили они в Лиссабоне. И жили хорошо. Глава семьи достойно зарабатывал. Фирма снимала им дом. Мама занималась хозяйством и три раза в неделю преподавала в посольской школе изобразительное искусство (с отцом они познакомились в универе). Димон учился. Он быстро освоил португальский. А еще английский и африкаанс. В столице Португалии было много эмигрантов с Черного континента. Местные держались от них подальше, а любопытный русский мальчишка вечно крутился рядом. Он подружился со своими ровесниками. Они вместе гоняли в футбол. Димон знал, что отцы некоторых парней торгуют наркотиками или продают контрабандные товары, и догадывался, что тем же займутся их сыновья. Но его это не пугало. Более того, привлекало. Дружить с прилизанными посольскими детками он не хотел. Был у него лишь один белый приятель, но и тот из неблагополучной португальской семьи. Его мама уборщицей работала, в том числе у них, а батя отбывал срок за разбой.

– Нашего сына тянет к отбросам общества, – сокрушался отец Димона. – У моих коллег из фирмы есть дети, почему наш мальчик не дружит с кем-то из них? Я столько раз его знакомил с ними на семейных праздниках…

– Чем тебе не нравится Хосе? – так звали сына уборщицы.

– Он еще более или менее. Только курит в девять лет, а так парень вроде нормальный. Но эта его черно…

– Бровая? – заканчивала за него слово мама, ее коробил расизм супруга. Пусть не воинствующий – бытовой.

– Да, брови у этой компании тоже черные. Но я не пойму, почему Димка с ней якшается?

– Играет в футбол, учит новый язык…

– И попадает под дурное влияние.

– Ты не доверяешь собственному сыну?

– Он ребенок. Его можно научить чему угодно сейчас, в том числе плохому.

– Нет, наш сын правильно воспитан. Он умен. Добр. Рассудителен. И он открыт. Димка – дитя будущего. Он истинный космополит. Свободный от местечковых влияний, предрассудков, амбиций человек.

– Не много ли ты возложила надежд на десятилетнего?

– Он личность!

Подслушавший этот разговор Димон не все понял, но сделал главный вывод – мама на его стороне.

Кто бы мог подумать, что именно она забудет о том, что он космополит, личность, человек будущего, когда сын приведет в дом свою любимую девушку Латифу. Черную как ночь. Сестру лучшего друга Манди, мелкого дилера, и дочь депортированного в Африку преступника.

– Она тебе не пара! – заявила мама и вытолкала Латифу за дверь.

Димон последовал за подругой. В пятнадцать он сбежал из дома. Невеста была старше его всего на пару лет, но значительно опытнее. Она показала ему, что такое настоящая страсть. Димка попал к ней в рабство. Сексуальное! Но смог из него вырваться. И помог ему в этом Манди.

– Брат, беги от нее, – сказал он ему.

– Нет. Мы любим друг друга.

– Она тебя нет. Я не знал этого. Иначе сказал бы раньше.

– Ты ошибаешься.

– Она не забыла своего бывшего. Он был в банде с отцом. Сейчас сидит. А ты просто игрушка для Латифы. Очередной белый лох, с которого можно что-то поиметь.

– Что ты несешь?

– Я нашел у нее куклу, похожую на тебя. Латифа совершает обряды, чтобы привязать тебя к себе. Не успеешь оглянуться, как обнесешь собственный дом, а потом станешь своей белой мордашкой отвлекать туристов, чтоб такие, как я, тырили у них кошельки.

– Не верю.

Манди достал из бокового кармана своих широченных джинсов куклу. Она на самом деле была похожа на Димона: белые кудри, серые глаза, пятно на скуле – он родился с таким, в форме клубнички. С фигуркой явно производили какие-то манипуляции. Она была прожжена в некоторых местах и запачкана чем-то. Не кровью ли? Менструальной? Для приворота, как он слышал, это самое сильное средство.

– И что мне с этим делать?

– Сходи к Большому Папе. Он скажет.

Димка знал, о ком речь. Седой татуированный старик с белыми глазами был уважаем всей африканской диаспорой. Он не выходил за пределы своего двора, но всегда был сыт и пьян. Все, чего бы не желал, ему приносили. Большой Папа любил качаться в гамаке, устремив незрячие глаза в небо. А еще вкусно есть, пить порто и курить крепкий табак. Наркотики он тоже употреблял, но редко и только растительного происхождения. Когда был моложе, обожал секс. По слухам, мог удовлетворить до пяти женщин в день. Но Димон застал его уже в период угасания, когда Большому Папе достаточно было раза в неделю.

Слепой старик встретил белого мальчика приветливо. Сказал, что слышал о нем. Ощупал куклу. Покачал головой.

– Что, ничего нельзя сделать? – испугался Димон.

– Я сокрушаюсь из-за того, что тобой хотели воспользоваться. Ты чистый, светлый. Нельзя так поступать с подобными.

– А с другими можно?

– Они ничего не меняют во вселенной. Это серая масса. – Старик начал поджигать свечи, стоящие на алтаре, где и черепа мертвых животных, и копченые ящерицы, и сушеные растения. – А ты – лучик света. И если погрязнешь во мраке, нарушишь баланс.

– В Вуду есть такие понятия?

– Откуда я знаю? Меня баптисты воспитывали. Но сила во мне есть. И я воспользуюсь ею, чтобы тебя освободить…

Большой Папа начал колдовать. Димон смотрел на него и не мог отделаться от ощущения, что стал участником спектакля. Не верил он в эти магические штучки. Но, что удивительно, после обряда его будто отпустило. Захотелось к родителям, а не под бочок Латифы.

Блудный сын вернулся домой. На радость маме с папой. И все же они его от греха отправили подальше. Сначала на Мадейру, в подготовительную школу. Потом в Мадрид. Там Димон отучился год в колледже. По отличной специальности, связанной с архитектурой и дизайном. Но понял, что это не его. Переехал в Барселону. Поступил на языковедческий. При его знаниях это было несложно. Димон даже получил стипендию. Это позволило родителям смириться с тем, что ребенок не желает их слушать, а идет своим путем. Он блестяще учился, работал переводчиком, особенно востребованы были его знания африкаанс. Но многие из чернокожих мигрантов говорили на французском, и Димка освоил и его. Потом арабский. Получив диплом, парень решил продолжить образование. Захотел стать журналистом. И, как ему казалось, этой профессии его могли научить только в России. Он вернулся на историческую родину, поступил в МГУ.

По окончании университета начал работать журналистом-международником. Знающего несколько языков Дмитрия Правдина рвали на части телекомпании, и он выбрал крупнейшую. Ездил в командировки, освещал важные события, брал интервью, снимал сюжеты для новостей и политических ток-шоу. Через два года в своей работе разочаровался. Приходилось на многое закрывать глаза, а зачастую искажать правду. Димон понял, что пора становиться независимым журналистом. Как раз кончился его контракт с телевизионным гигантом, и он не стал его продлевать, хотя ему сулили большую прибавку, а перешел на другой канал, либеральный. Но и там не прижился. Опять его работу контролировали. Передачи, видите ли, получались недостаточно злободневными, требовали подбавить жарку.

И плюнул Димон на всех начальников, решил работать на себя. Снимать то, что нравится. Соответствовать фамилии, рассказывать правду, но о том, что волнует именно его. Быть честным с самим собой, это самое важное. Дима завел свой ютуб-канал, вбухав все сбережения в оборудование, зарплату команде, рекламу. Первое время тяжко было. Думал Димон даже к отцу за финподдержкой обратиться, но выстрелил один документальный фильм о домашнем насилии со стороны женщин. До Правдина все говорили только о мужьях, колотящих и унижающих своих вторых половинок. Но Димон нашел мужиков, подвергающихся этому. Некоторых уговорил показать лица, другим их замазали. Были в фильме и отцы, над которыми издевались дочери. Сыновья, запуганные матерями. На Правдина ополчились феминистки, начали писать жалобы на него. А одна ненормальная баба в прокуратуру подала заявление. Все это только на пользу каналу пошло. Умножилось число подписчиков, просмотры перевалили за миллион.

Димон Правдин добился успеха как журналист. Пандемия еще свое дело сделала: на изоляции люди залипали в интернете или телеке. Тупо пялились в экран, хотя до этого думали, что посвятят свободное время саморазвитию. Как минимум станут больше читать, а то и выучат иностранные языки, займутся йогой, освоят вязание, нотную грамоту, программирование. Но обстановка ко всему этому не располагала. Всем хотелось отвлечься и развлечься.

Правдин делал контент. Реализовывался и отлично зарабатывал. Но! Не имел личной жизни. Секс на пару-тройку раз (а чаще на один) не в счет. Последние его серьезные отношения закончились несколько лет назад. Тогда он еще на государственный канал работал. Точнее, дорабатывал. Полтора года они продлились. Пока Димон по командировкам разъезжал, его ждали, встречали душевно. А когда он начал от них отлынивать, оказалось, что они с любимой не очень хорошо ладят. В бытовых вопросах не сходятся, предпочитают разный досуг, да и в сексе не подходят друг другу. Когда он редкий, то яркий. В разлуке оба накапливали энергию, и получался взрыв. Но стоило молодым людям оказаться в обычных отношениях, когда люди вместе проводят каждый день, спят, принимают пищу, ходят в гости, за покупками, как все изменилось. Будни Димы и его женщины оказались поистине суровыми. Он, привыкший жить в отелях, ждал, что бардак, который он развел, будет кем-то устранен. Она ждала, что ее будут развлекать не пару раз в месяц – чаще. А ему чаще не хотелось. Как ей заниматься сексом. Она говорила: лучше давай сходим вместе в спортзал. На прогулку, пробежку, посетим скалодром, картинг, аквапарк. А Димону, как большинству мужчин, приятнее было бы после тяжелой трудовой недели отоспаться, отлежаться, позаниматься сексом, поесть домашнего, посмотреть футбол.

– Я думала, ты особенный, – выдала девушка Димы перед расставанием. – А ты, оказывается, обычный, среднестатистический русский мужик.

Он спорить не стал. Собрал вещи и ушел (жили у нее). По бывшей недолго скучал. А спустя три месяца и думать перестал о ней. Вспоминал приятные моменты, связанные с ней, и только. Она же вздумала помириться. Должно быть, поняла, что обычный мужик – это не так уж плохо. Образованный, зарабатывающий, честный, непьющий… Но Димон назад не захотел. Впервые он вкусил свободы. До этого жил то с родителями, то с соседями по общагам, то с девушкой, а тут один. Можно валяться, носки разбрасывать, есть из кастрюли, ночевать на работе, вкалывать ночь напролет или играть в приставку, приводить друзей или девушку из тиндера… Заводить домашних питомцев! Димону всегда хотелось иметь кота. Но его дама сердца была категорически против. Говорила: ты вечно в разъездах, приедешь, приласкаешь, за ушком почешешь, а вся забота на мне. Правдин долго выбирал котейку на сайтах. Метался между сибирским и мейкуном, потому что хотел пушистого. А завел «дворянина». Подобрал на улице тощего блохастика с огромными ушами и больными глазами. Назвал Хорхе в честь одного из друзей детства. Тот тоже был тощ, черняв и лопоух. Отъевшись, подлечившись, питомец расцвел. Стал красавцем с лоснящейся шерстью. Хозяина Хорхе обожал, хотя чувства свои редко демонстрировал. А вот гостей в своем доме еле терпел. Особенно случайных бабенок. Они мешали крепкой мужской дружбе Димона и Хорхе, за это получали. Кот то прудил в их обувь, то драл ее, мог на сброшенный лифчик отрыгнуть. Но Ладу, директора Правдина, признал. Именно с ней тот оставлял животину, когда уезжал в командировки.

Сейчас Димон находился в Сочи. Отправился на разведку. В данное время он работал над фильмом о войне в Афганистане. Точнее, о предателях. О тех, кто перешел на сторону врага в Великую Отечественную, было сто раз говорено. Но при любом военном конфликте находятся те, кто выбирает сторону врага. По разным причинам. Димон решил разобраться в этом вопросе. Он начал встречаться с ветеранами-афганцами. Те рассказывали о сослуживцах, которые дезертировали и примыкали к талибам, но то были единицы. И меняли они сторону по религиозным убеждениям. Этот вопрос затрагивать Димон не хотел. Сам он был атеистом, но с уважением относился к верующим, какому бы богу они ни молились. Журналистское расследование зашло в тупик. Правдин уже хотел отказаться от идеи, как познакомился с дядькой Ибрагимом.

То был пожилой узбек. Держал ресторанчик национальной кухни, где готовили лучший в Москве плов. Димону это заведение показал один из афганцев, и ему так понравилась и еда, и атмосфера, что он стал туда захаживать. Если не обедал, то пил чай и курил кальян. Ибрагим сам подошел к нему знакомиться, разговорились. Оказалось, старик знал о войне в Афгане не понаслышке. Жил на пограничной территории, сталкивался и с советскими солдатами, и с талибами. Не кривя душой, рассказывал о том, что помогал едой и водой и тем и другим. Задавали вопросы, отвечал. Требовали спрятать кого-то, делал это. Боялся за семью, детей малых, вот и проявлял лояльность.

– Как-то ночью в дверь моего дома постучали. Не кулаком – прикладом. Я открыл. На пороге стояли двое: мужчина-талиб и русская женщина, но в традиционной одежде мусульманки.

– Как вы поняли, что она русская? – задал уточняющий вопрос Димон.

– Физиономия у нее была… Как у вас говорят? – Он пыхнул дымом. Разговор велся за кальяном. – Рязанская?

– Да, есть такое выражение, – хмыкнул тот.

– А еще разговаривала она на пушту, но ругалась по-русски. Материлась то есть. Мужчина ее Фатимой называл. Но она Анечка или Танечка. Я так понял, она была любовницей моджахеда. И дезертиркой. Служила в рядах Советской армии, но переметнулась.

– Медсестрой была или переводчиком?

– Не могу сказать точно, но думаю, снайпером. При ней была винтовка с оптикой. И держала Фатима ее уверенно.

– Что эти двое от вас хотели?

– Женщине нужен был ночлег, возможность отдохнуть, помыться и переодеться. Была осень 1988 года. Все понимали, что советские войска вот-вот выведут. Остаться в Афгане Фатима то ли не хотела, то ли не могла. Скорее последнее. Комитет госбезопасности тогда еще был практически всемогущ. И если бы чекисты нашли ее, то казнили бы как предателя. – Говорил Ибрагим по-русски отлично, его мама преподавала язык в школе, но с заметным акцентом. Как Димон на португальском и испанском. А вот африкаанс его звучал идеально. Правда, писать и читать на нем он не мог, в точности как его друзья детства, почти все они были неграмотными. – Фатима осталась в моем доме на сутки. Спала весь день. Видно, устала очень. Границу можно было безопасно перейти только по горам. Это тяжело.

– Любовник с ней был все это время?

– Нет, ушел. Договаривался, наверное, с проводниками. От нашего горного села до ближайшего городка пятьдесят километров по охраняемой военными дороге или двадцать козьими тропами. Те, кто их знал, очень хорошо на той войне заработали. И людей перевозили, и лекарства, и оружие.

– На чем?

– На мотоцикле с коляской.

Димон подумал, что сам дядька Ибрагим тоже внакладе не оставался. Если не как проводник или контрабандист, то как посредник, схронщик и просто нужный человек имел неплохой доход. Не всякий узбек из горного села может переехать с семьей в Москву, всех детей пристроить, а для души открыть в столице ресторан. Но эти мысли Димон оставил при себе и продолжил внимательно слушать.

– Отдохнув, Фатима помылась и переоделась в европейскую одежду: штаны, майку, рубаху свободную. На голову натянула панаму. У нее оказались соломенного цвета волосы, заплетенные в косу, дородное тело.

– Настоящая славянская красавица?

– Нет. Но не страшная. Обычная.

– Типичная?

– Да. Незапоминающаяся внешность.

– Никаких особых примет?

– Была одна – наколка на руке. Увидел ее, когда рукав рубашки задрался. Она быстро его одернула, пуговицу застегнула. Спрятала то есть особую свою примету.

– И что там было выбито?

– Строка из стихотворения великого афганского поэта Ахмед-хана Дури. Знаю это, потому что бывал в кишлаке, где тот жил и творил. Там музей был (а может, и есть). И эта цитата была выбита на могильном камне.

– Поэта?

– Его жены. Она умерла молодой. Девушку убили – в тех краях всегда было неспокойно. Амед-хан посвятил ей оду. После чего уехал из села в столицу, где и скончался. По неофициальной версии, от опиума. В учебниках же написано – от лихорадки. А останки его привезли в родной кишлак Карагыш. Так что его могила тоже там.

– Как звучала та строка?

Дядька Ибрагим нараспев продекламировал ее.

– Красиво, – отметил Димон. – Но непонятно.

– В переводе «Мы вместе собирались улететь за горизонт, но тебе перебили крылья, а мои опустились сами…»

– В оригинале звучит лучше. – Старик кивнул. – И что, ушла эта женщина?

– Да. Ее спутник, он был одноглазым, с повязкой, как у пирата, посадил Фатиму в люльку, после чего ушел.

– В благодарность оставили винтовку?

– Нет, это очень дорого. Она ее с собой забрала. Наверное, отдала проводнику после того, как благополучно переправилась. Мне патронами отсыпали, и я их продал потом.

– К чему ты мне, дядя Ибрагим, это рассказал? Не просто же так?

– И просто, и не просто. Я старый, люблю поболтать. Но и тебе помочь хочу. Если о ком и снимать документальный фильм, то это о Фатиме. – Он жестом подозвал кальянщика, тот поменял угли. От дыма у Димона уже голова кружилась, а старик чувствовал себя прекрасно. – Она вместе с грязными вещами, которые я выкинул, сбросила браслет золотой. Не заметила, у нее много их было. Я решил продать его. Зачем же добру пропадать? Показал знакомому ювелиру-афганцу. Тот напрягся. Спросил, где я его взял. Ответил: нашел. Где? В горах, говорю, недалеко от дома своего. А еще вещи женские. Ювелир сходил за братом, показал браслет ему. Тот в слезы. Оказалось, украшение его жене принадлежало. Она под обстрел попала, погибла. И с ее трупа все украшения пропали. Конкретно это изготовил ювелир в подарок на свадьбу невесте брата.

– И что было дальше? – Правдин искренне заинтересовался историей. Тогда он не думал, что может раскрутить ее, просто слушал деда Ибрагима как хорошего рассказчика, летописца, но не выдумщика. Он верил ему.

– Они рассказали мне о Фатиме по кличке Шайтан. Сначала она расстреливала русских солдат. Работала как снайпер и как палач. Потом начала убивать без разбора. Среди ее жертв были и мирные жители. Однажды она выстрелила в женщину, которую назвала предательницей.

– Афганку?

– Да. Та была очень красивой, на нее засматривались бойцы. А Фатиме, как я понял, кто-то из них нравился. Она убила ее, но, чтобы не казнили за самосуд, подкинула ей улики, указывающие на сговор с врагом.

– Какая продуманная баба, – пробормотал Димон. – Но встречаются и такие психопаты. Женщин среди них, правда, очень маленький процент.

– Она не была похожа на маньячку. Это не только мое мнение. В селе, где Фатима устроила бойню, ее знали. Никакого удовольствия от убийства она не получала. Но и угрызений совести не испытывала. Мы комаров травим да мух прихлопываем, а она так людей.

– Это как раз признак социопатии.

– Я в этих мудреных терминах не разбираюсь. – Старик отложил трубку кальяна. Накурился и наговорился. – Но ты все по полочкам разложишь, когда снимешь фильм о Фатиме-Шайтане. За ее голову давали очень много. Ее смерти хотели и моджахеды, и чекисты. А она улизнула.

– Может, нет? И ее нашли и казнили?

– Допускаю. Но мне почему-то кажется, что она до сих пор здравствует. Ведет обычную жизнь. Разводит собак или печет торты на заказ.

– Работает консьержем. – Димон припомнил женщину, что следила за порядком в его подъезде. У нее лицо такое хмурое, будто она порешила несколько сотен человек.

– Или на почте, – усмехнулся дядька Ибрагим. – Но даже если так, ты ее не найдешь. Зато сможешь снять интересный фильм-расследование.

– Да, очень хочется разобраться в этой истории. Но с чего начать?

– Не мне тебя учить.

– А я бы послушал совета.

– Ты со многими ветеранами успел познакомиться, так? – Димон кивнул. – Узнай у них, кто служил в части, что стояла в кишлаке Карагыш. Отправь запросы в военные архивы, должны рассмотреть. Но это время займет.

– Да, а мне надо быстро.

– Перегореть боишься?

– Что-то вроде этого. Дядька Ибрагим, а ты свой рассказ на камеру повторишь? – Тот покачал головой. – Лицо замажем, голос изменим.

– Нет, сынок. Меня не впутывай. Моя хата всегда с краю была, поэтому и выжил.

– Понял тебя.

– Но, если узнаешь что-то, уважь, расскажи.

Он пообещал и показать тоже.

Выйдя из ресторана, Димон набрал одного давнего приятеля. Вместе работали на Центральном телевидении. И ушли оттуда почти одновременно. Димон по своей воле, приятеля попросили. Уволить хотели, да побоялись. Он монтажером работал, а развлекался взломом баз, декодированием, созданием вирусных программ. Как-то встроил в репортаж двадцать пятый кадр с призывом к митингу. После этого и хотели погнать поганой метлой, но приятель намекнул начальству на то, что имеет компромат на всех, включая генерального, и сольет его в Сеть. Решили расстаться с монтажером мирно. Еще и премию квартальную выдали.

Сейчас приятель обитал на Кипре. Сидел на вилле, играл в «Доту». Зарабатывал этим большие деньги. Ради прикола иногда взламывал базы. Димон надеялся, что он сделает это и для него.

Приятель не отказал. И уже утром Правдин получил данные обо всех служащих части № 1122. В том числе переведенных в другую, погибших, пропавших без вести. Женщин среди них было немного. И все же полтора десятка. Имя одной Димон узнал, уж очень оно было красивое – Лаура. Об этой девушке он слышал от командира мотострелковой роты Петрухи. Девушка работала в штабе, и офицер был в нее влюблен. Платонически, поскольку на гражданке его ждала жена. По словам Петрухи, чувства не прошли и через тридцать пять лет, и он на каждый день рождения Лауры отправлял ей посылкой коробку любимых конфет «Красный мак». А в ответ получал открытку с благодарностью.

Жила Лаура в Подмосковье, и Правдин отправился к ней в гости. Решил лично поговорить, а не по телефону. Заодно воздухом подышать.

Женщина встретила его приветливо. Усадила на диван, налила чаю. Димон объяснил, зачем приехал. Лаура выслушала, после чего достала из серванта фотоальбом.

– Есть общий снимок, – сказала она. – На нем все мы, девчонки-служащие в части. Вот это я, – указала на самую красивую. У Петрухи губа была не дура. – Дина, Маша, Зульфия и Фима. Скорее всего, вам нужна последняя.

Димон сверился со списком. Была в нем Серафима Сивохина. Секретарь-машинистка.

– Она любила ходить в музей Ахмеда-хана Дури. Учила пушту, чтобы читать стихи в оригинале. Но никакой татуировки у нее не было. По крайней мере, на тот момент. – И указала на дату: «24 апреля 1984 г.». – Мы вместе всего четыре месяца прослужили. Мой годовой контракт истекал, я продлевать его не стала. Вернулась домой.

– С подругами поддерживали связь?

– У меня были натянутые отношения с остальными девушками.

– Завидовали вам, красавице, да?

– Они считали меня любимицей начальника части, – нейтрально ответила Лаура. Она еще и не гордячка! Просто прелесть, а не женщина. – Козни строили. Я поэтому не осталась в армии. В остальном служба мне нравилась. Но тогда и спокойно у нас было. Мы же штабные, нас перебрасывали. Карагыш был третьим местом дислокации. И самым милым. Потом начались обстрелы, нападения, даже бомбежки.

– Какой Фима вам запомнилась? – Он переводил взгляд с фото из архива на то, что лежало перед ним. Прав был дядька Ибрагим, лицо никакое. Если на документах все примерно одинаковые, то на любительских кадрах люди показывали свою индивидуальность. Кто улыбку, кто прищур, кто, если о девушках говорить, фирменную прическу, макияж. А Фима и на общем снимке безликая. Остальные позируют, одна руки за голову закинула, будто потягивается, другая цветочек кокетливо за ушко заправила, третья восточную танцовщицу изображает, Лаура держит веер из сложенной гармошкой газеты. И только Фима стоит истуканом. И без улыбки смотрит пустыми глазами в объектив.

– Она была скромной, спокойной, трудолюбивой.

– Черти в этом тихом омуте водились?

Лаура задумалась.

– Она подбросила в мои кеды кусок стекла.

– Зачем?

– У нас в части проводились «Веселые старты». Знаете, что это?

– Конечно. Это командные соревнования. Бег, прыжки, эстафета.

– А я думала, молодежь уже и не помнит… – Она перевернула страницу альбома. На фото, что предстало перед глазами Димона, была красавица Лаура с кубком, наполненным конфетками. – Это приз за конкурс капитанов. Ими всегда делали нас, девочек. В команде парни, а во главе представительница слабого пола. Я спортивная была, поэтому во всех конкурсах выигрывала. Зная, как я люблю конфеты «Красный мак», ребята наполняли ими кубок. Но Фима захотела подвинуть меня. Поэтому воспользовалась запрещенным приемом.

– Это точно была она? Может, остальные завистницы?

– Намедни она стакан разбила. Осколки собрала, но не все выкинула.

– Созналась?

– Нет. Но и оправдываться не стала. Просто сказала: «Это не я!»

– Фима сделала это, чтобы расположение девчонок заслужить?

– Она со всеми ладила. С одной, поварихой Диной, тесно дружила.

– Значит, вас на место поставить вздумала? Или лучше сказать, свергнуть?

– А может, просто захотела вкусных конфеток? Она любила сладенькое, а нас особо не баловали шоколадом. «Школьные» и «Батончики», кусковой сахар, вот и все лакомства. А тут «Красный мак». И бонусом – победа и дальнейшее расположение девочек. – Она заметила удивление на его лице и рассмеялась. – Чему вы поражаетесь? В женских коллективах и не то бывает. В обычных НИИ, паспортных столах, сберкассах сотрудницы такие диверсии устраивают, что стекляшка в обуви – это детская шалость.

– Еще вопрос. Фима хорошо стреляла?

– Неплохо. Как и мы все. Нас учили этому. Даже машинистки и поварихи на войне должны уметь управляться с оружием. – Лаура развернула конфету «Красный мак». Правдин привез подарочный пакет, чтоб не с пустыми руками. – Не те стали, – констатировала она, откусив. – Я вам нисколько не помогла, да?

– Напротив. Теперь я знаю, кого искать.

– Почему вы ею заинтересовались?

– Есть вероятность того, что эта круглолицая деревенская девчушка превратилась в безжалостную убийцу Фатиму. – Правдин попросил разрешения отсканировать на телефон групповой снимок из альбома. – Но я смотрю на нее и удивляюсь, как эта пышка могла воевать наравне с мужчинами? И выжить, когда здоровенные горцы гибли пачками?

– Фима была спортивной и очень выносливой. Она могла меня одолеть в капитанском конкурсе и без запрещенных приемов, но решила не рисковать.

На этом они беседу закончили. Димон отправился на ЖД станцию.

Приехал он в поселок на электричке, на ней же намеревался возвращаться в город. В Москве он не имел машины. Передвигался на метро, ночами брал такси. При необходимости арендовал авто. Друзья-приятели подтрунивали над ним. А некоторые поражались. Сосед, с которым Димон смотрел футбол под пивко, узнав, что тот собирается за город на электричке, ужаснулся:

– Ты чего, как чмошник поедешь? Давай подброшу, у меня завтра выходной.

– Нет, спасибо. Я люблю электрички.

– Португальские и испанские? Кататься от Барсы до Бланеса? Ты в наших давно ездил?

– А ты?

– Моя нога уже лет десять не ступала на заплеванный пол тамбура.

– Сейчас нормальные пригородные поезда ходят. Там чисто, спокойно, есть туалеты и даже кондиционеры. Прикинь? Как в Португалии.

– Не гони!

– Хочешь, завтра вместе прокатимся? У тебя как раз выходной.

Сосед, естественно, отказался. А Димон с удовольствием прокатился по железной дороге. Он рассматривал пассажиров и пейзажи за окном. На обратном же пути таращился в планшет. Судя по данным, Серафима Сивохина через полгода была переведена в другую часть. По собственному желанию. Оно показалось Правдину странным, поскольку девушка захотела стать санитаркой. Сидела себе в штабе, печатала, участвовала в «Веселых стартах», в музей ходила и вдруг решила стать членом медбригады при десантно-штурмовом батальоне. Это настоящая война. Санитарки в ней наравне с бойцами участвуют. Они раненых с поля боя выносят, рискуя жизнями.

Что же такое случилось с Фимой, что она сбежала из штаба на передовую? Или за кем-то туда отправилась?

Правдин опять изучил списки. В них ответов не нашел. Нужно отыскать еще кого-то, кто лично был знаком с Серафимой, но уже из части № 5140. Там она прослужила еще меньше, три месяца. Но за это время приняла участие в нескольких боях, спасла много жизней. Санитарка Сивохина прекрасно зарекомендовала себя, о чем свидетельствуют записи в ее личном деле.

Фима пропала после крупного боя с отрядом моджахедов полевого командира Мухтара. Она и еще несколько человек. Предположительно, они попали в плен. Тела четверых были найдены. А две женщины так и остались в списках «пропавшие без вести». Раиса Гарипова и Серафима Сивохина.

– Марк, помогай, – выпалил Димон в трубку, снова связавшись с другом-хакером.

– Нужна еще информация?

– Да. По Серафиме Сивохиной 1964 года рождения. – Он продиктовал остальные данные из личного дела. – Все, что есть, найди.

– Это все?

– Нет. Мне нужны имена тех, кто служил вместе с ней в части № 5140.

– Во всей?

– Да, – неуверенно протянул Димон. Он не представлял, сколько это народу. Как выяснилось, он очень мало знал об афганской войне. – Может, какая-то программа есть?

– Напишу, это не проблема. Но я пока ничего не понял из твоего лепета.

– Сейчас все расскажу…

Не успел Правдин домой зайти и накормить Хорхе, как позвонил Марк. С их разговора прошло два часа.

– Нашел я человечка. Служил в автобригаде шофером. Водил медицинскую машину. В том бою, после которого Серафима пропала, был ранен. После чего отправлен на родину.

– Как зовут?

– Илья Хомяков. Между прочим, подполковник в отставке. Я скинул на почту все его данные. Он жив, но не совсем здоров.

– Все равно нужно встретиться. Где он живет?

– Еще одна хорошая новость – в Сочи. Совместишь полезное с приятным, поработаешь и отдохнешь. В Краснодарском крае сейчас двадцать градусов тепла.

– Надо глянуть билеты.

– Я уже это сделал. Завтра в девять утра из Шереметьево летит «Норд Винд». Места есть.

– Отлично. Как раз успею пристроить кота и собрать походный рюкзак. Спасибо, друг.

– Не за что. Я помогаю тебе, а ты мне.

– А я чем?

– Не даешь заскучать. Собирайся, не буду отвлекать. Завтра созвонимся.

Они попрощались, и Димон уселся за компьютер, чтобы забронировать билет до Сочи.

* * *

Димона усадили за стол. Отказываться от обеда он не стал из уважения к хозяевам.

Их было двое. Хома и Абдула. Боевые товарищи. Воины-афганцы… Инвалиды.

Один – слепой колясочник, другой – хромой и контуженный. Но оба дееспособные, сильные духом. Пока Абдула работал, как молодой и здоровый мужик, Хома приготовил обед. Как смог, так и сделал. Овощи и зелень нарезал неаккуратно, что-то просыпал, уронил на пол. Подлива говяжьего гуляша убежала на плиту.

– Водку будешь? – спросил у Димона Илья Хомяков, колясочник.

– Нет, спасибо.

– А я приму пять капель. Абдула, налей.

Тот подошел к холодильнику, открыл его и констатировал:

– Водки нет.

– В летней кухне она. – Они сидели в доме. – Ты спрятал ее от меня. Думаешь, не знаю?

– Нет, ты выпил.

– А ну, дай руку.

– Зачем?

– Дай!

Абдула вложил свою лапищу в маленькую ладошку друга.

– Врешь же!

– Да как ты понимаешь это? – воскликнул Абдула.

– Я тебя, брат, чувствую. Иди за беленькой. Обещаю, напиваться не буду.

Тот, кто по документам был Иваном, вышел из дома. А Хома хихикнул:

– Не понимает, дурак, что я считаю его пульс. Если учащенный, значит, волнуется. А Абдула, когда врет, всегда волнуется. Лгать ему Аллах запрещает.

– Вы давно знакомы?

– Больше тридцати лет. Оказались в Афгане в одно и то же время.

– А служили?

– В разных частях. Абдула был разведчиком, а я так…

– У вас очень высокое звание – подполковник.

– Я крыса тыловая. Нам повышение легче получить, потому в живых чаще остаемся! – И захохотал. Дима хихикнул, поняв, что это шутка. – В Афгане я рядовым был. Простым водилой. Но вернулся уже младшим сержантом. – Димон все об этом знал. Изучал дело Хомякова в полете. – Демобилизовался в звании «старшего». А там пошло-поехало. Не успевал звезды обмывать.

Вернулся Абдула с бутылкой. В ней чуть меньше половины.

Он налил другу водки. Себе и гостю компота из абрикосов.

Чокнулись и принялись за еду. Димон подцепил дольку помидора, отправил ее в рот. Сделал глоток компота. Думал, прокисший, но он оказался свежим, насыщенным. Рискнул испробовать гуляш. Тоже хорошо. Абдула сунул ему кусок хлеба, чтобы Правдин обмакнул его в подливку.

– Очень вкусно, – констатировал он.

– А ты сомневался? – хмыкнул Хома. – Я отлично готовлю. У слепых другие чувства обостряются, и я лучше улавливаю вкус, запах.

– Ты всегда умел кашеварить, – возразил Абдула. – У тебя талант.

– Да, нужно было стать поваром. Был бы сейчас здоровым, толстым, богатым. И наверняка женатым на какой-нибудь молоденькой цыпочке… Но я хотел защищать родину от врагов! – Хома шарахнул кулаком по столу. Посуда на нем подпрыгнула. А Димон подскочил на своем табурете. Только Абдула не шелохнулся. – Идея была во мне. Патриотизм. Огонь. Жажда справедливости.

– Все это в тебе по-прежнему есть, – успокаивающе похлопал друга по плечу Абдула. – В этом никто не сомневается. Ты дай молодому человеку сказать, зачем он пришел.

– Знаю, зачем. Налей-ка мне.

– Нет, вы не знаете, – бросил реплику Димон. Тарелку он отодвинул, а компот решил допить.

– О давно забытой войне хочешь побеседовать, так? Мне же звонили из ветеранского центра, а им из московского. О тебе говорят.

– Меня интересует конкретная личность. Женщина, что служила вместе с вами. Ее звали Серафимой. Вы должны ее помнить. Она санитаркой была при медчасти десантного батальона.

Хома протянул руку, чтобы взять бутылку. Не промахнулся. И ни капли не пролил, наполняя свою стопку.

– Как она выглядела? – спросил он, опрокинув в себя водку.

– Славянская внешность, плотное телосложение. У меня есть фото, но вам, к сожалению, оно не поможет.

– Абдуле покажи.

Правдин достал телефон, открыл скан снимка из альбома Лауры. Друг Хомы глянул на него.

– Обычная девушка. Даже не знаю, как ее описать. Пухленькая, светленькая, круглолицая. Волосы длинные, в косу заплетенные.

– Нет, что-то не припоминаю…

– У нее была на руке татуировка с написанными вязью строками из…

– Стихотворения?

– Точно! – обрадовался Димон.

– Да, была такая девушка. Она обожала какого-то афганского поэта. Постоянно таскала при себе его книгу. Декламировала стихи. Была немного странной. Поэтому наколола на руке не номер части или звезду, как остальные, а слова на пушту. Ее за это могли наказать. Вражеский язык как-никак. Вдруг пропаганда, призыв к убийству?

– Не наказали?

– Не успели. На нас духи напали. Многих тогда убили, кого-то ранили, меня в том числе. А некоторых в плен взяли. Среди них и Серафима была.

– Она в списках пропавших без вести. – Пока Димон ничего нового не услышал, а хотел бы. Зря, что ли, такой путь проделал? Только ради отдыха на море? Но не до него сейчас.

– Убили ее день на третий. А то и раньше. После того как по кругу пустили. Может, и не по одному.

– Есть сведения, что Фима выжила.

– Стала шлюхой при отряде? Слышал, что с некоторыми нашими женщинами так поступали. Правда, они не выдерживали, кончали с собой.

– Фима из их числа выбилась. Она стала стрелком.

– Снайпером?

– И им тоже. Еще расстреливала пленных. А через несколько лет начала и мирных. Она сменила имя. Стала Фатимой. А прозвище получила Шайтан.

– Абдула, ты слышал о такой?

Тот пожал мощными плечами, не отрывая взгляда от тарелки, в которой оставалась подлива, а он в нее макал хлеб и наблюдал, как он пропитывается.

– Должен был, ты ж разведчик, – начал раздражаться Хома – он быстро закипал. – И пробыл ты в Афгане полтора года, а не как я, два месяца.

– Если я и слышал, то забыл, – спокойно отпарировал Абдула. Он уравновешивал друга. – Ты же знаешь, я после контузии мало что помню из военных событий.

– У тебя бывают прояснения, – не отставал Хома.

– И если они случаются, я тебе рассказываю все, о чем вспомнил.

– Так уж и все?

– Конечно. Мне больше поговорить не с кем. Было что-то в моих воспоминаниях о Фатиме?

– Неа. – Хомяков налил себе третью стопку. Абдула хотел убрать бутылку до ужина, но тот не дал. Еще и пива себе купить потребовал. Потом спросил у Димона: – Так что с этой Фатимой произошло дальше?

– Пытаюсь узнать. На вас была надежда. Думал, хоть какую-то ниточку дадите. Из всех, кто тогда был в части во время нападения на нее духов, вы единственный остались в живых. Кто потом погиб, кто умер уже на гражданке. – Правдин залпом допил компот. – А вот скажите, эта Фима, она была жестокой? Хоть что-то о ней, кроме любви к поэзии. Мне хочется понять ее. Не каждый, согласитесь, станет расстреливать пленных. Одно дело воевать с врагом, а другое – казнить уже поверженных, беззащитных.

– Обычной она была, говорю тебе. Если не считать заскока поэтического. Очень хорошо пушту владела. Даже писать могла.

– Это все, что он о ней знает, – пояснил Абдула. – Хома там освоиться не успел, как духи напали.

– Еще одно вспомнил: аллергия у Фимы была.

– На что?

– Без понятия. Но она с собой супрастин всегда таскала и мазь антигистаминную. В котомке с книгой и какими-то побрякушками. Нравились ей украшения в народном стиле. На этом все. Добавить нечего.

– Так что зря ты, парень, приехал, – резюмировал Абдула. – Ничем Хома тебе не поможет.

– Мог бы просто позвонить, – резонно заметил тот.

– Если бы вы жили не в Сочи, а, например, в Норильске, я бы так и сделал. Но я давно не отдыхал, проведу пару дней на море, подышу воздухом.

– В дендрарий обязательно сходи, сказочное место.

– Прямо сейчас туда и отправлюсь. Спасибо вам в любом случае. – Он встал из-за стола, собрался уходить, но Хома поймал Димона за руку. Подержал несколько секунд. – Расстроился! – Правдин понял, что тот слушал его пульс. И точно определил по нему его состояние. – Ты оставь свой номер. Вдруг мы с Абдулой вспомним что-то…

– Давайте, запишу его в ваш телефон.

Хома достал из кармана смартфон и протянул ему.

– Крутой аппарат у вас, – подивился Димон. Он думал, будет кнопочный.

– С голосовым помощником. Как я без него?

– Не подумал. – Правдин записал номер в телефонную книжку.

После чего попрощался с афганцами и ушел. Он все еще расстраивался. Но что-то внутри, возможно интуиция, подсказывало – не зря приехал.

Глава 5

Отель, куда Артур привез Наташу, был небольшим и очень уютным. Козырек над крыльцом и террасу обвивали виноградные лозы, балкончики украшали ящики с цветами, на острой крыше вертелся флюгер с рассекающим на яхте котом-морячком, на заднем дворе имелась беседка с мангалом. Бассейн тоже был, хоть и неглубокий. Эдакий лягушатник, но в жару и в нем можно освежиться. Сейчас же он стоял без воды.

– Как тебе? – спросил Артур, ведя гостью ко входу.

– Очень нравится. Мило все, по-домашнему.

– Тут такая обстановка и царит. К дяде гости годами ездят. Есть одна бабуля, которая первый раз в начале века тут побывала. Ей уже тогда было около семидесяти. Сейчас под девяносто. Но она ни одного лета не пропустила. Заезжает на две недели, пока нет адской жары. У нее своя любимая комната есть, с дивным видом, в которой ее ждут цветы, фрукты и хорошее красное вино – бабуля в обязательном порядке выпивает стаканчик перед сном. И выкуривает сигаретку на балконе. Одну. И стаканчик один. Считает, что контролируемые вредные привычки продлевают жизнь.

Он открыл перед Наташей дверь. Она зашла в холл. К ней тут же бросился лысый усач с широкой улыбкой на лице.

– Мой дядя Геворг, владелец отеля, – представил его Артур.

– Очень приятно. Наташа.

– Моя золотая, а как приятно мне! Милости прошу…

Дядя с племянником отвели Наташу в ее номер. В нем ее ждали цветы, фрукты и вино. Но не красное, она его не любила. Артур знал об этом.

– Это бабулина комната, я так понимаю? – шепнула она ему. Но Геворг услышал:

– Лучшая. С балкона такой вид! Да ты сама посмотри, моя золотая.

Он отдернул шторы, распахнул дверь и сделал приглашающий жест. Наташа вышла на балкон и восхищенно выдохнула:

– Лепота!

– А какие у нас закаты, – цокнул языком дядя Геворг. – Но ты сама увидишь. – И уже Артуру: – Мангал разжигать? Вы же тут ужинать будете, а не в твоем клубе?

– Ни то, ни другое. Хочу повозить Наташу по вечернему городу…

– Голодную девушку? Ты совсем, что ли? Гостя надо хорошо угостить, а потом возить.

– У дяди Васо поедим. – Родственников у Артура было много, и каждый владел каким-то бизнесом, связанным с туризмом.

– Так, значит? – обиделся Геворг. – Я мясо замариновал, зелень-мелень купил на базаре, аджику из погреба достал…

Наташе стало неудобно.

– Артур, давай тут поужинаем, – попросила она. – Я действительно устала и голодна. Мечтаю о шашлыке с зеленью-меленью. После ужина можем просто прогуляться до моря. А город завтра мне покажешь.

– Все правильно говорит, – расплылся в улыбке дядя. – Умная девушка, сразу видно. Пошли, Артурчик, шашлык готовить, пусть Наташа душ примет, переоденется.

– Можно я еще с ней минут десять побуду? – хмыкнул тот.

– Нет. Может, она в туалет хочет, а при тебе сходить стесняется?

И он был прав. Натка на самом деле мечтала об уборной.

– Ой, пардон, не подумал. Мы вниз. Как будешь готова, спускайся.

Когда Наташу оставили одну, она сделала первоочередные дела. Потом ополоснулась, почистила зубы, на всякий случай сменила макияж, вещи разложила и налила себе полбокальчика вина, чтобы немного расслабиться. С ним вышла на балкон. Полюбовавшись видом, хотела вернуться в комнату, чтобы сменить халат на одежду для выхода, но тут заметила девушку. Та стояла за забором и сверлила взглядом Наташу. Та вопросительно ей кивнула. Чего, мол, уставилась? Смотрела девушка недобро. Будто дыру хотела взглядом в Натке прожечь.

Незнакомка, очень, к слову, красивая, резко развернулась и зашагала прочь. Спортивная фигура, длинные темные волосы, модный комбинезон и курточка, такую хоть сейчас снимай для обложки. Правильно Артур говорил, сочинские девушки очень эффектны. И почему-то на нее злы!

Одна точно. То была та же самая преследовательница из черно-оранжевого автомобиля. И тут ее нашла.

Наташка поежилась. То ли недобрый взгляд ее так пробрал, то ли поднявшийся ветер.

Она оделась и спустилась вниз. Аромат жареного мяса тут же защекотал ноздри. В животе заурчало. Натка вспомнила, что толком за день ни разу не поела, бутерброд и пара яблок не в счет.

Над шашлыком колдовал Артур. Ему помогал парнишка лет тринадцати – сын дяди Геворга Миша. Наташу усадили в кресло, дали плед и фужер вина. Ничего делать не позволили – гостья же. Когда пацан унесся в дом за новой партией продуктов, Натка спросила:

– Твоя бывшая девушка стройная брюнетка с пухлыми губами?

– Волосы она в разные цвета красила, в темный тоже. А что?

– За мной наблюдала недавно какая-то. Я на балконе стояла, а она сверлила меня взглядом из-забора.

– Это не Ада, – покачал головой Артур. – Она в Питере живет. Я, правда, давно не общался ни с кем из общих знакомых, но, думаю, ничего не изменилось.

– Может, прилетела?

– Она нашла там блестящего молодого человека, перспективного врача. Так что вряд ли.

– В гости к родителям приехала? На стоянке возле аэропорта из машины каршеринга кто-то следил за нами.

– Мы расстались почти два года назад. У каждого из нас своя жизнь. На тебя, красотку, наверняка пялилась какая-нибудь завистница. Надо было сплюнуть через левое плечо, чтоб не сглазила, – улыбнулся он и нежно погладил Натку по щеке.

– Девушка была значительно эффектнее меня.

– Как же ты себя недооцениваешь.

Разговор пришлось прервать, потому что из здания вышли Мишка с отцом, а также дед и две женщины, одна лет сорока пяти, вторая молоденькая. Натка думала, это жена Геворга и дочь, но они оказались постоялицами. Гостеприимный хозяин позвал к столу и их. И судя по горящему взгляду, бросаемому им на бабу-ягодку, между ними что-то наклевывалось.

Шашлыки поспели. На мангале был подогрет лаваш. Овощи, зелень порезаны. Вино разлито. Кто красное пил, кто белое. А избранница Геворга, которую звали Нелли, чачу.

Артур сел рядом с Наткой. Положил ей на тарелку мяса. Жаря его, чуть вспотел, но все равно пах приятно. А главное, разделся до футболки, и она смогла увидеть его тело. Далеко не худое. Стройное, да, но мускулистое.

– Ты спортом занимаешься? – спросила Наташа.

– Яхтингом. Я вроде говорил.

– И все?

– Боксом немного.

– Немного? – хмыкнула она и указала на костяшки, покрытые белыми шрамами. Они проступили, когда руки от жары раскраснелись.

– У меня нет разряда. В армии начал заниматься и сейчас иногда грушу поколачиваю. Благодаря этому похудел. Я полным был раньше.

Они успели выпить по бокалу, немного поесть, как на дорожке, ведущей к беседке, показались двое мужчин. Очередные постояльцы, вернувшиеся с прогулки или экскурсии? Не похоже…

Оба выглядели официально. Шли деловито. Одеты были не по-отпускному.

– Господин Мурадян? – обратился к Артуру тот, что вышагивал первым. Красивый, но чуть запустивший себя мужчина лет тридцати. Темные волосы, синие глаза, рыжеватая щетина. Есть брюшко и зашитая дырка в мочке уха – когда-то там был тоннель.

– Я самый, – ответил ему Артур. – А ты, Коля, забыл мою фамилию? – Он повернулся к Натке и пояснил: – Мы вместе учились в универе. Оба провалили сессии и пошли в армию, но в разные части. Я простым артиллеристом стал. А Колюню в кремлевские войска взяли. Правда, пришлось вынуть серьги из уха, пупка и… Где еще был у тебя гвоздик?

– Господин Мурадян! – рявкнул Коля. – Я присутствую здесь как официальное лицо, прошу без фамильярностей.

– Лады. Можно ваши документы?

Мужчины показали корочки сотрудников МВД.

– И что от меня хочет Следственный комитет?

– Задержать вас, господин Мурадян, как подозреваемого в убийстве Дарьи Хромовой. До выяснения обстоятельств.

– Чего?

– Вы оглохли после службы в артиллерийских войсках?

– Дашку убили?

– Да.

– Когда? Я давно не слышал о ней…

– Труп нашли сегодня. Но убили ее раньше. И все улики указывают на то, что это сделали вы, господин Мурадян.

– Кто такая Дарья Хромова? – спросила у Артура обалдевшая Натка.

– Девушка, которую он поматросил и бросил, – ответил ей Николай. – Когда-то она разнесла половину клуба господина Мурадяна из-за того, что он не захотел жениться на ней.

– Я ничего ей не обещал.

– Но ребеночка заделал!

– Не было беременности.

– Да? Тогда почему она вернулась в Сочи с ребенком? По срокам вашим. Дарья звонила в клуб, искала встречи…

– Я об этом не знал.

Николай, отмахнувшись от него, продолжил:

– Оставляла послания. Грозила.

– Чем?

– Дарья владела какой-то вашей тайной, господин Мурадян. Не просто постыдной – позорной. А потом она пропала. И была обнаружена в горах сегодня утром. В небольшой пещере. При ней телефон с записями посланий. Но для вас хуже другое – рядом с телом найдена сережка для пирсинга. Кинжал. – Он указал на бровь Артура. – Сейчас вместо нее гантеля. И шрам заживающий.

– Я на боксе его получил. А серьгу давно потерял. Вставил другую.

– Нужно было вам, господин Мурадян, от пирсинга в двадцать лет избавляться. Или не совершать убийств. Украшение, найденное рядом с трупом, очень ценная улика. Еще и со следами крови. Мы живем в двадцать первом веке, анализ ДНК все уже показал. Это ваша серьга.

– Откуда у вас образец для сравнения? Незаконным путем добыли?

– Есть в базе. Забыли, как сдавали анализ, чтобы доказать, что на трубке для крэка, найденного в клубе «Лиловый слон», не ваша слюна? – Артур вспомнил и кивнул. – Поэтому я (из уважения к нашей студенческой дружбе) прошу вас пройти с нами.

– Коль, я этого не делал! Ты ж меня знаешь.

– Совсем нет. Мы не общались восемь лет. Так мы пойдем или мне достать наручники и вывести тебя? Если что, в машине еще есть человек. И он с оружием. А у меня только шокер.

Артур беспомощно посмотрел на дядю.

– Иди, я все улажу, – ответил тот. – Не успеешь оглянуться, как окажешься на свободе.

– Позаботься о Наташе.

– Естественно.

Не прошло и минуты, как полицейские увели Артура. Дядя Геворг тут же умчался в дом за телефоном.

– Да ты не волнуйся, – тронув Натку за руку, проговорил Мишка. – У Артура отец влиятельный человек, он все решит.

Она улыбнулась ему. Не говорить же о том, что волнуется Наташа не из-за этого. Она же совсем не знает Артура… Что, если он на самом деле убийца?

Глава 6

Он лежал на шезлонге и смотрел на море. Оно штормило, но это Димону нравилось. Он вырос на океане и привык к водной стихии. Их семья отдыхала обычно в Каркавелуше. До него от Лиссабона полчаса на электричке. Ездили именно на ней, это дешевле, чем на машине, и папа мог расслабиться в выходной, хорошенько выпив. Он всей душой полюбил сухой херес. А тот крепкий. Мама предпочитала сладкий портвейн, но пила его со льдом. Димон же втихаря дул обычное вино. Дешевое, евро по два. Не злоупотреблял, как друзья-африканцы, но пару пластиковых стаканчиков во время сиесты опрокидывал. Хмельной ложился на песок и смотрел на океан.

В Каркавелуш приезжало много серфингистов из разных стран. Димка тоже на доске катался. Но ему не понравилось. Водные виды спорта были не для него. Даже плавать не любил. Больше смотреть на волны.

Стало прохладно. Правдин достал из рюкзака ультратонкий пуховик. Он сворачивался в трубочку, почти не занимал места, был невесом, зато грел отлично. Одевшись, Димон сделал глоток чая. Тот остыл. Жаль, вовремя не перелил его в термокружку. Она тоже была при нем. Чего Димон только ни таскал с собой! Никогда не знаешь, куда тебя заведет судьба уже в следующую минуту, и к этому нужно быть подготовленным.

Стемнело, но зажглись фонари на набережной. Поэтому он увидел девушку, идущую к морю. Точнее сказать, бредущую. Она была пьяной и бо́сой, в одной руке туфли, в другой литровая бутылка бейлиса. Красивая, модно одетая, но такая несчастная! Она подошла к кромке моря и плюхнулась на гальку. Сначала села на нее, а потом легла. Упала на спину, раскинув руки. Туфли и бутылку при этом не выпустила.

Димон забеспокоился. Если сейчас набежит сильная волна, красавицу смоет. Он встал с шезлонга и подошел к ней.

– С вами все в порядке? – спросил он, опустившись рядом.

– Нет. Но это не твое дело, – не разлепляя век, ответила она. Лежала с закрытыми глазами.

– Будет моим, если вы окажетесь в море. Спасать придется.

– Я местная, так что отлично плаваю.

– Пойдемте на шезлонг, девушка, – взмолился Димон. – Вы легко одеты, застудитесь.

– Какой зануда, – пробормотала она и начала вставать. Правдин помог ей. – Выпей! – Она протянула ему бутылку.

– Нет, спасибо.

– Трезвенник?

– Язвенник.

– Как там было? На халяву пьют даже?..

– Эту сласть я не буду. Меня вырвет. Если вам так нужен собутыльник, пойдемте в кафе. Выпьем сухого. Но я настаиваю на чае.

– Тебя как зовут?

– Дима.

– А я Аделаида, Ада.

– Очень приятно. Так что, идем в кафе?

– Да. Но чай я пить отказываюсь. Как и вино. Буду коньяк.

– Хотя бы с кофе?

– Можно и так.

Димон повел девушку к ближайшему кафе. Пытался накинуть на нее свой пуховик, но она не позволила. Туфли тоже не надела, даже когда ушли с пляжа. Но что хорошо, недопитый бейлис выкинула в урну.

Они сели. Правдин тут же подозвал официанта.

– Кофе эспрессо, пожалуйста. И коньяк. Каждому по чашке и стопке.

– Есть что-то будете? – спросил парень.

– Вы голодны? – обратился к Аде Димон. Она мотнула головой. – Принесите харчо. А для дамы какой-нибудь легкий супчик. – С наваристого ее точно затошнит.

Официант удалился.

Ада, подперев щеку, принялась рассматривать Диму.

– А ты симпатичный, – вынесла вердикт она. – Турист?

– Командировочный.

– Где остановился?

– Нигде. Думал вечером улететь, но решил остаться. Сниму что-нибудь, сейчас не сезон, номер для меня найдется.

– Моя мама может сдать тебе комнату.

– Она держит гостиницу?

– Детский сад. А в сезон принимает ребят на неделю-две. Что-то типа оздоровительного лагеря у нее. Сейчас спальни свободны. Будешь один, как царь, на четырех кроватях валяться.

– Что ж, спасибо, я воспользуюсь предложением.

Принесли напитки. Ада схватила стопку и, чокнувшись с Димоном, залпом выпила коньяк. Правдин же лишь пригубил его. Хотел поставить емкость на стол, но девушка придержала ее за донышко и строго сказала:

– За знакомство до дна.

Спорить с ней Дима не стал.

– Теперь будем на «ты», да?

– Договорились.

Они приступили к кофе. Он на вкус оказался приятнее коньяка. С алкоголем в сочинских заведениях, как Димон слышал, беда – сплошь подделка, пусть и более или менее качественная. Но он-то знал, каковы благородные напитки на вкус. Каких только не попробовал в своих путешествиях по миру.

– Ты с мамой живешь? – поинтересовался Дима.

– У меня есть своя квартира. Но сегодня не хочется быть одной. Поеду к родным: маме, папе, братьям. С нами еще тетушка Лара живет, перевезли ее из Петергофа, там она совсем одна была, а тут и в семье, и при деле: в мамином садике числится помощником воспитателя, но любого заменить может, от прачки до музыкального работника, она на гитаре играет.

– Это не семейный бизнес?

– Вообще да. – После коньяка, как это ни странно, Ада стала приходить в себя. Говорила связно, фокусировала взгляд. – Но главная у нас мама. Батя другим занимается. Но он помогает… Тем, что не мешает, – хохотнула Ада. Смех получился нервным. Веселье на грани истерики, почти литр ликера, влитый в себя на ходу, боль в глазах…

– Что у тебя случилось? – как можно мягче спросил Дмитрий.

– Я потеряла мужчину своей мечты. – Выдохнув это, махнула официанту, решила заказать еще коньяка.

– Умер?

– Жив-здоров-счастлив… С другой! Привез ее с Урала, у дяди поселил. Прыгает вокруг этой курицы. Смотрит с восхищением! Было бы на что… – Схватила кофе, но отставила. – Обычная девица. Ничем не примечательная. А он ее к дяде… Значит, серьезные намерения, так? С родственниками случайных баб не знакомят.

Принесли суп и коньяк. Опять две стопки. Димон не хотел пить, но, боясь, что Ада вольет в себя обе порции, выплеснул свою в кофе. Добавил сахар и лимон, что лежал на тарелке.

– Извини, я не умею утешать девушек с разбитым сердцем, – пробормотал он, поняв, что Аделаида ждет этого.

– Да, ты парень не из френд-зоны.

– Дело не в этом. У меня есть подруги. И я, если могу, им помогаю, но действием. Роль жилетки мне не дается.

– А ведь ты и мне можешь помочь! – встрепенулась Ада.

– Каким образом?

– Притворись моим парнем.

– Вот уж нет, – решительно мотнул головой Димон. – Я приеду, если прорвало трубу или машина застряла. Одолжу денег. Достану редкое лекарство…

– Не дашь пьяной девушке вымокнуть в море?

– Даже попробую спасти ее от морского чудища. Но никем притворяться не буду.

Она восприняла его заявление спокойно. Просто пожала плечами и сказала:

– Жаль.

– Ты хотела выступить со спектаклем перед бывшим? – полюбопытствовал Димон.

– Конечно. Пройтись с тобой в обнимочку. Посмотреть, как отреагирует. Если что-то промелькнет, я пойму, что шанс еще есть.

– Как давно вы расстались? – Он понимал, что позволил себя втянуть в разговор, который был нужен только Аде. Но она ему нравилась, и он хотел… Проявить сочувствие? Или узнать ее получше? Если последнее, то Аделаида ему даже очень нравилась.

– Если округлить, то полтора года назад. Но вместе были полжизни. Артур влюбился в меня в подростковом возрасте. Мы стали первыми друг у друга. И я до сих пор не могу поверить в то, что он просто отряхнулся, как собака после купания, и пошел дальше.

– Да. Отряхнулся и пошел. Это нормально. – Он вспомнил свою чернокожую пантеру. Да, они были вместе не половину жизни, а всего лишь маленький ее отрезок, но то ведь первая любовь. Та, ради которой он готов был сжечь за собой все мосты. И что же? Побарахтавшись в озере горя, разочарования, самобичевания и тоски, Димон выбрался из него, встряхнулся и пошел дальше. Такова жизнь! – Ты не производишь впечатления глупой девушки. Как и неуверенной в себе. Не цепляйся за прошлое, смотри в будущее. Отпусти…

– Ты всегда разговариваешь статусами из соцсетей? – скривилась она.

– Я их придумываю, – хмыкнул он.

– Блогер?

– Упаси господи. Я журналист.

– Теле?

– На телеке тоже работал. Сейчас снимаю для своего канала.

– Значит, блогер, – отмахнулась она и принялась за суп. Ела без аппетита, но не останавливалась. Понимала, ей это нужно.

Правдин также склонился над своей тарелкой. Понюхал. После этого зачерпнул ложку супа и отправил в рот. От настоящего грузинского харчо он кардинально отличался, но был приятен на вкус, горяч и наварист.

Молодые люди поели.

– Устала я, – выдохнула Ада. – Поехали?

– Да. Ты обувайся, а я пока расплачусь.

Ада сунула ноги в туфли. Достала из кармана телефон, включила фронтальную камеру и ахнула:

– Что ж ты не сказал, что я так ужасно выгляжу?

– Нормально…

– Ага, конечно! – Она принялась протирать салфеткой подглазья, потом волосы рукой расчесывать. – И сумочку, дура, в машине оставила, – бормотала Ада.

– Правильно сделала. Вдруг потеряла бы? Или ее волной унесло?

Принесли счет. Димон расплатился по нему. На чай добавил положенные по умолчанию десять процентов. Без них он официантов не оставлял, но и больше не давал.

– У тебя права есть? – спросила Ада, поднявшись. Ее мотнуло, но она быстро зафиксировалась, схватившись за стол. Зря Димон думал, что протрезвела. Просто успокоилась немного.

– Конечно. – Он протянул ей руку, помог выйти из-за стола.

– Значит, ты поведешь.

– Я выпил.

– Две стопки? Не считается.

– Мы в России, а не в Португалии или Испании. Тут нисколько нельзя. Заберешь вещи, и вызовем такси.

– Нет. У меня в багажнике чемодан, две сумки. И вообще машина в каршеринге. Ее надо бы вернуть.

– Значит, вызываем трезвого водителя.

– Какой зануда…

– Ты уже говорила.

– Сейчас позвоню. – Она поднесла телефон к уху и отошла к парапету, на который плюхнулась. Димон думал, его новая знакомая вызывает трезвого водителя из специальной службы, а оказалось, папу.

Тот быстро приехал. Усатый, высокий, скорее всего, добродушный. Но его лицо посуровело, когда он увидел дочь.

– Ты почему такая пьяная? – возмутился он. Она только тяжко вздохнула. – Этот парень тебя так напоил?

– Не, он меня спас. Из морской пучины. А напилась я до этого. Кстати, знакомься, это Дима. Мы ему комнату сдадим.

– Игорь Павлович, – представился батя и коротко пожал руку «спасителя». – Помогай багажник разгружать. Дочка сегодня из Стамбула приехала с покупками.

– Я, папочка, тебе куртку привезла с капюшоном. Такую, как ты хотел.

– Не подлизывайся.

– А мальчикам классные спортивные костюмы.

– А маме что? – подобрел Игорь Павлович.

– Башмаки замшевые от мастера Ахмеда. Нашла его в Стамбуле, хоть и не сразу. Тот рынок переехал.

– И все равно не понимаю, почему ты такая пьяная, – проворчал мужчина.

– С усталости разморило. Рейс задержали.

– Да, у нас сегодня какие-то важные государственные мужи заседали. Город полдня стоял. – Увидев, что в арендованной машине ничего не осталось, батя скомандовал: – Прыгайте. Вас отвезу, вернусь за этой колымагой. Не помяла, надеюсь?

Ада мотнула головой и забралась в салон. Села на заднее сиденье, скинула туфли, растянулась. Чтоб ей не мешать, Димон устроился рядом с водителем.

– Вы надолго в Сочи, молодой человек? – спросил Игорь Павлович. А дочь его мгновенно уснула, положив под голову объемную кожаную сумку.

– На пару дней.

– Я и думаю, что так вещей мало.

– Все необходимые при мне. Много ли нам, мужикам, надо?

– Точно! Запасные трусы да зубную щетку. – Игорь Павлович покосился на Димона. – Вы давно с Адой знакомы?

– Часа полтора.

– Вы правда ее спасли из пучины?

– Нет, – хмыкнул Правдин. – Увидел, что сидит на холодной гальке у кромки моря, и позвал кофе пить.

За разговором они быстро доехали. Ада проснулась сразу, как машина остановилась.

Выгружать вещи помогали два абсолютно одинаковых подростка. Но это для посторонних близнецы на одно лицо, а домашние их в момент отличают. Димон когда-то дружил с чернокожими тройняшками. Пользуясь своей похожестью, они безнаказанно воровали кошельки. Один стянет, второй отвлечет внимание, третий, если запахнет жареным, даст себя поймать. Но обычно до крайностей не доходило. Тройняшки одинаково одевались и стриглись, были одного роста и комплекции. Но спутать их мог только случайный человек.

В комнату Димона провожала тетя Лариса. Худая деятельная женщина. Пока шли, она ведро с рассадой перенесла с места на место, стул в коридоре переставила, распаковала подарок, привезенный Адой.

– Мой любимый турецкий кофе, – восхитилась она. – И сладости к нему. Обожаю все это. – И улыбнулась широко. Судя по всему, женщина только недавно поставила новые коронки и еще к ним не привыкла. Она чуть пришепетывала и не до конца закрывала рот.

Тетя Лара отперла одну из комнат. В этом крыле дома их было шесть.

– Эта самая хорошая, – сказала она. – С террасой. Считай, вип-апартаменты. Когда дети тут, мы оконную дверь запираем, а тебе можно и через нее выходить. – Женщина разблокировала замок. – Гулять по саду, зарядку на свежем воздухе делать. Туалет есть, но душевая на этаже. Белье свежее, полотенца тоже. Если нужно, принесу чайник.

– Мне бы пароль от вай-фая.

– За этим к Аде или к ее братьям. Я в этих ваших современных штуках не разбираюсь.

– ОК, понял. Спасибо. – Димон решил обойтись мобильным интернетом. Он понял, что устал и хочет спать, а не блуждать по Сети.

– Чайник нужен? – Правдин мотнул головой. – Тогда спокойной ночи.

– И вам.

Женщина ушла.

Димон плюхнулся на кровать. На удивление удобную. Прикрыл глаза.

Он отключился бы уже в следующую минуту, если бы не звонок.

– Алло.

– Дмитрий? – голос был тих.

– Да, кто это?

– Ты что, мой номер не записал? – брюзгливо проговорил мужчина на том конце провода. Хома! И как будто пьяный. Слова он днем выговаривал более четко.

– Простите, я просто задремал. Слушаю вас.

– Я кое-что вспомнил. Один важный факт о Фатиме. Он точно поможет тебе.

– Слушаю.

– Я сейчас не в том состоянии… – Он икнул. – Устал, понимаешь?

– Конечно, – быстро согласился с ним Димон.

– Да и не телефонный это разговор. Давай завтра встретимся? Приедешь утром?

– Во сколько нужно?

– Часиков в десять.

– Договорились.

– Ты обалдеешь, парень…

– От чего?

– Фатима жива. И она тут, в Сочи.

– Вы серьезно?

– А? Что? – послышалось после паузы. Хома, по всей видимости, потерял нить разговора. – Ты кто?

– Дима Правдин. Журналист. Мы завтра с вами встречаемся.

– Да-да… Пока.

И отключился.

Что это было? Пьяный бред? Скорее всего. Фатима-Шайтан в Сочи? Это стало бы просто необъяснимым стечением обстоятельств. Да и Хома, пока был трезв, ничего стоящего не смог припомнить…

И все равно Правдин завтра поедет к афганцам. А сейчас отправится в душ. После него спится лучше.

Часть вторая

Глава 1

Прошлое…

Фима была четвертой дочкой в семье. Предпоследней. Отец, мечтавший о сыне, не давал своей супруге продыху. Она рожала каждые полтора-два года, но на свет появлялись лишь девчонки. На Фиме женщина хотела остановиться, даже тайно сходила на аборт, когда узнала, что забеременела, однако муж не отставал. Он требовал наследника. Говорил, будешь рожать, пока он у меня не появится. Был властным, недобрым и очень сильным. В кузнице трудился. А мама дояркой на ферме. Маленькая, пухленькая, розовощекая. В отличие от мужа веселая, легкая. Петь любила, хохотала звонко. Но Фима ее такой не застала – старшая сестра рассказывала об этом. А последыши ее помнили грустной, измученной, запуганной женщиной. Не пышной и румяной, скорее болезненно-толстой. Под давлением мужа она родила пятого ребенка. И все говорило о том, что будет пацан, а на свет появилась еще одна девочка. Ее из матери тащили клещами. Этим самым и голову ребенку деформировали, и роженицу порвали так, что пришлось удалять матку. В итоге отец получил неспособную подарить долгожданного наследника жену и еще одну дочь, которую еще и замуж не выдашь.

Тогда он совсем лютым стал. Бил баб своих. Гонял. И все это делал по трезвости. Если выпивал, то спать ложился, и в семье наступал временный мир. Жаль, кузнец не часто к рюмке прикладывался.

А мама все толще становилась. В тридцать пять перестала с кровати вставать. Ее ноги опухли и посинели. Одну ампутировали через какое-то время. Но это оказалось к лучшему. Пока мать в больнице лежала, ее обследовали, прописали выравнивающие гормональный фон лекарства. И, как многодетную мать, снабдили ими бесплатно. Похудев немного, женщина начала двигаться, пусть и с костылями. Могла бы протез получить, да не захотела. На работу не нужно, пенсию по инвалидности назначили, а на кухне да в бане, где постирушки устраивались, и без него нормально. Ногу ниже колена ампутировали, и можно на табурет им опереться. В их доме они были везде расставлены, и все с мягкими сиденьями.

Она бойкой начала становиться. Деятельной. Петь не пела, смеялась мало, но улыбалась. Хозяйство организовывала. И удары мужа на себя принимала, чтобы дочерям меньше доставалось. Умерла она, не дожив до сорока лет двух месяцев. Летом. Девочки на речку ушли купаться. Вчетвером – старшая Шурка уехала в город учиться на швею и всего раз домой приехала. Фиме одиннадцать, младшенькой, Василине (ждали Василия), пять. Погода стояла дивная, и они резвились в воде с полудня до пяти вечера. Обгорели все, проголодались. Но все тянули с возвращением домой. Что там хорошего? Отец уже с работы пришел и ждет, чтобы на ком-то злость выместить. Маме уже досталась пара оплеух, это точно. Но этого же мало! Пар не выпущен.

Девочки еще побыли бы на реке, им не часто выпадала такая возможность, чтоб и все свободны, и погода хорошая, и мама себя чувствует бодрой, но Василина с голодухи наелась каких-то стручков. Думала, это мелкий горох, а оказалось – семена луговых цветов. С них у малышки скрутило живот, и сестры повели ее домой. По пути она обделалась. Шла, воняя и плача. Просилась на ручки, путь был довольно дальний, но никто не хотел ее брать. В их семье все были друг с другом строги. Ваську сколько раз ругали за то, что она всякую дрянь в рот тащит, но та продолжает это делать. Раз так, пусть теперь мучается. Может, станет умнее.

Девочку обмыли из шланга в огороде. Точнее, направили на нее струю. А какашки пусть сама оттирает. Каждая из сестер знала, что Василине в конечном итоге придется остаться одной. Все они упорхнут из дома при первой возможности. Последуют примеру старшей. Отца они все люто ненавидели, мать жалели, но в глубине души презирали за трусость, покорность судьбе, ограниченность, друг с другом не столько дружили, сколько сотрудничали. Шурка была им ближе всех, но та так устала нянчить сестер, обо всех заботиться, что, уехав в город, будто потерялась. О том же мечтала вторая по старшинству сестра. Через год и она упорхнет. Поступит в ПТУ, получит место в общежитии. А Фиме еще ждать и ждать! Но и она уедет из деревни. Василине придется самой о себе заботиться…

– Мама, мы есть хотим! – прокричала с порога одна из сестер.

– А Ваське нужно дать активированный уголь, – бросила реплику другая.

– Отец не вернулся еще? – спросила Фима. Они чувствовали его присутствие. На инстинктивном уровне. Как животные. А еще на крыльце не было его кирзовых сапог. В них он ходил зимой и летом.

Но мама не откликнулась.

Тут в дом вбежала голенькая Василина. Ее знобило – вода из огородного шланга лилась ледяная. Поэтому она сразу бросилась к печке, чтобы согреться. Поскольку готовили еду только в ней, от нее всегда исходило тепло. Малышка не добежала. Споткнулась обо что-то, упала. А потом заорала так громко, что сестрам пришлось заткнуть уши.

Оказалось, их мать лежала на полу. Рядом перевернутый табурет, казан, из которого на пол высыпались перловка и свиные косточки. Когда ртов много, экономишь на всем. Девочки могли и одну крупу поесть, а отец каждый день требовал мяса. Но это и понятно, физически работал. Мать поэтому частенько готовила блюда лишь с добавлением говядины, курятины, свинины. глава семьи доволен, ведь ему все лакомые кусочки достаются, а каши да овощные рагу наваристые получаются.

Почему-то именно об этом думала Фима, глядя на открывшуюся ей картину. О рассыпавшейся по полу еде. Было жаль ее, ведь они так проголодались. Теперь и каша, и кости собаке достанутся. А им не только пол мыть, но и быстро организовывать ужин. Не для себя – для отца. Он будет в бешенстве, если без еды останется.

– Она умерла? – Этот вопрос заставил Фиму переключиться. Его задала маленькая Вася. Она перестала вопить и подняла на сестер свои огромные коровьи глаза с опущенными уголками.

– Упала просто, – успокоила ее самая старшая из них. Она видела кровь на виске. Но не хотела верить, что рана смертельная. – Ударилась, потеряла сознание.

Девочка замотала своей большой головой. Та росла быстро, а тело нет.

Сестры подбежали к матери, чтобы привести ее в чувство. Но у них не вышло. Женщина умерла и уже начала костенеть.

На третий день ее похоронили.

Поминки устроили дома. Пришли соседи. Все напились. Сначала причитали, потом начали песни петь. Все как обычно. Когда все разошлись, в том числе отец, отправившийся провожать вдовицу с окраины деревни, с которой многие мужики искали утешения от бед, девочки начали убирать со стола.

– Отец убил ее, – озвучила общую мысль Фима. Все они думали об этом, но вслух не произносили.

– Он был на работе, – слабо возразила Шурка. Она приехала на похороны, но оставаться даже на неделю не собиралась.

– Пришел, из-за чего-то взбесился, толкнул, мать упала, насмерть расшиблась, и он ноги в кирзовые свои сапоги, и обратно в кузницу! Чтоб ее мы нашли. А он будто ни при чем.

– Что ж ты участковому об этом не сказала? Он вам задавал вопросы. Вроде как расследование проводил.

– Чтоб батя меня вслед за мамкой отправил?

– А если вы все вместе в милицию пойдете? Вас много, а он один!

– Ты с нами? – насмешливо спросила вторая по старшинству.

– Меня тут не было, – тут же сиганула в кусты Шурка. – Какой из меня свидетель?

– А из нас? Доказательств нет. Да, бил батя ее. Мог табурет из-под колена выдернуть. И мамка падала на пол. А он еще ей под ребра поддавал. А если мы заступались, нам прилетало. Но это сколько лет длилось! И, чай, все в деревне об этом знали. Никто не вступился. Потому что это семейное дело…

– Матери нужно было уходить от него давным-давно. Он уже после твоего рождения стал злобным. А когда третья дочка родилась, озверел. Я говорила: мамочка, давай сбежим. А она – кому я нужна с тремя детьми, без образования (у нее даже среднего не было, всего шесть классов)? И продолжала терпеть… Рожать…

– А что делать нам? – спросила Фима.

– Решайте сами. Я свое отстрадала. Теперь свободна.

– Ты нам не поможешь?

– С меня хватит. Я с шести лет пахала. Мать то рожала, то болела, то просто страдала. А у меня ни детства не было, ни юности. Только жить начинаю.

– Вот бы папа женился во второй раз, – сонно проговорила Вася. Она прикорнула на кресле, но никому и в голову не пришло отнести малышку в кровать. – Была бы у нас новая мама…

– Да, было бы здорово, – встрепенулась Шура. – Эта вдовица, с которой он ушел, вроде нормальная тетка. Хозяйственная, не злая. И у нее сын есть, который сейчас в армии, может, и нашему родит?

Но вдовица стать женой кузнеца не пожелала. До тела допускала, ночевать оставляла, сытным завтраком кормила, но после выпроваживала. Когда же сын из армии вернулся, запретила на пороге появляться. Отец девочек решил, что та ждет от него предложения руки и сердца, и пришел свататься, да получил отлуп:

– Чтоб я за тебя пошла? Да никогда!

– Это из-за дочек моих?

– При чем тут они? Ты негодный муж. Трахарь хороший. Сильный, свирепый. Таких тигров у меня еще не было. Кости хрустели, синяки не успевали заживать, нутро рвалось, а сладость была мне от этого. Но жить с таким мужиком, как ты, ни одна нормальная баба не согласится.

– Ох, договоришься… – И насупил брови, став реально похожим на тигра.

– Я тебя не боюсь, – фыркнула вдовица. – Тем более сейчас, когда сын мой со мной. Он в ВДВ служил. Кадык тебе за мать вырвет. Иди прочь. И больше не являйся.

Тогда отец, как ни странно, немного притих. Вряд ли испугался десантника, просто понял, что больше не найдет себе женщины. А как без нее в сорок с небольшим?

А тем временем прошел год. Еще одна сестра упорхнула. А это значит, каждой из оставшихся приходилось на себя принимать больше отцовского гнева. Даже Василине доставалось, хотя раньше он ее не бил, только унижал. Не хотел прикасаться к уродке, брезговал.

– Давайте его уморим, – предложила она однажды. – Закроем в бане, чтоб угорел.

– Откачают, – тяжко вздохнула Фима.

– Тогда утопим в реке.

– Не справимся.

– Отравим.

– Чем?

– Поганками.

– Пару раз пронесет, и все. Он же здоровый, как бык.

– Значит, так и будем терпеть?

– Придется.

– Вам хорошо говорить, вы большие. А мне с ним оставаться до смерти?

– Проси Шурку. Пусть тебя забирает. Она работает, имеет свою комнату в общаге.

– Я писала ей. Она не ответила. – И заплакала. Но Васю никто не успокоил. Не принято было.

Позже, когда Фима узнала больше людей, в том числе из многодетных и неблагополучных семей, она удивилась тому, что они не такие. Сострадательные, готовые помочь не только своим – чужим. А какие ласковые! Целуются, обнимаются, под руки берут друг друга, нежно треплют по волосам, за уши дерут в день рождения… лещей выписывают не оскорбительных, а игривых. Сестры могут за ручки ходить. Братья в обнимку. Шушукаться о чем-то. Вспоминать немногие счастливые моменты детства. Фима Сивохина забыла их все. Или их и не было вовсе? Как и близости между членами семьи. Тиран-отец, мать-рохля, они оба не любили ни друг друга, ни своих дочерей. Первый хотел сына, вторая – ему угодить. Девочек не только не ласкали, даже не хвалили, а ведь они были хорошими, и учились неплохо, и по хозяйству все делали. Только одна из пятерых, средняя, семью опозорила. В четырнадцать пошла по рукам, а чтобы отец не убил ее за это, сбежала из деревни с каким-то вором. Обрела свободу раньше срока. Но и умерла тоже. Сразу после Василисы. Девочка утопилась в реке. В том самом месте, где они купались в день смерти матери. А через полгода пришло известие о гибели средней. Убили ее.

Отец не хотел оставаться в одиночестве, поэтому не отпускал Фиму в город. Запрещал ей школу посещать, чтоб она не получила аттестата. Но та ответила:

– Меня это не остановит! Доучусь в вечерней. – И впервые дала ему отпор.

Побил отец ее тогда знатно. А потом запер в доме. Фима сделала вид, что все поняла и смирилась. Сказала, что устроится на ферму работать. Будет, как и мать, коров доить. А когда бдительность его усыпила, сбежала-таки из дому.

Больше она отца не видела. Но узнала через много лет, что он прожил долгую жизнь. До последнего работал. Вел себя тихо. Как будто умиротворился, оставшись в одиночестве.

Глава 2

Два года спустя…

Фима работала секретарем-машинисткой на заводе, жила с тремя соседками в комнате, выделенной им предприятием. Она получила только аттестат о начальном образовании и окончила трехмесячные курсы. На первое время этого было достаточно. Но Фиме хотелось получить медицинское образование и съехать в отдельное помещение. Пусть крохотное. Всю жизнь делила кров с сестрами и теперь продолжает делать это, но уже с чужими людьми. Впрочем, особого различия она не видела. Ей не нравились ни те ни другие. Как и стучать по клавишам. Но в медучилище она поступить не смогла.

Как-то ее направили в медсанчасть завода в помощь их штатной машинистке. Фиме понравилось там. И захотелось остаться. Недолго думая, она подставила коллегу. Знала, что та попивает, сперла спирт в процедурном и подкинула ей. Пузырек в сумку, другой в стол, а третий вылила в кофе. После этого отправилась ябедничать главврачу. Воришку тут же уволили, списав на нее все недостачу, и Фима заняла ее место.

Мучили ли ее угрызения совести? Вовсе нет. Не пила бы машинистка на работе, никто бы до нее не докопался.

Фима завела знакомство с врачами и медсестрами. Стала своей. Любила помогать всем по малости. Ей даже халат выдали и шапочку. Все знали, что она хочет еще раз попробовать поступить в медучилище, поэтому делились знаниями, показывали, как уколы ставить, раны зашивать, брать анализы. Но это Фиме не помогло, она вновь провалила экзамены.

Захандрить ей не дал врач-рентгенолог. Пожилой мужчина, уже пенсионер. Сказал, может устроить ее санитаркой в тубдиспансер.

– Без образования? – удивилась она.

– Туда мало кто идет. Сама понимаешь, какая работа опасная и противная. Можешь заразиться, по башке получить (большинство пациентов – откинувшиеся зэки). Тебе придется убирать кровавую мокроту, харчки. И если врачи и медсестры получают надбавки, то санитарки только талоны на молоко.

– Тогда зачем мне это место?

– Во-первых, тебе выделят отдельную комнату в общежитии, во-вторых, получишь опыт, в-третьих, льготы для поступления в училище. Зарекомендуешь себя хорошо (в чем я не сомневаюсь), направление дадут. С ним без экзаменов зачисляют на курс.

Больше Фима не сомневалась. Она уволилась с завода и начала работать в диспансере.

Первые два месяца ей казалось, что она в аду. Засыпала с мыслью, что завтра она уволится. Плевать на комнату, льготы при поступлении, а тем более молочные талоны. Но Фима смогла выстоять. Во многом благодаря одному из пациентов. Это был милый юноша, худой до прозрачности, начитанный, интеллигентный. Он подцепил страшную болезнь не в тюрьме. Заразился от голубей, которых разводил. И такое было возможно!

Оба знали, он не жилец, и отдавали друг другу все, что могли. Фима ухаживала за голубятником, защищала его от враждебно настроенных пациентов, выпрашивала у доктора дополнительную дозу лекарства, а он погружал ее в свой мир доброты и гармонии. Он пересказывал ей книги, которые читал, описывал картины, что ему полюбились, напевал песни. Он рассказывал о людях, животных, птицах, к которым прикипел душой. Парень брал Фиму за руку, подводил к окну и показывал на изморозь на них.

– Ты видишь эту красоту? – спрашивал он. – Какие узоры… Вот оно, настоящее искусство!

Она не видела. А думала о том, что рамы надо проконопатить.

Парень умирал, и оба об этом знали. Болезнь быстро прогрессировала. Лютые урки боролись с ней. Одной лишь силой воли если не побеждали, то сдерживали ее. Смерть пасовала перед ними, но подступала к голубятнику. К этому чистому, доброму человеку, что мухи не обидел. Она подослала своего бойца через птицу, чтобы забрать с собой парня уже через полтора года.

Фима полюбила его. Чувство пришло через жалость, но, если бы голубятник выжил, она стала бы ему верной женой. И все же, зная исход, она отдалась ему. Захотела, чтоб он умер не мальчиком – мужчиной. И своей девственности лишилась с любимым. То был неуклюжий, сумбурный, быстрый секс. Как потом оказалось, после него Фима так и осталась девушкой. Но акт свершился, оба были этому рады. Особенно голубятник. Он не понял, что не попал куда нужно, зато умер, думая, что стал мужчиной. А случилось это уже на следующий день.

После похорон Фима поняла две вещи. Первая: она не хочет в медицину. Какой от нее прок, если она не спасает достойнейших? Вторая: нужно выходить замуж. В мире много мужчин, не все они похожи на отца. Есть нежные, добрые, способные видеть красоту в морозных узорах на окнах. Таким сложно выживать в этом суровом мире, но, если рядом будет Фима, пара получится идеальной.

Из тубдиспансера она уволилась. Но на завод не вернулась. Устроилась секретарем в военкомат. Зарплата крохотная, общага тесная, зато сколько мужчин вокруг!

Фима не мечтала о полковнике, даже младшем лейтенанте. Ей хотелось познакомиться с забракованным солдатиком. Тихим, нежным, пусть больным, но не смертельно. Ей нравились худенькие, бледные, безволосые. Антиподы ее великана отца с могучей косматой грудью, покрытыми шрамами ручищами, бычьей шеей и холодными голубыми глазами. Они казались мертвыми, но оживали, когда он давал волю своему гневу.

Но Фиме не везло. Если она и знакомилась с ребятами, что оказывались ей по душе, то либо она им не нравилась, либо их мамам (большая половина из тех парней были привязаны к родительским юбкам). Многие оказывались не такими добряками, как на первый взгляд. Их обижали все детство и юность, и парни таили в себе злобу. И тоже выплескивали гнев. Но только на тех, кто еще слабее их. Отец, надо сказать, руку поднимал не только на женщин. Просто он не видел разницы между ними и мужиками, что его бесили. Слабая девочка или бугай, ему было все равно. Он кидался на всех. А тихони были избирательны. Фиме даже пришлось одному надавать по щекам за то, что на нее замахнулся. Думал, пухленькая, мягонькая, скромная сиротка, что не даст отпора…

Не угадал!

В двадцать один год Фима решила отправиться в Афганистан. Женщины туда попадали редко. В основном добровольно. Заключали контракты и отправлялись в другую страну. Служить родине, смотреть на новый мир, получать двойной оклад и… Опять же знакомиться с мужчинами. На войне любая женщина хороша. На каждую найдется желающий. Знакомая Фимы по диспансеру, косоглазая и прыщавая Зоя, что пошла добровольцем, чтобы выносить раненых с поля боя, как ее бабушка в Великую Отечественную, в Афгане себе мужа отхватила! Бравого танкиста с орденом! Он немного обгорел, прежде чем Зойка спасла его, но с лица воду не пить. Расписались они. Он служит еще, но уже в тылу, а она вернулась на родину беременной. Как родит, дадут квартиру.

Серафима Сивохина отправилась в Афган в 1984-м. Думала, прослужит годик и вернется в Россию, но застряла там на несколько лет…

Работала Фима в штабе. Первые пару месяцев ей казалось, что она вытянула счастливый билет. Тепло, но не адово пекло, отлично кормят, по вечерам танцы. У нее два поклонника. И есть подружка на кухне, которая подворовывает, а они тушенку да консервы местному населению продают. За красивые вещицы. Девушки много серебра и позолоты выменяли на говядину и мойву. Подружка все это для перепродажи брала, а Фима себе оставляла. У нее украшений сроду не было. Даже бижутерии. А ей так хотелось иметь их в таких количествах, что, если все на себя надеть, будешь сверкать, как новогодняя елка.

Но вскоре война подступила близко. Пришлось штабу переезжать. Местом его дислокации был выбран довольно крупный поселок Карагыш. В нем имелись больница, школа и даже музей. Туда привозили ребятишек из соседних кишлаков, чтобы показать, где в конце семнадцатого века жил и творил прославленный афганский поэт Ахмед-хан Дури. Там Фима познакомилась со второй своей большой любовью, Хушхалем. Именно он был смотрителем и экскурсоводом музея. Также он преподавал в школе и писал стихи. Умный, интеллигентный, добрый и по-своему красивый. Лицо его было чересчур худым, уши торчали, но большие карие глаза лучились теплом. Поэтому Фима и обратила на Хушхаля внимание. Когда они пришли с подругами в музей, один из школьников разбил какую-то редкую вазу и испугался, начал плакать. Думал, накажут. Но смотритель потрепал его по голове, сказал: ничего страшного. Потом собрал черепки, отдал мальчишке и попросил склеить. Вскоре ваза вернулась на прежнее место, пусть и не в первозданном виде.

Фима стала регулярно ходить в музей. Говорила Хушхалю, что обожает Ахмед-хана Дури. Увлеклась его творчеством давно, когда еще находилась в России. На самом деле она ничего не смыслила в поэзии. Более того, не любила читать. Может, поэтому дважды не поступила в училище? Но в глазах Хушкаля Фиме хотелось возвыситься. Она декламировала ему отрывки из стихов, что учила в школе, и выдавала их за свои. Все равно он не знает русского! А вот она начала учить пушту. И Хушкаль в этом помогал.

Как-то они засиделись за сборником стихов Ахмед-хана (кого же еще!), и Фима решила остаться в музее до утра. Ей постелили. Но рядом не легли. А она-то думала, у них любовь!

Фима укрылась с головой одеялом и заплакала. А потом услышала голос Хушкаля:

– Я жажду провести с тобой эту ночь. Я никогда не был с женщиной и очень хотел бы, чтоб первой и единственной стала ты, но…

– Но? – сдавленно спросила она. Ее пушту стал к тому времени очень хорошим.

– Я не хочу опорочить тебя. Пожениться мы не сможем. Сейчас точно. Когда все закончится, возможно. И тогда я назову тебя своей женой и разделю с тобой ложе.

– Но мы можем просто полежать вместе? Обнимемся, поцелуемся?

– Я не устою. Ты очень красивая, Серра, – он именно так ее называл. – И я мечтаю о тебе с того дня, как увидел. Но я буду терпелив…

Ей делали комплименты и ранее. Особенно в последнее время. Стоило отправиться на войну, как Фима стала в десятки раз привлекательней. И неудивительно, ведь она была миловидной, большеглазой, густоволосой, полной, но ладной. Угрюмое от природы выражение лица она научилась смягчать улыбкой. Не все понимали, что та натянутая, неискренняя, но видели хорошие зубы, ямочку на левой щеке. А что глаза остаются пустыми, то не каждый это заметит. Фима не понимала тогда, что очень похожа на своего отца. Больше, чем ей бы хотелось.

Но Хушкаль видел в ней только хорошее. И не желал ею воспользоваться. В отличие от тех же двух ухажеров. Одного дома ждала жена, другому требовалась помощь в получении фальшивых накладных. Подружки говорили: выбирай, дурочка. Не оставаться же ни с чем (кем). Но она позволяла угощать себя вином, приглашать на танцы, и только. В Афган она приехала за любовью…

И вот она ее нашла!

С Хушкалем Фима была счастлива. Пусть и недолго. Но надежда на будущее у нее была только с ним. Оба верили, что все скоро закончится, Афганистан снова станет цивилизованным государством, они поженятся и будут жить душа в душу. Фима могла бы преподавать в школе русский язык или стать медсестрой. Первую помощь она умела оказывать. И не только обрабатывать раны, перевязывать, ставить уколы, но и вскрывать гнойники, делать массаж сердца, а также трахеотомию – туберкулезники часто задыхались, Фима научилась рассекать трахею и вставлять трубку. Пожалуй, она принесла бы больше пользы, чем местный фельдшер. А если бы еще поучилась! Хушкаль говорил, что до прихода талибов к власти женщины в Афганистане имели равные права с мужчинами. Они получали образование, ходили с непокрытыми головами… Даже курили! Но это он не одобрял.

К счастью, Фима была лишена вредных привычек. Никакого никотина, изредка два бокала вина, а не спирт или самогон, что употребляли все. И она ни с кем не спала. Была чистой. Такой хотела остаться до свадьбы, но…

На поселок напали. Советская армия отбила врагов. Многие погибли. Жертвы были с обеих сторон, но раненые моджахеды ушли. Даже те, кто этого не мог сделать физически, скрылись. Как оказалось, их спрятал в подвале музея Хушкаль. Он хотел как лучше. Спасти людей, и только. Своих сородичей. Он был историком, поэтом, педагогом, а не солдатом или политиком. Но окрепшие моджахеды так просто не ушли из поселка. Они убили часовых, забрали их оружие и подожгли продуктовый склад. Хушкаль пытался остановить их, но его долбанули прикладом по голове. Идет война, тут не до сантиментов. Помог, спасибо, а теперь не мешай.

Через сутки Хушкаля расстреляли советские солдаты. Фима готова была грудью закрыть его, но подруги заперли ее, чтобы спасти. Хватит того, что она ходила к начальнику гарнизона, просила за него. Чуть под трибунал не попала за это. И Фиму изолировали. Естественно, для ее же блага. Но она видела из окна, как расстреливают ее любимого.

Она выла, кидалась на решетки, грызла их. Бесновалась… Прорвавшись, изрыгала пламя!

Но все в своем воображении. Если бы Фима имела силы, она спалила бы дотла весь поселок, чтобы спасти Хушкаля. Она представляла себя драконом. Она – человек примитивный, без фантазии.

Подруги нашли ее без сознания. Отнесли в лазарет. Там она быстро оклемалась и осталась. Раненых все прибавлялось, и лишние руки были кстати. С медбригадой Фима вскоре отправилась в зону боевых действий. В штабе ей места не было – запятнала себя связью с врагом. Да и она не могла смотреть на тех, кто отдал приказ расстрелять Хушкаля, и улыбаться им, пусть и натянуто.

Она выносила из боя раненых. Оказывала им первую помощь. Крепкая, выносливая, она могла тащить крупного мужика вместе с обмундированием десятки метров. Кто-то умирал на ее руках. Другие выживали, но она никого не навещала в лазарете. Все свободное время Фима проводила за чтением стихов Ахмед-хана Дури. Некоторые учила наизусть. Благодаря им она будто связывалась с Хушкалем. Чтобы ощущать его вечное присутствие рядом, Фима набила татуировку со строчкой из поэмы о любви. В переводе она означала: «Мы вместе собирались улететь за горизонт, но тебе перебили крылья, а мои опустились сами…» На пушту фраза звучала очень красиво и отражала то, что чувствовала Фима в тот момент.

Наколка едва успела зажить, когда их часть попала под шквальный обстрел. Это была настоящая бойня. Фима была ранена, когда попыталась оказать помощь первому солдату. Пуля попала в плечо. Прошла навылет, но продырявила хорошо. Кровь фонтаном брызнула. Из-за быстрой потери ее Фима и отключилась. А когда очнулась, оказалось, что она в плену.

Их было несколько человек. Мужчин в итоге расстреляли, а двух женщин оставили в живых. Фиму и Раю. Каждую изнасиловало по нескольку десятков человек. Сначала жестоко. А когда те перестали сопротивляться, просто отдали их бойцам, чтобы те порадовались. Это был конвейер. Девушки лежали на пропитанных потом и спермой матрасах с раздвинутыми ногами, а за дверью стояла очередь. Она быстро двигалась, ведь каждому выделялось не больше десяти минут. Рая быстро сдалась. Она вцепилась в шею одного из насильников… Вгрызлась как бультерьер, чтобы ее наверняка убили. Умерла с куском плоти во рту. И забрала за собой «клиента».

А Фиме хотелось жить. Поэтому, когда ей велели расстрелять пленного, она согласилась. Моджахеды были обкурены. Трахать пленницу не хотели, потому что она потеряла товарный вид, была вся в синяках, ссадинах, трещинах на влагалище. Она воняла. Ее рана гноилась. Уж лучше ослицу поиметь, чем такую бабу. Фиме дали ружье с одним патроном. Сказали: убьешь с одного выстрела, дадим помыться, поесть и наложим на рану лечебную мазь.

Вывели пленника. Фиму взяли на мушку. Кто-то из мужчин сказал:

– Она выстрелит в себя.

– Ни за что. Эта сука будет до последнего терпеть.

– Давай заключим пари?

– Согласен. Ставка – кинжал. – Тот был красивым, с гравировкой. Его сняли с пояса русского офицера и никак не могли решить, кому достанется.

– Нет, это слишком. Мухтар скоро приедет, ему подарим, – так звали боевого командира, которого бойцы почитали. – Ставлю три банки консервов.

– Идет.

Фима понимала язык. И когда услышала о выстреле в себя, удивилась. У нее не было таких мыслей. Выжить любой ценой, вот чего хотела она. Умирать рано. К Хушкалю успеется. Да и есть ли это «после»?

Она стояла напротив солдатика с похожим на ее лицом: простым, деревенским. В любом случае он не жилец. Так какая разница, кто отправит его на тот свет, она или кто-то из моджахедов? И все же она никак не могла нажать на курок. А потом вспомнила, как казнили ее Хушкаля. Этого чистого человека. Единственного из всех, кого она знала, кто был достоин жить. И пули в него выпустили вот такие, простые, деревенские…

Нацелившись в голову, Фима спустила курок. Пуля врезалась в лоб, разнесла череп. Парень упал.

После этого Фима обернулась к тому, кто на нее ставил, и сказала на пушту:

– Ты выиграл. Теперь дай мне поесть и помыться.

Тот не смог сдержать удивления. И поразился он не тому, что Фима отлично владеет языком, а ее выдержке. «Эта сука» оказалась крепким орешком. Всадила пулю в лоб соотечественнику и даже слезы не пустила.

Фиме выдали ведро воды, мыло, тряпку. Дали банку тушеной говядины. Потом прислали к ней деда с пиалой вонючей жижи. Он нанес ее на рану. Ее начало так жечь, что девушка орала как резаная. Старик напоил ее маковым молоком. Фима уснула. Когда пробудилась, то чувствовала себя почти здоровой.

Пару дней ей дали на восстановление. Потом снова отдали бойцам. Уже другим. Это Мухтар со своим отрядом приехал в поселок. Сам он отказался трахать пленную, даже на нее не взглянул. Но когда ему рассказали о ней, велел привести.

– Откуда знаешь пушту? – спросил он.

– Научил любимый. Его звали Хушкаль. Мы мечтали о семье.

– Его нет в живых?

– Расстреляли.

– Ваши?

– Да.

– Ты ненавидишь их за это?

Фима задумалась. Тех, кто нажимал на курок, нет. Они исполняли приказ. Но офицера, что отдал его, да. Пожалуй, единственного человека, не считая отца.

– Твои люди изнасиловали меня, невинную, – медленно проговорила она. – Они сделали меня шлюхой. Мне как к ним относиться?

Мухтар встал, подошел к ней, взял за подбородок. Пальцы были сильными, цепкими. От них пахло оружейной смазкой и табаком.

– Скольких человек ты убила? – спросил он, глядя Фиме в глаза. Его были цвета горького шоколада. Красивые. Мухтар вообще оказался мужчиной видным, только очень низеньким. Впоследствии оказалось, в его сапогах есть толстая стелька, добавляющая ему пару сантиметров.

– Одного.

– Сказали, ты сделала это хладнокровно. И попала точно в цель. Как будто убиваешь не в первый раз. – Фима пожала плечами. Она не знала, что на это говорить. – Хочешь, я сделаю так, что к тебе больше никто не притронется? – И через паузу: – Кроме меня?

– Да.

– Хорошо. А теперь иди.

В тот же день Фиме выдали мыло, зубную щетку, расческу, чистую одежду. Ее переселили из провонявшей потом и спермой палатки в сарай. Маленький, со слепым оконцем, зато с тазом для мытья, кроватью, сколоченной из ящиков, столиком из них же и зеркалом на подоконнике. Тогда Фима впервые увидела себя и содрогнулась. На нее смотрели глаза отца. Пустые, почти мертвые. Лицо похудело, обгорело. На скуле синяк, есть заживающие ранки. Фима открыла рот. Двух зубов нет – выбили. Хорошо, не спереди.

Рана заживала прекрасно. Шрам после нее останется небольшой. Спасибо вонючему вареву лекаря.

Фима обтерлась губкой, подмылась аккуратно (влагалище все еще болело), облачилась в традиционную одежду мусульманок. Ее выдали специально, чтобы бойцы не возбуждались, глядя на Фиму. На ее тело, волосы. Золотые косы привлекали их особенно. В России такой цвет считался невзрачным. Его сравнивали с прелым сеном. А тут – с драгоценным металлом.

Через несколько часов за Серафимой пришли. Она думала, ее поведут к Мухтару, но нет. Встречал ее другой мужчина. С испещренным шрамами лицом и черной повязкой на глазу.

– Я Хазбула, буду учить тебя метко стрелять, – сказал он.

– А ты умеешь? – засомневалась Фима.

– Даже с одним глазом. Но скоро и он потухнет. Снайперскую винтовку в руках держала? – Она покачала головой. – Стрельбой занималась? – Тот же безмолвный ответ. – В тире хотя бы стреляла?

– Нет.

– Вы кого мне привели? – крикнул он провожатому, что удалялся с места встречи.

– Если она безнадежна – пристрели. Это приказ Мухтара.

Умирать Фиме по-прежнему не хотелось. Особенно сейчас, когда жизнь начала налаживаться. Ублажать одного, это тебе не роту. Хорошо получится, ее из сарая переселят в дом. Будут давать сладости. Кто бы знал, как она о них мечтала. Секретарям их всегда таскали. Они и сами покупали конфеты и чаевничали по пять раз на дню. Что на заводе, что в штабе. И санитарок в диспансере благодарили некоторые. Фиме снилось ассорти в коробках, кубки с «Красным маком», мешки простых «Школьных». А еще пахлава, которой ее угощал Хушкаль. Когда ей после расстрела соотечественника кинули банку, она подумала – сгущенка… И так обрадовалась! Пусть тушенка сытнее, полезнее, но ей очень хотелось подсластить свою жизнь.

Хазбула не пристрелил ученицу к концу занятия, даже похвалил. Сказал: глаз как у орла, но руки нужно тренировать.

– У меня ранение в плечо незажившее, – сообщила ему Фима. – Как восстановлюсь, стану идеальной машиной для убийства.

– Тебе придется стрелять в своих. Не дрогнешь?

Тогда она была уверена, что нет. Потом, когда число ее жертв перевалило за сотню, начались проблемы с психикой, но в самом начале пути Фима не колебалась.

– Они казнили моего жениха, – ответила она. – А он был мирным и очень добрым человеком. – А про себя добавила: – А если наши завтра захватят вашу базу, я перестреляю и вас. Рука тоже не дрогнет. А еще я стану героем. Так что пусть лучше будет так…

Но отряд Мухтара занимал идеальную позицию. Их не могли выбить с нее долгое время. А бойцы совершали успешные набеги на части. Брали склады с провиантом и оружием, уводили в плен солдат. Тех, от кого не было толку, пускали в расход. Именно на них Фима тренировалась. Живая мишень, она всегда лучше. Особенно движущаяся. Пленника отпускали, говорили: добежишь до поста, уйдешь. Двоим удалось. Добежать – не уйти. Они подрывались на минах. А Фиму в наказание отдавали приближенным Мухтара. Их было всего двое. И они не являлись садистами. Пользовали проштрафившуюся белую телку, чтобы впредь не промахивалась.

Когда Фима научилась стрелять без промаха, ее стали отправлять на задания. Со всеми она справлялась. Однажды она убила семью предателей. Они, афганцы, жили в богатом доме и хотели, чтобы война закончилась, поэтому помогали Советской армии. За это их наказали. А Фиме разрешили забрать все украшения себе. Она так и сделала. И с тех пор мародерство стало ее любимым занятием. Фима снимала с трупов часы, крестики из драгметаллов, вытаскивала из карманов портсигары, зажигалки. Бывало, вырывала золотые зубы. Что-то из этого она обменивала, часть откладывала на черный день, а все самое красивое вешала на себя.

Первого ребенка она родила, когда еще была никем. От кого – кто знает. Сколько мужиков прошло через Фиму! Это был мальчик, и он умер при родах. Тот самый старый лекарь, что залечил ее рану, пытался его реанимировать. Но пацан будто отказывался жить, хоть и не был чахлым. Зато второй… Он не желал сдаваться. Пошел в мать! Мастью в том числе. Родился беленьким, светлоглазым, белокожим, но похожим на Мухтара волевым подбородком. Он перенес все детские болезни, о которых знала Фима. Но выкарабкивался снова и снова. Фима уважала его за это, но не любила. То ли на время разучилась испытывать это чувство, то ли запрещала себе, зная, что ребенка у нее отберут. Так и случилось. Когда мальчику исполнился год, его увезли в родной город Мухтара. Там жила его семья: родители, жена, дети. Малыш Мухаммед стал ее частью.

Глава 3

Они во второй раз сменили дислокацию. Фима стала Фатимой, приняв ислам. И настояла на этом она сама. Думала, к ней будут лучше относиться. Но все бойцы ее презирали, а Мухтар не сделал второй женой. Зато у нее появилось время для себя. Когда наступало время молитвы, она делала вид, что читает Коран, а сама бормотала стихи Ахмед-хана Дури, и ей казалось, Хушкаль смотрит на нее с облачка и улыбается.

Хазбула видел все хуже. Но видел! И, пожалуй, единственный нормально относился к Фиме.

Когда Мухтара убили, он защитил ее. Бойцы хотели пустить по кругу, потом, обвешанную взрывчаткой, отправить к своим. Они так и не приняли Фиму. Но Хазбула пользовался авторитетом. Он сказал лишь «НЕТ!» и увел ее в свою палатку. Так Фатима стала любовницей полуслепого снайпера.

Надо сказать, с ним ей было лучше, чем с Мухтаром. Он был добрее. И секс ему требовался не часто. А еще Хазбула оказался образованным человеком. Когда-то он учился на инженера в Кабульском университете, но началась война, и отец велел ему, как старшему, защищать свою землю. Он послушался.

Командиром вместо Мухтара был избран один из его доверенных лиц. Но тот не тянул на лидера. Боевой отряд стал бандой. Они не воевали, а убивали и грабили. Нападали на малочисленные патрули, подрывали машины. Однажды совершили набег на палатку Красного Креста (Мухтар не позволил бы этого). Это был огромный шатер международной организации. Она оказывала помощь всем нуждающимся. План был простой: захватить медикаменты, взять в плен врача, а остальных кончить. Но все пошло не по плану. Медперсонал умел обращаться с оружием. Поэтому, когда сняли охрану, доктора и медсестры взяли автоматы и дали бой. К ним подключились те, кто был не тяжело ранен. Как назло, то были сплошь советские солдаты. Погибли почти все. И с той, и с другой стороны. Остатки моджахедов ушли ни с чем, но живыми. А Фатима не успела. Ее, раненую, бросили подыхать. Но она и в этот раз не пожелала так просто сдаваться.

Женщина доползла до шкафа с медикаментами и стала оказывать себе первую помощь. Наложила сначала жгут, потом стала обрабатывать рану. Из медперсонала в живых не осталось никого. Одна сестричка подавала признаки жизни, но Фима свернула ей шею. На тяжелораненых пациентов можно было не обращать внимания. Они все лежали в отключке.

Немного придя в себя, Фима-Фатима вколола себе обезболивающее. Когда оно подействует, она заберет самые ценные лекарства, обязательно запасется антигистаминными (ее аллергия становилась все злее), снимет украшения с трупов и уйдет. Была мысль уехать на грузовике, прихватив и оружие, но так ее скорее найдут. Наверняка был послан сигнал бедствия, и ей уже надо спешить.

Увы, Фима не успела! Едва поднявшись на ноги, услышала звук, что издают крутящиеся лопасти пропеллера. К палатке подлетала «вертушка». Сбежать уже не получится – ее пристрелят. Значит, нужно оставаться на месте. Фима быстро скинула с себя мусульманскую одежду, сунула ее в рюкзак одного из моджахедов. Стянула с той, кому свернула голову, медицинский халат, напялила на себя. Они были одной комплекции, да и лицом не сильно отличались. Обе с рязанской физиономией. Правда, халат был продырявлен на боку и там же заляпан кровью. Пришлось Фиме немного себя покромсать. Ткнула ножичком себя в пузо. Его сунула под матрас пустующей койки. Туда же кучу браслетов, стянутых с запястья. После этого упала в общую груду тел.

Когда в палатку зашли советские солдаты, Фима подняла голову и просипела: «Помогите!» К ней тут же бросился один из мужчин, поднял на руки, уложил на койку. Ту самую, под матрасом которой лежали ее браслеты и трофейный нож.

– Что тут случилось? – спросил он.

– Они напали. Мы защищались.

– Кто – они?

– Духи. – Так советские солдаты называют моджахедов.

– Понятно. Но кто их вел? Какая тварь посмела напасть на лазарет?

– Я не знаю, – беспомощно проговорила Фима и заплакала. – Они налетели, как демоны. Вон тот ранил меня! – И указала на одного из бойцов. Возле него валялся автомат Калашникова. Из подобного в нее выпустили пулю. – Потом другой ножом ткнул, когда я пыталась…

Она замолчала, боясь сболтнуть лишнего. Сделала вид, что зашлась в реве.

И тут послышался стон:

– Любаааа… Любочка.

Заговорил солдатик с соседней койки. Пришел в себя перед смертью. Фима запомнила его. Парень обгорел в танке. На нем живого места не было, весь обмотанный бинтами, слепой, с двумя ампутированными конечностями, он ждал своего часа. И вот он настал…

– Ты конфетку мне обещала, помнишь? Лимонную. Так хочется.

В кармане халата как раз лежала такая. Фима достала ее, развернула и сунула в рот парню. Она дотягивалась до соседней койки.

– Любочка, спасибо, – выдохнул он.

Карамелька не успела раствориться, как танкист издал последний вздох.

– Сколько у нас живых? – спросил командир экипажа.

– Пятеро.

Фима мысленно подсчитала и удивилась. Должно было остаться четверо, включая ее.

– Три тяжелых, одна медсестра. Еще кто?

– Врач, что отправил сигнал. Он сильно потрепан, но жив. Без сознания сейчас.

– Всех эвакуируем.

– Двоих нельзя, – вскричала Фима. – И доктора лучше пока не трогать. Я осмотрю, окажу помощь. У него две пули в теле застряли, нужно вытащить, зашить.

– Ты сама едва на ногах стоишь…

– Ерунда, – отмахнулась она. – Я точно выживу. А остальные нет. У этого, – она ткнула наугад, – позвоночник сломан, его нельзя перемещать. Того, что у входа, – отключать от аппарата ИВЛ.

– И что ты предлагаешь?

– Больше на палатку не нападут, так? Они понимают, что это верная смерть. Значит, можно остаться.

– Но мы не можем. – Он имел в виду свой экипаж.

– И не надо. У вас есть дела поважнее. Прошу об одном: пришлите медицинскую машину. У нас оборудование реанимационное вышло из строя, а тут все на грани…

– Ладно, сделаем. Ты позаботишься о раненых?

– Конечно. И оставьте мне автомат. На всякий случай.

Военные так и сделали. Они разместили раненых на кроватях, убрали трупы, дали Фиме оружие. Машину с реанимационным оборудованием запросили. Обещали пригнать завтра.

Когда они удалились, первое, что сделала Фима, это убила доктора. Он мог ее выдать. Она нашла документы Любочки, медсестры. Раздумывала над тем, а не украсть ли ее личность. Поняла, что рискованно. Вернут в часть, к которой она прикреплена, и все вскроется. Решила просто забрать ее корочки (остальные уничтожить) и личные вещи. Как знала, что пригодятся. Даже фотографии родных. Особенно они. Плохого качества, пожелтевшие, на них они были очень похожи. И какое-то время Фима жила под именем Любови Пуховой.

До утра у нее было время, и она решила отдохнуть, чтобы восстановиться. Поспала немного, сделала новую перевязку. Трое полутрупов ей не мешали. Она кончила бы их, но до поры решила оставить в живых на случай, если машина помощи нагрянет раньше времени. Да, она рисковала, но отправляться в путь без сил – это еще больший риск.

С рассветом Фатима была готова уйти. Она собрала сумку, отмеченную красным крестом, в ней лекарства, еда, вода. Немного золотишка, куда же без него. За плечами автомат. Фима оделась в камуфляж, голову обвязала платком.

Перед тем как покинуть палатку, выпустила небольшую очередь в оставшихся пациентов. Думала поджечь ее, но остановила себя. Большой огонь будет виден издалека. Когда приедет машина за выжившими, найдет четыре трупа вместо пяти. Скорее всего, все подумают, что медсестру похитили. Женщина-враг самый ценный трофей. Лучше оружия или золота. Ее можно пользовать, а когда надоест, продать. Кому как не Серафиме об этом знать.

Возвращаться в отряд Фатима не собиралась. Нет его больше, только горстка дикарей. Но ей необходимо было попасть в деревню, где они базировались. Там ее заначка на черный день. С войны Фима с пустыми руками возвращаться не собиралась. И неважно, в какую страну. В Афгане она не останется точно. С Хушкалем она жила бы и в этой жаре, пыли, разрухе. Но без него тут нет смысла оставаться. Придется пересекать границу. Фатима еще не решила, вернется она в СССР или двинет в Иран. Переместиться туда будет сложнее. И значительно дороже. Поэтому Фатиме нужно много золота.

Она добралась до деревни без происшествий. Но путь занял двенадцать часов. Передвигалась она крайне медленно из-за ранения, да и полуденный зной пришлось пережидать в тени небольшого грота. Фатима научилась ориентироваться в этом, казалось бы, безликом крае. Это тебе не леса средней полосы, где мох, муравейники, буйные кроны деревьев, у которых ветви гуще с южной стороны.

Фатима спустилась в поселение, когда уже стемнело. Хотела остаться незамеченной и только взять свое. Да еще водой запастись, свою она всю выпила. Но ее увидели.

– О, Шайтан! Это ты? – услышала она возглас, когда подкрадывалась к дому, где они жили с Хазбулой. – Ты бессмертная, что ли?

– Жива волей Аллаха, – ответила Фима. К ней обращался тот, кто пнул ее, когда она просила помочь ей. Это он бросил ее подыхать!

– А защитника твоего тут нет. Так что зря ты вернулась.

– Что с Хазбулой? – испугалась Фима. Подумала, что его убили.

– Ушел. Сказал, навоевался. Хватит с него.

– Куда?

Он пожал плечами.

– Мы курим кальян и пьем водку, присоединяйся. – При Мухтаре никто не употреблял алкоголя. А как он умер, бойцы распоясались.

– Хорошо, я попозже приду.

– Нет, сейчас.

– Дай мне умыться и переодеться.

– Ты мне и такой нравишься, – оскалился мужик.

Фима не понимала, почему ее не боятся. Она убила больше людей, чем все они вместе взятые, и все равно они не воспринимают ее всерьез. Неужели только потому, что она женщина? И ответ был один: да, только поэтому. Даже в СССР есть много мужиков, что считают: курица не птица, баба – не человек. А она среди мусульманских экстремистов. У этого безмозглого упыря больше шансов стать командиром. Точнее, только у него они есть. Ее ни за что не выбрали бы. А Фатима могла стать достойной заменой Мухтару. Но ее не уважают и, опять же, что удивительно, не боятся.

– Я помоюсь и переоденусь, – спокойно, но настойчиво проговорила Фима. – Потом приду и принесу вам всем подарочек.

– Тот, что между ног? – захохотал боец.

– Не только. Я принесла с собой медикаменты, смешав которые могу создать чистое наслаждение. Оно лучше вина и гашиша.

– Ладно, иди. Но я буду ждать тут. Боюсь, ты сбежишь.

Она так и хотела сделать. Но раз другого выхода нет…

Придется их всех убить.

Фатима зашла в дом. Отрыла жестяной ящик с сокровищами, что собирала долгое время. Если б она могла сохранить все, это был бы сундук. Но у нее не всегда получалось забрать с собой награбленное. Хазбула же ушел ни с чем. Взял с собой лишь винтовку.

Она достала пузырьки с украденными лекарствами. Сделала «коктейль», набрала его в несколько шприцев. Они кололи его туберкулезникам, чтобы те спокойно ушли. В малой дозе он был безобидным. Снотворное с легким эффектом эйфории. Сплошной кайф. Некоторые врачи делали себе инъекции, когда сильно уставали. Но если переборщить, смерть от передоза обеспечена. И совсем не эйфоричная: со спазмами горла, пеной, остановкой сердца.

Фима собрала рюкзак, с которым намеревалась уходить. В него положила еще и книгу со стихами Ахмед-хана Дури. Ей ее подарил Хазбула. Они вместе ее читали. Жаль, что он исчез из ее жизни. Хороший человек, пусть и нелюбимый.

– Эй, поторапливайся! – донесся раздраженный крик из-за двери.

– Уже иду.

– А может, сначала со мной перепихнешься?

– Эй, я тоже хочу, – послышался другой голос. – Шайтан вернулась? Вот неубиваемая сука. Почти весь отряд полег, а она все еще оскверняет своими ногами землю.

– Вырвем их?

– Можно. Но не сейчас.

Как же ей хотелось расстрелять их всех! Но автоматные очереди разбудят обитателей деревни, и кто-то из них прикончит и ее. Всадить нож в спину может и женщина, и ребенок. Ее ненавидят все, от мала до велика.

Фатима вышла из дома. При ней имелось оружие. Естественно! Пистолет и кинжал. Тот самый, что хотели сделать ставкой в споре, убьет она себя или нет. Оба бойца уже мертвы. А Фима все еще здравствует.

– Идемте кайфовать, – сказала она и улыбнулась.

– Можно прямо здесь, – оскалился тот, что явился позже и начал хватать себя за член.

– Она принесла что-то интересное из того лазарета, – разъяснил первый. Фима не помнила их имен. К чему они ей? Все равно все эти уроды сдохнут, а она останется и встретит старость в удобной кровати, читая стихи Ахмед-хана. – Покажи ему!

Она так и сделала – продемонстрировала шприцы.

Ублюдки оскалились. Дешевый алкоголь и гашиш им надоели. Как и война, в которой они давно не видели смысла. За идею уже не боролись, за деньги хотели, не получалось. После этой ночи все собирались разбежаться. Но напоследок почему бы не порадовать себя?

Они привели Фатиму в штаб. Точнее, в то место, что им когда-то называлось. Девять бойцов, включая тех, кто был с ней. И один евнух-прислужник. Русский парень, взятый в плен. Сломленный, потерявший не только достоинство, но и разум. Его тоже насиловали. Как могли, унижали. Однажды он просидел в фекальной яме. А потом ходил немытый сутки. И улыбался, потому что от человека осталась лишь оболочка.

– Один шприц на двоих, – сказала Фима, раздав их. – Больше нет.

– Что там?

– Отличный коктейль, уносящий в далекие дали.

– Или дрянь какая-нибудь, что нас убьет?

– Я кольнусь вместе с вами, – пожала плечами она. – Тоже хочу кайфануть.

Фима воткнула иглу в вену и стала очень медленно вводить «коктейль». Тот, кто привел ее, не выдержал, отобрал шприц. Естественно! Она другого и не ждала.

Через пару минут все бойцы погрузились в дурман. Через час у всех пойдет изо рта пена. Полопаются капилляры в глазах, начнутся судороги. Только не у нее, ведь она едва впрыснула в себя лекарство. На нее оно подействует как обезболивающее. Что хорошо, потому что огнестрельная рана стала беспокоить.

– Хочешь умереть? – спросила она у евнуха по-русски.

Тот захлопал глазами.

– Отправиться на облачко?

Опять никакой реакции. Фима тяжко вздохнула, достала нож и вонзила его в сердце евнуха.

Его она убила из жалости. Впервые в жизни.

После она заполнила канистры водой, собрала автоматы, бросила их в последний уцелевший джип и поехала в сторону поселка, где она обрела и потеряла свое счастье. На могиле Хушкаля Фима хотела решить, что ей делать дальше. Она не сомневалась, любимый поможет ей, ниспошлет озарение.

Глава 4

До пункта назначения она не добралась. Попала под обстрел. Съехала с дороги, затаилась. Стала ждать, кто победит. Перевес оказался на стороне моджахедов. К ним Фатима и примкнула. Другого выбора не было, ее заметили и расстреляли бы, если б она не представилась.

– Ты Фатима-Шайтан? – присвистнул командир бригады Ислам. – Да ты легенда.

– Не знала, что обо мне говорят.

– Куда ты направлялась?

– Искала тебя. Наслышана о Молодом Ястребе.

– Меня так называют?

– О да! – Ислам был таким юным и хорошеньким, что льстить ему было даже приятно. – Хочу воевать под твоим командованием. Уверена, ты станешь таким же уважаемым, как Мухтар. Очень высоко взлетишь, Молодой Ястреб.

И Фатима стала членом боевого отряда. Но не любовницей Ислама. Его постель никто не грел. Мальчик (ему едва исполнилось двадцать) хранил девственность. Он вообще был крайне положительным: не пил, не курил, совершал намаз регулярно. А неверных убивал, потому что его убедили в том, что это правильно. Фиме он очень нравился. Пожалуй, она даже была в него влюблена. Не как в Хушкаля, иначе. Но и она стала другой. Это Фима отдала свое сердце поэту, а Фатима не смогла бы. Ей нужен не гуманист – воин…

Жаль, ее он рассматривал лишь как боевую единицу. Фатима стояла в одном ряду с гранатометом.

Она опять была беременна. Поняла это, когда уже живот расти начал. Ее рвало последнее время, но это частое явление для тех, кто живет в антисанитарных условиях. А тут еще в колодце нашли дохлую птицу. По месячным тоже отследить возможности не было – они шли нерегулярно из-за недолеченных половых инфекций. Фатима не знала, что делать. Отец ребенка Хазбула, которого теперь не найти. Аборт ей тут никто не сделает. Избавиться от ребенка иным способом уже не получилось. Она носилась по горам, прыгала, падала, а он не скидывался и уже пинался. Фима поняла, придется рожать. Но что потом? Куда она денет младенца? Унесет в ущелье и бросит? Скинет со скалы? Оставит на растерзание ястребам?

НЕТ!

Так она не поступит. Фима не любила детей, но… Жалела? Тоже нет. Она оставляла им шанс. Поэтому щадила их. Если на пути пули стоял малыш, она не нажимала на курок. А тут ее собственное дитя. Она родит его и отдаст на воспитание. Подбросит на крыльцо мечети или на порог дома. В сверток положит немного золота. Фима надеялась, что ребенок пойдет в отца и уродится смуглым, черноволосым. Такому легче будет выживать в Афганистане.

Беременность свою она, естественно, скрывала. Но получалось плохо. И не из-за физических изменений. В этот раз гормоны так бушевали, что Фатима стала не похожа на саму себя. Она то впадала в буйство, то размякала. Убила мирную девушку только за то, что она нравилась молодому Ястребу, но не смогла пристрелить советского подрывника, потому что он напомнил ей первую любовь. Того самого туберкулезника. Парень таскал в кармане раненую птичку и кормил ее с рук крошками.

– Что с тобой происходит? – спросил Ислам, вызвав Фатиму к себе. За убийство девушки она смогла оправдаться, а за то, что пощадила советского солдата, – нет. Голова закружилась от жары – это не аргумент. Раньше это Шайтана не останавливало.

– Нездоровится мне.

– Уж не беременна ли? – Она мотнула головой. – А похоже. Женщина сама не своя, когда в положении.

– Я уже несколько лет на войне. У меня много ранений. Могу я чувствовать себя плохо?

– Если у воина кончились силы, он должен завершить свой путь… Геройски! – Это означало стать смертником.

– Силы я восстановлю и снова стану грозой врагов.

– Очень на это надеюсь…

Но Фатима понимала, что дни ее сочтены. Ее берегут до крупного боя. В нем она будет полезна. Ислам планировал захватить кишлак Карагыш. За несколько лет еще никому не удавалось это. Но Молодой Ястреб очень в себя верил. А еще он имел при себе секретное оружие – Фатиму. Она сообщила о том, что служила в той части. Она знает ее изнутри. Как и поселок. И горы вокруг. И она ненавидит тех, кто сидел там в штабе. Они отдали приказ расстрелять ее любимого. В Карагыше она будет не просто воевать – мстить за него!

На самом же деле ей хотелось только покоя. Фатима-Шайтан устала от войны. И от этого пыльного душного края. Она все чаще вспоминала деревню, речку, лес. И город с его парками, фонтанами, трамваями. Мужчин, играющих в волейбол на пляже, женщин в коротких сарафанах, детей с воздушными шариками. Ей один раз приснился ее ребенок. Не тот, которому сейчас уже два годика, а еще не рожденный. В шортиках, футболке с волком и зайцем из «Ну, погоди!» и с клубничным мороженым. Как же Фима любила его! Самое обычное, молочное, по десять копеек, в бумажном стаканчике.

Она проснулась со слезами на глазах и впервые подумала о том, чтобы оставить ребенка себе. Хазбула хороший мужчина, умный, в прошлом красивый, от него может родиться замечательный сынок. Фима не умела любить, только заботиться, и все равно с ним ей будет лучше, чем с чужими людьми. Тем более расти он будет в СССР, а не в Афгане. Ходить в детский сад, школу, институт и ни за что не попадет в армию, уж она об этом позаботится…

Так женщина без будущего планировала будущее будущего ребенка!

Или просто фантазировала о нем, скрашивая свое кошмарное настоящее?

Она вряд ли выживет (хотя Фатима столько жертв принесла богине смерти, что та перед ней в долгу!). Но если и так, как она попадет в СССР? Это практически невозможно. Без помощи надежного человека Фима пропадет. Деньги не помогут. Она лишится и их, и жизни. Самостоятельно она границу не пересечет. Нужен проводник. А он возьмет оплату, а ее прикончит во сне. Или сдаст пограничникам за вознаграждение. Но искать покровителя некогда. Надо драпать во время боя. Загонит бойцов ислама в ловушки и улизнет. Первое время придется в горах отсиживаться. Но тоже недолго. Срок уже большой, переправиться нужно до родов… Но как?

Легче было бы остаться в Афгане. Можно надеть паранджу с сеткой на глазах, тогда никто не увидит их цвета. Но Фима рвалась домой, чтобы гулять с сыном по парку, есть клубничное мороженое, ходить с ним на мультики и возить каждый год на море.

Беременность очень усложнила жизнь Фимы, но она и придала новые силы. Плыть по течению уже не хотелось. Жить только сегодняшним днем. Теперь она понимала, что давно могла закончить путь воина. Уйти на покой, а не взорвать себя, как подобает герою. Была возможность дезертировать, когда от отряда Мухтара осталась четверть, дисциплина хромала, а она была под защитой Хазбулы. Но Фима боялась рисковать. Свет через дым и песок афганской войны лучше тьмы. А умереть – значит угаснуть. Или, что хуже, попасть в ад. А там тоже мрак, но еще дым и кровь. И никакого света…

Свет для таких, как Хушкаль, а не Фатимы-Шайтана.

Знай она тогда, что беременна, дала бы деру. И Хазбула ушел бы вместе с ней. Но он не говорил ей, что навоевался. И Фима в первую очередь опасалась его. А он, выходит, хоть немного ее любил, раз покинул отряд, когда узнал о ее смерти. Для своего же ребенка Хазбула на все бы пошел. И сейчас они, быть может, вдвоем бы ожидали пополнения.

Ох уж это БЫ! Как оно все меняет в воображении и ничего в реальности.

* * *

Бой все откладывался. Ждали сначала подкрепления, потом оружия. Привезли новобранцев, пистолеты, автоматы, гранаты, но ничего более существенного. Юный Ястреб приуныл, но от плана захвата кишлака не отказался. Фатиме поручили обучить новичков меткой стрельбе. А чтоб силы ее не покидали, прислали к ней лекаря-травника. Тот напичкал ее каким-то отваром. Противным, горьким, вонючим. От него у нее живот заболел.

– Это из тебя дрянь выходит, от которой недомогание, – буркнул лекарь. – Пронесет разок-другой, и станешь здоровой, как кобылица.

Понос действительно начался. С ведра Фатима не слезала полдня, но лучше себя не чувствовала. Легла отдохнуть, но только задремала, как боль ее тело пронзила, а по ногам полилось. Во сне обделалась, подумала она. Скинула простыню, а вместо дерьма кровь увидела. Закричала. Прибежал лекарь.

– А вот и дрянь пошла, – сказал он и поставил у кровати таз. Не сразу Фатима поняла, что речь шла о ее ребенке.

Мальчик родился мертвым. Его унесли и где-то закопали. Фиме дали другого отвара, уже сладкого, и она уснула.

Уже на следующий день она была на стрельбище. Так как живот все еще болел, ей разрешили сидеть, а не стоять.

– Зачем? – спросила она у Ислама, когда смогла к нему прорваться.

– Что – зачем?

– Вы убили моего ребенка!

– Ты же не была беременной. Мы выгоняли из воина недуг. Теперь он не будет мешать ему сражаться.

– Мухтар дал мне родить.

– Я бы тоже дал, носи ты моего. И позаботился бы о нем. Но твой ублюдок никому не нужен. В том числе тебе. Благодари меня за то, что я тебя избавил от забот. Все, иди отдыхай. Завтра должна быть в полной силе.

И она пошла. А что оставалось? Вообще-то Ислам прав. Он избавил ее от забот. Так почему же ей так плохо? Забытая боль потери вернулась. Третий раз в жизни Фима испытала ее, и она оказалась очень острой. Неожиданно… Она потеряла плод, а не любимого человека. У Фимы и чувств к нему не было.

Или она все это время ошибалась?

Ночью она спала плохо. То и дело подбегала к двери, порываясь бежать. Но останавливала себя. У Ислама бойцы дисциплинированные, на постах не спят, не пьют, траву не курят. Мимо них не проскочишь. Так что утром она была на стрельбище. А в ночь отправилась с другими снайперами на позицию. Через оптический прицел они изучали местность. Обо всем докладывали Фатиме, и она чертила план. Под присмотром доверенного лица Ислама алжирца Али. Но его обдурить дело не хитрое. Отметила фотомастерскую как второй склад с боеприпасами. Все равно не проверишь, окон нет. Духи будут захват делать, так как у них оружия мало, тут-то их и возьмут в кольцо. Начнется серьезный бой. А пока солдаты воюют, она смоется. Теперь Фима ни за кого, только за себя саму. В этих горах она сможет выжить. Тем более ей не мешает ни живот, ни новорожденный.

За Фатимой присматривали, и все же ей удавалось находить время для вылазок. В трех километрах от Карагыша стояла древняя башня. От нее мало что осталось. И все же Фима могла в ней укрыться от солнца, ветра. Развести за ее стенами костер. А пока она прятала припасы под разными валунами по пути к башне. Сбегать придется налегке. Золото она уже вшила в широкий пояс, что прятала под одеждой. И не снимала даже на ночь.

…А ночью перед боем Фима смогла пробраться в поселок. Она пришла на могилу Ахмед-хана Дури, опустилась перед ней на колени.

– Подними руки! – услышала Фима. К счастью, с ней говорили не по-русски.

Она подчинилась.

– Что ты замыслила?

– Ничего.

– Обыщи ее!

К Фатиме подошел боец. Ощупал. Пояс его заинтересовал.

– Это что?

– Бандаж. После родов такие носят, чтобы поддерживать живот.

– Завтра мы на нее другой наденем, – сказал по-арабски тот, что стоял за спиной. Это был Али. Думал, Фатима не поймет его. Но она знала арабский, пусть и не так хорошо, как пушту. – Посмотри, она ничего не спрятала в землю? Не оставила записи на песке? Нет? Странно. – И, схватив ее за плечо, перешел на пушту: – Зачем ты тут?

– Пришла на могилу великого человека.

Али склонился над каменной плитой. Прочел имя, даты жизни и смерти. Спросил:

– Кто он?

– Поэт.

– Дура, тебя могли заметить. Стоило рисковать ради истлевших костей?

– Сейчас, когда вы притащились за мной, мы рискуем больше. – Она стряхнула с себя его потную руку. – Идите, я следом.

– Нет, ты первая, а мы проследим.

Спорить было бесполезно. Фатима вернулась в лагерь.

А утром она пошла в последний свой бой.

* * *

Фатима знала, какая участь ей уготована. Ее сделают живой бомбой. Возможно, отправят с белым флагом. Или разденут до белья, заставят поднять руки. Белую девушку с копной соломенных волос примут за пленницу и подпустят. А потом прогремит взрыв. Они делали и так, и эдак. Но пока Фатима полезна. Она бьет без промаха. Ее время еще не пришло.

Она стала потихоньку уходить с позиции. Не назад, а вбок. Если укрыться за скалой, в нее не попадут снайперы-моджахеды. А она в них запросто. Снимет троих и уйдет по тропе.

Фатима смогла достичь нужного места. Пальнув пару раз по советским солдатам, нырнула за скалу. Только хотела выдохнуть, как почувствовала укол в шею. Это в нее вонзилось острие кинжала. Не глубоко, но кожу продырявило.

– Куда собралась? – спросил тот, кто вчера ее ощупывал. С ним рядом стоял парень, которого Фатима обучала стрельбе. В руке его был жилет, в котором вместо бронепластин – взрывчатка.

– Просто меняю дислокацию.

– Так я тебе и поверил. Сбежать решила? Не выйдет.

– А у тебя не выйдет заставить меня надеть это!

– Куда ты денешься?

– Режь горло. Я лучше умру сейчас.

– Нет, позже. И как герой, а не баран.

Она по-прежнему хотела жить. Но лучше пусть ее, как барана, зарежут, чем разорвет на мелкие клочки.

Фатима зажмурилась. Из одной черноты в другую легче нырнуть. Тут послышался свист. Затем вскрик. Она открыла глаза. Алжирец оседал. Из его груди бил фонтан крови. Но возглас издал не он, а мальчишка-новобранец. Он испугался. Впервые увидел смерть так близко. Бросив жилет, он собрался бежать. Но и его настигла пуля. Она попала в шею.

Ничего не понимающая Фатима стала озираться.

– Возьми взрывчатку и ползи ко мне, – услышала она знакомый голос.

– Хазбула? Ты? Но откуда?

Ее покровитель показался из-за валуна. Даже полуслепой он попадал в цель. Но лишь с близкого расстояния.

– Последние месяцы я провел в Карагыше. Музей сторожил и ухаживал за могилой Ахмед-хана.

– Ты увидел меня ночью?

– Скорее почувствовал. В темноте для меня все просто пятна. Но потом я узнал твой голос. И слышал, о чем говорили бойцы. Поэтому на рассвете засел тут.

– Почему именно здесь?..

– Я тебя учил всему. Ты заняла правильную позицию. А теперь дуй ко мне, я прикрою.

Хазбула попал в ближайшего снайпера. Но не убил, ранил, тот находился довольно далеко. Фатима довершила дело. Больше стрелять было не в кого, об остальных позаботились советские солдаты.

Они ушли по тропе в сторону башни. Фатима остановилась возле нее.

– Надо дальше идти, – сказал ей Хазбула.

– Мы можем пока тут спрятаться.

– Нет.

– Думаешь, будут прочесывать местность?

– Башня заминирована русскими. Так что вперед.

– Но куда именно?

– До советской границы.

– Это десятки километров.

– Сотня. Если повезет, часть пути проедем.

– Ты проведешь меня через границу?

– Найду того, кто сделает это.

– А сам?

– Вернусь в Карагыш. Хочу провести остаток жизни там.

– Но если от него ничего не останется после сегодняшнего боя? Исламу обещали подмогу с воздуха. А в части есть зенитки…

– На все воля Аллаха, – пожал плечами Хазбула.

Тот бой юный Ястреб проиграл. Карагыш так и остался не взятым. И сколько бы ни было бомбежек, музей и могила великого поэта ни от одной не пострадали.

Как закончил свои дни Хазбула, Фатима не узнала. А он о ребенке. Они распрощались в приграничном поселке, и каждый пошел своим путем: Хазбула вернулся на старый, а Фима (в ближайшие месяцы Любочка-медсестричка) начала новый.

Часть третья

Глава 1

Она проснулась раньше солнца. Встала, вышла на балкон, глянула на горы. Они уже подсвечивались оранжевым, но были еще темны. Даже снежные верхушки не бросались в глаза, они сливались с общим фоном. Картинка вырисовывалась мрачная. Навевала ассоциации с Роковой горой, Мордором, тяжким полуфиналом фильма «Властелин Колец».

Натка зашла обратно в комнату, заварила себе чаю и, укутавшись пледом, вернулась на балкон.

Посветлело.

Но не на душе.

Приехала к парню, в которого влюбилась сначала заочно, а потом реально, а его задержали как подозреваемого в убийстве.

Скоро начнут звонить подруги, которым она рассказала-таки о цели своей поездки. Решила, уже можно, весь все так замечательно! А что оказывается? Все даже хуже, чем она могла себе вообразить. А в ее родных краях уже полноценное утро (плюс два часа), и в Натку полетит шквал вопросов. От невинных до… Одноклассница Катюха, на свадьбах которой она дважды была свидетельницей, точно спросит, был ли секс. Он ее всегда интересовал в первую очередь, поэтому она после очередного развода в поиске третьего мужа. Катька считала, что только супружеский долг заставит мужика доставлять женщине удовольствие регулярно. А с любовниками каши не сваришь!

Наташа выпила чаю. Полюбовалась восходом. Точнее, постаралась сделать это. Поняв, что в таком состоянии ее мало что впечатлит, вернулась в спальню, прилегла и смогла уснуть, пусть всего на часок.

Разбудил ее стук в дверь.

– Кто? – крикнула Натка.

– Миша.

– Секунду.

Она спрыгнула с кровати и бросила быстрый взгляд в зеркало. Все нормально. На ней пристойного вида пижама со штанами, но сверху можно плед накинуть, чтобы не смущать подростка проступающей через майку грудью. Конечно, Натка взяла с собой еще и красивую комбинацию. На тонких бретельках, с разрезами… Но, судя по всему, ей так и не удастся покрасоваться в ней перед Артуром.

Она открыла дверь. Пацанчик улыбнулся Натке и сказал:

– Идем завтракать.

– Хорошо, только переоденусь.

– Давай, я в коридоре подожду.

Натка стала менять пижамные штаны на джинсы, натягивать лифчик, толстовку. Вспомнила, что повторно не умылась, и ополоснула лицо. Чуть припудрила. Глаза красить не стала.

– Тебе Артур не звонил? – донеслось из-за двери.

– Нет. А что?

– Мне ничего не говорят. Я спрашиваю, только отмахиваются. Как будто я муха.

– Его не было в Сети с вечера. Телефон отбирают, когда сажают в СИЗО.

– Значит, запрятали в обезьянник все-таки.

Натка вышла из номера со словами:

– Мы можем только гадать.

– Вдруг тебе мой отец что-то скажет? Ты все ж невеста…

– Так уж и невеста? – почему-то смутилась она.

– Артур так тебя представил. А что, ты бы не пошла за него замуж?

– Пока не знаю.

– Он завидный холостяк, между прочим.

– Поэтому девушки разносят его клуб? – усмехнулась Натка.

– Ага. – Мишка сарказма не уловил. Судя по всему, дядя для него был кумиром. Он даже прическу носил похожую. – И Ада за ним до сих пор бегает. Видел я ее вчера, терлась у отеля.

– Это бывшая невеста Артура? – Пацан кивнул. – Стройная, черноволосая?

– Она вообще-то русая. Была и блондинкой, и рыжей. Помню, даже розовой. Сейчас черненькая, да. Красивая. И не такая дурная, как Дашка. – Он на пару секунд зажал рот рукой. – Ой, про покойников плохо нельзя!

– Почему Артур с Адой расстались?

– Никто не знает. Она в Питере в больнице лежала, он поехал предложение делать, вернулся уже свободным. Сказал: между нами все. Ада пыталась помириться, но Артура как отрезало. После этого он с Дашкой связался. Но уже давно один. Так что ты в нем не сомневайся, не бабник Артур. У него на тебя серьезные намерения.

– Это обнадеживает, – пробормотала Натка.

За разговором они спустились в фойе. Там не было ни души. Даже за стойкой регистрации никто не стоял.

– Отель вымер?

– Постояльцы еще спят. У нас питание включено только в сезон. Так что завтракать будем вдвоем.

– Я могла обойтись.

– Нет, меня отец тут за главного оставил. И велел о тебе позаботиться. Поэтому я приготовил нам с тобой завтрак. Яичница, бутерброды, фрэш, кофе. Где бы ты хотела поесть?

– В беседке, если возможно.

– Конечно. Иди, я все принесу.

– Давай помогу?

– Ты же гостья…

– Или будущая жена Артура?

– И то правда, – встрепенулся Мишка. – Тогда давай похаваем в кухне? Чтоб не таскаться?

– Давай.

Яичницу пацан сжег. Бутерброды нарубил. Сок налил из пакета. Но кофе дорогой немецкий аппарат испортить не мог.

И все же Натка поела. Парень старался, зачем обижать? Тем более сыр и колбаса вкуса не меняют от того, что грубо нарезаны. А желтки не обуглились. Именно их она любила в яйцах.

Наташа хотела спросить, почему в отеле заправляют только мужчины, отец и сын-подросток, как Миша сам заговорил на эту тему:

– У нас вообще-то тут татик главная.

– Кто?

– Бабушка. Но она вне сезона уезжает в Ереван. Там еще ее татик живет.

– Бабушка твоей бабушки? – переспросила Наташа. Разве такое возможно? Отцу Артура, старшему из братьев, как минимум пятьдесят. А прародительнице?..

– Сто четыре года ей. В стародавние времена рано рожали. Она в пятнадцать, дочь ее в семнадцать. В тридцать два уже бабушка.

– Ты знаком с ней?

– Да, возили, представляли. – Мишка болтал и наворачивал горелую яичницу. Вот что значит – растущий организм! – Старая татик всех своих внуков, правнуков и праправнуков знает. Чтобы не путаться, имена в книжечку записывает. И каждому из нас вручает по золотой монете.

– Старинной?

– Ага. Ее отец богатым был, но в революцию отняли все, и только мешок золота он смог спрятать. Он достался дочке. И она тратила золото аккуратно, чтобы не привлекать к себе внимания, раз, два, не разбазарить все, а оставить и внукам.

– Но даже праправнукам осталось?

– Только по монетке. Старая татик умирать не собирается, а нас у нее точно больше станет. Семья большая. Только у нее трое детей было. – Он умял яичницу и перешел на бутерброды, запивая их соком.

– Это здорово – иметь большую семью. А мама твоя где?

– В Грузии. Переехала три года назад. Она из Тбилиси родом. Когда развелись они с отцом, вернулась на родину, а я не захотел туда. С ней сестра моя поехала младшая.

– Не скучаешь по ним?

– Мы часто видимся. Так что все нормально. – Видя, что гостья плохо ест, обеспокоенно спросил:

– Не вкусно?

– Просто сильно проголодаться не успела. Мне желтка и кусочка сыра хватит. – Она стала пить кофе. – Слушай, а ты почему не в школе?

– Мне ко второй смене. Если отец вскоре не вернется, за стойкой тетя Манана посидит, горничная. Сейчас постояльцев мало, она со своей работой быстро справится.

Мишка наконец насытился. Шумно выдохнув, откинулся на спинку.

– Ты чем заниматься планируешь?

– Пройдусь. Не в отеле же сидеть. Так я с ума сойду.

– Правильно. Но ты далеко не уходи, я в одиннадцать освобожусь, погуляю с тобой часок, покажу пару мест.

– Я еще на море не была. Так хочется.

– Не купаться, надеюсь? Вода холодная.

– Нет, просто полюбоваться, воздухом подышать. Далеко до него?

– Пешком прилично. Но я на скутере, отвезу. – Ничего себе, сочинские школьники на мопедах ездят. – Посидим в кафе дяди Хачика. Там лимонады делают – отвал башки. А пока можешь в дендрарий сходить. Там очень красиво.

– Надеюсь сделать это с Артуром. – Они несколько раз обсуждали прогулку, и он мечтал показать Натке любимые места. – Знаешь отель «Тисовая аллея»?

– Конечно. Там тетя Вера хозяйка.

– Я с ней познакомилась в самолете, хочу повидаться.

– Тогда давай договоримся, к одиннадцати я приеду к «Тисовой аллее».

– Заметано. – Она встала из-за стола. – Спасибо за завтрак, Миша.

– Не за что. – Он смущенно потупился. – Давай номерами обменяемся, чтобы в случае чего созвониться.

Так и сделали. После чего Натка поднялась к себе. Легла на кровать с телефоном. Как она и думала, ей уже написали и две подруги, и мама, и даже начальница. Не позвонили, чтобы не помешать… Идиллии? Она всем ответила нейтрально. Типа, все хорошо, в одиннадцать поедем на море, потом в ресторан дяди Хачика. С кем – это уже другой вопрос.

Наташа подкрасилась все же. Надела мешковатое платье и джинсовую косуху. Сменила кроссовки на ботинки. Образ простенький, но подходящий ей. В нем можно и пофоткаться. А снимки отправить близким и выложить в соцсети.

Покинув гостиницу, она направилась в указанном Мишкой направлении. До «Тисовой аллеи» дошла за десять минут. А Веру и искать не пришлось, она, облаченная в рабочий комбинезон и резиновые перчатки, красила серебрянкой кованые ворота отеля.

– Доброе утро, – поприветствовала ее Натка.

– Привет, дорогая. – Женщина обрадовалась своей бывшей попутчице. Стянула с лица респиратор, улыбнулась. – Как спалось?

– Хорошо. А вы почему сами красите? Неужто работников нет?

– Есть. Но, как говорится, хочешь сделать хорошо – делай сам. – Она нанесла еще несколько мазков, затем сунула кисть в ведерко с краской. – На сегодня с этим все. Пойдем чайку попьем.

И повела Натку в отель. Он оказался больше и богаче того, что принадлежал дяде Геворгу. Все черно-серебристое, но не сверкающее, а матовое, приглушенное. В фойе добротная мягкая мебель, бар, банкомат, автоматы с орехами и шоколадом, есть и телевизоры, и стойка с книгами.

– Классно у вас тут, – оценила увиденное Натка.

– Мне тоже нравится. По своему вкусу делала. Поэтому не могу с «Аллеей» расстаться. Не то что продать, поручить управление доверенному лицу. Напортачит!

Они направились во внутренний двор, по пути ее остановил работник отеля. Скорее всего, администратор – он был в отглаженной рубашке и с бейджиком. Что-то шепнул хозяйке, она сделала круглые глаза и кивнула. После этого попросила, чтобы им принесли чаю.

– Иди в беседку. – Тетя Вера указала направление. – Я руки помою, присоединюсь.

Наташка пошла в гости не просто так. Естественно! Могла бы гулять по городу. Погода стояла прекрасная, в Сочи все цвело и зеленело, одно наслаждение бродить… Но Натке хотелось поговорить об Артуре не с его родственниками, которые, разумеется, за него горой, а с человеком посторонним, но неплохо его знающим.

В «Тисовой аллее» постояльцев было больше. Некоторые из них сейчас лежали на шезлонгах возле бассейна, пытались хоть немного подрумяниться.

– Я догадываюсь, почему ты пришла, – сказала Вера, когда присоединилась к Натке. – Мне сказали, что Артур арестован.

– Задержан.

– Да. По подозрению в убийстве.

– И что вы об этом думаете? – Женщина пожала плечами. – Я в смятении. Приехала к парню, с которым общалась несколько месяцев, и думала, что хорошо узнала его… Иначе не отправилась бы в путешествие…

– Но ты сомневалась в нем, я же видела.

– Да, потому что безоглядно никому нельзя верить. Даже тем, кого давно знаешь. Мой дед обещал свой дом дочкам, маме и ее сестре, заставлял регулярно приезжать, ремонтировать его, за садом ухаживать. Говорил, это ваше родовое гнездо! А оказалось, он его заложил банку. По кредиту не платил. И после смерти ничего дочкам не досталось.

– Хочешь узнать, что я думаю об Артуре?

– Да. Мог ли он убить?

– Намеренно нет. Он не злой. Но горячий.

– В каких отношениях они были с вашим сыном?

– Какое-то время друзья неразлейвода. Артур очень обаятельный, сильный энергетически. Лидер по природе. Даже когда он был толстым, над ним никто не издевался. Мой сын другой. Он статный, красивый, умный. Эдакий король бала из американской молодежной комедии. Но его не уважали. Я посоветовала ему сдружиться с Артуром. И они стали приятелями, потом очень сблизились. Я не сразу поняла, что Артур плохо влияет на моего мальчика.

– Каким образом?

– Нет, ничему ужасному он его не учил. Не подстрекал на нехорошие поступки. Он просто начал порабощать его волю. Мой сын стал вести себя как Артур, думать не своей, а его головой. И ладно бы его кумир много учился, работал, чтобы добиться чего-то, так нет. Тусовался, гонял на тачке по горам, не всегда, между прочим, трезвый, устраивал закрытые вечеринки для таких же мажоров, как он.

– Он уже был в отношениях с Адой?

– Да, они сразу после школы начали встречаться.

– И ее устраивал образ жизни избранника?

– Конечно. С ним весело, интересно и можно ни в чем себе не отказывать – на кармане у младшего Мурадяна всегда есть деньги. Об Артурчике мечтали многие местные красотки, а отхватила его она. В те годы Ада была не такой эффектной, это он ее прокачал.

– А среди красоток, которые мечтали отхватить Артура, была Дарья Хромова?

– А как же! Она с Адой сдружилась, чтоб поближе к нему быть. Та этого не понимала. А если ее пытались вразумить, злилась. Твердила, вы не знаете Дашку, она хорошая.

– Кто ее пытался вразумить?

– Мой сын Славка, например. Ада ему очень нравилась. Могу даже сказать, он был влюблен в нее. Но это потому, как мне кажется, что она была девушкой его кумира. Если уж подражать ему, то во всем.

– Артур говорил мне, что их со Славой дружба оборвалась еще до того, как они разъехались по разным городам. Из-за чего?

– Я вмешалась. Надавила на сына. К счастью, мама для него была в большем авторитете, чем друг. Одна я Славку воспитывала, вкалывала как проклятая, последнее отдавала, чтоб ни в чем не нуждался. Пришлось напомнить об этом.

Она достала из нагрудного кармана телефон.

– Покажу тебе одно фото. – Тетя Вера открыла его и продемонстрировала. – Вот они, восемнадцатилетние. Компанией.

На снимке были шесть человек. Три парня и столько же девушек. Артура Натка сразу узнала, хоть он на фото был кило на двадцать полнее, чем сейчас. Щекастый, бровастый, длинноволосый, в смешной гавайской рубахе и широких шортах. Впрочем, такие же были и на остальных парнях. На девушках же купальники и цветочные гирлянды.

– Это Артур устраивал тематическую вечеринку, – сказала женщина. – В гавайском стиле.

– Это ваш Слава? – Натка указала на русоволосого парня с чуть растерянным лицом.

– Он. А третий… Забыла, как зовут. Кличку только помню – Француз.

Натка приблизила фото, желая лучше рассмотреть лица.

– Которая из девушек Ада?

– Мелированная. – И вправду, не такая эффектная была, как сейчас. Да еще носатая. – Чернявая Дашка. Каланча с афро-косичками Маша Сорокина.

– Они все в парах?

– Нет. Только Артур с Адой. Остальные сами по себе. Но кто-то в кого-то тайно влюблен. Или все они? Я не знаю. – Она убрала телефон обратно в карман. – Где, черт возьми, наш чай?

– Да я и не хочу, если честно. Кофе напилась за завтраком.

– Тогда пошли, я тебе свою гордость покажу – фонтан. Сама устанавливала. Вот этими ручками! – Не маленькими, к слову. – Все постояльцы возле него фотографируются. Тебя тоже сниму.

И, взяв гостью под руку, повела ее в глубь территории.

Глава 2

Он спал, как убитый. Думал, будет вскакивать, чтобы понять, где находится. Так часто случалось на новом месте. Но Димон так вымотался, что вырубился до утра. Проснулся на том же боку, с затекшими конечностями. Потянулся к телефону, глянул на экран и поразился – десятый час.

Тут же захотелось по нужде. Спрыгнув с кровати, Правдин пошлепал по холодному полу в уборную. Кондиционер на обогрев он не включил, и в помещении было не больше пятнадцати градусов. Сделав свои дела, Димон включил горячую воду и умылся именно ею, чтобы согреться. Душ он принимал перед сном и от утреннего решил отказаться.

Очень хотелось есть. И кофе с молоком и сахаром. Димон быстро оделся в чистое, грязное убрал в пакет, чтобы его постирали, чуть разгрузил рюкзак и вышел из комнаты.

Во дворе его встретила тетя Лара. Она тащила поднос с грязными тарелками.

– Доброе утро. Вам помочь?

– Доброе. Не надо, иди лучше поешь, пока теплое.

– Мне куда?

– В столовую. Дети уже закончили завтрак, а еда для тебя в кастрюле, завернутой в полотенце. Я считаю, греть ее в микроволновке – только портить.

Димон так не считал, но возражать не стал. Нашел столовую, там увидел большую кастрюлю в шубе из махрового полотенца. Открыв крышку, обнаружил тарелку с творожной запеканкой, блюдце с молочными сосисками, два вареных яйца и пышную булку. Все было теплым. А в термосе – горячее какао. Даже лучше, чем кофе, пусть и не бодрит.

Он с аппетитом поел. Смел все подчистую. Собрав посуду, отнес ее на кухню.

– Спасибо, все было очень вкусно, – поблагодарил он тетю Лару.

– Это не я готовила, но пожалуйста. – Женщина споро мыла тарелки, направляя на них тугую струю из прикрепленного к смесителю шланга.

– Ада еще не проснулась?

– Вскочила часов в семь. Умчалась куда-то. – Через окно кухни была видна детская площадка. На ней под присмотром воспитателей играли дети. – Обед для тебя оставлять?

– Не беспокойтесь, я найду где поесть.

– Смотри, у нас вкусно и недорого. Всего четыреста рублей.

– Буду иметь в виду. Есть поблизости аренда электросамокатов, не подскажете?

– На ближайшей остановке стоят. В пятидесяти метрах. Но возьми лучше такси. Денег отдашь не намного больше, зато в комфорте поедешь.

Димон не послушался. И взял-таки самокат. О чем двадцать раз пожалел. С горы в гору, не по самой хорошей дороге, еще и в жару. Солнце шпарило не по-весеннему, а тень была не всюду. В итоге добирался сорок минут и прибыл уставшим. А мог двадцать просидеть в машине с кондиционером.

Отодвинув железную створку ворот, Димон зашел на участок и крикнул:

– Хозяева, доброе утро!

– Доброе, – услышал в ответ. Из-за дома показался Абдула. Он был весь в поту и мелких опилках.

– Уже трудитесь?

– Да, я рано встаю. – Совершает утренний намаз, понял Димон.

– А товарищ ваш?

– Он долго дрыхнет. Особенно после пьянки, а вчера он прилично накатил.

– Он при вас мне вчера звонил?

– Он тебе звонил? – удивился Абдула. – Я не знал. Хомяк поужинал пельменями. Стакан водки выпил для аппетита. – Мужчина подошел к поливальному крану, включил воду и умылся. – Потом к себе покатил с пивом.

– После водки?

– Хома говорит: зато буду знать, от чего башка болит. Он сейчас пьет редко, но метко. А вчера он разволновался. Все о той женщине думал. Нервничал из-за того, что не мог ничего вспомнить. Послал меня еще за четвертной беленькой и двумя бутылками пива «Дон». Перед тем как залечь, попросил памперс на него надеть, чтоб спокойно до утра проспать. Я так и сделал. Потом ушел к себе. Это было часов в девять.

– Мне звонил около десяти.

– Чего хотел?

– Встретиться. Вспомнил якобы что-то важное. Даже сенсационное. Велел утром приезжать. И вот я тут.

– Ладно, пойду будить. А ты чаю пока попей. В летней кухне свежезаваренный зеленый в большой кружке. Есть айран и обычная минералка.

Да, пить Димону хотелось. Он зашел на летнюю кухню, почти такую, что была в тех домах, в которых его семья снимала комнаты, когда он был малым ребенком. Плита, газовый баллон, старенький холодильник, на нем пузатый телевизор, стол под клеенкой, табуретки. Есть навес и забор из подстриженного кустарника. Оказавшись в кухне, Димон впервые за сутки почувствовал тепло к городу. Где-то он еще оставался таким, каким ему полюбился.

Правдин налил себе стакан айрана, сел с ним за стол. Рядом цвело какое-то дерево. Абрикос? Или рано еще? Он плохо в этом разбирался. Вспомнил жилье, которое Правдины снимали последним. У их флигеля располагалась собачья будка. В ней обитала немецкая овчарка Марта. Рядом было высажено абрикосовое дерево. Плоды на нем вырастали огромными, желто-красными. Поспев, они падали на землю, и Димка очень хотел их подобрать, чтобы съесть, но Марта не подпускала. Родители покупали для него фрукты на рынке, в том числе и абрикосы, но ему хотелось именно тех. Так и нарвался! Овчарка цапнула Димона, пусть и не сильно. Но он никому об этом не сказал. А укус прятал под футболкой (блондин сгорал на жарком южном солнце, поэтому вечно ходил прикрытый). Боялся, что Марту пристрелят. Она как будто поняла это. Или вину свою чувствовала. Стала подпускать мальчика к дереву. А у него на память остался шрам на плече.

– Парень! – услышал Правдин оклик и стряхнул с себя воспоминания. – Иди сюда.

Залпом допив айран, тот последовал к дому.

Зашел. Его встретил очень напряженный Абдула. Лицо каменное, мощные руки впечатаны в стол так, что вздулись вены. В следующую секунду Димон понял, что афганец еле держится. Нога дрожит, и, чтобы не рухнуть, он перенес вес тела на кулаки.

– Что случилось? – воскликнул Правдин.

– Хомяк умер. – И рухнул на пол.

Димон начал поднимать его, но Абдула отмахнулся. Он стянул с головы чалму, уткнул в нее лицо и заплакал! Этот суровый мужик, прошедший через огромное количество несчастий… рыдал, как ребенок.

Правдин оставил его в покое. Пусть оплачет близкого.

Зашел в спальню покойного. Тот был в кровати. Лежал на спине. Димон думал, что Хомяк умер во сне и своей смертью, но…

Его убили!

В горле слепого паралитика торчала «розочка». Иначе говоря, разбитая пивная бутылка. Еще одна, но целая, валялась на полу.

Димон достал телефон и набрал 112.

Через двадцать минут приехали «Скорая» и полиция.

* * *

Все та же летняя кухня. На ней Правдин, Абдула и оперуполномоченный Додадзе.

– Зураб, ты же понимаешь, что это не я? – сипло спросил у него хромой афганец. Оказалось, они были знакомы с полицейским.

– Конечно, не ты. Но пока больше подозревать некого. – Опер устало потер глаза. Они были красны от недосыпа. – Город как с ума сошел, убийство за убийством. Надо все быстро раскрыть, совсем скоро сезон.

– Когда я увидел покойника, – подключился к разговору Димон, – отметил, что в спальне открыто окно. Злоумышленник залез в дом через него?

– Скорее всего, хотя следов нет. – И спросил у Абдулы: – Хомяков всегда с распахнутой форточкой спал?

– В теплые деньки – да. Ему нравились запахи с улицы. Сам понимаешь, кровать паралитика не такая ароматная.

– Ты слышал какие-нибудь посторонние звуки ночью?

– Вчера нога сильно болела, я уколы делал, с них отрубаешься. Так что нет.

– Когда встал утром, заходил к другу?

– Нет. Знал, что будет долго спать.

– А этот парень, он кто? – речь шла о Димоне.

– Журналист из Москвы. Ведет расследование.

– Какое? – встрепенулся Додадзе.

– С Афганом связано. Дела давно минувших дней. Не думаю, что это имеет какое-то отношение к убийству Хомяка.

– Это уж я решу… – И вперил взгляд в Димона. – У вас есть журналистское удостоверение?

– Да. Но не с собой. Вместо него могу вам предложить это.

Димон достал телефон, зашел на свой канал и положил аппарат на стол.

– О, вы тот самый, – воскликнул полицейский. – А я думаю, откуда я ваше лицо знаю! Смотрел некоторые фильмы, интересно. Что за расследование вы ведете сейчас?

– Вам все верно сказали. Это связано с войной в Афгане.

– Конкретнее? – Он вел разговор и пил мелкими глотками чай из пиалы. Абдула каждому подал.

– Я собираю факты о военной преступнице Серафиме Сивохиной, Фатиме, что убила как снайпер и казнила десятки солдат Советской армии, но избежала наказания.

– А при чем тут дядя Абдула? – Как потом узнал Димон, тот долгие годы сотрудничал со старшим Додадзе. Изготавливал и чинил беседки для его ресторана, а Зурабу вырезал деревянную саблю, чтоб тот, играя в ниндзя, себя не поранил.

– Не он – его друг. Покойный некоторое время служил с ней в медбригаде.

– Война в Афгане закончилась давным-давно. Убийство Хомякова точно не связано с той историей.

– Я тоже так думаю. Хотя странно, что сразу после того, как он вспомнил какой-то важный факт о Фатиме, мы обнаружили его мертвым.

– Совпадение.

Но Димону почему-то так не казалось. Журналистская интуиция не хотела соглашаться с элементарной логикой. Да еще эта фраза: «Фатима в Сочи!» Хома будто узнал ее в ком-то из своих знакомых. Или ему это спьяну померещилось?

– А я не уверен, что Хома что-то вспомнил, – проговорил Абдула. – Стакан в обед, еще один за ужином, литр пива перед сном… От такого количества алкоголя у здорового крыша едет, а уж у инвалида! – Он подлил всем зеленого чая, его руки едва заметно подрагивали. – Хома любил поболтать с новыми людьми. Особенно о прошлом. Ты, Дмитрий, мог больше не прийти, а ему хотелось еще раз с тобой встретиться. Вот и придумал для тебя замануху.

На телефон Зураба пришло сообщение. Он прочел его, нахмурился.

– Дядя Абдула, у друга твоего было что красть?

– Нет.

– Точно?

– Пенсию ему на карточку перечисляли, я снимал ее, брал на хозяйство половину, остальные Хоме давал. Он все тратил, не копил. Говорил, государство похоронит. А что?

– Сейф взломан.

– Чего-чего?

– Тумбочка с железным ящиком внутри.

– А, эта! Не было там ничего, кроме орденов да медалей. Хомы и деда его.

– Это все на месте. В двух коробочках.

– Не ценные они. Обычные самые. Он пытался когда-то продать, но давали за каждую бутылку.

– Зачем иметь сейф для хранения медалей?

– Мать Хомы называла себя ведуньей. Целительством да ворожбой занималась. Гадала. Естественно, за деньги. Она в тумбочку железный ящик и втиснула. Боялась, что ограбят. Но деньги там сгорели сами по себе, когда дефолт произошел. Она все ждала, когда наладится. Не тратила. Но чуда не произошло.

Димон вспомнил один из своих фильмов. Он был посвящен детям экстрасенсов, колдунов, целителей. У всех была крайне сложная судьба. Все они считали, что виноваты в этом родители. Они мешали высшим силам, путали их планы, но за это страдали не сами, а их потомки. Покойный Илья Хомяков еще одно тому подтверждение.

– Кто мог желать твоему другу смерти, дядя Абдула?

– По мне – никто. Хома никому не мешал.

– Это ты зря. Он скандальным был. Часто с кем-то ругался, мог специально опрокинуть креслом стойку с открытками, что продавали у входа в дендрарий.

– В округе его знали. Не обижались и не обижали.

– А если с приезжими расскандалился? Он постоянно в дендрарии торчал, а там почти все гости города, среди которых каких только типов нет.

– Он бы рассказал мне. Для него же это целое событие.

Зураб допил чай. Ему предложили добавки, он отказался.

– Кто наследник Хомякова?

– Я.

– То есть дом станет целиком твоим? – Абдула кивнул. – Это плохо.

Афганец сдвинул седые брови и стал приподниматься, рыча:

– Чтоб я своего брата из-за несчастных квадратных метров убил?!

– Спокойно, дядя Абдула, – не испугался его гнева опер. А Димон, честно говоря, струхнул. Вид у мужчины был такой грозный, что он не удивился бы, если б тот отвесил Зурабу оплеуху. За что бы загремел в обезьянник. – Я уверен на сто двадцать процентов, что ты на это не способен. Но следователь наш тебя не знает, и для него первый подозреваемый тот, кто получает от убийства выгоду. И живете вы через стену. А на горлышке бутылки отпечатки. Скорее всего, твои.

– Мои наверняка. Я приносил пиво Хоме, открывал его. Держал бутылки за горлышки.

– Вот видишь.

– Я же не тупой, чтоб так подставляться, – снова начал заводиться Абдула. – Захотел бы расправиться, свернул бы ему шею, потом сбросил с кресла! Все бы выглядело как несчастный случай. Хома был слепым паралитиком, с ним даже ребенок справился бы. Зачем втыкать «розочку» в горло? Можно задушить подушкой.

– Дядя Абдула, я на твоей стороне. Но ты готовься к худшему. На допросе не психуй, а еще… Про подушку не говори. Твоего друга пытались задушить. Но одеялом из верблюжьей шерсти – на лице ворсинки. Не получилось. Тогда ему воткнули в горло стекло. Так что не так был слаб Хома. Он столько лет толкал кресло, у него руки натруженные.

Опер встал, увидев, что из дома выносят носилки с завернутым в черный пакет трупом.

– Вы, господин Правдин, тоже будете вызваны к следователю, – обратился он к Димону. – Поэтому рекомендую пока оставаться в Сочи.

– Вас понял.

– Вы где остановились? В какой гостинице?

– В центре для дошкольников «Почемучка».

– Где-где?

– Это детсад семьи Берггольц, – подсказал Абдула. – У них есть комнаты для сдачи. Бывал я там, теремок им строил. Это на Ломоносова.

Вскоре дом покинули все посторонние. Только Димон остался.

– Вы были откровенны с этим славным малым Зурабом? – спросил он у Абдулы.

– Конечно. Я стараюсь не лгать.

– Но иногда приходится?

– Как и всем нам. – Он собрал пиалы и поставил их в раковину. Мыть не стал, просто пустил воду. – Есть ложь во спасение.

– Вы точно сейчас никого не спасаете?

– Некого. У меня был только Хома. Теперь я совсем один.

Димон понимал, что Абдула хочет, чтоб ушел и он.

А еще…

И это опять же было всего лишь предчувствием, которое в зрелом возрасте не подводило…

Правдин почему-то был уверен в том, что именно Абдула станет ключевой фигурой в этой истории!

Глава 3

Ветер приятно обдувал лицо. Он был ласковым, теплым и наполненным ароматами цветов. Натка жмурилась, потому что солнце било в глаза, но давала осязанию и обонянию наполнить себя прелестью. Нужно искать ее в моментах. Тем более когда все складывается не лучшим образом.

Разговор с тетей Верой никак не помог Наташе. Даже напротив. Женщина вроде ничего плохого об Артуре не сказала, но представила его как манипулятора со стажем. Ею он тоже играл?

Мишка остановил скутер. Сказал, приехали. Но Наташа и сама это видела – перед ней простиралось море.

– Сначала лимонад, потом прогулка? – спросил паренек.

– Я бы выпила тархуна. – Бродить вдоль моря Наташке хотелось одной. Миша ей нравился, но наступают моменты, когда и приятные люди раздражают. Даже любимые и родные! Тебе просто необходимо остаться с самой собой.

– Пошли в ресторан.

– А можно принести напитки на пляж? Мне хочется посидеть на берегу… – Мишка замялся. – Когда Артура выпустят, мы вместе придем в ресторан твоего дяди.

– Ладно. Жди меня.

Парень умчался, а Натка разулась и подошла к морю. Ей не с чем было сравнивать. Кто-то говорил, что Черное – это лохань по сравнению со Средиземным или Адриатическим. Красным – тем более. Некоторые моря не воспринимали вовсе, им океаны подавай. А Натка обожала Черное море. Бескрайняя гладь, волны, запах йода…

– Здравствуйте, – услышала она женский голос и обернулась.

Увидела уже знакомую девушку. Эффектную брюнетку, которая вчера сверлила ее взглядом из-за забора. Сегодня она выглядела хуже. Волосы собраны в хвост, лицо чуть отекшее, а глаза красные. Но они могли быть такими и вчера, просто Наташа видела девушку издали.

– Добрый день, – ответила она на приветствие.

– Меня зовут Ада. А тебя?

– Наташа.

– Сказала бы, что приятно, но нет.

– Ты бывшая Артура?

– А ты настоящая?

Натка решила ничего не выдумывать и ответила честно:

– Мы на стадии конфетно-букетных отношений. Увы, обстоятельства помешали нам продвинуться в них.

– Он не мог убить Дашку, – выпалила Ада. – Кто-то Артура подставил.

– Кто?

– Я без понятия. Когда утром я узнала о том, что его арестовали, то обалдела. – Она тоже разулась, поддернула штаны – на ней были спортивные. – Приехала к дяде Хачику, чтобы узнать, как Артур. К его родителям и Геворгу соваться не стала. Не любят они меня.

– Есть за что? – Ада сделала вид, что не услышала. Наклонилась, подняла плоский камень и запустила его в море так, чтоб он прыгал. – Ты следишь за Артуром. Зачем?

– Не совсем так. Увидела вас в аэропорту и поехала следом. Просто бабье любопытство.

– Хочешь сказать, уже не любишь его?

– Люблю, – не стала спорить с очевидным Ада. – И даже если его посадят за преступление, которого он не совершал, я буду с ним… Я буду ждать. Если позволит, конечно.

Разговор пришлось прервать, поскольку к девушкам подбежал Мишка. В обеих его руках было по пластиковому стакану с крышкой и трубочкой.

– Ада? – удивленно воскликнул он. – Ты разве не в Питере?

– Давно вернулась. Есть новости об Артуре?

Пацан покачал головой. Затем протянул каждой даме по стакану. Джентльмен, отдал свой Аде.

– Придется Кольке звонить, – вздохнула Ада.

– Какому?

– Борисовскому. Он был другом Артура по универу, сейчас мент.

– Не он ли приехал на задержание? – спросила у Мишки Наташа. Парень пожал плечами. И она снова обратилась к Аде: – Светлоглазый брюнет? Служил в кремлевских войсках?

– Да-да, это Коля Борисовский. Одно время они были с Артуром неразлейвода.

С ним, с сыном тети Веры… А с кем еще? Иметь много друзей, но всех растерять – это надо постараться. Не такой Артур хороший человек, каким кажется на первый взгляд? Или он наивен? И доверяется не тем? Не только мужчинам, но и женщинам? С экс-невестой Мурадяны не хотят общаться, та, что сейчас мертва, разнесла клуб, после того как ей дали от ворот поворот. И теперь Артур близок только с родственниками, а для отношений знакомится с иногородними…

Ада будто прочитала мысли Наташи:

– Кроме Коли у Артура был еще один лучший друг, Славик, – сказала она. – С ним он со школы. Мы все втроем учились в одном классе. После одиннадцатого поступили в институты, все в разные. Но продолжали тесно общаться. Я, как и Артур, дружила со Славиком и Колей, или Николя, как многие его называли. Борисовский был похож на Алена Делона, еще у него кличка Француз была.

Так это он был третьим парнем на групповом фото с гавайской вечеринки!

– Все трое были в тебя влюблены? – не удержалась от вопроса Натка.

Услышав его, Мишка закатил глаза. В подростковом возрасте о таких вещах слушать неинтересно.

– Девчонки, я погнал, ладно? Мне в школу надо. А вы тут свои любови-моркови обсудите.

Они кивнули. И паренек унесся.

– Ко мне был неравнодушен только Славка, – ответила Натке Аделаида. – Причем воспылал лишь после того, как я стала встречаться с Артуром. – Точно так же думала тетя Вера. Видно, хорошо понимала сына. – А Николя вообще не по девочкам. Но влюблен был…

– В кого?

– Догадайся.

– В Артура? – пораженно протянула она.

– Ага. Из-за этого и прекратилась дружба. А Славку мать отправила в Оренбург, подальше от лучшего друга. Считала, что тот на него дурно влияет.

– Каким образом?

– Артур – человек-праздник. А Славик бука. Несмотря на стать, хорошие спортивные данные, оставался закомплексованным. В школьной волейбольной команде был капитаном, но все слушали толстяка Артура. Надо сказать, играл он неплохо. Но больше устраивал шоу на площадке. Вскоре стал талисманом. И если по каким-то причинам отсутствовал на игре, команда проигрывала. И все из-за Славика. Он будто не мог побеждать без Артура. Не только в спорте – везде. У него и получать высшее образование не получалось, потому что они учились в разных институтах.

– Что мешало Славику поступить в тот же?

– Финансы. Мурадяны богаты. Артур учился в лучшем вузе города, на самом престижном факультете. Николя там же, но на обычном юрфаке. Гражданское право. Бюджет. Борисовский – умный, целеустремленный. Если бы не наклонности, добился бы большего. К такому красавцу льнули дочки важных господ, в том числе силовиков, но они ему были отвратительны.

– Как такого в кремлевские войска взяли?

– Француз умный и целеустремленный, повторяюсь. Он очень хорошо умеет себя сдерживать. Один раз размяк и получил в морду от лучшего друга и мужчины мечты. Сразу после армии Борисовский женился, чтобы не возникало вопросов. Взял девушку с ребенком. Привез ее откуда-то из захолустья. Она ему благодарна, довольна положением. А Николя уже старший опер. Раскроет дело Дашки, получит повышение, станет заместителем начальника отдела.

За разговором они ушли далеко от кафе и выпили почти весь лимонад, но останавливаться не хотели.

– Когда еще все трое были дружны, – продолжила Ада, – то сделали одинаковые проколы правой брови. Воткнули в них по кинжалу. Как бы побратались.

– Кто всех сподвиг на это?

– Конечно, Артур. Он когда-то был фанатом и татуировок, и пирсинга. За ним повторял Николя. А Славка только на бровь решился. После этого мама на него и осерчала. Устроила скандал и сослала на Урал.

– Как так? – Они с тетей Верой говорили об одном, похожими словами, но с разными интонациями.

– Он в первую очередь маменькин сынок. Тетя Вера терпела влияние Артура на Славку, потому что была уверена, это ее сыну на пользу. Но когда поняла, что может потерять влияние на него, закрутила гайки. Последней каплей стал вроде бы невинный поступок – прокол брови. Но тетя Вера, зная увлечение Артура пирсингом, запретила Славке уродовать себя. Тот ослушался. И тут же был отправлен в Оренбург к дальним родственникам.

– От армии косить, раз из института отчислили? – догадалась Натка.

– Точно. А Артур пошел служить.

– Николя тоже отчислили?

– Нет, сам бросил институт. После того как его Артурчик отверг. Чтобы попасть в кремлевские войска, зашил все проколы, свел тату. Думал остаться в столице, поступить в высшую школу ФСБ, но там свои да наши. Не вышло у него. Вернулся домой, пошел в ментовку, восстановился в универе, учился заочно, выслуживался, как мог.

– Откуда ты так много о нем знаешь?

– Приемная дочка Николя ходила в наш садик. У нее были проблемы с речью, а у нас хороший логопед. На выпускном он крепко выпил, разоткровенничался.

– До такой степени, что признался в своей нетрадиционной ориентации?

– Нет, конечно. Мы не настолько сблизились. Имею в виду, рассказал о своих мытарствах. И меня выслушал – мы как раз расстались с Артуром, а мне нужно было поделиться переживаниями не с посторонним, но и не близким.

– Ты позвонишь Борисовскому?

– Да, прямо сейчас… – И достала телефон из заднего кармана штанов. Через минуту сообщила: – Не берет.

– Пойдем назад? У меня замерзли ноги.

– Да, вода еще холодная. Но мы и в июне в море не купаемся. – Она снова опустилась на корточки и подняла плоский камень. Метнула. На сей раз он отскочил всего раз. – Ты из Оренбурга?

– Из-под.

– Как вы с Артуром познакомились?

– В соцсети, – не стала скрывать правды Натка. Факт не постыдный, так почему бы им не поделиться с соперницей? Она никак не сможет использовать его против нее. Наталье Карауловой вообще нечего скрывать. Нет у нее страшных тайн. Только небольшие секретики. – А ты с покойной Дашей? Вы же подругами были?

– Мне так казалось. А познакомились банально, на общей тусовке.

– И как только ты с Артуром рассталась, она прыгнула к нему в койку?

– Да. Хотя… Может, и раньше. Я долго болела (попала в аварию) и не могла радовать Артура. Не исключу того, что они спали и до нашего разрыва. Но когда он произошел, Дашка уже не стеснялась, приезжала за ним в «Лиловый слон», таскала пьяного по друзьям, всех убеждала, что они пара.

– Старший опер Борисовский сказал, что она родила ребенка от Артура.

– Нет, она пыталась убедить, но…

– У нее есть ребенок, – не дала ей договорить Натка. – И по срокам получается, что отец именно Артур.

Аделаида нахмурилась. Затем стала что-то искать в телефоне. Пока она делала это, Натка обувалась. Ноги реально замерзли, и ей захотелось натянуть на них носки. Жаль, те были короткими. Она бы сейчас от шерстяных гольфов не отказалась.

– Ни в одной из соцсетей нет фотографии Дашки с ребенком, – услышала Натка. Быстро обувшись, подошла к Аде с вопросом:

– А на нее саму можно посмотреть? – Та протянула телефон. – Красивая, – констатировала Наташа.

– Да тут один фотошоп! – фыркнула Ада. – Дашка – вылитый транс… – И осеклась. – Была. И слишком увлекалась пластикой.

– Больше, чем ты? – чуть не сорвалось с языка Наташи. Теперь она видела, что экс-невеста Артура сделала несколько корректирующих процедур. Но многие современные девушки этим грешат. Даже в их небольшом городке губы и скулы делали, наращивали волосы и ресницы, а в Оренбурге увеличивали грудь, носы перекраивали, убирали лопоухость, откачивали жир. Что уж говорить о Сочи! Если за границу станет все труднее выезжать, этот город будет третьей столицей.

Но Ада сама подняла эту тему:

– Я тоже одно время была одержима улучшайзингом. Артур меня сдерживал. Боялся, что я перестараюсь… Как Дашка. Говорил, это антикрасота. Но, как оказалось, врал.

– Не знаю, что между вами произошло. Он не рассказывал. Но я поняла, что ты сделала ему больно. Артур решил – чем хуже, тем лучше. Поэтому переспал с твоей подругой, которую считал некрасивой.

Ада тоже обулась. Плюхнулась на гальку в светлых своих штанах и сунула ногу в кроссовок, не потрудившись развязать шнурки.

– Он правда не рассказывал? – спросила она, опустив штаны до щиколоток и встав.

– Правда.

– Знаешь, почему? Артур считал, что я ему изменила. А он же мачо. Они о таком молчат.

– А ты не…?

– Я лежала в больнице после операции на мозге. Физически не могла это сделать.

– Физически и не надо. Увлечься другим – это уже измена.

– Даже если это… Джонни Депп?

– Артур не стал бы ревновать к актеру. Не передергивай.

– Хорошо, это был доктор, который спас мне жизнь.

– Ты восхищалась им как хирургом или как мужчиной? Смотрела на его руки, думая не о скальпеле, а о том, как нежно он мог гладить тебя ими? Ты оставалась с ним наедине дольше положенного? Ты кокетничала, ворковала? Позволяла ухаживать за собой, обнимать? Если да, это считается.

Ада побагровела. Неужели Натка попала в точку?

– Из какого монастыря Артур тебя вывез? – рявкнула Аделаида и зашагала прочь.

Натка не стала провожать ее взглядом. Лучше посмотреть на море и умиротвориться. Разговор с Адой взволновал ее. Монашке Наташке еще не приходилось сталкиваться с бывшими своих парней.

Глава 4

Дети носились по внутреннему двору вместе с поросенком Борей. Его завели именно для них. А еще попугая, семью хомяков и двух енотов, этих, правда, отловили у мусорных баков, привили и посадили в загон. Были еще кот и пес, но они принадлежали хозяевам и держались подальше от неугомонной ребятни. А Боря был очень к ней расположен. Покупали его как декоративного мини-пига, но он оказался самой обычной свиньей.

Ада прошла в кухню. Хотела быстро перехватить бутерброд и выпить чаю, но попала в руки тетки.

– Никакой сухомятки, – решительно заявила та. – Я тебе сейчас принесу борщ, он уже сварился. – Они сами с удовольствием ели то, что готовили детям.

– Лар, я не хочу.

– Надо, девочка моя. Садись, пей пока чай.

Спорить с теткой было бесполезно. А зачастую незачем. Она здраво рассуждала, во многом разбиралась и, что главное, была объективна. Хоть Ада и была ее любимицей, она всегда указывала ей на промахи, одергивала ее. А близнецы-братья только к тетке и обращались, если хотели, чтоб их рассудили.

– Почему не спросишь о нашем жильце? – задала вопрос Лара, наливая борщ.

– Ой, я совсем о нем забыла!

– Вот и зря, хороший парень. – Она поставила перед племянницей тарелку, подала сметану и зелень. – И твой папа тоже так считает.

– Когда вы с ним успели обсудить Диму?

– Утром, за завтраком.

– А гостя покормили?

– Естественно. Но позже. Кстати, он о тебе спрашивал.

– Он же вернется? – Ада взяла ложку, зачерпнула сметану, плюхнула ее в борщ.

– Да, часть вещей осталась в комнате. Я к обеду его приглашала, сказал, поест в городе. Он вообще кто?

– Человек.

– Надо же! А я думала, бобер, – фыркнула тетка. Затем проверила кастрюлю со вторым. Повар иногда отпрашивался пораньше, поскольку работал еще и в кафе с обеда, и тогда заканчивать приготовление пищи приходилось Ларе. Она справлялась со всем: и чтец, и жнец, и на дуде игрец. – Чем занимается этот Димон?

– Блогер он.

– Бездельник то есть?

– Не совсем, – улыбнулась Ада. Борщ после вчерашних возлияний пошел на ура. – Дима не тик-токер или вайнер, он снимает документалки.

– Мне все одно. Ничего не понимаю в этом вашем интернете.

– Слышала об Артуре? – спросила Ада, отодвинув тарелку. Она выхлебала бульон, но гущу не стала доедать. Даже мясо.

– Что с ним?

– Арестован.

– Наркотой в своей клубе торговал? А я говорила…

– Нет. Дашку Хромову убили, помнишь ее?

– Такую забудешь, – пробормотала тетка. – Я ее, кстати, видела дней пять назад. С ребенком она была.

– Какого пола?

– А не поймешь.

– Как это?

– Волосы удлиненные.

– Кудрявые?

– Волнистые, темно-каштановые. Одет был в штанишки и курточку. Сейчас так и девочек, и мальчиков одевают.

– Похож на Артура?

– Нет. Дите симпатичное. Глазищи как блюдца, серо-голубые, щеки румяные.

– Сколько ему?

– Около года.

– Бедный ребенок остался без мамы, – с грустью проговорила Ада.

– Может, он не ее?

– Ее. И не исключено, что его отец Артур, который задержан по подозрению в убийстве Дашки.

– Так вот к чему ты вела, – протянула тетя Лара. Она оставила в покое кастрюлю, плюхнулась на табурет и посмотрела племяннице в глаза. – Думаешь, он мог?

– Уверена, что нет.

– Но так просто сына Мурадяна не закроют. Значит, есть улики.

– Его наверняка подставили.

– Да кому он нужен? – Ада пожала плечами. – У тебя еще одна подружка была, Маша, кажется?

– Ты про Сороку, сплетницу?

– Да. Вот с ней бы тебе встретиться, поговорить.

– Разве она может что-то знать о материалах дела?

– Нет. Но о Дарье – сто процентов. Она живет тем, что собирает сведения, особенно скандальные, обо всех своих знакомых. Странно, что Сорока тебе еще не принесла на своем хвостике вести о Даше.

– Она звонила мне вчера, – припомнила Ада. – Но я в самолете сидела, не стала брать трубку. – Девушка вскочила, чмокнула тетку в щеку. – Спасибо, Ларочка, за суп и идею.

Аделаида взяла из холодильника бутылку сока и покинула дом.

В машине она набрала Сороку. Та ответила мгновенно:

– Привет, дорогая. Ты в России?

– Да. А откуда ты знаешь, что я была за ее пределами?

– Одна моя знакомая видела, как ты регистрируешься на рейс до Стамбула.

– Я вернулась, вот и перезваниваю тебе.

– Слышала новости?

– Об Артуре?

– О Дашке.

– Да. Ее тело со следами насильственной смерти нашли в пещере. – Сорока ахнула. – Ты не слышала об этом?

– Нееет, – сипло протянула Сорока. Вот это ничего себе, Сорока, и не в курсе самой убойной новости? – А когда?

– Вчера вроде. Я сама толком ничего не знаю.

– Я хотела тебе рассказать о том, что она пропала. Бросила ребенка на родителей, а сама свалила. Все болтали, что сбежала с каким-то мужиком, а оказывается…

– Может, встретимся? Кофейку попьем?

– С радостью. Только я на работе. Приезжай ко мне в салон.

– Буду через двадцать минут.

– Отлично, у меня как раз окно.

Машка делала ноготочки и реснички лет десять. Она не пошла учиться ни в институт, ни даже в колледж. Окончила курсы. Стала на дому делать маникюр. Потом, когда наработала опыт и клиентскую базу, сняла помещение. Повысила квалификацию, стала топ-мастером. К ней записывались за месяц. Еще одни курсы – и она преподаватель. А также бровист, пирсингист и много кто еще. Теперь салон в ее собственности. Ада уважала Сороку за целеустремленность и работоспособность. Та отлично зарабатывала и, как работник сферы красоты, была всегда в курсе городских сплетен. А что еще надо? Диплом о высшем образовании? Но для чего? Машке он никак бы не помог. Мать хотела отправить ее в колледж учиться на бухгалтера. Но Сорока и так отлично управляла финансами.

Ада подъехала к салону под названием «Самая-самая». Хуже не придумаешь! Разве что «Клеопатра» или «Мария», с последнего Сорока начинала. Но несколько лет назад гастролирующий в Сочи певец Егор Крид заехал по пути на концерт в салон, чтобы подправить брови. Маша сделала это. После чего, естественно, сфотографировалась с парнем в интерьерах. Визит продлился четверть часа, что не помешало Сороке заработать на этом. Она распечатала снимки, развесила их по стенам, переименовала салон (песня «Самая-самая» подходила больше, чем «Будильник», «Невеста», а тем более «Цвет настроения черный»), несколько процедур отметила значком «Одобрено Кридом», и девчонки толпой повалили.

Зайдя в салон, Ада столкнулась с женщиной. Зрелой, крупной и чем-то возмущенной. Она чуть ли не оттолкнула ее, а по факту задела плечом и едва не снесла.

– Недовольный клиент? – спросила Ада у администратора.

– Хуже, – ответила та.

– Это моя мать, – послышался голос Сороки. Потом и она показалась. – Хочет работать у меня. Я отказываю, вот и бесится.

– Почему не возьмешь?

– Ой, она такая сплетница! Будет уши греть, все запоминать, а потом разнесет слухи по городу…

Так вот Машка в кого! В мать-сороку. И, главное, за собой не замечает грешка. Как в пословице говорится? В чужом глазу соринку видно, в своем бревна не увидать?

Машка провела Аду в свой кабинет. Она могла бы вообще не заниматься маникюром, наращиванием, а уж тем более эпиляцией, но, сидя в офисе, всего не узнаешь.

Обычно Сорока начинала тараторить сразу, но сегодня вела себя необычно: помалкивала, пока наливала им кофе. Ждала, что Ада первая начнет разговор? Оказалось, нет.

– Не знаю, как сказать тебе, – начала-таки Маша. – Мы с тобой в последнее время мало общаемся, но все равно я считаю тебя своей подругой…

– Не тяни, говори.

– Похоже, Дашку убил Артур, а ты до сих пор его любишь.

– С чего ты взяла?

– Будешь отрицать?

– Не вижу смысла. Думай как хочешь. А что Артура задержали по подозрению, я и без тебя знаю.

– Вот как?

– Родительницы двух наших ребятишек это утром обсуждали. Одна из них видела, как Артура ведут к ментовской машине, а вторая замужем за замом прокурора.

– Я сделала пару звонков, пока ты ко мне ехала, и вот что могу сказать: есть улики, подтверждающие причастность Артура к убийству, и свидетели…

– Кто-то видел, как он с ней расправлялся?

– Как направлялся в горы. Но Артур уверяет следствие, что не только не виделся с Дашей, а знать не знал о том, что она вернулась в Сочи.

– А улики какие?

– Самая важная – его серьга на месте преступления. Тот самый кинжал, помнишь? Три пьяных друга решили побрататься таким способом.

– Это ведь ты им брови дырявила?

– Да, хотя тогда у меня еще не было квалификации. Но я с детства всем подружкам уши прокалывала, а в подростковом возрасте пупки. Рука набита. Кстати, Николя я и зашивала все дырки.

– И на пенисе? – Слухи о его интимном пирсинге ходили когда-то.

– Вранье, не было там сережки. На сосках кольца – да. В пупке булавка. Хорошо, что у него тело волосатое, шрамов не видно, а то не взяли бы в кремлевские войска.

– На ухе заметен.

– Всем рассказывает, что собака покусала.

– Ты общаешься с ним?

– Уже нет. Он меня сплетницей обозвал как-то. Я обиделась.

– И как он посмел? – притворно возмутилась Ада. – А я вроде с ним нормально общалась, но сегодня позвонила – трубку не взял.

– Не волнуйся, перезвонит. И ко мне притащится. Мы можем свидетелями по делу стать.

– С какой стати?

– Я общалась с Дашкой, а ты… – Она выдержала театральную паузу. – Ее ненавидела!

– Неправда, – возмутилась Ада.

– После тебя не успела постель остыть, как та, кого ты считала подругой, в нее прыгнула.

– Это было давно!

– Да, но она вернулась с ребенком, которого родила от Артура. Им она могла привязать его к себе. А тебе нечем. Поэтому ты и следила за ним, чтобы изучить.

– Ты чего, дура, несешь? – вышла из себя Аделаида.

– Это не я, – примирительно проговорила Сорока. – Так судачат. Кто-то видел тебя на заправке, куда всегда заезжал Артур, когда вы были вместе. Другой – в его любимой кофейне.

– Совпадение!

– Третий – как ты ехала вчера из аэропорта за его золотой «Ауди». Будешь отрицать?

– Дорога одна. Мы случайно пересеклись…

– Как и с новой девушкой Артура сегодня утром?

– Машка, ты должна была работать в разведке. Такой талант пропадает. Объясни мне, как ты могла не знать еще полчаса назад о смерти Даши и задержании Артура, а сейчас пуляешь в меня фактами, как бумажными катышками из трубочки? – Она вспомнила, как их такими обстреливали мальчишки в начальной школе.

– Собрала информацию. Как оказалось, я все еще это могу.

– Конечно, да. Ты же…

– Сорока? Все меня так называли, не правда ли? И не только из-за фамилии. Сплетницей меня считал не только Николя, вы все. Когда он меня обозвал так, я перестала совать нос в чужие дела. И что же получила?

– Что? – Ада реально не поняла.

– Вы сами все мне звоните, чтобы о чем-то рассказать. В клювике притаскиваете информацию. Зачем? Чтобы подкормить меня, как птенчика?

– Я пришла к тебе за советом.

– Не болтай.

– Серьезно говорю. Ты права, я еще питаю чувства к Артуру, поэтому хочу помочь ему хоть чем-то.

Сорока тут же сменила гнев на милость. Советчица – это тебе не сплетница, звучит круто.

– Я бы на твоем месте сидела на попе ровно, – церемонно проговорила Мария. Слово «попа» с тоном не сочеталось, и Ада едва сдержала смешок. – Мурадян-старший обо всем позаботится. Если у него не получится сына вытащить, это не удастся никому.

– Может, ты умудришься разузнать такое, о чем никто не расскажет ни адвокату Артура, ни следователю? Если так, мы вместе с тобой поможем ему. – Она задумчиво пожала плечами. – Ты с Дашей общалась, так? И она наверняка тебе рассказывала, от кого у нее сын.

– От Артура.

– Брось!

– Вообще-то не совсем так. Она, как партизан, молчала. А я несколько раз спросила, кто папа Давидика.

– Мальчик, значит?

– Да. Очаровательный пацан. Кучерявый. Да я тебе сейчас покажу его, мы фоткались вместе. – Сорока достала телефон, стала искать нужный снимок. Их в мобильном было огромное количество. – Ага, вот, смотри.

Ада глянула. Даша и Маша держали за руки Давидика. Обе были на каблуках, и ноги пацана болтались в воздухе. Все смеялись.

– Шикарная фотка, – отметила Ада. – Вы на ней как счастливая лесбийская семья.

– Дашка так же сказала и запретила ее публиковать. Как тебе пацан?

– Хорошенький. – Она увеличила фотографию, чтобы рассмотреть лицо ребенка. – Но на Артура не похож. Разве что волосами.

– А Дарья как-то бросила фразу: «Вот она, Мурадянова порода!» – и со значением приподняла бровь. – Давид неугомонный. За ним глаз да глаз. Хулиган. Вырвался, побежал за кошкой, а он едва пошел. Волосы по ветру. «Бесенок кучерявый!» – выпалила Даша. А потом про породу добавила.

– Если папа мальчика Артур, почему она не согласилась на ДНК? – растерянно протянула Ада.

– Не была уверена.

– В чем?

– В его отцовстве. Думаешь, она только с Артуром спала?

– Нет?

– Свечку не держала, но ходили кое-какие слухи. Были у Дашки еще мужички. Один стриптизер, красавец, но нищий. А второй богатый, но женатый. Артур – самый лучший вариант. Единственный даже. Вот она в него и вцепилась.

– Я думала, она была в него влюблена.

– Не без этого. Но развлекаться с качком и папиком ей это не мешало.

Ада резко встала со стула, подошла к окну. За ним – детская площадка. На качелях и каруселях резвится малышня под присмотром мам. Если бы Артур не упрямился, Ада могла бы быть среди них. Это она должна была родить кучерявого бесенка, а не Дашка…

– Подруга, мне за работу пора, – голос Сороки вывел ее из задумчивости.

– Ой, прости, задержала тебя.

– Ничего. Я была рада тебя видеть. Давай почаще встречаться?

– Ничего не имею против. Но у меня, как и у тебя, работы до черта.

На телефон Сороки пришло сообщение. Она прочла его и воскликнула:

– Ничего себе новости!

– Об Артуре? – встрепенулась Ада.

– Нет, дорогая, о тебе. Что за красавец-блондин поил тебя вчера коньяком и кофе в заведении «Под шум прибоя»?

– Оно так называется? А я и не знала. Почему-то думала «Маяк».

– Зубы не заговаривай, отвечай. Новый ухажер?

– Нет, – хмыкнула Ада. – Комнату снимает у нас. Одну из детских.

– Он с семьей? – Она не сдержала разочарования. Сразу представила мужичка, оставившего своих киндеров на жену и смывшегося в ресторан с молодой красоткой.

– Один.

– Холостой?

– Вроде.

– Зовут?

– Дима. – Это было похоже на допрос. – Он блогер.

– Ничего, это лечится, – пошутила Машка. – Этот Дима правда красавец?

– Честно говоря, я плохо его помню. Пьяная была в дрова. Но он, безусловно, интересный. И в общении приятный. Не наглый, воспитанный.

– Не наглый и воспитанный блогер – это какое-то чудо природы.

– Он журналист. Снимает репортажи… Что ли?

– Как Юра Дудь? Только красивый? Обалдеть! Познакомишь?

– Да он уехал уже, наверное. На ночь только просился.

– Но телефон у тебя?.. – Ада отрицательно мотнула головой. – Ничего, найдем. Красивых блогеров-журналистов на ютубе мало.

В дверь постучали. Это Машку вызывали к клиенту.

– Бегу! – крикнула она.

Ада с Сорокой вышли из кабинета, на прощание расцеловались.

– В перерыве поищу твоего блондина, – шепнула Машка на ухо приятельнице.

А та подумала: «Хорошо будет, если он не уехал!» Ей хотелось увидеться с Димой еще хотя бы раз.

Глава 5

Он сидел на крайне неудобном стуле и смотрел в рябое лицо следователя Пинжиева.

– Я слушаю вас, господин Мурадян, – процедил тот. Смотрел он на Артура, как на кусок дерьма. И предмет мебели, на который его усадил, выбрал не просто так. Было и кресло в кабинете, но низкий стул с расшатанными ножками не позволял задержанному принять комфортную позу.

– Без адвоката я говорить не буду, – ответил Артур.

– Ох уж эта современная молодежь, воспитанная на голливудских боевиках, – вздохнул Пинжиев. У него были нависшие веки, толстые щеки, нос в рытвинах. Неприятный тип.

Дверь в кабинет отворилась. Показалась голова Николая. Он ее не помыл, хотя волосы еще вчера были грязными. Он вообще был очень неухожен. И выглядел старше своего возраста.

– Привет, – поздоровался он с Пинжиевым. На бывшего друга даже не взглянул. – Там тяжелая артиллерия прибыла.

– Какая еще…?

– Ты разве не в курсе, кто перед тобой?

– Задержанный.

– И кто он?

– Скорее всего, убийца.

– Сын Ованеса Мурадяна.

– Ни о чем не говорит.

– Забываю, что ты в нашем городе человек новый. Короче, приехал батя задержанного с двумя адвокатами.

Артур облегченно выдохнул. Ночь в КПЗ ему далась тяжело. Его закрыли вместе с вором, бомжом и каким-то окровавленным психом. Тот говорил сам с собой, потом орал на свою тень, кидался на нее. Дежурный отходил его дубинкой, чтобы угомонить, но в отдельную камеру не перевел – они все были заняты. Под утро к Артуру, дремавшему в уголке, подошел мент с телефоном. Сказал, отец звонит.

– Как ты, сынок? – спросил он.

– Нормально, – не стал жаловаться Артур.

– Я в город приеду через три часа, сам знаешь, где я. – Да, он знал – в Батуми, проверял объект, в который вкладывал деньги. – Мой адвокат уже разбирается с твоим делом. Он будет со мной, когда приеду в ментовку. Без него ничего не говори следователю.

– Понял.

– Держись, скоро увидимся.

– Пап, я не убивал Дашу.

– В этом у меня нет никаких сомнений.

И вот спустя несколько часов папа приехал в отделение с адвокатами. Почему двумя, Артур понял не сразу. Оказалось, один спец по уголовным делам, второй по гражданским правам.

Артура допросили. На все вопросы он ответил честно. Пару раз не послушал адвоката, велевшего помалкивать.

– Мне скрывать нечего, – упрямо мотнул кудрявой головой Артур. – Я хочу, чтобы убийцу Даши нашли, и буду сотрудничать.

Борисовский, присутствующий на допросе, впервые подал голос:

– Тогда объясните, куда направлялись с покойной в день убийства?

– Как я уже говорил, с Дашей я не встречался и даже не знал, что она вернулась.

– То есть это не вы? – Пинжиев положил перед Артуром снимок с дорожной камеры. На нем машина. Через лобовое стекло видно, что в салоне сидят двое. Водитель-женщина с длинными темными волосами, ярким ртом, похожа на Дашу. Рядом с ней пассажир. Его лицо повернуто в сторону, и его закрывают смоляные кудри.

– Нет.

– Господин Пинжиев, это не улика, а недоразумение, – высокомерно проговорил адвокат. – Я ожидал хотя бы отпечатков пальцев моего клиента в салоне авто. А тут сомнительная фотография с дорожной камеры. На пассажирском непонятно кто. Даже пол не определить.

– Автомобиль, увы, пока не найден. Но как только обнаружится, мы снимем отпечатки.

– Давайте к звонкам покойной перейдем, – вновь подключился к разговору Борисовский. – Вы, господин Мурадян, уверяете следствие в том, что не прослушивали их?

– Еще раз предлагаю вам подключить меня к полиграфу. Пусть беспристрастная техника будет на моей стороне. – Артур глянул на адвоката по гражданским правам. Это зона его ответственности. – Организуете? – Тот кивнул. – Телефон, на котором Дарья оставляла сообщения, не мой личный. Он директорский. Я редко им пользуюсь, потому что в кабинете практически не сижу, а он там валяется.

– Сейчас аппарат тут, – заметил второй адвокат. – А ваша помощница Агата сидит в коридоре, ожидая аудиенции. Она ответит на все вопросы следствия, касающиеся звонков госпожи Хромовой.

– Давайте послушаем одно голосовое сообщение, – предложил Николай. Затем включил диктофон, на который его записал.

– Артур, прекрати меня игнорировать! – послышался женский голос. Нервный, чуть визгливый, но узнаваемый. Обычно Дашка разговаривала томно, с придыханием, растягивая гласные, но когда переставала себя контролировать, переходила на фальцет, а в раздражении – в ультразвук. – Нам нужно встретиться! Я больше не могу хранить нашу с тобой тайну. Не выдержу, проговорюсь, и ты первый пожалеешь…

Борисовский бросил на Артура испытующий взгляд и спросил:

– О какой тайне речь?

– Без понятия. Обо всем, что между нами когда-то происходило, знает полгорода. Не так ли, товарищ старший оперуполномоченный?

– А меня не просветите? – обратился к нему Пинжиев. – В Сочи без году неделя.

– Бросьте, вы все знаете. Об этом вам наверняка рассказали в первую очередь, когда речь зашла обо мне как о подозреваемом. – Следователь упорно молчал. Ждал ответа. – Наш короткий роман закончился скандалом. Его устроила Даша в моем клубе. Она разгромила барную стойку, сломала стул, выбила окно…

– Странно, что вы не написали после этого заявление на дебоширку.

– Мы все уладили мирно.

– Она поклялась хранить какую-то вашу тайну, а вы простить ей убытки?

– Нет, их покрыл отец Даши. После чего отправил ее к родственникам в Кабардинку. Больше я ее не видел.

Пинжиев склонился над рабочим планшетом. Смотрел на него, смотрел, пока экран не погас, и выдал:

– С вашим алиби проблемы, господин Мурадян.

– Какие?

– Нет его. Вы сказали, были в клубе, но нет, оттуда вы ушли сразу после ужина.

– Да, в начале восьмого. Вы спрашивали про вечер седьмого апреля…

– Вечер – это отрезок времени с 18.00 до 24.00.

– После работы я поехал на набережную, посидел в кафе, выпил пива.

– В клубе не пилось?

– Захотелось сделать это на свежем воздухе.

– В компании?

– Нет, в одиночестве. Старею, начинаю уставать от людей. Хочется иногда остаться наедине со своими мыслями.

– Как называлось заведение?

– Не помню. Выбрал наугад. Посидел где-то час-полтора. Выпил две кружки, посмотрел на море, умиротворился и поехал домой.

– На машине?

– Нет, я же выпил. На моноколесе. А тачку бросил на парковке у магазина.

– Значит, домой вернулись в десять?

– Ближе к одиннадцати.

– Вас видел кто-то?

– У подъезда никого не было. В лифте поднимался один. Я сейчас живу на окраине, где меньше суеты.

– Точно стареете.

– Результат экспертизы показал, что госпожу Хромову убили позже, – проговорил адвокат, сверившись с бумагами, – он все материалы распечатывал. – Где-то в полночь. Плюс-минус полчаса.

– Погрешность может быть выше. Труп уже «не свежий». Поэтому вашему клиенту нужно алиби на вечер и ночь с седьмого на восьмое апреля. Доказательства того, что он оставил машину, приехал домой на моноколесе (я не знаю, что это!) и остался в квартире до утра.

– Мы работаем над этим. Теперь что касается пирсинга. Вот фотография, сделанная 6 апреля. – Он выложил на стол распечатку. – На ней мой клиент в сережке в форме гантели. Именно она сейчас воткнута в его бровь.

– А можно взглянуть на ту, что с места преступления? – спросил Артур.

Пинжиев достал из ящика своего стола целлофановый пакетик с биркой. В нем маленький кинжал.

– Можно достать?

– Да, экспертиза уже проведена.

Артур вытряхнул сережку на ладонь. В длину – сантиметра полтора. Состоит из двух деталей: самого кинжала и ножен. Артур умилился, когда увидел эту серьгу на золотом базаре Шаржи. Искал сувениры друзьям и наткнулся взглядом на эту милую побрякушку. Выглядела она как настоящее боевое оружие Мальчика-с-пальчик. Острие втыкалось в прокол и входило в ножны. Так серьга застегивалась. Держалась крепко, выглядела красиво и необычно. Стоила недорого, поскольку была серебряной и лишь на рукоятке – позолоченной. Артур взял три, для себя и двух лучших друзей.

Он взялся за рукоятку кончиками пальцев и вынул кинжал из ножен.

– На них оставалась кровь? – Пинжиев кивнул. – Перед армией я первый раз снял эту сережку. После пришлось делать новую дырку – старая заросла. Я дважды терял ее, но находил. И вот он, третий раз. Опять нашлась, только не в самом удачном месте.

– И как она в это место попала?

– Ума не приложу. Давно ношу эту гантель. – Он ткнул пальцем в проколотую бровь. – А где твой кинжал, Коля?

Тот сделал вид, что не услышал.

– Ты рассказал товарищу следователю о нашей былой дружбе? О нашем братстве? Клятве не на мечах, но на кинжалах быть всегда вместе и помогать друг другу? А ты меня топишь…

– Мы давно не друзья.

– Да. А почему? Из-за чего поругались? Просветишь товарища следователя?

Николя умоляюще посмотрел на Артура. И тот сжалился над ним. Но отступать не стал, только притормозил:

– Я требую отстранить старшего опера Борисовского от расследования. Он испытывает ко мне личную неприязнь. Господа адвокаты, мы можем настаивать на этом?

– Безусловно, – ответили они в унисон.

– Прекрасно. Тогда займитесь всем. А мне больше сказать нечего. Пусть меня отведут обратно в обезьянник или отпустят домой.

И, бросив сережку в пакет, встал с пыточного стула.

Глава 6

Нога опять разболелась. Ей требовался отдых, но Абдула не давал его ей. Он хотел закончить деревянного зайчика. Основную работу он делал сидя, но все равно приходилось часто вставать и опираться на ногу. Он намеревался вымотать себя, чтобы крепко уснуть.

Время сиесты уже прошло, но в привычные часы он не смог прилечь. Бродил, как медведь-шатун, по дому, двору. Натыкался на вещи Хомы и то плакал, то молился за упокой его души, а ничего не помогало. Измучившись, взялся за пилу. Надеялся, труд отвлечет.

Когда зайчик стал похож на настоящего, Абдула облегченно выдохнул. Тяжело опустившись в кресло, а не на табурет, принялся шкурить фигуру.

– Абдула, ты где там? – послышался крик. – Я тебе самсы принесла горячей. С бараниной, как ты любишь.

– Тут я, – откликнулся он.

Через минуту увидел подругу Хомы Екатерину. Она была единственной женщиной, которую тот к себе близко подпускал. Работала она в дендрарии кассиром. Получала копейки, но не увольнялась. Любила парк так же сильно, как и Хома.

Катерина была беженкой из Абхазии. Дом, в котором она жила, разбомбили, родители погибли под обломками. Она, будучи молодой женщиной, смогла нелегально пересечь границу, пройдя по горам многие километры. Ее приютила мать Хомякова. Она же устроила на работу.

Девушка очень ей нравилась, и женщина мечтала свести ее с сыном. Но тот, дурило, женился на какой-то, прости господи, прошмандовке. Катерина тоже вскоре в брак вступила. Но быстро овдовела – супруг был уже немолодым. Его квартира досталась ей, и Катя смогла прочно встать на ноги. В сезон она сдавала комнату и огромную лоджию. Вырученных денег хватало на то, чтобы не голодать, работая за копейки кассиром. Через несколько лет Катя купила еще одну квартиру, теперь только для себя и… молодого любовника. Он снимал у нее лоджию до тех пор, пока мог платить. Потом стал ночевать на пляже. Он был художником, рисовал портреты курортников, но его гнали местные, как он их называл, мазилы. Один раз побили. Парень пришел к Кате за помощью – больше не к кому было. Она пожалела бедолагу, пустила на лоджию задарма. А поздней осенью в свою постель.

Хома ругал ее за это. Обзывал старой дурой. Они поссорились и не общались несколько лет. Но когда он ослеп, Катя пришла проведать друга. Оказалось, она рассталась со своим молодым любовником, причем некрасиво. Пока Катя была на работе, он таскал в квартиру девочек (она находила сережки, волосы на подушке, скомканные ежедневные прокладки). Натурщиц, как он говорил, когда оправдывался. Показывал работы. Те, что пристойные. Картины в стиле ню Катя нашла позже. И однажды явилась домой в неурочный час. Застукала художника с натурщицей. Они резвились в ванной, натирали друг друга мягкими мочалками в самых нежных местах и целовались. Катя обоих оттуда выволокла и голыми выгнала из квартиры. Художник был дохленьким, его пассия кило сорок пять весила, а Катю боженька силой не обидел. Крупной уродилась, еще и физически работала много, не только в кассе сидела – ремонт сама в квартирах делала. Плюс аффект. Как щенков вышвырнула. Вдогонку вещи художника, но в окно.

Так рассказывала Катя. Но Абдула с трудом представлял ее разгневанной. Это была очень милая женщина, и она пекла лучшую самсу с бараниной.

Сейчас в руках Кати была тарелка, накрытая чистым полотенцем. Она поставила ее на табурет, из кармана свободных штанов на резинке достала баночку мацони.

– Ты как? – спросила она.

– А ты?

– В шоке. Узнала о смерти Хомы от молочника. – Этот старый абхаз был местным любимцем. Он, как во времена его молодости, ездил по дворам с тележкой, наполненной продукцией. В руках держал колокольчик. Он звонил, покупатели выбегали. – А что с ним случилось? Сердце? Инсульт? Или еще не ясно?

– Ясно. Убили его.

Катя испуганно вскрикнула.

– Да, кто-то забрался в дом и перерезал Хоме горло.

– Какой кошмар!

– Он выжил на трех войнах, – процедил Абдула. – Его не убило электричество. Я думал, смерть щадила его ради чего-то великого. Не хотела забирать раньше времени. Всегда верил, что друг мой, как его тезка из русских былин, рожден для подвига…

Абдула не мог больше говорить. Но и плакать при женщине не хотел. Резко встал, чтоб уйти в дом. Не вышло. Нога подкосилась, Иван рухнул в груду опилок. Катя хотела помочь ему подняться, но была остановлена возгласом:

– Я сам!

С горем пополам Абдула поднялся.

– Катя, ты не обидишься, если я попрошу тебя уйти? Нужно помыться.

– И побыть наедине со своим горем? Понимаю. – Она указала на тарелку с самсой. – Если не съешь, убери в холодильник. Протухнет.

– Я съем, спасибо.

Она хотела еще что-то сказать, но воздержалась. Махнула рукой и удалилась. А Абдула пошел в душ.

Плакать больше не хотелось. Весь скопленный за десятилетия запас слез он сегодня израсходовал. Раньше его глаза всегда оставались сухими. Что бы ни случилось, Абдула крепился. Мужчины не плачут! А он, несмотря ни на что…

Он глянул на свой искалеченный пах. Зрелище кошмарное. Даже сейчас горько смотреть. А уж тридцать пять лет назад? Когда ты молод. И впереди если не вся жизнь, то хотя бы ее половина. Абдуле выть хотелось каждый день. Но мужчины не плачут! Даже те, что без яиц. Ведь не в них дело. Дух главное.

Надо сказать, что Иван очень боялся обабиться. Думал, у него выпадут волосы на лице и теле, начнут расти груди, голос станет нежным. Но нет. Борода осталась, космы на груди. А что облысел, так это нормально. В его роду все мужики плешивели.

Намывшись, Абдула облачился в чистое. Вернулся к табурету, на котором остывала самса и грелось мацони. Поел. Без аппетита, и все же.

Зашел в дом Хомы. Решил посмотреть фильм. У него не было телевизора. Абдула не испытывал в нем нужды, но, если показывали старое советское кино, друг звал его, и они садились у экрана вместе. Хома не видел, что показывают, но помнил фильмы наизусть. Если забывал детали, спрашивал у Абдулы, что показывают. Он описывал.

Телик висел на стене в спальне. В той самой комнате, где убили Хому. На кровати сейчас не было ничего, даже матраса. Абдула все убрал. И полы несколько раз помыл. Окно, через которое, судя по всему, проник убийца, все еще стояло нараспашку. Абдула прикрыл его. Поднялся ветер, и створка билась.

Он включил телевизор. Канал «Наше кино». Показывали что-то неизвестное. Комедию нулевых. Пошловатую, туповатую, но добрую. Что-то о приключениях сбежавших из больницы пациентов. Абдула опустился на кровать. Пусть без матраса, он и на земле спал. Но хотелось лечь, и он взял с кресла пуфик – гигантское сердце с руками. То была декоративная подушка, подаренная Абдуле кем-то из благодарных клиентов. Хоме она так понравилась, что он уволок ее к себе. Говорил, что сердце энергетически заряжено. И он чувствует его флюиды. Оказалось, под подкладку был зашит мешочек с травами. И все они росли в дендрарии.

Абдула прилег. В сюжет фильма не вникал. Просто смотрел на картинку. Не заметил, как задремал. И вдруг…

Взрыв! Пулеметная очередь. Крики.

Что это? Кино или сон? Абдула попробовал пошевелиться, не получилось. Как и вынырнуть из кошмара. Он был недвижим и нем. Но не слеп. Абдула видел перед собой людей. То были советские солдаты и женщина в белом халате, залитом кровью. Она лежала через койку от него. На соседней кто-то стонал: «Люба, Любочка, ты обещала мне лимонную конфетку…» Медсестра достала из кармана карамельку и сунула ее в рот умирающему. Абдула рассмотрел татуировку на ее запястье. Рукав халата задрался, приоткрыв надпись на пушту, который он когда-то хорошо знал. Он не прочел всех слов, но одно точно – крылья.

Его окутал туман.

Я умираю, подумал Абдула. И ничего нет после… Только чернота!

Но он снова увидел женщину. Уже не в белом халате – в камуфляже. В ее руках был автомат. Она стояла у выхода из палатки, держа его на изготовку. Абула знал, что будет дальше. Женщина выстрелит.

Память подсказывала!

И вот дуло выплюнуло несколько пуль. Одна попала в Абдулу. Но он не почувствовал боли. Его будто ткнули пальцем в плечо, чтобы разбудить.

И он вскочил. С криком и пониманием того, что если не выбраться из этого ада, он засосет. Как омут водянисто-серых глаз той, что откликнулась на Любочку. Но это была не она. Абдула вспомнил ту медсестру, что обещала умирающему конфетку. Она заслонила его собой, когда в палатку ворвались духи. У нее были веселые глаза и вздернутый носик. Девушка ко всем была добра. Ее милое лицо радовало раненых. В том числе Абдулу. Он редко выныривал из полузабытья, потому что без лекарств орал от раздирающей тело боли, и ему кололи морфин. Но когда выбирался из дурмана и видел Любочку, улыбался мысленно.

Сейчас он очнулся в реальной жизни. Увидел комнату Хомы, телевизор. На экране бегали герои фильма и играли в войну. Изображали взрывы и выстрелы. Он задремал всего на пару минут, а будто нырнул в прошлое. Пока балансировал на грани сна и яви, думал, это очередное просветление. Окончательно пробудившись, засомневался. Сон, скорее всего, навеянный стрессом и звуками телевизора. Абдула дотронулся до того места, куда попала пуля женщины с мертвыми глазами. Шрам. Он не помнил, когда получил его. До этого момента…

Абдула встал с кровати, открыл дверку тумбочки с сейфом. Там кроме орденов и медалей Илья хранил армейский альбом. Толстенный, потому что велся на протяжении долгих лет. В нем были не только фотографии с надписями. Хома вклеивал туда статьи, вырезанные из газет, памятные открытки, вещицы типа билетов или фантиков. На войне обычные вещи могут стать магическими. Смелости может придавать обертка от шоколадки. Той, что дала мама, отправляя сына в армию. А еще Хома записывал в альбом свои мысли, воспоминания, имена. До того, как ослеп. А после этого доставал лишь затем, чтобы пролистывать. Он щупал страницы, зная, что на каждой. Иногда они делали это вместе с Абдулой. И было точно как с кино. Если какая-то деталь не всплывала, он Хоме подсказывал.

Альбома в ящике не оказалось! Но Абдула помнил, друг убирал его туда. Это было дня три назад.

Теперь в сейфе только ордена и медали в двух коробочках. Альбома нет. Украли? Но зачем? В нем ничего такого…

Или он ошибается? И как раз в нем вся память. Их общая. Одна на двоих.

Хома нашел в нем подсказку? Даже если так, откуда убийца узнал об этом? Илья и ему позвонил?

Абдула заковылял в прихожую. На тумбочке лежал его сотовый и визитка Додадзе. Набрав его номер, он стал ждать ответа.

– Слушаю, дядя Абдула.

– Зурабчик, вы уже звонки Хомы проверили? Те, что он сделал вчера?

– Вообще-то я не могу с тобой это обсуждать.

– Хотя бы намекни.

– Перед тем как связаться с Правдиным, он звонил председателю сочинского клуба воинов-афганцев Власову.

– Чего хотел?

– Призывал к охоте на шайтанов.

– Понял.

– А Власов нет. Поэтому посоветовал Хоме проспаться, затем отключился. Больше я ничего сказать не могу.

– И на том спасибо.

Закончив разговор, Абдула вышел во двор. Запер ворота, калитку. Дверь в свою половину дома. Сегодня он будет спать на кровати Хомы. Но сначала нужно покрыть лаком деревянного зайчика. Больше Абдула заказы брать не будет. Он займется памятником для Хомы. Вырежет из красного дерева обелиск, поставит его на могиле друга, поручит Кате ухаживать за ней и уедет из Сочи в тот городок под Рязанью, в котором он был по-настоящему счастлив.

Глава 7

Она не верила своим глазам! Под балконом стоял Артур. Во вчерашней одежде, помятый, лохматый, но улыбающийся.

– Привет, принцесса. Ждала меня? – крикнул он.

– Очень! – ответила Наташа радостно. – Сбросить золотую косу, чтоб ты забрался по ней на башню?

– Твоя коса прекрасна, но я лучше поднимусь по лестнице. И не сейчас. Нужно себя в порядок привести.

– Мне тоже.

– Ты просто чудо. Я соскучился по тебе.

– Тебя отпустили?

– Как видишь, – пожал плечами Артур.

– То есть все в порядке?

– Будет. А сейчас я, с твоего позволения, в душ. Зайду за тобой через полчасика, и мы поужинаем.

Она закивала и тоже помчалась в ванную. Там она принялась укладывать волосы. Они были чистыми, как и она сама, – вернувшись в отель, Натка помылась. Ей захотелось предстать перед Артуром во всей красе. Прическа, макияж, платье. Не то, что она надевала днем. Гуляя по городу, зашла в торговый центр и приобрела новое. Незапланированная обновка пробивала брешь в бюджете, зато невероятно сидела. Платье вроде простое, лаконичного кроя, но из очень приятного на ощупь материала. Не тонкого, но нежного. Еще и дивного цвета: кофе с молоком. Он очень шел Натке.

Когда в дверь постучали и она открыла ее, то услышала:

– Вау! – Артур не сдержал возглас восхищения, а потом крепко Наташу обнял. – Ты еще и на ощупь как зефирка, – пробормотал он, погладив ее по спине.

– Такая же пухлая?

– Нежная. – Теперь его руки касались ее плеч. Не прогадала она с платьем. – Я тебе не говорил, что зефир мое любимое лакомство?

От Артура приятно пахло. От шеи одеколоном, а от волос шампунем. Они были еще влажными и закручивались кольцами. Натка не удержалась и запустила в них руки.

– Щекотно, – хихикнул он и чуть поежился.

– Не любишь, когда трогают волосы?

– Поэтому редко стригусь. – Он переместил ее ладони себе на шею. Натка нежно ее погладила. – Я сейчас замурчу, как кот.

– Мурчи.

– Нет, я кое-что не сделал вчера, надо наверстывать…

Артур склонился к лицу Наташи и начал ее целовать. Сначала осторожно, чуть касаясь губ губами. Потом решительнее… Вот и язык проник в ее рот… Натку, как бы это банально ни звучало, обдало жаром. Причем изнутри. Чтобы совсем не поплыть, она стала анализировать свое состояние. Это не как в бане, когда поддают жару. Скорее реакция на горячий укол. Только без неприятного послевкусия.

А через пару секунд она забылась, мысли ее оборвались, и Наташка растворилась в пылу, томлении…

Даже не заметила, как обмякла в объятиях Артура. Хорошо, смог удержать ее. Натка готова была повалиться с ним на кровать, но в дверь снова постучали.

– Кто? – крикнул Артур, с сожалением отрываясь от ее губ.

– Папа спрашивает, будете ли вы ужинать? – послышался голос Мишки.

– Да, через пару минут спустимся.

– Вы не задерживайтесь, а то люля остынет. – И, судя по топоту, убежал.

– Я думала, мы поедем куда-нибудь на берег, – сказала Натка. Она понимала, что Артур только что из обезьянника, но на пару часов можно было бы вырваться.

– Я бы очень хотел отвезти тебя куда-нибудь. И планировал это. Но, увы, не могу. – И задрал штанину, показав широкий мигающий обруч на щиколотке.

– Что это?

– Я под домашним арестом пока. Это браслет с датчиком слежения. Как только я пересеку заданный радиус, в полицию отправится сигнал и меня повяжут.

– В фильмах я такое видела, но не думала, что у нас, в России…

– Давным-давно применяется? – хмыкнул он. – Я тоже. Потому что мы с тобой законопослушные граждане. Кстати, за эту игрушку еще побороться пришлось. Меня хотели оставить в КПЗ еще на сутки. А потом заключить под домашний арест по месту прописки. Но благодаря адвокатам отца я смог остаться тут.

– Почему именно тут?..

– Из-за тебя. Пусть отпуск твой пройдет совсем не так, как планировалось, но мы будем вместе. Ведь именно об этом мы мечтали?

– Я буду сидеть под арестом вместе с тобой.

– Таких жертв не нужно, – засмеялся Артур. – Дядя завтра свозит тебя на Красную Поляну…

– Нет. Я не поеду. Горы мы посмотрим вместе. Ты сам сказал, будет все в порядке.

– Не факт, что дела уладятся в ближайшие дни.

– Ничего, прилечу еще.

– Класс! – Он чмокнул ее в нос, взял за руку и вывел из комнаты.

Ужин был накрыт в той же беседке. Но посторонних не пригласили. Был Геворг с сыном и…

– Ованес, папа Артура, – представился импозантный мужчина с копной седых волос и орлиным носом.

– Наташа, – робко проговорила она. Не ожидала, что ее так скоро познакомят с отцом.

– Неудачное время ты, дорогая, выбрала для визита. – И указал на ногу Артура.

– Сама виновата. Долго тянула. Приехала бы раньше, глядишь, помогла бы с алиби.

– С этим все в порядке будет. Уже нашли свидетелей защиты. Но с пиликалкой пока придется походить.

Все расселись. Мишка с краю, чтобы бегать на кухню. Горничную, что и администратора замещала в отсутствие хозяев, отпустили домой. Летом явно тут имелись еще несколько наемных рабочих, но сейчас, когда заполнена только четверть номеров, Геворг справляется с помощью двух помощников, один из которых сын.

Люля-кебаб дивно пах. И мясом, и чесноком, и костром, и зеленью. Кинзой, кажется. Натка не очень разбиралась в ней. Знала укроп и петрушку. Ни то ни другое не любила, но есть могла. Только не базилик. А еще не понимала, почему руккола стала такой популярной. Уж лучше свежих одуванчиков порезать. Или крапивы. Бабушка научила ее делать из этого, как сама говорила, подножного корма отличные салаты и супы. Вот оно, послевоенное детство.

– Как тебе люля? – спросил Мишка.

– Ум отъешь.

– Я жарил, – с гордостью сообщил он.

– Да у тебя талант!

– Все кавказские мужчины хорошо готовят. У нас это в крови!

– Неправда, – шепнул ей на ухо Артур. – Я отвратительный кулинар.

Его слова услышал Геворг и засмеялся:

– Тебе мешает примесь еврейской крови. У иудеев лучше всего готовят мамки.

– Вот мне не повезло, – нарочито тяжко вздохнул Артур.

Натке нравилось, как Мурадяны общаются. Они беззлобно друг друга подкалывают, смеются над шутками, внимательно слушают, если требуется. Безусловно, оказывают поддержку. Это настоящая семья. И Наташе хотелось сделаться ее частью. Если у нее что-то получится с Артуром, она тоже станет Мурадян, переедет в Сочи и… Погонит поганой метлой Аделаиду! Профукала свое счастье, пусть теперь гуляет!

– Давайте шампанского выпьем, – предложил Ованес. – Есть за что!

– Брат, у меня в холодильнике очень скромное. Всего лишь «Абрау Дюрсо». – Ого! В понимании Наташи, это было отличное шампанское. И недешевое. Без акции она его не покупала.

– Мы чисто символически. Бахнем пробкой, разольем шипучку по фужерам.

– Тогда ладно. Сын, пошли в кухню. Я возьму бутылки, ты фужеры. Только не забудь их сполоснуть.

Когда Геворг с Мишкой удалились, Ованес что-то хотел спросить у Натки, но зазвонил его телефон.

Мужчина ушел. И молодые люди остались одни. Артур тут же принялся целовать Натку. А она пробралась пальчиками под его футболку и стала гладить живот парня. Он тут же напрягся. Вылезли кубики, а волоски встали дыбом. Оба еле сдерживались…

– Сейчас мы закончим ужин, проводим отца, и я покажу тебе секретное место, – выдохнул ей в ухо Артур.

– Браслет позволит?

– Оно на территории. А я могу даже до ближайшей парковки доходить.

Прибежал Мишка с фужерами. Следом его отец с двумя бутылками шампанского. Все ждали Ованеса.

– Пап, ты где? – крикнул Артур.

– Иду, – откликнулся тот. – Открывайте шампанское.

Геворг так и сделал. Сорвал фольгу, выдернул крышку. Игристое чуть выплеснулось, но в этом и была торжественность. Напиток был разлит по фужерам. Один достался и Мишке.

– Брат, мы ждем тебя!

Ованес вернулся в беседку. Лицом был не хмур, а скорее задумчив. Он чокнулся со всеми, пригубил шампанское, после чего сказал:

– Мне пора.

– Уже?

– Да. У всех прошу прощения. Дела появились. – Он поставил фужер на стол. – Наташа, был рад познакомиться. Надеюсь, видимся не в последний раз.

– Я тоже.

– Пошел! Всем приятного вечера.

– Пап, что-то случилось?

Тот мотнул головой.

– Развлекайтесь, ребята, пока.

Геворг пошел провожать брата. Они о чем-то говорили. Натка прислушивалась, но не смогла понять, о чем, – армянского не знала. Лишь одно поняла, речь шла об анализе ДНК. Что-то с ним было не так.

Глава 8

Он вернулся на тот же пляж, где познакомился с Адой.

Устроился на шезлонге, заказал себе чаю. Официант принес его и плед.

– Спасибо, очень кстати.

– Ветер поднимается. Завтра будет шторм.

Димон закутался в плед и стал пить горячий сладкий чай с чабрецом. Город начал ему нравиться. В сезон тут явно дурдом, но сейчас проводить время в Сочи приятно. Комфортная погода, народу немного, работники кафе и магазинов не замотаны работой, спокойные, внимательные. В почти родной Португалии они всегда такие. Но российский сервис никогда не дотянет до европейского, потому что… не пытается!

Он согрелся, умиротворился, глядя на волнующееся море. Правдин был удивлен тем, что смерть ветерана-афганца так его расстроила. Кто ему тот Хома? Чужой человек. Но Димон сразу проникся к нему. Не пожалел, а зауважал. Хома хоть и был капризным, склочным, но не утратил доброту души. Не озлился на судьбу и весь мир. И сохранил способность любить. Пусть и по-дружески, но искренне, преданно. Димон был уверен, Хома бы отдал жизнь за Абдулу…

А может, именно это он и сделал? Кто знает, за кем из афганцев пришел убийца?

– Привет, – услышал Правдин голос над своим ухом. Это к нему неслышно подошла Ада. – Ты снова тут?

– И ты.

– Пришла ловить дзен. – Она развернула плед и расстелила его на гальке. – Это мой любимый пляж. Когда мы с семьей только переехали в Сочи, он был диким. Тут и шашлык жарили, и палатки разбивали автостопщики. А за теми камнями, – она указала на груду валунов, забетонированную и украшенную бутафорским маяком, – тусили нудисты. Мы бегали за ними подглядывать.

Ада плюхнулась на спину, как и вчера. Раскинула руки. Разбросала ноги. Легла, как говорится, звездой.

– Хочешь чаю? – спросил у нее Димон.

– Неа.

– Коньяка?

– Тем более.

– А я бы выпил…

– Компанию не составлю, извини.

– Можно я составлю тебе?

Она приподнялась, посмотрела вопросительно.

– Прилягу рядом.

– А, это пожалуйста. – Ада подвинулась. Правдин пересел к ней. Плед и чай взял с собой. – Как прошел твой день? – спросила она.

– Не очень. А твой?

– Тоже.

– Так, может, все же напьемся?

– Понимаю, какое у тебя сложилось обо мне мнение, но я очень редко употребляю алкоголь. Дурнею от него. Но ты это и сам видел…

– Ты самая милая пьяная девушка, которую я когда-либо видел.

Она коротко хохотнула.

– Ладно, выпью немного. Машину только придется на стоянке бросить. Отцу я больше не буду звонить.

– Где тут у вас можно нормальный коньяк купить? Я пойло из кафе пить не хочу. Там можно заказать еды. Она сносная.

– В багажнике моей машины лежит бутылка «Хеннесси». Из дьюти фри. Мне лень двигаться, сходи принеси. – Ада достала из кармана ключи, кинула их Диме. – Там и стаканчики есть.

– Ты кому-то в подарок это привезла?

– Давно. Все вожу. Иди уже. Машина через дорогу у магазина сувениров.

– Я деньги верну.

– Не нужны мне твои…

– Ладно, притворюсь твоим парнем.

– Уже не надо.

Димон не стал уточнять, почему. На набережную вышел через кафе. Заказал фрукты, сыр и рыбу на углях. Попросил принести все на пляж на пластиковом столике. Спорить не стали, но предупредили, что за бой посуды придется заплатить.

Правдин дошел до машины, открыл багажник. Бутылку нашел сразу, а вот стаканчики пришлось поискать. Хотел уже плюнуть на них, но заинтересовался пакетом, от которого попахивало гарью. Развернул. Земля, какие-то деревяшки обугленные и фото девушки. Оно проткнуто черной булавкой. Димон брезгливо отбросил пакет. Что еще за пакость? Имея опыт общения с людьми, верящими в черную магию, практикующими ее, он понял, что это последствия какого-то обряда. Неужели Ада проводила его? Она же образованная, прогрессивная… И добрая! Или нет? Он ее совсем не знает.

Под пакетом Димон нашел стаканчики в коробке с «окошком». Симпатичные «тюльпаны» с нанесенными на стекло оберегами от сглаза в форме руки. Хамса, кажется. Типичный сувенирный продукт. Димон привозил из Туниса футболки с этим символом. Раздал приятелям в качестве презентов.

Взяв нужное, он закрыл машину. О пакете с землей, огарками и проткнутым фото хотел заговорить с Адой, но решил сдержаться. Он не должен был в него заглядывать. Не его дело, как девушка пытается вернуть любимого. Наверняка на снимке соперница. Но не убить же ее хотела Аделаида, а просто… Устранить? Это та самая? Девушка с Урала? Или другая какая?

Эти размышления испортили настроение еще больше. Димон вернулся на пляж хмурым.

– Фрукты принесли, – сообщила Ада. Но он и сам видел. Тарелка с апельсинами, виноградом и яблоками стояла на подносе.

– А где стол? – Он плюхнулся рядом с девушкой.

– Скоро будет. Отмывают. Грязный притащили, я забраковала.

Правдин открыл коньяк. Разлили его, протерев стаканчики салфеткой. Когда придет официант, надо воды заказать и сока. Пить в любом случае захочется.

– За что выпьем? – спросила Ада.

– Традиционно…

– За здоровье? – произнесла она с акцентом. Так в голливудских фильмах говорят русские персонажи, которых играют американцы.

– За все хорошее.

Они чокнулись. Ада пригубила и тут же схватила дольку апельсина. А Димон сделал добрый глоток. Коньяк обжег горло, потом желудок. Но это лишь потому, что Правдин махнул сразу миллилитров двадцать. Коньяк был мягким, оставлял приятное послевкусие. И очень быстро действовал. Минута прошла, как Димон задал волнующий его вопрос:

– Ты веришь в магию?

– Нет, конечно, – фыркнула Ада.

– Я имею в виду: привороты, порчу, сглаз?

– Поняла, что не в Гарри Поттера. – Она слопала и цедру. Впрочем, Димон сам любил цитрусовые с кожурой. – Нет, в это тоже не верю. А почему ты спросил об этом?

– Наткнулся на рекламу колдуна, когда шел от машины, – соврал он. – На столбе висела. Обещал решить все проблемы: обогатить, найти личное счастье, вылечить и продлить жизнь.

– Одна моя знакомая (могу даже сказать, бывшая подруга) обращалась к этим шарлатанам. Счастья ей это не принесло. Не так давно умерла. Убили ее.

– Кто?

– Пока не ясно. Следствие ведется.

– А меня пытались сделать марионеткой при помощи черной магии, – выпалил Димон. Он сам удивился тому, что заговорил об этом. Как уехал из Португалии, ни с кем это не обсуждал. Хотел, чтоб те воспоминания остались там. – И колдун, родом из Африки, проводил обряд очищения.

– Вуду?

– Может быть. Но сам Большой Папа был баптистом. Просто чувствовал в себе силу.

– А где ты нашел этого африканца? – с большим интересом спросила Ада и сделала еще один небольшой глоток.

– Я треть своей жизни провел в Лиссабоне. Там много мигрантов из Намибии, Замбии, Зимбабве. Я дружил с мальчишками из гетто.

– Представляю, как дико ты смотрелся среди них. Настоящий белый вороненок.

– Однажды меня приняли за альбиноса и хотели выкрасть. Слышала, наверное, что в Африке на них идет настоящая охота? Детей расчленяют, и части их тел используют для обрядов. – Она кивнула. – Меня схватили двое мужиков на улице, поволокли к машине. Мой лучший друг Манди увидел это и залепил одному футбольным мячом в лицо. Тот выпустил меня, тут уж я начал пинать второго. Вырвался. А там уже взрослые подоспели, отцы моих приятелей. Побили похитителей и объяснили, что воровать детей плохо, что черных, что белых, и если те еще сунутся, их самих расчленят.

– Расскажи еще что-нибудь о своем детстве, – попросила Ада.

– Теперь твоя очередь. Откуда ваша семья переехала в Сочи?

Девушка принялась рассказывать.

Они болтали, пили, ели. У обоих улучшилось настроение. Димон здорово захмелел. Что не удивительно, ведь две трети бутылки выпили.

Стемнело. Ветер усилился. Волны стали подкатывать к тому месту, на котором они разместились. Решили пересесть на шезлонги.

– Кофе? – предложил Димон. Коньяка оставалось на донышке, как раз под эспрессо.

– Давай.

Официант принял заказ и собрал пустые тарелки. Рыба повару удалась. Правдин попросил передать ему комплимент.

– Как я раньше не поняла, что ты вырос в Европе, – хмыкнула Ада. – Ты отличаешься от нас.

– Чем это? Я родился в Москве и вот уже несколько лет обитаю там же…

– Мы, россияне, живем в вечном напряжении. Даже я, дочка обеспеченных и хорошо образованных родителей, повидавшая мир, свободно говорящая на английском… И, к слову сказать, имеющая аристократические корни!

– О как? – хохотнул он.

– Моя прабабка носила фамилию фон Траубе, – с наигранной горделивостью проговорила она. В отличие от отца Ада считала пустыми все эти разговоры о предках голубой крови. Сильно разбавила ее самая обычная красная, пролетарская. – Но это я так ляпнула, для смеха. Так вот, даже я, девочка из благополучной семьи, не могу до конца расслабиться, держу внутреннюю оборону. Чтоб чуть что дать отпор. А ты расслаблен. Открыт. Доброжелателен. И не просто вежлив, а искренне благодарен официанту, повару, горничной. В тебе не показная толерантность. Понимаешь?

– Не очень.

– И этим тоже отличаешься. Россиянин поддакнул бы.

– Дело не в том, что я рос в Европе, получал там первое образование и много работал. Дитя мира, так называла меня мама, едва мы переехали. Еще ребенком будущего. Мне это не прививали. Я таким родился. И отцу это не нравилось. Он считал, что нужно держать дистанцию. Тянуться к более успешным, быть снисходительным к менее. По его мнению, я должен был выбирать друзей из своего круга, любить только достойных девушек, таких как ты. А я, как назло, влюбился в… – Димон задумался. Обижать Латифу не хотелось, но она, если рассудить, была просто исчадием. – Даже не знаю, как назвать ее, мою черную пантеру. Все пороки в ней сосредоточились.

– Этим и притягивала?

– Нет, я не знал, что она любит другого, а мной крутит-вертит. Страсть принял за великое чувство, вот и ослеп. Она первой у меня была. И я думал, последней. Жениться собирался… Дурачок.

– Это она тебя привораживала?

– Ага. И если бы не Большой Папа, я бы сейчас гнил в португальской тюрьме. Но в оправдание Латифы могу сказать, что она делала все ради любви.

– Наверняка к бандиту?

– Точно. Это ж классика. Он мотал срок, а Латифа хотела его вытащить. Для этого нужны были деньги. Я белый мальчик из богатой семьи, который готов ради нее на многое. Меня поимели и подставили. Спасибо Манди, он раскрыл мне глаза.

– Ты сейчас с ним общаешься?

– Всех тех друзей я потерял. Со временем понял, что отец прав. Нужно дружить с людьми своего круга. И я сейчас не о происхождении, достатке, а о взглядах на жизнь, настоящую и будущую. Сын нашей горничной Хосе, второй мой лучший друг, стремился к знаниям. Он хотел учиться, получать профессию, чтобы его мать больше не убирала чужие дома. Не распространять наркотики и воровать, а именно развиваться. Папа помог ему. Мы вместе учились в Мадриде. Сейчас он работает инженером в крупной компании. Снимает хороший дом, в котором живет с мамой. Она больше не убирает у чужих, а занимается вышиванием и разведением птиц.

– Жаль, ты не знаешь, что случилось с Латифой и ее бандитом. Вытащила ли она его?

– Вы, женщины, все готовы превратить в сериал со счастливым концом! – Димон обернулся, чтобы посмотреть, несут ли кофе. Но официанта видно не было. – Я пытался найти Манди спустя три года после того, как мы расстались. Приехал навестить родителей и отправился в гетто. Там никого не осталось из моих приятелей. А Большой Папа был все еще жив. Больше духом, чем телом. Совсем высох, перестал ходить. Но отлично соображал и сохранял в себе дар. Он узнал меня сразу, хоть не увидел (был слепым). Сказал, что я изменился не в лучшую сторону. Был сгустком света, а стал солнцем, на которое смотришь через облачка. Не тучи, что хорошо. И все равно жаль. Я спросил его о Манди, Латифе, их родителях. Ответил, что не знает. После жестоких стычек с арабами за территорию, а потом полицией, пытавшейся прекратить конфликт, те, кто не погиб и не сел, сменили место жительства. Алжирцы и марокканцы вытеснили африканцев. Большого Папу не посмели изгнать. Его боялись. Но именно поэтому он ушел раньше срока. Об этом мне рассказал Хосе. Когда, отучившись в институте, он вернулся в Лиссабон и мой отец устроил его в свою фирму, он сходил в тот квартал. Уже арабский. Там в мечеть молния попала, и произошло возгорание. Все решили, что это Большой Папа наколдовал. Он все ругался на имама, сердился, что призыв к молитве ему спать мешает.

– И что, старика убили?

– Подожгли его дом. Око за око. Причем сам имам пытался потушить пожар, спасти Большого Папу. Истинно божий человек добр ко всем. Не важно, какую религию он исповедует.

Этот разговор нужно было заканчивать. Пьяный Димон мог пуститься в теологические разглагольствования. А он только отвлекся. И почувствовал неизбежное: желание. Ада ему очень нравилась. Особенно такая, как сегодня: спокойная, чуть вымотанная, одетая по-простому, не накрашенная.

– А почему больше не нужно изображать твоего парня? – спросил Димон.

– Сегодня я поняла, как смешна в своих попытках вернуть бывшего. Пора начинать новую жизнь.

– Новую жизнь с таким грустным лицом не начинают. Улыбнись. И станет всем светлей…

Она посмотрела на Правдина будто в первый раз.

– И слону, и даже маленькой улитке?

– И пускай повсюду на земле… – начал петь он, а она поддержала.

Когда официант принес кофе, то попросил вести себя тише. Оказывается, они своим ором заглушали доносящуюся из колонок расслабляющую музыку.

– А поехали в караоке! – предложил Димон, разлив остатки коньяка.

– Нас не пустят.

– Это почему?

– Ты в шортах, я в трениках. Да и не хочется мне куда-то. Давай тут посидим.

– Становится холодно.

– А мы сядем теснее. – Она перелезла на его шезлонг.

Правдин прижал девушку к себе, накинул плед на них обоих.

– За твою новую жизнь, – прошептал он. – И вот за это…

– За что? Не поняла.

– Улыбку.

– А я сейчас?..

– Да. – Он чокнулся с ней. – Я не слон и не улитка, но мне становится теплей.

– Мы под двумя пледами. Может, в этом причина?

– Нет. Только в твоей замечательной улыбке.

Если я ее не поцелую сейчас, буду дураком, сказал себе Димон. И выпил для храбрости. Но коньяк, как говорится, попал не в то горло. Правдин закашлялся. Изо рта полетели слюни.

– Прости, – просипел он и стал вытирать лицо Ады – они как раз на него попали.

– Я ожидала не этого, – рассмеялась она. – Думала, ты меня поцелуешь.

– Я и собирался. А видишь, как вышло…

– Значит, не время.

– Ты мне очень нравишься, Ада.

– И ты мне… Без «очень» после плевков в лицо. И все же. – Она чмокнула его в щеку. – Давай выпьем кофе и поедем. Я весь день мотаюсь, толком еще семью не видела. – Ада вылила коньяк в чашку, бросила туда сахар, перемешала. – А ты со своими как часто встречаешься?

– В последнее время больше по видеосвязи общаемся. Но в феврале летал на Мадейру. Родители с материка прибыли на пароме. Потом Хосе с женой. То была замечательная неделя, но она быстро пролетела.

– Не хочешь вернуться в Португалию насовсем?

– Сейчас нет. Может, в будущем, когда родители станут старенькими. Надеюсь, у меня тогда уже будет семья, дети. Мы станем жить вместе в большом доме в Лиссабоне. На выходные ездить в Каравелуш, обязательно на электричке. И я наконец освою серфинг.

– Можешь начать завтра. Тут неподалеку база, а волна будет нормальной.

– Нет, спасибо, я хочу оставить что-то на зрелость. А то всему научусь сейчас. И что потом?

Ему понравилось, как Ада сгладила неловкость. Они болтали, как друзья. Шутили. Сексуальное притяжение никуда не делось, а напряжение улетучилось.

Димон встал с шезлонга, затем подал даме руку.

– Стаканчики не забудь, пригодятся еще, – сказал он.

– Станут походными.

– Жалко, разобьются. Я тебе компактный набор для пикника подарю.

Они зашли в кафе, Правдин расплатился.

– Можно некорректный вопрос? – обратилась к нему Ада, когда они вышли на набережную.

– Интимного характера? – кашлянул он.

– Дурак, что ли? – Девушка ткнула его кулачком в плечо. – Хотела спросить, хорошо ли ты зарабатываешь.

– Лучше бы спросила, какую позу в сексе я предпочитаю, – выпалил Димон и отбежал, чтобы не получить еще. – Но так и быть, удовлетворю твое любопытство: сейчас средне. Времена на ютубе тяжелые. И если дела не пойдут лучше, придется менять профессию.

– На какую?

– Я знаю несколько языков. Могу переводчиком работать или преподавать. Есть возможность устроиться на телевидение, но я не хочу. Правда ни нашему, ни западному «ящику» не нужна.

– Можно вести «Колесо фортуны».

– Точно! Пойдешь ко мне буквы на табло переворачивать?

– С детства об этом мечтала. – Она достала телефон, сообщила: – Вызываю такси.

– Слушай, а почему ты спросила о финансах?

– По виду ты босяк босяком, что по-европейски. А деньги тратишь по-русски легко.

– Да, растранжирил сегодня целых семь тысяч. Меньше ста евро. Это ж целое состояние…

– Для тех, кто носит футболки за пятьсот рублей, да.

– Обижаешь, я купил ее за триста пятьдесят на распродаже. А шорты в секонд-хенде откопал.

– Тебе все равно, что носить?

– Ага. Главное, чтоб было удобно. И чисто, естественно. Есть у меня и дорогая одежда (мама дарит фирменную на праздники), даже костюм для выходов имеется, но, к счастью, мне сейчас все это не требуется. Хожу, в чем хочу, не соблюдая дресс-код.

– Машина наша. – Она указала на приближающееся авто с фирменной наклейкой «Я» на «морде».

– Твой бывший наверняка модник? В Сочи мужчины очень заботятся о своей внешности, я заметил.

– У Артура свой неповторимый стиль. И коллекция винтажных рубашек.

– Ишь ты, – усмехнулся Димон. Ему было этого не понять. Как кому-то его, босяка по собственному желанию, а не по воле судьбы.

– Но давай не будем о нем?

Они забрались в салон. Ада все куталась в плед, а Правдину было тепло и в футболке. Коньяк грел.

– Ты пока домой не собираешься? – спросила девушка.

– Нет. Нужно остаться.

– Надолго?

– Не знаю пока. Но возвращаться надо, меня дома ждут.

– Девушка?

– Я разве не говорил, что свободен? У меня есть кот Хорхе.

– Он испанской породы? – ахнула Ада. Все девушки млели от этих пятнистых красавцев.

– Дворянской. Я его на улице подобрал.

На телефон Ады пришло сообщение. Она прочла его и рассмеялась.

– Дмитрий, поздравляю, на тебя начали охоту сочинские невесты.

– Не понял?

– Приятельница прислала СМС. Пишет, что нас с тобой опять засекли в кафе (сведения ей, очевидно, поставляет администраторша), спрашивает, чем ты намерен заняться вечером и как ты относишься к девушкам высокого роста? – Снова пиликанье. – Это подъехало видеодоказательство! – Она продемонстрировала Правдину короткое видео. На нем он с Адой шел от моря к кафе.

– У твоей подруги частное сыскное агентство?

– Нет, салон красоты. Поэтому агенты по всему городу.

– Еще что-то прислали.

– Ссылку на… – Она перешла по ней. – Твой канал! Ничего себе, у тебя подписчиков. А просмотров сколько. Да ты знаменитость!

– Может, поэтому твоя подружка мной заинтересовалась?

– Нет, она заинтересовалась до того, как узнала об этом. Мы днем виделись, и это я ей сказала, что ты блогер.

– Я журналист, – поправил ее Правдин.

– Как Юрий Дудь, только красивый. Это цитата. – И продемонстрировала ему последнее сообщение от Сороки. – Так что ты делаешь сегодня вечером? – И подмигнула.

– Я провел его с тобой. А когда приедем, я сяду за компьютер и поработаю час-другой. Кстати, нужен пароль от вай-фая, мне его так и не дали.

– Мое имя английскими буквами и 782.

– Это номер твоей машины?

– Какой ты наблюдательный. Так что мне ответить приятельнице?

– Напиши, что я гей. Живу в Москве с другом Хорхе. Он испанский дворянин. Мы любим друг друга.

– Нет, обманывать я не хочу.

– А если это правда? И я вру именно тебе?

Она отмахнулась и принялась писать ответ подружке.

Через десять минут они уже были на месте. Димон по-прежнему был во хмелю, но легком, приятном. Работать в таком состоянии совсем не хотелось, и он уселся в холле, чтобы поболтать с тетей Ларой. Но ему помешал звонок телефона.

– Привет, Марк, – поздоровался с приятелем-компьютерщиком Правдин. Во второй уже раз за день. Днем он сам звонил ему, отчитывался. Марк заскучал на своем Кипре и изъявил желание поучаствовать в журналистском расследовании.

– Ты видел файлы, которые я тебе переслал?

– Нет.

– Вот ты чукча. Почту проверять надо регулярно.

– Я пьянствовал. Сейчас гляну. – Правдин зашел в свою комнату, взял планшет, подключил его к сети.

– Короче, я еще пару баз взломал. И вот что я тебе скажу: Фатиму долго искали. Была целая группа при Комитете государственной безопасности, которая занималась ее делом. Что-то они нарыли. Но эта женщина настоящий шайтан, она идеально заметала за собой следы. Сам увидишь, я тебе материалы скинул.

– Жаль, не смогу показать их в фильме, потому что добыты незаконно, – вздохнул Правдин. – Надеюсь, неприятностей у тебя из-за этого не будет?

– Я тебя умоляю, – фыркнул Марк. – Расследование длилось несколько лет. Началось, когда она еще воевала за талибов. И продолжалось вплоть до 1990 года. Может, и дольше, но последний отчет от этого года. Единственное, что удалось выяснить, так это под каким именем Шайтан первое время жила в СССР.

– Любовь Пухова, – прочитал Димон. – Медсестра Красного Креста.

– На лазарет было совершено нападение духами-отморозками. Один из врачей смог отправить сигнал SOS. Наши подоспели, когда бой был уже закончен… Мне рассказывать или сам почитаешь?

– Нет, ты вводи меня в курс дела. Так будет лучше. А то я уже запутался в этих материалах. – Их оказалось очень и очень много.

– Я тебе их систематизировал. Схема в отдельном файле. Он так и называется. Разберешься потом. А я возвращаюсь к истории. В том бою выжили всего несколько человек. Доктор, получивший тяжелое ранение, три лежачих пациента и медсестра Любочка. На нее оставили лазарет до приезда машины медбригады. Когда та прибыла, то ее не обнаружила.

– Как и оставшихся в живых?

– Нет, один из тяжелых чудом уцелел. Его перевезли в госпиталь. Но солдатик ничего не смог рассказать о произошедшем в лазарете. Он из-за контузии не помнил даже своего имени. Решили, что духи вернулись, добили остальных, а медсестру с собой забрали. Любовь Пухова была занесена в список пропавших без вести. Но ее имя всплыло спустя несколько лет. В узбекском городке недалеко от границы с Афганистаном эта женщина устроилась санитаркой в больницу. Проработала там недолго, всего два месяца. Уволилась по собственному желанию, сообщив о том, что выходит замуж.

– Что, правда вышла?

– Да. Но быстро развелась. Из аула, в котором жила с немолодым супругом, уехала. Сказала, хочет вернуться на родину, в Россию, в Псков. Но там не появилась. Ее и след простыл.

– Больше не искали?

– КГБ разваливалось в 1990-м, и дело, как я думаю, отложили в долгий ящик. Достали, когда началась первая чеченская.

– Это в какой папке? – застонал Димон. Их были десятки.

– Она так и называется. Для особо одаренных повторяю, найди сначала схему. Так вот, в рядах чеченских боевиков женщин было значительно больше, чем у моджахедов. В основном наемницы. Из Польши, Украины, даже России. Снайперов слабого пола (если их можно было к нему причислить) называли «белыми колготками».

– Почему именно так?

– Среди них было много биатлонисток. А они в белых трико бегают. Бабенки подбирались лихие, безжалостные. И командовала ими некая Фатима. Она была на особом положении. Жила отдельно, имела личного водителя, участвовала в военных советах. Сам генерал Дудаев к ней прислушивался. Фатима носила традиционную одежду мусульманской женщины. И не просто абаю и хиджаб – никаб.

– Это когда открыты только глаза?

– Да. И они у нее были светлыми.

– Как у многих полячек, украинок и тех же чеченок.

– Поэтому их она и не скрывала. А руки да. Носила специальные снайперские перчатки. Фатима выполняла особые задания. И всегда в одиночку. Хотя военные снайперы нуждаются в подстраховке. Это только в кино они суперсолдаты. На самом деле без помощников им не выжить.

– Но Фатиме удавалось.

– Опыт. Попавшие в плен «белые колготки» говорили, что эта женщина прошла Карабах или Приднестровье. Там тоже было много наемниц. Но я думаю, все же Афган.

– Ее тоже не нашли?

– ФСБ большое вознаграждение за голову Фатимы назначило. Поэтому собрали целую коллекцию их.

– Голов?

– Ну да. Фигурально выражаясь. Вспомни, сколько раз объявляли о гибели Бен Ладана, публиковали подтверждающие это снимки, показывали репортажи, а он жил себе спокойненько.

– Его вроде в 2011 году все же убили?

– И его, и семью, и слуг. – И с презрением: – Доблестные американские спецслужбы.

– Не отвлекайся, Марк. – Правдин знал, дай тому волю, начнет поносить Америку, к которой питал лютую неприязнь, из-за чего кибератаки совершал в основном на компании из США.

– Ни одного убедительного доказательства того, что была убита именно Фатима, не предоставлено. Дело не закрыто.

– То есть ее все еще ищут?

– Ее или их. Это могут быть две разные женщины. Но нет. Не до них ФСБ. Новых преступников появилось до задницы, в том числе мнимых.

– А если появятся сведения о ком-то из них, дело из долгого ящика снова достанут?

– Конечно. Военные преступления срока давности не имеют.

– Значит, нужно рыть дальше.

– Ты осторожнее. Это тебе не о колотящих мужей бабенках документалку снимать.

– Я пока ничего не снимаю. Просто собираю информацию. И ты не просто помогаешь мне, а выполняешь основную часть работы. Ты мозг, Марк. И если фильм выйдет, ты будешь в титрах.

– Могу и фейсом посветить. Выступить как эксперт. Но по зуму.

– Заметано. А сейчас давай прощаться. Хочу принять душ и разобраться наконец в твоей схеме.

– Ладно, пока. Завтра созвонимся.

Димон, отключившись, взял полотенце, чистые трусы с футболкой и вышел из комнаты.

– Эй, парниша, – услышал он окрик. К Димону обращалась тетя Лара, стоящая в конце коридора с корзиной для грязного белья. – Тебе постирать чего? Как раз собираюсь.

– Пару футболок, если не трудно. – Носки с трусами тоже нуждались в стирке, но с этим он сам справится.

– Тащи. А еще паспорт, копию сниму. А то мало ли…

– Мало ли что?

– Сейф наш взломаешь и сбежишь с деньгами, нажитыми непосильным трудом нашей семьей. Ищи тебя потом, свищи.

– Какая вы недоверчивая.

– Жизнь меня такой сделала. Дочка, кровиночка родненькая, из дома выжила. Поменяла квартиру нашу трехкомнатную на двушку и сарай, который назвала квартирой-студией. Свою потом продала, в Финляндию умотала за богатым мужем да там и сгинула. Осталась я и без квартиры, и без дочери. Ладно, племянник не бросил, помог.

– Значит, есть все же хорошие люди?

– Их в Красную книгу нужно заносить. Как исчезающий вид.

Димон сходил за футболками и паспортом. Еще достал из кошелька пятитысячную купюру.

– Это для большей уверенности во мне, – сказал он, протянув купюру. – А то, может, думаете, что сбегу, не заплатив.

– Вот это правильно, молодец. – Она раскрыла паспорт, положила его в ксерокс. – Тебе чек нужен?

– Нет, я не думаю, что вы присвоите мои деньги, – хмыкнул он. – Но от чайника и пары пакетов заварки я бы не отказался.

– Принесу.

Из ксерокса вылезла распечатанная страница. Но тетя Лара не сразу отдала паспорт. Сначала открыла его там, где указывается семейное положение, перелистнула, проверила отсутствие детей.

– Так вот ради чего вам понадобился паспорт! – воскликнул Димон. – Узнать, свободен ли я?

– Заметила я, как вы с Адой друг в друга флюидами пуляете. И по мне, вы пара подходящая. Но прежде чем внутренне одобрить ваш союз, я должна была убедиться в том, что ты холост и бездетен.

– Чем бы вам мои дитятки помешали?

– Нам своих пора рожать, с чужими уже нанянчились, – наставительно проговорила тетя Лара и пошла за чайником. А Димон в душевую.

Намывшись и простирнув трусы (носки решил выкинуть и купить завтра новые), он вернулся в комнату. Взяв у двери поднос с чайником, заваркой и сахаром, скрылся за ней. На часах было четверть десятого.

Правдин погрузился в изучение документов. Попутно он делал записи в блокноте. Пил чай. Падал на кровать, чтобы все осмыслить, и снова поднимался.

Он устал, запутался и потерял всякую надежду на то, что его расследование приведет хоть к чему-то, когда наткнулся на знакомое имя – Иван Ахмоллаев. Так звали друга покойного Ильи Хомякова. Когда-то он был Бахтияром, и именно он – единственный выживший в той мясорубке в лазарете Красного Креста.

Часть четвертая

Глава 1

Солнечный свет щекотал веки. Натка уткнулась лицом в подушку, чтобы он не мешал спать.

Снова задремала, но ненадолго. Разбудил ее шепот:

– Малыш, открой глазки.

Наталья протестующе замычала и натянула на себя одеяло. Но не для того, чтоб ее оставили в покое. Укрывшись, она торопливо протирала глаза, убирая из них «козявки». Она не сняла с ресниц тушь, и в уголках наверняка скопилась чернота.

– Натка, выныривай, хочу тебя расцеловать перед тем, как уйти.

Она тут же вскочила. Артур сидел рядом, одетый. А она-то думала, лежит голенький.

– Куда?

– В Следственный комитет нужно съездить.

– Неприятности?

– Наоборот, появились хорошие новости. Расскажу, когда приеду.

Он обнял ее и стал целовать в губы.

– У меня зубы не чищены, – запротестовала Натка. Ей так хотелось предстать перед Артуром в лучшем виде, что она собиралась встать пораньше, умыться, причесаться, нанести свежий макияж и каплю духов на шею. Но продрыхла и теперь помятая, лохматая, еще и с запахом изо рта…

– Дай хотя бы в щечку чмокну, – засмеялся Артур. – И в плечико. И вот в эту милую родинку на груди, – он трижды коснулся губами ее лица и тела. – Все, побежал. Напишу, как освобожусь.

И он покинул номер.

Натка посмотрела на часы. Нет и девяти. А уснули они часа в три. Она готова была встретить с Артуром рассвет, но он еле держался. Отключился, когда Наташа в туалет пошла. Она вернулась меньше чем через минуту, а он уже сопит. Кудри разметались по подушке, рот приоткрылся, простыня сползла до паха, обнажив рельефную грудь, расписанную цветными татуировками.

Натка не удержалась, сфотографировала Артура. После чего подлезла под бочок, обняла. Он даже не пошевелился. Вымотался за сутки (если точнее, тридцать часов). Вечерний арест, бессонная ночь в обезьяннике, допрос у следователя, заковывание в кандалы – так Натка про себя называла процедуру, потому что не знала, как правильно. И после всего этого Артур улыбался, шутил, был внимателен к ней. Если б они не занялись любовью, Наташа не обиделась бы. Расстроилась бы, конечно, но поняла его.

Они долго и страстно целовались в саду, когда все разошлись. В том самом секретном месте, которое Артур обещал показать. То были качели для двоих под колпаком из сплетенных виноградных лоз. Там включалась подсветка, но они остались в темноте. И лобзались, лобзались, как подростки…

И все равно, когда Артур пошел провожать ее до номера, Натка думала, на этом все. А если нет, то секс будет быстрый, сумбурный. Для галочки. Но Артур удивил…

Они не просто перепихнулись, а именно занялись любовью. И это было так прекрасно, что у Натки между первым актом чувственной симфонии тел и вторым дрожали и ручки, и ножки, и все поджилки.

Неудивительно, что она спала как убитая. Не слышала даже, как Артур встал, помылся, оделся.

Натка перекатилась на ту часть кровати, на которой он лежал. От подушки пахло одеколоном. На белой наволочке чернел кудрявый волос. Она сдула его. Локоны у Артура, безусловно, шикарные, но на постели им делать нечего.

Заурчал телефон, переведенный в беззвучный режим. Натка взяла его. Пришло сообщение от Артура.

«Уже скучаю!» – и смайлик в виде сердца.

Натка засмущалась. Она не знала, что отвечать. «Я тоже!»? Дежурно и безлико. «Ночь была изумительной!» – слишком откровенно. «Я люблю тебя!» – рано.

Естественно, ей и раньше присылали подобные сообщения парни. И она находила, чем ответить. Почему же сейчас она тушуется? Будто ее на самом деле из монастыря вывезли…

– Раньше я не любила, – самой себе ответила Натка. – Бывшие мне просто нравились. По Артуру же я схожу с ума.

«Как моя родинка по твоему чмоку!» – родила-таки она. И не безлико, и не слишком откровенно, зато игриво.

Перед тем как отправиться в душ, Натка пролистала вчерашние фото. Начала, естественно, с последнего. Сегодняшнего, получается. Какой же Артур красивый на этом снимке. Как модель. Натку так и подмывало отправить его подруге, чтобы похвалиться своим парнем, но она воздержалась. Это личное. А тем, кто требовал фоток с ним, она отошлет совместную. Селфи щека к щеке. Они сделали его на качелях и сразу после этого вернулись к поцелуям.

Натка помылась, привела себя в порядок, оделась. Сегодня в джинсы и толстовку – на улице было прохладно и сумрачно. Она спустилась вниз. За стойкой опять сидел Мишка.

– Доброе утро, – поздоровалась Натка с ним.

– Салют! Ты чего так рано вскочила? – хитренько сощурился парень. Узнал, пройдоха, что Артур ночевал у нее.

– Выспалась.

– Да ну? – Мишка принялся хихикать, но быстро взял себя в руки. – Завтракать будешь?

Горелую яичницу есть не хотелось. И бутерброды не вдохновляли. Лучше перекусить в городе.

– Кофе попила бы.

– Пошли, налью. – Он махнул ей и вышел из-за стойки. На щиколотке парня (он был в шортах и длинных клетчатых носках в стиле Burberry) Натка увидела широкий кожаный браслет. Или это туго затянутый собачий ошейник?

– Это что за аксессуар у тебя?

– Да мне интересно стало, как это – со следящим устройством на ноге ходить.

– И как?

– Неудобно. Узкие джинсы не натянешь, только штаны да шорты. И под ним нога преет. – Парень провел ее в кухню. – Но это все ерунда. Мобильное контрольное устройство, которое прилагается к браслету, нужно каждый день заряжать. А если разрядится, то все, сигнал пропал, а это административное нарушение. Еще в футбол играть нельзя, трекер как-то на резкие движения и удары реагирует.

– А купаться в нем можно?

– Да. Он водонепроницаемый.

– Я бы хотела поплавать с Артуром в бассейне, – мечтательно проговорила Натка.

– Наш мы заполняем в конце апреля. Но есть надувной. Для малышни. Хочешь, притащу? К вечеру надую.

– Нет, спасибо. Мне бы капучино.

– Забыл. – Мишка шлепнул себя по лбу. – Чем заниматься будешь? – спросил он, прошагав к кофе-машине.

– На рынок съездить думаю. Гостинцев своим купить: варенья, чурчхелы, пастилы.

– Даже не выдумывай! – вскричал Мишка и рубанул рукой воздух, точно как делал Геворг. – Чтоб наши гости подарки домой покупали, да никогда! Все будет – и сладости, и специи, и аджика, и вино. Кстати, твой батя чачу любит? – Она кивнула. Она ему именно ее оба раза с юга привозила. – Мой пару бутылок для него приготовил.

– Да, хотела спросить, где он?

– Повез дамочек в аэропорт. Тех, что с нами ужинали позавчера.

– То есть в отеле почти никого не осталось?

– Наоборот, ночью заехала целая компания. Два номера заняли. И из аэропорта отец семью привезет, они трансфер заказали. Народ валит. Сама понимаешь, сейчас по заграницам не раскатаешься.

– Я ни разу не была.

– Серьезно? А хочешь?

– Не отказалась бы.

– Артур свозит. Он где только не был, и у него повсюду друзья.

– Сам говоришь, сейчас не раскатаешься.

– В Грузию хочешь? Можем организовать. Мамка моя вызов сделает. На тачке через Абхазию рванете, красот насмотришься! Меня два года назад Артур возил…

Разговор пришлось прервать, поскольку из холла донеслось треньканье колокольчика. Он стоял на стойке ресепшена. Мишка тут же выбежал из кухни, спеша выполнить работу администратора. А Натка принялась за кофе.

Пока пила, переписывалась с подружками. Они требовали еще фото, и в полный рост. Она обещала скинуть.

– Наташа, – послышалось с ресепшена. – К тебе пришли.

Удивленная Натка вышла из кухни и увидела тетю Веру. В комбинезоне, уже не брезентовом, а джинсовом, мужской кофте и резиновых сапогах та никак не походила на владелицу отельного комплекса. А когда она на голову напялила панаму с большими полями, то стала тот-в-точь как чучело с огородного поля.

– Похожа на Страшилу, да? – хохотнула она, встретив пораженный взгляд Натки.

– Нет. Но выглядите чудно́.

– В садоводческий центр еду за кустами роз для сада. Это самая подходящая одежда для такого места. – Она поманила Наташу. – Хочешь со мной?

– Мы ненадолго?

– Часа на два. Покатаешься, с розочками сфотографируешься, варенья из лепестков прикупишь.

– Я с удовольствием.

– Тогда погнали.

Наташа помахала на прощанье Мишке и последовала за тетей Верой. Ее бедра в этой одежде казались просто огромными. Но несмотря на это, женщина двигалась энергично. Лишний вес не мешал ей абсолютно.

Когда они вышли за ворота, Наташа начала озираться. Машины видно не было, только старый мотоцикл «Урал» с люлькой.

– Да, деточка, на нем поедем.

– Круто.

– Зверь машина. Как в Сочи переехала, тут же купила. И он до сих пор верой и правдой служит своей Вере.

– Это сколько же лет прошло?

– Славке годик был, вот и считай. А мотоцикл я уже подержанный брала.

Женщина достала два шлема. Тоже старых, похожих на строительные каски. Свой напялила прямо на панаму.

– Можно мне в люльку? – спросила Натка.

– Садись. Но обратно поедешь со мной. В люльке будут розы.

Наташа забралась в коляску, накрыла ноги брезентом. У ее деда был такой же мотоцикл. Как же она любила кататься на нем! Особенно в лес по грибы ездить. Когда они набирали столько, что не помещалось в одну большую плетеную корзину, называемою дедом боковушей, загружали добычу прямо в люльку. И тогда назад Натка возвращалась, сидя перед дедом, на баке. Это считалось самой крутью.

– Натка, улыбочку!

Она повернулась на окрик и увидела хохочущего Мишку. Он стоял у ворот с телефоном в руке.

– Отправлю Артуру, – бросил он, сделав снимок. После чего умчался. Этот парень спокойно не ходил, всегда включал скоростной режим.

– Зачем Мишка носит на ноге собачий ошейник? – спросила тетя Вера.

– Представляет, что это устройство слежения, которое надевают на тех, кому ограничивают свободу передвижения.

– Тоже под влияние Артурчика попал, понятно, – проворчала женщина и, рванув педаль газа, легко запрыгнула на мотоцикл. Через несколько секунд «Урал» с ревом сорвался с места.

Они мчались по городу. Натка с интересом глазела по сторонам. Что-то поснимала.

Приехали в садоводческий центр и сразу направились в розарий. Тетя Вера поручила Натку какой-то девушке, а сама пошла кусты выбирать. Наташу напоили чаем с вареньем. После дегустации предложили купить понравившееся. Она не устояла, приобрела пару баночек.

– Если хочешь, можем еще на пасеку заехать, – предложила тетя Вера. Она закончила свои цветочные дела, погрузила саженцы в люльку и теперь умывалась у садового крана. – Купишь настоящего меда, а не той фигни, которой на рынке торгуют.

– Мне Мурадяны не велели. Сказали, без подарков гостей не отпускают.

– Да, они щедрые. А еще им очень по душе нравиться людям.

– Разве это плохо?

– Нет, но порой они слишком стараются. Особенно Ованес. Брат его попроще.

– Мне они оба понравились.

– Еще бы! – тетя Вера рассмеялась. – Это ж ближайшие родственники того, в кого ты по уши влюблена.

– Это так заметно?

– Очень. – Она вытерла лицо панамой. – Значит, все хорошо у вас?

– Тьфу-тьфу-тьфу, не сглазить.

– Жаль.

– Почему? – Натка чуть телефон не выронила, на который фотографировала фигурку слоника, вырезанную из кустов.

– Понравилась ты мне. Хотела видеть тебя в паре с сыном.

– Он же женат.

– Не ладится у них. Славка звонил вечером, говорит, опять поругались. Все принцессе нашей денег мало. Хочет и машину собственную, и домработницу, и няню. Не справляется, видите ли. Я приезжаю, все успеваю. И с внуком посидеть, и прибраться, и ужин приготовить. Денег им даю, говорю, идите, развлекайтесь, гуляйте, в театр сходите, в кино. А она его в торговый центр тащит и барахло всякое скупает… Дура! – Тетя Вера аж раскраснелась от возмущения. – Это она против переезда сюда. Боится, что я ее на место поставлю. А не дай бог, заставлю работать.

Натка не знала, что сказать, но тете Вере, судя по всему, просто хотелось выговориться:

– А мне как помощь сына нужна, ты бы знала. Я уже не девочка, мне тяжело все одной тащить. Чужому не доверишь бизнес, а свой в него вникать не хочет. От денег, правда, не отказывается.

– Вы в разводе со Славиным папой?

– Мы не были женаты. Собирались, но… Пропал он, Славин папа. Без вести. Воевал на Кавказе и сгинул. Я ждала год, потом в Сочи перебралась. Ребенка только тут окрестила. Отец его мусульманин. Хотел Асланом назвать сына. Ну я созвучное имя дала. То есть он и в паспорте у меня Слава, а не Вячеслав.

– Ваш внук Славович?

– Владимир Славович Солнцев! Как звучит, а?

– По-президентски.

– Точно, – улыбнулась тетя Вера. Выговорившись, она успокоилась. – Ладно, поехали назад. Или тебя подбросить куда-нибудь?

Поскольку от Артура не было никаких вестей, Натка решила погулять.

– Я в Морском порту еще не была. Хочется посмотреть на него.

– Отвезу.

И они помчали в сторону порта. Держась за широкую спину тети Веры, Наташа думала о том, что именно эта женщина отнеслась к ней по-настоящему душевно. Возится с ней не потому, что так положено по закону гостеприимства… И не чтобы понравиться. Тетя Вера просто хорошая искренняя женщина. Натка была бы рада такой свекрови.

Глава 2

Она стояла у шкафа и смотрела на платье в прозрачном чехле с логотипом люксового итальянского бренда. Белое, воздушное, с ручной вышивкой по подолу и вороту, оно смотрелось шикарно и могло сойти за свадебное. На скромную брачную церемонию такое надеть не стыдно. Аделаида отмечала в нем свое двадцатипятилетие. Специально подбирала такое, потому что ждала предложения руки и сердца. Хотела, чтоб Артур, преподнося кольцо, видел, какой прелестной невестой будет Ада…

Но он подарил ей золотую «Ауди», на которой сейчас катает свою Наташку-монашку.

Интересно, они уже переспали? Или она хранит себя до первой брачной ночи? После которой вывесит на балкон окровавленную простыню как символ потерянной невинности?

Ада сама не понимала, почему эта девушка так ее раздражает. Дашка меньше бесила. А та, между прочим, была подружкой, прыгнувшей в еще не остывшую после Ады постель Артура. Наташа же появилась, когда уже и мебель в квартире поменялась, не только белье. Да что там говорить! Даже хата другая у Артура, жизнь, цели. Он наконец дозрел до брака, и лучшей кандидатуры на роль жены, чем Наташка-монашка, не сыскать.

«Вот в чем дело! – осенило Аду. – Она бесит меня потому, что появилась в жизни Артура в нужное время. На мне он потренировался, потом обжегся, а как раны залечил, отправился бродить по просторам интернета в поисках невесты…»

Ада достала из шкафа платье, расчехлила. Отдала она за него какие-то космические деньги. Не полторы ли тысячи евро? И это в Милане на сезонной распродаже, где скидки до семидесяти процентов доходили. Сейчас Ада не стала бы так тратиться. И не потому, что нет у нее теперь богатого жениха (впрочем, как и бедного), просто пропало желание выпендриваться. Повзрослела или сменила окружение? И то и другое, пожалуй.

Она надела платье. Покрутилась перед зеркалом. Все еще впору и не выглядит устаревшим. В таком и сегодня можно замуж. Было бы за кого…

В дверь постучали.

– Кто там? – крикнула Ада. Подумала, что это может быть Дима, и сердечко чуть екнуло.

– Я, – ответила тетя Лариса. – Хотела сказать, что пригнала твою машину. Ключи возьми. – Ада вчера оставила их в кармане спортивной кофты, которую сняла в прихожей.

– Заходи, открыто. И спасибо за заботу.

Тетка толкнула дверь. Увидев Аду, ахнула:

– До чего хороша! Просто эльфийская принцесса.

– Если б я тебя не знала, решила бы, что ты мне льстишь. А ты просто ко мне необъективна.

– Ничего подобного. – Она подошла к Аде, крутанула ее, чтобы платье взметнулось, заструилось – ожило. – В таком и замуж можно. Только волосы цветочками украсить, а на ноги надеть босоножки на шпильке.

– Мысли мои читаешь. Жаль, не за кого выходить.

– Почему же? Принц имеется. Как раз под стать. Тоже эльф. Как его звали? Из кино про хоббитов? Белокурый, стройный?

– Леголас?

– Да. Только нашего Димкой зовут. Я паспорт его вчера проверила, там чисто: ни жены, ни детей. И прописка, между прочим, московская.

– Ой, Лара! – Аделаида закатила глаза.

– Скажи еще, он тебе не нравится!

– Нет, почему же? Дима классный. Кстати, он уже проснулся, не знаешь?

– Ни свет ни заря. И унесся куда-то. Даже от завтрака отказался. А у нас сегодня оладьи со сгущенкой и фруктовый салат.

– О, это я люблю.

– Тогда снимай свое платьице, убирай в шкаф, чтоб не запачкать, и спускайся. Я чаек тебе заварю.

Ада чмокнула тетку в щеку. Так тесно они стали общаться не так давно. Отец забрал Ларису в Сочи восемь лет назад. Она приходилась ему двоюродной теткой. Ада редко ее видела, когда они жили в Петергофе. Та наведывалась в гости, но не часто. Как сама говорила, не хотела надоедать. А когда Лара переехала к ним, девушке было не до нее: любовь, учеба, потом развеселая, почти семейная жизнь. Ада была погружена в нее так, что даже на братьев редко находила время. Девушка и не заметила, как они выросли. Сблизилась она с Ларой, когда, расставшись с доктором, вернулась в отчий дом. Тетка очень поддержала ее. И делает это до сих пор.

Не успела Ада убрать платье в шкаф, только повесить на плечики, как запиликал телефон. Борисовский соизволил перезвонить.

– Алло.

– Привет, Ада.

– Доброе утро.

– Ты дома сейчас?

– У родителей.

– Отлично, я неподалеку, заеду, поговорить надо.

Мысленно сделав комплимент проницательности Сороки, Ада стала одеваться. Джинсы, футболка, кожаная косуха. Все эти вещи она привезла из Стамбула и еще не обновила. Наряжалась она, естественно, не для Николя. После завтрака девушка намеревалась съездить в родной университет и разузнать, какие новые факультеты появились. Аделаида давно подумывала о получении второго высшего. Коль с замужеством и деторождением не получилось, то нужно хотя бы новых знаний набраться. Никогда не помешают.

Когда Ада спустилась с первого этажа в холл, Борисовский ее уже поджидал. Сидел в кресле, листал детский журнал.

– Отлично выглядишь, – начал с комплимента он. Она не могла ответить ему тем же, поскольку Николя обрюзг. Его круглые щечки обвисли, пусть и не сильно, но деформация прибавляла ему годы, а хуже – обабивала лицо. – Я хотел поговорить с тобой о Дарье Хромовой. Ты же знаешь о ее смерти?

– Естественно.

– Сорока весточку принесла?

– Как ни странно, я ей. А сама узнала от родителей малышей, что ходят к нам.

Борисовский расхохотался. Его бабьи щечки заколыхались.

– Что смешного я сказала?

– Ты с Сорокой сколько лет знакома?

– Не помню точно. А что?

– Ты могла допустить мысль о том, что Сорока узнала о смерти Дарьи от тебя? Вот наивная.

– Но она была удивлена… – протянула Ада растерянно. – Даже дар речи потеряла.

– Она еще и артистка. Это тоже для тебя новость?

– Но для чего ей нужен был этот спектакль?

– А зачем она всем внушила, что я гомосек?

Аделаида сделала большие глаза. Она уже ничего не понимала…

– Ага, то есть ты тоже меня им считаешь? Я женат, у меня ребенок. Вам это ни о чем не говорит?

– Многие геи имеют семьи. Для прикрытия.

– Звезды шоу-бизнеса и политики? Возможно. Но я простой мент.

– Который хочет дослужиться до полковника хотя бы.

– У холостого шансов больше. Он на семью не отвлекается.

– То есть ты не был влюблен в Артура?

– Я обожал его как друга. Восхищался им. Иначе не истыкал бы себя, как дебил, сережками.

– Но из-за чего вы тогда поругались? Он сам говорил, что ты приставал к нему, за что получил в морду.

– Мы были пьяными. В щи. Завалились спать. Мне приснился сон какой-то эротический, как результат – эрекция. А лежали близко друг к другу, еще и в обнимку. Артур решил, что я его домогаюсь, и дал в морду.

– Мог бы все объяснить ему нормально, как мне сейчас. Пацан пацана всегда поймет.

– Только если один не считает второго педиком. А Сорока, оказывается, обо мне сплетни давно распространяла. Артур не хотел в них верить, но… – Николя развел руками. – Да я еще от девушек шарахался. Всегда скромным был, нерешительным. Мы ж со Славиком поэтому к Артуру тянулись, видели в нем чуть ли не гуру. Подражали во всем. Думали, тоже станем любимчиками дам. У него ты была, ему эта суперсила ни к чему, а мы ох как в ней нуждались.

– Ты был красавцем. Девки сами на тебя вешались.

– Вот они меня как раз не интересовали. Сорока в том числе. Мне хотелось самому выбрать девушку, осмелиться к ней подойти, познакомиться и очаровать. Как это делал Артур.

– Сорока так отомстила тебе за то, что ты ее отверг?

– Да, – сказал с непоколебимой уверенностью Николя. – Я недавно узнал о том, кто разнес эту мерзкую сплетню. Пришел к Сороке в салон, хотел ей втащить. Она ж мне жизнь испортила, сука такая!

– Тихо, не ругайся. Мы в детском саду.

– Я постоянно слышал шушуканье за своей спиной, – понизил голос он. – Бывало, «голубые» шуточки, но уже в лицо. А для меня это больной вопрос, я лучшего друга потерял из-за недоразумения, по сути. Ты видишь, каким я стал? Это из-за проблем с пищеварением, а они от нервов.

– Все болезни от них. – Ада успокаивающе погладила Николя по плечу. – С Артуром поговорить еще не поздно. Помиритесь.

– Теперь уже не актуально. Я разочаровался в нем.

– Из-за того, что он поверил сплетням Сороки, а не лучшему другу?

– Тогда я просто обиделся и расстроился. А разочаровался, когда узнал, что он тебя так и не сделал своей женой. Помню, как на выпускном ты рассказывала мне о своих ожиданиях, о платье, что купила на день рождения, но как будто на свадьбу…

– Он долго тянул, но все же собрался сделать мне предложение. И уже я все испортила. Об этом я тебе не рассказывала.

Тут из коридора, ведущего в столовую, затем кухню, показалась Лара. В очках для чтения и с кроссвордом в руках. В редкие минуты отдыха она разгадывала их. Как говорила сама, тренировала мозг. Женщина стала замечать, что многое забывает, не может сосредоточиться на важном, а хватается за все подряд…

Ада считала, что тетка на себя наговаривает.

– Ты чего расселась? – спросила Лариса у племянницы. – Чай стынет, а оладьи уже чуть теплые.

– Ой, я бы чайку попил, – встрепенулся Николя.

– Я тебя знаю? – панибратски обратилась к нему тетка. Она вообще с людьми не церемонилась. – Лицо знакомое.

– Коля Борисовский, мы дружили в молодости.

– А сейчас старики, – поцокала языком она. – Хотя ты, Коля, выглядишь неважно.

– У него работа нервная.

– Мент? – Ада кивнула. – Который расследует убийство Дашки? Поэтому пришел к тебе, как бывшей невесте подозреваемого? Ладно, идите в столовую, я вам принесу все туда.

Она удалилась. А Николя выдал:

– Артур, похоже, ни при чем.

– Я в этом не сомневалась, – выдохнула Ада и радостно хлопнула в ладоши.

– Как и я. Но все улики на него указывали. Просто как стрелки в тоннелях, горящие неоновым светом. Но дело рассыпается, а на нас теперь давит не только начальство, но и старший Мурадян через влиятельных друзей. Ему нужен убийца, чтобы и краешка тени на сына не падало.

Аделаида понимающе кивнула. Она встала с кресла, Николя следом за ней. Они направились в столовую.

– Между прочим, Артур требовал моего отстранения от дела, – сообщил Борисовский. – Я, видите ли, необъективен, поскольку испытываю к нему личную неприязнь.

– Отстранили?

– У нас людей не хватает, так что работаю.

– Ты подозреваешь кого-то? – поинтересовалась Ада.

– Сороку, – хмуро ответил Николя.

– Зачем физически убивать человека, если она может уничтожить его своим поганым языком?

– Дашку не вышло. А на нее одну Сорока половину запаса яда выплеснула. И, между прочим, она внушала Даше, что ту все называют уродиной. Тонко, как она умеет. Записывала на уколы многочисленные, заманивала скидками, дарила бонусы. Ужасные ногти, ресницы, брови делала ей самолично. И восхищалась результатом!

– Ты делаешь из Сороки какого-то профессора Мориарти.

– Она хуже него. Ее посадить нельзя. Даже за унижение чести и достоинства не привлечешь. Она же передает чужие слова, невинно сплетничает, это ж так свойственно женщинам. Мы все ее недооценивали. Считали необразованной дурочкой. Пустышкой. Мелет что-то языком и мелет. Но ты посмотри на нее! Скольких она опорочила, стравила, развела. И сидит довольная, ручки потирает.

– Ты просто зол на нее…

– О да. И выместить свое зло не могу. Дам люлей, она жалобу накатает. Да и нехорошо это, женщин бить. Не по-пацански. Так что ушел я тогда ни с чем от нее. Пригрозил, правда. Но, по-моему, она не очень-то испугалась, хотя сыграла обратное.

– И все равно поганое нутро не делает ее убийцей.

– А если предположить, что Дарья что-то такое выяснила о ней, о чем никто не должен узнать?

– Например?

– Ты мне скажи. Она же к тебе приезжала восемь дней назад.

– Кто? – захлопала глазами Ада. Николя так ее загрузил, что она стала притормаживать.

– Хромова. Покойница.

– Не приезжала она ко мне.

– Мать Дарьи привозила ее сюда. Высадила и уехала. Дашка сказала, хочет с тобой о чем-то серьезном поговорить. О чем?

– Не видела я ее с тех пор, как она с Артуром связалась. Я уехала в Питер, а когда вернулась, ее уже в Сочи не было. В ссылку отец отправил.

– Была Дашка тут, – послышался голос тети Лары. Она стояла в дверях с подносом, на нем чай и оладьи. – Приехала с тобой поговорить. Не знала, что у тебя теперь своя квартира и ты обычно там. Просила адрес, я не дала.

– Почему? – задал вопрос Николя.

– Она с женихом моей племянницы спала, предательница, – сердито проговорила тетка. – Не о чем Аделаиде с ней разговаривать. Как наглости хватило заявиться!

– Значит, действительно что-то важное обсудить хотела, раз не побоялась в глаза мне посмотреть после такого.

– Если б сильно хотела, через вашу третью, Сороку, нашла бы тебя.

– Я вскоре улетела в Стамбул.

Лара подошла к столу, за которым они сидели, поставила на него поднос.

– Ешьте, пейте и выметайтесь отсюда. Нечего в детском саду ауру разговорами об убийствах портить.

Выдав это, тетка удалилась.

– Суровая женщина, – пробормотал Николя и принялся за оладьи. – Какая вкуснятина, – причмокнул он. – А моя жена готовит отвратительно. Ем, чтоб ни обижать.

– Может, у тебя проблемы с желудком из-за этого? И нервы тут не при чем?

– Сама говорила, все беды от них. – Он слопал оба оладушка. Облизнулся. Ада сжалилась над ним и отдала один свой. – Хочу Сороку на допрос к следователю вызвать. Пинжиев в нашем городе человек новый, считай, беспристрастный. Посмотрим, что скажет о ней.

– Если Машка такая, какой ты ее себе представляешь, она и вашему Пинжиеву голову задурит.

– Я ловушки подготовлю.

– Коль, не она это. Угомонись.

– Да, надо. Хотя бы потому, что я об этом с тобой вообще говорить не должен. Так что прошу, держи рот на замке. – Она жестом показала, что запирает его на ключ. – Надо ехать в отделение. Какая тут маршрутка поблизости останавливается?

– Ты на общественном транспорте передвигаешься?

– Бывает. А куда деваться? Моя колымага в ремонте, а служебные все на выездах.

– Давай я тебя подвезу.

– Буду благодарен. Хочешь, посуду на кухню унесу? – И, не дожидаясь ответа, стал собирать тарелки.

Через пять минут они загрузились в машину. Николя осмотрел салон и констатировал:

– На старье ездишь. Я думал, это твоего бати тачка.

– У него как раз машина новая. А мне и эта сойдет.

– Ты очень изменилась, Ада.

– Сама это отметила сегодня, когда достала из шкафа платье за полторы тысячи евро и подумала, какой же дурой была. Отдала такие деньги за бирку с фирменным логотипом. Ткани там всего три метра, и это не шелк ручной работы, а обычный шифон. Пакистанцы его по сто евро за рулон продают всем этим модным домам.

Она послушала себя со стороны и мысленно хохотнула: «Я попала под дурное влияние Правдина! Еще пара вечеров с ним, и начну покупать футболки по пятьсот рублей и шорты в секонд-хенде…»

Они доехали до отделения. Ада вышла вместе с Николя из машины. Решила проверить багажник. Там что-то гремело.

Открыв его, девушка покачала головой. Все переворошил Дмитрий Правдин, пока искал коньяк. Мог бы и поаккуратнее…

Мысль оборвалась, когда Ада наткнулась на незнакомый пакет, из которого сыпалась земля. А еще пахло чем-то горелым. Это что еще за фигня? Осторожно подцепив край, она заглянула внутрь. Головешки, огарок церковной свечи… Земля, грязная, темная. И фотография. Тоже обгорелая. На ней Дашка. И лицо ее проткнуто обугленной булавкой.

Ада отшатнулась. Откуда в ее багажнике эта пакость?

Тут вспомнились странные вопросы Димы. Он задавал их после того, как вернулся на пляж с бутылкой. Она не понимала, почему он интересуется, верит она в черную магию или нет, а теперь все встало на свои места. Он нашел этот омерзительный пакет и заглянул в него.

Нужно позвонить ему, узнать, так ли это. Она вытащила телефон, стала листать книжку, но… В ней не было Правдина. Они так и не обменялись номерами.

Подавив в себе желание выкинуть гадкий черный пакет, Ада закрыла багажник. Нужно разобраться, кто его подкинул. На ум шло только одно имя, точнее, прозвище – Сорока. Если верить Николя, она и не на такое способна.

Ада подошла к водительской дверке, собралась открыть ее и замерла.

Из машины, что припарковалась по соседству, выбрался Артур.

Они встретились взглядами.

«Люблю, – простонала мысленно Ада. – Не хочу новой жизни с другим… Только с ним!»

Из авто (это был черный «Мерседес», отполированный до слепящего блеска) показался мужчина в костюме. Плюгавый, сутулый, но очень дорого одетый. На длинном носу очки в золотой оправе. А на манжетах запонки. В руке роскошный кейс. Такими адвокатов показывают в гангстерских фильмах, Ада не думала, что они и в реальности могут так выглядеть.

– Артур, не стоим, топаем. Мы уже опаздываем на две минуты. Это нехорошо.

Но тот стоял, не топал. И смотрел на Аду.

Глаза растерянные.

– Господин Мурадян, поторопитесь! – прикрикнул на него адвокат.

Артур пошел за ним, но взгляда от Ады не отрывал. В итоге врезался носком в поребрик, чуть не упал. На его ноге что-то запиликало и замигало.

Гангстерский адвокат схватил его под руку и, что-то сердито бурча, потащил к крыльцу здания.

Глава 3

Он стучал в железные ворота, сегодня запертые, но на этот громкий звук никто не вышел. Димон уже приходил к дому афганцев, когда ему не открыли, решил, что рано и Абдула еще спит. Сходил позавтракал. Покормили невкусно и кофе дрянной налили. Лучше бы не торопился и поел в детсаду. Тетя Лара обещала оладушки со сгущенкой и фруктовый салат. Чтобы заглушить во рту горечь от кофе, купил у уличного торговца мандаринов. Съел и их. Тоже не понравились, кислые.

Вернулся к воротам. Постучал снова. Со всей силы, кулаком.

– Сынок, ты руки побереги, – услышал он за спиной. – И мои барабанные перепонки.

Димон обернулся. Увидел немолодую женщину, похожую на учительницу с фотографий советских время. Костюм из трикотажа с длинной юбкой, блузка с жабо, очки в роговой оправе. Седые волосы пострижены под каре и подвиты вовнутрь. Приятная тетечка, подумал Правдин. Если она и была учительницей, то не злой.

– Доброе утро.

– Здравствуй. Ты к кому?

– К Абдуле. Ивану то есть.

– И я. Что-то он трубку не берет. Звоню-звоню.

– Не случилось ли чего? – забеспокоился Димон.

– Всякое может быть. Поэтому я с работы отпросилась, чтобы проведать Абдулу. Его все так называют, не переживай.

– Вы в школе работаете?

– Нет. В дендрарии кассиром. Меня зовут Екатериной.

– А по отчеству?

– Это лишнее, я же не учитель. – Она поманила Диму за собой. – Пойдем, проведу тебя внутрь.

– Точно, есть же еще вход. Дом на двоих.

– Вот именно. А ты колотишь, кулаки в кровь разбиваешь. – И Екатерина указала на костяшку, с которой на самом деле была содрана кожа. А он и не заметил.

Они прошли вдоль забора, завернули за угол, и Димон увидел калитку. Но и она была заперта. Это Катерину не остановило. Женщина просунула пальцы между металлических пластин, из которых была изготовлена калитка, и отодвинула щеколду. Дверь открылась, даже не скрипнув.

– Я жила в этом доме, – сообщила женщина. – Меня, беженку, мама Ильи приютила. Это их половина была. В другой старые девы обитали, сестры Тарасевич. На суженых гадать к Хомяковой ходили до седых волос.

– Она правда экстрасенсорными способностями обладала?

– Была в ней какая-то сила. Могла головную боль снять прикосновением. Чирей заговорить. Ауру чистила. Прошлое видела. А будущее нет. Иначе не потеряла бы все деньги.

Екатерина прошла к той части дома, которую выкупил Абдула. Поднялась на крыльцо. Дернула руку, оказалось, заперто.

– Уехал? – предположил Димон.

– Куда? Он еле ходит.

– В больнице?

– Мне бы позвонили. Я контактное лицо.

– Может, в Следственный комитет вызвали для допроса?

Она не ответила. Спустилась с крыльца и стала обходить дом. Димон потрусил за ней.

– Дома его нет, – констатировала Катерина, заглянув во все окна – они находились низко. – Но инструмент не убран. Абдула никогда не оставлял его валяться.

Беспокойство нарастало. Димон перешел на половину Хомы. Посмотрел в окно спальни. Вчера на кровати лежал мертвый Илья, а сегодня…

Абдула!

Без «розочки» в шее, но с открытыми глазами, смотрящими в потолок.

– Он тут, – крикнул Димон и рванул створку окна.

Та, к его удивлению, легко поддалась. Он чуть не сорвал ее и сам едва не упал, успел схватиться за подоконник.

– Кто тут еще? – взревел Абдула и резко перевернулся. Теперь его глаза смотрели в лицо Димона. – А, это ты? Чего надо?

– Слава богу, живы, – выдохнул Правдин. – Я думал, вы того… – И ткнул пальцем в небо.

– Не дождетесь, – проворчал тот.

– Абдула, ты почему на звонки не отвечаешь? – К окну подошла Екатерина. – И не открываешь, когда стучат?

– Потому что хочу побыть один. Что непонятного? Я заперся, телефон оставил у себя. Так нет, все равно достали. – Он сел. Спустил с кровати сначала здоровую ногу, потом больную. Но встать не смог. – Тебе, Катя, на работу не надо?

– Уже ухожу, – сердито выпалила она. Развернулась и зашагала прочь.

– Зря вы так с ней. Переживает женщина. С работы отпросилась, чтобы вас проведать…

– Знаю, что зря. Извинюсь потом. – Абдула снова попытался встать, опять безрезультатно.

– Помочь?

– Кресло Хомы прикати, пожалуйста. Оно в кухне. И воды принеси.

Правдин забрался через окно в комнату. Привез кресло, дал Абдуле стакан с выдохшейся минералкой. Попив, тот стал забираться в кресло. Димон попытался поддержать его, но был отстранен. С горем пополам Иван-Абдула-Бахтияр уселся. Изувеченная нога дрожала так, что билась об обод колеса.

– Вам бы укольчик не помешал.

– Нельзя.

– Почему?

– Объясню, но позже. Сбегай за водкой.

– Вы же не пьете?

– Сейчас надо.

– Ладно. Какую взять?

– Дешевую. Не самую паршивую, но не дорогую. Рублей за триста пятьдесят.

– Да мне не жалко денег, давайте я вам «Белугу» куплю…

– Мне тоже их не жалко, – раздраженно проговорил Абдула. – Но нужна дешевая. И закусь какую-нибудь простую: тушенку, овощи, ржаной хлеб.

– А лекарств не надо?

Он мотнул головой.

– Иди.

Димон медлил.

– А вы ничего с собой не сделаете?

– Не понял? – Он поднял на него покрасневшие глаза.

– Я вас принял за покойника, знаете почему? Вы лежали с открытыми глазами, не мигали. Будто наглотались таблеток и уже приготовились отойти в мир иной. Мы вам помешали, но вы хотите дело довести до конца. Поэтому отправляете меня в магазин…

– Заткнись! – рявкнул на него Абдула. – И не смей больше так думать. Даже если я когда-то и решу с собой что-то сделать, то только после того, как похороню друга.

– Тогда объясните мне, что у вас на уме. И не спорьте, вы что-то задумали!

– Мне нужно притупить боль, но не уколами. От них мой разум мутнеет. Я как контуженный становлюсь. А мне нужно вспомнить!

– О том, как отряд духов, частью которого была Фатима-Шайтан, напал на Красный Крест?

– Откуда ты узнал об этом? – Он так поразился, что перешел на шепот. – Если я только вчера вспомнил о том эпизоде?

– Смог достать и изучить архивные документы с той войны, – не стал углубляться Правдин. – Единственный выживший в той бойне Бахтияр (Иван) Ахмоллаев. Вы несколько суток провели в палатке Красного Креста, прежде чем попали в госпиталь.

– Мне рассказывали об этом. Но я помнил только взрыв, боль… И все. Чернота. И выныриваю я из нее уже в госпитале.

– Давайте прервемся. Я сбегаю в магазин, а то вам совсем худо. Но объясните, как вам поможет водка?

– Я ею запью анальгин. Боль поутихнет. На войне так облегчают страдания. Мне повезло попасть после взрыва к Красному Кресту. Это международная организация, у них были сильные лекарства, хорошее оборудование. Меня к ИВЛ подключили, потому что у меня проблемы с дыханием начались. Доктор сказал, что в обычном лазарете я бы не выжил.

– Вы верите в судьбу?

– Я верю в Аллаха. И если я тогда единственный выжил по его воле, значит, не зря. Поэтому я обязан вспомнить что-то такое, скорее всего, незначительное, что поможет найти Шайтана.

Димон кивнул и побежал в магазин.

Глава 4

Он смотрел в окно и наблюдал за тем, как бесформенное облако, гонимое ветром, растягивается и начинает видоизменяться. Вот оно уже похоже на рыбку. У нее длинный хвост и плавник на брюшке…

– Господин Мурадян, вы меня слышите? – раздался недовольный голос следователя Пинжиева прямо над ухом Артура. Он и не заметил, как тот подошел. Только как уплыла его рыбка.

– Вы спрашивали, бывал ли я в той пещере, где обнаружили труп Дарьи Хромовой, – ответил следователю Артур. Его только что свозили на это место. – Я вспоминаю.

– И? – Пинжиев вернулся за стол.

– Может, и был. Я люблю ездить в горы.

– Лучше бы вам ответить утвердительно, – шепнул ему адвокат отца по фамилии Шульц. Юристы у него были исключительно иудеи. – Жертву убили в другом месте. Тело привезли и бросили в пещере. А сережку вы потеряли там давным-давно.

– Я не мог ее потерять в горах, – так же тихо возразил ему Артур, – потому что это произошло не там.

– Мой клиент был в той пещере, но не уверен, что сережку потерял именно там. Эта вещь ценности не имеет, поэтому внимание на ее пропаже не заострялось.

– Она разве не памятная?

– Нет, – ответил Артур. – Обычная серебряная безделушка. – Сейчас он врал. Серьга много для него значила. Но давно. А потеряв ее, он даже обрадовался. Он единственный дурак из троицы, который столько лет носил ее.

– Господин Пинжиев, давайте уже дальше продвигаться, – переключил внимание на себя Шульц. – Что вы докопались до этой ерунды? Главное, у моего клиента есть алиби. Его подтвердили два человека. Соседка Артура и продавец круглосуточного магазина, у которой он покупал колу и чипсы, спустившись за ними в тапочках.

Это было неправдой. Он никогда не вышел бы из дома в домашнем. Но отец решил подстраховаться и предоставить следствию еще одного свидетеля. Соседка же на самом деле видела, как он выходил на балкон в тот вечер, когда была убита Дарья. Она сама позвонила отцу, сообщила об этом. Естественно, ее за это отблагодарили, но, по уверению старушки, она сделала это исключительно из чувства гражданского долга.

– Фото, предоставленное вами, тоже не может являться уликой, – продолжал напирать юрист. – Теперь о звонках с якобы угрозами. Они приходили на телефон директора, который прослушивала его помощница. Она же стерла их, помня о том погроме, который устроила госпожа Хромова в клубе. Ее свидетельские показания у вас также имеются.

– Хорошо быть богатым, да, Артур Ованесович? – Пинжиев вперил в подозреваемого тяжелый взгляд. – Всех можно купить.

– Я Дашку не убивал.

– И это подтвердил полиграф. – Шульц и про это не забыл. – Что остается?

– Анализ ДНК. Артур Мурадян может являться отцом Давида Хромова.

– С вероятностью пятьдесят два процента? Это сексом на полшишечки можно заняться, а ребеночка заделать в половину силы нет.

– Мы с мальчишкой родственники? – поразился Артур.

– Вас, Мурадянов, в Сочи полным-полно. И все друг другу братья. Родила от кого-то из них.

Шульц открыл портфель из крокодиловой кожи. Кричаще богатый, с обитыми золотом уголками.

– Я подготовил бумаги. Если мы с вами их сейчас подпишем у господина прокурора, то домой мой клиент уже пойдет без этой дряни на щиколотке.

– Нет, сегодня мы ее точно не снимем.

– Да? Как жаль. Не хотелось писать жалобу в Конституционный суд на ваше отделение. Но, видимо, придется.

– Не надо! – воскликнул Артур. – Я похожу еще с трекером. Только могу я попросить увеличить радиус хотя бы до километра?

– Можно и побольше, – буркнул Пинжиев.

Через полчаса Артур сидел на лавке возле здания Следственного комитета. Ему можно было передвигаться почти по всему городу. Трекер оставили скорее для того, чтобы Пинжиев хоть чем-то удовлетворился. Войну проиграл, но один бой точно выиграл.

Артур купил себе квасу. Холодного, ядреного. Он обжигал горло, щекотал пузырьками нос. Артур чихнул.

– Будь здоров! – Это сказал отец. Он подъехал к отделению только что.

– Пап, ты не знаешь, от кого родила Дашка?

– Нет. Откуда?

– Но ее пацан нашей породы.

– Знаю.

– И как ты это прокомментируешь?

– Мне нужно тебе кое-что сказать. – Ованес сел рядом с сыном. Близко, бедром к бедру. – Когда я был молод, то позволял себе разные вольности. Мог, например, встречаться с двумя девушками одновременно.

– В результате чего?..

– От меня забеременела не только твоя мама, но и… – Он набрал побольше воздуха в широкие ноздри и выдохнул: – Мать Дарьи. Но я не знал об этом, она не сказала никому. Я женился, она тоже замуж собиралась. И парень у нее был хороший.

– Что ж она от такого хорошего загуляла?

– Я не спрашивал. Да мы и не разговаривали особо. Между нами такая страсть бушевала…

– Папа, избавь меня, пожалуйста, от этих подробностей!

– Да, извини. В общем, мы перестали встречаться. Она вышла замуж, родила. Секрет при себе оставила. А я, когда узнал о результатах экспертизы, к ней поехал. Мы поговорили. И она мне призналась.

– Это получается, я с сестрой спал? – ошалело протянул Артур. – Какой ужас…

– Ты не знал. И Даша тоже. А когда сына родила и он чуть подрос, стала недоумевать, почему он так на тебя похож. И не только кудряшками, он вообще наша порода, я видел мальчика. Дашка подумала, что ошиблась с подсчетами срока. Когда вы расстались, у нее пришли месячные. Через пару недель она закрутила короткий роман с курортником. Залетела. Решила рожать для себя.

– Она приехала в Сочи, чтобы выяснить, не я ли отец?

– Да. При беременности тоже выделения бывают, что, если она уже была в положении, когда с курортником кувыркалась? Начала тебя разыскивать. Психовала, что ты не отвечаешь. Ездила в клуб, да ее погнали. Еще и пригрозили полицией. Тогда мать ей и открыла тайну.

– Но Дашка психовать не перестала.

– Она наполовину Мурадян, что ты хочешь? Горячая кровь играла. Девочка хотела с тобой, как с братом, повидаться. Считала, ты имел право знать.

– Как жаль, что я не прослушал те сообщения.

– Ты все равно не стал бы с ней встречаться.

– Кто знает.

Он поднялся со скамейки. Швырнул в урну пустую банку. Пошел…

– Ты куда? – крикнул ему вслед отец.

– Мне надо все это переварить… В одиночестве.

– Возьми мою машину.

– Нет, я пройдусь.

И двинулся дальше. Но мысли в голове были не о Даше, ее убийстве, их общем отце. Артур с тех пор, как увидел у отделения Аду, думал только о ней.

Глава 5

Ей снилась пустыня…

Фатима брела по ней, увязая босыми ногами в песке. Было жарко, но сумрачно. Барханы напоминали горы пепла, а небо – застывший дым. Хотелось пить. Горло горело от сухости. Чтобы промочить его, Фатима и брела. Она видела колодец, но сколько бы ни шагала вперед, не приближалась к нему ни на метр.

Поднялась песчаная буря. Она подхватила Фатиму, понесла. И вот уже колодец прямо под ней. Главное, выбраться из песчаного плена и прыгнуть вниз. В холодную воду. Нырнуть с головой, а потом напиться…

Она смогла освободиться. И рухнуть в колодец. Но в нем была не вода. А гниющие трупы. Она чувствовала смрад, слизь. Слышала, как под ее весом ломаются кости. Видела кровавые раны, оторванные конечности, вырванные с кожей волосы.

Никогда раньше Фатиме не снились такие кошмары!

Она еле-еле вынырнула из них. С тяжелой головой, вся в поту и с пересохшим горлом. Решила подремать после обеда, и так засосало, что не выберешься…

Передернувшись, Фатима встала с кресла (она даже не лежала, а сидела, откинувшись на спинку), дошла до умывальника и сначала попила. Плевать, что из-под крана. Ее организм и не такое принимал. Из луж лакала, как дикое животное, и в отличие от многих не заболела гепатитом.

Напившись, она умылась. Вытираться не стала, пусть вода освежает кожу.

Ей все еще было не по себе. Кошмары! С чего бы? В последние годы ей сны не снились вообще.

Фатима включила чайник. Надо заварить травяной. Пока вода грелась, она достала книгу. Сборник стихов Ахмед-хана Дури. Старинное издание. Редкое и дорогое. Чудом урвала его на интернет-аукционе. Боялась, что перебьют ее цену богачи из Средней Азии, но ей повезло.

Все стихи Фатима знала наизусть, но читать их с листа, сидя над книгой, это совсем другое ощущение. Она никогда не молилась, потому что не верила в бога, но этот сборник был для нее священным писанием. В нем и мудрость, и умиротворение, и чистота. Склоняясь над ним, она становилась птицей, взмывающей к небесам. А когда закрывала книгу, крылья опускались и она камнем падала вниз…

В черный колодец, наполненный мертвечиной.

Выпив чаю и почитав немного, Фатима вернулась к делам. Занимаясь ими, она вспоминала…

К мирной жизни Фима долго привыкала. Первые несколько дней не выходила из комнаты, которую сняла. Она боялась. И не только преследования, но и обычных людей. Ей казалось, они видят ее насквозь. Любое внимание к себе считала подозрительным. И самой себе не верила, когда представлялась отслужившей в рядах СА медсестрой Любочкой из Пскова.

Фатима понимала, с этим нужно что-то делать. Если она не адаптируется сейчас, то скорее попадется. И она устроилась на работу. Простой санитаркой, потому что диплом медсестры предоставить не могла, он якобы был утерян. Главврач предложил ей отправить запрос в училище, она сказала, что уже сделала это. А пока готова приступить к любой работе, потому что денег на жизнь совсем нет. Чтобы комнату снять, колечко сдала последнее и цепочку. Только крестик себе оставила, она его на веревке носила.

Медосмотр не проходила, справку купила у фельдшера в соседнем селе. Татуированную руку бинтовала эластичным бинтом. Разговаривала мало, изображала заикание. Притворялась слабой, быстро устающей, но очень внимательной к людям. Последнее помогло больше, чем остальное. В милую Любочку влюбился пациент Садыков. Он жил в далеком кишлаке, работал на бахче, а в больнице планово оперировал паховую грыжу. Выписавшись, позвал девушку замуж. И она, к всеобщему удивлению, согласилась. Любочка хоть и не блистала красотой и умом, но жениха могла бы найти поинтереснее, а не ехать с немолодым больным колхозником в глушь. А Фиме именно это и нужно было!

Они быстро расписались. Она тут же поменяла паспорт, прописалась у мужа. Устроилась работать на бахчу, завела новую трудовую книжку. Через полгода развелась и уехала из кишлака в столицу, но всем сказала – на родину, в Псков.

В Ташкенте Любочка Садыкова лучше устроилась. Сдав часть золота, сняла отдельную квартиру, нарядов купила, прическу сделала. Стала очень миленькой. Это помогло ей устроиться на ткацкую фабрику секретарем главного инженера.

Но и в Ташкенте она не осела. Год всего прожила. Ее не покидало чувство тревоги. Фатима чувствовала за собой погоню. Она сталкивалась с агентами КГБ в Афгане. Один ее допрашивал до и после расстрела Хушкаля. И он решал, кто предатель, а кто нет. Тогда ей повезло. И везет до сих пор, но нельзя расслабляться. Надо менять место жительства и документы. А еще избавляться от своей отличительной черты, а лучше сказать, клейма. Фатима уже пыталась свести наколку. Она выжигала ее кислотой. Но когда болячки заживали, синева проступала вновь.

1990 год Фатима встретила в городе-герое Волгограде. Она опять вышла замуж, теперь фиктивно, ради прописки. Снова взяла фамилию мужа, а заодно поменяла имя. Супругу пришлось заплатить. И когда сделка совершилась, оказалось, что от золотого запаса Фатимы ничего не осталось. Цепочки, кольца, коронки – все это лом, который принимали за гроши. А она-то, наивная, думала, что обеспечила себе безбедную жизнь.

Это расстраивало Фиму, но не пугало. На пропитание она себе всегда заработает.

Она устроилась в речной порт. Официально получала немного, но хорошо имела с перепродажи осетрины и икры, что контрабандой привозили из Астрахани матросы с теплоходов. Она подумывала об открытии кооператива, но пришла беда, откуда не ждали.

Навигация заканчивалась. Корабли возвращались из последних рейсов. Фатима покупала товар впрок. У нее было несколько морозильных камер, и она намеревалась забить их, чтобы и зимой продавать осетрину.

– А что воблу не берешь? – спросил у нее знакомый моторист. У него она покупала балык. – Она под пивко круглый год заходит.

– Есть?

– Я дешево не продам. Тебе нужно обратиться к матросам с грузовых барж. Они сами ловят и солят. Купишь у них за копейки.

Она воспользовалась советом и приобрела два мешка воблы. Попросила снести их на берег. Фатима в качестве транспортного средства использовала мопед с кузовом. Мечтала о «Москвиче» – каблуке, но пока не могла себе его позволить. Мешки притащил могучий старик в тельняшке. Сразу оба – взвалил по одному на плечи. Скинув их в кузов, стал уходить, но вдруг резко обернулся. Он смотрел на Фатиму всего несколько секунд, но их хватило, чтобы понять: матрос узнал ее. Кстати, никакой он не старик. Ему чуть за сорок. Просто седой как лунь, бородатый. Под глазами набрякшие мешки пьяницы.

– Мы не знакомы? – спросила Фатима. Она лихорадочно соображала, что делать.

– Ты напомнила мне сестру, – ответил он. – Но у нее были другие глаза.

Матрос врал. Он точно узнал ее. Фатима первое время была крайне беспечна. Она не скрывала лица, фигуры, косы своей пшеничной. До тех пор, пока один пленный не сбежал. Фатима смогла нагнать его до того, как он попал к своим, и убить, но это послужило ей уроком. После того случая она стала носить мусульманскую одежду даже на задания. Она ее хоть как-то маскировала.

Однако седой матрос все же узнал ее. По глазам? Но такие, серо-голубые, в России у каждого третьего. Или не в цвете дело, а в выражении? У отца тоже обычные были, но их она не спутала бы с другими…

Фатима последовала за ним. Матрос торопился вернуться на баржу, хотя до отплытия ее было еще двадцать пять минут. Бежит, чтобы поскорее позвонить в милицию и сообщить о случайной встрече с военной преступницей? Если да, то ей конец. Ее все знают, значит, быстро найдут. Объявят план-перехват, и она попадет в лапы КГБ (как бы эта служба сейчас ни называлась) или будет убита при сопротивлении. А умирать Фатиме по-прежнему не хотелось. Особенно сейчас, ведь мирная жизнь так хороша!

Она нагнала матроса в доке и шесть раз ударила ножом в бок. Она имела много разных, предпочитала кинжалы, но при себе носила «выкидуху». Не всегда, конечно, но когда делала закупки, брала ее, чтобы вспороть живот рыбины и проверить наличие икры, например. Как знала, что пригодится не только для этого.

Фатима спрятала тело в один из ржавых контейнеров. Она рисковала, но что ей оставалось?

Естественно, матроса хватились. Капитан в первую очередь обратился к ней. Фатима сказала:

– Он выпросил у меня денежку и побежал в ту сторону. – Она указала направление, противоположное докам.

– Опять запил, черт, – выругался тот.

– Да, там спирт технический продают на разлив.

– Ладно, нагонит. Не в первый раз.

Баржа ушла. И матрос ее, естественно, не нагнал. Его труп Фатима сбросила в реку. Камень на шее не позволил ему всплыть. Но Фатима все равно покинула Волгоград. Увы и ах. Ей там очень нравилось.

* * *

Два года Фатима жила в полном спокойствии в городке под Тольятти. Как развалился Советский Союз, а вместе с ним КГБ, она выдохнула. Лучшие агенты из тех, кого не повысили, ушли в бизнес да частную охрану, а шушере мелкой ее не поймать.

Тогда ее звали Марианной. Она поменяла имя сразу, как начали показывать по телевизору сериал «Богатые тоже плачут». Это не вызвало вопросов. В начале девяностых так делали многие. А еще называли детей в честь героев. У волгоградской соседки Фимы был сын Луис-Альберто, и плевать на то, что он Иванов.

Она работала в санатории администратором. Отлично выглядела. Имела ухажеров из числа отдыхающих. О прошлом не вспоминала.

Наивная, она думала, что убежала от него!

Как-то вечером, когда она возвращалась с работы домой, к ней подошел импозантный мужчина.

– А я вас знаю, – сказал он. – Вы в «Волжанке» работаете.

– Верно.

– Имею желание проводить вас.

– Спасибо, не нужно. Хочу побыть одна.

– Я все же настаиваю. – И тяжело на нее посмотрел.

Фатима внутренне собралась.

– Что вам нужно?

– Всего лишь поговорить.

– О чем?

– Ком, – поправил ее он. – О Серафиме Никитичне Сивохиной.

– Не знаю такую.

– Вот я вам о ней и расскажу.

– Ладно, – быстро согласилась Фатима. Дома и стены помогают. А еще в нем есть много предметов, при помощи которых легко убить человека. Даже яд.

Они пришли к ней. Мужчина осмотрелся.

– Уютно, миленько, чистенько. Но я и не ждал, что вы будете жить в пещере, а спать на обглоданных костях своих жертв.

– Вы кто?

– Майор Кротов. Уже отставной. Но не возражаю, если вы будете обращаться ко мне по званию. – Он достал из карманов руки. В одной был пистолет с глушителем, в другой наручники. – Наденьте их, чтобы мне было спокойнее.

– Нет.

– Я не хочу вас дырявить, вы мне здоровой нужны.

Фатима подчинилась. Она и в наручниках убьет его, главное, усыпить бдительность. Этот майор слишком в себе уверен. Это очень мешает выживанию.

– Сядем?

Они разместились в комнате. Она на диване, он на стуле. Оседлал его, как коня. И пистолет в карман убрал, дурачок.

– Вот мы и встретились, Фатима. Знала бы ты, как долго и упорно я тебя искал.

– Меня зовут Марианна.

– Кем только не была Фима Сивохина. И Любочкой, и Танечкой. Но для меня ты Фатима. Или Шайтан. Не зря ты получила эту кличку, тебе дьявольски везет.

Он встал, подошел к ней, задрал рукав водолазки. На запястье вместо вязи ветка сакуры. Фима забивала надпись у мастера, принимающего на дому. Этот тип не задавал лишних вопросов.

– Так себе маскировка, – хмыкнул майор. – Нужно было свести. Но ты побоялась идти в клинику. И правильно сделала. Их я проверял в первую очередь.

У Фатимы начали зудеть запястья. Она почесала одно об другое.

– Что такое? – с наигранным участием спросил Кротов.

– Можно снять? Режут.

– Не выдумывайте, они свободные. – Он снова уселся на стул. Но перед этим вынул из сумки, похожей на почтальонскую, папку. – Это ваше дело (никак не определюсь, на «ты» или «вы» обращаться). Не целиком. Что-то я оставил в архиве, несущественное уничтожил. Но одного этого достаточно для того, чтобы обвинить вас в государственной измене. За нее вас расстреляют, но после суда. Так же я могу убить вас сейчас, и меня за это вознаградят. Даже с учетом того, что я уже не служу в госбезопасности.

– Снимите наручники, – просипела Фатима. Руки горели уже до локтя. На коже проступили пятна.

– Но у меня на вас другие планы. Хотите узнать какие? Конечно, да. Вы же так жаждете жить!

– Что вы со мной сделали? – Она стала тяжелее дышать, в груди появился жар.

– Ничего. Обезопасил себя от вас. Понимаю, с кем имею дело. Сотрудничать будете?

– Да-да-да.

– А глупости творить?

Она замотала головой, чувствуя, что шея начинает отекать.

Майор снял с нее наручники. Фатима повалилась на диван. Лучше ей не становилось.

– У несокрушимой машины убийства по прозвищу Шайтан оказалась одна слабость. Такая незначительная, что смешно. Аллергия на никель. Наручники из него сделаны. Я не такой дурачок, каким вы меня себе представили.

Кротов взял папку, засунул ее обратно в сумку. А из нее достал ампулу и бросил ей.

– Выпейте, чтобы снять отек, а то задохнетесь. Подумать только, убить Фатиму может побрякушка из сплава серебра с никелем, а спасти – обычный супрастин.

Трясущимися руками Фима разломила ампулу и вылила лекарство себе в рот. Минут через пять ей полегчало. Майора в квартире к этому моменту уже не было.

О своей аллергии она узнала, когда еще в штабе служила. Выменяв три банки тушенки на шикарное кольцо, она тут же его напялила. Но носить не смогла, кожа зудела, воспалялась. Подружка-повариха сказала, что слышала о таком:

– У некоторых даже на монеты аллергия. Если в них никель добавлен, то пальцы тут же краснеют, чешутся. Таким, как ты, только благородные металлы носить можно.

– Платина да золото не про нашу честь.

– Серебро тоже можно.

– Давай проверим?

Подруга сняла с себя толстую цепочку с кулоном, протянула Фиме. Она сначала в руке ее подержала, потом на шею повесила.

– Ну как?

– Нормально.

– Я же говорю, серебро можно.

Но то, что называли серебром, зачастую оказывалось сплавом. В Афгане точно. Никель там и в золото добавляли, если потом его выбеливали. Это тебе не советский завод, где государственный контроль качества, а кустарное производство.

И все же тогда аллергия не очень ее беспокоила. Доставляла небольшое неудобство, и только.

Хуже стало после казни Хушкаля. Стресс обострил аллергию. Она стала настойчивее, злее.

А один трофей Фатиму чуть не убил. Она, уже зная, что брать нужно только высокопробное золото, все же не брезговала красивыми изделиями из серебра. Не носила их на себе, как остальные, а прятала в железную коробочку (тогда она появилась у нее). Но это ожерелье… Оно было поистине царским! Нефертити носила подобные: туго обхватывающие шею, массивные, спускающиеся чуть ли не до груди, витые, в каменьях. Деревенская девчонка из многодетной семьи, которая мясо видела не каждый день, и мечтать о таком не могла. Фатима надела его и стала собою любоваться. Кожу зажгло. Но она терпела. Когда краснота перетекла с шеи на лицо, начала снимать, но в глазах потемнело. Ее горло опухло. Фатима начала задыхаться. Она рвала с себя ожерелье, но оно, как паук, вцепилось в нее. Чудом она сдернула его с себя, повредив замок.

Ее нашли без сознания. Шея была в красных пятнах, кожа кое-где содрана. Мухтар решил, что Фатиму пытались задушить, напав сзади с веревкой. Она не стала спорить. Не рассказывать же всем, как легко ее можно убить.

Майор Кротов явился к ней на следующий день. И сразу взял быка за рога:

– Хочу заключить с вами договор. Выгодный нам обоим. – Он все же остановился на уважительном «вы», хотя порою именно оно звучало уничижительно.

– Что вы от меня хотите?

– Неправильно поставили вопрос. Надо было: что вы можете мне дать? Отвечаю: не только жизнь, свободу, но и возможность заработать большие деньги. Золотишко, натыренное в Афгане, давно кончилось, уж я-то знаю.

– О какой сумме речь?

– Сто тысяч. Как вам?

– Разве это деньги?

– Мы говорим о долларах.

– Кто ж мне такие бабки заплатит?

– О, надеюсь на большую сумму. Но не хочу вас обнадеживать. – Он снова оседлал стул. Что за манера дурацкая? Ковбой нашелся! – Я двадцать лет прослужил родине, но меня отправили в отставку раньше срока. Не дали дослужиться до полковника, суки. Так что теперь я работаю на тех, кто мне платит валютой. На данный момент это генерал чеченской армии. А вербую наемников, но не простых. Всякой шушерой другие занимаются. Я же поставляю элиту.

– Больше не хочу воевать. И не могу. Потеряла форму, размякла.

– Наберете. А о желании вас и не спрашиваю. Мне до звезды, есть оно или нет. Предлагаю годовой контракт. Будете командиром «белых колготок».

– Кого?

– Женщин-снайперов. Они без вожака не могут. Набрали девчонок-спортсменок да психопаток. Одни в истерику впадают чуть что, вторые упиваются властью и слетают с катушек. Вы же, уважаемая Фатима, настоящая боевая машина. И генерал очень хочет заполучить вас.

– Что будет через год?

– Если захотите, продлите контракт. Нет – вернетесь на гражданку богатым человеком. В качестве бонуса получите новые документы. И от татуировки избавитесь, кстати. А можно и от отпечатков пальцев. Мы уже двоим шлифовали и то, и другое.

И Фатима согласилась. Другого выхода не было.

Она отслужила год. Но не осталась, хоть ей предлагали сумму вдвое больше.

Прощаясь с генералом, Фатима спросила:

– Кротов вам еще нужен?

Он улыбнулся в бороду и ответил на арабском, который оба знали:

– Майор твой.

Фатима убила его не сразу. Пришлось немного попытать, чтобы выяснить, какие тузы он спрятал в рукаве. Их оказалось несколько: и копия досье, и фотографии, и образец крови. Уничтожив все это, Фатима перерезала майору горло и смотрела, как из него вместе с кровью вытекает жизнь. Без наслаждения, но с интересом. Ей было любопытно, какое выражение появится в его глазах перед тем, как он испустит дух. Кротов верил в загробную жизнь, белый коридор, ведущий к свету…

Но его глаза просто потухли. Он выключился, как перегоревший телевизор. Как Фатима и предполагала.

Глава 6

Она ворвалась в кабинет, пинком открыв дверь.

– Вышла, – бросила Ада девушке, сидящей с кофейной чашкой за столом вместе с Сорокой. Делилась свежими сплетнями, как все остальные. Или узнавала их.

– Вы что себе позволяете?

– Кирочка, пожалуйста, оставь нас, – попросила ее Машка. – Я тебе потом все объясню.

– Представляю, какую занимательную историю ты придумаешь, – криво усмехнулась Ада. Когда за Кирой закрылась дверь, она швырнула на стол черный пакет. – Знаешь, что это?

Сорока заглянула в него. Поморщилась.

– Гадость какая-то.

Аделаида схватила пакет за край и высыпала его содержимое на столешницу.

– Да, это гадость. И связана с каким-то магическим ритуалом.

– Вот ты и сама ответила на вопрос. От меня чего хочешь?

– Не знаешь, откуда ЭТО попало в мой багажник?

Сорока была удивлена. Или опять играла? Ада не могла это понять, от чего злилась еще больше.

– Ты помнишь, что у меня была операция на мозге? – по-змеиному прошипела Аделаида, нависнув над Машкой. Та кивнула. – Она даром не проходит. Если я сильно нервничаю, у меня лопаются там какие-то сосуды, кровь приливает и я теряю над собой контроль.

– Поэтому успокойся…

– В таком состоянии я могу воткнуть тебе в щеку вот это! – Она схватила горелую щепку. – И мне за это ничего не будет. Всего лишь полежу в дурке пару недель.

Сорока вскочила и отбежала к подоконнику.

– Я закричу, и тебя отвезут раньше. В смирительной рубашке.

– Кричи, я успею поцарапать тебе физиономию.

– Ты действительно ненормальная, – пробормотала Сорока.

– Поговорим начистоту? – предложила Ада. – Поможем друг другу?

– Ты мне? Чем же?

– Зря Николя с грязью смешала. Он очень на тебя зол. И хочет отомстить.

– Ой, как страшно.

– Зря ты его недооцениваешь. Николя мент. У него есть возможность отравить тебе жизнь. Пока он намеревается затаскать тебя по допросам. Раз сходишь, два. Ляпнешь что-то не то, а он зацепится. Ордер на обыск получит.

– И чего он тут найдет? Мое оружие – это вот. – Она постучала пальцем себе по виску.

– И вот. – Ада показала ей язык. – Но искать Борисовский ничего не будет. Просто шороху наведет. И как думаешь, скольких клиентов ты после этого потеряешь? А что подумают твои птенчики? И те, и те найдут себе новую Сороку. Будут нести ей в клювике денежки и сплетенки.

Машка открыла дверку ящика под подоконником, достала сигарету, спички, пепельницу. Закурила.

– Что ты хочешь узнать?

– Это ты подбросила мне в багажник черный пакет?

– Зачем?

– Не знаю. У тебя какие-то странные схемы в голове. Я их не понимаю.

– Тогда другой вопрос: как?

– Машина часто остается без присмотра. А у тебя брат сидел за угон машин. Он старый замок моей колымаги легко вскроет.

– Логично. Но я этого не делала. Пакет был у Дашки до последнего момента.

– Кто ей его дал?

Сорока ткнула себя в грудь.

– Ничего не понимаю.

– Да где тебе, курица ты бестолковая? – издевательски расхохоталась Машка. – Что ты, что Дарья. А эти три придурка, мушкетеры, блин, еще хуже. Как я вами вертела, с каким наслаждением! Как я торжествовала, когда рушила одни отношения за другими, дружеские, любовные, дружески-любовные, как у Дашки с Артуром. Я науськивала ее, нашептывала ему. И как результат – погром! Разве не эпично?

– За что ты нас всех так ненавидела?

– За ваше презрение ко мне.

– Мы никогда…

– Ой, брось. Вы все из себя. Такие умненькие, благополучные, популярные. А у меня девять классов образования, отец алкаш, брат зэк. Еще я каланча, но меня ни в манекенщицы, ни в баскетболистки не взяли, такую бездарность. Вы никогда меня с собой не звали, я сама напрашивалась. Бегала за вами…

– Особенно за Николя. И отомстила ему за невнимание к себе. Но Дашка к тебе хорошо относилась, искренне.

– Ошибаешься. Она дружила со мной только против тебя.

– Тебя не переспоришь, ну да ладно. А что с черным пакетом?

– Когда она вернулась в Сочи, то первой, кому позвонила, это мне. Не потому, что соскучилась, нет. Ей нужна была информация об Артуре и о тебе.

– Она приезжала ко мне, но не застала.

– Да. Хотела упасть в ноги, попросить прощения и возобновить дружбу. Я не могла этого допустить. Нарыла земли на клумбе, пожгла щепки, сломала свечу, проткнула ее фото иглой и сунула Дашке. Сказала, нашла у тебя. И это не первая порча, которую ты наводишь на нее. Дурочка, естественно, поверила. Помнишь, наверное, как она повернута была на всяких магических ритуалах?

– Какая же у тебя больная фантазия, – покачала головой Ада.

– Лучше такая, чем никакой. Ты попробуй свою развить. И логическое мышление заодно. И начни вот с чего: кто пользуется машиной, кроме тебя?

– Только тетка.

– Так, может, у нее спросить, как попал черный мешок в багажник?

Ада собрала землю, обломки, огарки и фото в пакет. Хотела уйти, но осталась, чтобы узнать еще кое-что:

– От кого Даша родила сына? Ты ведь знаешь?

– От случайного парня.

– То есть про мурадянскую породу ты выдумала?

– Нет, эта фраза действительно вылетела из Дашкиного рта. Я переспросила, а она сказала, тебе послышалось. Что-то скрывала от меня. И никак у меня не получалось из нее это вытащить.

– Больше ничем не хочешь со мной поделиться? Или весь яд уже выплеснула?

– Есть один факт. – Сорока вдавила бычок в пепельницу. Смяла его в комок. – Но боюсь, ты решишь, что это я выплюнула остаток яда.

– Говори, я послушаю.

Она сощурилась.

– Нет. Не буду. Поберегу… – И громко крикнула: – Девочки, проводите Аделаиду Берггольц к выходу. И больше ее в наш салон не пускайте. Она психическая.

Глава 7

Они сидели на заднем дворе под навесом. Когда-то там была обеденная терраса, теперь столярная мастерская. Инструмент по-прежнему валялся где попало, не была убрана стружка, лак, которым покрыли фигурку зайчика, выдыхался без крышки на банке. Димон хотел прибрать все, но Абдула велел оставить.

Он пересел из инвалидного кресла в обычное. Оно стояло у стола, с которого хозяин смахнул в ящик ножовки, рубанки, стамески, накрыл газетой.

– Посуду какую принести? – спросил Правдин.

– Тут есть, – ответил Абдула. Затем достал с полки граненый стакан, тарелку, вилку, нож. Все мытое, завернутое в полотенце. – Хома иногда со мной посиживал тут. Я работал, он винишко попивал. Любил сладкое, типа портвейна. Закусывал его сыром «Дружба». Не купил его случайно?

– Не додумался.

– Ничего. Давай, что есть.

Правдин выложил покупки. Абдула сразу взялся за бутылку. Откупорив ее, налил сразу полстакана. Хотел махнуть, но остановился и спросил:

– Будешь со мной?

– Я себе сидра взял. – И показал другой пакет, из пивной лавки.

– Сходи за бокалом. В летней кухне есть любимая Илюхина «непроливайка».

– Из горла попью. Так вкуснее. – Димон открутил крышку и, отсалютовав Абдуле, сделал первый глоток. Афганец тоже выпил, предварительно закинув в рот три таблетки анальгина.

– Гадость какая, – прохрипел он и схватил огурец, чтобы закусить.

– А у меня вкусненько. – Сидр оказался неплохим. С нормандским не сравнится, конечно, но и стоит в четыре раза дешевле.

– Из взломанного ящика пропал армейский альбом Хомы, – без перехода начал Абдула. – Мы его дня три назад листали, вспоминали прошлое. Потом Илюха альбом спрятал. Сейчас его на месте нет. – Абдула вспорол ножом банку тушенки и острием его намазал жир на ржаной хлеб. Сверху положил несколько луковых перьев.

– Зачем прятать альбом?

– А медали? Для Хомы именно эти вещи представляли ценность. Он прятал их не от воров, а от огня. До того как я переехал, дом был пожароопасен. Проводка ужасная, хозяин курящий, выпивающий, еще и неходячий.

– Вы все тут отремонтировали сами?

– Нет. Здоровье не позволило. А в той же электрике я не разбираюсь. Нанимали специалистов. Но от сигарет я Хому отучил. Подсовывал ему безникотиновые. Пользовался его слепотой. Когда он возмущался, говорил: а что ты хочешь, все сейчас не то, что раньше. Дрянь одна, подделка. Он верил.

– Это вы так думаете. Хома по пульсу определял, врали вы или нет. Он вообще по нему многое считывал. Так что просто вам подыгрывал.

Абдула налил себе еще. Уже поменьше. И выпил без омерзения.

– Боль утихает? – спросил Димон. Афганец кивнул. – Из полиции еще раз приходили? – На сей раз тот качнул головой. – Мне уйти?

– Нет. Просто немного помолчи. Я пытаюсь ухватиться за какую-то мысль. Хочешь, с пистолетиком пока поиграй.

– Настоящим? – оживился Димон.

– В этом доме нет оружия. Возьми вон ту штучку. – И указал на валяющуюся среди остальных инструментов дрель. Вернее, Правдин думал, что это она. Оказалось, гвоздезабиватель. Нажимаешь на курок, из дула вылетает «патрон». Молотком махать не надо. Стрельнул, и гвоздь пошел в дерево.

Димон забавлялся с игрушкой минут десять. Делал бы это и дальше, да зазвонил телефон. Это Марк соскучился по новостям:

– Как дела? Есть что рассказать?

– Секунду. – И Абдуле: – Можно чаю сделаю?

– Конечно. В летней кухне все найдешь.

Уйдя туда, Правдин ввел Марка в курс дела. Тот молчал некоторое время, переваривал.

– Знаешь, какое впечатление у меня сложилось после изучения дела Фатимы? – заговорил он наконец. – Кто-то его подчистил. Оставил незначительные факты, которые ничего не дают. Агенты КГБ землю должны были носом рыть, чтоб отыскать предательницу. А они как будто покричали «Ау!», никто не откликнулся, и все по домам пошли. Ее поисками занималась целая следственная бригада. За сведения о Фатиме назначалось большое вознаграждение. Но где отчеты? Их практически нет.

– Это наверняка связано с развалом КГБ.

– Естественно. А точнее, с тем, что некто, пользуясь неразберихой, подтасовал карты. И есть у меня предположение, что сделал это главный следователь, майор Кротов. Он раньше срока был отправлен на пенсию как раз в 1991 году, когда комитет прекратил свое существование. Чем потом занимался, не известно, но труп его был обнаружен в Чечне в 1994-м. Кротова убили.

– Он там воевал? Если да, на чьей стороне?

– Я покопался в базах Интерпола (и в них пришлось, но это было весело!) и выяснил, что Кротов был рекрутером. А чеченская Фатима, если ты помнишь, – контрактницей.

– По ней что, кстати?

– Искали, но вяло. Данных о ней мало. Сделали вывод, что уехала за границу. Не в Абхазию, как мелкие сошки в белых колготках, а на Лазурный Берег. Денег она заработала и на виллу, и на устрицы с шампанским.

– Значит, Хома пьяно бредил, когда звонил мне.

– Или как раз он был прав, и Фатима в Сочи. А этим горе-сыщикам из силовых структур лишь бы дело закрыть.

Правдин, разговаривая с другом, искал чай. Ему хотелось черного, крепкого, а попадался только зеленый да травяной. Наконец нашелся «Краснодарский». В мятой картонной пачке. Примерно такой Правдины заваривали, когда отдыхали дикарями в здешних краях и жили в частном секторе.

– Димон, мы должны ее найти! – выпалил Марк.

– КГБ и ФСБ не смогли, а мы с тобой…

– Команда УХ.

– Парень, и мне чайку захвати, – послышался голос Абдулы. – Развозит меня. А нам это не нужно.

– Я черный заварил.

– И хорошо.

– Ладно, иди отпаивай чаем афганца, – бросил Марк. – А я еще покопаюсь в материалах. По чеченской Фатиме все свидетельские показания сохранены. Вдруг найду в них то, за что можно зацепиться?

Убрав телефон в карман, Правдин стал искать чашки. Не колотые и чистые. Наткнулся взглядом на чайную пару невероятной красоты. Вообще-то это был целый сервиз, металлический, в восточном стиле, с заварником, сахарницей и даже ложечками, но все это стояло за стеклом. А две чашки с блюдцами в сушилке. В них Димон и налил источающий аромат веников напиток. Поставил на стол.

– Красивый сервиз, – сказал он. – Из Афгана привезли?

– Нет. Его Хоме на свадьбу бабушка подарила, но она где-то в Средней Азии жила, там купила. Это единственное, что ему досталось после развода.

– Вы вроде трезвый, – заметил Димон.

– Уже нет. Но голова пока соображает.

Правдин сделал глоток чая. Тот самый вкус!

– К нам гости, – сказал Абдула. – Ты что же, не запер калитку?

– Запер. – И обернулся. К ним направлялась женщина в джинсовом комбинезоне и смешной панаме.

– Здорово, мужики, – поприветствовала их она. – Абдула, ты уж извини, я без предупреждения.

– И приглашения. Калитку я для кого запираю?

– Не знаю, зачем ты это делаешь, если все в курсе, как ее открыть.

– Дима, это Вера. Она живет неподалеку.

– И уже несколько лет заигрывает с Абдулой, а он на нее ноль внимания, – усмехнулась женщина. – Я чего пришла. Слышала про Хому. Соболезную тебе.

– Власов тебе рассказал о его смерти?

Она подтвердила кивком. А Абдула пояснил Димону:

– Это ее кум. Он председатель городского клуба воинов-афганцев. Хома, пьяный, звонил ему.

– Как раз незадолго до смерти, – подтвердила Вера. – Про какого-то Шайтана твердил. Кум подумал, не поехал ли крышей Хома, проведать хотел утром, а узнал, что умер он. – Она скорбно покачала головой. – Спросить хочу, какие он цветы любил?

– Зачем тебе?

– Я несколько розовых кустов купила в питомнике. Один для его могилы оставлю. Какой лучше?

– Любимый цвет Хомы – белый.

– А твой?

– Ты и меня хоронить собралась, что ли?

– Когда-нибудь. Я точно тебя переживу, старика.

– Мы с тобой ровесники.

– А так и не скажешь, да? – Она подмигнула Димону. – Тебе розу надо? А то двор какой-то невеселый. У меня полная люлька саженцев.

– Не надо мне роз. Проку от них никакого.

– Да, это не грибы. – И ушла, не сказав «пока», только махнув по-мужски крупной рукой.

– Хорошая баба, сердечная, трудолюбивая, – сказал Абдула, отодвинув чай и вновь взявшись за бутылку. – А крепкая какая. Точно меня переживет.

– Правда заигрывала с вами?

– Было дело. Помощник ей нужен. Но где взять? Сейчас все «женихи» мечтают на шею к бабе сесть и ножки свесить.

– А что был намек на грибы?

– Обожаю их. И собирать, и есть. Тихая охота – это моя истинная страсть.

Он выпил, закусил тушенкой, съев всю банку зараз. И снова вернулся к чаю.

Димон же напился и его, и сидра. В животе булькало. Решил отлить, и тут затренькал мобильный. Звонил опять Марк.

– Я кое-что нащупал, – сказал он, но не очень уверенно. – У Фатимы была аллергия.

– Да. Хома говорил, что она, то есть Фима Сивохина, постоянно таскала с собой супрастин. – Заметив заинтересованный взгляд Абдулы, Димон включил громкую связь.

– Странно, что этого нет в досье. Но я сейчас о Фатиме чеченской. Пока не доказано, что она одна и та же, будем разделять. Так вот у последней была очень редкая аллергия. На никель.

– Она не редкая. Я лично знаком с одним канадцем, который мелочь в руки не берет. У него кожа зудит от соприкосновения с ней. А все из-за никеля, который добавляют в сплав.

– У него легкая форма. А Фатиму никель мог убить. Это какое-то расстройство иммунной системы. Оно не врожденное. Возможно, в ее случае спровоцированное резкой переменой климата, стрессом. Она и перчатки носила, чтобы лишний раз не дотрагиваться до опасных поверхностей и предметов. Фима просто таблетками обходилась, а Фатима с ампулой не расставалась. Одна из ее подопечных на допросе рассказала, что хотела украсть ее. Думала, наркотик, ширнуться собиралась. Оказалось, обычное лекарство от аллергии. Вернула. Но Фатима все равно узнала, кто лазил к ней в сумку, отмудохала девицу и посадила в карцер.

– Как она выжила вообще с такой аллергией? У нас посуда из нее, дверные ручки, оправы для очков.

– В современных изделиях его очень мало. Они практически безвредны. Хотя у некоторых от тех же очков переносица краснеет и зудит, вспухают запястья под часами.

– Откуда ты все это знаешь?

– Я сижу перед компьютером и гуглю. В данный момент рассматриваю картинки. Зрелище неприятное, но не страшное. Даже не верится, что от такого можно умереть. Скорее всего, у Фатимы развилась фобия. Чуть зачешется, у нее панические атаки начинаются. А не дай бог отек Квинке, тогда все, тушите свет.

– Теоретически, если аллергика заковать в кандалы из никеля, надеть на него ошейник, обруч на голову и не давать снимать несколько дней, он умрет.

– Если по башке кирпичом дать – тоже, – фыркнул Марк. – Мой организм, к примеру, не принимает цитрусовые. Так что захочешь от меня избавиться, корми неделю апельсинами.

– У меня иногда чешется рука под часами, которые мне отец подарил. Может, у меня тоже на никель аллергия?

– Ты, парень, сейчас пьешь из него чай, – сказал Абдула. – И вроде ничего.

– Эта чашка?..

– Да, из сплава, где преобладает никель. Сделана под серебро, но это не оно. Хома таскал сервиз в скупку. Думал, обладает ценной вещью. Бабушка его уверяла в этом. Но увы. Серебра чуть, есть латунь, а в основном никель. Причем неочищенный. Из такой посуды есть вообще не желательно.

– Вот вы все верно говорите, – подхватил Марк. – Как раз в кустарных изделиях, особенно старых, никеля очень много. Его выдавали за серебро, подмешивали и в золото. Может, поэтому многие не могут носить антикварные украшения. Под ними горит кожа, появляется зуд. Так рождаются легенды о проклятых драгоценностях. А на деле у тех, кто их носит, банальная аллергия.

– Фатима сбросила с себя вместе с одеждой браслет перед тем, как отправиться с проводником через горы! – вскричал Димон и подпрыгнул на стуле. – Я рассказывал, помнишь?

– Помню, – ответил ему Абдула.

Димон удивленно на него воззрился.

– Я не вам.

– Да-да… Я о своем. – Он резко встал. Сделал шаг в одну сторону, потом в другую – заметался. – Та, что откликалась на Любочку, тоже так сделала. В палатке Красного Креста. Она обыскивала трупы, сняла с доктора часы, надела на себя, но вскоре сорвала с запястья, будто они ее ужалили.

Говорил он сумбурно, но Правдин понял, о чем речь.

– Вы это пытались вспомнить?

– Что-то важное, но это ерунда. А я-то думал… – Он схватил чашку с теплым чаем, сделал несколько жадных глотков и замер.

Абдула понял, какого фрагмента не хватало в его мозаике. И сейчас, когда он держал в руках чашку, из которой Хома поил всех своих гостей, как из парадно-выходной, она сложилась.

Друг не бредил. Фатима в Сочи. И она ближе, чем можно было представить. Человек, вхожий в дом. Знающий о многом. Тот, с кем Хома болтал перед тем, как умереть. С ним, Абдулой, а до этого с ней…

Фатимой.

Но понял это слишком поздно. А она…

Как догадалась она о том, что он понял?

Инстинкт? Предчувствие? Ее невероятное, дьявольское везение?

– Вам дурно? – услышал Абдула голос Дмитрия. – Побледнели что-то…

– Перебрал все же. Пойду прилягу. А ты езжай домой. Не трать время впустую. Не снять тебе фильма о Фатиме.

И больше не стал разговаривать с Димоном. Ушел в дом, прихватив с собой чашку. Остатки чая из нее Абдула выплеснул.

Глава 8

Тетку она застала в игровой комнате. Та строила из больших пластиковых кубиков замок. Иначе говоря, возводила декорации для завтрашнего мини-спектакля. В их саду каждые две недели их ставили. Завтра будут давать «Рапунцель», до этого был «Алладин».

– Как съездила в институт? Удачно? – спросила Лара. Аделаида рассказала ей о своих намерениях, перед тем как уехать вместе с Николя.

– Я не добралась до него.

– Тогда где пропадала?

– У Сороки.

– Чего ты у нее забыла? – нахмурила брови тетка.

– Надо было задать несколько вопросов. У меня и к тебе имеются.

– Слушаю тебя.

– Откуда это в моем багажнике? – Она протянула Ларе тот злосчастный пакет. Швырять не стала, а тем более высыпать из него содержимое.

Тетка приоткрыла рот, сморщилась, закрыла.

– Что же получается, я вместо него парики выкинула? – пробормотала она.

– Какие еще…?

– Театральные. Я их положила в багажник, чтобы вернуть в прокат, где мы их берем. Они тоже были в черном мешке.

– Парики для Алладина и Жасмин?

– Да. Но прокат был закрыт, я их не обменяла на другие, и это значит… Что у нас Рапунцель будет завтра со своей косой, потому что там мне больше реквизит не выдадут. Еще и залог не вернут.

– Лара, не о том говоришь! – прикрикнула на нее Ада. – Я спросила про пакость, что ты в руках держишь.

– Да, надо выбросить немедленно. – Она направилась к выходу. – Когда я была у проката, ко мне подлетела твоя бывшая подружка Дашка. Глаза вытаращенные, губы тоже. Вурдалак, а не девка. Орет на меня, в лицо пакетом тычет. Как я поняла, она решила, что ты на нее порчу наводишь. И предъявляла доказательства. Я из себя вышла (никто не смеет обвинять в таком мою любимую девочку) и как вмазала ей по роже этим пакетом. Потом швырнула его в багажник и уехала. Через пять минут остановилась, чтоб избавиться от пакости, да с расстройства не тот мешок схватила.

– Это все Сорока виновата. Она меня оболгала, а Дашка ей поверила. Не называй ее больше вурдалаком, хорошо?

– О покойниках нельзя плохо, знаю. Но она все равно была отвратительным…

– Нет!

– Другом.

– С этим соглашусь. И все же мне очень ее жаль.

Они дошли до мусорного бака. Лара швырнула в него пакет. Хотела что-то сказать, да у нее телефон зазвонил.

Поговорила она быстро. И тут же засобиралась куда-то.

– Хочешь, возьми машину, – предложила Ада.

– Нет, тебе она нужнее. Езжай сейчас в прокат. Договорись там с ними. Парик Рапунцель нам очень нужен. Главная звезда завтрашнего спектакля Диана Караян, у нее волосы черные как смоль.

– Хорошо. Но сначала я приму душ. Вспотела, как лошадь.

Она отправилась в душ, а Лара по делам.

Через час Ада уже была в прокате. Зря тетка расстраивалась, все уладилось быстро. А для Дианы Караян был выбран такой роскошный парик, что ему бы сама Рапунцель позавидовала.

* * *

Ноги сами привели его в дендрарий. На любимую аллею. На скамейку, что они облюбовали с Адой в их первое совместное лето. Самое счастливое… И такое далекое!

После расставания с ней Артур ни разу не приходил сюда. Он избегал всех мест, с нею связанных. Даже заправку сменил. И кофейню. От ее близких тоже подальше держался. Если видел родителей Аделаиды, тетку, братьев, менял направление. Мог развернуться и пойти в обратную сторону, лишь бы не встречаться с ними. Артур надеялся, они этого не замечали.

Он удалил все их совместные фотографии. Обрубил связь с общими знакомыми. Но упорно продолжать ездить на золотистой «Ауди». Почему? Артур не мог ответить уверенно. Но ему иногда казалось, что гоняет на ней потому, что эта тачка – символ ее разочарования. Но скорее всего, он покупал ее не столько для Ады, сколько для себя. Золотая спортивная машина была его мечтой – не ее. Она до сих пор ездит на старой, восстановленной после аварии «бэхе».

Артур запрокинул голову. Хотел увидеть небо с облачками, но его закрывала крона платана.

Пришло СМС. От Мишки. Артур прочел: «Ты где? Наташа замучилась тебя ждать!»

Наташа, мысленно простонал Артур. Девушка, к которой еще утром он испытывал пылкие чувства. Ему даже казалось, что он любит ее. Но магия развеялась, как только он увидел Аду.

Сейчас он не мог вспомнить, во что она была одета, как причесана. Накрашена или нет. Даже не отметил, в какой она сейчас форме: прежней безупречной или немного поправилась. Артур смотрел на нее, как на солнечный лучик, пробившийся между облачками или разлапистыми ветками дерева, что нависает над тобой.

Артур насильно вернул себя мыслями к Наташе. Как поступить с ней? Нужно по-честному. И чтобы не обидеть. В идеале ему хотелось бы сохранить с Наткой дружеские отношения, она классная.

– Нет, не получится, – возразил самому себе Артур. Она решит, что он хотел лишь одного, затащить ее в постель. Добившись этого, потерял интерес.

Снова пришло СМС от Миши: «Что мне ей сказать?»

Если б он знал…

Артуру снова захотелось пить. Он прошел до дендрария пешком. Для него это сравнимо с марш-броском. Оставляя машину, Артур тут же доставал из багажника моноколесо. Ноги он бить не любил. Даже романтические прогулки не казались ему заманчивыми, если нужно было топать больше километра.

Он встал с лавки, чтобы сходить за лимонадом. Попьет, потом отправится в отель. Нужно сообщить об этом Мишке. Артур начал набирать текст, думая о Натке. Он встретится с ней уже через двадцать минут. Что скажет?

– Давай я покажу тебе город, как и обещал.

Она улыбнется и поцелует его. Он ответит. Нельзя же отстраняться, как от чумной.

И что потом? После прогулки займется с ней сексом? Чтоб доказать, что не ради соблазнения все затевалось? А там, глядишь, пропадет наваждение, и Ада снова станет бывшей, разбившей ему сердце?

«Увидеть бы ее сейчас, – подумалось вдруг. – Сию минуту. Я бы все окончательно понял…»

Он собрался отправить сообщение, но отвлекся на звук. В кустах запела птичка. В этой аллее водились какие-то голосистые птахи, но Артур об этом забыл. Повернувшись на стрекотание, он увидел…

Аделаиду. Она шла по аллее с огромным желтым помпоном сахарной ваты.

Солнышко с солнышком.

– Я шла сюда, зная, что встречу тебя, – сказала она, подойдя к Артуру. – Сегодня точно.

– Я ждал тебя. Именно сегодня.

– Присядем?

– На нашу скамейку? Да.

Они нырнули под кроны платана, сели. Артур смотрел на Аду не отрываясь. Она сняла длинные ресницы, перестала ходить в солярий, больше не рисовала стрелки. Прическа тоже изменилась: челка отросла и теперь лежала волной. Ада не поправилась. Но сменила духи. Эти Артуру сначала не понравились, показались слишком сладкими, но когда принюхался, уловил в аромате травянистый оттенок. Так пахли только что сорванные полевые цветы.

– Прости меня за все, – выпалил Артур. – Я был эгоистом. Тупым, слепым и жестоким.

– Не перебарщивай с самобичеванием, – улыбнулась Ада. – Хочешь ваты?

– Если я ее съем, у меня слипнется глотка, и не смогу тебе сказать всего, что собирался.

– Может, и не стоит? Меня интересует лишь одно. Остальное не важно… – Она заглянула в его глаза. – Ты еще любишь меня?

– Да.

– И я тебя. Так зачем ворошить прошлое?

– Без этого, наверное, не получится. Я должен объяснить тебе свое поведение. – Она хотела перебить, но он не дал. – Меня не заткнуть, ты же знаешь. Не сопротивляйся. Раньше начну, раньше закончу. Итак, таскался с этим кольцом несколько месяцев. Купил до твоей аварии. Но ждал момента, чтобы сделать предложение. Ты столько мечтала о нем, что я не мог взять и просто ляпнуть: «Давай поженимся, что ли?» Но тут авария, восстановление, обнаружение опухоли. Я думал, что момент не подходящий.

– Зря. Я согласна была и на «Давай поженимся, что ли?».

– Да. Но я же понторез, забыла? Человек-праздник. Креативщик. И дамский угодник. В ночь перед твоим отъездом в Питер я чуть не посыпался. Мы были у тебя в спальне, занимались любовью. Страстно как никогда. Ты с меня стащила свитер, порвав его. Тогда, кстати, я кинжал из брови и потерял. Не знаю, как он оказался в той пещере, ну да не об этом сейчас! Я воспринял это как знак.

– Потерю сережки?

– Да. Она же символ молодости, дурости, бунтарства. Но из нас троих ее сохранил только я. Остальные ребята избавились от них, зато обзавелись семьями. Даже гей Николя.

– Он гетеро. Но об этом мы потом поговорим. Продолжай.

– Если бы мне рано утром не нужно было уезжать, я бы сделал предложение. Но ты же помнишь, я даже не смог проводить тебя в аэропорт, нужно было транспортировать Мишку в Грузию, к маме.

– Впопыхах ты креативить не хотел, понятно.

– И упустил момент. Профукал, точнее. Ты же не стала бы целоваться с доктором, будучи помолвленной?

– Не знаю, Артур. Легче сказать твердое «нет», но не хочу обманывать. Он мне нравился. Особенно тем, что имел отличную от твоей позицию. Егор хотел семью, детей. Как и я. А ты отбрыкивался, как будто я недостойная партия и ты ищешь кого получше.

– Какая глупость!

– Я говорила, не стоит ворошить прошлого, – повысила голос Ада.

– Прости, – умоляюще проговорил Артур и взял ее руки в свои. Пучок ваты мешал ему видеть Аду, и он куснул ее.

– Да, ешь, чтоб слиплось. – Но и сама отщипнула кусочек.

– У тебя воды нет с собой? Умираю от жажды. – Ада покачала головой. – Придется идти до торговой палатки. А так не хочется вставать с нашей скамейки.

– Открою тебе секрет, это не она.

– Как это?

– Другую на это место поставили.

– Откуда знаешь?

Она взяла его ладонь и закинула за спинку. Артур пробежался подушечками по поверхности верхней дощечки.

– Точно, не наша! – В свое первое лето она накорябала на ней гвоздем свои инициалы и сердце. Специально с той стороны, чтоб не закрасили. – Но мы исправим. Надо найти что-то острое…

– Что у тебя с Наташей, Артур?

Этот вопрос стер улыбку с его лица.

– Ты забыл о ней?

– На эти пятнадцать минут да, – вынужден был признать ее правоту Артур. – Обо всех, кроме нас.

– У вас было?..

– Я уезжал утром из дома с желанием поскорее вернуться к ней.

– Ты был влюблен, я видела по глазам.

– Значит, это действительно ты ехала за нами от аэропорта?

– И дежурила под ее балконом. – Ада решила ничего не скрывать. – А когда мы случайно встретились у моря, обозвала святошей, которую ты вывез из монастыря. Она не рассказывала?

– Нет.

– Наташа хорошая девушка.

– Уверен, еще вчера ты ее ненавидела.

– Скажу мягче, Наташка-монашка меня бесила. А сейчас она мне симпатична. Надеюсь, ты ее не сильно обидишь.

Разговаривая, они ели вату. И ком становился меньше. У обоих губы были сахарными. Артур не выдержал, потянулся к Аде. А она к нему. Поцелуй вышел сладким в прямом и переносном смысле.

Снова застрекотала птичка. Близко-близко. Они синхронно повернулись на звук.

У платана стояла Наташа. Она смотрела на Артура и Аду полными слез глазами.

Когда они покатились по щеке, девушка резко повернулась и бросилась прочь.

Глава 9

Он сидел на крыльце, чистый, побритый, в свежей одежде и чалме. Нога не болела – ныла. Абдула поглаживал ее, будто успокаивал. Заяц, готовый, высохший, стоял рядом, улыбался создателю. Все животные, выструганные им, улыбались. И немного походили на друга Хому.

– Хозяин, ты где? – послышался женский голос.

– Тут я. Тебя жду, – откликнулся Абдула. – Калитку запри, а то у соседей собака с цепи сорвалась, как бы не забежала.

– Хорошо.

Абдула тяжело поднялся. Оперся на голову зайца. Гладкую и теплую.

– Принимай работу, – сказал он появившейся на тропинке женщине.

Лариса Берггольц подошла к деревянной скульптуре, осмотрела ее со всех сторон.

– Отлично получилось.

– Не надо еще слой лака нанести?

– Он под навесом будет стоять. В беседке. Так что, думаю, не нужно.

– Тогда завтра отправлю ее в ваш сад. Пойдем, подпишешь бумагу. Претензий, типа, не имею.

– У тебя так все серьезно? Ладно, в прошлый раз контракт заключали, когда ты теремок нам строил. Это большой объект, считай, домик, а тут фигурка.

– Бумаги стандартные для всех заказчиков. Их даже те подписывают, кому я ложки вырезаю.

Он провел ее в дом. На столе лежали бумаги и ручка. Лариса наклонилась, чтоб поставить подпись. Текст она читать не стала.

– Все? – спросила Лара, отбросив ручку.

– Формальности улажены. Теперь можем и чаю попить.

– Нет, спасибо. Некогда мне. А от водички не откажусь.

– Компот абрикосовый есть. Холодненький.

– Еще лучше.

Абдула достал из холодильника чашку, протянул Ларе. Но она не взяла ее.

– Нет, передумала я. Вдруг горло заболит?

Он выпил компот сам, а чашку из «свадебного» сервиза Хомы отставил.

– Не того калеку ты, Фатима, убила, – проговорил Абдула. – Меня нужно было.

Рот ее дрогнул. А глаза остались холодными. Или мертвыми? Почему он раньше не замечал того, что они такие безжизненные? Он знал эту женщину несколько лет. Общался, пусть и не тесно. Кроме теремка для «Почемучки» Абдула еще кукол-марионеток сделал для театральных постановок, свистульки вырезал, скворечники сколотил. Все в дар принес. И принимала дары именно она, Лариса.

– Я узнал тебя, хоть ты и изменилась. Похудела, перекрасилась, зубы вставила. Свела татуировку и отшлифовала подушечки пальцев – я обратил на это внимание только сейчас, когда ты подписывала бумаги, это в глаза не бросается. От одного так и не смогла избавиться, от страха перед никелем. Ты боишься его, как вампир чеснока.

– Ты сошел с ума, Абдула?

– Меня зовут Бахтияр. Я тот единственный, кто выжил после вашего нападения на палатку Красного Креста. Ты не всех застрелила. Меня спас гипс. Я тот, кто лежал на первой от входа койке. Полутруп, что не мог сам дышать.

– Такие ничего не видят и не слышат.

– Ошибаешься. И видят, и слышат, но забывают. Я тридцать пять лет жил без этих воспоминаний, а сейчас могу рассказать все: и о лимонной конфетке, и о часах доктора, которые ты сорвала со своей руки, и о твоем ноже, спрятанном под матрас. Возможно, я тогда на какое-то время умер, и моя душа покинула тело. Не знаю. Но все детали всплыли. Вплоть до взгляда, которым ты обвела палатку, перед тем как уйти. И знаешь, что я тебе скажу, Фатима: как бы ты ни меняла внешность, тебя выдают глаза.

– Что ты хочешь?

– Поговорить.

Она по-прежнему сохраняла хладнокровие. И лишних движений не делала. Только глазами водила.

– Тебе нечем убить меня, – понял ее Абдула. – Я спрятал все ножи, вилки, отвертки, даже палочки для суши. Имеется только ручка, и ты можешь воткнуть мне ее в глаз, но… У меня есть это! – И взял с полки, на которую опирался, гвоздезабивательный пистолет. Тот, с которым игрался Правдин пару часов назад. – Так ты готова к диалогу?

– Хорошо, давай поболтаем, – сказала она и опустилась на стул. Абдула сделал то же. Их разделяло полтора метра. – Мне даже интересно узнать, как ты до всего додумался.

– Спасибо Хоме. Я помню, как ты приходила сюда несколько дней назад, чтобы заказать мне зайца. Мы обговаривали детали за чаем. Сидели в летней кухне. Ты сделала несколько глотов и резко отставила чашку. – Он указал пальцем на ту, из которой выпил компот. Псевдосеребряную. – У тебя начали зудеть пальцы, и ты достала антигистаминную мазь. Поняла, что чашка из никелевого сплава. Хома почувствовал запах мази, он легкий, но слепые улавливают и такие, спросил, что с тобой. Ты ответила, аллергия на вишню – варенье из нее было к чаю. Хома вспомнил о девушке-сослуживице из Афгана, которая тоже не расставалась с супрастином и мазями. Ты начала задавать ему вопросы, и со стороны это выглядело как обычный треп. Я тут же забыл о вашем разговоре. А ты нет?

– Хома не представлял для меня опасности. Он слепой. Я просто подивилась тому, что столько лет жила в одном городе с человеком, который знал меня Фимой Сивохиной. Я уже и думать перестала о той девочке. Можно сказать, похоронила.

– И все же опять через день явилась. После того как у нас побывал Правдин.

– Я вспомнила об армейском альбоме Хомы. Вы листали его, когда я явилась делать заказ. Ты тут же его унес по настоянию Ильи, будто это какое-то сокровище. Подумала, надо бы на него глянуть. Вдруг там есть что-то, способное мне навредить?

– Не показал?

– Нет. Оказывается, это личное. Только для вас с ним.

– И снова пытался напоить тебя чаем, уже без вишневого варенья. Настойчиво совал в твою руку чашку.

– Откуда ты знаешь? Тебя не было дома.

– Да, я ходил в магазин за водкой и пивом. Но Хома рассказал мне об этом. И добавил, что ты очень странно себя вела. Была в панике. Будто он тебе не чай предлагал, а сгусток адова пламени.

– Неправда. Я вела себя спокойно.

– Он перехватывал твою руку?

– На несколько секунд, – припомнила она.

– Как мне сказал Правдин, Хоме хватало этого, чтобы по пульсу определить внутреннее состояние человека. Возможно, он видел руками и нечто большее? Его мать ведуньей была, так что, если верить в силу, можно предположить и такое. Он весь вечер то о Фатиме зудел, то о Ларисе Берггольц спрашивал. Как выглядишь, ходишь, носишь ли украшения?

– Как видишь, перестала, – развела руками она. На запястьях ни одного браслета. – Выходит, Хома так и не поверил фактам, логике, только своим ощущением? На основе этого он сделал вывод, что я Фатима?

– А я не знаю. Он напился, пошел на поводу у своих фантазий и позвонил Правдину. Ты услышала их разговор. Как все удачно сложилось: тот, кто искал Фатиму, оказался у нее под боком (уверена, ты и в вещичках пошарила). Ночью ты проникла в наш дом, пусть не с первой попытки, но убила Хому, выкрала альбом… Кстати, было в нем что-то, выдающее тебя?

– Ничегошеньки. Но я все равно его сожгла.

– Нужно было и мне глотку резать.

– Кто ж знал, что в одном доме живут сразу два свидетеля? Но ничего, придет и твой черед умереть. – Лара села вольготнее. Что-то придумала, расслабилась. – Если бы я догадывалась, что и у тебя никаких доказательств, только бла-бла про мою аллергию, и говорить бы с тобой не стала. Но ты так эффектно начал…

– Благодаря Хоме я понял, что ты Фатима. Сложил детали мозаики.

– И что ты с ней сделаешь? Отнесешь в ФСБ? Не страшно. Пока они будут собирать доказательства, я сбегу. У меня куча нерастраченных денег, а они, как ты знаешь, решают все.

– Но не в твоем случае. С тобой никто не свяжется после фильма, который снимет о тебе Правдин.

– Значит, буду сидеть в тюряжке, читать стихи Ахмед-хана, разгадывать кроссворды и лакомиться любимыми сладостями. Это за деньги я точно добуду. А смертная казнь у нас запрещена. Так что я проживу долго, Абдула.

– Никель на самом деле может тебя убить?

– Я не даю ему такого шанса. Но дважды он доводил меня до отека гортани. Удушье – это страшно. Для меня нет ужаснее смерти, чем от него. Единственная моя фобия – это боязнь никеля. Я поэтому и украшения носить перестала. Мне кажется, что даже в платине он есть, и меня начинает трясти. Если бы этот факт остался в архивах КГБ, меня давно бы сцапали.

– Но Кротов твое досье подчистил?

– О, ты и об этом знаешь? Гаденыш Правдин не оставляет без присмотра свою технику, а записей в обычном блокноте не делает. Я могу знать только то, что он обсуждает по телефону, сидя в своей комнате. Поселить его в ту, что с террасой, было лучшим решением. – Она взяла ручку и стала играть с ней. Примеривается, понятно. – Можно попросить воды? Но в пластике?

– Объясни мне сначала, как ты смогла попасть в семью Берггольц? Они же считают тебя близкой родственницей.

– В 1994 году я получила документы реального человека Ларисы Берггольц. Она была неблагополучной, скончалась глупо, и мне достался ее паспорт с питерской пропиской. В сорок пять лет, когда нужно его менять, я решила сделать это там. Не была в Питере до этого ни разу. Интересно стало. Приехала, сделала запрос в паспортный стол, чтобы узнать о родственниках Ларисы. Такая фамилия редкая, интересно стало. Из ближайших нашелся двоюродный племянник из Петергофа. Я позвонила, мы поболтали. Игорь знал, что у его покойной матери есть где-то сестра, но он не видел ее никогда. И я наведалась. Ада тогда маленькой была. Сразу мне полюбилась. И стали мы родственную связь поддерживать.

– У тебя своих не осталось?

– Сейчас не знаю. Тогда полно было. Но даже если б я не скрывалась, не стала бы с ними общаться. Сивохины – не семья, одно название. В отличие от Берггольц. Эти иногда ссорятся, спорят, критикуют друг друга, но любят и поддерживают. Один за всех и все за одного, как мушкетеры. Только для меня они эльфы. Когда они переехали, я осиротела. И мне ничего не оставалось, как придумать грустную историю о предательстве дочери, чтобы они из жалости взяли меня к себе.

– Не пожалели, ты здорово им помогаешь.

– Они даже не знают, насколько. Без моих вложений давно бы прогорели. Ни один детский центр не приносит столько денег, сколько «Почемучка».

– Ада твоя любимица?

– Я ради нее готова на многое…

На убийство совершенно точно. Фатима размозжила голову гнусной Дашке, прибегнув к насилию впервые за последние двадцать семь лет. До нее она убила майора Кротова. В прошлом веке, в прошлой жизни. И дала себе слово остановиться.

Это было легко. Фатима не испытывала тяги к насилию. Ей нравилась мирная жизнь, размеренная, спокойная, сытая. В ней никого не нужно было убивать. Первые годы после чеченской она жила с оглядкой, но страх постепенно прошел. Фатима обрела себя. Стала Ларисой Берггольц, двоюродной тетей Игоря, крестной одного из близнецов.

Она так расслабилась, что аллергия «подобрела». Уже не терзала, а только беспокоила.

Фатима забыла, как легко у нее получается убивать. Вроде просто взяла девчонку за шею и шарахнула ее виском об стену. Та свалилась. Фатима склонилась над ней, думала, Дашка просто сознание потеряла, ан нет, умерла. Это произошло поздним вечером. Фатима ездила по делам на машине Ады. Заклятая ее подружка увидела тачку, подумала, что это она сама, подкараулила в глухом дворе, налетела. Стала трясти пакетом с могильной, как ей думалось, землей, угрожать, проклинать. И не заткнулась, даже поняв, что перед ней не Аделаида, а ее тетка. Передай своей родственнице, что ей все вернется! Я тоже пойду к колдунам и такое ей устрою! Фатима не выдержала и… Убила ее. Легко и просто.

А вот с трупом пришлось повозиться. Фатима втащила его в машину Даши, усадила на пассажирское, пристегнув его, чтобы не свалился. На голову напялила парик Алладина. На себя же тот, что носила девочка, исполняющая роль Жасмин. У Дашки прическа была точь-в-точь. Фатима знала, куда отвезет тело, и помнила о камере, что встретится на пути. Она жирно накрасила губы, натянула на себя пиджак убитой, намотала шарф. Для снимка на дорожную камеру сгодится.

Постов не было, и Фатима довезла труп до пещеры. Сбросила его. Снова надела на мертвую ее пиджак и шарф. Проверила телефон, нет ли в нем чего (лицо Дашки и при жизни было из-за ботекса похожим на маску, и фейс ай ди сработал). Наткнулась на голосовые послания, которые девушка отправляла Артуру. И тут Фатиму осенило. Нужно и этого наглеца проучить. Есть у нее его сережка-кинжал. Потерял когда-то в Адиной комнате, Фатима подобрала, да не выбросила, а сунула в отделение кошелька, как некоторые серебряную монетку на денежную удачу. Все же побрякушки оставались ее слабостью. Впрочем, как и кинжалы. Целую коллекцию собрала. Самые ценные экземпляры спрятала в тайнике и доставала их иногда, чтобы поиграть, полюбоваться, а те, что попроще, дарила Игорю на праздники. Он делал вид, что доволен.

Фатима перегнала машину Даши на другое место. Подожгла. Вернулась в Сочи пешком. Как в прошлом веке, в былой жизни, брела по горам. К утру достигла автобусной остановки, села в ту маршрутку, что пришла первой. Добравшись до машины Ады, швырнула пакет с париками в багажник. Их нужно вернуть в прокат. Умирая от усталости, поехала домой. По пути выкинула мерзкий пакет. Точнее, она думала, что его. Раньше Фатима таких проколов не допускала. Потеряла навык, состарилась, стала забывчивой. Она замечала за собой это. Поэтому тренировала память и внимание, разгадывая кроссворды и ребусы. Не бог весть что, но лучше, чем пустить все на самотек.

Тогда Фатима думала, что совершила последнее убийство. Само оно дается легко, но заметать следы – это тяжкий труд: а ум уже не такой острый, сил меньше. Но спустя неделю пришлось пойти еще на одно убийство – убрать Хому. А сейчас нужно готовиться совершить третье. Точно последнее. Она избавится от Абдулы и уедет. Оставаться в Сочи рискованно. В данный момент точно. Нужно переждать где-нибудь. Например, в Волгограде? Ей нравился этот город.

– Мне сегодня впервые приснился кошмар, – проговорила Фатима. – В нем я тонула в колодце, наполненном трупами. К чему бы это?

– Сон-предвестник скорой смерти?

– Наверное…

Она опустила голову, будто понурилась. На самом же деле устремила взгляд в сторону. За картонной коробкой из-под телевизора, заполненной пустыми банками, лежал молоток. Абдула не заметил его. Убрал вилки, ножи и даже палочки для суши, а его проворонил. Если быстро выбросить руку и сунуть ее за коробку, то молоток ее. Он стоит рукояткой вверх, очень удобно. Хромой и контуженный Абдула не успеет ей помешать. Он сильный, безусловно, но медленный. И голова у него от резких движений кружится, он сам говорил.

«Еще посмотрим, кто сегодня умрет», – подумала Фатима и сделала рывок.

Когда ее рука коснулась стены, Абдула вскинул свою, упер дуло пистолета в ее ладонь и нажал на курок. Огромный гвоздь пробил ее и острием вонзился в стену. Фатима закричала.

– Я ждал именно этого от тебя, – сказал Абдула. – Не зря же молоток там оставил.

Он наклонился и выстрелил еще дважды. В обе ступни Фатимы. Он пригвоздил ее еще и к полу.

– Думала, я отдам тебя ФСБ? – Абдула встал так ровно, как смог. – Чтоб ты сидела себе в тюряжке, читала стихи Ахмед-хана, разгадывала кроссворды, лакомилась любимыми сладостями? Да хоть бы и в одиночке на голом полу, на хлебе и воде… Все равно недостойна.

– У меня куча денег, забирай!

– На кой они мне?

– Передашь их в мечеть. Ты же верующий, – стонала она. – Я прошу пощады. Встала бы на колени, да не могу…

В дверь резко заколотили.

– Помогите! – закричала Фатима что есть мочи. – Убивают!

Она стала здоровой рукой дергать простреленную, чтобы оторвать ее от стены.

Абдула поднес пистолет к ее виску и нажимал на курок до тех пор, пока не кончились гвозди.

– Вот ты и провалилась в колодец с трупами, – сказал он и отбросил пистолет. Затем подошел к двери и отпер ее.

В дом ввалился взмокший и красный Правдин.

– Что вы наделали? – вскричал он.

– Нашел Фатиму. И казнил.

– Вас же посадят.

– Лучше меня, чем ее.

И, обойдя Димку, вышел на крыльцо, чтобы вдохнуть полной грудью воздух свободы, с которой вскоре придется расстаться.

Эпилог

Фильм о Фатиме-Шайтане Правдину снять не дали. Заставили подписать множество бумаг о неразглашении информации государственной важности. Его вызывали в главное управление ФСБ, где доходчиво объяснили, по каким статьям и на сколько он может загреметь за решетку, если ослушается. А чтобы избавить Димона от искушения, закрыли его канал.

После этого он, взяв кота Хорхе, уехал в Португалию. В Каркавелуше снял дом и начал обучаться серфингу. Его инструктором стала темнокожая красавица Мира. После двух месяцев конфетно-букетного периода молодые люди съехались.

Семье Берггольц тело Ларисы не выдали. Толком ничего не объяснили. В «Почемучке» было проведено несколько обысков, в результате которых в спальне тетки обнаружился тайник. В нем: старинная книга афганского поэта Ахмет-хана Дури, коллекция кинжалов и коробка с украшениями разной степени материальной ценности – от серебряных безделушек до антикварных изделий.

Дело Дарьи Хромовой так и осталось нераскрытым. Ее сына взяла на воспитание бабушка. Ей во всем помогали Мурадяны. Ованес осенью свозил Давида к старой татик в Ереван. Она вручила мальчику золотую монету.

Наташу в аэропорт отвозила тетя Вера. У нее в «Тисовой аллее» девушка провела ночь перед вылетом. Артур пытался объясниться с ней, но она не стала его слушать. Через три месяца, дождавшись отпуска, Наташа снова полетела в Сочи. Теперь в гости к тете Вере и ее сыну: он развелся и вернулся в отчий дом. Славику девушка очень понравилась. Что неудивительно, ведь от нее была в восторге его мама. Он начал ухаживать за Наткой, и она была не против. Как-то погожим деньком они направились в дендрарий на прогулку. На платановой аллее увидели большую компанию, собравшуюся возле украшенной цветами арки. То проходила выездная регистрация брака Артура Мурадяна и Аделаиды Берггольц.

Невеста была в простеньком платье с вышивкой, с цветами в волосах. Жених в рубашке и жилетке, без пиджака. Свидетелем с его стороны выступал Николя Борисовский, с ее – полная рыжая девушка.

– Это Саша, лучшая подруга Ады, – пояснил Славик. – Приехала из Армении на свадьбу. Надо пойти, поздравить молодых.

– Иди, я тут подожду, – Наташа отвернулась, чтобы не встретиться взглядом с Артуром. Она уже не так злилась на него, как весной, но делать вид, что все забыто, не могла. Если у нее что-то получится со Славой, дружить они с Мурадянами не будут. И если муж с Наткой не согласится, то Вера сына точно в том убедит.

Маша Сорокина пережила худшее лето в своей жизни. Ее затаскали по кабинетам следственного отдела, замучил проверками Роспотребнадзор, в сочинских пабликах на нее обрушился шквал критики, а салон «Самая-самая» упал в рейтинге до оценки «средне». Сорока негодовала. Бегала к Борисовскому, сначала подлизываться, потом ругаться. Он пожимал плечами, типа я ни при чем.

…А тем временем в СИЗО под Рязанью ждал суда Иван Ахмоллаев по кличке Абдула. У него была отдельная камера, маленькая, но светлая. И в ней хватало места для молитвенного коврика. Абдуле разрешалось работать над обелиском из красного дерева, вырезать фигурки животных, делать кормушки для птиц. Он мог свободно гулять по территории, собирать грибы и слушать соловьев. Абдула был на особом положении. Об этом позаботился старший следователь ФСБ, занимавшийся делом Фатимы. Он пообещал, что Абдула весь срок отбудет в этом месте, среди березок, между корней которых растут красноголовики, а в ветках прячутся маленькие голосистые соловушки.

Content

Ольга Володарская
Тревожное эхо пустыни

Часть первая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Часть вторая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Часть третья

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Часть четвертая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Эпилог