Айседора Дункан

Моя жизнь

© Перевод, ЗАО «Центрполиграф», 2009

© Художественное оформление, ЗАО «Центрполиграф», 2009

Предисловие

Признаюсь, что, когда мне впервые предложили написать книгу, я испытала ужас при одной мысли об этом. И не потому, что моя жизнь менее интересная, чем какой-нибудь роман, или не так богата приключениями, как фильм; если ее хорошо изложить, она может стать значительным событием. Но вот в этом-то и загвоздка – нужно как следует написать!

Мне потребовались годы напряженных усилий, тяжелой работы, тщательных поисков, чтобы научиться делать один простейший жест. И я достаточно много знала об искусстве письма, чтобы понять – у меня уйдет столько же лет напряженного труда на то, чтобы написать одно простое, красивое предложение. Как часто я заявляла, что один человек может добраться до экватора, совершить невероятные подвиги, охотясь на львов и тигров, и попытаться написать обо всем этом, но потерпит неудачу, в то время как другой, никогда не покидавший своей веранды, может так рассказать об охоте на тигров в джунглях, что заставит читателей ощутить, будто он действительно там побывал. Так что они станут сопереживать его трудностям, вместе с ним испытывать опасения, почувствуют запах львов и с ужасом услышат приближение гремучей змеи. Похоже, не существует ничего, кроме того, что живет в нашем воображении, и все те необыкновенные события, которые произошли со мной, могут утратить интерес, потому что я не обладаю пером Сервантеса или по крайней мере Казановы.

И еще одно. Можем ли мы написать правду о себе? Разве мы знаем ее? Существует представление о нас наших друзей, наше представление о себе и представление о нас нашего возлюбленного. А также представление о нас наших врагов, и все эти мнения различны. У меня есть все основания знать это – вместе с утренним кофе мне подавали газеты с критическими статьями, где провозглашалось, будто я прекрасна, словно богиня, и гениальна, но не успевала довольная улыбка сбежать с моих губ, как я брала следующую газету и читала, что у меня совершенно нет таланта, я плохо сложена и вообще настоящая гарпия.

Вскоре я перестала читать критические статьи о своей работе. Я не могла рассчитывать только на положительные отзывы, а отрицательные производили слишком гнетущее, раздражающее, а порой просто убийственное впечатление. В Берлине один критик просто преследовал меня оскорбительными выпадами. Среди всего прочего он заявил, будто я абсолютно немузыкальна. Однажды я прислала ему приглашение, желая убедить его в том, что он ошибается. Он пришел, и, пока сидел напротив за чайным столиком, а я произносила перед ним полуторачасовую речь, посвященную моим теориям зримого движения, создаваемого под музыку, я заметила, что он выглядит чрезвычайно скучным и вялым, но каков же был мой ужас, когда он извлек из кармана слуховую трубку и сообщил мне, что он почти глухой и даже с этим прибором едва слышит оркестр, хотя и сидит в первом ряду партера! И из-за его мнения я не спала по ночам!

Так что, если другие, рассматривая нас с разных точек зрения, видят в нас разные личности, как же нам самим отыскать в себе еще одну личность, о которой написать в этой книге? Будет ли это целомудренная Мадонна или Мессалина, Магдалина или синий чулок? Где мне найти героиню всех этих приключений? Мне кажется, что она не одна, их сотни, и моя душа взмывала ввысь, но ни одна из них не оказывала на меня ни малейшего воздействия.

Верно сказано: чтобы хорошо написать о чем-то, писатель не должен иметь опыта в данном вопросе. Чем больше ты пишешь о знакомом предмете, тем труднее найти слова. Воспоминания в меньшей мере реальны, чем мечты. И действительно, многие мои мечты кажутся более живыми и яркими, чем настоящие воспоминания. Жизнь есть сон, и это хорошо, иначе кто мог бы пережить свой печальный опыт, некоторые трагические события. Например, гибель «Лузитании». Подобное событие должно было навсегда оставить выражение ужаса на лицах прошедших через это мужчин и женщин, тогда как мы повсюду встречаем их улыбающимися и счастливыми. Только в романах люди претерпевают внезапные метаморфозы. В реальной жизни даже самый ужасный опыт не может изменить основные черты характера. Посмотрите на всех этих русских князей, потерявших все, чем владели, тем не менее их можно встретить каждый вечер на Монмартре, весело ужинающих с хористками точно так же, как это было до войны.

Любой человек, женщина или мужчина, который написал бы правду о своей жизни, создал бы великую книгу. Но никто не осмеливается написать правду о своей жизни. Жан-Жак Руссо принес эту величайшую жертву во имя человечества, сняв покровы со своей души и раскрыв свои самые сокровенные поступки и мысли. Результат – великая книга. Уолт Уитмен открыл свою правду Америке. Одно время его книга находилась под запретом как «безнравственная». Подобное определение кажется нам теперь нелепым. Ни одна женщина еще не рассказала подлинную правду о своей жизни. Автобиографии знаменитых женщин в большинстве случаев представляют собой ряд рассказов о внешней стороне бытия, незначительные детали и анекдоты, не дающие представления об их реальной жизни, но они хранят странное молчание о великих моментах радости или боли.

Мое же искусство как раз представляет собой попытку выразить правду моего существа с помощью жеста и движения. Долгие годы ушли у меня на поиски абсолютно верного движения. Слова имеют иное значение. Перед лицом публики, валом валившей на мои представления, у меня не было сомнений. Я отдавала им самые тайные импульсы своей души, я танцевала свою жизнь. Ребенком я выражала в танце спонтанную радость познания. В юности с радостью изображала приход к первому осознанию трагических подводных течений, осознание безжалостной жестокости и сокрушительного движения жизни вперед.

Когда мне было шестнадцать лет, я танцевала перед публикой без музыки. В конце кто-то из зрителей закричал: «Это смерть и девушка!» И с тех пор танец так и называли – «Смерть и девушка». Но это не входило в мои намерения, я всего лишь пыталась выразить свое первое представление о внутренней трагедии, таящейся за внешними проявлениями радости. По моему мнению, танец следовало назвать «Жизнь и девушка».

Затем я в танце отражала борьбу с этой самой жизнью, которую публика назвала смертью, и отвоевывала у нее свои эфемерные радости.

Нет ничего более отдаленного от реальной правды, чем герой или героиня стандартного фильма или романа. Щедро наделенные добродетелями, они не могут совершить неверный поступок. Благородство, отвага, сила духа и т. д. и т. д. для него. Чистота, кроткий нрав и т. д. для нее. Все отрицательные качества и грехи предназначены негодяю или дурной женщине, в то время как в реальной жизни, как мы знаем, нет людей полностью плохих или полностью хороших. Мы можем и не нарушать десять заповедей, но, безусловно, все мы на это способны. В нас затаился нарушитель законов, готовый при первой же возможности выскочить на свободу. Добродетельные люди – это всего лишь те, кто не подвергается значительным соблазнам потому, что пребывает в растительном состоянии, или потому, что их цели настолько сосредоточены в одном направлении, что просто нет времени посмотреть вокруг.

Однажды я видела замечательный фильм, который назывался «Железная дорога». Его тема такова: жизнь людей сравнивается с паровозом, бегущим по определенной колее. А если паровоз сойдет с колеи или встретит непреодолимое препятствие, произойдет катастрофа. Счастливы те машинисты, которые, увидев перед собой крутой склон, не испытывают дьявольского искушения сойти с тормозов и броситься навстречу разрушению.

Иногда меня спрашивают, считаю ли я, что любовь выше, чем искусство, и я отвечаю, что не могу разделить их, так как художник – единственный возлюбленный, только он обладает способностью видеть красоту в чистом виде, а любовь – это видение души, когда она дает возможность смотреть на бессмертную красоту.

Пожалуй, одной из самых замечательных личностей нашего времени можно назвать Габриеле Д’Аннунцио, хотя он невысок и его едва ли можно назвать красивым, за исключением тех минут, когда его лицо загорается внутренним светом. Но, обращаясь к женщине, которую любит, он преображается и становится подобен самому Фебу-Аполлону, он завоевал любовь величайших и красивейших женщин нашего времени. Когда Д’Аннунцио любит женщину, он помогает ее душе подняться над нашей землей в божественный край, где пребывает в сиянии Беатриче, он превращает каждую женщину в часть божественной субстанции. Он возносит ее настолько высоко, что она сама начинает верить, будто пребывает рядом с Беатриче, которую Данте воспел в своих бессмертных строфах. В Париже была эпоха, когда культ Д’Аннунцио достиг такой высоты, что в него были влюблены все самые знаменитые красавицы. В эту пору он накидывал на всех фавориток по очереди сияющую вуаль. Она возносилась над головами простых смертных и передвигалась, окруженная необычным сиянием. Но стоило капризу поэта окончиться, вуаль исчезала, сияние тускнело, и женщина снова превращалась в обычную глину. Она сама не знала, что с ней произошло, только ощущала, что внезапно опустилась на землю, и, оглядываясь назад, на происшедшее с ней превращение, когда ей поклонялся Д’Аннунцио, она понимала, что уже никогда в жизни не встретит такого гениального возлюбленного. Оплакивая свою судьбу, она становилась все более и более унылой, и люди, глядя на нее, говорили: «Как Д’Аннунцио мог любить эту заурядную женщину с красными глазами?» – столь великим возлюбленным был Габриеле Д’Аннунцио, что мог на время придать обычной смертной божественные черты.

Только одна женщина в жизни поэта выдержала это испытание. Она и сама по себе являлась воплощением божественной Беатриче, и Д’Аннунцио не было необходимости набрасывать на нее свою вуаль. Я всегда считала, что Элеонора Дузе была настоящей Беатриче Данте, воплотившейся в наши дни, так что перед ней Д’Аннунцио мог только пасть на колени и поклоняться ей, и это стало единственным смыслом его жизни. В других женщинах он находил всего лишь материал, который сам преобразовывал, и только Элеонора парила над ним, даря ему божественное вдохновение.

Как мало людей знает о силе утонченной лести! Слушать, как тебя восхваляют с волшебной силой, характерной для Д’Аннунцио, – это, наверное, напоминает ощущения Евы, когда она услышала голос змея в раю. Д’Аннунцио мог заставить любимую женщину ощутить, будто она – центр вселенной. Я помню свою замечательную прогулку с ним в Форе. Мы остановились, и воцарилась тишина. Затем Д’Аннунцио воскликнул: «О, Айседора, только с вами можно оставаться один на один с Природой! Все остальные женщины разрушают пейзаж, и только вы становитесь частью его». (Может ли хоть одна женщина устоять против подобного почитания?) «Вы часть деревьев, неба, вы высшее божество Природы».

Таков был гений Д’Аннунцио. Он заставлял каждую женщину почувствовать себя богиней в своей сфере.

Лежа здесь, в своей постели в Негреско, я пытаюсь проанализировать то, что люди называют памятью. Я ощущаю жар средиземноморского солнца, слышу голоса детей, играющих в соседнем парке, ощущаю тепло своего тела. Я смотрю вниз на свои обнаженные ноги, вытягивая их. Мягкость моей груди, мои руки, которые никогда не бывают в состоянии покоя, но постоянно раскачиваются мягкими волнообразными движениями, и я понимаю, как устала за эти двенадцать лет. Эта грудь таит в себе никогда не прекращающуюся боль, эти руки, лежащие передо мной, отмечены скорбью, и, когда я одна, эти глаза редко бывают сухими. Слезы струятся уже двенадцать лет с того самого дня, когда, лежа на другой кушетке, я была внезапно разбужена громким криком. Повернувшись, увидела Л., похожего на раненого: «Дети погибли!»

Помню, как меня охватило какое-то странное болезненное состояние, и только в горле что-то горело, словно я проглотила раскаленные угли. Но я не могла осознать происшедшего. Я заговорила с ним очень мягко, попыталась успокоить его; сказала, что этого не может быть. Затем пришли другие, но я не могла представить, что произошло. Вошел мужчина с темной бородкой. Мне сказали, что это врач. «Это неправда, – произнес он. – Я спасу их».

Я поверила ему. Хотела пойти с ним, но меня удержали. Теперь я знаю – они так поступили, потому что не хотели, чтобы я узнала о том, что надежды нет. Все боялись, что я сойду с ума от потрясения, но я пребывала в состоянии экзальтации, видела, что все вокруг плачут, но сама не плакала, напротив, испытывала огромное желание утешить каждого. Теперь, оглядываясь назад, мне трудно понять странное состояние моей души. Означало ли это, что на меня снизошло ясновидение, и я знала, что смерти не существует и две эти маленькие холодные восковые фигурки были не моими детьми, а всего лишь их старой одеждой и что души моих детей продолжали жить в сиянии, оставаясь вечно живыми? Только дважды издается материнский нечеловеческий крик – при рождении и при смерти, ибо, почувствовав в своих ладонях эти маленькие холодные ручки, которые уже никогда не ответят на мое пожатие, я услыхала свой крик, точно такой же, как при их рождении. Почему такой же – ведь один крик величайшей радости, другой – горя? Не знаю почему, но только знаю, что они одинаковые. Возможно, во всей вселенной существует один крик, включающий в себя скорбь, радость, исступленный восторг и сильнейшую боль, – материнский крик сотворения.

Глава 1

Характер ребенка определяется еще в утробе матери. До моего рождения моя мать оказалась в трагическом положении и испытывала огромные душевные мучения. Она не могла есть ничего, кроме замороженных устриц и охлажденного шампанского со льдом. Если у меня спрашивают, когда я начала танцевать, я отвечаю: «В утробе матери, возможно, из-за шампанского и устриц – пищи Афродиты».

Мама в то время переживала такие трагические потрясения, что часто говорила: «Этот ребенок, который вот-вот родится, не будет нормальным». Она ожидала какого-то монстра. И действительно, с первого мгновения появления на свет я принялась так неистово размахивать руками и ногами, что мама воскликнула: «Видите, я была права, этот ребенок – маньяк!» Но позже, когда меня помещали в ходунки в центре стола, я забавляла всю семью и друзей, танцуя под любую музыку.

Мое первое воспоминание связано с пожаром. Помню, как меня выбросили из окна верхнего этажа прямо в руки к полицейскому. Мне, наверное, было года два или три, но я отчетливо помню чувство успокоения, охватившее меня среди всей этой суматохи – криков и пламени, уверенности, веявшей от полицейского, когда я обхватила ручонками его шею. Похоже, он был ирландцем. Я слышала, как мама, обезумев, кричала: «Мои мальчики, мои мальчики!» – и видела, как толпа удерживала ее, чтобы она не вбежала в здание, где, по ее мнению, остались двое моих братьев. Позже, помнится, обоих мальчиков нашли сидящими на полу бара, надевающими ботинки и чулки, а затем мы ехали куда-то в карете, а потом я сидела на прилавке, попивая горячий шоколад.

Я родилась у моря и заметила, что все значительные события моей жизни также происходили у моря. Моя первая идея движения, танца, безусловно, берет начало от ритма волн. Я родилась под звездой Афродиты. Афродита тоже родилась из моря, и, когда ее звезда восходит, события складываются для меня благоприятно. В эти периоды жизнь протекает легко, и я способна творить. Я также обратила внимание на то, что вслед за исчезновением этой звезды в мою жизнь приходит какое-нибудь несчастье. Такая наука, как астрология, сегодня, возможно, не так важна, как во времена древних египтян и халдеев, но, безусловно, наша психическая жизнь находится под влиянием планет, и, если бы родители понимали это, они стали бы изучать звезды, чтобы создать самых прекрасных детей.

Мне также кажется, что большое значение в жизни ребенка имеет то, где он родился – у моря или в горах. Море всегда влекло меня, в то время как в горах у меня возникает смутное чувство дискомфорта и желание улететь. Горы вызывают у меня ощущение, будто я пленница земли. Когда я смотрю на их вершины, они не порождают во мне восхищения, как обычно у туристов, но лишь желание взмыть над ними и скрыться. Моя жизнь и мое искусство рождены морем. Мне следует благодарить судьбу за то, что во времена нашей юности мама была бедна. Она не могла позволить заводить для своих детей ни слуг, ни гувернанток, – благодаря этому ребенком я могла вести жизнь близкую к природе и всегда пользовалась такой возможностью. Моя мать, будучи музыкантшей, зарабатывала на жизнь уроками музыки, поскольку она давала уроки ученикам у них на дому, ее целыми днями до позднего вечера не бывало дома. Когда мне удавалось бежать из школьной темницы, я чувствовала себя свободной – могла блуждать у моря и предаваться своим мечтам. Как я жалела нарядных детей, которых постоянно опекали и защищали няни и гувернантки! Что у них за жизнь?! Моя мать была слишком занята, чтобы думать об опасностях, с которыми могли столкнуться ее дети, поэтому мы с братьями с удовольствием бродяжничали, что порой вовлекало нас в приключения, узнав о которых мама, наверное, просто обезумела бы от беспокойства. К счастью, она пребывала в полном неведении. Во всяком случае, к счастью для меня, так как, безусловно, именно этой почти первобытной жизни, не ограниченной какими-то запретами, которую мне позволили вести в детстве, я обязана вдохновением, приведшим к созданию моего танца. Я никогда не была жертвой этих бесконечных «нет», которые так часто отравляют жизнь детям.

Я стала ходить в школу с пяти лет. Думаю, мама немного преувеличила мой возраст. Ей просто необходимо было где-то оставлять меня. Мне кажется, что в ребенке с ранних лет ярко проявляется то, что ему суждено в дальнейшем делать в жизни. Я всегда была танцовщицей и революционеркой. Моя мама, крещенная и воспитанная в ирландской семье, была истинной католичкой до тех пор, пока не обнаружила, что мой отец вовсе не является тем образцом совершенства, которым она его считала. Она развелась с ним и, оставшись с четырьмя детьми, лицом к лицу столкнулась со всеми проблемами, которые только может предоставить жизнь. С этого времени ее вера в католическую религию резко сменилась явным атеизмом, и она стала последовательницей Боба Ингерсолла[1], работы которого часто читала нам.

Помимо всего прочего, она решила, что сентиментальность – чепуха, и, когда я была еще совсем маленькой, открыла нам тайну Санта-Клауса. В результате, когда в школе праздновали Рождество и учительница стала раздавать нам конфеты и пирожные со словами: «Посмотрите, дети, что принес вам Санта-Клаус», я встала и решительно заявила: «Я вам не верю, никакого Санта-Клауса нет». Учительница рассердилась и сказала: «Конфеты только для тех девочек, которые верят в Санта-Клауса». – «Тогда не нужно мне ваших конфет», – заявила я. Учительница вышла из себя и, чтобы примерно наказать, велела мне выйти вперед и сесть на пол. Я вышла и, повернувшись лицом к классу, произнесла одну из своих знаменитых речей. «Я не верю ни в какую ложь! – воскликнула я. – Мама сказала мне, что она слишком бедна, чтобы играть роль Санта-Клауса, только богатые матери могут прикидываться Санта-Клаусами и делать подарки».

Тогда учительница схватила меня и попыталась усадить на пол, но я напрягла ноги и ухватилась за нее. В результате всех усилий она добилась только того, что мои каблуки ударяли по паркету. Потерпев неудачу, она поставила меня в угол. Но, даже стоя в углу, я, повернув голову, через плечо кричала: «Санта-Клауса нет, Санта-Клауса нет!» – до тех пор, пока учительница не отослала меня домой. Я шла и всю дорогу восклицала: «Санта-Клауса нет!» Но я так никогда и не оправилась от обиды из-за совершенной несправедливости – ведь меня наказали и лишили конфеты за то, что я сказала правду. Когда я рассказала обо всем матери и спросила: «Разве я не права? Ведь Санта-Клауса нет?» – она ответила: «Нет ни Санта-Клауса, ни Бога, только собственная сила духа может помочь тебе». И этим вечером я уселась на коврике у ее ног, а она читала нам лекции Боба Ингерсолла.

Мне кажется, что общее образование, которое ребенок получает в школе, абсолютно бесполезно. Помню, меня в классе считали или удивительно умной первой ученицей, или же безнадежно глупой, плетущейся в хвосте класса. Все зависело от капризов памяти и от того, потрудилась ли я запомнить, что нам задано выучить, или нет. И независимо от того, ходила ли я в первых ученицах или в последних, для меня это было скучным времяпрепровождением, и я постоянно смотрела на часы в ожидании, когда же наконец стрелка укажет на три и мы будем свободны. Мое настоящее образование происходило по вечерам, когда мать играла нам Бетховена, Шумана, Шуберта, Моцарта, Шопена или читала вслух из Шекспира, Шелли, Китса или Бернса.

Эти часы были полны для нас очарования. Мама в основном читала стихи наизусть, и я, подражая ей, однажды на школьном празднике в шестилетнем возрасте наэлектризовала аудиторию, продекламировав Уильяма Литла «Антоний Клеопатре»:

Я умираю, Египет, умираю!

Стремительно отливает алый поток жизни.

В другой раз, когда учительница потребовала, чтобы каждый ученик написал историю своей жизни, мой рассказ строился приблизительно таким образом:

«Когда мне было пять лет, у нас был домик на Двадцать третьей улице. Так как нам не удалось заплатить квартирную плату, мы не смогли оставаться там и переехали на Семнадцатую улицу, а вскоре, поскольку денег было мало, хозяин нам отказал, так что нам пришлось перебраться на Двадцать вторую улицу, где нам не дали спокойно жить, и мы переехали на Десятую».

Рассказ протекал подобным образом с несметным количеством переездов. Когда я встала и прочла это в школе, учительница ужасно рассердилась. Она решила, что я хочу поиздеваться, и отправила меня к директору, который послал за моей матерью. Когда моя бедная мама прочла сочинение, она разразилась слезами и поклялась, что все это чистая правда. Таков был наш кочевой быт.

Надеюсь, что школы изменились со времени моего детства. Мои воспоминания об обучении в общедоступных школах изобилуют проявлениями грубого непонимания детей. Я отчетливо помню свои страдания, когда пыталась сидеть прямо на жесткой скамье, с пустым желудком и холодными ногами в мокрых башмаках. Учительница казалась мне каким-то бесчеловечным чудовищем, призванным мучить нас. Но дети никогда не расскажут о своих мучениях.

Не могу припомнить, чтобы страдала от своей бедности дома, где мы воспринимали ее как нечто само собой разумеющееся, страдала я только в школе. Для гордого и чувствительного ребенка система общедоступных школ, как ее помню, была столь же унизительной, как каторжная тюрьма. Я всегда восставала против нее.

Когда мне было лет шесть, мама однажды, придя домой, обнаружила, что я собрала полдюжины соседских детей, таких маленьких, что они еще не умели ходить, усадила их перед собой на пол и учила размахивать руками. Она спросила, чем мы занимаемся, и я объяснила ей, что это моя школа танца. Ее это позабавило, и, сев за фортепьяно, она принялась аккомпанировать мне. Школа продолжала действовать и стала весьма популярной. Позже маленькие соседские девочки продолжали приходить, и их родители понемногу платили мне за обучение. Это было началом того, что впоследствии оказалось весьма прибыльным занятием.

Когда мне исполнилось десять лет, классы стали очень большими, и я заявила маме, что мне бесполезно ходить в школу – это пустая трата времени, в то время как я могла бы зарабатывать деньги, что считала наиболее важным делом.

Я стала высоко зачесывать волосы и заявила, будто мне шестнадцать лет. Так как я была довольно высокой для своих лет, все мне верили. Моя сестра Элизабет, воспитывавшаяся у нашей бабушки, позже переехала к нам и стала тоже преподавать в этих классах. Наши занятия пользовались спросом, и мы преподавали во многих домах состоятельных жителей Сан-Франциско.

Глава 2

Поскольку моя мать развелась с отцом, когда я еще была грудным младенцем, я никогда его не видела и как-то спросила одну из тетушек, был ли у меня когда-нибудь отец. Она ответила: «Твой отец был дьяволом, разрушившим жизнь твоей матери». После этого я всегда представляла его себе дьяволом с рогами и хвостом, каким его изображают в книжках, и, когда другие дети в школе рассказывали о своих отцах, я хранила молчание.

Когда мне было семь лет, мы жили в двух пустых комнатах на третьем этаже. Однажды я услыхала звонок у парадной двери и, выйдя в вестибюль, увидела привлекательного господина в высокой шляпе, который спросил:

– Не можешь ли ты мне показать квартиру миссис Дункан?

– Я младшая дочь миссис Дункан, – сказала я.

– Так это моя маленькая принцесса Мопс? – спросил странный господин. (Так он называл меня, когда я была совсем крошкой.)

Он внезапно прижал меня к себе и принялся покрывать мое лицо слезами и поцелуями. Я была чрезвычайно изумлена подобными поступками и спросила у него, кто он. И в ответ услыхала:

– Я твой отец.

Меня обрадовало подобное известие, и я поспешила в комнату, чтобы поделиться новостью с домашними.

– Там человек, который говорит, будто он мой отец.

Мама побледнела, вид у нее был взволнованный. Она встала и, выйдя в соседнюю комнату, заперла за собой дверь. Один из братьев спрятался под кровать, другой залез в буфет, а с сестрой произошел истерический припадок.

– Скажи ему, пусть уходит, скажи ему, пусть уходит! – кричала она.

Я сильно удивилась, но, будучи девочкой вежливой, вернулась в вестибюль и сказала:

– Все нездоровы и не могут вас сегодня принять.

При этих словах незнакомец взял меня за руку и попросил прогуляться с ним.

Мы спустились по лестнице и вышли на улицу. Я семенила рядом с ним, пребывая в состоянии зачарованного замешательства при мысли, что этот красивый господин – мой отец и у него нет ни рогов, ни хвоста, каким я его всегда представляла.

Он привел меня в кафе и накормил до отвала мороженым и пирожными. Я вернулась домой взволнованная, но нашла своих домашних в состоянии глубокого уныния.

– Он совершенно очаровательный человек, придет завтра и снова угостит меня мороженым, – заявила я им.

Но мои родные отказались встречаться с ним, и какое-то время спустя он вернулся к своей новой семье в Лос-Анджелес. После этого я не видела своего отца несколько лет, затем он снова объявился. На этот раз мать смягчилась и согласилась встретиться с ним, а он подарил нам прекрасный дом с большими комнатами для танцев, теннисным кортом, амбаром и ветряной мельницей. Он смог это сделать, потому что нажил свое четвертое состояние. Он уже трижды наживал состояния и терял все. Это четвертое состояние тоже со временем растаяло, а вместе с ним испарилось дом и все прочее. Но несколько лет мы прожили в нем, и он послужил нам спокойной гаванью между двумя штормовыми путешествиями. До крушения я время от времени видела отца, постепенно узнала, что он поэт, и научилась отдавать ему должное. Среди его стихотворений было одно, которое в какой-то мере явилось пророческим предсказанием моей творческой судьбы.

Я рассказываю кое-что из истории моего отца, потому что эти ранние впечатления наложили огромный отпечаток на мою дальнейшую жизнь. С одной стороны, я питала воображение сентиментальными романами, в то время как с другой – перед моими глазами был практический пример семейной жизни. Все мое детство, казалось, прошло под черной тенью этого таинственного отца, о котором никто никогда не говорил, а ужасное слово «развод» запечатлелось на чувствительной пластинке моей памяти. Поскольку я не могла ни к кому обратиться за объяснением подобных вещей, попыталась обдумать их сама. Большинство прочитанных мною романов заканчивалось браком и тем благословенным состоянием, о котором больше не было оснований писать. Но в некоторых из этих книг, особенно в «Адаме Биде» Джорджа Элиота, речь шла о девушке, которая не вышла замуж, о нежеланном ребенке и об ужасном бесчестье, обрушившемся на голову несчастной матери. Меня потрясла несправедливость подобного положения вещей для женщины, и, сопоставив это с историей моих отца и матери, я раз и навсегда решила посвятить свою жизнь борьбе против брака за эмансипацию женщин и за право иметь ребенка или нескольких детей по собственному желанию, стала защищать их права и достоинство. Подобные идеи у небольшой двенадцатилетней девочки могут показаться странными, но жизненные обстоятельства сделали меня не по годам развитой. Я ознакомилась с брачным законодательством и с возмущением узнала о рабском положении женщин. Я стала пристально всматриваться в лица замужних женщин, подруг моей матери, и почувствовала, что на каждой из них лежит печать зеленоглазого чудовища и клеймо рабыни. И тогда я поклялась, что никогда не унижусь до подобного положения. И эту клятву я всегда выполняла, даже когда столкнулась с отчуждением матери и непониманием всего мира. Одно из положительных деяний советского правительства – упразднение брака. У них два человека расписываются в книге, и под подписью значится: «Эта подпись не возлагает никакой ответственности ни на одну из сторон и может быть аннулирована по желанию каждой из них». Подобный брак – единственное соглашение, на которое может пойти свободомыслящая женщина, и единственная форма брака, под которой я когда-либо подписывалась.

Сейчас, полагаю, мои идеи в большей или меньшей степени разделяет любая женщина, наделенная свободным духом, но двадцать лет назад мой отказ выходить замуж и личный пример, доказывающий право женщины рожать детей вне брака, вызвал полное непонимание. Многое изменилось, и в наших умах произошла столь значительная революция, что сегодня, думаю, каждая интеллигентная женщина согласится со мной, что этическая сторона брачного кодекса совершенно для нее неприемлема. И если, невзирая на все сказанное, интеллигентные женщины продолжают выходить замуж, это происходит потому, что им не хватает мужества отстаивать свои убеждения, и если вы прочтете список разводов за последние десять лет, то поймете, что я говорю правду. Многие женщины, перед которыми я проповедовала доктрину свободы, слабо возражали: «Но кто же тогда станет содержать детей?» По-моему, если брачная церемония необходима как своего рода защита, призванная обеспечить поддержку детей по принуждению, значит, вы выходите замуж за человека, который, как вы подозреваете, при определенных условиях откажется обеспечивать своих детей, а это довольно низкое предположение. Значит, вы выходите замуж за мужчину, которого заранее подозреваете в непорядочности. Но я не такого невысокого мнения о мужчинах, чтобы полагать, будто большинство из них столь низкие человеческие экземпляры.

Благодаря матери вся наша жизнь в детстве была пронизана музыкой и поэзией. Вечерами она нередко садилась за пианино и играла часами, у нас не было установленного времени, когда следовало вставать или ложиться спать, и вообще наша жизнь не подчинялась какой-либо дисциплине. Напротив, думаю, мама забывала о нас, погрузившись в свою музыку или декламацию поэзии, и не обращала внимания на то, что происходило вокруг. Одна из ее сестер, наша тетя Огаста, была тоже потрясающе талантливой. Часто навещая нас, она участвовала в домашних театральных постановках. Она была необыкновенно красивой, с черными глазами и угольно-черными волосами. Я помню ее одетой в короткие черные бархатные штаны Гамлета. Обладая прекрасным голосом, она могла бы сделать блестящую карьеру в качестве певицы, если бы ее отец с матерью не смотрели на все, связанное с театром, как на дьявольские происки. Теперь я понимаю, что вся ее жизнь оказалась разрушенной из-за того, чему теперь трудно найти объяснение – из-за пуританского духа Америки. Первые поселенцы Америки привезли с собой это психическое состояние, которое так никогда и не было утрачено. И сила их характера в полной мере проявилась в этой первобытной стране, где им приходилось смирять индейцев и приручать диких животных. Но точно так же они пытались смирять и самих себя, что порой приводило к катастрофическим последствиям.

С раннего детства моя тетя Огаста была подавлена этим пуританским духом. Ее красота, непосредственность, восхитительный голос – все было уничтожено. Что заставляло людей в те времена восклицать: «Я предпочел бы видеть свою дочь мертвой, чем выступающей на сцене»? Почти невозможно понять подобные настроения в наши дни, когда знаменитых актеров и актрис принимают в самом избранном обществе.

Думаю, благодаря своей ирландской крови мы, дети, всегда восставали против пуританской тирании.

Переехав в большой дом, подаренный нам отцом, мой брат Огастин первым делом организовал театр в амбаре. Помню, он вырезал кусок из мехового ковра в гостиной, чтобы сделать бороду Рип Ван Винкля, образ которого воплотил столь реалистично, что я разразилась слезами, наблюдая за ним из ложи среди публики. Все мы были чрезвычайно эмоциональными и не подчинялись давлению.

Маленький театрик понемногу разрастался и постепенно приобрел известность в округе. Впоследствии у нас возникла мысль устроить турне по побережью. Я танцевала, Огастин декламировал стихи, а затем мы все разыгрывали комедию, в которой Элизабет и Реймонд тоже принимали участие. Хотя тогда мне было всего лишь двенадцать лет, да и остальные не достигли еще двадцати, эти поездки по побережью в Санта-Клару, Санта-Розу, Санта-Барбару и так далее были весьма успешными.

Доминирующим мотивом моего детства стал постоянный дух мятежа против узости общества, в котором мы жили, против ограниченности жизни и все возрастающее желание бежать на восток, где, как мне казалось, не было такой косности. Как часто я произносила речи перед членами своей семьи и родственниками, всегда заканчивая их словами: «Мы должны уехать отсюда. Здесь мы никогда не сможем чего-либо добиться».

Я была самой смелой из всей семьи и, когда дома было абсолютно нечего есть, добровольно отправлялась к мяснику и хитростью выманивала у него бараньи котлеты в долг. Меня посылали и к булочнику, чтобы убедить его продолжать отпускать нам товары в кредит. Я получала истинное наслаждение от этих авантюрных приключений, особенно если мне сопутствовал успех, а он мне часто сопутствовал. По пути домой я обычно всю дорогу танцевала от радости, неся добычу и ощущая себя разбойником с большой дороги. И это было для меня хорошим образованием, так как, научившись обхаживать свирепых мясников, я приобрела опыт, сделавший для меня возможным впоследствии смело встречать лицом к лицу столь же свирепых импресарио.

Помню, как однажды, когда была еще маленькой девочкой, я нашла мать плачущей над вещицами, которые она связала на продажу, но которые у нее не приняли в магазине. Я забрала у нее корзинку и, надев на голову одну из вязаных шапочек, а на руки – перчатки, отправилась от двери к двери, предлагая их на продажу. Я продала их все и принесла домой в два раза больше денег, чем мама получила бы за них в магазине.

Когда я слышу, как отцы семейств утверждают, будто они работают для того, чтобы оставить побольше денег своим детям, мне интересно, понимают ли они, что, поступая подобным образом, обедняют жизнь своих детей, лишают их авантюрного духа приключений, так как каждый лишний доллар, оставленный детям, делает их слабее. Самое лучшее наследство, которое вы можете оставить своему ребенку, – позволить ему идти своим путем, встать полностью на собственные ноги. Преподавательская деятельность приводила нас с сестрой в самые богатые дома Сан-Франциско, но я не завидовала этим богатым детям, напротив, я жалела их. Меня изумляла ничтожность и глупость их жизни, и по сравнению с этими детьми миллионеров я казалась себе в тысячу раз богаче во всем, что делало жизнь стоящей.

Наша преподавательская слава возрастала. Мы называли свое обучение новой системой танца, хотя в действительности никакой системы у нас не было. Я следовала полету своей фантазии и импровизировала, обучая любому красивому движению, приходившему мне в голову. Один из моих первых танцев был основан на стихотворении Лонгфелло «Из лука ввысь взвилась стрела…»[2]. Я обычно читала стихотворение и учила детей передавать его значение жестами и движениями. По вечерам мама играла нам, а я сочиняла танцы. Одна милая пожилая дама, друг нашей семьи, жившая прежде в Вене, а теперь часто приходившая к нам по вечерам, сказала, будто я напоминаю ей Фанни Эльслер. Она рассказывала нам о триумфах балерины и предрекала: «Айседора станет второй Фанни Эльслер» – и этим пробуждала во мне честолюбивые мечты. Она посоветовала матери отвести меня к знаменитому преподавателю балета в Сан-Франциско, но его уроки не доставляли мне удовольствия. Когда преподаватель велел мне встать на носки, я спросила его: «Зачем?» Он ответил: «Потому что это красиво», а я возразила, что это безобразно и противоречит человеческой природе. После третьего урока я оставила его классы и никогда уже не возвращалась. Эта неуклюжая и заурядная гимнастика, которую он называл танцем, только разрушала мою мечту. Я же мечтала о совершенно ином танце. Еще в точности не зная, каким он будет, я пробиралась ощупью по направлению к невидимому миру, в который, как предполагала, я смогла бы зайти, если бы нашла ключ. Мое искусство уже жило во мне, когда я была маленькой девочкой, и благодаря героическому и безрассудно смелому духу моей матери оно не было подавлено. Я полагаю, что бы ни собирался ребенок делать в жизни, следует начинать в раннем детстве. Интересно, многие ли родители понимают, что при помощи так называемого образования, которое они дают детям, они только загоняют их в рамки заурядности, лишая возможности совершить нечто прекрасное или оригинальное. Но пожалуй, так и должно быть, иначе кто бы нам поставлял тысячи торговых и банковских служащих, столь необходимых для организованной цивилизованной жизни.

У моей матери было четверо детей. Возможно, с помощью системы принуждения и образования она смогла бы превратить нас в практичных граждан, и порой она сокрушалась: «Почему все четверо непременно должны стать артистами, и ни один – практичным человеком?» Но именно ее прекрасная и неутомимая душа сделала из нас артистов. Моя мать была равнодушна к материальным ценностям и нас научила с презрением и насмешкой относиться ко всяческим видам собственности, таким, как дома, мебель и прочие вещи. Следуя ее примеру, я никогда в жизни не носила драгоценностей. Она учила нас, что подобные вещи являются всего лишь помехой.

Оставив школу, я стала страстной читательницей. В Окленде, где мы тогда жили, была публичная библиотека; на каком расстоянии от библиотеки мы ни находились бы, я бежала, пританцовывала или скакала всю дорогу туда и обратно. Библиотекарем там была удивительная и прекрасная женщина, калифорнийская поэтесса Айна Кулбрит. Она всячески поощряла мое стремление к чтению, и, кажется, ей доставляло удовольствие, когда я просила хорошие книги. У нее были прекрасные глаза, пылавшие огнем и страстью. Впоследствии я узнала, что мой отец когда-то был безумно влюблен в нее. Она, очевидно, являлась величайшей страстью его жизни. И похоже, невидимая нить обстоятельств привела меня к ней.

Тогда я прочла все книги Диккенса, Теккерея, Шекспира и, кроме того, тысячи романов, хороших и плохих, вдохновенных творений и хлама – я поглощала все. Обычно я просиживала ночи напролет, читая до зари при свете огарков свечи, которые собирала целый день. Я также начала писать роман и издавать газету, которую писала полностью сама: редакционные статьи, местные новости и новеллы. Кроме того, я вела дневник, для которого изобрела собственный тайный язык, так как у меня появилась большая тайна – я влюбилась.

Помимо детских классов, мы с сестрой принимали учеников постарше, которых она обучала так называемым «светским танцам» – вальсу, мазурке, польке и т. д. И среди этих учеников было два молодых человека, один врач, другой аптекарь. Последний был изумительно красив и носил восхитительное имя Вернон. Мне было тогда одиннадцать лет, но выглядела я старше, так как зачесывала волосы вверх и носила длинные платья. Я записала в свой дневник, что безумно, страстно влюблена, и верила, будто так и есть. Догадывался ли Вернон об этом, мне неведомо. Тогда я была слишком застенчива, чтобы открыть свою страсть. Мы ходили на балы и танцы, где он танцевал почти все время со мной, а потом я сидела до зари, делясь со своим дневником потрясающими волнениями, которые испытала, «паря», как я выражалась, в его объятиях. Днем он работал в аптеке на главной улице, и я преодолевала порой по нескольку миль только для того, чтобы пройти мимо аптеки. Иногда мне удавалось собраться с духом, чтобы зайти и сказать: «Здравствуйте». Я также разузнала, где он снимает комнату, и часто убегала из дому по вечерам, чтобы посмотреть на свет в его окне. Эта страсть продолжалась два года, и мне казалось, будто я ужасно страдаю. В конце второго года он объявил о своей предстоящей женитьбе на молоденькой девушке из оклендского общества. Я излила свое отчаяние на страницы дневника. Помню день его свадьбы и чувства, которые испытала, когда увидела его идущим к алтарю с некрасивой девушкой в белой вуали. После этого я не видела его.

В последний раз, когда я танцевала в Сан-Франциско, в мою гримерную вошел мужчина с белыми как снег волосами, но моложавый и очень красивый. Я тотчас же узнала его. Это был Вернон. Я подумала, что по прошествии стольких лет могу рассказать ему о своей юношеской страстной любви. Я полагала, что это позабавит его, но он ужасно испугался и принялся говорить о своей жене, той некрасивой девушке, которая, оказывается, была еще жива и которую он по-прежнему любил. Какой простой может быть жизнь некоторых людей!

Это была моя первая любовь. Я была безумно влюблена и, полагаю, с тех пор никогда не переставала пребывать в состоянии подобной влюбленности. В настоящее время я постепенно выздоравливаю от последнего приступа, который оказался неистовым и бедственным. Я, если можно так выразиться, нахожусь в состоянии некоего выздоровительного антракта перед финальным актом. А может, представление окончено? Я могла бы опубликовать свою фотографию и спросить читателей, что они думают по этому поводу.

Глава 3

Под влиянием прочитанных книг я решила покинуть Сан-Франциско и уехать за границу. У меня возникла идея поехать с какой-нибудь большой театральной труппой. Как-то раз я отправилась к импресарио такой труппы, выступавшей с недельными гастролями в Сан-Франциско, и попросила позволения протанцевать перед ним. Испытание состоялось утром на большой темной пустой сцене. Моя мать аккомпанировала мне. Я танцевала в короткой белой тунике под фрагменты «Песен без слов» Мендельсона. Когда музыка смолкла, директор некоторое время хранил молчание, а затем, повернувшись к маме, сказал:

– Такое непригодно для театра, скорее подойдет для церкви. Я вам советую забрать свою девочку домой.

Разочарованная, но не убежденная, я стала строить новые планы отъезда. Я созвала семью на совет и в часовой речи постаралась убедить их, что жить в Сан-Франциско невозможно. Мама была немного ошеломлена, но готова следовать за мной куда угодно; и мы вдвоем выехали первыми, купив два билета до Чикаго. Сестра и братья оставались пока в Сан-Франциско, они должны были последовать за нами, когда я разбогатею и смогу обеспечивать семью.

Когда жарким июньским днем мы прибыли в Чикаго, с нами был маленький дорожный сундучок, кое-какие старомодные драгоценности моей бабушки и двадцать пять долларов. Я надеялась, что сразу же получу ангажемент и все будет чрезвычайно легко и просто. Но не тут-то было. Захватив свою короткую греческую тунику, я посетила всех импресарио, одного за другим, танцуя перед ними, но их мнения всегда совпадали с мнением первого. «Это восхитительно, – говорили они, – но не для театра».

Проходили недели, и наши деньги закончились, заклад бабушкиных драгоценностей дал нам немного. Произошло неизбежное – мы не смогли внести плату за комнату, все наши пожитки удержали, а мы однажды оказались на улице без гроша в кармане.

У меня на платье еще оставался воротничок из настоящего кружева, и весь тот день я бродила под лучами палящего солнца, стараясь продать этот кружевной воротничок. Наконец к вечеру мне это удалось. (Кажется, я продала его за десять долларов.) Это было очень красивое ирландское кружево, и я выручила за него достаточно денег, чтобы заплатить за комнату. На оставшиеся деньги я решила купить коробку помидоров, и в течение недели мы питались лишь этими помидорами без хлеба и соли. Моя бедная мать настолько ослабела, что не могла даже садиться. А я вставала рано утром и отправлялась в путь, пытаясь встречаться с различными импресарио, но, наконец, решила взяться за любую работу, какую только смогу найти, и обратилась в бюро найма.

– Что вы умеете делать? – спросила меня женщина, сидевшая за конторкой.

– Все, – ответила я.

– Надо же, а выглядите так, словно ничего не умеете делать!

В отчаянии я однажды обратилась к директору «Мейсоник темпл руф гарден». С большой сигарой во рту, надвинув шляпу на один глаз, он с надменным видом наблюдал, как я ношусь взад и вперед под звуки «Весенней песни» Мендельсона.

– Что ж, вы очень хорошенькая и грациозная, – заявил он, – и, если бы вы заменили все это на что-нибудь более энергичное, с перцем, я бы нанял вас.

Я подумала о моей бедной матери, теряющей дома последние силы, доедая остатки помидоров, и спросила, что он подразумевает под «перцем».

– Ну, – протянул он, – совсем не то, что вы танцуете. Что-нибудь с юбками, оборками и вскидыванием ног. Сначала вы можете исполнить греческую вещицу, а затем что-нибудь с оборками и прыжками, получится интересная перемена.

Но где мне было взять оборки? Я понимала, что просить в долг или аванс бесполезно, и лишь сказала, что вернусь на следующий день с оборками, прыжками и перцем. Я вышла. Был жаркий день – обычная чикагская погода. Я брела по улице, усталая, чуть не падающая в обморок от голода, когда увидела перед собой один из больших магазинов Маршалла Филда. Я зашла и спросила управляющего. Меня провели в контору, и я увидела сидящего за письменным столом молодого человека. Он казался доброжелательным, и я объяснила ему, что мне к завтрашнему утру нужна юбка с оборками и, если он предоставит мне кредит, я с легкостью расплачусь с ним из ангажемента. Сама не знаю, что побудило этого молодого человека согласиться исполнить мою просьбу, но тем не менее он сделал это.

Спустя годы я встретила его уже как мультимиллионера мистера Гордона Селфриджа. Я купила материал: белый и красный для юбок и кружевные оборки – и, вернувшись домой со свертком под мышкой, нашла свою мать почти при последнем издыхании. Но она мужественно села в постели и принялась шить мне костюм. Она проработала всю ночь и к утру пришила последнюю оборку. С этим костюмом я вернулась к директору «руф гарден». Оркестр был готов к просмотру.

– Какую музыку? – спросил директор.

Я не продумала это, но попросила «Вашингтонскую почту», которая была тогда очень популярна. Музыка заиграла, и я старалась изо всех сил, импровизируя перед директором танец с перцем. Он был очень доволен, вынул сигару изо рта и сказал:

– Превосходно! Можете завтра же вечером начинать, а я выпущу специальный анонс.

Он заплатил мне пятьдесят долларов за неделю и был настолько любезен, что выдал их мне авансом.

Я имела большой успех, выступая под вымышленным именем в этом крытом саду, но все это внушало мне отвращение, и, когда в конце недели он предложил мне продлить ангажемент или даже организовать турне, я отказалась. Мы были спасены от голодной смерти, и я не хотела больше забавлять публику тем, что противоречило моим идеалам. Это был первый и последний раз, когда я поступила подобным образом. Я считаю, что то лето было одним из самых тяжелых в моей жизни, и с тех пор каждый раз, как я приезжала в Чикаго, вид его улиц вызывал во мне отвратительное ощущение голода.

Но во время всех этих ужасных испытаний моя мужественная мама ни разу не предлагала мне вернуться домой.

Однажды кто-то дал мне рекомендательную карточку к журналистке по имени Амбер, которая была помощницей редактора одной крупной чикагской газеты. Я отправилась к ней. Она оказалась высокой, очень худой рыжеволосой женщиной лет пятидесяти пяти. Я изложила ей свои идеи по поводу танца, она весьма доброжелательно выслушала меня и пригласила нас с матерью прийти в «Богемию», где, как она утверждала, мы встретим художников и литераторов. В тот же вечер мы отправились в клуб. Он находился наверху высокого здания и состоял из нескольких простых, никак не украшенных комнат, обставленных столами и стульями, переполненных самыми необыкновенными людьми, которых я когда-либо встречала. Среди них находилась Амбер, выкрикивавшая громким, похожим на мужской голосом:

– Все добрые богемцы, собирайтесь! Все добрые богемцы, собирайтесь!

И каждый раз, как она призывала богемцев собираться, они поднимали свои пивные кружки и отвечали одобрительными возгласами и песнями.

И посреди всего этого бедлама выступила я со своим религиозным танцем. Богемцы пришли в замешательство. Они не знали, как его воспринимать. Но, несмотря на это, они сочли меня милой девчушкой и пригласили приходить каждый вечер и присоединяться к добрым богемцам.

Богемцы представляли собой самую удивительную группу людей – поэтов, художников и актеров различных национальностей. Казалось, у них была только одна общая черта – ни у кого из них не было ни цента. И я подозреваю, что многим богемцам просто нечего было бы есть, так же как и нам с мамой, если бы ни сандвичи и пиво, которые они находили в клубе, поставляемые благодаря щедрости Амбер.

Среди богемцев был поляк, по фамилии Мироцкий, человек лет сорока пяти, с огромной копной рыжих вьющихся волос, рыжей бородой и проницательными голубыми глазами. Обычно он сидел в углу, курил трубку и наблюдал за «дивертисментами» богемцев с чуть иронической улыбкой. Но он единственный из всей толпы, для которой я в те дни танцевала, понимал мои идеалы и мое творчество. Он тоже был очень беден, и все же он часто приглашал нас с мамой в какой-нибудь маленький ресторанчик пообедать или отвозил нас на трамвае за город, чтобы позавтракать в лесу. Он страстно любил золотарник и, когда приходил ко мне, всегда приносил его охапками, красновато-золотистые цветы золотарника теперь всегда ассоциируются для меня с рыжими волосами и бородой Мироцкого…

Он был чрезвычайно странным человеком, поэтом и художником, пытался зарабатывать на жизнь, занимаясь каким-то бизнесом в Чикаго, но ему это не удавалось, и он чуть не умирал здесь с голоду.

В ту пору я была всего лишь молоденькой девушкой, слишком юной, чтобы понять его трагедию или его любовь. Полагаю, что в те искушенные времена никому и в голову не могло прийти, насколько наивными и невинными были американцы. Мои представления о жизни были тогда исключительно лирическими и романтическими. Я еще не испытывала сама и не имела ни малейшего представления о физиологической стороне любви, и только много лет спустя поняла, какую безумную страсть я внушила Мироцкому. Этот мужчина сорока пяти лет или около того влюбился безумно, страстно, как может влюбиться только поляк, в наивную, невинную девочку, какой я тогда была. Мама, очевидно, ни о чем не подозревала и позволяла нам подолгу оставаться наедине. Свидания и долгие прогулки по лесу возымели свое психологическое воздействие. Когда в конце концов он не сумел устоять от соблазна и, поцеловав меня, сделал предложение, я поверила, что это будет единственная и величайшая любовь моей жизни.

Но лето заканчивалось, и у нас совершенно не было денег. Я решила, что надеяться в Чикаго не на что, и мы должны уехать в Нью-Йорк. Но как? Однажды я прочла в газете, что великий Огастин Дейли[3] со своей труппой гастролирует в городе, в качестве звезды выступает Ада Реган[4]. Я решила, что непременно должна увидеть этого великого человека, имевшего репутацию наиболее любящего искусство и самого эстетичного театрального режиссера Америки. Я простояла много дней и вечеров у служебного входа в театр, посылая записки со своим именем и просьбой увидеться с Огастином Дейли. Мне отвечали, что он слишком занят, и предлагали встретиться с его помощником. Но я отказывалась, утверждая, что должна встретиться с самим Огастином Дейли по очень важному делу. Наконец однажды вечером, уже в сумерках, мне позволили предстать перед властелином. Огастин Дейли был необычайно привлекательным человеком, но по отношению к незнакомцам он умел принимать совершенно свирепый вид. Я испугалась, но, собрав все свое мужество, произнесла длинную и экстраординарную речь:

– У меня есть великая идея, которую я хочу изложить перед вами, мистер Дейли, и вы, возможно, единственный человек в этой стране, который способен понять ее. Я открыла танец. Я открыла искусство, которое пребывало в забвении в течение двух тысяч лет. Вы превосходный художник, но вашему театру недостает одного: того, что делало греческий театр великим, и это искусство танца – трагический хор. Без него театр подобен голове и туловищу, лишенным ног, которые бы несли их. Я приношу вам танец. Приношу идею, которая способна революционизировать нашу эпоху в целом. Где я ее почерпнула? У Тихого океана, у колышущихся хвойных лесов Сьерра-Невады. Я увидела идеальную фигуру юной Америки, танцующей на вершине Скалистых гор. Лучший поэт нашей страны Уолт Уитмен. Я открыла танец, достойный поэм Уолта Уитмена. Я воистину духовная дочь Уолта Уитмена. Для детей Америки я создам новый танец, который выразит Америку. Я приношу в ваш театр живую душу, которой ему недоставало, душу танцовщицы. Ведь вы знаете, – продолжала я, пытаясь не обращать внимания на нетерпеливые попытки великого режиссера прервать меня («Вполне достаточно! Вполне достаточно!»), – ведь вы знаете, что у истоков рождения театра был танец, что первый актер был танцовщиком. Он танцевал и пел. Это было рождение трагедии, и до тех пор, пока танцовщик во всем спонтанном величии искусства не вернется в театр, ваш театр не достигнет своей подлинной выразительности!

Похоже, Огастин Дейли просто не знал, что делать с этим странным, худым ребенком, осмелившимся обратиться к нему с подобной горячей речью. Он только бросил:

– У меня есть небольшая роль в пантомиме, которую я ставлю в Нью-Йорке. Можете явиться на репетиции первого октября, и, если вы подойдете, мы вас наймем. Как вас зовут?

– Меня зовут Айседора, – ответила я.

– Айседора. Красивое имя, – заметил он. – Что ж, Айседора, увидимся в Нью-Йорке первого октября.

Охваченная радостью, я бросилась домой к матери.

– Наконец-то меня кто-то оценил, мама, – сообщила я. – Меня нанял великий Огастин Дейли. К первому октября мы должны быть в Нью-Йорке.

– Хорошо, – сказала мама, – но как мы достанем билеты на поезд?

Это был вопрос. Мне в голову пришла идея, и я послала одному из друзей в Сан-Франциско телеграмму следующего содержания: «Триумфальный ангажемент. Огастин Дейли. Должна быть в Нью-Йорке первого октября. Вышлите сто долларов на проезд».

И чудо произошло. Деньги прибыли. Прибыли деньги и вместе с ними моя сестра Элизабет и брат Огастин. Вдохновленные моей телеграммой, они решили, что семейное благосостояние составлено. И все же нам, охваченным безумным волнением и счастливыми ожиданиями, удалось купить билеты на поезд в Нью-Йорк. «Наконец-то мир узнает меня!» – думала я. Если бы я только знала, какие тяжелые времена мне предстоит пережить, прежде чем это осуществится, я, наверное, лишилась бы мужества.

Иван Мироцкий пришел в отчаяние при мысли о разлуке со мной. Но мы поклялись друг другу в вечной любви, и я объяснила ему, как легко нам будет пожениться, когда я добьюсь благосостояния в Нью-Йорке. Не то чтобы я поверила в брак, но в то время я считала это необходимым, чтобы доставить удовольствие маме. Тогда я еще в полной мере не отстаивала свободную любовь, как стала делать впоследствии.

Глава 4

Мое первое впечатление от Нью-Йорка, что он гораздо красивее и больше связан с искусством, чем Чикаго. К тому же я была рада снова оказаться у моря. Мне всегда было душно в удаленных от моря городах.

Мы остановились в пансионе в одной из боковых улиц, отходящих от Шестой авеню. В этом пансионе собралась довольно странная компания. У них, как и у «богемцев», казалось, была только одна общая черта: никто из них не мог оплатить свои счета, и все они жили под постоянной угрозой выселения.

Однажды утром я явилась к служебному входу театра Дейли и снова предстала перед лицом великого человека. Я попыталась вновь объяснить ему свои идеи, но он казался очень занятым и чем-то обеспокоенным.

– Нам удалось привлечь к участию в постановке величайшую звезду пантомимы из Парижа Джейн Мей, – сказал он. – Есть роль и для вас, если вы можете играть в пантомиме.

Пантомима никогда не казалась мне настоящим искусством. Движения – это лирические и эмоциональные выражения, которые порой не имеют ничего общего со словами, а в пантомиме люди заменяют слова жестами, так что это и не искусство танца, и не искусство актера, а нечто безнадежно бесплодное, находящееся между этими двумя искусствами. Однако мне ничего не оставалось делать, кроме как согласиться принять роль. Я взяла ее домой, чтобы выучить, но вещь в целом показалась мне чрезвычайно глупой и недостойной моих стремлений и идеалов.

Первая же репетиция привела к ужасному разочарованию. Джейн Мей оказалась маленькой женщиной со вспыльчивым нравом, впадавшей в гнев по любому поводу. Когда мне объяснили, что я должна показать на нее, чтобы сказать ТЫ, прижать руку к сердцу, чтобы сказать ЛЮБИШЬ, а затем приняться неистово бить себя по груди, чтобы сказать МЕНЯ, все это показалось мне слишком нелепым. Я не смогла отнестись к этому достаточно серьезно и выполнила настолько плохо, что Джейн Мей возмутилась и заявила мистеру Дейли, что у меня абсолютно нет таланта и я не могу исполнять роль. Услышав ее слова, я поняла, что для нас это означает полностью оказаться во власти безжалостной хозяйки нашего ужасного пансиона. Перед моим мысленным взором предстала картина, как накануне молоденькую танцовщицу кордебалета выставили на улицу, не вернув ей чемодан, вспомнила обо всех испытаниях, которые моей бедной маме пришлось перенести в Чикаго. При мысли об этом слезы подступили к глазам и покатились по щекам. Наверное, у меня был чрезвычайно трагический и несчастный вид, так как на лице мистера Дейли появилось более мягкое выражение. Он потрепал меня по плечу и сказал Джейн Мей:

– Видите, как выразительно она плачет. Она научится.

Но эти репетиции были для меня мукой. Мне велели делать движения, казавшиеся мне в высшей степени вульгарными и глупыми и не имевшие никакой связи с музыкой, под которую исполнялись. Но молодость легко приспосабливается, и мне, наконец, удалось понять настроение роли.

Джейн Мей исполняла роль Пьеро, в спектакле была сцена, где мне предстояло объясняться ему в любви. Под три различных музыкальных такта я должна была приблизиться и трижды поцеловать Пьеро в щеку. На генеральной репетиции я проделала это столь энергично, что оставила отпечаток своих красных губ на белой щеке Пьеро. При этом он превратился в совершенно рассвирепевшую Джейн Мей, влепившую мне пощечину. Прелестное вступление в театральную жизнь!

И все же по мере того, как проходили репетиции, я не могла сдержать восхищения перед удивительной выразительностью этой мимической актрисы. Если бы она не оказалась в плену фальшивых и пустых форм пантомимы, то могла бы стать великой танцовщицей. Но формы были слишком ограниченны. Мне всегда хотелось сказать о пантомиме так: «Если вы хотите говорить, то почему не говорите? К чему все эти жесты, словно в приюте для глухонемых?»

Наступил вечер премьеры. На мне был костюм эпохи Директории из голубого шелка, белый парик и большая соломенная шляпа. Увы, никакой революции в искусстве, которую я пришла явить миру! Я была полностью замаскирована и перестала быть собой. Моя дорогая мамочка сидела в первом ряду и была совершенно сбита с толку. Даже тогда она не предложила возвратиться в Сан-Франциско, но я видела, что она ужасно разочарована. После стольких усилий достигнуть такого жалкого результата!

Во время репетиций этой пантомимы у нас совершенно не было денег. Нас выставили из пансиона, и мы поселились на Сто восьмидесятой улице в двух пустых комнатах, в которых абсолютно ничего не было. По земле я обычно бежала, по тротуару прыгала, а по дереву шла, чтобы путь казался короче. У меня была своя собственная система на этот счет. В театре я не ела, потому что у меня не было денег, так что, когда наступало время ленча, я пряталась в ложе у сцены и спала там от истощения, затем, ничего не съев, приступала к репетициям снова. Таким образом, я репетировала шесть недель до начала спектаклей, а затем неделю выступала, прежде чем получила первую оплату.

После трехнедельных выступлений в Нью-Йорке труппа отправилась на гастроли, давая в каждом месте по одному спектаклю. Я получала пятнадцать долларов в неделю на все свои расходы и половину этой суммы посылала матери на проживание. Когда мы высаживались на станции, я направлялась не в отель, а брала свой чемодан и шла пешком на поиски какого-нибудь дешевого пансиона. Моим пределом было пятьдесят центов в день, включая все; и иногда мне приходилось тащиться по нескольку миль, прежде чем я находила такое жилище. Порой подобные поиски приводили меня к весьма странному соседству. Помню одно место, где мне предоставили комнату без ключа, и обитатели дома, в большинстве своем пьяные, постоянно пытались проникнуть в мою комнату. Я пришла в ужас и, протащив через всю комнату тяжелый шкаф, забаррикадировала им дверь. Но даже после этого не осмелилась лечь спать, всю ночь просидела настороже. Не могу представить себе более богом забытого существования, чем так называемые «гастроли» театральной труппы.

Джейн Мей была неутомима. Она назначала репетиции каждый день, и ничто ее не удовлетворяло.

Я взяла с собой несколько книг и постоянно читала. Каждый день я писала длинные письма Ивану Мирскому, но не думаю, что рассказывала ему в полной мере, насколько я несчастна.

После двухмесячных гастролей пантомима вернулась в Нью-Йорк. В целом это предприятие закончилось для мистера Дейли прискорбным финансовым крахом, и Джейн Мей вернулась в Париж.

Что же было делать мне? Я снова встретилась с мистером Дейли и попыталась заинтересовать его моим искусством. Но он, казалось, оставался совершенно глухим и равнодушным ко всему, что я могла предложить ему.

– Я выпускаю труппу со «Сном в летнюю ночь». Если хотите, можете танцевать в сцене с феями.

Мои идеи заключались в том, чтобы посредством танца выразить человеческие чувства и эмоции, и меня совершенно не интересовали феи. Но я согласилась и предложила станцевать под музыку «Скерцо» Мендельсона в сцене в лесу перед выходом Титании и Оберона.

Когда начался «Сон в летнюю ночь», я была одета в длинную прямую тунику из белого с золотом газа с двумя мишурными крылышками из фольги. Я решительно возражала против крыльев, они казались мне смешными. Я пыталась убедить мистера Дейли, что смогу изобразить крылья, не надевая на себя сделанных из папье-маше, но он упорно стоял на своем. В первый вечер я вышла на сцену танцевать одна, и была счастлива. Наконец-то я стояла одна на большой сцене перед многочисленной публикой и могла танцевать. И я станцевала, да настолько хорошо, что публика невольно разразилась аплодисментами. Я произвела настоящую сенсацию. Зайдя за кулисы, я надеялась найти мистера Дейли довольным и принять его поздравления. Но он кипел от ярости.

– Здесь не мюзик-холл! – метал он громы и молнии. – Неслыханно, чтобы публика аплодировала этому танцу!

Когда на следующий вечер я вышла танцевать, обнаружила, что свет потушен. И каждый раз я исполняла свой танец в этом спектакле в темноте. Ничего невозможно было разглядеть, кроме белой порхающей фигурки.

После двухнедельных выступлений в Нью-Йорке мы снова отправились на гастроли теперь уже со «Сном в летнюю ночь», и для меня опять начались тоскливые дни и поиски пансионов. Мне только увеличили жалованье до двадцати пяти долларов в неделю.

Таким образом прошел год.

Я чувствовала себя ужасно несчастной. Мои мечты, мои идеалы, мои амбиции – все казалось тщетным. Я мало с кем подружилась в труппе. Все считали меня чудачкой. Я обычно ходила за кулисами с томиком Марка Аврелия. Я старалась усвоить стоическую философию, чтобы как-то облегчить постоянно испытываемые мною страдания. Тем не менее во время этой поездки я обрела одного друга, молоденькую девушку, по имени Мод Уинтер, которая играла роль королевы Титании. Она была очень милой и относилась ко мне с сочувствием, но у нее была странная мания: она питалась только апельсинами и отказывалась от иной пищи. Наверное, она не была создана для этого мира – несколько лет спустя я прочла о ее смерти от злокачественной анемии.

Звездой труппы Огастина Дейли была Ада Реган, великая актриса и в то же время чрезвычайно несимпатичная особа для тех, кто находился ниже ее по рангу. Единственной радостью, которую я испытывала в труппе, было наблюдать за ее игрой. Она редко ездила с нами на гастроли, но по возвращении в Нью-Йорк я часто видела ее в ролях Розалинды, Беатриче и Порции. Ее можно назвать одной из величайших актрис в мире. Но эта великая актриса в обычной жизни была очень гордой и замкнутой и совершенно не беспокоилась о том, чтобы добиться хотя бы симпатии участников труппы. Казалось, ей даже было трудно говорить нам «добрый день», и однажды за кулисами появилось следующее объявление:

«До сведения труппы доводится следующее: здороваться с мисс Реган не обязательно!»

И действительно, за все два года, что провела в труппе Огастина Дейли, я ни разу не имела удовольствия побеседовать с мисс Реган, она явно считала всех менее значительных членов труппы недостойными своего внимания. Я помню тот день, когда ей пришлось подождать из-за собравшихся вокруг Дейли актеров, она взмахнула рукой над нашими головами и воскликнула: «О, повелитель, как можешь ты заставлять меня ждать из-за всех этих ничтожеств!» Поскольку я оказалась в числе ничтожеств, то мне не слишком понравилась подобная цитата! Не могу понять, как такая великая актриса и обворожительная женщина, как Ада Реган, могла допустить подобную оплошность, и отношу это только на счет ее возраста – ей тогда было уже почти пятьдесят. Она привыкла к обожанию Огастина Дейли, и теперь ее, по-видимому, возмущало, когда он выделял из труппы какую-то хорошенькую девушку, которая в течение двух-трех недель или двух-трех месяцев оказывалась поднятой до ведущих ролей без каких-либо видимых на то оснований, хотя, возможно, основания имелись, но они были не по вкусу мисс Реган. Я же восхищалась Адой Реган как актрисой, и для меня тогда очень много значило бы хоть несколько слов одобрения с ее стороны. Но за все эти два года она даже не посмотрела на меня. Я помню, как однажды в конце «Бури», когда я танцевала, развлекая Миранду и Фердинанда во время свадьбы, она просидела весь танец отвернувшись, и это привело меня в такое замешательство, что я едва смогла закончить танец.

В ходе гастролей со «Сном в летнюю ночь» мы однажды приехали в Чикаго. Я была вне себя от радости, встретившись со своим предполагаемым женихом. Снова наступило лето, и каждый день, когда не было репетиций, мы отправлялись в лес и подолгу гуляли там. Я все больше и больше ценила интеллект Ивана Мироцкого. Когда несколько недель спустя я уезжала в Нью-Йорк, было решено, что он последует за мной и мы поженимся. Мой брат, прослышав об этом, к счастью, навел справки и выяснил, что у Мироцкого уже есть жена и живет она в Лондоне. Мать пришла в ужас и настояла на том, чтобы мы расстались.

Глава 5

Теперь вся наша семья жила в Нью-Йорке. Нам удалось снять студию с ванной, и, так как мне хотелось, чтобы она оставалась свободной от мебели и у меня было место для танцев, мы купили пять пружинных матрасов. По всем стенам студии мы развесили занавесы, а матрасы в дневное время ставили стоймя. Кроватей у нас не было, мы спали на матрасах, укрывшись одним стеганым одеялом. В этой студии Элизабет открыла школу, как в Сан-Франциско. Огастин вступил в театральную труппу и редко бывал дома, пропадая на гастролях. Реймонд рискнул заняться журналистикой. Чтобы покрыть расходы, мы сдавали студию в почасовую аренду преподавателям красноречия, музыки, пения и т. д. Но поскольку у нас была только одна комната, всей семье приходилось отправляться на прогулку, и я помню, как мы в снег тащились по Центральному парку, пытаясь как-то согреться. Затем мы возвращались домой и прислушивались у двери. Там был один преподаватель ораторского искусства, который всегда заставлял своих учеников разучивать одно и то же стихотворение – «Мейбл, маленькая Мейбл, прислонив лицо к окну…», он обычно повторял эти строки с преувеличенным пафосом. Ученик подхватывал абсолютно лишенным выражения голосом, и учитель обычно восклицал:

– Неужели вы не чувствуете пафоса происходящего? Неужели вы не можете его просто почувствовать?

Тогда же Огастину Дейли пришла в голову идея поставить «Гейшу». Он занял в спектакле и меня, заставив петь в квартете, хотя я никогда в жизни не была способна пропеть хотя бы ноту! Трое остальных участников квартета заявляли, будто я все время сбиваю их с тона, поэтому я обычно стояла с самым милым выражением лица и открывала рот, не издавая ни звука. Мама все время удивлялась тому, что у других во время пения так ужасно меняются лица, в то время как мое никогда не теряет приятного выражения.

Нелепость «Гейши» стала последней каплей, переполнившей чашу моего терпения в наших взаимоотношениях с Огастином Дейли. Помню, как однажды он вошел в темный театр и обнаружил меня лежащей в ложе и плачущей. Он склонился надо мной и спросил, в чем дело, и я призналась ему, что не могу больше выносить глупости вещей, идущих в его театре. Он признался, что и ему «Гейша» нравится не больше, чем мне, но ему приходится думать о финансовой стороне дела. Затем, желая утешить меня, Дейли просунул руку за ворот моего платья, но этот жест только рассердил меня.

– Какой смысл держать меня здесь с моим даром, если вы не используете его? – заявила я.

Дейли только изумленно взглянул на меня и, хмыкнув, ушел.

Это был последний раз, когда я видела Огастина Дейли, так как через несколько дней, собрав все свое мужество, я покинула его труппу. Но я приобрела абсолютное отвращение к театру: постоянные повторения одних и тех же слов, одних и тех же жестов вечер за вечером, капризы, взгляды на жизнь и вся эта пустая болтовня внушали мне отвращение.

Я покинула Дейли и вернулась в студию в Карнеги-холл, денег у нас было мало, но я снова надела свою короткую белую тунику, а мама играла мне. Поскольку мы очень редко могли пользоваться студией днем, моей бедной матери часто приходилось аккомпанировать мне всю ночь.

В то время меня очень привлекала музыка Этельберта Невина[5]. Я сочинила танцы к его «Нарциссу», «Офелии», «Наядам» и другим произведениям. Однажды, когда я упражнялась в студии, дверь распахнулась, и туда ворвался молодой человек с безумным взглядом и стоящими дыбом волосами. И хотя он был еще довольно молод, но, казалось, уже был охвачен той ужасной болезнью, которая свела его в могилу. Он бросился ко мне с криками:

– Слышу, что вы танцуете под мою музыку! Я запрещаю это! Запрещаю! Моя музыка не танцевальная. Никто не будет под нее танцевать.

Я взяла его за руку и подвела к стулу.

– Садитесь, а я станцую под вашу музыку, – предложила я. – Если вам не понравится, то клянусь, что никогда больше не буду под нее танцевать.

И я исполнила перед ним его «Нарцисса». Я нашла в мелодии образ юноши, стоявшего у ручья до тех пор, пока он не влюбился в собственное отражение. Изнемогая от любви, он в конце концов превращается в цветок. И это я станцевала перед Невином. Едва лишь замерла последняя нота, как он вскочил со стула, бросился ко мне и заключил в свои объятия. Он взглянул на меня полными слез глазами.

– Вы ангел, – произнес он. – Вы волшебница. Именно эти движения я представлял себе, когда сочинял музыку.

Затем я станцевала перед ним «Офелию» и «Наяд». Он приходил все в больший и больший восторг. Наконец он сам сел за пианино и тотчас же написал для меня прекрасный танец, который назвал «Весна». Я всегда сожалела, что этот танец, который он играл для меня множество раз, так никогда и не был записан. Невин был настолько увлечен, что предложил мне дать несколько совместных концертов в маленьком музыкальном салоне Карнеги-холл. Он сам будет играть для меня.

Невин сам организовал концерт, снял зал, позаботился о рекламе – в общем, сделал все необходимое – и каждый вечер приходил порепетировать со мной. Я всегда считала, что Этельберт Невин обладал всеми задатками великого композитора. Он мог бы стать американским Шопеном, но ужасная борьба, которую ему приходилось вести за существование в жестоких жизненных условиях, стала, по-видимому, причиной его страшной болезни, вызвавшей раннюю смерть.

Дебют имел огромный успех, за ним последовали другие выступления, вызвавшие в Нью-Йорке настоящую сенсацию, и, возможно, если бы мы были достаточно практичными, чтобы найти хорошего импресарио, я тогда же начала бы успешную карьеру. Но мы были до смешного наивными.

Среди публики было немало светских дам, и мой успех привел к тому, что я получила много приглашений в различные нью-йоркские салоны. Я тогда придумала танец на поэму Омара Хайяма, в переводе Фицджералда. Огастин, а иногда моя сестра Элизабет читали ее вслух, когда я танцевала.

Приближалось лето. Миссис Астор пригласила меня танцевать на ее вилле в Ньюпорте. Так что мы с матерью и Элизабет отправились в Ньюпорт, являвшийся в то время ультрамодным курортом. Миссис Астор в Америке играла такую же роль, как королева в Англии. В ее присутствии люди испытывали больший страх и благоговение, чем при приближении к членам королевской семьи. Но со мной она всегда была весьма любезна. Она устроила представление у себя на лужайке, и самое избранное общество Ньюпорта смотрело, как я танцую на ней. У меня есть фотография, сделанная во время этого выступления, где почтенная миссис Астор сидит рядом с Гарри Лером, а вокруг нее рядами расположились Вандербильды, Бельмонты, Фиши и т. д. Впоследствии я танцевала и на других виллах Ньюпорта, но их хозяйки были столь бережливыми, что вырученных денег едва хватало на поездку и стол. К тому же хотя они и смотрели на мои танцы и находили их очаровательными, но не имели ни малейшего понятия о том, что я делаю. В целом наша поездка в Ньюпорт оставила после себя ощущение разочарования. Эти люди, казалось, настолько погрязли в снобизме и наслаждении своим богатством, что абсолютно утратили способность воспринимать искусство.

В те дни артистов воспринимали как людей второго сорта, нечто вроде старших слуг. Подобное отношение в значительной мере изменилось, особенно с тех пор как Падеревский[6] стал премьер-министром республики.

Поскольку жизнь в Калифорнии никоим образом не удовлетворяла меня, я стала испытывать сильное желание найти более благоприятную для меня атмосферу, чем та, что была в Нью-Йорке. Я мечтала о Лондоне, о тех писателях и художниках, которых могу встретить там: Джордж Мередит, Генри Джеймс, Уоттс, Суинберн, Берн-Джонс, Уистлер – то были магические имена, и, по правде говоря, за все время моего пребывания в Америке я не нашла ни сочувствия, ни помощи в осуществлении своих идей.

Тем временем школа Элизабет разрослась, и мы переехали из студии в Карнеги-холл в две большие комнаты цокольного этажа отеля «Виндзор». Стоимость этих комнат составляла девяносто долларов в неделю, и вскоре мы поняли, что при тех деньгах, которые платили за уроки танцев, нам будет невозможно оплачивать жилье и прочие расходы. В действительности, хотя внешне наша деятельность выглядела вполне успешной, на самом деле наш банковский счет показывал дефицит. «Виндзор» был довольно мрачным отелем, и нам доставляло не слишком много радости жить там, пытаясь оплачивать огромные расходы. Однажды вечером мы с сестрой сидели у камина, размышляя, где раздобыть деньги, необходимые для оплаты счета, и я воскликнула:

– Единственное, что может нас спасти, – это если отель сгорит!

На третьем этаже, в комнатах, заполненных старинной мебелью и картинами, жила чрезвычайно богатая старая дама. У нее была привычка каждое утро ровно в восемь часов спускаться в столовую, чтобы позавтракать. Мы решили, что на следующее утро я подойду к ней и попрошу денег взаймы. Что я и сделала. Но старая дама находилась в дурном настроении, дать взаймы отказалась и стала жаловаться на кофе.

– Я живу в этом отеле уже много лет, – заявила она, – но если мне не подадут лучшего кофе, я выеду.

И она действительно выехала в тот же день, когда весь отель охватило пламя, а она превратилась в кучку пепла! Сохранившая присутствие духа Элизабет героически спасла всех своих учениц, построив их гуськом и выведя из здания. Но мы не смогли спасти ничего из вещей и потеряли все свои пожитки, включая семейные портреты, которые были нам очень дороги. Мы нашли пристанище в «Букингемском отеле» на той же улице, но обнаружили, что оказались в таком же положении, в каком были, когда только что приехали в Нью-Йорк, то есть без гроша.

– Это судьба, – заявила я. – Мы должны ехать в Лондон.

Глава 6

В результате всех этих несчастий мы оказались на мели в Нью-Йорке в конце сезона. И тогда у меня возникла идея поехать в Лондон. В результате пожара в отеле «Виндзор» мы потеряли все свои вещи и оказались даже без необходимой перемены платья. Мой ангажемент у Огастина Дейли и опыт выступлений перед фешенебельным обществом в Ньюпорте и нью-йоркскими «четырехстами»[7] повергли меня в состояние горького разочарования. Я почувствовала, что если Америка способна только на такой ответ, то бесполезно дальше стучать в столь крепко запертую дверь перед настолько холодной публикой. Моим величайшим желанием стало стремление добраться до Лондона.

Наша семья теперь уменьшилась до четырех человек. Огастин во время одной из гастрольных поездок с какой-то странствующей труппой, в которой исполнял роль Ромео, влюбился в шестнадцатилетнюю девочку, игравшую роль Джульетты, и однажды явился домой и объявил о своей женитьбе. Это было воспринято как измена. По какой-то причине, которой я никогда не могла понять, мать пришла в ярость. Она повела себя почти так же, как во время первого посещения моего отца (я его уже описывала). Она вышла в другую комнату, хлопнув дверью. Элизабет замкнулась в молчании, а Реймонд устроил истерику. Только я отнеслась к брату с пониманием. Сказала Огастину, побледневшему от душевной боли, что пойду с ним повидать его жену. Он привел меня в мрачные меблированные комнаты на боковой улице, мы вскарабкались на пятый этаж в комнату, где нашли Джульетту. Она была хорошенькой, хрупкой и казалась больной. Они признались мне, что ждут ребенка.

Таким образом мы исключили Огастина из своих лондонских планов. Похоже, семья относилась к нему как к человеку, скатившемуся на обочину и недостойному того великого будущего, к которому мы стремились.

Но теперь в начале лета мы сами очутились без каких-либо средств и в пустой студии. И тут мне в голову пришла блестящая идея обратиться к богатым дамам, в чьих салонах я выступала, с просьбой предоставить мне сумму, необходимую для поездки в Лондон. Прежде всего я посетила даму, которая жила в роскошном особняке на Пятьдесят девятой улице, выходящем на Центральный парк. Я рассказала ей о пожаре в отеле «Виндзор» и о том, как мы потеряли все свои вещи, об отсутствии понимания в Нью-Йорке и своей уверенности, что непременно найду признание в Лондоне.

Наконец она подошла к конторке и, взяв перо, принялась выписывать чек. Она сложила его и подала мне. Я покинула ее со слезами на глазах и поспешно вышла из дома, но, увы, достигнув Пятой авеню, я обнаружила, что чек всего лишь на пятьдесят долларов, сумма совершенно недостаточная для того, чтобы вся семья переехала в Лондон.

Затем я попыталась обратиться к жене другого миллионера, жившей в конце Пятой авеню, и прошла пешком пятьдесят кварталов между Пятьдесят девятой улицей и ее особняком. Здесь я встретила еще более холодный прием со стороны пожилой женщины, заявившей о невозможности выполнить мою просьбу. К тому же она объяснила, что если бы я обучалась балету, то она совсем по-иному отнеслась бы к моей просьбе и что она когда-то знала танцовщицу, заработавшую целое состояние! С пылом пытаясь добиться своего, я вдруг накренилась в сторону и почувствовала, что вот-вот потеряю сознание. Было уже четыре часа, а я еще не обедала. Это, казалось, обеспокоило даму, она позвонила, и величественный дворецкий принес мне чашку шоколада и тосты. Мои слезы капали в шоколад и на тост, но я все же пыталась убедить даму в абсолютной необходимости нашей поездки в Лондон.

– Когда-нибудь я стану очень знаменитой, – сказала я ей, – и ваша репутация поднимется еще выше оттого, что вы оценили американский талант.

Наконец эта обладательница почти шестидесяти миллионов тоже вручила мне чек, опять на пятьдесят долларов! При этом она добавила:

– Когда заработаете, вернете их мне.

Но я не вернула ей денег, предпочтя отдать их бедным.

Подобным образом я обошла большинство жен миллионеров, и в результате мы оказались обладателями значительной суммы в триста долларов на поездку в Лондон, но этой суммы все же было недостаточно даже на билеты второго класса на обычный пароход, если мы хотели прибыть в Лондон, имея хоть какие-то деньги.

Реймонда осенила блестящая идея обойти пристани, и он отыскал небольшое судно для перевозки скота, направлявшееся в Гулль. Капитан корабля был настолько растроган рассказом Реймонда, что согласился принять нас в качестве пассажиров, хотя это и противоречило правилам его корабля; и однажды утром мы взошли на борт всего лишь с несколькими ручными чемоданчиками, так как все наши чемоданы сгорели во время пожара отеля «Виндзор». Думаю, именно эта поездка сыграла большую роль в превращении Реймонда в вегетарианца, так как вид пары сотен бедных животных, бьющихся в трюме на пути в Лондон с равнин Среднего Запада, бодающих друг друга рогами и стонущих самым жалобным образом день и ночь, произвел на всех нас глубокое впечатление.

Я часто вспоминала об этом путешествии на скотопромышленном судне во время своих поездок в роскошных каютах огромных лайнеров, и воспоминания о нашей неудержимой веселости и испытанном восторге наводили на мысль, не приводит ли пребывание в постоянной атмосфере роскоши в конце концов к неврастении. Питались мы исключительно соленой говядиной и чаем, напоминавшим по вкусу солому. Койки были жесткими, каюты маленькими, а стол скудным, но, тем не менее, мы чувствовали себя очень счастливыми во время этой двухнедельной поездки в Гулль. Нам было стыдно ехать на подобном судне под своим именем, поэтому мы записались под фамилией нашей бабушки по матери О’Горман. Я назвалась Мэгги О’Горман.

Первый помощник капитана, с которым я часто проводила лунные вечера на капитанском мостике, был ирландцем. Он часто говорил мне: «Будьте уверены, Мэгги О’Горман, я стал бы вам хорошим мужем, если бы вы предоставили мне такую возможность». А иногда вечерами капитан, славный человек, доставал бутылку виски и делал нам горячий пунш. В целом это было очень счастливое время, несмотря на все неудобства, и только мычание и стоны животных, доносившиеся из трюма, приводили нас в уныние. Интересно, неужели и теперь скот перевозят столь же варварским способом?

Однажды майским утром О’Горманы высадились в Гулле, сели на поезд, и несколько часов спустя в Лондон прибыли Дунканы. Насколько я помню, по объявлению в «Таймс» мы нашли квартиру неподалеку от Марбл-Арч. Первые дни пребывания в Лондоне прошли в разъездах по городу в дешевых омнибусах, и мы пребывали в состоянии полного экстаза; изумляясь и восхищаясь всем увиденным, мы совершенно забыли о том, как ограниченны наши средства. Мы осматривали достопримечательности, проводя часы в Вестминстерском аббатстве, Британском музее, Южном Кенсингтонском музее, Тауэре, посещая Кью-Гарденз, Ричмонд-парк и Хэмптон-Корт, и возвращались домой взволнованными и усталыми – в общем, вели себя как туристы, которым отец присылает деньги из Америки.

И только по прошествии нескольких недель мы пробудились от наших туристических грез, разбуженные разгневанной хозяйкой, требующей оплатить счет.

И когда однажды мы вернулись из Национальной галереи, где слушали интереснейшую лекцию о «Венере и Адонисе» Корреджо, оказались перед захлопнутой дверью, причем все наши скудные пожитки остались внутри. Проверив свои карманы, мы обнаружили, что у всех нас осталось около шести шиллингов. Мы направились к Марбл-Арч и Кенсингтон-Гарденз, где присели на скамейку, чтобы обсудить, что нам предпринять.

Глава 7

Если бы нам представилась возможность увидеть собственную жизнь, заснятую на кинопленку, разве мы не изумились бы и не воскликнули бы: «Конечно же ничего подобного не могло с нами произойти»? И те четыре человека, которых я помню бредущими по улицам Лондона, могли с таким же успехом существовать в воображении Диккенса, и теперь я почти не верю в реальность их существования. То, что мы, молодежь, сохраняли свою веселость, невзирая на ряд обрушившихся на нас несчастий, неудивительно, но то, что моя бедная мать, уже немолодая и пережившая так много бед и лишений, могла рассматривать их как вполне естественный порядок вещей, кажется мне теперь совершенно невероятным.

Мы брели по улицам Лондона, не имея ни денег, ни друзей и никаких возможностей найти крышу на ночь. Мы попытались зайти в два-три отеля, но там твердо настаивали на том, чтобы мы заплатили вперед, так как у нас не было багажа. Владелицы меблированных комнат проявили такое же бессердечие. В конце концов мы опустились до скамейки в Грин-парке, но даже там перед нами появился огромный полицейский и велел нам убираться.

Подобное продолжалось три дня и три ночи. Мы питались дешевыми булочками, и все же наша жизненная сила была столь велика, что целые дни мы проводили в Британском музее. Помню, как я читала в английском переводе «Путешествие в Афины» Винкельмана[8], и, совершенно позабыв о нашем странном положении, я разрыдалась, но не над нашими бедами; я оплакивала трагическую гибель Винкельмана, вернувшегося из путешествия, полного открытий.

Но на рассвете четвертого дня я решила, что необходимо что-то предпринять. Убедив мать, Реймонда и Элизабет молча следовать за мной, я вошла в один из лучших лондонских отелей. Полусонному ночному швейцару заявила, будто мы только что приехали ночным поездом, а наш багаж должен прибыть из Ливерпуля, и попросила предоставить нам комнаты и подать в номер завтрак: кофе, гречневые пироги и прочие американские деликатесы.

Весь день мы проспали в роскошных постелях, а я время от времени звонила вниз портье и горько сожалела по поводу того, что наш багаж еще не прибыл.

– Мы не можем выйти не переодевшись, – сетовала я, и вечером мы обедали тоже в своих комнатах.

На рассвете следующего дня, сочтя, что наша уловка достигла своего предела, мы вышли точно так же, как вошли, но на этот раз не разбудив ночного швейцара!

Мы очутились на улице с новыми силами, готовые опять оказаться лицом к лицу с миром. В то утро мы отправились на прогулку в Челси, и, пока сидели на кладбище у старой церкви, я обратила внимание на газету, валяющуюся на дорожке. Подняв ее и пробегая глазами, я наткнулась на заметку, где сообщалось, что некая дама, в доме которой я танцевала в Нью-Йорке, наняла особняк на Гросвенор-сквер и устраивает большие приемы. И меня вдруг осенило.

– Подождите меня здесь, – сказала я родным.

Я одна добралась до Гросвенор-сквер как раз к ленчу и застала даму дома. Она приняла меня очень доброжелательно, и я сообщила ей, что приехала в Лондон и танцую в гостиных.

– Это как раз то, что мне нужно для званого обеда, который я даю в пятницу вечером, – заметила она. – Не могли бы вы выступить со своими интерпретациями после обеда?

Я согласилась и деликатно намекнула, что необходим небольшой аванс, чтобы закрепить ангажемент. Она была в высшей степени любезна и тотчас же выписала чек на десять фунтов, с которым я помчалась обратно на кладбище в Челси, где застала Реймонда рассуждающим по поводу платоновской идеи о душе.

– Я буду танцевать в пятницу вечером в доме миссис Х. на Гросвенор-сквер; возможно, там будет принц Уэльский; мы разбогатели! – И я показала им чек.

Тогда Реймонд сказал:

– Мы должны найти студию и заплатить из этих денег за месяц вперед, чтобы никогда больше не подвергаться оскорблениям со стороны этих низких пошлых хозяек меблированных комнат.

Мы пустились на поиски, нашли маленькую студию неподалеку от Кингз-роуд в Челси и этой ночью уже спали там. Кроватей не было, мы спали на полу и ощущали, что снова живем как настоящие художники. Мы согласились с Реймондом, что никогда больше не поселимся в этих буржуазных меблированных комнатах. На оставшиеся после уплаты за студию деньги мы купили немного консервов, запасая провизию на будущее, а еще я купила в «Либертиз»[9] несколько ярдов вуали, в которой и появилась в пятницу на вечере у миссис Х. Я исполнила «Нарцисса» Невина, где изображала хрупкого юношу (я тогда была очень худенькой), влюбившегося в свое отражение в воде. Я также танцевала «Офелию» Невина и слышала, как зрители перешептывались: «Откуда у этого ребенка такое трагическое выражение?» В завершение вечера я исполнила «Весеннюю песню» Мендельсона.

Мать аккомпанировала мне, Элизабет прочла несколько стихотворений Теокрита в переводе Эндрю Ланга[10], а Реймонд выступил с коротким докладом по поводу танца и возможностей его влияния на будущее человечества. Это было несколько выше понимания нашей откормленной публики, но, тем не менее, имело большой успех, и хозяйка осталась довольна.

Здесь собралось типичное для англичан хорошо воспитанное общество, где никто не обратил внимания на то, что я танцевала с обнаженными ногами, в сандалиях и прозрачной вуали, в то время как подобное появление несколько лет спустя в Германии произвело переполох. Но англичане настолько вежливые люди, что ни один из них не подумал сделать замечаний по поводу моего костюма, но – увы! – не отметили они и оригинальности моего танца. Все говорили: «как мило», «восхитительно», «большое вам спасибо» или что-либо в том же роде, и это все.

Но после этого вечера я стала получать множество предложений выступить в известных домах. Сегодня я танцевала перед членами королевской семьи или в саду леди Лаудер, а назавтра мне было нечего есть, так как иногда мне платили, чаще – нет. Хозяйки предпочитали говорить: «Вы будете танцевать перед герцогиней такой-то и графиней такой-то, и вас увидит так много выдающихся людей, что вы сделаете себе имя в Лондоне».

Помню, как однажды танцевала в течение четырех часов на благотворительном спектакле, а в качестве награды одна титулованная дама налила мне чай и собственноручно подала клубнику, но я так плохо себя чувствовала от недоедания последних дней, что от клубники и густых сливок мне стало еще хуже. Тогда же другая дама продемонстрировала большой кошель, наполненный золотыми соверенами, и сказала:

– Только взгляните на кучу денег, которую вы заработали для нашего приюта для слепых девушек!

Мы с мамой были слишком деликатны, чтобы сказать этим людям, как они неслыханно жестоки. Мы отказывали себе в нормальной еде, чтобы сохранить деньги на одежду и выглядеть хорошо одетыми и процветающими.

Мы купили для студии несколько легких кроватей и взяли напрокат пианино, но большую часть времени проводили в Британском музее, где Реймонд делал эскизы всех греческих ваз и барельефов, а я пыталась выразить их в соответствии с той музыкой, которая, как мне казалось, находилась в гармонии с ритмом ног, дионисийской постановкой головы и откинутым жезлом Вакха. По многу часов каждый день мы проводили и в библиотеке Британского музея, а завтракали в буфете дешевыми булочками и cafe au lait[11].

Мы просто обезумели от красоты Лондона. Теперь я могла вволю впитывать все те сокровища культуры и прекрасной архитектуры, которых мне так не хватало в Америке.

В последний раз, за год до нашего отъезда из Нью-Йорка, я видела Ивана Мироцкого, и вот однажды получила письмо от чикагского друга, где сообщалось, что Иван пошел добровольцем на испанскую войну, добрался до лагеря во Флориде, заболел там брюшным тифом и умер. Это письмо стало для меня ужасным потрясением, я не могла поверить, что это правда. Однажды днем я отправилась в Куперовский институт, чтобы просмотреть подшивки старых газет, и там среди сотен имен погибших нашла его имя, напечатанное мелким шрифтом.

В письме сообщалось также имя и адрес его жены, проживавшей в Лондоне, так что однажды я наняла кеб и отправилась к мадам Мироцкой. Она жила далеко, где-то в Хаммерсмите. Я все еще более или менее находилась под пуританским влиянием Америки и считала ужасным, что Иван Мироцкий оставил в Лондоне жену, о которой никогда не рассказывал мне, поэтому я никому не обмолвилась о своем намерении. Дав кебмену адрес, я проехала, как мне показалось, много миль, почти до окраины Лондона. Здесь стояли рядами маленькие серые домишки, один похожий на другой, с наводящими уныние темными воротами, однако на каждом из них висела табличка с названием, старавшимся перещеголять соседей. То были Шервуд-Коттедж, Глен-Хаус, Эллзмир, Эннисмор и другие совершенно неуместные имена и, наконец, Стелла-Хаус, где я позвонила и мне открыла дверь на редкость мрачная горничная. Я спросила мадам Мироцкую, и меня провели в душную гостиную. На мне было белое муслиновое платье с голубым поясом от Кейт Гринауэй, на голове – большая соломенная шляпа, а волосы локонами падали на плечи.

Я слышала над головой топот ног и резкий голос, четко произносивший: «К порядку, девочки, к порядку!» Стелла-Хаус был школой для девочек. Меня угнетало сильное чувство, представлявшее собой смесь страха и, несмотря на трагическую смерть Ивана, мучительной ревности. Вдруг в комнату вошла самая странная фигура, какую я когда-либо в жизни видела: не более четырех футов росту, худая до истощения, с сияющими серыми глазами и редкими седыми волосами, с маленьким белым личиком, с тонкими, крепко сжатыми бледными губами.

Она поздоровалась со мной не слишком доброжелательно. Я попыталась объяснить, кто я.

– Я знаю, вы Айседора, – отозвалась она. – Иван писал мне о вас во многих письмах.

– Мне так жаль, – запинаясь, пробормотала я. – Он никогда не говорил мне о вас.

– Нет, – продолжала она, – он и не стал бы говорить, но я должна была приехать к нему, а теперь… он умер.

Она произнесла это с таким выражением, что я заплакала. Затем заплакала и она, и тогда у нас возникло такое чувство, словно мы были старыми друзьями.

Она провела меня в свою комнату, где все стены были увешаны портретами Ивана Мироцкого. Здесь были портреты его в молодости – лицо необыкновенной красоты и силы – и последний присланный им портрет, где он был изображен в солдатской форме; она обвила этот портрет траурной лентой. Она поведала мне историю их жизни, рассказала, как он отправился искать удачу в Америку, но у них не было денег, чтобы поехать вместе.

– Я должна была присоединиться к нему, – сказала она. – Он все время писал: «Очень скоро у меня будут деньги, и ты приедешь».

Проходили годы, а она по-прежнему оставалась гувернанткой в школе для девочек, волосы ее побелели, а Иван так и не прислал ей денег на поездку в Америку.

Я сравнивала судьбу этой терпеливой старой женщины (ибо она тогда казалась мне очень старой) со своими смелыми путешествиями и не могла понять всего этого. Если она была женой Ивана Мироцкого и хотела поехать к нему, почему она этого не сделала? Пусть даже четвертым классом. Я никогда не могла понять ни тогда, ни впоследствии, почему, если человек что-то хотел, не делал этого. Я же никогда не ждала, а делала то, что хотела. Это часто приводило меня к каким-то несчастьям и бедствиям, но по крайней мере я испытывала моральное удовлетворение оттого, что шла своим путем. Как могло это несчастное, терпеливое создание год за годом ждать, пока муж пошлет за ней?

Я сидела в ее комнате в окружении портретов Ивана, а она крепко сжимала мои руки и все говорила и говорила о нем до тех пор, пока я не заметила, что темнеет.

Она взяла с меня обещание, что я снова приду, а я пригласила ее непременно прийти навестить нас, но она отговорилась тем, что у нее нет ни одной свободной минуты – она работает с самого раннего утра до позднего вечера, обучая девочек и исправляя их упражнения.

Поскольку я отпустила кеб, возвращалась домой на крышах омнибусов. Помню, как проплакала всю дорогу над судьбой Ивана Мироцкого и его бедной жены, но в то же время у меня возникло какое-то странное торжествующее чувство превосходства и пренебрежения по отношению к неудачникам или же по отношению к тем людям, которые всю жизнь проводят в ожидании. Такова жестокость, присущая юности.

До этого времени я спала с фотографией и письмами Ивана Мироцкого под подушкой, но с того дня я запечатала их в пакет и положила в чемодан.

Когда закончился первый месяц нашей аренды студии в Челси, наступила жара, и мы наняли меблированную студию в Кенсингтоне. Здесь у меня было пианино и больше места для работы. Но в конце июля лондонский сезон закончился, и нам предстояло каким-то образом провести август, имея очень мало денег, сэкономленных за сезон. Почти весь август мы провели в Кенсингтонском музее и библиотеке Британского музея и часто после закрытия библиотеки шли домой пешком от Британского музея до нашей студии в Кенсингтоне.

Однажды вечером, к моему величайшему изумлению, появилась мадам Мироцкая и пригласила меня на обед. Она была чрезвычайно взволнована. Этот визит оказался для нее целым приключением. Она даже заказала к обеду бутылку бургундского, затем попросила рассказать ей, как Иван выглядел в Чикаго и что говорил. Я рассказала ей о том, как он любил собирать золотарник в лесу и как мне особенно запомнился момент, когда однажды солнце сияло в его рыжих волосах, а в руках он держал охапку золотарника, и с тех пор для меня всегда ассоциировался с этим цветком. Она заплакала, и у меня тоже по щекам покатились слезы. Мы выпили еще одну бутылку бургундского и предались настоящей оргии воспоминаний. Затем, покинув меня, она пустилась в обратный путь в Стелла-Хаус, пытаясь разобраться в лабиринте омнибусов.

Пришел сентябрь, и Элизабет, переписывавшаяся с матерями некоторых наших бывших учениц в Нью-Йорке, получила от одной из них чек на обратный билет и решила вернуться в Америку, чтобы немного заработать.

– Если я заработаю, то смогу посылать вам часть денег, – сказала она. – А как только вы разбогатеете, я к вам вернусь.

Помню, как мы отправились в магазин на Кенсингтон-Хай-стрит, купили ей теплое дорожное пальто и проводили на поезд, согласованный с пароходным расписанием, а затем вернулись втроем в свою студию, где провели несколько дней в полной депрессии.

Уехала веселая и добрая Элизабет. Наступил холодный и мрачный октябрь. Мы впервые испытали, что собой представляет лондонский туман, а режим питания из дешевых похлебок привел нас к анемии. Даже Британский музей потерял для нас свое прежнее очарование. Порой нам не хватало мужества выйти на улицу, и мы весь день просиживали в студии, закутанные в одеяла, играя в шашки кусочками картона на самодельной шахматной доске.

Так же как меня порой изумляет наша обычная чрезвычайная жизнерадостность, когда я оглядываюсь на тот период жизни, меня столь же поражает полнейший упадок духа, охвативший нас тогда. Бывали дни, когда у нас не хватало сил вставать по утрам, и мы целый день спали.

Наконец пришло письмо от Элизабет, содержащее и денежный перевод. Она приехала в Нью-Йорк, остановилась в «Букингемском отеле» на Пятой авеню, открыла школу, и дела ее шли хорошо. Это придало нам мужества. Когда срок аренды студии истек, мы сняли небольшой меблированный домик на Кенсингтон-сквер, что дало нам право пользоваться садом.

Однажды вечером во время бабьего лета мы с Реймон-дом танцевали в саду, перед нами вдруг предстала изумительно красивая женщина в большой черной шляпе и спросила:

– Из какого уголка земли вы появились?

– Мы вовсе не с земли, – ответила я. – А с луны.

– Что ж, – сказала она. – С земли или с луны, но вы очень милые. Не хотите ли зайти ко мне?

Мы последовали за ней в прелестный дом на Кенсингтон-сквер, где висели ее портреты работы Берн-Джонса, Россетти и Уильяма Морриса.

Это была миссис Патрик Кэмпбелл[12]. Она села за пианино и стала играть нам и петь старые английские песни, а затем продекламировала стихи, а в заключение я станцевала перед ней. Она была потрясающе красива, с роскошными черными волосами, большими черными глазами, молочным цветом лица и шеей богини.

Она заставила всех нас влюбиться в себя, и встреча с ней определенно спасла нас от состояния мрачной депрессии, в которую мы впали. К тому же миссис Патрик Кэмпбелл открыла собой эпоху перемен в нашей судьбе, так как ей настолько понравились мои танцы, что она дала мне рекомендательное письмо к миссис Джордж Уиндем. Она рассказала, что молоденькой девушкой сама дебютировала в доме миссис Уиндем, исполнив Джульетту. Миссис Уиндем приняла меня очень приветливо, и я впервые приняла участие в настоящем английском послеполуденном чаепитии перед камином.

Открытый огонь камина, хлеб с маслом, очень крепкий чай, желтоватый туман за окном и звуки культурной речи англичан делают Лондон особенно привлекательным. Если я и раньше была очарована им, то теперь особенно нежно полюбила. В этом доме царила волшебная атмосфера безопасности, удобства, культуры и простоты, и должна сказать, что я чувствовала себя там как рыба в воде. Меня привлекала и прекрасная библиотека.

Именно в этом доме я впервые обратила внимание на необычное поведение английских слуг, имевших уверенные аристократические манеры, они ничего не имели против положения слуг и не хотели подняться по социальной лестнице, как это обычно бывает в Америке, они гордились тем, что работают «в лучших семьях». Их отцы делали это до них, а их дети будут продолжать делать это после них. При подобном положении вещей существование кажется более спокойным и надежным.

Миссис Уиндем организовала у себя в гостиной мой танцевальный вечер, на котором присутствовал весь артистический и литературный Лондон. Здесь я встретила человека, которому суждено было сыграть большую роль в моей жизни. Ему в ту пору было лет пятьдесят, и его голова принадлежала к числу самых красивых, какие я когда-либо видела. Глубоко посаженные глаза под выступающим лбом, классический нос и изящный рот, высокая, стройная, слегка сутулая фигура, седые волосы, причесанные на прямой пробор, слегка вьющиеся над ушами, и необычайно приятное выражение лица. Это был Чарлз Халле, сын известного пианиста. Странно, что среди всех тех молодых людей, которых я встречала прежде, никто не привлекал меня, хотя они готовы были поухаживать за мной. По правде говоря, я просто не замечала их, в то время как сразу почувствовала страстное влечение к этому пятидесятилетнему мужчине.

Он был большим другом Мэри Андерсон во времена ее юности; когда Халле пригласил меня на чай в свою студию, он показал мне тунику, которую она носила в роли Виргилии в «Кориолане» и которую он свято хранил. После этого первого посещения наше знакомство переросло в крепкую дружбу, и не было дня, чтобы я не зашла в его студию. Он много рассказывал мне о Берн-Джонсе, своем близком друге, о Россетти, об Уильяме Моррисе и обо всей школе прерафаэлитов; об Уистлере и Теннисоне, которых он тоже хорошо знал. В его студии я провела много приятных часов, и во многом благодаря дружбе этого восхитительного художника я открыла для себя искусство старых мастеров.

В тот период Чарлз Халле был директором Новой галереи, где выставлялись все современные художники. Это прелестная маленькая галерея, в центре которой находился дворик с фонтаном, и у Чарлза Халле возникла идея, чтобы я там выступила. Он познакомил меня со своими друзьями: сэром Уильямом Ричмондом, художником; мистером Эндрю Лангом и сэром Хьюбертом Парри, композитором; и каждый из них дал согласие выступить с сообщением: Уильям Ричмонд – на тему взаимодействия танца и живописи, Эндрю Ланг – о связи танца с греческими мифами и Хьюберт Парри – о взаимодействии танца и музыки. Я танцевала в центральном дворике у фонтана в окружении редких растений, цветов и пальм, и этот вечер имел большой успех. В газетах появились восторженные отзывы, и Чарлза Халле очень радовал мой успех; все известные лондонцы приглашали меня на обед или на чашку чая, и на короткий период времени судьба улыбнулась нам. Однажды на многолюдном приеме в небольшом домике миссис Рональд меня представили принцу Уэльскому, ставшему впоследствии королем Эдуардом. Он воскликнул, что я красавица Гейнсборо, и это определение добавило пыла всеобщему восторгу, и без того охватившему лондонское общество.

Наше благосостояние возросло, мы сняли большую студию на Уорик-сквер, где я целые дни проводила в работе, охваченная вновь обретенным вдохновением. Находясь под огромным впечатлением от итальянского искусства в Национальной галерее, я в тот период времени также ощущала на себе сильное влияние Берн-Джонса и Россетти.

В этот момент в моей жизни появился молодой поэт, с нежным голосом и мечтательными глазами, недавний выпускник Оксфорда. Он происходил из рода Стюартов, и звали его Дуглас Эйнзли. Каждый вечер в сумерках он появлялся в студии с тремя-четырьмя томами под мышкой и читал мне стихи Суинберна, Китса, Броунинга, Россетти и Оскара Уайльда. Он любил читать вслух, а я обожала его слушать. Моя бедная мать считала абсолютно необходимым присутствовать на наших встречах, дабы соблюсти приличия, она знала и любила эту поэзию, но, тем не менее, не могла воспринять оксфордской манеры декламации и через час или около того, особенно если читался Уильям Моррис, засыпала, и тогда юный поэт наклонялся ко мне и нежно целовал в щеку.

Я была очень счастлива этой дружбой и не хотела иметь никаких иных друзей, кроме Эйнзли и Чарлза Халле. Заурядные молодые люди наскучили мне до смерти, и, хотя тогда многие, видевшие, как я танцую в лондонских гостиных, были бы рады посетить меня или куда-нибудь пригласить, я держала себя по отношению к ним настолько высокомерно, что они в моем присутствии терялись.

Чарлз Халле жил в небольшом старом доме на Кадоган-стрит вместе с очаровательной незамужней сестрой. Мисс Халле была очень добра ко мне и часто приглашала меня к себе на обеды, где мы были только втроем. Именно с ними я впервые отправилась посмотреть Генри Ирвинга[13] и Эллен Терри[14]. Впервые я увидела Ирвинга в «Колоколах», и его великое искусство пробудило во мне такой восторг и восхищение, что я долго пребывала под впечатлением от его игры и несколько недель не могла спать. Что касается Эллен Терри, она стала и навсегда осталась моим идеалом. Тот, кто никогда не видел Ирвинга, не сможет понять волнующей красоты и величия его исполнения. Просто невозможно описать все обаяние его интеллектуальной и драматической мощи. Это был настолько гениальный актер, что даже его недостатки превращались в качества, которыми можно было восхищаться. В его облике было нечто от гения и величия Данте.

В один из летних дней Чарлз Халле привел меня к великому художнику Уоттсу, и я танцевала перед ним в его саду. В его доме я увидела изумительное лицо Эллен Терри, повторенное множество раз в его картинах. Мы гуляли по саду, и он рассказал мне много интересного о своей жизни и искусстве.

Эллен Терри находилась тогда в полном расцвете величественной женственности. Она уже больше не была высокой стройной девушкой, пленившей некогда воображение Уоттса, но пышногрудой женщиной с крутыми бедрами и величественной осанкой, очень далекой от современного идеала! Если бы теперешние зрители могли увидеть Эллен Терри в ее лучшие годы, они стали бы осаждать ее советами, как ей похудеть с помощью диеты, но осмелюсь сказать, что величие ее игры пострадало бы, если бы она стала проводить время, пытаясь явиться перед публикой молодой и стройной, как это делают сейчас наши актрисы. Она не казалась ни тонкой, ни хрупкой, но, безусловно, являла собой превосходный образец женственности.

Таким образом, я вступила в соприкосновение с самыми высокими представителями интеллектуальных и артистических кругов Лондона тех дней. Зима близилась к концу, салонов становилось меньше, чем в разгар сезона, и я на время вступила в труппу Бенсона, но не продвинулась дальше исполнения Первой феи в «Сне в летнюю ночь». Похоже, театральные режиссеры оказались не способны воспринять мое искусство и понять, какую пользу могут извлечь из моих идей для своих постановок. Это тем более странно, если принять во внимание, как много скверных копий с моей школы стало появляться в постановках Рейнгардта, Жемье и других представителей театрального авангарда.

Однажды меня пригласили к леди (тогда еще миссис) Три. Я поднялась в ее гримерную во время репетиции и встретила там самый сердечный прием. Последовав ее совету, я надела свою танцевальную тунику, и она отвела меня на сцену, чтобы я станцевала перед Бирбомом Три[15]. Я исполнила ему «Весеннюю песню» Мендельсона, но он едва взглянул на меня, с рассеянным видом устремив взор на колосники. Впоследствии я напомнила ему этот случай, когда в Москве на банкете он поднял за меня тост как за одну из величайших актрис мира.

– Что?! – воскликнул он. – Я видел ваш танец, вашу молодость и красоту и не оценил их? Ах, каким же дураком я был! А теперь, – добавил он, – слишком поздно, слишком поздно!

– Никогда не бывает слишком поздно, – возразила я, и с тех пор он резко изменил свое отношение ко мне, о чем я расскажу позже.

По правде говоря, мне тогда было трудно понять, почему я пробуждала безумный восторг и восхищение у таких людей, как Эндрю Ланг, Уоттс, сэр Эдвин Арнолд[16], Остин Добсон[17], Чарлз Халле, всех художников и поэтов, которых встречала в Лондоне, тогда как театральные режиссеры оставались абсолютно равнодушными ко мне, словно мое искусство было слишком духовным для их вульгарного материалистического понимания театрального искусства.

Я целый день работала в своей студии, а по вечерам ко мне приходил либо поэт, чтобы почитать мне стихи, либо художник приглашал меня куда-нибудь или же смотрел, как я танцую. Они уговорились никогда не приходить вместе, так как испытывали сильную антипатию друг к другу. Поэт утверждал, что не может понять, почему я провожу так много времени с этим стариком, а художник заявлял, будто у него не укладывается в голове, что может найти умная девушка в подобном щеголе. Но я была абсолютно счастлива дружбой с ними обоими и действительно не могла сказать, кого из них люблю больше. Однако все воскресенья были закреплены за Халле, он угощал меня в своей студии ленчем, обычно состоявшим из pâté de foies gras[18] из Страсбурга, хереса и кофе, который он готовил сам.

Однажды он позволил мне надеть знаменитую тунику Мэри Андерсон, в ней я позировала ему для множества эскизов.

Так прошла зима.

Глава 8

Наши расходы обычно превышали заработки, но теперь наступил спокойный период. Однако эта мирная атмосфера вселила в Реймонда дух беспокойства, и он уехал в Париж. Весной он принялся бомбардировать нас телеграммами, умоляя приехать в Париж, так что однажды мы с мамой упаковали вещи и сели на судно, пересекавшее Ла-Манш.

После лондонских туманов весенним утром мы прибыли в Шербур. Франция показалась нам похожей на сад, и всю дорогу от Шербура до Парижа мы высовывались из окон вагона третьего класса. На вокзале нас встретил Реймонд. Он отпустил волосы до ушей, носил отложной воротник и развевающийся галстук. Мы немного изумились происшедшей с ним метаморфозе, но он объяснил нам, что такова мода в Латинском квартале, где он живет. Реймонд привел нас в свою квартиру, и мы встретили молоденькую швею, сбегавшую по лестнице. Он угостил нас бутылкой красного вина, которое, по его словам, стоило тридцать сантимов. Выпив вина, мы отправились на поиски студии.

Реймонд знал пару слов по-французски, и мы шли по улицам повторяя: «Chercher atelier»[19], но мы не знали, что слово atelier по-французски означает не только «студия», но и «мастерская». Наконец уже в сумерках мы отыскали в каком-то дворе обставленную мебелью студию за необычайно низкую цену пятьдесят франков в месяц. Мы очень обрадовались и заплатили за месяц вперед. Мы не могли понять, почему студия столь дешевая, – лишь ночью поняли. Только мы расположились на отдых, как ужасный толчок, похожий на землетрясение, сотряс студию. Все вещи подскочили в воздух, а затем упали. И это повторялось снова и снова. Реймонд спустился, чтобы узнать, в чем дело, и выяснил, что мы нашли приют под ночной типографией. Поэтому студия и была столь дешевой. Это немного испортило нам настроение, но, поскольку пятьдесят франков были для нас значительной суммой, я заявила, что шум напоминает морской прибой и нам следует представить себе, будто мы находимся на берегу моря. Консьержка приносила нам еду – по двадцать пять сантимов за ленч и по одному франку с человека за обед, включая вино. Она обычно приносила чашку с салатом и с вежливой улыбкой приговаривала: «Il faut tourner la salade, Monsieur et Mesdames, il faut tourner la salade»[20].

Реймонд оставил свою швею и посвятил себя мне. Мы обычно вставали в пять часов утра – так велико было наше волнение от пребывания в Париже – и начинали свой день, танцуя в Люксембургском саду. Мы проходили целые мили по Парижу и долгие часы проводили в Лувре. У Реймонда уже была целая папка с рисунками всех греческих ваз, и мы проводили так много времени в зале греческих ваз, что охранник стал испытывать подозрения, но, когда я с помощью пантомимы объяснила ему, что приехала только для того, чтобы танцевать, он решил, будто имеет дело с безобидными сумасшедшими, и оставил нас в покое. Помню, как мы часами сидели на натертом воском полу, скользя, передвигались по нему, чтобы рассмотреть нижние полки, или, привстав на цыпочки, говорили: «Посмотри, вот Дионис» или «Иди сюда, здесь Медея, убивающая своих детей».

День за днем мы возвращались в Лувр и с трудом заставляли себя уйти, когда приходило время закрытия. У нас не было денег, не было друзей в Париже, но мы ничего и не хотели. Лувр стал нашим раем. Я встречала потом людей, которые видели нас тогда – меня в белом платье и фригийском колпаке и Реймонда в большой черной шляпе, рубашке с открытым воротом и с развевающимся галстуком – и говорили, что мы представляли собой весьма причудливые фигуры, такие юные и полностью поглощенные греческими вазами. После закрытия музея мы в сумерках брели назад, задерживаясь у статуй садов Тюильри, а когда ели на обед белую фасоль, салат и пили красное вино, то были так счастливы, как только может быть счастлив человек.

Реймонд был очень способным к рисованию. За несколько месяцев он скопировал все греческие вазы в Лувре. Но среди его рисунков, впоследствии опубликованных, было несколько силуэтов, не имеющих отношения к греческим вазам. Они изображали меня, танцующую обнаженной, сфотографированную Реймондом и выданную за изображение с греческих ваз.

Помимо Лувра мы посетили музей Клюни и Карнавале, Нотр-Дам и все остальные музеи Парижа. В особое состояние восторга меня привела скульптурная группа Карпо, стоящая перед «Гранд-Опера», и группа Рюда на Триумфальной арке. Не было ни одного монумента, перед которым мы не стояли бы в восхищении, наши юные американские души возвышались перед лицом этой культуры, которую всегда стремились обрести.

Весна перешла в лето, открылась Всемирная выставка 1900 года, и, к моей величайшей радости и неудовольствию Реймонда, одним прекрасным утром в нашей студии на рю де ла Гэте появился Чарлз Халле. Он приехал, чтобы посетить выставку, и я стала его постоянной спутницей. Я не смогла бы найти более очаровательного и умного экскурсовода. Целый день мы бродили по павильонам, а по вечерам обедали на Эйфелевой башне. Он был сама доброта и, когда я уставала, усаживал меня на кресло на колесиках, а уставала я часто, поскольку искусство, представленное на выставке, не всегда казалось мне равным искусству Лувра, но я была счастлива, так как обожала Париж и обожала Чарлза Халле.

По воскресеньям мы садились на поезд и уезжали за город побродить в садах Версаля либо по Сен-Жерменскому лесу. Я танцевала перед ним в саду, а он делал с меня наброски. Так прошло лето. Для моей бедной матери и Реймонда оно, разумеется, было не столь счастливым.

От выставки 1900 года у меня сохранилось огромное впечатление – танец Сада Якко, великой японской трагической танцовщицы. Вечер за вечером мы с Халле испытывали трепет волнения от выступлений этой чудесной актрисы.

Другое, даже еще большее впечатление, которое осталось со мной на всю жизнь, – это «Павильон Родена», где публике впервые были продемонстрировано полное собрание произведений этого замечательного скульптора. Войдя в павильон, я в благоговении застыла перед работами великого мастера. Тогда еще не зная Родена, я ощутила, будто попала в новый мир, и каждый раз, когда приходила туда, негодовала на пошлые высказывания зрителей: «Где у него голова?» или «Где у нее рука?» Я нередко поворачивалась и обращалась к толпе, высказывая все, что я о ней думала. «Неужели вы не понимаете, – обычно говорила я, – это не вещь сама по себе, а символ, концепция идеального в жизни».

Приближалась осень, а с ней и последние дни выставки. Чарлз Халле должен был вернуться в Лондон, перед отъездом он представил мне своего племянника Шарля Нуфлара. «Оставляю Айседору на твое попечение», – сказал он перед отъездом. Нуфлар был молодым человеком лет двадцати пяти, более или менее blase[21], но его совершенно очаровала наивность молоденькой американки, отданной ему на попечение. Он принялся пополнять мое образование в области французского искусства, рассказывая много интересного о готике и впервые заставив меня по достоинству оценить эпоху Людовиков ХIII, ХIV, ХV и ХVI.

Мы покинули студию на рю де ла Гэте и на оставшиеся сбережения наняли большую студию на авеню де Вийе. Реймонд оформил студию самым оригинальным образом. Взяв полоски жестяной фольги, он свернул их и установил вокруг струй газа, так что газ сверкал сквозь них, напоминая старинные римские факелы, и таким образом существенно увеличил наши счета за год!

В студии мама возродила музыкальные традиции и, как в дни нашего детства, часами играла Шопена, Шумана и Бетховена. У нас в студии не было ни спальни, ни ванной. Реймонд расписал стены греческими колоннами, а матрасы мы хранили в резных сундуках. По вечерам мы доставали их из сундуков и спали на них. Именно тогда Реймонд изобрел свои знаменитые сандалии, придя к выводу, что обычную обувь носить просто невозможно. Его обуяла страсть к изобретательству, и большую часть ночи он проводил за работой над своими изобретениями, стуча молотком, в то время как мы с бедной мамой пытались заснуть на сундуках.

Шарль Нуфлар постоянно посещал нас и однажды привел к нам в студию двух своих товарищей: симпатичного юношу по имени Жак Бони и молодого литератора Андре Бонье. Шарль Нуфлар гордился мною и был рад продемонстрировать своим друзьям как своего рода американский феномен. Естественно, я для них станцевала. В тот период я изучала музыку прелюдий, вальсов и мазурок Шопена. Моя мать играла чрезвычайно хорошо. Ее игру отличали мужская сила и твердость, а также глубина чувств и проникновения; она могла аккомпанировать мне часами. Жаку Бони пришла в голову идея предложить своей матери мадам де Сен-Марсо, жене скульптора, пригласить меня на какой-нибудь вечер танцевать для ее друзей.

Артистический салон мадам де Сен-Марсо принадлежал к числу самых шикарных салонов Парижа. Репетицию устроили в студии ее мужа. За пианино сидел замечательный человек с пальцами чародея, я сразу же почувствовала к нему симпатию.

– Quel ravissement![22] – воскликнул он. – Quel charme! Quelle jolie enfant![23]

И, заключив меня в объятия, поцеловал в обе щеки, как это принято во Франции. Это был Мессаже, великий композитор.

Наступил вечер моего дебюта. Я танцевала перед группой людей столь доброжелательных, столь восторженных, что была совершенно покорена. Едва дождавшись окончания танца, они начинали приветствовать меня: «Bravo, bravo, сomme elle est exquise! Quel enfant!»[24] По окончании первого танца высокий человек с пронизывающим взором встал и обнял меня.

– Quel est ton nom, petite fille?[25] – спросил он.

– Айседора, – ответила я.

– Mais ton petit nom?[26]

– Когда я была маленькой, меня называли Доритой.

– О, Дорита! – воскликнул он, целуя мои глаза, щеки и губы. – Tu es adorable[27].

Мадам де Сен-Марсо взяла меня за руку и сказала:

– Это великий Сарду[28].

В этой комнате находились практически все, кто имел какой-либо вес в парижской жизни, и, когда я уходила, осыпанная цветами и комплиментами, три мои кавалера, Нуфлар, Жак Бони и Андре Бонье, сопровождавшие меня домой, сияли от радости и удовлетворения – их маленький феномен имел огромный успех.

Из этих троих молодых людей моим ближайшим другом суждено было стать не высокому и приятному Шарлю Нуфлару и не симпатичному Жаку Бони, но довольно низкорослому Андре Бонье. Он был бледным и круглолицым, носил очки, но что за ум! Я всегда руководствовалась в большей мере рассудком, и хотя мне, может быть, не поверят, но те из моих романов, которые определялись рассудком (а их было множество), мне столь же дороги, как и мои сердечные склонности. Андре, писавший в тот период времени свои первые книги «Петрарка» и «Симон», приходил ко мне каждый день, и с его помощью я познакомилась с лучшими образцами французской литературы.

К тому времени я научилась читать и довольно бегло говорить по-французски, и Андре Бонье подолгу читал мне в нашей студии вслух. Обладая необыкновенно приятным тембром голоса, он читал мне произведения Мольера, Флобера, Теофиля Готье, Мопассана, он первым прочел мне «Пелеаса и Мелисанду» Метерлинка и все современные французские книги тех дней.

Каждый день раздавался робкий стук в дверь студии. Это был Андре Бонье, всегда с новой книгой или журналом под мышкой. Моя мать не могла понять причины моего восторженного отношения к этому человеку, столь далекому от образа идеального возлюбленного, ведь, как я уже говорила прежде, он был невысоким, толстым, с маленькими глазками, и надо было обладать особой проницательностью, чтобы разглядеть, что эти глаза искрились острым умом и интеллектом. Часто после того, как он читал мне два или три часа, мы отправлялись на прогулку по Сене на верхней палубе речного трамвайчика, приезжали на Иль-де-ла-Сите, чтобы полюбоваться Нотр-Дамом при лунном свете. Он знал каждую фигуру фасада и мог рассказать мне историю каждого камня. Когда мы возвращались домой, я время от времени ощущала своей рукой робкое пожатие пальцев Андре. По воскресеньям мы садились на поезд и ехали в Марли. В одной из книг Бонье есть сцена, где он описывает эти прогулки в лесу и то, как я танцевала перед ним на тропинках, маня его, словно нимфа или дриада, и заливаясь смехом. Он поверял мне все свои впечатления, делился литературными замыслами, которые никогда не могли превратиться в «бестселлеры», но я верю, что Андре Бонье войдет в историю как один из самых изысканных писателей своего времени. Дважды я видела Андре Бонье в состоянии глубокого душевного волнения. Первый раз это произошло после смерти Оскара Уайльда. Андре пришел ко мне бледный и дрожащий, пребывая в ужасно подавленном состоянии. Я немного читала и слышала об Оскаре Уайльде, но знала о нем мало, была знакома с его поэзией и любила ее, а Андре рассказал мне кое-какие детали из его жизни, но, когда я спросила его, за что Оскара Уайльда заключили в тюрьму, он вспыхнул до корней волос и отказался отвечать.

Он сжимал мои руки и дрожал. Андре оставался со мной до позднего вечера, постоянно повторяя: «Только тебе я могу довериться». У меня осталось странное впечатление от этой встречи, будто на мир обрушилось какое-то жуткое бедствие. Вскоре после этого однажды утром он снова явился с лицом, напоминающим бледную трагическую маску. Он не открыл мне причину своего волнения, но оставался молчаливым, с застывшим лицом и взглядом, устремленным в пространство, уходя, поцеловал меня в лоб с таким выражением, что у меня возникло чувство, будто он собирается на смерть, и я пребывала в тревоге до тех пор, пока три дня спустя он не вернулся в приподнятом настроении и не признался мне, что дрался на дуэли и ранил противника. Я так никогда и не узнала, по какой причине состоялась дуэль. По правде говоря, я вообще ничего не знала о его личной жизни. Обычно он появлялся часов в пять или шесть, читал мне или приглашал на прогулку, в зависимости от погоды и нашего настроения. Однажды мы сидели на опушке в Буа-де-Медон. Он стал говорить мне названия дорог: справа Судьба, слева Мир, впереди Вечность… «А та, на которой мы сидим?» – спросила я. «Любовь», – тихо ответил он. «Тогда я предпочитаю остаться здесь!» – радостно воскликнула я, но он возразил: «Мы не можем остаться здесь», встал и быстро пошел вперед по дороге.

Весьма разочарованная и озадаченная, я бежала за ним по дороге, восклицая: «Но почему, почему, почему ты оставил меня?» Но он всю дорогу домой хранил молчание и у двери студии покинул меня.

Эта странная и пылкая дружба продолжалась уже более года, когда я по своей наивности решила придать ей иной оборот. Однажды вечером я решила отослать маму и Реймонда в Оперу и остаться одной, а днем тайком купила бутылку шампанского. Вечером я украсила маленький столик цветами, поставила на него шампанское и два бокала, надела прозрачную тунику, вплела в волосы розы и стала ждать Андре, ощущая себя Таис. Он пришел и, похоже, чрезвычайно удивился и ужасно смутился. Едва притронулся к шампанскому. Я стала танцевать перед ним, но он смотрел с рассеянным видом и, наконец, внезапно ушел, сказав, что должен этим вечером еще много написать. Я осталась одна с розами и шампанским и горько разрыдалась.

Если вспомнить, что в то время я была молода и очень миловидна, трудно найти объяснение подобному эпизоду, и я не находила его, могла лишь думать в отчаянии: «Он не любит меня». Пытаясь заглушить обиду и муки задетого самолюбия, я принялась отчаянно флиртовать с другим из трех моих поклонников, высоким и красивым блондином, столь же смелым и решительным, когда дело касалось объятий и поцелуев, сколь робким был Андре. Но и этот эксперимент плохо закончился: однажды вечером после обеда с шампанским в отдельной комнате он отвез меня в отель, где снял номер на имя мистера и миссис Х. Я вся дрожала, но была счастлива. Наконец-то я узнаю, что такое любовь. Я оказалась в его объятиях, охваченная бурей ласк, сердце бешено билось, каждый нерв купался в наслаждении, все мое существо охватила исступленная радость – я, наконец, пробуждалась к жизни, я ликовала, но внезапно он вскочил и, упав на колени перед кроватью, в неописуемом волнении воскликнул: «О, почему же ты не сказала мне? Какое преступление я чуть не совершил… Нет, нет, ты должна оставаться непорочной. Оденься, оденься поскорее!»

И, глухой к моим мольбам, накинул на меня пальто, отвел к экипажу и всю дорогу домой осыпал себя столь страшными проклятиями, что мне стало жутко.

Какое преступление он чуть не совершил, спрашивала я себя. У меня кружилась голова, я чувствовала себя совершенно больной и расстроенной, снова брошенная у двери студии и совершенно обескураженная. Мой молодой белокурый друг больше не приходил, вскоре после этого он уехал в колонии, а когда я встретила его много лет спустя, он спросил: «Вы простили меня?» – «За что?» – ответила я вопросом на вопрос…

Такими были мои первые юношеские приключения на границах причудливой страны по имени Любовь, в которую я жаждала вступить и которая на много лет оказалась для меня под запретом из-за слишком благоговейного отношения ко мне моих возлюбленных, но это последнее потрясение оказало решающее воздействие на мою эмоциональную природу, направив все мои внутренние силы на искусство, которое давало радость, в чем отказала мне любовь.

Я проводила долгие дни и ночи в поисках танца, который мог бы стать божественным отражением человеческого духа посредством движений тела. Часами я стояла неподвижно, скрестив руки на груди, прикрыв солнечное сплетение. Мою мать часто охватывала тревога, когда она видела, что я подолгу стою неподвижно, словно в трансе, но я искала и, наконец, нашла главную пружину всякого движения, источник движущей силы, единство, из которого рождаются все разнообразные движения, зеркало, отражающее создание танца, – из этого открытия родилась теория, на которой я основала свою школу. Балетная школа наставляла своих учащихся, что эта пружина находится в середине спины, у основания позвоночника. Вокруг этой оси, говорит преподаватель балета, руки, ноги и туловище должны двигаться свободно, создавая впечатление движущейся на шарнирах марионетки. Этот метод порождает искусственное механическое движение, не передающее движения души. Я же, напротив, искала источник духовного выражения, который пролился бы в телесные каналы, наполняя их вибрирующим светом – центробежной силой, отражающей видение души. Через много месяцев, когда я научилась концентрировать все свои силы на этом едином центре, я обнаружила, что с тех пор, когда я слушала музыку, лучи и вибрации музыки струились по направлению к этому источнику света внутри меня, где преображались в духовное видение, зеркало не разума, но души; и с помощью этого видения я могла отобразить их в танце. Я часто пыталась объяснить артистам эту основную теорию своего искусства. Станиславский упомянул об этом в своей книге «Моя жизнь в искусстве».

Кажется, будто это трудно объяснить словами, но когда я стояла перед своим классом, даже если он состоял из самых маленьких и самых бедных детей, и говорила: «Слушайте музыку своей душой. И когда вы слушаете, неужели вы не ощущаете, как где-то в глубине пробуждается ваша внутренняя суть, и с помощью этой силы поднимаются ваши головы, поднимаются руки, вы медленно продвигаетесь к свету?» – они понимали. Это пробуждение – первый шаг в танце. Как я его задумала.

Даже самые маленькие дети понимают с этого момента, даже когда они просто идут, во всех своих движениях они обладают духовной силой и грацией, которых нет в любых движениях, обусловленных физическим телосложением или порожденных разумом. В этом причина того, что довольно маленькие дети, ученицы моей школы, выступая в «Трокадеро» или «Метрополитен-опера» перед огромными залами, были способны удерживать внимание публики посредством магнетизма, которым обычно обладают только великие артисты. Но когда эти дети вырастали, противодействующее влияние нашей материалистической цивилизации забирало у них эту силу, и они лишались своего вдохновения.

Своеобразная окружающая обстановка моего детства и юности в значительной мере развила во мне эту силу, и в различные периоды своей жизни это дало мне возможность не допустить все внешние влияния и жить только за счет этой силы. Так что после своих плачевных попыток обрести любовь земную я внезапно почувствовала отвращение и вернулась к этой силе.

Впоследствии, когда с робким и виноватым видом вновь объявился Андре, я часами занимала его своими рассуждениями об искусстве танца и о новой школе человеческого движения, и, должна признаться, он никогда не показывал, что устал или ему наскучили мои разговоры, но терпеливо и сочувственно слушал, пока я объясняла ему каждое изобретенное мною движение. Я тогда мечтала найти первоисточник, из которого родится серия движений, не определяемых моей волей, но как неосознанная реакция на первоначальное движение. Я развила это движение в серию различных вариаций на разные темы, – так, например, за первоначальным движением страха следует естественная реакция, рожденная первоначальной эмоцией, или печаль, из которой проистекает танец-плач, или движение любви, раскрывая которое, словно лепестки цветка, танцовщик будет струиться как благоухание.

Эти танцы создавались без музыки, но, казалось, рождались сами собой из ритма какой-то неслышимой мелодии. С помощью этих набросков я прежде всего попыталась выразить прелюдии Шопена. Я также познакомилась с музыкой Глюка. Моя мать никогда не уставала играть мне и порой повторяла целую партитуру «Орфея» снова и снова, до тех пор пока в окне студии не появлялась заря.

Окно было высоким, во весь потолок, без занавесок, так что, поднимая глаза, она всегда видела небо, звезды, луну, хотя иногда, когда лил дождь, струйки проливались на пол, так как верхние окна студий редко бывают водонепроницаемыми, к тому же зимой в студии было ужасно холодно и полно сквозняков, а летом мы поджаривались на солнце, а так как комната было только одна, это порой препятствовало нашим разнообразным занятиям. Но юность эластична и пренебрегает неудобствами, а моя мать представляла собой настоящего ангела жертвенности и самоотречения и жаждала только одного – быть полезной в моей работе.

В то время общепризнанной королевой общества была графиня Грефюль. Я получила приглашение танцевать в ее гостиной, где собиралось фешенебельное общество, включая всех парижских знаменитостей. Графиня пригласила меня как актрису, возродившую греческое искусство, но сама она находилась скорее под влиянием «Афродиты» Пьера Луи и его «Песен Билитис», тогда как я представляла дорические колонны и фронтоны Парфенона, какими они выглядят при холодном свете Британского музея.

Графиня воздвигла в своей гостиной небольшую сцену с решеткой на заднем плане, в каждое отверстие решетки была вставлена красная роза. Подобный фон из красных роз абсолютно не гармонировал с простотой моей туники и религиозной сущностью моего танца, так как, хотя я тогда уже прочитала «Песни Билитис» Пьера Луи, «Метаморфозы» Овидия и песни Сафо, чувственный смысл этих произведений совершенно ускользал от меня, и это доказывает, что нет необходимости подвергать цензуре литературу для молодежи. То, что человек не испытал на собственном опыте, он никогда не поймет, увидев напечатанным.

Во всяком случае, я представляла собой продукт американского пуританства, возможно, благодаря крови моих дедушки и бабушки, пионеров, которые в 1849 году пересекли Великие Равнины в крытом фургоне, прорубая себе дорогу сквозь девственные леса, перебираясь через Скалистые горы и горящие долины, стараясь держаться на расстоянии, но при необходимости вступая в схватку с ордами враждебно настроенных индейцев, а может, виной тому шотландская кровь моего отца – во всяком случае, американская земля сформировала меня, как и большинство молодежи, мистиком, пуританкой, стремящейся скорее к героическим, чем к чувственным проявлениям. И полагаю, большинство американских художников отлито по подобному шаблону. Уолт Уитмен, несмотря на то что его произведения были когда-то запрещены и классифицировались как неподходящая литература, поскольку в них прославлялись телесные наслаждения, в глубине души оставался пуританином, так же как и большинство наших писателей, скульпторов и художников.

Может, это огромная необработанная земля Америки или обширные открытые, продуваемые ветрами пространства или же тень Авраама Линкольна нависает над нами в отличие от чувственного французского искусства? Кто-то может предположить, что тенденция американского образования способна низвести чувства почти до нуля. Подлинный американец не охотник за золотом и не любитель денег, как определяет его легенда, но скорее идеалист и мистик. Я ни в коей мере не утверждаю, будто американец лишен чувств. Напротив, англосаксы в целом или американцы с частицей кельтской крови, когда дело доходит до критического момента, бывают более пылкими, чем итальянцы, более чувственными, чем французы, больше способны на безрассудства, чем русские. Но традиции раннего воспитания поместили его темперамент за железную стену, заморозили, и подобные проявления происходят, только когда какой-либо экстраординарный случай прорывается сквозь его сдержанность. Можно даже сказать, что англосаксы и кельты из всех национальностей – самые страстные любовники. Мне встречались такие персонажи, которые ложились в постель в двух пижамах: в шелковой ради нежного прикосновения к коже и в шерстяной для тепла с «Таймс» и «Ланцет» и с курительной трубкой из корня эрики, но внезапно превращались в настоящих сатиров, способных перещеголять древнегреческих, и разражались таким вулканом страстей, который мог заставить трепетать итальянца целую неделю!

Поэтому в тот вечер в доме графини Грефюль в салоне, переполненном изумительно разодетыми дамами, украшенными драгоценностями, задыхаясь от аромата красных роз под взглядами сидевших в первом ряду представителей jeunesse doree[29], чьи носы почти касались края сцены, и я чуть не задевала их кончиками пальцев ног во время танца, я чувствовала себя ужасно несчастной, и мне казалось, будто я потерпела провал. Но на следующее утро я получила от графини любезную записку, где она благодарила меня и приглашала зайти к консьержке в привратницкую получить гонорар. Я не любила, когда меня приглашают в привратницкую, так как была сверхщепетильна в денежных вопросах, но в конце концов этой суммы оказалось достаточно, чтобы оплатить аренду студии.

Значительно приятнее прошел вечер в студии знаменитой мадам Мадлен Лемэр, где я танцевала под музыку «Орфея» и среди многочисленных зрителей впервые увидела вдохновенное лицо французской Сафо, графини де Ноай. Жан Лорен тоже присутствовал и описал свои впечатления в «Журналь».

К двум величайшим источникам нашей радости, к Лувру и Национальной галерее, добавился третий – чудесная библиотека Оперы. Библиотекарь проникся большим интересом к моим изысканиям и предоставил в мое распоряжение все когда-либо написанные о танце произведения, а также книги по греческой музыке и театральному искусству. Я приняла на себя задачу прочитать все, что когда-либо было написано по искусству танца, от ранних египтян до современности, и делала пометки обо всем прочитанном в тетради. Но, закончив этот колоссальный эксперимент, я обнаружила, что единственными учителями танца для меня могут стать Жан-Жак Руссо («Эмиль»), Уолт Уитмен и Ницше.

Как-то раз в один пасмурный день раздался стук в дверь студии. На пороге стояла женщина. Она обладала весьма внушительной внешностью, и в ней угадывалась столь сильная личность, что ее приход, казалось, сопровождался вагнеровской темой, глубокой и сильной, несущей в себе предзнаменование грядущих событий, и действительно прозвучавший тогда мотив прошел впоследствии через всю мою жизнь, предвещая в своих вибрациях бурные трагические события.

– Я княгиня де Полиньяк, – сказала она, – подруга графини Грефюль. Когда я увидела, как вы танцуете, ваше искусство заинтересовало меня, а еще в большей мере моего мужа, композитора.

У нее было красивое лицо, которое слегка портила слишком тяжелая, выступающая нижняя челюсть и властный подбородок. Таким могло быть лицо римского императора, но выражение холодной отчужденности скрывало порой чувственное обещание ее глаз. Когда она заговорила, в голосе ее прозвучали жесткие, металлические нотки, и это удивляло, поскольку ее внешность, казалось, предполагала более глубокий, мягкий голос. Впоследствии я догадалась, что эта внешняя холодность и тон ее голоса в действительности были маской, за которой скрывались присущие ей, несмотря на княжеское достоинство, крайние чувствительность и застенчивость. Я стала говорить с ней о своем искусстве и своих надеждах, и княгиня сразу же предложила мне устроить мой концерт в своей студии. Сама она рисовала, а также была прекрасной музыкантшей, игравшей как на пианино, так и на органе. Княгиню, похоже, поразила бедность нашей пустой, холодной студии и наши исхудалые лица, так как, внезапно поднявшись, чтобы уйти, она с застенчивым видом положила на стол конверт, в котором мы нашли две тысячи франков.

Думаю, подобные действия характерны для мадам де Полиньяк, несмотря на ее репутацию холодной и черствой особы.

На следующий день я отправилась к ней домой, где познакомилась с князем Полиньяком, превосходным музыкантом, обладавшим большим талантом, изысканным хрупким господином, всегда носившим маленькую черную бархатную шапочку, обрамлявшую его красивое, с тонкими чертами лицо. Я надела свою тунику и стала перед ним танцевать в его музыкальном салоне, он пришел в восторг и приветствовал меня как видение, как мечту, которую так долго ждал. Моя теория взаимодействия движения и звука чрезвычайно его заинтересовала, так же как и мои надежды на возрождение танца как искусства. Он восхитительно сыграл для меня на прелестных старых клавикордах, к которым явно испытывал любовь, и ласкал их своими изящными длинными пальцами. У меня сразу же возникло по отношению к нему чувство теплоты и уважения, и когда он в конце воскликнул: «Quelle adorable enfant! Isadora, comme tu es adorablе!»[30] – я робко ответила: «Moi, aussi, je vous adore. Je voudrais bien danser toujours pour vous, et composer des danses religieuses inspirees par votre belle musique»[31].

Мы обсудили вопрос о совместной деятельности. Какая печальная утрата постигла нас! Столь дорогая мне надежда на сотрудничество оборвалась с его смертью.

Концерт в студии княгини прошел с большим успехом, и у нее возникла великодушная идея открыть двери своей студии перед широкой публикой, не ограничивая аудиторию личными друзьями, в результате интерес к моему творчеству возрос. После этого мы организовали серию концертов по подписке в своей студии, способной вместить двадцать – тридцать человек. Князь и княгиня Полиньяк приходили на все эти концерты, и помню, как однажды в порыве восхищения князь снял свою бархатную шапочку и, размахивая ею в воздухе, закричал: «Да здравствует Айседора!»

Эжен Каррьер со своей семьей тоже приходил на эти концерты и однажды оказал мне большую честь, произнеся небольшую речь по поводу танца. Среди всего прочего он сказал: «Айседора в своем стремлении выразить человеческие чувства нашла в греческом искусстве превосходную модель. Восхищаясь прекрасными фигурами барельефов, она черпала в них свое вдохновение. И в то же время, одаренная склонностью к открытиям, она вернулась к природе, откуда и проистекают все эти жесты, и, веря в возможность сымитировать и воскресить греческий танец, она открыла свою собственную выразительность. Думая о греках, она прислушивается только к себе и предлагает нам свою собственную радость и свое собственное горе. Ее способность в поисках счастья забывать о текущем мгновении – это ее собственная мечта. Так хорошо рассказывая нам о ней, она вызывает и у нас способность мечтать. Перед лицом греческих произведений, оживших на мгновение перед нашими глазами, мы молодеем вместе с ней, новая надежда ликует в нас, а когда она изображает покорность неизбежному, мы покоряемся вместе с ней.

Танец Айседоры Дункан больше не дивертисмент, это ее личное проявление, произведение искусства, пожалуй, более живое; он побуждает нас творить в тех областях, которые нам предначертаны».

Глава 9

Хотя мои танцы знали и ценили уже многие выдающиеся люди, мое финансовое положение по-прежнему оставалось непрочным, и мы то и дело беспокоились, сможем ли внести арендную плату за студию, а так как у нас часто не было угля, нам приходилось страдать от холода. И все же среди этой бедности и лишений я помню, как часами стояла одна в нашей холодной мрачной студии, ожидая, когда же на меня снизойдет вдохновение, чтобы выразить себя в движении. Со временем состояние моего духа повышалось, и я следовала движению своей души.

Однажды, когда я стояла таким образом, нас посетил цветущий господин в пальто с дорогим меховым воротником и с бриллиантовым кольцом. Он сказал:

– Я из Берлина. Мы слышали о ваших танцах босиком. (Можете себе представить, как шокировало меня подобное определение моего искусства.) Я представляю самый большой мюзик-холл и приехал, чтобы немедленно предложить вам ангажемент.

Он потирал руки и сиял, будто принес мне невиданное счастье, но я спряталась в свою скорлупу, словно подвергшаяся нападению улитка, и холодно ответила:

– О, благодарю вас, но я никогда не соглашусь ввести свое искусство в мюзик-холл.

– Но вы не понимаете! – воскликнул он. – Величайшие артисты выступали в нашем зале, и вы получите много денег. Я уже сейчас предлагаю вам пятьсот марок за вечер. Впоследствии гонорар увеличится. Вас эффектно представят «Первая босоногая танцовщица в мире». Die erste Barfuss Tanzerin. Kolossal, kolossal. Das will so ein Erfolge[32]. Разумеется, вы принимаете мое предложение?

– Конечно нет. Конечно нет, – повторила я, все сильнее сердясь. – Ни на каких условиях.

– Но это невозможно. Unmoglich. Unmoglich[33]. Я не могу принять отказ. У меня с собой готовый контракт.

– Нет, – заявила я. – Мое искусство не для мюзик-холла. Когда-нибудь я приеду в Берлин и, надеюсь, буду танцевать в сопровождении вашего филармонического оркестра в Храме музыки, а не в мюзик-холле, рядом с дрессированными животными и акробатами. Quelle horreur! Mon Dieu![34] Нет, ни на каких условиях. Желаю вам всего хорошего, и прощайте.

Глядя на убогую обстановку и нашу поношенную одежду, немецкий импресарио не мог поверить своим ушам. Он пришел на следующий день и на третий день и, наконец, предложил мне контракт на тысячу марок за вечер в течение месяца. Когда я отказалась, он очень рассердился и обозвал меня Dummes Madel[35]. Я стала возбужденно доказывать, что приехала в Европу для того, чтобы осуществить великое возрождение религии посредством танца, принести сознание красоты и святости человеческого тела путем его самовыражения в движении, а не увеселять после обеда разжиревшую буржуазию.

– Пожалуйста, уходите! Allez vous en![36]

– Вы отказываетесь от тысячи марок за вечер? – Он разинул рот от изумления.

– Конечно, – решительно заявила я. – Откажусь и от десяти тысяч, и от ста тысяч. Я ищу нечто, чего вы не в состоянии понять. – А когда он уходил, добавила: – Когда-нибудь я приеду в Берлин. Я буду танцевать перед соотечественниками Гете и Вагнера, но в театре, который будет их достоин, и, возможно, больше чем за тысячу марок.

Мое пророчество исполнилось: три года спустя тот же импресарио любезно принес мне цветы в «Кроль-Опера-Хаус», где я выступала в сопровождении Берлинского филармонического оркестра, а зал был продан более чем за двадцать пять тысяч марок. Он признал свою ошибку с дружескими словами: «Sie hatten Recht, Gnadige Fraulein. Kuss die Hand»[37].

Но пока мы испытывали острый недостаток в средствах. Ни высокая оценка князей, ни моя все увеличивающаяся слава не могли нас должным образом прокормить. В этот период времени нашу студию стала часто посещать миниатюрная дама, напоминавшая собой египетскую принцессу, хотя она происходила откуда-то с запада Скалистых гор и носила имя своего родного штата в течение своей долгой и славной карьеры. Пела она словно волшебница. Я стала замечать, что рано утром к нам под дверь стали просовывать маленькие, пахнувшие фиалкой записочки, за которыми следовало таинственное исчезновение Реймонда. Поскольку у него не было привычки совершать прогулки перед завтраком, я сопоставила все факты и пришла к собственному заключению. А однажды Реймонд объявил, что получил ангажемент непонятно в каком качестве на концертное турне по Америке.

Мы с мамой остались в Париже одни. Поскольку маме нездоровилось, мы переехали в маленький отель на рю Маргерит, где она наконец-то могла спать в постели, не опасаясь сквозняков от холодного пола, как в нашей студии, и где могла регулярно питаться, поскольку мы были на полном пансионе. За столом пансиона я обратила внимание на пару, способную привлечь всеобщее внимание. Она – потрясающая женщина лет тридцати, с огромными глазами; я никогда прежде не видела столь необычных глаз – то были мягкие, глубокие, манящие, магнетические глаза, полные огненной страсти, и в то же время в них было что-то от покорного смирения большого ньюфаундленда. Ее лицо обрамляли, словно языки пламени, каштановые волосы, и каждое движение, казалось, трепетало призывом к любви. Помнится, я подумала, что смотреть в ее глаза все равно что зайти в кратер вулкана.

Он хрупкий, с высоким лбом и слишком усталым для такого молодого человека лицом. Обыкновенно их сопровождало еще третье лицо, и они всегда были поглощены настолько оживленным разговором, что казалось, будто это трио не знает ни минуты отдыха или скуки, присущих обычным людям, но постоянно горит каким-то внутренним огнем: он – интеллектуальным пламенем чистой красоты, она – огнем страсти женщины, готовой быть уничтоженной или сожженной им. Только в третьем было нечто более томное, постоянное чувственное наслаждение жизнью.

Однажды утром молодая женщина подошла к моему столу и сказала:

– Это мой друг Анри Батай, а это Жан Лорен, он писал о вашем искусстве, а я Берта Бади. Нам хотелось бы как-нибудь вечером прийти к вам в студию, если вы станцуете для нас.

Конечно же меня охватили радость и волнение. Никогда прежде, да и впоследствии, я не слышала столь магнетического голоса, обладавшего такой теплотой, как голос Берты Бади. А как я восхищалась ее красотой! В те дни, когда женская мода была столь неэстетичной, она всегда появлялась наряженной в чудесные облегающие платья, переливающиеся или расшитые блестками. Однажды я видела ее в таком платье с волосами, украшенными пурпурными цветами. Она отправлялась на какой-то вечер, где должна была читать стихи Батая. Я тогда подумала, что ни у одного поэта не было столь прекрасной музы.

После этой встречи они часто приходили к нам в студию, и однажды Батай читал нам свои стихи. Так я, молоденькая необразованная американка, каким-то таинственным образом нашла ключ к сердцам и умам интеллектуальной и артистической элиты Парижа, города, который в нашем мире и в наше время занимает такое же положение, как Афины во времена расцвета Древней Греции.

Мы с Реймондом часто и подолгу гуляли по Парижу. Во время наших прогулок часто попадали в интересные места. Так, например, однажды в районе парка Монсо мы обнаружили Китайский музей, основанный эксцентричным французским миллионером. В другой раз это был музей Гимэ со своими сокровищами восточного искусства, музей Карнавале, где на нас произвела огромное впечатление маска Наполеона, музей Клюни, где Реймонд проводил часы перед персидскими тарелками и где он влюбился до безумия в даму с единорогом со шпалеры XV века.

Однажды во время своих скитаний мы добрели до «Трокадеро». Наше внимание привлекла афиша, возвещающая о выступлении в тот день Муне-Сюлли[38] в трагедии Софокла «Эдип-царь». Имя Муне-Сюлли не было нам тогда известно, но мы очень хотели посмотреть пьесу.

Взглянув на цены внизу афиши, мы проверили содержимое своих карманов. У нас было ровно три франка, а самые дешевые билеты на верхних трибунах составляли семьдесят пять сантимов. Это означало остаться без обеда, но мы взобрались на стоячие места позади трибун.

На сцене «Трокадеро» не было занавеса. Декорации представляли собой жалкую имитацию того, что многие наши современники считают греческим искусством. Появился хор, облаченный в скверные одеяния, некоторые книги по истории костюма описывают их как греческие. Из оркестра полилась посредственная музыка, приятный, но скучный мотив. Мы с Реймондом переглянулись. Нам уже казалось, что отказ от обеда был ненужной жертвой, когда слева из портика, представлявшего собой дворец, появилась мужская фигура. Над третьеклассным оперным хором, над второклассными декорациями «Комеди Франсез» он воздел руку, и зазвучали слова:

Enfants du vieux Cadmus jeune posterite,

Pourquoi vers ce palais vos cris ont-ils monte?

Et pourqoui ces rameaux suppliants, ces guirlandes?[39]

Как описать волнение, охватившее меня при первых звуках этого голоса? Сомневаюсь, существовал ли подобный голос в прославленные времена античности, в дни величия Греции в Дионисийском театре, в лучшие дни Софокла, или же в Риме, или в какое-либо иное время в иной стране. И с того самого мгновения образ Муне-Сюлли, голос Муне-Сюлли, все разрастаясь и заключая в себя все слова, все искусства, все танцы, достиг наконец такого объема, что весь «Трокадеро» со всей его высотой и шириной показался слишком маленьким, чтобы вместить этого гиганта. Мы с Реймондом на своих местах на трибуне затаили дыхание, мы побледнели и были близки к обмороку.

Из наших глаз струились слезы, и, когда наконец первый акт окончился, мы смогли только обняться, охваченные исступленной радостью. Начался антракт, во время которого мы оба решили, что это и есть апофеоз нашего паломничества, причина, по которой мы уехали за границу.

Начался второй акт, и великая трагедия развернулась перед нами. На смену уверенности победоносного молодого царя пришли первые сомнения и беспокойство. Страстное желание узнать правду любой ценой, а затем наивысший момент. Муне-Сюлли стал танцевать. Это было то, что я всегда видела, – великого героического персонажа танцующим.

Снова антракт. Я посмотрела на Реймонда. Он был бледен, глаза его горели, мы дрожали. Третий акт. Никто не в состоянии описать его. Только тот, кто видел это, видел великого Муне-Сюлли, может понять, что мы ощущали. Когда в финальный момент величайшего страдания в исступлении и пароксизме ужаса от содеянного греха и раненой гордости, ибо именно он оказался первопричиной всего зла, вырвав глаза из глазниц и понимая, что уже никогда не сможет видеть, он осуществляет свой последний выход и призывает к себе детей. Вся огромная аудитория «Трокадеро» в шесть тысяч зрителей сотрясалась от рыданий.

Мы с Реймондом спускались по длинной лестнице настолько медленно и неохотно, что сторожам пришлось нас выставить. Именно тогда я осознала, что мне довелось испытать великое откровение искусства. С этого времени я знала свой путь. Мы шли домой словно пьяные от воодушевления и в течение долгих недель жили под этим впечатлением. Тогда я даже мечтать не смела о том, что настанет день, когда я буду стоять на одной сцене с великим Муне-Сюлли!

С тех пор как я увидела работы Родена на Всемирной выставке, меня неотступно преследовала мысль о его гениальности. Однажды я отправилась в его студию на рю де л’Юниверсите. Мое паломничество напоминало приход Психеи в грот к богу Пану, только я пыталась найти дорогу не к Эроту, а к Аполлону.

Роден был невысоким, коренастым, сильным, с коротко подстриженными волосами и густой бородой. Иногда он бормотал названия своих статуй, но ощущалось, что названия не много для него значат. Он пробегал по ним ладонями, ласкал их. Помню, я тогда подумала, что под его руками мрамор струился, словно расплавленный свинец. Наконец он взял маленький кусочек глины и сжал его ладонями. Работая, он тяжело дышал. От него исходил жар, словно от раскаленной печи. Через несколько минут он слепил женскую грудь, трепещущую под его пальцами.

Он взял меня под руку, нанял извозчика, и мы поехали в мою студию, где я поспешно переоделась в свою тунику и стала для него исполнять идиллию Теокрита, которую Андре Бонье перевел для меня следующим образом:

Pan aimait la nymphe Echo

Echo aimait Satyr, etc[40].

Затем я остановилась, чтобы объяснить ему свою теорию нового танца, но вскоре заметила, что он не слушает. Он пристально смотрел на меня из-под полуопущенных век, глаза его сверкали, затем с таким же выражением, какое появилось на его лице во время работы, он подошел ко мне. Его руки заскользили по моей шее, груди, погладили руки, скользнули по бедрам, обнаженным ногам и ступням. Он принялся мять мое тело, словно это была глина. При этом от него исходил жар, обжигавший меня и заставлявший плавиться. Я всем существом желала уступить ему, и сделала бы это, если бы не испугалась из-за своего нелепого воспитания. Я отстранилась от него, накинула поверх туники платье и в смущении прогнала его. Какая жалость! Как часто я потом сожалела об этом недоразумении, вызванном моим ребяческим поведением и лишившем меня превосходной возможности отдать свою девственность самому великому богу Пану, могучему Родену. Тогда, безусловно, мое искусство и жизнь стали бы богаче!

После этого я не видела Родена два года, до тех пор пока не вернулась из Берлина в Париж. Впоследствии он на долгие годы стал моим другом и учителем.

Совершенно иным, но не менее радостным стало для меня знакомство с еще одним великим художником – Эженом Каррьером. Меня привела в его студию жена писателя Кайзера, которая, сочувствуя нашему одиночеству, часто приглашала нас к своему семейному столу, где ее маленькая дочь, обучавшаяся игре на скрипке, и талантливый сын Луи, ныне широко известный молодой композитор, в полной гармонии собирались вокруг зажженной лампы. Я обратила внимание на висевшую на стене странную, очаровательную, печальную картину. Мадам Кайзер пояснила: «Это мой портрет кисти Каррьера».

Однажды она привела меня в его дом на рю Эжезипп Моро. Мы поднялись на верхний этаж в мастерскую, где обитал Каррьер в окружении своих книг, своей семьи и друзей. Он обладал самым сильным духовным присутствием, какое когда-либо мне довелось встречать. Мудрость и Свет. От него исходила огромная нежность ко всему окружающему. Вся красота, сила и чудо его картин являлись прямым отражением его возвышенной души. В его присутствии у меня возникало ощущение, будто я встретила самого Христа. Я исполнилась таким благоговением, что мне захотелось упасть перед ним на колени, и я сделала бы это, если бы меня не удержали моя робость и сдержанность.

Многие годы спустя мадам Йорская так описывала эту встречу: «Я прекрасно помню свое посещение Эжена Каррьера, в студии которого встретила ее. С того дня ее лицо и имя запали мне в душу. Как всегда, с сильно бьющимся сердцем я постучала в дверь квартиры Каррьера. Приближаясь к этому святилищу нищеты, мне всегда приходилось предпринимать отчаянные усилия, чтобы подавить волнение. В этом маленьком домике на Монмартре изумительный художник работал в благословенной тишине среди любимых им людей: жены и матери, всегда одетых в черные шерстяные платья, и детей, у которых не было игрушек, но их лица светились любовью к своему великому отцу. Ах! Святые создания.

Айседора стояла между скромным маэстро и его другом, невозмутимым Мечниковым из института Пастера. Она казалась даже более неподвижной, чем они оба; за исключением Лилиан Гиш, я ни разу не встречала американской девушки, которая выглядела бы столь застенчивой, как она в тот день. Взяв меня за руку, как обычно берут ребенка, чтобы подвести его поближе к чему-либо, чем он мог бы полюбоваться, Эжен Каррьер сказал: «С’est Isadora Duncan»[41] – и замолчал, чтобы подчеркнуть это имя.

Внезапно Каррьер, всегда говоривший очень тихо, провозгласил глубоким громким голосом: «Cette jeune Americaine va révolutionner le monde»[42].

Я не могу пройти без слез мимо семейного портрета Каррьера в Люксембурге и всегда вспоминаю его студию, где вскоре стала частой гостьей. То, что они приняли меня в свои сердца и признали своим другом, стало одним из самых дорогих воспоминаний моей юности. Впоследствии часто бывало, когда я сомневалась в себе, то думала об этой дружбе и обретала уверенность; на всю мою жизнь изливался, словно благословение, гений Эжена Каррьера, побуждая меня придерживаться своего высокого идеала, помогая найти дорогу к святому видению искусства, и, вот что странно, когда горе чуть не довело меня до сумасшедшего дома, именно картина Каррьера, находившаяся рядом со мной, придала мне веру в жизнь.

Ничье искусство не демонстрировало такой силы, как его искусство, жизнь ни одного художника не несла такого божественного сострадания и помощи окружающим.

Его картины должны были бы находиться не в музее, их следовало поместить в храм Духовной силы, где все человечество могло общаться с этим великим духом, ощущая очищение и благословение.

Глава 10

Западный соловей однажды сказала мне: «Сара Бернар великая актриса, как жаль, моя дорогуша, что она не очень хорошая женщина. А вот Лои Фуллер[43] не только великая актриса, но и непорочная женщина. Ее имя никогда не было связано ни с одним скандалом».

Однажды вечером она привела Лои Фуллер в мою студию. Естественно, я танцевала перед ней и объяснила ей свои теории, как я делала для каждого, хоть для водопроводчика, если бы таковой явился. Лои Фуллер выразила свой полнейший восторг, сказала, что уезжает на следующий день в Берлин, и предложила присоединиться к ней в Берлине. Она сама была не только великой актрисой, но и импресарио Сада Якко, искусством которой я так восхищалась. Она предложила мне поехать с концертами по Германии, где я должна была выступать вместе с Сада Якко. Я, конечно, с радостью согласилась, и мы договорились, что я присоединюсь к Лои Фуллер в Берлине.

В последний день Андре Бонье пришел попрощаться со мной. Мы совершили последнее паломничество в Нотр-Дам, и он проводил меня на вокзал. Он поцеловал меня на прощание в своей обычной сдержанной манере. Но мне показалось, будто я вижу отблеск горя за стеклами его очков.

Я приехала в Берлин в отель «Бристоль», где в роскошных апартаментах нашла Лои Фуллер в окружении своей «свиты». Вокруг нее толпилась дюжина красивых девушек, которые по очереди гладили ее руки и целовали ее. Я получила довольно простое воспитание, хотя наша мать любила нас всех, она редко нас ласкала, и меня поразила такая неприкрытая демонстрация чувств, которая была для меня совершенно новой. Здесь царила атмосфера такой теплоты, какой я никогда прежде не встречала.

Щедрость Лои Фуллер не знала границ. Она позвонила в колокольчик и заказала такой обед, о цене которого мне оставалось только гадать. Она должна была в тот вечер танцевать в Зимнем саду, но, глядя на нее, я размышляла, как она сможет выполнить свой ангажемент, поскольку танцовщица страдала от сильных болей в позвоночнике, так что ее прелестные спутницы время от времени приносили мешочки со льдом и клали их между ее спиной и спинкой стула. «Еще мешочек, пожалуйста, – время от времени говорила она. – Кажется, от них боль уходит».

В тот вечер мы все сидели в ложе и смотрели, как танцует Лои Фуллер. Неужели это светлое видение, представшее перед нами, было каким-то образом связано со страдающей женщиной, которую мы видели несколько минут назад? Перед нашими глазами она превращалась то в многоцветные сверкающие орхидеи, то в трепещущие струящиеся водяные цветы, а затем в спиралевидные лилии, все волшебство Мерлина, пророчество света, цвета, текучих форм. Что за удивительный гений! Ни одна из подражательниц Лои Фуллер никогда не смогла даже приблизиться к ее гениальному исполнению! Я пришла в восторг, но понимала, что это внезапная вспышка природы, которую невозможно повторить. Она превращалась в тысячи цветных образов на глазах публики. Невероятно! Невозможно ни повторить, ни описать. Лои Фуллер принадлежала идея этих удивительных изменений света и свободно летящих разноцветных шарфов. Она одной из первых стала использовать в своих выступлениях свет и перемену цвета. Я вернулась в отель совершенно ослепленная и увлеченная этой изумительной актрисой.

На следующее утро я впервые отправилась осматривать Берлин. Поначалу на меня, мечтавшую о Греции и греческом искусстве, архитектура Берлина произвела большое впечатление.

– Но это же Греция! – воскликнула я.

Но после более детального осмотра я поняла, что Берлин совершенно не похож на Грецию. Это северное, нордическое представление о Греции. Эти колонны вовсе не дорические колонны, которые поднимаются ввысь в небеса олимпийской синевы. Это педантичная концепция Греции, разработанная немецкими профессорами археологии. А когда я увидела, как королевская гвардия гусиным шагом марширует, выходя из-за дорических колонн Потсдамской площади, то, вернувшись в «Бристоль», сказала:

– Geben Sie mir ein Glas Bier. Ich bin müde[44].

Несколько дней мы провели в Берлине, а затем покинули отель «Бристоль» и последовали за труппой Лои Фуллер в Лейпциг. Мы остались без багажа, даже маленький чемоданчик, который я привезла из Парижа, пришлось оставить вместе с остальными вещами. Как такое могло произойти с успешной актрисой мюзик-холла, я тогда не могла понять. У меня просто в голове не укладывалось, что после всей этой роскошной жизни, обедов с шампанским, великолепных апартаментов нас могли выставить без нашего багажа. Позже я узнала, что это произошло из-за Сада Якко, выступления которой организовала Лои Фуллер. Японская танцовщица потерпела неудачу, и все средства Лои Фуллер ушли на покрытие расходов.

Среди всех этих нереид, нимф и разнообразных радужных созданий выделялась странная фигура в черном строгом костюме. Застенчивая и сдержанная, она обладала прекрасно вылепленным сильным лицом, черными, зачесанными назад волосами и печальными умными глазами. Руки она постоянно держала в карманах пиджака. Она интересовалась искусством и особенно проникновенно говорила об искусстве Лои Фуллер. Она кружила вокруг стайки ярких бабочек, словно какой-то древнеегипетский скарабей. Меня сразу же привлекла эта яркая личность, но я чувствовала, что восторженное отношение к Лои Фуллер полностью овладело всей ее эмоциональной сущностью и для меня у нее ничего не осталось. В Лейпциге я тоже каждый вечер ходила смотреть выступления Лои Фуллер из ложи и все больше и больше восхищалась ее чудесным эфемерным искусством. Это удивительное создание то становилось текучим, то превращалось в свет, она переливалась всеми цветами радуги, переходя в пламя, и в конце концов разрешалась волшебными спиралями огня, несущимися к вечности. Помню, как однажды в Лейпциге я проснулась в два часа ночи от звука голосов. Голоса звучали приглушенно, но я узнала, что один из них принадлежал рыжеволосой девушке, которую мы называли Нянюшкой, потому что она всегда была готова утешать и нянчить любого, кто страдал от головной боли. Из доносившихся до меня обрывков их взволнованного шепота я смогла понять, что Нянюшка собирается вернуться в Берлин посоветоваться с некой особой, с целью достать необходимую для нашего переезда в Мюнхен сумму. А затем посреди ночи эта рыжеволосая девушка подошла ко мне и, страстно поцеловав, взволнованно сказала:

– Я уезжаю в Берлин.

Это была всего лишь двухчасовая поездка, и я не могла понять, почему она была так возбуждена и взволнована из-за предстоящего отъезда. Вскоре она вернулась с деньгами на поездку в Мюнхен.

Из Мюнхена мы намеревались отправиться в Вену, но снова у нас не оказалось достаточно денег, и на этот раз казалось совершенно невозможным добыть их. Тогда я вызвалась отправиться к американскому консулу за помощью. Я сказала ему, что он должен достать нам билеты до Вены; благодаря тому что мне удалось убедить его, мы наконец прибыли туда. В отеле «Бристоль» нас поместили в самые роскошные апартаменты, хотя мы приехали почти без багажа. К этому времени, несмотря на мое восхищение искусством Лои Фуллер, я стала задаваться вопросом, почему я оставила свою мать в одиночестве в Париже и что я делаю в этой труппе среди прекрасных, но безумных дам. Я оставалась всего лишь сочувствующей, но беспомощной зрительницей всех этих драматических событий en route[45].

В отеле «Бристоль» в Вене меня поместили в одну комнату с рыжеволосой девушкой, Нянюшкой. Однажды в четыре часа утра Нянюшка встала, зажгла свечу и, приблизившись к моей кровати, провозгласила:

– Бог велел мне задушить вас!

Я слышала, что, если человек внезапно сходит с ума, ему не следует противоречить. Несмотря на весь свой страх, мне удалось настолько овладеть собой, что я смогла спокойно ответить:

– Хорошо, но позвольте мне сначала помолиться.

– Ладно, – согласилась она и поставила свечу на маленький столик у моей кровати.

Я выскользнула из постели, распахнула дверь и, словно за мной гнался сам дьявол, бросилась по длинным коридорам и вниз по широкой лестнице, ворвалась в контору управляющего отелем в том виде, в котором была, в ночной сорочке, с развевающимися кудрями, и закричала:

– Дама сошла с ума!

Нянюшка бежала за мной следом. Шесть служащих отеля бросились на нее и удерживали до приезда врачей. Результат их консультации привел меня в такую растерянность, что я решила телеграфировать матери с просьбой приехать из Парижа, что она и сделала. Когда я поведала ей все о моем теперешнем окружении, мы решили покинуть Вену.

Так случилось, что во время наших гастролей в Вене с Лои Фуллер я однажды танцевала в Кюнстлер-Хаус[46] для художников. Каждый пришел с букетом красных роз, и, когда я танцевала «Вакханалию», меня осыпали этими розами. В тот вечер на концерте присутствовал и венгерский импресарио Александр Гросс. Он подошел ко мне и сказал:

– Если захотите создать себе будущее, разыщите меня в Будапеште.

И вот в тот момент, когда я была напугана до смерти своим окружением и жаждала бежать из Вены с матерью, мы естественно подумали о предложении мистера Гросса и отправились в Будапешт в надежде обрести блестящее будущее. Он предложил мне контракт на тридцать сольных театральных вечеров в театре «Урания».

Мне впервые предложили контракт на выступления в театре перед публикой, и я заколебалась. Я сказала:

– Мой танец для избранных: для артистов, скульпторов, художников, музыкантов, но не для обыкновенной публики.

Александр Гросс возразил, что артисты наиболее требовательная публика, и если им понравились мои танцы, то остальным зрителям они понравятся в сто раз больше.

Меня убедили подписать контракт, и пророчество Александра Гросса исполнилось – премьера в театре «Урания» прошла с невероятным успехом. Тридцать вечеров я танцевала в Будапеште перед полным залом.

Ах, Будапешт! Стоял апрель, весна года. Однажды вечером вскоре после премьеры Александр Гросс пригласил нас поужинать в ресторан, где исполнялась цыганская музыка. Ах эта цыганская музыка! То был первый призыв, пробудивший мои юные чувства. Неудивительно, что с такой музыкой мои пустившие ростки чувства стали расцветать. Существует ли иная музыка, подобная этой цыганской музыке, проросшей на венгерской почве? Вспоминаю, как годы спустя разговаривала с Джоном Венемекером. Мы находились в отделе граммофонов его магазина, и он обратил мое внимание на замечательную музыку, которую воспроизводили его механизмы. Я же сказала ему:

– Ни один из превосходно сконструированных механизмов, изделий самых умелых изобретателей, не сможет заменить цыганской музыки крестьянина, играющего на пыльных дорогах Венгрии. Один венгерский музыкант-цыган стоит всех граммофонов в мире.

Глава 11

Прекрасный город Будапешт словно взорвался цветением. За рекой на холмах в каждом саду цвела сирень. Каждый вечер темпераментная венгерская публика бурно приветствовала меня, бросая шапки на сцену и крича: «Eljen!»[47]

Однажды вечером, находясь под впечатлением от быстро текущей, сверкающей на солнце реки, какой видела ее этим утром, я послала записочку дирижеру и в конце представления сымпровизировала «Голубой Дунай» Штрауса. Эффект был словно от электрического разряда. Все зрители вскочили, охваченные таким исступленным восторгом, что мне пришлось повторить вальс множество раз, прежде чем они перестали безумствовать.

В тот вечер среди публики, громко вызывающей меня, присутствовал один молодой венгр божественной наружности; именно ему было суждено превратить целомудренную нимфу, какой я тогда была, в необузданную, беспечную вакханку. Все благоприятствовало переменам – весна, нежные лунные ночи, а когда мы покидали театр – разлитый в воздухе густой аромат сирени. Бурный восторг публики, ужины, которые я впервые проводила в обществе абсолютно беззаботных и чувственных людей, музыка цыган; венгерский гуляш, приправленный паприкой, крепкие венгерские вина – я действительно впервые в жизни была накормлена, даже перекормлена и возбуждена таким обилием пищи. Все это привело к тому, что я впервые осознала мое тело не только инструментом, призванным выражать священную гармонию музыки. Моя грудь, до этого едва заметная, стала постепенно набухать и вселяла в меня изумление приятными, но способными смутить ощущениями. Мои бедра, похожие на бедра мальчика, приняли иные, округлые формы; и всем своим существом я ощущала волнение, страстное желание, легко узнаваемое побуждение, так что я больше не могла спать ночами, а беспокойно металась и переворачивалась с боку на бок в лихорадочном волнении.

Однажды днем во время дружеской вечеринки за стаканом золотистого токайского я встретилась с взглядом больших черных горячих глаз, взиравших на меня с таким пылким обожанием и венгерской страстью, что казалось, будто один этот взгляд вместил в себя весь смысл весны в Будапеште. Обладатель этих глаз был высоким, прекрасно сложенным человеком, голову его покрывали роскошные черные кудри с пурпурными проблесками. Он вполне мог бы позировать для Давида самого Микеланджело. Когда он улыбался, между его красных чувственных губ сверкали крепкие белые зубы. Как только мы увидели друг друга, в нас вспыхнуло непреодолимое страстное влечение. С первого же взгляда мы оказались в объятиях друг друга, и никакая сила на земле не могла этому воспрепятствовать.

«Ваше лицо похоже на цветок. Вы мой цветок, – сказал он и снова и снова повторял: – Мой цветок, мой цветок», что по-венгерски означает «ангел».

Он дал мне небольшой квадратик бумаги, на котором было написано: «Ложа Королевского национального театра». В этот вечер мы с матерью пошли туда, чтобы увидеть его в роли Ромео. Он был превосходным артистом и стал величайшим актером Венгрии. Интерпретация юного горения Ромео завершила его победу надо мной. Потом я зашла к нему в уборную, чтобы увидеть его. Все следили за мной с улыбками, исполненными любопытства. Казалось, все уже знали и радовались за нас. Лишь одна актриса выглядела недовольной. Он проводил нас до отеля, где мы слегка перекусили, так как актеры никогда не обедают перед спектаклем.

Затем, когда мать думала, что я уже сплю, я вернулась и встретилась со своим Ромео в гостиной наших апартаментов, отделенной от спальни длинным коридором. Он сказал мне, что этим вечером изменил свою интерпретацию роли Ромео. «Обычно я перепрыгивал через стену и сразу же начинал привычно декламировать:

Над шрамом шутит тот, кто не был ранен.

Но тише! Что за свет блеснул в окне?

О, там восток! Джульетта – это солнце[48].

Но сегодня вечером, помнишь, я шептал слова, словно они душили меня, так как с тех пор, как встретил тебя, я знаю, что сделала бы любовь с голосом Ромео. Только теперь знаю. Айседора, это ты заставила меня понять, что собой представляла любовь Ромео. Теперь я всю роль буду играть по-иному». Он встал и исполнил передо мной сцену за сценой всю роль, часто останавливаясь для того, чтобы сказать: «Да, теперь я вижу, что если Ромео по-настоящему любил, то он сказал бы так-то и так-то, а совсем не так, как я воображал, когда раньше играл эту роль. Теперь я знаю. Ах… обожаемая девушка с лицом похожим на цветок, ты вдохновляешь меня. С помощью этой любви я действительно стану великим актером». Так он декламировал мне роль Ромео до тех пор, пока в окне не забрезжил свет зари.

Я в упоении смотрела и слушала, время от времени осмеливаясь подать ему реплику или подыграть жестом, а в сцене с монахом мы оба преклонили колени и поклялись в верности до гроба. Ах, молодость и весна, Будапешт и Ромео! Когда я вспоминаю об этом, мне кажется, будто все произошло не давно, а всего лишь вчера.

Однажды вечером по окончании наших спектаклей мы тайком от матери, считавшей, будто я спокойно сплю, прошли в гостиную. Поначалу Ромео довольствовался декламацией ролей и беседой о своем искусстве, о театре, и я была счастлива, слушая его, но постепенно стала замечать, что он чем-то обеспокоен, а порой совершенно терялся и утрачивал дар речи. Он сжимал руки и казался совершенно больным, и в такие мгновения я замечала, что его лицо наливалось кровью, глаза загорались, губы припухали, и он кусал их до крови.

Я же испытывала слабость и головокружение, в то время как в груди разрасталось непреодолимое желание прижимать его к себе все крепче и крепче, и это продолжалось до тех пор, пока, потеряв над собой контроль и впав в неистовство, он не отнес меня в комнату. Испуганная и в то же время испытывающая исступленный восторг, я поняла, что все свершилось. Должна признаться, что моим первым впечатлением был ужасный испуг, и только жалость к нему из-за испытанных им страданий не позволила мне бежать от того, что поначалу показалось настоящей пыткой.

Этим утром на заре мы вышли из отеля вместе и, наняв запоздавшего извозчика, которого отыскали на улице, уехали за много миль от города. Мы остановились в хижине крестьянина, жена которого предоставила нам комнату со старомодной кроватью с балдахином. Весь этот день мы провели в деревне, и Ромео неоднократно пришлось успокаивать меня и осушать мои слезы, когда я принималась плакать.

Боюсь, что в тот вечер я плохо выступила перед зрителями, так как чувствовала себя ужасно несчастной. Однако потом, когда я встретилась в гостиной с Ромео, он пребывал в таком радостном и приподнятом настроении, что я почувствовала себя вознагражденной за все свои страдания и желала только одного – начать все сначала, особенно когда он с нежностью заверил меня, будто я наконец-то узнаю, что значит рай на земле. Пророчество, которое вскоре исполнилось. У Ромео был прекрасный голос, и он часто исполнял мне песни своей страны и цыганские песни, разучивал со мной слова и объяснял их смысл. Однажды вечером, когда Александр Гросс организовал мой гала-концерт в Будапештском оперном театре, у меня возникла идея – после программы на музыку Глюка вывести на сцену простой оркестр венгерских цыган и танцевать под цыганские песни. Одна из них была песней любви. Звучала она так:

Csak egy kis lány

van a világon

Az is az éi draga

galabom

A jó Isten de nagyon

Zerethet

Hogy en nekem adott tégedett.

Что означало:

Я танцую, я ликую!

Ах, голубушка-душа,

До чего ты хороша!

Видно, любит меня Бог,

Раз красавицу такую

На земле найти помог[49].

Нежная мелодия, полная страсти, желания, слез, обожания. Я танцевала с таким чувством, что вызвала у многочисленных зрителей слезы. А закончила я маршем Раковского, который исполняла в красной тунике как революционный гимн героям Венгрии.

Гала-спектакль завершал будапештский сезон, и на следующий день мы с Ромео бежали на несколько дней в деревню и поселились в крестьянской хижине. Здесь мы впервые познали наслаждение проводить всю ночь в объятиях друг друга, и я испытала непревзойденную радость, проснувшись на заре, видеть, как мои волосы перепутались с его черными душистыми кудрями. Мы вернулись в Будапешт, и первым облаком на нашем небосклоне стала боль моей матери и возвращение из Нью-Йорка Элизабет, которая, казалось, считала, будто я совершила какое-то преступление. Их душевное беспокойство было для меня настолько невыносимым, что я убедила их отправиться в небольшое путешествие по Тиролю.

Так было тогда и остается поныне: опыт моего темперамента таков, что независимо от того, какое бы неистовое чувство или страсть я ни испытывала, разум в то же время работал с быстротой молнии. Поэтому я никогда не теряла голову; напротив, чем острее чувственное наслаждение, тем живее мысль, в результате достигается такое состояние, когда разум становится прямым критиком чувств, разочаровывая и даже унижая наслаждение, которого настойчиво требует жажда жизни. Конфликт таков, что приводит к страстному желанию воли обрести какое-то усыпляющее средство, которое притупило бы постоянные нежеланные комментарии рассудка. Как я завидую тем натурам, которые могут всецело отдаться чувственному наслаждению момента, не опасаясь критика, который сидит где-то наверху и настойчиво навязывает свое абсолютно нежеланное мнение чувствам, находящимся внизу.

И все же всегда наступает момент, когда разум, капитулируя, кричит: «Да! Признаю, все остальное в жизни, включая твое искусство, просто чепуха и пустые фантазии по сравнению с великолепием этого момента, и ради этого момента я охотно соглашаюсь принять разрушение и смерть». И это поражение разума есть последняя конвульсия и начало погружения в небытие, что часто приводит к величайшим бедствиям для разума и духа.

Итак, все было следующим образом: узнав, что такое желание, испытав на себе предельное безумие этих часов, ведущих к неистовой отрешенности последнего момента, я больше не думала ни о возможной гибели моего искусства, ни об отчаянии матери, мне было бы безразлично, даже если бы погиб весь мир.

Пусть тот, кто может, судит меня или пусть лучше обвинит Природу или Бога, так как именно Он создал этот единственный момент, самый дорогой и самый желанный во вселенной из всего прочего, что мы только можем испытать. И естественно, насколько высоко ты взлетишь, настолько ужасным будет удар при пробуждении.

Александр Гросс организовал для меня турне по Венгрии. Я выступала во многих городах, включая Зибен-Кирхен, где на меня произвел большое впечатление рассказ о семи повешенных революционных генералах. На большом открытом поле за городом я придумала марш в честь этих генералов на героическую и мрачную музыку Листа.

Во время гастролей во всех этих маленьких венгерских городках публика встречала меня бурей оваций. Александр Гросс организовал так, чтобы в каждом из них меня ожидали белые лошади, впряженные в легкий двухместный экипаж, заполненный белыми цветами. Среди приветствий и криков меня, одетую во все белое, провозили через весь город, словно какую-то юную богиню, явившуюся из другого мира. Но, несмотря на весь тот восторг, который давало мне мое искусство, и преклонение публики, я бесконечно страдала от непереносимой тоски по моему Ромео, особенно по ночам, когда была одна. Мне казалось, что я готова пожертвовать всем своим успехом и даже искусством ради того, чтобы хоть на одно мгновение снова очутиться в его объятиях, и страстно стремилась вернуться в Будапешт. И вот этот день настал. Ромео, охваченный пылкой радостью, конечно же встретил меня на вокзале, но я ощутила в нем какую-то странную перемену, затем он рассказал мне, что приступил к репетициям роли Марка Антония и вскоре дебютирует в ней. Неужели перемена роли так сильно повлияла на его артистический, страстный темперамент? Не знаю, но я с уверенностью могла сказать, что первая наивная страсть и любовь моего Ромео изменилась. Он говорил о нашем браке, словно это было делом окончательно решенным. Он даже повел меня смотреть какие-то квартиры, чтобы выбрать ту, в которой мы поселимся. Взбираясь по бесчисленным лестничным маршам, чтобы осмотреть эти квартиры без ванн и кухонь, я ощущала, как мое сердце охватывали какие-то странные холод и тяжесть.

– Что мы станем делать, живя в Будапеште? – допытывалась я.

– Ну, каждый вечер ты будешь смотреть из ложи, как я играю, – ответил он. – Со временем научишься подавать мне реплики и помогать разучивать роль.

Он продекламировал мне роль Марка Антония, но на этот раз его страстный интерес был сосредоточен на населении Рима, а я, его Джульетта, оказалась в стороне.

Однажды во время длительной прогулки, сидя у стога сена, он, наконец, спросил меня, не думаю ли я, что будет лучше, если я продолжу свою карьеру, а его предоставлю самому себе. Это не точные слова, но таков был смысл его слов. Я отчетливо помню стог сена, простирающееся перед нами поле и пронзивший мою грудь холод. В тот же день я подписала с Александром Гроссом контракт на Вену, Берлин и все немецкие города.

Я видела дебют Ромео в роли Марка Антония. Мое последнее воспоминание о нем – это бешеный восторг публики, в то время как я сижу в ложе, глотая слезы и чувствуя себя так, будто проглотила груды битого стекла. На следующий день я уехала в Вену. Ромео испарился. Я попрощалась с Марком Антонием, казавшимся столь суровым и озабоченным, что мое путешествие из Будапешта в Вену стало самым горестным и печальным, какое мне когда-либо довелось испытать. Казалось, вся радость внезапно покинула вселенную. В Вене я заболела, и Александр Гросс поместил меня в клинику.

Я провела несколько недель в состоянии полной прострации, испытывая ужасные страдания. Из Будапешта приехал Ромео. Он даже устроился на койке в моей палате. Он был нежным и внимательным; но, проснувшись однажды рано утром и увидев лицо сиделки, облаченной во все черное католической монахини, отделявшей меня от силуэта моего Ромео, спавшего на койке у противоположной стены, я услышала похоронный звон по нашей любви.

Процесс выздоровления затянулся, и Александр Гросс отвез меня на поправку во Франценсбад. Я была вялой и печальной, не проявляла интереса ни к прекрасной стране, ни к добрым друзьям, находившимся рядом со мной. Приехавшая жена Гросса заботливо ухаживала за мной бессонными ночами. К счастью для меня, дорогие доктора и сиделки, по-видимому, истощили счет в банке, и Гросс организовал мои концерты во Франценсбаде, Мариенбаде и Карлсбаде. Так что в один прекрасный день я снова открыла чемодан и достала свои танцевальные туники. Помню, я разразилась слезами, целуя свою короткую красную тунику, в которой танцевала все свои революционные танцы, и поклялась никогда больше не покидать искусство ради любви. К этому времени мое имя приобрело магическую силу в стране, помню, как однажды вечером, когда я обедала со своим импресарио и его женой, перед зеркальным окном ресторана собралась такая густая толпа, что она разбила огромное окно, к отчаянию управляющего гостиницей. Печаль, боль и разочарования любви я претворила в свое искусство. Я создала историю Ифигении, ее прощание с жизнью на алтаре смерти. Наконец Александр Гросс организовал мое выступление в Мюнхене, где я встретилась с матерью и Элизабет. Они обрадовались, увидев меня одну, но нашли, что я изменилась и стала грустной.

Прежде чем отправиться в Мюнхен, мы с Элизабет поехали в Аббацию и принялись разъезжать по улицам в поисках свободных мест в отеле. Найти их нам не удалось, но мы привлекли большое внимание со стороны жителей этого маленького тихого городка, в том числе и проезжавшего мимо великого герцога Фердинанда. Он заинтересовался нами и с симпатией приветствовал нас. В конце концов он пригласил нас остановиться на своей вилле в саду отеля «Стефани». Это вполне невинный эпизод создал большой скандал в придворных кругах.

Придворные дамы, которые вскоре стали наносить нам визиты, руководствовались отнюдь не интересом к моему искусству, как я тогда наивно полагала, но желанием разузнать о нашем истинном положении на вилле герцога. Те же самые дамы делали глубокие реверансы каждый вечер перед столом великого герцога в столовой отеля. Я следовала этому обычаю, приседая глубже, чем были способны это сделать дамы.

Именно тогда я ввела в моду купальный костюм, который с тех пор стал очень популярен, – легкую голубую тунику из тончайшего крепдешина с глубоким вырезом, с узкими лямочками, юбкой выше колен, с обнаженными ногами и босыми ступнями. Поскольку, по обычаю того времени, дамы должны были входить в воду облаченными в черное, с юбкой ниже колен, в черных чулках и черных купальных туфлях, можете себе представить, какую сенсацию я произвела. Великий герцог Фердинанд имел привычку прогуливаться по мостику для прыжков в воду с театральным биноклем, который наводил на меня и при этом довольно внятно бормотал: «Ach, wunder schon! Diese Fruhlingzeit is nicht so schon wie sie»[50].

Некоторое время спустя, когда я танцевала в «Карлстеатре» в Вене, великий герцог в сопровождении своей свиты, состоящей из красивых молодых адъютантов и лейтенантов, появлялся каждый вечер в ложе у самой сцены, и это, естественно, вызывало сплетни, но герцог испытывал ко мне исключительно эстетический и артистический интерес. В действительности он, похоже, избегал общества прекрасного пола и вполне довольствовался окружением красивых молодых офицеров. Я испытывала огромное сочувствие к его высочеству Фердинанду, когда несколько лет спустя услыхала, что австрийский двор издал приказ о его заточении в мрачный замок в Зальцбурге. Возможно, он и отличался немного от остальных людей, но кого из симпатичных людей нельзя назвать безумцем?

На этой вилле в Аббации перед нашими окнами росла пальма. Тогда я впервые увидела пальму, растущую в умеренном климате. Я часто наблюдала, как ее листья трепетали на легком утреннем ветерке; от них я позаимствовала для своего танца трепет рук и пальцев, которые позднее извратили мои подражатели, так как они забыли приблизиться к первоначальному источнику, понаблюдать за движениями пальмы, принять их внутрь себя, прежде чем отдавать наружу. Часто, когда я смотрела на эту пальму, все мысли об искусстве оставляли меня, и я вспоминала только трогательные строки Гейне об «одинокой пальме на юге».

Из Аббации мы с Элизабет отправились в Мюнхен. В тот период вся жизнь Мюнхена сосредоточилась вокруг Кюнстлер-Хаус, где каждый вечер собирались такие мастера, как Карлбах, Лембах, Штук и прочие, поглощая превосходное мюнхенское пиво и рассуждая о философии и искусстве. Гросс хотел организовать мой дебют в Кюнстлер-Хаус. Лембах и Карлбах охотно согласились, только Штук утверждал, будто танец не соответствует духу такого храма искусств, как мюнхенский Кюнстлер-Хаус. Однажды я отправилась к Штуку домой, чтобы убедить его в достоинствах моего искусства. В его студии я переоделась в тунику и стала танцевать перед ним, а затем говорила безостановочно часа четыре о святости своей миссии и возможностях танца как искусства. Позже он часто рассказывал друзьям, что никогда в жизни не испытывал подобного изумления. Ему показалось, будто откуда-то из другого мира перед ним внезапно явилась дриада с горы Олимп. Конечно же он дал согласие, и мой дебют в мюнхенском Кюнстлер-Хаус стал величайшим художественным событием и сенсацией, какие только город испытал за много лет.

Затем я танцевала в Кайм-Заале. Студенты совершенно обезумели. Каждый вечер они выпрягали лошадей из моего экипажа и везли меня по улицам, распевая свои студенческие песни и прыгая по обеим сторонам моего экипажа с зажженными факелами. Часто они собирались у окна отеля и часами пели до тех пор, пока я не бросала им цветы и свои носовые платки, которые они раздирали на части, и каждый прикреплял свою долю на шапку.

Однажды они привезли меня в свое студенческое кафе, поставили на стол, и я стала танцевать на столах, переходя с одного на другой. Всю ночь они пели, и часто раздавался рефрен: «Isadora, Isadora, ach, wie schön das Leben ist»[51].

Описание этого вечера, в «Симплициссимусе», шокировало многих благонравных горожан, но в действительности это была вполне невинная студенческая вечеринка, несмотря на то что в результате мое платье и шаль оказались разорванными на полоски, которыми студенты обвязали свои шапки, когда отвозили меня домой на заре.

Мюнхен в тот период времени являлся настоящим центром художественной и культурной жизни, причем кипел, как улей. Улицы были заполнены студентами. Каждая молоденькая девушка несла портфель или перфорированную ленту для механического пианино под мышкой. Каждая магазинная витрина являла собой подлинную сокровищницу редких книг, старинных гравюр и восхитительных новых изданий. Все это наряду с изумительными собраниями музеев, со свежим ветром, дующим с солнечных гор, с посещениями студии седовласого мастера Ленбаха, частыми встречами с такими философами, как Карвельгорн и другие, – все это побудило меня вернуться к прерванной на время интеллектуальной и духовной концепции жизни. Я стала изучать немецкий язык, читать в оригинале Шопенгауэра и Канта. Так что вскоре я могла с огромным наслаждением следить за долгими дискуссиями художников, философов и музыкантов, встречавшихся каждый вечер в Кюнстлер-Хаус. А также я научилась пить хорошее мюнхенское пиво и стала понемногу успокаиваться после недавно перенесенного мною потрясения.

Однажды на специальном гала-представлении для художников, которое устраивалось в Кюнстлер-Хаус, мне бросилась в глаза незаурядная внешность мужчины, сидевшего в первом ряду и аплодировавшего. Черты его лица вызывали в памяти образ великого мастера, творчество которого тогда впервые открылось для меня. Те же нависающие брови, выступающий нос. Только рот казался мягче и не обладал той же силой. После представления я узнала, что это Зигфрид Вагнер, сын Рихарда Вагнера. Он присоединился к нашему кружку, и я имела удовольствие познакомиться и с восхищением пообщаться с тем, кого впоследствии стала считать одним из самых дорогих друзей. Речь его отличалась блеском, и он часто обращался воспоминаниями к своему великому отцу, который, казалось, всегда сиял над ним священным нимбом.

Я тогда впервые читала Шопенгауэра, и меня увлекло его философское освещение взаимосвязи музыки и воли, явившееся для меня откровением.

Этот удивительный дух, или, как немцы называют его, geist, чувство святости, der Heiligthum des Gedankes (святость мысли), которую я здесь встретила, заставляла меня часто ощущать, будто меня ввели в мир высших и любимых Богом мыслителей, работа этих умов была намного обширнее и священнее, чем все, что я встречала в мире своих странствий. Здесь действительно философские концепции рассматривались как нечто, дающее человеку наивысшее удовлетворение, с чем может сравниться только еще более святой мир музыки. Восхитительные творения итальянских мастеров в мюнхенских музеях также явились для меня откровением, и, осознав, как близко мы находимся от границы, Элизабет, мама и я, поддавшись непреодолимому порыву, сели на поезд, направлявшийся во Флоренцию.

Глава 12

Никогда не забуду изумительного впечатления от переезда через Тироль и спуска по солнечной стороне горы на Умбрийскую равнину.

Мы сошли с поезда во Флоренции и провели несколько недель, блуждая по галереям, садам и оливковым рощам. На этот раз мое юное воображение пленил Боттичелли. Я целыми днями просиживала перед его картиной «Весна». Вдохновленная этой картиной, я создала танец, в котором попыталась отразить исходящие от нее мягкие изумительные движения; мягкое волнообразное движение покрытой цветами земли, вставшие в круг нимфы и полет зефиров – все собралось вокруг центральной фигуры, наполовину Афродиты, наполовину Мадонны, возвещающей рождение весны одним выразительным жестом.

Я часами просиживала перед этой картиной – просто влюбилась в нее. Симпатичный старый смотритель принес мне табуретку и наблюдал за моим обожанием с доброжелательным интересом. Я сидела перед картиной до тех пор, пока по-настоящему не начинала видеть, как растут цветы, как танцуют босые ноги, как раскачиваются тела; до тех пор, пока предвестник радости не сходил ко мне, тогда я думала: «Я станцую эту картину и пошлю всем это послание любви, весны и рождения жизни, дарованной мне через такое страдание. Я передам им через танец этот восторг».

Приходило время закрытия музея, а я все еще сидела перед картиной. Я стремилась найти значение весны через тайну этого прекрасного движения. Мне казалось, что раз жизнь представляет собой такую путаницу и слепые поиски, то, если мне удастся разгадать секрет этой картины, я смогу показать другим путь к полноте жизни и радости. Помню, что я раньше думала о жизни как человек, который отправился на войну с добрыми намерениями, был там тяжело ранен и, поразмыслив, говорит: «Почему бы мне не проповедовать Евангелие? Это помогло бы другим избавиться от подобных увечий».

Таким размышлениям я предавалась перед «Весной» Боттичелли во Флоренции, а впоследствии попыталась воплотить свои мысли в танец. О, нежная, едва различимая языческая жизнь, где Афродита проступала сквозь черты милосердной, но еще более нежной матери Христа, где Аполлон, напоминающий святого Себастьяна, тянулся к первым ветвям. Я ощущала, как все это входило в мою грудь потоком спокойной радости, и я страстно желала перенести все это в свой танец, которому дала название «Танец будущего».

Здесь, в залах старинного дворца, я танцевала для артистических кругов Флоренции под музыку Монтеверди и некоторых ранних неизвестных композиторов. Под одну изысканную мелодию для виолы д’амур[52] я станцевала ангела, играющего на воображаемой скрипке.

С нашим обычным беспечным пренебрежением к практической стороне жизни мы быстро истратили все деньги и были вынуждены телеграфировать Александру Гроссу с просьбой прислать нам сумму, необходимую на переезд в Берлин, где он готовил мой дебют.

Когда мы прибыли в Берлин и поехали по городу, я пришла в смущение при виде того, что весь город пестрит плакатами с моим именем и объявлениями о моем предстоящем дебюте в «Кроль-Опера-Хаус» с филармоническим оркестром. Александр Гросс поместил нас в прекрасные апартаменты отеля «Бристоль» на Унтер-ден-Линден, где, похоже, собрались все немецкие журналисты в ожидании моего первого интервью. После своих занятий в Мюнхене и флорентийского опыта я пребывала в таком возвышенном и полном раздумий состоянии духа, что изумила этих господ, представителей немецкой прессы, представив им на своем американском немецком наивную и в то же время грандиозную концепцию искусства танца, как grösste ernste Kunst[53], которое даст новый толчок всем остальным искусствам.

Насколько иначе слушали меня эти немецкие журналисты, чем американские, которым впоследствии я пыталась объяснить свои теории. Они слушали с почтительным и заинтересованным вниманием, а на следующий день в немецких газетах появились большие статьи, в которых моим танцам придавалось серьезное философское значение.

Александра Гросса можно назвать храбрым первопроходцем. Он рискнул всем своим капиталом, чтобы организовать мои выступления в Берлине. Он не пожалел денег на рекламу, нанял лучший оперный театр и превосходного дирижера, и, если бы после поднятия занавеса, открывшего мои скромные голубые полотнища, служившие декорацией, и маленькую хрупкую фигурку на огромной сцене, мне не удалось бы в первую же минуту вызвать аплодисменты у пришедшей в недоумение берлинской публики, для него это означало бы полное разорение. Но он оказался хорошим пророком, я сделала то, что он предсказал, – штурмом взяла Берлин. После двухчасового выступления зрители отказались покинуть оперный театр, но требовали бесконечных повторений, пока, наконец, в едином восторженном порыве не бросились к рампе. Сотни молодых студентов взобрались на сцену, и я оказалась в опасности пасть жертвой слишком сильного обожания и быть раздавленной до смерти. В течение многих последующих вечеров они повторяли прелестную церемонию, столь широко распространенную в Германии, – выпрягали лошадей из моего экипажа и с триумфом везли меня по улицам по направлению к Унтер-ден-Линден, до моего отеля.

С первого же вечера я стала известна немецкой публике под такими именами, как die göttlichhe, heilige Isadora[54]. В один из таких вечеров из Америки внезапно вернулся Реймонд. Он очень соскучился и заявил, что больше не может жить вдали от нас. Тогда мы возобновили проект, который уже давно вынашивали, – совершить паломничество к священной святыне искусства, поехать в наши любимые Афины. Я ощущала, что нахожусь лишь на пороге изучения своего искусства, и после непродолжительного сезона в Берлине, несмотря на мольбы и горестные жалобы Александра Гросса, настояла на том, чтобы покинуть Берлин. С горящими глазами и сильно бьющимися сердцами мы снова сели на поезд, отправляющийся в Италию, чтобы, наконец, совершить давно откладывавшуюся поездку в Афины через Венецию.

На несколько недель мы остановились в Венеции и с благоговением принялись осматривать церкви и галереи, но, естественно, в ту пору этот город не слишком много значил для нас. Мы во сто крат больше восхищались более интеллектуальной и духовной красотой Флоренции. Венеция не открывала мне своего секрета и всей своей прелести до тех пор, пока несколько лет спустя я не приехала туда со своим стройным смуглым темноглазым возлюбленным. Тогда я впервые ощутила на себе волшебство венецианских чар, но в тот первый визит я испытывала только нетерпение сесть на пароход и отправиться в более высокие сферы.

Реймонд решил, что наше путешествие должно проходить как можно проще; поэтому, отказавшись от больших комфортабельных пассажирских пароходов, мы взошли на борт почтового парохода, небольшого суденышка, курсировавшего между Бриндизи и Санта-Маурой. В Санта-Мауре мы сошли с парохода, так как здесь находилась древняя Итака, а также скала, с которой Сафо в отчаянии бросилась в море. Даже теперь, когда я мысленно совершаю это путешествие, в памяти всплывают строки Байрона, которые вспоминались и тогда:

О, светлый край златой весны,

Где Феб родился, где цвели

Искусства мира и войны,

Где песни Сапфо небо жгли!

Блестит над Аттикой весна,

Но тьмою жизнь омрачена[55].

В Санта-Мауре на рассвете мы сели на небольшое парусное судно, экипаж которого состоял всего лишь из двух человек, и палящим июльским днем пересекли синее Ионическое море, вошли в Амбрасианский залив и высадились в маленьком городке Карвазаросе.

Нанимая рыболовное судно, Реймонд отчасти с помощью жестов, отчасти на древнегреческом объяснил, что нам хотелось бы, чтобы наше путешествие, насколько возможно, напоминало путешествие Улисса. Рыбак, похоже, не очень понял про Улисса, но вид многочисленных драхм побудил его выйти в море, хотя ему явно не хотелось отходить далеко от берега. Он много раз показал на небо, приговаривая: «бум, бум», и пытался при помощи рук изобразить шторм на море, чтобы дать нам понять, что море коварно. И мы вспомнили строки из «Одиссеи», описывающие это море:

Так он сказал и, великие тучи поднявши, трезубцем

Воды взбуровил и бурю воздвиг, отовсюду прикликав

Ветры противные; облако темное вдруг обложило

Море и землю, и тяжкая с грозного неба сошла ночь.

Разом и Евр, и полуденный Нот, и Зефир, и могучий,

Светлым рожденный Эфиром, Борей взволновали пучину.

В ужас пришел Одиссей, задрожали колена и сердце.

Песнь V [56]

Нет более изменчивого моря, чем Ионическое. Мы рисковали своими драгоценными жизнями, отправляясь в это путешествие, которое могло стать таким же, каким было путешествие Улисса:

В это мгновенье большая волна поднялась и расшиблась

Вся над его головою; стремительно плот закружился;

Схваченный, с палубы в море упал он стремглав, упустивши

Руль из руки; повалилася мачта, сломясь под тяжелым

Ветров противных, слетевшихся друг против друга, ударом;

В море далеко снесло и развившийся парус и райну.

Долго его глубина поглощала, и сил не имел он

Выбиться кверху, давимый напором волны и стесненный

Платьем, богиней Калипсою данным ему на прощанье.

Вынырнул он напоследок, из уст извергая морскую

Горькую воду, с его бороды и кудрей изобильным

Током бежавшую…

И затем, когда потерпевший крушение Улисс встречает Навзикаю:

…несказанной бедой я постигнут.

Только вчера, на двадцатый мне день удалося избегнуть

Моря: столь долго игралищем был я губительной бури,

Гнавшей меня от Огигии острова. Ныне ж сюда я

Демоном брошен для новых напастей – еще не конец им;

Верно, немало еще претерпеть мне назначили боги.

Сжалься, царевна; тебя, испытавши превратностей много,

Первую здесь я молитвою встретил; никто из живущих

В этой земле не знаком мне…

«Одиссея», песнь VI[57]

Мы остановились в маленьком турецком городке Превесе на побережье Эпира и закупили провизию: огромный козий сыр и множество спелых маслин и сушеной рыбы. Так как у лодки не было крыши, я никогда до своего смертного часа не забуду запах этих сыра и рыбы, выставленных целый день на палящее солнце, особенно если учесть, что небольшая лодка обладала мягкой, но довольно сильной бортовой качкой. Часто ветерок прекращался, и нам приходилось браться за весла. Наконец, уже в сумерках, мы высадились в Карвазарасе.

Все жители собрались на берегу, посмотреть на нас. Первая высадка Христофора Колумба в Америке не могла вызвать большего изумления среди туземцев. С немым изумлением смотрели они, как мы с Реймондом преклонили колени и поцеловали землю, и Реймонд принялся декламировать:

Лишь бессердечный не прольет слезы,

Склонясь над гробом женщины любимой.

И лишь слепой не видит этих стен

Разрушенных, гробниц полуразрытых!

Я плачу, Греция![58]

В действительности же мы чуть не обезумели от радости. Нам хотелось заключить в объятия всех жителей деревни и закричать: «Наконец-то после множества скитаний мы прибыли на священную землю Эллады! Приветствуем тебя, о Олимпиец Зевс! И Аполлон! И Афродита! Готовьтесь, музы, снова танцевать! Наше пение может пробудить спящего Диониса и его вакханок!»

О, приди, жена и дева!

Жду, Вакханка, жду!

Подари мне радость жизни,

Семя сеятеля-Бога,

Принеси Бромиус мощный!

Вниз, с Фригийских гор высоких,

В города большие наши

Нам забвенье принеси!

Принеси мне шкуру фавна

С белоснежной бахромою.

Я теперь обетом связан

С новым Богом: этой шкурой

Покрывать мы будем тело

И его венком из листьев

Коронуем мы чело[59].

В Карвазаросе не было ни гостиниц, ни железной дороги. Эту ночь мы провели в одной комнате – единственной, которую нам смогли предоставить на постоялом дворе. Спали мы не очень много. Во-первых, потому, что Реймонд всю ночь рассуждал о мудрости Сократа и о небесном вознаграждении платонической любви, а во-вторых, кровати были слишком жесткими; к тому же Элладу населяли тысячи маленьких обитателей, которые хотели устроить пир за наш счет.

На рассвете мы выехали из деревни, мама сидела в экипаже, запряженном двумя лошадьми, там же лежали четыре наших чемодана. А мы, нарезав веток лавра, эскортировали ее. Все жители деревни добрую часть пути сопровождали нас. Мы передвигались по древней дороге, которую более двух тысяч лет назад проторил Филипп Македонский со своей армией.

Дорога, по которой мы ехали из Карвазараса до Аргиньона, вилась в горах, обладавших суровым первобытным величием. Было прекрасное утро, воздух чист, как хрусталь. Мы быстро продвигались вперед на легких крыльях юношеских ног, часто пускаясь перед экипажем вприпрыжку, сопровождая свое передвижение криками и радостными песнями. Проходя через реку Аспропотамос (древнюю Ачелос), мы с Реймондом, невзирая на увещевания Элизабет, настояли на том, чтобы погрузиться для крещения в ее прозрачные воды. Мы не знали, какое там сильное течение, и нас чуть не унесло.

Во время путешествия две злобные пастушеские собаки бросились к нам через всю долину от какой-то далекой фермы. Свирепые, как волки, они были готовы наброситься на нас, если бы храбрый кучер не отогнал их длинным кнутом.

Мы позавтракали на небольшом постоялом дворе, где впервые попробовали вино, которое хранилось с камедью в бурдюках из классической свиной кожи. По вкусу оно напоминало жидкость для полировки мебели, но мы, хоть и не могли сдержать гримасы, настойчиво утверждали, будто оно восхитительное.

Наконец мы подъехали к древнему городу Стратосу, построенному на трех холмах, и впервые оказались среди греческих руин. Вид дорических колонн поверг нас в восторг. Мы последовали за Реймондом, который отвел нас на то место, где когда-то находился театр храма Зевса на западном холме. В нашем живом воображении возник мираж – при закате солнца на трех холмах снова возник город, светлый и прекрасный.

К вечеру мы добрались до Аргиньона, очень усталые, но в то же время испытывая такое счастье, какое редко выпадает на долю большинства смертных. На следующее утро мы наняли дилижанс и спустились к городу Миссолонги, где отдали дань горячему сердцу Байрона, погребенному под останками этого героического города, почва которого пропитана кровью мучеников. Не удивительно ли, что именно Байрон выхватил сердце Шелли из горящих углей погребального костра? Сердце Шелли теперь погребено в Риме, и, возможно, сердца двух этих поэтов все еще мистическим образом связаны друг с другом от «славы, принадлежавшей Греции, до величия Рима».

Все эти воспоминания придали несколько грустный оттенок нашей кипучей языческой радости. Город все еще сохранял трагическую атмосферу знаменитой картины Делакруа «La Sortie de Missolonghi»[60], когда почти все жители – мужчины, женщины и дети – были перебиты во время своей отчаянной попытки прорваться через ряды турок.

Байрон умер в Миссолонги в апреле 1824 года. А два года спустя, тоже в апреле, почти в годовщину смерти Байрона, эти мученики последовали в царство призраков за ним, за человеком, готовым всем пожертвовать ради их освобождения. Есть ли что-нибудь более трогательное, чем смерть Байрона в этом мужественном городе Миссолонги? Его сердце покоится среди тех мучеников, которые погибли ради того, чтобы весь мир мог снова познать бессмертную красоту Эллады. Так как любое мученичество плодотворно. С сердцами переполненными скорбью и со слезами на глазах покинули мы Миссолонги, и с борта маленького пароходика, направлявшегося в Патрас, следили мы, как в угасающем свете дня город исчезал вдали.

В Патрасе нам предстояло принять трудное решение – определить, что же нас больше привлекает: Олимпия или Афины, но страстное, нетерпеливое желание увидеть Парфенон взяло верх, и мы сели на поезд до Афин. Поезд быстро мчался по сверкающей Элладе. Мы мельком увидели Олимп с покрытой снегом вершиной. В следующее мгновение мы оказались в окружении извивающихся, танцующих нимф и гамадриад[61] оливковых рощ. Наш восторг не знал границ. Порой наши эмоции были столь неистовыми, что находили выход только в объятиях со слезами на глазах. Флегматичные крестьяне на маленьких станциях смотрели на нас с удивлением. Они, наверное, считали нас пьяными или безумными. Тогда как мы просто пребывали в приподнятом состоянии в поисках высочайшей и ярчайшей мудрости – голубых глаз Афины.

В тот же вечер мы прибыли в увенчанные фиалками Афины и на рассвете с дрожащими руками и ногами, с бьющимся сердцем, чуть не падая в обморок от преклонения, поднимались по ступеням ее храма. Пока мы поднимались, мне казалось, будто вся моя прежняя жизнь спала с меня, словно шутовской наряд; будто я никогда прежде не жила, будто я впервые родилась при этом глубоком вздохе и первом пристальном взгляде на эту красоту.

Солнце вставало из-за горы Пентеликон, открывая ее изумительную ясность и великолепие ее мраморных сторон, сверкающих на солнце. Мы поднялись на последнюю ступеньку пропилей и устремили взоры на храм, сияющий в утреннем свете. В едином порыве мы молчали, немного отстранившись друг от друга, так как пред нами предстала священная красота, которую невозможно было выразить словами. Она вселила какой-то странный ужас в наши сердца. Никаких криков или объятий. Каждый из нас нашел свое место, где оставался часами, погрузившись в созерцание, из которого мы вышли ослабевшими и потрясенными.

Мы были теперь все вместе, мать и четверо детей, и решили, что клан Дункан вполне самодостаточен, а посторонние люди только уводят нас в сторону от наших идеалов. К тому же, созерцая Парфенон, нам казалось, будто мы достигли высшего совершенства. Мы задавали себе вопрос, зачем нам покидать Грецию, если мы нашли в Афинах все, что удовлетворяет наше эстетическое чувство. Кто-то может удивиться, почему я, после выпавшего на мою долю успеха и после своей пламенной интерлюдии в Будапеште, не имела абсолютно никакого желания возвращаться ни к тому ни к другому. Дело в том, что, пускаясь в это паломничество, я не думала ни о славе, ни о деньгах. Это было исключительно духовное паломничество, и мне казалось, будто духовное начало, к которому я стремилась, заключалось в невидимой богине Афине, по-прежнему обитавшей в развалинах Парфенона. Итак, мы решили, что семья Дункан останется в Афинах навсегда и выстроит здесь свой храм.

После выступлений в Берлине на моем счете в банке хранилась сумма, которая мне казалась неисчерпаемой, и мы принялись искать подходящее место для нашего храма. Единственным из нас, кто не испытывал абсолютного счастья, был Огастин. Он о чем-то подолгу размышлял и, наконец, признался, что очень тоскует по жене и ребенку. Мы сочли это малодушием с его стороны, но согласились, что, поскольку он уже женат и имеет ребенка, нам ничего больше не остается, как послать за ними.

Приехала его жена с маленькой девочкой. Она была модно разодета и носила туфли на каблуках в стиле Людовика V. Мы неодобрительно смотрели на ее каблуки, так как сами уже перешли на сандалии, чтобы не осквернить белый мраморный пол Парфенона. Но она решительно отказалась носить сандалии. Что же касается нас, мы сочли, что даже одежда времен Директории, которую носила я, а также бриджи, отложные воротнички и развевающиеся галстуки Реймонда – все это представляет собой вырождающуюся одежду и мы должны вернуться к тунике древних греков, что мы и сделали, к вящему изумлению современных греков.

Обрядившись в туники, хламиды и пеплумы и повязав волосы узкими повязками, мы отправились на поиски места для храма, обследовали Колонос, Фалирон и все долины Аттики, но не могли найти ничего достойного нашего храма. Наконец, однажды, направляясь к Гиметту, где находятся ульи, из которых получают знаменитый мед, мы пересекали какую-то возвышенность, и Реймонд, внезапно положив посох на землю, закричал: «Посмотрите, мы на одном уровне с Акрополем!» И действительно, посмотрев на запад, мы увидели храм Афины поразительно близко, хотя на самом деле находились в четырех километрах от него.

Но с этим местом возникли затруднения. Во-первых, никто не знал, кому принадлежит эта земля, она находилась довольно далеко от Афин, и посещали ее только пастухи, пасущие свои стада овец и коз. Много времени ушло у нас на то, чтобы выяснить, что земля принадлежала пяти крестьянским семьям, которые владели ею уже более ста лет. Она была поделена между ними, словно пирог, от середины вниз по частям. После длительных поисков мы нашли старейшин этих семейств и спросили, не продадут ли они землю. Подобное предложение вызвало огромное изумление у крестьян, так как никто и никогда прежде не проявлял никакого интереса к этой земле, поскольку она находилась далеко от Афин, была каменистой и на ней рос только чертополох. Кроме того, поблизости от холма не было воды. Никто прежде не считал, что земля эта имеет какую-то цену. Но когда мы объявили о своем намерении приобрести ее, крестьяне, владевшие ею, собрались, решили, что земля эта бесценна, и запросили за нее совершенно непомерную сумму. Тем не менее клан Дункан решительно намеревался купить это место и продолжал вести с крестьянами переговоры в этом направлении. Мы пригласили пять семей на обед, где подали ягненка, зажаренного на вертеле, и прочие деликатесы, а также много раки – местного коньяка. На празднике с помощью одного афинского юриста мы составили купчую, на которой крестьяне, не умевшие писать, поставили кресты. Хотя мы и заплатили за землю дорого, нам все же казалось, будто наш обед увенчался большим успехом. Бесплодный холм, находившийся на одном уровне с Акрополем и известный с давних времен под названием Копаноса, принадлежал теперь клану Дункан.

Оставалось только достать бумагу, чертежные принадлежности и приступить к составлению плана дома. Реймонд отыскал точную модель желаемого в плане дворца Агамемнона. Он отверг помощь архитекторов и сам нанял рабочих и перевозчиков камней. Мы сочли, что единственным камнем, достойным нашего храма, был тот, что добывался на горе Пентеликон, из сверкающих склонов которой высечены благородные колонны Парфенона; однако скромно удовлетворились красным камнем, добытым из основания горы. Отныне каждый день длинные процессии повозок, груженных этими красными камнями, тянулись по извилистой дороге, ведущей от Пентеликона в Копанос. С каждым возом камня, выгруженного на нашей земле, нас охватывала все большая и большая радость.

Наконец настал знаменательный день закладки первого камня нашего храма. Мы ощущали, что это великое событие следует отметить достойной церемонией. Бог свидетель, никто из нас не имел религиозного склада мыслей, мы совершенно освободились от религиозности благодаря современной науке и свободомыслию. И все же мы сочли более красивым и соответствующим случаю, чтобы первый камень был заложен по греческому обычаю с церемонией, которую проведет греческий священник. Мы пригласили всех крестьян округи принять в ней участие.

Прибыл старый священник, облаченный в черную рясу и черную шляпу, с черным покрывалом, ниспадающим с широкой тульи. Священник попросил найти черного петуха, чтобы принести его в жертву. Этот обряд, унаследованный от византийских священников, происходит со времени храма Аполлона. С трудом отыскав черного петуха, мы передали его священнику вместе с ножом для жертвоприношений. Тем временем со всей округи собрались толпы крестьян. К тому же из Афин пожаловали и светские люди. К закату солнца в Копаносе собралось множество народу.

Старый священник чрезвычайно торжественно приступил к ритуалу. Он попросил нас обозначить точную линию фундамента. Мы сделали это, протанцевав по периметру четырехугольника, который Реймонд уже начертил на земле. Затем священник отыскал ближайший к дому угловой камень и, когда огромное красное солнце садилось, перерезал горло черного петуха, так что алая кровь пролилась на камень. Держа нож в одной руке, а зарезанную птицу в другой, он торжественно обошел три раза вокруг периметра фундамента. Затем последовали молитва и заклинание. Он благословил все камни дома и, спросив наши имена, произнес молитву, в которой часто повторялись имена Айседора Дункан (моя мать), Огастин, Реймонд, Элизабет и младшая Айседора (я). Каждый раз, когда он произносил нашу фамилию, она звучала как Тункан, с твердым «Т» вместо «Д». Снова и снова он призывал нас жить благочестиво и мирно в этом доме. Он молился и о том, чтобы наши потомки тоже жили здесь благочестиво и мирно. Когда он закончил с молитвой, появились музыканты с примитивными деревенскими инструментами. Открыли огромные бочки вина и раки. На холме разожгли костер и вместе со своими соседями, крестьянами, танцевали, пили и веселились всю ночь напролет.

Мы решили остаться в Греции навсегда. И не только это, мы, следуя примеру Гамлета, поклялись, что браков больше не будет. «Кто уже в браке, пусть остаются в супружестве».

Жену Огастина мы приняли с плохо скрываемой сдержанностью. Для своей же семьи мы выработали план жизни в Копаносе и записали его в тетрадь. Он отчасти напоминал распорядок Платона в его «Республике». Было решено вставать на рассвете и приветствовать восходящее солнце радостными песнями и танцами. После этого мы должны были подкрепляться скромной чашей козьего молока. Утра будут посвящены обучению местного населения танцу и пению. Нужно научить их чтить греческих богов и убедить отказаться от этой ужасной современной одежды. Затем, после легкого ленча, состоящего из зеленых овощей (поскольку мы решили отказаться от мяса и стать вегетарианцами), полуденное время станем проводить в размышлениях, а вечера посвятим языческим церемониям под соответствующую музыку.

Затем началось строительство Копаноса. Так как стены дворца Агамемнона имели толщину около двух футов, стены Копаноса должны были также быть два фута толщиной. И только когда стены были возведены на значительную высоту, я осознала, как много потребуется красного камня из Пентеликона и сколько будет стоить каждая телега. Несколько дней спустя мы решили расположиться на месте лагерем на ночь и тут внезапно в полной мере поняли, что вокруг на много миль нет ни капли воды! Мы взглянули на вершины Гиметта, где добывали мед, и пред нашим взором предстало множество родников и быстрых ручьев, затем перевели взгляды на Пентеликон, вечные снега которого водопадами сбегали по склонам. Увы! Копанос был абсолютно безводен и сух. Ближайший источник находился на расстоянии четырех километров!

Но Реймонда это не устрашило, он нанял еще рабочих и велел им выкопать артезианский колодец. Во время раскопок ему попадались различные реликвии, и он решил, что на холме когда-то находилась античная деревня, но у меня были основания предполагать, что здесь находилось всего лишь кладбище, ибо чем глубже копали, тем суше становилась почва. Наконец после нескольких недель бесплодных поисков воды на Копаносе мы вернулись в Афины просить совета у пророческих духов, которые, в чем мы не сомневались, населяли Акрополь. Мы заручились специальным разрешением от города, с тем чтобы иметь возможность отправляться туда в лунные вечера. У нас вошло в привычку – сидеть в амфитеатре Диониса, где Огастин декламировал отрывки из греческих трагедий, а мы часто танцевали.

Наша семья была вполне самодостаточной, мы не смешивались с жителями Афин. Даже когда мы услыхали от крестьян, что греческий король выехал осмотреть наш храм, это не произвело на нас большого впечатления. Ибо мы жили в царствование иных царей: Агамемнона, Менелая и Приама.

Глава 13

Однажды лунным вечером, когда мы сидели в театре Диониса, мы услыхали поднимающийся ввысь пронзительный мальчишеский голос, обладающий трогательными и неземными интонациями, которые присущи только мальчишеским голосам. Внезапно к нему присоединились второй и третий голоса. Они пели какие-то старинные местные греческие песни. Мы сидели очарованные. Реймонд предположил: «Таким, наверное, был тон голосов мальчиков старинного греческого хора».

На следующий вечер концерт повторился. Поскольку мы раздали немало драхм, на третий вечер хор увеличился, и постепенно все афинские мальчишки стали являться сюда, чтобы петь нам лунными вечерами в театре Диониса.

В тот период времени мы очень интересовались темой византийской музыки в греческой церкви. Мы посетили церковь, где слушали чудное заунывное пение регента; побывали и в находившейся неподалеку от Афин семинарии, где обучались молодые греческие священники. Они показали нам свою библиотеку манускриптов, относящихся к Средним векам. Мы придерживались такого же мнения, как и многие выдающиеся эллинисты, что гимны Аполлону, Афродите и всем языческим богам, претерпев определенную трансформацию, нашли свою дорогу в греческий храм.

Тогда родилась у нас идея сформировать из этих мальчиков подлинный греческий хор. Каждый вечер мы устраивали состязания в театре Диониса и давали призы тем, кто мог исполнить наиболее древние греческие песни. К тому же мы наняли преподавателя византийской музыки. Таким образом, мы создали хор из десяти мальчиков, обладавших самыми красивыми во всех Афинах голосами. Молодой семинарист, также изучавший Древнюю Грецию, помог нам с нашим хором взяться за «Умоляющих» Эсхила. Эти хоры, пожалуй, самые красивые из всех когда-либо написанных. Я особенно живо помню один, изображающий испуг дев, собравшихся у алтаря Зевса в поисках защиты от своих готовых свершить кровосмешение двоюродных братьев, прибывающих из-за моря.

Так, изучая Акрополь, строя Копанос и танцуя хоры Эсхила, мы полностью погрузились в работу, но нам ничего больше и не нужно было – разве что время от времени совершать экскурсии в отдаленные деревни.

На нас произвели большое впечатление элевсинские мистерии.

«Эти мистерии, о которых ни один язык не может говорить. Но благословенен тот, кто видел их; его участь после смерти отличается от участи все прочих!»

Мы готовились посетить Элевсин, находящийся в тринадцати с половиной милях от Афин. С обнаженными ногами, в сандалиях, мы принялись, танцуя, спускаться по белой пыльной дороге, опоясывавшей древние рощи Платона у моря. Желая умилостивить богов, мы заменили ходьбу танцем. Мы миновали маленькую деревню Дафни и часовню Агия-Триада. В проход между холмами перед нами открылось море и остров Саламис, здесь мы ненадолго остановились, чтобы представить знаменитую битву при Саламисе, где греки встретили и разбили персидское войско под командованием Ксеркса.

Говорят, Ксеркс наблюдал за битвой, сидя на своем стуле с серебряными ножками на холме перед горой Эгалеос. Это произошло в 480 году до нашей эры, когда греки, обладая флотом в триста кораблей, разбили персов и завоевали независимость. Около шестисот отборных персидских воинов были размещены на острове, чтобы отрезать греков, которых предполагалось разбить и выбросить на берег. Но Аристид, вернувшийся из изгнания и узнавший о намерениях Ксеркса разбить греческий флот, перехитрил персов.

Атаку начал греческий корабль:

Ударом мощным с носа финикийца сшиб ростр,

И яростная схватка началась.

В проливе узком финикийский флот стоял стеною,

Он превосходил своим количеством армаду греков.

Но то, что преимуществом казалось,

Грозило гибелью: персидские ладьи

Носами острыми таранили друг друга.

Сшибались веслами, круша их и ломая, —

Не в силах развернуться для маневра.

Ну а греки удары наносили постоянно.

И длился этот бой, покуда море,

Покрытое обломками судов, телами тонущих,

Свой цвет не потеряло[62].

Мы действительно протанцевали всю дорогу и остановились только раз у маленькой христианской церкви, откуда на дорогу вышел греческий священник; он долго, с все возрастающим изумлением, наблюдал за нами и настойчиво пригласил зайти к нему в церковь и выпить немного вина. В Элевсине мы провели два дня, посещая мистерии, а на третий вернулись в Афины, но не одни, нас сопровождали призрачные посвященные: Эсхил, Еврипид, Софокл и Аристофан.

У нас больше не было желания скитаться, мы достигли своей Мекки, что для нас означало великолепие совершенства – Элладу. С тех пор я отошла от первоначального чистого обожания мудрой Афины; и во время своего последнего посещения Афин, должна признаться, меня уже больше привлекал не ее культ, но скорее лик страдающего Христа в маленькой часовне в Дафни. Но в ту пору, на заре жизни, Акрополь являлся для нас источником радости и вдохновения. Мы были слишком сильными и слишком непокорными, чтобы понять, что такое сострадание.

Каждое утро заставало нас поднимающимися на Пропилон. Мы приходили сюда, чтобы узнать историю священного холма во все последующие эпохи. Мы приносили с собой книги и исследовали историю каждого камня, изучали все теории выдающихся археологов относительно происхождения и значения определенных знаков и предзнаменований.

Реймонд и сам сделал ряд оригинальных открытий. Они с Элизабет провели много времени в Акрополе, пытаясь найти старые отпечатки копыт козлов, поднимавшихся по каменным склонам на пастбище, прежде чем был построен Акрополь. Они действительно нашли следы, так как Акрополь стали сначала использовать пастухи, нашедшие здесь укрытие для своих стад на ночь; удалось им отыскать и перекрещивающиеся козьи тропы, которые проходили здесь по крайней мере за тысячу лет до постройки Акрополя.

После состязаний пары сотен оборванных афинских мальчишек мы с помощью молодого семинариста отобрали десять, обладавших абсолютно божественными голосами, и с его же помощью стали обучать их петь хоры. Мы открыли скрытые в ритуалах греческой церкви строфы и антистрофы, столь характерные по своей гармонии, что они подтвердили наше заключение, что это были гимны Зевсу – отцу, громовержцу и покровителю, позаимствованные ранними христианами и трансформированными в гимны Иегове. В библиотеке в Афинах мы отыскали в различных книгах, посвященных древнегреческой музыке, точно такие же музыкальные звукоряды. Совершая подобные открытия, мы жили в состоянии лихорадочной экзальтации.

Наконец-то, спустя две тысячи лет, нам удалось вернуть миру эти утраченные сокровища.

Отель «Англетер», в котором мы остановились, щедро предоставил в мое распоряжение большой салон, где я могла ежедневно работать. Я проводила целые часы, приспосабливая к хору «Умоляющих» движения и жесты, на которые меня вдохновил ритм греческой церковной музыки. Мы были настолько увлечены своим делом и убеждены в верности своих теорий, что нам и в голову не приходило, насколько комично это смешение различных религиозных выражений.

Афины тогда, как, впрочем, и обычно, пребывали в состоянии революции. На этот раз причина крылась в несходстве мнений королевского двора и студентов, какой версии греческого языка следует придерживаться на сцене – античной или современной. Толпы студентов шествовали по улицам со знаменами в честь древнегреческого языка. Однажды, когда мы возвращались из Копаноса, они окружили нашу карету и, бурно приветствуя наши эллинские туники, попросили примкнуть к их демонстрации в честь античной Эллады, что мы охотно и сделали. После этой встречи студенты организовали наше представление в муниципальном театре. Десять греческих мальчиков и византийский семинарист, облаченные в разноцветные ниспадающие туники, пели хоры Эсхила на древнегреческом наречии, а я танцевала. Это вызвало у студентов исступленный восторг.

Король Георг, услыхав про эту манифестацию, выразил желание, чтобы мы повторили представление в Королевском театре. Но представлению, состоявшемуся перед королевской семьей и всеми посольствами, находившимися в Афинах, недоставало того огня и энтузиазма, которые сопровождали его в народном театре в присутствии студентов. Аплодисменты рук, затянутых в белые перчатки, не вдохновляли. Когда король Георг пришел за кулисы в мою уборную и попросил меня посетить королеву в королевской ложе, хотя они и казались вполне довольными, я все же понимала, что они не испытывают ни настоящей любви к моему искусству, ни понимания. Балет всегда будет танцем par excellencе[63] для королевских особ.

В это же время я обнаружила, что наш банковский счет исчерпан. Помню, как на следующий вечер после представления в королевском театре я не могла уснуть и на рассвете совершенно одна отправилась в Акрополь. Я вошла в театр Диониса и принялась танцевать, чувствуя, что это в последний раз. Затем поднялась по Пропилеям и остановилась перед Парфеноном. Вдруг мне показалось, что все наши мечты лопнули, словно красивый мыльный пузырь, и мы ничем не отличаемся, да и не могли бы отличаться, от всех прочих современников. Мы не в состоянии испытать чувства древних греков. Этот храм Афины, перед которым я стояла, знал в иные времена иные краски. В конце концов, я была всего лишь помесью шотландки, ирландки и американки. Возможно, по какой-нибудь линии была даже ближе связана с краснокожими индейцами, чем с греками. Прекрасная иллюзия, продолжавшаяся целый год жизни в Элладе, внезапно, казалось, рухнула. Звуки византийской греческой музыки звучали все слабее и слабее, и сквозь них на меня хлынули мощные аккорды смерти Изольды.

Три дня спустя среди огромной восторженной толпы и плачущих родителей десяти мальчиков мы сели на поезд, идущий из Афин в Вену. На вокзале я завернулась в греческий бело-голубой флаг, а десять мальчиков и все провожающие запели прекрасный греческий гимн:

Op ta kokala vgalmeni

Ton Elinon to year

Chere o chere Elefteria

Ke san prota andriomeni

Chere o chere Elefteria[64].

Когда я оглядываюсь назад, на этот год, проведенный в Греции, мне кажется, что он действительно был прекрасным; это была попытка вернуться на два тысячелетия назад к красоте, возможно непонятой нами или вообще недоступной пониманию других, к красоте, о которой Ренан написал так: «О величие! О простая и подлинная красота! Богиня, чей культ означает мудрость и разум. Ты, чей храм пример вечной совести и искренности; слишком поздно подошел я к порогу твоих тайн; я несу на твой алтарь бремя раскаяния. Мне пришлось бесконечно долго искать, чтобы найти тебя. Посвящение в тайну, которое ты даруешь родившимся в Афинах, я завоевал путем долгих размышлений и напряженных усилий».

Итак, мы покинули Элладу и утром прибыли в Вену с хором греческих мальчиков и их византийским учителем-семинаристом.

Глава 14

Наше стремление возродить к жизни греческое хоровое пение и античный трагический танец представляло собой попытку, заслуживающую всяческих похвал, но, к сожалению, невыполнимую. После финансового успеха в Будапеште и Берлине у меня не возникло желания совершить мировое турне, я просто использовала заработанные деньги на строительство греческого храма и возрождение греческого хора. Теперь я оглядываюсь на наши юношеские мечты как на какой-то любопытный феномен.

Итак, однажды утром мы прибыли в Вену и продемонстрировали изумленной австрийской публике хоры из «Умоляющих» Эсхила, исполненные речитативом нашими греческими мальчиками, в то время как я танцевала. Поскольку у Даная было пятьдесят дочерей, мне было трудно выразить посредством своего хрупкого тела чувства пятидесяти дев одновременно, но у меня возникло ощущение множественного единства, и я старалась изо всех сил.

Вена находится всего в четырех часах езды от Будапешта, однако хоть это и чрезвычайно странно, но год, проведенный около Парфенона, так отдалил меня от Будапешта, что я нисколько не удивилась, что Ромео ни разу не преодолел это четырехчасовое расстояние и не приехал повидаться со мной. Мне даже в голову не приходило, что ему следовало это сделать. Я была настолько увлечена греческим хором, что преданность ему поглощала все мои чувства и силы. По правде говоря, я даже не думала о Ромео. Напротив, все мое существо было поглощено интеллектуальными вопросами, и все они сконцентрировались в дружбе, возникшей у меня тогда с Германом Баром, человеком незаурядного интеллекта.

Герман Бар видел, как я танцевала пару лет назад в венском Кюнстлер-Хаус перед художниками. Когда я вернулась в Вену с хором греческих мальчиков, его это чрезвычайно заинтересовало, и он написал замечательную критическую статью в венской «Нойе прессе».

Герману Бару было тогда, вероятно, лет тридцать, он обладал великолепной головой с роскошными темными волосами и такой же бородой. Хотя он часто приходил ко мне после спектаклей в отель «Бристоль», и мы разговаривали до зари; при этом я нередко поднималась и принималась танцевать строфу за строфой песни греческого хора, чтобы проиллюстрировать свои высказывания, тем не менее в наших отношениях не было ни малейшего намека на сентиментальность или чувственность. Возможно, скептики с трудом в это поверят, но это истинная правда: после моего будапештского опыта на многие годы вперед все мои эмоциональные реакции претерпели такие изменения, что я действительно поверила, будто с этой фазой покончено и в будущем я стану отдавать себя лишь своему искусству. Теперь, учитывая тот факт, что я была сложена почти как Венера Милосская, мне и самой это кажется удивительным. Странно, но после столь жестокого пробуждения мои чувства спали, а я от них ничего не желала. Вся моя жизнь сосредоточилась на моем искусстве.

Мои выступления в «Карлстеатре» снова прошли с успехом. Зрители, поначалу довольно холодно встретившие хор греческих мальчиков, исполнявших «Умоляющих», впали в состояние исступленного восторга, когда я исполнила в конце программы «Голубой Дунай». После представления я произнесла речь, объясняя, что это отнюдь не то, чего я добивалась, и что я желала передать дух греческой трагедии. «Мы должны возродить красоту хора», – сказала я. Но зрители продолжали кричать: «Nein! Mach nicht! Tanzе! Tanze die Schone Blaue Donau. Tanze noch einmal!»[65] И снова и снова аплодировали.

Итак, груженные новым запасом золота, мы покинули Вену и снова отправились в Мюнхен. Приезд моего греческого хора вызвал большое волнение в профессиональных и интеллектуальных кругах Мюнхена. Профессор Фуртванглер прочел лекцию о греческих гимнах, положенных на музыку византийским преподавателем греческой церкви.

Студенты университета были сильно aufgeregt[66]. Наши прекрасные греческие мальчики имели огромный успех. Только я, танцуя пятьдесят данаид, ощущала некоторую несообразность и часто по окончании представления произносила речь, объясняя, что на моем месте должны были находиться пятьдесят девушек, что я была furchtbahr traurig[67], оттого что была одна, но терпение, Geduld[68], я скоро открою школу и преобразуюсь в пятьдесят kleine Madchen[69].

Берлин проявил меньше энтузиазма по поводу нашего греческого хора; и хотя выдающийся мюнхенский профессор Корнелиус приехал, чтобы предварить выступление хора, Берлин, подобно Вене, кричал: «О, танцуй «schone blaue» Дунай и брось восстанавливать эти греческие хоры!»

В то же время маленькие греки тоже ощущали воздействие на себя непривычной окружающей среды. Мне стали поступать жалобы от достопочтенного владельца нашего отеля на их плохие манеры и необузданность темперамента. Они постоянно требовали черный хлеб, черные спелые маслины и сырой лук, и, если эти приправы не входили в их ежедневное меню, они впадали в ярость, которую обрушивали на официантов, и доходили до того, что бросали им в головы бифштексы и нападали с ножами. После того как их выставили из нескольких первоклассных отелей, я оказалась вынуждена поставить десять коек в гостиные комнаты своих апартаментов в Берлине и поселить их вместе с нами.

Поскольку мы считали их детьми, обычно каждое утро торжественно выводили, одетых в сандалии и древнегреческие одеяния, на прогулку в Тиргартен.

Однажды утром мы с Элизабет, выступая во главе этой странной процессии, встретили ехавшую верхом жену кайзера, она была настолько изумлена и потрясена, что на следующем повороте упала с лошади, поскольку превосходный прусский конь тоже никогда не видел ничего подобного и стал нервничать и шарахаться.

Эти очаровательные греческие дети прожили с нами шесть месяцев. Затем мы стали замечать, что их божественные голоса становятся фальшивыми, и даже обожавшие нас берлинские зрители стали обмениваться недоуменными взглядами. Я храбро пыталась исполнять роль пятидесяти данаид, молящихся перед алтарем Зевса, но это была тяжелая задача, особенно когда греческие мальчики фальшивили больше обычного, а их византийский преподаватель казался все более рассеянным.

Отношение семинариста к византийской музыке становилось каким-то странным. Казалось, он оставил весь свой восторг по ее поводу в Афинах. Его отлучки становились все более частыми и длительными. Кульминация наступила, когда полицейские власти сообщили нам, что наши греческие мальчики ночью тайком, когда мы думали, будто они спокойно спят, убегали через окно и отправлялись в дешевые кафе, где заводили знакомства с подонками из среды своих соотечественников, живших в городе.

К тому же с тех пор как мальчики приехали в Берлин, они абсолютно утратили свою наивность и божественное ребяческое выражение, которое было присуще им на вечерах в театре Диониса, и каждый из них вырос почти на полфута. Ежедневно в театре хор «Умоляющих» фальшивил все сильнее. Уже нельзя было списывать подобное исполнение на то, что это византийская песня. Оно превратилось в ужасный неблагозвучный шум. Так что однажды после множества тревожных обсуждений мы приняли решение повести наш греческий хор в большой универсальный магазин Вертгейма. Мы купили всем невысоким мальчикам симпатичные бриджи, а большим – длинные брюки; затем отвезли их в такси на вокзал и, посадив в вагон второго класса и вручив каждому билет до Афин, тепло попрощались с ними. После их отъезда мы отложили возрождение древнегреческой музыки до лучших времен и вернулись к работе над «Ифигенией» и «Орфеем» Кристофа Глюка. С самого начала я задумывала танец как хор или совместное выражение. Точно так же как я пыталась выразить перед публикой горести дочерей Даная, точно так же я танцевала в «Ифигении» девушек, играющих в свой золотой мяч на мягком песке, а позже печальное изгнание в Тавриду, выражая танцем ужас кровавых жертвоприношений своих соотечественников эллинами. Я так страстно жаждала создать целый оркестр из танцовщиков, что в моем воображении они уже существовали, и в золотистом свете сцены я видела белые гибкие фигуры моих товарищей: меня окружали мускулистые руки, вскинутые головы, трепещущие тела, быстрые ноги. В конце «Ифигении» девы Тавриды в вакхической радости приветствовали танцем спасение Ореста. Когда я танцевала эти исступленные рондо, то ощущала, как мои ладони охотно сжимают их руки; напряжение и покачивание их маленьких тел по мере того, как рондо становилось все быстрее и безумнее. Когда я наконец упала в пароксизме радостной непринужденности, я увидела их

Пьяных от вина, среди вздохов флейт,

Обуянных охотничьей страстью под лесною тенью.

Еженедельные приемы в нашем доме на Викторияштрассе стали центром художественной и литературной жизни. Здесь часто происходили ученые дискуссии о танце как об изящном искусстве, так как немцы к любому разговору об искусстве относятся самым серьезным образом и подвергают подобные темы всестороннему глубокому обсуждению. Мой танец стал предметом горячих и даже яростных споров. Во всех газетах появлялись целые столбцы, то прославляющие меня как гения вновь открытого искусства, то провозглашающие меня разрушительницей настоящего классического танца, то есть балета. Возвращаясь после спектаклей, во время которых публика приходила в состояние исступления от восторга, я в своей белой тунике со стаканом молока засиживалась до глубокой ночи, погрузившись в изучение «Критики чистого разума» Канта, из которой, бог знает почему, надеялась почерпнуть вдохновение для движений чистой красоты, к которым я стремилась.

Среди писателей и артистов, часто посещавших наш дом, был один молодой человек с высоким лбом и проницательным взглядом за стеклами очков; он решил, что на него возложена миссия открыть мне гений Ницше. Только с помощью Ницше, говорил он мне, сможете вы прийти к полному раскрытию танцевальной выразительности, какой вы ее ищете. Он приходил ко мне каждый день и читал «Заратустру» по-немецки, объясняя мне непонятные слова и фразы. Соблазн, который скрывала в себе философия Ницше, глубоко захватывал все мое существо; и те часы, которые каждый день посвящал мне Карл Федерн, таили в себе столько очарования, что моему импресарио с большим трудом удавалось убедить меня совершить даже краткие турне в Гамбург, Ганновер, Лейпциг и т. д., где меня ожидали взволнованная любопытная публика и много тысяч марок. Я не испытывала никакого желания совершить триумфальное мировое турне, о котором он мне постоянно твердил. Мне хотелось учиться, продолжать свои поиски, создавать танцы и открывать движения, которых прежде не существовало, и мечта о собственной школе, преследовавшая меня с детства, становилась все сильнее и сильнее. Это желание оставаться в своей студии и учиться повергало моего импресарио в полное отчаяние. Он постоянно бомбардировал меня просьбами отправиться в поездку и часто являлся, горестно причитая и демонстрируя мне газеты, в которых говорилось, что в Лондоне или где-нибудь еще копии моих занавесов, костюмов и танцев пользовались большим успехом и воспринимались как подлинники. Но даже это не производило на меня впечатления. Его раздражение достигло предела, когда с приближением лета я заявила о своем намерении провести весь сезон в Байрейте, чтобы упиваться музыкой Рихарда Вагнера, черпая ее из подлинного источника. Я окончательно утвердилась в своем намерении, когда однажды меня посетила сама вдова Рихарда Вагнера.

Я никогда еще не встречала женщины, которая произвела бы на меня столь же огромное впечатление, как Козима Вагнер, со своей высокой величественной фигурой, прекрасными глазами, носом, пожалуй немного великоватым для женщины, и лбом, от которого исходил ум. Она была сведуща в вопросах философии, знала наизусть каждую фразу и ноту Мастера. Она говорила о моем искусстве самым доброжелательным образом, а затем рассказала об отвращении Вагнера к балетной школе танца и балетному костюму; о его мечте о вакханалии и о невозможности воплотить в жизнь мечту Вагнера с помощью Берлинского балета, ангажированного на этот сезон в Байрейт. Она спросила меня, не соглашусь ли я танцевать в «Тангейзере», однако тут возникло затруднение. Мои идеалы делали для меня невозможным участие в балете, каждое движение которого шокировало меня и шло вразрез с моим чувством прекрасного, его выразительные средства казались мне механическими и вульгарными.

– О, почему у меня нет школы, о которой я так мечтаю! – воскликнула я в ответ на ее просьбу. – Тогда я смогла бы привезти в Байрейт целую стайку тех нимф, сатиров, фавнов и граций, о которых мечтал Вагнер. Что я могу сделать одна? Но, тем не менее, я приеду и попытаюсь по крайней мере изобразить красивые мягкие чувственные движения трех граций, которые я уже представляю.

Глава 15

Я прибыла в Байрейт в прелестный майский день и поселилась в отеле «Черный орел» («Шварц адлер»). Одна из комнат была достаточно большой, чтобы в ней можно было работать, и я поставила в ней пианино. Каждый день я получала от фрау Козимы записочки, в которых она приглашала меня позавтракать, пообедать или провести вечер на вилле Ванфрид, где всем оказывалось воистину королевское гостеприимство. Каждый день на ленч собиралось по крайней мере пятнадцать человек. Фрау Козима председательствовала, сидя во главе стола, и держала себя при этом с большим достоинством и тактом, так как среди ее гостей присутствовали величайшие умы Германии: художники и музыканты, часто герцоги и княгини или особы королевской крови из разных стран.

Могила Рихарда Вагнера находится в саду виллы Ванфрид и видна из окон библиотеки. После ленча фрау Вагнер брала меня под руку, и мы выходили в сад прогуляться вокруг могилы. Во время этих прогулок в голосе фрау Козимы звучали мягкая грусть и мистическая надежда.

По вечерам часто исполнялись квартеты, в которых партию каждого инструмента исполнял какой-нибудь знаменитый виртуоз. Огромная фигура Ханса Рихтера[70], легкий силуэт Карла Мука[71], очаровательный Мотль[72], Хумпердинк[73] и Генрих Тоде[74] – каждый современный артист того времени встречал равно любезный прием на вилле Ванфрид.

Я очень гордилась тем, что меня в моей короткой белой тунике принимают в обществе, куда входят столь выдающиеся и блистательные личности. Я приступила к изучению музыки «Тангейзера», той музыки, которая выражает все неистовство страстного желания, так как эта вакханалия постоянно происходит в мозгу Тангейзера. Сокрытый грот, где обитали сатиры, нимфы и Венера, был в то же время сокрытым гротом разума Вагнера, которого постоянно раздражала жажда чувственного выхода, он мог найти его только в своем собственном воображении.

Об этих вакханалиях я написала так:

«Я смогу дать вам лишь смутное представление, лишь неясный набросок того, что группа танцовщиков исполнит позже, – стремительно, словно ураган, несущиеся массы, подхватывающие безумные ритмы музыки, изобилуя фантастической чувственностью и экстазом. Располагая только своими собственными возможностями, я осмелилась на подобное предприятие только потому, что все это принадлежит к области чистого воображения. Это всего лишь видения Тангейзера, спящего в объятиях Венеры.

Для того чтобы реализовать эти мечты, достаточно одного – единственного призывного жеста, он будет способен вызвать тысячу протянутых рук; запрокинутая голова выразит вакхическое буйство, отражающее горячую страсть в крови Тангейзера.

Мне кажется, что в этой музыке сконцентрировались неудовлетворенные чувства, безумное желание, страстное томление; короче говоря, в целом крик желания во вселенной.

Можно ли это выразить? А может, все эти видения существуют только в воспламененном воображении композитора и их невозможно облечь в зримые формы?

К чему же пытаться совершить невозможное? Повторяю, я не выполняла этого, а всего лишь наметила.

А когда эти ужасные желания достигают пароксизма, когда они достигают такой точки, где, обрушивая все барьеры, устремляются вперед неукротимым потоком, я покрываю сцену туманами так, чтобы каждый, не видя, мог представить развязку с помощью собственного воображения, что, безусловно, превосходит конкретное видение.

После этого взрыва и разрушения, после такого завершения наступает мир.

Три грации олицетворяют собой спокойствие, томность удовлетворенной любовной чувственности. Во сне Тангейзера они то переплетаются, то отделяются друг от друга и поют о любви Зевса.

Они рассказывают о его приключениях, о Европе, с которой он плывет по волнам. Их головы склонились с любовью. Они погружены в желание Леды, влюбленной в белого лебедя. Они приказывают Тангейзеру отдохнуть в объятиях белоснежных рук Венеры.

Неужели необходимо демонстрировать подробное изображение этих видений? Не лучше ли, вглядываясь в подернутое дымкой пространство, увидеть Европу: одной тонкой рукой она обхватила шею огромного быка (она прижимает к себе бога), а другой машет своим спутникам, зовущим ее с берега?

Не предпочтете ли вы, вглядываясь в полумрак, увидеть Леду, наполовину скрытую крыльями лебедя, дрожащую в предвкушении поцелуя?

Возможно, вы ответите: «Да, но для чего вы здесь?» Я просто скажу: «Я могу показать».

С вечера до утра в красном кирпичном храме на холме я посещала все репетиции, ожидая первого представления: «Тангейзер», «Кольцо Нибелунгов», «Парсифаль» – так продолжалось до тех пор, пока я не оказалась в состоянии постоянного опьянения музыкой. Чтобы понять их лучше, я выучила все тексты опер наизусть, так что мой мозг пропитался этими легендами, и все мое существо вибрировало под волны мелодий Вагнера. Я достигла такого состояния, когда окружающий мир стал казаться холодным, мрачным и нереальным, единственной действительностью для меня было то, что происходило в театре. Один день я была белокурой Зегелиндой, лежащей в объятиях своего брата Зигмунда, в то время как взмывалась ввысь и трепетала восхитительная песня весны.

Frühling Zeit, Liebe Tanze…

Tanze Liebe[75].

На следующий день я была Брунгильдой, оплакивающей потерянное божество, и снова Кундри, бросающей дикие проклятия под влиянием чар Клингзора. Но наивысшего опыта я достигла, когда мой дух вознесся, весь дрожа, к освященной кровью чаше Грааля. Какое волшебство! Я действительно забыла мудрую голубоглазую Афину и ее храм совершенной красоты на афинском холме. Этот иной храм на Байрейтском холме, от которого исходили волны и вибрации магии, полностью изгладил из моей памяти храм Афины.

Отель «Черный орел» был неудобным и переполненным постояльцами. Однажды, блуждая по садам Эрмитажа, построенного безумным Людвигом Баварским, я обнаружила старый каменный домик изысканной архитектуры. Когда-то он был охотничьим домиком маркграфа. В нем находилась очень большая, прекрасно соразмеренная столовая, старая мраморная лестница вела в романтический сад. Дом был в ужасном состоянии, здесь уже лет двадцать жила большая крестьянская семья. Я предложила им баснословную сумму, чтобы они выехали хотя бы на лето. Затем я наняла маляров и плотников, велела им оштукатурить и выкрасить нежной светло-зеленой краской внутренние стены, а сама помчалась в Берлин и заказала там диван, подушки, глубокие плетеные кресла и книги. И наконец я стала обладательницей «Отдыха Филиппа» – такое название носил охотничий домик. Впоследствии я часто думала о нем как о «Небе Генриха».

В Байрейте я была одна, мама и Элизабет проводили лето в Швейцарии. Реймонд вернулся в свои обожаемые Афины, чтобы продолжить строительство Копаноса. Он часто присылал мне телеграммы такого содержания: «Дело с артезианским колодцем продвигается. Уверен, на следующей неделе появится вода. Пришли денег». Это продолжалось до тех пор, пока общие расходы на Копанос не достигли таких пределов, что они просто потрясли меня.

Два года, которые прошли со времени Будапешта, я вела чистый, целомудренный образ жизни, словно вернувшись каким-то странным образом к тому состоянию, в котором пребывала, когда была девственницей. Каждый атом моего существа, мозга и тела был охвачен восторженным преклонением сначала перед Грецией, теперь перед Вагнером. Спала я чутко, а по утрам просыпалась, напевая мотивы, разученные накануне вечером. Но любовь вновь пробудилась во мне, хотя и в совершенно иной форме. Или, может быть, это был все тот же Эрос, только под другой маской?

Мы с моей подругой Мэри жили в «Отдыхе Филиппа» одни, так как там не было комнаты для слуг, так что повар и слуга поселились в небольшой гостинице поблизости. Однажды ночью Мэри позвала меня:

– Айседора, не хочу пугать тебя, но подойди к окну. Там, напротив, под деревом каждый вечер после полуночи появляется человек, он смотрит на твое окно. Боюсь, что это вор, он что-то замышляет.

Действительно, маленький худой человечек стоял под деревом и смотрел на мое окно. Я содрогнулась, охваченная мрачными предчувствиями, но внезапно появилась луна и осветила его лицо. Мэри сжала мне руку. Мы обе увидели обращенное к нам благородное лицо Генриха Тоде. Мы отступили от окна. Должна признаться, нас охватил приступ веселости – мы хихикали, как девчонки-школьницы, наверное, это была реакция на испытанный нами страх.

– Уже целую неделю он приходит сюда каждую ночь, – прошептала Мэри.

Я попросила Мэри подождать, а сама, накинув пальто поверх ночной сорочки, выбежала из дома и направилась прямо к тому месту, где стоял Генрих Тоде.

– Lieber, treuer Freund, – сказала я, – liebst du mich so?[76]

– Ja, ja, – запинаясь, пробормотал он. – Du bist mein Traum. Du meine Santa Clara[77].

Тогда я не знала, но впоследствии он сказал мне, что писал в тот период свою вторую большую книгу о жизни святого Франциска. Его первая книга была посвящена жизни Микеланджело. Тоде, как все великие творцы, жил полностью погрузившись в свою работу. В тот момент он представлял себя святым Франциском, а меня – святой Кларой.

Я нежно взяла его за руку и повела вверх по ступеням на виллу, но он был словно во сне и смотрел на меня глазами полными мольбы и света. Я ответила на его взгляд и вдруг почувствовала, как поднимаюсь вместе с ним в небесные сферы, пересекаю дорожки сияющего света. Никогда прежде я не испытывала столь утонченного восторга любви. Это чувство преобразило все мое существо, наполнив его светом. Не знаю, сколько времени продолжался этот взгляд, но я ощутила слабость, и у меня закружилась голова. Все мои чувства замерли, и, охваченная неизъяснимым блаженством, я потеряла сознание в его объятиях.

Когда я пришла в себя, эти чудные глаза по-прежнему смотрели на меня, и он тихо прошептал:

Im Gluth mich Liebe senkte,

Im Gluth mich Liebe senkte![78]

И я снова испытала то трансцендентное, неземное чувство полета в небеса. Тоде склонился надо мной и принялся целовать в глаза, в лоб. Но его поцелуи не были исполнены земной страсти. Скептикам трудно будет поверить, но, тем не менее, это истинная правда, что ни в эту ночь, хотя мы провели ее вместе и расстались только на заре, ни в последующие, когда Тоде приходил на виллу, он не совершил ни единого приземленного жеста. Всегда этот полный света взгляд, при встрече с которым все вокруг меня блекло и моя душа обретала крылья, на которых взмывала в астральный полет вместе с ним. Но мне и не хотелось ничего земного. Мои чувства, спавшие в течение двух лет, преобразовались в неземной восторг.

Начались репетиции в Байрейте. Вместе с Тоде я сидела в темном театре и вслушивалась в первые ноты увертюры к «Парсифалю». Чувство радости, струившееся по всем моим нервам, стало столь острым, что легчайшее прикосновение его руки вызывало в моем теле такой трепет экстаза, что я почти теряла сознание от сладкого и в то же время мучительного наслаждения. Оно вращалось в моей голове, словно тысяча вихрей, состоящих из несметного количества огней. Оно пульсировало у меня в горле с такой радостью, что мне хотелось кричать. Как часто я ощущала его ладонь на своих губах – он пытался заглушить те вздохи и тихие стоны, которые я не могла сдержать. Казалось, будто каждый нерв моего тела достиг кульминации любви, обычно ограниченной мгновением, и гудел так настойчиво, что я не знала, было ли это совершенной радостью или ужасным страданием. Мое состояние имело двойственный характер, и мне хотелось вторить Амфортасу, пронзительно кричать вместе с Кундри.

Каждую ночь Тоде приходил в охотничий домик. Он никогда не ласкал меня как любовник, никогда даже не пытался расстегнуть мою тунику и коснуться груди или тела, хотя и знал, что каждое биение моего сердца принадлежало только ему. Чувства, о существовании которых я даже не подозревала, пробуждались под взглядом его глаз. Чувства столь исступленные и глубокие, что мне часто казалось, будто наслаждение убивает меня, и я теряла сознание, дабы пробудиться вновь под свет этих удивительных глаз. Он настолько глубоко завладел моей душой, что мне казалось, будто я могу только смотреть в его глаза и жаждать смерти, так как в земной любви нет ни удовлетворения, ни отдыха, а только исступленная жажда дойти до той точки, в которой я нуждалась.

Я почти ничего не ела и не спала. Только музыка «Парсифаля» приводила меня в такое состояние, когда я растворялась в слезах; и эти рыдания, казалось, давали некоторое облегчение от того изысканного и ужасного состояния влюбленности, в котором я тогда пребывала.

Сила воли Генриха Тоде была столь велика, что он мог, когда хотел, с легкостью переходить от этих безумных, полных экстаза полетов и состояний полуобморочного блаженства к интеллектуальной беседе. С блеском тех часов, когда он говорил со мной об искусстве, я могу сравнить лишь беседы с одним человеком в мире – с Габриеле Д’Аннунцио. Тоде даже внешне немного походил на Д’Аннунцио: он тоже был невысоким, с широким ртом и странными зелеными глазами.

Каждый день он приносил мне части своей рукописи, посвященной святому Франциску, и прочитывал каждую главу по мере написания. Он также прочитал мне всю «Божественную комедию» Данте от начала до конца. Эти чтения занимали долгие ночные часы до самого рассвета. Он часто покидал охотничий домик на рассвете. Шел пошатываясь, словно пьяный, хотя во время чтения не подносил к губам ничего, кроме чистой воды. Тоде был пьян божественной сущностью своего высшего разума. В одно такое утро, когда он собирался покинуть охотничий домик, он в ужасе сжал мою руку.

– Вижу, по дороге идет фрау Козима!

И действительно, в свете раннего утра показалась фрау Козима. Она была бледна и казалась разгневанной. Но оказалось, я ошиблась. Накануне мы поспорили по поводу того значения, которое я вкладывала в свой танец трех граций из вакханалии в «Тангейзере». Этой ночью фрау Козима не могла уснуть и, перебирая памятные вещицы, нашла среди рукописей Рихарда Вагнера маленькую тетрадочку, содержащую более точное описание того, что он имел в виду для танца вакханалии, чем все, опубликованное прежде.

Замечательная женщина не могла ждать, она пришла на рассвете, чтобы признать, что я была права. Более того, потрясенная и взволнованная, она произнесла:

– Мое дорогое дитя, вас, безусловно, вдохновляет сам Мастер. Посмотрите, что он написал. Это в точности совпадает с вашей интуицией. Отныне я никогда не стану вмешиваться и предоставлю вам полную свободу создавать свои танцы в Байрейте.

Полагаю, именно тогда у фрау Козимы возникла идея, что мне следует выйти замуж за Зигфрида и вместе с ним продолжить традиции Мастера. В действительности, хотя Зигфрид и относился ко мне с братской привязанностью и всегда был моим другом, но в его отношении ко мне никогда не было и намека на любовь. Что же касается меня, все мое существо было поглощено сверхчеловеческой любовью Генриха Тоде, тогда я не могла представить, что ценное могло получиться из подобного сочетания.

Моя душа была подобна полю битвы, где сражались за свое место Аполлон, Дионис, Христос, Ницше и Рихард Вагнер. В Байрейте я оказалась между гротом Венеры и Граалем. Я была захвачена, увлечена потоками музыки Вагнера, и все же однажды во время ленча на вилле Ванфрид я спокойно заявила:

– Der Meister hat einen fehler gemacht, eben so grosse wie seine Genie[79].

Фрау Козима устремила на меня изумленный взгляд. Воцарилось ледяное молчание.

– Да, – продолжала я с уверенностью, присущей экстремизму юности, – der Grosse Meister hat einen grossen fehler gemacht. Die Musik-Drama, das ist doch ein unsinn[80].

Молчание становилось все более тревожным. Я принялась объяснять, что драма – это произнесенное слово. Произнесенное слово рождено разумом человека, а музыка – это лирический экстаз. Надеяться на их союз немыслимо.

Я изрекла подобное святотатство, и дальнейшее общение стало невозможно. С невинным видом оглядела окружающих и увидела на лицах выражение испуга и оцепенения. Мои слова оказались неприемлемы, но я продолжала:

– Человек должен сначала говорить, потом петь, потом танцевать. Но речь – это разум, думающий человек. Пение – это эмоция. Танец – дионисийский экстаз, увлекающий за собой. Никоим образом невозможно смешивать их. Music-Drama kann nie sein[81].

Я рада, что моя молодость пришлась на ту пору, когда люди были не такими эгоистичными, как теперь; они не относились с ненавистью к жизни и к удовольствиям. В антрактах «Парсифаля» они спокойно попивали пиво, но это нисколько не влияло на их интеллектуальную и духовную жизнь. Я часто видела, как великий Ханс Рихтер пил пиво и ел сосиски, но это не препятствовало ему дирижировать как полубогу и не мешало окружающим вести с ним высокоинтеллектуальные беседы на духовные темы.

К тому же в те дни худоба не считалась эквивалентом духовности. Люди понимали, что человеческий дух есть нечто, что работает вверх и раскрывается посредством огромной энергии и жизненной силы. В конце концов, мозг всего лишь чрезмерная энергия всего тела. Тело, словно спрут, впитывает все, что встречает, и передает мозгу то, что считает ненужным для себя.

Многие певцы, выступавшие в Байрейте, обладали необъятными фигурами, но, стоило им только открыть рот, их голоса проливались в мир духовности и красоты, где обитали вечные боги. По этой причине я утверждала, что эти люди не осознают своих тел, вполне возможно, что они для них всего лишь маски огромной энергии и силы, чтобы выразить свою божественную музыку.

Глава 16

В бытность мою в Лондоне я прочитала в Британском музее произведения Эрнста Геккеля в английском переводе. На меня произвело огромное впечатление ясное и доступное изложение им различных феноменов вселенной. Я написала ему письмо с благодарностью и описала свое впечатление от книги. Наверное, в том письме было нечто, что привлекло его внимание, так как впоследствии, когда я танцевала в Берлине, он прислал мне ответ.

В то время Эрнст Геккель за свои вольные речи был сослан кайзером и не мог приехать в Берлин. Но наша переписка продолжалась, и когда я приехала в Байрейт, то написала ему и попросила навестить меня и посетить фестиваль.

В одно дождливое утро я наняла открытую карету, запряженную двумя лошадьми, так как автомобилей в те дни не было, и поехала на вокзал встречать Эрнста Геккеля. Великий человек сошел с поезда. Несмотря на то что ему перевалило за шестьдесят, он обладал великолепной атлетической фигурой. Борода и волосы были у него седыми. Одежда сидела на нем мешковато, в руках он нес саквояж. Мы никогда не встречались, но сразу же узнали друг друга. Я тотчас же оказалась в его мощных объятиях и уткнулась лицом в его бороду. Все его существо издавало превосходный аромат здоровья, силы и ума, если только можно говорить об аромате ума.

Он приехал со мной в охотничий домик, где его комната была украшена цветами. Затем я поспешила на виллу Ванфрид, чтобы сообщить фрау Козиме хорошие новости о том, что Эрнст Геккель приехал, остановился у меня и придет слушать «Парсифаля». К моему величайшему удивлению, эта новость была встречена чрезвычайно холодно. Я не знала, что распятие над кроватью фрау Козимы и четки, свисавшие с ее ночного столика, не были всего лишь украшениями. Она была подлинно верующей католичкой. Человек, написавший «Загадку вселенной» и бывший самым великим борцом с традиционными предрассудками после Чарлза Дарвина, теории которого он поддерживал, не мог встретить теплого приема на вилле Ванфрид. Наивно и простодушно я распространялась о величии Геккеля и о своем восхищении перед ним. Фрау Козима неохотно предоставила мне для него место в вагнеровской ложе, которого я так домогалась; она не могла мне отказать, поскольку я была ее близким другом.

В тот день на глазах у изумленной публики я прогуливалась во время антракта в своей греческой тунике, с обнаженными ногами, рука об руку с Геккелем, седая голова которого возвышалась над толпой.

Геккель сидел очень тихо во время постановки, и только во время третьего акта я поняла, что все эти мистические страсти абсолютно не интересовали его. Он обладал научным складом ума, и ему было совершенно чуждо очарование легенд.

Поскольку он не получил приглашения на обед на виллу Ванфрид и приезд его не был там отмечен, я решила сама устроить праздник в честь Эрнста Геккеля. Мне удалось собрать изумительное общество людей, начиная от посетившего Байрейт болгарского короля Фердинанда и принцессы Саксен-Мейнингенской, сестры кайзера, отличавшейся необычайной широтой ума, и кончая княгиней Анри Рейс, Хумпердинком, Генрихом Тоде и т. д.

Я произнесла речь, восхваляя величие Геккеля, затем станцевала в его честь. Геккель прокомментировал мой танец, сравнив его с всеобщими истинами природы, сказал, что он является выражением монизма, происходит из одного с ним источника и эволюционирует в одном направлении. Затем пел знаменитый тенор фон Барри. Мы поужинали, при этом Геккель веселился, как мальчишка. Мы пировали, пили и пели до утра.

Тем не менее на следующий день, как и каждое утро своего пребывания в охотничьем домике, Геккель встал с восходом солнца. Он обычно приходил ко мне в комнату и приглашал прогуляться на вершину горы, чего, должна признаться, я не желала так страстно, как он. Но прогулки эти были замечательными: он рассказывал о каждом камне, встреченном на дороге, о каждом дереве и каждом геологическом пласте.

Добравшись до вершины, он останавливался и стоял словно полубог, одобрительно осматривая творения природы. Он нес на спине мольберт и коробку с красками и делал множество набросков с лесных деревьев и каменных наслоений. Хотя он очень хорошо рисовал, его работам не хватало воображения истинного художника. Они представляли собой скорее умелые наблюдения ученого. Не хочу сказать, будто Эрнст Геккель не ценил искусство, но для него оно являлось всего лишь еще одним проявлением эволюции. Когда я пыталась описать ему наш восторг перед Парфеноном, его больше интересовало качество мрамора, из какого пласта и с какого склона горы Пентеликон он был добыт, чем мои похвалы шедевру Фидия.

Однажды вечером на вилле Ванфрид объявили о приходе короля Болгарии Фердинанда. Все встали и шептали мне, чтобы и я поднялась, но я была ярой демократкой и осталась сидеть, грациозно откинувшись, на кушетке в стиле мадам Рекамье. Вскоре Фердинанд поинтересовался, кто я, и подошел ко мне, дав повод для злословия всем присутствовавшим кокеткам. Он просто присел рядом со мной на кушетку и принялся с большим интересом говорить о своей любви к греческим древностям. Я рассказала ему о своей мечте создать школу, которая будет способствовать возрождению античного мира, и он достаточно громко, так что все могли услышать, сказал: «Превосходная идея. Вы должны приехать и создать свою школу в моем дворце на Черном море».

Кульминация наших взаимоотношений наступила, когда за обедом я попросила его как-нибудь после спектакля прийти ко мне в охотничий домик на ужин, чтобы я смогла поподробнее рассказать ему о своих идеях. Он любезно принял мое приглашение. Он сдержал слово, и мы провели прелестный вечер в охотничьем домике, и я узнала ближе и оценила этого замечательного человека, поэта, художника, мечтателя и обладателя воистину королевского интеллекта.

У меня был дворецкий с усами как у кайзера. На него произвел большое впечатление визит короля Фердинанда. Когда он принес поднос с шампанским и сандвичами, Фердинанд сказал: «Нет, я никогда не прикасаюсь к шампанскому». Но когда он увидел этикетку, то согласился. «О, Moet et Chandon! Да, французское шампанское с удовольствием. Дело в том, что я здесь отравился немецким шампанским».

Посещения Фердинандом охотничьего домика, хотя мы самым невинным образом сидели и разговаривали об искусстве, также вызвали пересуды в Байрейте, поскольку происходили ночью. По правде говоря, все мои поступки казались экстравагантными, отличными от поступков других людей, и поэтому шокировали окружающих. В охотничьем домике было множество кушеток, подушек, розовых ламп, но совсем не было стульев. Некоторые считали его храмом порока. Особенно с тех пор, как великий тенор фон Барри стал петь там порой всю ночь напролет, а я – танцевать, деревенские жители стали считать мое жилище настоящим домом ведьм и описывали наши невинные праздники как «ужасные оргии».

Причем в Байрейте было артистическое кабаре «Сова», где посетители часто пели и пили всю ночь, но к этому окружающие относились абсолютно спокойно, потому что их поведение было всем понятно и носили они обычную одежду.

На вилле Ванфрид я познакомилась с несколькими молодыми офицерами, пригласившими меня совершать с ними по утрам прогулки верхом. Я садилась на лошадь в своей греческой тунике и сандалиях, с непокрытой головой и кудрями, развевающимися по ветру. Я была похожа на Брунгильду. Поскольку охотничий домик находился довольно далеко от Фестшпиль-Хаус, я купила у одного из офицеров лошадь и приезжала на репетиции ̀а la Брунгильда. Это была офицерская лошадь, привыкшая к шпорам, и ею было трудно управлять. Когда я оказывалась один на один с нею, она пускалась на различные каверзы. Между прочим, она останавливалась у каждого кабака, стоявшего вдоль дороги, где обычно пьянствовали офицеры, и стояла как вкопанная, отказываясь двигаться до тех пор, пока из кабака не выходили смеющиеся товарищи ее бывшего владельца и не сопровождали меня. Можете себе представить, какое впечатление производило мое появление на театральную публику.

Во время первого представления «Тангейзера» моя прозрачная туника, демонстрирующая все части моего танцующего тела, произвела сенсацию на фоне обтянутых розовыми трико ножек балерин, и в первый момент даже бедная фрау Козима утратила мужество. Она прислала ко мне в ложу одну из своих дочерей с длинной белой сорочкой и умоляла меня надеть ее под тонкий шарф, служивший мне костюмом. Но я проявила твердость – я оденусь и буду танцевать по-своему или вообще не буду танцевать.

– Вот увидите, пройдет немного лет, и все ваши вакханки и нимфы будут одеваться так же, как я.

Мое пророчество исполнилось.

Но тогда возникло много горячих споров по поводу моих прекрасных ног, достаточно ли морален вид моей атласной кожи, или ее следует прикрыть ужасными шелковыми трико цвета семги. Сколько раз я спорила до хрипоты, доказывая, насколько вульгарны и непристойны эти трико цвета семги и как прекрасно и целомудренно обнаженное человеческое тело, когда его вдохновляют прекрасные помыслы.

Абсолютная язычница для всех, я сражалась с филистерами. И все же здесь была язычница, почти что побежденная восторгом любви, рожденной культом святого Франциска под церемонию серебряных труб, провозгласивших подъем Грааля.

Заканчивалось лето в этом странном мире легенд. Наступили последние дни. Тоде уехал читать лекции, а я отправилась на гастроли по Германии. Я покинула Байрейт, увозя в крови большую дозу яда. Я услышала призыв сирен. Тоскливая скорбь, постоянно преследующее раскаяние, печальное жертвоприношение, тема Любви, призывающей Смерть, – все это должно было навеки изгладить из памяти ясное видение дорических колонн и мудрость Сократа.

Первая остановка моего турне произошла в Гейдельберге. Там я услышала, как Генрих читает лекцию своим студентам. То мягким, то вибрирующим тоном он говорил им об искусстве. Внезапно в середине своей лекции он произнес мое имя и принялся рассказывать этим мальчикам о новой эстетической форме, принесенной в Европу американкой. Его похвала заставила меня задрожать от гордости и счастья. Этим вечером я танцевала для студентов, и они огромной процессией провожали меня по улицам. А после я стояла рядом с Тоде на ступенях отеля, деля с ним этот триумф. Вся молодежь Гейдельберга преклонялась перед ним так же, как и я. В каждой витрине магазина висели его портреты, и любой магазин был полон копиями моей небольшой книжечки «Der Tanz der Zukunft»[82]. Наши имена постоянно связывали вместе.

Фрау Тоде устроила мне прием. Она была приятной женщиной, но показалась мне совершенно неспособной на возвышенную экзальтацию, в состоянии которой жил Генрих. Она была слишком практичной, чтобы стать для него духовным товарищем. По правде говоря, в конце жизни он покинул ее и ушел к Пье Пипе, скрипачке, с которой поселился на вилле на Гарде. У фрау Тоде один глаз был карим, а другой серым, и это придавало ей какое-то беспокойное выражение. Позже во время знаменитого судебного процесса обсуждался семейный спор, была ли она дочерью Рихарда Вагнера или фон Бюлова. Так или иначе, она была очень любезна со мной, и если и испытывала ревность, то не проявляла ее.

Любая женщина, которая вздумала бы ревновать Тоде, обрекла бы себя на жизнь под китайской пыткой, ибо все окружающие, как женщины, так и мальчики, обожали его. Он становился центром всякого общества. Было бы интересно спросить, что включает в себя ревность.

Хотя я провела так много ночей рядом с Генрихом, но между нами не было сексуальной близости. Однако его обращение со мной настолько обострило все мои чувства, что порой было достаточно одного прикосновения или даже взгляда, чтобы я могла испытать самое острое наслаждение и глубину любви; такое же чувство, похожее на настоящее, человек иногда испытывает во сне. Думаю, подобное положение вещей было слишком неестественным, чтобы продолжаться долго, так как я в конце концов уже не могла ничего есть и часто испытывала какую-то странную слабость, придающую моим танцам все более и более нереальные черты.

Во время этих гастролей я была одна, меня сопровождала только горничная. Я постепенно пришла в такое состояние, что постоянно слышала голос Генриха, зовущий меня в ночи, и я была уверена, что на следующий день получу письмо. Окружающих заботила моя худоба и необъяснимо изнуренный вид. Я больше не могла ни есть, ни спать; я часто лежала ночами без сна, и мои гибкие, лихорадочные руки блуждали по телу, в которое, казалось, вселились тысячи демонов, в тщетной надежде найти выход своим страданиям. Я постоянно видела глаза Генриха, слышала его голос. После подобных ночей я часто вставала, испытывая мучительное отчаяние, садилась на поезд, отходивший в два часа ночи, проезжала через пол-Германии, чтобы побыть часок рядом с ним, и снова возвращалась в одиночестве к своим гастролям и к еще большим мучениям. Духовный восторг, на который он вдохновлял меня в Байрейте, постепенно уступил место вызывающему раздражение состоянию неконтролируемого желания.

Этому опасному состоянию положил конец мой импресарио, принесший мне контракт на выступления в России. Санкт-Петербург находится всего лишь в двух днях пути от Берлина, но, пересекая границу, ты словно вступаешь в совершенно иной мир. Страна погружена в огромные снежные равнины и необъятные леса. Снег, такой холодный, блестящий на обширных пространствах, казалось, охладил мой раскаленный мозг.

Генрих! Генрих! Он остался позади, там, в Гейдельберге, рассказывая прекрасным мальчикам о «Ночи» Микеланджело и об изумительной Богоматери. А я была здесь, удаляясь от него все дальше и дальше, в огромную страну холодной белизны, нарушаемую лишь бедными деревушками с избами, в замерзших окнах которых мерцали тусклые огоньки. Я еще слышала его голос, но все менее отчетливо. Наконец мучительное напряжение грота Венеры, причитания Кундри и полные боли крики Амфортаса застыли, превратившись в прозрачный ледяной шар.

Той ночью в спальном вагоне мне приснился сон, будто я, обнаженная, выпрыгнула из окна в снег, он принял меня в свои ледяные объятия, и завертел, и заморозил. Как доктор Фрейд прокомментировал бы такой сон?

Глава 17

Не правда ли, невозможно поверить в провидение или в неизбежность, когда берешь утреннюю газету и читаешь о том, что в железнодорожной катастрофе погибло двадцать человек, еще за день до этого не думавших о смерти; или о целом городе, разрушенном мощной приливной волной или наводнением. Так зачем же быть столь эгоистичными и воображать, будто провидение руководит столь незначительными существами, как мы?

И тем не менее в моей жизни порой происходили столь необычайные события, что иногда заставляли меня поверить в предопределение. Так, например, поезд, на котором я приехала в Санкт-Петербург, задержался в пути из-за снежных заносов и прибыл не в четыре часа дня согласно расписанию, а в четыре часа ночи с опозданием на двенадцать часов. На вокзале меня никто не встречал. Когда я сошла с поезда, температура была десять градусов ниже нуля. Никогда еще я не испытывала такого холода. Закутанные в ватные армяки, русские кучера хлопали себя по плечам руками в рукавицах, чтобы заставить кровь быстрее бежать по жилам.

Оставив свою горничную с багажом и наняв извозчика, велела ему ехать в гостиницу «Европейская». В пасмурном русском рассвете совершенно одна направлялась я в гостиницу, когда моим глазам предстало зрелище, сравнимое по своему ужасу разве что с плодом воображения Эдгара Аллана По.

То была длинная процессия, мрачная и печальная. Я увидела ее издалека, и она постепенно приближалась. Один за другим шли мужчины, согнувшиеся под бременем своей тяжкой ноши – гробов. Кучер замедлил бег лошади, переведя ее на шаг, склонился и стал креститься. При неясном свете зари, пораженная ужасом, я смотрела и не могла отвести глаз, наконец спросила у извозчика, что это было. И хотя я не знала русского, ему удалось объяснить мне, что это рабочие, расстрелянные перед Зимним дворцом накануне роковым днем 9 января 1905 года за то, что, невооруженные, пришли просить у царя помощи в своей нищете – хлеба для жен и детей. Я велела кучеру остановиться. Слезы струились по моему лицу и замерзали на щеках, пока бесконечная скорбная процессия проходила мимо. Но отчего же их хоронили на рассвете? Оттого что позже, днем, это могло привести к новому взрыву. Подобное зрелище не для города в дневное время. Слезы душили меня. С беспредельным негодованием смотрела я на этих несчастных, убитых горем рабочих, которые несли своих погибших мученической смертью товарищей. Если бы поезд не опоздал на двенадцать часов, я никогда не увидела бы этого.

О черная трагическая ночь

Без проблесков зари,

Чью стену тьмы не в силах превозмочь

Слепые фонари.

Людская скорбь, как скрытая гроза,

Как дальний гул реки,

Заплаканные женские глаза

И черные платки.

В толпе глухие стоны, камень лиц…

Крамола уничтожена зато.

Лампасы полицейские и слизь

Гороховых пальто[83].

Если бы я не увидела этого, вся моя жизнь сложилась бы по-иному. Здесь, перед лицом этой бесконечной процессии, перед этой трагедией я дала клятву посвятить себя и отдать все свои силы служению людям, служению угнетенным. Ах, до чего же мелкими и незначительными стали мне теперь казаться мои личные любовные переживания и страдания! Каким бесполезным стало казаться даже мое искусство, если оно не могло ничем здесь помочь. Наконец последние печальные фигуры прошли мимо нас. Кучер нерешительно оглянулся и увидел мои слезы. Терпеливо вздохнув, он снова перекрестился и погнал лошадь к гостинице.

Я поднялась в свои пышные комнаты и, скользнув в постель, плакала до тех пор, пока не уснула. Но та жалость и гнев, которые мне довелось испытать на рассвете, принесли в дальнейшем свои плоды.

Комната в гостинице «Европейская» была огромной, с высоким потолком. Окна были запечатаны и никогда не открывались. Воздух поступал через вентиляторы высоко в стене. Я проснулась поздно. Пришел мой импресарио и принес цветы. Вскоре вся комната заполнилась цветами.

Через два дня я выступала перед верхами петербургского общества в зале Дворянского собрания. Как странно, наверное, было этим любителям пышных балетов с роскошными декорациями и костюмами увидеть молодую девушку, одетую в тонкую, словно паутинка, тунику, танцующую на фоне простого голубого занавеса под музыку Шопена; танцующую своей душой так, как она понимает душу Шопена! И все же даже после первого танца разразилась буря аплодисментов. Моя душа, скорбящая под трагические звуки прелюдий; моя душа, возвышающаяся и восстающая под гром полонезов; моя душа, которая плакала от праведного гнева, вспоминая о мучениках погребальной процессии, увиденной на рассвете; моя душа пробудила в этой богатой развращенной аристократической публике отклик в виде одобрительных аплодисментов. Как странно!

На следующий день ко мне явилась с визитом очаровательная маленькая дама, закутанная в соболя, с бриллиантами в ушах и жемчужным ожерельем вокруг шеи. К моему изумлению, она назвалась великой танцовщицей Кшесинской. Она приехала, чтобы приветствовать меня от лица русского балета, и пригласила на гала-представление в опере в тот же вечер. Я привыкла встречать со стороны балетных танцовщиков в Байрейте только холодность и враждебность. Они доходили до того, что разбрасывали гвозди по моему ковру, о которые я ранила ноги. Подобная перемена отношения была для меня одновременно и приятной, и удивительной.

Вечером великолепная карета, утепленная и полная дорогих мехов, отвезла меня в оперу, где я нашла ложу в первом ярусе, в которой меня ждали цветы, конфеты и три превосходных представителя jeunesse dore[84] Петербурга. Я все еще носила свою короткую белую тунику и сандалии и, наверное, очень странно выглядела среди сборища всех этих богачей и аристократии Санкт-Петербурга.

Я враг балета, который считаю фальшивым и нелепым искусством, стоящим фактически вне прочих искусств. Но нельзя было не аплодировать похожей на фею Кшесинской, когда она порхала над сценой, больше напоминая прелестную птицу или бабочку, чем человеческое существо.

В антракте я осмотрелась и увидела прекраснейших в мире женщин, в восхитительных декольтированных платьях, увешанных драгоценностями и сопровождаемых мужчинами в ослепительных мундирах. Все это выставленное напоказ великолепие было так трудно понять в контрасте с погребальной процессией, которую я видела на рассвете минувшего дня. Неужели эти улыбающиеся счастливцы не ощущали никакого родства с остальными людьми?

После спектакля я была приглашена на ужин во дворец Кшесинской, где познакомилась с великим князем Михаилом, который с удивлением слушал, как я рассказывала о своем плане открыть школу танца для детей из народа. Я, наверное, казалась окружающим крайне непонятной личностью, но все принимали меня с сердечным радушием и щедрым гостеприимством.

Несколько дней спустя меня посетила прелестная Павлова, и опять мне предоставили ложу, чтобы я смогла увидеть ее в восхитительном балете «Жизель». И хотя движения этих танцев противоречат всем человеческим и артистическим чувствам, я не смогла удержаться от горячих аплодисментов изысканному видению, какой предстала в тот вечер Павлова, парившая над сценой.

За ужином в доме Павловой, который был значительно скромнее, чем дворец Кшесинской, хотя тоже очень красив, я сидела между художниками Бакстом и Бенуа, там я впервые встретила Сергея Дягилева, с которым принялась горячо обсуждать искусство танца, противостоящее, с моей точки зрения, балету.

В тот вечер за ужином Бакст сделал с меня небольшой набросок, который теперь появился в его книге и изображает мою в высшей степени серьезную физиономию с кудряшками, сентиментально свисающими с одной стороны. Любопытно, что Бакст, обладавший некоторым даром ясновидения, читал в тот вечер по моей руке и обнаружил на ней два креста. «Вас ждет большая слава, – сказал он, – но вы потеряете двух созданий, которых будете любить больше всего на свете». Тогда его пророчество показалось мне загадкой.

После ужина неутомимая Павлова снова танцевала, к удовольствию своих друзей. Хотя мы разошлись только в пять часов утра, она пригласила меня приехать в половине девятого в то же утро, если я пожелаю посмотреть, как она работает. Я приехала через три часа (хотя, должна признаться, сильно устала) и нашла ее стоящей в тюлевом платье и упражняющейся у станка. Она выполняла самую сложную гимнастику, в то время как пожилой господин со скрипкой отмерял время и увещевал ее еще больше стараться. Это был знаменитый балетмейстер Петипа.

В течение трех часов я сидела в напряжении и замешательстве, наблюдая за изумительной ловкостью Павловой. Казалось, будто тело ее состоит из стали и резины. Ее прекрасное лицо приняло суровое выражение мученицы. Ни разу она не остановилась ни на минуту. Казалось, подобная тренировка в целом направлена на то, чтобы полностью отделить гимнастические движения тела от разума. Разум же, напротив, может только страдать, пребывая в отчуждении от этой суровой дисциплины мускулов. Все это представляет собой полную противоположность всем теориям, на которых я основала свою школу; согласно им, тело обретает прозрачность и становится проводником разума и духа.

В двенадцать часов подали завтрак, но за столом Павлова сидела бледная и почти не притрагивалась ни к вину, ни к пище. Признаюсь, я проголодалась и съела много пожарских котлет. Павлова отвезла меня назад в гостиницу, а сама отправилась в императорский театр на одну из бесконечных репетиций. Я же, очень усталая, бросилась на кровать и заснула крепким сном, благодаря свою звезду за то, что уберегла меня от злой судьбы, которая могла бы даровать мне карьеру балетной танцовщицы!

На следующий день я опять встала неслыханно рано, в восемь часов утра, чтобы посетить императорскую балетную школу, где увидела маленьких учеников, стоящих рядами и проделывающих все эти мучительные упражнения. Они часами простаивали на носках, словно жертвы жестокой и бессмысленной инквизиции. Огромные пустые танцевальные залы, лишенные какой-либо красоты или вдохновения, с большим портретом царя на стене в качестве единственного украшения, походили на камеры пыток. Я сильнее, чем когда-либо, почувствовала убеждение, что императорская балетная школа враждебна как природе, так и искусству.

После недельного пребывания в Петербурге я отправилась в Москву. Сначала публика там не проявляла такого восторга, как в Петербурге, но я приведу отзыв великого Станиславского:

«Приблизительно в этот период времени, в 1908 или 1909 году, не помню точно даты, мне посчастливилось узнать два больших таланта того времени, которые произвели на меня сильное впечатление: это были Айседора Дункан и Гордон Крэг.

Я попал на концерт Дункан случайно, ничего дотоле не слыхав о ней и не прочтя ни одного из объявлений, возвещавших о ее приезде в Москву. Поэтому меня удивило, что среди немногочисленных зрителей был большой процент артистов и скульпторов с С.И. Мамонтовым во главе, много артисток и артистов балета, завсегдатаев премьер или исключительных по интересу спектаклей. Первое появление Дункан не произвело большого впечатления. Непривычка видеть на эстраде почти обнаженное тело помешала разглядеть и понять самое искусство артистки. Первый, начальный номер ее танцев был встречен наполовину жидкими хлопками, наполовину брюзжанием и робкими попытками к свисту. Но после нескольких номеров танцев, из которых один был особенно убедителен, я уже не мог оставаться хладнокровным к протестам рядовой публики и стал демонстративно аплодировать. Когда наступил антракт, я, как новокрещеный энтузиаст знаменитой артистки, бросился к рампе, чтобы хлопать. К моей радости, я очутился почти рядом с С.И. Мамонтовым, который проделывал то же, что и я, а рядом с ним был известный художник, потом скульптор, писатель и т. д. Когда рядовые зрители увидели, что среди аплодирующих находились известные в Москве художники и артисты, – произошло сильное смущение. Шиканье прекратилось, но рукоплескать пока тоже еще не решались. Лишь только публика поняла, что хлопать можно, что хлопать не стыдно, начались сначала громкие аплодисменты, потом вызовы, а в завершение – овация.

После первого вечера я уже не пропускал ни одного концерта Дункан. Потребность видеть ее часто диктовалась изнутри артистическим чувством, близко родственным ее искусству. Впоследствии, познакомившись с ее методом, так же как с идеями ее гениального друга Крэга, я понял, что в разных концах мира, в силу неведомых нам условий, разные люди, в разных областях, с разных сторон ищут в искусстве одних и тех же очередных, естественно нарождающихся творческих принципов. Встречаясь, они поражаются общностью и родством своих идей. Именно это и случилось при описываемой мной встрече: мы с полуслова понимали друг друга.

Я не имел случая познакомиться с Дункан при первом ее приезде. Но при последующих ее наездах в Москву она была у нас на спектакле, и я должен был приветствовать ее как почетную гостью. Это приветствие стало общим, так как ко мне присоединилась вся труппа, которая успела оценить и полюбить ее как артистку.

Дункан не умеет говорить о своем искусстве последовательно, логично, систематично. Большие мысли приходят у нее случайно, по поводу самых неожиданных обыденных фактов. Так, например, когда ее спросили, у кого она училась танцам, она ответила:

– У Терпсихоры. Я танцевала с того момента, как научилась стоять на ногах. И всю жизнь танцевала. Человек, все люди, весь свет должен танцевать, это всегда было и будет так. Напрасно только этому мешают и не хотят понять естественной потребности, данной нам самой природой. Et voilа̀ tout[85], – закончила артистка на своем неподражаемом американско-французском языке.

В другой раз, рассказывая о только что закончившемся концерте, во время которого приходившие в уборную посетители мешали ей готовиться к танцам, она объяснила:

– Я не могу так танцевать. Прежде чем идти на сцену, я должна положить себе в душу какой-то мотор; он начинает внутри работать, и тогда сами ноги и руки и тело, помимо моей воли, будут двигаться. Но раз мне не дают времени положить в душу мотор, я не могу танцевать…

В то время я как раз искал этого творческого мотора, который должен уметь класть в свою душу актер перед тем, как выходить на сцену. Понятно, что, разбираясь в этом вопросе, я наблюдал за Дункан во время спектаклей, репетиций и исканий, – когда она от зарождающегося чувства сначала менялась в лице, а потом со сверкающими глазами переходила к выявлению того, что вскрылось в ее душе. Резюмируя все наши случайные разговоры об искусстве, сравнивая то, что говорила она, с тем, что делал я сам, – я понял, что мы ищем одного и того же, но лишь в разных отраслях искусства.

Во время наших разговоров об искусстве Дункан постоянно упоминала имя Гордона Крэга, которого она считала гением и одним из самых больших людей в современном театре.

– Он принадлежит не только своему отечеству, а всему свету, – говорила она, – он должен быть там, где всего лучше проявится его талант, где будут наиболее подходящие для него условия работы и наиболее благотворная для него общая атмосфера. Его место в вашем Художественном театре.

Я знаю, что она много писала ему обо мне и о нашем театре, убеждая его приехать в Россию. Я со своей стороны уговаривал дирекцию нашего театра выписать великого режиссера, чтобы тем дать толчок нашему искусству и влить в него новые духовные дрожжи для брожения как раз в то время, когда удалось как будто немного сдвинуть театр с мертвой точки. Должен отдать справедливость товарищам – они рассуждали как настоящие артисты и, чтобы двинуть наше искусство вперед, пошли на большой расход»[86].

Насколько балет привел меня в ужас, настолько же театр Станиславского наполнил меня восторженным трепетом. Я ходила туда каждый вечер, когда не танцевала сама, и вся труппа встречала меня с величайшей любовью. Станиславский часто приходил ко мне, он думал, что, основательно расспросив меня, сможет трансформировать мои танцы в новую школу танца в своем театре. Но я сказала ему, что это может оказаться возможным, если начать заниматься с детьми. Кстати, во время моего следующего посещения Москвы я увидела несколько молоденьких красивых девушек из его труппы, пытавшихся танцевать, но результат оказался плачевным.

Поскольку Станиславский целыми днями был очень занят в театре репетициями, он имел обыкновение часто приходить ко мне после спектакля. В своей книге он говорит о наших беседах: «Думаю, что я должен был надоесть Дункан своими расспросами». Нет, он не надоел мне. Я горела желанием делиться своими идеями.

По правде говоря, холодный снежный воздух и русская пища, в особенности икра, полностью излечили мой изнурительный недуг, вызванный бесплотной любовью Тоде. И сейчас все мое существо жаждало соприкосновения с сильной личностью. Когда Станиславский стоял передо мной, я видела таковую в нем.

Как-то вечером я взглянула на него, на его прекрасную, статную фигуру, широкие плечи, черные волосы, чуть тронутые сединой на висках, и что-то восстало во мне против роли Эгерии, которую мне постоянно доводилось играть. Так как он собирался уходить, я положила руки ему на плечи, обвила их вокруг его крепкой шеи и, наклонив его голову к своей, поцеловала в губы. Он с нежностью вернул мне поцелуй, но выглядел при этом крайне изумленно, словно менее всего этого ожидал. Затем, когда я попыталась привлечь его ближе, он отпрянул и, испуганно глядя на меня, воскликнул:

– Но что мы станем делать с ребенком?

– С каким ребенком? – спросила я.

– Разумеется, с нашим. Что мы станем делать с ним? Видите ли, – серьезно продолжал он, – я не могу допустить, чтобы кто-нибудь из моих детей воспитывался вне моего влияния, а это оказалось бы затруднительно при моем настоящем семейном положении.

Его необычайная серьезность по поводу этого ребенка развеселила меня, и я разразилась смехом. Он горестно посмотрел на меня, вышел из комнаты и быстро зашагал по коридору гостиницы. А я просмеялась почти всю ночь. Но, несмотря на свой смех, я была раздражена и рассержена. Думаю, тогда я окончательно осознала, почему некоторые утонченные мужчины после свиданий с высокоинтеллектуальными женщинами могли схватить шляпу и отправиться в какое-нибудь место, пользующееся сомнительной репутацией. Будучи женщиной, я не могла позволить себе ничего подобного, поэтому я проворочалась весь остаток ночи, а утром отправилась в русскую баню, где сменяющие друг друга горячий пар и холодная вода привели в норму мою нервную систему.

И все же те молодые люди, которых я встречала в ложе Кшесинской, которые готовы были все отдать за то, чтобы провести со мною ночь, внушали мне с первых же слов такую скуку, что замораживали все мои чувства до основания. Вполне понятно, что после внушающего вдохновение общества Чарлза Халле и Генриха Тоде я не могла выносить общества золотой молодежи!

Много лет спустя я рассказала эту историю о Станиславском его жене, которая очень развеселилась и воскликнула: «О, это так на него похоже! Он воспринимает жизнь очень серьезно».

Сколько я его ни атаковала, мне удалось добиться только нескольких нежных поцелуев, но в остальном встречала твердое, бессердечное сопротивление, преодолеть которое не было никакой возможности. Станиславский больше не рисковал заходить в мою комнату после спектаклей, но однажды осчастливил меня, отвезя в открытых санях в загородный ресторан, где мы позавтракали в отдельном кабинете. Мы пили водку и шампанское и говорили об искусстве, и я пришла к окончательному выводу, что только сама Цирцея смогла бы разрушить твердыню добродетели Станиславского.

Я часто слышу об ужасных опасностях, которым подвергаются молоденькие девушки, ступая на стезю театральной жизни, но, как читатель может видеть из моего опыта, все было совсем наоборот. Я по-настоящему страдала от слишком большого благоговения, уважения и восхищения, которые внушала своим поклонникам.

Во время моего кратковременного посещения Киева после Москвы толпы студентов стояли на площади перед театром и не давали мне пройти до тех пор, пока я не пообещала дать концерт специально для них, так как цены на мои представления были слишком высокими. Когда я уезжала из театра, они все еще толпились там, демонстрируя свое возмущение моим импресарио. Я встала в санях и обратилась к ним, сказав, как я была бы горда и счастлива, если бы смогла воодушевить интеллектуальную молодежь России; поскольку нигде в мире студенты не думают об идеалах и об искусстве так много, как в России.

Это первое посещение России было прервано из-за необходимости выполнения предыдущих ангажементов, требующих моего возвращения в Берлин. Перед отъездом я подписала контракт, по которому должна была вернуться весной. Несмотря на кратковременность моего посещения, я оставила после себя значительное впечатление; произошло множество споров как в защиту, так и против моих идей и даже одна дуэль между фанатиком балетоманом и восторженным поклонником Дункан. С этого времени русский балет стал использовать музыку Шопена и Шумана и носить греческие костюмы; некоторые балетные танцовщицы дошли даже до того, что сняли обувь и чулки.

Глава 18

Я вернулась в Берлин с намерением тотчас же, больше не откладывая, основать школу, о которой так долго мечтала. Я поделилась этими планами со своей матерью и сестрой Элизабет, которые отнеслись к моей идее с равным энтузиазмом. Мы тотчас же принялись искать дом для будущей школы с такой скоростью, которая отмечала все, что мы делали. В течение недели мы нашли виллу на Трауденштрассе в Грюнвальде, строительство которой только что заканчивалось, и купили ее.

Мы действовали в точности словно герои сказок братьев Гримм: отправились в Вертхеймер и купили сорок маленьких кроваток, каждая с белым муслиновым пологом, который подвязывался голубыми лентами. Мы принялись превращать свою виллу в настоящий рай для детей. В центральном зале поставили слепок героической фигуры амазонки вдвое больше натуральной величины. В большом танцевальном зале – барельефы Луки делла Роббиа и танцующих детей Донателло. В спальне – изображения детей, выдержанные в бело-голубых тонах, и образ Мадонны с младенцем в тех же тонах, инкрустированный гирляндами из фруктов работы Луки делла Роббиа.

Я разместила в своей школе эти различные идеальные изображения детского тела; барельефы и скульптуры танцующих маленьких детей, а также книжные иллюстрации и картины, так как они демонстрируют детское тело таким, каким его видели художники и скульпторы всех веков: изображения танцующих детей на греческих вазах, крошечные фигурки из Танагры и Беотии, группу танцующих детей Донателло, поскольку они подобны излучающей свет младенческой мелодии, и танцующих детей Гейнсборо.

Все эти фигуры имели определенное сходство в наивной грации своих тел и движений, словно дети всех веков встретились и протянули друг к другу руки сквозь столетия. Настоящие дети, ученики моей школы, двигаясь и танцуя среди этих фигур, станут со временем на них похожи, станут неосознанно перенимать их движения и выражения лиц, их радость и детскую грацию. И это станет их первым шагом по направлению к красоте, первым шагом к новому искусству танца.

Я также разместила в своей школе изображения танцующих, бегающих и прыгающих юных девушек Спарты, которых в гимнастических залах подвергали суровым тренировкам так, чтобы они смогли стать матерями героических воинов; тех быстроногих бегуний, которые завоевывали ежегодные призы, изысканные терракотовые фигурки с развевающимися покрывалами и ниспадающими свободными складками одеждами; юных девушек, которые, взявшись за руки, танцевали на панафинеях[87]. Они представляли собой будущий идеал, которого надлежало достигнуть; и ученики моей школы, научившись ощущать нежную любовь к этим образам, будут с каждым днем все больше напоминать их и с каждым днем будут все сильнее впитывать в себя секрет этой гармонии, ибо я восторженно верила, будто, пробудив волю к красоте, можно достичь и самой красоты.

Для того чтобы достичь гармонии, к которой я так стремилась, ученицы должны были каждый день выполнять ряд упражнений, выбранных с определенной целью. Но эти упражнения продумывались таким образом, чтобы совпадали с их собственными желаниями, дабы они выполняли их охотно и с хорошим настроением. Каждое упражнение должно было стать не средством к достижению какой-то цели, но самоцелью, и эта самоцель делала бы каждый день наполненным и счастливым.

Гимнастика должна стать основой всего физического воспитания; необходимо предоставить телу много воздуха и света; весьма важно методически управлять этим развитием. Необходимо направить все жизненные силы организма на его совершенствование. Таков долг преподавателя гимнастики. Затем наступает очередь танца. В тело, гармонически развитое и доведенное до высшей степени энергии, проникает дух танца. Для гимнаста движение и культура тела – самоцель, но для танца они лишь средства. Тело само по себе следует забыть; это всего лишь инструмент, хорошо настроенный и приспособленный, и его движения не выражают, как в гимнастике, только движения человеческого тела, но посредством тела они выражают также мысли и чувства души.

Цель этих ежедневных упражнений в каждом состоянии их развития – сделать тело, насколько возможно, совершенным инструментом выражения той гармонии, которая, изменяясь и развиваясь, готова хлынуть в существо, подготовленное к ее приему.

Упражнения начинаются с простой гимнастической подготовки мышц, развивающей в них гибкость и силу; и только после этих гимнастических упражнений приходит время первых шагов танца. Первые шаги заключаются в том, чтобы научить простой ритмической ходьбе или маршу, медленно двигаясь под простой ритм, затем более быстрой ходьбе или маршу под более сложный ритм; затем бегу, первоначально медленному, затем медленным прыжкам в определенные ритмические моменты. С помощью таких упражнений человек разучивает ноты звуковой гаммы, а мои ученики разучивали ноты гаммы движения. В результате эти ноты могут служить в самых разнообразных и самых сложных гармонических структурах. Но эти упражнения всего лишь часть обучения. Дети всегда были одеты в свободные и грациозные одеяния во время спортивных занятий и на площадке для игр, во время прогулок и в лесу; они непринужденно прыгали и бегали, пока не научились выражать свои чувства посредством движений так же легко, как остальные самовыражаются с помощью слов и пения.

Их движения и наблюдения не должны были ограничиваться лишь искусством, но прежде всего исходить из движений в природе. Движения гонимых ветром облаков, качающихся деревьев, полет птицы и изменение цвета листьев – все это должно было иметь для них особое значение. Они должны были научиться замечать особенности, присущие каждому движению, и ощущать в своих душах незаметное для окружающих тайное родство с природой. Тогда все члены их гибких тренированных тел будут отвечать на мелодии природы и петь вместе с ней.

Для того чтобы набрать детей в нашу школу, мы дали объявление в ведущих газетах. В нем сообщалось, что школа Айседоры Дункан открыта для приема талантливых детей с тем, чтобы они стали последователями того искусства, которое я надеялась сделать достоянием тысяч детей из народа. Безусловно, подобное внезапное, не продуманное и не организованное должным образом открытие школы при отсутствии капитала являлось в высшей степени опрометчивым поступком, вызвавшим раздражение у моего импресарио. Он постоянно планировал для меня мировые турне, а я сначала настояла на том, чтобы провести год в Греции, что он назвал пустой тратой времени, а теперь я вообще готова была отказаться от своей карьеры ради воспитания и обучения совершенно бесполезных, с его точки зрения, детей. Но это вполне соответствовало нашим прочим начинаниям, в высшей степени непрактичным, несвоевременным и импульсивным.

Из Копаноса Реймонд присылал нам все более и более тревожные вести. Стоимость колодца все увеличивалась, а надежда найти там воду все ослабевала. Расходы на сам дворец Агамемнона достигли таких устрашающих размеров, что я вынуждена была отказаться от строительства. Копанос навсегда остался красивыми развалинами на холме, с тех пор различные группировки греческих революционеров используют их как крепость. Они все еще стоят там, возможно, как надежда на будущее.

Я решила сосредоточить все свои средства на основание школы для молодежи всего мира, а местом выбрала Германию как центр философии и культуры, каким, я тогда полагала, она являлась.

На объявление откликнулись толпы детей. Помню, однажды, вернувшись после утреннего представления, я обнаружила, что вся улица заполнена родителями со своими отпрысками. Немецкий кучер обернулся ко мне и сказал: «Eine verrückte dame die wohnt dort, die eine Ankundigung in die Zeitung gestellt hat dass sie Kinder sehr gern haben willt»[88].

Я была этой verruckte dame[89]. Сама не знаю, как мы отобрали детей. Я так жаждала заполнить Грюнвальд и сорок кроваток, что принимала детей без разбора, порой просто за милую улыбку или красивые глаза; и я даже не задавалась вопросом, способны они или нет стать в будущем танцовщицами.

Так, например, однажды в Гамбурге в мою гостиную в отеле вошел мужчина в высокой шляпе и сюртуке, в руках он держал какой-то узел, завернутый в шаль. Он положил узел на стол, я, развернув его, увидела два больших настороженных глаза, глядящих прямо на меня, – это была девочка лет четырех, самый молчаливый ребенок, которого я когда-либо встречала. Она не произнесла ни звука, не промолвила ни слова. Сам господин, казалось, очень спешил. Он спросил, возьму ли я ребенка, и едва дождался ответа. Переводя взгляд с лица ребенка на лицо господина, я заметила значительное сходство, что, возможно, и явилось причиной его поспешности и желания сохранить все в тайне. Со свойственной мне непредусмотрительностью я согласилась принять ребенка, и мужчина исчез. Больше я никогда его не видела.

Таким таинственным образом мне оставили ребенка, словно это была какая-нибудь кукла. В поезде из Гамбурга в Берлин я обнаружила, что у девочки сильная лихорадка – тяжелый случай воспаления миндалин. В Грюнвальде в течение трех недель мы боролись за ее жизнь с помощью двух сиделок и замечательного доктора Гоффы, знаменитого хирурга, который с таким энтузиазмом поддержал идею моей школы, что оказывал услуги бесплатно.

Доктор Гоффа часто твердил: «Это не школа. Это больница. Все эти дети несут в себе наследственные болезни, вам понадобится много усилий, чтобы сохранить их в живых, не говоря уже о том, чтобы обучать их танцам». Доктор Гоффа был одним из величайших благодетелей человечества. Знаменитый хирург, получавший за свои услуги баснословные деньги, он потратил целое состояние на больницу для бедных детей, которую содержал под Берлином за собственный счет. С первых дней основания моей школы он стал нашим врачом и хирургом и принимал активное участие в лечении и оздоровлении детей. По правде говоря, без его неустанной помощи я никогда не смогла бы добиться таких прекрасных результатов, и дети не стали бы такими здоровыми и гармонически развитыми, какими они оказались впоследствии. Он был высоким, крепким, привлекательным мужчиной с румяными щеками и обладал такой дружелюбной улыбкой, что все дети любили его так же, как и я.

Отбор детей, организация работы школы, начало уроков и соблюдение определенного порядка их жизни занимали все наше время. Несмотря на предупреждения моего импресарио, будто успешные подражательницы моих танцев создавали себе целые состояния в Лондоне и во многих других городах, ничто не могло заставить меня покинуть Берлин. Каждый день с пяти часов до семи я учила детей танцевать.

Дети делали феноменальные успехи, и, я полагаю, своим хорошим здоровьем они были обязаны здоровой вегетарианской диете, введенной по совету доктора Гоффы. Он придерживался мнения, что для успешного образования детей необходимо придерживаться диеты из свежих овощей, множества фруктов, но исключить мясо.

К этому времени моя популярность в Берлине достигла почти невероятных размеров. Меня называли Göttliche[90] Айседорой. Ходили даже слухи, будто больные, которых приводили на мои представления, выздоравливали. И на каждом утреннем спектакле можно было стать свидетелем странного зрелища, как больных приносили на носилках. Я никогда не носила никакой иной одежды, кроме короткой белой туники и сандалий, и выступала всегда с обнаженными ногами. Зрители впадали во время моих представлений в абсолютно религиозный экстаз.

Однажды вечером, когда я возвращалась со спектакля, студенты выпрягли лошадь из моего экипажа и повезли меня по знаменитой Зигес-аллее. На середине аллеи они потребовали от меня произнести речь. Я встала в легком двухместном экипаже – в те дни автомобилей еще не было – и обратилась к студентам.

– Нет более высокого искусства, чем искусство скульптора, – произнесла я. – Но как же вы, любители искусства, допускаете существование этого ужасного поругания над своими чувствами в самом центре своего города? Вы только посмотрите на эти статуи! Вы изучаете искусство, но, если бы вы действительно изучали искусство, взяли бы сегодня вечером камни и разрушили бы их! Искусство? Они – искусство? Нет! Они воплощают представление об искусстве кайзера.

Студенты разделяли мое мнение и стали выкрикивать одобрительные реплики, и, если бы не появилась полиция, мы, возможно, выполнили бы мое желание и разрушили эти ужасные статуи города Берлина.

Глава 19

Однажды вечером в 1905 году я танцевала в Берлине. Хотя обычно я никогда не вижу публики – она кажется мне одним огромным божеством, представляющим собой все человечество, – но на этот раз я ощущала присутствие какого-то человека, сидящего в первом ряду. Не то чтобы я смотрела туда или видела, кто это был, но просто физически ощущала присутствие, а когда спектакль окончился, в мою ложу явилось прекрасное существо. Но этот человек был разгневан.

– Вы необыкновенная! – воскликнул он. – Вы изумительная! Но почему вы украли мои идеи? Откуда вы взяли мои декорации?

– О чем вы говорите? Это мои собственные голубые занавесы. Я придумала их, когда мне было пять лет, и с тех пор танцую на их фоне!

– Нет! Это мои декорации и мои идеи! Но вы именно то существо, которое я воображал в них. Вы живое воплощение всех моих мечтаний.

– Но кто вы?

И с его уст сорвались эти изумительные слова:

– Я сын Эллен Терри.

Эллен Терри, мой самый совершенный идеал женщины! Эллен Терри!..

– Вы непременно должны поехать к нам домой и поужинать с нами, – предложила моя ничего не подозревающая мать. – Раз вы так заинтересовались искусством Айседоры, вы должны прийти к нам и поужинать с нами.

И Крэг отправился с нами ужинать.

Он был страшно взволнован. Он хотел объяснить нам свои идеи по поводу искусства, свои честолюбивые мечты…

Меня все это очень заинтересовало.

Но моя мать и все остальные под различными предлогами один за другим уходили, отправляясь спать, и, наконец, мы остались наедине. Крэг продолжал говорить об искусстве театра, сопровождая рассказ жестами.

Внезапно в середине разговора он сказал:

– Но что вы здесь делаете? Вы, великая актриса, живете с этой семьей? Но это же абсурдно! Именно я видел и придумал вас. Вы часть моих декораций.

Крэг был высоким, стройным и очень похожим на свою удивительную мать, но обладал еще более тонкими чертами лица. Несмотря на высокий рост, в нем было что-то женственное, особенно в его рте, чувственном и тонкогубом. Золотистые кудри с его детских портретов – золотоволосый малыш Эллен Терри, столь знакомый лондонской публике, – теперь немного потемнели. Его глаза, очень близорукие, светились стальным светом за стеклами очков. Он производил впечатление утонченности и женственной слабости. Только его руки с похожими на обезьяньи большими квадратными пальцами и слишком широкими ногтями свидетельствовали о силе. Он часто, смеясь, говорил о них как об орудиях убийства: «Вполне подойдут, чтобы задушить тебя, дорогуша!»

Я, словно загипнотизированная, позволила ему надеть накидку поверх моей короткой белой туники. Он взял меня за руку, и мы сбежали по ступеням на улицу. Он окликнул такси и сказал на своем превосходном немецком:

– Meine Frau und mich, wir wollen nach Potsdam gehen[91].

Несколько водителей такси отказалось взять нас, но, наконец, мы нашли одного, который согласился, и отправились в Потсдам. Мы прибыли туда на заре, остановились в маленьком, только что открывшемся отеле и выпили кофе. Затем, когда солнце поднялось уже достаточно высоко, отправились обратно в Берлин.

Мы приехали в Берлин около девяти часов и подумали: «Что же нам теперь делать?» Вернуться к моей матери мы не могли и пошли к приятельнице по имени Элси де Брюгер. Она была «богемкой». Элси де Брюгер приняла нас с большой симпатией и накормила завтраком: яичницей-болтуньей и кофе. Она уложила меня спать в своей спальне. Я заснула и проспала до вечера.

Потом Крэг отвез меня в свою студию, находившуюся на верхнем этаже высокого здания в Берлине. Там был черный вощеный пол, усыпанный искусственными розовыми лепестками.

Передо мной стоял блестящий, юный, прекрасный гений, и, воспламененная внезапной любовью, я с готовностью бросилась в его объятия, и вся сила моего темперамента, казалось спавшего в течение двух лет, устремилась наружу. Здесь я нашла ответный темперамент, равный моему. В нем я нашла плоть моей плоти, кровь моей крови. Часто он восклицал: «Ты моя сестра!» И я ощущала, что в нашей любви было какое-то преступное кровосмешение.

Не знаю, как другие женщины вспоминают своих возлюбленных. Думаю, будет правильно остановиться на голове мужчины, его плечах, руках и т. д., а затем описать его одежду, но я всегда вижу его таким, каким он предстал передо мной в ту первую ночь в студии, когда его белое, гибкое, светящееся тело, возникшее из кокона одежд, засияло перед моими ослепленными глазами во всем своем великолепии.

Так, наверное, выглядели высокий, стройный, белокожий Эндимион, впервые представший перед сияющим взором Дианы, Гиацинт, Нарцисс и блистательный храбрый Персей. Он явился передо мной скорее ангелом Блейка, чем простым смертным юношей. Едва мои глаза успели насладиться его красотой, как он привлек меня к себе, тела наши переплелись, растворяясь друг в друге. Словно пламя встречало пламя, мы горели в одном ярком огне. Наконец-то я встретила свою пару, свою любовь, самое себя, ибо мы были не вдвоем, но одно целое, то изумительное существо, о котором Платон говорил в своем «Федре», – две половины одной души.

Это не было любовью молодого человека к девушке, но встречей родственных душ. Свет, покрывающий плоть, был настолько преобразован экстазом, что земная страсть превратилась в небесное объятие белого жгучего пламени.

Бывает радость настолько полная, настолько совершенная, что человек не может пережить ее. Ах, почему моя пылающая душа не нашла выхода той ночью и не улетела, подобно ангелу Блейка, сквозь окутывающие землю облака в иные сферы?

Его любовь была молодой, свежей и сильной, он не был ни наглецом, ни сластолюбцем. Он предпочитал оторваться от возлюбленной, прежде чем наступит пресыщение, и претворить огненную энергию своей юности в магию искусства.

В его студии не было ни дивана, ни кресла, ни обеда. В ту ночь мы спали на полу. У него не было ни гроша, а я не смела пойти домой за деньгами. Я прожила там две недели. Когда мы хотели есть, он заказывал обед в кредит, и я пряталась на балконе, когда его приносили, затем возвращалась, и мы его делили.

Моя бедная мама обошла все полицейские участки и все посольства, утверждая, будто какой-то подлый соблазнитель бежал с ее дочерью, а мой импресарио обезумел от беспокойства при моем внезапном исчезновении. Концерты отменяли, и никто не знал, что произошло. Однако в газетах предусмотрительно опубликовали объявление, будто мисс Айседора Дункан серьезно заболела воспалением миндалин.

Через две недели мы вернулись в дом моей матери; по правде говоря, несмотря на свою безумную страсть, я немного устала спать на жестком полу и не есть ничего, кроме того, что Крэг добывал в гастрономическом магазине, или когда мы предпринимали вылазки после наступления темноты.

Завидев Крэга, мать воскликнула:

– Подлый соблазнитель, вон из нашего дома!

Она ужасно ревновала к нему.

Гордон Крэг принадлежит к числу экстраординарных гениев нашей эпохи, создание, сотворенное, подобно Шелли, из огня и молнии. Он стал вдохновителем целого направления в современном театре. В действительности он никогда не принимал активного участия в практической жизни сцены. Он оставался в стороне, предаваясь мечтам, и его мечты вызвали все то прекрасное, что сегодня существует в современном театре. Без него у нас не было бы ни Рейнгардта, ни Жака Копо, ни Станиславского. Без него мы все еще пребывали бы в старых реалистических декорациях, с каждым листочком, трепещущим на деревьях, с открывающимися и закрывающимися дверями в домах.

Крэг был блестящим спутником. Он принадлежал к числу немногих знакомых мне людей, которые с утра до вечера пребывали в состоянии экзальтации. Уже с первой чашкой утреннего кофе его воображение вспыхивало и начинало сверкать и искриться. Обычная прогулка с ним по улицам походила на прогулку по Фивам по Древнему Египту с верховным жрецом.

Возможно, из-за своей необычайно большой близорукости, а может, и нет, он иногда останавливался, доставал карандаш и блокнот и, глядя на какой-нибудь ужасный образец современной немецкой архитектуры neuer kunst praktisch[92] – многоквартирный дом, принимался объяснять, насколько он прекрасен. Затем лихорадочно начинал делать с него набросок, который в законченном виде напоминал храм Дендеры в Египте.

Он всегда приходил в состояние необузданного волнения при виде встреченных по пути дерева, птицы или ребенка. С ним невозможно было скучать ни минуты. Он всегда пребывал либо в состоянии величайшего подъема, либо, напротив, за подъемом следовало такое настроение, когда небо казалось потемневшим, и его охватывали внезапные мрачные предчувствия. Дыхание медленно покидало тело, и не оставалось ничего, кроме гнетущего мрака.

К несчастью, с течением времени подобные мрачные настроения приходили все чаще и чаще. Почему? Главным образом потому, что всякий раз, когда он говорил: «Моя работа, моя работа», что он часто делал, я мягко возражала: «О да, твоя работа. Замечательно. Ты гений, но, знаешь ли, существует и моя школа».

Его кулак опускался на стол.

– Да, но моя работа!

И я отвечала:

– Безусловно, она очень важна. Твоя работа – художественное оформление, но на первом месте стоит живое существо, поскольку все исходит от души. В первую очередь моя школа, лучезарное человеческое существо, движения которого исполнены совершенной красоты, затем твоя работа – совершенная оправа для этого существа.

Эти споры часто заканчивались мрачным и грозным молчанием. Затем во мне пробуждалась встревоженная женщина.

– О дорогой, я обидела тебя?

А он:

– Обидела? О нет. Все женщины чертовски надоедливые. И ты тоже чертовски надоедаешь мне, когда вмешиваешься в мою работу. Моя работа! Моя работа!!

Он уходил, хлопнув дверью. Только звук захлопывающейся двери пробуждал меня, возвещая об ужасной катастрофе. Я ждала его возвращения, а когда он не возвращался, проводила всю ночь в бурных рыданиях. Вот такая трагедия. Подобные сцены часто повторялись и в конце концов привели к тому, что наша жизнь совершенно утратила гармонию и стала просто невозможной.

Моей судьбой стало вдохновить великую любовь этого гения; и моей же судьбой стала попытка совместить продолжение моей собственной карьеры с его любовью. Невозможное сочетание! После первых нескольких недель неистовой страсти пришло возмездие в виде самой беспощадной битвы между гением Гордона Крэга и вдохновением моего искусства.

– Почему бы тебе не бросить все это? – обычно говорил он. – Неужели тебе нравится ходить по сцене и размахивать руками? Почему бы тебе не остаться дома, чтобы точить мне карандаши?

И все же Гордон Крэг ценил мое искусство, как никто иной. Но его amour propre[93], его ревность художника не позволяла ему признать, что женщина тоже может быть настоящей актрисой.

Моя сестра Элизабет основала при грюнвальдской школе комитет из наиболее известных дам и аристократок Берлина. Узнав о Крэге, они прислали мне длинное письмо, составленное в высокопарных выражениях, высказывающих порицание и утверждающее, что они, представители добропорядочного буржуазного общества, не могут больше покровительствовать школе, руководительница которой имеет столь распутные представления о морали.

По поручению этих дам письмо мне должна была вручить фрау Мендельсон, жена богатого банкира. Когда она вошла с этим ужасным посланием, то как-то нерешительно посмотрела на меня и, внезапно разразившись слезами, бросила письмо на пол и, заключив меня в объятия, рыдая, произнесла:

– Только не думайте, что я подписала это гнусное письмо. Что же касается остальных дам, ничего не поделаешь, они не будут больше покровительствовать школе. Они доверяют только вашей сестре Элизабет.

У Элизабет были собственные убеждения, но она не предавала их огласке, и я поняла, что кредо этих дам заключалось в следующем: все хорошо, если вы все держите в тайне. Эти женщины возбудили во мне такое негодование, что я наняла зал филармонии и прочла специальную лекцию о танце как искусстве освобождения, а закончила ее беседой о праве женщины любить и рожать детей по собственному желанию.

Конечно, мне могут возразить: «Но что будет с детьми?» Что ж, я могу назвать многих выдающихся людей, рожденных вне брака. Это не помешало им добиться славы и богатства. Но, оставляя это в стороне, я спрашивала себя: как может женщина вступить в брак с человеком, который, по ее мнению, настолько низок, что в случае размолвки не станет даже поддерживать собственных детей? Если она считает его таковым, то зачем выходит за него замуж? Я полагаю, что правда и взаимное доверие – первые принципы любви. Во всяком случае, я, как женщина, сама себя обеспечивающая, считаю, что если я приношу в жертву свою силу, здоровье, может быть, даже рискую жизнью ради того, чтобы иметь ребенка, то я не стану этого делать, если в будущем мужчина может заявить, что ребенок по закону принадлежит ему и он забирает его у меня, а я смогу видеть его только три раза в год.

Один остроумный американский писатель однажды так ответил своей любовнице, когда она спросила: «Что ребенок подумал бы о нас, если бы мы не были женаты?» – «Если бы твой ребенок и мой ребенок был таким, нам было бы наплевать, что он о нас думает».

Каждая интеллигентная женщина, которая, прочитав брачный контракт, все же соглашается подписать его, заслуживает всех вытекающих из него последствий.

Лекция вызвала большой скандал. Половина зрителей сочувствовала мне, а другая свистела и бросала на сцену все, что попадало под руку. В конце концов несогласные покинули зал, а с остальными у меня состоялась интересная дискуссия о правах женщин и существующих несправедливостях; затронутые нами темы значительно опередили современное женское движение.

Я продолжала жить в нашей квартире на Викторияштрассе, в то время как Элизабет переехала в школу, мать же жила то там, то здесь. Надо заметить, что она, мужественно переносившая все лишения и несчастья прежде, теперь стала воспринимать жизнь слишком мрачно. Возможно, виной тому ее ирландский характер, который не может переносить процветания точно так же, как и напастей. Мать стала неуравновешенной, часто пребывала в таком настроении, что ничто не радовало ее. Впервые со времени нашего отъезда за границу она стала тосковать по Америке и утверждать, что там все было намного лучше – и пища, и все прочее. Когда мы взяли ее в лучший ресторан Берлина, желая доставить ей удовольствие, и спросили: «Мама, что ты хочешь поесть?» – она ответила: «Закажите мне креветок». Если бы оказался не сезон, она стала бы возмущаться нищетой страны, где нет даже креветок, и отказалась бы хоть что-нибудь съесть. Если бы креветки были, она все равно стала бы выражать недовольство, утверждая, будто в Сан-Франциско креветки намного лучше.

Мне кажется, что подобные изменения характера произошли оттого, что в течение многих лет она вела слишком добродетельный образ жизни, целиком посвятив себя детям. А теперь, когда у нас появились интересы, полностью нас поглощавшие и уводившие нас от нее, она поняла, что потратила на нас лучшие годы жизни, не оставив ничего для себя, как, полагаю, делают многие матери, особенно в Америке. Постепенно настроение ее становилось все более изменчивым, она постоянно выражала желание вернуться в родной город, что в конце концов и сделала.

Мои мысли постоянно обращались к вилле в Грюнвальде с ее сорока детскими кроватками. Как непредсказуема судьба! Ведь встреть бы я Крэга несколькими месяцами раньше, не было бы ни виллы, ни школы. В нем я обрела такую завершенность, что больше не испытывала бы необходимости в создании своей школы. Но теперь, когда эта мечта моего детства начала осуществляться, она превратилась в idée fixe[94].

Вскоре я обнаружила – и на этот счет не оставалось ни малейшего сомнения, – что беременна. Мне явилась во сне Эллен Терри в переливающемся платье, какое было на ней в «Имогене», ведя за руку маленькую белокурую девочку, очень на нее похожую, и своим чудным голосом окликнула меня: «Айседора, люби. Люби… Люби…»

С этого момента я знала, что надвигается на меня из призрачного мира Небытия, существующего до рождения. Это дитя должно было явиться и принести мне радость и печаль. Радость и печаль! Рождение и Смерть! Ритм танца жизни!

Божественное послание заставило петь все мое существо. Я продолжала танцевать перед публикой, преподавать в своей школе, любить своего Эндимиона.

Бедный Крэг казался охваченным беспокойством, раздражительным, несчастным; он обкусывал себе ногти до мяса и постоянно восклицал: «Моя работа! Моя работа! Моя работа!»

Беспощадная природа всегда вмешивается в искусство. Но меня утешал чудесный сон об Эллен, и этот сон повторялся еще дважды.

Пришла весна. У меня были заключены контракты в Дании, Швеции и Германии. В Копенгагене меня больше всего поразило необычайно интеллигентное и счастливое выражение лиц молодых женщин, свободно идущих по улицам без сопровождающих, как и мальчики, в студенческих шапочках, надетых на черные кудри. Меня это изумило – никогда прежде я не встречала таких славных девушек. Мне объяснили, что это первая страна, где женщины получили право голоса.

Я вынуждена была согласиться на это турне из-за огромных расходов на школу. Мои ресурсы оказались полностью исчерпаны, денег совершенно не осталось.

В Стокгольме публика встречала меня восторженно, после спектакля девочки из гимнастической школы вприпрыжку бежали за моей каретой по дороге в отель, чтобы выразить свою радость и признательность. Я посетила гимнастический институт, но этот визит не превратил меня в его ревностную приверженку. По-моему, шведская гимнастика предполагает статичное, неподвижное тело, не принимая в расчет живую пластику человека. К тому же она рассматривает мускулы как нечто существующее само по себе, вместо того чтобы признать их всего лишь механической структурой, вечным двигателем развития. Шведская гимнастика представляет собой ложную систему культуры человеческого тела, поскольку не принимает во внимание воображение и представляет тело объектом, а не живой кинетической энергией.

Я объяснила это, насколько сумела, ученикам, но, как я и ожидала, они мало что поняли из моих слов.

Находясь в Стокгольме, я послала Стриндбергу, которым так восхищалась, приглашение приехать посмотреть, как я танцую. Он ответил, что никуда не выезжает и ненавидит людей. Я предложила ему место на сцене, но он все равно не приехал.

После успешного сезона в Стокгольме мы вернулись в Германию морем. На пароходе я почувствовала себя крайне плохо и поняла, что мне следует на время прекратить турне. Во всяком случае, я испытывала страстное желание оказаться в одиночестве, подальше от людских взглядов.

В июне, после непродолжительного посещения моей школы, я испытала непреодолимое желание оказаться у моря. Я уехала сначала в Гаагу, а затем в небольшую деревушку Нордвик на берегу Северного моря. Здесь я сняла маленькую белую виллу среди дюн, называвшуюся «Мария».

Я была столь неопытна, что, считая рождение ребенка вполне естественным процессом, отправилась жить на виллу, находившуюся в сотне миль от города, и наняла деревенского врача. В своем неведении я была вполне довольна присутствием рядом этого деревенского врача, привыкшего, по-видимому, иметь дело только с крестьянками. От Нордвика до ближайшей деревни Кадвика было километра три. Здесь я и жила в одиночестве и каждый день прогуливалась от Нордвика до Кадвика и обратно. Я всегда испытывала страстное стремление к морю; мне доставляло удовольствие жить одной в Нордвике, в маленькой белой вилле, затерянной среди песчаных дюн, протянувшихся вокруг на целые километры. Я провела на вилле «Мария» июнь, июль и август.

Тем временем я вела оживленную переписку с сестрой Элизабет, руководившей в мое отсутствие школой в Грюнвальде. За июнь я записала в своем дневнике правила обучения в школе и разработала для учениц серию в пятьсот упражнений, от простейших до самых сложных, – своего рода систематическую программу.

Моя маленькая племянница Темпл, тоже обучавшаяся в Грюнвальде, приехала ко мне на три недели. Она часто танцевала у моря.

Крэг все не мог успокоиться. Он то приезжал, то уезжал. Но я была уже не одна. Ребенок заявлял о себе все чаще и чаще. Было так странно видеть, как мое прекрасное мраморное тело расплывалось и деформировалось. Такова страшная месть природы, чем утонченнее нервная система, чем чувствительнее разум, тем больше испытываешь страдания. Бессонные ночи, часы, наполненные болью. Но и радостью тоже. Безграничная, беспредельная радость, когда я брела каждый день по пустынному берегу между Нордвиком и Кадвиком, когда с одной стороны вздымалось огромными волнами море, а с другой возвышались дюны. Почти всегда на побережье дули ветры – порой мягкий ласкающий ветерок, а порой столь сильный бриз, что я с трудом продвигалась против ветра. Иногда разражался страшный шторм, и вилла «Мария» раскачивалась, словно корабль в море, всю ночь напролет.

Я стала страшиться общества. Люди говорили такие банальности. Как мало ценится святость беременной женщины. Как-то я увидела идущую по улице беременную женщину. Прохожие смотрели на нее без какого-либо благоговения, но, напротив, взгляды прохожих были абсолютно лишены почтения, они насмешливо переглядывались, словно эта женщина, несущая в себе новую жизнь, являлась превосходным объектом для шуток.

Я закрыла дверь перед всеми посетителями, кроме одного доброго и верного друга, приезжавшего из Гааги на велосипеде, он привозил мне книги и журналы и развлекал рассказами о новых произведениях искусства, музыки и литературы. Он был женат на великой поэтессе, о которой часто говорил с обожанием и нежностью. Он был обязательным человеком – приезжал по определенным дням, и даже сильный шторм не мог заставить его уклониться от расписания. Не считая его посещений, я проводила большую часть времени наедине с морем, дюнами и ребенком, который, казалось, проявлял все больше нетерпения выйти в мир.

Гуляя у моря, я порой ощущала избыток сил и отваги и думала о том, что это создание будет моим, и только моим, но бывали дни, когда небо было серым, а холодное Северное море сердито вздымало волны, меня охватывала вялость, и я ощущала себя несчастным животным, загнанным в мощную ловушку, мне приходилось бороться с непреодолимым желанием бежать, бежать. Куда? Хоть в глубину мрачных волн. Я боролась с подобными настроениями, мужественно преодолевала их и старалась, чтобы никто не заподозрил моих чувств, но, тем не менее, подобные настроения подстерегали меня в свободное время, и их было трудно избежать. К тому же мне казалось, будто большинство людей отступилось от меня. Мама, казалось, находилась где-то за тысячу миль. Крэг тоже выглядел на удивление далеким, погруженным в свое творчество, в то время как я все меньше и меньше могла думать о своем искусстве, но все больше была поглощена этой страшной чудовищной задачей, обрушившейся на меня, этой сводящей с ума, дарящей радость и боль тайной.

Как долго и мучительно тянулись часы! Как медленно проходили дни, недели, месяцы! То испытывая надежду, то впадая в отчаяние, я часто думала о своих путешествиях в детстве, о юности, о скитаниях по дальним странам, о своих открытиях в области искусства, и они казались мне каким-то далеким, туманным прологом, ведущим к этому – состоянию, предшествующему рождению ребенка. Подобное могла бы испытывать любая крестьянка! Таким оказался кульминационный пункт всех моих честолюбивых стремлений!

Почему же рядом не оказалось моей дорогой матушки? Она пребывала во власти нелепого предрассудка, что мне следовало выйти замуж. Но она выходила замуж, сочла брак невозможным и развелась со своим мужем. Так почему же хотела загнать меня в ту же ловушку, от которой так жестоко пострадала сама? Все мое существо восставало против брака. Я считала тогда и до сих пор думаю, что брак – это абсурдное и порабощающее учреждение, неминуемо ведущее, особенно когда дело касается артистов, к судебным процессам по расторжению брака и к нелепым и пошлым тяжбам. Если кто-то сомневается в моих словах, пусть попробует подсчитать количество разводов в артистическом мире и все скандалы, о которых писали американские газеты за последние десять лет. И все же, полагаю, наша драгоценная публика любит этих артистов и не может жить без них.

В августе ко мне присоединилась женщина по имени Мэри Кист, которая должна была стать няней и которая впоследствии стала моим дорогим другом. Я никогда в жизни не встречала более терпеливого, милого и доброго человека. Она умела хорошо успокоить. А должна признаться, что в ту пору меня стали одолевать страхи. Тщетно я пыталась убедить себя, что у всех женщин есть дети. У моей бабушки их было восемь, у мамы – четверо. Все это в порядке вещей. И тем не менее испытывала страх. Чего? Безусловно, не смерти, даже не боли – какой-то непонятный страх неизвестно чего.

Подошел к концу август, пришел сентябрь. Моя ноша стала очень тяжелой. Вилла «Мария» стояла высоко на холме, нужно было преодолеть почти сто ступеней. Часто я думала о своем танце, и жестокие сожаления терзали мне душу. Но затем я ощущала три энергичных толчка и движение внутри себя, улыбалась и думала: что, в конце концов, представляет собой искусство – всего лишь тусклое зеркало радости и чуда любви.

Мое прекрасное тело все больше и больше раздувалось под моим изумленным взором. Моя упругая маленькая грудь стала большой, мягкой и отвислой. Мои быстрые ноги утратили проворность, лодыжки распухли, стали болеть бедра. Где моя восхитительная юношеская фигура наяды? Куда подевалось мое честолюбие? Моя слава? Часто вопреки своей воле я казалась себе несчастной и сокрушенной. Эта игра с гигантской жизнью оказалась слишком невыносимой для меня. Но я думала о ребенке, который должен был родиться, и все грустные мысли исчезали.

Беспомощные жестокие часы ночного ожидания: когда лежу на левом боку, на сердце что-то давит; поворачиваюсь на правый – опять неудобно, наконец, ложусь на спину; я всегда жертва неуемной энергии ребенка, пытаюсь с помощью рук, прижатых к вздувшемуся животу, передать послание ребенку. Жестокие часы наполненного нежностью ночного ожидания. Кажется, будто бессчетное количество ночей проходит подобным образом. Вот какой ценой мы расплачиваемся за славу материнства.

Однажды судьба даровала мне чрезвычайно приятный сюрприз: моя милая подруга Кэтлин, которую я знала по Парижу, приехала оттуда с намерением остаться со мной. Она обладала особым магнетизмом и была переполнена жизненными силами, здоровьем, мужеством. Впоследствии она вышла замуж за исследователя капитана Скотта. Как-то днем мы сидели за чаем, когда я ощутила сильный толчок, будто кто-то ударил меня в середину спины, затем пришла ужасная боль, словно мне вставили бурав в позвоночник и пытаются его вскрыть. С этой минуты началась настоящая пытка, словно я, несчастная жертва, попала в руки мощного и безжалостного палача. Не успела я оправиться от одного приступа, как начался другой. Еще говорят об испанской инквизиции! Женщине, родившей ребенка, не стоит ее бояться. Это довольно мягкая забава по сравнению с рождением ребенка. Неумолимый, жестокий, не знающий отдыха, ужасный невидимый джинн крепко сжимал меня и в непрекращающихся судорогах разрывал мои кости и сухожилия на части. Утверждают, будто подобные страдания вскоре забываются. Могу только ответить: стоит мне закрыть глаза, и я снова слышу свои пронзительные крики и стоны, словно все начинается сначала, и что-то окружает меня, отделяя от себя самой.

Это неслыханное, нецивилизованное варварство заставлять женщину выносить подобные чудовищные страдания. Это нужно исправить. Это нужно прекратить. Просто нелепо, что при нашем современном состоянии науки не существует безболезненного деторождения как чего-то само собой разумеющегося. Это столь же непростительно, как если бы врачи стали удалять аппендицит без анестезии. Каким же сверхъестественным терпением или отсутствием интеллекта надо обладать женщине, чтобы выносить хоть мгновение такую жестокую бойню?

Этот ужас, который невозможно выразить словами, продолжался два дня и две ночи. А на третье утро этот нелепый врач принес огромные хирургические щипцы и без какой-либо анестезии завершил бойню. Думаю, пережитое мной не может сравниться ни с чем – разве что с ощущениями человека, которого переехал поезд. Не хочу ничего слышать ни о движении женщин, ни о движении суфражисток до тех пор, пока женщины не положили конец этим, как я считаю, бесполезным страданиям и не настояли на том, чтобы операция по рождению ребенка стала бы такой же безболезненной и приемлемой, как любая другая операция.

Что за нелепый предрассудок стоит на пути к осуществлению подобной меры? Что за жеманное преступное невнимание? Конечно, можно ответить, что не все женщины испытывают подобные страдания. Нет, так же как краснокожие индианки или африканские негритянки. Но чем цивилизованнее женщина, тем ужаснее страдания, причем бессмысленные страдания. Ради цивилизованных женщин следует изыскать цивилизованное средство от этого ужаса.

Что ж, в результате я все-таки не умерла. Нет, я не умерла, как бедная жертва, вовремя снятая с дыбы.

Вы можете сказать, что, увидев ребенка, я была вознаграждена. Да, безусловно, я испытала совершенную радость, но, тем не менее, я и сегодня дрожу от негодования при мысли о том, что мне пришлось перенести и что приходится выносить другим женщинам-жертвам из-за невыразимого словами эгоизма и слепоты ученых мужей, допускающих подобную жестокость, которой можно было бы избежать.

Но ребенок! Ребенок был просто изумительный, с тельцем купидона, с голубыми глазами и длинными темно-русыми волосами, которые впоследствии выпали и уступили место золотистым кудрям. И чудо из чудес, этот ротик искал мою грудь, впился в нее беззубыми деснами, принялся тянуть и пить хлынувшее молоко. Описала ли хоть одна из матерей испытанное ею чувство, когда детский ротик кусает ее сосок и молоко выступает из груди?

Этот жестокий, кусающий рот подобен рту любовника, а рот любовника, в свою очередь, напоминает нам о младенце.

О, женщины, что пользы нам становиться юристами, художницами или скульпторами, когда существует это чудо? Теперь я познала эту огромную любовь, превосходящую любовь к мужчине. Я лежала, распростершись и истекая кровью, разрываемая на части и беспомощная, в то время как маленькое существо сосало мне грудь и тихонько подвывало. Жизнь, жизнь, жизнь! Дайте мне жизнь! Где же было мое искусство? Мое искусство или какое-либо иное? Какое мне дело до искусства! Я ощущала себя богиней, находящейся выше любого художника.

В первые недели я часто лежала целыми часами с дочерью на руках, наблюдая за тем, как она спит, порой ловила взгляд ее глаз и ощущала, что приблизилась к краю, к тайне, возможно, к знанию жизни. Эта душа в только что рожденном теле, которая отвечала на мой взгляд такими явно древними глазами – глазами Вечности, смотрящими на меня с любовью. Любовь – вот, наверное, и ответ на все. Какими словами описать эту радость? Что удивительного в том, что я, не являясь писательницей, не могу найти слов!

Я вернулась в Грюнвальд с младенцем и моим милым другом, Мэри Кист. Все дети были рады увидеть ребенка. Я сказала Элизабет: «Это твоя самая маленькая ученица». Все спрашивали: «Как мы ее назовем?» Крэг придумал замечательное ирландское имя Дейрдре. Дейрдре – возлюбленная Ирландии. Итак, мы назвали ее Дейрдре.

Мало-помалу силы стали возвращаться ко мне. Часто я стояла перед нашей вотивной[95] статуей, изумительной амазонкой, и смотрела на нее с сочувствием и пониманием, поскольку она тоже уже не могла столь же великолепно, как прежде, сражаться.

Глава 20

Нашей ближайшей соседкой была Джульетт Мендельсон, жившая в своей роскошной вилле с богатым мужем-банкиром. Она проявляла самый живой интерес к моей школе, несмотря на ренегатство своих буржуазных друзей. Однажды она пригласила нас танцевать перед моим обожаемым идолом, Элеонорой Дузе.

Я представила Дузе Гордона Крэга. Ее сразу же заинтересовали и очаровали его взгляды на театр. После нескольких встреч, вызвавших восторженный взаимный интерес, она пригласила нас приехать во Флоренцию и выразила желание, чтобы Крэг оформил для нее спектакль. Решили, что Гордон Крэг оформит для Элеоноры Дузе во Флоренции пьесу «Росмерсхольм» Ибсена. Все мы – Элеонора Дузе, Крэг, Мэри Кист и я с ребенком – сели в экспресс, идущий во Флоренцию.

В пути я нянчила ребенка, но у меня пропало молоко, так что пришлось прикармливать дочь готовым питанием из бутылочек. Но я была в высшей степени счастлива: два самых дорогих для меня в мире существа встретились; теперь у Крэга будет работа, а Дузе получит декорации, достойные ее гения.

Прибыв во Флоренцию, мы остановились в маленькой гостинице, неподалеку от Гранда, где Элеонора заняла королевские апартаменты.

Начались первые обсуждения, во время которых я играла роль переводчицы, поскольку Крэг не понимал ни по-французски, ни по-итальянски, а Дузе не знала ни слова по-английски. Я оказалась между двух великих гениев, взгляды которых, как это ни странно, с самого начала оказались в полном противоречии друг другу. Я лишь надеялась, что мне удастся удовлетворить обоих. Я этого достигала путем неверной передачи смысла их слов. Надеюсь, та ложь, к которой я прибегла во время перевода, простится мне, поскольку это делалось во имя святой цели. Мне хотелось, чтобы эта великая постановка состоялась, а она никогда не осуществилась бы, если бы я в точности переводила Элеоноре Дузе то, что ей говорил Крэг, и в точности передавала Крэгу распоряжения Дузе.

В первой сцене «Росмерсхольма» Ибсен описывает гостиную как «уютную, обставленную в старинном стиле». Но Крэгу виделся интерьер огромного египетского храма с невероятно высоким потолком, простирающимся в небо, и отступающими в отдалении стенами. От египетского храма декорацию отличало только большое квадратное окно в дальнем конце. По описанию Ибсена, окно выходило на аллею старых деревьев, ведущую во двор. Крэгу же хотелось поместить окно размером десять на двенадцать метров. Из него открывался вид на пылающий пейзаж, в желтых, красных и зеленых тонах, который скорее мог сойти за какую-то марокканскую сцену, чем за старомодный двор.

Элеонора немного смущенно сказала: «Я представляю себе маленькое окошко. Оно не может быть большим».

В ответ на это Крэг прогремел по-английски: «Скажи ей, я не потерплю, чтобы какая-нибудь чертова баба вмешивалась в мою работу!»

Я осторожно перевела его слова Элеоноре следующим образом: «Он говорит, что восхищается вашими суждениями и сделает все, чтобы угодить вам».

Затем, обратившись к Крэгу, я снова дипломатически перевела возражения Дузе: «Элеонора Дузе говорит, что, так как ты величайший гений, она не станет делать никаких указаний по поводу эскизов, но примет их в таком виде, как есть».

Эти разговоры порой продолжались часами. Часто они происходили в то время, когда мне нужно было кормить ребенка, но, тем не менее, я всегда была под рукой, чтобы исполнить роль восстанавливающего мир переводчика. Я часто испытывала сильную боль, если пропускала время кормления, объясняя этим артистам то, чего они не говорили друг другу! Я испытывала огромную усталость, была нездорова. Эти утомительные беседы затянули период моего выздоровления и сделали его мучительным. Но, предвкушая великое художественное событие, которое должно было вскоре состояться, – постановку «Росмерсхольма» с декорациями Крэга, созданными для Элеоноры Дузе, – я чувствовала, что все мои жертвы не окажутся чрезмерными.

Затем Крэг, вооружившись большой кистью и дюжиной огромных горшков с краской, замуровал себя в театре и принялся сам писать декорации, поскольку не мог найти работников-итальянцев, которые понимали бы, что от них требуется. Не смог он найти и подходящего холста, поэтому купил мешковину, чтобы сшить ее. В течение нескольких дней большая группа старых итальянок сидела на сцене, сшивая мешки. Молодые итальянские художники бегали по сцене, пытаясь выполнить распоряжения, отдаваемые Крэгом, в то время как он сам, с длинными разметавшимися волосами, что-то кричал им, окунал кисти в краску, взбирался на лестницы в опасных местах – в общем, проводил в театре весь день и почти всю ночь и не выходил даже для того, чтобы поесть. Если бы я не приносила ему небольшую корзиночку с ленчем, он, наверное, вообще ничего не ел бы.

Он отдал единственный приказ:

– Не пускайте Дузе в театр. Не позвольте ей прийти. Если она придет, я сяду на поезд и уеду.

А между тем Дузе горела желанием увидеть, как идет работа. Моей задачей было удерживать Дузе, не обижая ее, от посещения театра. Я обычно уводила ее на продолжительные прогулки в сады, где прекрасные статуи и изысканные цветы успокаивали ее нервы.

Никогда не забуду Дузе, гуляющую по этим садам. Она не была похожа на обитательницу этого мира, скорее на божественный образ Петрарки или Данте, по какому-то трагическому недоразумению оказавшийся на земле. Все встречные расступались перед ней и смотрели на нас с уважением, но и с любопытством. Дузе не любила, когда на нее обращают чрезмерное внимание. Она выбирала маленькие уединенные тропинки и боковые аллеи, чтобы избежать людских взоров. В отличие от меня она не испытывала любви к бедному человечеству. Она считала большинство людей «сбродом» и обычно так и отзывалась о них.

Но это происходило главным образом из-за ее слишком чувствительной натуры, чем по какой-либо иной причине. Она опасалась, что они ее критикуют. Когда Дузе вступала в личный контакт с людьми, невозможно было найти более симпатичного и доброжелательного человека.

Всегда буду помнить эти наши прогулки по садам: тополя, величественная голова Элеоноры Дузе; как только мы оказывались наедине, она снимала шляпку и распускала свои цвета воронова крыла локоны, чуть подернутые сединой, навстречу легкому ветерку. Ее удивительно умный лоб, изумительные глаза – никогда не забуду их. Печальные глаза, и все же, когда это лицо загоралось восторгом, я никогда не встречала более блаженного выражения радости ни на человеческом лице, ни у произведения искусства!

Работа над декорациями для «Росмерсхольма» продвигалась. Каждый раз, когда я приходила в театр, чтобы отнести Крэгу завтрак или обед, я находила его в состоянии, граничившем с гневом или неистовой радостью. То он верил, что это будет величайшее зрелище, свидетелем которого когда-либо являлся артистический художественный мир; в следующее мгновение он уже кричал, что ничего не сможет добиться в этой стране, где нет ни красок, ни работников, где он все должен делать сам.

Приближался день, когда Элеоноре предстояло увидеть законченные декорации, – до этого я старательно удерживала ее вдали от театра с помощью всех тех маневров, какие только могла изобрести. Когда долгожданный день наступил, я зашла за ней в назначенный час и отвела в театр. Она пребывала в состоянии столь сильного нервного возбуждения, которое, как я опасалась, могло в любой момент разразиться, словно в штормовой день, неистовой бурей. Элеонора встретила меня в вестибюле гостиницы. Она была облачена в большую коричневую шубу, на голове – коричневая меховая шапка, напоминающая русские казачьи шапки, надвинутая набекрень на глаза. Хотя Дузе время от времени, по совету своих любезных друзей, принималась покровительствовать модным портным, она никогда не умела носить модную одежду и выглядеть шикарно. Ее платье всегда было вздернуто с одной стороны и свисало с другой. Шляпка всегда сидела криво. Какими бы дорогими ни были ее наряды, она, казалось, никогда не носила их, а снисходила до того, чтобы нести их на себе.

По дороге в театр я так нервничала, что почти не могла разговаривать. Снова, проявив дипломатию, я не дала ей войти через служебный вход, ведущий на сцену, но, попросив предварительно открыть главные двери, провела ее в ложу. Затем последовало длительное ожидание, во время которого я испытала несказанные муки, поскольку она все время спрашивала: «А окно будет таким, как я его представляла? Где же декорации?»

Я крепко сжимала ее руку, похлопывая по ней и повторяя: «Немного погодя… Вы скоро увидите. Имейте терпение». Но меня захлестывал страх при мысли о маленьком окошке, которое приняло самые гигантские размеры, какие только возможно представить.

Время от времени раздавался звучащий на повышенных тонах голос Крэга, то пытавшегося говорить по-итальянски, то просто выкрикивавшего: «Черт побери! Черт побери! Почему вы не поставили это здесь? Почему вы не делаете то, что я вам говорю?» Затем снова молчание.

Наконец, после ожидания, которое, казалось, длилось часами, когда все возрастающее раздражение Элеоноры готово было прорваться в любой момент, занавес медленно поднялся.

О, как мне описать, что предстало перед нашими изумленными и восторженными взорами? Я прежде говорила о египетском храме? Ни один египетский храм не являл подобной красоты. Ни готический собор, ни афинский дворец! Никогда еще я не становилась свидетельницей видения подобной красоты. Минуя обширные голубые пространства, небесные гармонии, линии гор, колоссальные высоты, твоя душа устремлялась к свету огромного окна, из которого была видна не маленькая аллея, но бесконечная вселенная. В этих голубых пространствах сосредоточилась вся мысль, все созерцание, вся земная печаль человека, а за окном весь восторг, вся радость, все чудо его воображения. Была ли это гостиная Росмерсхольма? Не знаю, что подумал бы об этом Ибсен. Возможно, он так же, как и мы, лишился бы дара речи и унесся бы мыслями куда-то прочь.

Рука Элеоноры сжала мою. Я почувствовала, как ее руки обвивают меня и она крепко меня обнимает. Я видела, как слезы заструились по ее прекрасному лицу. Некоторое время мы сидели, сжимая друг другу руки, не в состоянии произнести ни слова – Элеонора от восхищения и радости, а я от чувства огромного облегчения оттого, что после всех моих дурных предчувствий она испытывает удовлетворение. Так мы сидели несколько минут, затем она схватила меня под руку и потащила из ложи, ступая большими шагами, по темному коридору на сцену. Она остановилась на сцене и своим характерным голосом воскликнула: «Гордон Крэг! Ступайте сюда!»

Крэг вышел из боковых кулис, выглядел он застенчиво, словно мальчик. Дузе заключила его в объятия, и с ее губ полился такой поток полных восхищения итальянских слов, что я не успевала их переводить. Они струились с ее губ словно вода, бьющая из фонтана.

Крэг не плакал от переполнявших его чувств, как мы, но он долго хранил молчание, что служило у него признаком большого волнения.

Затем Дузе созвала всю труппу, безучастно толпившуюся за кулисами, и произнесла перед нею такую страстную речь:

– Мне было суждено найти великого гения, Гордона Крэга. И теперь я намерена посвятить остаток своей карьеры (sempre, sempre[96]), показывая миру его великое творение.

Она продолжала говорить со вновь обретенным красноречием, подвергая критике общие тенденции современного театра, современные декорации, современную концепцию понимания жизни актера и отношения к своей профессии.

Продолжая держать Крэга за руку в продолжение всей своей речи и снова и снова обращаясь к нему, она говорила о его гении и о новом великом возрождении театра.

– Только благодаря Гордону Крэгу, – вновь и вновь повторяла она, – мы, бедные актеры, сможем избавиться от той чудовищности, от того склепа, в который превратился современный театр!

Представьте себе радость, охватившую меня при ее словах. Я была тогда молода и неопытна. И я, увы, верила, что в минуты великого душевного подъема люди действительно подразумевают то, что говорят. Я рисовала себе Элеонору Дузе, отдающую свой великолепный гений служению искусству моего великого Крэга. Я представляла будущее как нескончаемый триумф Крэга и расцвет искусства театра. Увы! Я не учитывала недолговечность человеческого энтузиазма, особенно энтузиазма женщины. А Элеонора, невзирая на всю свою гениальность, была всего лишь женщиной, как стало ясно впоследствии.

В вечер премьеры «Росмерсхольма» огромная нетерпеливая толпа заполнила флорентийский театр. Когда поднялся занавес, раздался единый вздох восхищения. Результат и не мог быть иным. Это единственное представление «Росмерсхольма» по сей день помнят во Флоренции подлинные знатоки искусства.

Дузе, следуя своему изумительному инстинкту, надела белое платье с большими широкими рукавами, ниспадавшими с обеих сторон. Когда она появилась на сцене, выглядела скорее как Дельфийская сивилла, чем как Ребекка Вест. Со своим безошибочным гением она продумала, как лучше подать каждую реплику, как приспособиться к каждой вспышке света, выхватывающей ее фигуру. Она изменила все свои жесты и движения. Она передвигалась по сцене, словно пророчица, провозглашающая какие-то великие истины.

Но когда выходили другие актеры, например Росмер, державший руки в карманах, они казались рабочими сцены, появившимися по ошибке. И это причиняло мучительную боль. Только один актер, игравший роль Бренделя, абсолютно точно вписался в изумительную окружающую обстановку, произнося следующие слова: «Когда меня окутывает легкая дымка золотых мечтаний, которые нисходят на меня; когда новые пьянящие важные мысли рождаются в моем мозгу и меня овевает трепет их крыльев, когда они возносят меня ввысь, – в такие мгновения я превращаю их в поэзию, в видения, в картины».

Мы вернулись с этого представления в приподнятом настроении. Крэг светился от радости. Он представлял свое будущее как ряд великих работ, посвященных Элеоноре Дузе, которую теперь восхвалял так же, как ранее негодовал на нее. Увы, почему только существует людское непостоянство! Это был один-единственный раз, когда гений Дузе проявил себя в декорациях Крэга. Она исполняла текущий репертуар. Каждый вечер шла иная пьеса.

Однажды, когда все эти волнения оказались позади, я как-то утром зашла в банк и обнаружила, что мой счет абсолютно исчерпан. Рождение ребенка, нужды Грюнвальдской школы, наше путешествие во Флоренцию – все это истощило мои резервные фонды. Пришла крайняя необходимость подумать о том, каким образом пополнить свою казну, и тут очень своевременно пришло письмо от петербургского импресарио, где он спрашивал, готова ли я снова танцевать, и предлагал подписать контракт на турне по России.

Итак, я покинула Флоренцию, предоставив ребенка заботам Мэри Кист и оставив Крэга на попечение Элеоноры, а сама села в экспресс, направляющийся через Швейцарию и Берлин в Петербург. Можете себе представить, каким печальным стало для меня это путешествие. Первая разлука с ребенком, а также разлука с Крэгом и Дузе оказались для меня крайне мучительными. К тому же я неважно себя чувствовала, и, поскольку ребенка только частично отняли от груди, необходимо было сцеживать молоко с помощью небольшого аппарата. Это было для меня ужасным испытанием и стоило мне немало слез.

Поезд спешил все дальше и дальше на север, и я снова оказалась среди этих заснеженных равнин и лесов, которые теперь казались мне еще более безлюдными и заброшенными, чем прежде. Поскольку я была слишком поглощена мыслями о Дузе и Крэге, чтобы думать о своем собственном искусстве, я оказалась совершенно не подготовленной к тяжелым испытаниям турне. Однако доброжелательная русская публика встретила меня с обычным восторгом и смотрела сквозь пальцы на все погрешности, которые, наверное, были в моем исполнении. Но я помню, что часто во время танца молоко выступало из груди и струилось по тунике, приводя меня в смущение. Как трудно женщине делать карьеру!

Я не очень хорошо помню эту поездку по России. Излишне говорить, что я всеми силами души стремилась назад, во Флоренцию, поэтому, насколько возможно, сократила это турне и приняла предложение на турне по Голландии, так как оно позволяло мне приблизиться к своей школе и к тем, кого я жаждала увидеть.

В первый же вечер выступления в Амстердаме мной овладела какая-то странная болезнь, думаю, это было как-то связано с молоком. Кажется, эту болезнь называют молочной лихорадкой. По окончании концерта я упала ничком на сцене, и меня пришлось отнести в гостиницу. Я пролежала там в затемненной комнате в течение многих дней и недель, обложенная мешочками со льдом. У меня нашли неврит, болезнь, для которой ни один врач не мог предложить лечение. В течение нескольких недель я не могла ничего есть, мне давали только немного молока с опиумом, так что один бред сменялся другим, и, наконец, я впала в бессознательный сон.

Крэг примчался из Флоренции и являл собой саму преданность. Он оставался со мной три или четыре недели и помогал ухаживать за мной до тех пор, пока не получил телеграмму от Элеоноры: «Даю «Росмерсхольма» в Ницце. Декорации неудовлетворительны. Приезжайте немедленно».

Я уже начала тогда поправляться, и он уехал в Ниццу, но, как только я увидела эту телеграмму, у меня возникло дурное предчувствие по поводу того, что произойдет с этими двоими, когда меня не окажется рядом, чтобы переводить им и смягчать их разногласия.

Однажды утром Крэг явился в старое ужасное казино в Ницце и обнаружил, что его декорации разрезали пополам; это произошло без ведома Элеоноры. Естественно, что, увидев свое произведение искусства, свой шедевр, свое детище, над созданием которого он с таким пылом работал во Флоренции, искромсанным и изувеченным, Крэг впал в бешенство, ужасным вспышкам которого он был подвержен. И что хуже всего, он набросился на Элеонору, стоявшую в этот момент на сцене.

– Что вы наделали? – кричал он на нее. – Вы погубили мою работу. Вы уничтожили мое искусство! Вы, от которой я так много ждал!

Он продолжал безжалостно кричать в том же духе до тех пор, пока Элеонора, не привыкшая, чтобы с ней разговаривали подобным образом, не пришла в ярость. Впоследствии она мне рассказывала:

– Я никогда не встречала подобного человека. Со мной никогда так не разговаривали. Возвышаясь более чем на шесть футов, скрестив руки на груди, словно охваченный яростью Британик, он говорил ужасные вещи. Никто никогда со мной так не обращался. Естественно, я не могла этого перенести. Я указала на дверь и сказала: «Уходите. Я не желаю больше никогда вас видеть».

Так пришел конец ее намерению посвятить свою карьеру гению Гордона Крэга.

Когда я приехала в Ниццу, была так слаба, что меня пришлось вынести из поезда. Был первый вечер карнавала, и по дороге в отель мой открытый экипаж атаковала орава всевозможных масок Пьеро, чьи гримасы показались мне похожими на танец смерти перед лицом неотвратимой гибели.

В гостинице, находившейся неподалеку от моей, лежала тоже больная Элеонора Дузе. Она прислала мне множество нежных записок и предоставила мне своего врача Эмиля Боссона, который не только преданно обо мне заботился, но с тех пор и на всю жизнь стал одним из моих лучших друзей. Мое выздоровление длилось долго, меня словно оплела сеть боли.

Ко мне присоединились мать и мой преданный друг Мэри Кист с ребенком. Девочка была здоровой и крепкой и с каждым днем становилась все красивее. Мы переехали на Монт-Борон, где с одной стороны перед нами открывался вид на море, а с другой – на вершину горы, где когда-то предавался размышлениям Заратустра со своими змеей и орлом. На солнечной террасе, где мы жили, я постепенно возвращалась к жизни. Но наша жизнь оказалась сильнее, чем обычно, обременена финансовыми затруднениями, и, чтобы уладить их, я, как только оказалась в состоянии, вернулась к своему голландскому турне, но была еще очень слаба и подавленна.

Я обожала Крэга – любила его со всем пылом своей артистической души, но понимала, что наш разрыв неизбежен. Я дошла до такого безумного состояния, что не могла жить ни с ним, ни без него. Жить с ним означало отречься от своего искусства, от своей личности, более того, от собственной жизни, от собственного рассудка. Жить без него означало постоянно пребывать в состоянии депрессии и испытывать муки ревности, для которой у меня теперь, увы, были все основания. Образ Крэга во всей его красоте в объятиях других женщин преследовал меня по ночам, и я больше не могла спать. Образ Крэга, объясняющего свое искусство женщинам, смотрящим на него с обожанием; образ Крэга, получающего удовольствие от общения с другими женщинами и глядящего на них со своей обаятельной улыбкой – улыбкой Эллен Терри; он интересуется этими женщинами, ласкает их и говорит себе: «Эта женщина мне приятна. В конце концов, Айседора просто невыносима».

Все это приводило меня то в ярость, то в отчаяние. Я не могла работать, не могла танцевать. Мне было абсолютно безразлично, нравлюсь ли я публике или нет.

Я поняла, что подобное положение вещей пора прекращать. Или искусство Крэга, или мое, а я знала, что отказаться от моего искусства невозможно: я зачахну, умру от огорчения. Я должна найти лекарство. Я подумала о мудрости гомеопатов, и средство нашлось.

Однажды днем вошел он, красивый, жизнерадостный, молодой, белокурый, безукоризненно одетый. Он сказал:

– Друзья называют меня Пимом.

Я заметила:

– Пим, какое очаровательное имя. Вы художник?

– О нет! – возразил он так решительно, словно я обвинила его в каком-то преступлении.

– Тогда что у вас есть? Великая идея?

– Боже упаси. У меня вообще нет идей, – сказал он.

– Ну а цель в жизни?

– Никакой цели.

– Но что же вы делаете?

– Ничего.

– Но вы же должны хоть что-нибудь делать.

– Ну, – задумчиво протянул он, – у меня прелестная коллекция табакерок восемнадцатого века.

И это было мое исцеление. Я подписала контракт на турне по России – длительное и трудное турне не только по северу, но и по югу России, включая Кавказ, а мне внушали ужас длительные путешествия в одиночестве.

– Вы поедете со мной в Россию, Пим?

– О, мне очень хотелось бы, – поспешно ответил он. – Но моя матушка… Нужно уговорить ее, но есть кое-кто еще… – И Пим вспыхнул: – Тот, кто очень любит меня и, возможно, не захочет отпустить.

– Но мы можем поехать тайком.

И мы решили, что после моего последнего выступления в Амстердаме, у служебного входа, нас будет ждать автомобиль, который увезет нас за город. Моя горничная доставит багаж к экспрессу, на который мы сядем на следующей станции после Амстердама.

Была туманная холодная ночь, и над полями повисла густая мгла. Шофер не хотел ехать быстрее, поскольку дорога проходила вдоль канала.

– Это очень опасно, – предостерегал он нас.

Но эта опасность казалась нам ничтожной по сравнению с погоней, и внезапно Пим оглянулся и воскликнул:

– Боже, она преследует нас!

Мне не нужно было объяснений.

– Возможно, у нее есть пистолет, – предположил Пим.

– Schnell, schneller![97] – торопила я шофера, но он лишь указал туда, где сквозь туман поблескивали воды канала. Все это было весьма романтично. Наконец он перехитрил преследователей, и мы прибыли на станцию, где и остановились в отеле.

Было два часа ночи. Старый ночной портье направил фонарь прямо на наши лица.

– Ein zimmer[98], – сказали мы в один голос.

– Ein zimmer? Nein, nein. Sind sie verheirathet?[99]

– Ja, ja[100], – ответили мы.

– Oh, nein, nein, – проворчал он. – Sie sind nicht verheirathet. Ich weiss. Sie sehen aus viele zu glucklich[101].

И, невзирая на все наши протесты, он поселил нас в две комнаты, находившиеся в противоположных концах длинного коридора, и, похоже, испытывал злорадное удовольствие, просидев всю ночь в коридоре с фонарем на коленях, и стоило Пиму или мне высунуть голову, как он поднимал фонарь и говорил:

– Nein, nein: nicht verheirathet – nicht moglich – nein, nein[102].

Утром, немного усталые после этой игры в прятки, мы сели в скорый поезд на Петербург. Никогда я не испытывала более приятного путешествия.

Когда мы приехали в Петербург, я была ошеломлена, увидев, как носильщик выгружает из поезда восемнадцать чемоданов, помеченных инициалами Пима.

– Что это? – изумленно спросила я.

– Всего лишь мой багаж, – ответил Пим. – Этот чемодан с галстуками, эти два с бельем; эти с моими complets[103], а эти с обувью. В этом чемодане лежат дополнительные подбитые мехом жилеты, подходящая вещь для России.

В гостинице «Европейская» была широкая лестница, и вот по этой лестнице сбегал Пим каждый час в новом цветном костюме, с новым галстуком, к восхищению всех присутствующих. Он был всегда изысканно одет и представлял собой образец гаагской моды. Великий голландский художник Ван Влей написал его портрет на фоне тюльпанов – золотистых, пурпурных, розовых; и действительно, всем своим свежим и привлекательным видом он напоминал собой клумбу весенних тюльпанов. Его золотые волосы походили на золотистые тюльпаны, губы – на розовые; когда он обнимал меня, мне казалось, будто я куда-то плыву на клумбе из тысячи тюльпанов по весенней Голландии весенним днем.

Пим был очень хорошенький: белокурый, голубоглазый, лишенный каких-либо интеллектуальных комплексов. Роман с ним подтверждал для меня высказывание Оскара Уайльда: «Лучше радость, которая длится мгновение, чем скорбь, которая длится вечно». Пим дарил радость на мгновение. Прежде любовь приносила мне романтизм, идеалы и страдания. Пим подарил мне наслаждение, чистое восхитительное наслаждение, и как раз в тот момент, когда я особенно нуждалась в нем. Без его помощи я, наверное, погрузилась бы в безнадежную неврастению. Присутствие Пима вдохнуло в меня новую жизнь, новую энергию. Пожалуй, впервые я познала радость простой и легкомысленной молодости, что значит просто быть молодой и легкомысленной. Он над всем смеялся, подпрыгивал и пританцовывал. Я забыла свои огорчения, жила настоящей минутой, стала беззаботной и счастливой. В результате на моих представлениях забила ключом вновь обретенная жизненная сила и радость.

Именно тогда я сочинила «Музыкальное мгновение», которое пользовалось таким успехом у русских, что мне приходилось повторять его каждый вечер по пять-шесть раз. «Музыкальное мгновение» было танцем Пима – «радостью на мгновение».

Глава 21

Если бы я представляла танец как исполнение соло, мой жизненный путь был бы совершенно прост. Достигшая славы, получавшая приглашения из всех стран, я могла просто продолжать свою триумфальную карьеру. Но, увы! Я была одержима идеей школы, большого ансамбля, исполняющего Девятую симфонию Бетховена. По ночам, стоило мне лишь закрыть глаза, эти фигуры принимались танцевать перед моим мысленным взором мощными рядами, взывая ко мне, чтобы я воплотила их в жизнь. «Мы здесь. Ты та, от чьего прикосновения мы сможем ожить!» (Девятая симфония: «Millionen Umschlingen»[104].)

Я была просто одержима мечтой о создании прометеева огня, который по моему сигналу может возникнуть из земли, спуститься с небес, о танцующих фигурах, которых мир доселе еще не видел. Ах, гордая соблазнительная мечта, которая влекла мою жизнь от одной катастрофы к другой! Почему ты завладела мной? Ведя, словно Танталов свет, только во тьму и к отчаянию. Но нет! Все еще мерцая, этот свет во тьме должен в конце концов привести меня к воплощению великолепного видения. Маленький мерцающий огонек чуть впереди моих спотыкающихся шагов, я все еще верю и по-прежнему следую за тобой, чтобы найти сверхчеловеческие создания, исполненные гармонической любви, они станцуют великое видение красоты, которого ждет мир.

С этими мечтами я вернулась в Грюнвальд, чтобы обучать небольшую группу учеников, которые уже учились танцевать и были столь прекрасны, что укрепили мою веру в предельное совершенство оркестра, состоящего из танцовщиков, – оркестра, который воплотил бы для зрения великие симфонии, созданные для слуха.

Я учила их соединяться и сплетаться, расходиться и вновь соединяться в бесконечных кругах и процессиях, и они напоминали то купидонов с помпейского фриза, то юных граций Донателло, то воздушных крылатых созданий из свиты Титании.

С каждым днем они становились все более сильными и гибкими, и свет вдохновения от божественной музыки сиял на их юных лицах. Вид этих танцующих детей был настолько прекрасен, что пробуждал восхищение во всех артистах и поэтах.

Тем не менее становилось все труднее и труднее оплачивать расходы школы, и у меня возникла идея брать с собой детей в разные страны в надежде, что найдется хоть одно какое-нибудь правительство, которое признает красоту подобного образования для детей и предоставит мне возможность осуществить мой эксперимент в более широком масштабе.

В конце каждого представления я обращалась к публике с призывом помочь найти какой-то способ, который помог бы мне поделиться своим открытием с другими, а оно могло раскрепостить и украсить жизнь тысяч людей.

Мне становилось все более и более ясно, что в Германии я не найду поддержки, необходимой для моей школы. Супруга кайзера придерживалась столь пуританских взглядов, что когда собиралась посетить мастерскую скульптора, то посылала вперед мажордома с приказом прикрыть все обнаженные фигуры простынями. Тяжелый прусский режим сделал для меня невозможной мысль о Германии как о стране, подходящей для моей работы. Тогда я подумала о России, поскольку встречала там столь восторженный прием, что нажила там целое состояние. Имея в виду возможность основания в Петербурге школы, я снова отправилась туда в январе 1907 года в сопровождении Элизабет и группы из двадцати маленьких учениц. Этот эксперимент не удался. Хотя публика с сочувствием встречала мои призывы к возрождению подлинного танца, но императорский балет слишком прочно укоренился в России, чтобы сделать возможным какие-то изменения.

Я привела своих маленьких учениц посмотреть, как обучают детей в балетной школе. Последние смотрели на них, как канарейки в клетке могут смотреть на кружащихся в воздухе ласточек. Но в России еще не пришло время для школы свободного человеческого движения. Увы, здесь по-прежнему существовал балет как неотъемлемая часть царского этикета. Единственную надежду на создание моей школы в России, школы более свободного самовыражения человека, вселяли усилия Станиславского. Но, хотя он и делал все, что в его силах, чтобы помочь мне, у него не было возможности разместить нас в своем великом Художественном театре, чего мне очень хотелось бы.

Итак, потерпев неудачу найти поддержку для своей школы в Германии и России, я решила попытать счастье в Англии. Летом 1908 года я повезла своих питомцев в Лондон. Под руководством знаменитых импресарио Джозефа Шумана и Чарльза Фромана мы танцевали несколько недель в театре «Дьюк оф Йорк» герцога Йоркского. Лондонская публика смотрела на меня и мою школу как на какое-то очаровательное развлечение, но я не смогла найти реальной помощи для основания будущей школы.

Семь лет прошло с тех пор, как я впервые танцевала в Новой галерее. Мне довелось испытать удовольствие возобновить прежнюю дружбу с Чарлзом Халле и поэтом Дугласом Эйнзли. Великая и прекрасная Эллен Терри часто приходила в театр. Она любила детей. Однажды, к их огромной радости, она взяла всех детей в зоологический сад. Милостивая любезная королева Александра дважды почтила наши представления своим присутствием, и многие представительницы английской аристократии, среди которых знаменитая леди де Грей, ставшая впоследствии леди Рипон, запросто приходили за кулисы, чтобы поприветствовать меня самым сердечным образом.

Герцогиня Манчестерская предположила, что моя идея сможет укорениться в Лондоне и что я смогу найти здесь поддержку для своей школы. Чтобы достичь этой цели, она пригласила нас в свой загородный дом на Темзе, где мы снова танцевали перед королевой Александрой и королем Эдуардом. В течение некоторого времени я лелеяла мечту и питала надежду на школу в Англии, но в конце концов меня снова постигло разочарование! Где было найти здание, страну или доход, достаточный для того, чтобы осуществить мои мечты в полной мере?

Расходы на мою маленькую паству были огромными. Мой банковский счет опять иссяк, и моей школе пришлось вернуться в Грюнвальд, а я подписала контракт с Чарльзом Фроманом на американское турне. Расставание с моей школой, Элизабет и Крэгом стоило мне больших страданий, но труднее всего было пережить разрыв крепких уз между мной и моей девочкой, Дейрдре, которой уже почти исполнился год и которая превратилась в белокурого розовощекого ребенка с голубыми глазами.

И так случилось, что одним июльским днем я очутилась совершенно одна на большом пароходе, направлявшемся в Нью-Йорк, как раз восемь лет спустя после того, как я покинула его на судне для перевозки скота. Я уже прославилась в Европе. Я успела создать свое искусство, школу, ребенка. Не так уж плохо. Но в финансовом отношении я стала ненамного богаче, чем прежде.

Чарльз Фроман был великим импресарио, но он не понял, что мое искусство по своей природе отличалось от обычного театрального предприятия. Оно могло найти отклик среди определенного ограниченного круга зрителей. Он выпустил меня в разгар августовской жары в качестве бродвейской приманки с маленьким, совершенно неудовлетворительным оркестром, пытавшимся исполнять «Ифигению» Глюка и Седьмую симфонию Бетховена. В результате, как и следовало ожидать, полный провал. Немногочисленные зрители, забредавшие в театр в эти знойные вечера, когда температура поднималась до девяноста градусов и более, приходили в недоумение и в большинстве случаев оставались недовольными тем, что увидели. Отзывы немногочисленных рецензентов носили отрицательный характер. В общем, я не могла не чувствовать, что мое возвращение на родину было большой ошибкой.

Однажды вечером, когда я сидела в своей уборной, чувствуя себя особенно обескураженной, я услышала приятный задушевный голос, приветствовавший меня, и увидела стоящего в дверях человека, невысокого, но прекрасно сложенного, с копной темных вьющихся волос и обаятельной улыбкой. Он протянул мне руку непринужденным, полным доброжелательности жестом и наговорил мне столько приятных слов о том, какое впечатление произвело на него мое искусство, что я почувствовала себя вознагражденной за все, что я претерпела со дня своего приезда в Нью-Йорк. Это был Джордж Грей Барнард, великий американский скульптор. С тех пор он каждый вечер приходил на мои представления и часто приводил с собой художников, поэтов и других своих друзей, среди которых были Дэвид Беласко, гениальный театральный режиссер, художники Роберт Генри и Джордж Беллоуз, Перси Мак-Кей, Макс Истмен – практически все молодые революционеры Гринвич-Виллиджа. Помню также трех неразлучных поэтов, которые жили вместе в башне у Вашингтон-сквер, – Е.А. Робинсона, Риджли Торренса и Уильяма ван Муди.

Эти дружеские приветствия и восторженное отношение поэтов и художников очень меня обрадовали, в какой-то мере компенсировав равнодушие и холодность нью-йоркской публики.

Тогда у Джорджа Грея Барнарда возникла идея вылепить с меня танцующую статую под названием «Америка танцует». Уолт Уитмен сказал: «Я слышу, как Америка поет»; а в один прекрасный октябрьский день, когда стояла такая погода, какая бывает осенью лишь в Нью-Йорке, мы с Барнардом, выйдя из его студии на Вашингтон-Хейтс, стояли на холме, с которого открывался вид на окрестности, и, раскинув руки, я произнесла: «Я вижу, как Америка танцует». Вот так Барнард и задумал свою статую.

Каждое утро я приходила в его студию, принося с собой корзинку с ленчем. Мы провели много восхитительных часов, строя планы на новые вдохновляющие идеи в искусстве Америки.

В его студии я увидела прелестный торс юной девушки, для которого, как мне сказал Барнард, позировала Эвелин Незбит еще до того, как познакомилась с Гарри К. Тау, и была простой девушкой. Ее красота приводила в восторг всех художников.

Естественно, все эти разговоры в студии, это совместное восхищение красотой возымели свои последствия. Я со своей стороны была готова предоставить свое тело и душу делу создания великой статуи «Америка танцует», но Джордж Грей Барнард принадлежал к числу тех мужчин, добродетель которых доходила до фанатизма. Ни одна из моих юных нежных фантазий не могла повлиять на его религиозную верность. Мрамор его статуй не был ни холоднее, ни суровее его самого. Я была эфемерной, он вечным. Что удивительного тогда в моем желании быть отлитой и увековеченной его гением? Каждой частицей своего существа я стремилась стать мягкой глиной в руках скульптора.

Ах, Джордж Грей Барнард, мы состаримся, мы умрем, но только не эти волшебные минуты, которые мы провели вместе. Я танцовщица, ты волшебник, который мог поймать танец в его текучем отражении, ты обладал силой, способной запечатлеть мгновенный удар молнии в вечности. Но где же мой шедевр «Америка танцует»? Я поднимаю глаза и встречаю взгляд Человеческой Жалости, колоссальной статуи Авраама Линкольна, посвященной Америке, – высокий лоб, изрезанные глубокими складками щеки; они прорезаны складками из-за пролитых слез Человеческой Жалости и Великого Мученичества, а я всего лишь тонкая, незначительная фигурка, танцующая перед этим идеалом сверхчеловеческой веры и добродетели.

Но по крайней мере, я не была Саломеей и не желала ничьей головы, я никогда не была вампиром, но всегда Вдохновительницей. Если ты откажешь мне дать «твои губы, Иоанн» и твою любовь, я с разумным милосердием «молодой Америки» пожелаю тебе «счастливого пути» в твоем путешествии навстречу добродетели. «Счастливого пути», но не «прощай», потому что твоя дружба стала одним из самых прекрасных и священных событий в моей жизни. Так что уроженец Запада, возможно, мудрее своей Восточной сестры. «Я хочу твой рот, Иоанн, твой рот», а не твою голову на блюде, иначе я была бы вампиром, а не Вдохновительницей. «Возьми меня! Ах, не хочешь? Тогда прощай и думай обо мне, а из этих мыслей обо мне в будущем великие работы могут родиться».

Работа над статуей «Америка танцует» началась великолепно, но, увы, не имела продолжения. Из-за внезапной болезни жены Барнарда сеансы позирования вскоре пришлось прекратить. Я надеялась стать его шедевром, но в итоге не я вдохновила шедевр Барнарда для Америки, а Авраам Линкольн, статуя которого сейчас стоит в мрачном саду перед Вестминстерским аббатством.

Чарльз Фроман, сочтя дальнейшее пребывание на Бродвее гибельным, предпринял попытку совершить турне по маленьким городкам, но оно было также плохо организовано и обернулось еще большей неудачей, чем выступления в Нью-Йорке. Наконец я потеряла терпение и отправилась поговорить с Чарльзом Фроманом. Я нашла его очень расстроенным из-за тех денег, которые он потерял. «Америка не понимает вашего искусства, – сказал он. – Оно значительно выше понимания американцев, и они никогда не поймут его. Вам было бы лучше вернуться в Европу».

У меня был контракт с Фроманом на шестимесячное турне с гарантией вне зависимости от успеха. Тем не менее, движимая чувством уязвленной гордости, а также испытывая презрение к отсутствию у него прямоты, я взяла этот контракт и разорвала у него на глазах, бросив: «Во всяком случае, это освобождает вас от каких бы то ни было обязательств».

Следуя советам Джорджа Барнарда, неоднократно твердившего мне, что он гордится мной как детищем американской земли и что он будет очень огорчен, если Америка не оценит моего искусства, я решила остаться в Нью-Йорке. Итак, я сняла студию в Beaux Arts Building[105] и, убрав ее своими голубыми занавесами и ковром, приступила к созданию новых произведений, танцуя каждый вечер для поэтов и художников.

В воскресном «Сан» от 15 ноября 1908 года появилось такое описание этих вечеров:

«Она [Айседора Дункан] окутана ниже талии замечательным отрезом с китайской вышивкой. Ее короткие темные волосы закатаны и уложены небрежным узлом, спускающимся на шею, и разделены на прямой пробор, как у Мадонны… немного вздернутый нос и серо-голубые глаза. Во многих заметках она описывается как высокая и величавая – и это триумф ее искусства, так как в действительности ее рост пять футов шесть дюймов, а вес сто двадцать пять фунтов.

Включаются янтарные боковые огни, желтый круг в середине потолка мягко светит, довершая световой эффект. Мисс Дункан извиняется за несоответствие фортепьянной музыки.

«Для подобного танца вообще не нужна музыка, – говорит она, – разве что такая музыка, которую играет Пан на свирели, вырезанной из тростника, росшего на берегу реки, возможно, на флейте или на свирели – вот и все. Другие искусства – живопись, скульптура, музыка, поэзия – оставили танец далеко позади. Практически он принадлежит к числу потерянных искусств, и пытаться привести его в гармонию с так далеко ушедшим вперед искусством, как музыка, трудно и бессмысленно. Именно возрождению утраченного искусства танца я и решила посвятить свою жизнь».

Начиная говорить, она стояла рядом с теми рядами партера, где сидели поэты, а когда закончила, оказалась на другом конце комнаты. Вы не знаете, как она добралась туда, но вы думаете о ее друге Эллен Терри, о том, как делала это она, и о том, как небрежно последняя умела игнорировать пространство.

Она уже больше не усталая хозяйка с печальным лицом, но языческий дух, с легкостью вышедший из куска разбитого мрамора, словно это самый естественный в мире поступок. Наверное, как Галатея, ибо Галатея, безусловно, танцевала в первые моменты своего освобождения. Она Дафна с распущенными волосами, спасающаяся от объятий Аполлона в той Дельфийской роще. Ее собственные волосы рассыпаются, когда это сравнение приходит вам в голову.

Неудивительно, что она устала стоять на этом обломке элгинского мрамора все эти годы, доставляя удовольствие британским лорнетам и недоброжелательным глазам за ними. Длинные ряды танагрских статуэток, процессии с фриза Парфенона, украшенные гирляндами урны и дощечки, непринужденность вакханок проходят перед вашими глазами, которые, казалось бы, смотрят на нее, но в действительности видят панораму человеческой природы в целом до того, как вмешалась выдумка.

Мисс Дункан отмечает, что вся ее жизнь была попыткой вернуться назад и обрести ту простоту, которая была утрачена в лабиринте многих поколений.

«В те далекие дни, которые нам нравится называть языческими, каждому чувству соответствовало определенное движение, – утверждает она. – Душа, тело, разум действовали вместе в совершенной гармонии. Посмотрите на этих эллинских мужчин и девушек, скорее схваченных и заточенных по воле скульптора, чем высеченных и изваянных из оказывающего сопротивление мрамора – вы вполне можете догадаться, что они скажут вам, если приоткроют губы, а если и не откроют, какая разница, вы все равно знаете».

Затем она внезапно замолкает, и снова перед нами танцующий эльф, янтарная статуэтка, предлагающая вам вино в поднятой чаше, бросающая розы на святилище Афины, плывущая на гребне пурпурных волн Эгейского моря, в то время как поэты наблюдают, а пророк пророчески поглаживает свою бороду, и один из них тихо цитирует из «Оды греческой урне» Джона Китса.

Кто они, пришедшие свершить жертвоприношение?

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Красота – это истина, истинная красота – это все,

Что ты знаешь на земле, и все, что тебе нужно знать.

Редактор «Арт мэгэзин» (Мэри Фэнтон Робертс) восторженно говорит о том, что, по мнению мисс Дункан, было самым приятным из написанного о ней:

«Далеко в глубь столетий погружается душа, когда танцует Айседора Дункан; назад к утру мира, когда величие души находило свободное выражение в красоте тела, когда ритм движения соответствовал ритму звука, когда движения человеческого тела были едины с ветром и морем, когда жест женской руки напоминал распускающиеся лепестки розы, ее нога, ступающая на дерн, была подобна листу, падающему на землю. Когда весь пыл религиозной веры, любви, патриотизма, жертвы или страсти находил свое выражение под звуки кифары, арфы или бубна, когда мужчины и женщины танцевали перед своими очагами и своими богами в религиозном экстазе, или же в лесах, или у моря, потому что их переполняла радость жизни; каждый сильный или положительный импульс передавался от души к телу в абсолютной гармонии с ритмом вселенной».

Джордж Грей Барнард посоветовал мне остаться в Америке, и я рада, что послушалась его. Ибо однажды в студии появился человек, которому суждено было поспособствовать завоеванию мною американской публики. Это был Вальтер Дамрош. Он увидел, как я танцевала Седьмую симфонию Бетховена в театре «Критерион» с маленьким плохим оркестром, и понял, какое впечатление мог бы произвести этот танец, исполненный в сопровождении его собственного превосходного оркестра, руководимого замечательным дирижером.

Мое обучение игре на фортепьяно и теории оркестровой композиции в раннем детстве, по-видимому, осталось у меня в подсознании. Когда я лежала тихо, закрыв глаза, я могла слышать целый оркестр настолько отчетливо, будто он играл рядом со мной, и для каждого инструмента я видела подобную божеству фигуру в наиболее выразительном движении. Этот оркестр теней всегда танцевал перед моим внутренним взором.

Дамрош предложил мне организовать в декабре серию концертов в «Метрополитен-опера», на что я с радостью согласилась.

Результат оказался точно таким, как он предсказывал. Когда Чарльз Фроман вознамерился заказать ложу на первое представление, то с изумлением узнал, что в театре не осталось ни одного свободного места. Этот опыт доказывает, что, каким бы великим ни был артист, без соответствующей оправы даже величайшее искусство может потерпеть провал. Нечто подобное произошло и с Элеонорой Дузе во время ее первых гастролей по Америке, когда из-за плохой организации она играла перед почти пустыми залами, и у нее возникло ощущение, будто Америка никогда не сможет оценить ее. Тем не менее, когда она снова приехала в 1924 году, ее приветствовали от Нью-Йорка до Сан-Франциско одной нескончаемой овацией, потому что на этот раз Морис Гест проявил достаточно чутья и проницательности, чтобы понять ее.

Я очень гордилась тем, что ездила с оркестром из восьмидесяти человек под управлением великого Вальтера Дамроша. Это турне оказалось тем более успешным, что в оркестре царил дух доброжелательности по отношению к дирижеру и ко мне. А я ощущала такую симпатию по отношению к Вальтеру Дамрошу, что, когда вставала в центр сцены, готовясь танцевать, мне казалось, будто каждым нервом своего тела я связана с оркестром и его великим дирижером.

Как мне описать свою радость, испытываемую от танца с этим оркестром? Она и сейчас со мной – Вальтер Дамрош поднимает свою палочку, я наблюдаю за ним, и с первым взмахом во мне поднимается смешанный симфонический аккорд всех инструментов в едином аккорде. Мощная реверберация стремительно устремляется на меня, и я становлюсь медиумом, выражающим радость Брунгильды, пробужденной Зигфридом, или духом Изольды, ищущей своего осознания в смерти. Широкие, объемные, нарастающие движения, подобные парусам на ветру, движения моего танца несут меня вперед – вперед и вверх, и я ощущаю присутствие в себе мощной силы, которая прислушивается к музыке, а затем проходит по всему моему телу, пытаясь найти выход услышанному. Порой эта сила становилась неистовой, порой она бушевала и сотрясала меня до тех пор, пока сердце чуть не разрывалось от этой страсти, и мне казалось, будто настал последний миг моего земного существования. А временами она тяжело нависала надо мной, и я ощущала такое страдание, что, воздев руки к небесам, взывала о помощи там, откуда помощи не приходило. Часто я думала: какая ошибка называть меня танцовщицей, я магнит, отражающий эмоциональную выразительность оркестра. От моей души исходят огненные лучи, связывающие меня с моим трепещущим, вибрирующим оркестром.

Там был один флейтист, так божественно исполнявший соло счастливых душ из «Орфея», что я часто ловила себя на том, что неподвижно застывала на сцене, и слезы струились из глаз от исступленного восторга, который доставляла мне его игра и пение скрипок и весь оркестр, казалось воспарявший ввысь, вдохновленный замечательным дирижером.

Людвиг Баварский часто сидел в одиночестве, слушая оркестр в Байрейте, но, если бы он стал танцевать под этот оркестр, он познал бы даже большее наслаждение.

Между Дамрошем и мной возникло удивительное чувство симпатии, на каждый его жест я тотчас отвечала соответствующей вибрацией. Когда он усиливал крещендо, жизненные силы поднимались и переполняли меня, так как каждая музыкальная фраза, переведенная в музыкальное движение, заставляла все мое существо вибрировать в гармонии с ним.

Порой, когда я смотрела вниз со сцены и видела большой лоб Дамроша, склоненный над партитурой, я ощущала, что мой танец действительно напоминает рождение Афины, вышедшей в полном военном облачении из головы Зевса.

Это турне по Америке было, пожалуй, самым счастливым временем моей жизни, я только страдала от тоски по дому, а когда исполняла Седьмую симфонию, представляла своих учениц, достигших уже того возраста, когда они смогут исполнять ее вместе со мной. Так что радость моя была неполной, скорее надеждой на будущую еще большую радость. Возможно, в жизни вообще не бывает совершенной радости, а только надежда на нее. Последняя нота песни любви Изольды кажется совершенной, но она означает смерть.

В Вашингтоне меня встретила настоящая буря. Некоторые из министров в самых яростных выражениях протестовали против моих танцев.

Но внезапно во время одного из утренников в ложе у сцены, ко всеобщему изумлению, появился не кто иной, как сам президент Рузвельт. Он, похоже, наслаждался представлением и после каждого номера начинал аплодировать первым. Впоследствии он написал одному из своих друзей: «Какой вред находят эти министры в танцах Айседоры? Она кажется мне столь же невинной, как дитя, танцующее в саду в утреннем сиянии солнца, собирая прекрасные цветы своей фантазии».

Это высказывание Рузвельта, которое процитировали все газеты, привело проповедников морали в большое смущение и помогло осуществлению нашего турне. В целом турне было самым счастливым и благоприятным во всех смыслах этого слова, и невозможно было пожелать более доброжелательного импресарио и очаровательного спутника, чем Вальтер Дамрош, обладавший темпераментом по-настоящему великого художника. В минуты отдыха он мог насладиться хорошим ужином и часами неустанно играть на пианино, всегда оставаясь веселым, сердечным, очаровательным.

Когда мы вернулись в Нью-Йорк, я с удовлетворением узнала в своем банке, что на мой счет поступил значительный вклад. Если бы я всем сердцем не стремилась увидеть своего ребенка и школу, я никогда не уехала бы из Америки. Но однажды утром я покинула на пристани небольшую группу друзей – Мэри и Билли Робертс, своих поэтов, художников – и вернулась в Европу.

Глава 22

Элизабет привезла в Париж встречать меня двадцать учениц школы и моего ребенка. Представьте себе мою радость – ведь я не видела своей дочери шесть месяцев! Она удивленно посмотрела на меня и разразилась слезами. Естественно, я тоже заплакала – было так странно и замечательно снова держать ее в своих объятиях. И другое мое детище – школа. Все девочки так выросли. Это была такая великолепная встреча, целый день мы танцевали и пели.

Великий артист Люнье-По[106] принял на себя заботы по организации моих представлений в Париже. Он должен был привезти в Париж Элеонору Дузе, Сюзан Депре[107] и Ибсена. Он заметил, что мое творчество нуждается в определенном обрамлении, и нанял для меня театр «Гэте-Лирик» и оркестр Колонна с самим Колонном[108] в качестве дирижера. В результате мы взяли Париж штурмом. Такие поэты, как Анри Лаведан, Пьер Милль, Анри де Ренье, восторженно писали обо мне.

Париж повернулся ко мне своей улыбающейся стороной.

Каждый мой концерт собирал сливки артистического и интеллектуального мира. Я, казалось, приблизилась к осуществлению своей мечты, и желанная школа рисовалась в пределах легкой досягаемости.

Я наняла две большие квартиры в доме номер 5 на рю Дантон. Я жила на первом этаже, а на втором разместила всех учениц школы с их воспитательницами.

Однажды как раз перед началом дневного спектакля мне довелось испытать сильное потрясение – моя девочка внезапно стала задыхаться и кашлять. С ужасом подумав, что у нее, возможно, круп, я наняла такси и помчалась по Парижу в поисках врача, наконец, нашла знаменитого специалиста по детским болезням, который любезно согласился поехать со мной; он заверил меня, что у ребенка нет ничего серьезного, просто кашель.

Я приехала на спектакль с опозданием на полчаса. Колонн заполнил это время музыкой. В тот день я танцевала, дрожа от мрачных предчувствий. Я обожала свою дочь и чувствовала, что, если с ней что-нибудь случится, я не переживу ее.

Какая сильная, эгоистичная и ужасно собственническая материнская любовь! Не думаю, что ею стоит восхищаться. Значительно больше достойна восхищения способность любить всех детей.

Дейрдре уже бегала и танцевала. Она была исключительно привлекательной и казалась совершенной миниатюрой с Эллен Терри, – это произошло, несомненно, благодаря моему преклонению перед Эллен. Когда человечество достигнет более высокого уровня развития, всех будущих матерей незадолго до рождения ребенка будут отвозить в какое-то защищенное место, где они окажутся в окружении статуй, картин и музыки.

Событием сезона стал бал Бриссона, на который были приглашены все художники и литературные светила Парижа. Каждый должен был представлять какое-нибудь литературное произведение. Я изображала вакханку Еврипида и, будучи вакханкой, встретила Муне-Сюлли в греческом одеянии, который мог бы олицетворять самого Диониса. Я танцевала с ним весь вечер, точнее говоря, танцевала перед ним, поскольку великий Муне презирал современные танцы. Поползли слухи, будто наше поведение было чрезвычайно скандальным, но в действительности оно было вполне невинным, я просто подарила этому великому артисту несколько часов развлечения, чего он вполне заслуживал. Так странно, что со своей американской невинностью я так шокировала в тот вечер Париж!

Новейшие открытия в области телепатии показали, что исходящие от мозга волны проходят по определенным воздушным переходам и достигают места назначения порой даже без ведома пославшего его.

Я приблизилась к такой точке, когда наметился полный крах. Моих средств не хватало, чтобы оплачивать расходы все разраставшейся школы. На деньги, которые заработала сама, я удочерила, заботилась и воспитывала сорок детей, двадцать из которых находились в Германии и двадцать в Париже, кроме того, я помогала и другим людям. Однажды я сказала в шутку сестре Элизабет:

– Так больше не может продолжаться. Я превысила свой счет в банке. Если мы хотим, чтобы школа продолжала свое существование, нам нужно найти миллионера.

С тех пор как я произнесла вслух свое пожелание, оно завладело мной.

– Я должна найти миллионера! – повторяла я по сто раз в день сначала в шутку, а затем, согласно системе Ку, всерьез.

Однажды утром после особенно успешного выступления в «Гэте-Лирик» я сидела в своей уборной перед зеркалом. Помню, что волосы у меня были накручены на папильотки для дневного спектакля и прикрыты маленьким кружевным чепчиком. Вошла моя горничная с визитной карточкой, на которой я прочла известное имя, и внезапно в моем мозгу что-то пропело: «Вот он, мой миллионер!»

– Пусть войдет!

Вошел высокий блондин с вьющимися волосами и бородой. Моей первой мыслью было: Лоэнгрин[109]. Wer will mein Ritter sein?[110] Он обладал чарующим голосом, но сам казался застенчивым. Мне подумалось: «Он похож на большого мальчика, привязавшего себе бороду».

– Вы не знаете меня, но я часто аплодировал вашему изумительному искусству, – сказал он.

Тогда какое-то странное чувство овладело мной – я встречала прежде этого человека. Но где? Как во сне я припомнила похороны князя Полиньяка: себя, молоденькую девушку, не привыкшую к французским похоронам и горько плачущую; длинный ряд родственников в боковом приделе церкви. Кто-то подтолкнул меня вперед. Зашептали: «Il faut serrer la main!»[111] И я, охваченная искренним горем по моему дорогому умершему другу, принялась пожимать руки всем родственникам, одному за другим. Я внезапно вспомнила, как посмотрела в глаза одному из них. Это был высокий человек, стоявший сейчас передо мной.

Впервые мы встретились в церкви перед гробом, что не предвещало счастья. Тем не менее с этого мгновения я поняла, что это и есть мой миллионер, которого я искала, посылая ему волны из своего мозга; это была судьба.

– Я восхищаюсь вашим искусством, вашим мужеством в борьбе за осуществление идеалов вашей школы. Я пришел, чтобы помочь вам. Что я могу для вас сделать? Не хотели бы вы, например, поехать со всеми вашими танцующими детьми на Ривьеру, поселиться в небольшой вилле у моря и создавать там новые танцы? О расходах не беспокойтесь, я беру их все на себя. Вы проделали огромную работу и, должно быть, устали. А теперь возложите все на мои плечи.

Через неделю вся моя маленькая труппа сидела в вагоне первого класса, уносясь навстречу морю и солнечному свету. Лоэнгрин встретил нас на станции, одетый во все белое, он так и сиял. Он отвез нас на прелестную виллу у моря, с террасы которой показал нам свою белокрылую яхту.

– Она называется «Леди Алисия», – сказал он. – Но возможно, теперь мы переименуем ее в «Айрис».

Дети танцевали под апельсиновыми деревьями в своих легких голубых туниках, в руках они держали цветы и фрукты. Лоэнгрин был чрезвычайно добр и очарователен с детьми и заботился об удобствах каждого из них. Благодаря его преданности детям к чувству признательности, которое я уже испытывала к нему, добавилось и доверие. В ходе ежедневного общения с этим очаровательным человеком мое чувство вскоре углубилось, превратившись в нечто более сильное. Однако тогда я относилась к нему как к рыцарю, которому следовало поклоняться на расстоянии с почти религиозным благоговением.

Мы с детьми жили на вилле в Болье, а Лоэнгрин – в фешенебельном отеле в Ницце. Время от времени он приглашал меня пообедать с ним. Помню, как я вошла в своей скромной греческой тунике и смутилась, встретив там женщину в изумительном ярком платье, всю в бриллиантах и жемчугах. Я тотчас же почувствовала, что это мой враг. Она вселила в меня страх, как впоследствии оказалось, не без оснований.

Однажды вечером с присущей ему щедростью Лоэнгрин пригласил большую компанию на бал-карнавал в казино. Он предоставил каждому костюм Пьеро из свободно ниспадающего атласа. Впервые в жизни я надела костюм Пьеро и впервые посетила публичный костюмированный бал. Праздник оказался веселым. Для меня его омрачило только одно – на бал пришла и дама в бриллиантах, тоже в костюме Пьеро. Глядя на нее, я испытывала муки. Но потом, помню, пустилась с ней в неистовый танец – любовь сродни ненависти – и танцевали до тех пор, пока управляющий не тронул нас за плечи и не сказал, что такое поведение непозволительно.

В разгар всех этих дурачеств меня внезапно позвали к телефону. Кто-то с виллы в Болье сообщил мне, что одна из воспитанниц школы, Эрика, внезапно заболела крупом. Положение чрезвычайно серьезное, возможно, она умирает. Я бросилась от телефона к столу, где Лоэнгрин развлекал своих гостей. Я попросила его поскорее подойти к телефону, мы должны были позвонить врачу. И именно здесь, вблизи телефонной будки, когда мы испытывали страх за дорогое нам обоим существо, преграда, разделявшая нас, рухнула, и наши губы впервые встретились. Но мы не потеряли ни единой секунды. Автомобиль Лоэнгрина стоял у дверей. Не снимая костюмов Пьеро, мы заехали за доктором и помчались в Болье. Мы застали маленькую Эрику задыхающейся, с почерневшим лицом. Врач приступил к работе. Мы, двое перепуганных Пьеро, ждали у постели приговора. Два часа спустя, когда за окном чуть забрезжил рассвет, врач объявил, что ребенок спасен. Слезы заструились по нашим щекам, размазывая грим, но Лоэнгрин заключил меня в объятия.

– Мужайся, дорогая! Давай вернемся к нашим гостям.

И всю обратную дорогу, крепко прижимая меня к себе, он шептал:

– Дорогая, если нам суждена только эта ночь, только это воспоминание, я буду любить тебя всегда.

В казино время летело так быстро, что большинство гостей едва ли заметило наше отсутствие.

Однако одна гостья считала каждую его минуту. Маленькая дама с бриллиантами ревнивым взором наблюдала за нашим отъездом, а когда мы вернулись, схватила нож со стола и бросилась на Лоэнгрина. К счастью, он вовремя разгадал ее намерение и, схватив за запястье, мгновенно поднял высоко над головой. Удерживая таким образом, он отнес ее в комнату для дам, словно весь этот инцидент был всего лишь шуткой, заранее подготовленной частью карнавала. Там он передал ее на попечение служителей, просто заметив, что с ней случилась небольшая истерика и ей необходимо выпить воды. Затем он вернулся в зал как ни в чем не бывало, в беспечном, хорошем настроении. Веселье гостей все усиливалось и достигло кульминации в пять часов утра, когда я станцевала с Максом Дирли танго апашей, вложив в свой танец все бурные и противоречивые волнения вечера.

Когда с восходом солнца вечер закончился, дама с бриллиантами вернулась в свой отель в одиночестве, а Лоэнгрин остался со мной. Его щедрость по отношению к детям, его беспокойство и искренняя тревога по поводу болезни маленькой Эрики – все это завоевало мою любовь.

На следующее утро он предложил мне совершить побег на его яхте, уже получившей новое имя. Мы взяли с собой мою маленькую девочку и, оставив школу на попечение воспитательниц, отправились к берегам Италии.

Деньги несут на себе проклятие, и люди, обладающие ими, не могут быть счастливы двадцать четыре часа.

Если бы я только знала, что человек, с которым я жила, обладал психологией испорченного ребенка и мне следовало тщательно обдумывать каждое свое слово и каждый поступок, чтобы угодить ему, тогда все, возможно, сложилось бы хорошо. Но я была тогда слишком молода и наивна, чтобы понять это, и болтала, объясняя ему свои мысли о жизни, о «Республике» Платона, о Карле Марксе, о всеобщем переустройстве мира, не ведая о разрушительном действии своих слов. Этот человек, заявлявший, что любит меня за мою храбрость и великодушие, испытывал все большую тревогу, когда понял, какую пламенную революционерку принял на свою яхту. Он постепенно стал осознавать, что ему не удастся примирить мои идеалы со спокойствием своей души. Но кульминации наши противоречия достигли в тот вечер, когда он спросил у меня, кто мой любимый поэт. Обрадованная, я принесла ему мою livre de chevet[112] и прочла «Песню открытой дороги» Уолта Уитмена. Охваченная восторгом, я не замечала, какое впечатление производит на него мое чтение, и, когда подняла глаза, поразилась при виде искаженного яростью его красивого лица.

– Какой вздор! – воскликнул он. – Этот человек никогда не мог заработать себе на жизнь!

– Неужели ты не видишь? – воскликнула я. – Этим человеком владели мечты о свободной Америке!

– Да будут прокляты мечты!

Внезапно я поняла, что его мечты об Америке ограничивались десятками фабрик, работавших на него, создавая для него богатство. Но такова извращенность женщин, что после этой и подобных ссор я бросалась в его объятия, забывая обо всем под воздействием его грубых ласк. К тому же я утешала себя мыслью, что он скоро прозреет и поможет мне создать великую школу для детей из народа.

А тем временем великолепная яхта скользила все дальше по голубому Средиземному морю.

Я вижу все, словно это было вчера: широкая палуба яхты; накрытый для ленча стол, сервированный хрусталем и серебром, и Дейрдре, танцующая вокруг в своей белой тунике. Конечно, я была влюблена и счастлива, и все же я все время с неприятным чувством помнила о кочегарах, поддерживающих огонь в машинном отделении; о пятидесяти матросах; о капитане и его помощнике – обо всех этих огромных расходах ради удовольствия двоих людей. Подсознательно я ощущала какое-то беспокойство оттого, что дни проходили впустую, не приближая меня к цели. Порой я противопоставляла довольство этой жизни в роскоши, в постоянных праздниках, эту беспечную погруженность в наслаждения жестокой борьбе моей ранней юности, и сравнение оказывалось не в пользу праздной жизни. Но я не могла не поддаться обаянию великолепия зари, постепенно растворявшейся в знойном, ослепительном полудне. Мой Лоэнгрин, мой рыцарь Грааля разделит мою великую идею!

Мы провели день в Помпеях, и Лоэнгрину пришла в голову романтическая идея посмотреть, как я буду танцевать в храме Пестума при лунном свете. Он тотчас же нанял маленький неаполитанский оркестр и договорился, что они придут к храму и будут ждать нашего прибытия. Но как раз в этот день разразилась летняя буря и ливень. Весь этот и следующий день яхта не могла выйти из гавани. Когда мы, наконец, прибыли в Пестум, то нашли несчастных, промокших насквозь оркестрантов сидящими на ступенях храма, где они прождали нас в течение суток.

Лоэнгрин заказал десятки бутылок вина и ягненка la Pelicaire, которого мы ели на арабский манер пальцами. Голодные оркестранты, наевшись и напившись до отвала, к тому же устав от ожидания в храме, совершенно не могли играть. Поскольку снова принялся моросить дождь, все мы сели на яхту и направились в Неаполь. Оркестр предпринял мужественную попытку играть для нас на палубе, но началась качка, и оркестранты, позеленев, один за другим удалились в каюты…

Таков был конец романтической идее танцевать при лунном свете в храме Пестума!

Лоэнгрин хотел продолжить плавание по Средиземному морю, но я вспомнила о контракте с импресарио в России и, глухая к его мольбам, решила выполнить этот контракт, хотя это и было трудно для меня. Лоэнгрин привез меня обратно в Париж. Он поехал бы со мной в Россию, но побоялся трудностей с оформлением паспорта. Он заполнил мое купе цветами, и мы нежно попрощались.

Удивительно, что когда расстаешься с любимым человеком, хотя сердце и разрывается от горя, но в то же время испытываешь странное чувство освобождения.

Это турне по России было столь же успешным, как и все прочие, но оно было отмечено событием, которое могло бы стать трагическим, если бы не обернулось комедией. Однажды днем меня навестил Крэг, и на какое-то мгновение я была на грани того, чтобы поверить, что ничто не имеет значения – ни школа, ни Лоэнгрин, ни что-либо иное, – только радость от встречи с ним. В конце концов, верность – основная черта моего характера.

Крэг пребывал в приподнятом настроении, находясь в разгаре создания «Гамлета» для Художественного театра Станиславского. Все актрисы труппы Станиславского были влюблены в него. Актеры восхищались его красотой, общительностью и чрезвычайной жизненной силой. Он мог часами говорить с ними об искусстве театра, а они изо всех сил старались выполнить все его замыслы и фантазии.

Увидев его, я снова испытала на себе его прежние чары и все былое обаяние, и все могло бы кончиться иначе, не будь со мной очень хорошенькой секретарши. В последний вечер перед нашим отъездом в Киев я устроила небольшой обед для Станиславского, Крэга и секретарши. Во время обеда Крэг спросил, намерена ли я остаться с ним или нет. Поскольку я не смогла ему ответить, он, впав в один из припадков своего прежнего бешенства, поднял секретаршу со стула, унес ее в другую комнату и запер дверь. Станиславский был ужасно возмущен и сделал все, что было в его силах, чтобы убедить Крэга открыть дверь; когда мы поняли, что убеждения не возымели никакого действия, нам ничего не оставалось, как поехать на станцию, где обнаружили, что поезд ушел десять минут назад.

Я вернулась со Станиславским в его квартиру, и мы печально попытались беседовать о современном искусстве, избегая упоминания о Крэге, но я видела, что Станиславский огорчен и шокирован поведением Крэга.

На следующий день я села в поезд на Киев. Несколько дней спустя там ко мне присоединилась бледная и потрясенная секретарша. Когда я спросила ее, не хочет ли она остаться в России с Крэгом, она выразительно заявила, что не хочет, и мы вернулись в Париж, где нас встретил Лоэнгрин.

У него была странная мрачная квартира на плас де Вогез. Он отвез меня туда, в постель времен Людовика XIV, где чуть не задушил своими ласками. Там я впервые открыла для себя, что нервы и чувства тоже можно преобразовывать. Мне казалось, что я вернулась к жизни в новой, более жизнерадостной манере, которой я никогда не знала прежде.

Он преображался, словно Зевс, принимая различные образы и формы. Я знала его то как Быка, то как Лебедя, то как Золотой дождь, и эта любовь уносила меня на волнах, нежно лаская белыми крыльями и странно соблазняя и почитая в Золотом облаке.

К тому же я узнала все хорошие рестораны Парижа, где Лоэнгрина принимали почтительно, словно короля. Все метрдотели и повара соперничали друг с другом, чтобы угодить ему, и неудивительно, ибо он раздавал деньги действительно по-королевски. Также впервые я узнала разницу между poulet cocotte[113] и poulet simple[114], различную ценность садовой овсянки, трюфелей и грибов. Нервные окончания, дремавшие в моем языке, и вкусовые ощущения пробудились, и я узнала, что представляет собой вино из сбора определенного года, и какой год и cru[115] придают наиболее изысканные ощущения запаху и вкусу, и, кроме того, много прочих вещей, которые я до этих пор игнорировала.

Я впервые посетила модного портного и впала в гибельный соблазн различных материй, цветов и фасонов, меня привлекли даже шляпки. Я, всегда носившая короткую белую тунику, шерстяную зимой, льняную летом, поддалась искушению заказать красивые платья и стала носить их. У меня только одно оправдание – портной был не обычный, а гениальный мастер своего дела. Поль Пуаре, одевая женщину, создавал своего рода произведение искусства. И все же для меня это был переход от священного к светскому искусству.

Все эти удовольствия имели обратное действие, и бывали дни, когда мы заговаривали об этой странной болезни, неврастении.

Помню, как во время приятной утренней прогулки по Булонскому лесу с Лоэнгрином, увидев отрешенное, трагическое выражение (которого я со временем стала бояться), я спросила о причине, и он ответил:

– Всегда лицо моей матери в гробу; я постоянно вижу ее мертвое лицо. Какой смысл жить, если все закончится смертью?

И я тогда поняла, что богатство и роскошь не всегда дают удовлетворение! Богатым людям, безусловно, намного труднее совершить что-нибудь серьезное в жизни. У них всегда наготове яхта в гавани, приглашающая пуститься в плавание в лазурные моря.

Глава 23

То лето мы провели у берегов Бретани. Море часто так бушевало, что мне приходилось сходить на берег и следовать за яхтой на автомобиле. Лоэнгрин оставался на судне, но он был не слишком хорошим моряком, и часто лицо его приобретало темно-зеленый оттенок. Таковы удовольствия богачей!

В сентябре я поехала в Венецию с няней и ребенком и несколько недель провела с ними наедине. Однажды я отправилась в собор Святого Марка, и, пока сидела там в одиночестве, глядя на сине-золотой купол, мне вдруг показалось, будто я вижу лицо маленького мальчика или ангела с большими голубыми глазами и ореолом золотистых волос.

Я отправилась в Лидо и, сидя там рядом с маленькой Дейрдре, игравшей в песок, проводила целые дни в размышлениях. Видение, пригрезившееся мне в соборе Святого Марка, наполнило меня одновременно радостью и тревогой. Я любила, но теперь кое-что знала о непостоянстве и эгоистической изменчивости того чувства, которое мужчины называют любовью, знала и о том, что мне придется принести в жертву искусство, и это жертвоприношение, возможно, станет фатальным для моего искусства, для моей работы. И я вдруг почувствовала острую тоску по своему искусству, по работе, по своей школе. Человеческая жизнь казалась такой тяжелой по сравнению с моими мечтами об искусстве.

Я верю, что в жизни каждого существует духовная линия, некая устремленная ввысь кривая, и то, что придерживается этой линии и ее укрепляет, и есть наша реальная жизнь – все остальное всего лишь шелуха, спадающая с нас, по мере того как душа развивается. Такой духовной линией для меня стало мое искусство. В моей жизни существовало только две движущих силы: Любовь и Искусство, и часто Любовь уничтожала Искусство, а порой властный призыв Искусства приводил к трагическому концу Любви, ибо между ними не было согласия, только постоянная битва.

Пребывая в состоянии нерешительности и душевной муки, я отправилась в Милан встретиться с другом-врачом, которого вызвала туда, чтобы поделиться с ним своими проблемами.

– Но это же абсурдно! – воскликнул он. – Вы же уникальная актриса, нельзя подвергать мир риску лишиться навсегда вашего искусства. Это совершенно невозможно. Умоляю, последуйте моему совету и предотвратите подобное преступление против человечества.

Я слушала его в нерешительности, охваченная мучительными колебаниями – то меня охватывало отвращение при мысли о той деформации, которой опять подвергнется мое тело, являвшееся инструментом моего искусства; то приходили воспоминания о том призыве, исполненном надежды, о видении того ангельского лица, лица моего сына.

Я попросила своего друга оставить меня на час, чтобы принять решение. Я помню спальню в отеле – довольно мрачную комнату, я вдруг обратила внимание на портрет странной женщины в платье XVIII века, красивые, но жестокие глаза которой были обращены прямо на меня. Я смотрела в эти глаза, а они, казалось, насмехались надо мной. «Что бы ты ни решила, – говорили они мне, – результат один и тот же. Ты только посмотри на мою красоту, сиявшую много лет назад. Смерть поглотила все, все. Так зачем же тебе снова страдать, чтобы принести в мир новую жизнь, только для того, чтобы ее поглотила смерть?»

Ее взгляд стал еще более жестоким, еще более зловещим, а моя боль усилилась. Я прикрыла глаза руками, чтобы не видеть ее. Я пыталась все обдумать и на что-то решиться. Затуманенными от слез глазами я умоляюще посмотрела в те глаза, но в них не было сострадания, они безжалостно высмеивали меня. Жизнь или Смерть, бедное создание, ты в западне, из которой нет выхода.

Наконец я встала и произнесла, глядя прямо в эти глаза:

– Нет, ты не нарушишь мой душевный покой. Я верю в Жизнь, в Любовь и в святость законов Природы.

Была ли то игра воображения, или в этих жестоких глазах действительно мелькнул проблеск ужасного издевательского смеха?

Когда мой друг вернулся, я сообщила ему о своем решении, и после этого ничто уже не могло изменить его.

Я вернулась в Венецию и, заключив Дейрдре в объятия, прошептала:

– У тебя будет маленький братик.

– О, – засмеялась Дейрдре и от радости захлопала в ладоши. – Как хорошо, как хорошо!

– Да, да, будет очень хорошо.

Я послала телеграмму Лоэнгрину, и он поспешно приехал в Венецию. Он казался очень довольным, переполненным радостью, любовью, нежностью. Демон неврастении на некоторое время полностью исчез.

Я подписала второй контракт с Вальтером Дамрошем и в октябре отправилась в Америку.

Лоэнгрин никогда не видел Америки и пребывал в состоянии необузданного волнения, помня о том, что в его жилах течет американская кровь. Разумеется, он снял самые большие на пароходе апартаменты, каждый вечер нам печатали особое меню, и мы путешествовали словно особы королевской крови. Путешествие с миллионером все упрощает, у нас были самые великолепные апартаменты в «Плазе», и все направо и налево склонялись перед нами.

Кажется, в Америке есть какой-то закон, запрещающий любовникам путешествовать вместе. Бедному Горькому и женщине, с которой он прожил семнадцать лет, создавали одну трудность за другой и превратили их жизнь в сплошное мучение, но, если человек очень богат, подобные мелкие неприятности легко сглаживаются.

Это турне по Америке оказалось в высшей степени счастливым, успешным и выгодным, ибо деньги идут к деньгам. Но однажды в январе ко мне в уборную вошла какая-то чрезвычайно нервная дама и воскликнула:

– Однако, дорогая мисс Дункан, ваше положение отчетливо видно из первого ряда! Вы не можете так дальше продолжать!

На что я ответила:

– Но, моя дорогая миссис Х., именно это я и хочу выразить своим танцем: Любовь – Женщина – Созидание – Весна. Знаете, как на картине Боттичелли: плодородная земля – три танцующие грации enceinte[116] – Мадонна – зефиры, тоже enceinte. Все шелестит, обещая новую жизнь. Вот что означает мой танец…

Похоже, мои слова озадачили миссис Х., мы же решили, что будет лучше прервать турне и вернуться в Европу, поскольку мое благословенное состояние действительно становилось вполне очевидным.

Я была очень рада, что Огастин со своей маленькой дочерью возвращался вместе с нами. Он разошелся со своей женой, и я надеялась, что поездка немного развлечет его.

– Не хотела бы ты отправиться на всю зиму в путешествие по Нилу на дагобе, убежать от этих серых, мрачных небес туда, где светит яркое солнце, посетить Фивы, Дендеры – все то, что ты жаждала увидеть? Яхта доставит нас в Александрию, дагобу обслуживает тридцать местных моряков и первоклассный повар; каюты там роскошные, спальни с ванными…

– Да, но моя школа, моя работа…

– Твоя сестра Элизабет прекрасно управляет школой, а ты так молода, что у тебя еще много времени впереди на свою работу.

Итак, мы провели зиму, путешествуя по Нилу, и это путешествие могло бы стать мечтой о счастье, и почти стало, если бы только не это чудовище, по имени Неврастения, которое время от времени возникало, словно черная рука, закрывающая солнце.

Пока дагоба медленно продвигалась по Нилу, душа устремлялась назад, на тысячу, две тысячи, пять тысяч лет; назад, сквозь туманы прошлого к вратам вечности.

Каким спокойным и прекрасным казалось мне в те дни это путешествие, ведь я несла в себе обещание новой жизни. Храмы, которые рассказывали о древних правителях Египта, проходя сквозь золотые пески пустынь и опускаясь до глубинных тайн гробниц фараонов. Маленькая жизнь внутри меня, казалось, смутно осознавала это путешествие к земле тьмы и смерти. Однажды лунной ночью в храме Дендеры мне показалось, будто все глаза с поврежденных лиц богини Хатхор, египетской Афродиты, с гипнотической настойчивостью повторявшиеся вдоль всего храма, обращены на моего еще не родившегося ребенка.

Особенно изумительна Долина смерти, и самое большое впечатление на меня произвела могила маленького принца, который никогда не стал фараоном или царем. Умереть в столь нежном возрасте, оставаясь на века мертвым ребенком, и каждый пришедший задумывался о шести тысячах лет, которые он пролежал здесь. Но, если бы он продолжал жить, ему было бы шесть тысяч лет!

Что сохранилось в памяти из этой поездки по Египту? Пурпурный восход, алый закат, золотые пески пустыни, храмы. Солнечные дни, проведенные во дворе храма в грезах о жизни фараонов, в грезах о своем будущем ребенке. Крестьянские женщины, идущие вдоль берегов Нила и несущие сосуды на своих прекрасных головах, их сильные тела, раскачивающиеся под черными драпировками тканей; тонкая фигурка Дейрдре, танцующая на палубе; Дейрдре, гуляющая по древним улицам Фив. Маленькая девочка, разглядывающая поврежденные статуи древних богов.

Увидев сфинкса, она сказала: «О, мама, эта куколка не очень красивая, но такая внушительная!»

Она еще только училась говорить слова из трех слогов.

Маленький ребенок, стоящий перед Храмом Вечности, – маленький принц в гробницах фараонов. Долина царей и караваны, бредущие по пустыне, – ветер, несущий по пустыне волны песка – куда?

Необычайно яркий восход солнца в Египте наступал в четыре часа утра. После этого спать было невозможно, поскольку сразу же раздавался упорный непрерывный визг водоподъемных колес, черпающих воду из Нила. Вдоль берега передвигались процессии тружеников, достающих воду, возделывающих поля, гонящих верблюдов, и это продолжалось до заката солнца, словно на оживших фресках.

Дагоба медленно передвигалась под пение матросов, а их бронзовые тела приподнимались и опускались в такт движению весел, а мы лениво наблюдали за всем этим, наслаждаясь как зрители.

Ночи были прекрасными. С нами было пианино «Стейнвей», и нас сопровождал очень талантливый молодой английский артист, каждый вечер игравший нам Баха и Бетховена, торжественные мелодии которых так гармонировали с просторами и храмами Египта.

Несколько дней спустя мы достигли Вади-Гальфу и добрались до Нубии, где Нил становится настолько узким, что можно почти коснуться противоположного берега. Здесь мои спутники покинули меня и отправились на Хартум, а я осталась на дагобе с Дейрдре одна и в течение двух недель провела самые спокойные дни своей жизни в этой чудесной стране, где все заботы и хлопоты казались совершенно бесплодными. Наше судно, казалось, раскачивал ритм веков. Для тех, кто может себе это позволить, путешествие по Нилу на хорошо снаряженной дагобе – самый лучший целебный отдых в мире.

Для нас Египет – страна грез, а для бедных феллахов – страна труда, но, во всяком случае, это единственная известная мне страна, где труд может быть прекрасен. Феллахи, питавшиеся в основном чечевичной похлебкой и бездрожжевым хлебом, обладали прекрасными гибкими телами, и, что бы они ни делали – работали, склонившись на полях, или черпали воду из Нила, – они представляли собой великолепные бронзовые модели, радующие сердце скульптора.

Вернувшись во Францию, мы высадились на берег в Виллафранше, и Лоэнгрин арендовал в Болье на сезон великолепную виллу со спускающимися к морю террасами. С присущим ему азартом он забавлялся, скупая земли на мысе Ферра, где намеревался построить огромный итальянский замок.

Мы совершали поездки на автомобиле, чтобы осмотреть башни Авиньона и стены Каркасона, которые должны были послужить образцом для нашего замка. Замок стоит сейчас на мысе Ферра, но, увы, как и большинство других фантазий Лоэнгрина, он так и не был закончен.

В те дни он был одержим какой-то неестественной непоседливостью. Если он не мчался на мыс Ферра покупать землю, то отправлялся скорым поездом в Париж в понедельник и возвращался в среду. Я спокойно оставалась в саду у моря, погружаясь в размышления о странных противоречиях, разделявших жизнь и искусство, и часто задавалась вопросом, может ли женщина быть настоящей актрисой, ибо искусство – суровый наставник, требующий от человека всего, в то время как влюбленная женщина жертвует всем ради жизни. Во всяком случае, я во второй раз оказалась лишенной своего искусства.

Утром 1 мая, когда небо было голубым, солнце сияло, а природа расцветала и радовалась, родился мой сын.

В отличие от бестолкового деревенского врача из Нордвика искусный доктор Боссон знал, как облегчить страдания разумными дозами морфия, и этот мой второй опыт сильно отличался от первого.

Дейрдре вошла в мою комнату, и ее прелестное личико светилось не по годам рано появившейся материнской нежностью.

– О, какой хорошенький маленький мальчик, мама; не беспокойся о нем. Я всегда буду держать его на руках и заботиться о нем.

Эти слова всплыли у меня в памяти, когда она умерла, сжимая его в своих маленьких окоченевших ручонках.

Почему люди взывают к Богу, который, если Он существует, наверное, не замечает всего этого?

Итак, я снова оказалась у моря, лежа с ребенком на руках, только на этот раз вместо маленькой белой потрепанной ветрами виллы «Мария» был роскошный особняк, а вместо мрачного, беспокойного Северного моря – голубое Средиземное.

Глава 24

Когда я вернулась в Париж, Лоэнгрин спросил меня, не хочу ли я устроить праздник для всех своих друзей, предложил мне составить его программу и предоставил carte blanche[117]. Мне кажется, что богачи не умеют развлекаться. Если они устраивают званый обед, он не слишком отличается от обеда какой-нибудь бедной консьержки, а я всегда мечтала о том, какой изумительный праздник можно было бы устроить, если иметь достаточно денег. И вот как я его организовала.

Гостей мы пригласили прибыть к четырем часам дня в Версаль, там в парке были расставлены большие шатры с различными закусками, начиная от икры и шампанского и кончая чаем с пирожными. После этого на открытом пространстве, там, где были возведены шатры, оркестр Колонна под управлением Пьерне исполнил программу из произведений Рихарда Вагнера. Помню, как в тот прекрасный летний день под сенью огромных деревьев изумительно звучала идиллия Зигфрида, а на закате солнца торжественно раздавались мелодии похоронного марша Зигфрида.

После концерта гостям предложили более материальные удовольствия в виде великолепного банкета. Этот банкет с изумительными разнообразными блюдами продолжался до полуночи, затем парк иллюминировали, и под звуки венского оркестра гости танцевали до раннего утра.

Таково было мое представление о том, как богатый человек должен тратить свои деньги, если он хочет развлечь друзей. На этот праздник собралась вся элита и все художники Парижа, и они оценили его по достоинству.

Но самое странное во всем этом – хотя я устраивала этот праздник, чтобы доставить удовольствие Лоэнгрину, и он стоил ему пятьдесят тысяч франков (причем довоенных франков!), – он сам на нем не присутствовал.

Примерно за час до начала праздника я получила телеграмму с сообщением, что с ним случился удар и он слишком плохо себя чувствует, чтобы приехать, но я должна принять гостей без него.

Неудивительно, что у меня возникло желание стать коммунисткой, поскольку мне чрезвычайно часто приходилось видеть, что богатому человеку найти счастье так же невозможно, как Сизифу вкатить камень на гору из ада.

В то лето Лоэнгрин вбил себе в голову, что нам непременно следует пожениться, несмотря на мои протесты и утверждения, что я противница брака.

– Как глупо актрисе выходить замуж, – говорила я. – Ведь я должна проводить жизнь в гастролях по всему свету, а что будешь делать ты? Любоваться мною из ложи у сцены?

– Тебе не пришлось бы ездить на гастроли, если бы мы поженились, – ответил он.

– Что же мы стали бы тогда делать?

– Мы стали бы проводить время в моем доме в Лондоне или в загородном поместье.

– Ну а потом что мы станем делать?

– У нас есть яхта.

– Ну а дальше?

Лоэнгрин предложил попробовать вести совместную жизнь в течение трех месяцев.

– Если она тебе не понравится, я буду крайне удивлен.

Итак, тем летом мы отправились в Девоншир, где у Лоэнгрина был замечательный замок, который он построил наподобие Версаля и Малого Трианона со множеством спален, ванных комнат и анфилад. Все это было предоставлено в мое распоряжение наряду с четырнадцатью автомобилями в гараже и яхтой в гавани. Но я не приняла во внимание дождь, который летом идет в Англии целыми днями. И англичане, похоже, абсолютно не обращают на него внимания. Они встают, едят на завтрак яйца, бекон, ветчину, почки и овсяную кашу, затем надевают макинтоши и отправляются гулять до ленча, во время которого съедают множество блюд, заканчивая трапезу девонширскими сливками.

Считается, что после ленча до пяти часов они занимаются своей корреспонденцией, но я подозреваю, что в действительности они спят. В пять часов они спускаются к чаю, к которому подают разнообразные пироги, хлеб, масло и джем. После этого они делают вид, будто играют в бридж до тех пор, пока не приходит время приступить к самому важному за день делу – к переодеванию к обеду, на котором появляются в вечерних нарядах: дамы с глубокими декольте, джентльмены в накрахмаленных сорочках, чтобы поглотить обед из двадцати блюд. Когда обед окончен, они ведут непринужденную беседу на политические темы и слегка касаются философии, пока не наступает время разойтись.

Можете себе представить, нравилась ли мне такая жизнь. Через две недели я впала в отчаяние.

В замке был замечательный бальный зал с гобеленами, в котором висела картина «Коронация Наполеона» кисти Давида. По-моему, Давид написал две картины на этот сюжет, одна из них находится в Лувре, другая – в бальном зале дома Лоэнгрина в Девоншире.

Заметив мое все возрастающее отчаяние, Лоэнгрин предложил:

– Почему бы тебе не начать танцевать в бальном зале?

Я представила гобелены и картину Давида.

– Разве я смогу проделывать в подобной обстановке свои простые жесты на скользком, вощеном полу?

– Если тебя смущает только это, пошли за своими занавесами и ковром, – сказал он.

Итак, я послала за занавесами, которые повесили поверх гобеленов, а на вощеный пол положила ковер.

– Но мне нужен пианист.

– Пошли за пианистом, – предложил Лоэнгрин.

Я телеграфировала Колонну: «Провожу лето в Англии, должна работать, пришлите пианиста».

В оркестре Колонна был первый скрипач, человек чрезвычайно странного вида, с большой головой, раскачивавшейся на неуклюжем теле. Этот первый скрипач так же играл и на пианино, и Колонн как-то предоставлял его в мое распоряжение. Но этот человек был мне настолько несимпатичен, что каждый раз, когда я смотрела на него или прикасалась к его руке, испытывала сильнейшее физическое отвращение, и я попросила Колонна не приводить его больше ко мне. Колонн уверял, что скрипач обожает меня, но я сказала, что не могу ничего поделать с этим чувством отвращения и просто не могу выносить его. Однажды вечером, когда Колонн заболел и не мог дирижировать на моем концерте в «Гэте-Лирик», прислал этого человека в качестве замены. Я очень рассердилась и заявила:

– Я не смогу танцевать, если он будет дирижировать.

Он пришел ко мне в уборную и, глядя на меня полными слез глазами, взмолился:

– Айседора, я обожаю вас, позвольте мне дирижировать сегодня.

Я холодно взглянула на него и произнесла:

– Нет. Вы мне физически отвратительны.

Услышав это, он расплакался.

Публика ждала, и Люнье-По уговорил дирижировать Пьерне.

Одним особенно дождливым днем я получила телеграмму от Колонна: «Высылаю пианиста. Прибудет в таком-то часу такого-то дня».

Я отправилась на станцию, и каково же было мое изумление при виде этого Х., сходившего с поезда.

– Как могло случиться, что Колонн прислал вас? Он же знает, что я ненавижу вас и питаю к вам отвращение.

– Je vous demande pardon, Madam, le cher Maître m’a envoyè…[118] – запинаясь, пробормотал он.

Когда Лоэнгрин узнал, кто будет моим пианистом, он сказал:

– По крайней мере, у меня не будет причин для ревности.

Лоэнгрин все еще страдал от последствий того, что всегда считал ударом, и держал в замке врача и опытную сиделку. Они очень настойчиво указывали мне, как себя вести. Меня поместили в отдаленной комнате, в противоположном конце дома, и велели ни в коем случае не беспокоить Лоэнгрина, который должен был целые часы проводить в своей комнате на диете из риса, макарон и воды. Каждый час к нему приходил врач, чтобы измерить его давление. Временами Лоэнгрина помещали в некое сооружение, напоминающее клетку, привезенное из Парижа, где он сидел, подключенный к напряжению в несколько тысяч вольт, при этом он имел довольно жалкий вид и время от времени приговаривал:

– Надеюсь, это пойдет мне на пользу.

Все это в значительной мере усугубляло состояние беспокойства, в котором я пребывала, и в сочетании с нескончаемыми дождями, возможно, сможет послужить объяснением последовавших экстраординарных событий.

Чтобы развеять скуку и избавиться от раздражения, я приступила к работе с Х., несмотря на свое отвращение к нему; но когда он играл мне, я загораживала его ширмой, заявляя:

– Вы мне настолько неприятны, что я просто не выношу вашего вида.

В замке гостила графиня А., старый друг Лоэнгрина.

– Как вы можете так обращаться с бедным пианистом? – говорила она и однажды настояла на том, чтобы я пригласила его поехать с нами на прогулку, которую мы ежедневно совершали после ленча в закрытом автомобиле.

Чрезвычайно неохотно я пригласила его. В автомобиле не было откидных сидений, и нам всем пришлось расположиться на одном сиденье, я в центре, графиня справа от меня, а Х. слева. Как обычно, лил дождь. Стоило нам немного проехать по проселочной дороге, как меня охватило чувство такого отвращения к Х., что я постучала в стекло и велела шоферу повернуть и ехать домой. Он кивнул и, желая угодить мне, сделал резкий поворот. Проселочная дорога была ужасно неровной, и, когда машина поворачивала, меня бросило в объятия Х. Он обхватил меня руками. Откинувшись назад, я посмотрела на него и вдруг почувствовала, как пламя охватывает все мое существо, словно ворох зажженной соломы. Никогда прежде я не испытывала столь неистового чувства. Я была поражена. Как я не видела этого прежде? Лицо его было просто прекрасным, а в глазах тлело пламя гениальности. С этого момента я поняла, что он великий человек.

Всю дорогу назад я не отводила от него глаз, пребывая в состоянии близком к трансу, а когда мы вошли в вестибюль замка, он взял меня за руку и, продолжая смотреть на меня, мягко увлек за ширмы в бальном зале. Как могло произойти, что такое неистовое отвращение могло породить столь же неистовую любовь?

Единственным возбуждающим средством, которое дозволялось в то время принимать Лоэнгрину, являлось знаменитое открытие, ныне продающееся тысячами бутылок. Считается, что оно стимулирует деятельность фагоцитов. Дворецкому было приказано ежедневно подносить гостям это возбуждающее средство с приветствием от Лоэнгрина, и, хотя, как я позже узнала, доза не должна превышать чайной ложки, Лоэнгрин настаивал, чтобы мы пили его бокалами.

После того случая в автомобиле мы с Х. были одержимы единственным стремлением – остаться наедине друг с другом – в оранжерее, в саду или хотя бы во время долгих прогулок по грязным деревенским тропинкам. Но подобным неистовым страстям суждено столь же неистово обрываться, и наступил день, когда Х. пришлось навсегда покинуть замок. Мы принесли эту жертву, чтобы спасти жизнь человеку, которого все считали умирающим.

Много времени спустя, когда я услышала прекрасную музыку «Зеркала Иисуса», поняла, что была права, когда почувствовала, что этот человек – гений. И гении всегда испытывали фатальное влечение ко мне.

Но этот эпизод доказал мне, что я совершенно не гожусь для семейной жизни, так что осенью, став немного мудрее и печальнее, я отплыла в Америку, чтобы выполнить третий контракт. Затем я в сотый раз приняла твердое решение впредь посвятить свою жизнь искусству, которое, хотя и ставит перед тобой тяжелые задачи, но, тем не менее, в сто раз благодарнее людей.

Во время этого турне я обратилась с ясно выраженным призывом к Америке помочь мне основать свою школу. Трехлетний опыт роскошной жизни показал мне всю ее пустоту, бессмысленность и эгоизм и доказал, что подлинную радость мы можем обрести только в творчестве для людей. Той зимой я обратилась с речью к публике, сидевшей в ложах «Метрополитен», а газеты опубликовали ее под скандальным заголовком: «Айседора наносит оскорбление богатым».

Я сказала приблизительно следующее: «Утверждают, будто я недоброжелательно отзываюсь об Америке. Возможно, и так, но это не значит, что я не люблю Америку. Возможно, это означает, что я слишком сильно люблю Америку. Я когда-то знала мужчину, страстно влюбленного в женщину, которая не разделяла его страсти и дурно с ним обращалась. Каждый день он писал ей оскорбительные письма, и когда она спросила его: «Почему вы пишете мне такие грубости?» – он ответил: «Потому что безумно люблю вас».

Психолог может объяснить вам подобный случай, и, вероятно, такова же природа моих взаимоотношений с Америкой. Конечно же я люблю Америку. Но разве эта школа, эти дети, все мы не являемся духовными потомками Уолта Уитмена? А этот танец, который называют «греческим»? Он тоже рожден Америкой, это танец Америки будущего. Все эти движения – откуда они произошли? Они возникли из природы Америки, из Сьерра-Невады, из Тихого океана, омывающего побережье Калифорнии, из огромных пространств Скалистых гор, из долины Иоземита, из Ниагарского водопада.

Бетховен и Шуберт всю свою жизнь оставались детьми народа. Они были бедными людьми, и их великие произведения искусства вдохновлялись человечеством и принадлежат ему. Людям нужны великие драма, музыка, танец».

Мы поехали в Ист-Сайд и дали бесплатное представление. Некоторые говорили мне: «Если вы исполните в Ист-Сайде симфонию Шуберта, зрителям это не понравится».

Что ж, мы дали бесплатное представление (театр без кассы – это так свежо), и люди сидели как зачарованные, и слезы струились по их щекам. Вот как им не понравилось! Целые залежи жизненных сил, искусства и поэзии ждут своего часа, чтобы прорасти среди жителей Ист-Сайда. Постройте для них огромный амфитеатр, единственно демократический вид театра, где все одинаково хорошо видно, где нет ни лож, ни балконов. Вы только посмотрите на галерку! Разве это справедливо – посадить людей, словно мух, на потолок и требовать, чтобы они оценили искусство и музыку?

Постройте простой красивый театр. Не нужно позолоты, не нужно всех этих украшений и безделушек. Изящное искусство происходит из человеческого духа и не нуждается во внешних проявлениях. В нашей школе нет ни костюмов, ни украшений – лишь красота, струящаяся из вдохновенной человеческой души и тела, являющегося ее символом. И если мое искусство вас здесь чему-нибудь научило, то, надеюсь, именно этому. Красоту следует искать и находить в детях, в свете их глаз, в красоте их маленьких ручек, простертых в прекрасных движениях. Вы видели их пересекающими сцену, держась за руки. Они прекраснее, чем любое жемчужное ожерелье, принадлежащее кому-либо из дам, сидящих здесь в ложах. Вот мои жемчуга и бриллианты, и мне не нужны иные. Дайте красоту, свободу и силу детям. Дайте искусство людям, которые так в нем нуждаются. Великую музыку нельзя больше использовать только для услады небольшой группы культурных людей, ее нужно бесплатно отдать массам; она им так же необходима, как воздух и хлеб, ибо она – духовное вино человечества.

Во время этой поездки по Америке я обрела счастье в дружбе гениального артиста Дэвида Бисфема. Он приходил на все мои представления, и я посещала все его концерты, а потом мы ужинали в моих апартаментах в «Плазе», он пел мне «По дороге на Мандалай» или «Дэнни Дивер», и мы смеялись, обнимались и наслаждались обществом друг друга.

Эту главу можно было бы назвать «Апология языческой любви», поскольку теперь, когда я обнаружила, что любовь может быть как приятным времяпрепровождением, так и трагедией, то стала ей предаваться с языческой невинностью. Мужчины, казалось, так жаждали красоты, жаждали той освежающей любви, которая вдохновляет, но не несет в себе страха или ответственности. После представления я, в своей тунике, с волосами, увенчанными розами, казалась такой красивой. Почему бы не насладиться этой красотой? Миновали те дни, когда мне были необходимы стакан горячего молока и «Критика чистого разума» Канта. Теперь мне представлялось более естественным потягивать шампанское и выслушивать комплименты какого-нибудь очаровательного мужчины о том, как я хороша. Дивное языческое тело, страстные губы, цепкие руки, сладкий освежающий сон на плече очередного возлюбленного. Эти радости казались мне невинными и восхитительными. Кто-то, наверное, будет шокирован, но я не понимаю почему. Если у вас есть тело, которому предопределено испытывать какую-то боль – когда прорезаются зубы, когда их приходится лечить или удалять, любой человек, каким бы добродетельным он ни был, подвержен гриппу и прочим болезням, – так почему бы вам, когда представится такая возможность, не извлечь из этого тела максимум удовольствия? Мужчина порой трудится весь день, напрягая свой мозг, его угнетают тяжкие проблемы и раздирают тревоги. Почему бы ему не погрузиться в объятия этих прекрасных рук и не найти утешения от своих болей и не обрести несколько часов красоты и забвения? Надеюсь, те, кому я даровала это, будут вспоминать проведенное со мной время с таким же удовольствием, с каким вспоминаю его я. У меня нет времени, чтобы коснуться всех их в своих мемуарах, их было больше, чем я могу изложить в одном томе, этих прекрасных часов, которые я проводила в лесах или в полях, или все то изумительное счастье, которое я почерпнула из симфоний Моцарта или Бетховена, и тех изысканных часов, проведенных в обществе таких художников, как Уолтер Раммель, Хенер Скене и другие.

«Да! – постоянно восклицала я. – Позвольте мне быть язычницей, быть язычницей!» Но мне так и не удалось продвинуться дальше, чем стать языческой пуританкой или пуританской язычницей.

Никогда не забуду своего возвращения в Париж. Я оставила своих детей в Версале с гувернанткой. Когда я открыла дверь, мой мальчик с золотистыми кудрями, ореолом обрамлявшими его милое личико, подбежал ко мне, а оставила я его крошечным младенцем в колыбели.

В 1908 году я купила в Нёйи студию Жерве с музыкальным залом наподобие часовни, а теперь переехала туда с детьми и в этой студии работала целыми днями, а иногда и ночами со своим верным другом Хенером Скене, пианистом огромного таланта и колоссальной энергии. Обычно мы приступали к работе по утрам, и, поскольку в студию, сплошь завешанную моими голубыми занавесами и освещенную дуговыми лампами, никогда не проникал дневной свет, мы не имели ни малейшего представления о том, сколько времени прошло. Иногда я спрашивала: «Вы не проголодались? Интересно, который теперь час?» И, посмотрев на часы, обнаруживали, что уже четыре часа следующего утра! Мы так погружались в свою работу, что впадали в «состояние статического экстаза», как называют это индусы.

Дети, гувернантка и няня жили в саду, так что музыка не беспокоила их. Сад был прекрасен, весной и летом мы танцевали, держа двери студии раскрытыми.

В этой студии мы не только работали, но и развлекались. Лоэнгрину нравилось устраивать там званые обеды и празднества, часто просторная студия превращалась в тропический сад или испанский дворец, сюда приходили все художники и прочие знаменитости Парижа.

Помню, как-то вечером Сесиль Сорель, Габриеле Д’Аннунцио и я сымпровизировали пантомиму, в которой Д’Аннунцио продемонстрировал большой артистический талант.

В течение многих лет я испытывала предубеждение против него из-за своего восхищения Элеонорой Дузе, с которой, по моему мнению, он поступил дурно, поэтому я отказывалась познакомиться с ним. Один из друзей спросил у меня: «Можно привести к вам Д’Аннунцио?», и я ответила: «Нет, не надо, я встречу его очень грубо».

Но, вопреки моему желанию, однажды он пришел в сопровождении Д’Аннунцио.

Мы никогда прежде не встречались, но, увидев эту экстраординарную личность, словно сотканную из света и магнетизма, единственное, что я смогла сделать, – это воскликнуть: «Soyez le bienvenu; comme vous êtes charmant!»[119]

Когда Д’Аннунцио встретился со мной в Париже в 1912 году, он решил меня завоевать. Это не делает мне особой чести, поскольку Д’Аннунцио стремился покорить всех знаменитых женщин в мире и повесить у себя на поясе, как индеец развешивает скальпы побежденных врагов. Но я оказала ему сопротивление из-за своего преклонения перед Дузе. Я решила, что стану единственной женщиной в мире, которая устоит перед его чарами. Это был героический порыв.

Когда Д’Аннунцио стремится покорить женщину, он каждое утро присылает ей небольшое стихотворение и цветок, символ этого стихотворения. Каждое утро в восемь часов я получала такой цветок, но не отступала от своего решения!

Однажды вечером (я занимала тогда студию неподалеку от отеля «Байрон») Д’Аннунцио сказал мне с особым ударением:

– Я приду в полночь.

Весь день мы с одним из моих друзей готовили студию. Мы заполнили ее белыми лилиями, цветами, которые обычно приносят на похороны. Затем зажгли мириады свечей. Д’Аннунцио был потрясен при виде студии, со всеми этими свечами и белыми цветами похожую на готическую часовню. Он вошел, а мы встретили его и подвели к дивану, заваленному грудой подушек. Сначала я станцевала перед ним, затем осыпала его цветами и расставила вокруг него свечи, двигаясь мягко и ритмично под звуки Траурного марша Шопена. Одну за другой я принялась тушить свечи, оставив зажженными лишь те, что горели у его головы и в ногах. Он лежал, словно загипнотизированный. Затем, по-прежнему тихо двигаясь под музыку, я потушила свечу в его ногах. Но когда я торжественно приблизилась к свече, горевшей в изголовье, он, собрав все силы, вскочил и с громким криком ужаса бросился из студии, а мы с пианистом, обессилев от смеха, упали друг другу в объятия.

Во второй раз я оказала сопротивление Д’Аннунцио года два спустя в Версале. Я пригласила его пообедать в отель «Трианон палас». Мы отправились туда на моем автомобиле.

– Не хотите ли прогуляться по лесу перед обедом?

– О, конечно, это было бы прекрасно.

Мы доехали на автомобиле до Марли, вышли из него и отправились в лес. Д’Аннунцио был настроен чрезвычайно восторженно.

Мы немного прогулялись, а затем я предложила:

– А теперь давайте вернемся и пообедаем.

Но мы не могли найти автомобиля. Мы попытались найти «Трианон» пешком. Мы все шли, шли и шли, но не могли найти ворот! В конце концов Д’Аннунцио захныкал как ребенок:

– Я хочу есть! Я хочу есть! Мой мозг требует пищи. Когда я голоден, я не могу идти дальше!

Я утешала его как могла, пока, наконец, мы не нашли ворот и не добрались до отеля, где Д’Аннунцио как следует наелся.

В третий раз я устояла против Д’Аннунцио несколько лет спустя, во время войны. Я приехала в Рим и остановилась в отеле «Регина». По странному стечению обстоятельств Д’Аннунцио проживал в соседнем номере. Каждый вечер он обычно ходил обедать к маркизе Казатти. Как-то вечером она пригласила и меня на обед. Приехав во дворец, я вошла в вестибюль, отделанный в греческом стиле. Я села и стала ждать прихода маркизы, как вдруг услышала обращенную ко мне яростную тираду на самом вульгарном языке. Осмотревшись, я увидела зеленого попугая и, заметив, что он не посажен на цепочку, вскочила и перешла в соседнюю гостиную. Я сидела там в ожидании маркизы, когда услышала рычание «р-р-р» и увидела белого бульдога, он не был на цепи, и я ускользнула в соседнюю гостиную, устланную шкурами белых медведей, они висели даже на стенах. Я уселась там и стала ждать маркизу, но вдруг услышала шипение и, опустив глаза, увидела в клетке кобру, поднявшуюся на хвост и шипевшую на меня. Я бросилась в следующую гостиную, всю отделанную тигровыми шкурами. Там я наткнулась на оскалившую зубы гориллу. Я кинулась в соседнюю комнату, столовую, где нашла секретаря маркизы. Наконец, и сама маркиза в прозрачном золотистом костюме спустилась к обеду. Я заметила:

– Вижу, вы любите животных.

– О да, обожаю, особенно обезьян, – ответила она, глядя на своего секретаря.

Странно, но после этой возбуждающей закуски обед прошел в высшей степени церемонно.

После обеда мы вернулись в гостиную с орангутаном, и маркиза послала за своей гадалкой. Та вошла в высоком остроконечном колпаке и плаще колдуньи и стала предсказывать нам судьбу по картам.

В этот момент пришел Д’Аннунцио. Он был очень суеверен и верил всем гадалкам. Эта поведала ему самую удивительную историю. Она сказала:

– Вы взлетите в воздух и свершите грандиозные деяния. Вы упадете и окажетесь у врат смерти, но избежите смерти и доживете до великой славы.

Мне она сказала:

– Вы пробудите нации к новой религии и создадите великие храмы по всему миру. Вы находитесь под чрезвычайно мощной защитой, и, когда вам грозит несчастный случай, великие ангелы встают на вашу защиту. Вы доживете до преклонного возраста. Вы будете жить вечно.

После этого мы вернулись в отель, и Д’Аннунцио сказал:

– Каждую ночь я буду приходить к вам в двенадцать часов. Я завоевал всех женщин в мире, но мне предстоит еще завоевать Айседору.

И действительно, каждую ночь в двенадцать часов он приходил ко мне в комнату. Но я сказала себе: «Я буду единственной в своем роде. Я стану единственной женщиной в мире, которая устоит против Д’Аннунцио».

Он рассказывал мне удивительные истории о своей жизни, своей юности, о своем искусстве.

– Isadore, je n’en peux plus! Prends moi, prends moi![120]

Я была настолько bouleversee[121] его гением, что просто не знала, что мне делать, и, мягко выпроводив его из своей комнаты, провожала к себе. Это продолжалось около трех недель, затем меня охватила такая досада, что я бросилась на вокзал, села на первый подошедший поезд и уехала.

Он часто спрашивал:

– Pourquoi ne peux-tu pas m’aimer?[122]

– A cause d’Eleanore[123].

В отеле «Трианон» была золотая рыбка, которую Д’Аннунцио очень любил. Она содержалась в чудесной хрустальной чаше, и Д’Аннунцио обычно кормил ее и разговаривал с ней. Золотая рыбка шевелила плавниками, открывала и закрывала рот, словно отвечая ему.

Однажды, остановившись в «Трианоне», я спросила у метрдотеля:

– Где золотая рыбка Д’Аннунцио?

– Ах, мадам, это печальная история! Д’Аннунцио уехал в Италию и велел нам позаботиться о ней. «Эта золотая рыбка так дорога моему сердцу, – сказал он. – Она символизирует все мое счастье». Время от времени он телеграфировал: «Как поживает мой любимый Адольф?» Однажды Адольф стал плавать медленнее обычного и перестал искать Д’Аннунцио. Я взял его и выбросил в окно. Но тут пришла телеграмма от Д’Аннунцио: «Чувствую, Адольф заболел». Я телеграфировал ему: «Адольф умер прошлой ночью». Д’Аннунцио ответил: «Похороните его в саду. Сделайте ему могилу». Тогда я взял сардинку, завернул ее в серебряную бумагу и, похоронив в саду, поставил крест с надписью: «Здесь покоится Адольф». Вернувшись, Д’Аннунцио спросил: «Где могила моего Адольфа?» Я показал ему могилу в саду, он принес на нее груду цветов и долго стоял, проливая над ней слезы.

Один из моих праздников имел трагический исход. Я оформила студию как тропический сад со столиками на двоих, скрытыми среди густой листвы и редких растений. К этому времени я уже была немного посвящена в различные парижские интриги и могла соединить пары согласно их желанию, хотя это и могло вызвать слезы кое у кого из жен. Все гости были наряжены в персидские костюмы, и мы танцевали под музыку цыганского оркестра. Среди гостей присутствовали Анри Батай и его знаменитый интерпретатор Берта Бади, мои давние друзья.

Как я уже говорила, моя студия с развешанными повсюду на высоту метров пятнадцати голубыми занавесами походила на часовню. Но на верхнем балконе размещалась маленькая комнатка, преобразованная искусством Пуаре в настоящее царство Цирцеи. Черные, как соболий мех, бархатные занавесы отражались в настенных зеркалах в золотых рамах; черный ковер и диван с подушками из восточных тканей завершали убранство комнаты. Окна ее были наглухо закрыты, а дверями служили причудливые проемы, напоминающие этрусские гробницы. Пуаре так сказал о своем творении: «Voilа̀ des lieux où on ferait bien d’autres actes et on dirait bien d’autres choses que dans des lieux ordinaires»[124].

И это правда. Маленькая комнатка была прекрасной, очаровательной, но в то же время опасной. Может, сам характер мебели порождает различия между добродетельными постелями и порочными кушетками, добродетельными стульями и греховными диванами? Во всяком случае, Пуаре оказался прав. В этой комнатке чувствовали и говорили совсем иначе, чем в моей похожей на часовню студии.

На этой вечеринке шампанское лилось рекой, как всегда, когда праздник устраивал Лоэнгрин. В два часа ночи я оказалась в комнатке Пуаре сидящей на диване с Анри Батаем, и, хотя он всегда обращался со мной по-братски, в этот вечер, поддавшись обаянию обстановки, он заговорил и повел себя совсем по-иному. И тут перед нами явился не кто иной, как Лоэнгрин. Увидев меня с Анри Батаем, отраженных в многочисленных зеркалах, он бросился в студию, принялся рассказывать обо мне гостям и заявил, что уходит и никогда больше не вернется. Все это произвело на гостей угнетающее впечатление и моментально изменило мое настроение от комического к трагическому.

– Скорее играйте смерть Изольды, – сказала я Скене, – иначе вечер будет безнадежно испорчен.

Поспешно сбросив вышитую тунику, я облачилась в белое платье. Скене играл на пианино изумительней, чем обычно, а я танцевала до рассвета.

Но вечер имел трагические последствия. Несмотря на нашу невиновность, Лоэнгрин в нее так и не поверил и поклялся никогда со мной больше не встречаться. Тщетно я умоляла его, а Анри Батай, очень расстроенный этим инцидентом, даже написал ему письмо. Все напрасно.

Лоэнгрин лишь дал согласие встретиться со мной в автомобиле. Его проклятия обрушились на мою голову, словно глухой звон адских колоколов. Внезапно он прекратил поток проклятий и, распахнув дверцу автомобиля, вытолкнул меня в ночной мрак. Ошеломленная, долго брела я по улице. Незнакомые мужчины подмигивали мне и нашептывали двусмысленные предложения. Мир, казалось, вдруг превратился в настоящий ад.

Два дня спустя я узнала, что Лоэнгрин уехал в Египет.

Глава 25

Моим лучшим другом и великолепным утешителем в те дни был музыкант Хенер Скене. Он обладал удивительным характером: презирал успех и был абсолютно лишен честолюбия. Он обожал мое искусство и был счастлив аккомпанировать мне. Он восхищался мной сильнее, чем все, кого я когда-либо знала. Изумительный пианист, обладавший стальными нервами, он часто играл мне всю ночь напролет: одну ночь – симфонии Бетховена, другую – весь цикл «Кольца Нибелунгов», начиная «Золотом Рейна» и кончая «Гибелью богов».

В январе 1913 года мы совершили совместное турне по России. Во время этой поездки произошло странное происшествие. Однажды, прибыв в Киев на рассвете, мы наняли сани и поехали в отель. Еще не вполне пробудившись ото сна, я вдруг совершенно отчетливо увидела стоящие вдоль дороги два ряда гробов, но не обычных, а детских. Я сжала руку Скене.

– Посмотрите, – сказала я, – все дети… все дети умерли!

– Но там ничего нет, – принялся он уверять меня.

– Как? Неужели вы не видите?

– Нет, там ничего нет, кроме снега, – сугробы по обе стороны дороги. Какая странная галлюцинация, это от усталости.

Днем, желая отдохнуть и успокоить нервы, я отправилась в русскую баню. В России в банях ряды деревянных полок стоят в жарком помещении. Я лежала на одной из таких полок, а банщица вышла, и вдруг мне стало плохо от жары, и я упала на мраморный пол.

Банщица нашла меня лежащей на полу без сознания, так что меня пришлось отнести в гостиницу. Послали за врачом, и он поставил диагноз: легкое сотрясение мозга.

– Вам ни в коем случае нельзя сегодня танцевать, у вас лихорадка.

– Но я ужасно боюсь разочаровать публику.

И я настояла на том, чтобы отправиться в театр.

Программа состояла из произведений Шопена. В конце вечера я вдруг сказала Скене:

– Сыграйте Траурный марш Шопена.

– Но почему? – изумился он. – Вы никогда его не танцевали.

– Не знаю. Сыграйте.

Я настаивала так решительно, что он подчинился, и я стала танцевать под звуки марша. Я исполняла, как человек, передвигаясь медленным неуверенным шагом, несет на руках своего умершего ребенка к месту последнего успокоения. Средствами танца я показывала, как тело опускается в могилу и, наконец, душа, высвободившись от оков тела, взмывает ввысь к свету – происходит воскресение.

Когда я закончила и занавес упал, наступила необычайная тишина. Я подняла глаза на Скене. Он был смертельно бледен и дрожал. Он взял мои руки в свои. Они были холодны как лед.

– Больше никогда не просите меня играть это, – умоляюще сказал он. – Я почувствовал саму смерть. Я даже ощущал аромат белых цветов… похоронных цветов. Я увидел детские гробы… гробы…

Мы оба были потрясены и взволнованы, думаю, некий дух явил нам в тот вечер предзнаменование того, чему суждено было произойти.

Когда мы вернулись в Париж в апреле 1913 года, Скене снова исполнил этот марш для меня в конце большой программы в «Трокадеро». После длительного молчания, исполненного почти религиозного благоговения, публика разразилась бурными аплодисментами. Некоторые женщины тихо плакали, иные истерически рыдали.

Наверное, прошлое, настоящее и будущее подобны длинной дороге. За каждым поворотом существует участок дороги, только мы не видим его и думаем: вот будущее, но будущее где-то там ждет нас.

После исполненного мной в Киеве Траурного марша я стала испытывать странное предчувствие надвигающегося зла, и это меня очень угнетало. По возвращении в Берлин я дала несколько представлений, но я постоянно пребывала в плену желания создать танец о человеке, идущем по земле вперед, внезапно его сокрушает ужасный удар, но, раненный, он поднимается после этого жестокого удара судьбы, возможно устремляясь к новым надеждам.

Моих детей, остававшихся во время гастролей по России с Элизабет, теперь привезли в Берлин. Они были здоровыми и пребывали в хорошем настроении, постоянно танцевали, как само воплощение радости. Мы вместе вернулись в Париж в мой просторный дом в Нёйи.

Снова я жила в Нёйи со своими детьми. Часто я стояла на балконе, не замеченная Дейрдре, и смотрела, как она придумывает свои танцы. Она также танцевала под стихи своего сочинения – маленькая детская фигурка в большой голубой студии, нежным ребяческим голоском говорящая: «А теперь я птичка, я летаю так, так высоко среди облаков» и «Ну а теперь я цветок, который смотрит на птичку и раскачивается туда-сюда». Наблюдая за ее изысканной грацией и красотой, я мечтала о том, что она, возможно, продолжит мою школу. Она была моей лучшей ученицей.

Патрик тоже начинал танцевать под свою собственную странную музыку. Но он никогда не позволял мне учить себя.

– Нет, – серьезно заявлял он. – Патрик сам станцует свой танец.

Я жила в Нёйи, работая в студии, читая часами в своей библиотеке, играя в саду с детьми и обучая их танцу, и была вполне счастлива и опасалась только новых гастролей, которые могли разлучить меня с детьми. А поскольку они становились с каждым днем все прекраснее, мне было все труднее набраться мужества, чтобы покинуть их. Я всегда предчувствовала появление великого артиста, который будет сочетать одновременное создание музыки и танца, и, когда мой малыш танцевал, мне казалось, что он сможет стать тем, кто создаст новый танец, рожденный новой музыкой.

Теперь меня связывали с моими обожаемыми детьми не только живые узы плоти и крови, но возникла связь более высокого уровня, почти сверхчеловеческого свойства – связь искусства. Они оба страстно любили музыку и всегда просили позволения остаться в студии, когда Скене играл или я работала. При этом они сидели так тихо, с такими напряженными лицами, что меня просто пугало, как столь юные создания могут проявлять столь серьезное внимание.

Помню, как однажды великий музыкант Рауль Пюньо[125] играл Моцарта. Дети вошли на цыпочках и стояли по обе стороны пианино, пока он играл. Когда он закончил, они одновременно просунули свои белокурые головки ему под руки и посмотрели на него с таким восхищением, что он изумился и воскликнул:

– Откуда спустились эти ангелы – ангелы Моцарта?

Они засмеялись и, вскарабкавшись ему на колени, уткнулись лицами в его бороду.

Я смотрела на эту прекрасную группу с нежным чувством, но что, если бы я тогда знала, как близки они все трое к той мрачной земле, «откуда ни один путник не возвращается»!

Стоял март. Я танцевала то в «Шатле», то в «Трокадеро», но, несмотря на то что каждый «пробный камень» моей жизни демонстрировал счастье, постоянно испытывала какую-то странную подавленность.

Однажды вечером в «Трокадеро» я снова исполнила Траурный марш Шопена, Скене аккомпанировал на органе; и снова я ощутила на своем лбу ледяное дыхание и почувствовала тот же сильный запах белых тубероз и погребальных цветов. Дейрдре, прелестная белая фигурка в центральной ложе, при виде того, как я танцую это, внезапно разразилась слезами, словно ее маленькое сердечко разбилось, и воскликнула:

– О, почему моя мама такая печальная и несчастная?

То была первая слабая нота трагической прелюдии, которой было суждено положить конец всем надеждам и естественным радостям жизни – навсегда. Думаю, хотя иногда и кажется, будто человек продолжает жить, но есть горести, которые убивают. Тело еще влачит жалкое существование на земле, но дух сокрушен – сокрушен навечно. Люди говорят об облагораживающем влиянии горя. Могу только сказать, что эти последние несколько дней, предшествующие удару, в действительности были последними днями моей духовной жизни. С тех пор мною владело только одно желание: бежать… бежать… бежать от всего этого ужаса, и вся моя жизнь представляет собой непрерывную цепь побегов от всего этого, напоминающих скитания Вечного жида или Летучего Голландца; вся моя жизнь теперь лишь призрачный корабль, бегущий по призрачному океану.

По странному стечению обстоятельств психические события находят отражения в материальных объектах. Когда Пуаре оформлял для меня ту экзотическую и таинственную квартиру, о которой я говорила, он поместил на каждой позолоченной двери по двойному черному кресту. Поначалу я находила этот дизайн только оригинальным и эксцентричным, но постепенно эти двойные черные кресты стали воздействовать самым странным образом.

Я уже говорила, что, несмотря на все внешне благополучные обстоятельства моей жизни, я постоянно испытывала подавленность, своего рода зловещее предчувствие, и порой по ночам просыпалась, дрожа от страха. Я держала ночник включенным и однажды при его неясном свете увидела, как из двойного черного креста напротив моей кровати возникла какая-то фигура, закутанная в черное, она приблизилась к изножью кровати и пристально посмотрела на меня полными сострадания глазами. На мгновение меня сковал ужас, затем я включила все освещение, и фигура исчезла, но эта странная галлюцинация, явившаяся передо мной впервые, затем время от времени повторялась.

Я была так обеспокоена этим, что однажды вечером за обедом, который устраивала моя добрая приятельница миссис Рейчел Бойер, поведала ей обо всем. Она встревожилась и с присущей ей добротой настояла на том, чтобы тотчас же позвонить своему врачу.

– У вас, по-видимому, какое-то нервное заболевание, – предположила она.

Приехал молодой симпатичный врач Рене Баде. Я рассказала ему о своих видениях.

– Ваши нервы, очевидно, перенапряжены, вам следует на несколько дней поехать за город.

– Но я даю по контракту концерты в Париже, – возразила я.

– Что ж, поезжайте в Версаль – это так близко, что вы сможете приезжать на автомобиле, а свежий воздух пойдет вам на пользу.

На следующий день я рассказала об этом милой няне своих детей. Она очень обрадовалась.

– Версаль будет полезен детям, – заметила она.

Мы упаковали несколько чемоданов и уже собирались ехать, как вдруг у ворот появилась и медленно двинулась вперед по тропинке тонкая фигура, закутанная в черное. Были ли это мои переутомленные нервы или та же самая фигура, которая являлась мне по ночам из двойного креста? Она приблизилась ко мне.

– Я убежала только для того, чтобы повидать вас, – сказала она. – Вы недавно приснились мне во сне, и я почувствовала, что непременно должна увидеть вас.

Тогда я узнала ее. Это была старая королева Неаполя. Всего несколько дней назад я посещала ее вместе с Дейрдре. Тогда я сказала:

– Дейрдре, мы едем к королеве.

– О, тогда я должна надеть свое robe de fête?[126] – cказала Дейрдре. Так она называла маленькое платьице, созданное для нее Пуаре, искусно сделанное одеяние с множеством вышитых оборок.

Я провела много времени, обучая ее делать настоящий придворный реверанс, и ей это очень нравилось, но в последний момент она вдруг разразилась слезами и пробормотала:

– О, мама, я боюсь ехать к настоящей королеве.

Наверное, бедная малышка Дейрдре думала, что ей предстоит предстать перед настоящим двором, как в сказочной пантомиме, но, когда мы оказались в восхитительном маленьком домике на окраине Буа и ее представили хрупкой изысканной женщине с седыми волосами, уложенными короной, она предприняла отважную попытку сделать придворный реверанс, а затем, смеясь, бросилась в открытые ей навстречу королевские объятия. Она больше не боялась королевы, представлявшей собой воплощение доброты и милосердия.

В тот день, когда королева явилась в своей траурной вуали, я сообщила ей, что мы уезжаем в Версаль, и объяснила, по какой причине. Она сказала, что с радостью поедет с нами, это будет настоящим приключением. По дороге, охваченная внезапным порывом нежности, она заключила в объятия двух моих малышей и прижала их к груди, но, когда я увидела две белокурые головки, погруженные в черное, я снова ощутила ту странную тревогу, которую так часто испытывала в последнее время.

В Версале мы весело попили чай вместе с детьми, а потом я проводила королеву Неаполя домой. Никогда не встречала я более приятного, симпатичного и интеллигентного существа, чем сестра злосчастной Елизаветы.

Когда я проснулась на следующее утро в прелестном парке отеля «Трианон», все мои страхи и дурные предчувствия рассеялись. Врач прав, мне была необходима поездка за город. Ах, если бы там оказался хор из древнегреческой трагедии! Он напомнил бы случай, как, пытаясь идти противоположной дорогой, чтобы избежать несчастья, мы идем напрямик к нему, как это произошло с несчастным Эдипом. Если бы я не уехала в Версаль, чтобы избавиться от преследующих меня видений нависшей надо мной смерти, то мои дети три дня спустя не встретили бы смерть на той же дороге.

Я помню тот вечер очень хорошо, поскольку никогда прежде так не танцевала. Я не была больше женщиной, а превратилась в пламя радости, в огонь, во взмывающие ввысь искры, в дым, поднимающийся, кружась, от сердец зрителей. И после дюжины вызовов на прощание я исполнила «Музыкальное мгновение», а пока я танцевала, что-то пело в душе: «Жизнь и Любовь… Высочайший восторг, и в моей власти даровать это тем, кто в этом нуждается». Вдруг мне показалось, будто Дейрдре сидит у меня на одном плече, а Патрик на другом, находясь в абсолютном равновесии, и, когда я во время танца переводила взгляд от одного к другому, я видела смеющиеся, радостные детские лица, детские улыбки, и мои ноги не знали усталости.

После выступления меня ждал большой сюрприз: Лоэнгрин, которого я не видела уже несколько месяцев со времени его отъезда в Египет, пришел ко мне в уборную. Казалось, на него произвели большое впечатление мои танцы в этот вечер и наша встреча, и он предложил поужинать вместе у Огастина в отеле на Елисейских Полях. Мы пришли и ждали его у накрытого стола. Проходили минуты, прошел час… Но он так и не пришел. Подобное отношение заставило меня сильно разнервничаться. Я знала, что он ездил в Египет не один, но, тем не менее, была рада его видеть, так как всегда любила его и жаждала показать ему его сына, который в отсутствие своего отца рос сильным и красивым мальчиком. Но когда наступило три часа, а он не пришел, я, испытывая горькое разочарование, отправилась к детям в Версаль.

Изнуренная волнениями, вызванными выступлением на спектакле и утомительным ожиданием, я бросилась на постель и заснула глубоким сном.

Рано утром меня разбудили дети; они, как это было у нас заведено, со смехом прыгнули ко мне на кровать. Затем мы, по обыкновению, позавтракали вместе.

Патрик шалил больше обычного, он забавлялся, переворачивая стулья, и падение каждого стула встречал громким, радостным криком.

И тут произошел странный случай. Накануне кто-то, мне так и не удалось узнать, кто именно, прислал мне два прекрасно переплетенных тома Барбе Д’Оревильи[127]. Я протянула руку и взяла один из томиков со стоящего рядом стола. Я только было собиралась побранить Патрика за то, что он слишком шумит, как открыла наугад страницу, и мой взгляд упал на имя Ниоба, затем следовали такие слова: «Belle, et mère d’enfants dignes de toi, tu souriais quand on te parlait de l’Olympe. Pour te punir, les flèches des Dieux atteignirent les têtes dévouées de tes enfants, que no protégea pas ton sein découvert»[128].

Няне даже пришлось сказать:

– Патрик, пожалуйста, не шуми так, ты мешаешь маме.

Она была милой, доброй, самой терпеливой в мире женщиной и обожала обоих детей.

– О, пусть он шумит! – воскликнула я. – Только представьте себе, няня, во что превратилась бы жизнь без их шума.

И мне в голову пришла мысль, насколько пустой и мрачной была бы жизнь без них – ведь дети больше, чем мое искусство, и в тысячу раз больше, чем любой мужчина, наполняли мою жизнь счастьем. Я читала дальше: «Quand il ne resta plus de poirine a` percer que la tienne, tu la tournas avidement du côtè d’où venaient les coups… et tu attendis! Mais en vain, noble et malheureuse femme. L’arc des Dieux était détendu et se jouait de toi…

Tu attendis ainsi, – toute la vie, – dans un desespoir tranquille et sombrement contenu. Tu n’avais pas jete les cris familiers aux poitrines humaines. Tu devins inerte, et l’on ra-conte que tu fus changee en rocher pour exprimer l’inflexibilite de ton coeur…»[129]

Когда я закрыла книгу, внезапный страх сжал мне сердце. Я раскрыла объятия и позвала обоих детей, и, когда мои руки обхватили их, я внезапно ощутила, как слезы подступили к глазам. Помню каждое слово и каждый жест этого утра. Как часто бессонными ночами я перебирала в памяти каждую минуту и предавалась бесплодным размышлениям, почему никакое видение не предостерегло меня и не позволило предотвратить того, чему предстояло случиться.

Было тихое серое утро. Окна были раскрыты в парк, где деревья облачались в первые цветы. Впервые в этом году я ощутила острый прилив радости, которая обычно охватывает нас в первые мягкие весенние дни. Очарование весны и вид моих детей, таких цветущих, красивых и счастливых, вселили в меня такую радость, что я выпрыгнула из постели и принялась танцевать с ними, причем все трое заливались смехом. Няня смотрела на нас и тоже улыбалась.

Внезапно зазвонил телефон. Я услышала голос Лоэнгрина. Он попросил меня приехать в город и привезти с собой детей. «Я хочу видеть их». Он не видел их уже четыре месяца. Я с радостью подумала, что эта встреча может принести примирение, которого я так жаждала, и я шепотом сообщила эту новость Дейрдре.

– О, Патрик! – воскликнула она. – Угадай, куда мы сегодня поедем?

Как часто потом мне слышался детский голосок: «Угадай, куда мы сегодня поедем?»

Мои бедные, хрупкие, прекрасные дети, если бы я только знала в тот день, какая жестокая судьба вас ждет. Куда, куда вы отправились в тот день?

Затем няня сказала:

– Мадам, кажется, собирается дождь, может, лучше оставить детей дома?

Как часто, словно в каком-то ужасном кошмаре, я слышала ее предостережение и проклинала себя за то, что не поняла его. Но я полагала, что встреча с Лоэнгрином пройдет намного проще, если рядом будут дети.

По дороге из Версаля в Париж в автомобиле, держа в объятиях своих малышей, я преисполнилась новой надежды и веры в жизнь. Я была уверена, что, увидев Патрика, Лоэнгрин забудет все свои обиды на меня, и мечтала о том, что наша любовь возродится и послужит по-настоящему великой цели.

Перед отъездом в Египет Лоэнгрин купил большой участок земли в центре Парижа, намереваясь построить там театр для моей школы. Театр, который станет местом встреч и небесами обетованными для всех великих артистов мира. Я надеялась, что Дузе найдет здесь подходящее обрамление для своего божественного искусства, а Муне-Сюлли сможет претворить в жизнь давно вынашиваемое честолюбивое стремление исполнить трилогию «Эдип-царь», «Антигона» и «Эдип в Колоне».

Обо всем этом я думала по дороге в Париж, и мое сердце наполнялось светом надежды. Этому театру не суждено было быть построенным, а Дузе – обрести достойный ее храм, и Муне-Сюлли умер, не реализовав свою мечту сыграть трилогию Софокла. Почему мечты актеров почти всегда остаются неосуществленными?

Все произошло именно так, как я думала. Лоэнгрин был рад снова увидеть своего малыша и Дейрдре, которую нежно любил. Мы весело пообедали в итальянском ресторанчике, где съели много спагетти, выпили кьянти и поговорили о будущем нашего замечательного театра.

– Это будет Театр Айседоры, – заявил Лоэнгрин.

– Нет, – возразила я. – Это будет Театр Патрика, ведь Патрик великий композитор, который создаст танец под музыку будущего.

После ленча Лоэнгрин сказал:

– Я чувствую себя таким счастливым сегодня. Не поехать ли нам в Салон юмористов?

Но у меня была назначена репетиция. Так что Лоэнгрин взял с собой нашего юного друга Г. де С., который был с нами. А я с детьми и с няней вернулась в Нёйи. У дверей театра я спросила няню:

– Может, вы войдете и подождете?

Но она возразила:

– Нет, мадам, полагаю, нам лучше вернуться. Малышам нужно отдохнуть.

Тогда я поцеловала их и сказала:

– Я тоже скоро вернусь.

На прощание малышка Дейрдре прижала губы к оконному стеклу, я наклонилась и поцеловала стекло с другой стороны в том месте, где были прижаты ее губы. Прикосновение к холодному стеклу оставило в душе жутковатое впечатление.

Я вошла в свою огромную студию. До начала репетиции оставалось время. Решив немного отдохнуть, я поднялась в свою комнату и бросилась на кушетку. Там стояли цветы и лежала коробка конфет, которую кто-то прислал. Я взяла одну конфету и неторопливо съела, размышляя: «В конце концов, я очень счастлива, может быть, даже самая счастливая женщина в мире. Мое искусство, успех, богатство, любовь, но главное – мои прекрасные дети».

Я лениво ела конфеты и, улыбаясь про себя, думала: «Лоэнгрин вернулся, все будет хорошо», как вдруг до меня донесся странный нечеловеческий крик.

Я повернула голову. Вошел Лоэнгрин, шатаясь, как пьяный. Колени его подкосились, он упал передо мной, и с губ его сорвались слова:

– Дети… дети… погибли!

Помню, как меня охватило какое-то странное оцепенение, лишь в горле ощущала жжение, словно проглотила тлеющие угли. Но я не могла понять, что произошло. Я заговорила с ним очень мягко, попыталась успокоить его, уверяла его, что этого не может быть.

Затем пришли другие люди, но я все еще не могла осознать происшедшего. Вошел какой-то мужчина с черной бородкой. Мне сказали, что это врач.

– Это неправда, – сказал он. – Я спасу их.

Я поверила ему, хотела пойти с ним, но меня удержали. Теперь-то я знаю – они так поступили, потому что не хотели, чтобы я узнала, что в действительности никакой надежды нет. Все боялись, что от потрясения я сойду с ума, но я пребывала в состоянии какой-то экзальтации. Я видела, что все вокруг плачут, но сама не плакала, напротив, испытывала огромное желание утешить каждого. Теперь, оглядываясь назад, мне трудно постигнуть свое странное душевное состояние. Означало ли это, что на меня снизошел дар ясновидения, и я поняла, что смерти не существует и две эти маленькие холодные восковые фигурки не мои дети, а всего лишь сброшенные ими одеяния и что души моих детей продолжают жить в сиянии и будут жить вечно?

Только дважды издается этот материнский, почти нечеловеческий крик – при рождении и при смерти, ибо, почувствовав в своих ладонях эти маленькие холодные ручки, которые уже никогда не ответят на мое пожатие, я услыхала свой крик, точно такой же, как при их рождении. Почему такой же – ведь один крик величайшей радости, другой – горя? Не знаю почему, но только знаю, что они одинаковые. Разве во всей вселенной существует не один крик, включающий в себя скорбь, радость, исступленный восторг и сильнейшую боль, – материнский крик сотворения?

Как часто, направляясь утром по какому-нибудь незначительному поручению и встретив на пути мрачную, зловещую процессию христианских похорон, мы, содрогнувшись, вспоминаем обо всех, кого любим, и стараемся не допустить мысли, что когда-нибудь мы тоже будем оплакивать кого-то в такой же траурной процессии. С раннего детства я испытывала сильнейшее отвращение ко всему, что связано с церковью и церковной догмой. Чтение Ингерсолла, Дарвина и языческой философии усилило это отвращение. Я восстаю против современного брачного кодекса, а современный способ похорон считаю отвратительным и безобразным до варварства. Как в свое время мне хватило мужества отказаться выйти замуж и крестить своих детей, так и теперь, после их смерти, я не согласилась принять нелепый ритуал, называемый христианским погребением. У меня было только одно желание – преобразовать эту ужасную трагедию в красоту. Горе было слишком велико для слез. Я не могла плакать. Ко мне приходили толпы плачущих друзей, толпы людей стояли в саду и на улице, рыдая, но я не плакала и выражала желание, чтобы эти люди, приходившие в трауре выразить свое сочувствие, преобразовались в красоту. Я не переоделась в черное. К чему менять платье? Я всегда считала ношение траура нелепым и необязательным. Огастин, Элизабет и Реймонд поняли, чего я хочу, и воздвигли в студии огромный холм из цветов, и первое, что я услышала, когда ко мне вернулась способность что-то воспринимать, был оркестр Колонна, исполнявший прекрасный плач из «Орфея» Глюка.

Но как трудно в один день изменить безобразные инстинкты и создать красоту. Будь моя воля, не было бы ни зловещих мужчин в черных цилиндрах, ни катафалков, ничего из того никчемного, безобразного маскарада, который превращает смерть вместо возвышенного переживания в мрачный ужас. Как прекрасно поступил Байрон, когда сжег тело Шелли на погребальном костре у моря! Но в нашей цивилизации я смогла найти только одну альтернативу, хотя и не столь прекрасную, – в кремации.

Как мне хотелось, прощаясь с останками моих детей и их милой няней, какого-то жеста, какого-то последнего яркого акцента. Не сомневаюсь, настанет день, когда мировой разум восстанет против этих безобразных церковных ритуалов и создаст исполненную красоты последнюю церемонию для своих усопших. Крематорий уже представляет собой большой прогресс по сравнению со зловещим обычаем предавать тела земле. Наверно, многие думают так же, как и я, но конечно же мое стремление уйти от прежних обычаев встретило осуждение и негодование со стороны ортодоксальных приверженцев церковных догм, которые сочли, что, желая проститься с любимыми мной существами в обстановке гармонии, цвета, света и красоты и предавая их тела кремации, вместо того чтобы зарыть в землю на съедение червям, я проявляю себя бессердечной и ужасной женщиной. Сколько же придется ждать, прежде чем в нашей среде разум восторжествует в жизни, в любви… в смерти!

Я приехала в мрачный склеп крематория и увидела перед собой гробы, скрывшие в себе золотистые головки, сжатые, похожие на цветы, ручонки, быстрые маленькие ножки – все, что я любила и что теперь будет предано огню и превратится в жалкую горстку пепла.

Я вернулась в свою студию в Нёйи. Во мне созрело твердое намерение покончить с собой. Как я могла продолжать жить, потеряв своих детей? И только слова обступивших меня маленьких девочек, учениц моей школы: «Айседора, живи ради нас. Разве мы не твои дети тоже?» – пробудили меня и заставили постараться утешить скорбь этих детей, горько оплакивавших смерть Дейрдре и Патрика.

Если бы горе пришло ко мне намного раньше, может, я сумела бы преодолеть его; если бы оно пришло позже, возможно, не стало бы столь ужасным, но в тот момент, когда я находилась в полном расцвете сил и жизненной энергии, оно совершенно подточило меня. Если бы великая любовь объяла меня и унесла прочь… Но Лоэнгрин не ответил на мой призыв.

Реймонд и его жена Пенелопа уезжали в Албанию, чтобы работать с беженцами. Брат уговорил меня присоединиться к ним. Я выехала вместе с Элизабет и Огастином в Корфу. Когда мы приехали в Милан, где должны были провести ночь, меня поместили в ту же комнату, в которой четыре года назад я провела несколько часов, полных сомнений, решая, произвести ли на свет Патрика, и вот он родился, явился на свет с лицом ангела из моего видения в соборе Святого Марка и умер.

Когда снова посмотрела в недобрые глаза дамы на портрете, казалось говорившей: «Не это ли я предсказывала – все ведет к смерти?» – я почувствовала такой ужас, что выбежала в коридор и стала умолять Огастина отвезти меня в другой отель.

Мы сели на судно, прибывшее из Бриндизи, и одним прекрасным утром прибыли в Корфу. Казалось, вся природа радуется и улыбается, но я не находила в ней утешения. Те, кто был со мной рядом, говорят, что целыми днями и неделями я сидела, устремив взгляд в пространство. Я не замечала времени, вступив на угрюмую землю уныния, где не существует желания ни жить, ни двигаться. Когда встречаешь настоящее горе, невозможно его выразить ни жестами, ни словами. Словно Ниобея, превращенная в камень, я сидела и ждала уничтожения в смерти.

Лоэнгрин находился в Лондоне. Если бы он приехал ко мне, возможно, мне удалось бы выбраться из этой ужасной, подобной смерти, комы. Возможно, если бы я ощутила объятия теплых любящих рук, смогла бы вернуться к жизни.

Однажды, попросив, чтобы никто меня не беспокоил, я, сложив руки на груди, безжизненно лежала в постели в своей комнате с затемненными окнами и вновь и вновь повторяла свое мысленное послание Лоэнгрину: «Приди ко мне. Ты мне нужен. Я умираю. Если ты не придешь, я последую за детьми».

Я снова и снова повторяла это, словно слова литании. Поднявшись, я обнаружила, что уже полночь. Затем я уснула тревожным сном.

На следующее утро Огастин разбудил меня, держа телеграмму в руке.

«Ради бога, сообщите, что с Айседорой. Немедленно выезжаю в Корфу. Л.».

Последующие дни я ждала с первым проблеском надежды, явившимся мне во мраке.

Однажды утром явился бледный и взволнованный Лоэнгрин.

– Я думал, ты умерла, – сказал он.

И он рассказал мне, что однажды днем, когда я послала ему свое сообщение, я предстала перед ним туманным видением у изножья его кровати и произнесла именно те слова, которые так часто повторяла: «Приди ко мне. Приди ко мне. Ты мне нужен. Если ты не придешь, я умру». Получив доказательство существования телепатической связи между нами, я прониклась надеждой, что это непосредственное проявление любви сможет избавить меня от страданий, вызванных несчастьями последних дней, вновь пробудить в груди чувства; и мои дети смогут вернуться, чтобы утешить меня на земле. Но этому не суждено было осуществиться. Лоэнгрин не смог вынести моей острой тоски, моей скорби. Как-то утром он уехал – внезапно, без предупреждения. Я видела пароход, отплывающий от Корфу, и знала, что на борту его Лоэнгрин. Я видела, как пароход удалялся по голубой воде, и чувствовала, что снова остаюсь в одиночестве.

Тогда я сказала себе: «Или я должна тотчас же покончить с жизнью, или же изыскать какие-то способы выживания, несмотря на гнетущую боль, терзающую меня день и ночь». Ибо каждую ночь, во сне или наяву, я снова и снова переживала то ужасное последнее утро, слышала голосок Дейрдре: «Угадай, куда мы сегодня поедем», слышала слова няни «Мадам, может, им лучше сегодня не выезжать» и свой решительный ответ: «Вы правы. Оставьте их дома, дорогая няня, оставьте их и не выпускайте сегодня никуда».

Реймонд приехал из Албании. Он, как всегда, был полон энтузиазма.

– Страна в нищете. Деревни разорены, дети голодают. Как ты можешь оставаться здесь, предаваясь своему эгоистическому горю? Приезжай и помоги накормить детей… утешить женщин.

Его уговоры возымели действие. Я снова облачилась в свою греческую тунику и сандалии и последовала за Реймондом в Албанию. У него были в высшей степени оригинальные методы организации лагеря помощи албанским беженцам. Он отправился на рынок в Корфу и приобрел там необработанную шерсть, погрузил ее на нанятое им судно и отвез в Санти-Каранту, главный порт для беженцев.

– Но, Реймонд, как ты собираешься накормить голодных необработанной шерстью? – спросила я.

– Подожди, увидишь, – ответил Реймонд. – Если бы я купил им хлеб, его хватило бы только на сегодняшний день; но я привожу им шерсть, а это для будущего.

Мы высадились на скалистом берегу Санти-Каранты, где Реймонд организовал свой центр. Вывешенное объявление гласило: «Желающие прясть шерсть будут получать по одной драхме в день».

Вскоре выстроилась очередь бедных, худых, изнуренных голодом женщин. За драхму они покупали маис, который греческое правительство продавало в порту.

Вскоре Реймонд снова направил свое небольшое судно в Корфу. Там он отдал распоряжение плотникам сделать ткацкие станки и, вернувшись в Санти-Каранту, объявил: «Кто хочет ткать из шерстяной пряжи ткань с узорами за одну драхму в день?»

Толпы голодных обратились к нему за работой. Эти узоры Реймонд позаимствовал с орнаментов древнегреческих ваз. Вскоре женщины сидели в ряд у моря и ткали, а Реймонд научил их петь в унисон с работой. Когда узоры были вытканы, получились прекрасные покрывала, которые Реймонд отослал в Лондон, где они были проданы с пятидесятипроцентной прибылью. За счет этой прибыли он смог устроить пекарню и стал продавать хлеб в два раза дешевле, чем греческое правительство продавало маис. Таким образом он основал свою деревню.

Мы жили в палатке у моря. Каждое утро на восходе солнца мы погружались в море и плавали. Время от времени у Реймонда оказывались излишки хлеба и картофеля, тогда мы отправлялись через горы в деревню и раздавали хлеб голодным.

Албания – необычайная трагическая страна. Здесь находится первый алтарь Зевсу-громовержцу. Его прозвали громовержцем, потому что в этой стране и зимой и летом постоянно бушуют грозовые бури и льют проливные дожди. Мы бродили под этими ливнями в своих туниках и сандалиях, и я поняла, что мокнуть под дождем гораздо веселее, чем гулять в макинтоше.

Я стала свидетельницей множества трагических зрелищ. Мать, сидящая под деревом с грудным младенцем на руках, за нее цепляются еще трое или четверо малышей, все они голодны и не имеют пристанища. Их дом сожгли турки, мужа и отца убили, скот угнали и урожай уничтожили. И вот сидит несчастная женщина с оставшимися у нее детьми. Таким, как она, Реймонд раздал много мешков с картофелем.

Мы возвращались в лагерь усталыми, но в то же время мне в душу закрадывалось странное ощущение счастья. Мои дети умерли, но были другие, голодные и страдающие, разве могла я не жить для них?

Именно в Санти-Каранте, где не было парикмахеров, я впервые подстригла себе волосы и бросила их в море.

Когда здоровье и сила вернулись ко мне, эта жизнь среди беженцев стала для меня невозможной. Без сомнения, существует огромная разница между жизнью артиста и жизнью святого. Во мне пробудилась жажда артистической жизни. Я ощущала, что совершенно невозможно моими ограниченными средствами остановить поток несчастья, который представляли собой албанские беженцы.

Глава 26

Однажды я почувствовала, что должна покинуть эту страну многочисленных гор, огромных скал и бурь, и сказала Пенелопе:

– Чувствую, что не могу больше смотреть на все эти страдания. Мне очень хочется сидеть в мечети с одной неяркой лампой и ощущать под ногами персидские ковры. Я устала от всех этих дорог. Не совершить ли нам небольшой побег в Константинополь?

Пенелопа с радостью согласилась. Мы сменили наши туники на обычные платья и сели на судно, направляющееся в Константинополь. Днем я оставалась в своей каюте на палубе, а по ночам, когда другие пассажиры спали, я, накинув на голову шарф, выходила на залитую лунным светом палубу. У борта парохода, опираясь на поручни и тоже глядя на луну, часто стояла фигура, облаченная во все белое, включая перчатки из белой лайковой кожи. Это был молодой человек, державший в руке маленькую черную книжечку, которую время от времени читал, а затем принимался бормотать нечто похожее на заклинание. Его лицо, бледное и измученное, освещали прекрасные темные глаза, оно было обрамлено черными как смоль волосами.

Когда я приблизилась к нему, незнакомец заговорил со мной.

– Я осмелился обратиться к вам, – сказал он, – потому что испытываю такое же горе, как и вы, и теперь возвращаюсь в Константинополь, чтобы утешить свою матушку, пребывающую в огромной печали. Месяц назад ей сообщили о трагическом самоубийстве моего старшего брата, а едва прошло две недели, как последовала новая трагедия – самоубийство моего второго брата. У нее остался только я. Но как я могу утешить ее, когда и сам пребываю в таком отчаянии, что считаю для себя наилучшим выходом последовать за своими братьями?

Мы разговорились, и молодой человек рассказал, что он актер, а маленькая книжечка в его руке – экземпляр «Гамлета», роль которого он разучивает.

На следующий вечер мы снова встретились на палубе, словно два несчастных призрака, каждый из которых поглощен своими мыслями, но в то же время каждый находил некоторое успокоение в присутствии другого. Мы оставались на палубе до зари.

Когда прибыли в Константинополь, его встретила и обняла высокая красивая женщина в глубоком трауре.

Мы с Пенелопой остановились в отеле «Пейра палас» и первые два дня провели в прогулках по Константинополю, главным образом по узким улочкам Старого города. На третий день ко мне явилась неожиданная посетительница. Это была мать моего печального друга по путешествию, женщина, встречавшая его. Охваченная огромной болью, она пришла ко мне, показала портреты двоих своих прекрасных сыновей, которых недавно потеряла, и сказала:

– Они умерли, их невозможно вернуть, но я пришла к вам, чтобы умолять помочь мне спасти последнего, Рауля. Я чувствую, что он собирается последовать за своими братьями.

– Что я могу сделать? – спросила я. – И в чем заключается опасность?

– Он уехал из города и находится сейчас в маленькой деревушке Сан-Стефано, совершенно один на вилле. Он уезжал в таком отчаянии, что я опасаюсь самого худшего. Вы произвели на него столь глубокое впечатление, что, мне кажется, могли бы заставить его увидеть всю безнравственность подобного поступка, ощутить жалость к матери и вернуть его к жизни.

– Но в чем причина его отчаяния? – спросила я.

– Я знаю об этом не больше, чем о причине самоубийства его братьев. Красивые, молодые, удачливые, почему они стремились только к смерти?

Растроганная мольбой матери, я пообещала поехать в деревню Сан-Стефано и сделать все, что в моих силах, чтобы образумить Рауля. Швейцар сказал мне, что дорога слишком каменистая, по ней почти невозможно проехать на автомобиле. Так что я отправилась в порт и наняла маленькое буксирное судно. Дул ветер, и воды Босфора были неспокойны, но мы благополучно добрались до деревушки. Я нашла виллу Рауля по описанию его матери. Это был белый дом, стоящий в саду в уединенном месте неподалеку от старинного кладбища. Колокольчика не было. Я постучала, но не получила ответа. Толкнула дверь и, обнаружив, что она не заперта, вошла. Комната нижнего этажа была пуста, и я, преодолев короткий марш ведущих наверх ступеней, открыла другую дверь и нашла Рауля в маленькой выбеленной комнатке с белыми стенами, полом и дверями. Он лежал на кушетке с белым покрывалом, одетый, как и на пароходе, в белый костюм и безукоризненно чистые перчатки. Рядом с кушеткой стоял маленький столик, на котором стояла хрустальная ваза с белой лилией, рядом лежал револьвер.

Сам юноша, который, как полагаю, не ел два или три дня, пребывал в далекой стране, и мой голос едва ли доходил до него. Я пыталась вернуть его к жизни, говорила о его матери, сердце которой разрывается от боли из-за смерти его братьев, и, наконец, взяла его за руку и почти силой отвела на ожидавшее нас буксирное судно, из предосторожности не взяв револьвер.

По дороге он плакал не переставая и отказался возвращаться в дом своей матери, тогда я уговорила его поехать в мои апартаменты в отель «Пейра палас», где попыталась выведать у него причину его глубокого горя, так как мне казалось, что даже смерть братьев не могла привести его в такое состояние. Наконец он прошептал:

– Да, вы правы, причина не в гибели моих братьев, а в Сильвио.

– Кто эта Сильвио? Где она? – спросила я.

– Сильвио самое прекрасное существо на свете, – ответил Рауль. – Он здесь, в Константинополе, со своей матерью.

Узнав, что Сильвио юноша, я была немного ошеломлена, но, поскольку всегда являлась последовательницей Платона и, считала его «Федра» самой изысканной из когда-либо написанных песен любви, была не так сильно шокирована, как могли быть шокированы другие на моем месте. Я считаю, что высшее проявление любви – это чистое духовное пламя, и оно не зависит от пола.

Я намеревалась любой ценой сохранить жизнь Раулю и, воздержавшись от дальнейших комментариев, просто спросила:

– Какой телефонный номер у Сильвио?

Вскоре я услышала по телефону голос Сильвио, милый голос, который, казалось, исходил из столь же приятной души.

– Вы должны сейчас же приехать сюда, – сказала я.

Вскоре он появился. Это был прелестный юноша лет восемнадцати. Так, должно быть, выглядел Ганимед, когда взволновал чувства самого всемогущего из богов – Зевса.

«Это чувство нашло продолжение, и, когда он приближался к нему и обнимал его во время гимнастических упражнений и при других встречах, эти чувства забили фонтаном, который Зевс, влюбленный в Ганимеда, назвал желанием, и затопили любовника. Они входили в его душу и, переполнив ее, снова выплескивались наружу. И словно легкий ветерок или эхо отражается от гладких гор и возвращается туда, откуда пришло, точно так же поток красоты, проходя через глаза, зеркало души, возвращается назад к прекрасному существу в стремительном полете крыльев, наполняя душу любимого ответной любовью. И таким образом он любит, но не знает кого; он не понимает и не может объяснить свое собственное состояние; кажется, будто он заразился слепотой от другого; любовник – это его зеркало, в котором он видит себя, но не осознает этого» (Джауэтт).

Мы пообедали и провели вечер вместе. Позже, сидя на балконе, выходившем на Босфор, я с удовольствием наблюдала, как Рауль и Сильвио ведут тихий доверительный разговор, и это убедило меня, что жизнь Рауля пока вне опасности. Я позвонила его матери и сообщила, что мои усилия увенчались успехом. Бедную женщину охватила такая радость, что она едва могла выразить свою благодарность.

Той ночью я простилась со своими друзьями с ощущением, что совершила доброе дело и спасла жизнь этого прекрасного мальчика, но несколько дней спустя расстроенная мать снова пришла ко мне.

– Рауль вернулся на виллу в Сан-Стефано. Вы должны снова спасти его.

«Такова плата за мою доброту», – подумала я, но не смогла отказать бедной матери. Но на этот раз рискнула взять автомобиль и поехать по дороге, поскольку поездку морем сочла слишком тяжелой. Я позвонила Сильвио и сказала, что он должен поехать со мной.

– Ну а на этот раз в чем причина безумия? – спросила я его.

– Дело в том, – ответил Сильвио, – что я, безусловно, люблю Рауля, но не могу сказать, что люблю его так же, как он меня. Поэтому он говорит, что ему лучше умереть.

Мы выехали на закате и после множества ухабов и толчков приехали на виллу и, взяв ее штурмом, снова привезли впавшего в уныние Рауля в отель, где при участии Пенелопы до поздней ночи обсуждали, как найти эффективное средство против одолевающей Рауля странной болезни.

На следующий день, когда мы с Пенелопой бродили по старым улицам Константинополя, в одном из темных и узких переулков Пенелопа обратила внимание на вывеску на армянском языке, которую ей удалось перевести и которая гласила, что здесь живет гадалка.

– Давай посоветуемся с ней, – предложила Пенелопа.

Мы вошли в старый дом и, поднявшись по лестнице с поворотами и пройдя множество ветхих, грязных коридоров, нашли в дальней комнате старую женщину, склонившуюся над котлом, от которого исходили какие-то странные запахи. Она была армянка, но немного говорила по-гречески, поэтому Пенелопа могла понять ее, и она поведала нам, как во время последней резни, устроенной турками, она в этой комнате стала свидетельницей ужасной гибели всех своих сыновей, дочерей и внуков, включая грудного младенца, и после этого в ней открылся дар ясновидения, и она стала видеть будущее.

– Что ты видишь в моем будущем? – с помощью Пенелопы спросила я ее.

Старая женщина какое-то время всматривалась в пар, поднимающийся от котла, затем произнесла несколько слов, которые Пенелопа перевела мне:

– Она приветствует тебя как дочь солнца. Ты прислана на землю, чтобы даровать великую радость всем людям. Из этой радости возникнет новая религия. После долгих скитаний в конце жизни ты построишь храмы по всему миру. С течением времени ты вернешься в этот город, где тоже выстроишь храм. Все эти храмы будут посвящены Красоте и Радости, потому что ты дочь солнца.

Тогда это поэтическое пророчество показалось мне странным, принимая во внимание то состояние печали и отчаяния, в котором я пребывала.

Затем Пенелопа спросила:

– А какое будущее ждет меня?

Гадалка стала что-то говорить Пенелопе, и я заметила, что последняя побледнела и казалась ужасно испуганной.

– Что она сказала тебе? – спросила я.

– Она сообщает очень тревожные вещи, – ответила Пенелопа. – Говорит, будто у меня есть маленький ягненок, она имеет в виду моего мальчика, Меналкаса. Она говорит: «Ты хочешь еще одного маленького ягненочка», по-видимому подразумевая дочь, которую я всегда надеялась иметь. Но эта мечта никогда не осуществится. А еще она говорит, что я скоро получу телеграмму с сообщением, что один человек, которого я люблю, очень болен, а другой близок к смерти. И, наконец, – продолжала Пенелопа, – она сказала, что я проживу недолго, но на каком-то месте, возвышающемся над миром, мне предстоит последнее созерцание, после которого я покину эту планету.

Пенелопа ужасно расстроилась. Она дала старой женщине немного денег и, попрощавшись с ней, взяла меня за руку и почти побежала по коридорам и вниз по лестнице на узкую улицу, где мы отыскали экипаж, который отвез нас назад в отель.

Когда мы вошли, к нам подошел швейцар с телеграммой. Пенелопа повисла на моей руке, чуть не теряя сознание. Мне пришлось отвести ее наверх в ее комнату, где я открыла телеграмму. Она гласила: «Меналкас очень болен. Реймонд очень болен. Немедленно возвращайся».

Бедная Пенелопа сходила с ума от беспокойства. Мы поспешно побросали вещи в чемоданы, и я осведомилась, когда будет судно на Санти-Каранту. Швейцар сказал, что одно судно отплывает на закате. Но даже в этой спешке я не забыла о матери Рауля и написала ей: «Если вы хотите спасти своего мальчика от угрожающей ему опасности, тотчас же отправьте его из Константинополя. Не спрашивайте меня почему, но, если возможно, пришлите его к пароходу, на котором я уезжаю сегодня в пять часов».

Я не получила ответа, но, когда судно было уже готово отойти, появился Рауль. Казавшийся скорее мертвым, чем живым, он со своим чемоданом поспешно взошел по трапу на борт. Я спросила, есть ли у него билет или каюта, но он не позаботился ни о чем подобном. К счастью, персонал на этих восточных суденышках довольно любезный и услужливый, и, поскольку свободных кают не оказалось, мне удалось договориться с капитаном, чтобы Рауль спал в гостиной моих апартаментов, поскольку я испытывала по отношению к этому мальчику поистине материнскую заботу.

По прибытии в Санти-Каранту мы нашли Реймонда и Меналкаса, охваченных лихорадкой. Я сделала все возможное, чтобы убедить Реймонда и Пенелопу покинуть эту мрачную страну, Албанию, и вернуться со мной в Европу. Я привела с собой корабельного врача, чтобы употребить все его влияние, но Реймонд отказался покинуть своих беженцев и свою деревню, а Пенелопа конечно же не оставила его. Так что мне пришлось покинуть их на заброшенной скале, под прикрытием всего лишь маленькой палатки, над которой проносились настоящие ураганы.

Пароход направился в Триест, мы с Раулем чувствовали себя несчастными, по его щекам постоянно струились слезы. Я телеграфировала, чтобы моя машина встретила меня в Триесте, поскольку страшилась контакта с другими пассажирами поезда, и отправилась через горы на север в Швейцарию.

Здесь мы на некоторое время остановились на Женевском озере. Мы представляли собой странную пару, каждый был погружен в свою печаль, возможно, именно по этой причине мы представляли друг для друга хорошую компанию. Мы проводили дни на маленькой лодочке на озере, и наконец я вырвала у Рауля клятву ради его матери никогда не думать о самоубийстве.

Однажды утром я проводила его на поезд, он возвращался в свой театр. С тех пор я никогда не видела его, но слышала впоследствии, что он сделал очень успешную карьеру и произвел большое впечатление своим исполнением роли Гамлета, и это вполне понятно, ибо кто может произнести фразу «Быть или не быть» с большим пониманием, чем бедняга Рауль? Однако он был так молод, что, надеюсь, сумел обрести счастье.

Предоставленная самой себе в Швейцарии, я постоянно испытывала чувство подавленности и тоски. Я не могла подолгу оставаться на одном месте, но, снедаемая нетерпением, путешествовала по всей Швейцарии на своем автомобиле и, наконец, следуя непреодолимому порыву, вернулась в Париж. Я была совершенно одна, чье-либо общество стало для меня невыносимым. Даже присутствие моего брата Огастина, присоединившегося ко мне в Швейцарии, не смогло разрушить сковавшие меня злые чары. В конце концов я пришла в такое состояние, что даже звук человеческого голоса стал мне противен, а когда люди входили ко мне в комнату, они казались мне далекими и нереальными. Итак, однажды вечером я приехала в Париж и остановилась перед дверью своего дома в Нёйи. Его покинули все, кроме одного старика, присматривавшего за садом и жившего в сторожке привратника.

Я вошла в свою большую студию, и на мгновение вид голубых занавесей напомнил мне о моем искусстве, о моей работе, и я ощутила стремление вернуться к ней. С этой целью я послала за своим другом Хенером Скене, чтобы он аккомпанировал мне, но звук знакомых мелодий только заставил меня разрыдаться. В действительности я плакала впервые. Все окружающее слишком остро всколыхнуло в памяти те дни, когда была счастлива. Вскоре я испытала слуховую галлюцинацию – детские голоса в саду, а однажды, когда я рискнула войти в домик, где они жили, увидела их одежду и разбросанные повсюду игрушки, окончательно сломалась и поняла, что не смогу остаться в Нёйи. Я все же сделала над собой усилие и пригласила кое-кого из друзей.

Но ночью я не могла уснуть, я знала, что река находится в опасной близости к дому, так что в один прекрасный день, не в силах больше выносить эту атмосферу, я снова села в автомобиль и отправилась на юг. Неописуемая боль, терзавшая меня днем и ночью, отступала только тогда, когда я сидела в машине и мчалась со скоростью семьдесят-восемьдесят километров в час.

Я переправилась через Альпы в Италию и продолжила свои странствия – то я оказывалась в гондоле на каналах Венеции и обращалась с просьбой к гондольеру катать меня всю ночь, то оказывалась в старинном городе Римини. Одну ночь я провела во Флоренции, где, как я знала, жил тогда К., я почувствовала огромное желание послать за ним, но, зная, что он теперь обзавелся семьей и остепенился, побоялась, что его присутствие может принести только диссонанс, и решила воздержаться.

Однажды в одном маленьком приморском городке я получила телеграмму: «Айседора, знаю, что вы путешествуете по Италии. Умоляю, приезжайте ко мне. Я сделаю все от меня зависящее, чтобы утешить вас». И подпись: «Элеонора Дузе».

Я так никогда и не узнала, как она обнаружила место моего пребывания, чтобы прислать телеграмму, но когда я прочла магическое имя, то поняла, что Элеонора Дузе – единственный человек, которого я хотела бы видеть. Телеграмма была прислана из Виареджо, находившегося на противоположной от меня стороне мыса. Я тотчас же выехала на своем автомобиле, предварительно отправив ответ, в котором благодарила Элеонору и объявляла о своем прибытии.

В ту ночь, когда я приехала в Виареджо, бушевал сильный шторм. Элеонора жила на небольшой вилле, далеко за городом, но она оставила мне записку в «Гранд-отеле» с просьбой приехать к ней.

Глава 27

На следующее утро я отправилась повидать Дузе, которая жила на розовой вилле за виноградником. Она шла мне навстречу по аллее, увитой виноградными лозами, и была похожа на чудесного ангела. Элеонора заключила меня в свои объятия, а ее дивные глаза излучали такую любовь и нежность, что я почувствовала то же, что, наверное, испытывал Данте, когда встретил в «Раю» божественную Беатриче.

Я осталась жить в Виареджо, черпая мужество в сиянии глаз Элеоноры. Она укачивала меня на руках, успокаивая мою боль, и не только утешала меня, но, казалось, вбирала мою печаль в свою собственную грудь, и я поняла, что не могла выносить общества других людей, потому что они играли комедию, пытаясь утешить меня забвением. Элеонора же говорила: «Расскажите мне о Дейрдре и Патрике» – и заставляла меня повторять все их слова, рассказывать об их привычках, показывать фотографии, которые она осыпала поцелуями и плакала над ними. Она никогда не говорила: «Прекратите горевать», но горевала вместе со мной, и впервые со дня смерти детей я почувствовала, что я не одинока. Ибо Элеонора Дузе являлась сверхчеловеком. Ее сердце было настолько огромным, что могло вместить всю трагедию мира, а душа ее была самой лучезарной из всех, что когда-либо озаряли мрачные печали земли. Часто, когда я гуляла с ней у моря, мне казалось, будто моя голова достигает звезд, а руки касаются горных вершин.

Глядя на горы, она как-то сказала:

– Посмотрите на суровые, неровные склоны Кроче, какими мрачными и пугающими они кажутся рядом с поросшими виноградными лозами и прелестными цветущими деревьями склонами Гилардона. Но если ты посмотришь на вершину темной мрачной Кроче, то заметишь отблеск белоснежного мрамора, ожидающего прихода скульптора, который дарует ему Бессмертие, в то время как Гилардон дает только необходимое для земных человеческих нужд, отличных от его мечтаний. Такова и жизнь артиста – темная, мрачная, трагическая, но способная дать белый мрамор, из которого берут начало человеческие стремления.

Элеонора любила Шелли, и порой в конце сентября, когда часто бушевали бури и над мрачными волнами сверкали молнии, она, показывая на море, говорила:

– Посмотрите, это вспыхивает пепел Шелли – он здесь, бродит по волнам.

Поскольку мне постоянно докучали незнакомые люди, с любопытством глазевшие на меня в отеле, я сняла виллу. Но что заставило меня выбрать именно это место? Большой красный кирпичный дом, стоящий глубоко в лесу среди печальных сосен и окруженный огромной стеной. Если снаружи он выглядел довольно унылым, то изнутри был исполнен неописуемой тоски. Согласно бытовавшей в деревне легенде, здесь некогда жила дама, которой после несчастной страсти к кому-то из высокопоставленных особ австрийского двора, кто-то даже утверждал, будто это был сам Франц-Иосиф, довелось пережить еще одно несчастье: увидеть, как ее сын, родившийся от этой связи, сошел с ума. На верхнем этаже виллы находилась маленькая комнатка с зарешеченными окнами, стены которой были расписаны фантастическими рисунками, а в двери проделано небольшое четырехугольное отверстие, через которое, очевидно, подавали пищу несчастному сошедшему с ума юноше, когда он становился опасным для окружающих. На крыше была построена большая открытая галерея, выходившая одной стороной на море, а другой – на горы.

Такова была моя причуда – снять это мрачное жилище, состоявшее по крайней мере из шестидесяти комнат. Думаю, меня привлекли огороженный сосновый лес и чудесный вид, открывавшийся с галереи. Я спросила Элеонору, не хочет ли она пожить здесь со мной, но она вежливо отказалась и, переехав из своей летней виллы, сняла небольшой белый домик поблизости.

Дузе отличала весьма необычная особенность в области переписки. Если вы находились вдали, в другой стране, она время от времени, примерно раз в три года, могла прислать вам одну длинную телеграмму; но, живя по соседству, присылала очаровательные записочки почти каждый день, а иногда и по два-три раза в день, а затем мы встречались и часто направлялись на прогулку к морю; и Дузе порой говорила:

– Трагический танец совершает прогулку с трагической музой.

Однажды, когда мы с Дузе гуляли у моря, она повернулась ко мне. Заходящее солнце окружило ее голову огненным нимбом. Она долго пытливо всматривалась в мое лицо и наконец сдавленным голосом произнесла:

– Айседора, не ищите, не ищите больше счастья. Вы носите на своем челе печать величайшей несчастливицы на земле. То, что случилось с вами, всего лишь пролог. Не искушайте судьбу снова.

О, Элеонора, если бы я прислушалась к твоему предостережению! Но надежда – это такое живучее растение, которое трудно убить, и, сколько бы ветвей ни обламывать и ни уничтожать, она всегда пустит новые побеги.

Дузе представляла собой величественную фигуру в полном расцвете жизненных сил и ума. Гуляя по берегу, она делала такие большие шаги, как ни одна из женщин, которых я когда-либо встречала. Она не носила корсета, и ее фигура, в то время большая и полная, огорчила бы почитателя моды, но в то же время являла благородное величие. Все в ее облике являлось выражением ее великой измученной души. Часто она декламировала мне отрывки из греческих трагедий или из Шекспира, и, когда я слышала в ее исполнении строки из «Антигоны», я думала, какое же это преступление, что столь великое исполнение не может быть показано миру. Это неправда, будто столь длительное отсутствие Дузе на сцене в период ее зрелости и расцвета ее творческих сил вызвано, как некоторые предпочитают думать, несчастной любовью, или какой-либо иной сентиментальной причиной, или же плохим состоянием здоровья, просто она не находила ни помощи, ни средств, необходимых для воплощения своих идеалов в искусстве. Такова простая позорная правда. Мир, который «любит искусство», покинул эту величайшую в мире актрису, заставив пятнадцать долгих лет чахнуть от тоски в нищете и одиночестве. Когда Морис Гест понял происходящее и организовал для нее турне по Америке, было уже слишком поздно. Она умерла во время этого турне, трогательно пытаясь скопить денег, необходимых ей для претворения своих творческих замыслов, к осуществлению которых стремилась все эти долгие годы.

Я взяла напрокат рояль, чтобы поставить его на вилле, и послала телеграмму своему верному другу Скене, который тотчас же приехал ко мне. Элеонора страстно любила музыку, и каждый вечер он играл ей Бетховена, Шопена, Шумана, Шуберта. Иногда она пела своим низким, хорошо поставленным голосом свою любимую песню «In questa tomba oscura, lascia mia pianga»[130], и при последних словах «Ingrata… Ingrata…»[131] ее голос и лицо принимали столь трагическое и укоризненное выражение, что невозможно было смотреть на нее без слез.

Однажды в сумерках я вдруг встала и, попросив Скене сыграть, станцевала перед ней адажио из Патетической сонаты Бетховена. Это был мой первый танец после 19 апреля, и Дузе поблагодарила меня, заключив в свои объятия и расцеловав.

– Айседора, – сказала она, – что вы здесь делаете? Вы должны вернуться к своему искусству. В этом единственное ваше спасение.

Элеонора знала, что несколько дней назад мне предложили контракт на турне по Южной Америке.

– Соглашайтесь на этот контракт, – убеждала она меня. – Если бы вы только знали, как коротка жизнь и как долго тянутся годы, наполненные скукой, когда нет ничего, кроме скуки! Бегите от скорби и скуки, бегите!

– Fuir, fuir[132], – говорила она, но я ощущала на сердце тяжесть.

И если я могла делать какие-то движения перед Элеонорой, то снова появиться перед публикой казалось мне совершенно невозможным. Все мое существо было слишком истерзано – каждый удар сердца оплакивал детей. Пока я была с Элеонорой, я испытывала облегчение, но ночи на этой унылой вилле, где эхо доносилось из всех пустых мрачных комнат, я проводила в ожидании утра. Затем я вставала и уплывала в море. Я надеялась, что когда-нибудь заплыву так далеко, что не смогу вернуться, но всегда непроизвольно поворачивала к берегу – такова сила жизни молодого тела.

Одним серым осенним днем я гуляла в одиночестве по песчаному берегу и вдруг увидела впереди фигуры своих детей Дейрдре и Патрика, идущих взявшись за руки. Я окликнула их, но они, смеясь, побежали вперед, так что мне было их не догнать. Я побежала за ними, стала их звать, но они вдруг растворились в измороси водяной пыли. Ужасное понимание снизошло на меня: это видение моих детей. Неужели я сошла с ума? На несколько мгновений я ясно почувствовала, что одной ногой переступила грань, отделяющую здравый ум от безумия. Я увидела перед собой сумасшедший дом, тоскливую монотонную жизнь и, охваченная горьким отчаянием, упала лицом вниз и громко зарыдала.

Не знаю, долго ли я так пролежала, но вдруг почувствовала, как чья-то рука коснулась моей головы. Я подняла глаза и увидела прекрасного юношу, который, казалось, сошел со стен Сикстинской капеллы. Он только что вышел из моря и теперь, стоя рядом со мной, произнес:

– Почему вы все время плачете? Могу я что-нибудь сделать для вас… как-то помочь вам?

– Да, – глядя на него, ответила я. – Спасите меня… спасите больше чем мою жизнь… мой разум. Подарите мне ребенка.

Этим вечером мы стояли вместе на крыше моей виллы. Солнце садилось за море, восходящая луна заливала сверкающим светом мраморный склон горы. А когда его сильные молодые руки обхватили меня, его губы прижались к моим и на меня обрушилась вся сила итальянской страсти, я почувствовала, что спасена от горя и смерти и снова возвращена к жизни и любви.

Когда на следующее утро я рассказала обо всем Элеоноре, ее, казалось, это ничуть не удивило. Артисты так часто живут в стране легенд и фантазий, что микеланджеловский юноша, вышедший из моря, чтобы утешить меня, кажется им вполне естественным явлением, и, хотя она терпеть не могла встречаться с незнакомыми людьми, все же милостиво согласилась, чтобы я представила ей своего юного Анджело, и мы посетили его мастерскую – он был скульптором.

– Вы в самом деле считаете его гениальным? – спросила она меня, осмотрев его работы.

– Без сомнения, – ответила я. – Возможно, он станет вторым Микеланджело.

Молодость на удивление эластична. Молодость всему верит, и я почти поверила, что моя новая любовь одержит победу над скорбью. К тому же я так устала от непрекращающейся ужасной боли. Есть одна поэма Виктора Гюго, которую я постоянно перечитывала и в конце концов убедила себя: «Да, они вернутся; они только ждут момента, чтобы возвратиться ко мне». Но увы! Этой иллюзии не суждено было длиться долго.

Оказалось, что мой возлюбленный принадлежал к итальянской семье, придерживавшейся строгих нравов, и был помолвлен с молодой девушкой из такой же итальянской семьи. Он не рассказал мне об этом, но однажды объяснил все это в письме и попрощался со мной. Но я не рассердилась на него. Я чувствовала, что он спас меня от безумия, и знала, что больше не одинока. С тех пор я глубоко погрузилась в мистицизм. Я ощущала, будто души моих детей парят где-то рядом со мной и непременно вернутся, чтобы утешить меня на земле.

Приближалась осень, и Элеонора переехала в свою квартиру во Флоренции. Я тоже покинула свою мрачную виллу. Сначала поехала во Флоренцию, а потом в Рим, где планировала провести зиму. Рождество я встретила в Риме. Оно прошло довольно грустно, но я говорила себе: «Все же я не в могиле сумасшедшего дома, я здесь». И мой верный друг Скене оставался со мной. Он никогда не задавал никаких вопросов, не сомневался – только дарил мне свою дружбу, преклонение и музыку.

Рим – замечательный город для души, исполненной печали. В то время как ослепительная яркость и совершенство Афин сделали бы мою боль еще острее, Рим с его величественными руинами, гробницами и вселяющими вдохновение памятниками – свидетелями стольких ушедших в прошлое поколений – стал для меня своего рода болеутоляющим средством. Особенно мне нравилось бродить ранним утром по Аппиевой дороге, когда между длинными рядами гробниц по ней едут из Фраскати телеги с вином со своими сонными возницами, прислонившимися к бочкам с вином, словно усталые фавны. Мне тогда казалось, будто время перестало существовать. Я напоминала призрак, который уже тысячу лет бродит по Аппиевой дороге, а перед ним простираются обширные пространства Кампании и огромная арка рафаэлевского неба над головой. Порой я, воздев руки к небу, принималась танцевать, – трагическая фигура между рядов гробниц.

По ночам мы со Скене гуляли и часто останавливались у многочисленных фонтанов, которые никогда не переставали струиться из обильных горных источников. Мне нравилось сидеть у фонтана, вслушиваясь в журчание и плеск воды. Часто я сидела так, беззвучно плача, а мой добрый спутник сочувственно сжимал мне руки.

От этих печальных скитаний меня однажды пробудила длинная телеграмма от Лоэнгрина, умолявшего меня во имя моего искусства вернуться в Париж, и под влиянием этого послания я села на поезд, отправляющийся туда. Мы проехали мимо Виареджо. Я увидела между сосен крышу красной кирпичной виллы и вспомнила о проведенных там месяцах, когда в душе сменялись отчаяние и надежда, и о своем божественном друге Элеоноре, которую я теперь покидала.

Лоэнгрин подготовил для меня великолепные апартаменты в отеле «Крийон» с видом на площадь Согласия. Комнаты он заставил цветами. Когда я рассказала ему о том, что произошло со мной в Виареджо, и о своем мистическом сне о реинкарнации детей и возвращении их на землю, он закрыл лицо руками и после нескольких минут борьбы произнес:

– Я впервые пришел к тебе в 1908 году, чтобы помочь тебе, но наша любовь привела нас к трагедии. А теперь давай создадим школу, как ты хочешь, и подарим людям немного красоты на этой грустной земле.

Затем он рассказал мне, что купил большой отель в Белльвю. С его террасы открывался вид на весь Париж, сады спускались к реке, а комнаты могли вместить тысячу человек, и только от меня зависело, чтобы школа существовала постоянно.

– Если ты готова отбросить в сторону личные чувства и жить только ради идеи, – добавил он.

Памятуя о том, какую запутанную смесь горя и катастроф принесла мне жизнь, в которой лишь моя идея всегда сияла ярко, не тускнея, я согласилась.

На следующее утро мы отправились в Белльвю, и с тех пор декораторы и меблировщики стали трудиться под моим руководством, преобразуя довольно заурядный отель в Храм Танца Будущего.

В ходе конкурса, состоявшегося в центре Парижа, было отобрано пятьдесят новых кандидаток, а кроме них, здесь поселились ученицы первой школы и воспитательницы.

В танцевальные залы превратили столовые старого отеля, стены которых задрапировали моими голубыми занавесами. В центре одной длинной комнаты я построила помост с ведущими вниз ступенями. Этот помост мог быть использован для зрителей или для авторов, которые выносили здесь на суд свои новые работы. Я пришла к выводу, что однообразие и скука жизни в обычной школе отчасти связаны с тем, что полы в ней находятся на одном уровне. Поэтому я соединила многие комнаты маленькими коридорчиками, ведущими то вверх, то вниз. Столовая была устроена наподобие английской палаты общин в Лондоне: ряды сидений поднимались со всех сторон ярусами, старшие ученицы и преподаватели сидели наверху, а дети внизу.

Охваченная этой бурной, кипучей жизнью, я вновь обрела мужество приступить к преподаванию, а ученицы схватывали все с удивительной быстротой. За три месяца, прошедшие с момента открытия школы, они добились таких успехов, что вызывали изумление и восхищение у всех представителей творческих профессий, приходивших посмотреть на них. Суббота предназначалась у нас для их посещений. Открытый урок проходил по утрам с одиннадцати до часу дня, а затем Лоэнгрин с присущей ему расточительностью устраивал роскошный ленч для художников и детей. Когда погода улучшилась, ленч стали подавать в саду, а после ленча звучала музыка, поэзия и исполнялись танцы.

Роден, дом которого находился на противоположном холме в Медоне, часто к нам приходил. Он садился в танцевальном зале и делал наброски с танцующих девушек и девочек. Однажды он сказал мне:

– Как жаль, что у меня не было таких моделей, когда я был молод! Модели, которые могут двигаться и движутся согласно законам природы и гармонии! Правда, у меня были прекрасные модели, но никогда не было такой, которая понимала бы науку движения так же, как ваши ученики.

Я купила детям разноцветные накидки с капюшонами, и, когда после занятий в школе они ходили на прогулку в лес, бегали и танцевали там, напоминали стайку прекрасных птиц.

Я верила, что эта школа в Белльвю будет существовать постоянно, я проведу здесь всю оставшуюся жизнь и оставлю в наследство все плоды своей работы.

В июне мы устроили празднество в «Трокадеро». Я сидела в ложе и смотрела, как танцуют мои ученицы. После некоторых номеров программы зрители вставали и разражались криками восторга и радости. По окончании концерта они долго аплодировали и не расходились. Мне кажется, что этот необычайный восторг, вызванный детьми, которые никоим образом не являлись обученными танцовщиками или артистами, был вызван исполненной энтузиазма надеждой на какое-то новое движение в человечестве, которое я смутно предвидела. Это были действительно движения из видения Ницше: «Заратустра танцовщик, Заратустра легкий, он делает знаки оконечностями своих птичьих крыльев, подавая знаки всем птицам, готовый к полету, блаженный обладатель приподнятого душевного состояния».

Это будущие исполнительницы Девятой симфонии Бетховена.

Глава 28

Жизнь в Белльвю начиналась по утрам вспышкой радости. Раздавалось быстрое топанье маленьких ножек по коридору и дружное пение детских голосов. Спустившись, я заставала детей в танцевальном зале; завидев меня, они кричали: «Доброе утро, Айседора!» Разве можно было оставаться мрачным при подобной атмосфере? И хотя часто я искала среди них два недостающих личика и уходила в свою комнату поплакать в одиночестве, но все же находила достаточно мужества, чтобы каждый день обучать их, и прелестная грация их танца вдохновляла меня к жизни.

В 100 году нашей эры на одном из холмов Рима располагалась школа, известная как «Семинария танцующих священников Рима». Ученики этой школы избирались из самых аристократических семей, к тому же они должны были обладать древним незапятнанным родом, датируемым в несколько сот лет. И хотя их обучали разным искусствам и философии, но главным был танец. Они танцевали в театре во время четырех времен года: весной, летом, осенью и зимой. По такому случаю они спускались со своего холма в Рим, где принимали участие в определенных церемониях и танцевали перед людьми для очищения тех, кто смотрел на них. Эти мальчики танцевали с таким пылом и чистотой, что их танец возвышал зрителей и оказывал такое же влияние, как лекарство на больные души. Именно о такой выразительности я мечтала, основывая свою первую школу, и верила, что Белльвю, стоящий на «Акрополе» рядом с Парижем, будет иметь такое же значение для города и его художников, как школа танцующих священников в Риме.

Каждую неделю в Белльвю являлась целая толпа художников со своими альбомами, так как школа уже стала источником вдохновения, из которого были почерпнуты сотни эскизов и множество моделей танцующих фигур, которые существуют сегодня. Я мечтала, что благодаря этой школе может возникнуть новый идеал взаимоотношений художника и его модели и под воздействием вида моих учениц, движущихся под музыку Бетховена и Сезара Франка, танцующих хоры греческой трагедии или читающих Шекспира, модель перестанет быть жалким безгласным созданием, которое мы видим сидящим в мастерской художника, но станет живым, подвижным идеалом высочайшего выражения жизни.

Более того, Лоэнгрин вернулся к столь трагически прерванному замыслу построить театр на холме Белльвю и превратить его в Фестивальный театр, куда жители Парижа будут приходить по праздничным дням, и создать при нем симфонический оркестр.

Он снова призвал архитектора Луи Сью, в библиотеке снова были расставлены заброшенные прежде макеты театра, и уже было намечено место для фундамента. Я надеялась, что в этом театре мне удастся осуществить свою давнюю мечту – соединить вместе искусство музыки, трагедии и танца в наиболее чистой их форме. Здесь Муне-Сюлли, Элеонора Дузе или Сюзан Депре будут играть Эдипа, Антигону, Электру, а мои ученицы танцевать хоры. Здесь же я надеялась отметить столетие со дня смерти Бетховена исполнением Девятой симфонии при участии тысячи моих учениц. Я мысленно представляла тот день, когда они спустятся с холма, как на празднике панафиней, переправятся через реку, выйдут у Дома инвалидов, продолжат свою священную процессию до Пантеона, а там почтят память какого-нибудь великого государственного деятеля или героя.

Каждый день я часами обучала своих учениц; когда я слишком уставала и не могла больше стоять, то облокачивалась на кушетку и учила с помощью движений рук и ладоней. Мои педагогические возможности раздвинулись до безграничности. Стоило мне только протянуть руки к ученицам, как они принимались танцевать. Дело даже не в том, что я учила их танцевать, казалось, будто я открывала путь, по которому дух танца опускался на них.

Мы планировали исполнить «Baкханок» Еврипида, и мой брат Огастин, который должен был исполнить роль Диониса, знал ее наизусть и читал нам ее каждый вечер, или же одну из пьес Шекспира, или «Манфреда» Байрона. Д’Аннунцио, восторженно относившийся к школе, часто завтракал или обедал с нами.

Небольшая группа учениц первой школы, превратившихся теперь в высоких юных девушек, помогала мне обучать малышей. Было трогательно наблюдать за теми огромными переменами, которые произошли в них, и за тем, как уверенно и со знанием дела они продолжали мое обучение.

Но в июле этого 1914 года какая-то странная подавленность снизошла на землю. Я ощущала ее, да и дети тоже. Когда мы располагались на террасе, откуда открывался вид на Париж, дети часто сидели молча и выглядели угнетенными. Огромные черные тучи собрались в небе. Казалось, над землей нависла какая-то жуткая сверхъестественная пауза. Я чувствовала это, и мне казалось, будто движения ребенка, которого я в себе носила, были слабее и не такими энергичными, как движения рожденных прежде детей.

Наверное, я устала и от попыток претворить горе и траур в новую жизнь. В июле Лоэнгрин предложил отправить учеников школы в Англию, чтобы они провели каникулы в его доме в Девоншире. Так что однажды утром они все зашли парами, чтобы попрощаться со мной. Они должны были провести август у моря и вернуться в сентябре. С их отъездом дом опустел, и, несмотря на все мои усилия, я становилась жертвой жесточайшей депрессии. Я чувствовала себя ужасно усталой и часами сидела на террасе с видом на Париж, и мне все более и более отчетливо представлялось, будто какая-то опасность надвигается с востока.

Однажды утром пришли зловещие вести об убийстве Кальметта, погрузившие весь Париж в состояние беспокойства и мрачных предчувствий. Это было трагическое событие – предвестие еще большей трагедии. Кальметт всегда был большим другом моего искусства и моей школы, и я была потрясена и опечалена этой новостью.

Я ощущала тревогу и страх. Теперь, когда дети уехали, Белльвю казался таким огромным и тихим, а большой танцевальный зал – таким грустным. Я пыталась успокоить свои страхи мыслью о том, что скоро родится ребенок, дети вернутся и Белльвю снова станет средоточием жизни и радости, но часы медленно тянулись до тех пор, пока однажды утром мой друг доктор Боссон, наш частый гость в то время, не вошел с побелевшим лицом, держа в руке газету, где я прочла заголовки, сообщающие об убийстве эрцгерцога. Затем поползли слухи, вскоре подтвердившиеся, о неизбежности войны. Насколько правдиво утверждение, будто предстоящие события отбрасывают перед собой тень. Теперь я знала, что черная тень, которая, как я ощущала в течение последнего месяца, нависла над Белльвю, была война. В то время как я мечтала о возрождении искусства театра и праздников огромной человеческой радости и восторга, другие силы планировали войну, смерть, бедствия, и увы! – как могли противостоять мои незначительные силы натиску всего этого?

1 августа я ощутила первые приступы боли приближающихся родов. Под моими окнами выкрикивали новости о мобилизации. День был жарким, и окна раскрыты. Мои крики, мои страдания, моя боль сопровождались грохотом барабанов и голосом глашатая.

Моя подруга Мэри внесла в комнату колыбельку, занавешенную белым муслином. Я не могла отвести глаз от колыбели. Я верила, что Дейрдре или Патрик возвращаются ко мне. Продолжали бить барабаны. Мобилизация – война – война. «Неужели война?» – думала я. Но мой ребенок должен родиться, и ему так тяжело появиться на свет. Незнакомый врач занял место моего друга Боссона, получившего приказ присоединиться к армии и уехавшего. Врач постоянно повторял: «Мужайтесь, мадам». К чему говорить «мужайтесь» несчастному созданию, разрываемому ужасной болью? Было бы куда лучше, если бы он сказал мне: «Забудьте о том, что вы женщина; что вы должны переносить боль с достоинством, и весь прочий вздор, забудьте обо всем, кричите, вопите, завывайте…» Но было бы еще лучше, если бы он проявил достаточно гуманизма и дал мне немного шампанского. Но у этого врача была своя система, которая заключалась в том, чтобы говорить: «Мужайтесь, мадам». Сиделка была ужасно расстроена и постоянно твердила: «Madam, c’est la guerre – c’est la guerre»[133]. А я думала: «У меня будет мальчик, но он слишком мал, чтобы идти на войну».

Наконец я услышала детский крик – он кричал, значит, жил. Как бы ни был велик мой страх и ужас перед этим годом, но они исчезли под воздействием огромной потрясающей радости. Траур, печаль и слезы, долгое ожидание и боль – все компенсировалось этим великим моментом радости. Безусловно, если существует Бог, то он грандиозный театральный режиссер. Все эти долгие часы горя и страха преобразились в радость, когда мне на руки положили прекрасного малыша, мальчика.

Но барабаны продолжали бить. Мобилизация – война – война.

«Неужели война? – удивлялась я. – Какое мне до этого дело? Мой ребенок здесь, в безопасности, у меня на руках. Пускай воюют. Какое мне дело?»

Так эгоистична человеческая радость. За моим окном и дверью раздавался топот бегущих ног и голоса – рыдания женщин, призывы, разговоры по поводу мобилизации, а я держала на руках ребенка и осмеливалась перед лицом всеобщей беды чувствовать себя невероятно счастливой, вознесенной на небеса от необычайной радости снова держать на руках своего ребенка.

Наступил вечер. Моя комната заполнилась людьми, пришедшими разделить со мной радость по поводу рождения ребенка.

– Теперь ты снова станешь счастливой, – говорили они.

Затем один за другим все вышли, и я осталась наедине с ребенком. Я прошептала:

– Кто ты, Дейрдре или Патрик? Ты вернулся ко мне.

Вдруг маленькое создание посмотрело на меня и стало задыхаться, долгий свистящий звук сорвался с ледяных губ ребенка. Я позвала сиделку, она пришла, посмотрела, в тревоге схватила ребенка и унесла; из другой комнаты до меня стали доноситься голоса, требующие подать кислород… горячую воду…

Через час исполненного муки ожидания ко мне вошел Огастин и сказал:

– Бедняжка Айседора, твой ребенок… умер…

Наверное, в этот момент я достигла вершины страдания, какое только можно испытать на земле, так как с этой смертью я словно снова пережила смерть других… Это было повторение прежней боли, еще более усиленное.

Вошла моя подруга Мэри и, рыдая, вынесла колыбель. Из соседней комнаты доносился стук молотка, забивавшего маленький гробик, ставший единственной колыбелью моего малыша. Эти удары молотка, казалось, ударяли мне прямо по сердцу, словно последние ноты полного отчаяния. Я лежала там, растерзанная и беспомощная, и тройной фонтан слез, молока и крови хлынул из меня.

Один из друзей пришел навестить меня и сказал:

– Что значит твое личное горе? Война уже требует сотни жертв, раненых и умирающих уже присылают назад с фронта.

Вполне естественно, что я отдала Белльвю под госпиталь.

В те дни войны, возможно, многие испытывали исступленный восторг. Это удивительное проявление открытого неповиновения, изумительный энтузиазм, которому суждено было привести к целым милям разоренных земель и кладбищам, – правильно это было или нет? Безусловно, в настоящий момент это кажется довольно бессмысленным, но можем ли мы судить? А Ромен Роллан, сидящий в Швейцарии, думая надо всем этим, вызывал на свою бедную, полную мыслей голову проклятия одних и благословения других.

Во всяком случае, все мы были охвачены пламенем, и даже артисты говорили: «Какой смысл в искусстве? Мальчики отдают свои жизни. Солдаты отдают свои жизни – а какой смысл в искусстве?» Если бы я в то время обладала большим умом и более развитым чувством, то возразила бы: «Искусство выше жизни» – и осталась бы в своей студии создавать искусство. Но я пошла за всеми прочими и сказала: «Возьмите все эти кровати, возьмите этот дом, созданный для искусства, и сделайте госпиталь, чтобы выхаживать раненых».

Однажды в мою комнату зашли два носилочных санитара и спросили, не хочу ли я осмотреть свой госпиталь. Поскольку я не могла ходить, они переносили меня из комнаты в комнату на носилках. Я увидела, что во всех комнатах со стен сняли барельефы, изображающие вакханок и танцующих фавнов, нимф и сатиров, так же как и мои драпировки и занавесы, а вместо барельефов поместили дешевые темные фигурки Христа на золотом кресте, предоставленные одним из католических складов. В дни войны их появилось тысячи. Я подумала о бедных раненых солдатах, о том, как они впервые будут приходить в сознание, и о том, насколько им было бы приятнее увидеть комнаты такими, какими они были прежде. Почему они должны смотреть на этого несчастного темного Христа, распятого на золотом кресте? Какое это грустное зрелище для них.

Из моего замечательного танцевального зала голубые занавесы тоже исчезли, и появились бесконечные ряды коек, ждущие страдальцев. Библиотека, где на полках стояли томики поэтов для посвященных, теперь превращена в операционную, ожидающую мучеников. На меня в моем тогдашнем состоянии вид всего этого произвел глубокое впечатление. Мне казалось, будто Дионис полностью побежден. Здесь было царство Христа после Распятия.

Вскоре после этого я впервые услыхала тяжелые шаги носилочных санитаров, несущих раненых.

Белльвю! Мой Акрополь, который был источником вдохновения, академией более возвышенной жизни, вдохновляемой философией, поэзией и великой музыкой. С этого дня искусство и гармония исчезли, и в твоих стенах раздались мои первые крики – крики раненой матери и ребенка, напуганного и изгнанного из этого мира военным барабаном. Мой храм искусства был превращен в Голгофу мученичества и в конце концов в склеп кровавых ран и смерти. Там, где я когда-то думала о божественных мелодиях, теперь раздавались только хриплые крики боли.

Бернард Шоу говорит, что до тех пор, пока люди мучают и убивают животных и поедают их мясо, у нас будут войны. Я думаю, что все здравомыслящие думающие люди должны придерживаться такого же мнения. Все учащиеся моей школы были вегетарианцами и росли сильными и красивыми на диете из овощей и фруктов. Порой во время войны, когда я слышала крики раненых, то вспоминала крики животных на бойне и думала: как мы мучаем бедных, беззащитных созданий, так же и боги мучают нас. Кто может любить эту ужасную вещь, которая называется войной? Наверное, любители поесть мяса; раз убив, ощущаешь необходимость снова убивать, – убивать птиц, животных, трепетных, охваченных ужасом оленей, охотиться на лис.

Мясник в своем залитом кровью фартуке побуждает к кровопролитию и убийству. Почему бы и нет? От того, чтобы перерезать горло молоденького теленка, до того, чтобы перерезать горло своим братьям и сестрам, всего один шаг. Пока мы сами представляем собой живые могилы убитых животных, как мы можем ожидать идеальных условий на земле?

Когда ко мне вернулась способность передвигаться, мы с Мэри покинули Белльвю и отправились к морю. Мы проезжали через военную зону, и, когда я называла свое имя, со мной обращались с величайшей любезностью. Когда часовой произнес: «Это Айседора, пропустите ее», я ощутила это высочайшей честью, которая когда-либо мне оказывалась.

Мы приехали в Довиль и поселились в отеле «Норманди». Я ощущала себя очень усталой и больной и была рада найти этот приют, где можно было отдохнуть. Но недели проходили, а я пребывала все в том же состоянии апатии и чувствовала такую слабость, что едва могла выходить на берег, чтобы подышать свежим ветерком с океана. Наконец, почувствовав, что я по-настоящему больна, я послала в госпиталь за врачом.

К моему изумлению, он не пришел, но прислал уклончивый ответ. Не имея рядом с собой никого, кто мог бы позаботиться обо мне, я оставалась в отеле «Норманди» слишком больная, чтобы строить какие-либо планы на будущее.

В тот период времени отель стал убежищем многих известных парижан. В соседних с нашими комнатах поселилась графиня де ля Беродьер, у которой гостил поэт граф Робер де Монтескье. После обеда мы часто слышали его голос, легким фальцетом декламирующий его стихи, и среди постоянно доходивших до нас известий о войне было так удивительно слышать, как он с исступленным восторгом провозглашал власть Красоты.

Саша Гитри тоже пребывал в «Норманди» и каждый вечер в вестибюле гостиницы развлекал восхищенных слушателей неистощимым запасом рассказов и анекдотов.

Только когда курьер с фронта привозил нам новости о мировой трагедии, наступал зловещий час понимания происходящего.

Но вскоре эта жизнь стала вызывать у меня отвращение, и, поскольку я была слишком больна, чтобы путешествовать, я сняла меблированную виллу. Она называлась «Черное и белое», и там все: ковры, занавески, мебель – действительно было черным и белым. Нанимая виллу, я сочла ее чрезвычайно шикарной, но до тех пор, пока не стала жить там, не понимала, как угнетающе она может действовать.

Перевезенная из Белльвю, где все было пронизано надеждой на мою школу, искусство, будущую обновленную жизнь, в этот маленький черно-белый домик у моря, я оказалась здесь в одиночестве, больная и несчастная. Но пожалуй, хуже всего была болезнь. Я едва могла найти в себе силы на короткую прогулку по берегу. С сентябрьскими штормами пришла осень. Лоэнгрин написал, что мою школу перевезли в Нью-Йорк в надежде найти там для нее пристанище на время войны.

Однажды, когда я чувствовала себя еще более несчастной, чем обычно, я отправилась в госпиталь, чтобы найти врача, отказавшегося прийти ко мне. Я отыскала невысокого человека с черной бородкой, и было ли то плодом моего воображения, или он действительно повернулся, чтобы спастись бегством, когда увидел меня? Я приблизилась к нему и спросила:

– Доктор, вы что-то имеете против меня, раз не приходите, когда я приглашаю вас? Неужели вы не понимаете, что я по-настоящему больна и вы нужны мне?

Он пробормотал какие-то извинения и пообещал прийти на следующий день, при этом вид у него был какой-то загнанный.

На следующее утро начались осенние бури. Волны высоко вздымались, лил проливной дождь. Врач пришел на виллу «Черное и белое».

Я безуспешно пыталась разжечь огонь, но труба сильно дымила. Врач проверил мой пульс и задал обычные вопросы. Я рассказала ему о горе, постигшем меня в Белльвю, – об умершем младенце. Он продолжал смотреть на меня, словно погруженный в галлюцинацию.

Вдруг он крепко обнял меня и принялся ласкать.

– Вы не больны! – воскликнул он. – Только ваша душа больна, она больна от отсутствия любви. Единственное, что может излечить вас, – это любовь, любовь, и только любовь.

Одинокая, усталая, печальная, я не могла не почувствовать благодарности за этот страстный и спонтанный взрыв чувства. Я посмотрела в глаза этого странного доктора и увидела любовь и вернула ее со всей печальной силой своей израненной души и тела.

Каждый день после работы в госпитале он приходил ко мне на виллу. Он мне рассказывал о страшных событиях дня, о страданиях раненых, о безнадежных операциях – словом, обо всех ужасах этой ужасной войны.

Иногда я ходила вместе с ним на ночные дежурства, когда весь обширный госпиталь, разместившийся в казино, спал и только центральный ночной свет горел. То тут, то там кто-то из бодрствующих мучеников поворачивался с усталым вздохом или стоном, врач переходил от одного к другому, то произнося утешающее слово, то давая попить, то предоставляя благословенную анестезию.

И после этих тяжелых дней и исполненных сострадания ночей этот странный человек испытывал потребность в любви и страсти, в одно и то же время трогательной и дикой, и из этих пламенных объятий и часов сводящего с ума наслаждения мое тело восставало исцеленным, так что я снова могла гулять у моря.

Однажды ночью я спросила этого странного врача, почему он отказался прийти, когда я позвала его в первый раз. Он не ответил на мой вопрос, но в его глазах появилось выражение такой боли, такой трагедии, что я побоялась продолжать расспросы. Но мое любопытство возросло. Здесь крылась какая-то тайна. Я чувствовала, что мое прошлое каким-то образом связано с его отказом ответить на мой вопрос.

1 ноября, в День поминовения усопших, я стояла у окна виллы, и вдруг мне бросилось в глаза, что садовый участок, окруженный черными и белыми камнями, имел вид двух могил. Подобное восприятие сада превратилось в своего рода галлюцинацию, и я не могла смотреть на него без содрогания. И действительно, я казалась пойманной в сеть страданий и смерти, целый день проводя в одиночестве на вилле или бродя по холодному и пустынному побережью. Поезд за поездом прибывали в Довиль с трагическим грузом раненых и умирающих. Когда-то модное казино, которое еще в прошлом сезоне оглашалось звуками джаз-банда и смеха, превратилось в огромный караван-сарай страданий. Я все чаще становилась жертвой меланхолии, а страсть Андре с каждой ночью становилась все мрачнее в своей фантастической напряженности. Часто, когда я считала этот отчаянный его взгляд взглядом человека, преследуемого ужасными воспоминаниями, он так отвечал на мой вопрос: «Когда ты все узнаешь, мы расстанемся. Ты не должна спрашивать меня».

Однажды ночью я проснулась и увидела, что он склонился надо мной и наблюдает за мною спящей. Отчаяние в его глазах было слишком ужасным, и я не выдержала.

– Скажи мне, в чем дело, – взмолилась я. – Я больше не могу выносить этой зловещей тайны.

Он отошел от меня на несколько шагов и остановился, склонив голову и пристально глядя на меня, – невысокий, коренастый человек с черной бородой.

– Ты не узнаешь меня? – спросил он.

Я посмотрела. Туман рассеялся. Я вскрикнула. В памяти всплыл тот ужасный день. Врач, который пришел и подал мне надежду. Тот, который пытался спасти моих детей.

– Теперь ты знаешь, как я страдаю, – сказал он. – Когда ты спишь, ты так похожа на свою маленькую девочку, когда она там лежала. Я так старался спасти ее… несколько часов я пытался вдохнуть в нее свое дыхание… свою жизнь… через ее маленький ротик… отдать ей свою жизнь…

Его слова причинили мне такую огромную боль, что я проплакала весь остаток ночи, и его несчастье, казалось, было не меньше моего.

С этой ночи я поняла, что любила этого человека со страстью, которой не осознавала, но по мере того, как наша любовь и взаимное влечение нарастали, возрастали и его галлюцинации, и, проснувшись однажды ночью, я опять увидела, что эти глаза, полные невыразимой скорби, снова устремлены на меня, и я поняла, что его одержимость может привести нас обоих к безумию.

На следующий день я шла по побережью все дальше и дальше, охваченная ужасным желанием никогда не возвращаться ни на мрачную виллу «Черное и белое», ни к окружающей меня там любви, подобной смерти. Я так долго шла, что наступили сумерки, затем совсем стемнело, и только тогда я поняла, что должна возвращаться. Начинался прилив, и часто мне приходилось идти через подступающие волны. Хотя было очень холодно, я ощущала огромное желание повернуться к волнам лицом, войти прямо в море и раз и навсегда положить конец невыносимому горю, от которого я не могла найти избавления ни в искусстве, ни в рождении нового ребенка, ни в любви. При каждой новой попытке спастись я находила только разрушение, боль и смерть.

На полпути к вилле я встретила Андре. Он был очень встревожен, так как нашел мою шляпку, которую я в своем отчаянии уронила на берегу, и подумал, что я решила найти конец своему горю в морских волнах. Когда, пройдя несколько миль по берегу, он увидел меня живой и невредимой, то расплакался, как ребенок. Мы пошли обратно к вилле, пытаясь утешить друг друга, но мы поняли, что расставание совершенно неизбежно, если мы хотим сохранить здравый рассудок, ибо наша любовь со своей ужасной одержимостью могла привести только к смерти или к сумасшедшему дому.

Произошло еще одно событие, еще более усугубившее мое горе. Я послала в Белльвю за чемоданом с теплой одеждой, и вот чемодан доставили на виллу, но отправители перепутали, и когда я открыла его, то обнаружила там одежду Дейрдре и Патрика. Когда у меня перед глазами снова оказались эти вещи – маленькие костюмчики, которые они носили в последнее время, пальтишки, туфельки и маленькие шапочки, – я снова услышала тот крик, который уже слышала, когда увидела их лежащих мертвыми, – странный, протяжный, жалобный крик, в котором не узнала своего голоса, словно из моего горла вырвался крик какого-то смертельно раненного животного.

Когда вернулся Андре, он нашел меня лежащей без сознания на открытом чемодане и сжимающей в руках детскую одежду. Он отнес меня в соседнюю комнату, а чемодан куда-то унес, и я его больше никогда не видела.

Глава 29

Когда Англия вступила в войну, Лоэнгрин превратил свой замок в Девоншире в госпиталь, а учениц моей школы, среди которых были дети всех национальностей, для их безопасности отправил в Америку. Огастин и Элизабет, сопровождавшие учениц в Америку, часто присылали мне телеграммы с просьбой присоединиться к ним, так что наконец я решилась поехать.

Андре отвез меня в Ливерпуль и посадил на большой кюнардовский пароход[134], направлявшийся в Нью-Йорк.

Я ощущала такую усталость и печаль, что совершенно не покидала своей каюты и выходила на палубу только по ночам, когда другие пассажиры спали. Встретившие меня в Нью-Йорке Огастин и Элизабет были потрясены происшедшей со мной переменой и моим болезненным видом.

Я нашла свою школу расположившейся на вилле – счастливая группа беженцев войны. Сняв большую студию на углу Четвертой авеню и Двадцать третьей улицы, я развесила свои голубые занавесы, и мы снова приступили к работе.

Приехав из истекающей кровью героической Франции, я с возмущением наблюдала равнодушие Америки к войне, и однажды вечером после представления в «Метрополитен-опера» я накинула на себя красную шаль и сымпровизировала «Марсельезу». Это был призыв к молодым людям Америки подняться на защиту высочайшей цивилизации нашей эпохи – той культуры, которая пришла в мир через Францию. На следующее утро в газетах появились полные энтузиазма заметки. В одной из них писали:

«Мисс Айседора Дункан заслужила необычайную овацию в конце программы после страстного воплощения «Марсельезы», когда публика несколько минут стоя аплодировала ей… Ее благородные позы подражали классическим фигурам парижской Триумфальной арки. У нее были обнажены плечи, и одна из поз произвела огромное впечатление на публику изображением прекрасных фигур Рюда на знаменитой арке. Зрители разразились одобрительными возгласами и криками «браво» при виде живого воплощения благородного искусства».

Моя студия вскоре превратилась в место встреч поэтов и художников. С этих пор ко мне вернулось мужество, и, узнав, что недавно построенный театр «Сенчери» свободен, я взяла его в аренду на сезон и приступила к созданию своих дионисий.

Но снобистский вид театра раздражал меня. С тем чтобы преобразовать его в греческий театр, я убрала все места для оркестра и расстелила голубой ковер, по которому мог передвигаться хор, а безобразные ложи прикрыла большими голубыми занавесами и с труппой, состоящей из тридцати пяти актеров, восьмидесяти музыкантов и ста певцов, поставила трагедию «Эдип» с моим братом Огастином в заглавной роли, мы же с ученицами выступили в роли хора.

Мои зрители были главным образом жителями Ист-Сайда, которые, между прочим, в современной Америке принадлежат к подлинным любителям искусства. Высокая оценка моего искусства со стороны Ист-Сайда так меня растрогала, что я отправилась туда со всей своей школой и оркестром и дала бесплатное представление в «Идиш театре», и если бы мне позволили средства, то осталась бы там, чтобы танцевать перед этими людьми, души которых были созданы для музыки и поэзии. Но увы! Подобное предприятие оказалось дорогостоящим экспериментом и привело меня к полному банкротству. Обращаясь к некоторым нью-йоркским миллионерам, я слышала в ответ: «Но почему вы хотите исполнять греческую трагедию?»

В тот период времени весь Нью-Йорк сходил с ума по джазу. Мужчины и женщины из высшего общества, молодые и старые, проводили время в огромных салонах таких отелей, как «Балтимор», танцуя фокстроты под варварские пронзительные вопли негритянского оркестра. Меня пригласили на один или два таких вечера с танцами, но я не могла сдержать своего негодования при виде подобного зрелища в тот момент, когда Франция истекает кровью и так нуждается в помощи Америки. По правде говоря, вся атмосфера в целом в 1915 году внушала мне отвращение, и я намеревалась вернуться со своей школой в Европу. Но у меня не было денег, чтобы заплатить за билеты. Я забронировала места на пароходе «Данте Алигьери», направлявшемся обратным рейсом в Европу, но мне не хватало денег, чтобы расплатиться. За три часа до отхода парохода у меня все еще не было необходимой суммы, как вдруг в мою студию вошла молодая, скромно одетая американка и спросила, правда ли, что мы уезжаем в этот день в Европу.

– Видите, – сказала я, показывая на детей, одетых в дорожные плащи, – мы все уже готовы, но нам не хватает денег, чтобы рассчитаться за билеты.

– А сколько вам нужно? – спросила она.

– Около двух тысяч долларов, – ответила я.

При этих словах эта необычайная молодая женщина достала бумажник, отсчитала два банкнота по тысяче долларов каждая и, положив их на стол, сказала:

– Очень рада помочь вам хотя бы в такой мелочи.

Я с изумлением посмотрела на незнакомку, которой никогда прежде не видела и которая предоставила в мое распоряжение такую большую сумму без какой-либо расписки. Я могла только вообразить, будто она какая-то неизвестная миллионерша. Но впоследствии я узнала, что это не так, и для того, чтобы предоставить мне эти деньги, она накануне продала все свои акции и облигации.

Вместе со множеством других людей она пришла нас проводить к проходу. Ее звали Руфь. Руфь сказала: «Твои люди станут моими людьми; твои пути станут моими». И такой Руфью она осталась для меня навсегда.

Нам запретили исполнять «Марсельезу» в Нью-Йорке, но, когда мы стояли на палубе, у каждого ребенка в рукаве был спрятан маленький французский флаг, и я предупредила детей, что, когда раздастся свисток и корабль отойдет от берега, мы станем размахивать флагами и петь «Марсельезу», что мы и проделали, к своему удовольствию и огромному беспокойству находившихся на пристани чиновников.

Моя подруга Мэри, пришедшая проводить меня, в последний момент не смогла вынести мысли о разлуке, без багажа и паспорта прыгнула на палубу и, сказав: «Я еду с вами», присоединилась к нашему пению.

Итак, под пение «Марсельезы» мы покинули богатую, жадную до удовольствий Америку 1915 года и отправились в Италию со своей теперь бродячей школой. Мы прибыли в Неаполь в тот день, когда страна была охвачена огромным энтузиазмом. Италия решила вступить в войну. Мы все были чрезвычайно рады тому, что вернулись, и приняли участие в прекрасном празднике. Помню, как я обратилась к толпе окруживших и пристально разглядывавших нас крестьян и рабочих: «Благодарите Бога за то, что живете в такой прекрасной стране, и не завидуйте Америке.

Здесь, на этой замечательной земле голубых небес, виноградников и оливковых деревьев, вы богаче, чем любой американский миллионер».

В Неаполе мы обсудили путь нашего дальнейшего следования. Мне очень хотелось отправиться в Грецию и оставаться в Копаносе до конца войны. Но эта идея напугала моих старших учениц, путешествовавших с немецкими паспортами, так что я решила искать убежища в Швейцарии, где мы могли выступить с серией концертов.

С этой целью мы сначала отправились в Цюрих. В отеле «Бар дю Лак» тогда остановилась дочь известного американского миллионера. Я решила, что мне предоставляется замечательная возможность заинтересовать ее своей школой, и однажды днем отправила детей танцевать перед ней на лужайке. Они представляли собой такое прелестное зрелище, что я подумала: американка непременно растрогается, но, когда подошла к ней и попыталась обсудить вопрос о помощи моей школе, она ответила: «Да, они, может быть, и милые, но совершенно меня не интересуют. Я занимаюсь только анализом собственной души». Она уже многие годы изучала доктора Юнга, последователя знаменитого Фрейда, и целыми днями записывала сны, которые видела предыдущей ночью.

Летом, чтобы жить поближе к своим ученицам, я поселилась в отеле «Бо Риваж» в Уши. У меня были прелестные комнаты с балконом, выходившим на озеро. Я сняла помещение, напоминающее огромный барак, которое прежде использовалось в качестве ресторана, и, завесив его стены голубыми занавесами, которые никогда не переставали нас вдохновлять, преобразовала его в храм, где преподавала детям и танцевала каждый день и вечер сама.

Однажды нам на долю выпала радость принять Вейнгартнера[135] и его супругу и танцевать для него целый день и вечер Глюка, Моцарта, Бетховена и Шуберта.

Со своего балкона я каждое утро видела красивых мальчиков в ярких шелковых кимоно, собиравшихся на другом большом балконе, выходившем на озеро. Они толпились вокруг человека постарше, высокого блондина, по внешнему виду напоминавшего Оскара Уайльда. Они часто улыбались мне, а однажды пригласили меня поужинать. Мне они показались очаровательными и талантливыми мальчиками. Они были военными беженцами, среди них за ужином присутствовал молодой и красивый герцог С. По ночам они стали брать меня на прогулки на моторной лодке по романтическому озеру Леман. Лодка кипела от шампанского. Мы обычно сходили на берег в четыре часа ночи в Монтрё, где таинственный итальянский граф устраивал для нас ночной ужин. Этот привлекательный, но довольно мрачный красавец спал целый день и вставал только ночью. Часто он доставал из кармана маленький серебряный шприц, и все делали вид, будто ничего не замечают, когда он демонстративно вкалывал его в свою белую тонкую руку. После этого его остроумие и веселье не знало границ, но мне говорили, он испытывал невыносимые страдания.

Занятное общество этих очаровательных молодых людей немного развлекало меня в моей печали и уединении, но их явное равнодушие к женским чарам настолько задевало мою гордость, что я решила, приложив максимум усилий, произвести испытание, и настолько преуспела, что однажды ночью отправилась в путь с предводителем этой компании на роскошном «мерседесе» в сопровождении лишь одного американского друга. Это была изумительная ночь. Мы мчались вдоль берега озера Леман, пронеслись мимо Монтрё. Я кричала «Дальше, дальше!» до тех пор, пока мы не оказались во Вьеже. Но я продолжала кричать «Дальше, дальше». И мы миновали вечные снега и переправились через перевал Сен-Готард.

Я смеялась при мысли о том, в какое изумление придут юные красавцы из компании моего друга, когда на следующее утро обнаружат, что их султан бежал, к тому же с представительницей противоположного пола, к которому они питали отвращение. Я использовала все доступные мне средства обольщения, и вскоре мы оказались в Италии. Мы не останавливались до тех пор, пока не прибыли в Рим, а из Рима отправились в Неаполь. А при первом же взгляде на море у меня возникло пламенное желание снова увидеть Афины.

Мы сели на маленький итальянский пароходик, и однажды утром я снова поднялась по белым мраморным ступеням Пропилей к храму божественной и мудрой Афины. Я живо припомнила свое последнее посещение храма, и меня охватило чувство стыда при мысли о том, как низко я опустилась в промежутке между этими двумя посещениями и, увы, ценой каких страданий я заплатила за страсть, приводившую меня в состояние восторга.

Город был охвачен волнением. На следующий день после нашего приезда произошло падение Венизелоса, и предполагалось, что королевская семья встанет на сторону кайзера. В тот вечер я дала очаровательный званый обед, в число гостей входил и секретарь короля М. Мелас. В центре стола я поместила массу красных роз, а между ними спрятала небольшой граммофон. В той же комнате присутствовала группа высших чиновников из Берлина. Вдруг мы услышали от их стола тост в честь кайзера, в ответ на это я подвинула розы, включила граммофон, начавший исполнять «Марсельезу», и предложила тост «Viva la France».

Секретарь короля выглядел слегка встревоженным, но в глубине души был рад, так как горячо поддерживал курс союзников.

К этому времени на площади перед открытыми окнами собралась огромная толпа. Держа высоко над головой портрет Венизелоса и попросив своего юного американского друга следовать за мной с граммофоном, всегда бесстрашно исполнявшим «Марсельезу», мы вышли на середину площади, где под музыку небольшого инструмента и пение охваченной энтузиазмом толпы я станцевала гимн Франции. Затем я обратилась к толпе:

– У вас есть второй Перикл, великий Венизелос, так почему же вы позволяете причинять ему неприятности? Почему вы не следуете за ним? Он приведет Грецию к величию.

Затем организованной процессией мы отправились к дому Венизелоса и, стоя под его окнами, исполняли попеременно то греческий гимн, то «Марсельезу», до тех пор, пока вооруженные солдаты не разогнали наш митинг.

После этого весьма порадовавшего меня эпизода мы сели на корабль, направляющийся обратно в Неаполь, и продолжили свой путь в Уши.

С этого времени и до конца войны я делала отчаянные попытки сохранить свою школу в надежде, что война закончится и мы сможем вернуться в Белльвю. Но война продолжалась, и я была вынуждена занимать деньги у ростовщиков под пятьдесят процентов, чтобы содержать свою школу в Швейцарии.

Ради этого в 1916 году я заключила контракт на гастроли в Южной Америке и отправилась в Буэнос-Айрес.

По мере написания этих мемуаров я все более отчетливо осознаю невозможность воссоздать жизнь человека или, скорее, судьбы многих людей, воплотившихся во мне. Случаи, которые, как мне казалось, длились целую жизнь, занимали всего несколько страниц, промежутки времени, казавшиеся мне тысячелетиями страданий и боли, из которых я с целью самообороны выходила совсем другим человеком, здесь совершенно не выглядели длинными. Я часто с отчаянием задавала себе вопрос: какой читатель сможет облечь плотью предоставленный мною скелет? Я пытаюсь написать правду, но правда ускользает и прячется от меня. Как отыскать ее? Если бы я была писательницей и написала о своей жизни романов двадцать, то приблизилась бы к истине. А затем, написав все эти романы, я должна была бы рассказать об актрисе, и эта история отличалась бы от всех прочих. Поскольку моя артистическая жизнь и мысли об искусстве развивались и по сей день развиваются совершенно самостоятельно, словно какой-то отдельный организм, независимый от того, что я называю своей волей.

И все же я пытаюсь правдиво написать обо всем, что происходило со мной, и очень боюсь, что все это обернется ужасной путаницей. Но я взялась за эту невозможную задачу – изложить свою жизнь на бумаге, и буду продолжать до конца, хотя, как мне кажется, уже слышу голоса так называемых добропорядочных женщин, говорящих: «В высшей степени постыдная история» или «Все ее несчастья всего лишь воздаяние за ее грехи». Но я не считаю, что грешила. Ницше говорит: «Женщина – это зеркало», и я всего лишь отражала окружающее и реагировала на людей и силы, захватывавшие меня подобно тому, как героини «Метаморфоз» Овидия меняли внешний вид и характер согласно воле бессмертных богов.

Когда пароход остановился в Нью-Йорке, ко мне присоединился Огастин, которому совершенно не понравилась моя идея путешествовать одной в военное время, и его общество принесло мне большое успокоение. На борту парохода находились молодые боксеры, возглавляемые Тедом Льюисом, которые обычно вставали в шесть утра и тренировались, а затем плавали в бассейне с соленой водой на корабле. Я тренировалась вместе с ними по утрам и танцевала для них по вечерам, так что путешествие прошло весело и совсем не показалось мне долгим. В этой поездке мне аккомпанировал пианист Морис Дюмесниль.

Байя стал для меня первым опытом пребывания в полутропическом городе. Он казался мне очень мягким, зеленым и влажным. И хотя постоянно лил дождь, женщины ходили по улицам в миткалевых платьях, насквозь мокрых и облегающих тело, и, казалось, совершенно не замечали дождя, словно им было все равно, мокрые они или сухие. Здесь же я впервые увидела, как к смешению белых и черных рас относились с полным безразличием. В ресторане, где мы завтракали, за одним столом сидел черный мужчина с белой девушкой, а за другим – белый с черной. Женщины приносили в маленькую церквушку обнаженных детишек-мулатов, чтобы крестить их.

В каждом саду цвели красные гибискусы, и во всем городе Байя била ключом беспорядочная любовь черных и белых рас. В некоторых кварталах черные, белые и желтые женщины лениво облокачивались о подоконники и выглядывали из окон домов, пользующихся дурной репутацией, и совершенно не имели того изможденного и скрытного вида, какой обычно характеризует проституток больших городов.

Через несколько дней после нашего прибытия в Буэнос-Айрес мы отправились в студенческое кабаре. Это было обычное длинное прокуренное помещение с низким потолком. Его переполняли смуглые молодые люди и девушки-брюнетки, все танцевали танго. Я никогда прежде не танцевала танго, но молодой аргентинец, наш чичероне, уговорил меня попробовать. С первых же робких шагов я почувствовала, как сердце забилось в такт с манящим томным ритмом этого чувственного танца, нежного, словно долгая ласка, пьянящего, словно любовь под южным небом, жестокого и опасного, как чары тропического леса. Все это я чувствовала в то время, как рука темноглазого юноши уверенно направляла меня, и он время от времени устремлял на меня свой смелый взгляд.

Но тут меня внезапно узнали студенты и, окружив толпой, объяснили, что в этот вечер празднуют освобождение Аргентины, и стали просить исполнить свой гимн. Мне всегда нравилось доставлять удовольствие студентам, и я согласилась. Выслушав перевод слов аргентинского гимна, я закуталась в аргентинский флаг и постаралась изобразить страдания некогда порабощенной колонии и ее освобождение от тирана. Я имела потрясающий успех. Студенты, никогда прежде не видевшие подобных танцев, разразились восторженными криками и снова и снова просили повторять гимн, подпевая мне.

Я вернулась в отель, упиваясь своим успехом и восхищаясь Буэнос-Айресом, но увы! Я слишком рано радовалась. На следующее утро мой импресарио пришел в ярость, прочтя в газетах сенсационное сообщение о моем выступлении, и заявил, что согласно закону считает мой контракт расторгнутым. Все лучшие семьи Буэнос-Айреса решили бойкотировать мои представления и отказались от билетов, – таким образом, так порадовавший меня вечер обернулся крушением моих гастролей в Буэнос-Айресе.

Искусство придает форму и гармонию тому, что в жизни является хаосом и разладом. Хороший роман придал законченный вид и подвел к определенному кульминационному пункту. Любовь в искусстве заканчивается, как для Изольды, трагической и прекрасной заключительной нотой, но жизнь полна антикульминационных моментов, и любовные связи в реальной жизни обычно оканчиваются разладом, и, как правило, в самой середине музыкальной фразы, оставляя резкий диссонанс. Нередко в реальной жизни любовные связи после своей кульминации снова возрождаются, но только для того, чтобы умереть плачевной смертью на могиле финансовых претензий и гонораров юристов.

Я отправилась в это турне в надежде заработать достаточную сумму, чтобы поддержать свою школу во время войны. Представьте себе мой ужас, когда я получила из Швейцарии телеграмму, сообщившую, что посланные мною телеграфом деньги задержаны в связи с военными ограничениями. Поскольку директриса пансиона, в котором я оставила девочек, была не в состоянии содержать их бесплатно, то им грозила опасность оказаться выброшенными на улицу. С присущей мне импульсивностью я настояла на том, чтобы Огастин немедленно выехал в Женеву с суммой денег, необходимой для того, чтобы спасти моих учениц, не подумав, что в результате я остаюсь без денег и не смогу даже оплатить счета в отеле, а поскольку мой рассерженный импресарио уехал в Чили с труппой Комической оперы, мы с моим пианистом Дюмеснилем оказались без средств в Буэнос-Айресе.

Публика по-прежнему оставалась холодной и равнодушной. По правде говоря, единственный успех, который мне довелось испытать в Буэнос-Айресе, выпал на мою долю в студенческом кабаре, когда я танцевала Гимн свободы. Нам пришлось оставить свои чемоданы в отеле и отправиться в Монтевидео. К счастью, мои танцевальные туники не представляли собой никакой ценности для владельцев отеля!

В Монтевидео зрители оказались полной противоположностью аргентинцам – они встречали меня с неистовым восторгом, так что мы смогли продолжить наши гастроли в Рио-де-Жанейро. Мы приехали туда без денег и без багажа, но директор муниципального театра оказался настолько любезным, что немедленно оплатил авансом спектакли. Здесь я встретила столь чутких и отзывчивых зрителей, что они с легкостью выявляли все лучшее в артистах, появлявшихся перед ними.

Я познакомилась с поэтом Жаном де Рио, которого любила вся молодежь Рио, поскольку каждый молодой человек здесь и сам в душе поэт. Когда мы гуляли с ним, за нами следовала толпа молодежи с криками: «Viva Jean de Rio, Viva Isadora!»[136]

Оставив Дюмесниля в Рио – поскольку он имел там столь сенсационный успех, что не захотел уезжать, – я вернулась в Нью-Йорк. Путешествие было одиноким и печальным, так как я беспокоилась о своей школе. Некоторые из боксеров, с которыми я вместе ехала в прошлый раз, возвращались на том же пароходе в качестве стюардов, поскольку их выступления не имели успеха и они ничего не заработали.

Среди пассажиров был один американец по имени Уилкинс, который всегда был пьян и каждый раз за обедом, ко всеобщему ужасу, говорил: «Отнесите эту бутылку «Поммери» 1911 года к столу Айседоры Дункан».

Когда мы прибыли в Нью-Йорк, меня никто не встретил, моя телеграмма не дошла из-за связанных с войной затруднений. Я решила призвать на помощь своего большого друга Арнольда Генте. Он не просто гений, он волшебник. Он оставил живопись ради фотографии, но его снимки можно назвать самыми странными и волшебными. Это правда, он направлял свою фотокамеру на людей и фотографировал их, но эти снимки никогда не были просто снимками позировавших ему людей, но, скорее всего, его гипнотическим представлением о них. Он сделал много моих фотографий, но они не являются изображениями моего тела, они изображают состояния моей души, а одна из них – сама моя душа.

Он всегда был моим большим другом, и, оказавшись в одиночестве на пристани, я позвонила ему по телефону. Каково же было мое изумление, когда мне ответил знакомый голос, но не принадлежащий Арнольду. Это был Лоэнгрин, по странному стечению обстоятельств приехавший этим утром навестить Генте. Узнав, что я в одиночестве, без денег и без друзей нахожусь в порту, он тотчас же вызвался прийти мне на помощь.

Несколько минут спустя он приехал. Когда я увидела его высокую, внушительную фигуру, меня охватило странное чувство спокойствия и уверенности. Мы оба были очень рады встрече.

Кстати, из моей автобиографии видно, что я всегда была верна своим возлюбленным, и, возможно, никогда бы не покинула никого из них, если бы и они были верны мне. Ибо если я полюбила кого-то, то люблю и поныне, и навсегда. Если же мне пришлось со многими расстаться, то я могу винить в этом только непостоянство мужчин и жестокость судьбы.

Итак, после всех этих злополучных переездов я была рада встретить своего Лоэнгрина, вновь пришедшего мне на помощь. В своей обычной властной манере он быстро получил в таможне мой багаж, после чего мы поехали в студию Генте, а затем все втроем отправились пообедать на Риверсайд-Драйв, откуда открывался вид на мавзолей Гранта.

Мы радовались тому, что снова все вместе, выпили много шампанского, и я сочла свой приезд в Нью-Йорк счастливым предзнаменованием. Лоэнгрин пребывал в самом доброжелательном и великодушном настроении. После ленча он устремился в «Метрополитен-опера», снял зал и провел остаток дня и вечер, рассылая приглашения художникам и артистам на бесплатное гала-представление. Этот концерт стал одним из самых счастливых представлений в моей жизни. На нем присутствовали все художники, артисты и музыканты Нью-Йорка, и я танцевала с наслаждением, не испытывая гнета беспокойства о сборах. В конце представления я, как всегда во время войны, исполнила «Марсельезу», встреченную бурными овациями в честь Франции и союзников.

Я рассказала Лоэнгрину, что послала Огастина в Женеву, и поделилась своими тревогами по поводу школы, и он с присущей ему чрезвычайной щедростью перевел телеграфом деньги, необходимые для того, чтобы перевезти школу в Нью-Йорк. Но, увы, для некоторых воспитанниц деньги пришли слишком поздно. Всех младших учениц родители забрали домой. Распад школы, которой я отдала столько лет труда, причинил мне огромную боль, но меня немного утешил последовавший вскоре приезд Огастина с шестью старшими ученицами.

Лоэнгрин продолжал пребывать в наилучшем и самом щедром настроении, он ничего не жалел для меня или детей. Он снял большую студию на вершине Мэдисон-Сквер-Гарден, где мы каждый день работали. По утрам он возил нас на длительные автомобильные прогулки вдоль Гудзона, делал всем подарки. На время жизнь стала чудесной благодаря магической власти денег.

Но с наступлением суровой нью-йоркской зимы мое здоровье пошатнулось, и Лоэнгрин посоветовал мне поехать на Кубу. Он послал своего секретаря сопровождать меня.

Я сохранила самые приятные воспоминания о Кубе. Секретарем Лоэнгрина был молодой шотландец и поэт.

Состояние здоровья не позволяло мне выступать, но мы провели три недели в Гаване, катаясь вдоль берега и наслаждаясь живописными окрестностями. Помню один трагикомический эпизод, связанный с нашим пребыванием там.

Километрах в двух от Гаваны находился старый дом для прокаженных, окруженный высокой стеной. Но стена была не настолько высокой, чтобы помешать нам время от времени видеть ужасные маски, смотрящие поверх нее. Власти осознавали неуместность нахождения этого заведения поблизости от модного зимнего курорта и решили перевести его. Но прокаженные отказались переезжать. Они цеплялись за двери, за стены, некоторые залезли на крышу и вцепились в нее, ходили даже слухи, будто кое-кто из них бежал в Гавану и скрывался там. Переселение этого дома прокаженных всегда напоминало мне причудливую жуткую пьесу Метерлинка.

Еще в одном доме, который мне довелось посетить, жила представительница одной из старейших фамилий, большая любительница горилл и прочих обезьян. Сад старинного дома был заполнен клетками, где старая дама держала своих питомцев. Ее дом представлял собой большой интерес для посетителей, которых она принимала со щедрым гостеприимством. Встречала гостей она с обезьянкой на плече и держа гориллу за лапу. Это были самые ручные животные из ее коллекции, но не все отличались подобной мягкостью, и, когда ты проходил мимо клеток, некоторые из них трясли решетки, издавали пронзительные крики и строили рожи. Я спросила, не опасны ли они, и хозяйка небрежно ответила, что они время от времени выбираются из клеток и убивают садовников, а в остальном совершенно не опасны. Эти слова сильно меня встревожили, и я обрадовалась, когда пришло время уходить.

Самое странное в этой истории то, что эта женщина была очень красивой, с большими выразительными глазами, начитанной, интеллигентной и имела привычку собирать в своем доме самых ярких представителей мира литературы и искусства. Как же тогда объяснить ее фантастическую привязанность к обезьянам? Она сказала мне, что в своем завещании оставляет всех своих обезьян Институту Пастера для экспериментов по исследованию рака и туберкулеза, что показалось мне весьма своеобразным проявлением посмертной любви.

С Гаваной у меня связано еще одно довольно интересное воспоминание. В праздничную ночь, когда все кафе и кабаре были наполнены жизнью, мы после своей обычной прогулки у моря и в пампасах часа в три ночи приехали в одно из типичных гаванских кафе. Здесь мы нашли обычное собрание морфинистов, кокаинистов, курильщиков опиума, алкоголиков и прочих отбросов общества. Когда мы заняли свои места за маленьким столиком в слабо освещенном прокуренном помещении с низким потолком, мое внимание привлек человек с мертвенно-бледным лицом и диким выражением глаз. Казалось, он находился во власти галлюцинаций. Своими тонкими длинными пальцами он коснулся клавиш пианино, и, к моему изумлению, полились звуки прелюдий Шопена, исполняемых с удивительным проникновением и гениальностью. Я какое-то время слушала, затем приблизилась к нему, но он смог произнести только несколько бессвязных слов. Мое передвижение привлекло ко мне внимание посетителей кафе; я понимала, что меня здесь никто не знает, и мною вдруг овладело эксцентричное желание танцевать перед этой странной публикой. Закутавшись в свою накидку и дав указания пианисту, я исполнила несколько прелюдий. Постепенно пьяницы в кафе погрузились в молчание, а я, продолжая танцевать, не только завладела их вниманием, но и заставила многих из них плакать. Пианист тоже пробудился от вызванного морфием транса и вдохновенно играл.

Я танцевала до утра, а когда уходила, все они обнимали меня, и я ощущала большую гордость, чем после выступления в любом театре, поскольку это выступление послужило настоящим доказательством моего таланта, ведь я достигла успеха без помощи импресарио и афиш, привлекающих внимание публики.

Вскоре после этого мы с моим другом, поэтом, сели на пароход, направляющийся во Флориду, и высадились на Палм-Бич. Отсюда я послала телеграмму Лоэнгрину, который присоединился к нам в отеле «Брекерс».

Самые ужасные дни огромного горя наступают не в начале его, когда шок от потрясения повергает человека в состояние экзальтации, имеющей почти анестезирующий эффект, но позже, много позже, когда люди говорят: «О, она уже оправилась после этого» или «С ней все в порядке, она уже все пережила». Но во время веселого праздничного обеда ты вдруг ощущаешь, как горе ледяной рукой сжимает сердце или раскаленными когтями впивается в горло. Лед и пламя, ад и отчаяние овладевают всем существом, и, поднимая бокал шампанского, ты стремишься заглушить свое горе забвением – возможным или невозможным.

Я достигла такого состояния. Все мои друзья говорили: «Она обо всем забыла; она пережила», в то время как вид любого маленького ребенка, внезапно вошедшего в комнату и зовущего «мама», кинжалом впивался в мое сердце, наполнял все мое существо такой болью, что мой мозг мог только взывать к Лете с мольбой о забвении, каково бы оно ни было. И из этого ужасного страдания я стремилась создавать новую жизнь, создавать искусство. О, как я завидовала смирению тех монахинь, которые всю ночь напролет своими бледными губами шептали нескончаемые молитвы над гробами чужих людей. Такой темперамент – предмет зависти артиста, все существо которого восстает и кричит: «Я хочу любить, любить и создавать радость!» Что за адские муки!

Лоэнгрин привез с собой на Палм-Бич американского поэта Перси Маккея. Однажды, когда мы все сидели на веранде, Лоэнгрин обрисовал нам план будущей школы в соответствии с моими идеями и сообщил, что купил Мэдисон-Сквер-Гарден, считая его подходящим местом для школы.

Встретив восторженно этот план в целом, я все же не склонна была приступать к осуществлению столь обширного проекта в разгар войны. Это привело Лоэнгрина в такое раздражение, что он столь же импульсивно, как купил Гарден, отменил сделку, отложив решение до нашего возвращения в Нью-Йорк.

Перси Маккей написал прекрасную поэму за год до этого, когда однажды увидел танцующих здесь детей:

И бомбы падали на Нотр-Дам,

И немцы жгли бельгийцев города,

Россия сломлена, и Англия в смятенье.

Закрою воспаленные глаза, бумагу – в сторону,

И вот я вижу:

Высится утес и светится трава над бледным морем

В мерцанье вечера.

Но чей же это смех, пронзительный и сладкий,

Как жужжанье октябрьских пчел, звучит на берегу?

Смотрите, это эльфы!

Вот они в своих прозрачных голубых хитонах

Танцуют на серебряном краю у тьмы и света,

Молятся закату.

Исчезли. А теперь они уже,

Как птицы озабоченно к гнезду,

Слетаются к ногам своей хозяйки,

Чтоб пожелать ей нежно:

«Bon soir! Bon soir! Gute Nacht!

Good night! Cпокойной ночи!»

Столь разны жизни, слитые в одно, —

В семью святого, чистого искусства!

Мечты. Мечты Платона и Христа.

Прекрасны исчезающие тени!

О, Господи!

Как просто это все вдруг оказалось:

Тысячи врагов убиты,

Но покуда этот кадр

Еще не встал пред вашими глазами, —

Дрожанье света, эльфов голоса,

Прислушайтесь: Афины. Галилея…

Садится солнце. Смех над древним морем

И пожеланье людям:

«Bon soir! Bon soir! Good night!

Gute Nacht! Cпокойной ночи!»[137]

Глава 30

В начале 1917 года я выступила в «Метрополитен-опера». В те дни я, как и многие другие, верила, что надежды всего мира на свободу, духовное возрождение и цивилизацию зависят от победы союзников в войне, поэтому каждый концерт заканчивала исполнением «Марсельезы», при этом все зрители вставали. Но это не помешало мне устроить концерт музыки Рихарда Вагнера, думаю, все интеллигентные люди согласятся со мной, что бойкотировать немецкое искусство во время войны было бы несправедливо и глупо.

В тот день, когда пришло сообщение о революции в России, все свободолюбивые люди преисполнились радостью и надеждой. В тот вечер я танцевала «Марсельезу» с подлинно революционным настроением, с каким она создавалась, а затем исполнила свою интерпретацию «Славянского марша», причем в той части, где звучал царский гимн, я изобразила угнетенного раба под ударами бича.

Этот диссонанс движений и музыки вызвал бурю среди зрителей.

Странно, но в течение всей моей артистической карьеры именно эти движения, выражающие отчаяние и мятеж, привлекали меня в наибольшей мере. В своей красной тунике я постоянно танцевала революцию и призыв угнетенных к оружию.

В ночь русской революции я танцевала с дикой, неистовой радостью. Сердце мое разрывалось в груди от жажды освободить всех страждущих, подвергавшихся мучениям и умиравших во имя человечества. Неудивительно, что Лоэнгрин, вечер за вечером наблюдавший за моими выступлениями из своей ложи, в конце концов забеспокоился и стал задаваться вопросом, не станет ли школа грации и красоты, которой он покровительствовал, опасной и не приведет ли его самого и его миллионы к гибели. Но тяга к искусству у меня была непреодолимой, и я не могла сдержать ее даже ради того, чтобы доставить удовольствие любимому человеку.

Лоэнгрин устроил в мою честь праздник в «Шерри». Он начался обедом, затем следовали танцы, а в заключение был дан изысканный ужин. По этому случаю он подарил мне изумительное бриллиантовое ожерелье. Я никогда не любила драгоценностей и не носила их, но Лоэнгрин выглядел таким счастливым, что я позволила ему надеть бриллианты мне на шею. Уже ближе к утру, когда гости выпили немало галлонов шампанского и у меня самой слегка закружилась голова от удовольствия и опьянения, мне в голову пришла неудачная мысль научить танцевать танго апашей, как его танцуют в Буэнос-Айресе, одного красивого юношу, присутствовавшего среди гостей. Вдруг я почувствовала, как мою руку выворачивают железные тиски, и, оглянувшись, увидела кипящего от гнева Лоэнгрина.

Это был единственный случай, когда я надела это несчастное ожерелье, поскольку вскоре после новой вспышки гнева Лоэнгрин исчез, оставив меня с огромным счетом за отель и всеми расходами по школе. После тщетных призывов к нему о помощи мне пришлось сдать знаменитое бриллиантовое ожерелье в ломбард, и я уже никогда его не увидела.

Итак, я оказалась в Нью-Йорке без средств в конце сезона, когда уже практически ничего невозможно было предпринять. К счастью, в моем распоряжении имелись еще горностаевое манто и замечательный изумруд, который Лоэнгрин купил у сына магараджи, проигравшего все деньги в Монте-Карло. Говорили, что камень снят с головы знаменитого идола. Я продала манто одной известной певице сопрано, изумруд – другой сопрано, сняла на Лонг-Бич виллу на лето и поселила там своих учениц в ожидании осени, когда станет возможным зарабатывать деньги.

Со своей обычной непредусмотрительностью, имея деньги на виллу, автомобиль и наши ежедневные нужды, я почти не думала о будущем. Поскольку оказалась практически без средств, несомненно, было бы гораздо благоразумнее вложить вырученные от продажи мехов и драгоценностей деньги в надежные акции и облигации, но это конечно же не пришло мне в голову, и мы провели довольно приятное лето в Лонг-Бич, принимая, как обычно, множество художников. В числе прочих гостей несколько недель у нас прожил гениальный скрипач Изаи[138], радовавший нашу маленькую виллу прекрасными звуками своей дивной скрипки с утра до вечера. У нас не было студии, мы танцевали на берегу и как-то устроили специальное празднество в честь Изаи, который радовался, как ребенок.

Но, как можно себе представить, вернувшись в Нью-Йорк после летних развлечений, я оказалась без гроша и после двух месяцев, полных огорчений, подписала контракт на гастроли в Калифорнии.

Во время этих гастролей я оказалась неподалеку от своего родного города. Как раз накануне прибытия туда я узнала из газет о смерти Родена. Мысль о том, что я уже никогда не увижу своего великого друга, заставила меня долго плакать. Увидев на платформе в Окленде репортеров, собирающихся взять у меня интервью, я прикрыла лицо черной кружевной вуалью, чтобы они не увидели моих опухших от слез глаз. Это дало им повод на следующий день написать, будто бы я напустила на себя таинственный вид.

Прошло двадцать два года с тех пор, как я покинула Сан-Франциско, отправившись в свое великое путешествие. Можете себе представить охватившие меня чувства по возвращении в родной город, где все так изменилось после землетрясения и пожара 1906 года, теперь все казалось мне новым, и я с трудом узнавала его.

Хотя избранная и богатая публика театра «Колумбия» оказала мне самый доброжелательный прием, а критики дали высокую оценку, но я не чувствовала удовлетворения, так как хотела танцевать перед людьми разного общественного положения. Но когда я попросила предоставить в мое распоряжение Греческий театр, мне отказали, и я так никогда и не узнала причину отказа – то ли был стратегический просчет со стороны моего импресарио, то ли чья-то необъяснимая злая воля.

В Сан-Франциско я снова встретила свою мать, которую не видела уже несколько лет, так как, повинуясь необъяснимой тоске по родине, она отказалась жить в Европе. Она выглядела постаревшей и измученной заботами; и как-то раз, завтракая в «Клифф-Хаус» и увидев наши отражения в зеркале, я не могла не сравнить свое печальное лицо и изможденный вид моей матери с лицами тех безрассудно смелых храбрецов, которые двадцать два года назад, окрыленные надеждой, пустились в путешествие в поисках славы и богатства. Обрели и то и другое, так почему же результат оказался столь трагическим? Возможно, таков естественный ход жизни на этой несовершенной земле, где сами условия враждебны человеку. В своей жизни я встречала многих великих художников, интеллигентных и удачливых людей, но ни одного, которого можно было бы назвать счастливым, хотя некоторые очень умело притворялись. За их маской, проявив некоторую долю проницательности, можно было различить беспокойство и страдание. Возможно, в этом мире счастья вообще не существует – разве что счастливые мгновения.

Подобные мгновения я пережила в Сан-Франциско, когда встретила своего духовного близнеца пианиста Харолда Бауэра. К моему изумлению и радости, он сказал мне, что я скорее музыкант, чем танцовщица, и что мое искусство открыло ему значение прежде загадочных фраз Баха, Шопена и Бетховена. В течение нескольких волшебных недель мы испытали опыт удивительного сотрудничества: как он заверил меня, что я открыла ему секреты его искусства, так и он подсказал мне интерпретации, о которых я даже не мечтала. Харолд вел утонченную интеллектуальную жизнь вдали от толпы. В отличие от большинства музыкантов сфера его интересов не ограничивалась только музыкой, но включала понимание всех видов искусства и глубокое знание поэзии и философии. Когда встречаются два ценителя высоких идеалов искусства, ими овладевает некое состояние опьянения. В подобном состоянии возбуждения без вина мы пребывали целыми днями: каждый нерв трепетал волнующейся надеждой, и, когда наши глаза встречались в реализации этой надежды, мы испытывали такую неистовую радость, что кричали, словно от боли.

– Ты так ощущаешь эту фразу Шопена?

– Да, так, и более того, я создам для тебя такое движение.

– Ах, какое воплощение! Теперь я сыграю это тебе.

– О, какое наслаждение! Высочайшая радость!

Таковы были наши разговоры, постоянно восходившие к глубочайшему постижению музыки, которую мы оба обожали.

Мы дали совместный концерт в театре «Колумбия» в Сан-Франциско, и я считаю его одним из счастливейших моментов своей сценической карьеры. Встреча с Харолдом Бауэром снова поместила меня в чудесную атмосферу света и радости, какая может произойти только от общения с такой светлой душой. Я надеялась, что наше общение продолжится и что мы совместными усилиями сможем открыть новую сферу музыкальной выразительности. Но, увы, я не приняла в расчет обстоятельств. Наша совместная работа оборвалась в результате вынужденного драматического разрыва.

Там же в Сан-Франциско я подружилась со знаменитым писателем и музыкальным критиком Редферном Мейсоном. После одного из концертов Бауэра, когда мы все вместе ужинали, он спросил, что может сделать, чтобы доставить мне удовольствие в Сан-Франциско. Тогда я заставила его пообещать, что он выполнит мою просьбу, чего бы это ему ни стоило. Он дал слово, и, взяв карандаш, я написала длинный панегирик по поводу концерта Бауэра, взяв за основу сонет Шекспира, начинающийся словами:

Едва лишь ты, о музыка моя,

Займешься музыкой, встревожив строй

Ладов и струн искусною игрой,

Ревнивой завистью терзаюсь я.

Обидно мне, что ласки нежных рук

Ты отдаешь танцующим ладам,

Срывая краткий, мимолетный звук, —

А не моим томящимся устам.

и заканчивающийся словами:

Но если счастье выпало струне,

Отдай ты руки ей, а губы – мне![139]

Редферн ужасно смутился, но ему пришлось стать «посмешищем», и, когда на следующий день критическая статья появилась под его именем, все коллеги принялись его немилосердно высмеивать за новую и внезапную страсть к Бауэру. Мой добрый друг стоически переносил насмешки, а когда Бауэр покинул город, он стал моим лучшим другом и утешителем.

Несмотря на восторженный прием, оказываемый мне избранной публикой, заполнившей «Колумбию», я испытывала уныние оттого, что мой родной город отказался поддержать мой идеал будущей школы. У них уже была целая толпа моих подражательниц и несколько подражавших мне школ, и они, казалось, были вполне этим удовлетворены, похоже, даже считали, что мое более жесткое искусство могло привести только к неприятностям. Мои имитаторы напоминали собой сахарин и сладкий сироп, культивируя ту часть моего творчества, которую с удовольствием называли «гармоничной и прекрасной», но пропуская все более суровое и жесткое, то есть его главную движущую силу.

В мгновение пророческой любви к Америке Уолт Уитмен сказал: «Я слышу, как поет Америка». Могу себе представить мощную песню, которую услышал Уолт, – из волн Тихого океана, над равнинами поднимались голоса многочисленного хорала, объединившего голоса детей, молодежи, мужчин, женщин, воспевающих демократию.

Когда я прочла это стихотворение Уитмена, оно вызвало у меня видение танцующей Америки, и этот танец должен был стать достойным воплощением той песни, которую услышал поэт. Эта музыка будет иметь величавый ритм, словно приподнятое настроение, словно размах и очертания Скалистых гор. В ней не должно быть ничего общего с чувственным ритмом джаза, она уподобится трепету души Америки, рвущейся ввысь, через труд – к исполненной гармонии жизни. В увиденном мною танце не будет и следа фокстрота или чарльстона – скорее живой прыжок ребенка, устремляющегося в высоту, к своему будущему воплощению, к новому великому видению жизни, которая выразит Америку.

Когда мои танцы называют греческими, это вызывает у меня улыбку, причем ироническую, поскольку я сама считаю, что они возникли из воспоминаний моей бабушки-ирландки, часто рассказывавшей нам, как они с дедом в 1849 году ехали в крытом фургоне по Великим Равнинам. Ей было тогда восемнадцать, а ему – двадцать один год. Она рассказывала, как ее ребенок родился в таком фургоне во время знаменитой битвы с краснокожими, и, когда индейцы были наконец разбиты, дедушка, все еще держа в руке дымящееся ружье, просунул голову в дверь фургона, чтобы поприветствовать своего новорожденного ребенка.

Когда они добрались до Сан-Франциско, дедушка одним из первых построил деревянный дом. Помню, как маленькой девочкой я посещала этот дом, и бабушка, вспоминая об Ирландии, часто пела ирландские песни и танцевала ирландские джиги, но, мне кажется, в ее джиги вкрался героический дух пионеров и битвы с краснокожими, возможно, даже жесты самих краснокожих, а также немножко из «Янки Дудля» тех времен, когда дедушка, полковник Томас Грей, походным маршем вернулся домой с Гражданской войны. Все это бабушка включала в свою ирландскую джигу, а от нее переняла это я, вложив свое собственное представление об устремлениях молодой Америки, и, наконец, мое духовное понимание жизни через Уолта Уитмена. Таков был источник так называемого греческого танца, которым я наводнила весь мир.

Таково было происхождение, корни, но впоследствии, приехав в Европу, я обрела трех великих учителей, трех великих предвестников танца нашего века – Бетховена, Ницше и Вагнера. Бетховен создал мощный ритм танца, Вагнер – скульптурную форму, Ницше – душу танца. Ницше был первым танцующим философом.

Я часто думаю, где тот американский композитор, который услышит поющую Америку Уолта Уитмена и кто создаст подлинную музыку для американского танца, которая не будет содержать джазовых ритмов – никаких ритмов, ведущих вниз от талии, но исходящих из солнечного сплетения, временного жилища души, вверх к усыпанному звездами знамени огромного неба, аркой раскинувшегося над пространством земли от Тихого океана над Великими Равнинами, над Сьерра-Невадой, над Скалистыми горами до Атлантики. Я молю тебя, молодой американский композитор, создай музыку для танца, которая выразит Америку Уолта Уитмена, Америку Авраама Линкольна.

Мне кажется чудовищной мысль о том, что кто-то может подумать, будто джазовые ритмы выражают Америку. Джазовый ритм выражает первобытных дикарей. Американская музыка должна быть иной. Ей еще предстоит быть написанной. Ни один композитор еще не уловил этот ритм Америки – он слишком мощный для слуха большинства. Но однажды он хлынет потоком из огромных пространств земли, прольется дождем из обширных небесных пространств, и Америка получит выражение в некой титанической музыке, которая преобразует ее хаос в гармонию, а длинноногие сияющие мальчики и девочки будут танцевать под эту музыку, и это будут не трясущиеся, похожие на обезьяньи, конвульсии чарльстона, но замечательные, потрясающие, возвышенные движения, поднимающиеся выше египетских пирамид, выше греческого Парфенона, выражение такой красоты и силы, какой еще не знала ни одна цивилизация.

И в этом танце не будет ничего от пустого кокетства балета или чувственных конвульсий негров. Он будет чистым. Я вижу, как Америка танцует, стоя одной ногой на вершине Скалистых гор и удерживая при этом равновесие, простирая руки от Атлантического океана к Тихому, ее прекрасная голова вскинута к небу, а на лбу сияет корона из миллиона звезд.

Как нелепо, что в Америке поощряются школы так называемой телесной культуры, шведской гимнастики и балета. Типичные американцы не могут быть балетными танцовщиками. Ноги у них слишком длинные, тела слишком гибкие, а дух слишком свободолюбивый для этой школы жеманной грации и хождения на носках. Известно, что все балерины были невысокого роста. Высокая же, хорошо сложенная женщина никогда не сможет танцевать в балете. Тот тип, который характеризует Америку наилучшим образом, не создан для балета. Даже в самой причудливой фантазии мы не сможем вообразить богиню свободы, танцующую в балете. Так зачем же прививать эту школу в Америке?

Генри Форд выразил пожелание, чтобы все дети Форд-Сити танцевали. Он не одобрял современных танцев и считал: пусть танцуют старомодные вальс, мазурку и менуэт. Но старомодные вальс и мазурка выражают нездоровую сентиментальность и романтизм, которые современная молодежь переросла, а менуэт – воплощение елейного подобострастия придворных времен Людовика XIV и кринолинов. Что общего имеют эти ритмы со свободной молодежью Америки? Неужели мистер Форд не знает, что движения так же красноречивы, как и слова?

Зачем нашим детям склонять колена в столь изощренном и раболепном танце, как менуэт, или кружиться в лабиринтах фальшивой сентиментальности вальса? Лучше позвольте им шагать большими шагами, прыгать и скакать с высоко поднятыми головами и широко раскинутыми руками, отражая в танце язык наших пионеров, силу духа наших героев, справедливость, доброту и чистоту наших государственных деятелей и всю вдохновенную любовь и нежность наших матерей. Когда американские дети танцуют подобным образом, то превращаются в прекрасные существа, достойные имени величайшей демократии.

Это и будет танцующая Америка.

Глава 31

Бывают дни, когда моя жизнь кажется мне золотой легендой, усеянной драгоценными камнями, цветущим полем со множеством цветов, лучезарным утром, когда любовь и счастье венчают каждый час существования; дни, когда я не нахожу слов, чтобы выразить свою радость жизни; дни, когда моя школа кажется мне лучом гениальности и я по-настоящему верю, будто моя школа имеет хотя и не очень заметный, но все же реальный успех, а мое искусство представляет собой искусство возрождения. Но бывают дни, когда, пытаясь припомнить свою жизнь, я испытываю только огромное отвращение и полнейшую пустоту. Прошлое кажется мне серией катастроф, будущее – настоящим бедствием, а моя школа – галлюцинацией, рожденной мозгом безумца.

В чем правда человеческой жизни и кто сможет найти ее? Сам Бог был бы озадачен. И среди всей этой боли и радости, всей этой грязи и сияющей чистоты, этого тела из плоти, наполненного адским огнем, и того же тела, освещенного героизмом и красотой, – где правда? Бог знает, или дьявол знает, но, я подозреваю, оба озадачены.

Итак, в некоторые дни, богатые поэтическими образами, мой мозг подобен витражному окну, через которое я вижу прекрасные фантастические зрелища – чудесные формы и роскошные цвета, а в другие дни я смотрю через унылые серые окна и вижу мрачные серые груды мусора, называемые жизнью.

Как жаль, что мы не можем нырять в глубь себя и приносить мысль, как искатель жемчуга достает жемчужины, – драгоценные жемчужины из закрытых устричных раковин молчания и глубин нашего подсознания!

После долгой борьбы, которую я выдержала, чтобы сохранить свою школу, оказавшись в одиночестве, тоскуя, переживая упадок духа, я испытывала единственное желание – вернуться в Париж, чтобы выручить какие-то деньги за мою собственность. В это время Мэри вернулась из Европы и позвонила мне из Балтимора. Я рассказала ей о своем затруднительном положении, и она сказала: «Мой большой друг Гордон Селфридж уезжает завтра. Если я его попрошу, он, безусловно, достанет вам билет».

Я была настолько измучена борьбой и надрывающей сердце тоской во время своего пребывания в Америке, что с радостью приняла эту идею и на следующее утро отплыла из Нью-Йорка. Но несчастья продолжали преследовать меня. Так в первую же ночь, прогуливаясь по палубе, погруженной во мрак из-за военных условий, я провалилась в открытый люк и, упав с высоты пятнадцать футов, довольно сильно ушиблась. Гордон Селфридж весьма галантно предоставил в мое распоряжение на время путешествия свою каюту, а также свое общество и был в высшей степени любезен и очарователен. Я напомнила, как впервые пришла к нему более двадцати лет назад, когда, будучи голодной девочкой, попросила его отпустить в кредит ткань на платье, в котором я могла бы танцевать.

Это был мой первый опыт общения с человеком действия, и я поразилась, насколько его взгляд на жизнь отличался от взглядов тех артистов и мечтателей, с которыми мне доводилось общаться прежде. Казалось, он был человеком иного пола, ибо все мои прежние возлюбленные были явно женственными. К тому же я обычно вращалась в обществе мужчин более или менее неврастеничных, они то впадали в самое мрачное настроение, то их охватывала внезапная безудержная радость под влиянием выпитого, а Селфридж постоянно пребывал в необычайно ровном приподнятом настроении, чего я никогда не встречала прежде. А поскольку он никогда не прикасался к вину, это изумляло меня, так как мне и в голову не приходило, что человек может считать жизнь саму по себе довольно приятным явлением. Мне всегда казалось, что будущее содержит только отдельные проблески преходящей радости, почерпнутой из искусства или любви, в то время как этот человек находил счастье в реальной жизни.

Приехав в Лондон, я все еще страдала от последствий падения. Денег на поездку в Париж у меня не было, так что я сняла квартиру на Дьюк-стрит и разослала телеграммы друзьям в Париж, но ответов не получила, по-видимому из-за войны. Я провела несколько ужасных и мрачных недель в этой унылой квартире, совершенно не имея средств к существованию. Больная и одинокая, не имеющая ни цента и лишившаяся своей школы, я сидела по ночам у темного окна, и мне казалось, будто война никогда не закончится. Я наблюдала за воздушными налетами и жаждала, чтобы бомба упала на меня и прекратила мои мучения. Как искушает мысль о самоубийстве! Я часто думала о нем, но меня всегда что-то удерживало. Если бы смертоносные пилюли продавали в аптеках так же свободно, как и профилактические средства, думаю, интеллигенция всех стран, не выдержав страданий, исчезла бы за ночь.

В отчаянии я телеграфировала Лоэнгрину, но не получила ответа. Один импресарио организовал несколько представлений для моих учениц, которые хотели сделать карьеру в Америке. Впоследствии они выступали как танцовщицы Айседоры Дункан, но я не получала никаких доходов от этих выступлений. Я оказалась в отчаянном положении, и так продолжалось до тех пор, пока я не познакомилась с обаятельным сотрудником французского посольства, который пришел мне на выручку и отвез в Париж. Там я сняла комнату в Пале д’Орсэ и обратилась к ростовщикам, чтобы раздобыть денег.

Каждое утро в пять часов нас будил грубый гул «Большой Берты»[140] – подходящее начало зловещего дня, часто приносившего ужасные новости с фронта. Смерть, кровопролитие, бойня заполняли печальные часы, а по ночам раздавался свист, предупреждающий о начале воздушного налета.

Яркое воспоминание тех лет связано у меня со знакомством со знаменитым асом Гарро. Я встретилась с ним как-то вечером в доме друзей; он играл Шопена, а я танцевала, потом он пешком провожал меня домой из Пасси до набережной Д’Орсэ. Начался воздушный налет, мы наблюдали за ним, а потом я принялась танцевать перед ним на площади Согласия. Он аплодировал мне, его темные печальные глаза освещались огнем ракет, падавших и взрывавшихся рядом с нами. Он сказал мне той ночью, что хочет только смерти. Вскоре после этого ангел героев нашел его и унес прочь от этой жизни, которой он не любил.

Дни тянулись в мрачной монотонности. Я с радостью стала бы сиделкой, но претенденток на подобные места было слишком много, и я поняла, что тщетно буду ждать в длинной очереди. Тогда я решила снова обратиться к своему искусству, хотя у меня на сердце лежала такая тяжесть, что я не была уверена, смогут ли выдержать ноги такой вес.

У Вагнера есть песня «Ангел», которую я очень люблю, она рассказывает об одинокой и печальной душе, к которой является ангел света. И такой ангел явился ко мне в эти мрачные дни, когда друзья привели в мой дом пианиста Вальтера Руммеля.

Когда он вошел, мне показалось, будто это оживший портрет молодого Листа. Он был высок и худощав, блестящий локон спускался на его высокий лоб, а глаза были похожи на чистые источники сияющего света. Он играл для меня. Я называла его своим Архангелом. Мы работали в фойе театра, которое Режан любезно предоставил в мое распоряжение, и под уханье «Большой Берты» и среди отзвуков военных новостей он играл мне «Мысль о Боге в пустыне» Листа[141], святой Франциск беседовал с птицами, а я сочиняла новые танцы, навеянные его игрой, танцы, состоявшие из молитв, мелодичности и света, и моя душа снова вернулась к жизни, привлеченная небесными мелодиями, рождавшимися под его пальцами. Это было начало самой чистой неземной любви в моей жизни.

Никто никогда не исполнял так Листа, как мой Архангел, ибо он обладал особым проникновением. Он видел то, что таилось за написанной партитурой, что в действительности означало неистовство, и каждый день горячо вел беседу с ангелами.

Он был воплощением нежности и мягкости, и в то же время его сжигала страсть. В его исполнении ощущалось неистовство. Нервы пожирали его, душа восставала. Он не давал волю страстям с непосредственным жаром юности, напротив, его отвращение к ним было столь же очевидно, как и непреодолимое чувство, владевшее им. Он походил на святого, танцующего на жаровне с горящими углями. Любить такого человека и опасно, и трудно. Отвращение к любви может легко перейти в ненависть к внушившему ее человеку.

Как странно и страшно приблизиться к человеческому существу через оболочку плоти и найти душу – сквозь эту оболочку плоти найти наслаждение, чувство, иллюзию. Ах! Выше всего иллюзия, которую люди называют счастьем, – сквозь оболочку плоти, сквозь внешний вид, иллюзия, которую люди называют любовью.

Читатель должен помнить, что эти воспоминания охватывают много лет и что каждый раз, когда ко мне приходила новая любовь в виде демона, ангела или простого человека, я каждый раз верила, что это тот единственный, кого я так долго ждала, и что эта любовь станет последним воскресением моей жизни. Но полагаю, любовь всегда приводит к такому убеждению. Каждая любовная связь в моей жизни могла бы составить роман, но все они заканчивались плохо. Однако я всегда надеялась, что на этот раз все закончится хорошо и будет длиться долго-долго, как в оптимистических фильмах!

Чудо любви заключается в разнообразии тем и ключей, в которых она может исполняться, а любовь одного мужчины может отличаться от любви другого, как музыка Бетховена отличается от музыки Пуччини, а инструмент, который отзывается на эти мелодичные напевы, – женщина. Мне кажется, что женщина, знавшая только одного мужчину, подобна человеку, слышавшему только одного композитора.

Лето продолжалось, и мы нашли тихое убежище на юге. Там, поблизости от порта Сен-Жан на мысе Ферра, в почти необитаемом отеле мы устроили себе студию в пустом гараже, и целые дни и вечера напролет он исполнял мне небесные мелодии, а я танцевала.

Блаженное время наступило для меня: я радовалась общению с Архангелом, находилась в окружении моря и жила только музыкой. Наверное, такими представляют себе небеса умирающие католики. Что за маятник наша жизнь: чем глубже скорбь, тем выше восторг, чем ниже погружаешься в печаль, тем выше вздымаешься в радости.

Время от времени мы покидали свое убежище, чтобы оказать помощь несчастным или дать концерт для раненых, но большую часть времени проводили наедине друг с другом, и посредством музыки и любви, любви и музыки моя душа возносилась на вершины блаженства.

На вилле, находившейся поблизости, жили почтенный монах и его сестра, мадам Джиральди. Он был белым монахом в Южной Африке. Это были наши единственные друзья, и я часто танцевала для них под священную и вдохновенную музыку Листа. К концу лета мы нашли студию в Ницце, а когда объявили перемирие, мы вернулись в Париж.

Война закончилась. Мы смотрели, как войска проходили победным маршем под Триумфальной аркой, и кричали: «Мир спасен!» На какое-то мгновение мы все превратились в поэтов, но, увы, как поэт время от времени пробуждается и пускается на поиски хлеба и сыра для своих возлюбленных, так и мир пробудился и вспомнил о своих насущных потребностях.

Мой Архангел взял меня за руку, и мы отправились в Белльвю, но нашли вместо дома одни руины. Мы все же подумали: «Почему бы не восстановить его?» – и потеряли несколько месяцев, пытаясь осуществить эту невыполнимую задачу.

В конце концов убедившись, что она действительно невыполнима, мы приняли предложение продать дом французскому правительству, придерживавшемуся мнения, что это большое здание прекрасно подойдет для устройства фабрики отравляющих газов для следующей войны. После того как я стала свидетельницей того, как мой храм Диониса превратился в госпиталь для раненых, теперь мне суждено было предоставить его под фабрику орудий войны. Потеря Белльвю очень огорчила меня. Белльвю, оттуда открывался такой прекрасный вид!

Когда продажа осуществилась и деньги поступили в банк, я купила дом на рю де ла Помп, где раньше помещался Бетховенский зал, и устроила там свою студию.

Мой Архангел обладал нежным состраданием. Он, казалось, ощущал всю печаль, которая тяжким бременем лежала на моем сердце и которая часто являлась причиной бессонных и полных слез ночей. В такие часы он смотрел на меня с таким сочувствием, такими исполненными света глазами, что моя душа испытывала успокоение.

В этой студии два наших искусства чудесным образом смешивались в одно, и под его влиянием мой танец становился легким, эфирным. Он первым посвятил меня в полной мере в духовное значение творчества Франца Листа, из произведений которого мы составили целый концерт. В тихой музыкальной комнате Бетховенского зала я приступила к изучению великих фресок в движении и свете из «Парсифаля», которые я хотела представить себе.

Там мы проводили священные часы, наши объединившиеся души поддерживала таинственная сила, завладевшая нами. Часто, когда я танцевала, а он играл, когда я воздевала руки, а моя душа словно покидала тело и возносилась в долгий полет серебряных напевов Грааля, казалось, будто мы создали духовную сущность, нечто отдельное от нас самих, и, когда звук и жест заструились в бесконечность, другой ответ эхом донесся с высоты.

Я верю, что от психической силы этого музыкального момента, когда две наших души приходили в созвучие, мы оказывались на грани иного мира. Наши зрители ощущали эту объединенную силу, и часто в театре возникал какой-то любопытный психоз, которого не ощущалось прежде. Если бы мы с Архангелом следовали по намеченному пути и дальше, не сомневаюсь, мы пришли бы к спонтанному созданию движений такой духовной силы, которые принесли бы новое откровение человечеству. Как жаль, что земная страсть кладет конец священному поиску высшей красоты. Но, как в легенде, где человек никогда не удовлетворен тем, что имеет, но открывает дверь злой фее, которая приносит с собой разнообразные несчастья, так и я, вместо того чтобы довольствоваться обретенным счастьем, вернулась к прежней мысли возродить свою школу и с этой целью телеграфировала своим ученицам в Америку.

Когда они приехали, я собрала вокруг верных друзей и сказала им: «Давайте все вместе поедем в Афины и посмотрим на Акрополь, может, нам еще удастся основать школу в Греции».

Как неверно истолковывают порой людские побуждения! Один из авторов «Нью-Йоркера» (1927) так написал об этой поездке: «Ее сумасбродство не знает границ. Она устроила вечеринку, которая началась в Венеции и закончилась в Афинах».

Увы мне! Приехали мои ученицы, молодые, красивые и удачливые. Мой Архангел посмотрел на них и влюбился… влюбился в одну из них.

Как описать это путешествие, ставшее Голгофой моей любви? Впервые я заметила их взаимную симпатию в отеле «Эксцельсиор» в Лидо, где мы остановились на несколько недель, а убедилась в своих подозрениях на пароходе, направлявшемся в Грецию, и эта уверенность отравила для меня навсегда вид освещенного лунным светом Акрополя. Таковы были этапы Голгофы моей любви.

В Афинах все, казалось, благоприятствовало созданию школы. Благодаря любезности Венизелоса в мое распоряжение был предоставлен Заппейон. Здесь разместилась наша студия, и здесь я работала каждое утро со своими ученицами, пытаясь вдохновить их на танец, достойный Акрополя. Я планировала обучить тысячу детей к большому дионисийскому празднику, проходившему на стадионе.

Каждый день мы ходили к Акрополю, и каждый раз я вспоминала, как в первый раз посетила его в 1904 году, и меня очень трогал вид моих юных учениц, своим танцем хотя бы отчасти воплощавших мою мечту, которую я взлелеяла шестнадцать лет назад. И теперь, когда все вокруг, казалось, служило доказательством того, что война закончилась, мне предоставлялась возможность создать школу в Афинах, к которой я так долго стремилась.

Мои ученицы, которые приобрели в Америке определенную жеманность и манерность, раздражавшие меня, утратили их под восхитительным небом Афин и при вдохновляющем воздействии величественных гор, моря и великого искусства.

Художник Эдвард Стейчен, один из участников нашей компании, нарисовал множество прелестных картин в Акрополе и в театре Диониса, в какой-то мере предвещавшие то великолепное зрелище, которое я жаждала создать в Греции.

Мы нашли Копанос в руинах. Его населяли пастухи со своими стадами горных коз, но, нимало не смущаясь этим, я решила расчистить площадку и перестроить дом. За работу принялись немедленно. Убрали накопившиеся за годы груды мусора, и молодой архитектор взял на себя задачу установить окна и двери и возвести крышу. Мы расстелили ковер для танцев в высокой гостиной и привезли рояль. Здесь каждый день, когда перед нами открывался великолепный вид, когда солнце садилось за Акрополь и расстилало над морем нежно-пурпурные и золотистые лучи, мой Архангел вдохновенно играл нам прекрасную музыку Баха, Бетховена, Вагнера, Листа. Прохладными вечерами все мы украшали себя венками из прелестного белого жасмина, который афинские мальчишки продавали на улицах, и шли вдоль моря ужинать в Фалерон.

Мой Архангел среди стайки увенчанных цветами дев походил на Парсифаля в саду Кундри, но я стала замечать в его глазах новое выражение, говорившее больше о земных страстях, чем о страстях небесных. Я считала нашу любовь столь сильной в своей интеллектуальной и духовной мощности, что прошло немало времени, прежде чем мне открылась правда, и два сияющих крыла не превратились в горячие руки, которые могли схватить и прижать к груди тело дриады. Весь прошлый опыт ничему меня не научил, и это открытие стало для меня величайшим потрясением. Отныне мной овладели беспокойство и страшная боль, и вопреки собственной воле я стала следить за проявлениями их все возрастающей любви друг к другу с чувством, которое, к моему ужасу, порой пробуждало демона, близкого к убийству.

Однажды вечером на закате, когда мой Архангел, который все больше и больше стал походить на человека, только что закончил играть большой марш из «Гибели богов» и последние звуки еще замирали в воздухе, отражаясь эхом от Гиметта, тая в пурпурных лучах и освещая море, я вдруг увидела, как встретились их взгляды и вспыхнули взаимной страстью на фоне алого заката.

При виде этого меня охватил такой неистовый приступ ярости, что я даже испугалась. Повернувшись, я ушла прочь и всю ночь проблуждала по холмам в окрестностях Гиметта, охваченная безумным отчаянием.

Конечно, я и прежде в своей жизни встречала это зеленоглазое чудовище ревности, чьи клыки причиняли самые ужасные страдания, но никогда прежде мною не владела такая сильная страсть, какую испытывала теперь. Я любила и в то же время ненавидела их обоих и благодаря этому испытанию научилась понимать и сочувствовать тем несчастным, которые из-за ревности убивали своих возлюбленных.

Чтобы избежать подобного бедствия, я, взяв с собой небольшую группу учениц и своего друга Эдварда Стейчена, поднялась по чудесной дороге мимо Фив в Калкис, где увидела те самые золотые пески, на которых, как я представляла, девы Эвбеи танцевали в честь злополучной свадьбы Ифигении.

Но в тот момент никакие красоты Эллады не могли изгнать овладевшего мною ужасного демона, который постоянно рисовал перед моим мысленным взором картины тех двоих, оставшихся в Афинах, и этот образ подтачивал мои жизненные силы и, словно серная кислота, разъедал мозг. А когда мы вернулись и увидели их на балконе, протянувшемся под окнами наших спален, их вид, сияющий безмятежной юностью и взаимной страстью, завершил мое горе.

Сейчас я сама не могу понять подобного наваждения, но тогда оно опутало меня словно сетью, и я не могла избавиться от него, как не могут избавиться от скарлатины или оспы. Однако, несмотря на все это, я продолжала каждый день заниматься со своими ученицами и не оставила планов создания школы в Афинах, что, казалось, все встречали с одобрением. Министерство Венизелоса самым доброжелательным образом относилось к моим планам, а жители Афин встретили их восторженно.

Однажды нас всех пригласили на демонстрацию в честь Венизелоса и молодого короля, которая произошла на стадионе. Пятьдесят тысяч человек и вся греческая церковь приняли участие в этой демонстрации, а когда молодой король с Венизелосом вошли на стадион, их встретили бурной овацией. Процессия патриархов в парчовых одеяниях, жестких от золотой вышивки, блестевших на солнце, представляла собой изумительное зрелище.

Когда я вошла на стадион в своем пеплуме с мягкими драпировками в сопровождении группы словно оживших танагрских статуэток, вперед вышел приятный Константин Мелас и, увенчав меня лавровым венком, сказал:

– Вы, Айседора, вернули нам бессмертную красоту Фидия и время величия Греции.

А я ответила:

– Помогите мне создать тысячу великолепных танцовщиц, которые будут так прекрасно танцевать на стадионе, что весь мир съедется сюда посмотреть на них с изумлением и радостью.

Когда я произнесла эти слова, заметила, что Архангел восторженно держит за руку свою любимицу, но примирилась с этим. Что значит какая-то мелкая незначительная страсть перед лицом моей великой мечты, подумала я и посмотрела на них с сияющей улыбкой любви и прощения. Но когда вечером в лунном свете снова увидела на балконе силуэты склоненных друг к другу голов, снова стала жертвой мелких человеческих страстей, производивших в душе такое опустошение, что я ушла из дому и долго бродила в одиночестве, вынашивая намерение броситься, как Сафо, с утеса Парфенона.

Нет слов, чтобы описать страдания сжигавшей меня мучительной страсти, и нежная красота окружающей обстановки только усугубляла мое горе. Казалось, из создавшейся ситуации не было выхода. Неужели запутанные земные страсти могли заставить нас пожертвовать бессмертными планами великого музыкального сотрудничества? Я не могла отослать ученицу из школы, которая ее воспитала, и в то же время было невозможно каждый день видеть их любовь и удерживаться от проявления своей досады. Положение было безвыходным. Оставалась только возможность подняться на небывалую духовную высоту надо всем этим; но, несмотря на все мои несчастья, постоянные упражнения в танцах, длительные прогулки по холмам, плавание в море пробуждали у меня хороший аппетит и земную силу эмоций, которые было трудно контролировать.

Все продолжалось таким образом, и в то время как я пыталась обучать своих учениц красоте, спокойствию, философии и гармонии, внутренне корчилась в тисках ужасных мучений. К чему бы в дальнейшем привела такая ситуация, я не знаю.

Единственное средство, которым я обладала, – напустить на себя притворную преувеличенную веселость и попытаться утопить свои страдания в крепких греческих винах, что я и делала каждый вечер, когда мы ужинали у моря. Возможно, существовал какой-то более благородный способ, но я не смогла тогда найти его. Во всяком случае, это всего лишь мои жалкие человеческие опыты, и я пытаюсь отразить их здесь. Имеют ли они какую-то ценность или не имеют, возможно, они хотя бы послужат руководством, «как не надо поступать». Но вероятно, каждый ищет свой путь, как избежать несчастья и мучений.

Этой невыносимой ситуации положил конец странный удар судьбы, причиненный таким пустяком, как укус злобной маленькой обезьянки, укус, который оказался фатальным для молодого греческого короля.

Несколько дней он находился между жизнью и смертью, а затем пришло печальное известие о его смерти, и это привело к перевороту и революции, Венизелосу и его партии пришлось уйти, а нам – уехать, поскольку мы были приглашены в Грецию в качестве его гостей. Так что мы тоже пали жертвами политической ситуации. В итоге все деньги, которые я потратила на перестройку Копаноса и устройство студии, пропали, и нам пришлось оставить мечту основать школу в Афинах, сесть на пароход и вернуться через Рим в Париж.

Какое странное мучительное воспоминание оставило во мне это последнее посещение Афин в 1920 году, возвращение в Париж и возобновившаяся там с новой силой боль и, наконец, расставание и отъезд моего Архангела и моей ученицы, которая тоже покидала меня навсегда. Я ощущала себя жертвой всего происшедшего, но моя ученица, казалось, придерживалась совершенно противоположного мнения и с горечью порицала меня за мои чувства и за то, что я покорно не отреклась от них.

Когда наконец я оказалась одна в доме на рю де ла Помп, в Бетховенском зале, где все было готово к восприятию музыки Архангела, мое отчаяние не знало границ. Я больше не могла выносить вида этого дома, где я была так счастлива когда-то, в действительности я испытывала страстное желание бежать из него, из этого мира, поскольку в этот момент считала, будто мир и любовь умерли для меня. Как часто в жизни человек приходит к подобному заключению! А если бы мы могли заглянуть за соседний холм, то увидели бы, что там находится долина цветов и счастья. Особенно меня возмущает вывод, к которому пришли многие женщины, будто после сорока лет обладающая чувством собственного достоинства женщина должна отказаться от физической близости. Как это неверно!

Как странно ощущать жизнь тела на протяжении всего таинственного земного пути. Сначала робкое, хрупкое тело юной девушки, какой я когда-то была, затем превращение в отважную амазонку. Потом увенчанная венком из виноградных лоз вакханка, напоенная вином, мягко падающая и неспособная сопротивляться натиску сатира; плоть ее набухает, разрастается, становится сладострастной; грудь становится столь чувствительной к малейшему любовному чувству, передавая поток наслаждения через всю нервную систему; любовь теперь превращается в розу в полном цвету, плотоядные лепестки которой неистово смыкаются над своей жертвой. Я живу в своем теле, как душа в облаке, – в облаке из роз и чувственных откликов.

Как глупо петь все время о любви и весне. Краски осени более роскошные и разнообразные, и радости осени в тысячу раз сильнее, мощнее и прекраснее. Как я сочувствую тем бедным женщинам, узость убеждений которых не позволяет им принять изумительный и щедрый дар осенней любви. Такой была и моя бедная мама, из-за этого нелепого предрассудка ее тело преждевременно состарилось, когда оно еще могло оставаться великолепным, а ее светлый ум отчасти пришел в упадок. Когда-то я была робкой жертвой, затем агрессивной вакханкой, теперь же я заключаю в себя своего возлюбленного, словно море – смелого пловца, обхватываю его, кружу в водовороте волн, облаков и огня.

Весной 1921 года я получила от советского правительства телеграмму следующего содержания: «Только русское правительство может понять вас. Приезжайте к нам: мы создадим для вас школу».

Откуда пришло это сообщение? Из ада? Нет, но из ближайшего к нему места, которое заменяло ад для Европы, – от советского правительства, из Москвы. И, окинув взглядом свой пустой дом, лишенный Архангела, надежды и любви, я ответила: «Да, я приеду в Россию и стану учить ваших детей при условии, что вы предоставите мне студию и все необходимое для работы».

Я получила утвердительный ответ. И вот я оказалась на пароходе, направлявшемся из Лондона в Ревель, с тем чтобы оттуда добраться до Москвы.

Перед отъездом из Лондона я зашла к гадалке, которая сказала:

– Вам предстоит долгое путешествие. С вами произойдет много странного, вам предстоит пережить неприятности, вы выйдете замуж…

При слове «замуж» я оборвала ее смехом. Я, всегда выступавшая против замужества? Я никогда не выйду замуж!

Гадалка возразила:

– Поживем – увидим.

Я ехала в Россию с таким чувством, словно душа после смерти совершает свой путь в иную сферу. Мне казалось, будто я навсегда покинула все формы европейской жизни, и я действительно поверила, будто идеальное государство, о котором мечтали Платон, Карл Маркс и Ленин, каким-то волшебным образом создано на земле. Со всей энергией своего существа, разочаровавшись в своих попытках осуществить свои замыслы в Европе, я была готова вступить в идеальное государство коммунизма.

Я не взяла с собой платьев. Я представляла себе, что проведу всю оставшуюся жизнь в красной фланелевой блузе среди товарищей, так же просто одетых и исполненных братской любви.

Пароход уходил на север, а я с презрением и жалостью оглядывалась на все старые учреждения и обычаи буржуазной Европы, которые покидала. Отныне стать товарищем среди товарищей и осуществить обширный план работы с этим поколением человечества. Прощайте, неравенство, несправедливость и жестокость старого мира, сделавшие здесь мою школу невозможной.

Когда пароход наконец прибыл, мое сердце сильно забилось от радости. А теперь в прекрасный новый мир, который уже создан! В мир товарищей. Мечта, зародившаяся в голове Будды; мечта, прозвучавшая в словах Христа; мечта, ставшая последней надеждой всех великих художников; мечта, которую Ленин волшебным образом превратил в реальность. Теперь я вступила в эту мечту с надеждой, что моя работа и моя жизнь станут частью этого восхитительного будущего.

Прощай, Старый мир! Я приветствую Новый мир!

Примечания

1

Ингерсолл Роберт Грин (1833–1899) – американский адвокат и лектор, выступавший против христианства и Библии, что помешало ему сделать политическую карьеру. (Здесь и далее примеч. пер.)

2

Первая строфа стихотворения Генри Лонгфелло (1807–1882) «Стрела и песня».

3

Дейли Огастин (1838–1899) – американский драматург, режиссер и антрепренер. Международную известность приобрели постановки Дейли пьес Шекспира.

4

Реган Ада (настоящая фамилия Криен) (1860–1916) – американская актриса. Была одаренной комедийной актрисой, ее игра отличалась тонким юмором, жизнерадостностью, задором и лукавством. В комедиях Шекспира играла роли Катарины («Укрощение строптивой»), Розалинды («Как вам это понравится»), Беатриче («Много шума из ничего»).

5

Невин Этельберт (1862–1901) – американский композитор.

6

Падеревский Игнацы Ян (1860–1941) – польский пианист, композитор, общественно-политический деятель, педагог. В 1919 г. премьер-министр и министр иностранных дел Польши.

7

Прозвище, данное крупнейшим богачам Нью-Йорка.

8

Винкельман Иоганн Иоахим (1717–1768) – немецкий историк античного искусства.

9

«Либертиз» – большой лондонский универсальный магазин женской одежды и принадлежностей женского туалета одноименной фирмы.

10

Ланг Эндрю (1844–1912) – шотландский писатель, фольклорист, историк.

11

Кофе с молоком (фр.).

12

Кэмпбелл, миссис Патрик (настоящее имя Беатрис Стелла Таннер) (1865–1940) – английская актриса. Среди ее лучших ролей – Джульетта, Офелия, Гедда Габлер.

13

Ирвинг Генри (настоящее имя Джон Генри Бродрибб) (1838–1905) – английский актер и режиссер, прославившийся исполнением главных ролей в пьесах Шекспира и яркими постановками этих пьес. В 1878–1898 гг. совместно с Эллен Терри руководил лондонским театром «Лицеум».

14

Т е р р и Э л л е н Алис (1847–1928) – выдающаяся английская актриса. Свои лучшие роли создала в трагедиях и комедиях Шекспира.

15

Три Герберт Дрейпер Бирбом (1853–1917) – английский актер, антрепренер, режиссер.

16

А р н о л д Э д в и н (1832–1904) – английский поэт и журналист.

17

Д о б с о н О с т и н (1840–1921) – английский поэт и писатель.

18

Паштет (фр.).

19

Искать студию (фр.).

20

Нужно помешать салат, месье и мадам, нужно помешать салат (фр.).

21

Пресыщенный (фр.).

22

Какой восторг! (фр.)

23

Что за обаяние! Какое милое дитя! (фр.)

24

Браво, браво, как она очаровательна! Что за дитя! (фр.)

25

Как тебя зовут, девочка? (фр.)

26

А сокращенное имя? (фр.)

27

Ты восхитительна (фр.).

28

Сарду Викторьен (1831–1908) – французский драматург.

29

Золотая молодежь (фр.).

30

Какое восхитительное дитя! Айседора, какая ты восхитительная! (фр.)

31

Я тоже восхищаюсь вами. Мне очень хотелось бы всегда танцевать для вас и сочинять религиозные танцы, вдохновленные вашей прекрасной музыкой (фр.).

32

Первая босоногая танцовщица. Колоссально, колоссально. Это будет такой успех (нем.).

33

Невозможно. Невозможно (нем.).

34

Какой ужас! Боже мой! (фр.)

35

Глупая девчонка (нем.).

36

Уходите! (фр.)

37

Вы были правы, милостивая фрейлейн. Целую вашу руку (нем.).

38

Муне-Сюлли Жан (1841–1916) – французский актер. Играл в театрах «Одеон» и «Комеди Франсез» в пьесах Гюго, Шекспира, Софокла. Исполнение Муне-Сюлли трагедийных ролей отличалось совершенством сценической техники, отточенной пластичностью, продуманностью внешних эффектов.

39

О деда Кадма юные потомки!

Зачем сидите здесь у алтарей,

Держа в руках молитвенные ветви…

(Пер. с древнегреческого С.В. Шервинского)

40

Пан любил нимфу Эхо,

Эхо любила Сатира… и т. д. (фр.).

41

Это Айседора Дункан (фр.).

42

Эта молодая американка произведет революцию в мире (фр.).

43

Фуллер Лои (настоящее имя Мария Луиза) (1862–1928) – американская танцовщица. Фуллер первой использовала одежду с развевающимися «крыльями» из легкой белой ткани, подсвеченной разноцветными прожекторами. Создала «Танец огня», «Танец бабочки», «Танец радости» и др.

44

Дайте мне стакан пива. Я устала (нем.).

45

В пути (фр.).

46

Кюнстлер-Хаус – Дом искусств.

47

Да здравствует! (венг.)

48

Перевод Т.Л. Щепкиной-Куперник.

49

Перевод О.А. Ливеровской.

50

Ах, как удивительно! Эта весна не так хороша, как она (нем.).

51

Айседора, Айседора, ах, как прекрасна жизнь (нем.).

52

Разновидность виолы, семейства струнных смычковых инструментов.

53

Великое серьезное искусство (нем.).

54

Божественная, святая Айседора (нем.).

55

Д. Байрон. «Дон-Жуан», перевод Т. Гнедич.

56

Перевод В.А. Жуковского.

57

Перевод В.А. Жуковского.

58

Перевод О.А. Ливеровской.

59

Перевод О.А. Ливеровской.

60

«Исход из Миссолонги» (фр.). По-видимому, Айседора Дункан имеет в виду картину Делакруа «Греция на развалинах Миссолонги».

61

Гамадриады – в греческой мифологии нимфы деревьев, которые, в отличие от дриад, рождаются вместе с деревом и гибнут вместе с ним.

62

Перевод О.А. Ливеровской.

63

Преимущественно (фр.).

64

Доблесть древнего народа,

Возродившаяся вновь,

Здравствуй, гордая Свобода,

Здравствуй, эллинов любовь!

(2-й куплет «Гимна Свободе»)

65

Нет! Не нужно! Танцуй! Танцуй «Прекрасный голубой Дунай». Станцуй еще раз! (нем.)

66

Взволнованы (нем.).

67

Ужасно опечалена (нем.).

68

Терпение (нем.).

69

Маленькие девочки (нем.).

70

Рихтер Ханс (1843–1916) – австрийский дирижер. Постоянный дирижер Байрейтских фестивалей. Прославился интерпретацией произведений Р. Вагнера, И. Брамса, А. Брукнера.

71

Мук Карл (1859–1940) – немецкий дирижер. Участник Байрейтских фестивалей. Был известен как разносторонний оперный и симфонический дирижер, прославился исполнением произведений Р. Вагнера.

72

Мотль Феликс (1856–1911) – австрийский дирижер, композитор. Известен главным образом как интерпретатор опер Р. Вагнера.

73

Хумпердинк Энгельберт (1854–1921) – немецкий композитор, дирижер, педагог. Был дружен с Р. Вагнером, участвовал в постановке его произведений.

74

Тоде Генрих – (1857–1920) – немецкий историк искусств.

75

Весна, танцуй любовь… Танцуй любовь (нем.).

76

Дорогой, верный друг, неужели ты меня так любишь? (нем.)

77

Да, да. Ты моя мечта. Ты моя святая Клара (нем.).

78

В жар бросила меня любовь,

В жар бросила меня любовь! (нем.)

79

Маэстро совершил ошибку, такую же большую, как и его гений (нем.).

80

Великий маэстро допустил большую ошибку. Музыкальная драма – это бессмыслица (нем.).

81

Музыкальная драма не может существовать (нем.).

82

«Танец будущего» (нем.).

83

Перевод А.М. Розенблата.

84

Золотая молодежь (фр.).

85

Вот и все (фр.).

86

Курсивом в цитате выделены добавления и неточности, допущенные Айседорой Дункан.

87

Панафинеи – древнейший аттический праздник в честь богини Афины.

88

Одна сумасшедшая дама, которая там живет, поместила в газете объявление, что охотно примет к себе детей (нем.).

89

Сумасшедшая дама (нем.).

90

Божественная (нем.).

91

Моя жена и я хотим поехать в Потсдам (нем.).

92

Новое практическое искусство (нем.).

93

Самолюбие (фр.).

94

Навязчивая идея (фр.).

95

Здесь: культовой (лат.).

96

Всегда, всегда (ит.).

97

Быстро, быстрее! (нем.)

98

Комнату (нем.).

99

Комнату? Нет, нет. Разве вы женаты? (нем.)

100

Да, да (нем.).

101

О нет, нет. Вы не женаты. Я знаю. У вас слишком счастливый вид (нем.).

102

Нет, нет, раз вы не женаты, невозможно – нет, нет (нем.).

103

Мужские костюмы (фр.).

104

«Миллионы охваченных» (нем.).

105

Дом изящных искусств.

106

Люнье-По (настоящая фамилия Люнье) Орельен Мари (1869–1940) – французский режиссер и актер, основавший в 1893 г. театр «Творчество» («Эвр») в Париже.

107

Депре Сюзан (настоящее имя Шарлотта Бувалле) (1874–1951) – выдающаяся французская актриса, игравшая в пьесах Ренара, Ибсена, Гауптмана, Горького и др.

108

Колонн Эдуар (1838–1910) – французский дирижер, скрипач, музыкально-общественный деятель.

109

Так Айседора прозвала американского миллионера Париса Эжена Зингера, ставшего ее другом на многие годы.

110

Кто хочет быть моим рыцарем? (нем.)

111

Нужно пожать руку! (фр.)

112

Настольная книга (фр.).

113

Тушеный цыпленок (фр.).

114

Цыпленок обыкновенный (фр.) – обычно цыпленок, зажаренный на вертеле.

115

Почва, местность (фр.).

116

Беременные (фр.).

117

Полная свобода действий (фр.).

118

Прошу прощения, мадам, маэстро прислал меня… (фр.)

119

Добро пожаловать; как вы очаровательны! (фр.)

120

Айседора, я больше не могу! Возьми меня, возьми меня! (фр.)

121

Потрясена (фр.).

122

Почему ты не можешь меня полюбить? (фр.)

123

Из-за Элеоноры (фр.).

124

Вот места, где будут поступать и говорить совершенно по-иному, чем в обыкновенных местах (фр.).

125

Пюньо Рауль (1852–1914) – французский пианист, органист, композитор. Автор опер, оперетт, балетов, фортепьянных произведений, романсов, песен.

126

Праздничное платье (фр.).

127

Д’Оревильи Барбе Жюль Амеда (1808–1889) – французский писатель-романтик.

128

Прекрасная и мать детей, достойных тебя, ты улыбалась, когда тебе говорили об Олимпе. Чтобы тебя покарать, стрелы богов пронзили головы преданных тебе детей, которых не защитила твоя неприкрытая грудь (фр.).

129

Когда больше не осталось непронзенной груди, кроме твоей, ты жадно повернулась в ту сторону, откуда приходили удары… и ты ждала! Но напрасно. Благородная и несчастная женщина. Лук богов не был натянут и потешался над тобой…

Так ты и ждала – всю жизнь – в сдержанной и спокойной безнадежности. Ты не испускала криков, присущих человеческой груди. Ты стала инертной, и рассказывают, будто ты превратилась в скалу, чтобы выразить непреклонность своего сердца (фр.).

130

«В этой мрачной могиле дайте мне отдохнуть» – слова песни Бетховена «В этой мрачной могиле».

131

Неблагодарная… Неблагодарная… (ит.)

132

Бегите, бегите (фр.).

133

Мадам, это война… это война (фр.).

134

Пароход, принадлежащий Трансатлантическому пароходству, основанному С. Кюнардом (1787–1865).

135

Вейнгартнер Феликс фон (1863–1942) – австро-немецкий дирижер, композитор. Тонкий интерпретатор произведений Л. Бетховена, Р. Вагнера, Г. Берлиоза, А.П. Бородина, П.И. Чайковского.

136

Да здравствует Жан де Рио, да здравствует Айседора! (исп.)

137

Перевод О.А. Ливеровской.

138

Изаи Эжен (1858–1931) – бельгийский скрипач, композитор, дирижер, педагог, музыкальный, общественный деятель.

139

Перевод С.Я. Маршака.

140

«Большая Берта» – так французы называли огромное артиллерийское орудие, из которого немцы обстреливали Париж.

141

По-видимому, Айседора Дункан имеет в виду легенду Ф. Листа «Святой Франциск Ассизский (Проповедь птицам)».

Content

Айседора Дункан
Моя жизнь

Предисловие

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Примечания