Элис Келлен

Всё, что мы потеряли

Информация от издательства

Original title:

Todo lo que nunca fuimos

de Alice Kellen

На русском языке публикуется впервые

Келлен, Элис

Всё, что мы потеряли / Элис Келлен; пер. с исп. Е. Денисовой. — Москва: Манн, Иванов и Фербер, 2022. — (Red Violet. Романы New Adult).

ISBN 978-5-00195-716-4

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© Alice Kellen, 2019

© Editorial Planeta, S.A., 2019

Av. Diagonal, 662–664, 08034 Barcelona

www.editorial.planeta.es

www.planetadelibros.com

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2022

Нейре, Эбрил и Саре… Спасибо за то, что были рядом…

…и за все остальное

Каждая революция начинается и заканчивается с его губ[1].

Рупи Каур. Другие способы использования рта

Примечание автора

Во всех моих романах во многих сценах «звучит» музыка. Это вдохновение. Однако в этом случае она нечто большее — нить, которая объединяет персонажей. При желании вы найдете полный список песен, под которые я писала эту историю, но вот мелодии ключевых эпизодов: в главе двадцать четвертой — Yellow Submarine, в сорок восьмой — Let it be, в семьдесят шестой — The Night We Met.

Пролог

«Все может измениться в один миг». Я слышала эту фразу много раз в жизни, но никогда не катала ее на языке, не чувствовала послевкусие слов после того, как ты произнес их по частям и привык к ним. «А если бы…» связано с горькими чувствами. Такая мысль всегда сопровождает что-то плохое. И ты спрашиваешь себя, мог ли что-то изменить, потому что порой «иметь все» и «потерять все» разделяет лишь мгновение. Всего одно. Как в тот раз, когда машина вылетела на встречку. Или как сейчас, когда он решил, что больше не за что бороться и черные тени поглотили все краски мира…

Потому что в ту секунду он свернул направо.

Я хотела последовать за ним, но наткнулась на преграду.

Мне пришлось пойти в другую сторону.

Январь (лето)

1

Аксель

Я лежал на серфе и плавно покачивался на волнах. В тот день море казалось бескрайним бассейном: прозрачным и спокойным, без шума, ветра, волн. Я слышал только свое дыхание и всплеск воды, когда опускал в нее руки. Вскоре мне это надоело, и я замер, уставившись на горизонт.

Я мог бы сказать, что ждал отличную волну, но я прекрасно знал, что погода не изменится. Или что убивал время — как всегда. Однако я помню, о чем думал. О том, что достиг в жизни всего, о чем мечтал. «Ты счастлив?» — спросил я себя. Внутри шевельнулось сомнение, и я нахмурился, поглядывая на водную гладь. «Счастлив?» — переспросил. Внутри что-то не давало покоя. Я закрыл глаза и нырнул в воду.

Чуть позже с доской под мышкой я шел босиком по песчаному пляжу и тропинке, заросшей сорняками. Толкнул разбухшую от влажности дверь, положил доску на заднем дворе и зашел в дом. Аккуратно повесил на стул полотенце и в одних плавках сел за письменный стол, занимавший половину гостиной. Бумажки с пометками, ненужные записи, бессмысленные наброски — хаос с точки зрения зануд, а для меня порядок высшего разряда. Справа я держал ручки, карандаши, рисунки, календарь, на котором зачеркивал дедлайны, и — с другой стороны — компьютер.

Я пробежался глазами по готовой работе и ответил на парочку писем, после чего взялся за следующий проект — туристическую брошюру Голд-Коста. Стандартный проспект: пляж, изогнутые волны и серферы в виде не очень детализированных теней. Мне нравилась такая работа: простая, быстрая, с прозрачным техзаданием и приличными деньгами. Никаких тебе «импровизируй» или «полагаемся на твой опыт», а четкое и внятное «нарисуй чертов пляж».

Потом я сделал сэндвич из остатков еды и налил себе вторую чашку кофе за день, холодного и без сахара. Я уже поднес ее к губам, когда в дверь позвонили. Я не очень люблю незваных гостей, поэтому недовольно поставил чашку на кухонную столешницу.

Если бы я знал, что последует за этим звонком, я бы, наверное, не открыл. Хотя кого я обманываю? Разве я мог ему отказать? Да и все равно это произошло бы. Раньше. Позже. Какая разница? Я как будто с самого начала играл в русскую рулетку, только с заряженным пистолетом: одна из пуль должна была попасть мне в сердце.

Я все еще опирался рукой на дверную раму, когда понял, что дело серьезное. Оливер, насупленный и серьезный, прошел в дом, отказался от кофе и потянулся за бутылкой бренди на верхней полке шкафчика.

— Неплохо для утра вторника, — заметил я.

— Черт побери, у меня проблема.

Я стоял в одних плавках, а Оливер в брюках и белой рубашке, заправленной внутрь. Совсем не в его стиле.

— Не знаю, что делать. Прокручиваю в голове варианты, но они закончились… В общем, я думаю… я думаю, мне нужна твоя помощь.

Я насторожился. Оливер никогда ни о чем не просил, даже у меня, хотя мы считались лучшими друзьями с того момента, как научились кататься на велосипеде. Он не просил ни о чем даже в худшие моменты своей жизни. То ли из гордости, то ли из желания доказать себе, что сам справится даже с самой паршивой ситуацией. А может, не хотел беспокоить.

Как бы там ни было, я ни секунды не сомневался.

— Ты знаешь, я все сделаю ради тебя.

Оливер залпом выпил бренди, поставил стакан в мойку и завис над ней, упираясь руками в бортики раковины.

— Меня отправляют в Сидней. Временно.

— Что-о-о-о-о? — Я вытаращил глаза.

— Три недели в месяц в течение года. Они хотят, чтобы я курировал новый филиал, и говорят, что я смогу вернуться, когда все устаканится. Я бы отказался, но, черт возьми, мне удвоили зарплату, Аксель. Сейчас мне очень нужны деньги. На нее. И на все остальное.

Он нервно провел руками по волосам.

— Год — это не так уж и много… — возразил я.

— Но я не могу взять ее с собой. Не могу.

— В смысле?

Конечно, я прекрасно понимал, что означает это «я не могу взять ее с собой». И все же язык не повернулся отказать, потому что они были моими самыми любимыми людьми. Моей семьей. Не той, что тебе достается (тут у меня все в полном порядке), а той, которую выбираешь.

— Я знаю, что прошу тебя принести себя в жертву…

Так оно и было.

— …Но другого выхода нет. Я не могу взять ее в Сидней, когда она только начала курс лечения. Тем более что она пропустила предыдущий. Не могу вырвать ее из знакомой среды; это будет слишком. А вы единственное, что у нас осталось. Оставить ее одну тоже не могу: у нее постоянная тревожность и кошмары, и ей… ей нехорошо. Нужно, чтобы Лея снова стала самой собой, пока не поступит в университет в следующем году.

Я потер затылок, точь-в-точь как Оливер пару секунд ранее, и тоже потянулся к бренди. Глоток обжег мне горло.

— Когда ты уезжаешь? — спросил я.

— Через пару недель.

— Блин, Оливер.

2

Аксель

Когда мне исполнилось семь, моего отца уволили с работы, и мы переехали в богемный город Байрон-Бей. До этого мы жили в Мельбурне, на третьем этаже обычной многоэтажки. Здесь же я почувствовал себя как на каникулах. Ходить босиком по улице или в супермаркете в Байрон-Бее обычное дело. Тут такая расслабуха, как будто время остановилось, и я влюбился в каждый уголок этого города еще до того, как открыл дверцу машины и задел сердитого мальчишку, моего соседа.

Оливер с растрепанными волосами и в мешковатой одежде выглядел как дикарь. Джорджия, моя мать, с удовольствием пересказывала этот момент на семейных встречах, когда все немного хватили лишнего, и добавляла, что ее первым порывом было искупать Оливера. Джонсы вышли как раз в тот момент, когда она схватила мальчика за рукав футболки. Мать сразу поняла, откуда ноги растут, когда увидела мистера Джонса в испачканном разноцветной краской пончо — сосед улыбался и протягивал руку. А объятия миссис Джонс привели мать в полное замешательство. Мы с отцом и братом рассмеялись при виде ее застывшего лица.

— Вы, наверное, наши новые соседи, — сказала мать Оливера.

— Да, мы только что приехали, — кивнул отец.

Еще несколько минут они беседовали, однако Оливер не горел желанием познакомиться. Со скучающим видом он достал из кармана рогатку и камень, а затем прицелился в моего брата Джастина. Попал с первого раза. Я улыбнулся и понял, что мы отлично поладим.

3

Лея

Here comes the sun, here comes the sun. Эта песня снова и снова звучала в моей голове, только рисунки стали черными. Из них исчезло солнце. Остались темнота и прямые жесткие линии. Я почувствовала, что сердце бьется быстрее, хаотичнее, беспорядочнее. Тахикардия. Я смяла листок бумаги, выкинула его и легла на кровать, положив руку на грудь. Я старалась дышать… дышать.

4

Аксель

Я вышел из машины и поднялся по ступенькам до двери родительского дома. Пунктуальность никогда не была моей сильной стороной, и на все воскресные семейные обеды я приезжал последним. Мать взъерошила мне волосы и спросила, была ли родинка на моем плече на прошлой неделе. Отец закатил глаза и обнял меня, а потом пропустил в гостиную. Племянники обхватили меня за ноги. Джастин оттащил их, пообещав шоколадку.

— По-прежнему даешь взятки? — спросил я.

— Больше ничего не работает, — понуро ответил он.

Близнецы тихонько хихикали, и я едва сдержался, чтобы не присоединиться к ним. Маленькие дьяволята. Два очаровательных чертенка, которые весь день кричали: «Дядя Аксель, подними меня», «Дядя Аксель, спусти меня», «Дядя Аксель, купи мне это», «Дядя Аксель, застрелись» и подобного рода вещи. Из-за них мой старший брат начал лысеть (хотя никогда не признался бы, что пользуется средствами от выпадения волос). Из-за них Эмили — девушка, которая встречалась с моим братом в старших классах и потом вышла за него замуж, — теперь носила удобные легинсы и пряталась за спокойной улыбкой, если один из ее отпрысков разрисовывал ей одежду фломастером или покрывал ее рвотной массой.

Я лениво махнул Оливеру и подошел к Лее. Она сидела за накрытым столом и разглядывала вьюнок на кромке тарелки. Я примостился рядом, дружелюбно толкнул Лею локтем, но она лишь бесстрастно взглянула на меня и ничего не ответила. Раньше улыбка на ее лице осветила бы всю комнату. Прежде чем я успел что-либо сказать, появился отец. Он поставил в центре стола поднос с фаршированной курицей. Я в замешательстве оглядывался по сторонам, но мама протянула мне миску с тушеными овощами. Я благодарно улыбнулся.

Мы ели и болтали о том о сем: о семейной кофейне, о сезоне серфинга, о последней инфекции, про которую где-то вычитала мать. Мы всеми силами избегали той самой темы, но она витала в воздухе. За десертом отец откашлялся, и я понял, что ему надоело притворяться, будто ничего не происходит.

— Оливер, сынок, ты хорошо подумал?

Все перевели взгляд на Оливера. Все, кроме его сестры.

Лея вперилась в чизкейк.

— Решение принято. Время пролетит быстро.

Театральным жестом моя мать поднесла к глазам салфетку, но не смогла скрыть всхлипываний и ушла на кухню. Отец хотел пойти за ней, но я покачал головой и решил сам уладить ситуацию. Я глубоко вздохнул и оперся на столешницу рядом с матерью.

— Мам, не надо так, им сейчас нужна поддержка…

— Не могу, сынок. Это невыносимо. Что еще должно произойти? Какой ужасный, ужасный год…

Я мог ответить идиотской фразой типа «да брось» или «все наладится», но не осмелился: я знал, что это неправда и ничто уже не будет как прежде. В нашей жизни не просто что-то изменилось в тот день, когда мистер и миссис Джонс погибли в автокатастрофе, наша жизнь стала совсем другой. С двумя зияющими дырами, гноящимися ранами, которые никогда не затянутся.

С тех пор как мы переехали в Байрон-Бей, мы стали семьей. Мы. Они. Все вместе. Несмотря на различия. Джонсы просыпались каждое утро, думая только о сегодняшнем дне, а моя мама каждые пять минут переживала из-за будущего. Они были богемой, художниками, привыкли жить на природе, а мы знали только Мельбурн. Нередко на один и тот же вопрос они отвечали утвердительно, а мы — отрицательно; наши мнения расходились, мы спорили допоздна каждый раз, когда вместе ужинали в саду…

Мы были неразлучны.

А теперь все сломалось.

Мама промокнула глаза.

— И как ему пришло в голову оставить на тебя Лею? Разве нет другого выхода? Мы могли бы быстро сделать ремонт в гостиной и разделить ее на две комнаты или купить диван-кровать. Я знаю, что это не очень удобно и что Лея нуждается в личном пространстве, но, ради всего святого, ты же не способен даже за домашними животными ухаживать.

Я с некоторым возмущением поднял бровь.

— Вообще-то у меня есть питомец.

Мама удивленно посмотрела на меня.

— А, ну да, и как же его зовут?

— У него нет имени. Пока.

На самом деле у меня нет потребности владеть живыми существами, так что я слегка покривил душой, назвав питомца своим, но иногда на задний двор моего дома забредала тощая трехцветная кошка с выражением ненависти ко всему миру на морде. Она клянчила еду, а я скармливал ей остатки ужина. Кошка появлялась три-четыре раза в неделю или, наоборот, пропадала надолго.

— Это будет катастрофа.

— Мам, мне почти тридцать лет. Черт возьми, я могу о ней позаботиться. Это самый разумный вариант. Вы весь день проводите в кофейне, а когда нет, то сидите с близнецами. И ей не придется год спать в гостиной.

— И что вы будете есть? — не унималась мама.

— Еду, блин.

— Придержи язык, сынок.

Я вышел на улицу, вытянул из бардачка смятую пачку сигарет и отошел на пару кварталов. Сидя на бордюре, я курил и смотрел, как ветер качает ветки деревьев. Мы выросли не в этом районе, и не здесь сплелись наши судьбы, превратив нас в одну семью. Оба дома выставили на продажу. Мои родители переехали в маленький дом с одной спальней в центре Байрон-Бея, рядом с кофейней, которую открыли более двадцати лет назад, когда мы только обосновались здесь. К тому же мы с Джастином съехали еще раньше, соседи погибли, а Оливер и Лея поселились в съемном доме, и моих родителей уже ничто не удерживало в пригороде.

— Я думал, ты бросил курить.

Я поднял голову и посмотрел на Оливера с полуприкрытыми от яркого солнца глазами. Выдохнул дым, Оливер сел рядом.

— Я не курю. Пара сигарет в день — это не курение. Как минимум по сравнению с настоящими курильщиками.

Оливер улыбнулся, вытащил сигарету из пачки и закурил.

— Ты конкретно попал, да?

Внезапно свалившаяся на меня ответственность за девятнадцатилетнюю девушку не в себе подходит под определение «попал». В тот момент я вспомнил, сколько Оливер сделал для меня. Начиная с того, что научил меня кататься на велосипеде, и заканчивая тем, что во время нашей учебы в Брисбене заступился за меня в драке, которую я сам и спровоцировал, и ему расквасили нос. Я вздохнул и затушил бычок об асфальт.

— Все будет хорошо, — сказал я.

— Лея может ездить в школу на велосипеде, а остальное время она обычно проводит взаперти в своей комнате. Я не могу ее оттуда вытащить, ты знаешь… Чтобы все было как прежде. И у нее есть несколько правил, но это я тебе потом расскажу. Я буду приезжать каждый месяц и…

— Не переживай, все выглядит не очень сложно.

У меня, в отличие от Оливера, другая проблема. Мне придется жить с кем-то, а я уже отвык от этого. И контролировать. Себя контролировать. Остальное решим по ходу дела. После аварии Оливер забыл про наш разнузданный образ жизни, ухаживал за сестрой и ходил на нелюбимую работу, которая обеспечивала приличный доход и стабильность.

Друг перевел дыхание и посмотрел на меня.

— Ты же позаботишься о ней, правда?

— Господи, конечно! — заверил я.

— Хорошо, потому что Лея… Она единственное, что у меня осталось.

Я кивнул. Мы понимали друг друга с полувзгляда: Оливер успокоился и понял, что я сделаю все ради благополучия Леи, а я понял, что Оливер доверяет мне, как никому на свете.

5

Аксель

Оливер с улыбкой поднял бокал.

— За друзей! — прокричал он.

Мы чокнулись, и я пригубил коктейль. В последнюю субботу перед отъездом Оливера в Сидней мы решили немного развеяться. Точнее, я убедил Оливера. Как всегда, мы заканчивали вечер в Кавванбе, приятном местечке на открытом воздухе, вдалеке от центра и рядом с пляжем. Название на языке аборигенов означало «место встречи» — вполне отражает дух и фирменный стиль Байрон-Бея. Лазурный цвет стойки и немногочисленных столиков сочетался с соломенной крышей, пальмами и сиденьями вокруг барной стойки, которые, как качели, свисали с потолка.

— Не могу поверить, что уезжаю.

Я толкнул Оливера локтем, и он горько усмехнулся.

— Это всего год. И ты будешь приезжать каждый месяц…

— А Лея… Черт, Лея…

— Я о ней позабочусь, — эту фразу я повторял почти каждый день с того момента, как открыл Оливеру дверь и мы придумали план. — Мы же всегда так делали, разве нет? Держаться на плаву, только вперед, в этом весь секрет.

Оливер потер лицо и вздохнул.

— Если бы сейчас все было так же просто.

— Так и есть! Эй, расслабься. — Сделав последний глоток, я встал. — Схожу за коктейлем. Тебе то же самое?

Оливер кивнул, и я направился к бару, обмениваясь приветствиями со знакомыми. Городок маленький, и все мы волей-неволей знали друг друга. Я облокотился на барную стойку и улыбнулся, когда Мэдисон скорчила гримасу.

— Ты за добавкой? Напиться хочешь?

— Не знаю. Возможно. Ты воспользуешься моим беспомощным состоянием?

Мэдисон подавила улыбку и взяла бутылку.

— Ты этого хочешь?

— С тобой всегда, ты же знаешь.

Мэдисон протянула мне бокалы, глядя в глаза.

— Тебя подождать или у тебя планы?

— Я буду тут, когда ты закончишь.

Остаток ночи мы с Оливером выпивали и предавались воспоминаниям. Однажды мы так же напились и позвонили его отцу, чтобы он забрал нас домой. Но он вместо этого зарисовал в своей тетрадке, как мы валяемся на пляже, а потом отксерил и повесил на стенах нашего дома и дома Джонсов в качестве напоминания про двух идиотов. У Дугласа Джонса было своеобразное чувство юмора. Или тот раз, когда мы накосячили в Брисбене: я обкурился травкой и с хохотом выбросил в море ключи от съемной квартиры. Оливер искал их в воде в одежде, абсолютно обдолбанный, пока я ржал на берегу.

Тогда мы пообещали друг другу, что всегда будем так жить, как в том месте, где выросли, — простом, спокойном, непринужденном, существующем на серфинге и контркультуре.

Я посмотрел на Оливера и подавил вздох, прежде чем сделать глоток.

— Я пойду, не хочу оставлять ее надолго одну, — сказал он мне.

— Ладно. — Я засмеялся, увидев, как он поднимается шатаясь. Оливер показал мне средний палец и бросил пару купюр на стол.

— Завтра поговорим.

— Ага, — ответил я.

Я остался в баре. Гавин рассказал нам о своей новой девушке, туристке: она приехала пару месяцев назад, а в итоге решила поселиться тут. Джейк три или четыре раза описал свой новый серф. Том только пил и слушал остальных. А я отпустил все мысли. Ближе к утру бар стал пустеть. Когда ушел последний клиент, я обогнул здание и проскользнул внутрь через заднюю дверь.

— Напомни мне, почему я такой терпеливый.

Мэдисон улыбнулась, опустила рольставни и направилась ко мне с соблазнительной улыбкой на губах. Схватившись за петельку на моих джинсах, она подтянула меня к себе. Наши приоткрытые губы слились в поцелуе.

— Потому что я вознаграждаю тебя за страдания с лихвой… — промурлыкала она.

— Освежи мне немного память.

Я снял с нее крошечный топ. Лифчика на ней не было. Мэдисон потерлась об меня, прежде чем расстегнула пуговицу штанов и медленно опустилась передо мной на колени. Когда она взяла мой член в рот, я прикрыл глаза и уперся руками в стену напротив. Я запустил руку в волосы Мэдисон, заставляя двигаться быстрее и глубже. Перед тем как кончить, я отступил, надел презерватив, прислонил Мэдисон к стене и с силой вошел в нее. Меня жутко возбуждало, как она произносит мое имя и стонет. В тот момент я чувствовал только наслаждение, секс, потребность. Только это и ничего больше. Идеально.

Февраль (лето)

6

Лея

Пока машина ехала по грунтовой дороге, я смотрела на свои переплетенные пальцы. Солнце окрашивало небо в оранжевый цвет. Я не хотела видеть это небо, его цвет, ничего, что напоминало бы мне о воспоминаниях и снах, которые я оставила позади.

— Не усложняй жизнь Акселю, он нас очень выручает. Ладно, Лея? И ешь. Следи за собой. Скажи мне, что ты в порядке.

— Я стараюсь, — ответила я.

Он говорил, пока не остановился перед зданием, окруженным пальмами и хаотичными зарослями кустов. Я была всего пару раз в доме Акселя, и сейчас мне показалось, что там все изменилось. Я изменилась. В течение последнего года Аксель иногда заходил к нам в гости. Я закрыла глаза от внезапного осознания: если бы это произошло раньше, стучало у меня в голове, жить с ним под одной крышей… Одна мысль об этом пробудила бы бабочек в моем животе и сжала горло. Но сейчас я не чувствовала ничего. Это после аварии: она оставила во мне след, бескрайнюю и тревожную пустоту, невозможность что-либо построить, потому что нет фундамента, с которого можно начать. Проще говоря, я уже не чувствовала. И не хотела возвращать чувства. Лучше так, в летаргии, чем с болью. Иногда случались внезапные подъемы, как будто что-то прорывалось изнутри, но я подавляла эти порывы. Это было похоже на тесто для пиццы, полное несовершенств и неровностей, которое ждет, когда его прокатают скалкой и сделают идеально ровным.

— Ты готова? — Брат посмотрел на меня.

— Думаю, что да. — Я пожала плечами.

7

Аксель

Я очень хотел вернуться назад во времени и сказать себе из прошлого, что я полный идиот, раз думал, что будет несложно. Дело оказалось чертовски трудным с той минуты, когда Лея переступила порог моего дома и осмотрелась без особого интереса. Да и смотреть было особо не на что: голые стены, деревянный пол, такая же мебель, да еще и вразнобой. Барная стойка отделяла гостиную от кухни. Мать считала, это типично для питейного заведения с островным флером.

Оливер ушел в последний момент, как раз чтобы не опоздать на самолет, а я почувствовал дискомфорт. Лея, кажется, этого не замечала и молча ходила за мной. Я показал ей комнату для гостей.

— Ну вот. Ты можешь переделать ее или…

Я осекся, не успев добавить: «Или что там делают девочки твоего возраста», потому что она не была одной из этих веселых девочек, которые сновали туда-сюда по Байрон-Бею в летних платьицах с серфами под мышкой. Лея удалилась от всего этого, как будто воспоминания возвращали ее в прошлое.

— Тебе что-нибудь нужно?

Она посмотрела на меня огромными голубыми глазами, покачала головой, затем положила чемодан на маленькую кровать и, расстегнув молнию, приготовилась вытаскивать и раскладывать вещи.

— Если что, я на террасе.

Я оставил ее одну и тяжко вздохнул.

Нет, это будет нелегко. Несмотря на внешний хаос, я соблюдал определенный режим. Вставал до рассвета, выпивал чашку кофе и катался на серфе, а если не было волн, купался; затем завтракал и садился за письменный стол, чтобы поработать. Я делал всего понемногу, не особо упорядоченно, если, конечно, сроки не поджимали. Чуть позже наступала очередь второй и последней чашки кофе в день, обычно в это время я разглядывал пейзаж за окном. И хотя я неплохо готовил, делал это редко, скорее из лени. Вечером все повторялось: еще работа, еще серфинг, еще несколько часов в тишине на террасе наедине с собой, еще немного умиротворения. А потом приходило время чая, ночной сигареты и чтения или музыки перед сном.

Таким образом, в первый день, как Лея появилась у меня дома, я решил следовать своему режиму. Я провел весь вечер в работе над одним из последних заказов, стараясь составить изображение из линий, закруглить их, прорисовать и довести до идеального результата.

Когда я отложил ручку и встал из-за стола, я понял, что Лея так и не выходила из комнаты. Дверь оставалась прикрытой. Я постучал и медленно вошел.

Лея слушала музыку, лежа на кровати. Светлые волосы разметались по подушке. Девушка оторвала взгляд от потолка и сняла наушники, приподнимаясь.

— Прости, я не слышала, как ты вошел.

— Что слушаешь?

Казалось, ей было некомфортно и она сомневалась, стоит ли отвечать.

— Beatles.

Повисла напряженная пауза.

Я хотел сказать, что все, кто был знаком с Джонсами, знали, что их любимая музыкальная группа — это Beatles. Я помнил, как вечера напролет мы танцевали под их песни и пели в полный голос. Однажды я спросил Дугласа Джонса, почему он всегда рисует под музыку. Джонс ответил, что получает вдохновение: ничего не рождается само по себе, даже первоначальная идея, а музыка дает шанс воплотить ее. Он пояснил, что ноты указывают ему путь, а голоса исполнителей направляют движение кисти. В то время я повторял все за Дугласом, я восхищался его картинами и умением все время улыбаться и даже решил пойти по его стопам и искал собственное вдохновение, которое пробирало бы до мурашек, но так и не нашел. Возможно, поэтому я выбрал другой путь и стал иллюстратором.

— Не хочешь покататься на волнах? — спросил я.

— Посерфить? — Лея напряженно посмотрела на меня. — Не.

— Ладно, я быстро.

Я мигом пробежал несколько метров, которые отделяли дом от моря, краем глаза заметив оранжевый велосипед у деревянных перил террасы. Оливер выгрузил его из машины и оставил там. Обычная вещь, но она означала перемены, которые я еще не принял.

Я ждал, ждал и ждал идеальную волну, затем выгнул спину, уперся ногами и встал. Я спустился по гребню волны и, поймав импульс, повернул доску, чтобы удалиться от той части, которая вот-вот обрушится и превратится в воду.

Когда я вернулся, дверь в гостевую комнату была закрыта. Я не стал стучать. Принял душ и пошел на кухню, чтобы приготовить что-нибудь на ужин. Продукты я купил накануне. Я редко так делал и, как правило, не закупался надолго, но сейчас решил разнообразить содержимое холодильника. Единственное, что я знал: Лея любит клубничные леденцы, она всегда сосала их ребенком, а когда конфета заканчивалась, могла часами грызть пластиковую палочку. А еще Лее нравился чизкейк, который готовила моя мама, хотя это неудивительно: все знали, что он самый вкусный в мире.

Пока я тоненько нарезал овощи, я понял, что вообще-то не знаю Лею. А может, и никогда не знал. Не до конца. Она родилась, когда нам с Оливером было десять лет и уже никто не ожидал пополнения семьи. День, когда я впервые ее увидел, врезался в память: круглые розовые щечки, маленькие пальчики, которые хватались за все подряд, и такие светлые волосы, что она казалась лысой. Роуз долго объясняла, что теперь нам нужно заботиться о малышке и хорошо себя вести с ней. Лея либо спала, либо плакала, а нам хотелось играть по вечерам на пляже или ловить насекомых.

Мы уехали в Брисбен учиться в университет, когда Лее исполнилось восемь. Когда мы вернулись после практики, ей было почти пятнадцать, и, несмотря на то что мы часто приезжали, меня не покидало ощущение, что она выросла внезапно, как будто накануне легла спать еще девочкой, а проснулась на следующее утро настоящей женщиной. Лея была высокой и худой, почти без изгибов, как палка. В мое отсутствие она тоже начала рисовать. Однажды, проходя через сад, я остановился перед мольбертом. Аккуратные линии и штрихи, которые, казалось, вибрировали от цвета. Меня охватила дрожь. Дуглас не мог такое нарисовать, там было что-то другое, что-то… что не поддавалось описанию.

Лея появилась из задней двери дома.

— Это ты нарисовала? — Я указал на картину.

— Да. — Она несмело взглянула на меня. — Так себе.

— Она идеальная. Она… другая.

Я наклонил голову, чтобы посмотреть на картину под другим углом, впитывая детали, жизнь, которая пробивалась сквозь холст, смятение. Лея нарисовала окружающий пейзаж: изогнутые ветки деревьев, овальные листья и мощные стволы, но не просто отразила реальность, а исказила ее. Все элементы как будто перемешали в блендере в ее голове и снова выпустили наружу.

Лея покраснела и встала перед картиной, скрестив на груди руки. Ее ангельское личико нахмурилось из-за моего укоризненного взгляда.

— Прикалываешься.

— Черт, нет, с чего ты решила?

— Просто отец сказал нарисовать это. — Лея показала на деревья. — А я сделала это. Совсем не похоже. Я начала нормально, а потом… потом…

— А потом нарисовала, как ты видишь.

— Ты правда так думаешь?

Я кивнул и улыбнулся ей.

— И делай так всегда.

В течение следующих месяцев каждый раз, когда я навещал родителей или Джонсов, я рассматривал последние работы Леи. Она была… самой собой. Удивительная, оригинальная манера, которой не коснулось ничье влияние, я узнал бы эти работы всегда и везде. Из рисунков Леи струился свет, и я не мог от них оторваться…

8

Лея

Я встала с кровати с тяжелым вздохом, когда Аксель постучал и сказал, что ужин готов. Вегетарианское тако остывало и выпускало пар на кофейном столике — доске для серфинга с четырьмя деревянными ножками. Не считая письменного стола с кучей хлама и старинного сундука, на котором стоял виниловый проигрыватель, это был единственный стол в его доме. Все здесь было пропитано личностью Акселя: мебель, несмотря на разные стили, сочеталась, порядок внутри хаоса, отражение его внутреннего света в маленьких вещах.

Я завидовала ему: Аксель жил так расслабленно и беззаботно, здесь и сейчас, смотрел только вперед, не оглядывался.

Я сидела на краешке дивана и ела в тишине.

— В общем, завтра ты поедешь в школу на велике.

Я кивнула.

— Хочешь, подкину тебя на машине?

Я покачала головой.

— Ну ладно, как хочешь. — Аксель вздохнул. — Чаю?

Я медленно подняла на него взгляд.

— Чай? Сейчас?

— Я всегда его пью на ночь.

— Там же теин, — прошептала я.

— А я даже и не замечаю.

Аксель отнес тарелки на кухню. Я посмотрела ему вслед через плечо. Темно-русые волосы как созревшая пшеница или песок на пляже при заходе солнца. Я резко отвела взгляд, смущенная, пытаясь мысленно стереть цвета, похоронить их.

Аксель с чашкой чая в одной руке и с пачкой сигарет в другой позвал меня через пару минут.

— Посидишь со мной на террасе? — предложил он.

— Не, я спать. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, Лея, отдыхай.

Я залезла под одеяло, хотя не было холодно, и спрятала голову под подушку. Темнота. Только темнота. Никакого гула от проезжающих изредка машин, никаких голосов, только тишина и мысли, которые, казалось, кричали и трепыхались в своих клетках. Тревога стала сдавливать мне грудь, дыхание сбилось, зажмурив глаза, я схватилась за одеяло: пусть все исчезнет. Все.

На следующее утро я встретила Акселя на кухне.

В одних красных плавках, еще мокрых, он готовил тост. Улыбнулся. Я ненавидела его немного за то, что улыбался мне так, этим идеальным изгибом губ, с этим блеском в глазах. Избегая взгляда, я открыла холодильник в поисках молока.

— Хорошо спалось? — спросил он.

— Да, — соврала я. У меня снова были кошмары.

— Тебя точно не надо подвезти?

— Точно. Но спасибо.

Чуть позже я уезжала оттуда, от него, безостановочно крутя педали, пока не приехала в школу и не привязала велосипед к выкрашенной в синий цвет ограде. Маленькое деревянное здание школы окружала терраса. Я опустила взгляд, переступив порог, и ни с кем не разговаривала. Еще некоторое время назад это был один из любимых моментов дня: прийти в школу, встретиться с подругами, поделиться последними сплетнями и отправиться в класс. Но это в прошлом. Я пыталась вести себя как прежде, но между нами возникла стена.

«Лучше бы ее тут не было», — подумала я, когда прошла рядом с Блэр, распустив волосы так, чтобы они закрывали одну сторону моего лица. Мне кажется, они были такими длинными, потому что я пыталась оставаться незамеченной, хотела спрятать то, что каждый мог прочитать в моих глазах. Из всех суперспособностей я предпочла бы невидимость. Так избежала бы жалостливых взглядов, которые со временем стали кричать, что я странная, что недостаточно стараюсь, чтобы снова выплыть на поверхность и дышать…

Все утро я просидела за своей партой, рисуя спирали в уголке учебника по математике. Я медитировала над закруглением линий и мягким движением черной ручки. Я ничего не слышала из объяснений учительницы. Я убирала книги в рюкзак, когда Блэр робко зашла в аудиторию и подошла ко мне. Почти все мои одноклассники уже вышли. Я сдержанно посмотрела на нее, мечтая сбежать.

— Мы можем поговорить минуточку?

— Мне… нужно идти…

— Всего пару минут.

— Ладно.

Блэр набрала воздуха в легкие.

— Я слышала, твой брат уезжает в Сидней. Я хочу, чтобы ты знала: если тебе что-то понадобится, что угодно, то я рядом. На самом деле я никогда не бросала тебя.

Мое сердце колотилось.

Я так хотела, чтобы все было как раньше, но это невозможно. Каждый раз, закрывая глаза, я видела, как кувыркается машина. Еле различимый зеленый след означал, что мы вылетели с шоссе, песня резко оборвалась, замерший крик. А затем… затем они погибли. Мои родители. Я не могла забыть это. Если и переставала думать, то не больше чем на пару часов, как будто бы прошел всего день, а не год. Я не могла прогуливаться рядом с Блэр и улыбаться каждый раз, когда мы сталкивались с группой туристов-серферов, или болтать о планах, потому что единственное, что я хотела делать, — это… ничего. И единственное, о чем я могла думать, — о них. Меня никто не понимал. Как минимум к этому выводу я пришла после нескольких сессий с психологом, к которому водил меня Оливер.

— Как раньше быть не может, Лея.

— И не могло бы, — выдавила я.

— Но может быть по-другому, по-новому. Разве это не то, что ты делала, когда рисовала? Брала что-то существующее и интерпретировала по-своему. — Она нервно сглотнула слюну. — Ты не могла бы сделать то же самое с нашей дружбой? Мы не будем говорить о том, что тебе не хочется обсуждать.

Я кивнула, прежде чем она закончила, оставив нам маленькую надежду. Блэр улыбнулась, и мы вместе вышли из школы. Она помахала мне рукой, когда я села на свой оранжевый велосипед и начала крутить педали в сторону дома.

9

Аксель

Дверь в ее комнату была закрыта.

Она жила у меня уже три недели и каждый день, когда приходила из школы, ела в тишине без протестов все, что я приготовил, а затем закрывалась в четырех стенах. В те редкие моменты, когда я заходил к Лее, она слушала музыку в наушниках или рисовала тонкой ручкой; ничего такого, просто геометрические фигуры, повторяющиеся элементы, бессмысленные наброски.

Наверное, самая длинная фраза, которую Лея произнесла, — про теин в чае в первый вечер. И после этого — ничего. Если бы не еще одна зубная щетка в ванной комнате и периодические походы за продуктами, я бы и не заметил ее присутствия. Лея выходила из комнаты, только чтобы пообедать, поужинать и отправиться на занятия.

Естественно, моя мать навещала нас пару раз и привозила еду в контейнерах. Я несколько раз заезжал в кафе, отчитывался ей, что все в порядке, ел бесплатный торт и общался с Джастином, который должен был сменить моих родителей на посту, когда у них пройдет зависимость от работы.

— Как дела? — спросил он меня однажды.

— Идут. Или нет, блин.

— Ситуация сложная, поэтому прояви терпение. Не валяй дурака.

— Не валять, да?

— Ага, ты же знаешь: всякое дерьмо, которое оказывается у тебя в голове и которое не имеет много смысла.

Я рассмеялся и залпом выпил кофе. Мы с Джастином никогда не дружили, не тусовались вместе, напившись под конец, как другие братья. Мы даже не проводили вместе время. Если бы не кровное родство, мы были бы двумя незнакомцами, которые едва ли перекинулись парой слов друг с другом. Джастин был серьезным и немного надменным, ответственным и благоразумным, наверное.

Когда я был маленьким, мне казалось, что он застрял в нашей жизни в Мельбурне, что его вырвали оттуда с корнем и пересадили в место, которое он не очень понимал. Со мной же наоборот. Этот кусочек побережья словно был создан специально для меня: свобода, возможность всегда ходить босиком, серфинг и море, спокойная жизнь и богемная атмосфера. Все вместе.

Я попрощался с братом и, купив свежих фруктов, пошел прогуляться по улицам Байрон-Бея. На обратном пути позвонил Оливеру. Мы разговаривали накануне, но он опаздывал на совещание и повесил трубку.

— Ну как дела? — спросил Оливер.

— У меня есть пара вопросов.

— Я весь внимание, — ответил он.

— Лея весь день торчит в своей комнате.

— Я же тебе говорил. Ей нужно свое пространство.

— Я могу забрать у нее это пространство?

На другой стороне провода повисла тишина.

— Что ты имеешь в виду, Аксель?

— Ты не пробовал ей сказать, чтобы она перестала закрываться, и точка?

— Нет, это так не работает, психолог сказал…

— Я должен следовать этим указаниям? — не отступал я.

— Да, — попросил меня Оливер. — Это вопрос времени. У нее был плохой период.

Я прикусил язык и не стал противоречить. Затем Оливер рассказал о своей работе, о проекте, которым занимался последние три недели. Возможно, если повезет, его пребывание в Сиднее сократится на несколько месяцев. Я почувствовал облегчение, но не хотел раньше времени признаваться в этом.

В субботу Лея провела все утро в своей комнате, и я уже стал терять терпение, хотя Оливер должен был приехать в понедельник, а я вернуться к нормальной жизни на семь дней. Не то чтобы я ее не понимал. Конечно же, я понимал ее боль, но это не меняло ничего в настоящем. Как сказал психолог, Лея не нормально проходила этапы проживания боли. По идее, она застряла на первой ступени, отрицании, хотя у меня возникли кое-какие сомнения. Возможно, потому я и постучался к ней.

Лея подняла голову и сняла наушники.

— Сегодня отличные волны, бери доску.

Лея смущенно заморгала. Я подумал, что если Лее что-то предлагали, то формулировали в виде вопросов. И она их отвергала. Я же не спрашивал.

— Я не хочу, но спасибо.

— Не стоит меня благодарить. Оторви задницу.

Она встревоженно посмотрела на меня. Я увидел, как ее грудь поднимается и опускается в такт учащенному дыханию, как будто она не ждала такого внезапного нападения после стольких дней спокойствия. Я тоже не планировал, даже пообещал лучшему другу, что ничего подобного не буду делать, но я доверял своему чутью. И оно мне подсказывало, что Лею нужно вытащить из этой комнаты, схватить и как можно дальше увести от этого места. Лея села прямо, напряженно.

— Аксель, я не хочу идти.

— Я жду тебя снаружи.

Я развалился в гамаке, который висел между двух балок террасы. Тут я читал по ночам или слушал музыку с закрытыми глазами. Я подождал. Десять минут. Пятнадцать. Двадцать. Двадцать пять. Лея появилась спустя полчаса со сморщенным от неудовольствия носом. Она собрала волосы в хвостик, на лице полное непонимание.

— Почему ты хочешь, чтобы я пошла?

— А почему ты хочешь остаться?

— Не знаю, — прошептала она.

— Я тоже не знаю. Вперед.

Лея молча прошла за мной то небольшое расстояние, что отделяло нас от пляжа. Белый песок нагрелся под полуденным солнцем. Лея сняла платье и осталась в купальнике. Я не знаю почему, но резко отвел глаза и посмотрел на доску, прежде чем положить ее.

— Она очень короткая, — пожаловалась Лея.

— Такой и должна быть. Больше маневренности.

— Но меньше скорости, — ответила она.

Я улыбнулся ей, даже не из-за ответа, а потому, что впервые за эти бесконечные три недели у нас произошло какое-то подобие разговора. Я направился к воде, и Лея пошла за мной без возражений.

Хотя многие серферы считали наш город Меккой, волны здесь были не очень большие. Но в тот день мы могли наблюдать феномен, известный как «та самая волна Байрон-Бея». В момент прилива совпадали определенные условия и создавали длинную волну, которая начиналась справа от мыса и заходила в бухту правильными и синхронными завитками.

Я никогда не упускал такую возможность.

Мы отплыли немного на глубину и молча сидели на досках в ожидании подходящего момента… Лея среагировала на мой сигнал, когда я почувствовал зарождение хорошей волны, энергию, нарастающую в спокойной воде.

— Сейчас придет, — прошептал я.

Я поплыл, стараясь выиграть время. Затем встал на доску, прежде чем соскользнуть с волны и обогнуть ее по краю, набирая скорость для маневра. Я знал, что Лея была за мной. Я чувствовал ее за спиной, как она разрезает себе путь в толще воды.

Счастливый, я посмотрел на нее через плечо.

А спустя секунду она исчезла.

10

Лея

Вода меня поглотила, и я закрыла глаза.

Там не было цвета, и я снова почувствовала себя защищенной от проникающих воспоминаний, от жизни, которой у меня уже не было, от вещей, о которых мечтала раньше и которые утратили всякую ценность. Нечестно, что жизнь продолжается так же, словно ничего не изменилось. Я чувствовала себя так далеко от своего прошлого, от себя самой, что порой думала, что тоже умерла в тот день.

Я резко открыла глаза.

Меня затягивало в водоворот. Я тонула. Но боли не было. Ничего не было. Только соленый вкус моря во рту. Только спокойствие.

А затем я почувствовала его. Его руки на своем теле, его силу, его попытки вытащить меня наверх. Солнце обожгло нас, когда мы выплыли на поверхность. Меня чуть не вырвало, я закашлялась. Аксель провел пальцами по моей щеке, его глаза, такие темно-синие, будто бы черные, внимательно разглядывали мое лицо.

— Черт, Лея, милая, господи, с тобой все хорошо?

Я взволнованно посмотрела на него. Ощущая… Ощущая что-то…

Нет, со мной было не все хорошо. Не сейчас, когда я снова его чувствовала.

11

Аксель

Паника. Потеряв ее из виду, я запаниковал. Когда мы вернулись домой, сердце все еще бешено колотилось. Я не мог отделаться от мысли, что Лея тонула в бурном море, такая хрупкая. Я хотел спросить Лею, почему она не пыталась выплыть, но боялся нарушить тишину. Или же боялся ее ответа.

Пока она принимала душ, смотрел на кухне в окно и думал, не позвонить ли Оливеру. Когда Лея вышла и посмотрела на меня смущенно и взволнованно, мне пришлось сдерживаться, чтобы не дать выход эмоциям.

— Как ты?

— Нормально, немного голова закружилась.

— Когда в воду упала?

Она отвела взгляд и кивнула.

— Я буду в моей комнате, — сказала Лея.

— Хорошо. Но сегодня вечером я хочу поговорить с тобой.

Лея открыла было рот, чтобы возразить, но пошла в комнату и прикрыла дверь. Я глубоко вздохнул, пытаясь восстановить спокойствие, босиком вышел на заднюю террасу, сел на деревянные потрескавшиеся ступеньки и закурил.

Черт возьми, нам нужно было поговорить.

Я затянулся, потом вернулся в дом, переворошил на столе разбросанные бумаги и нашел одну чистую. Взял ручки и записал все вопросы, которые задавал сам себе в течение последних трех долгих недель, затем положил бумажку рядом и записывал новые сомнения, пока готовил ужин. Я сделал салат и постучал в ее дверь. Лея не возразила, когда я предложил ей поужинать на террасе.

Звезды сверкали на небе, и пахло морем.

Мы поели в тишине, не глядя друг на друга. Я предложил выпить чаю, но Лея мотнула головой, и я понес тарелки на кухню. Когда я вернулся, Лея опиралась на перила и глядела в темноту.

— Сядь, — попросил я ее.

Она громко вздохнула и повернулась ко мне.

— Это обязательно? Я уеду послезавтра.

— И вернешься через неделю, — ответил я.

— Я не побеспокою тебя, — Лея бросила на меня умоляющий взгляд. Она была похожа на испуганного зверька. — Я не хотела, это ты заставил меня залезть в воду…

— Будем говорить о другом. В этом году нам придется проводить много времени вместе, и мне нужно прояснить несколько моментов.

Я сделал глоток чая и бросил взгляд на листок с кучей вопросов, который держал в руке.

— Для начала: у тебя нет друзей? Ты меня поняла, друзья — это люди, с которыми ты поддерживаешь отношения, как делают девочки твоего возраста.

— Ты прикалываешься?

— Нет. Конечно, нет.

Лея молчала. Я не спешил, поэтому сел в гамак и поставил стакан чая на деревянные перила, чтобы закурить сигарету.

— Конечно, были. Есть. Думаю.

— И почему ты с ними не встречаешься?

— Потому что не хочу, уже не хочу.

— И сколько еще не будешь хотеть? — настаивал я.

— Не знаю! — Она взволнованно задышала.

— Ладно… — Я заметил морщинки, прорезавшие ее лоб, движение горла, резко проглатывающего слюну. Это и есть ответ на три моих вопроса. Я осмотрел бумажку. — Как у тебя дела в школе?

— Думаю, нормально.

— Ты думаешь или ты знаешь?

— Знаю. Почему ты этим интересуешься?

— Я ни разу не видел, чтобы ты делала уроки.

— Это тоже не твое дело.

Я несколько раз стукнул себя пальцем по подбородку. И в конце концов посмотрел на нее. Как на равного. Не того, за кем нужно присматривать. Я увидел страх в ее глазах. Страх, потому что она знала, что я скажу ей.

— Я не хотел тебе напоминать, что твой брат год убивается на работе ради тебя, чтобы ты могла поступить в университет, чтобы ты двигалась дальше…

Я закрыл рот еще до первого всхлипа.

Я встал, чувствуя себя полным дерьмом, и обнял ее. Ее тело содрогалось в моих руках, я закрыл глаза и пытался сдержаться. Пытался сдержаться, несмотря на боль, потому что я не думал просить прощения за свои слова. Я знал, что поступил правильно.

Лея отодвинулась, вытирая щеки.

Я стоял рядом с ней, опираясь на деревянные перила террасы. Дул ночной влажный ветер. Я вернулся к своим заметкам.

— Я продолжу.

Сейчас Лея была в нужном мне состоянии: полностью открытая, дрожащая. От брони, которую она постоянно использовала, ничего не осталось.

— Почему ты больше не рисуешь?

Если бы я не увидел столько всего в ее глазах, я бы смог разделить это на части, чтобы попробовать понять ее, но я не смог.

— Я не выношу цвета.

— Почему? — прошептал я.

— Они мне напоминают о прошлом и о нем.

Дугласе Джонсе. Он всегда был полон живописи, цветов, жизни. На моем листке осталась куча других вопросов: «Почему ты не можешь принять то, что случилось?», «Зачем ты это делаешь с собой?», «Как долго ты будешь в таком состоянии, как ты думаешь?» Я смял бумажку и положил в карман брюк.

— Ты закончил? — спросила она недоверчиво.

— Да. — Я снова закурил.

— Я думала, ты бросил.

— Я и бросил. Я не курю. По крайней мере не так, как настоящие курильщики.

И она улыбнулась. Мимолетная и скромная улыбка среди соленых следов от слез появилась на тысячную долю секунды, осветив лицо, растянув губы. Она появилась для меня.

12

Лея

Я не помню, когда я влюбилась в Акселя: в какой-то конкретный день или это чувство всегда спало внутри меня, пока я не выросла и не осознала, что такое любовь, желать кого-то, жаждать его взгляда больше, чем чего-либо в мире. Или как минимум я так думала в тринадцать лет, когда он жил в Брисбене с моим братом. Если он приезжал к нам, то всю предыдущую ночь у меня щекотало в животе и я не могла уснуть. Я рисовала его имя в школьной тетрадке, рассказывала о нем подружкам и запоминала каждый его жест, как будто он что-то значил или нес в себе какой-то смысл. Затем, когда Аксель вернулся и снова поселился в Байрон-Бее, я полюбила его всей душой. Мне хватало одного его присутствия для того, чтобы это чувство медленно росло. Я никому о нем не говорила, спрятала в шкатулке под замком и подпитывала, когда мечтала наяву.

Когда в первый раз он обратил внимание на мою живопись, мир словно остановился: каждая травинка, каждый взмах крыльев вдалеке. Я не дыша наблюдала за ним из окна: он наклонял голову, не отрывая взгляда от картины. Все утро я рисовала кусочек леса за нашим домом, тщетно пытаясь следовать указаниям отца, и оставила картину на улице.

Как только ноги начали меня слушаться, я вышла.

— Это ты нарисовала? — спросил Аксель.

— Да. — Я несмело посмотрела на него. — Так себе.

— Она идеальная. Она… другая.

Я скрестила руки на груди и поняла, что краснею.

— Прикалываешься.

— Черт, нет, с чего ты решила?

Я заколебалась, но не отвела взгляд.

— Просто отец сказал нарисовать это. — Я показала на деревья. — А я сделала это. Совсем не похоже. Я начала нормально, а потом… потом…

— А потом нарисовала, как ты видишь.

— Ты правда так думаешь?

Он кивнул и улыбнулся мне.

— И делай так всегда.

Аксель похвалил этот холст, полный линий, непонятных даже мне самой, хотя каким-то необъяснимым образом они складывались в форму, переплетались, обретали смысл. Темно-русые волосы Акселя развевались на ветру, и мне вдруг захотелось добиться идеального смешения краски, чтобы получить такой оттенок; взять в качестве базы охру, добавить немного коричневого, немного теней в корнях и брызги солнца на самых светлых кончиках, лежащих мягкими завитками. Затем я сконцентрировалась на его коже: золотистый загар скрывал несколько веснушек на его носу, прикрытые глаза, лукавая хитрая улыбка, в то же время беспечная, внутри его хаоса, внутри него самого…

13

Аксель

Я надеялся испытать офигительное облегчение в день, когда Оливер вернется на неделю и заберет сестру, но ничего не случилось — таким неуловимым и почти незаметным было присутствие Леи в моем доме.

Все следующие дни я готовил по привычке. Не знаю почему, но меня это успокаивало. Моя жизнь вернулась в прежнее русло: подъем на рассвете, кофе, пляж, ланч, работа, второй кофе и более спокойный вечер. Я снова ходил голый по дому, оставлял открытой дверь в ванную, когда принимал душ, включал музыку на полную громкость по вечерам и мастурбировал в гостиной. Разница была только в вопросе интимности, в возможности делать то, что нельзя было в ее присутствии, и не потому, что мне очень хотелось, а из-за необходимости пометить мою территорию.

В пятницу я закончил два важных заказа, поэтому решил провести вечер в море в поисках волн. Я скатывался по ним, пока не почувствовал окаменевшие от напряжения мышцы. Я вернулся домой еще засветло и увидел, что на диване сидит брат, а шестилетние племянники носятся по гостиной. Я поднял бровь от удивления и зашел, оставляя мокрые следы за собой. (Кому надо протирать пол, если вода сама сохнет? Нужно просто набраться терпения.) Джастин подошел к зоне кухни.

— И почему это ты пришел без звонка?

— Ты мне дал ключи, — напомнил брат.

— Ага, для экстренных случаев.

— Это он. Кроме того, если бы ты хоть раз взял чертову трубку и не выключал бы телефон на целые сутки, мне бы не пришлось сюда приезжать. Мне нужна твоя помощь.

Я взял два пива из холодильника и протянул одно Джастину, но он отказался.

— Говори, — сказал я после первого глотка.

— Сегодня наша годовщина.

— А мне какое до этого дело?

— Я забыл. У меня вылетело из головы. Эмили весь день злилась, ну ты понимаешь, хлопала дверями, бросала на меня многозначительные взгляды, которые я не понимал, и все такое. Пока до меня не дошло, какой сегодня день, и, божечки, сейчас…

— Не говори «божечки» под этой крышей.

— Это из-за детей. Они как губки, честное слово.

— Давай к сути, Джастин.

— Оставь себе детей на ночь. Только сегодня.

Я закрыл глаза и вздохнул: неужели мой дом превратился в семейную гостиницу? Не то чтобы я их всех не любил. Я обожал племянников, любил Лею, но не ответственность, которую они предполагали. Я всегда был сам по себе, мне нравилось быть одному. У меня это отлично получалось. Я не из тех людей, кому нужно общение, я мог неделями ни с кем не пересекаться и не сильно страдал от этого. Но внезапно по воле судьбы ощутил на себе все прелести совместного проживания. Я уже один раз оставался с близнецами, поэтому предложил:

— А почему бы тебе не оставить их с родителями?

— Сегодня конкурс тортов.

Я представил маму на рынке, который устроили на окраине города: полно еды, музыки и веселья. Сто процентов мать критиковала десерты других участников и могла довести до слез половину помощников колючими взглядами только ради того, чтобы выиграть. Байрон-Бей славился своими многочисленными кофейнями, а каждая из них — домашними тортами, хотя, бесспорно, торты из нашей были лучшими.

— Ладно, посижу с ними, — уступил я и с улыбкой посмотрел на брата. — Но надеюсь, что примирительный перепихон будет стоить того.

Джастин стукнул меня кулаком в плечо.

— Примирения не будет.

— А, то есть вы займетесь жестким сексом в абсолютной ярости? Ты не перестаешь меня удивлять.

— Заткнись. Эмили не знает, что я забыл, и никогда не узнает. Я забронировал номер в Баллине. Скажу ей, что это был сюрприз, поэтому весь день ничего не говорил ей. — Я засмеялся, и он бросил на меня сердитый взгляд. — Что касается детей: я положил в рюкзак все, что может им понадобиться, а еще одежду на смену. Мы заберем их завтра утром. Постарайся вести себя как нормальный человек. И не разрешай им допоздна засиживаться. И держи телефон включенным.

— У меня голова начинает болеть.

— Спасибо, Аксель. Я твой должник.

Брат обнял детей, поцеловал несколько раз, как будто уходил на войну и боялся не вернуться. Когда дверь закрылась, я скорчил гримасу, и дети захохотали.

— Ладно, ребята, что хотите поделать?

Коннор и Макс улыбнулись беззубыми ртами.

— Есть сладости!

— Рисовать с тобой!

— Кататься в гамаке!

— Может, лучше составим список?

Я взял с письменного стола лист бумаги и принялся записывать каждую глупость, которую выкрикивали мои племянники. Глупости, которые казались мне прикольными идеями. Это самое классное в статусе дяди: каждый раз, когда мы виделись с племянниками, от меня требовалось лишь развлекаться с ними.

Вечером мы поужинали спагетти с кетчупом, хотя содержимое тарелки Коннора больше напоминало кетчуп со спагетти. Я достал со шкафа старую игровую приставку, чтобы поиграть с детьми, а потом дал им покачаться в гамаке. В конце концов я разрешил им взять мои краски, а когда вернулся из кухни после мытья посуды, Макс рисовал дерево на стене прямо рядом с телевизором. Я пожал плечами и решил, что краски у меня достаточно, что на следующий день я закрашу это, поэтому сел за малышом и взял его руку, держащую кисть.

— Линии должны быть мягче, видишь?

— Я тоже хочу, — сказал Коннор.

Очухался я под утро. Дети изрисовали кусок стены, а я вспомнил, что так и не включил мобильник. Джастин меня убьет. Пора спать. Малыши запротестовали.

— А сладости?

— Они были в списке, — напомнил мне Макс.

— У меня их нет. Но раз ты хочешь…

На этой неделе я купил горсть клубничных леденцов в форме сердца, которые так нравились Лее в детстве. Я вытащил парочку из шкафа и дал ребятам. Мобильный нашелся в гостиной в ящике для нижнего белья, от Джастина было шесть пропущенных, поэтому я написал ему, что все хорошо. А еще Мэдисон предложила встретиться в субботу ночью. Я ответил просто «да» и вернулся в гостиную.

— Теперь точно, ребят, в кровать.

В этот раз они не возражали. Я проводил их в комнату для гостей, и они вдвоем уснули в одной кровати. За секунду до того, как я выключил ночник, я обратил внимание на бумаги, которые Лея оставила на тумбочке. Я отнес их на террасу, зажег сигарету и просмотрел. Медленно. Одну за другой. Я обращал внимание на спирали, заполнявшие первый лист: механический рисунок без эмоций, именно то, чем обычно занимался я. Я перелистнул парочку бумаг без особого интереса, пока одна из них не приковала мой взгляд. Я резко выдохнул дым, когда понял, что путаные линии превращались в профиль. Она рисовала углем. Черные слезы текли по щекам девушки, которая навсегда застыла на бумаге, и было что-то трогательное в ее выражении лица. Я провел кончиком пальца по слезам, немного размазав их и превратив в серые пятна. А затем отдернул руку, как будто обжегся. Я так не рисовал, когда хотел изобразить что-то личное, у меня не получалась эта техника.

14

Лея

Я несколько месяцев чувствовала себя бесполезной эгоисткой, не способной двигаться вперед, но понятия не имела, как это изменить. Однажды — с распухшими и красными от слез глазами — я представила, как надеваю дождевик, чтобы не промокнуть от боли, и до меня дошло, что я не подпускаю к себе счастье, смех, любовь и все остальные хорошие вещи, всегда окружавшие меня.

Однажды я прочитала, что чувства могут меняться: например, боль может перерасти в апатию и проявляться через другие ощущения. Я специально спровоцировала это, я заморозила свои эмоции на том уровне, на котором мне удавалось с ними справляться. И естественно, Аксель продырявил мой дождевик меньше чем за три недели. Я боялась этого с самого начала. Настолько, что не хотела возвращаться к нему домой, в пространство, где чувствовала себя загнанной в угол.

Мне кажется, я все еще размышляла на эту тему, когда в последнюю ночь перед отлетом Оливер предложил съесть пиццу на ужин и посмотреть фильм. Моим первым желанием было сказать нет. Вторым — броситься бежать и закрыться в своей комнате. А третьим… третьим тоже было бы что-то подобное, если бы не слова Акселя о стараниях моего брата ради меня. Эти слова до сих пор звучали в моей голове. У меня дрожал голос, когда я прошептала «да». Оливер улыбнулся, наклонился ко мне и поцеловал меня в лоб.

Март (осень)

15

Аксель

Лея вернулась. А вместе с ней и закрытая дверь, тишина в доме и избегающие взгляды. Но было и что-то другое. Что-то еще. Она не убегала впопыхах после ужина, а еще немного сидела, рассеянно сминая салфетку между пальцами, или вызывалась помыть посуду. Иногда по вечерам она ела какой-нибудь фрукт, опираясь на столешницу, и смотрела через окно на море с отсутствующим и потерянным видом.

В первую неделю я три раза звал ее кататься на серфе, но она отказывалась, а после того случая я не настаивал. Я также ничего не сказал, когда трехцветная кошка пробегала мимо и Лея была готова отдать ей остатки ужина. И когда в первый вечер субботы я лежал в гамаке и услышал ее шаги за спиной. Я поставил проигрыватель и, не знаю почему, подумал, что аккорды песни проникнут ей под кожу и подтолкнут ее на террасу шаг за шагом, нота за нотой.

— Я могу побыть тут?

— Конечно. Хочешь чаю?

Она покачала головой и села на подушки на деревянный пол.

— Как прошла неделя?

— Как и все. Ничего.

Я хотел задать ей кучу вопросов, но она не стала бы отвечать, и я отказался от этой затеи. Я облегченно вздохнул, глядя на звездное небо, слушая музыку, наслаждаясь моментом.

— Аксель, ты счастлив?

— Счастлив? Конечно. Да.

— А это легко? — прошептала она.

— Должно быть… Не думаешь?

— Раньше я думала, что так оно и есть.

Я поднялся в гамаке. Лея сидела, обнимая коленки руками и прижимая их к груди. Там, в темноте ночи, она казалась маленькой.

— В то, что ты сказала, закралась ошибка. Раньше ты была счастливой, потому что не думала об этом. Да и кто это делает, когда весь мир у твоих ног? Ты просто живешь, просто чувствуешь.

В ее взгляде был страх. И желание.

— Я никогда не стану такой снова?

— Я не знаю, Лея. Ты как думаешь?

Она сглотнула слюну и нервно облизала губы, прежде чем резко вдохнула воздух. Я опустился на колени рядом с ней, взял ее за руку и постарался заставить ее посмотреть мне в глаза.

— Я не могу… дышать…

— Я знаю. Тихо. Спокойно, — шептал я. — Милая, я тут, я рядом с тобой. Закрой глаза. Просто подумай… подумай о море, Лея, о бурном море, которое успокаивается. Ты представляешь это? Уже почти нет волн…

Я даже не понимал, что говорил, но Лея дышала спокойнее, расслабленнее. Я проводил ее до комнаты, и когда в дверях она пожелала мне доброй ночи, во мне что-то всколыхнулось. Сочувствие. Бессилие. Не знаю.

В эту ночь я нарушил свой привычный распорядок. Вместо того чтобы немного почитать и отправиться в кровать, я включил компьютер и убрал все с клавиатуры, затем набрал в поисковике «тревожность». Я читал и делал пометки.

«Посттравматическое стрессовое расстройство — нарушение психики у людей, возникающее после трагического события в их жизни». Я продолжил писать: «Люди, которые его испытывают, страдают от частых наплывов воспоминаний, во время которых снова переживают негативный опыт. Другими характерными чертами являются тревожность, учащенное сердцебиение и повышенное потоотделение». Я не мог пойти спать. «Они чувствуют себя отстраненными, утрачивают способность радоваться, теряют интерес к привычным занятиям и развлечениям».

Я узнал, что существует четыре варианта развития посттравматического стрессового расстройства.

При первом варианте люди постоянно переживают событие, которое его спровоцировало. Для второго варианта характерна перевозбудимость, то есть постоянное чувство опасности или страха. Третий зациклен на негативных мыслях и чувстве вины. И четвертый… Черт, четвертый был про Лею, все как у нее. «Избегание используется в качестве способа ухода от действительности. Пациент проявляет эмоциональную холодность и безразличие к повседневной рутине, избегает мест или вещей, которые напоминают ему о случившемся».

В воскресенье я проснулся на рассвете, как всегда, хотя и поспал всего пару часов. Похолодало, но светило солнце. Я приготовил кофе и оставил спящую Лею одну, взял доску и отправился на пляж, но, увидев дельфинов так близко от берега, вернулся. Я не хотел, чтобы Лея это пропустила, хотел разделить с ней это утро. Я только начинал понимать ее — как загадку, которую хочешь решить, или деталь, которая должна встать на свое место.

Я постучал в ее комнату, но Лея не ответила, поэтому я бесшумно открыл дверь. Моя первая ошибка. Я задержал дыхание, когда увидел ее на кровати. Она лежала ко мне спиной, в одной футболке и белом нижнем белье. Ее голые ноги запутались в одеяле. Лея пошевелилась, я прикрыл дверь и вышел из дома.

— Черт, — промямлил я.

Я пробыл в воде несколько часов.

Наверное, поэтому Лея пошла меня искать.

Еще в море я увидел, как она сидит на берегу со скрещенными ногами и пялится на горизонт. Я вышел из воды немного позже, ужасно усталый и с доской под мышкой. Молча рухнул рядом с Леей и вытянулся на песке.

— Прости за вчера, я не хотела напугать тебя.

— Это тревога, Лея, ты не виновата. Чем больше ты стараешься избежать этого или думаешь об этом, тем хуже. Не всегда все просто, но тебе нужно потихоньку двигаться вперед.

— Мне никто не верит, но я пытаюсь.

Я ей верил. Я был уверен, что она пыталась двигаться вперед, не понимая, что сама себе мешает. Но инстинкт сильнее, и этот инстинкт кричал ей, что путь к цели слишком труден, что проще остаться на месте, спрятаться, защитить себя, привязать к месту, которое она сама себе создала.

На следующий день, увидев, как она удаляется по дороге на оранжевом велосипеде, я сел в пикап и отправился в семейное кафе, чтобы забрать должок у моего брата и позавтракать бесплатно. Я заказал кофе и кусок торта.

— Как прошла ночь? Незабываемый секс?

— У нас с женой не просто секс, Аксель. Прикрой рот.

— Да, ты прав. Это жаркий секс, извини.

Мой брат пронзил меня взглядом, и я рассмеялся, потому что говорил правду. Эмили была такой классной девчонкой, что я до сих пор не понимал, что она делала с Джастином.

— У кого тут жаркий секс? — Мой отец появился со свойственной ему улыбкой на губах. Он пытался подражать живущим неподалеку серферам или хиппи, но получалось нескладно и мама давала ему затрещину каждый раз, когда слышала это.

— Брось, пап. Это Аксель. Он идиот.

— Твои дети думают, что я самый крутой чувак.

— Моим детям шесть лет, — ответил брат, закатив глаза. — И я тебе не прощу, что ты разрешил им рисовать на стенах. О чем ты вообще думал? На днях они испортили гостиную и не поняли, почему мы их ругаем.

— Я сказал им, что они могут так сделать один раз. Если они решили продлить удовольствие, это не моя проблема. Мне нужно идти, поговорим завтра.

— Хорошего тебе дня, чувак! — прокричал мой отец улыбаясь.

Я еле сдержался от смеха, затем сел в машину и отправился в ближайший город. Не то чтобы я не мог купить в Байрон-Бее то, что искал, но выбор здесь был меньше, а цены выше. Я тщательно выбирал каждую вещь. Они должны быть новые, неиспользованные, без пятен и воспоминаний. Заодно прихватил материалы для работы. Дома я сразу все отнес на террасу. Потом поставил в холодильник суши и, закурив, стал ждать. Лея показалась вдали на велосипеде.

16

Лея

— Значит, дела получше… — Блэр посмотрела на меня.

Я кивнула, не отводя взгляда от фиолетовой ленты на ее косичке. Такой живой насыщенный цвет, как у кожуры баклажана. Я глубоко вдохнула и затем сделала то, чего так долго избегала: поинтересовалась другим человеком, разбила купол безразличия.

— У тебя все хорошо? — спросила я.

Блэр улыбнулась, а потом рассказала про свою работу. Блэр пошла на курсы дошкольного образования и по рекомендации матери, учительницы, устроилась помощником в детский сад. Блэр не хотела уезжать из Байрон-Бея. Я же, наоборот, мечтала изучать искусство в университете, вернуться с полной головой идей, воплощать их. Я представляла, как Аксель стоит со склоненной головой около моих картин.

Как все далеко…

— Может, встретимся как-нибудь? Кофе попьем. Или газировки. Что захочешь. Ты знаешь, даже не обязательно много разговаривать.

— Хорошо.

Я согласилась быстро, не в силах видеть, как она упрашивает меня провести с ней время, вместо того чтобы бежать от меня подальше и больше никогда в жизни не утруждать себя разговорами со мной.

Несмотря на прохладный ветер, мои ладони вспотели. Я села на велосипед и закрутила педали так быстро, словно с каждым движением старалась уехать подальше от тревоги. Получилось. В какой-то момент я почувствовала себя пустой, но, когда приехала и увидела, как он стоит, опираясь на деревянную изгородь и с сигаретой в руках, у меня защекотало в животе. Я похоронила чувства очень глубоко. В своем мозгу вырыла ямку, сложила в нее все эмоции, а затем закопала.

С комом в горле я оставила велосипед и поднялась по ступенькам. Я была так поглощена Акселем, что не обратила внимания на что-то еще, что-то новое, появившееся после того, как я ушла утром. Меня охватила дрожь. Новенький мольберт из светлого дерева с чистой кисточкой.

— Это что? — Голос подвел меня.

— Это тебе. Что скажешь?

— Нет. — Это была почти просьба.

— Нет? — Аксель удивленно посмотрел на меня.

— Я не могу… Это невозможно…

Аксель сглотнул слюну, как будто бы не ожидал такой реакции.

Я попыталась сбежать в свою комнату, но Аксель схватил меня за запястье и уверенно потянул. Черт. Я почувствовала, как его пальцы касаются моей кожи… его кожа…

— Я видел твои рисунки. Если ты можешь рисовать на бумаге, почему не можешь делать это тут? Лея, это то же самое. Мне нужно, чтобы ты это сделала, чтобы ты шла вперед.

Я закрыла глаза. Я ненавидела его за эти слова.

«Мне нужно…» Ему нужно? Я подавила отчаяние, меня все еще трясло.

— Я договорилась с подругой выпить чего-нибудь.

Аксель резко отпустил меня. Его глаза сверлили меня в полуденной тишине, так что я аж сжалась, чувствуя, что его взгляд может проникнуть сквозь мой дождевик…

— Так значит, ты договорилась. С кем? Когда?

— С Блэр. Мы еще не обсудили когда.

— Разве это не обязательное условие для встречи?

— Да, но мы потом это обсудим.

— Конечно. В следующем году. Или через год, — пошутил он.

— Иди к черту, Аксель.

17

Аксель

Я услышал хлопок двери, когда Лея ушла, но не двинулся с места. Я остался там же, перед пустым холстом, который купил этим самым утром. Сердце бешено и хаотично колотилось. Черт возьми, сколько времени такого уже не было? Моя жизнь напоминала штиль на море: простая, размеренная, безмятежная. Единственным потрясением стала смерть Джонсов.

Я помнил этот день, как вчера.

За несколько часов до этого мы с Оливером тусовались и напились с группой английских туристов, которые предложили продолжить вечеринку в отеле. Когда зазвонил телефон, мы направлялись по дорожке из мелкого щебня к выходу и смеялись над байками прошлой ночи. Солнце светило высоко в безоблачном небе, и Оливер поднял трубку с улыбкой.

Я понял, что все серьезно, когда увидел его выражение лица, как будто что-то оборвалось у него внутри. Оливер захлопал глазами, оперся на колонну впереди него, и у него подкосились ноги. Он прошептал: «Авария». В этот момент я забрал у него телефон из рук. Мой отец говорил сухо и твердо:

— Джонсы попали в аварию.

Я мог думать только о ней.

— А Лея? Пап… — Я сглотнул. — Лея?..

— Получила травмы, но, кажется, не тяжелые.

Я повесил трубку и схватил Оливера за плечи, пока его тошнило в клумбу отеля. Мой брат забрал нас с соседней улицы десятью минутами позже. Десять бесконечных минут, когда я изо всех сил пытался удержать потрясенного Оливера на ногах.

18

Лея

Я не выходила из комнаты весь вечер. Но открыла рюкзак, вытащила книги и сделала домашнее задание. Потом надела наушники и позволила музыке наполнить меня. Это единственная связь с прошлым, которую я сохранила, потому что не могла… не могла отказаться от нее. Невозможно.

Зазвучала Hey, Jude и потом Yesterday.

Когда заиграла Here comes the sun, я пропустила ее.

Я снова прослушала Yesterday, Let it be, Come together.

Впервые за много времени часы, проведенные в этих четырех стенах, в которых я чувствовала себя так уверенно, показались мне бесконечными. Почти ночью я вышла в туалет. Аксель еще не вернулся, и я заглянула на кухню перекусить, стараясь не смотреть в сторону задней террасы. Осознание того, что там находилось, было мучительным. Я поискала в шкафах и в одном наткнулась на пачку печенья «Тим Там». Рядом стоял пакет с клубничными леденцами на палочке в форме сердца. Я потянулась за одним, но тут в дом вошел Аксель, весь мокрый. Он положил доску на порог и несмело посмотрел на меня.

— Прости за то, что было днем. Мне жаль, — сказала я.

— Забудь. Что хочешь на ужин?

— Я не хочу это забывать, Аксель. Я не могу. Мне жаль, что я задыхаюсь каждый раз, когда делаю что-то обычное, то, что делала раньше, потому что тогда это будет означать, что жизнь идет своим чередом, а я не понимаю, как это возможно, когда часть меня все еще в той машине, с ними, не может выйти оттуда.

Аксель вздохнул и провел рукой по влажным волосам. И тогда… тогда он сказал то, что меня сломало. Хрясь.

— Я скучаю по тебе, Лея.

— Что? — прошептала я.

Он оперся рукой на барную стойку, которая нас разделяла.

— Я скучаю по девушке, которой ты была раньше. Понимаешь, я хочу видеть, как ты рисуешь, шутить с тобой, у тебя была такая улыбка… И я не знаю как, но я вытащу тебя оттуда, где бы ты ни была, и верну тебя к жизни.

Он ничего не сказал больше и пошел в душ, но этих слов хватило, чтобы сердце заколотилось. Я замерла, уставившись в окно и положив руку на грудь, считая, что любое движение приведет к землетрясению, а пол начнет уходить из-под ног. Этого не произошло. Но спокойствие еще хуже. Отсутствие шума или хаоса. Только затишье. Оно предвещало бурю или значило, что до тебя ураган еще не добрался.

19

Аксель

Во время последнего разговора с Оливером я умолчал о прошлом вечере. Повесив трубку, я осознал, что не рассказываю ему о том, что происходит под этой крышей, словно мой дом стал закрытым изолированным местом, в котором вещи обретают смысл, только если мы его вкладываем в них. И несмотря на все это, мы с Леей неплохо ладили. Мы могли поссориться, а затем поужинать вместе, как два цивилизованных человека. Или не говорили друг другу ни слова по несколько дней и не считали это странным. Так или иначе, мы подстраивались друг под друга, несмотря на грусть, пожиравшую Лею, и на появившееся у меня отчаяние. Нетерпение — мой недостаток.

Мне всегда было сложно ждать.

Когда я был маленьким, я мечтал о машинке на радиоуправлении и осаждал родителей сутками. Мой брат уже несколько месяцев копил на скучнейшую настольную игру, от одного названия которой меня тошнило. Поэтому в один прекрасный день, следуя детской логике, я вытащил из копилки брата все деньги и поставил ее на место. Джастин даже не догадался. Родители купили мне машинку, полагая, что я накопил на нее. И мы с Оливером играли на дорожках на заднем дворе, строили для машинки препятствия из камней, веток и листьев. Несколько недель я откладывал деньги, которые мне давали за хорошее поведение и помощь по дому, и возвращал их в копилку Джастина. Потом я продал уже немного разбитую машинку мальчику из школы и к тому моменту, когда Джастин решил купить игру, вернул все деньги до последней копейки.

Мораль всей истории такая: «Зачем ждать завтра, если можно получить что-то сегодня?»

И сейчас нетерпение убивало меня.

Из-за Леи. Потому что мне нужно было видеть ее улыбку.

На следующий день, когда Лея встала, я обратил внимание на синяки под глазами.

— Так себе ночка?

— Типа того.

— Останься дома. Отдохни.

— Ты разрешаешь мне пропустить школу?

— Нет. Ты уже взрослая, чтобы сама решать, нужно ли тебе идти на занятия. Но если тебе важно мое мнение, думаю, что сегодня ты просто потеряешь время, глядя на доску и не вникая ни во что. Ты выглядишь так, как будто вот-вот рухнешь. Иногда лучше восстановиться, чтобы найти силы двигаться дальше.

Лея снова легла спать. Я немного покатался на волнах, затем вернулся домой и приготовил сэндвич. Из-за поездки накануне за мольбертом, который теперь собирал пыль на задней террасе дома, я немного запустил работу. Я записал на бумажке ближайшие сроки сдачи и прилепил ее на календарь, затем поработал над несколькими заказами. Ближе к обеду Лея выглянула из своей комнаты.

— Получилось поспать?

— Да, немного. Молоко осталось?

— Не знаю, пойду куплю.

— Может… может, я с тобой схожу?

— Давай. Помощь будет нелишней.

И не только помощь, но и возможность вытащить ее отсюда: пусть хоть воздухом подышит. Пока Лея завтракала, сидя за барной стойкой, я снова погрузился в срочный заказ. Доев, Лея, к моему удивлению, обошла письменный стол, наклонилась надо мной.

— Что это? — спросила она, нахмурив бровь.

— Твое сомнение оскорбительно, это уши кенгуру.

— Разве у кенгуру такие длинные уши?

Итак, наш первый тривиальный разговор закрутился вокруг размера ушей кенгуру. Я сказал ей взять табуретку с кухни и поставить рядом. Мы сидели бок о бок. Я положил перед ней комикс.

— Суть в том, что мистер Кенгуру должен объяснить детям, что нехорошо бросать мусор на землю, оставлять открытым кран и есть гамбургеры до тошноты.

Лея моргала с нахмуренным лбом.

— Как это связано с ушами?

— Это комикс, Лея. Прикольно так рисовать. Понимаешь, немного преувеличенно, например с большими ногами или крысиными лапками. Улыбаются тоже по-другому в настоящей жизни.

Я указал на белые и блестящие зубы, которые нарисовал в одном из комиксов, и увидел, как слабая улыбка тронула губы Леи, прежде чем внезапно исчезнуть, как будто она все поняла и сдала назад. Я хотел, чтобы она еще немного побыла со мной, не закрывалась в своей комнате, как обычно.

— Что ты думаешь о моем художественном таланте?

Она склонила голову. Обдумала ответ. Вздохнула.

— Я думаю, что ты его растрачиваешь.

— Сказала девочка, которая уже не рисует…

Она метнула на меня строгий взгляд, и мне стало легче оттого, что она сразу же отреагировала. Удар и результат. Возможно, так и нужно: схватить за веревку и натягивать, натягивать и натягивать все больше и больше…

— И какое у тебя оправдание? — возразила она.

Я поднял бровь. Этого я точно не ожидал.

— Не понимаю, о чем ты. Хочешь кофе?

Она покачала головой, а я сходил на кухню за кружкой холодного кофе. Потом я показал Лее несколько последних работ. Она внимательно слушала, но вопросов больше не задавала и ничем не интересовалась. Быть рядом с ней легко, удобно, все, как мне нравилось в жизни.

Я продолжил работать, а Лея взяла наушники и вышла на заднюю террасу. Пока я выводил деревья за спиной мистера Кенгуру, я не смотрел на Лею. Она стояла спиной ко мне, опираясь локтями на деревянные перила, слушала музыку и казалась такой хрупкой, такой эфемерной, такой призрачной…

В тот раз я впервые почувствовал бабочек в животе.

Но тогда я еще не знал этого щекочущего чувства на кончиках пальцев, означавшего, что хочу рисовать ее, сохранить ее образ в линиях и штрихах, оставить ее себе навсегда на пальцах, испачканных краской. Я еще долго не мог изобразить ее настоящей, живой, целостной.

Я вышел спустя полчаса, взял у Леи наушники и надел сам. Играла Something. С первыми аккордами и бас-гитарой, заглушающей остальные ноты, я понял, что сто лет не слушал Beatles. Я сглотнул, вспомнив, как Дуглас в мастерской рассказывал мне, как чувствовать, как жить, как стать тем, кем я был сейчас, и спросил себя, а не избегал ли я этого намеренно. Я снял наушники и вернул их Лее.

— Предложение сходить со мной за покупками в силе?

Мы поехали в город на машине, пересекли его поперек до противоположного конца. Я припарковался у входа в супермаркет. Лея взяла печенье на завтрак и хлеб для тостов без корочки.

— Эй, ты что делаешь? Это даже обидно.

— Никто не любит корочку, — возразила она.

— Я тащусь от корочки. Какой толк в том, чтобы весь хлеб был белый и ничего не нарушало эту монотонность цвета? Нет, черт возьми. Сначала ты обкусываешь корку, а затем лопаешь мякоть.

Я увидел робкую улыбку на ее лице, прежде чем копна светлых волос скрыла ее, когда Лея наклонилась за пачкой спагетти. Двадцать минут спустя, в очереди на кассу, я заметил, что Лея выглядит более расслабленной, как будто ее грозовые тучи немного рассеялись. Я решил почаще вытаскивать ее из дома, избавить от привычной апатии. Я верил, что в следующем месяце все изменится, хотя еще не придумал план.

На выходе из супермаркета мы почти столкнулись с девушкой с большими карими глазами и темными волосами, собранными в высокий хвост. Она нежно улыбнулась Лее и заговорила, активно жестикулируя:

— Какое совпадение! Я только что звонила тебе, чтобы узнать, все ли в порядке, так как не видела тебя в школе, но потом вспомнила, что у тебя нет… что ты не пользуешься…

Лея не реагировала, и я помог девушке:

— Мобильником.

— Ага, точно. Меня зовут Блэр, хотя мы уже знакомы.

Я ее не помнил. Я знал многих подруг Леи, они ходили туда-сюда, с пляжа в город и из города на пляж. Тогда Лея была беззаботной и смеющейся девчонкой.

— Очень приятно. Аксель Нгуен.

— Я плохо спала, — выговорила Лея.

— Ясно. Ну, если ты еще хочешь выпить кофе…

— Конечно, хочет, — ответил я за Лею.

Она чуть не прибила меня взглядом.

— Я пришла за шампунем, но вообще у меня никаких планов, — добавила Блэр.

— У нее тоже. Держи, — я дал Лее пару купюр. — Пообедайте где-нибудь вместе. У меня дела. Встретимся здесь через час?

Я увидел панику в ее глазах. Часть меня хотела, чтобы ее страх исчез прямо сейчас, а другая… другая радовалась, черт возьми. Я подавил сострадание и не ответил на молчаливую просьбу, которую не смогли произнести ее губы.

20

Лея

Я стояла посреди тротуара, пока Аксель удалялся вниз по улице. Я сглотнула, почувствовав, как забилось сердце, и опустила глаза в пол. Рядом с ботинком Блэр лежал листик. Красноватого цвета с маленькими мембранами, создающими скелет под кожей, полной цвета. Я отвела взгляд, представив тон, смесь, которая может дать такой результат.

— Сходим вместе за шампунем и пойдем поедим?

Я кивнула. Как я могла отказаться? Не только потому, что Аксель заставил меня это сделать, но и потому, что не хотела игнорировать просьбу в глазах Блэр, слишком очевидную, даже если она пыталась ее скрыть. Именно поэтому я снова зашла с ней в косметический отдел, а затем мы отправились в одно местечко с большим выбором салатов и свежей рыбой.

— Вижу, что жизнь с Акселем идет тебе на пользу.

Я обошла стол, чтобы сесть напротив Блэр.

— Типа того, но сегодня у него не лучший день.

Блэр посмотрела на меня с интересом, когда официант ушел. Я увидела ритмичное движение ее ног под столом и поняла, что она нервничает, не зная, как растопить лед, и от этого мне стало только хуже.

— Ты все еще чувствуешь… что-то?

Ей не нужно было договаривать, чтобы я ее поняла.

— Нет.

«Потому что я уже ничего не чувствую», — хотела добавить я, но не позволила словам выскочить, задержала их глубоко в горле. Когда-то я проводила все дни напролет с Блэр, мы притворялись взрослыми, хотя на самом деле были детьми, постоянно болтающими о нем, об Акселе, о том, как сильно я его люблю, какой он особенный, и о том, что, задувая свечи на торте в свой семнадцатый день рождения, я загадала поцелуй с ним. Я решила быть или хотя бы выглядеть нормальной оставшиеся сорок пять минут.

— Как дела на работе?

Блэр оживленно улыбнулась, довольная, что есть о чем поговорить.

— Хорошо, все нормально, хотя работа требует больших жертв, чем я планировала. Дети не сидят на месте ни секунды! Я тебе клянусь, что в первую неделю у меня болели мышцы. А родители… некоторым стоило бы пройти курсы по воспитанию, прежде чем рожать.

Я выдавила из себя кривую улыбку, которая причинила мне почти физическую боль.

— Ты всегда хотела этим заниматься.

— Это правда. А ты? Ты собираешься в университет?

— Похоже на то. — Я пожала плечами.

Моя мечта сейчас казалась призрачной, даже тяготящей. Я не хотела уезжать, не хотела быть одна в Брисбене, не хотела новых знакомств, когда была не в состоянии общаться даже с теми людьми, среди которых выросла. Я не хотела рисовать и учиться, ничего такого. Я не хотела, но Оливер…

Мой брат отказался от серфинга и возможности ходить везде босиком, надел ненавистный костюм ради работы административным директором в крупном туристическом агентстве. Он всегда здорово управлялся с цифрами. И один из его руководителей, знавший нашего отца, предложил Оливеру работу спустя две недели после аварии. Я помню, как Оливер сказал ему: «Вы не пожалеете», а мой брат человек слова. Он из тех, кто всегда выполняет свои обещания, и готов, например, отдать последний доллар, чтобы я пошла в университет.

И как бы сильно я ни ненавидела эту мысль, я не хотела разочаровывать его, не хотела добавлять ему боли и проблем, но не знала, как избавиться от грусти и пустоты…

— Аксель кажется прямолинейным, — сказала Блэр.

— Так и есть. — Я злилась на него.

— Ну, похоже, он волнуется за тебя.

Я опустила глаза в тарелку и сконцентрировалась на вибрирующем ярко-зеленом цвете салата, на красном помидоре и янтарных семечках, желтых семенах кукурузы и темно-фиолетовом, почти черном, изюме. Я вздохнула. Было прекрасно. Все было чудесно: мир, цвет, жизнь, так я видела это раньше. Оглядываясь вокруг, я видела вещи, которые хотела изменить: сделать собственную версию салата, нарисовать рассвет на море или лесочек перед старым домом — рисунок, который Аксель рассматривал с таким выражением лица, что я захотела провести всю жизнь с кистью в руке.

21

Аксель

Когда я вернулся, Лея стояла перед входом в супермаркет. Она злилась. Я сделал вид, что не заметил ее наморщенный лоб, мы сели в машину и всю дорогу молчали. Я поставил сумки на кухне и еще не успел разложить покупки, когда появилась она, прекрасная в своей ярости, с четко выставленными границами. У нее блестели глаза.

— Как ты посмел так поступить со мной?

— Как так? Конкретнее, Лея.

— Предать меня! Разочаровать меня!

— Ну ты у нас и тонкокожая.

— А ты придурок.

— Возможно, но ты хорошо провела время? Как тебе общаться с другими человеческими существами? Приятно? Сейчас ты должна сказать: «Спасибо, Аксель, что помог мне сделать шаг вперед и что был так терпелив со мной».

Но ничего такого не последовало. Лея заморгала, чтобы сдержать слезы, и, полная отчаяния, повернулась и ушла в свою комнату. Я устало закрыл глаза и уперся лбом в стену, пытаясь сконцентрироваться. Возможно, это было грубо, но я знал… нет, чувствовал, что именно так должен был поступить. Несмотря на нее и даже несмотря на свои желания. Потому что видеть ее такой рассерженной и уязвленной в миллион раз лучше, чем опустошенной. Я вспомнил свою утреннюю мысль: взять веревку в руки и тянуть за нее, тянуть все сильнее… И это заставило меня пройти в комнату Леи и открыть дверь без стука.

— Можно войти?

— Ты уже вошел.

— И правда. Я хотел быть вежливым.

Лея взглядом метала молнии.

— Давай к сути. Ты сегодня рискнула? Да. Причина была веской? Тоже да. И я хочу тебя предупредить, что я продолжу это делать. И я знаю, что ты думаешь, что я чертов бесчувственный козел, которому доставляет удовольствие ковырять пальцем раны, но когда-нибудь, Лея, однажды ты мне скажешь спасибо. Запомни этот разговор.

Она поднесла трясущуюся руку к губам и шепотом велела мне уйти, затем открыла окно и взяла наушники с тумбочки.

Следующие несколько дней мы почти не разговаривали.

Мне было все равно. Я не переставал думать о том, что прочитал о посттравматическом стрессовом расстройстве. И как минимум я нашел способ сломать эту стену паралича и апатии хотя бы на несколько секунд, что было лучше, чем ничего. Когда Лея злилась, ее безразличие уступало место эмоциям. Она попала ко мне на крючок, осталось лишь аккуратно тянуть за веревку в поисках правильного способа.

Оливер приехал за ней в понедельник последней недели марта. Лея еще не вернулась из школы. Я обнял Оливера сильнее, чем обычно, потому что скучал по нему и, черт возьми, даже не представлял, каково это — быть в его шкуре. Я достал два пива из холодильника, и мы вышли на заднюю террасу. Я закурил и протянул ему сигарету.

— Вообще-то курить вредно, — сказал Оливер смеясь.

— Да не, это классно. Расслабляет, — я выдохнул дым. — Как там в Сиднее?

— Лучше, чем в прошлом месяце. Как тут дела?

— Все так же. Лея потихонечку справляется.

Он посмотрел на кончик сигареты и вздохнул.

— Я уже почти забыл ее прежнюю. Знаешь, когда она смеялась надо всем и была такой… такой темпераментной… И я всегда боялся, что, когда она вырастет, она не сможет справляться с эмоциями. И посмотри-ка сейчас. Ирония судьбы.

Я проглотил слова, которые у меня вертелись на языке. Если бы я этого не сделал, я бы сказал Оливеру, что для меня Лея оставалась такой же эмоциональной, даже когда замыкалась в себе и подавляла свои чувства. Она испытывала боль и вину за то, что продолжает наслаждаться жизнью, когда ее родители уже не могут этого делать, как будто бы она считала это нечестным. Оливер пережил эту трагедию совсем иначе: да, эмоционально, но также и с практической точки зрения, по сути навязанной. Он плакал на похоронах, попрощался с родителями и напился вместе со мной на следующий день, а затем вышел на работу, разобрался с семейными счетами и начал заботиться о Лее, которая не слезала с успокоительных.

В последнее время я много думал о смерти.

Не о том, что происходит в этот момент, не о словах прощания, которые все мы произнесем когда-то, а о том, как справиться, если у тебя забрали самых близких людей. Я спрашивал себя, что такое боль и грусть. Это инстинкты или нам внушили, как мы должны переживать случившееся?

Я докурил.

— Хочешь? — Я кивнул в сторону моря.

— Ты с ума сошел? Я только что из аэропорта.

— Да ладно, пойдем, как в старые добрые.

Я одолжил Оливеру плавки и серф, и спустя пять минут мы уже шли по песку. Из-за ветра вода была холодной, но Оливер даже не вздрогнул, когда мы зашли в море. Слабые лучи солнца пробивались сквозь паутину облаков, раскинувшуюся в небе. Мы пытались поймать волну, хотя волны были низкими и едва набирали силу. Мы прокатились на парочке, короткими и быстрыми маневрами, а затем сели на доски лицом к горизонту.

— Я кое с кем познакомился, — внезапно сказал Оливер.

Я удивленно посмотрел на него. Оливер не знакомился с женщинами, он просто спал с ними.

— Ух ты, такого заявления я точно не ждал.

— Да ладно, все равно ничего не получится.

— Почему? Она замужем? Она ненавидит тебя?

Оливер засмеялся и попытался скинуть меня с доски.

— Сейчас не лучший момент для отношений. Через несколько месяцев я вернусь сюда, а тут Лея, ответственность, деньги, много всего…

Мы молчали, каждый думал о своем.

— Ты все еще видишься с Мэдисон?

— Иногда, когда мне скучно… То есть практически никогда, потому что сейчас я работаю нянькой полный день.

— Ты же знаешь, что я буду всегда у тебя в долгу, да?

— Да ну тебя, не говори глупостей.

Мы вышли из воды, и я увидел велосипед Леи рядом с деревянным столбом террасы. Когда Оливер увидел сестру на кухне, то крепко обнял, несмотря на мокрые плавки и на то, что Лея не переставала жаловаться. Потом отступил, взял ее за плечи и внимательно осмотрел.

— Ты хорошо выглядишь.

На лице Леи промелькнула улыбка.

— А ты нет. Тебе нужно побриться.

— Детка, я скучал по тебе.

Он снова обнял ее и прижал к себе. Когда наши взгляды встретились, я увидел в его глазах благодарность, потому что он знал… Мы оба знали, что ей лучше, она стала оживать.

22

Лея

Хаос вырвался наружу, как только я переступила порог дома Нгуенов. Близнецы бросились ко мне, обхватили мои ноги, отец пытался оттащить их в сторону, а Эмили чмокнула меня в щеку. На кухне Джорджия обняла нас с Оливером, как будто не видела сто лет. Она взъерошила волосы Оливера, ущипнула его за щеку и сказала, что такому красавцу, как он, просто преступление показываться на людях. Со мной она была гораздо нежнее, как будто боялась, что я разобьюсь на мелкие осколки. Не знаю почему, но сегодня меня это тронуло, в отличие от предыдущих недель. Может быть, потому что Джорджия пахла мукой, и я вспомнила, как вечерами они с моей мамой болтали и смеялись за бокалом белого вина на нашей кухне, а на столешнице лежали продукты. А может быть, потому что мои защиты рушились.

Эта мысль меня ужаснула. Снова чувствовать столько всего…

Я пошла в гостиную и села в уголок дивана, желая слиться со стеной. Я засмотрелась на крохотные нитки, вылезшие из ковра, слушая спокойный и сильный голос Оливера, который разговаривал с Даниэлем о футбольном чемпионате. Мне нравилось видеть его с отцом Акселя, потому что он снова становился самим собой, оживленным и расслабленным, как будто ничего не изменилось.

Аксель пришел через полчаса. Естественно, последним.

Он пихнул меня локтем, когда мы садились за стол.

— Готова вернуться завтра к развлечениям?

— Что за глупости ты говоришь, сынок? — возразила Джорджия. — Надеюсь, что ты не принялся за старое. Лее нужно спокойствие. Правда, милая?

Я кивнула и помешала еду.

— Я шучу, мам. Передай картошку.

Джорджия протянула ему миску с другого конца стола, и обед прошел как обычно: все болтали, близнецы швырялись фасолью, Аксель им подмигивал, а Оливер и Эмили осуждающе смотрели на него. Оливер рассказывал Даниэлю о своей работе в Сиднее, а я считала минуты до возвращения домой, чтобы перестать умирать изнутри при виде всего того, чем я не могла наслаждаться.

Я словно не помнила, как быть счастливой.

«Можно ли научиться этому?»

Это как кататься на велосипеде. Держать равновесие, правильно располагать руки на руле, спина прямая, взгляд перед собой, ступни на педалях…

И самое главное: хотела ли я этого?

Апрель (осень)

23

Аксель

Лея вернулась домой с наушниками на плечах. Ее взгляд был отчужденнее и осторожнее, чем обычно, как будто она боялась, что я выкину что-то непредвиденное, например закачу пижамную вечеринку или буду стучать в бубен в три утра. Я понимал, что она меня избегает. Если я шел на кухню, она уходила оттуда; если я выходил на террасу, она заходила в дом. Наверное, мне не нужно было так раздражаться, но я, черт возьми, бесился. Ох, как же я бесился!

— Я что, смертельно заразный? И мне об этом не говорят, чтобы я прожил свои последние дни счастливо или что-то типа того?

Лея подавила смешок.

— Нет. Как минимум я не в курсе.

Этот ответ чуть отличался от ответов в прошлом месяце, потому что раньше Лея просто сказала бы «нет» и убежала. Сейчас же, хоть она и хотела это сделать, она с вызовом стояла напротив меня.

— В таком случае было бы здорово, если бы ты перестала избегать меня.

— Я не избегаю. Мы с тобой просто не совпадаем.

— Не совпадаем? Мы живем вместе, — напомнил я ей.

— Ну да… Но ты всегда на пляже или работаешь.

— Сейчас я тут. Супер. Что будем делать?

— Ничего. Я собиралась… послушать музыку.

— Отличный план. А затем ты мне поможешь с ужином.

— Но, Аксель, мы же не…

— Мы же не… что?

— У нас так не работает.

— На самом деле у нас никак не работает. Хотя погоди, вернее, ты не хочешь общаться, но мы потихонечку меняем это. Я устал заходить в комнату и видеть, как ты уходишь. И да, если тебе интересно, в данный момент это некий вид временной диктатуры. Увидимся на террасе через пять минут.

Я порылся в пластинках, собиравших пыль рядом с деревянным сундуком, на котором стоял проигрыватель. В конце концов нашел винил Beatles. Протер обложку рукавом толстовки — по ночам уже становилось свежо — и включил пластинку.

Под мягкое начало песни I’m so tired я вышел на террасу. Я опустился на пуфик, Лея села рядом со мной, как будто музыка притягивала ее. Она коснулась моего локтя, вздрогнула и увеличила дистанцию между нами.

С первыми аккордами Blackbird она глубоко вздохнула, как будто пыталась задержать дыхание. Я задумался: интересно, что она чувствует, когда слушает эту музыку рядом со мной? Ее губы были приоткрыты, а глаза неотрывно смотрели в закатное море.

— Эта песня мне нравится, — сказал я.

— I will, — прошептала она.

— Однажды в мастерской твой отец заставил меня послушать ее от начала до конца с закрытыми глазами.

Она попыталась подняться, но я опередил ее, поймал за руку и притянул к себе.

— Он рассказал мне, что якобы Полу Маккартни нужно было найти вдохновение в ком-то, кто был рядом, чтобы писать музыку. У него было несколько муз, даже его собака. А потом появилась Линда. И это была одна из песен, которую он ей написал. Знаешь, что мне сказал Дуглас? Что, когда он впервые увидел твою мать, в голове у него заиграла эта песня. Поэтому он всегда включал ее, когда писал что-то, связанное с любовью.

Лея заморгала, и я почувствовал, как у меня все переворачивается внутри от вида ее мокрых ресниц. Я спрашивал себя, как я их нарисую, если мне прилетит такой заказ, как запечатлеть этот момент, когда они двигаются, словно взмах крыла, пытаясь прогнать боль.

— Зачем ты так со мной, Аксель?

Черт возьми, эта просьба в ее голосе… Я вытер ей слезу большим пальцем.

— Потому что тебе это полезно. Поплакать.

— Но это причиняет мне боль.

— Боль — это побочный эффект жизни.

Она закрыла глаза. Я заметил, что она дрожит, и обнял ее.

— Да уж, а я не знаю, хочу ли жить…

— Не говори так. Черт, не говори так никогда.

Я отодвинулся от нее в страхе, что она рассыплется на мелкие кусочки, но увидел совершенно противоположное: она казалась сильнее, цельнее, словно недостающий кусок пазла встал на свое место. Я хотел понять ее. Я хотел… Мне нужно было знать, что творится у нее внутри: залезть, докопаться, открыть сердце и все увидеть. Нетерпение сжигало меня, любопытство сжирало. Я старался дать Лее пространство для жизни, но в конце концов отбирал его.

— Я знала то, что ты мне рассказал об отце, — сказала Лея так тихо, что ночной ветер унес ее слова и я наклонился, чтобы расслышать их. — Он как-то сказал, что если в голове звучит песня при виде родственной души, то это дар. Что-то особенное.

Я сидел спиной к деревянной стене и молча кивал.

— А с тобой случалось когда-нибудь что-то подобное?

Я пытался придать разговору веселый тон, снять напряжение, но Лея посмотрела на меня очень серьезно с поджатыми губами и блестящими от слез глазами.

— Да.

24

Лея

Папа всегда слушал музыку и обожал каждую ноту, каждый припев, каждый аккорд. Я всегда представляла наш дом как четыре волшебных стены, которые хранили внутри мелодии и цвета, эмоции и жизнь. Моя любимая песня в детстве — Yellow Submarine, я могла часами ее петь с родителями, с ног до головы перемазанная краской в мастерской отца или с мамой на диване, таком старом, что ты тонул в нем, когда садился. И эта песня была со мной, пока я росла. Простой ритм, скачущие ноты, непредсказуемый текст о городе, в котором я родилась, о мужчине, который плавал по морям и рассказывал, какая жизнь в подводной лодке.

Через неделю после моего шестнадцатилетия к нам пришел Аксель, долго разговаривал с отцом в гостиной, а затем постучал в дверь моей комнаты. Я злилась на него, потому что была ребенком и моей главной проблемой было то, что он не пришел ко мне на день рождения, потому что уехал с друзьями в Мельбурн на концерт на все выходные. Я встретила его с нахмуренными бровями и положила кисть, испачканную в акварели, в открытый пенал на столе.

— Эй, что с лицом?

— Не понимаю, о чем ты.

Аксель улыбнулся одной стороной рта, от этой улыбки у меня подкашивались ноги. Я ненавидела его за то, что он, сам того не зная, доводил меня до такого состояния и продолжал обращаться со мной как с ребенком. Я чувствовала себя старше рядом с ним, ведь он уже не единожды разбил мне сердце…

— Что это? — Я указала на пакет в его руках.

— Это? — Он весело посмотрел на меня. — Это подарок, который ты не получишь, пока не разгладится эта морщинка…

Он наклонился ко мне, и я перестала дышать, когда он провел большим пальцем по моему лбу. Затем он протянул мне пакет.

— С днем рождения, Лея.

Я так разволновалась, что за секунду забыла про злость. Я разорвала упаковочную бумагу и с нетерпением открыла маленькую коробку. Тонкое и гибкое перо известной марки, за которое он вывалил целое состояние. Аксель знал, что этими перьями я оттачиваю технику.

— Это мне? — У меня дрожал голос.

— Чтобы ты и дальше творила волшебство.

— Аксель… — У меня был ком в горле.

— Я надеюсь, что когда-нибудь ты посвятишь мне картину. Ну знаешь, когда ты станешь известной, твои полотна будут висеть в галереях, и ты уже вряд ли вспомнишь идиота, который пропустил твой день рождения.

У меня помутнело перед глазами, я не видела выражение его лица, но сердце забилось, и я услышала детскую мелодию. Ноты, к которым добавлялся шум моря, сопровождавший первые аккорды, беспорядочно скакали у меня в голове…

Он не догадывался, какие слова застряли у меня в горле, желая вырваться наружу. Они меня сжигали изнутри, расползались в разные стороны.

«Я люблю тебя, Аксель».

Но когда я открыла рот, то только произнесла:

— Мы все живем в желтой подводной лодке.

Аксель нахмурил лоб.

— Ты о песне?

Я покачала головой, не развеивая его смятение.

— Спасибо за перо. Спасибо за все.

25

Аксель

С девятого апреля, когда начались школьные каникулы после первой четверти, мы неизбежно стали жить вместе по-настоящему. Лея отказывалась лезть в воду по утрам, но если просыпалась рано, то отправлялась на пляж и сидела на песке с чашкой кофе в руках. Я видел ее издалека, пока с нетерпением ждал следующую волну в предрассветной тишине.

Мы обедали вместе, почти не разговаривая.

А затем принимались за работу. Я освободил ей пространство на своем рабочем столе, и, пока разбирался с заказами, Лея делала уроки или читала, подпирая щеку рукой. Иногда меня отвлекало ее прерывистое дыхание или шевеление ногами под столом, но в целом меня удивляло, насколько мне легко с ней.

— Можно я включу музыку? — однажды спросила она.

— Конечно. Выбирай любую пластинку.

Лея поставила одну из моих любимых, Nirvana.

После первой недели каникул мы выработали четкое расписание. Вечером, пока я продолжал работать, Лея лежала на кровати в своей комнате или рисовала почти закончившимся кусочком угля. Потом она приходила, чтобы помочь мне с ужином, а после него мы сидели на террасе.

В ту ночь к нам зашла кошка.

— Эй, смотри, кто тут!

Я вылез из гамака и погладил ее. Кошка фыркнула.

— Да уж, такой ты мне нравишься: благодарной и милой, — пошутил я.

— Пойду принесу ей еды.

Лея вернулась с консервной банкой тунца и миской воды. Она села на пол, скрестив ноги, в красном свитере в катышках и шортах. И глядя, как она кормит кошку, я подумал… подумал, что кто-нибудь должен нарисовать эту сцену. Кто-то, кто мог бы это сделать. Момент умиротворения, босые ноги, взъерошенные непричесанные светлые волосы, размытое лицо и шум моря вдалеке.

Я отвел от Леи взгляд и глотнул чаю.

— Через два дня начинается Bluesfest. Сходим.

Лея подняла голову и посмотрела на меня сердито.

— Я не пойду. Блэр меня пригласила, а я сказала, что не могу.

— Хм, у тебя какая-то договоренность? Запись к врачу? Если дело не в этом, то я тебе советую включить телефон, который собирает пыль, и позвонить Блэр, чтобы объяснить ей, что ты передумала. Встреться с ней. И я немного отдохну.

— Ты так говоришь, как будто я обуза.

— Никто этого не говорил, — возразил я.

Хотя, может быть, она была права. Я радовался ее успехам, но также скучал по одиноким ночам без обязанностей и без зависимости от другого человека.

Именно поэтому в пятницу вечером мы с Леей выбрались на север Байрон-Бея, где проходил Bluesfest — один из главных музыкальных фестивалей Австралии. В этом районе жили также несколько групп коал, и организаторы должны были заботиться о них, а туристы могли наблюдать за животными. В прошлом году тут посадили сто двадцать деревьев махагони и запустили программы финансирования защиты среды под руководством Университета Квинсленда.

Уже издалека мы увидели дюжину белых шатров на гигантском поле, а затем приблизились к одному из множества входов на фестиваль. Мы подождали у входа, так как Лея договорилась там встретиться с Блэр, после того как я пригрозил ей присоединиться к ним.

— Что? Пойти с нами? — спрашивала она в шоке.

— Да, если только ты не будешь вести себя нормально и проведешь время со своими друзьями, а мне позволишь сделать то же самое с моими. Или же, если ты так хочешь, я присоединюсь к вам. Я прямо вижу, как вы плетете друг другу косички и мы обмениваемся разноцветными браслетами. Выбирать тебе. Есть два варианта. Мне подойдет любой, я все равно планирую напиться.

— Мне можно сделать то же самое?

— Конечно, нет. Ни капли алкоголя.

— Ладно. Я позвоню Блэр, не переживай.

Я вздохнул с облегчением, когда увидел, что навстречу идет с улыбкой ее подруга. Я рассеянно поприветствовал ее, думая о том, как сильно мне хочется выпить пива, послушать музыку, отдохнуть и поговорить о чем-нибудь простом, что не требует напряжения или осторожности, словно идешь по минному полю.

— Помни, что ты должна отвечать на телефон, — сказал я Лее.

— Хорошо, но… не задерживайся.

Она посмотрела на меня с просьбой, и я почти готов был сдаться, вытащить ее отсюда и отвезти домой, в безопасные четыре стены, где она, казалось, чувствовала себя уютно.

Но затем я вспомнил блеск в ее глазах, который рождался, когда давала трещину оболочка, защищавшая Лею, и решил не отступать.

— Я тебе позвоню. Наслаждайся, Лея. И хорошо проведи время.

Я зашел на территорию не оглядываясь. В огромной толпе я не сразу увидел друзей. Они стояли у палаток с напитками и едой. Я хлопнул по спине Джейка и Гавина и заказал пиво. В это время уже играли какие-то группы. Том появился несколькими минутами позже, слегка выпивший.

— Тебя сто лет не видно.

— Ты же знаешь, я живу с подростком двадцать четыре на семь.

— Где ты ее оставил? — Том осмотрелся.

— Она с подругами. Давай, введи меня быстро в курс дела.

Мы знали друг друга со школы, но близко никогда не дружили. Если меня просили о чем-то, я делал, и мы с Оливером годами тусовались с этими ребятами — до отъезда из Байрон-Бея и после нашего возвращения в город. Иногда мы гуляли ночью, иногда катались днем на волнах. Все мои дружеские отношения, кроме Оливера, были такие: поверхностные, простые, которые никогда не перейдут установленные с начала границы. Мне этого хватало.

— Я думала, ты не придешь.

Мэдисон появилась спустя пару часов, а я вдруг забеспокоился и даже хотел отправить Лее сообщение, чтобы удостовериться, все ли в порядке.

Я потряс головой: состояние напряжения и беспокойства мне несвойственно.

— Как дела?

— Ничего. Том уже напился.

Я наклонился, а она встала на цыпочки, чтобы поцеловать меня в щеку, и, когда двинулась к сцене, я пошел за ней не раздумывая. Музыка обволакивала, и люди двигались в такт мелодии. Я танцевал с Мэдисон и чувствовал, что это именно то, что мне нужно. Знакомая жизнь: такая простая и беззаботная без сильных потрясений. Я взял Мэдисон за руку и улыбнулся, а затем закружил в танце. Мэдисон споткнулась о свои же ноги и едва не упала, я подхватил ее, и мы вдвоем хохотали до слез в сумраке ночи. И в этот момент завибрировал телефон.

Я отпустил Мэдисон и отошел подальше от шума.

— Аксель? Слышишь меня? Аксель?

— Слушаю. Блэр, ты?

— Да. Мне нужна помощь… — Я не разобрал, что она сказала дальше. — Я не могу найти ее… Мы рядом со второй сценой, около палатки с едой, и я… не знала, что делать…

— Никуда не уходи, я сейчас приду.

Я побежал на другой конец фестивальной площадки, сердце ушло в пятки от мысли, что с Леей что-то случилось.

Блэр ждала там, где сказала.

— Где Лея?

— Не знаю. Мы здорово проводили время, казалось, ей было весело… как раньше… но она ушла с парнем из группы, и уже полчаса я не могу ее найти. Она оставила сумку, и я волновалась за нее, не знала, что делать…

— Стой тут, я попробую найти ее.

Я обошел сцену, пытаясь разглядеть Лею среди людей, которые пили, смеялись и скакали в такт музыке, но было невозможно увидеть ее в такой толпе. Я оставил позади множество незнакомых лиц и дюжину длинноволосых блондинок, которые не были Леей. Я обежал всю территорию фестиваля, нервный и возбужденный. Я уже прикидывал, стоит ли вешать на каждый фонарь ее фотографию или готовиться к разговору с Оливером, объясняя ему, что потерял его сестру, словно деталь лего, когда внезапно увидел Лею.

Я резко вдохнул, пока направлялся к ней. Я не видел ничего больше. Только руку парня под ее футболкой, гладящую ее спину, и Лею с закрытыми глазами, словно в трансе, не реагирующую на его поцелуи и прижимающуюся к нему все сильнее в танце под ритм медленной песни. Она качалась под светом прожекторов и огней, словно безвольная марионетка.

— Отойди от нее.

Парень отпустил Лею, и она посмотрела на меня блестящими и полуприкрытыми глазами. Она не просто выпила, а еще и облилась коктейлем, футболка была мокрой и пахла ромом. Я взял Лею за руку и потянул за собой, не обращая внимания на ее протесты. Или бормотание. Или что бы это ни было.

Мы вышли с территории и оставили толпу позади.

Я посадил Лею в машину. Она молчала и едва смотрела на меня. И это было хорошо, потому что я так злился, что от одной гримасы мог бы разораться и выплеснуть свою ярость.

Из всех возможных сценариев, которые я представлял, когда решил, что мы поедем на Bluesfest, этот был самым последним. Я думал, что Лея весь вечер обиженно просидит в углу или что побудет с подругой, а потом позвонит мне, когда ей надоест. Но когда я ее увидел пьяной и… такой…

Я припарковался перед домом, все еще на нервах.

Тишина стала напряженнее, когда мы зашли в дом и я швырнул ключи в гостиной. Я провел рукой по волосам, размышляя о том, что сказать и как, но решил отпустить ситуацию и повысил голос.

— В итоге получается, я и правда твоя чертова нянька. О чем ты думала, Лея? Ты вышла в люди после года заточения, и какой итог? Ты себя не контролируешь, ты не способна вести себя как нормальный человек? И что ты, блин, делала с этим чуваком? Ты с ума сошла? Как тебе вообще пришло в голову свалить без телефона, не предупредив никого, и…

Я замолчал, потому что Лея обвила руками мою шею и поцеловала меня. В моем горле застряли слова, которые я так никогда и не сказал. Черт возьми. Она поднялась на носочки и поцеловала меня. Именно так. У меня перевернулись все внутренности, когда ее губы дотронулись до моих, и мне пришлось взять ее за бедра, чтобы отодвинуть от себя.

— Лея, ты что творишь?..

— Я только хотела… почувствовать. Ты сказал…

— Черт, но не так же. Лея, милая…

Я замолчал, смущенный оттого, что увидел ее такой уязвимой, маленькой и разбитой. Мне хотелось часами обнимать ее и подпитывать любые эмоции, которые она начинала ощущать. Я уже забыл, как она это делала, — с ослепляющей импульсивностью, тянущей ее в пропасть.

Забавно, но я так никогда не умел.

— Мне нехорошо, — простонала она.

Спустя секунду ее вырвало на пол в гостиной.

— Я займусь этим, а ты иди в душ.

Лея удалилась, немного шатаясь, и я засомневался, сможет ли она в таком состоянии принять душ, но она пахла ромом, и я подумал, что вода ее освежит.

Я не понял этот уязвленный взгляд, который она бросила напоследок. В тот вечер я ничего не понимал.

Я вытирал рвоту, когда услышал, как вода побежала по трубам.

Она меня поцеловала. Меня. Лея.

Я удивленно потряс головой.

Когда шум воды стих, я пошел на кухню и стал рыться в шкафах в поисках чая, но я допил последний пакетик накануне вечером. Я огляделся в поисках чего-нибудь, что заглушило бы вкус Леи на губах, и конце концов нашел печенье. Внезапно я услышал ласковый голос за спиной.

— Мне нужно знать, почему ты никогда не обращал на меня внимания.

Я резко повернулся. Там стояла она. Абсолютно голая. Ее волосы были мокрыми, а под ногами — лужа воды. Лунный свет проникал через окно и подчеркивал изгибы ее тела, маленькие, упругие и круглые груди.

От шока я даже не мог отвести взгляд. Во рту пересохло.

— Черт, ты хочешь, чтобы меня инфаркт хватил? Прикройся, блин.

«Нет, черт возьми, только не это, потому что…» У меня выпрыгивало сердце из груди, а она продолжала стоять и хлопать глазами посреди моей гостиной. И черт… черт, не знаю, когда это произошло и почему, но мой мозг отключился, как будто кто-то щелкнул рубильником, и я перестал соображать. Как минимум головой, потому что мой член напрягся.

Единственное, что заставило меня среагировать, — это возбуждение.

Я взял плед, который лежал на диване, и накинул на Лею. Она подхватила его, словно по инерции, и, слава богу, прижала к телу. Я облегченно вздохнул, хотя сердце все еще бешено колотилось и я стоял разгоряченный перед младшей сестрой моего лучшего друга. Мне хотелось биться головой о стену.

— Иди в кровать. Сейчас же. Умоляю.

Лея моргала, стараясь не разрыдаться. Ее взгляд был все еще затуманен алкоголем. Затем она ушла в комнату. Я остался в гостиной, взволнованно дыша и стараясь осознать все, что произошло за эти несколько часов.

26

Лея

— Лея, жизнь надо чувствовать. Всегда.

— А если то, что мы чувствуем, не всегда хорошо?

Мы сидели на ступеньках заднего крыльца дома, и моя мама медленно заплетала мне косичку, перекладывая пряди моих волос из одной руки в другую.

— Ты можешь быть неправой и совершить тысячу ошибок. Нам, людям, свойственно наворотить дел, но именно для этого существуют раскаяние, умение говорить: «Мне жаль», когда это необходимо. Но, детка, послушай, знаешь, что самое грустное? Не сделать чего-то из страха. И со временем ты будешь просить прощения у самой себя за то, что не решилась быть храброй. И примириться с собой иногда сложнее, чем с другими.

27

Аксель

«Мне нужно знать, почему ты никогда не обращал на меня внимания» — эти слова звучали у меня в голове в течение всей ночи. Я лежал на кровати и не мог уснуть, вспоминал тот день, когда ждал Лею в ее комнате, потому что ее мама сказала, что она скоро придет. Я всегда ненадолго заходил к Джонсам, когда навещал родителей. Мы болтали с Дугласом, смеялись с Розой, и я рассматривал последние картины Леи.

Я видел в них магию. То, чего у меня никогда не было.

Однажды вечером много лет назад я ждал Лею, сидя на стуле перед ее письменным столом. Я рассеянно смотрел на рисунки, валяющиеся среди домашки. Отодвинув некоторые из них, я увидел ее открытую записную книжку, полную записей типа «Сдать работу по биологии в среду» или «Б&Л — подруги навсегда». И рядом было нарисовано красное сердце, а в центре имя — Аксель.

Я задержал дыхание. Подумал, что это совпадение: наверное, какой-нибудь одноклассник с таким же именем или дурацкий модный певец. Когда Лея, довольная, пришла из школы, я похоронил это воспоминание в дальнем углу своей памяти.

Я не возвращался к нему до этой ночи, в которую все пошло иначе.

28

Аксель

Когда я проснулся, уже рассвело.

Я открыл глаза, немного дезориентированный. Я не привык валяться в кровати, когда солнце ярко светило на небе. Конечно, я не каждый день видел голой младшую сестру своего друга и не каждую ночь засыпал после пяти утра, обдумывая случившееся.

Я медленно сел вздыхая.

По пути в ванную я обдумал все, о чем собирался поговорить с Леей. Это будет трудно, потому что — для начала — я даже не знал, что сказать. «Первое правило: никаких поцелуев». Я нервно причмокнул языком. «А также нельзя напиваться и блевать в моей гостиной». Что касается внешнего вида после душа, ох, тут тоже имелась пара моментов для обсуждения.

Все будет иначе, точно. И ей придется сотрудничать.

Я решительно открыл дверь, но когда поднял взгляд, то застыл на месте перед окном, выходящим на заднюю террасу.

Лея стояла там перед холстом — не белым, а полным черных и серых хаотично разбросанных пятен. Я аккуратно приблизился к раме окна, как будто каждый штрих притягивал меня к ней. Я любовался, пока Лея дрожащей рукой водила кистью туда-сюда.

Я не знаю, сколько времени я провел с другой стороны окна, пока не решился выйти на террасу. Лея подняла на меня взгляд, и я утонул в ее красных глазах, в страхе, стыде, желании сбежать.

— Вчера ничего не произошло, — сказал я.

— Хорошо. Мне жаль… Мне очень жаль.

— Ты не можешь сожалеть из-за того, что не случилось.

Лея с благодарностью опустила голову, а я подошел к ней и уставился на холст. Теперь я хорошо его видел. Серые брызги представляли собой звезды в темном небе, спускавшиеся и закручивающиеся лучи, как будто ночь была полна дыма. Все было в дыму на самом деле. Я понял это, когда увидел, как он закручивался в спираль по бокам, словно эта тьма пыталась выбраться за пределы холста.

— Это чертовски жутко, — сказал я восхищенно.

— Это должен был быть… подарок, — запнулась Лея.

— Подарок?

— Извинительный подарок для тебя. Рисование.

— Ты вернулась к живописи ради меня, Лея?

— Нет. Я просто… — У нее тряслась кисть в руке, и она попыталась положить ее, но я схватил Лею за запястье и не позволил ей это сделать.

— Не бросай! И не потому, что ты сожалеешь из-за того, что не произошло, а потому, что мне это нужно. Пусть даже оно все черно-белое, плевать. Мне необходимо то, что было раньше, — повторил я. — Видеть через тебя то, чего недоставало мне. Посмотри на меня, милая. Ты понимаешь, что я пытаюсь сказать?

— Да. Думаю, что да.

29

Лея

Он так и не рассказал Оливеру, что произошло той ночью на Bluesfest. Эту неделю с братом я отдыхала. На меня никто не давил и не контролировал каждый мой шаг. Аксель душил меня. Как будто все эмоции, которые я старалась держать под контролем, выплескивались наружу, если он был рядом, и я не знала, как быть с этим. Каждый раз, когда я отступала, Аксель пихал меня вперед.

— Я тут подумал… — Сказал мне брат в субботу перед отъездом, пока сушил волосы. — Может, пообедаем где-нибудь? Мы могли бы прогуляться.

— Хорошо.

— Ого, я не ожидал.

— А зачем тогда спрашивал?

Оливер захохотал, и я почувствовала щекотку в грудной клетке. Мой брат… потрясающий. Такой преданный. Верный себе. Когда ком в горле стал совсем твердым, я заставила себя взять эмоции под контроль. Я смогла. Потому что он не Аксель. Он не тянул меня все ближе и ближе к краю, а оставлял пространство, без которого я могла задохнуться.

Мы молча гуляли по улицам Байрон-Бея и остановились у «Мисс Маргариты», маленького симпатичного ресторана мексиканской кухни, в который иногда ходили с родителями. Оливер взял меня за руку, когда я застыла в сомнении.

— Пойдем, Лея. Сто процентов Аксель морит тебя голодом со своими вегетарианскими заморочками. Не говори мне, что у тебя не текут слюнки от мысли о мясном тако.

Мы сели за столик на террасе с видом на улицу с парой магазинов и море.

Заказали на двоих буррито и тако.

— Мм, боже, это правда стоит каждого доллара, который мы заплатили, — сказал Оливер, облизываясь. — Ты не представляешь, как ужасен мексиканский ресторан около моей работы. В первый раз я едва не потребовал назад деньги, но, знаешь, он только открылся, и я не хотел устраивать сцен перед другими клиентами. — Он облизал пальцы. — Обалденный соус.

— У тебя все хорошо на работе?

Я не очень много спрашивала его об этом. Не потому, что мне было неинтересно, а потому, что я чувствовала себя такой виноватой, такой плохой… Знать, что мой брат растрачивает свою жизнь, занимается нелюбимым делом, чтобы заботиться обо мне…

— Ага, конечно, все нормально.

— Оливер, я тебя хорошо знаю.

— Всякое бывает. Это не Байрон-Бей, ничто с ним не сравнится, сама понимаешь. — Он вздохнул и передал мне половину буррито. — И есть девушка, которая иногда все усложняет.

— Что за девушка?

— Моя начальница. Хочешь, расскажу прикол? Если только ты улыбнешься, как раньше.

Я улыбнулась в ответ, увидев, как блестят его глаза и каким расслабленным он выглядит, откинувшись на спинку стула.

— Другое дело. Ты такая красивая, когда улыбаешься. Ты в курсе?

— Не меняй тему, — сказала я ему немного смущенно.

— Ладно. Но никому не говори.

— Конечно, нет.

— Клятва брата и сестры.

— Ага, — ответила я, хотя знала, что он так делает, чтобы оттянуть разговор и удержать мое внимание.

— На второй день в Сиднее я все еще ночевал в отеле. Мне было скучно и тоскливо, поэтому я пошел в бар, чтобы пропустить стаканчик.

Я был там уже около двадцати минут, когда появилась она. Невероятная. Я спросил, могу ли я чем-то угостить ее, и она согласилась. Мы немного поболтали и потом… ну ты понимаешь, оказались в моей комнате.

— Не говори со мной так, будто я ребенок.

— Ладно. Я с ней переспал.

Я сдержала смешок.

— И как ты думаешь, кого я увидел следующим утром, когда мне велели пройти в кабинет начальницы, чтобы познакомиться с ней?

— Серьезно?

— Ага, блин. Там была она.

— И что?

Оливер улыбнулся и глубоко вздохнул, как будто доказал себе что-то, чего не мог сделать долгое время. Я поняла это, когда увидела удовлетворение в его глазах, и осознала, что я не думала ни о чем другом, просто была тут, существовала в моменте, слушая брата. И это было так нормально, так обыденно.

— Может, пойдем уже?

Он кивнул и пошел заплатить.

Я еще немного посидела на террасе, пытаясь разобраться в своих чувствах. Я как будто парила среди пустоты, в лимбе, в застывшем и живом одновременно, полном контрастов и неувязок, страхов и желаний.

Оливер не нарушал тишину на обратном пути. Когда мы дошли до знакомой мне улицы, я резко остановилась.

— Можно я сама дойду до дома?

— Разве не тут живет Блэр?

— Ага. Мне нужно поговорить с ней.

— Ладно. Поцелуй меня.

Он наклонился, чтобы я достала до его щеки, и затем удалился быстрым шагом. Я немного постояла в том же месте, пока не набралась смелости, чтобы позвонить в дверь. Открыла миссис Андерсон. Она удивилась, но в конце концов сожаление победило, и ее темные глаза наполнились слезами. Я опустила голову, потому что не выносила жалость.

— Ничего себе, милая! Какое счастье — видеть тебя здесь. Уже столько времени… — Она запнулась на середине фразы и отошла в сторону. — Блэр в своей комнате. Хочешь чего-нибудь? Сока? Кофе?

— Спасибо, но нет.

Она указала мне дорогу к спальне своей дочери. Я пересекла коридор на трясущихся ногах. Пульс зашкаливал. Столько счастливых моментов я провела тут…

Я задержала дыхание и постучала в дверь, прежде чем открыть.

Увидев меня, Блэр поднесла руку к груди.

— Поверить не могу! — Она улыбнулась и, бросившись мне навстречу, ударилась мизинцем о кровать. — Ой, блин! Ничего, все нормально. Боль только у нас в голове, так говорят, да? Давай, иди сюда, садись. Все хорошо? Что-то случилось? Потому что, если тебе что-то нужно, ты знаешь… Ну да, ты все знаешь.

— Мне ничего не нужно. Я просто хотела извиниться.

У меня было ощущение, что я целыми днями только и просила прощения. Но я чувствовала себя такой виноватой, такой плохой, такой испорченной… Я знала, что причиняю боль людям, которых люблю, но я не могла избежать этого, потому что альтернатива была слишком… просто-напросто слишком.

— И за что?

— За то, что случилось на фестивале.

— Не говори глупостей. Я рада, что ты решилась прийти.

— Я не должна была пить и ставить тебя в неловкое положение.

Блэр махнула рукой.

— Забудь. Главное, что ты там была.

— Спасибо, что ты такая, — прошептала я.

Я села у ножек кровати рядом с Блэр и окинула взглядом комнату, обращая внимание на наши с ней фотографии и карточки других друзей, висевшие на пробковой доске над столом рядом с картиной, которую я нарисовала для нее на день рождения. На картине виднелся тонкий силуэт Блэр, спиной к зрителю и лицом к бурному морю. Дело в том, что для меня Блэр была всегда немного такой — спокойствием среди хаоса. Спокойствием в моем внутреннем хаосе. Однажды отец сказал мне, что нам всем нужен якорь. В каком-то смысле она была моим.

— В следующий раз сделаем что-то поспокойнее, — сказала Блэр.

— Да, так лучше. Не знаю, что это было.

— Ты о чем?

И не знаю, я сделала это, потому что не нашла что еще сказать перед уходом или из-за ее взгляда, полного ностальгии, а может, из-за странного момента, который мы обе сейчас проживали, но я внезапно выпалила с пересохшим ртом и спутанными мыслями:

— Я разделась перед ним.

— Что?

— Перед Акселем. И поцеловала его.

— Черт, Лея. Ты серьезно?

— Я была сама не своя, — попыталась защититься я.

Черты Блэр смягчились, а ее глаза наполнились нежностью. Она протянула руку, положила на мою, а затем сжала ее. Это пожатие согрело меня изнутри, как будто через него передались воспоминания, теплые чувства и дружба.

— Ты не понимаешь, Лея? Сейчас ты больше, чем когда-либо, похожа на саму себя. На настоящую. Ты не помнишь? Ты всегда была такой. Спонтанной. Непредсказуемой. Ты совершала любую глупость, пришедшую тебе в голову, ты тянула меня за собой, и это… это заставляло меня почувствовать себя живой. Я скучаю по этому.

Я поднялась, меня била дрожь.

— Мне пора идти.

30

Аксель

Лежа на кровати, она сняла лифчик и подтянула меня к себе. Я рухнул на колени рядом с ней и вперился в ее женственное тело. Я протянул руку и погладил бедра, поднимаясь все выше. Мэдисон раздвинула ноги в ожидании ласки и со стоном выгнулась в ответ.

И тогда я подумал о другой груди, маленькой, круглой, совсем не похожей на эту. Черт возьми. Я потряс головой, чтобы сбросить это наваждение, воспоминание.

Я лег. Мэдисон забралась на меня, надела мне презерватив, и я забыл обо всем на свете, кроме нас, стонов Мэдисон мне на ухо, нарастающего удовольствия. Потребность, секс, момент. Только это.

Май (осень)

31

Аксель

В нашей ситуации не стоило терять ни дня, ни даже часа, поэтому, как только Лея зашла в дом, я взял ее чемодан и отнес в комнату. Она прошла за мной, растерянная.

— Что происходит? — спросила она.

— Давай расставим все точки над i. Поговорим. Ну как делают нормальные люди, ок? Я всю неделю думал над твоими словами. Я должен был раньше это все понять. Чувствовать. Ты должна чувствовать. Вот так. Правда, Лея?

— Нет. — Она была напугана.

— Пойдем на террасу.

Как только мы пришли туда, она встала, скрестив руки.

— Я пообещала тебе, что буду рисовать.

— Обязательно. Но этого недостаточно. Однажды в этом самом месте ты меня спросила, будешь ли ты когда-то снова счастлива, помнишь? И я тебе задал вопрос, а хочешь ли ты быть счастливой, но ты не ответила, поскольку у тебя началась паническая атака. Ответь сейчас. Давай.

Она была такой затравленной, потерянной…

— Не знаю… — Она тяжело дышала.

— Я уверен, что знаешь. Посмотри на меня.

— Не поступай со мной так, не надо.

— Я уже поступаю, Лея.

— У тебя нет никакого права…

— О, у меня оно есть. Черт возьми, еще как есть! Я говорил тебе, Лея. Я пообещал, что я не остановлюсь, даже если ты считаешь, что я ковыряю твою рану. И ты скажешь мне спасибо. И я буду продолжать, потому что знаешь что? Я тебя уже сломал. Я вижу это. Я не позволю тебе снова закрыться. А сейчас ответь на вопрос: ты хочешь быть счастливой?

Губы затряслись. Глаза метали молнии, словно хотели пронзить меня. Навредить. Оставайся такой всегда. Именно такой. Полной эмоций, пусть даже негативных, пусть даже направленных на меня. Я это переживу.

— Не хочу! — закричала Лея.

— Наконец-то слышу искренний ответ.

— Чтоб тебя, Аксель!

Она попыталась зайти в дом, но я загородил проход.

— Почему ты не хочешь быть счастливой?

— Как ты можешь такое спрашивать у меня?

— Обычно. Открывая рот.

— Ненавижу тебя. Сейчас.

Я сдержался. Напомнил себе, что ненависть — это тоже чувство. Одно из самых сильных, способное вывести человека из оцепенения, что и происходило с Леей.

— Ты можешь плакать, Лея. Со мной можешь.

— С тобой… Ты последний человек…

Она не смогла закончить фразу до того, как начала всхлипывать. И в этот момент… да, я сделал шаг навстречу к ней, нежно подхватил ее и обнял, чувствуя, как она дрожит. Я закрыл глаза. Я почти мог коснуться ее злости, ярости и боли, настолько сильных, что они ослепляли ее и привязывали к состоянию, в котором ты можешь только думать: «Это нечестно, нечестно, нечестно». Часть меня сочувствовала ей, иногда я хотел сесть рядом с ней в тишине и уступить, но потом вспоминал девушку, полную жизни, которая пряталась где-то внутри нее самой, и мог думать только о том, чтобы вытащить ее оттуда. Почти с одержимостью.

Я шептал в ее спутанные волосы:

— Прости, что загнал тебя в ловушку, но это лучше для тебя. Ты увидишь. И поймешь. И простишь меня, правда, Лея? Я не верю тебе про ненависть. — Она улыбнулась сквозь слезы. — Мы сделаем это вместе, хорошо? Я все возьму на себя, тебе нужно только следовать за мной, и все. Я буду тебя вести, если ты позволишь.

Я протянул ей руку. Лея сомневалась.

Она внимательно посмотрела на мою ладонь, как будто останавливалась на каждой линии и отметке, затем ее пальцы аккуратно погладили мою руку и задержались на ней. Я сжал ее пальцы.

— Договорились, — сказал я ей.

Два дня спустя я встал перед ней со скрещенными руками.

— Первое правило: мои повседневные дела — это твои повседневные дела. С этого момента ты будешь делать то же самое, что и я, когда находишься дома. Это включает в себя серфинг каждое утро. Стоп, дай закончить, потом будешь жаловаться. Мы команда, в этом суть, и, если я в воде (а это будет так, поверь), ты должна быть рядом со мной. Мы будем обедать вместе. Вечером, пока я работаю, ты будешь делать домашку. Затем у тебя будет немного свободного времени, ты знаешь, я достаточно гибкий в этом плане. Не смейся, я серьезно. Почему ты так смотришь на меня?

Лея подняла бровь.

— Ты совсем не гибкий.

— Что за чушь?

Она закатила глаза.

— Ну ладно, тогда все понятно. Продолжаем. После ужина мы будем проводить некоторое время на террасе, а затем спать. Ты знаешь, что большинство племен так живут? Есть распорядок, некоторое количество занятий в течение дня, а еще жесткая вертикальная структура. Все просто.

— А почему ты на вершине пирамиды?

— Потому что я классный. Все же ясно.

— Это же все равно что жить в тюрьме.

— Ага, но подумай, что это неплохая альтернатива, особенно учитывая то, что ты живешь тут уже три месяца, ничего не делая. Зато не заскучаешь.

— Но это нечестно! — возразила она с негодованием.

— Милая, скоро ты поймешь, что жизнь вообще несправедлива.

Лея засопела, и в этот момент она показалась мне больше ребенком, чем когда-либо. Я уже собирался продолжить рассказывать, как мы будем сосуществовать, когда она прошла мимо меня улыбаясь. Я проводил ее взглядом и увидел трехцветную кошку, сидящую перед задней дверью на террасе. Она не заходила в дом, как будто уважала мое пространство и хотела обозначить границы.

— Она вернулась, — сказала Лея. — У нас есть чем угостить ее?

Я вздохнул и пошел на кухню. Лея появилась рядом со мной, открыла шкаф и застыла, когда нащупала пальцами тот самый пакет, полный клубничных леденцов. Она резко отдернула руку и схватила банку тунца, стоявшую рядом.

Я сел рядом с ней на террасе.

— Откуда она, интересно? — спросила Лея.

— Понятия не имею. Возможно, ниоткуда.

— Аксель… — Она потрясла головой.

— Что? Если бы я был котом, я бы хотел быть диким. Посмотри на нее. Уверен, она живет в лесу и охотится, а по утрам ленится и думает: «Какого черта, пойду пройдусь до дома Акселя и опустошу его кладовку». Ну и вот она здесь.

Смех Леи заполнил террасу, заполнил меня и все вокруг.

Кошка мурчала после еды, пока Лея гладила ей спину, а затем растянулась на деревянном полу, поглядывая на нас в лучах закатного солнца в самый обычный день. Я тоже вытянул ноги. Лея сидела по-турецки.

— Итак, возвращаясь к теме. Тебе все понятно?

— Тут нечего понимать. Мне просто нужно делать то же самое, что и ты.

— Так точно. Ты мудра не по годам, милая, — пошутил я.

— Не зови меня так больше, — сказала Лея напряженно и жестко.

— Что?

— Вот так… «милая», — смогла выговорить она.

— Я всегда так делал. Это не… не значит…

— Я знаю.

Она опустила голову, и светлые волосы скрыли ее выражение лица.

Мне понадобилось несколько секунд, чтобы осознать случившееся, попытаться понять ее. Кажется, я долгие годы был рядом с человеком, но так и не смог его узнать. Я оставался на поверхности и даже не мог пробиться и стряхнуть пыль, которая покрывала то, что пытались забыть и закинуть на чердак. В такие моменты она отличалась от Леи, которую я помнил. Это была она, но другая. Сложная как никогда, запутавшаяся в своей зрелости.

— Хорошо. Я больше не буду тебя так звать.

— Дело не в слове, а в манере.

— Можешь пояснить?

Она отказалась, а я не стал давить.

Я подошел к проигрывателю и выбрал пластинку Элвиса Пресли. Поставил иголку в борозду, посмотрел, как плавно крутится винил, а затем вернулся на террасу.

Мы молча провели этот вечер, слушая музыку.

32

Лея

Я помню, как впервые разбилось мое сердце. Я думала, что это будет сухой треск, приглушенный, внезапный. Но случилось совсем иначе: кусочек за кусочком, крошечные обломки, практически невидимые осколки.

Мне было пятнадцать, когда мои родители и семья Нгуен уехали на Новый год в Брисбен к папиным друзьям, владевшим художественной галереей. Я умоляла родителей неделями, и наконец мне разрешили остаться с Оливером и Акселем дома.

В тот день я впервые накрасилась. Блэр помогла мне: немного туши для ресниц, румяна и почти прозрачный блеск для губ. Я надела новое облегающее черное платье и распустила волосы. Из зеркала на меня смотрела взрослая и красивая девушка. Я улыбнулась, а Блэр захохотала у меня за спиной.

— О чем ты думаешь? — спросила она меня.

— О том, что я бы хотела, чтобы это был мой первый поцелуй.

Блэр шумно выдохнула и выхватила у меня блеск для губ, чтобы накраситься им перед зеркалом. Она повернулась и расправила мне волосы по спине.

— Ты могла бы поцеловать любого парня из класса.

— Не хочу любого, — ответила я решительно.

— Кевин Джекс сходит по тебе с ума, и он красавчик. Любая девчонка была бы рада встречаться с ним. Ты видела его глаза? Они разных цветов.

Плевать на Кевина и на то, что Аксель старше меня на десять лет. Я могла думать только о нем, об этом щекочущем чувстве, которое не оставляло меня с тех пор, как он вернулся в Байрон-Бей, о том, в какое волнение приводили меня его взгляд и улыбка, как будто все вокруг замирало.

Оливер хмуро посмотрел на меня, когда я зашла в столовую.

— Это что на тебе?

— Платье.

— Очень короткое платье.

— Так модно. — Мой ответ не убедил брата, и я подошла и обняла его. — Ну же, Оливер, не будь занудой, это моя первая новогодняя ночь без родителей.

— Только не создавай мне проблем, ладно?

— Не буду. Обещаю.

Он улыбнулся и поцеловал меня в лоб.

Я попрощалась с Блэр и помогла брату с ужином, хотя все уже было почти готово. Оливер поставил большой стол в центре гостиной, я накрыла его скатертью и принесла приборы и стаканы. Когда я клала вилку на желтую салфетку, раздался звонок. Я помню эту деталь, потому что в тот момент я услышала голос Акселя. У меня свело желудок, и я сконцентрировалась на маленьких квадратиках — узоре салфетки.

— Где поставить напитки? — спросил Аксель.

— Лучше в столовой, — ответил ему Оливер.

Ноги задрожали, и я повернулась.

Я не знаю, чего я ждала. Может, думала, что он увидит меня в этом черном платье и с накрашенными глазами и перестанет считать маленькой девочкой? Он обратил внимание. Я знаю, потому что выражение лица Акселя всегда было весьма легко прочитать, но сейчас он не казался удивленным.

Он поставил бутылку и поцеловал меня в щеку.

— Милая, положишь еще один прибор?

Я возненавидела его. Возненавидела это слово «милая», с которым он обращался ко мне, как к малявке, возненавидела его тон, который не имел ничего общего с интимностью. Такой мягкий, как будто со мной говорил старший брат… В общем, в этой манере было все то, чего я совсем не хотела.

Через какое-то время пришли остальные. Джейк, Том, Гавин и две темноволосые девушки.

Я едва открыла рот за ужином. Да и не было возможности, потому что Аксель, Оливер и его друзья болтали о своем, о том, что делали в прошлые выходные и что собирались делать в следующие, о делах, которые не имели ко мне никакого отношения. Меня, кажется, не замечали. Я убирала со стола, когда Аксель заговорил со мной.

— У тебя начинаются занятия в этом месяце?

— Да, уже скоро.

Я не разобрала, что шепнула Акселю девушка рядом с ним, но он засмеялся и отвел взгляд от меня. Я снова уткнулась в тарелку, пытаясь не обращать внимания, как Аксель улыбнулся Зоуи. Рядом с ней я чувствовала себя маленькой и незначительной, абсолютно невидимой для него. Так и было всю ночь. Они пили, болтали и провожали старый год с коктейлями, а я со стаканом воды.

Ком в желудке становился все плотнее, когда Аксель допил третий бокал и стал заигрывать с Зоуи. Он танцевал с ней под песню на музыкальном канале, поглаживал ее четко очерченное тело, прижимал к себе, шептал что-то на ухо, а его смеющиеся глаза блестели.

— Лея, с тобой все хорошо? — Оливер посмотрел на меня.

— Я немного устала, — соврала я.

— Иди спать, если хочешь. Мы сделаем потише музыку.

— Не нужно. Доброй ночи.

Я чмокнула брата в щеку, не глядя, попрощалась с гостями и поднялась по лестнице в свою комнату. Я зажгла ночник, стянула с себя платье через голову и бросила его около кровати. Сняла макияж влажной салфеткой, посмотрела на черные разводы, оставшиеся на ней, и подумала, что они хорошо отражали произошедшее этой ночью. Все из-за меня, из-за того, что я решила, что он обратит на меня внимание. Мне хватило бы одного взгляда. Одного. Чуть больше, чем это отеческое «милая». Любой крошечный знак от Акселя я бы сохранила в памяти, зацепилась бы за него…

Я надела короткую пижаму и легла спать.

Сон не шел. Я несколько часов слушала музыку и ворочалась в кровати, думая о нем и о себе, а еще сожалела, что не поехала с родителями на этот праздник в Брисбен. Как минимум я не доставила бы хлопот моему брату.

Не знаю, сколько было времени, когда раздался удар в стену, а затем смех. Я сглотнула, когда услышала голос Акселя из соседней комнаты, пока другой, женский, голос не заглушил его, а затем на несколько минут все стихло. Потом послышались их стоны, и слабые удары изголовья кровати о стену заполнили тишину.

У меня свело живот, и я закрыла глаза.

Аксель набрасывался на нее. И снова стоны.

Боль. Откололся кусочек. И еще осколок. И еще один.

Я спрятала голову под подушку и заплакала.

И тогда я узнала, что сердца разбиваются постепенно, в бесконечные ночи, полные забвения. Ты годами чувствуешь себя невидимкой и планируешь невозможное.

33

Аксель

Я посмотрел на нее, лежа на доске. Я видел, как она заплывает на волну и движется по ней, наклонившись вперед и приседая, чтобы удерживать равновесие при заходе на гребень.

Я улыбнулся, когда она упала, и подплыл к ней.

— Никто бы не подумал, что ты уже год не катаешься.

Лея благодарно посмотрела на меня и залезла на доску. Мы сидели в тишине, наблюдая, как на горизонте просыпается новый день. Волн было мало.

— Почему сейчас? Почему на рассвете?

— Серфить? Это отличный способ начать день, не?

— Думаю, да. Когда ты начал так делать?

— Не знаю. Ой, вру. Знаю. Это было из-за твоего отца. Хочешь послушать?

Она засомневалась, но в конце концов согласилась.

— Это было давно. Я слегка разочаровался в себе. Ты знаешь, каково это, Лея? Как будто ты подвел себя и, сколько бы ни искал, не можешь найти ничего. Однажды вечером он навестил меня. Я только недавно купил этот дом. И наверное, ты не знаешь, но я сделал это, потому что влюбился в него, хотя нет, я влюбился в мысль о том, что я могу делать тут. Но… ничего не происходило. Дуглас принес пиво, и мы сели на террасе. Тогда он задал вопрос, который я не хотел слышать.

— Рисовал ли ты, — предположила она шепотом.

— Я ответил, что нет, что я не мог этого делать. Когда-нибудь, Лея… Когда-нибудь я объясню тебе почему, и, возможно, ты начнешь ценить себя еще больше, — я вздохнул. — В общем, я объяснил Дугласу, что произошло, и он понял. Он всегда понимал. Тем вечером он помог мне закинуть мольберт и все рисунки, валявшиеся в гостиной, на шкаф.

Я освободил письменный стол и решил заниматься другими вещами. Потом мы еще немного поболтали обо всем и ни о чем, о жизни, ну ты знаешь своего отца. Когда он ушел, я провел весь вечер на террасе, считал звезды, выпивал и думал…

— Мне будет больно, — прошептала Лея.

— Да. Потому что в ту ночь я понял, что глупо быть несчастным. А еще, несмотря на боль, нужно двигаться вперед, ты тоже к этому придешь. Я осознал, что нужно наслаждаться каждым днем. Я подумал, что лучший способ сделать это — заниматься тем, что мне нравится: серфинг, море, солнце. А затем я начал импровизировать. Я входил во вкус, маленькие радости, музыка, спокойствие. Я выбирал то, что наполняло меня.

— Но меня ничего не наполняет, Аксель.

— Это не так. Тебя наполняют много вещей, но все они связаны с твоим прошлым, с твоими родителями, и ты не хочешь туда возвращаться, стараешься избежать этого, но самое любопытное, что… ты цепляешься за тот момент. Это забавно, ты никогда об этом не думала?

Лея смотрела на волны, а утреннее солнце согревало ее лицо, и свет и тень играли на ее лице, как на холсте. Я снова почувствовал это покалывание на кончиках пальцев. И я опять подумал, что кто-то должен нарисовать ее в это прекрасное мгновение: как она сидит на доске с прямой спиной и грустным взглядом.

— Я думаю, что ты прав. Но я не могу…

— Всему свое время, Лея, поверь мне.

— Как? Если всегда больно. Всегда.

— Есть три способа прожить жизнь. Одни люди думают только о будущем. Я уверен, ты знаешь таких: они проводят дни, переживая из-за того, что еще не случилось, — например, из-за того, что могут чем-то заболеть. У них всегда есть цели, хотя их больше радует факт достижения, чем то, чего они достигли. Обычно они экономят. Вроде как ничего плохого в этом нет, но все ради «большого путешествия, которое мы совершим когда-нибудь» или «дома, который мы купим, когда выйдем на пенсию».

Слабая улыбка тронула уголки ее губ.

— Похоже немного на твою маму, — сказала она.

— Моя мать сто процентов такая. Неплохо смотреть в будущее, но порой печально, потому что… а если завтра с ней что-то случится? Она уже двадцать лет мечтает съездить в Рим, отец предлагал ей несколько раз, но она всегда находит отговорку. Если следовать ее логике, путешествие не приоритет, а просто прихоть. И да, черт возьми, ей бы стоило снять со счета деньги, уехать и прожить это приключение сейчас, в этом месяце.

— Ты прав, — согласилась Лея.

— Затем идут те, кто живет прошлым. Люди, которые страдали, которым сделали больно или с которыми произошло что-то. Они застопорились в уже не существующем настоящем, и я думаю, что это самое чертовски грустное из всего. Знать, что этот момент, этот голод, который всегда с ними, не существует и только живет в их воспоминаниях.

— Это я, не так ли? — спросила она очень тихо.

— Да, это ты. Жизнь движется, а ты осталась там. И я понимаю это, Лея. Я знаю, что после случившегося ты не могла поймать этот импульс и подняться. Более того, ты и не хотела. Я думал над этим все дни. Понимаю, что тебе было проще отказаться от чувств, чем испытывать боль, и тогда, я полагаю, ты просто приняла решение. Так?

— Не знаю, не могу сказать, что был конкретный момент…

— Ты уверена? Ничего не привело к этому?

Я помнил первые дни после аварии. Лея лежала в больнице, кричала и плакала на руках у моей матери, которая прижимала ее к себе и успокаивала. Она вся была болью… в максимальном выражении. Именно так, как это чувствовал бы любой человек, который только что потерял двух самых дорогих людей.

Потеря — это всегда так. Боль. Скорбь. А затем, с течением времени, ты зализываешь раны, принимаешь произошедшее и изменения, которые предполагает твоя жизнь: то, что ты оставила позади, и последствия этого.

Она так и не решилась на этот шаг.

Она осталась внутри скорби. Лея столько времени пропитывалась этой болью, что часть ее подсознательного, должно быть, решила, что будет проще построить стену отчуждения и таким образом обрести покой.

— Я тебе уже сказала. Не было какого-то момента, который бы четко отделил до и после, — ответила она, и я понял, что говорит она искренне. Лея схватилась за доску, когда нас тряхнула чуть более сильная волна. — Есть еще один способ, третий. Расскажешь?

— Настоящее. Ты можешь хранить воспоминания, это нормально, а также время от времени думать о будущем. Просто ты не должен мысленно находиться ни в том, что уже произошло, ни в том, что неизвестно, а должен оставаться здесь, в настоящем.

— Это ты. — Она улыбнулась мне.

— Я пытаюсь. Посмотри вокруг: солнце, цвет неба, море. Черт возьми, неужели это все не кажется тебе классным, когда ты останавливаешься и смотришь? Почувствуй, Лея. Воду, запах пляжа, теплый ветер…

Она закрыла глаза, и ее лицо расслабилось, потому что она была рядом со мной. Она чувствовала то же, что и я, проживала этот момент и находилась здесь и сейчас, как кнопка, которую ты втыкаешь в стену, и она никуда оттуда не двигается, ни вперед, ни назад, никуда.

— Не открывай глаза, Лея.

— Почему?

— Потому что сейчас я покажу тебе кое-что важное.

Она спокойно сидела. Вокруг тишина, море и солнце, выплывающее из-за горизонта. Посреди этого спокойствия я засмеялся и, прежде чем Лея поняла, скинул ее с доски.

Она быстро выскочила из воды. Заорала:

— Зачем ты это сделал?

— А почему бы и нет? Мне стало скучно.

— Что с тобой не так?

Она бросилась ко мне, и я позволил ей притопить меня, а потом утащил с собой на дно. Мы выплыли спустя несколько секунд, Лея кашляла, а я все еще улыбался. И в этот момент, когда солнце почти взошло, я понял, как близко мы друг к другу, понял, что обнимаю ее рукой за талию и что почему-то этот жест уже не был таким нормальным, как раньше, когда Лея иногда приходила серфить с Оливером и со мной.

Я смутился и отпустил ее.

— Наверное, уже надо идти, а то опоздаешь в школу.

— Сказал тот, кто только что сбросил меня с доски, как ребенок.

— Я, кажется, уже забыл, какая ты зануда.

Лея фыркнула улыбаясь.

34

Аксель

— Ты прикалываешься? — пробормотал я.

— Следи за языком, сынок. Что за манеры?

Мать зашла в дом без предупреждения с сумками, содержимым которых можно было бы накормить целую армию. За ней тащились близнецы, мой брат, невестка и отец. Была суббота, поэтому мне понадобилось несколько минут, чтобы осознать происходящее, пока со мной все здоровались.

— Какого черта вы тут делаете? И кто занимается кофейней?

— Какого черта! — закричал Макс, а брат закрыл ему рот, как будто он только что сказал «сукин сын» или что похуже.

— Сегодня праздник. Ты забыл?

— Очевидно, да.

— Где Лея?

— Спит.

В этот момент Лея, зевая, показалась на пороге своей комнаты, и близнецы бросились обнимать ее. Возможно, они меньше всего осознавали, что девушка, которая раньше наряжала их и играла с ними, уже не была прежней. Лея схватила их и позволила моей матери тоже обнять себя.

— Почему вы тут? — спросил я.

— Как всегда, рад нас видеть, — сказал Джастин с сарказмом.

— Чувак, твоя мама подумала, что мы можем провести время все вместе, и мы пытались дозвониться тебе, но телефон выключен, — объяснил отец.

Мать фыркнула, доставая все из пакетов.

— Не называй своего сына чуваком.

— И почему это? — Отец посмотрел на меня.

Я уже думал ответить, когда мать ткнула в меня пальцем.

— Зачем тебе этот аппарат, если ты никогда его не используешь?

— Еще как использую. Иногда. Периодически.

— Он отшельник, оставь его в покое, — вмешался Джастин.

— Оливер уже устал говорить тебе, чтобы ты включал телефон и держал его при себе. Ты живешь тут в отдалении и с девочкой на попечении, а вдруг с вами что-то случится? А если ты споткнешься и сломаешь ногу? Или на вас акула нападет, пока вы будете в воде? Или?..

— Черт возьми, мам! — воскликнул я удивленно.

— Черт возьми! — закричал мой племянник Коннор.

— Потрясающе, — проворчал Джастин.

К счастью, Эмили рассмеялась, за что получила укоризненный взгляд от моего брата, который вышел с мальчишками на террасу. За ними, как всегда улыбаясь, отправился отец. Я остался там, все еще немного потерянный, и наблюдал, как мать выгружает пять или шесть контейнеров с готовой едой в холодильник и дюжину пакетированных супов в шкаф. Лея приготовила кофе, пока Эмили болтала с ней и спрашивала, как идет учеба в школе.

— Я принесла тебе витамины.

Моя мама потрясла полным пузырьком перед нашими носами.

— Зачем? Я в порядке.

— Тебе будет лучше.

— Я плохо выгляжу или что-то подобное?

— Нет, но кто знает. Недостаток витаминов — причина многих болезней, и не только цинги из-за недостатка витамина С, но и рахита, если не хватает D, а еще других проблем, например бессонницы, депрессии, несварения желудка. И даже паранойи!

— А, ну этим я, конечно, страдаю, мам. Иногда я так боюсь, что моя семья притащится ко мне домой, не предупредив, но потом меня отпускает, и я облегченно вздыхаю, осознав, что я один и это просто мои фантазии.

— Не болтай глупости, сынок.

Я налил себе вторую чашку кофе за день и спросил громко, хочет ли кто-то тоже. Только Джастин согласился. Я приготовил ему кофе и вышел на террасу, где в конце концов собрались все. Отец сидел в гамаке с богемным видом и говорил вещи типа «Здесь веет спокойствием» или «Мне нравится эта движуха у тебя дома».

— Итак, ты снова серфишь? — спросила Эмили у Леи, пока один из ее отпрысков карабкался по ней.

— Немного. Мы договорились с Акселем.

Лея посмотрела на меня, и я уловил связь, которая начинала устанавливаться между нами. Я понял, что только мы знали, что происходило в эти месяцы, и мне понравилась эта мысль.

— Ты заставляешь ее? — спросил Джастин.

— Конечно, нет! Да и если да, то какая разница?

Я засмеялся, увидев, что он сконфужен.

— Он не заставляет меня, — соврала Лея.

— Я надеюсь, — отрезала моя мать.

— Я тоже хочу серфить! — закричал Макс.

— Научись у дяди, и будешь огонь! — вставил папа.

Его комментарий вызвал разные реакции — от «Это звучит смешно, Даниэль» у моей мамы до отвращения на лице у Джастина и одобрительных возгласов моих племянников, которые балансировали на серфах на другом конце террасы.

Пятнадцать минут спустя мы уже были в воде. Я посадил близнецов на широкую и длинную доску и поплыл к лайн-апу. Отец воодушевленно двигался рядом. Все остальные сидели на песке, болтали и ели выпечку, которую мама принесла из кафе.

— Я хочу встать! — Коннор зашевелился.

— Нет, это попозже. Сегодня сидя.

— Пообещай, что однажды…

— Обещаю, — прервал я его.

Коннор держался за край доски, когда волна покачивала ее. Мы проделывали это какое-то время, пока Максу не надоело и он не скинул своего брата пинком с доски. Я оставил их в воде, играющих и смеющихся, и посмотрел на отца.

— Лея хорошо выглядит, — сказал он.

— Она делает успехи. Она справится.

— Ты стараешься.

— Почему ты думаешь, что это моя заслуга?

— Потому что я тебя знаю: если ты втемяшишь себе что-то в голову, ничего не поделать. Я помню, когда ты спросил меня, почему скарабеи такие толстые, не потому ли, что у них внутри маргаритки. Мы только переехали, и ты увидел их на картине Дугласа, такой странной, разноцветной. Я всегда шутил, что он нарисовал ее под травкой. Я ответил тебе, что нет, но, конечно же, не убедил, ты хотел увидеть это собственными глазами. Два дня спустя я нашел тебя на террасе, где ты потрошил несчастного скарабея. А сейчас посмотри на себя, вегетарианец.

Я засмеялся.

— Интересно, почему он это нарисовал?

Я отлично помнил ту картину Дугласа: разноцветные вихри вокруг множества цветов и скарабеев темно-фиолетового оттенка, распоротых сверху донизу и полных маргариток.

— Ох, он был таким. Творил магию. Такой непредсказуемый.

— Черт, — я глубоко вздохнул. — Я по нему скучаю.

— Я тоже. По ним двоим.

Мой отец отвел взгляд. Он выглядел грустным, что редко с ним случалось. Папа кивнул в сторону доски, на которую пытались вскарабкаться близнецы.

— Тебе стоит оттюнинговать ее. Будет прикольнее.

Я спрятал улыбку.

Все уехали к обеду, и мы с Леей снова остались наедине в нашей повседневной тишине. Вечером я занялся логотипом и парой рекламных картинок для нового ресторана — заказ надо было сдать в начале недели. Лея слушала музыку в комнате, и я решил дать ей отдохнуть. Она не вернулась к рисованию, а я не просил об этом. Пока что.

Когда стемнело, мы сели поужинать на террасе.

Я отнес тарелки в дом и захватил толстовку: почти наступила зима, и вечерами было свежо.

Я сел рядом с Леей на подушки.

— Ты правда не хочешь попробовать?

— Нет. Ты похож на сумасшедшую бабулю с чаем.

— Все шутишь… Ну ладно, ладно.

Лея скромно улыбнулась, но тут же помрачнела.

— Сегодня я поняла, что, должно быть, тебе сложно из-за того, что я в твоем доме.

— Что заставило тебя подумать так?

— Когда пришла твоя семья, я заметила, как тебе не нравится, когда вторгаются в твое пространство. Я знаю, что ты всегда ревностно относился к своим вещам. И я правда это понимаю. Мне жаль, что все так вышло.

— Не говори так. Это неправда.

И я говорил искренне. Я не мог такого и подумать, но присутствие Леи мне не мешало. Жилось с ней просто, несмотря на ее проблемы, на изменения, которые происходили каждую неделю.

— В любом случае спасибо, — прошептала она.

35

Лея

Мой первый поцелуй случился с Кевином Джексом.

Прошло уже три недели с новогодней ночи, а я все еще с болью вспоминала ее. Шел январь, учебный год только начался, на уроках можно было не напрягаться, и мы с Кевином обменивались записками с первого дня.

«Как каникулы?»

«Нормально. Рисовала. А у тебя?»

«На пляже провел с друзьями. Ты домой после школы?»

«Да. А что?»

«Можно тебя проводить?»

Я немного погрызла кончик ручки и ответила просто «да». После уроков я попрощалась с Блэр — ей в другую сторону, — а Кевин подошел ко мне со смущенной улыбкой.

Сначала мы едва разговаривали, записки не имели ничего общего с личным общением, но с течением времени неловкость исчезла, и я поняла, что Кевин забавный и умный. Он обожал лакричные палочки и иногда съедал одну, пока мы гуляли, потому что, как он говорил, завидовал, что у меня во рту леденец. Он смешил меня. Он один из тех, кто всегда в настроении и заряжает окружающих оптимизмом.

— В общем, придешь в субботу на тусовку на пляже? — повторил он у дверей моего дома.

Я кивнула, держась руками за лямки рюкзака. Кевин нервно посмотрел на меня и набрал воздуха, прежде чем заговорить.

— Я хотел подождать до этого момента, но…

Я знала, что он собирается сделать, до того, как это случилось.

Там, под золотистым плющом, который вился по белому забору среди диких трав, он наклонился и поцеловал меня. Немного неуклюже и нерешительно, как почти все в том возрасте. Я закрыла глаза и почувствовала щекотание в животе, которое продолжалось, даже когда Кевин повернулся и ушел вниз по улице.

Я не двигалась, пока не услышала знакомый голос:

— Обещаю, что никому не расскажу.

Я повернулась. Аксель весело улыбался с поднятыми бровями.

— Что ты здесь делаешь? — спросила я.

— Жду твоего отца. Я не собирался шпионить за тобой, не смотри так на меня. Он кажется приятным малым, из тех, кто стрижет газон в субботу утром и провожает свою девушку до двери дома. Мне нравится. Даю тебе свое благословение.

— Мне не нужно твое чертово благословение.

— Ого! Только не говори, что ты злишься.

Я чуть не разрыдалась, зашла в дом и закрылась в своей комнате. Через некоторое время мама поднялась ко мне с ведерком мороженого. Она села рядом со мной на кровать со скрещенными ногами, в халате, испачканном сухой краской, и протянула ложку, а потом лизнула мороженое. Я сглотнула и последовала ее примеру.

Любая мама всегда понимает больше, чем кажется, дошло до меня позже. Есть вещи, которые нельзя скрыть, когда речь идет о чувствах. Мама уважала мое молчание и знала все еще до того, как я сама начала понимать.

36

Лея

На фоне играла Ticket to ride, и каждая нота песни приводила к новому штриху, более детальному, убедительному, как будто они хотели проступить сквозь шероховатую поверхность холста.

Я рисовала без устали. Почти не дыша. Ничего не видя.

Я рисовала, пока небо не потемнело, как картина.

Я даже не обращала внимания на Акселя, лежавшего в гамаке с книжкой. Он посмотрел на меня, когда я шумно выдохнула, затем медленно, потягиваясь, как ленивый кот, встал и направился ко мне.

Посмотрел на картину. Скрестил руки.

— И что я должен тут увидеть?

— Не знаю. А что видишь?

Черная, абсолютно черная картина.

— Я вижу тебя, — ответил он, а затем поднял руку и показал на белый (незакрашенный) угол холста. — Ты кое-что забыла. Дай мне кисть.

Он попытался взять ее у меня из рук, но я сделала шаг назад и покачала головой. Аксель удивленно вскинул бровь в ожидании объяснений.

— Я не забыла. Это специально.

Аксель улыбнулся, когда понял, в чем смысл.

37

Аксель

— Готова к походу?

Лея посмотрела на меня и пожала плечами.

— Считаю, что согласна, — сказал я.

Это была предпоследняя суббота месяца, что означало, что Оливер вернется через два дня. Меня не покидало ощущение, что нужно пользоваться каждой минутой. Мы вышли из дома молча. Я нес рюкзак с парой сэндвичей и термосом с кофе. Мы прошли около двух километров по каменистой тропе, которая вела в город. Зашли поздороваться с моим братом в кафе, когда проходили мимо.

— Куда направляетесь? — спросил Джастин.

— В поход, как дети, — ответила Лея.

Казалось, он удивился тому, что она шутит, и даже напрягся, но потом протянул ей чизкейк.

— Чтобы восстановить силы, — бодро пояснил он.

— Я уже приготовил ланч, — пожаловался я. — Эх, что со мной такое?

Удовлетворение промелькнуло в глазах Джастина. Он облокотился на барную стойку.

— Попроси у меня. И вежливо.

— Чтоб тебя, — я сел на барный стул и отобрал вилку у Леи, а затем отломил кусок торта и отправил в рот.

Лея возмутилась, но затем рассмеялась, пока мой брат внимательно наблюдал за ней.

Я заглянул на кухню, чтобы поздороваться с родителями, а потом мы продолжили путь. На улицах Байрон-Бея с его кирпичными и деревянными низкими строениями катались на скейтах дети, люди возвращались с пляжа с досками под мышками после утреннего серфинга в Fisherman’s Lookout. Мы миновали лавку ароматерапии и разноцветный фургончик хиппи с высказыванием Джона Леннона: «Все становится понятнее, когда ты влюблен». Мы направились по тропе к мысу Байрон, самой восточной точке Австралии.

— Сбавь скорость, — сказал я Лее.

Лея держалась поблизости, пока мы взбирались по откосу тропы, ступени которой были засыпаны землей. Крайняя точка мыса представляла собой зеленый травяной ковер, контрастировавший с голубым морем. Мы молча обогнули утес. В воздухе витало спокойствие.

— Ты тут? — спросил я.

— Тут?

— Да, по-настоящему тут, в моменте. Перестань думать и просто наслаждайся дорогой, видами, тем, что нас окружает. Знаешь, что со мной случилось однажды в Брисбене? Я проходил практику в компании, офис которой находился в двадцати минутах ходьбы от моей квартиры, и я каждый день шагал по одной и той же пешеходной улице. Не знаю, может, из-за того, что я в этой жизни думаю только о себе, а может, потому, что я думал только о том, чтобы добраться до работы, как о единственной цели, или не знаю, почему еще, но я два месяца ходил одной и той же дорогой, когда вдруг заметил граффити на стене. Я видел этот рисунок раньше, клянусь, краем глаза или как-то так, но, когда ты смотришь на что-то вскользь, ты не обращаешь на это внимания. Тем утром я внезапно остановился, просто так, и рассмотрел граффити. Ветви дерева простирались в разные стороны, и на каждой висел определенный предмет: сердце, слеза, световая сфера, перо… Я простоял там столько, что опоздал на работу. Я столько раз проходил мимо этой стены, мимо этого рисунка, который меня заворожил, и ни разу не останавливался. И я понял, что проблема не в окружающем мире, а в том, как мы на него смотрим. Перспектива, Лея. Думаю, все дело в ней.

Она ничего не сказала, но я читал ее мысли и видел, как она ловит каждое слово.

Мы продолжили взбираться на мыс Байрон, обращая внимание на каждый свой шаг. Это знакомое место: я много раз там гулял, встречал рассвет, но каждый раз отличался от предыдущих. Этот — потому что Лея была рядом со мной и задумчиво смотрела на волны, шумящие слева от нас.

Спустя полчаса мы добрались до маяка, который поднимался на сто метров над уровнем моря. Мы остались там ненадолго, любуясь окрестностями, а потом решили прогуляться еще немного по тропе вдоль обрыва. Мы остановились посмотреть на стадо диких коз.

— Я умираю от жажды, — сказала Лея, присев.

— Держи. Попей.

Я протянул ей бутылку воды и сел рядом с ней. Когда большая волна разбивалась о скалы, вода заходила в бухту и достигала наших ног.

— Перекусим тут? — спросила она.

— Почему бы и нет? — Я достал сэндвичи из рюкзака.

— Знаешь, я думаю, ты прав. Иногда мы не так смотрим на вещи. Я раньше так делала, когда рисовала. Я не могла не подмечать детали, ну ты понимаешь, тон, форму, текстуру. Мне нравилось это видеть, поглощать, помещать внутрь себя.

Я посмотрел на нее, на плавный контур лица, на выпирающие скулы, изгиб губ и вздернутый носик. В солнечном свете ее кожа становилась золотистой и казалась невероятно мягкой.

— Все равно мы не можем делать это все время. Это мгновения, — добавил я.

— Думаю, да, — она откусила сэндвич.

Я уже доел свой бутерброд, поэтому снял кроссовки и поудобнее лег на камне. Ни единого облака, легкий ветерок. Если это не означало счастье, спокойствие и жизнь, то уже ничего не могло показаться мне реальным. Я закрыл глаза и понял, что Лея тоже сменила позу и легла. Я не знаю, сколько времени мы провели так, десять минут или целый час, но это было прекрасно. Я дышал полной грудью.

— Аксель, спасибо за это. За все.

Я открыл глаза и посмотрел на Лею. Мы так близко друг к другу, нас отделяют только ее спутанные волосы.

— Не благодари. Мы команда, помнишь?

— Я думала, ты назвал это племенем. С назначенным вождем.

— Это одно и то же, — засмеялся я, поднял руку и, уже с серьезным видом, дотронулся до ее плеча, чтобы привлечь внимание. Она резко отодвинулась.

— Эй, ты помнишь, о чем мы говорили в первый день этого месяца?

— Да, помню.

— Уже скоро он кончится, и я снова задам тебе тот же самый вопрос, который задал в начале. Ты готова?

Она покачала головой, и я едва сдержался, чтобы не обнять ее. Я хотел защитить Лею от ее мыслей, таких болезненных, таких дурацких. Я продолжил, несмотря на молчаливую мольбу:

— Ты хочешь снова быть счастливой? Со всеми последствиями? Принять то, что произошло, оставить позади, улыбаться каждое утро, когда встаешь с кровати, не чувствуя вины за то, что делаешь это, а они погибли. Посмотри на меня, Лея.

Она посмотрела. Сверлила меня глазами и медленно кивала в знак согласия. Меня просто раздувало от гордости.

38

Лея

Я отвела от него взгляд, неспособная выдержать его.

По моему телу побежали мурашки. Мурашки под именем Аксель, я слишком хорошо знала это чувство: столько лет, столько моментов… Я глубоко вздохнула и сказала себе: «Ты можешь это контролировать, можешь». Я резко вскочила.

Хотела ли я быть счастливой? Часть меня — да, хотела.

Я посмотрела вокруг. Мы как будто оказались на вершине мира, под полуденным солнцем. Мыс напоминал хвост зеленого дракона, расположившегося на берегу Тихого океана, среди сахарного тростника и макадамий. Я обратила внимание на бирюзовый цвет воды, крутые скалы, на форму редких облаков…

— Лея! Аккуратно! — заорал Аксель, но я не успела среагировать, и гигантская волна накрыла меня с головы до пят. — Все хорошо?

— Ты смеешься? — простонала я.

— Блин… да. — Он захохотал еще громче.

— Да ты просто!.. Ты!.. — Слова застряли у меня в горле, пока я выжимала рубашку и отходила от края утеса.

— Обалденный? — Аксель шел за мной. — Потрясающий? Самый лучший?

— Заткнись уже! — Я пихнула его улыбаясь.

— Э, не трогай меня, а то не всем нравится купаться в такой час.

Его идеальная улыбка, которая столько раз появлялась на губах в форме убывающего месяца, яркий блеск темно-голубых глаз, словно глубокое море, как грозовое небо…

Я затряслась, но не от холода, а из-за Акселя.

Из-за того, что он всегда для меня значил, из-за воспоминаний.

39

Лея

Платоническая любовь всегда такая. Она остается с тобой навсегда. Проходят годы, ты забываешь поцелуи, ласки, расплываются лица, но ты все помнишь улыбку того парня, такого особенного для тебя. Иногда я думала, что ощущаю так только потому, что эта любовь платоническая, что она никогда не станет реальной, как подвисший в воздухе вопрос: «Интересно, как он целуется?» Много лет назад перед сном я представляла это. В моей голове поцелуи Акселя были теплыми, обволакивающими, настойчивыми, как и он сам. Как каждый его жест, его способность бесшумно передвигаться, его беспокойный и полный невысказанных слов взгляд, его спокойное, четко очерченное лицо…

Я спрашивала себя, видели ли все остальные его так же. Все эти девушки, которые оборачивались посмотреть на него, — замечали ли они, что он особенный? Каким он может быть прямым и жестким, несмотря на расслабленный вид, как ему страшно держать кисть в руке, если ему не сказали, что конкретно нужно рисовать…

Почему так сложно забыть любовь, даже если она никогда не была настоящей, не существовала?

Наверное, потому, что для моего сердца… она была такой.

40

Аксель

— Еще по одной? Я угощаю.

Оливер прикусил язык.

— Мне не стоит столько пить.

— «Не стоит, неприлично, у меня сломался ноготь». Что произошло с моим лучшим другом? Давай, насладимся ночью.

— Нужно позвонить ей, спросить, есть ли у нее ключи.

— Ок, сделай это и закроем тему раз и навсегда.

Мой друг встал из-за деревянного стола, выкрашенного красной краской. Он отошел недалеко, чтобы поговорить с Леей, которая, к счастью, с тех пор, как снова стала общаться с Блэр, носит с собой телефон. Мое подсознание как будто отказывалось уступать этому аппарату, вынуждающему меня быть на связи двадцать четыре часа в сутки. В тот вечер Лея согласилась пойти с моими родителями, Джастином, Эмили и близнецами прогуляться на блошиный рынок в пригороде, поэтому я надеялся, что Оливер немного расслабится.

— Ладно, все хорошо, она сама вернется.

— Видишь? Это несложно.

— Закажи мне что-нибудь покрепче. — Оливер улыбнулся.

Я считал себя хорошим другом, поэтому пошел к барной стойке. Кухня уже закрылась, и заведение богемного вида с кучей разноцветных кресел с чудными рисунками наполняла расслабляющая музыка. Я поздоровался с одним из официантов, старым приятелем, и попросил два коктейля.

— Введи меня в курс дела, пока я не напился, — сказал Оливер, облизываясь после большого глотка. — Как дела с Леей? Все нормально?

«Она разделась и меня поцеловала», — вспомнил я, но проигнорировал эту промелькнувшую мысль, пытаясь отогнать воспоминание о ее теле. Но я не смог. Чертово наваждение. Я бы спустился в ад, но только бы не забыть каждый изгиб и каждый проклятый сантиметр ее тела.

— Да, все отлично, рутина.

— Но ей лучше. Она другая.

— Прогулка на свежем воздухе идет на пользу.

— Возможно, это правда. А ты как?

— Ничего нового, полно работы.

— Как минимум твоя не такая невыносимая. Я тебе клянусь, что однажды я проснусь, приду в офис и попробую покончить жизнь самоубийством степлером. Как они все не сходят с ума в этих клетках? Это же маленькие тюрьмы.

Я захохотал.

— Я тебе клянусь, ты бы и пары дней там не продержался с таким количеством правил и мозгоклюев…

— Напомню тебе, что я проходил практику в офисе.

— Да, но, возможно, ты забыл, как залил огнетушителем весь кабинет начальника перед уходом, еще и хохотал, как сумасшедший.

— Виноват. Но он придурок, заслужил. Это было что-то типа акции в честь моих коллег и будущих практикантов той компании. Надеялся, что они создадут мой фан-клуб или что-то типа того.

— Да уж, этого тебе не хватало. Закажи еще. — Оливер поднял пустой бокал.

— Я тебе раб, что ли, или кто? Я приглашаю тебя поужинать, я бесплатно работаю у тебя няней, выслушиваю твое нытье…

Официант прошел мимо нас, и Оливер, смеясь, заказал еще два коктейля.

— Знаешь, а работа не так уж и плоха. Я имею в виду, что она, конечно, полное дерьмо, но ты привыкаешь, и коллеги милые, а по пятницам мы обычно идем пропустить по стаканчику.

— Ты пытаешься заменить меня?

— Еще одного такого же, как ты? Никогда, даже если мне приплатят.

Я отпил из бокала и вытянул ноги.

— Слушай, а как твоя интрижка? Как звали девушку?

— Бега. Это местное аборигенское имя.

— И что с ней? — настоял я.

— Ничего. Мы спим. Иногда. В кабинете.

— Ты замутил с коллегой?

— Я замутил с начальницей.

Мне понадобилась минута, чтобы осознать, что для Оливера эта маленькая оплошность стала глотком свежего воздуха, чем-то бесконтрольным, зацепкой в жизни, которую он никогда не хотел. Необходимость бунта хоть в чем-то, чтобы не потеряться среди обязанностей и графиков.

— И стоит того?

— Не уверен.

— Да ну. — Я сделал глоток.

— Она мне нравится, но она замороченная и живет ради работы. Но что есть, то есть. У меня много важных дел, я не могу сейчас рисковать. Да и не знаю, хочу ли я. Мы же не такие, правда, Аксель?

— Что ты имеешь в виду?

— Обязательства. Привязки.

— Не знаю.

Хорошенько все обдумав, я пришел к заключению, что не знаю большинства вещей, особенно тех, которые еще не случились. Я понял как раз обратное. Я столько лет считал, что знаю, как буду рисовать, или что никогда ничего не случится с людьми, которые составляют часть моей жизни, моей семьи. И я ошибся. С тех пор я ничего не принимаю как должное.

— Думаю, что я тоже не знаю, — признал Оливер.

— Твоя идея в том, чтобы Лея пошла в университет, да?

— Что ты имеешь в виду? — спросил он.

— Я о тебе. Что ты будешь тогда делать? О том, что эта ответственность не навсегда. Я знаю, что будут расходы на учебу в университете и квартиру, но это будет другое. Ты сможешь вернуть себе свою жизнь хоть немного. А если она снова начнет рисовать…

— Она не начнет, — вставил Оливер.

— Если такое случится, — продолжил я, вспоминая обещание, данное Дугласу в одну из ночей, когда он сидел на террасе моего дома. — Тогда я помогу ей найти свой путь.

Оливер допил коктейль.

— Этого не произойдет. Или ты не видишь? Она совсем другая.

— Она уже это делает, — сказал я шепотом и почему-то почувствовал себя странно, как будто предал Лею, ее доверие, нашу связь. Но, черт возьми, это ее брат, и он волновался.

— Ты серьезно?

— Да. Немного. Но без цвета.

Оливер задумался.

— Почему ты мне не сказал?

Ох, я не хотел услышать этот вопрос.

— Мне кажется, вы слишком близки. Некоторые люди могут доверить психологу вещи, о которых не в состоянии поговорить даже с семьей. Я думаю, что иногда быть так сильно связанным с кем-то усложняет все. И думаю… думаю, что она чувствует себя виноватой перед тобой из-за такого количества изменений…

Он уставился на уже пустой бокал, не обращая внимания на веселую музыку, игравшую вокруг нас.

— Береги ее, хорошо? Как будто это твоя сестра.

Я почувствовал странную тяжесть в груди.

— Хорошо, я обещаю тебе, — я встал. — Ладно, пойдем развлечемся.

41

Лея

Я потерла глаза и села на стул рядом с Оливером перед барной стойкой на кухне, где мы обычно завтракали. Я выпила немного апельсинового сока.

— Лея, ты же знаешь, что я тебя люблю?

Я посмотрела на него. Удивленная. Смущенная. Испуганная.

— Ты самый важный человек в моей жизни. Неважно, что ты у меня попросишь, я всегда тебе скажу «да». Сейчас мы с тобой одни, только ты и я, рука в руке, и мы найдем способ двигаться дальше и быть вместе. Я хочу, чтобы ты доверяла мне, хорошо? И если в какой-то момент ты захочешь поговорить, неважно, в который час, в Сиднее я или где, звони мне. Я всегда буду ждать.

Я дышала, дышала, дышала все глубже…

Июнь (зима)

42

Аксель

— Как условно-досрочное? Ты развлеклась? — спросил я у Леи, как только Оливер ушел. Я прошел за ней в комнату и стоял со скрещенными руками, пока она ставила чемодан рядом со шкафом. — Что с тобой?

Лея посмотрела на меня с беспокойством.

— Мне нужна твоя помощь.

У меня заколотилось сердце.

— Я в деле. Можешь рассчитывать на меня.

— Спасибо, — она отвела взгляд. — Я разложу одежду.

Я обратил внимание, как она вытирает пот с ладоней о джинсы, трясется от волнения, плечи напряжены.

— Что ты хочешь на ужин? У заключенных в тюрьме разве нет дня, когда они могут выбирать еду?

Она улыбнулась немного, и напряжение улетучилось.

— Давай, выбирай по меню, твои пожелания.

— Между брокколи и мангольдом? Хм.

— Вегетарианская лазанья? С кучей сыра.

— Пойдет, — сказала она и открыла чемодан.

Я включил проигрыватель, и музыка наполнила каждый уголок дома, а Лея резала овощи на маленькие кусочки. Я подумал про «мне нужна твоя помощь», прозвучавшее почти как просьба, в которой так сильно переплелись страх и смелость, что я не мог понять, где начиналось одно чувство и заканчивалось другое.

— Тебе помочь?

— Достань противень.

Мы вместе приготовили лазанью, хотя я не уверен, что это можно назвать лазаньей. Пока эта масса с овощами, пастой и сумасшедшим количеством сыра запекалась в духовке, мы вымыли кухню и посуду: я намыливал, а Лея смывала.

Мы поужинали на террасе в тишине.

После ужина я зашел в дом за ручкой и бумагой.

— План такой. В этом месяце мы будем делать всякие вещи — новые или провоцирующие чувства. На днях я подумал о людях, которые живут на автомате, не отдавая себе отчета в том, что делают. Ты же понимаешь, кого я имею в виду?

Лея медленно кивнула.

— Ну вот, я думал об этом… и о том, возможно ли такое, что кто-то забыл, как быть счастливым, что он внезапно оглядывается и однажды утром понимает, что много лет был несчастным, пустым.

— Может быть, да.

— Я обдумывал, что делал бы я в такой ситуации. Какие вещи напомнили бы мне о состоянии наполненности. И я не знаю, но подумал про самые обыденные и самые странные одновременно. Например, поесть спагетти.

Лея засмеялась, и этот живой и вибрирующий звук отозвался во мне.

— Я серьезно, черт возьми. Еда — это удовольствие, и я жалею, что переставал есть, почти не попробовав еду. Думаю, что сейчас я по-настоящему насладился бы. Хватит смеяться, мил…

Я замолчал и вздохнул, немного расстроенный тем, что уже не могу звать ее так же, как раньше, когда она была маленькой девочкой.

— Еда. Ты прав, — признала она. Лея еще улыбалась, когда я это записывал.

— Что-то, что ты делала раньше. Например, дайвинг.

— Я бы могла попробовать, — сказала она сомневаясь.

— Конечно, мы вместе попробуем однажды.

— Хорошо, — она глубоко вздохнула.

— Слушать музыку, дышать, рисовать, танцевать, не попадая в ритм, или болтать со мной, чтобы окончательно убедиться, что я самый невероятный человек в мире, которого ты знаешь, — пошутил я, а Лея толкнула меня локтем. — Ходить босиком и чувствовать каждый шаг, наблюдать рассвет… — Я сделал паузу. — Но ничего из этого не поможет, если ты не прочувствуешь, Лея.

— Я понимаю…

— Но…

— Будет сложно.

— Скажи, что больше всего тебя пугает?

— Не знаю.

Я взял ее за подбородок, чтобы заставить посмотреть на меня, потому что я уже узнал эти новые защитные слои, которые покрывали старые. Я знал, когда она врет, когда у нее подскакивает пульс и когда она начинает немного задыхаться.

— Не прячься от меня. Не делай этого, пожалуйста.

— А если не сработает? Если я не смогу снова стать счастливой и проведу всю жизнь так, такой пустой, в такой летаргии? Мне не нравится это, но также не привлекает противоположная идея — продолжать, словно ничего не произошло. Потому что произошло, это свалилось на меня, Аксель, и оно все еще давит на меня, но я не способна заняться этим, потому что мне становится больно. Оно так сильно болит, я не могу контролировать это. И от этого мне плохо, я чувствую себя виноватой, что я такая слабая, что не могу принять это, как другие люди принимают худшие вещи, совсем жуткие. В общем, это такая петля и замкнутый круг, и я не могу найти способ выбраться из него и… дышать.

— Черт, Лея.

— Ты просил меня быть откровенной.

Лучше бы она заплакала. Потому что я видел, как она плакала внутри, покусывая нижнюю губу, сдерживаясь, сдерживаясь…

— Живи со мной, — прошептал я не раздумывая.

— Что? — захлопала она глазами, все еще дрожа.

— То самое. Живи со мной. Позволь тебя вести. Давай.

Я протянул ей руку. Лея подала свою. Я потянул за нее.

43

Лея

— Давай сделаем что-то из списка. Походим босиком.

— Уже ночь, — заметила я, все еще немного смущенная.

— Ну и что? Давай, Лея.

Я онемела, когда поняла, что Аксель держал мою руку, пока мы спускались по ступеням крыльца и шли по тропинке. В теории я должна была сконцентрироваться только на маленьких камушках, на которые я наступала, или на нежных прикосновениях травы, когда мы прошли немного вперед, но на самом деле я не могла не чувствовать его руку, его пальцы, его кожу. Сердце застучало, как будто в груди не хватало места, оно в волнении билось, хотя я пыталась успокоить его.

— Скажи мне, что ты чувствуешь, — прошептал Аксель.

«Я чувствую тебя», — хотела ответить я.

— Не знаю…

— Как это не знаешь? Лея, не думай. Попытайся сконцентрироваться на этом моменте.

Мы медленно шли. Аксель аккуратно тянул меня и шел немного впереди, не отпуская мою руку.

Что я чувствовала?

Его длинные и теплые пальцы. Влажный ковер из травы, который щекотал мне ноги. Его кожа прикасалась к моей и терлась об нее. Шероховатый и сухой участок тропинки. Его ноготь под кончиком моего большого пальца. И наконец, песок. Песок везде и пятки, проваливающиеся в теплую поверхность.

Только тогда я поняла, чего добивался Аксель. Во время этих минут прогулки я чувствовала все. Я была там. Я чувствовала все из настоящего момента, а не через разбитое стекло машины, вылетевшей с шоссе.

Я села на песок. Аксель тоже.

Звук моря нас окутал и остался еще ненадолго, пока Аксель не выдохнул и не начал рассеянно ковыряться в песке.

— Скажи мне что-нибудь, что ты не говорила больше никогда никому.

«Однажды я тебе сказала, что люблю тебя, но ты услышал только “мы все живем на желтой подводной лодке”».

Воспоминание захлестнуло меня, как будто оставалось в спячке годами, а сейчас внезапно попыталось пробиться, судорожно цепляясь за стены, полные моментов, которые, оказывается, я не забыла. Так иногда мы находим пыльные коробки с фотографиями, и те все еще пробуждают чувства; камень в форме сердца; смятую записочку, такую особенную; слышим песню, которая всегда будет «нашей», даже если он об этом не знает.

Я погрузила пальцы в песок, стараясь игнорировать это воспоминание, и провалилась в другое, более болезненное и сложное. Все они были связаны, как костяшки домино: толкаешь первую — остальные падают одна за другой.

— Хочешь знать, что я почувствовала, когда вышла на улицу спустя некоторое время после того, как это все произошло? — спросила я неуверенно.

Аксель кивнул.

— Светило солнце. Я помню, словно это было вчера. Я остановилась перед дверью квартиры Оливера, смотря на нее и пытаясь осознать все. Рядом со мной прошел улыбающийся мужчина, споткнулся и попросил у меня прощения, а затем продолжил свой путь. Чуть поодаль женщина толкала коляску с ребенком и несла сумку с покупками в руке; я знаю, что в ней, не могу отвести взгляд от торчащей оттуда моркови. А еще вдалеке лаяла собака.

Не знаю, понимал ли Аксель, что момент, которым я делилась с ним, я не позволяла даже самой себе осмыслить в одиночестве. Потому что так проще — с ним, с чувствами, которые пробиваются в его присутствии и сплетаются с другими, более сложными, о которых даже страшно подумать.

— Продолжай, Лея. Я хочу понять тебя.

— Я только… только увидела это и спросила у себя самой: как такое возможно вообще, что ничего не изменилось. Мне казалось это невероятным. Почти шуткой. Я думаю, что так и происходит, когда мир останавливается, — не только из-за таких событий, но и из-за расставания или болезни… Это как чувствовать себя застывшей, пока все движется. И я думаю… думаю, что каждый из нас живет внутри пузыря, очень сосредоточенный на своих делах, до тех пор, пока этот пузырь не лопается, и ты хочешь кричать, потому что чувствуешь себя одиноким и беззащитным. — Я проглотила слюну, чтобы избавиться от кома, который сдавливал мне горло. — Это было словно видеть вещи с другой стороны, отдаленными и мутными, все в черно-белом цвете.

— А ты всегда рисуешь то, что чувствуешь, — прошептал Аксель, и я порадовалась, что он смог понять меня, проникнуть мне под кожу, расшифровать меня, даже когда я сама не знала, почему я делаю ту или иную вещь, почему нет цвета или почему должно быть все именно так.

44

Аксель

После той ночи на пляже Лея снова замкнулась в себе. Она не объяснила мне причину. Впрочем, я не настаивал, оставил ее в покое на несколько дней. По утрам до школы она все еще ходила со мной на серфинг. По вечерам, когда я заканчивал работать, а она учиться, мы сидели на террасе, читали, слушали музыку или просто молчали.

Несмотря на то что мы не избегали друг друга, мы едва разговаривали.

Лея начала рисовать в пятницу ночью. Я допивал последний глоток чая с книгой в руке, когда увидел, как она медленно встает и подходит к пустому холсту. Я посмотрел на нее краем глаза, лежа в гамаке в паре метрах.

Она взяла кисть, открыла черную краску и глубоко вздохнула, а потом вылила на холст все, что было в ее голове. Я восторженно наблюдал за ней, за мягкими движениями ее рук, за тем, как ее пальцы сжимают кисть, за напряженными плечами и нахмуренными бровями, за этой энергией, которая, казалось, толкала ее к тому, чтобы нарисовать сначала один штрих, потом другой. Я подавил желание встать и посмотреть, что она делает, когда заметил, что она мешает краску и создает другие тона серого.

Однажды я испытал нечто похожее, но так давно, что почти уже забыл ощущение. Как-то вечером я заглянул в мастерскую Дугласа, чувствуя… чувствуя все, — возможно, потому, что тогда я не думал много и не переживал из-за результата, плохого или хорошего. Мне достаточно было немного поболтать с Дугласом, выпить пива и позволить всему идти своим чередом.

Когда Лея закончила, я встал.

— Можно посмотреть? — спросил я.

— Она жуткая, — предупредила она меня.

— Ладно, я постараюсь пережить.

Улыбка тронула уголки ее губ, а я подошел и стал разглядывать картину. Точка, круглая и одинокая, застыла посередине в водовороте краски; пузырь и остальной мир следовали своим курсом. Впервые я обратил внимание не только на содержание, но и на технику, как Лея выразила движение по кругу — в своем стиле, удивительно своем.

Однажды Дуглас сказал, что самое тяжелое в творчестве — это даже не идея или картинка того, что хочешь нарисовать, а то, как это все вывалить, оживить, найти путеводную нить между воображаемым и земным, чтобы выразить мысль, ощущения, эмоции…

— Мне нравится. Оставляю себе.

— Нет! Не эту.

— Почему? — Я скрестил руки на груди.

— Потому что для тебя… я напишу другую. Когда-нибудь. Не знаю когда.

— Ладно, ловлю на слове. — Я поднял руки вверх. — Нам нужно сегодня пораньше лечь, если мы хотим завтра заняться дайвингом.

— Ты меня не предупредил, — возразила она.

— А, да? Ну вот сейчас предупреждаю.

Лея сморщила нос, но не стала возражать, а начала вытирать кисти и собирать материал. Я пожелал ей доброй ночи и зашел в дом, оставив ее одну.

Джулиан Рокс (одно из самых популярных мест для дайвинга) — в двадцати минутах от дома. Мы загрузили часть оборудования в багажник пикапа, остальное решили взять в аренду в дайвинг-центре. Я завел мотор и включил музыку погромче. Несмотря на зиму, стояла хорошая теплая погода. Мы миновали дикие пляжи и тропическую сельву, и я вспомнил, почему чувствовал такую привязанность к этой части света.

— Ты очень быстро едешь, — прошептала Лея рядом со мной.

— Прости. — Я немного притормозил. — Так лучше?

Она едва проронила полслова, когда мы приехали и начали готовиться к погружению, но мне нравилось видеть ее сконцентрированной и решительной, такой цельной. На пляже было несколько серферов. Мы сели в катер с другими людьми и удалились от берега. Лея, задумчивая, сидела рядом со мной, пока я болтал со старым знакомым, инструктором по дайвингу. Вскоре мы остановились.

— Ты готова? — Я посмотрел на нее.

— Да. Я… Я хочу.

Я покончил с деталями и осмотрел ее снаряжение.

— Ты первая, ладно? Я за тобой.

Когда подошла ее очередь после погружения двух ребят, она села на борт катера, спиной к воде, и оттолкнулась. Тогда я почувствовал что-то странное, увидев, как она погружается. Беспокойство. Чертово чувство тревоги. Мне это понравилось и не понравилось одновременно: странно чувствовать что-то такое перед иррациональностью мысли.

— Я пошел, — сказал я инструктору.

И сразу увидел ее метрах в десяти от себя. Море было спокойным. Джулиан Рокс — это океанический заповедник, где смешиваются теплые и холодные течения и обитают множество живых организмов. Через несколько минут мы заметили пятнистую акулу и электрического ската. Лея протянула руку к стае рыб-клоунов, которые при виде нас бросились врассыпную. Я догнал Лею, когда она задержалась у огромной черепахи и перестала двигаться посреди тысячи рыб, окруженная взрывом цвета в самом сердце океана. Это изображение отпечаталось у меня в голове, как будто я мысленно сделал фотографию. Лея излучала спокойствие, в ней смешались разные тона и первобытная красота…

Уже на берегу мы пообедали в тайской забегаловке. Мы заказали лапшу, рис с овощами и суп дня.

— В котором часу мы поедем обратно?

— Почему ты спрашиваешь? Ты спешишь?

— Я сказала Блэр, что, возможно… возможно, я могла бы выпить с ней кофе вечером.

— Ты мне не сказала. Конечно, я подкину тебя, куда скажешь, как только мы закончим есть. Что насчет дайвинга? Тебе понравилось?

Лея улыбнулась по-настоящему, оживленная и довольная.

— Я уже почти и не помнила столько цветов… — Сказала она в то время, как мешала палочками лапшу, которую нам только что подали. — Желтые, оранжевые, голубые рыбки… А черепаха вообще классная. Обожаю черепах, у них такая морда…

— Господи, как вкусно! — Я облизнулся.

— Ты всегда такой, да?

— Такой клевый? — Я приподнял бровь.

— Наслаждаешься каждым моментом.

— И да и нет. У меня тоже бывают разные периоды.

— У тебя когда-нибудь было все плохо?

Я вздохнул и отложил палочки.

— Конечно. Много раз, как и у всех. Это неизбежно, Лея. И это не плохо, и не должно быть плохо: такова жизнь. Есть хорошие моменты, а есть плохие. Я думаю, что фокус в том, чтобы преодолевать плохие и наслаждаться хорошими. Что еще нам остается?

— Не расскажешь про эти моменты?

— Хм. Что ты мне дашь взамен?

— Ты прикалываешься?

— Ладно. Заключим договор.

Мне понравилось, что она шутит, хотя мы оба знали, что говорим о серьезном деле. Я вытянул ноги под столом, почти касаясь ее ног. В тайской забегаловке размещались всего около пяти деревянных столов, и мы сидели в углу.

— Вот уже несколько месяцев я спрашиваю сам себя… — Я почесал подбородок. — Как это возможно, что ты ежедневно слушаешь Beatles? Это же прямая связь с ними, с твоими родителями. И ты делала это с первого дня, когда проводила все вечера, закрывшись в своей комнате с наушниками на голове.

Лея отвела взгляд, немного нервничая.

— Мне это было нужно. Я не могла… не могла оставить это позади, мне нужно было забрать это с собой. Не знаю, Аксель, у меня нет ответа, да и нет логики в большинстве вещей, которые я чувствую или делаю, потому что я сама себе противоречу постоянно.

— Мы все это делаем иногда.

— Да уж. Я только знаю, что мне необходимы эти песни, слушать их. — Она замолчала, сомневаясь, и добавила: — Все, кроме одной.

— Что ты имеешь в виду?

— Here comes the sun. Эту нет.

— А почему? — спросил я.

Лея провела пальцем по бороздке на деревянном столе и погладила ее, продолжая траекторию этого небольшого несовершенства. Она набрала воздуха и посмотрела на меня.

— Эта песня играла, когда случилась авария. Я попросила папу поставить ее.

— Лея, я не знал.

Я протянул руку, чтобы накрыть ею ладонь Леи, но она отдернула ее раньше, чем я успел дотронуться.

— Поговорим о тебе. О твоих плохих периодах.

— Их несколько. Худший — когда умерли твои родители, но были и другие. Моменты, в которые я чувствовал себя немного потерянным, как и все, знаешь? Когда ты не понимаешь, чем хочешь заниматься. Я пытался контролировать фрустрацию, когда осознал, что не хочу больше рисовать, принять это решение… Иногда ожидаешь от жизни чего-то и не получаешь. Возможно, это наша вина, мы слишком много планируем, намечаем пути, по которым никто никогда не пройдет. Я думаю, это и порождает разочарование.

Мы ничего не сказали друг другу в оставшуюся часть обеда. Затем без спешки вернулись в центр Байрон-Бея, и Лея попросила меня высадить ее на улице, где жила Блэр.

— За тобой заехать попозже?

— Нет, я вернусь пешком.

— Уверена?

— Да.

— У тебя мобильный с собой?

Лея засопела и открыла дверь машины.

— Аксель, я не ребенок.

— Эй! — Я опустил окно, чтобы позвать ее. — Обязательно почисти зубы, если что-то поешь! И не бери конфеты от незнакомцев!

Она нахмурилась и показала мне средний палец.

Я потряс головой, смеясь, счастливый, что вижу ее такой.

45

Лея

Блэр вышла из дома, и мы направились вниз по улице под вечерним солнцем. Дул нежный ветерок, и мы решили сесть на террасе кофейни, в которую раньше часто ходили. Я обычно заказывала кофе и банановый кекс с шоколадом, такой же вкусный, как чизкейк у Джорджии. Блэр же, наоборот, предпочитала больше несладкое и иногда съедала небольшую порцию картошки фри, пока мы болтали без умолку. Мы проводили весь день вместе, рука об руку.

— Я уже думала, что ты не придешь, — сказала она.

— Я ездила на дайвинг с Акселем, и мы немного задержались.

— На дайвинг? — Она улыбнулась. — Завидую.

— Было классно, — признала я.

На самом деле это было даже лучше. Воодушевляюще. Ярко. Плавать в сердце океана, чувствуя себя невесомой, пока рыбки вихрем кружились вокруг меня, словно яркие танцующие точки. И со мной был Аксель.

— Я возьму картошку фри с солью и газировку, — сказала Блэр официанту. — А ты что будешь?

— Банановый кекс и кофе без кофеина с молоком.

— Хорошо, сейчас принесу.

— Слушай, я вспомнила день, когда мы подшутили над Мэттом, засыпали ему в шкафчик блестки и сидели хихикали, пока не увидели его издалека и не бросились бежать…

— Но он нас засек, потому что я вернулась, чтобы забрать кусок кекса, который оставила. Я помню. А еще его книги потом блестели пару недель.

Блэр засмеялась, и я потихоньку заражалась ее хорошим настроением и легкостью, с которой она приумножала такие моменты, а не уменьшала их количество. Лучшая в мире подруга, а я несколько месяцев избегала ее, чтобы не сделать ей больно или не разочаровать ее.

— Как дела в школе?

— Лучше, чем раньше.

— Ты пойдешь в университет?

Я пожала плечами. Мне не хотелось говорить об этом.

— Ты довольна работой?

— Очень, даже несмотря на то, что она очень утомительна.

— Тебе всегда нравились дети.

Нам принесли заказ, и я рассеянно начала разламывать кекс на кусочки. Я медленно попробовала десерт, вспоминая слова Акселя, отмечая сладость банана, контрастирующую с мягкой горечью шоколада.

Я подняла взгляд на Блэр, немного колеблясь.

— Думаю, что я все еще что-то чувствую к нему.

— Ты об Акселе, да?

— Да. Почему… почему это происходит со мной?

— Потому что он тебе нравится, и так было всегда.

— Я хотела бы влюбиться в другого человека.

— Мы не выбираем это, Лея. — Она посмотрела на меня с нежностью. — Как вам живется вместе?

Я задумалась. Я уже четыре с половиной месяца жила в доме на природе. Я не очень хорошо помнила первые месяцы, которые провела, запершись в своей комнате. Март выдался суматошным: я злилась на Акселя, потеряла контроль на Bluesfest, снова по-настоящему начала рисовать. Поэтому в апреле Аксель закрутил посильнее гайки, заставив меня сделать выбор. И если честно, то иногда остаться на месте и никуда не двигаться проще, чем набраться сил и столкнуться лицом к лицу с изменениями.

— По-разному. Но сейчас нормально.

— Будь сама собой, Лея, — сказала Блэр.

— Что ты имеешь в виду? — Я напряглась.

— Во всем. С Акселем тоже. Такой, какой ты была раньше. Просто позволь ситуации взять верх, не думай. Разве ты не помнишь? Я смеялась, когда ты говорила, что перестаешь дышать, увидев его или что убила бы за один его поцелуй, но я особо не обращала внимания, так как ты всегда немного преувеличивала.

Я поднесла руку к груди. Блэр права, но я чувствовала себя так далеко от этого всего, несмотря на то что иногда появлялись воспоминания, словно вспышки, но они исчезали так же быстро, как и приходили. Это были хаотичные шипы, но я все еще носила плащ, хотя и дырявый. Я едва узнавала в себе ту девчонку, которая раньше не задумалась бы перед прыжком в пропасть, не стала бы спрашивать, сколько метров до дна.

Я отбросила эту картинку и отогнала ностальгические мысли.

— Давай о тебе. Ты встречаешься с кем-нибудь?

— Я хотела кое-что рассказать тебе про это, но не знала, с чего лучше начать. — Блэр немного поерзала от неловкости. — В прошлом месяце я пару раз ходила на свидание с Кевином Джексом.

Я улыбнулась по инерции. Кевин украл у меня не только первый поцелуй у золотистого куста рядом с домом, но и девственность пару лет спустя, когда я поняла, что пора стать реалисткой и что Аксель никогда на меня не посмотрит как на женщину, а не как на ребенка.

— И как? — спросила я.

— Хорошо. Слишком хорошо.

— Как что-то может быть слишком хорошо? — Я поднесла ко рту кусок кекса.

— Лея… — У нее изменилось выражение лица. — Я сказала ему, что не могу встречаться с ним, пока… пока не поговорю с тобой. Вы же были вместе какое-то время. И мы подруги. Это главное, и так будет всегда.

В носу защипало, и я заморгала, чтобы не расплакаться. Я посмотрела на такую искреннюю и ласковую Блэр, на ее темные растрепанные волосы. Я ее не заслуживала. Не заслуживала такую подругу, верную, несмотря на то что я месяцами игнорировала ее звонки и притворялась занятой каждый раз, когда она приходила ко мне. Я просила Оливера открыть дверь и придумать какое-нибудь оправдание.

— Ты можешь встречаться с Кевином. Он отличный парень, правда. Думаю, вы будете отличной парой, потому что вы оба очень хорошие. — Я потерла нос и глубоко вдохнула. — Мне жаль, что эти месяцы были такими. Я пытаюсь измениться. Стать лучше.

— И у тебя получается. — Блэр улыбнулась.

Я возвращалась домой к Акселю, неторопливо прогуливаясь и рассматривая все вокруг, как будто в первый раз. Каменистую тропинку окружала густая растительность всех оттенков зеленого: оливковый, мшистый, темно-зеленый, лаймовый на самых тонких листочках, мятный, нефритовый…

Мне всегда больше всего нравилось создавать цвета. Смешивать краску, пробовать, ошибаться, снова смешивать, делать светлее, темнее, искать нужный оттенок, который у меня в голове и который я хочу выразить…

Я немного ускорила шаг, когда начался дождь. Падали крупные капли, дождь усиливался постепенно, давая возможность добраться до дома. Когда я закрыла за собой дверь, дождь превратился в грозу.

— Я не знал, ехать тебя уже спасать или нет, — сказал Аксель.

— Я пришла прямо вовремя.

Звук дождя раздавался снаружи.

— Мне кажется, осталось немного горячей воды, если ты хочешь принять душ, — сказал Аксель, а затем подошел к доске для серфинга у стены рядом с задней дверью.

— Что ты делаешь? Ты собрался кататься?

— Да, я скоро вернусь.

— Нет! Не делай этого…

— Эй, ничего не случится, и волны отличные.

— Пожалуйста… — Я снова попросила.

Аксель взлохматил мне волосы и улыбнулся.

— Ты даже не заметишь моего отсутствия.

Заторможенная, я увидела, как он спускается по ступенькам крыльца и уходит в дождь по направлению к пляжу. Я хотела закричать, чтобы он повернулся, умолять его не лезть в воду, но осталась там, на месте, с участившимся пульсом.

Дождь бил по деревянной крыше крыльца, когда я вышла с мольбертом и поставила его посередине террасы. Я тревожно рылась в цветах, у меня бешено колотилось сердце в такт каплям дождя, падающим на землю. Трясущимися руками я открыла краску, взяла кисть и отключила мозг.

Я просто чувствовала.

Каждый штрих, каждый изгиб, каждую каплю.

Чувствовала то, что рисовала. Пальцы судорожно сжимали кисть, меня трясло от беззащитности перед волнением из-за него, сердце стучало, а мысли путались.

Не знаю, сколько времени я вываливала на холст все, что так сложно высказать словами, но остановилась только тогда, когда увидела вдалеке Акселя с доской под мышкой под непрекращающимся дождем.

Он поднялся на террасу, весь мокрый, и поставил доску рядом с собой.

— Течение было хорошим, были волны, они… — Он замолчал, увидев мое выражение лица. — Что такое? Ты злишься?

Я пыталась контролировать себя. Я хотела проглотить все, что чувствовала, и закрыться в своей комнате, как в первые месяцы. Не реагировать. Не нарушать собственное спокойствие.

Но не смогла. Просто не смогла.

— Да, черт возьми, да! — Я взорвалась. — Я не хотела, чтобы ты уходил! Я не хотела думать весь вечер, не случилось ли с тобой чего! Я не хотела беспокоиться о тебе! Ни тревожиться, ни бояться, ни орать на тебя, как я это делаю сейчас!

Аксель удивленно посмотрел на меня, и в его глазах отразилось понимание.

— Прости, Лея. Я даже не подумал.

— Я уже поняла, — буркнула я и отложила кисть.

Как он мог этого не увидеть? Я очень боялась. Вернее, нет, меня вгоняла в чудовищную панику мысль, что с моими любимыми людьми может что-то произойти. Мне становилось дурно от одной мысли об этом. И теперь я чувствовала злость и одновременно облегчение, что Аксель вернулся.

— Что это? Ты рисовала цветом?

Аксель указал на холст. Темный, как и все остальные, но с небольшой красной точкой сбоку: насыщенной, вибрирующей, приковывающей к себе внимание.

— Да, потому что это ты! Прыщ на заднице!

Я оставила его на террасе и зашла в дом, слыша его хохот. Чувства нахлынули. Я сморщила нос и поднесла руку к груди.

Дышать… Нужно просто дышать…

46

Аксель

Я даже на секунду не подумал, что Лее будет страшно, когда я ушел кататься в грозу. Я уже привык. Более того, любил: море волнуется, дождь бьет по поверхности воды, хаос вокруг меня и высоченные волны из-за течений.

Но эта красная точка, этот прыщ на заднице… Ну, он заставил меня убедиться в том, что это того стоило.

Лея не выходила из комнаты до ужина. Я приготовил салат и две порции супа из пакетика из тех, что принесла мама. Она притаскивала их столько, будто ожидала апокалипсис и что мы будем отрезаны от остального мира или что-то подобное.

Все еще шел дождь, поэтому мы поужинали в гостиной под Beatles на проигрывателе. Лея не поднимала глаз от тарелки и односложно отвечала на мои вопросы.

Она помыла посуду, а я заварил чай. Как только мы сели на диван, я взял лист бумаги.

— Нам нужно сделать еще что-нибудь, — сказал я. — Например, не знаю. Что не так с клубничными леденцами? Раньше тебе они нравились, разве нет? Ты всегда с ними ходила?

— Не знаю. Уже нет, — ответила я.

— И что ты хотела бы включить в список? У тебя карт-бланш. Будет весело, да? Мы вместе сделаем первое, что придет тебе в голову.

— Хочу потанцевать под Let it be с закрытыми глазами.

— Отличная идея. Готово. — Я записал.

— А еще я хочу напиться.

— Кто я такой, чтобы запрещать это? Ты совершеннолетняя. Договорились. Мне нравится, что ты сотрудничаешь. Что еще можем поделать? — Я засунул конец ручки в рот. — Хм, вещи, которые заставляют чувствовать, отключают мозг…

— Поцелуй.

Лея посмотрела на меня.

— Твой, — пояснила она.

У меня сердце ушло в пятки.

— Лея… — Мой голос превратился в хриплый шепот.

— А что такого? Еще одна эмоция…

— Это невозможно. Давай придумаем что-нибудь другое.

— Разве не ты сказал, что тебе плевать на такие вещи? Это просто поцелуй, Аксель. Никто никогда об этом не узнает, обещаю. Но я хочу… хочу узнать, каково это, как оно на вкус. Какая тебе разница? Представь, что ты поцеловал какую-то другую девушку…

— Именно поэтому. Потому что речь о тебе.

— Ладно, забудь. — Она вздохнула, смирившись с поражением.

Я поигрался ручкой.

— К чему это было, Лея?

Она подняла голову и глубоко вдохнула.

— Ты знаешь, Аксель, что раньше я… уже много лет…

— Стоп, не говори мне это. Сейчас приду.

Я вышел покурить.

Дождь все еще лил стеной, я оперся на деревянные перила и выдохнул дым после первой затяжки. Темнота все обволакивала и, казалось, смягчала шум грозы. Я глубоко вдохнул и устало потер подбородок.

Я подумал о девочке в доме. Какая она сложная. Я один за другим развязывал узлы и не знал, сколько мне еще осталось.

Но в то же время мне это нравилось.

Этот вызов. Челлендж. Провокация.

Я затушил сигарету в тот момент, когда на крыльце появилась кошка. Мокрая и тощая как никогда. Кошка посмотрела на меня и мяукнула.

— Ладно, всякое бывает. Я думаю, ты можешь остаться на ночь. — Я открыл ей дверь, и она, как будто поняв меня, отряхнулась и зашла.

— Бедняжка! — Лея подбежала к кошке.

— Я за полотенцем.

Мы вдвоем вытерли кошку полотенцем, она иногда шипела на нас и замахивалась лапой.

— Знаешь, кого она мне напоминает?

— Очень смешно, — возразила Лея.

— У вас много общего.

— Покормлю ее.

Лея поставила кошке тарелку с остатками супа. Кошка лакала, а мы вдвоем наблюдали за ней, сидя на деревянном полу гостиной. Я растянулся и положил руки под голову. Заиграла Day tripper, и я стал рассеянно подпевать, Лея улыбнулась и расслабилась: напряженный момент, который мы пережили за пятнадцать минут до этого, испарился.

— Я поищу что-нибудь из старой одежды, чтобы сделать лежанку кошке.

— Нет, я заберу ее в свою комнату, — сказала Лея.

— Ты шутишь? Я бы не доверял ей. Ты же знаешь, она ласковая, когда ей это нужно, но может достать коготки в любой момент. Мы никогда не говорили о том, почему кошки такие особенные?

— Нет, это не та тема, на которую мы часто болтаем.

— А стоило бы. Они независимые любопытные сони. Три столпа счастливой жизни. Они дикие и сами по себе, но позволяют приручить себя, когда удобно. В самом начале обычно происходит так: «Эй, человек, я притворюсь, что я воспитанная, а ты в свою очередь навалишь мне кучу еды, будешь защищать меня и заботиться обо мне. Договорились?»

Лея засмеялась, а я поудобнее разлегся на полу, прямо как ленивый кот.

— Не смейся, это правда.

— Я попробую с ней поспать.

— Ладно. — Я встал. — Если она набросится на тебя и тебе понадобится помощь, ты кричи, я прибегу.

Она закатила глаза.

— Спокойной ночи, Аксель.

— Спокойной ночи.

47

Лея

Я сконцентрировалась на школе на этой неделе. Я пыталась быть собранной на уроках, делать домашнее задание и заниматься по вечерам, пока Аксель заканчивал работу. В среду я договорилась с Блэр выпить кофе. В четверг, когда учительница по математике мне задала вопрос, а весь класс замер в ожидании, я смогла ответить, и у меня не слишком дрожал голос. Выйдя из школы, я оставила позади нервозность и неуверенность и быстро крутила педали по направлению к дому.

— У тебя много домашки сегодня?

— Литература и химия, — ответила я.

— Какую пластинку поставить? — Аксель поднялся.

— Какую хочешь. Мне без разницы.

Я села со своего края письменного стола, открыла учебники и взялась за домашку. Этим вечером мы больше не разговаривали. Время от времени я поднимала голову и смотрела, как он рисует. Он полная моя противоположность. Он не отдавался рисованию, в его действиях не было ни одной эмоции, ничего, что можно было бы выплеснуть. Он рисовал аккуратно, точными и обдуманными линиями, почти не оставляя места импровизации. Но также было что-то пленительное в том, что он делал: он так спокойно, так ловко держал дистанцию между собой и листом.

— Хватит пялиться на меня, Лея, — пробурчал он.

Я покраснела и быстро отвела взгляд.

В пятницу мне показалось, что прошла самая нормальная неделя за последний год. Я училась, встречалась с подругой, перебросилась парой фраз с одноклассницей, когда давала ей ластик, а присутствие Акселя все еще пробуждало бабочек в моем животе.

Напоминало мою прежнюю жизнь. Или что-то типа того.

Дома я оставила велосипед рядом с деревянной оградой и кинула рюкзак на крыльцо. Кошка сидела там и смотрела на меня очень серьезно.

— Малышка, ты голодная?

Она мяукнула. Я зашла на кухню, и она отправилась следом за мной, как будто то, что она провела ночь в доме, означало, что ей теперь позволено все. Я поискала в шкафчиках.

Аксель появился десять минут спустя, все еще мокрый.

— Что делает кошка в доме? — проворчал он.

— Она сама зашла. Есть что поесть?

Аксель скорчил кислую мину. Он взял футболку со спинки дивана и надел ее. Я безуспешно старалась не смотреть на его торс, на золотистую кожу, на четко очерченные линии тела…

— Чего тебе хочется? — спросил он.

— Пойдет что угодно.

— Омлет со шпинатом?

Я кивнула, и чуть позже мы уже ели на террасе. Тот вечер был спокойным, и, так как была пятница, я оставила домашку на потом и вырубилась в гамаке Акселя. Я не понимала, как я себя чувствовала. Иногда очень хорошо. Иногда ужасно. Я шла по тонкому канату, и меня могло бросить от одного состояния до другого за мгновение ока.

За тот час, что Аксель готовил ужин, я немного порисовала. С кистью в руке, сомневаясь и поглядывая на маленький чемодан, полный разноцветных красок, еще не тронутых, кроме красной, которую я открыла на днях. Такие красивые и недоступные…

— Тако готовы, — сообщил Аксель.

— Хорошо. Иду.

Я помыла кисти и помогла ему достать тарелки.

Закончив ужинать, Аксель, вместо того чтобы заварить себе чай, попросил меня зайти с ним в дом и достал бутылки, которые хранил в верхних шкафах. Ром. Джин. Текила. Он облокотился на деревянную барную стойку кухни и весело поднял бровь.

— Что хочешь?

— Мохито?

— Будет сделано. Наколи немного льда.

Аксель взял сахар и пару лаймов в холодильнике, а потом вышел на террасу в поисках листьев мяты, растущей рядом с крыльцом. В конце концов мы приготовили кувшин мохито, который он потряс, чтобы смешать все ингредиенты.

— Лучший мохито в мире готов.

— Проверим, так ли это… — Он весело смотрел на меня, пока мы выходили на террасу.

— Если в какой-то момент я увижу, что ты в шаге от того, чтобы раздеться посреди гостиной, я тебя тормозну, договорились?

Я почувствовала, как у меня запылали щеки.

— Ты сказал, что этого никогда не было…

— Не было. Я так, к примеру. — Он сделал глоток и облизнулся, не отводя от меня взгляда. У меня побежали мурашки. — Будь хорошей девочкой и утоли мое любопытство: раньше ты часто напивалась? Поэтому ты внесла это в список?

— Нет, ты что?! Только пару раз.

— А что произошло на фестивале? — серьезно спросил он.

— Ничего. Я выпила три пива, и ясное дело, что мой организм их не очень принял.

— Ладно, тогда пей аккуратно. Маленькими глотками, как дети.

Я хотела убить его взглядом, мне было неприятно. Казалось, он специально подчеркивает, что я для него ребенок. И сейчас, когда я зависела от всех и переживала потерю родителей не так, как другие, не лучший момент доказывать обратное. Я выпила половину мохито одним глотком.

— Эй, черт возьми, я не шутил. Маленькими глотками.

— Я не прошу у тебя совета, — возразила я.

— Даже если так, я возьму на себя смелость дать тебе парочку: не надо провоцировать меня.

Я допила. Аксель сжал челюсти, а я зашла в дом и налила себе еще бокал. Спустя несколько минут я вышла. Он стоял у перил с сигаретой в руках.

Он повернулся и скрестил руки на груди.

— Что с тобой? Так, дай сюда.

Я нервно вдохнула. Мы были очень близко.

— Я ненавижу, когда ты обращаешься со мной как с малявкой. Я знаю, что иногда я похожа на ребенка и что ты думаешь, будто я маленькая девочка, но это не так. Я раньше себя так не чувствовала. И сейчас не хочу.

— Хорошо.

Аксель потушил сигарету и пошел еще за одним коктейлем. Мы сели рядом на подушки и болтали, болтали не переставая больше часа: обо мне, о нем, о пустяках и важных вещах.

— Ты думаешь, мне стоит поступать в университет?..

— Не думаю, а знаю, что это нужно, Лея.

— Я не хочу быть одна.

— Ты познакомишься с новыми людьми.

— Это тебе легко.

— Тебе нужно набраться опыта.

— Какого? — Я отпила.

— Любого. Жизненного.

— Звучит жутко…

Аксель засмеялся и потряс головой.

— Подожди тут, я включу музыку.

48

Аксель

Я поставил пластинку Beatles.

Лея улыбнулась, когда я вернулся на террасу с еще двумя мохито в руке и протянул ей один. Мелодия плыла в ночи. Я снова закурил, глядя на небо, полное звезд, которые как будто подрагивали в такт музыки.

— Все так, как ты и хотела?

Она вытянулась.

— Да. Спасибо, Аксель.

Мне нравилось видеть ее такой, сконцентрированной на моменте, не думающей ни о чем другом, с головой, свободной от внутреннего хаоса. Ее длинные волосы растрепались, и, когда она поднялась, ее немного качнуло. Я поддержал Лею за талию.

— Меня немного штормит, — засмеялась она.

— Ты уже прилично выпила.

Ее глаза блестели и напоминали море бирюзового цвета. Я утонул в них на несколько секунд, пока она двигалась рядом, все ближе и ближе. Когда заиграла Let it be, я разрешил ей обвить руками мою шею. И расслабился. Я поднял руки, медленно положил их ей на бедра и притянул к себе. Мы медленно танцевали, очень медленно, под звездным небом в доме, таком удаленном от всего мира.

Она встала на цыпочки, и я почувствовал ее теплое дыхание на своей щеке. Я вздрогнул, схватил ее покрепче и сжал руками, которые на секунду оцепенели.

— Лея… что ты делаешь? — прошептал я ей на ухо.

— Поцелуй. Просто… подари мне его.

— Ты пьяна.

— Ты тоже. Немного.

— Ты не знаешь, что творишь…

— Очень даже знаю. И всегда знала.

Она потерлась об меня. Я почувствовал сильное желание и подумал, что, черт возьми, много выпил. А еще что я чертов козел. Я резко вдохнул.

— Забудь. Это сумасшествие.

— Это просто еще одна эмоция, Аксель.

— Почему бы тебе не попросить это у кого-нибудь из друзей?

— Сто процентов, никто не целуется так, как ты.

— Сто процентов… — Прошептал я, глядя на ее губы.

— Ты соглашаешься со мной?

Я засмеялся и закрутил ее в танце.

— Нет, я просто искренний, и это факт.

— Ладно, я навсегда останусь с незнанием.

Мне не понравилось, как прозвучало это. «Навсегда» означало слишком много времени. Мы вместе двигались, а я старался отодвинуться от нее, но не мог. Когда зазвучал припев, Лея закрыла глаза и позволила вести себя в танце. Не знаю, случилось ли это, потому что мы выпили или потому что разум затмевало от ее близости, но я отпустил вожжи и позволил себе быть самим собой, тем, кто не думает о правилах и последствиях, тем, кто живет только настоящим и ничем другим.

— Ладно. Только один поцелуй. Один.

— Правда? — Она посмотрела на меня.

— Но завтра мы об этом не вспомним.

— Конечно, нет, — пробормотала она.

— Закрой глаза, Лея.

Я глубоко вздохнул и медленно наклонился к ней. Едва заметное касание губ, но меня обожгло изнутри. Я запечатлел этот поцелуй на уголке ее губ и отодвинулся, а Лея нахмурила лоб, разочарованная.

— И это все? Всего лишь?

— А ты что ожидала, черт возьми?

— Нормальный поцелуй.

— Ты прикалываешься, что ли? — проворчал я.

И затем, немного подавленный, снова поцеловал ее.

В этот раз по-настоящему. Это не имело ничего общего с легким касанием или с боязливой лаской. Я взял ее лицо, мои ладони были на ее щеках, и поцеловал. Я прикусил ее нижнюю губу, и она оказалась между моих губ. Лея застонала в ответ. Этот чертов стон напрямую отозвался у меня между ног. Я закрыл глаза и отогнал возбуждение. Ее губы были вкуса лайма и сахара. Во всем этом безумии мне пришла в голову мысль, что засунуть язык ей в рот — отличная идея. Что-то перевернулось у меня в животе, когда я дотронулся до ее языка, когда понял, что целую Лею, а не какую-то другую девушку, что, черт возьми, я совершаю огромную ошибку…

Я резко отодвинулся.

Лея молча смотрела на меня, пока я забирал стаканы и пачку сигарет, которую оставил на деревянных перилах.

— Ты уходишь? — спросила она.

Я кивнул.

Сердце у меня все еще бешено колотилось, когда я залез в душ и немного освежился под холодной водой. Я подумал, что глупо так напиваться и позволять нарушать границы. Я подумал, что целовать ее должно быть неприятно, что мне нужно перестать возбуждаться на нее, что я должен был это предположить. Я думал… Думал о многих вещах…

И ни в одной не находил смысла или объяснения.

Я лег в постель, все еще смущенный.

Шли часы, я вертелся и не мог уснуть, пытаясь осознать произошедшее. Даже смешно, потому что я пытался прояснить мысли Леи, а она пыталась запутать мои.

Я глубоко вздохнул, вспоминая ее проклятый вкус.

Я никогда не мог понять, почему люди так много внимания уделяют поцелуям, ведь это просто контакт губами. Я чувствовал больше связи в сексе. Удовольствие. Финал. Действие с началом и концом. Напротив, в поцелуях этого нет. Когда он должен закончиться? Когда остановиться? Это не инстинктивно, это эмоционально. Это то, что у меня никогда не получалось. И когда я поцеловал ее, я понял, что половину жизни ошибался. Поцелуй — это… близость, желание, дрожь внутри. Поцелуй может быть опустошительнее, чем чертов оргазм, и опаснее чего угодно, что я боялся даже выразить словами. Потому что этот поцелуй… он останется со мной навсегда, и я это знал уже после первого прикосновения, когда закрыл глаза.

49

Лея

Уходя, Аксель не выключил проигрыватель, и заиграла Can’t buy me love. Я стояла на трясущихся ногах у перил. Сердце стучало.

Я получила ответ. Тот, который столько месяцев ускользал от меня.

Коснувшись его губ, я поняла, что усилия стоили того. Боль. Снятый защитный слой. Позволить проникнуть страху. Чувствовать. Чувствовать. Чувствовать. Я видела, как эмоции уравновешивали подъемы и падения, переплетаясь, потому что без грусти никто не придумал бы слово «счастье». И целовать его — счастье. Искра радости, от которой можно загореться и взорваться, как фейерверк. Бабочки в животе. Вкус той ночи на губах. Запах моря, которым пропиталась его кожа. Его шершавые пальцы на моей щеке. Его взгляд, раздевающий меня. Он. Снова он. Всегда он.

И отказаться от этого… было невозможно.

50

Аксель

Я встал в ужасном настроении и все еще злился на себя, на нее и на все, что попадалось под руку. Я выпил кофе одним глотком, взял доску и пошел по дорожке к пляжу.

Вода в это время года холодная, но я даже радовался. Я сосредоточился на волнах, на контроле над собственным телом, пока катался на гребнях, на солнце, которое медленно поднималось на горизонте, на звуке волн…

И когда я устало повис на доске, скрестив руки, мысли, которые я пытался похоронить, вернулись с новой силой.

Она. Эти мягкие губы со вкусом лайма.

Я закрыл глаза, глубоко дыша.

Что, черт возьми, произошло со мной?

Я вышел из воды злой, вернулся домой, поставил доску на террасе и увидел, что Лея уже проснулась и наливает себе чашку кофе на кухне за барной стойкой. Я напряженно проглотил слюну. Она искоса посмотрела на меня.

— Почему ты не разбудил меня?

— Вчера мы засиделись допоздна.

Лея заправила волосы за ухо.

— Да, но ты всегда меня будишь.

— А вот сегодня не стал. Остался кофе?

— Думаю, что немного есть еще.

— Хорошо.

Я налил себе вторую чашку за день и открыл холодильник в поисках еды. Как я и боялся, я услышал ее голос у себя за спиной. И этот тон… он намекал, что она так просто это не оставит. Я не хотел слышать ничего.

— Аксель, вчерашнее…

— Чертова ошибка.

— Ты же несерьезно, — прошептала она, вся дрожа.

Я выдохнул воздух, который сдерживал внутри, прислонился бедром к кухонному шкафу и посмотрел ей в глаза. Я был тверд. И жесток. Как и должен быть.

— Лея, ты попросила меня подарить тебе поцелуй. Я сделал это, хотя знал, что не должен. Мне надо было понять, что ты немного не увидела границ, я тебя не виню. У тебя плохой период. И ты… ты…

Она сделала шаг вперед.

— Кто я? Скажи.

— Ты ребенок, Лея.

— Ты знаешь, что мне это делает больно.

— Ты скоро поймешь, что иногда боль лечит другие вещи.

И ей нужно вылечиться от меня, что бы ни было в ее голове. Я был не очень уверен в том, что она чувствует и как так получилось, что много лет назад, когда я увидел сердечки в ее записной книжке, я не сообразил. Некоторые вещи лучше оставить как есть, пока они не исчезнут. Избегать их. Смотреть в другую сторону.

Так проще. Гораздо проще, да…

Я взял пакет яблочного сока.

— Я тебе не верю, Аксель. Я это почувствовала. Почувствовала тебя.

Она подошла ко мне, шаг за шагом. И каждый ее шаг отзывался чертовой дрожью. Я видел в ней девушку, которой она была раньше, способную броситься в пропасть не думая, не знающую слова «последствия». Страстную. Настойчивую. Позволявшую эмоциям захлестнуть ее, потому что она их не боялась. С непредсказуемыми действиями. Рисовавшую чуть ли не с закрытыми глазами и разрешавшую чувствам вести себя за собой, не анализировавшую каждый шаг, не понимающую, что она творит волшебство.

— Я знаю, что попросила тебя об этом. Но это было по-настоящему. Поцелуй.

— Лея, не усложняй все, — зарычал я, свирепея.

— Ладно, просто признай это. И я успокоюсь.

— Я не буду тебе врать, только чтобы ты была довольна.

Я поставил сок в холодильник и громко захлопнул дверцу, размышляя, во что я по глупости вляпался. Я оставил Лею на кухне и вышел на террасу.

И в какой идиотский момент я решил напиться с ней? В какой идиотский момент я поддался импульсу и уступил? В какой идиотский момент произошло это все? Я просто не понимал, что случилось. Та самая девчонка, которую я знал малышкой, сейчас просила меня, чтобы я признал этот поцелуй настоящим.

Если бы Оливер узнал, он бы меня убил.

И черт возьми, что бы подумал Дуглас Джонс об этом всем?

Этот вопрос меня прошиб насквозь, и я нахмурился. Я впервые подумал о нем так, как будто он все еще где-то был. Я никогда не понимал людей, которые считали, что когда с ними происходило что-то хорошее, то это дело рук их умерших близких, их подарок. А когда происходило что-то плохое, они себя упрекали в том, что это могло бы расстроить их любимых. Это иллюзия. Хвататься за надежду, чтобы выжить.

Наполовину пустой стакан подсказывал, что если ситуация первых месяцев, когда Лея не разговаривала и сидела взаперти, была сложной, то сейчас, похоже, стала критической. Наполовину полный стакан кричал, что Лея чувствовала, хотя и немного искаженно. Да, она чувствовала то, что не должна была, но хотя бы она это делала, и это лучше альтернативы — пустоты.

Но даже эта мысль не успокоила, когда спустя мгновение Лея вышла на террасу и посмотрела на меня, словно я чертов принц на белом коне.

Я понял, что должен сделать что-то, и срочно.

Что-то, что вырвет это с корнем.

51

Лея

Я чувствовала спазм в желудке с самого начала.

Мне плевать, что скажет Аксель. Я почувствовала это. В его взгляде. На его губах. Все правда, по-настоящему. Я столько лет мечтала о его поцелуе… Столько ночей лежала на кровати и смотрела в потолок в своей комнате, представляя, как это будет…

Я задержала дыхание, когда он вышел с террасы, не глядя на меня. Я подавила желание сказать ему что-нибудь, потому что во рту остался вкус разочарования. Я не ожидала большего, я хорошо осознавала ситуацию, но странно, что он струсил. Он всегда выглядел таким целостным, таким открытым и таким чертовски искренним, даже если это граничило с грубостью.

Чуть позже я поела фруктов и поняла, что Аксель не собирается обедать в обычное время. Остаток дня я слушала в своей комнате Let it be с закрытыми глазами и вспоминала, как мы танцевали на террасе, нежность, с которой он опускал руки с моей талии на бедра, расслабленный, смотревший на меня под звездным небом…

А затем его требовательные губы. Мой хриплый стон. Его горячее дыхание. Бабочки в животе. Трясущиеся коленки. Тень от его бороды на моей щеке. Смешавшаяся наша слюна. Аккуратное касание его языка. Этот момент. Только наш.

Я повернулась на кровати и уснула.

Когда я проснулась, уже почти стемнело.

Аксель сидел за письменным столом в гостиной и работал, несмотря на субботу. Одетый.

Он всегда ходил в плавках, или спортивных штанах, или в простой хлопковой футболке, и я очень удивилась, увидев его в джинсах и рубашке с принтом с закатанными почти по локоть рукавами.

— Ты уходишь? — спросила я с беспокойством.

— Да. — Он встал. — Не жди меня, ложись. Справишься сама с ужином или тебе что-то приготовить?

Я хотела спросить, куда он так вырядился. Или, вернее, для кого. Но мне не хватило смелости, потому что я не хотела услышать ответ. Не могла.

Он ушел несколько минут спустя.

Я застыла посреди гостиной, разглядывая этот дом, как будто я не жила тут пять месяцев. Я смотрела на немного потрепанную мебель, на виниловые пластинки, которые Аксель бросил на сундуке вчера вечером, на растения, растущие практически дикими, их никто никогда не поливал и не обдирал им сухие листья…

Я отбросила идею ужина, когда смогла вернуться в реальность.

Желудок сжался в комок, эмоции стучали в голове, требуя выхода. Я глубоко вдохнула. И еще раз, и еще. В конце концов я решила делать то единственное, что умею. Я взяла чистый холст, поставила его посреди гостиной и отдалась моменту.

Я рисовала. И чувствовала. И думала. И продолжала рисовать.

Я хотела воплотить картину из головы. Я видела каждую линию, каждую тень еще до того, как кисть касалась холста. Я не умела по-другому. Я чувствовала что-то, чувствовала очень сильно, пока эмоция не захлестывала меня и не требовала выхода.

Моя мама однажды сказала, что все женщины в нашей семье такие. Бабушка влюбилась в бунтаря, с которым ее отец запрещал общаться. Похоже, однажды она пересеклась с ним, посмотрела ему в глаза, и все: поняла, что это мужчина ее мечты. Когда ей запретили видеться с ним, она сбежала на рассвете из дома и вернулась спустя три дня с кольцом на пальце. К счастью, брак оказался счастливым и долгим.

Она тоже была такой. Роуз, моя мама.

Острая на язык, она говорила первое, что приходило в голову, как хорошее, так и плохое. Папа всегда смотрел с нежностью, пока мама изливала душу, курсировала из одного конца кухни в другой, открывала и закрывала шкафчики, со слегка растрепавшимися волосами и неиссякающей энергией. Когда он считал, что уже достаточно, он подходил к ней и обнимал ее сзади. И тогда она успокаивалась. Тогда… мама закрывала глаза, пока руки папы укачивали ее.

Погруженная в это воспоминание, я взяла серую краску другого тона.

Мазки соединялись и постепенно обретали смысл, а ночь опускалась на город, и стрелки часов качнулись за полночь. Ничего не слышно. Я наедине со своими спутанными чувствами.

Затем я услышала хлопок дверью.

Аксель зашел. Я посмотрела на него. И в тот момент я возненавидела его. Возненавидела…

— Ты еще не спишь? — проворчал он.

— Нужно отвечать?

Он прошел вперед шатаясь, споткнулся о цветочный горшок и ухватился за кухонный шкаф. Я оценивала его странную улыбку, пока он подходил ко мне, и хотела убежать и закрыться в комнате. Глаза Акселя были маслянистые от выпитого алкоголя, мутно-голубые, как будто чужого оттенка. А губы — красные от поцелуев другой.

Я не дышала, спрашивая себя, как это было, почему ей можно, а мне нет. Я увидела засосы на его шее.

Возможно, я сама себе хотела сделать больно. Возможно, хотела наказать себя за то, что не могла контролировать свои чувства. А возможно, хотела услышать это от него.

— Что это? — Я указала на засосы.

Он потер шею, все еще с идиотской улыбкой.

— А, Мэдисон. Она очень старательная.

— Ты спал с ней?

— Не, мы в шахматы играли.

— Чтоб тебя, — сказала я без сил.

Он подошел ко мне сзади, прислонившись грудью к моей спине. Его рука легла мне на талию, и он прижал меня к себе, затем наклонился и прошептал мне на ухо:

— Может быть, сейчас я кажусь тебе чертовой свиньей, но когда-нибудь ты поймешь, что я сделал это ради тебя, милая. Маленькая услуга. Не нужно благодарить. Если ты думала, что знаешь меня… то вот он я, какой есть.

— Отпусти меня! — Я оттолкнула его.

— Видишь? Тебе уже не так приятны мои прикосновения. Знаешь, в чем твоя проблема, Лея? Ты на поверхности. Ты смотришь на подарок и видишь только блестящую упаковку, не думая, что внутри может крыться гниль.

Я даже смотреть на него не могла, когда прошла мимо в свою комнату, хлопнув дверью так, что весь дом затрясся. Я бросилась на кровать, зарылась лицом в подушку и сжала зубы, чтобы не плакать. Я снова услышала это «милая», которое по иронии судьбы впервые звучало от него не по-братски, а, наоборот, грязно, по-другому. Я вцепилась в простыню, чувствуя… ненависть, любовь, отчаяние, все вместе.

52

Аксель

У меня лопалась голова.

Солнце давно уже встало, когда я поднялся с кровати и вышел из комнаты в поисках кофе. Без него не выживу. Я рылся в ящиках на маленькой кухне в попытках найти аспирин или что-нибудь, что заглушило бы чертов барабан в голове, мешавший ясно думать.

Хотя, может, оно и к лучшему…

Я выпил таблетку и глубоко вздохнул, вспоминая немного бессвязные картинки прошлой ночи. Я поехал в Кавванбе и пил со знакомыми, пока беспокойство не отступило, а затем трахнул Мэдисон между барной стойкой и кладовкой. Мне кажется, она спросила, хочу ли я, чтобы она подвезла меня домой, но я ответил, что нет и что предпочитаю дойти пешком.

А затем, ну, все вышло у меня из-под контроля.

Я набрался храбрости и немного позже постучал в ее дверь.

Лея резко открыла и посмотрела на меня словно на незнакомца, от которого ждут, что он представится. Когда она поняла, что я не собирался ничего говорить, она повернулась и продолжила собирать вещи в свой чемодан, как и в каждое воскресенье последней недели месяца. Закончив, она застегнула молнию.

— Отойди, мне нужно выйти.

Я отошел вбок, все еще немного смущенный, а она оттащила чемодан на колесиках до входной двери.

— Что касается вчерашнего…

— Ты не обязан давать мне объяснения, — оборвала она меня.

— Я и не думал. — Черт. Какое дерьмо. — Я просто…

— Знаешь, иногда лучше промолчать.

В дверь позвонили, прежде чем я успел ответить, и Лея быстро открыла, как будто хотела скорее уйти. Это меня обеспокоило, но я спрятал тревогу под улыбкой, радуясь встрече с Оливером, который обнял сестру, а потом поздоровался со мной.

— Как жизнь, друг? — Он похлопал меня по спине.

— Как обычно. Пиво?

— Конечно. У тебя есть Victoria Bitter?

— Нет, Carlton Draught пойдет?

— Давай. Как работа?

— Подожди, Оливер. — Лея окликнула брата, избегая контакта наших глаз. — Я сказала Блэр, что постараюсь поскорее к ней приехать…

— Ладно, поехали. — Он взял чемодан Леи. — Аксель, я завтра заеду на пиво.

— Буду ждать.

Я подержал дверь, пока они выходили.

Лея надела платье с принтом из голубых цветов. Очень короткое платье. Я отвел взгляд от ее ног и резко закрыл дверь, а затем вышел через задний ход и взял доску для серфинга.

Только когда я вернулся час спустя, усталый и немного успокоившийся, я обратил внимание на картину посреди гостиной. Я потряс мокрой головой и встал перед полотном.

Темные мазки изображали два силуэта. На первом плане стояла девушка, смотрящая на себя в зеркало. Прямые серые линии платья на отражении скользили по немного съежившемуся телу. Другую, настоящую, окутывал какой-то плащ, доходивший ей почти до колен.

Эти два лица. Прошлое и настоящее смотрят друг другу в глаза.

53

Аксель

Сложная неделя.

Я не проживал ее. Я остался там, в моменте субботнего поцелуя и ее страдающего взгляда. Пытался разобраться с завалами и закончил несколько заказов, но не избавился от тревожного чувства. Ее отсутствие в доме ощущалось все сильнее: оно проникало в одинокие ночи, когда я читал на террасе; в те утра, когда я наблюдал рассвет, лежа на доске для серфинга в тишине; в постепенно исчезающий запах краски. И я скучал по ней…

Я испугался. Я так испугался, что решил не обращать на это внимания.

54

Аксель

Впервые за долгое время я пришел в воскресенье в дом к родителям рано. Так рано, что оказался первым. Мама вытирала кухонным полотенцем руки и спросила меня:

— Все хорошо? Что-то случилось?

— Не преувеличивай! — Я поцеловал ее.

— Я не преувеличиваю. Даниэль, я сгущаю краски, общаясь с твоим сыном? — Отец притворился, что не слышит ее. — Ты три года опаздывал по воскресеньям.

— Кажется, я совершил ошибку, посмотрев на часы. Есть что поесть?

— Для тебя зеленый горошек. Жаркое в духовке — для остальных.

Я помог отцу накрыть на стол, пока мама ходила за нами из кухни в гостиную, рассказывая историю клиента из кафе, у которого нашли опухоль.

— И ему отвели три месяца жизни, — заключила она.

— Жесть какая, — вырвалось у папы.

— Говорится «какой кошмар», Даниэль, — поправила его мама. — И кстати, Галя снова сломала бедро. Этой женщине фатально не везет.

— Не могли бы мы закончить говорить о смертях и всем таком? — спросил я ее.

Она проигнорировала мои слова, подошла к блюду, которое только что поставила на стол, выровняла его (сдвинула на сантиметр левее) и сморщила нос.

— Когда ты последний раз ходил к врачу, Аксель?

— Стараюсь как можно дольше там не появляться. Пытаюсь побить рекорд.

Мой отец поджал губы, стараясь подавить приступ смеха.

— Как ты можешь шутить такими вещами? Знаешь, как часто твой брат ездит в город, чтобы его проверили? — Она скрестила руки на груди.

— Понятия не имею. Каждый раз, когда его комар кусает?

— Раз в три месяца! Учись у него хоть чему-нибудь.

— Если только засыпать от скуки.

В этот момент позвонили в дверь, и в груди появилось незнакомое ощущение. Не она… Джастин, Эмили и мои племянники, которые влетели с криком и шумом, словно стадо слонов. Я взъерошил им волосы и отобрал у Макса пластмассовый пистолет.

— Эй, верни! — закричал он.

— Сначала поймай меня!

Я убежал. Моя мать закричала что-то типа: «Аккуратнее с вазой!» — но никто не обратил на это внимания, пока мы пересекали коридор на полной скорости. Макс загнал меня в угол и попросил помощи у Коннора, чтобы вернуть пистолет. Я поднял руку вверх, и они попытались взобраться по мне, как мартышки, чтобы выхватить у меня игрушку.

— Эй, не щекотаться, сопляки!

— Мы не сопляки, — запротестовал Коннор.

— Еще какие! Что это у тебя на носу? Сопля.

— М-а-а-а-а-а-а-а-м! — заорал Макс, продолжая прыгать в попытках отобрать у меня пистолет.

Эмили зашла в комнату и расхохоталась.

— Даже не знаю, кто из вас троих младше.

— Аксель, естественно, — ответил Джастин, показываясь из-за двери.

— А кто самый лысый из всех? — спросил я весело.

— Ну ты и коз…

— Цыц, — прервала его Эмили.

Дети удивились, что их отец, всегда такой спокойный, прыгнул на меня и повалил на кровать. Это мой дар — я единственный человек на Земле, способный вывести из себя старшего брата. Дети и Эмили исчезли, когда мама объявила, что купила жевательный мармелад.

— Чертов придурок! — Джастин стукнул меня в плечо, и я засмеялся.

— Что с тобой такое? На этой неделе обошлось без рутинного перепихона?

— Очень смешно. — Он отодвинулся и рухнул на кровать вверх лицом. — Аксель, как думаешь, наши родители когда-нибудь уйдут на пенсию или они просто так это говорят?

— Не знаю, а что случилось?

— Дело в том, что я согласился работать в кофейне, потому что они собирались на пенсию в скором времени, но прошло уже несколько лет. Я начинаю думать, что они просто убедили меня, чтобы я не уехал в другой город, если бы нашел там работу.

— Звучит как логичный план для мамы, ага.

— Я думаю, что поговорю с ними. Предполагается, что я руковожу кофейней, но они все еще обращаются со мной как с наемным рабочим. Я поставлю им ультиматум. Или они выполняют обещанное, или я открываю свой бизнес. Знаешь, я хочу самостоятельно принимать решения, а не чтобы мама мне давала указания. Ты поддержишь меня, если все обернется не в лучшую сторону?

— Конечно, я с тобой.

У него вырвался вздох облегчения, который я не понял, потому что Джастин никогда не нуждался в моем одобрении или поддержке. Я снова стукнул его в плечо, чтобы разрядить обстановку.

Снова позвонили в дверь.

— Я открою! — услышал я крик Эмили.

Мы вдвоем с братом встали и пошли в гостиную. Я глубоко вздохнул, когда увидел Лею в коридоре.

«Блин, что со мной такое?»

Я поздоровался с ней, как обычно, поцеловав ее в щеку, и нас поглотила привычная суета. Тарелки туда и сюда; моя мать, разглядывающая Оливера, не подцепил ли он какую-нибудь заразную болезнь за эти дни в Сиднее; Эмили, отправляющая близнецов мыть руки; мой отец, напевающий тихонько какую-то популярную песню.

Я сел где обычно, рядом с Леей.

— Хочешь горошка? — Я подвинул к ней поднос.

Она покачала головой и отказалась.

— Макс, не хватай еду руками! — заорал Джастин. — Черт возьми! Эмили, передай мне салфетку. Или две.

— Как дела, чувак? — Отец посмотрел на Оливера.

— Ну, хорошая неделя выдалась. Правда, Лея?

Она согласилась и глотнула воды.

— А поподробнее? Какие-нибудь новости? — настаивал папа.

— Ну, мы покатались на серфе пару вечеров. Я уже не помню, когда мы это делали вместе. — Оливер посмотрел на Лею с гордостью. — И последний экзамен Лея сдала на четверку. Она вам не сказала?

— Это чудесно, дорогая! — воскликнула моя мама.

— Спасибо, — тихо ответила Лея.

— Тебе положить еще гарнира?

— Нет. — Лея встала. — Сейчас вернусь.

Я сделал то же самое минуту спустя.

— Я за соусом, — сказал я.

И насквозь прошел кухню до туалета, подождал у двери, пока она не открыла ее, затем шагнул внутрь и закрыл дверь за собой. Лея сначала выглядела удивленной, затем смущенной, когда поняла, что ее загнали в угол.

— Ты больше со мной не разговариваешь? Ты хочешь, чтобы все поняли, что что-то случилось?

— А, что-то случилось, да? Я думала, ты ясно дал понять, что ничего не произошло.

— Не передергивай. Ты знаешь, что я имею в виду.

— Не знаю, но точно они что-нибудь начнут подозревать, если увидят тебя тут.

Я злился и не понимал, на кого — на себя или на нее.

— Лея, не усложняй мне жизнь…

Она напряглась и просверлила меня взглядом.

И черт возьми, у нее очень опасный взгляд… Опасный, пленительный и волнующий.

— И не собираюсь. С этой минуты я ничего не буду усложнять, не побеспокою тебя, можешь быть уверен. Дай мне пройти, Аксель. Я хочу вернуться.

Я пропустил ее одновременно с разочарованием и облегчением. Как будто это возможно. Как будто имеет смысл…

Лея вылетела пулей. Я помыл руки и зашел на кухню за соусом. В гостиной мама отчитывала Джастина за что-то, связанное с поставщиками.

— Я тебя уверяю, что у меня все под контролем, — заверил он.

— Что-то непохоже. — Мама прикусила язык.

— Парень делает все, что в его силах, Джорджия, — влез папа.

— Почему ты зовешь своего сына парнем?

— Ему всего тридцать пять лет.

— Непохоже — по тому, как он управляется с задачами.

Не знаю, почему я среагировал. Может, потому что увидел, как Эмили прикусила язык, чтобы не влезать и не защищать мужа, или потому что девушка рядом со мной вывела меня из себя несколькими минутами ранее, но я перебил маму.

— Оставь моего брата в покое.

Мой голос прозвучал сухо и резко.

Все посмотрели на меня. Все. Даже Оливер на другом конце стола удивленно поднял бровь. Моя мать с досадой молча доела обед. Когда она встала за десертами, я пошел за ней. Я увидел, как она облокотилась на столешницу и всхлипнула.

— Черт, мам, я не хотел…

— Это не твоя вина, дорогой.

Я обнял ее и молча подождал, пока она вытрет слезы кистью руки, затем взял кучу грязных тарелок, которые она принесла, и положил их в раковину.

— Что с тобой?

— Сейчас не лучший момент, милый. — Она протянула мне чизкейк и нож и попросила подать десерт, поэтому я оставил ее наедине со своими мыслями, которыми она пока не хотела делиться. Мой брат с благодарностью посмотрел на меня с другой стороны стола. Я начал резать торт на несколько порций и протянул Лее самый большой кусок, хотя все еще злился на нее. Или на себя — из-за того, как вел себя с ней. Понятия не имею.

Дело в том, что, когда чуть позже я попрощался со всеми и ушел, на меня навалились все проблемы, которые перемешивались в этих стенах, когда мы все собирались вместе. Эмили, скрывающая недовольство. Мой брат, растерянный и неуверенный. Моя мама и ее демоны. Мой отец и его конформизм. Оливер и его ноша. И Лея…

Возможно, я слишком привык жить спокойно…

Возможно, я полжизни избегал проблем…

Возможно, мнить себя пупом земли — самый простой способ выжить.

55

Лея

— Хочешь, возьмем с собой что-нибудь на ужин?

— Я объелась, — ответила я Оливеру.

— Даже мороженое не влезет?

— Мороженое — это я всегда за. — Я улыбнулась ему.

Перед уходом я схватила джинсовую куртку — зимними ночами прохладно. Я шла рядом с братом по плохо освещенным улицам и чувствовала себя хорошо. Я стала собой. Как раньше. И когда мы сели на террасе рядом с морем, я заказала фисташковое и шоколадное мороженое.

В теории я должна была чувствовать себя наоборот…

Я должна была чувствовать себя плохо из-за того, что случилось с Акселем. Он разочаровал меня, а разочарование всегда горькое, его тяжело проглотить. Правда, потом ты лучше справляешься с остальным, делаешь это с холодной головой. Возможно, конечно, Аксель даже не понимал, почему я злилась. И осознание того, что в какой-то степени я осталась верна себе, придавало мне сил.

— Я не хочу, чтобы ты уезжал… — Сказала я.

Это правда. Впервые мне стало важно, кто находится вокруг меня. Я хотела, чтобы брат был рядом.

— Три недели быстро пролетят.

— Ну да, конечно же, ты этого хочешь…

Я весело посмотрела на него и облизала ложку от мороженого.

— Почему ты так думаешь?

— Хм, как там ее звали? Бега?

Мой брат кивнул немного напряженно.

— Ох, все сложно.

— Да уж понятно…

— А у тебя что?

— У меня?

— Что там с этим парнем, с которым ты раньше встречалась?

— А, с Кевином. Ничего. Он просто друг. Сейчас он с Блэр.

— Вау, и тебе кажется это нормальным?

— Да, он никогда по-настоящему мне не нравился.

Мой брат удивился.

— Разве он не был твоим парнем?

Я задумалась, и ложка с мороженым застыла на пути к моему рту. Я положила ее снова в стаканчик и наклонилась немного вперед.

— Дело в том, что мне всегда нравился другой парень.

— Ты ничего мне не рассказывала…

— Раньше мы нечасто болтали.

Оливер задумался на несколько секунд.

Так и было. Мы всегда любили друг друга. Он идеальный брат: ласковый, защищал меня и был гибким, когда нужно. Я обожествляла его с тех пор, как обрела способность думать, и я обожала находиться рядом с ним, но десять лет разницы между нами давали о себе знать. Мы никогда не говорили о таких вещах, потому что раньше у меня для этого были подруги, и мне даже не приходило в голову обсудить с Оливером такое. Мы ограничивались шутками и совместными приятными моментами с семьей, когда он приезжал домой на обед и проводил со мной немного времени в мастерской папы.

— Итак… другой парень, — продолжил он.

— Да, кое-кто немного недоступный.

— Очевидно, что так, иначе странно.

— Почему ты так думаешь?

— Потому что ты особенная. И это не потому, что ты моя сестра, хотя это еще один аргумент за, — пошутил он, наклоняясь вперед. — Я говорю это, потому что это правда. Ты из того типа девчонок, которые могут заставить мужчину потерять голову.

Я взяла мороженое без особого энтузиазма.

— Сомневаюсь, что с ним когда-то это произойдет.

— Ну и забудь его, потому что если он не видит, какая ты потрясающая, то он идиот. — Оливер постучал пальцами по столу. — Ты говорила об этом с мамой?

Я скривила губы, вспомнив ее…

Тогда я в первый раз улыбнулась от воспоминаний.

— От мамы ничего не скроется.

56

Лея

Сад у дома украсили гирляндами. Они висели на ветках деревьев и освещали прямоугольный деревянный стол. Мой семнадцатый день рождения. Я уже отметила его с друзьями на прошлой неделе, но мама захотела отпраздновать его также в кругу семьи и пригласила Нгуенов на ужин.

В тот вечер они уже виделись, но все равно было много объятий и поцелуев, до того как все отправились на кухню готовить стол. Я осталась в саду, и Эмили с улыбкой протянула мне их с Джастином подарок. Я быстро разорвала упаковочную бумагу. Книги по живописи. Потрясающие. Идеальные.

— Спасибо, Эмили! — Я обняла ее.

— Эй, это я выбирал! — пожаловался Джастин.

Я его тоже обняла.

— Дорогу королю! — Павлином подошел Аксель. — Пришло время вручить тебе настоящий подарок.

Оливер, в свою очередь, закатил глаза.

— Я все еще не очень понимаю, почему мы дружим.

— Держи. — Аксель протянул мне конверт без упаковки.

Я перевернула его. На задней части Аксель нарисовал картинку и приписал: «С днем рождения, Лея». На рисунке девочка с длинными светлыми волосами стояла перед холстом в одежде, испачканной разноцветными пятнами краски. Это была я.

— Давай открывай. Подарок внутри.

Я не отводила глаз от рисунка. В том, что это нарисовал он своими длинными мужскими пальцами, на которые я так часто смотрела, как идиотка, было что-то личное. Что он делал каждый штрих, думая обо мне и только обо мне…

— Лея, ты это сделаешь или я сам?

Я подняла взгляд, все еще немного нервничая.

— Да, прости.

И я открыла конверт. Впервые я сделала это медленно, чтобы не разорвать бумагу и не испортить рисунок, который я буду долго хранить в кошельке и изучать его, пока он не выцветет.

— Это… билеты на концерт! Не могу поверить!

Я подпрыгнула, увидев логотип группы, которую слушала уже несколько месяцев.

— Спасибо, спасибо, спасибо!

— Я правильно услышала? Концерт? — Моя мама поставила пару тарелок на стол. — Где?

— В Брисбене… — Прошептала я.

— Ты намереваешься поехать одна?

— Нет, тут два билета. Приглашу Блэр.

— Во сколько он? — взволнованно продолжила мама.

— Я могу их отвезти, Роуз.

Отец поцеловал ее в щеку, и она сразу же успокоилась, закрыла глаза и согласилась.

Я улыбнулась, когда папа подмигнул мне.

Мы сели за стол. Даниэль открыл бутылку вина и рассказал нам забавную историю, которая случилась этим утром в кафе. Ужин по случаю моего дня рождения прошел спокойно и весело. Эмили и Джастин уложили близнецов в спальне моих родителей, потому что они уже валились с ног после целого вечера беготни туда-сюда.

Моя мама принесла торт, и все хором спели Happy Birthday. Она поставила торт передо мной с улыбкой, полной гордости, которая заставляла меня чувствовать себя бесконечно счастливой и любимой.

И тогда я загадала желание, которое спустя время вспомнила. Я загадала поцелуй Акселя, когда с силой задувала свечи.

— Ну все, таймер начал отсчет, — сказал мой отец, ставя камеру на перила крыльца. — Быстро! Раз, два, три — и… улыбаемся!

Щелкнула вспышка, и момент зафиксировали.

Тот, что был потом, напротив, остался только у меня в памяти.

— То есть ты пойдешь на концерт с подругой. — Аксель облизал ложку, после того как отправил кусок торта в рот. — Ты уже не встречаешься с тем парнем?

— Каким парнем? — Даниэль нахмурился.

— Его зовут Кевин Джекс, да, детка? — спросила мама.

— Мы расстались, — пояснила я.

— С тем, кто был похож на того, кто стрижет газон? Что случилось? Он совершил ошибку, оставив один кусок газона длиннее, чем другой, и родители посадили его под домашний арест? — пошутил Аксель.

— Сынок, закрой свой прекрасный ротик, — отругала его Джорджия и отодвинула подальше от него бутылку. — Не обращай внимания, он перебрал вина сегодня. Ты еще так молода. Я уверена, что ты познакомишься с кем-нибудь получше.

— Сейчас ей нужно учиться и забыть о парнях, — отрезал Оливер, пока вставал и помогал отцу с тарелками.

Я ненавидела, когда они говорили обо мне как о маленькой девочке, а у них было право высказывать мнение.

Краем уха я расслышала тихонько игравших Beatles. Я представила, как пластинка крутится, крутится и крутится…

— Не обращай внимания на своего брата. — У Акселя блестели глаза. — Все, что тебе нужно, — это наслаждаться. Ну и учиться, конечно. В остальное время — тусуйся, знакомься с парнями, трах… — Он прикусил язык. — Развлекайся с ними, не ограничивай себя и не привязывайся.

— И что плохого в привязанностях? — вмешался Джастин.

— Ну, как следует из самого слова, они привязывают.

Следующие двадцать минут Аксель и Джастин спорили, несмотря на попытки Джорджии прекратить это. Я стояла и наблюдала под светом гирлянд в ту летнюю ночь. Тень от его бороды окаймляла квадрат нижней челюсти, его волосы были длиннее, чем обычно, кончики почти касались ушей.

Когда все ушли, я поднялась к себе в комнату, надела пижаму и рассмотрела конверт, в который Аксель положил билеты на концерт. Я провела пальцами по рисунку, представила его сидящим за своим письменным столом, полным хлама…

— Я могу зайти? — Мама постучала в дверь.

— Конечно. Заходи. — Я отложила конверт на тумбочку.

— Ты хорошо провела время? — Она поправила цветную простыню, потому что я всегда раскрывалась ночью. Затем она села на край кровати.

— Да, спасибо, мам. Было классно.

— Я хотела тебе кое-что подарить…

— Ну ты же уже сделала подарок мне.

— Это другое, Лея. Совет. — Она убрала с моего лица несколько локонов волос. — Дай время Акселю, малышка.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты знаешь. Всему свое время, ведь так?

— Но, мама, я не понимаю, о чем ты…

— Лея, я не претендую на то, чтобы мы говорили об этом, словно подружки. Это просто совет, я не хочу, чтобы ты страдала. Я знаю тебя. Знаю, как ты чувствуешь. Мы похожи больше, чем ты думаешь. Возможно, ты еще не поняла, но Аксель… он сложный. А ты очень нетерпеливая. Это не лучшее сочетание.

— Плевать. Он никогда не посмотрит на меня.

— Не вини его за это, Лея. Ты еще маленькая… — У мамы была самая красивая и нежная улыбка в мире. — Моя маленькая принцесса… Каждый раз, когда я смотрю на тебя, я только могу думать, как это возможно, что прошло семнадцать лет с тех пор, как ты была маленьким и миленьким кабачком?

Глаза мамы увлажнились. Она была такой эмоциональной, такой хрупкой…

— Отдыхай, милая. Завтра можем поболтать, если встанем пораньше, что думаешь?

Я кивнула, и она наклонилась, чтобы поцеловать меня, а затем выключила свет.

Июль (зима)

57

Аксель

Лея вернулась в понедельник — сразу на велосипеде из школы. Оливер уехал накануне и завез чемодан сестры. Мы попрощались и обнялись. Я не хотел ни о чем думать, когда стучал ладонью ему по спине. Я не хотел думать ни о ней, ни о том, что случилось за последний месяц.

— Тебе помочь? — Я взялся было за ее рюкзак, но Лея помотала головой и зашла в дом. Я последовал за ней на кухню. — Не стоит выражать такую бурную радость, а то, похоже, сейчас конфетти посыплется с потолка.

— Прости. Привет.

Лея взяла быстрорастворимый суп, который принесла мама, и погрузилась в инструкцию. Футболка — из тех, что завязываются на шее, — задралась, обнажив пупок. Я отвел взгляд и откашлялся.

— Я вообще-то приготовил обед.

— Спасибо, но я хочу суп.

— Я даже не сказал, что приготовил.

— Я все равно выберу его.

Мы сверлили друг друга взглядом.

— Как хочешь. — Я открыл холодильник, взял свою еду и пошел в гостиную.

Больше мы не общались.

Ни в этот день, ни во вторник, ни в среду.

Первое время, пока мы катались на волнах, я пытался завести разговор, но безуспешно. По возвращении домой Лея доставала из холодильника яблоко, убирала в рюкзак и уезжала в школу на велосипеде.

Меня разрывало между желанием попросить объяснений и забить, потому что впервые за долгое время Лея казалась очень целостной, очень живой. Я знаю почему, но оставшееся время она занималась своими делами.

Она делала уроки днем — иногда рядом со мной за письменным столом, иногда на полу в гостиной или в кровати. Затем убивала время в наушниках или немного рисовала. В основном для себя в тетрадке, которую часто носила под мышкой — как будто прятала от меня ее содержимое.

И это мне отравляло жизнь.

Меня бесило, что Лея не делилась со мной своей магией, эмоциями, секретами, обитающими в ее голове. Я знал, что это не мое дело, но не мог справиться с обидой. Я эгоистично хотел, чтобы все было как раньше, и в глубине души знал, что это невозможно: Лея каждый месяц сбрасывала кожу у меня на глазах. Она росла и выбирала собственные пути.

В пятницу меня накрыло, и я не мог даже сконцентрироваться на книге, которую читал. Сверчки стрекотали в ночи. Лея показалась на террасе — в очень простом светло-голубом платье, которое подчеркивало каждый изгиб ее тела. На ней были цветные сандалии, сочетавшиеся с сережками. Губы немного подкрашены, и черные тени на глазах. Мне кажется, я никогда не видел ее такой, такой… другой, такой… женственной. Или раньше не обращал внимания. И будь проклят тот час, когда я начал это делать, потому что в ней что-то притягивало. Тайна. Эмоциональность. Непредсказуемость. Просто-напросто она сама.

— Я договорилась с Блэр. Вечером не приду.

— Эй, полегче. — Я встал, и Лея обернулась. — Почему ты не сказала раньше? Не подумала, что мне тоже хочется немного потусоваться?

— А кто тебе мешает? — возразила она.

— Я думал, что ты будешь тут, к примеру.

— Если я правильно помню, на прошлой неделе ты не делал из этого проблемы.

— Лея, — я взял ее под локоть, и она посмотрела на меня в упор, — не испытывай меня. Ты живешь под моей крышей, поэтому, прежде чем сделать что-то, должна посоветоваться со мной. Тебя кто-то заберет?

— Нет, я пешком.

— Даже не думай.

— Я хочу прогуляться.

— Не может быть и речи. Я тебя подвезу.

Я увидел, как она прикусила губу, пока я ходил за ключами от машины. Мне плевать, что я причинил ей боль, что обращаюсь с ней как с ребенком, потому что, в конце концов, она и есть ребенок. Девятнадцати лет, черт возьми. Я повторял себе это кучу раз, не знаю — в укор ей или чтобы запомнить получше.

Мы не обмолвились ни словом, пока я вез Лею в Байрон-Бей. Я доехал до двухэтажного дома у пляжа и остановился перед ним. Изнутри слышалась музыка, и я не знаю почему, но мне вдруг захотелось нажать на педаль газа и увезти Лею далеко отсюда, туда, где будем только мы вдвоем. Провести эту ночь где угодно, гулять по песку или сидеть на нашей террасе, читать, слушать музыку, разговаривать, танцевать, рисовать или просто молчать, наслаждаясь моментом.

Я покрепче схватился за руль.

— Во сколько тебя забрать?

— Это не обязательно, спасибо.

Я закрыл машину до того, как Лея успела открыть дверь. Она повернулась ко мне, нахмуренная и с вытянутыми в нитку губами. Этот дерзкий ротик…

— Нет никаких проблем, если ты останешься допоздна. Все нормально, развлекайся, наслаждайся. Но скажи мне чертово время. И в это время я буду тут, перед дверью. И надеюсь, что ты тоже. Я ясно выразился?

— Меня не может подвезти никто из друзей?

— Нет, особенно если они не зайдут к нам в гости, я не познакомлюсь с ними и не поболтаю. Они должны знать: я очень разозлюсь, если кому-то из них придет в голову выпить и позволить тебе сесть к нему в машину. И поверь мне, им мало не покажется. Раз уж не хочешь видеть во мне свою официальную няньку, не усложняй все, Лея.

— В три, — сухо сказала она.

— Будет сделано. До встречи. Развлекайся.

Не знаю, услышала ли она меня до того, как хлопнула дверью.

Я немного отъехал и остановился напротив моря. Я мог бы вернуться домой, но оставил сандалии в машине и пошел по тропинке к пляжу, слушая шум волн. Я лег на песок, подложив руки под затылок, и посмотрел на звездное небо.

Я думал о ней. О себе. Обо всем.

58

Лея

В доме было полно народу и гремела музыка. Из гостиной доносились голоса, и это меня пугало. Я остановилась у двери и не могла решить, заходить или нет. Кое-кого из гостей я знала: пересекалась с ними в школе, пока не осталась на второй год.

Я хотела развернуться и побежать за машиной Акселя. Во рту пересохло. Я обещала Блэр прийти на этот праздник, потому что часть меня хотела снова стать нормальной, делать то же, что и раньше, показать, что я прежняя. Но сердце выпрыгивало из груди…

— Лея? Ты тут. Блэр сказала, что ты придешь. — Из гостиной ласково улыбался мне Кевин Джекс.

— Привет… — В горле застрял ком.

— Давай принесу тебе выпить.

— Нет. Лучше не надо. — Меня трясло.

— Даже газировки не хочешь? Без алкоголя.

— Ладно, газировку да, — согласилась я.

Тревожность — это неконтролируемое насекомое, которое жило во мне. Она могла не проявляться неделями. Как сказал психолог, это нормально: от легких приступов страдает множество обычных людей, даже если они не переживали никакой трагедии. Тревожность спала в углу и просыпалась без предупреждения: руки и ноги холодели, язык заплетался.

Я прошла за Кевином до кухни, где валялась груда открытых бутылок и пластиковых стаканчиков. С этим парнем я впервые поцеловалась и спустя несколько лет потеряла девственность. И, несмотря на это, я ничего к нему не чувствовала. Ни малейшего шевеления в груди. Ничего. Я взяла газировку и отпила немного.

— Спасибо. Блэр уже пришла?

— Да, она в гостиной. Что касается нас… Она сказала, что поговорила с тобой. Я хотел убедиться, что ты примешь это нормально. Тебе столько пришлось пережить, я не хочу все усложнять…

Я едва сдержалась, чтобы не обнять его.

Кевин с его искренней улыбкой и всегда хорошим настроением, такой верный, такой эмпатичный. Я помню, как он стойко принял мое признание в любви к другому, объяснение, что я не хочу причинять боль Кевину. Он понимающе кивнул и спустя несколько сложных недель, собрав себя по кусочкам, вернулся в мою жизнь, как будто ничего не произошло, как друг, которым он всегда и был.

— Я очень счастлива, что вы вместе.

Он выдохнул.

— Спасибо, Лея.

— Пойдем в гостиную?

Несколько человек стояло, но в основном все сидели на двух длинных диванах. Блэр встала и подбежала ко мне. Мы обнялись, затем она познакомила меня с парочкой ребят и немного подвинулась, освобождая мне место. Я нервно глотнула газировки.

— Мы давно тебя не видели, — сказал Сэм.

— Да, я была… Я не очень тусовалась.

— Не нужно оправдываться. — Майя пихнула локтем Сэма.

Я заправила волосы за ухо и проговорила:

— Неважно. Все нормально.

Блэр сжала мою руку, и я успокоилась.

Больше на меня не обращали внимания, и я попыталась насладиться вечером, банальными разговорами, старалась не думать ни о чем важном и серьезном, а просто проводить время в компании. Маленькими глоточками я допила газировку и, когда все начали играть — отвечали на вопросы или выпивали стопку и снимали с себя часть одежды, — осталась рядом с Блэр.

— Точно не хочешь сыграть, Лея?

Я покачала головой, и Сэм пожал плечами.

— Ладно, тогда начинаем. Майя, у тебя когда-нибудь был тройничок?

Она покраснела.

— Давай стопку, и сниму вещь.

Блэр предложила прогуляться и подышать воздухом. Мы вышли на террасу. Дул холодный, но приятный ночной ветер.

— Я рада, что ты приехала. Как тебе?

— Нормально. Все такое… как раньше.

— Некоторые вещи — да. Как с Акселем?

— Не очень, если честно.

— Поделишься?

Я оторвала лист у вьюнка на стене и начала рвать его на маленькие кусочки, которые подхватывал ветер. В итоге я рассказала Блэр все, что произошло за последние две недели: про поцелуй, про следующую ночь, про обед у Нгуенов и о сложной неделе, во время которой мы почти не общались. Мне было больно от этой ситуации, но дело в том, что… Аксель разочаровал меня. Не разозлил, а именно разочаровал. Это хуже всего.

— Ох, и что собираешься делать? — Блэр погладила меня по руке.

Движение ее руки подбадривало меня.

— Не знаю. Вообще не знаю, когда речь заходит о нем.

— Знаешь, мне это напоминает о том, как было раньше. Разговоры об Акселе.

— Боже, наверное, я невыносима. — И я засмеялась.

Блэр тоже, и мы хохотали так, что у меня разболелся живот.

— Это… потрясающе, — сказала я, пытаясь отдышаться. — Я уже сто лет застряла в одном месте. Все вертится вокруг него. Если бы я знала, как избежать этого и не чувствовать… всего того, что связано с ним. — Я вдруг стала серьезной. — Что думаешь?

— Я думаю, что, к сожалению, хоть и прошли годы с тех пор, как ты влюбилась в Акселя, для него все было иначе. Это два разных видения одной и той же истории, Лея. Возможно, еще до недавнего времени он даже не видел тебя такой. Ты его слишком торопишь.

— Я знаю, но хоть какой-то толк есть.

Естественно, я не собиралась останавливаться. В тот момент я поняла, по какой дорожке двигаться. Знала, что будет сложно, что, помимо хороших чувств, придут и плохие, болезненные, но была готова попробовать.

— Расскажи, как свидания с Кевином.

У Блэр заблестели глаза.

— Лучшее, что случалось со мной в жизни. Помнишь, раньше я думала, что никто не превзойдет Фрэнка? Ну должна признать, что умник повел себя не очень благородно: когда я пригласила его в ресторан, он заказал половину меню, а с Кевином все… идеально. Не знаю, почему раньше я не обращала внимания на него. Мы порой такие слепые…

— Думаю, мы просто не осматриваемся.

— И это любопытно, потому что такое происходит с самыми простыми вещами, которые каждый день у тебя под носом. Надеюсь, у нас все получится с Кевином, иногда мне так страшно…

— Почему? — спросила я.

— Потому что мне может быть больно.

Я кивнула, в горле стоял ком. Это было что-то инстинктивное. Избегать боли…

— Все будет отлично, вот увидишь. Кстати, который час?

— Три пятнадцать.

— Черт!

— Что такое?

Я не ответила, выбежала с террасы и спустилась по ступенькам на первый этаж, перепрыгивая через одну. Аксель уже стоял посреди столовой со скрещенными руками и ждал меня.

— Что ты здесь делаешь? — рассерженно прошипела я, но он даже и бровью не повел.

— Нужно отвечать? — Он подошел к моей подруге. — Привет, Блэр. Рад повидаться.

— И я.

— Я наберу тебя завтра, — попрощалась я с ней.

Остальным я просто махнула рукой и быстрым шагом пошла за Акселем к машине. Я заговорила, только когда мы уехали оттуда.

— Ты хочешь поставить меня в неловкое положение?

— Я не виноват в том, что ты себя так чувствуешь.

— Было бы здорово, если бы ты узнал об этом не таким способом.

— Может, подскажешь, как по-другому?

— Ну, например, не что-то типа «я старший брат».

Аксель остановился на красный свет светофора.

— Я рад, что ты начинаешь осознавать, Лея.

Тем не менее взгляд Акселя говорил ровно противоположное.

Я знала, что он ждет ответа, а еще знала, что ничто не бесит его больше моего молчания, поэтому прикусила язык и разглядывала в окно проносящиеся мимо улицы. Я услышала, как Аксель громко выдохнул пару раз, но не обратила внимания.

Дома я закрылась в своей комнате.

59

Аксель

Некоторые вещи, даже если ты их ждешь, застают врасплох. В ту субботу я понятия не имел, что произнесу слова, которые никогда не смогу забрать назад.

Я встал рано, как и всегда.

Я не позвал Лею с собой на пляж. Я устал от ее негатива и кислого выражения лица, от ее молчания и сложностей. Я мечтал вернуться к своей привычной простой жизни.

Несколько часов спустя я увидел, как Лея ест пакетированный суп.

Мы целый день избегали друг друга. Но я не мог выкинуть ее из головы, не мог…

Ближе к ночи я решил, что пришло время разобраться в ситуации, раз мы теряли контроль над ней. Когда Лея вышла на террасу, я бросил работу и последовал за ней.

— Ты всю жизнь будешь злиться? Надеюсь, ты понимаешь, что я не давал тебе повода и что ты ведешь себя как чертова малявка.

Я нажал на нужную клавишу, потому что Лея напряглась.

— Ты понятия не имеешь, что происходит.

— Правда? Давай, удиви меня.

— Ты думаешь, что я злюсь, потому что придала значение твоему поцелую, а ты на следующий день переспал с другой, так? Но нет, Аксель. Нет.

Я попытался думать логически, понять ее, но не смог. Лея была вещью в себе и надежно охраняла свои мысли. А я всегда оставался на поверхности, не мог заглянуть внутрь.

— И что происходит тогда?

Она облокотилась на ограду.

— Просто ты трус, Аксель. И меня это злит. Я рассержена и разочарована. — Она подняла подбородок. — Я всю жизнь… всегда была влюблена в тебя. Я думаю, что это идиотизм — продолжать делать вид, что мы не знаем это.

— Черт, Лея, не говори так…

— Но я влюбилась в парня, которого знала. Смелого, искреннего, хотя и не дипломата. Парня, который не сдерживался. Мне нравилось, как ты жил, наслаждаясь каждым днем… — Она облизала сухие губы, и я посмотрел на них. — Не скажу, что мне безразлично, что ты переспал с другой, но я в состоянии это вынести. Я уже переживала такое раньше. Но меня разозлило, что ты поступил так из трусости, потому что этот поцелуй действительно что-то значил, и ты нашел способ разобраться и вырвать проблему с корнем. Вот это я тебе не прощу.

Я застыл на месте, а Лея ушла в дом.

Черт. У меня волосы дыбом встали. Часть меня хотела откатить время назад и не задавать ей этот чертов вопрос, потому что оставить все под замком было лучше, чем позволить ей вывернуть меня так наизнанку и с таким пристрастием.

Я спустился по ступенькам крыльца в попытке сбежать.

Погулял по пляжу, удаляясь от дома, который все больше становился ее, нашим, чем моим. И с каждым месяцем она все больше и больше разрушала его.

Не знаю, сколько времени я ходил. Парализованный. Злой. Повторяющий постоянно ее слова: «Я всю жизнь была влюблена в тебя», «Ты трус». Этот упрек выжег мне душу. Я всегда считал, что нужно идти навстречу трудностям. Но с ней так не получалось.

Я вернулся уже затемно.

Лея стояла ко мне спиной перед микроволновкой и слушала музыку. Я подошел к ней, обнял ее за талию и притянул к себе. Она испугалась. Я снял с нее наушники и наклонился к ней, лаская мочку уха. Я почувствовал, как она задрожала, и сглотнул слюну. Я напрягся. Очень напрягся. И вдыхал запах ее кожи.

— Не двигайся. — Я придержал ее. — Ты права. Поцелуй означал кое-что. У меня встал член, и мне пришлось сдерживаться, чтобы не сорвать с тебя одежду прямо там. Я вынужден был принять холодный душ и провел всю ночь не сомкнув глаз. Я не знал, что поцелуй может быть таким, и с тех пор не отрываю глаз от твоих губ. Но, Лея, этому не бывать. Никогда, понимаешь, милая? Но мне хреново, если ты держишься на расстоянии, поэтому не усложняй.

Я резко отпустил ее. Потому что других вариантов не было: или это, или растоптать все, что я только что сказал, навалиться на нее и покрыть поцелуями с ног до головы… Я глубоко вздохнул, ушел оттуда и закрылся в комнате. Я рухнул на кровать, мое сердце колотилось. Что я только что сделал? Был как она. Прыгнул не думая. Не посмотрел, плещется внизу вода или торчат острые камни.

Ну вот. Некоторые вещи, даже если ты их ждешь, застают врасплох. И эти слова, которые я только что сказал ей на ухо… Эти слова были моей погибелью.

Час спустя Лея постучалась ко мне. Я разрешил войти, и Лея медленно открыла дверь. Наши взгляды пересеклись на секунду, и между нами как будто пробежал электрический разряд. Что-то новое, волнующее.

— Я пришла, чтобы… Я приготовила тако. Подумала, может, вместе поужинаем.

Я встал с улыбкой.

Я посмотрел на нее сверху и прошептал тихо: «Спасибо», а затем отправился на кухню, в которой витал запах специй и жареных овощей. Я положил еду на тарелки, включил проигрыватель и вышел на террасу за Леей.

Так мы снова стали друзьями.

60

Лея

Однажды я решила использовать красную краску, раз уж открыла ее. Я взяла тюбик с ализариновым красным. Это очень насыщенный цвет, ярко-багряный, как на восковых штампах, которыми раньше запечатывали письма.

Я положила немного масла на палитру и покосилась на другие цвета, такие красивые и нетронутые, с тысячью оттенков и возможностей…

Как только я коснулась холста кистью из мягкого ворса, я расслабилась и уже ни о чем не думала. Два размытых профиля, выступающих из тени. Два лица, которые дышат одним и тем же воздухом. Две пары губ почти касаются друг друга. И один почти поцелуй, застывший во времени.

61

Аксель

Этим вечером я собирался в соседний городок, чтобы переговорить с парой клиентов. Когда я приехал домой, Лея собирала краски. Она посмотрела на меня с другого конца гостиной и схватила холст, на котором рисовала.

Я положил на письменный стол свои блокноты.

— Эй, что это? Могу взглянуть?

И резко остановился, услышав ее слова.

— Нет. Это… нет. Это мое, — пояснила Лея.

Чертовка Лея знала мое любопытство. Я с восторгом смотрел на нее. На правой щеке красовалось пятно красной краски, и я мысленно порывался стереть его. Я сказал ей, что собираюсь готовить ужин, и пошел на кухню.

Уже неделя, как мы помирились.

Лея больше не поднимала тему поцелуя, но я по-прежнему о нем думал. Она стала такой красивой, такой полной жизни, стала собой. Или же я сходил с ума, потому что Лея с каждым днем надевала все более короткие футболки и платья. У меня кружилась голова и от этого, и от того, что я не привык сдерживаться и лишать себя чего-то. Я особо не парился в жизни и все время делал то, что хотел. Нажимать на тормоз было неприятно.

Необходимо, но неприятно.

Я расслабился, пока готовил ужин, но из головы не выходило ее сосредоточенное лицо. Мне хотелось знать, что она решила изобразить. Я завидовал, что Лея могла показать миру так много, а я — так мало. Что у нее хлестали через край эмоции, а я с трудом находил их и мог сохранить.

— Что готовишь? — спросила она.

— Жареный тофу с томатным соусом.

— Да уж, могло быть и хуже, — пошутила она.

Я достал тарелки, положил на них еду, и мы вышли на террасу. Лея заметила: «Очень вкусно», и больше мы не разговаривали. Затем я заварил чай, включил музыку и с книгой в руке завалился в гамак.

Спустя некоторое время Лея нарушила тишину.

— Что читаешь? — спросила она.

— Эссе. О смерти.

Я подавил желание встать, опуститься на колени рядом с ней и обнять ее. Наверное, я бы так и сделал в течение первых двух или трех месяцев, но сейчас мысль дотронуться казалась такой далекой, почти невозможной.

— И зачем это тебе?

— А почему нет? — возразил я.

— Никто не хочет говорить о смерти…

— А по-моему, зря. — Я месяцами обдумывал свою фразу…

— Не знаю.

Я отложил книгу.

— Я читаю про смерть в других культурах. И я задаюсь вопросом: мы научились противостоять плохим событиям или это инстинкт? Понимаешь, что я имею в виду? — Лея покачала головой. — Я говорю о разных способах, которыми человек пытается пережить и прочувствовать одно и то же событие. Например, некоторые австралийские племена аборигенов кладут трупы на платформы, покрывают их листьями и ветками и оставляют. В важные праздники они намазываются жидкостью с разлагающихся тел или красят кости в красный цвет и делают из них украшение, чтобы всегда помнить о своих любимых. На Мадагаскаре местные аборигены каждые семь дней вытаскивают тела из могил, заворачивают их в саван и танцуют с ними. Затем какое-то время разговаривают с ними и трогают их, а потом опять хоронят на следующие семь дней.

— Черт, Аксель, это мерзко. — Лея сморщила нос.

— Вот именно здесь у меня возникает сомнение. Почему то, что нам кажется жутким, кого-то успокаивает и заставляет чувствовать себя хорошо? Не знаю, представь, что было бы, если бы с детства нам говорили, что потеря — это не грустно, что это просто прощание, что-то естественное.

— Смерть — это естественно, — подтвердила она.

— Но мы не смотрим на нее так. Мы ее не принимаем.

У Леи тряслась нижняя губа.

— Потому что больно. И страшно.

— Знаю, но еще хуже делать вид, что смерти не существует. Учитывая, что мы все через это пройдем, не думаешь? — Я встал, наклонился над ней и взял ее за подбородок. — Ты понимаешь, что я когда-нибудь умру?

— Не говори так, Аксель…

— Что? Такие банальности?

— Даже не могу думать об этом…

Я собирался углубиться в тему, но увидел ее выражение лица. Меня тронул ее испуганный взгляд, и я не удержался: наклонился к ней, поцеловал в лоб и быстро отошел. До ночи я читал в гамаке, пока Лея не ушла спать. И я думал, думал обо всем…

Было так любопытно и нелогично, что столько лет нам преподают математику, литературу или биологию, а не как справляться с чем-то неизбежным вроде смерти…

62

Лея

Я приняла решение: пройти этот путь.

Вернуться. Прочувствовать. Найти себя и собрать по кусочкам.

Пятничным вечером я открыла кухонный шкаф и, порывшись в пакетах, нашла леденец в форме сердца. Они много лет были моей страстью. Отец всегда мне их покупал. Я сняла упаковку и рассмотрела конфету, обратила внимание на яркий цвет, затем положила леденец в рот, наслаждаясь вкусом клубники. И закрыла глаза. А затем увидела его, папу, всегда такого улыбающегося и в хорошем настроении.

С воспоминаниями всегда так. Это искры, которые рождаются, когда меньше всего ждешь. Пш-ш-ш. Это шершавое прикосновение к твоей щеке, так похожее на свитер из плотной шерсти с рождественским рисунком, который связала бабушка. Пш-ш-ш. Слово, которым папа обращался к тебе и только к тебе, таким образом выделяя тебя из толпы, вот это «Милая, поцелуй меня на ночь». Пш-ш-ш. Солнце. Свет. Особенный свет. Полуденный, когда лучи ленились и едва грели, но освещали по воскресеньям крыльцо дома после обеда. Пш-ш-ш. Легкий запах роз, почти неразличимый, ощущение, когда медленно вдыхаешь запах чистой одежды. Пш-ш-ш. Знакомый хрипловатый звук смеха. Пш-ш-ш. Вся жизнь пролетает перед глазами за секунду, картинки, текстуры, запахи и вкусы.

63

Лея

В ожидании Оливера я собрала чемодан накануне, в субботу вечером. Надела персиковое платье и сандалии на плоской подошве с коричневыми застежками, взяла сумку того же цвета и вышла. Аксель сидел в гостиной, в джинсах и немного забавной рубашке: на ком угодно она сидела бы жутко, но ему позволяла отличаться от всех остальных.

Он изучающе посмотрел на меня, и я задрожала.

— Вижу, ты готова. Пойдем.

Аксель предложил хоть раз пойти куда-нибудь поужинать и прогуляться. Я едва не запрыгала от радости, но сдержалась. Он меня о чем-то попросил! Нет, умолял. У меня не выходила из головы его фраза: «Это невозможно». В тот день на кухне мне хотелось закричать, что это неправда, но меня пугала мысль, что мы поссоримся и отдалимся друг от друга. Я была довольна тем, что он согласился, хотя это все усложняло.

Мы поехали в ближайший городок, расположенный в двадцати минутах езды на машине, и поужинали в любимом вегетарианском ресторане Акселя, где заказали кучу закусок и таскали их друг у друга из тарелок. Аксель смотрел на меня, пока я жевала.

Он такой красивый в золотистом свете солнца…

А я по уши влюблена в него…

— Может, на денек поехать в Брисбен?

— Зачем? — Я глотнула воды.

— Не знаю, погулять, потусить там и заехать в университет, например.

Я отставила стакан, и нас поглотила тишина.

— Я не уверена, что хочу.

— Почему? Давай, расскажи.

— Дело в том, что… у меня ощущение, что я начинаю дышать… И меня пугает, что я снова начну задыхаться, если буду там одна, познакомлюсь с новыми людьми. Не знаю, смогу ли я. Год назад это было мечтой моей жизни, а сейчас… мне страшно.

— Страх — это не плохо, Лея.

— Я не хочу сегодня говорить об этом.

Аксель откинулся на стуле.

— Ладно, а что хочешь?

— Просто побыть нормальной один вечер. Не думать о будущем. А еще не хочу говорить ни о смерти, ни об эмоциях и ни о чем, связанном с живописью.

Он склонил голову, не отводя от меня своих светлых глаз.

— Просто побыть в моменте, разве не это ты мне рассказывал недавно?

— Да. Давай повеселимся.

Он оставил пару купюр на столе, и мы направились по плохо освещенным улицам к побережью. В том районе находилось большинство баров. Мы выбрали один с низкими столами и креслами с цветными подушками. Я заказала пинаколаду, а Аксель — ром.

— Я сюда приходил пару раз с Оливером.

— Мне нравится, — я улыбнулась, — тут здорово.

Аксель смотрел мне в глаза, пока официант не принес нам напитки. Я взяла свой бокал и затем расслабилась, болтая с Акселем, смотря на него, желая быть ближе, обладать им, украсть у него еще немного времени…

На фоне играла Lost Stars.

— Можно тебя спросить? — сказала я.

— Зная тебя, понимаю, что мне нужно быть благоразумным и сказать: «Может быть».

— Ничего личного.

— Ладно. Валяй.

— Что ты делал раньше? Когда жил один?

— Раньше? — Он пожал плечами. — То же, что и сейчас. Просто без тебя.

В его тоне было что-то, от чего у меня по коже пробежали мурашки. Я взяла трубочку в рот и отпила коктейль, стараясь не покраснеть.

— И было лучше?

— Нет, — сказал он твердо.

— Будешь скучать, когда я уеду?

— Лея… — взмолился он.

— Ну же. Просто будь честным.

Аксель выдохнул.

— Я уже скучаю по тебе в ту неделю, когда ты уезжаешь.

У меня забилось сердце. Я отпила еще глоток. Я не должна была, но… у меня вырвалось.

— Почему «это невозможно», Аксель?

Объяснений не понадобилось.

— Ты же знаешь. Так все устроено.

— А если бы нет? — настойчиво продолжала я.

— Чего ты добиваешься, Лея?

— Не знаю. Знать, как все могло бы быть в параллельной реальности. Если бы ничего нам не мешало, и мы, два незнакомца, встретились бы здесь, в этом самом месте. Ты бы обратил на меня внимание? — Аксель медленно кивнул. Его напряженный взгляд говорил, что в нем горело желание и что-то еще, более глубокое. — И что бы ты сделал?

Аксель беспокойно пошевелился, неловко и осторожно.

— Иногда лучше оставить все как есть.

— Я хочу знать. Мне нужно это знать, — прошептала я.

Он наклонился и расслабился. Стена между нами рухнула к его ногам, а его слова разорвали облако пыли, которое окутало нас.

— Я бы поговорил с тобой. Спросил, как тебя зовут.

— И все? — Я облизала губы.

— Затем мы бы потанцевали, и я медленно целовал бы тебя.

— Звучит романтично, — признала я неуверенно.

Когда Аксель облокотился на стол, разделявший нас, и наклонился ко мне, его скулы напряглись.

— Затем, пока никто не видит, я бы прижал тебя к стене, запустил руку под платье и трахнул бы тебя пальцами.

— Аксель… — Мое сердце забилось.

— И сделал бы так, чтобы ты повторяла мое имя снова и снова.

Я открыла рот, чтобы сказать что-нибудь, но не произнесла ни звука. Мы сидели в тишине и прерывисто дышали, не слыша музыку и не обращая внимания на людей вокруг. Аксель выдохнул и потер лицо руками.

— Нужно возвращаться домой, — сказал он.

— Уже? Еще рано и…

— Лея, пожалуйста.

— Ладно.

64

Аксель

Оливер держал бутылку пива и расслабленно улыбался. Мы сидели на крыльце, и морской бриз колыхал кусты вокруг нас.

— То есть дело с Бегой двигается.

— Похоже на то. Мне нравится. Пожалуй, даже слишком.

— Я уж вижу… — Я сделал глоток пива.

— Не думал, что когда-нибудь почувствую такое…

— А я — что когда-нибудь это увижу. — Я засмеялся.

Оливер взъерошил волосы.

— Даже не знаю, сначала она просто мне нравилась, но потом все усложнилось. Она… другая. Я знаю, что тебе кажется, будто я с тобой как на китайском разговариваю, но я серьезно, Аксель. Ты думаешь, что такое не случится, но однажды просыпаешься и уже не можешь выкинуть этого человека из головы.

— Схожу за сигаретами.

Я пошел на кухню и вернулся обратно все еще взволнованный: крошечный камень в ботинке невозможно игнорировать, даже если нога не болит. Я закурил.

— И как у вас тут дела?

Оливер похлопал меня по спине, и я закашлялся, выдыхая дым.

— Хорошо, как всегда, думаю.

— Я бы не сказал. Лея очень изменилась. За эти два месяца она опять стала похожа на девочку, которой была раньше.

Я проглотил слова, которые мне выжигали горло, потому что, как мне казалось, она совсем не была похожа на ту девочку. Было и неизменное, но также много нового. Лея, которая жила со мной, была мрачнее, загадочнее и, к моему сожалению, женственнее. С одной стороны — ее холодная, далекая сторона натуры, которая рисовала черно-белые картины и часами сидела, запершись в своей комнате, с наушниками на голове или с углем в руках. С другой — непредсказуемая, способная застать меня врасплох и испортить мне жизнь, раздевающаяся в моей гостиной в один из вечеров. И черт возьми, черт возьми, мне нравились обе, как-то извращенно и запутанно.

— Да, потихоньку справляется. — Я глубоко затянулся. — Слушай, когда ты уезжал, ты разве не сказал, что, возможно, завершишь работу досрочно?

— Я думал попросить тебя, это ускорило бы все…

— Ты еще можешь это сделать?

— Что такое? Лея тебя напрягает?

— Нет, дело не в этом… — Я потер лицо. — Забудь.

— Эй, давай рассказывай.

Оливер нетерпеливо ждал ответ. Я почувствовал, как у меня забилось сердце. Черт, мы всю жизнь провели рука об руку, и еще пару лет назад я вообще не знал, что делать без него. Он мой единственный настоящий друг, практически брат. А я вел себя как козел.

— Я просто хотел немного понять по датам. Мысль же в том, чтобы Лея поступила в университет, так? Нужно посмотреть общежитие. Я подумал отвезти ее в Брисбен на денек, показать ей кампус… Может, это ее замотивирует. Но сначала хотел с тобой посоветоваться.

— Черт, отличная идея.

— Мы поедем в конце следующего месяца.

— Думаешь, все будет хорошо?

— Что ты имеешь в виду?

— Что игра стоит свеч. Моя работа в Сиднее. Лея пойдет в университет и будет жить дальше с планами на будущее, как и до… этого.

— До аварии, — уточнил я.

— Ты понимаешь, что я хотел сказать.

— И почему не говоришь?

— Что? — Оливер нахмурил лоб.

— Не говоришь прямо. Ты говоришь с Леей о родителях?

— Нет. — Он отнял у меня сигарету. — Я не думаю, что это уместно. У нее был плохой период, Аксель, она не могла это принять, было сложно…

— Если она с этим не столкнется, то никогда не переживет.

Оливер потряс головой, немного разозлившись.

— Какого черта ты требуешь этого от меня? Я три недели в месяц провожу за сотни километров отсюда, и сейчас, когда ей полегчало, ты хочешь, чтобы я снова окунул ее в дерьмо. Еще несколько месяцев назад она даже не подходила к тому, что могло ей напомнить о родителях. Так что нет, я не хочу упоминать их, не хочу, чтобы она чувствовала себя плохо и страдала.

— Но, Оливер…

— Тебя не было в этой машине.

— Тебя тоже.

— Именно. В этом и разница. А она была.

Он встал, и я потянулся за ним на террасу. Мы обычно не ссорились, как минимум по серьезным вопросам. Однажды в университете, пьяные, мы подрались и разбили друг другу носы в кровь. На следующее утро даже не смогли вспомнить почему. Кажется, из-за девчонки или подставки под бокал в баре, где мы отдыхали. Ничего серьезного, иначе мы запомнили бы.

— Подожди, Оливер! — Я схватил его за плечо.

— Прости, просто…

— Что такое?

— Все совсем иначе… — Он провел рукой по волосам. — Не только Лея. Моя жизнь тоже. Я даже не знаю, чем займусь, когда закончу работу в Сиднее и вернусь сюда…

— Что ты хочешь сказать?

Он прикусил губу.

— Бега будет там. И если все будет хорошо, то Лея останется жить в Брисбене. Не знаю, имеет ли смысл возвращаться в Байрон-Бей просто так. Не знаю, смогу ли я быть таким, как раньше…

Я хотел сказать: «Мы твоя семья», но слова застряли у меня в горле. Я понял, как он себя чувствует, возможно, он уже не принадлежал ни одному месту. Прежде чем я успел что-то сказать, Оливер замолчал, быстро обнял меня и попрощался, стащив сигарету и заправив ее за ухо.

Я чувствовал напряжение и беспокойство, снова рухнул на ступеньки и снова закурил. Я наблюдал за дымом и вспоминал, что сказал его сестре пару дней назад. Что я трахнул бы ее пальцами. Что я мог думать только об ее губах. Я закрыл глаза и глубоко вздохнул. Я терял голову. Именно так.

Я терял голову из-за нее.

65

Лея

Однажды теплой осенней ночью я думала о лекции, которую проводили в нашей школе на тему принятия решений, выбора пути и будущего. Впереди еще был целый год, но я давно знала, чем хочу заниматься.

Отец сидел на цветном кресле и улыбался.

— Ты точно этого хочешь? Если тебе захочется заняться чем-то еще…

— Например, чем? — засмеялась я.

— Стать астронавтом, например.

Я покатала во рту леденец.

— Или тестировщиком сладостей. Это бы у меня здорово получилось.

— Тренером по дайвингу, тебе это нравится, не так ли?

— Да, очень. Но я решила. Хочу рисовать. Я буду изучать изящные искусства.

Отец снял очки и протер стекла кусочком рубашки. Я увидела, как в его живых маленьких глазах проскочил огонек гордости.

— Ты, как никто другой, знаешь, что это сложный и тяжелый путь, но ты молодец, Лея, и мы с мамой тебя поддержим во всем, ты же это знаешь, правда?

— Знаю.

Я встала и обняла его очень-очень крепко.

66

Аксель

Тишина. Абсолютная тишина. Как будто это совсем другой дом. Я устал и отложил работу. И не знаю, почему я это сделал, это плохо, но, даже несмотря на это… даже несмотря на это, я встал, открыл дверь комнаты Леи и принялся обшаривать ее в поисках тетрадки, которую она весь месяц носила под мышкой. Я хотел посмотреть ее. Мне нужно было посмотреть ее.

Я переворачивал ящики и не обращал внимания на чувство вины в груди. Но ничего не нашел. Только смятую бумажку. Я сел на кровать, разглядывая свой рисунок на конверте с билетами, который подарил Лее много лет назад на день рождения. Один из редких случаев, когда я рисовал по своему желанию, не на заказ. Я посмотрел на красные и круглые щеки, на огромные глаза, на косичку на плече и на карандаш, который она держала в руке, улыбаясь.

Смутившись, я убрал рисунок в ящик.

Август (зима)

67

Аксель

Лея вернулась, а с ней избегающие взгляды, тишина, полная невысказанных слов, которые витали в воздухе, напряжение и безопасная дистанция. Или так жил я: беспокойный и все время начеку, пытаясь понять, что я чувствую, что происходит…

Несмотря на то что я провел с Леей половину жизни и она была маленькой, практически младшей сестрой, я не мог игнорировать, что она выросла и что при случайной встрече на улице я бы охотно пофлиртовал с ней, не обращая внимания на десять лет разницы. Разделяло нас не это. Наши барьеры — то, что мы друг друга знали, жизнь, которую мы вели до этого момента, то, что желать ее было чем-то запретным.

И я не мог отрицать: я хотел ее. А еще я любил ее. Я всегда ее любил, с того момента, как она родилась. Лея могла попросить меня о чем угодно, и я сделал бы это с закрытыми глазами. Это не физический порыв, это нечто большее. Я скучал по Лее, когда она уходила, я хотел познакомиться с девушкой, которой она была сейчас, а не с воспоминанием о ней, о годах, оставшихся позади. Я сходил с ума от необходимости разделять чувства: желание страстно целовать ее и спокойствие, которое я чувствовал по ночам на террасе, пока мы болтали или слушали музыку. Очертания обнаженной Леи и изгиб ее бедер на контрасте с маленькой девочкой, бегающей по саду и выкрикивающей мое имя детским и пронзительным голоском…

Когда все поменялось? В какой именно момент она перестала быть невидимкой для меня и заполнила каждый угол, все свободное пространство в моей голове?

— Все в порядке? — Она села на гамак.

Нет, не все. Ничего подобного. Я глубоко вдохнул.

— Да, пойду заварю чай. Хочешь?

Она весело посмотрела на меня и подняла бровь.

— Ты перестанешь меня спрашивать? Уже полгода это делаешь.

— Не знаю, возможно, если ты согласишься.

— Ладно. Сделай мне. Покончим с этим.

Я зашел в дом, улыбаясь и качая головой. Поставил чайник на огонь, подождал, пока вода закипит, затем вышел на террасу, более собранный, снова чувствующий себя самим собой, и сел напротив Леи на деревянный пол. Лея сморщила нос, осознав обозначенную дистанцию. Она глотнула чай.

— Неплохо. Немного горько.

Я закурил.

— Как в школе?

— Хорошо, как всегда.

— Я рад.

— Что с тобой? Ты такой странный.

— Просто немного устал. Скоро пойду спать. — Я глубоко затянулся и допил чай. — А ты? Выглядишь… иначе.

— Может, и так, — ответила она.

— В каком смысле?

— Ты помнишь, несколько месяцев назад я сказала тебе, что мне страшно не обрести снова желание жить?

Ох, конечно же, я помнил, потому что я был эмоциональным самоубийцей, который сказал: «Живи моими эмоциями, Лея», не думая о проблемах. Я кивнул.

— Сейчас страх ушел. И это освобождает. Как будто пазл складывается…

Я нахмурился, что не укрылось от Леи.

— Что такое? Ты не согласен?

— И да и нет.

— Почему?

— Потому что это шаг вперед, но тебе не нужно останавливаться. Ответь мне на один вопрос, Лея. Как ты думаешь, что проще: игнорировать боль, убрать ее, сделать вид, что ее нет, чтобы каждое утро вставать с улыбкой, или встретиться лицом к лицу с болью, пережить ее, понять и учиться заново улыбаться потихоньку?

Я закурил еще одну сигарету, чтобы унять руки и не броситься к Лее, успокаивая и согревая в объятиях.

— Ты черствый, — прошептала она.

— Наоборот, если бы я сказал тебе: да, все хорошо уже…

— Чего ты добиваешься, Аксель? — она повысила голос.

— Ты знаешь…

— Неправда.

— Чтобы ты это приняла.

— Что?

— Что они мертвы, Лея. Но даже если их сейчас нет, не нужно притворяться, что их никогда не было здесь, с нами. Мы можем, нет, мы обязаны говорить о них, вспоминать их. Ты так не считаешь?

Лея сдержала слезы и встала. Я опередил ее и схватил за запястье, прежде чем она зашла в дом.

— Помнишь картину, на которой твой папа нарисовал луг, полный цветов и жизни? В правом углу были скарабеи с вскрытыми брюхами, и внутри он нарисовал маргаритки. Я много лет спрашиваю себя почему. Однажды я попросил его объяснить, и он рассмеялся. Это было вот прямо тут, понимаешь? На этой террасе, с пивом в руках, в один из тех вечеров, когда он приезжал навестить меня и поболтать.

— Зачем ты все это мне рассказываешь?

— Не знаю. Потому что я часто о них вспоминаю, каждый день, но мне не с кем о них поговорить. И мне бы хотелось, чтобы это была ты, Лея, кому можно сказать любую мысль, которая взбредет мне в голову, не обдумывая заранее каждое слово.

У нее дрожала нижняя губа.

— Почему мне все еще так больно?

— Иди сюда, милая.

Я крепко обнял ее, пока она всхлипывала у меня на груди. Я попросил ее, чтобы она плакала, чтобы выпустила все, не сдерживала боль. Она поделилась ей со мной, вцепившись в мою спину. Я закрыл глаза и подумал, что это был один из самых настоящих моментов моей жизни.

68

Лея

Однажды в школе девчонка на пару лет старше попыталась совершить самоубийство, потому что кто-то из одноклассников смеялся над ней, а лучшая подруга называла шлюхой в коридорах и писала то же самое на парте. Я помню, какое впечатление это произвело на меня, — может быть, из-за возраста, может, потому, что всех учеников собрали в актовом зале. В тот день, пока директриса говорила об уважении, духе товарищества и эмпатии, я услышала, как девочка сзади сказала другой, что оно того не стоило. Я повернулась и пронзила ее взглядом. Она опустила голову и не осмелилась посмотреть мне в глаза. Именно так ведут себя люди, осуждающие других, и делают это они, чтобы скрыть собственную неуверенность.

Спустя несколько лет я подумала об этом. О разных способах, как человек проживает один и тот же факт. Некоторые девочки на насмешки отвечали пренебрежительным взглядом и показывали средний палец. Другие же плакали или превращались в невидимок. Кто-то не мог это вынести и менял школу.

Невозможно знать, как прожить эмоцию, пока она тебя не накроет и ты не прочувствуешь все на собственной шкуре. Если бы меня тогда спросили, я бы ответила, что я сильная, я бы встретилась с болью лицом к лицу и жила бы нормальной жизнью, а также что никогда не позволила бы себе превратиться в тень, которая едва разговаривает, видит мир в черно-белом цвете и ходит из угла в угол в наушниках.

Но иногда мы ошибаемся. Мы спотыкаемся.

Иногда мы не знаем себя так, как думаем.

Иногда… иногда жизнь непредсказуема…

69

Аксель

В первую неделю августа Лея договорилась с друзьями прогуляться вечером. Я спросил, могу ли я ее подвезти до пляжа. Я остановился напротив кафе-мороженого, которое она мне указала, и изучил трех ребят, ждавших ее рядом с Блэр. У двоих до сих пор подростковые прыщи. Я посмотрел, как Лея пошла по улице, а я остался и как идиот смотрел ей вслед, пока не понял, что выглядел еще большим ребенком, чем они все, вместе взятые, и надавил на педаль газа.

Я остановился у семейного кафе. Джастин поздоровался.

— А что с лицом?

— Это ты мне говоришь? — пробормотал я.

— Нет, невидимому клиенту, который зашел за тобой следом. Да, Аксель, тебе, у тебя лицо, как будто у тебя запор или что-то подобное. Все хорошо?

— Да, не сделаешь мне кофе?

— Зависит от того, как ты меня попросишь.

— Джастин, пожалуйста.

— Так-то лучше.

Он подошел к кофемашине и спустя минуту протянул мне напиток вместе с чизкейком. Я отправил в рот кусок торта.

— О, посмотрите, кто тут у нас. Рад видеть тебя, чувак. — Папа вышел из кухни и сжал мне плечо. — Как работа? Много заказов?

— Лучше не трогай его, он в плохом настроении, — вмешался Джастин.

— Может, закроешь рот?

— Эй, больше позитива, — улыбнулся папа.

На нем была футболка с надписью «Я девственник, клянусь своими детьми». Когда он вскарабкался на барный стул рядом со мной, я едва удержался от смеха.

— У тебя круги под глазами, плохо спишь?

— Пара плохих ночей.

— Хочешь обсудить это со своим стариком?

— Папа… — Я закатил глаза.

— Ладно, чувак. Ничего.

Он встал, не переставая улыбаться, и сказал Джастину, что пойдет кое-что купить и вернется через пару часов. На двери зазвонил колокольчик.

— Мамы нет? — спросил я.

— К счастью, у нее собрание по поводу грядущей ярмарки. Ну ты же понимаешь, она добровольно вызвалась приготовить и привезти двадцать-тридцать пирожных. Ничего нового.

— Ты пытался с ней поговорить?

— Да, но бесполезно. Она не слушает меня.

— А папа? — Я доел торт.

— Папа… сделает все, что она ему скажет.

— Не понимаю.

— Когда-нибудь поймешь, Аксель. — Джастин протер тряпкой барную стойку и забрал у меня пустую тарелку. — Он ее любит. Обожает. Если ты влюблен, ты можешь ради этого человека делать не очень хорошие вещи и ставить этого человека превыше своих желаний. Это сложно.

— Почему ты так говоришь?

— Как?

— Как будто я никогда не влюблялся.

— Потому что я тебя знаю, и ты никогда не влюблялся.

— Да что ты вообще знаешь? Я встречался с кучей девушек и…

— И никто из них не смог заставить тебя перестать думать только о себе, — прервал он меня. — Это другое, Аксель. Быть с кем-то связанным, проходить через трудные ситуации. Что ты об этом знаешь? Брак — это сложно. Знаешь, там столько тонкостей. Не все так, как в первый год, когда ты витаешь в облаках и жизнь кажется идеальной.

— У вас с Эмили, случайно, нет проблем?

— Нет, конечно, нет. — Он засомневался. — Ну обычные. Мало времени для себя. Много нервов с детьми. Все как у всех, думаю.

— Можешь оставить их со мной как-нибудь, если хочешь.

— Чтобы ты разрешил им изрисовать стены? — пошутил брат.

— Я классный дядюшка, что поделать!

Джастин посерьезнел.

— И кстати, обращай больше внимания на папу.

— В каком смысле?

— Ты правда не понимаешь? Папа уже долгое время пытается привлечь твое внимание. Когда Дуглас был жив… ну, он принял ситуацию и отошел в сторону.

— Какую ситуацию?

— Что ты как будто сблизился с другим человеком, что ты общался с Дугласом как с отцом, которого тебе хотелось бы иметь.

Это не так. Совсем не так. У меня побежали мурашки. С Дугласом мы понимали друг друга с одного взгляда, мы идеально подходили друг другу.

— Я бы никогда не заменил папу никем.

Мой брат скривился и ушел на кухню что-то готовить. Я еще на минуту задержался, обдумывая его слова, а затем пошел к машине. Я провел пальцем по шву на руле. Я никогда не видел такого выражения лица у Джастина, как сейчас. Потом я включил зажигание и выкинул все из головы.

Я медленно ехал по улицам Байрон-Бея и вернулся к кафе-мороженому, где оставил Лею. Она все еще сидела на террасе за столиком. Кажется, прислушивалась к тому, что говорил парень рядом с ней. Я минутку понаблюдал за ней, а потом нажал на клаксон. Она повернулась, когда я снова погудел, и, увидев меня, улыбнулась. Широкой улыбкой, одной из тех, что освещали раньше ее лицо, а сейчас наполняли мою грудь странным и непонятным чувством.

— Ты хорошо провела время? — спросил я, когда Лея села в машину.

— Да, фисташковое мороженое — моя страсть.

— Подумай, чем займешься в эти выходные.

— Мм, планы? Думаю, тем же, чем и всегда. Утром — море, днем — сиеста. Да, было бы здорово, мы никогда не спим днем. Хочу порисовать вечером под музыку на террасе и отдохнуть перед экзаменом в понедельник. Что думаешь?

Этот план показался мне, черт возьми, самым потрясающим в мире.

— Отлично. Тогда так и сделаем.

70

Лея

Солнечные зайчики слепили меня, и мне пришлось поднести руку ко лбу, чтобы увидеть, как Аксель катался на волнах, спускался по ним, а затем оставил одну из них позади и упал с доски. Несколько секунд спустя он выплыл и лег на спину на воду с закрытыми глазами. Я смотрела на него, и у меня теплело на душе. Аксель посреди моря в нежном свете восходящего солнца. Он так хорошо вписывался в этот пейзаж. Как будто был создан для него: это место, дом, дикая растительность вокруг пляжа…

Я подплыла к нему на доске для серфинга.

— Что ты делаешь? — спросила я.

— Ничего, просто… не думаю.

— И как это сделать?

— Брось доску и плыви сюда.

Я подплыла к Акселю. Слишком близко. Гораздо ближе, чем мы были друг к другу на той неделе, когда он избегал меня, а я мирилась с этим, чтобы не лишать его свободы. Капли воды блестели на его ресницах и полуоткрытых влажных губах.

— Давай, ложись, притворись мертвой.

Я послушалась и легла на воду перед ним. Ни облачка на ярко-синем небе.

— Думай только о том, что тебя окружает: о море, о моем голосе, о воде… Закрой глаза, Лея.

Так я и сделала. Я почувствовала себя легкой, невесомой.

Я почувствовала спокойствие, бесстрашие…

Как минимум до тех пор, пока Аксель до меня не дотронулся. Тогда я вздрогнула, потеряла концентрацию и забарахталась в воде. Легкое прикосновение к щеке, но без причины, неожиданное.

Аксель глубоко вздохнул.

— Давай домой?

Я кивнула.

Больше в тот день мы ничего особенного не делали. Я немного поспала днем после еды в гамаке и проснулась от настойчивого мяуканья кошки: она сидела на деревянном полу и не отводила от меня взгляда. Я встала, зевая, и пошла посмотреть еду. А потом смотрела, как она все съела, вылизалась и ушла в сторону кустов вокруг дома Акселя.

Я вытащила на террасу вещи и достала краски. Черный тюбик, серый, белый. И красный.

Аксель проснулся спустя какое-то время, когда я уже погрузилась в рисование. Он немного посидел рядом с сигаретой в руках и зевая, его волосы были взъерошены, а на щеке остались следы от простыни. Мне захотелось поцеловать его прямо тут, стереть эти следы губами, а затем… затем я отвела взгляд, потому что Аксель говорил, что такого не будет, и я понимала, но с каждым разом мне было все страшнее совершить какую-нибудь глупость, потому что я хотела… хотела его.

— Что рисуешь? — Он затянулся.

— Еще не знаю.

— Как такое возможно?

— Потому что я просто… просто отдаюсь процессу.

— Я не понимаю, — сказал он, рассматривая бессмысленные линии, которые я медленно выводила, просто думая о том, как приятно рисовать, смешивать краску, чувствовать ее. Он расстроенно скрестил руки на груди. — Как ты это делаешь, Лея?

— Это абстракция. Нет никакого секрета.

Аксель потер подбородок, и впервые в жизни, казалось, ему не нравилось то, что он видел. Но я думаю, дело не в картине, а в его внутреннем блоке, невозможности понять самого себя. Я еще немного порисовала без ограничений и целей, просто наслаждаясь вечером и темнеющим ночным небом. Когда застрекотали сверчки, я вымыла кисти и пошла помогать Акселю с ужином.

Мы готовили его вместе. Пирог из картошки, сои и сыра в духовке, одно из любимых блюд Акселя. Мы ели его в тишине за столом в форме доски для серфинга в гостиной, время от времени болтая о пустяках — например, что кошка заходила этим вечером или что нужно на этой неделе съездить за покупками.

Я убрала тарелки, пока Аксель заваривал чай.

В ту ночь Аксель не пошел на террасу, как обычно, а сел на пол перед проигрывателем и достал кучу виниловых пластинок. Я села рядом с ним со скрещенными ногами, босиком.

Он отложил пару дисков и улыбнулся.

— Это лучшая обложка в мире.

Он поднял ее, и я сглотнула слюну при виде цветной картинки — четыре участника группы рядом с желтым названием: The Beatles. Yellow Submarine.

Аксель поставил пластинку, и зазвучал наивный ритм, голос среди звука волн, а Аксель задвигал пальцами в такт. Он весело улыбнулся во время припева, не понимая, что для меня значит песня, что каждое «мы все живем на желтой подводной лодке» означало «я тебя люблю», застрявшее у меня в горле.

Сердце выпрыгивало из груди, но я не удержалась от смеха, когда Аксель лег на пол и начал подпевать.

— Ты ужасно поешь, Аксель.

Все еще улыбаясь, я легла рядом с ним. Он повернул ко мне голову. Мы были так близко, что меня щекотало его дыхание. Его взгляд спустился до моих губ и задержался там на несколько напряженных секунд. Он резко сел и снова стал рыться в виниловых пластинках, а затем мне показал одну.

— Abbey Road? — предложил он.

— Нет! Эту нет. Просто…

— Давай, это моя любимая.

Я еще раз посмотрела на легендарную обложку, на которой Beatles идут по пешеходному переходу. Я тоже обожала этот альбом, но песня номер семь… я не слушала ее с тех пор и не хотела, всегда ее пролистывала, всегда. В конце концов я кивнула в знак согласия, и Come Together наполнила гостиную, а за ней Something.

Мы болтали некоторое время, лежа рядом друг с другом. Я слушала Акселя завороженно, пока он рассказывал про Поля Гогена, одного из своих любимых художников, про его синтетический стиль и цвета. Его главной работой была картина «Откуда мы пришли? Кто мы? Куда мы идем?», и он написал ее перед попыткой самоубийства. А еще Акселю нравился Винсент Ван Гог, и, пока играла Oh! Darling, а он дурачился и пел, я поняла, что никто из этих художников не достиг успеха в жизни и что они оба были немного сумасшедшими.

— А тебе? Кто тебе нравится? — спросил Аксель.

— Многие. Очень многие.

— Давай, назови мне кого-нибудь.

— Моне для меня особенный, и мне нравится одна его цитата.

— Какая?

— «Причина для меня вторична, я хочу писать то, что существует между причиной и мной», — повторила я по памяти.

— Хорошая фраза.

— Но ты всегда хочешь знать, в чем смысл! Ты все время спрашиваешь: «Что это значит, Лея? — я спародировала его низкий и хриплый голос. — Что это за красная точка тут? Что ты хочешь сказать этой линией?»

— Не могу этого не делать, я любопытный.

Я замолчала, расслабилась и уставилась в деревянные балки на потолке. Какой идеальный момент: быть рядом с ним, проводить субботу на море, между рисованием и музыкой, готовить вместе, делать все, что нам придет в голову… Я хотела, чтобы так было всегда.

И именно тогда зазвучали первые аккорды. Они были слабые, едва слышные, но я могла узнать их в любом уголке мира. Here Comes the Sun. Я тут же напряглась, оттолкнулась от пола, чтобы подняться как можно быстрее и снять иголку с дорожки, но Аксель не пустил меня. Он обхватил меня с двух сторон и напугал. Я попыталась сбежать, но он не давал, обнимая и прижимая к себе.

— Мне жаль, Лея.

— Не делай это со мной, Аксель. Я не прощу тебе.

Мелодия усиливалась, окутывая нас.

Он обнял меня сильнее.

Я зашевелилась, я хотела уйти, убежать…

71

Аксель

Я прижимал ее к полу и задрожал, увидев ее в таком состоянии, такую страдающую, разбитую. Мне казалось, эти эмоции проходят через меня каким-то образом, я как будто чувствовал ее в своем теле. Лея отталкивала меня со всей силой, пока песня лилась вокруг нас. Часть меня хотела отпустить ее, другая — которая думала, что я делаю все правильно и что это ради ее блага, — заставляла решительно прижимать ее к себе. Я убрал ей волосы со лба, и она затряслась, рыдая.

— Ну все, все. Успокойся, — прошептал я.

Мелодия подошла к финалу, а Лея рыдала. Как будто боль рождалась внутри и выходила наконец наружу.

Here comes the sun, here comes the sun.

Я ослабил объятия, когда песня закончилась. Лея все еще дрожала, а слезы текли по щекам. Я вытер их рукой, и Лея закрыла глаза. Как объяснить ей, что не удастся всегда избегать болезненных воспоминаний, что нужно столкнуться с ними лицом к лицу, как убедить ее, что у боли есть чему поучиться и иногда это необходимо…

Я отпустил Лею, и она встала.

Затем я услышал, как закрывается дверь ее спальни.

Я остался один, пока пластинка, которую она так и не смогла остановить, продолжала крутиться. Я хотел выйти на террасу покурить и успокоиться перед сном, например. Или послушать еще музыку, пока не придет сон.

Но я не сделал ничего из этого.

Я встал и пошел в ее комнату и зашел без стука. Лея лежала на кровати, замотавшись в одеяла, и я подошел, а затем лег рядом с ней. Ее нежный и сладкий запах взволновал меня. Я проигнорировал здравый смысл, когда поднял руку, обнял ее за талию и прижал к себе, злясь, что она была ко мне спиной и я не видел ее лица.

— Прости меня, милая…

Она снова всхлипнула. В этот раз уже не так сильно.

Я прижимал руку в районе ее солнечного сплетения, а ее растрепанные волосы щекотали мне нос. Я только хотел, чтобы она перестала плакать, и в то же время — чтобы продолжала, чтобы позволила выйти всему, что внутри…

Я лежал с ней в темноте, пока она не успокоилась. Дыхание стало ровным, я понял, что Лея уснула, и подумал, что мне стоит уйти и оставить ее одну. Подумал… но не сделал. Я остался еще на какое-то время рядом с ней, но в какой-то момент, должно быть, уснул. Когда я снова открыл глаза, солнечный свет проникал сквозь маленькое окно комнаты.

Лея обнимала меня, ее ноги обвивали мои, а руки лежали у меня на груди. У меня чуть не выпрыгнуло сердце. Я посмотрел, как Лея спит в моих объятиях, пробежал глазами ее спокойное лицо, круглые щеки и веснушки, появившиеся от солнца на ее вздернутом носике.

Я почувствовал дрожь в животе.

Я хотел поцеловать ее. И все. Я испугался, потому что это не имело ничего общего с желанием. Я представил, как делаю это. Наклоняюсь и трогаю ее губы своими, облизываю их языком медленно, чувствую их вкус…

Лея зашевелилась беспокойно, заморгала и открыла глаза. Она не отодвинулась, только задрала подбородок и посмотрела на меня. Я задержал дыхание.

— Скажи, что не ненавидишь меня.

— Я тебя не ненавижу, Аксель.

Я поцеловал ее в лоб, и мы лежали обнявшись, молча в тишине утра. Лея положила голову мне на грудь, я перебирал пальцами ее волосы и пытался сохранить контроль.

72

Лея

Тогда был солнечный день, несмотря на редкие облака. Я знаю, потому что по пути в Брисбен я прилипла лбом к окну на заднем сиденье машины и думала о том, какой красивый кобальтовый цвет неба. Я мысленно подбирала краски, чтобы передать его тональность…

— Нервничаешь, милая?

— Ну так… — Я поднесла руки к шее, снова осознала, что забыла наушники дома, и спустилась пальцами по ремню безопасности. — Пап, можешь переключить эту песню?

Он это сделал, и заиграла Octopus´s Garden.

Мы ехали в галерею знакомого моих родителей. Две недели назад он заезжал к нам и заинтересовался одной моей картиной, висевшей в гостиной. Он собирался организовать небольшую выставку молодых талантов, и мы ехали на встречу с ним в Брисбен — познакомиться с его партнерами и показать другие мои работы.

— Мы можем поесть, как закончим, я знаю местечко рядом с галереей, где делают лучшие омлеты из всего, что только можно представить: с грибами, с креветками, с беконом, со спаржей… — Мама сказала, что поняла, что имеется в виду под «из всего», папа засмеялся, а я попросила поставить следующую песню. Here comes the sun. Here comes the sun.

— Обожаю эту песню! — я стала оживленно подпевать ей.

— Хороший вкус наследуется, — ответил папа.

Он посмотрел на меня в зеркало заднего вида и подмигнул. Я улыбнулась. Секунду спустя, всего одну, весь мир застыл и перестал вращаться. Песня внезапно сменилась оглушающим шумом сминающегося кузова машины, который просверлил мне уши. Машина кувыркалась и кувыркалась, а у меня в горле застрял крик, который так никогда и не вышел наружу. Я только увидела зеленый мутный след, который означал, что мы вылетели с шоссе. А потом… только тишина. Затем… только неизмеримая пустота.

У меня болело все тело, кровоточила губа, а во рту был металлический привкус крови. Я не могла шевелиться. Я сглотнула, словно у меня в горле застрял камень. Я не могла видеть маму, но папу — да, его окровавленное лицо, дырку в голове…

— Пап… — прошептала я, но никто не ответил.

73

Аксель

В ту неделю я оставил ее наедине с болью зализывать раны.

Лея молча уходила в школу по утрам, а я, опираясь на деревянные перила, смотрел, как она удаляется. Затем я выпивал второй кофе, работал и считал минуты до ее возвращения. Мы обедали практически молча, она была немного отстраненной, а я следил за каждым ее жестом.

Мне не нужно было говорить с ней, чтобы все больше узнавать ее с каждым днем, чтобы видеть, как она приходит в себя потихоньку, собирает осколки с пола, убирает их в карман, а затем старается сопоставить и соединить в одно целое снова. Я бы помог, если бы она попросила, но иногда есть путь, который ты должен пройти сам.

74

Лея

Это было освобождающе, и тяжело, и больно.

Это было возвращение назад, в тот момент, вспомнить его, столкнуться с ним лицом к лицу, перестать видеть это как что-то нереальное или далекое и принять случившееся. Со мной. С нами. Что однажды какая-то женщина уснула за рулем после двенадцатичасовой смены в больнице и врезалась в нашу машину. Что мои родители умерли из-за этого. И особенно — что они не вернутся. Это реальность. Моя жизнь сейчас.

75

Лея

— Не хочешь в эту субботу поехать в Брисбен?

— Зачем? — Я посмотрела на Акселя, лежавшего в гамаке.

— Мы уже это обсуждали: посмотрим университет, кампус, прогуляемся…

— Не знаю… и я уезжаю в воскресенье.

— Мы вернемся рано. Давай, соглашайся.

Он улыбнулся, и я не смогла отказать. Спустя три дня мы сидели в машине по дороге в город. Дорога занимала почти два часа, поэтому я сняла сандалии, расслабилась и включила радио, где вещала программа местных новостей. Аксель спокойно вел машину, одна его рука опиралась на окно, вторая лежала на руле. На нем были солнцезащитные очки и хлопковая рубашка с принтом пальмы в центре груди. Я вспомнила, как спала прямо там, прижавшись к нему и обнимая его, вспомнила тепло, исходившее от него. Вот бы так могло быть всегда…

Я отвела взгляд и посмотрела на многообразие цветов за окном: зеленые листья деревьев, серый асфальт и кусок синего неба, видневшийся в зеркале заднего вида. Мир был слишком прекрасен, чтобы не хотеть нарисовать его.

— О чем думаешь? — Аксель сделал потише радио.

— Ни о чем. О цветах. Обо всем.

— Немного двусмысленный ответ.

Он засмеялся. Я обожала звук его смеха.

Мы молчали почти все время до приезда в Брисбен. Город нас встретил своими широкими зелеными улицами. Аксель подъехал к университету, и я почувствовала странное ощущение в животе, потому что я нервничала от вида всего этого и от мысли, что, возможно, через полгода я буду тут одна и вдали от всего, что знаю и люблю.

— Готова? — Он уже припарковался.

— Не знаю.

— Пойдем, я знаю, что готова. — Аксель вышел из машины, обошел ее и открыл дверь пассажирского сиденья, а затем протянул мне руку. Я вложила в нее свою, и он мягко потянул. — Открой ум, Лея. И думай обо всем, что ты хотела делать раньше, ладно? Ты должна это сама себе.

Я в тишине последовала за ним, и мы обошли кампус. У Акселя заблестели глаза от воспоминаний своих студенческих лет. Он показал кафе, где обедал с однокурсниками, кусочек газона под деревом, куда сбегал с лекций почитать с сигаретой в зубах. Он рассказал мне занятные байки о преподавателях и о том, что происходило с ним в этом месте, полном историй.

Люди, с которыми мы сталкивались, казались спокойными, студенты с материалами для рисования входили и выходили из аудиторий или прохаживались по коридорам. Я сглотнула, вспоминая, как представляла себя здесь, полную желания захватить весь мир, изображать, чувствовать, показывать…

— Все хорошо, Лея?

Я кивнула.

— Пойдем перекусим.

Мы сели в кофейне и заказали вегетарианские сандвичи и пару напитков. Ели в тишине. Я не переставала оглядываться, проникаясь атмосферой, смехом за соседним столиком, парнем, который рисовал вдали от всех, сидя в углу с наушниками на голове, независимостью, которая, казалось, окутывала всех.

— Я бы хотела быть тут десять лет назад, — прошептала я, — прожить это вместе с тобой, разделить это все… Почему жизнь так несправедлива?

Аксель улыбнулся и наклонил голову.

— Ты не представляешь, какая ты сейчас маленькая девочка.

— Не нужно смеяться, это просто мысль.

Аксель взял меня за запястье, и его большой палец нарисовал пару кругов на моей коже. У меня побежали мурашки.

— Я не в этом смысле. Ты разве не слышала, что мы должны поддерживать своего внутреннего ребенка? Ну вот, не теряй его никогда, иначе от тебя уйдет часть тебя самой. — Его взгляд скользнул к нашим рукам. — Мне бы тоже хотелось… разделить это с тобой. Хотя были бы и плохие моменты, конечно.

— Какие?

— Ты была бы главным ботаником курса, лучшей. А я пытался бы списать у тебя на каком-нибудь экзамене, прогуляв месяц занятий, и, возможно, ты послала бы меня к черту.

Я засмеялась, подвигала пальцами и погладила его руку. Он просто вдохнул глубже, но не отодвинулся. У него были мягкая кожа и короткие мужские ногти.

— Неправда. Я дала бы тебе списать.

— Какая осторожная. И ничего больше? Ты бы не согласилась на свидание?

У меня стоял ком в горле, и я не могла отвести от Акселя взгляд.

— Зависит от твоих намерений.

— Ты же знаешь, они все плохие, милая.

— Есть плохие вещи, которые стоят того.

Его челюсть напряглась, и он резко отпустил меня, проскользив рукой по столу и положив ее на спинку стула.

Вскоре мы встали и убрали подносы с едой. Мы еще немного побродили по кампусу, а затем прогулялись по Саус-Банк. Мы шли по берегу реки, оставляя позади Мост Виктории, и дошли до GoMa, галереи современного искусства, самой большой в Австралии. Павильон сделали так, чтобы гармонично вписать природу и архитектуру, органично используя место у реки. Потрясающая атмосфера.

Не знаю, сколько часов мы провели внутри, но они пролетели в одну секунду. Я восхищалась каждой работой, обращая внимание на цвета, текстуры и объемы у каждой детали. Иногда Аксель исчезал, и я находила его в других залах, задумчивого и терпеливого. Он не подгонял меня, пока я не сказала ему, что уже достаточно на сегодня и что пора ехать.

Мы вернулись пешком к машине. Аксель положил руки на руль, как только мы оказались внутри.

— Хочешь прогуляться или поедем домой?

— Твои предложения?

— Отвезти тебя куда-нибудь просто так.

— Ничего плохого не произойдет?

— Надеюсь, нет, — прошептал он тихо.

Его взгляд пробежался по моему лицу и задержался на губах. У меня бешено забилось сердце. Он тряхнул головой и завел машину. Я подумала о том, что читала какое-то время назад статью, где были собраны слова, объясняющие понятия, которых нет в нашем языке. Mamihlapinatapai в языке ямана означало «взгляд между двумя людьми, каждый из которых ждет, что другой сделает что-то, чего оба хотят, но никто из них не может найти в себе силы начать».

76

Аксель

Я вел машину молча по городу, который так хорошо знал и в котором столько всего произошло. Меня наполняли воспоминания, и во всех присутствовал Оливер, лучший из друзей, который никогда не воспринимал серьезно мой идиотизм и дурачество и просто игнорировал меня или не обращал внимания.

И вот он я, с его сестрой на соседнем сиденье, стараюсь перестать хотеть ее, желать большего, чувствовать себя так рядом с ней.

Уже стемнело, когда я остановился в шумном районе площади Стенли-стрит, где по выходным проходил блошиный рынок: лавки с эксклюзивной одеждой в эклектичном стиле, созданной активно развивающимися частными мастерами, ювелирные украшения ручной работы, произведения искусства, антиквариат, фотографии…

На улице вживую играла группа. Лея казалась счастливой, останавливалась у каждой лавочки и разглядывала все, что привлекало ее внимание. Я был слишком занят, смотря на нее, чтобы думать о чем-то еще.

Я не переставал задаваться вопросом, как я не замечал ее раньше. Ее. Девушку, в которую она превратилась. Или же… или я не хотел замечать ее.

— Тебе нравится? — Лея примерила кольцо.

— Да, купи его.

Она заплатила, мы еще немного погуляли, пока у меня не забурчало в животе, и мы решили поужинать. Мы пошли в ресторан, где делали лучшие вегетарианские бургеры в мире.

— Да, действительно вкусно, — признала Лея.

— Естественно. Скажи, что думаешь об этом всем.

— Об университете? О Брисбене?

— Да, как тебе?

— Мне всегда тут нравилось, но…

— Ты все еще боишься.

— Не могу перестать.

— Послушай, — я положил бургер на тарелку, — ты думаешь, что с другими такого не бывает, Лея? У всех есть свои тараканы. Будет куча студентов, которые, как и ты, в следующем году поступят в университет и будут напуганы, потому что впервые уедут из дома и им придется учиться быть независимыми и заботиться о себе самим.

Лея не спорила и ела с отсутствующим и задумчивым видом.

— Почему ты раньше рисовал, Аксель? Когда учился.

— Ты так и не поняла еще? — Я напрягся.

— Нет, я не понимаю. У тебя был… талант.

— И больше ничего. В этом и была проблема. И она все еще есть.

— Объясни, пожалуйста, — попросила она.

Я наклонился к ней.

— Когда ты поймешь меня, увидишь себя с другой стороны.

Она злобно фыркнула, и мне захотелось засмеяться. Я терпеливо подождал, пока она закончит ужинать, и затем мы прогулялись до популярного бара, где делали огромные коктейли. Было поздно, но мне не хотелось, чтобы этот день заканчивался. Так что я не раздумывал и действовал, как будто это была не Лея, а любая другая девушка. Мы сели на стулья перед барной стойкой. Я взял пиво, а Лее предложил заказать любой коктейль. Она выбрала коктейль с клубникой и нотками лайма.

Тусклые лампы освещали танцпол, а свет синих диодов над барной стойкой не доставал до танцующих.

Я глотнул пиво и облизал губы, затем посмотрел на Лею. Она покраснела.

— Что такое? — спросила она смущенно.

— Я подумал…

— О чем? Удиви меня.

— О тебе. Обо мне. О наших отличиях.

— У нас больше общего, чем ты думаешь, — прошептала Лея.

— Возможно, но мы воспринимаем мир по-разному. Ты смотришь на небо с облаками и видишь грозу. А я смотрю и вижу ясное небо.

Лея сглотнула, а я посмотрел на ее шею.

— И какой из двух вариантов лучше?

— Любопытно, но я думаю, что никакой.

Она засмеялась, и на ее щеках появились ямочки. Мне захотелось поцеловать их. Я затянулся пивом, потому что либо так, либо поддаться искушению, желанию…

— Потанцуешь со мной?

— Серьезно?

— Почему нет? Давай, я не кусаюсь.

«Черт, ты нет, а вот я — да».

Я взял Лею за руку. Мы затерялись на танцполе, среди незнакомцев. Странное ощущение: нас с Леей никто не знал, в этой анонимности все казалось менее значимым.

Я проскользил руками от ее талии до бедер, держа осторожную дистанцию. Заиграла медленная песня, которая много лет спустя будет напоминать мне о ней, The Night We Met. Я ласкал ее только взглядом и испытывал почти физическую боль, потому что этого уже казалось недостаточно.

— Аксель, подари мне это мгновение.

Лея обвила мою шею руками и прильнула ко мне. Я едва переставлял ноги: от ее дыхания и пальцев в моих волосах у меня по коже бежали мурашки. Я наклонил немного голову и поцеловал ее ухо, практически мочку, затем провел губами по линии челюсти и остановился на щеке. Я закрыл глаза, чувствуя мягкость ее кожи (как же, черт возьми, она приятно пахла!), жар ее дыхания. Это объятие, эта песня, этот момент, все это было идеальным.

Я решил поцеловать ее. Решил. И к черту весь мир.

Коснувшись ее губ, я осознал, что грядет катастрофа, лучшая катастрофа в моей жизни.

Я взял Лею за затылок и накрыл ее губы своими. Это был настоящий поцелуй. Не было ни сомнений, ни шагов назад, только мой язык, проникающий ей в рот в поисках ее языка, мои зубы, прикусывающие ее губу, мои руки, опускающиеся к ее щекам. Я как будто боялся, что она оттолкнет меня. Я наслаждался каждым прикосновением, каждой секундой и клубничным вкусом Леи.

Это мгновение стоило возможных последствий.

Лея встала на цыпочки и облокотилась на мои плечи, когда я прижался сильнее к ней, словно ей нужно было опереться на что-то твердое. Я снова прижался к ее губам, потому что думал, что поцелуй меня успокоит, но случилось все наоборот, словно открылись нараспашку двери. Мне необходимо было трогать ее везде. Я опустил руки и схватил ее за попу, прижал ее к себе и потерся о нее…

— Аксель… — ее голос превратился в хрип.

Именно то, что нужно: чертов эротический стон мне на ухо.

Я вдохнул воздух между поцелуями, сгорая от желания, и вместе с Леей начал продвигаться по залу, пока через несколько метров мы не врезались в дверь туалета. Я открыл ее резким толчком, не обращая внимание на парня, выходившего оттуда, и мы проскользнули внутрь. Лея закрыла глаза, она отдалась мне и абсолютно доверилась, только дрожала от моих прикосновений. Мы закрылись в одной из кабинок. Лея застонала, когда я сжал ее грудь ладонью, заглушив прерывистое дыхание глубоким и влажным поцелуем.

Что я делал? Понятия не имею. Ни малейшего.

Я только знал, что не хочу останавливаться. Что я не могу остановиться.

— У меня все вышло из-под контроля, — проворчал я.

— А мне нравится… — Она тяжело дышала и искала мои губы.

Если я ждал, что она нажмет на тормоз, то сильно ошибался. Облокотившись на стену, выложенную плиткой, Лея обвила руками мою шею и потянула к себе, все ближе и ближе, пока мы не начали тереться друг о друга, несмотря на одежду. Это были яростные движения, полные желания. Я бы ее трахнул, если бы на нас не было брюк. Мой член никогда не был таким твердым. Я поискал остаток здравого смысла у себя в голове, но бросил эту затею, когда Лея больно укусила меня за нижнюю губу.

— Черт, Лея… — Я отошел на шаг назад, чтобы просунуть руку ей между ног и поласкать ее через джинсы. Сильно. И быстро. Потому что внезапно мне необходимо стало увидеть ее лицо, когда она кончает, чтобы сохранить это воспоминание навсегда.

Лея застонала, а я держал ее за талию свободной рукой. Она выгибала спину в оргазме с закрытыми глазами и приоткрытыми губами.

Я поцеловал ее. И затем потихоньку отпустил…

Лея посмотрела на меня, ее грудь взволнованно вздымалась, щеки раскраснелись, а в глазах стояли вопросы, на которые я не мог ответить. Я вздохнул, пытаясь успокоиться, и обнял Лею, прижимаясь головой к ее щеке. Звуки постепенно возвращались к нам, как будто до этого момента музыки и голосов людей не существовало.

— Поехали домой, Лея.

Я взял ее за руку и потащил к выходу из туалета. Свежий ветер немного привел меня в чувство. Я все еще был возбужден, а сердце нервно колотилось в груди, как будто предупреждая меня о том, что я пересек черту. Я знал, что уже нет пути назад, что это никто не мог поправить, ни я, ни она.

В машине тишина стала напряженной. Я положил руки на руль и глубоко вдохнул.

— Ты жалеешь, — прошептала она. В ее голосе слышалась боль.

Я взял ее за подбородок и медленно поцеловал, забирая с собой соленый вкус слез на ее губах. Я отодвинулся, чтобы вытереть ей лицо.

— Клянусь, нет. Дай мне просто пару часов, чтобы все осознать.

— Ладно. — Она улыбнулась. Только мне.

Я снова поцеловал ее, прежде чем тронуться.

Всю обратную дорогу мне всего не хватало: света на дороге, звуков голоса, кроме прерывистого дыхания Леи, уснувшей рядом со мной. Я остался наедине со своими мыслями, смущенный и обалдевший. Я припарковался на дороге. Единственное, что было очевидно, — это то, что я чувствовал что-то к Лее и что отрицать это было идиотизмом.

Может быть, поэтому я открыл дверь дома, а затем вернулся к машине и отстегнул ремень Леи, а затем взял ее на руки. Она приоткрыла глаза и спросила, где мы. Я сказал ей спокойно спать и отнес на свою кровать. Потом вернулся к машине, взял сумку Леи, положил на диван, нашел пачку сигарет и вышел покурить на террасу. Я смотрел на небо, после чего вернулся к Лее.

Я лег рядом с ней и обнял ее. Она снова проснулась и повернулась, положив голову мне на грудь. Я не двигался минуты, часы, даже не знаю сколько, гладил ее по волосам и смотрел в потолок, убеждая себя в том, что это правда, что моя жизнь изменится. Иногда риск стоит того. Иногда…

77

Аксель

Стук. Стук в дверь. Я открыл глаза.

Черт, черт, черт. Лея обнимала меня. Я потряс ее, пытаясь разбудить, и с третьего раза у меня получилось. Она смущенно посмотрела на меня, все еще сонная.

— Вставай! Сейчас же. Быстро! — Она поняла, что я хочу от нее. — Бегом в душ.

Я мысленно подготовился и открыл дверь, но все было бессмысленно, потому что у меня скрутило живот при виде улыбавшегося Оливера. Я пропустил его внутрь. Он выглядел довольным, зашел на кухню и приготовил себе кофе.

— Что это у вас тут? — спросил он.

— Мы проспали.

— Почему? — Он поискал сахар.

— Поздно вернулись. Мы ездили в Брисбен, я разве тебе не говорил? — Я почесал подбородок, но убрал руки, осознав, что так делают вруны: трогают лицо, много жестикулируют. Меня обуревали параноидальные мысли. — Мы заехали в университет и в художественную галерею. — «А затем я довел Лею до оргазма в туалете местного бара в качестве завершения дня, как вишенка на торте».

— И правда. И как прошло?

— Хорошо. — Лея показалась на кухне.

— Как тебе университет?

— Интересно. — Она встала на цыпочки, чтобы поцеловать брата в щеку, и он ее обнял, пока она не сбежала. — Мне нужно собрать чемодан.

— Ты еще не готова? Ты прикалываешься? Я мчу прямо из аэропорта, и мне нужно принять душ, или я мутирую во что-нибудь.

— Вчера я не успела. Я недолго.

Лея скрылась в своей комнате, и я с трудом сохранял спокойствие, хотя чувствовал, что меня вот-вот хватит инфаркт. Оливер облокотился на столешницу, а я соединил два последних оставшихся нейрона и приготовил кофе, в котором нуждался сейчас как никогда.

— Как дела в Брисбене?

— Так же, как и всегда. Мало что поменялось.

— И куда вы ходили?

— Мы поужинали в «Гетта Бургер».

— Он все еще открыт? — Оливер оживился. — Какие воспоминания! Никогда не забуду, как мы напились и пытались проникнуть на кухню. Хозяин был милым.

— Не знаю, такой же он еще или нет…

— Да уж. А кампус? Все то же самое?

— Более или менее. Как ты?

— Хорошо. Спокойный месяц.

— Ну у тебя есть преимущество спать с начальницей.

Оливер хотел стукнуть меня в плечо, но я увернулся и через секунду почувствовал, что между нами все снова как раньше. Как только Лея вышла из комнаты с чемоданом, это ощущение испарилось. Оливер подошел к ней и забрал чемодан.

Я открыл дверь и облокотился на косяк. Оливер уже шел к машине, когда я поцеловал Лею в щеку. Поцелуй продлился на несколько секунд дольше, чем обычно. Лея посмотрела, недоумевая, развернулась и ушла.

Я закрыл дверь, привалился к стене и потер лицо.

Я попытался окунуться в рутину, чтобы не думать слишком много. Серфинг до изнеможения, затем работа. Уже вечером я понял, что готов лезть на стену от прокручивания мыслей, и пошел прогуляться. В Кавванбе я выпил пару бокалов пива с Томом, Гэвином и Джейком, слушал их внимательно, чтобы заглушить свои мысли. Ранним утром ко мне подошла Мэдисон и спросила, подожду ли я, пока она закроет бар, но я покачал головой, взял ключи со стола и вернулся домой пешком.

Не знаю, почему я это сделал, как и не знал в прошлый раз, но я зашел в комнату Леи. Меня обдало жаром. На кровати лежал блокнот для рисования, который так заинтриговал меня месяц назад. И рядом холст. Я подумал, что Лея рисовала на нем в тот день, когда не показала мне, когда заявила, что он принадлежит ей.

Два силуэта, два рта, две пары губ.

Поцелуй. Наш. Запечатленный навсегда.

Я задержал дыхание, пока садился на кровать, опираясь спиной на деревянный подголовник кровати. Я пролистал блокнот. Со страниц веяло Леей. Злость, боль, надежда, мечта. Я провел пальцем по контурам некоторых рисунков углем. У всех меланхолические нотки, даже те, которые представляли собой губы, дыхание, руки, едва касающиеся друг друга.

Теперь я увидел ее по-настоящему обнаженной и мог думать только о том, что у любви вкус клубники, ей девятнадцать лет и у нее глаза цвета моря.

78

Лея

Я лежала в кровати с закрытыми глазами и вспоминала тот поцелуй. Его мягкие губы, пышущие желанием, горячий рот, руки, которые трогали мое тело и прижимали меня к себе. Он был красный, и зеленый, и синий. Учащенное дыхание, его вкус, сиплый и сексуальный голос мне на ухо. И вот там рождались циан, маджента и желтый. Мы идеальное сочетание: что-то кажется хаотичным, но внезапно один поцелуй ставит все на свои места, и плевать, что у меня грозовое небо, а у него ясное.

В итоге мы были белыми. Мы.

79

Аксель

Я провел всю неделю взаперти дома, работал, пытался войти в привычный ритм, который соблюдал полгода назад, до того как она появилась в этом доме и все изменилось навсегда. В общем, я доделал большинство заказов, но, когда Оливер позвонил в пятницу вечером и пригласил в бар, сказал, что плохо себя чувствую. Я чертов трус? Возможно. Но признаться ему в том, что происходило, не лучший вариант, конечно, если я не хотел расстаться с жизнью.

И был еще вариант.

Не идти дальше. Остановить это все.

Но я не мог. Я мог бы попытаться, если бы не жил с ней, если бы она мне не нравилась с каждым днем все больше, если бы так не нуждался в ней. Потому что рассвет без Леи терял свое очарование, а ночи без нее на террасе казались холодными и одинокими.

В субботу я позвонил отцу.

Я сделал это просто так, без какой-либо причины. Возможно, потому что обдумывал то, что сказал брат. Возможно, потому что чувствовал себя одиноко и растерянно, а я не привык к этому.

Мы договорились поужинать в итальянском ресторане. Отец уже пришел и сидел за угловым столом с отсутствующим взглядом, но при виде меня его лицо озарилось.

— Эй, чувак, давай, садись.

— Ты уже заказал что-нибудь выпить?

— Нет. Что думаешь про бокал вина?

— Лучше бутылку, — сказал я ему и взял меню.

— Все хорошо? — Впервые за долгое время у моего отца погасла улыбка. — Мама заволновалась, когда ты позвонил. Говорит, что может быть только три причины, чтобы ты захотел встретиться со мной наедине.

— Серьезно? Ну-ка, скажи мне их.

— Ты же знаешь маму, — предупредил он, прежде чем начать. — Что от тебя забеременела туристка, что у тебя проблемы с законом или что ты умираешь от какой-то болезни и не хочешь ее беспокоить.

— Мама сошла с ума. — Я засмеялся.

— Ну да, но ты же не будешь отрицать, что обычно не звонишь мне. — Отец беспокойно прощупывал ситуацию.

Я почувствовал себя немного виноватым и вздохнул.

— Ну, мне стоило бы делать это почаще.

Официант вернулся с бутылкой вина, и мы заказали ужин.

— Аксель, если что-то случилось…

— Со мной все хорошо, папа. Единственное, на днях Джастин рассказал мне кое-что, что мне не понравилось. — Я беспокойно нахмурился. — Ты когда-нибудь чувствовал себя обделенным из-за моих отношений с Дугласом?

Мой отец удивленно заморгал.

— Это сказал твой брат?

— Да, что-то подобное.

— Аксель, услышав что-то, не верь на слово, покопайся немного. Слова лживы, они многое скрывают. Я никогда не чувствовал себя обделенным из-за твоей дружбы с Дугласом. Вас с ним связывали другие отношения. Он не ругал тебя после шалостей и не наказывал тебя. Он не был твоим отцом.

Мне подали спагетти.

— Тогда почему Джастин так сказал?

— Он тебе это сказал, подумай еще немного… — Отец вытерся салфеткой, посмотрел на меня и продолжил: — Возможно, он не может принять то, что ты считаешь Оливера братом, настоящим, как ты сказал когда-то.

— Черт, но я не… я же не всерьез это сказал… — Или да? Я потряс головой.

Я вспомнил, с каким выражением лица Джастин на днях сказал, что ему пора на кухню, и ушел. И как сильно он нуждался в поддержке в прошлом месяце. Его тщетные попытки сблизиться, над которыми я каждый раз шутил. Я не специально, просто иногда что-то входит в привычку.

— Но я люблю этого пижона, — признал я.

— Я знаю, сынок, знаю. Дай попробовать спагетти. — Он протянул руку и наколол несколько штук вилкой.

— Пап, можно задать тебе вопрос?

— Зависит от того, насколько он сексуальный.

— Фу, даже представлять не хочу.

— Лучше не надо, потому что это будет трешово. Твоя мама горячая штучка.

— Умоляю, ни слова больше.

— Мой рот под замком. Что ты хотел узнать?

— Почему ты столько лет ее терпишь?

Отец бросил на меня серьезный взгляд.

— Аксель, у твоей мамы сложный характер. Когда происходит что-то неожиданное, то это как фишки домино, понимаешь? Одна падает, в этом случае — две. И эти фишки провоцируют цепную реакцию в той или иной степени. Это сложно, если подумать.

— И почему она ни с кем не делится?

— Делится. Со мной. Каждую ночь.

Я рассеянно кивнул, уставившись в тарелку.

— Ты ее любишь… — прошептал я. Это был не вопрос.

— Она и вы — это мой мир.

В голосе отца слышалась гордость, которую я не понял, потому что не знал, каково это — иметь собственную семью, со своими правилами и традициями, выбрать человека, с которым хочешь провести остаток жизни, хорошие моменты и плохие, сложные. Видеть, как растут твои дети, стареть… Все это казалось таким далеким, возможно, потому что я никогда это не рассматривал для себя.

Но я планировал для себя много других вещей, которые упускал мой отец, потому что со стороны ситуация всегда видится иначе.

Я постучал пальцами по столу.

— Я думаю, что знаю, как ты можешь помочь маме.

Он заинтересованно посмотрел на меня, но я пообещал рассказать позднее. Папа согласился, как всегда, и оставшуюся часть ужина мы болтали обо всем понемногу. Я кивнул, указывая на его плетеные кожаные браслеты, которые он носил на правом запястье, из тех, что продают в ремесленных лавочках и что носят местные серферы.

— Тебе идет. — Я попытался не засмеяться.

— Они клевые. Хочешь?

— Нет, на самом деле…

— Да ладно тебе, сынок, так мы будем сочетаться.

Я улыбнулся, пока он снимал один браслет и повязывал мне на запястье. Затем он положил руку рядом.

— Офикруто.

— Что? Что это значит?

— Ты отстал от жизни. Это значит «офигенно» и «круто», но одним словом.

— Офикруто, — повторил я удивленно.

— Именно так, чувак.

Воскресный семейный обед был адским. Племянники хотели, чтобы я поиграл с ними, но я так устал, просто сел в кресло в ожидании Леи и Оливера. Мама снова спрашивала, не случилось ли чего, потому что второй раз в жизни я не опоздал. Эмили села рядом, пока дети играли в комнате с Джастином.

— Как дела в кофейне? — спросил я ее.

— Как всегда. Джастину не хватает терпения.

— Я думал, что этого у него навалом.

— Совсем нет. У него тоже бывают плохие дни, хоть так и не скажешь. Он рассказал, что вы говорили об этом.

— Да, немного. Все решится.

Позвонили в дверь, и я резко встал.

Я уставился на Лею как идиот, как только открыл дверь, пока Оливер не встал между нами и не обнял меня, похлопав по спине так сильно, что я едва не выплюнул легкие.

— Ты забил на меня в пятницу, урод! — прокричал он.

— Тсс, дети рядом. Никаких словечек, — предупредила Эмили.

— Я простыл, — соврал я.

— Надо было тебе платок принести.

— Очень смешно, — проворчал я.

Я поздоровался с Леей обычным поцелуем, потому что приближаться так близко к ней… не думаю, что это было хорошей идеей.

Краем глаза я увидел ее разочарованный взгляд.

Моя мама вышла с едой и позвала нас к столу. Я сел на свое место рядом с Леей и провел весь чертов обед, желая убрать руку под стол и погладить ее. Или того хуже — положить руку ей между ног. Я был жутко подавлен, и ситуацию не улучшало присутствие Оливера. Он без умолку болтал со мной, вспоминая старые байки. Практически ничего не поев, я встал до того, как подали десерт, и сообщил, что ухожу.

— Так рано? Почему? — Мама, казалось, была в ужасе.

— Мне надо завтра… сдать заказ.

Брат единственный нахмурился, как будто знал, что я лгу. Я быстро попрощался, договорившись с Оливером, что он вечером перед аэропортом заедет и завезет Лею.

Несколько часов. Всего лишь. Часов.

Я взял доску и затерялся среди волн.

Сентябрь (весна)

80

Лея

Оливер опаздывал в аэропорт и выскочил из машины лишь для того, чтобы вытащить чемодан. Я поцеловала брата, пообещав звонить как минимум четыре раза в неделю. Я побежала по дорожке к дому Акселя, позвонила в дверь, но никто не открыл. Поискав ключи, я зашла. Было тихо. Я заметила, что Аксель брал блокнот, который я оставила намеренно. Я улыбнулась, хотя внутри все клокотало.

Я переживала, что Аксель снова скажет, что между нами ничего нет. Я больше не могла скрывать, что влюблена в него: ко мне вернулись все чувства, во всей полноте, и я не пережила бы еще одну ночь в доме одна, пока Аксель целует другую.

Я поставила чемодан на кровать и принялась вытаскивать одежду. Я вешала ее в шкаф, когда услышала, что Аксель пришел.

Я сходила с ума от волнения. У меня даже сдавило дыхание, когда я увидела, как Аксель в плавках ставит доску на место. Он поднял глаза, и его взгляд пронзил меня.

— Привет, — еле выговорила я.

— Привет. — Аксель шагнул навстречу.

— Я… только приехала.

— Ага. — Он сделал еще шаг.

Я прикусила губу.

— Хочешь поговорить?

— Поговорить? — Он остановился передо мной, и его взгляд скользнул к моим губам. — Мне кажется, что последнее, о чем я думаю, — это о разговорах.

— И о чем же ты…

Я не закончила фразу, потому что его губы накрыли мои особенным поцелуем, разорвавшим тишину дома. Настоящим, ярким, горячим. Момент, о котором я всегда мечтала. Несмотря на холодную кожу и мокрые волосы и плавки, я обняла Акселя так, будто решила больше никогда не отпускать. Я хотела быть ближе и ближе к нему. Несмотря на все сложности, это казалось таким естественным, как дыхание, когда его губы соединялись с моими…

Аксель поднял меня, и я обхватила его ногами. Он понес меня в комнату, и мы стукнулись о дверной проем, а затем он прижал меня к стене. Никто никогда не поцелует меня так: яростно, эмоционально, не думая ни о чем.

Аксель аккуратно поставил меня на пол, гладя каждый изгиб моего тела. Меня трясло. От желания. От его присутствия. От любви. И затем я вооружилась храбростью и сняла футболку. Аксель глубоко вдохнул, когда она упала на пол. Он замер, не трогая меня, пока я избавлялась и от лифчика.

Его взгляд скользил по моей коже…

У меня подкашивались ноги. Пусть скажет что-нибудь или сделает, но, когда его взгляд встретился с моим, слова оказались лишними, потому что я увидела все: и страх, и решимость. И желание.

Я шагнула вперед. Наши голые торсы соприкоснулись. Аксель наклонился ко мне, его руки погладили мне живот, поднимаясь к груди. Его большой палец слегка коснулся моего соска, и я вцепилась ему в плечи.

— Открой глаза, Лея. Открой их.

Я повиновалась. Аксель расстегнул пуговицу моих шортов, и они упали на пол. Указательный палец проскользнул под резинку моих трусиков, медленно, словно Аксель издевался надо мной, затем он аккуратно спустил их, пока они не оказались у моих ног. Возможно, он не впервые видел меня голой. Я часто ходила в купальнике, но еще никогда не чувствовала себя настолько обнаженной, абсолютно открытой. Если бы Аксель захотел, он мог бы протянуть руку и взять что угодно у меня. Я бы ни в чем ему не отказала, потому что это значило бы отказать самой себе.

— А сейчас ты. Пожалуйста, — попросила я его.

Он внимательно посмотрел на меня, а затем прижался, взял нежно мои руки и поднес к шнурку плавок, завязанному на узел. У меня сердце сжималось, пока я его развязывала. Он смотрел на меня напряженно, склонив голову. Когда я сняла с него плавки, мы оказались друг напротив друга голые.

Аксель поцеловал меня, его язык спутался с моим, мы ласкали друг друга, пока не наткнулись на кровать, на которую я упала. Аксель навис надо мной, поставив руки по обе стороны, и смотрел на меня несколько секунд, которые показались мне вечностью.

— Я хочу потрогать тебя, — сказала я.

— А я хочу продержаться больше минуты.

Я засмеялась, и он поцеловал меня, заглушив мой смех.

— Аксель, пожалуйста. Позволь мне.

Я дотронулась до члена, погладила его и подумала, что все в нем идеально. Аксель возбужденно дышал, пока я ласкала его, затем резко закрыл глаза и отодвинулся. Его рука мягко спускалась по моему животу, от чего мне стало щекотно, пока не остановилась между моих ног. Он поцеловал меня и засунул палец внутрь. Я напряглась, а Аксель заговорил:

— Хочешь знать, о чем я думал раньше?

Я кивнула, я так его хотела, что сердце выпрыгивало у меня из груди.

— Я покатался на доске немного, чтобы успокоиться, потому что хотел поговорить с тобой как нормальный человек, но, когда я пришел домой и увидел тебя, в голове заклинило. И с того момента я мог думать только о том, чтобы медленно трахнуть тебя, облизать тебя и чтобы ты облизала меня, и я ни секунды больше не мог прожить, не потрогав тебя. — Он засунул еще один палец, и я застонала в ответ.

— Сделай это, Аксель, — умоляла я его пересохшими губами.

Он протянул руку к тумбочке за презервативом и положил его на меня. Наши губы слились в глубоком и влажном поцелуе. Я заметила, что Аксель сдерживается, что пытается быть аккуратным, делать все нежно. Отдайся чувствам, хотела сказать я, но слова застряли в горле, когда я почувствовала, как он входит в меня, немного покачиваясь. Наши бедра соединились, и у меня перехватило дыхание.

Он целовал меня везде: в щеки, веки, в нос… А затем начал медленно двигаться, и я вцепилась ему в плечи так сильно, что испугалась, что делаю ему больно. Я уже смирилась с тем, что он никогда меня не заметит. Уже почти отказалась от него. Сейчас я узнала, что значит чувствовать его руки на своей коже, и поняла: столько лет ожидания прошли не зря.

Я схватила ртом воздух, когда волна наслаждения разлилась по моему телу. Аксель почувствовал, что я напряглась, и ускорил ритм. Он целовал меня, дышал в шею, сжимал мне попу, как будто нуждался в том, чтобы каждый толчок был глубже, быстрее, сильнее. Все вместе. Я не предполагала, что занятия любовью могут быть такими всепоглощающими. И даже больше.

— Аксель… — Я прошептала его имя.

Он застонал и сделал последнее движение, впившись пальцами мне в бедра. Потом мы лежали обнявшись в тишине комнаты, прерывисто дыша. Аксель дотронулся губами до моего уха, и я задрожала, все еще задыхаясь.

— Черт, ты моя погибель, — прошептал он мне.

81

Аксель

Я медленно открыл глаза. Солнечный свет проникал в окно, и волосы Леи щекотали меня. Я потерся носом об ее щеку, а затем поцеловал. Она медленно потянулась, настолько очаровательно, что я хотел бежать за фотоаппаратом.

— Давай, просыпайся. Мы проспали.

— Мм… — Она повернулась на другой бок.

— Лея, ты опоздаешь в школу.

Она повернулась ко мне и обвила меня ногами. Мы все еще были голыми, а я возбужден. Мне хотелось целовать ее мягкую кожу везде.

— Я могу сегодня не идти, — прошептала она.

— Предполагалось, что я должен был думать о плохом, а ты меня останавливать.

— Мир не остановится из-за одного дня.

— Даже не думай. Завтрак, и вперед.

— Завтрак?

Она засмеялась, когда я перевернул ее и навис над ней. Я схватил губами ее сосок и аккуратно потянул, она застонала.

— Аксель, что ты…

Прежде чем она успела закончить вопрос, я раздвинул ей ноги, спускаясь все ниже и ниже. Я погрузил язык в нее, лизал и ласкал, утоляя свой голод ею. Я держал ее ноги, когда она напряглась и начала дрожать, а я возбуждался все больше, когда трогал ее губами. У Леи были плотно закрыты глаза, и она не смотрела на меня, но ее тело напрягалось, руки сминали простыни…

Я ласкал ее языком, наслаждаясь запахом ее кожи. Прежде у меня не возникало желания доставить удовольствие другому человеку, так, чтобы он растаял в моих объятиях.

Лея затряслась и закричала от оргазма.

Я еще чувствовал ее вкус во рту, взбираясь наверх по ее телу. Когда она посмотрела на меня, я медленно облизнулся. Лея покраснела, что заставило меня улыбнуться.

— Тебе стыдно? — Я погладил ее щеку большим пальцем.

— Нет. Да. Я… никогда раньше…

— Да ладно!

Лея отвела взгляд, но я взял ее за подбородок и заставил посмотреть на меня, а затем медленно поцеловал ее.

— В общем, так. Я планирую завтракать тобой каждый день. И в следующий раз, когда я буду это делать, ты будешь смотреть на меня. — Она кивнула, ее щеки все еще горели. — Вставай и иди выучи что-нибудь хорошее, пока я тебя не научил всему плохому, что знаю сам.

Я ущипнул ее за попу, она шлепнула меня в ответ, смеясь, и ушла в душ.

Я подавил желание пойти за ней, потому что иначе она бы не ушла никогда. В моей груди появилось неизвестное прежде ощущение полноты жизни, и я встал приготовить кофе. Когда Лея вышла уже одетая и с собранными в хвост волосами, я протянул ей тост с авокадо и чашку кофе, которую она выпила одним глотком.

— Точно не нужно подвезти тебя?

— Нет, мне нравится ездить на велосипеде.

— Эй, держи, ты забыла ланч. — Я протянул ей яблоко. — Все взяла?

— Рюкзак!

— Черт, и поцелуй. Иди сюда.

Она снова покраснела. Я взял ее за затылок, чтобы медленно и нежно поцеловать, а затем отпустил и вышел на террасу за ней, чтобы попрощаться. Я смотрел, как она ехала на велосипеде и ее хвост развевался в лучах утреннего солнца. Я глубоко вздохнул, спокойный и неспокойный одновременно, если так можно сказать. Потому что, с одной стороны, я был счастлив, чертовски счастлив, но, с другой, не мог игнорировать, что ступаю на опасную дорожку, полную выбоин. Но, даже зная это, я неспособен был остановиться и перестать идти вперед…

Я закурил сигарету и заварил себе еще кофе.

Утро я провел в какой-то апатии, мысли путались, но, когда Лея вернулась и поднялась по крыльцу с улыбкой, все снова встало на свои места. Сомнения и ошибки исчезли с первым поцелуем, и я просто решил находиться с ней, в настоящем моменте.

После ужина, когда стемнело, я лег в гамак, и она присоединилась ко мне, прильнув к моему телу. Мы покачивались, и в тот момент существовали только мы, музыка, тихо игравшая из гостиной, звездное небо и ветер, доносивший запах моря.

— Ты же понимаешь, что нам надо поговорить, да?

— Нет нужды это делать, — сказал я.

— Я хочу знать, что больше всего тебя волнует. — Она подняла голову и нежно разгладила рукой мне межбровную складку. — Видишь? Это мне не нравится. Ты очень напряжен.

Я просунул руку ей под платье и сжал ее правую ягодицу, а затем поцеловал.

— Я знаю эффективный способ снять напряжение.

— Аксель, пожалуйста, не шути с этим.

Она погрустнела, и мне захотелось умереть: я не думал, что когда-нибудь так быстро и так сильно влюблюсь в кого-то, я не привык чувствовать подобное, не таял от дурацких гримас. Мне казалось, эти глупости со мной не работают, но в этот момент я был готов посвятить ей чертову песню. Последняя девушка на свете, про которую я мог думать, что потеряю из-за нее голову. Та, которую я знал всю жизнь. Та, которая всегда находилась рядом, невидимая для меня…

Я потер подбородок и вздохнул.

— Ладно, поговорим.

— Что будем делать?

— Понятия не имею.

— Но… Наверное, ты о чем-то думал.

— Подожди. Мне нужна сигарета.

Я пошел за пачкой на кухню. Когда я вернулся, Лея сидела в гамаке, покачиваясь и смотря на меня немного смущенно. Я закурил и глубоко затянулся, прежде чем найти подходящие слова, если они вообще могли существовать в этом случае.

— Думаю, нам нужно время. Ты же знаешь, как все работает. И у меня нет никакого плана, я даже не предполагал, что такое возможно. Я просто импровизирую и пытаюсь много не раздумывать, чтобы не сойти с ума.

— Ладно, тогда не будем думать, — сказала она, немного нахмурившись.

— Эй, не делай такое лицо. — Я затушил сигарету и подошел к ней, она обняла меня ногами, и я растянул ей щеку, рисуя улыбку на лице. Это сработало, потому что Лея засмеялась. — Лея, ты же понимаешь, как это все отстойно для меня, правда? Я чувствую себя виноватым, плохим. Это не нормальная ситуация, сложная.

— Мне жаль, — прошептала она и уткнулась мне в грудь.

Я поцеловал ее, и она обвила мою шею руками.

Мы еще немного побыли там, целуясь. Неужели поцелуй может быть волшебным? Таким интимным. Таким маленьким и милым жестом. С Леей я просто хотел закрыть глаза и чувствовать каждое прикосновение и ее нежное дыхание.

82

Лея

До этого момента я думала, что любовь — это спичка, которая быстро загорается и трепетно горит. Но нет. Любовь — это скромные искры перед фейерверком. Это его борода на моей щеке перед пробуждением, когда солнце еще не встало. Это бабочки в животе, когда я трогаю его. Это его медленные движения, когда мы занимаемся любовью, и его сиплый голос, шепчущий мое имя. Это вкус моря на его коже. Это желание запечатлеть каждое мгновение, которое мы проводим вместе. Это его настойчивый и шкодливый взгляд.

Любовь — это чувствовать все это в одном поцелуе.

83

Лея

Блэр засмеялась, когда я рассказала ей последние новости. Мы лежали на кровати и пялились в потолок с флуоресцентными звездами, мерцающими в темноте.

Я толкнула ее локтем.

— Что ты смеешься?

— Не знаю, над тобой. Над ситуацией.

— Очень смешно, — я повернулась и обняла плюшевого медведя. — Я боюсь, Блэр.

— А ты не бойся. Наслаждайся моментом. Ты же всегда об этом мечтала, не так ли? И вот оно пришло. Этот недоступный парень, который, как ты говорила, никогда не обратит на тебя внимание.

— Да, я думала, он никогда не посмотрит на меня.

— Жизнь непредсказуема.

— Да, но… — Я заправила прядь волос за ухо и подумала о том, что собиралась сказать, о страхе, который грыз меня изнутри. — Это слишком хорошо, чтобы быть правдой. И слишком сложно тоже. Никто не в курсе, только ты. Мне не нравится то, что приходится это скрывать, но я понимаю… понимаю, что это может быть проблемой. Я не могу представить, как отреагирует мой брат, если узнает.

— Ты совершеннолетняя, Лея.

— Ну да.

— Ну и все. Возможно, он прав, что нужно подождать и посмотреть, как пойдет все, прежде чем впутывать ваши семьи. Не думай об этом, решите, когда придет время.

В дверь позвонили, и Блэр встала, чтобы открыть. Пару минут спустя в комнату зашел Кевин. Я поздоровалась с ним, улыбнувшись.

— Вечер девчачьих сплетен? Что я пропустил? — Он сел на стул у письменного стола.

— Если мы тебе расскажем, нам придется тебя убить. — Блэр поцеловала его, а затем села по-турецки рядом со мной на кровать.

Я засмеялась, довольная тем, что вижу их такими счастливыми. Казалось, это обычный вечер, как в старые добрые времена.

Спустя некоторое время я пошла пешком домой, по пути заглянула в кофейню Нгуенов и при входе увидела Джастина. Он посмотрел на меня удивленно.

— Ого, вот это сюрприз.

— Я проходила мимо.

— Кто там? — Джорджия вышла из кухни и улыбнулась мне. Она вытерла руки, испачканные в муке, о фартук и обняла меня так сильно, что чуть не задушила. — Ты такая красивая, милая.

— Хочешь чего-нибудь? — вмешался Джастин.

— Нет, но я подумала, что возьму кусочек чизкейка домой.

— Отлично, заверну тебе с собой.

Джорджия провела рукой по моим волосам и погладила меня по щеке, как будто увидела там пятно или что-то подобное.

— Что-то случилось? — спросила она испуганно.

— Нет, это просто царапина.

И я снова обняла ее, просто так, без предупреждения, застав ее врасплох. И себя тоже. Это был порыв. Не знаю, может быть, потому что она всегда так беспокоилась за меня, за нас всех, хоть часто и беспочвенно, но мне понравилось это ощущение тепла и близости. Когда я отпустила ее, я увидела слезы у нее на глазах, которые она старалась вытереть.

— Мне жаль… но я… не знаю…

— Ой, не сожалей, милая. Знаешь, мне так не хватало объятий. И особенно твоих, ведь ты всегда была ласковой. Иди сюда, обними меня еще разок, — улыбнулась она сквозь слезы.

Я позволила обнять себя и закрыла глаза. Мы отошли друг от друга, когда в кофейне появился клиент.

— Давай, пойдем со мной на кухню.

Я побыла еще немного с мамой Акселя, просто за компанию, хотя мы не очень много разговаривали. Я вспомнила, как я проводила вечера с ней и мамой на кухне дома: сидела на стуле, пока они готовили и говорили о своих делах, о том, как прошел день, о глупостях, которые совершали их мужья, и о планах на следующие выходные. Я обожала, что мне разрешали слушать их взрослые разговоры, как будто открывала дверь в другой мир, отличный от того, который был у меня с Блэр и у ребят из школы.

84

Аксель

Я понял, что пришла Лея, по звуку открывающейся двери, но не пошевелился. Я стоял на террасе, облокотившись на перила с сигаретой в зубах, созерцая дым, который менял очертания, а затем его уносил ветер.

И потом я ощутил ее руки, обнимающие меня сзади. Я закрыл глаза. В те дни я чувствовал, как все это дерьмо и тяжесть вины выбивали меня из колеи каждый раз, когда она уходила из дома. Но я снова становился счастливым и полным жизни, когда она возвращалась и приветствовала меня одной из своих неотразимых улыбок.

— Как вечер? — спросил я.

— Хорошо, пообщались с Блэр и Кевином. А затем пошла через кофейню и принесла тебе кусок торта. — Она встала рядом и поцеловала меня. — Твой любимый.

Я прижал ее к себе, целуя так сильно, что едва мог дышать, как будто мы целовались впервые в жизни. С Леей все именно так: как будто все поцелуи до этого готовили к ее появлению. Я не хотел думать ни почему, ни когда, ни как: боялся ответов на эти вопросы. Возможно, я и раньше что-то чувствовал к ней. Не любовь. Не желание. Связь. Как будто ореол от ее картин притягивал меня невидимой нитью, привязывал таким необычным способом.

— Что с тобой? — Лея взволнованно посмотрела на меня и отодвинулась.

— Ничего. Скучал.

— Я тоже.

— Давай приготовим ужин.

Я больше ни о чем не думал. Только о ней рядом со мной, о ямочках на щеках, когда она улыбалась, о пальчике с соусом, который она облизала, а я сразу возбудился, о блеске в ее глазах…

Мы спокойно поужинали на террасе, Лея помыла посуду, пока я кипятил воду. Я плюхнулся на пуфик, а Лея уселась у меня между ног, опираясь спиной на мою грудь. Я закурил и немного отвел руку, чтобы дым не беспокоил Лею. Из гостиной доносилась музыка. Мне казалось, что мы уже не первую ночь так близко друг к другу, но у тех ночей были другие форма, цвет и текстура. Я прижимал Лею за талию, и это казалось удивительно естественным. Лея спокойно и глубоко дышала.

— Я чувствую твое сердце отсюда, — сказала она.

— И что ты слышишь? — Я затянулся.

— Не знаю… Тебя. Всякое. Мне бы хотелось нарисовать это.

— Нарисовать звук… — Прошептал я. — Удачи с этим.

Лея мягко рассмеялась, и мы снова замолчали. Можно не говорить, если она рядом. Я закрыл глаза, играла Pepperland. Такая же ночь, как и те, что я проводил в одиночестве на террасе много лет, но было что-то еще… много чего.

— Что тебе нравится во мне?

— Вся ты, — я улыбнулся. Давно мне не задавали такого детского вопроса. Но мне понравилось.

— Да ладно, скажи.

— Твоя попа, грудь, твои… — Лея рассерженно ущипнула меня за руку, и я продолжил: — Мне нравится звук твоего смеха, твои противоречия. Какая ты яркая, иногда даже слишком. Мне нравятся твои эмоции, нравится угадывать, что ты скажешь или сделаешь. Мне нравится этот дом, когда ты в нем…

Она прервала меня поцелуем. Я раздвинул ей ноги, посадил на себя сверху и проник языком ей в рот. Лея погрузила пальцы в мои волосы, и мы терлись друг о друга сквозь одежду. Меня пронзила волна жара, как только я подумал о том, чтобы оказаться внутри нее, там, где я должен быть изначально.

— Ты убиваешь меня… — Выдохнул я.

— А ты меня. Уже много лет.

Ослепленный, я чувствовал прекрасный запах, мягкость кожи, сладкий голос, шепчущий мое имя. Я провел руками по ее бедрам, приспустил шорты и трусики, а затем сделал то же самое со своими и вошел в нее. Без презерватива. Я задержал дыхание, челюсти сжались, я старался не двигаться и застонал, когда она затанцевала на мне, впиваясь ногтями в спину.

— Подожди… черт, подожди…

Но, казалось, Лея не слышала, и я потерял голову, когда она посмотрела мне в глаза. Мы занимались сексом на террасе, где я когда-то влюбился в Лею. Я держал ее за бедра, слушал прерывистое дыхание и мечтал сорвать с нее одежду, чтобы погладить пальцем каждую родинку на ее коже.

У меня перехватило дыхание, когда я увидел, как она достигла оргазма под звездным небом. Она на мне такая властная — отдавалась моменту, не думала ни о чем больше. Меня накрыла волна удовольствия, я стиснул челюсти, но все же вышел из нее и со стоном кончил.

Лея обняла меня, а я пытался восстановить дыхание.

— Лея, это… никогда больше… — Пролепетал я.

— Я пью контрацептивы, — прошептала она смущенно.

— Могла предупредить.

— Ну… я не думала ни о чем больше.

Я успокоился и поцеловал ее в щеку.

— Пошли в душ, — сказал я, поднимая Лею.

Я скинул грязную одежду, пока мы пересекали гостиную, раздел Лею, открыл кран с горячей водой и заткнул слив в ванной. Я смотрел на Лею, на каждую линию тела, каждый изгиб, каждую отметину на коже. Лея покраснела.

— Что ты делаешь?

— Ничего. Давай, залезай в ванну.

«Запоминаю тебя, чтобы нарисовать», — сказал я сам себе, но сразу же откинул эту мысль, потому что никогда этого не сделаю, не нарисую ее, не смогу.

Я сел сзади, обнял Лею и закрыл кран, когда вода набралась по край ванны. Мы остались наедине с каплями воды и музыкой, все еще доносившейся из гостиной. Я положил подбородок Лее на плечо и закрыл глаза.

Под Yellow Submarine Лея зашевелилась.

— Ты помнишь ту ночь, ты спросил меня, звучала ли когда-нибудь в моей голове мелодия при виде родственной души, и я сказала да?

Я кивнул, уткнувшись ей в щеку.

— Вот это было с тобой. И с этой песней. Много лет назад.

Мелодия кружилась вокруг нас.

— Расскажи, — попросил я ее шепотом.

— Мне только исполнилось шестнадцать, и ты не приехал на мой день рождения, потому что был с друзьями в Мельбурне. Спустя неделю ты заявился к нам и подарил мне тонкое перо, за которое вывалил целое состояние. Сказал, чтобы я «продолжала творить магию».

— Я помню… — Я поцеловал ее в висок.

— И тогда в моей голове зазвучала песня. И я хотела… хотела сказать тебе что-то важное, но не сумела. У меня стоял ком в горле.

— Милая… — Я обнял ее еще сильнее.

— Ты только услышал: «Мы все живем на желтой подводной лодке», но для меня навсегда это будет первым разом, когда я сказала тебе: «Я тебя люблю», глядя тебе в глаза, хотя и совсем другими словами.

У меня екнуло сердце. И я понял, что мы кусочки пазла, который собирался потихонечку с течением лет. Просто у Леи всегда были все элементы, и каждый лежал на своем месте, а мне понадобилось много лет, чтобы собрать их.

85

Лея

Я любила его всегда. Раньше издалека, без возможности дотронуться, как фигуру на пьедестале. Недостижимые вещи всегда приобретают некую дополнительную ценность, как картины, на которые никто не обращает внимания до тех пор, пока не обнаружит, что их написал известный художник и они стоят целое состояние. Я много лет сознательно идеализировала Акселя. Я понимала, что зачарованно смотрю на него, что целую пол, по которому он ходит, что ощущаю прилив сил от его поощрения.

А сейчас нет. Сейчас он передо мной, из плоти и крови. Настоящий. Такой реальный. Со своими дефектами и мрачными думами, в тысячу раз лучше и интереснее, чем идеальный Аксель в моей голове.

И любовь к нему обрела другое измерение.

Больше оттенков. Больше цветов. Всего больше.

86

Аксель

Лея разбудила во мне чувства. Будь они слабее, я, наверное, избежал бы их, остановил до того, как все произойдет, построил надежную стену. Но нет. Как будто ураган ворвался и перевернул все вверх ногами. Как будто я спал много лет и внезапно проснулся. Как будто схватил запретное яблоко — блестящее, привлекательное и соблазнительное. Как что-то неожиданное.

Я бы мог сказать, что это был азарт. Что Лея оказалась у меня дома. Что я пытался докопаться до сути, снимая с нее защитные слои. Что влюбился в нее, когда увидел то, что оказалось под ними, когда под моими пальцами осталась только ее кожа…

Я бы мог это сказать.

Но я бы соврал сам себе.

87

Лея

Три последних экзамена я сдала на хорошо и отлично и вернулась домой счастливая. Аксель, обнимая меня, сказал, что нужно это отметить. Была пятница, весна, и стояла жара. Я надела свободное платье и сандалии. Мы поехали в Нимбин, пригород на западе Байрон-Бея, прибежище художников и экоактивистов, самый альтернативный городок Австралии, в котором обосновались хиппи.

Мы гуляли по улицам с разноцветными граффити на фасадах. Мы уже несколько минут шли, когда Аксель погладил мою руку, и наши пальцы сплелись. И тогда я поняла, что он хочет, едва увидела его выражение лица: он решил поесть в удаленном месте, чтобы не переживать ни о чем. И мне понравилось гулять, держась с ним за руки, как нормальная пара, и я очень хотела, чтобы мы ей были. Я даже хотела сказать Акселю, но он догадался.

— Пока нет, Лея.

— Ладно.

Полуденное солнце освещало нас, когда мы сели на террасе. Всю обратную дорогу в машине мы болтали о чепухе. Аксель сказал, что невозможно дотронуться кончиком языка до носа, и я усердно пыталась сделать это.

— Не пытайся. — Он закатил глаза.

— Сказал тот, кто всегда пытается найти логику во всем или какое-то доказательство обратного. Я просто хотела удостовериться, — пошутила я.

— Я так не делаю, — попытался защититься он.

— Конечно, делаешь. Ты не выносишь, когда чего-то не понимаешь.

— Например?

— Скарабеи папы, к примеру.

— Ну, может быть, в них есть смысл?

Я не привыкла говорить о нем, о них, если кто-то не заставлял меня. Когда Аксель не вытаскивал это из меня, если точнее. Мне стало грустно, когда я поняла, что скучала по родителям и даже не позволяла себе вспоминать о них, чтобы не отпускать их от себя, чтобы они всегда были рядом.

— В них есть смысл, — признала я. — Из-за мамы. Она обожала скарабеев. В детстве дедушка подарил ей амулет. В Древнем Египте скарабей считался символом защиты, мудрости и возрождения. Когда мама влюбилась в моего папу, еще до того, как они начали встречаться, она целыми днями собирала маргаритки в саду его дома, срывала лепестки и шептала: «Любит, любит…»

— Разве там не что-то типа «Любит — не любит»?

— Именно так, но она даже не допускала другой возможности, поэтому изменила правила игры, и все. — Я улыбнулась, подумав о маме. — Она рассказала папе на третьем свидании. Так что для него скарабей символизировал ее, удачу, слова «любит, любит».

Аксель засмеялся.

— Блин, чертов Дуглас. Я помню день, когда снова спросил про это, и он велел мне еще немного подумать. Я мог размышлять всю жизнь и никогда бы не догадался. Знаешь, ему нравилось проводить время со мной.

Мы замолчали на некоторое время.

— Он был классным, — прошептала я.

— Он изображал только то, что понимали они одни. Возможно, остальные видели нечто странное — только двух скарабеев со вспоротыми животами. И смотри-ка, для него это означало любовь, один из способов чувствовать ее.

Аксель глубоко вздохнул и помрачнел, но я не спрашивала, о чем он думал, — знала, что не скажет. И тогда он свернул с пути.

— Куда мы?

— Хочу показать тебе кое-что.

Он остановился перед галереей современного искусства. Она не единственная в городе, но уютная и маленькая. Деревенский фасад придавал ей особое очарование. Аксель, казалось, нервничал.

— Раньше я не говорил, потому что… потому что не хотел, чтобы ты испугалась или отступила, но однажды я пообещал кое-что Дугласу. Сказал, что не знаю как, но добьюсь, чтобы твои картины висели в этой галерее.

— Зачем?

— Я не выполнил другое обещание.

— Какое? Только не смей мне врать.

— Что это сделаю я. Выставлюсь тут. Я мечтал об этом, но уже давно я не желал чего-то так сильно. Когда я сказал тебе, что мне нужно говорить о них с кем-то, с тобой, я говорил правду. Не только потому, что я по ним скучаю, Лея, а потому, что твой отец… если я уберу его из истории моей жизни, ты никогда не узнаешь меня всего, понимаешь? Я многим ему обязан.

Я сдержалась, чтобы не заплакать, и он погладил меня нежно по щеке, но отдернул руку, когда увидел кого-то на улице. Девушку с короткими волосами, которая отвернулась, как только мы встретились взглядом.

— Что такое, Аксель?

— Ничего. Забудь.

— Ты знаешь ее?

— Это подруга.

Он завел машину, и мы вернулись домой. В стекло заднего вида я смотрела на вход в художественную галерею, которую мы оставили позади, и остаток дня мы не возвращались к теме. Мы вместе приготовили ужин, поставили виниловую пластинку, занялись любовью в кровати, а затем лежали обнявшись в ночной тишине.

Я не могла уснуть. Кончики пальцев зудели, и я хорошо знала это ощущение, но в три утра не хотела будить Акселя. Когда стало невмоготу, я босиком на цыпочках вышла в гостиную, прикрыв дверь комнаты. Настольная лампа загорелась тусклым оранжевым светом, и я отправилась на поиски материалов для рисования. Потом развернула холст на полу, опустилась на колени на теплое дерево и глубоко вдохнула. Интимность момента — это что-то хорошее. Я открыла пенал с красками, запустила туда пальцы и поглаживала их, вспоминая…

Я взяла желтую краску, а затем малиновую.

Потом зеленовато-синюю, розовато-лиловую, фиолетовую, лососевую, шоколадно-коричневую, бирюзовую, темно-янтарную, абрикосовую, мятную…

Смешала их. И все их почувствовала. И почувствовала себя в них.

88

Аксель

Дуглас появился на пороге с пакетом готовой еды и двумя бутылками пива в руке. Он молча прошел на кухню и начал доставать то, что принес. Я смотрел на него немного рассерженно. Но злился не на него. Думаю, что на себя. Не знаю. Я запихнул за ухо сигарету, которую собирался выкурить до его прихода.

— Плохой день, да? В последнее время у тебя много таких.

— И не говори! — Я сплюнул. — Зачем ты пришел?

— Да уж, радушный хозяин.

— Дело не в этом, просто… забудь.

Я открыл пиво и отпил глоток. Дуглас окинул взглядом беспорядок у меня дома. Я уже несколько дней не прибирался. На полу валялись холсты, ватманы с пробами, виднелись пятна краски, которые я даже не собирался вытирать.

Я был в полном отчаянии.

— Что происходит?

— Ничего, я не могу этим заниматься. Не могу.

— Неправда, Аксель. Эй, посмотри на меня.

— Ты прав, все даже хуже. Не хочу заниматься этим.

Он покрутил пиво в руках. В его глазах я видел разочарование. И черт возьми, сдерживался, чтобы не расплакаться перед ним как мальчишка из-за всего, чего хотел достигнуть и в чем хотел ему подражать, но не мог.

— Я пойму тебя, если ты мне объяснишь.

Я встал и взъерошил себе волосы.

— Все это. Этот дом, это место. План, который у меня был, кем я стану и кем так и не стал. Оно душит меня. Словно у меня на шее каждый чертов день затягивается петля. — Я ходил по гостиной, прямо по картинам, и плевал на это. — Я даже не знаю, почему я хочу этим заниматься. Рисовать. Я забыл уже. Как можно забыть то, что считалось твоей мечтой, Дуглас?

— Просто скажи мне одну вещь: что встает между тобой и холстом?

— Я сам, черт возьми. Я. Я ничего не чувствую. Мне нечего изображать, ничего такого, что стоило бы запечатлеть. Я ничего не хочу делать. Вот почему я никогда в жизни не возьму в руки чертову кисть. И чем больше я пытаюсь найти хоть что-то важное для меня, чтобы окунуться в это, тем больше отчаиваюсь. Не могу. Уже несколько месяцев так… и не могу. Предполагалось, что я учился для этого, и я пообещал тебе, что буду этим заниматься и выставлюсь в галерее, что…

Я поднес руку к груди именно в тот момент, когда Дуглас встал и обнял меня. Я приник к нему. Я нуждался в этом — знать, что, несмотря на то что я не достиг ничего, он будет рядом со мной. Живопись — одна из самых прочных нитей, которая соединяла нас с моего детства, и я боялся, что, если перережу ее, Дуглас уйдет или что-то изменится.

— Все хорошо, все хорошо, друг. — Он похлопал меня по спине. — Не нужно больше этим заниматься, слышишь? Никто тебя не заставляет. Ты начал войну, в которой сражаешься один против самого себя, и никогда не сможешь выиграть. К черту живопись. К черту все, слышишь? Главное — быть счастливым, вставать каждое утро спокойным.

Черт, я просто хотел плакать от облегчения.

Я глубоко вдохнул и дышал, дышал, дышал…

Дуглас сжал мне плечо рукой, и разочарование в его взгляде превратилось в гордость. Я не знал почему и не спрашивал, достаточно было увидеть это. Напряжение спало, когда Дуглас принес на террасу две коробочки с лапшой. Мы ужинали молча, каждый погруженный в свои мысли. Я уже собрался пойти заварить чай, когда Дуглас меня остановил, улыбнувшись.

— Погоди, у меня есть кое-что получше.

— Эй, ты прикалываешься! — Я засмеялся, когда он достал пакетик и поднес его к моему носу. — Кажется, хорошая. Дай сюда.

Его хохот раздавался в ночи, когда я забрал у него траву и пошел искать бумагу для самокруток. Спустя полчаса мы оба накурились и напились рома. Мы сидели на ступеньках заднего крыльца, опустив ноги в траву, растущую из песка. Дуглас затянулся еще и закашлялся.

— Я уже стар для этого.

— Ты никогда не будешь старым ни для чего, Дуглас. Разве могут стареть идеи? Нет, человек всегда такой, какой он есть.

— Давай без философии в такой час, парень.

Я взял у него косяк из рук, а он смотрел на меня искоса, пока я выдыхал дым и наблюдал за спиралями, которые терялись в темноте ночи.

— В общем, к черту живопись.

— К черту! — повторил я в эйфории.

— Мне всегда нравилось, как ты хватаешься за жизнь, цепляешься за нее. Ты напоминаешь меня. Знаешь, иногда есть только два варианта: вверх или вниз, вперед или назад, сделать или бросить, открыть или закрыть… Серые тона — это прекрасно, но они не служат ничему. Иногда надо идти ва-банк, принимать рискованные решения. Как в любви.

— Я смеюсь над любовью, — пробормотал я.

— Не стоит. Ты легкая добыча, и ты это знаешь, правда? Черт, скажи, что да, Аксель. Ты должен быть готовым.

Я искоса посмотрел на него, подняв бровь.

— Ты курнул лишнего.

— Нет. Дело в тебе, какой ты. Поверь мне, я знаю, о чем говорю. — Он поднес руку к груди, улыбаясь. — Аксель, рисуешь ты или нет, но однажды ты полюбишь или не полюбишь, потому что иначе ты не умеешь.

Я лег и уставился на звездное небо.

— Ну любовь немного запаздывает…

— Некоторых вещей стоит дождаться.

— Как ты узнал, что Роуз та самая?

— Как я мог не узнать? — Он растерянно сморщил лоб, как будто не понял мой вопрос. — Черт, я посмотрел на нее, и мир остановился, и именно в тот момент в голове заиграла I Will. Я никогда не сомневался.

— Ты счастливчик, — прошептал я, а затем кое-что встало на свое место. Может быть, случайность, что я подумал о ней, когда говорил о любви. А может, и нет. Я никогда не узнаю. — Что касается обещания, которое я тебе дал, и учитывая, что я только что кричал «К черту живопись»…

— Не надо объяснений, Аксель.

— Это не объяснение, это чертово откровение, только что явившееся мне. — Я резко сел, и у меня закружилась голова. — Она его выполнит. Лея. Твоя дочь. Звучит логично, разве не так? Сейчас я понимаю, что с самого начала все очевидно. Ты видел, что она делает? Она покорит галереи. И думаю… думаю, что это не моя судьба, а ее. Черт, не может быть иначе.

— Она хороша, да. И особенная.

— Знаешь, думаю, она выполнит мое обещание. У нее там будет выставка когда-нибудь, и я буду с ней. Я организую ее. Какая разница?

Мы с Дугласом рассмеялись.

Уже почти рассвело, когда я принялся искать мобильник среди барахла на письменном столе. По моим расчетам, я оставил его там несколько дней назад. Я нашел телефон, позвонил Роуз и сказал, чтобы она не волновалась и что ее муж останется на ночь у меня, но двадцать минут спустя она появилась на пороге.

— Поверить не могу, — сказала она, когда открыла дверь и увидела Дугласа на диване.

— Это моя вина, клянусь. — Я впустил ее. — Кофе?

— Да, или кофе, или я за уши его отсюда вытащу.

— Я тебе сказал уже, что он даже не понял ничего.

— Аксель, мы друг друга знаем давно. Сделай кофе.

Скрыв улыбку, я налил ей чашку кофе. Роуз поднесла ее к губам. На ней были широкие джинсы, из ее хвоста выбивались светлые пряди.

— Мне жаль, что я позвонил тебе в такое время.

— Неважно, ты должен был предупредить. Что вы делали? Пытались спасти мир, как всегда?

— Спасти меня, если хочешь знать, — признался я.

— Не говори глупости. Ты идеален какой есть, Аксель Нгуен. — Она смягчилась и ущипнула меня за щеку. — Когда-нибудь ты поймешь это и тогда примешь себя со всеми своими недостатками, позволишь войти в свою жизнь другому человеку, и он тоже тебя примет.

— Как мило, — сказал я с иронией.

— Так и будет. — Она посмотрела на меня блестящими глазами, и я смущенно отвел взгляд, как будто она знала что-то обо мне, что я не видел. Странное и раздражающее чувство.

— Нужно разбудить его.

Роуз кивнула, и мы вдвоем дотащили Дугласа до пассажирского сиденья в машине. Она поцеловала меня в щеку.

Затем я собрал разбросанные на полу рисунки, холсты и материалы. Отнес в свою комнату и закинул на деревянный шкаф. Я больше не переживал, что они покроются пылью. Облегчение. Счастье. Примирение.

Я вернулся на террасу с легкостью, без груза на спине. Я закурил сигарету, отпил из бутылки ром и решил, что на следующий день начну делать то, что больше всего мне нравилось в жизни: кататься на волнах. Я знал, что с того момента постараюсь быть счастливым, что возьму от жизни все, что меня наполнит, и откину остальное без всякой вины за это.

И так начался новый этап моей жизни.

89

Лея

Первые лучи солнца осветили горизонт, а я все еще рисовала. Я валилась с ног от усталости, но не могла остановиться: за одним штрихом делала следующий, каждый раз, когда смешивала новый оттенок, хотелось придумать другой…

Я обернулась на шум за спиной.

Аксель стоял за мной взлохмаченный и такой красивый, что у меня перехватило дыхание. Он смотрел на холст. Я не поняла бы выражение его лица даже за сотню лет: в нем смешались облегчение и страх, полнота жизни и в то же время удручающая пустота.

— Аксель… — Я медленно встала на ноги.

— Не говори ничего, — прошептал он и двумя шагами сократил дистанцию между нами, взял меня за щеки и поцеловал. Медленный, нежный поцелуй, который, казалось, длился вечность.

Он обвил меня руками, и я склонила голову ему на грудь, пока он рассматривал рисунок: взрывы цвета, тонкие, но уверенные линии, все вместе.

Это был он. Его сердце. Сердце, полное ярких цветов, вибрирующее в центре холста. По одной из артерий вытекали звезды в пузырьках, которые блестели сверху. Внизу была вода, в которой это все плавало. А еще были вспышки света и брызги от каждого биения сердца.

— Это тебе. — Я подняла голову и обняла его еще сильнее, когда почувствовала, что он дрожит.

90

Аксель

В последнюю неделю месяца мое сердце сжималось так, словно я никогда больше не увижу Лею. Это уже был не вариант. Некоторые вещи мы не можем выбирать, они не поддаются контролю и превращаются в дорогу без возврата. С ней было так. Если бы я сделал шаг назад, я бы врезался в стену. Я мог только двигаться вперед.

Правда, с определенными трудностями.

Оливер. Каждый раз, когда я думал о нем, у меня перехватывало дыхание. Возможно, поэтому я избегал его. Я сделал это в конце августа и повторил в конце сентября. Я не хотел его видеть, не хотел еще больше усложнять себе жизнь. Я отказывался от всех его предложений, придумывал кучу оправданий и провел всю неделю взаперти дома, в море, пробираясь сквозь паутину одиночества, которую Лея оставила после отъезда. Она изменила восприятие привычных вещей, которые я раньше ценил, но сейчас им чего-то недоставало.

Я решил пропустить семейный обед, сославшись на болезнь, — так себе идея. Утром мама уже стояла на пороге с продуктами и пакетом из аптеки.

— Черт, — пробормотал я, открыв дверь.

— Что за словечки, сын.

— Поверь мне, кому-то нравится.

Мама влепила мне подзатыльник и отправилась на кухню поставить пакеты на столешницу. Она убрала свежие продукты в холодильник, приложила мне руку ко лбу и скривила рот, как обычно делала.

— Ну температуры у тебя нет.

— Это новая форма гриппа. Особенная.

— У тебя болит живот? Ты устал?

— Мам, я в порядке. Не стоило приезжать.

— Кто-то должен позаботиться о тебе, если ты заболел, милый. — Она изучила мое лицо, поднимая веки и дергая меня за щеки. — У тебя вполне здоровый вид.

— Потому что я красавчик.

— Я думала, ты тут совсем в жалком состоянии.

— Так страшно не прийти на семейный обед? Дай отдышаться спокойно.

— Отдышаться? Да ты живешь тут как затворник, в отрыве от всего мира…

Закатив глаза, я плюхнулся на диван.

— Мне не нравится, что ты увиливаешь! Знаешь, сколько людей, которые пожертвовали бы всем, лишь бы побыть с семьей? Ты помнишь миссис Маргеритт? Ну вот, ее дочка живет в Дублине, и они видятся только раз в год, представляешь?

— Да, с большим наслаждением.

Мама швырнула в меня диванной подушкой.

— Тебе нужно пересмотреть свой образ жизни.

— Любопытно, что это говоришь мне ты.

— На что ты намекаешь? — Она нахмурилась, поправляя манжеты своего тонкого свитера, затем села в кресло рядом.

— Ты понимаешь меня. Когда-то тебе придется принять решение, правда? Сколько уже времени вы хотите выйти на пенсию и оставить кофейню Джастину? Кажется, вечность.

— Это не твое дело, — выпалила она напряженно.

— Мам… — Я поднялся, хотя и без желания. Мне не хотелось вести отвлеченный диалог, особенно когда моя жизнь превратилась в хаос, и я не понимал, как справиться с ним, развязать все узлы, появившиеся за последние несколько месяцев. — Джастин уйдет в конце концов и будет прав. Ты пообещала ему передать бизнес, и ты не держишь слово. В чем проблема? Почему не хочешь оставить работу и наслаждаться жизнью с папой?

У мамы затряслась нижняя губа.

— Не все так просто, Аксель.

— Объясни мне. Поговори со мной.

И она сдалась. Она посмотрела на меня глазами, полными слез, и глубоко вздохнула.

— Все должно было быть иначе. Мы собирались выйти на пенсию, Лея — поступить в университет, а мы с Джонсами — отправиться в беззаботное кругосветное путешествие, зная, что у вас уже своя жизнь, и тогда… тогда это произошло. Уже ничего не будет как раньше.

Человеческие существа такие: мы строим планы, мечтаем, надеемся, намечаем цели и стараемся воплотить их в жизнь, не думая о том, что случится, если в конце концов этого не достигнем. Много лет назад я решил посвятить себя живописи, но все равно представлял и другую жизнь, пока не застрял в болоте. Гораздо легче игнорировать негативные аспекты и идти напрямую, куда мы хотим. Проблема в том… проблема в том, что потом сложнее резко вернуться в колею.

Я протянул руку к матери.

— Я понимаю. И знаю, как ты себя чувствуешь. Но нельзя навсегда застрять в одной точке, мама. Как бы сложно ни было, жизнь продолжается.

— Это не одно и то же. Ты молод, Аксель, и видишь все с другой стороны. Что мне оставалось? Мы с Роуз мечтали проводить вечера на кухне с вином и болтать в саду у дома, а сейчас… у меня осталась только кофейня. Мне не сидится дома, нужно чем-то занять себя, чтобы не думать.

— Пойду оденусь, — сказал я, вставая.

— Спасибо, дорогой, — мама улыбнулась сквозь слезы.

Час спустя я сидел у родителей напротив Оливера и рядом с Леей, окруженный едой, голосами и смехом. Единственное, о чем я мог думать, это как чертовски хорошо пахнет Лея, настолько, что хотел наклониться и поцеловать ее, как делали Джастин и Эмили. Единственное, что останавливало меня от желания пойти с ней в ванную и раздеть ее, была толика здравого смысла, которая еще оставалась у меня.

Кто мог бы предположить, что все так закончится?

Когда ее нога коснулась моей под столом, я почувствовал, как нарастает желание. Лея увидела, что я напрягся, и я утонул в этих глазах бирюзового цвета на несколько секунд, пытаясь отыскать себя…

— Я скоро вернусь. Пойду покурю. — Я быстро встал.

— Подожди! Я с тобой! — Оливер увязался за мной.

Я оперся на бетонную ограду с какими-то растениями, закурил и передал сигарету Оливеру. Стояла тишина, полуденное солнце отражалось в стеклах машин, припаркованных напротив. Я глубоко затянулся.

— Все хорошо в Сиднее? — выдавил из себя это чертово слово.

— Лучше, чем тут, думаю. Что с тобой происходит в последнее время?

Я пожал плечами, мне хотелось убежать.

— Странный период, — с трудом выговорил я. — Пройдет.

— Надеюсь, потому что это полное дерьмо — приезжать сюда на неделю в месяц и не видеться с тобой, блин. Надеюсь, ты не морочишь себе голову опять из-за живописи? Аксель, посмотри на меня.

Я покачал головой и выдохнул дым. Чувство вины не отпускало…

— Ты помнишь, что ты мне сказал пару месяцев назад? О твоей этой девушке, Беге. Что иногда ты ничего не ищешь, а оно просто появляется… — Я почесал подбородок и затушил сигарету. — Забудь, это глупость.

— Нет, черт, расскажи мне. Я тебя слушаю.

Я посмотрел на его руку, которая только что лежала у меня на плече, и почувствовал, что пол уходит у меня из-под ног. Я мог ему выложить все как есть. Покончить с этим раз и навсегда. Я знал Оливера, знал, как он реагирует на конфликтные ситуации, но какая сравнится с: «Я трахаюсь с твоей младшей сестрой, ничего страшного?» Сомнение и трусость переплетались у меня в животе. Но я решил сделать шаг вперед. Или назад, не знаю.

— Я познакомился кое с кем особенным.

На самом деле я познакомился с ней девятнадцать лет назад, когда она родилась, но не стал это объяснять. На лице Оливера промелькнуло недоверие.

— Ты? Черт, ну… ладно. Даже не знаю, что тебе сказать. Единственный совет, который я могу тебе дать: прими все спокойно и не сходи с ума в первые месяцы, как это у тебя бывает. Я имею в виду, черт, не смотри на меня так.

Впервые за много лет я захотел врезать своему лучшему другу.

— Ты же понимаешь, о чем я. Тебе становится скучно даже от собственных желаний, Аксель.

— Это не совсем так.

Мои слова прозвучали холодно, странно. Оливер посмотрел на меня и покачал головой, затем бросил сигарету на пол, подошел ко мне и обнял меня. Чертов Оливер. Часть меня хотела злиться на него, так проще.

— Я пытался все наладить, не ухудшать. Жаль, что меня не было здесь эти месяцы, чувак, но не знаю, звони мне, если что-то понадобится или захочешь поговорить. — Он отошел и посмотрел на меня не как друг, а как брат. — Давай пойдем внутрь, пока не вышла твоя мама и не отходила нас первым, что попадется ей под руку.

Я улыбнулся и пошел за ним в дом.

Октябрь (весна)

91

Лея

— Еще немного, и я бы умерла без тебя.

Аксель засмеялся и поднял меня на руки, целуя. Он положил меня на кровать в своей комнате, задрал мою футболку и поцеловал в живот рядом с пупком. Я вздрогнула.

— Ты преувеличиваешь, — пошутил он.

— Ты не умираешь от желания быть со мной?

— От желания целовать тебя. Трогать тебя. Заниматься с тобой сексом.

— Это одно и то же. — Я скорчила гримасу.

— Это не так, но ты это уже знаешь, правда, милая?

Я кивнула, хотя на самом деле нет, я не знала, не понимала это. Тогда еще нет.

92

Лея

Месяцами я сидела над пазлом в пятьсот деталей, раздумывая, как собрать его, какое место занимает каждый элемент. Но постепенно он начал складываться сам. Не в какой-то определенный момент, просто все совпало: беседы с Акселем, то, что я начала смотреть на себя в зеркало, принимать решения. Я видела себя четче, сняла защитный плащ и, хотя раны все еще болели, позволила им заживать на свежем воздухе. Любовь тянула за невидимую нить и вернула чувства, которые, как я думала, пропали навсегда. Привычные дела, занятия, разговоры людей. Живопись, цвет, эмоции, которые хотелось выразить. И вот я уже говорю с Акселем о моих родителях на террасе его дома, вспоминая их, вытаскивая их из того пыльного места, в котором я их прятала в течение последнего года.

Все снова стало… нормальным. Жизнь продолжалась.

93

Аксель

В октябре, после третьего триместра, у Леи начались каникулы. Мы убивали время, целуясь, болтая, засиживаясь до утра или пробуя новые рецепты на крошечной кухне дома. Вечерами Лея немного занималась или рисовала, а я с обожанием смотрел на нее со своего письменного стола, сосредоточенную и погруженную в свои мысли.

В первую субботу октября я один пошел покататься на волнах, и, когда вернулся, Лея рисовала акварелью на коленях. Они купили краски с Блэр в среду. Мне нравилось, что Лея ходила куда-то с подругой, чаще встречалась с людьми и что снова стала прежней девушкой, только с огромным количеством оттенков.

Я лег рядом с ней, все еще мокрый. Закат окрашивал небо в оранжевый цвет.

— Что ты делаешь?

— Цвета, смешиваю их.

Она достала леденец в форме сердца изо рта, наклонилась и поцеловала меня. Ее язык был вкуса клубники, и я не хотел отпускать ее. Затем Лея вернулась к рисованию. Я вздохнул, закрыл глаза и в какой-то момент уснул. Когда проснулся, Лея сидела рядом со мной по-турецки и водила тонкой кисточкой по моей руке.

— Что делаешь? — сонно спросил я.

— Рисую. Тебе нравится?

— Конечно. Какому парню не понравится, что его руку изрисовывают маргаритками? — Лея засмеялась. Это был свет. И счастье. — Я рад, что ты улыбаешься.

Изгиб ее губ стал более отчетливым, Лея провела кистью по коже на моем запястье, рисуя очертания небольшого сердца в том месте, где у меня бился пульс все сильнее и сильнее. Я сглотнул и уставился на нее.

— Ты помнишь, когда я спросил, понимаешь ли ты, что я когда-то умру? — Лея кивнула и продолжила молча рисовать. — Я так и не объяснил тебе, что имел в виду. Дело в том, что это произойдет со всеми. Мы умрем. Но ты это знаешь? Ты думала об этом? Убедилась в этом? Я думаю, что, если бы мы больше об этом размышляли, если бы останавливались и повторяли себе прописную истину: «Я умру», возможно, это столько бы изменило в этой жизни, убрало бы все, что делает нас несчастными, мы бы осознавали, что каждый день может стать последним. И как ты считаешь, о чем я не могу перестать думать? — Она посмотрела на меня, кисть тряслась у нее в руке. — О том, что я не стал бы ничего менять, ни одной запятой, я бы сказал, что хочу быть прямо тут, смотреть на тебя, лежа на этой террасе.

Я увидел, как у нее увлажнились глаза, и она обняла меня.

— Хочешь знать, что я чувствую прямо сейчас? Не перестаю думать об этом. О том, чтобы быть с тобой. О том, что не хочу уезжать в университет и расставаться с тобой.

Я резко поднялся. Все рухнуло.

— Что ты такое говоришь? Ты шутишь?

Лея нахмурилась и глубоко вздохнула.

— Я не хочу быть далеко от тебя.

— Черт, Лея, никогда так больше не думай. И никогда… никогда не отказывайся от своей жизни ради кого-то. Тебе девятнадцать лет. Ты поступишь в университет и проживешь этот этап, как я его прожил. Я никуда не денусь, слышишь? — Я взял ее за подбородок, она кивнула, и я нежно поцеловал ее. — Будет весело, вот увидишь. Ты начнешь тусоваться, знакомиться с новыми людьми, заведешь друзей. И вообще, знаешь что? Сегодня пойдем куда-нибудь, ты и я. Нам стоит почаще это делать.

Я протянул ей руку и помог встать.

Она ничего не сказала, но я все увидел в ее взгляде: сомнения, вопросы, страхи. В этот раз я хотел их просто спрятать и двигаться вперед. Мы молча оделись и пошли в итальянский ресторан, где несколько недель назад я ужинал с отцом. Лея расслабилась, как только нам принесли первое блюдо, и я начал шутить. Мне очень нравилось видеть ее улыбку. Она наполняла мою грудь неповторимым теплым чувством. Так что я весь вечер посвятил попыткам вызвать у нее улыбку или смех — болтал глупости и наслаждался этими моментами с ней.

Затем мы прогулялись по пляжу и остановились у Кавванбе, даже не осознав это. Я немного смущенно поздоровался с друзьями, которые тут же догадались, что Лея — сестра Оливера, и болтали с ней, чтобы она не чувствовала себя не в своей тарелке. Напряжение спало после третьего коктейля.

— Ты не уйдешь отсюда, пока не объяснишь нам, как тебе удается жить с ним и не сбросить его в реку с карманами, набитыми камнями. — Том уже напился к этому часу.

— Во всем есть свои плюсы. — Лея искоса посмотрела на меня.

— Да ладно. Мы вот их еще до сих пор не знаем, — засмеялся Гевин.

— Ну он неплохо готовит, — ответила она с улыбкой.

— Прямо надевает фартук и все такое? — пошутил Джейк, и я пихнул его локтем.

— Да, розовенький, с Hello Kitty. — Лея захохотала.

Она выпила два пива и казалась такой же разгоряченной, как и я. Я одним глотком допил свой коктейль, когда увидел, что Мэдисон идет к нашему столу. Она уставилась на Лею, и я нервно заерзал, вспомнив, что она видела нас у художественной галереи. Ничего же не было, да? Просто прикосновение к уголку ее рта, ласковый жест…

— Что-нибудь еще?

— Еще пива, — заказала Лея.

— Достаточно, — прервал я ее. — Счет.

Мэдисон облизала нижнюю губу и посмотрела на меня.

— Мне дождаться тебя после смены?

Возможно, так показалось только мне, но все заполнила абсолютная тишина. Лея поняла. Я молился, чтобы все не выглядело так очевидно в глазах других.

— Нет, мы уже уходим.

Мэдисон бросила еще один взгляд на Лею, когда принесла счет, и затерялась между столиками. Я оплатил последний круг выпивки, попрощался с друзьями, и мы направились по тропинке домой по берегу среди тропических растений. Я взял Лею за руку, когда мы немного отошли, но она выглядела отстраненной, задумчивой и молчала.

— Эй, что с тобой?

— Ничего. Просто… — Она покачала головой. — Забудь.

Я остановился на дороге, когда увидел наш дом вдалеке, и взял Лею нежно за бедра. Вокруг раздавалось стрекотание сверчков.

— Скажи мне. Не надо молчать.

— Ну… было неприятно. Видеть тебя с ней.

— Это просто подруга, — ответил я.

— Которую ты трахал, — догадалась она.

— Именно. Мы только трахались. Ничего больше.

— А у нас все иначе… — Подтвердила она.

— Совсем иначе. — Я наклонился и поцеловал ее.

Я медленно провел языком по ее губам, от чего она задышала чаще, а затем запустил руку под юбку, поигрался с краешком трусов и отодвинул ткань, почувствовав влажность на пальцах, на своей коже. Плевать, что мы неизвестно где, — вокруг никого. Только темнота. Только мы. Я мягко погрузил палец в нее, и Лея выгнулась, прижавшись к моей груди. Я обнял ее за талию.

— Посмотри на меня, милая. С тобой всегда больше, гораздо больше. Иначе. Другой стиль жизни, не тот, что я знал. Все другое. Ты разве этого не чувствуешь? — шептал я, и она кивнула, застонав. Я задвигал пальцами быстрее, глубже, я хотел трогать ее, рисовать ее. Ее, наслаждение, все вместе. — Пойдем домой…

Мы быстрым шагом дошли до дома. Я хлопнул дверью, а Лея схватилась за пуговицы моей рубашки. Я сорвал с Леи футболку и швырнул в гостиной, потом — юбку. Мы целовались и шли к комнате, спотыкаясь и обнимаясь. Лея тяжело дышала и висела у меня на шее, прижимаясь ко мне грудью.

— Что ты со мной сделала? — прошептал я.

Этот вопрос постоянно крутился у меня в голове. В какой точно момент я потерял из-за нее голову, какая фраза или жест стали определяющими, в какой момент я стал немножко принадлежать ей, хотя никогда бы не признал подобного вслух из-за чертовой гордости?

— Я хочу дать тебе все. — Она посмотрела на меня, дрожа.

— Ты уже это делаешь.

Наши губы слились в страстном поцелуе, а потом Лея опустилась на колени. Я задержал дыхание. Она взяла мой член в рот, и я думал, что умру. Я глубоко дышал, медленно, почти в такт с ее движениями, сначала размеренными, мягкими, а затем более напористыми. Чертовски напористыми. Я погрузил руку в ее волосы. Боже. Ее губы. Ее язык. Я сходил с ума. Я попытался проконтролировать это, растянуть немного момент, но волна удовольствия захлестнула меня, когда она посмотрела мне в глаза, не переставая ласкать меня ртом.

— Милая… Я сейчас кончу…

Я хотел отодвинуться, но она продолжила. Я оперся руками на противоположную стену и сипло застонал, кончив ей в рот. Сумасшедшее ощущение. С чертовой другой планеты или что-то такое. Я закрыл глаза и хватал воздух ртом, дрожа, как ребенок. Я подождал, пока она вернется из туалета минуту спустя, взял ее за щеки и целовал, целовал, целовал. Лея засмеялась, обнимая меня.

— Ух, должно быть, тебе понравилось.

— Дело не в этом… — Я на руках отнес ее на кровать.

— А в чем тогда?

— В любви, — прошептал я.

Я знал, что такое желание, наслаждение, оргазм. Но пока она не появилась в моей жизни, я ничего не знал о любви, о необходимости удовлетворять другого человека, отдавать ему все, думать сначала о другом, потом о себе.

— Аксель, что ты думаешь о любви? — спросила она, лежа на белых простынях.

— Не знаю. Ничего конкретного.

— У тебя всегда есть на все ответ.

— Я думаю о тебе.

— Не катит.

— Но это единственный ответ, который у меня есть. Я просто знаю, что я бы провел всю свою жизнь так: болтая с тобой, занимаясь любовью с тобой, мечтая с тобой. Все с тобой. Думаешь, это любовь?

Лея улыбнулась, ее щеки горели.

Она такая красивая, что я захотел нарисовать ее.

94

Лея

В моменты счастья мы не отдаем себе отчет в этом. Обычно вспоминаем и оцениваем после. Семейный обед, на который ты ленился прийти, но все-таки пришел, и все развеселились, болтали без умолку, и ты не знаешь, будет ли так всегда. Обычный вечер, когда ты лежишь на песке на пляже, теплое солнце ласкает кожу, и ты смеешься с лучшей подругой до колик в животе и думаешь, что у тебя есть все. Ты так наслаждаешься этими мгновениями, что не останавливаешься, чтобы оценить их, ты там, в моменте, проживаешь его, чувствуешь себя в нем.

Конечно, с ним я не переставала думать об этом. Слово «счастье» танцевало у меня на кончике языка каждое утро перед пробуждением и медленным поцелуем. Я думаю, что часть меня уже знала, что все закончится плохо, что нужно трепетно относиться к моментам, которые мы проживали вместе, потому что я буду помнить их всю жизнь и только за них держаться.

95

Аксель

Раздался какой-то звук. Легкий звон, но я не обратил внимания, пока не услышал шаги по деревянному полу гостиной. Я резко открыл глаза. Вскочил с кровати и натянул плавки из первого попавшегося под руку ящика. Сердце ушло в пятки. Лея прошептала что-то невнятное, все еще в полусне. Я пересек комнату двумя прыжками и схватился за косяк двери. И черт. Черт. Черт.

Джастин недоверчиво смотрел на меня с ключами в руке. Брат скользнул взглядом по одежде, которую мы накануне раскидали по дороге в спальню, потом по пустой спальне Леи и, наконец, по мне.

— Какого черта, Аксель? Какого черта?..

Он поднес руки к голове, и я закрыл дверь, молясь, чтобы Лея не вышла в этот момент, хотя эту ситуацию уже ничего не могло ухудшить. По лицу Джастина было понятно, что объяснения не понадобятся, он уже все и так знал.

Я медленно сглотнул слюну и почти не мог дышать.

— Я же говорил, что ключ только для экстренных случаев.

— Черт! Это все, что ты можешь мне сейчас сказать? Ты совсем с ума сошел? Голову потерял? Из всех идиотских вещей, которые ты делал в своей жизни, я тебе клянусь, что это… это переходит все границы. Ты сам это понимаешь вообще? Ты выше всего этого, сначала ты, а потом все остальные.

— Понизь свой чертов голос. Ты ее разбудишь.

Джастин удивленно посмотрел на меня. Черт возьми, из всего, что я мог сказать в тот момент, это не самое лучшее, но я был испуган, рассержен и ошарашен как никогда. Я прикусил язык, чтобы не ляпнуть еще какую-нибудь глупость, и вышел из дома через заднюю дверь. Брат двинулся за мной. Утреннее солнце блестело в небе. Я шел по тропинке, пока трава под ногами не превратилась в песок. И тогда я остановился, глубоко вздохнул пару раз, не отводя взгляда от моря.

— Это не то, что ты думаешь, это не глупость…

Ветер ворошил каштановые волосы моего брата.

— Так объясни мне. Сделай так, чтобы я понял. Я не знаю, как все это осмыслить, Аксель. Мне никогда и в голову не могло прийти…

— Мне тоже. Не знаю, Джастин. Просто так случилось. Что тебе сказать? Я влюбился в нее. Я не хотел, но я не понимаю, почему это плохо. Мне так не кажется.

— Черт, Аксель… — Он отошел на несколько шагов.

Я дал ему время. Стоял посреди пляжа, пока Джастин ходил туда-сюда с нахмуренным лбом и периодически ругался. В любом другом случае я бы рассмеялся, но в тот день мне было не до смеха. Я подошел к брату, когда понял, что больше не могу терпеть.

— Джастин, скажи что-нибудь. Что угодно.

— Ты влюблен в нее? — Он серьезно посмотрел на меня.

— Не заставляй меня повторять это.

— Не веди себя как придурок, Аксель. Ладно, допустим, это произошло, такое случается, но это не убирает самый важный вопрос: тебе нужно поговорить с Оливером. Срочно.

— Не могу. Пока нет.

— Почему? — Он скрестил руки на груди.

«Черт, потому что потеряю его». «Потому что ненавижу слово “последствия”». «Потому что я боюсь того, что может произойти».

— Мне нужно найти способ сказать ему это. Нужно, чтобы он меня понял. Смотри, как ты отреагировал, и это все усложняет в тысячу раз. Не так все просто, понятно? Сначала я хотел посмотреть, к чему это все приведет, а сейчас… Сейчас все еще хуже.

— Ты по уши влип.

— Да знаю я, Джастин, черт возьми! — закричал я рассерженно.

И тогда вместо какой-нибудь глупости в своем стиле он подошел и обнял меня. Я так и стоял, немного холодный и отстраненный. Я уже забыл, когда мы в последний раз обнимались. Я постучал его по спине, все еще удивленный, и не стал прерывать объятие, вспомнив слова отца о ревности Джастина, когда мы ходили ужинать. Джастин посмотрел на меня и сжал мое плечо.

— Все будет хорошо, вот увидишь. Кто еще знает?

— Никто.

Он поднял брови.

— Что ты ожидал? Черт.

— Хорошо. Ну… ладно… не знаю…

— Ты не должен ничего делать, — пояснил я.

— Да, но, если тебе нужно поговорить или что-то такое…

— Позвоню. Спасибо, Джастин. — Мы пошли домой. — Кстати, зачем ты пришел? И дай мне ключи. Ты нарушил правило.

— Я не собираюсь возвращать тебе их. У меня выдалась свободная минутка, я подумал, что ты катаешься на серфе, и захотел, просто решил составить тебе компанию и взять у тебя пару уроков. Я позвонил тебе, но ты, конечно же, не взял трубку.

— Зачем тебе уроки серфинга?

— Почему бы и нет? — Брат вызывающе посмотрел на меня.

— Разве ты не бросил это дело лет двадцать назад, например?

— Никогда не поздно вернуться. На днях я услышал, что Эмили привлекают туристы-серферы. Думаю, она говорила по телефону с подругой. И дело в том, что я не могу выбросить это из головы. В последнее время мы мало занимаемся любовью из-за детей, и — посмотри на меня — у меня вылез живот, а еще, я думаю, через пять лет я потеряю волосы, это в лучшем случае.

Я засмеялся, а Джастин стукнул меня в плечо.

— Ты чертов счастливчик. Выброси эту дурь из головы. Что общего между тем, что ей кажутся привлекательными туристы, и вашими отношениями? Это разные вещи, Джастин. И тебе чертовски повезло, что у тебя есть женщина, которая обожает тебя, а еще она веселая, умная и сексапильная.

— Хватит говорить так об Эмили.

— Прекрати занудствовать.

Джастин немного растерялся, когда увидел Лею на кухне, готовящую кофе. Она улыбнулась ему и поздоровалась.

— Хочешь чашечку?

— Спасибо, я уже ухожу.

Он посмотрел на нас двоих, как будто впервые пытался примерить нас друг к другу, затем вздохнул, попрощался и ушел. Выдохнув, я подошел к Лее, обнял ее сзади и поцеловал в затылок.

— Милая, нам надо поговорить.

96

Лея

Мы договорились, что скажем Оливеру до первого ноября. Я хотела сделать это сама, я чувствовала себя готовой, сильной и уверенной, полной цвета, а еще часть меня хотела поделиться этим с братом. Аксель улыбнулся и покачал головой. Он поцеловал меня в уголок губ и сказал, что это его дело, его друг, что он хотел… и я согласилась. Затем он попросил меня о последнем одолжении, давно пришла пора, но мы месяцами откладывали. Аксель медленно объяснял мне, говорил тихо, осторожно. Он боялся моего ответа. Он боялся, что я расплачусь и закроюсь в себе, но я почувствовала лишь странное щекотание в животе и любопытство. А затем возникла… потребность.

97

Лея

По пути я рассматривала мутные цвета окружающего мира. Стояла солнечная и безоблачная погода. Я повернула голову к Акселю, словно собиралась запечатлеть его: он расслабленно вел машину, выставив локоть в окно, на левой брови красовался маленький шрам: в шестнадцать лет Аксель ударился о край серфа. Аксель побрился — я помогла ему с участками, которые он пропустил или недобрил, он такой неряшливый во всем…

Он протянул руку и положил мне на коленку, я очень нервничала.

— Помни, что ты не обязана делать это, Лея, только если ты хочешь. Если в какой-то момент ты решишь отступить, просто скажи мне, и мы займемся чем-нибудь другим, например проведем где-нибудь день, пообедаем на пляже. Я хочу тебе обрисовать все возможности.

— Я хочу сделать это.

Не знаю, сколько времени мы провели в машине. Я витала мыслями в другом месте, полном воспоминаний, с которых потихоньку сдувала пыль. Возможно, прошел час. Может быть, два. Когда мы остановились в районе с домиками, выкрашенными в белый цвет, ком в горле мне едва позволял дышать.

Аксель протянул мне руку, и я взяла ее.

— Ты готова? — спросил он тревожно.

— Думаю, что никогда не буду, — признала я. — Лучше сделать это как можно скорее.

Я открыла дверь машины и вышла. Воздух напитался влагой, слышались только пение птиц и шелест ветра в ветках деревьев. Спокойное место. Я посмотрела на почтовый ящик под номером 13, а затем на двухэтажный дом, белый забор и маленький сад с газоном, на котором валялись несколько игрушек.

Прошла по дорожке до входа, Аксель — за мной.

Мы позвонили в дверь, и у меня скрутило живот, когда она открыла. Молодая бледная женщина лет сорока, с нежным взглядом и немного впалыми щеками. Повисла напряженная тишина.

— Я вас ждала. Проходите.

У нее тряслись руки, когда она облокотилась на косяк двери. Я едва могла сказать что-то, но я знала, что мне нужно пройти через это самой, одной. Аксель был со мной с самого начала и помогал мне встать на ноги, продолжать жить, стать сильнее. Я попыталась подавить тревогу.

— Не нужно… Не заходи… — Прошептала я.

Аксель удивился, но сделал шаг назад и сунул руки в карманы джинсов.

— Не переживай, я подожду тебя. Не спеши.

Женщина закрыла дверь, я последовала за ней в дом. Сердце билось все чаще и чаще. Я осмотрелась: фотографии в рамках с двумя беззубыми детьми, рисунки на стенах, уютный семейный диван.

Она спросила, хочу ли я чего-нибудь выпить, но я покачала головой, и она села в кресло напротив меня и потерла руки.

— Я немного нервничаю… — Сказала она.

— Я тоже, — призналась я хриплым шепотом.

Я посмотрела на нее. На женщину, которая изменила мою жизнь в один день, женщину, которая после двенадцатичасовой смены в больнице на секунду закрыла глаза за рулем и вылетела на встречку, а по ней ехали мы, и в машине играли первые аккорды Here Comes the Sun. Наверное, я должна была чувствовать ненависть и боль, но, покопавшись в себе, обнаружила только сострадание и немного страха из-за непредсказуемости жизни. В тот день по другую сторону была она, но на ее месте мог оказаться кто угодно. Невозможно предвидеть подобное — и забыть тоже невозможно. И когда женщина в слезах призналась, как сожалеет, я поняла, что меня уже ничто не держит в этом доме.

98

Лея

Любопытно, как меняется все. Для некоторых изменений требуется много времени, вся жизнь, другие случаются за несколько минут. Я вышла из дома всего лишь полчаса спустя уже другим человеком. Потребовалось только несколько слов. Иногда мы смотрим на себя сквозь фильтры, но однажды они спадают один за другим, и остается только реальность.

Аксель опирался на машину со скрещенными руками, и у меня затряслись коленки. Я увидела его ясно. Своим. Таким, какой он есть. Идеальным. Всем. В горле у меня стоял ком, и я побежала к Акселю, как к единственной опоре, вокруг которой вращался остальной мир, мой мир.

Я обняла его и прижалась к его телу, дрожа, но осознавая каждую деталь: мягкость его кожи, его приятный запах, как сильно я его люблю, как он всегда был важен для меня. Я уткнулась носом ему в шею, и так мы стояли, обнимаясь и покачиваясь посреди улицы, закрыв вместе сундук, полный боли, в котором теперь остались только хорошие воспоминания, и я больше не хотела их прятать.

— Несколько месяцев назад ты мне сказал, что ты бесчувственный козел, потому что получаешь удовольствие от расковыривания пальцем раны. И ты был прав. Я думала об этом. — Я глубоко вздохнула, теряясь в его синих глазах. — Но также ты сказал, что однажды я буду тебе благодарна, когда вспомню этот разговор…

— Милая… — Его голос был немного осипшим.

— Спасибо, Аксель. За все. Спасибо, спасибо, спасибо.

Я снова обняла его, еще сильнее, практически опрокинув его на машину, и мы так пробыли еще несколько минут в тишине, прижимаясь друг к другу.

99

Аксель

Мы уезжали, и когда заиграла A 1000 Times, я включил радио погромче, надел очки и направился к побережью. Я на секунду искоса посмотрел на Лею, запоминая ее с закрытыми глазами, тихонечко напевающую, пока полуденное солнце освещало ее ресницы, кончик носа и улыбку. И вспомнил один из первых уроков Дугласа, когда я был еще маленьким: свет — это цвет, без него нет ничего.

По пути мы купили пару сандвичей и приехали на пляж. Пусто, кроме нескольких серферов вдалеке. Я достал пляжное полотенце из багажника и разложил его на песке. Лея легла, потягиваясь, и я едва сдержал желание лечь на нее сверху и ласкать ее везде. Я сел рядом. Лея поела, потом пошла к берегу, намочила ноги. Я смотрел на нее, удивляясь, как она гармонировала с пейзажем, каким прекрасным был этот вид, как меня захлестывала волна спокойствия, когда я видел ее такой, такой целостной, такой счастливой, такой настоящей.

Она подбежала ко мне улыбаясь и плюхнулась на полотенце, прикрыв глаза от солнца. Поцеловала меня в шею, в скулы, в веки и в губы. У меня вырвался слабый стон, и я возбудился. Она прижалась ко мне.

— Я люблю тебя больше всех на свете.

Я засмеялся.

— Ты моя погибель, — прошептал я.

Кончиком пальцев Лея рисовала спирали на моем плече, медленно спускаясь по руке. Она попросила меня закрыть глаза и попытаться отгадать, какие слова она пишет на мне. Я глубоко вздохнул, когда понял: «я тебя люблю», «любовь», «подводная лодка». Мне нравилось, что только мы понимаем их смысл, и никто больше.

— Аксель… Как думаешь, ты мог бы нарисовать меня?

Я открыл глаза, и у меня сильнее забилось сердце.

— Не знаю. Нет, наверное, нет.

Ее лицо отделяли от моего несколько сантиметров.

— Почему? Расскажи мне, пожалуйста.

— Страшно пробовать и не суметь. — Я уложил ее рядом с собой, одной рукой убрал спутанные волосы с лица, а затем погладил по щеке большим пальцем. — Я расскажу тебе о ночи, когда я решил, что никогда больше не буду рисовать.

И я рассказал ей все, не скрывая ничего, не стараясь деликатно упоминать о Джонсах, пытаясь показать ей, как важен был ее отец для меня, как я тогда устал, каким несчастным себя чувствовал.

— И ты никогда не пробовал больше?

— Нет. Все там так и валяется, на шкафу.

— Но, Аксель, как такое возможно?

— Я не чувствую, как ты. И если я не чувствую, если нет желания, то лучше не делать ничего: не переживать, не пачкать руки. Я сказал тебе, что в тот день, когда ты поймешь меня, ты увидишь себя с другой стороны. У тебя, милая, есть магия. У тебя есть все.

— Но это грустно, Аксель. Очень грустно.

— Это уже неважно. — Я наклонился и медленно поцеловал ее.

— Получается, что я всю жизнь проживу с сомнением, какая я в твоих глазах, как бы меня нарисовали твои руки… — Прошептала она, обнимая меня.

И я не ответил: ком стоял в горле, а ее слова пробуждали щекотание. Я думал, что уже забыл его. Похоронил. Не очень глубоко, просто оставил. Именно так.

— Подожди. Я знаю. У меня идея! — Она одарила меня широкой улыбкой.

Полчаса спустя мы сидели в машине, споря о деталях. Когда Лея все придумала, мы вышли и пошли к тату-салону на углу улицы. Я принялся объяснять детали читающему журнал парню за стойкой. Он кивнул, и мы зашли в салон.

Парень мне протянул маркер. Я медленно подошел к Лее, пока она поднимала футболку, оголяя краешек груди и весь бок. Я глубоко вздохнул, сел рядом и провел руками по коже на ребрах и по правому боку.

— Делай не думая, Аксель.

— Это на всю жизнь…

— Мне без разницы, это же напишешь ты.

Я задержал дыхание и поводил по коже Лее маркером, отчего у нее побежали мурашки. Я медленно водил вверх и вниз, затем снова вверх, выводя каждый слог и каждую гласную, только для нее.

Я отодвинулся, когда закончил, и прочитал: «Let it be. Пусть будет так».

Песня, под которую мы танцевали в ту ночь, когда я ее поцеловал. Ночь, в которую все начало меняться между нами.

— Тебе нравится? — спросил я.

— Идеально.

Парень закончил готовить материал и подошел, а я задумчиво смотрел, как мои буквы отпечатываются на ее коже, словно каждый штрих и каждый след чернил соединял нас навсегда, создавал воспоминание только для нас.

100

Аксель

В предпоследнюю субботу октября я пришел домой к родителям с подарком на годовщину в руке. Они не планировали отмечать до следующей пятницы, до возвращения Оливера, и тогда назначили ужин у Джастина и Эмили, которые взяли на себя подготовку, чтобы мама не стояла у плиты в тот день. Так что я стоял один и звонил в дверь в шесть вечера.

Отец открыл дверь и обнял меня.

— Как дела, чувак? Хорошо выглядишь.

— Ты тоже. Эй, классная подвеска.

— Это кабалистическое дерево. — Он гордо улыбнулся.

Я зашел. Мама вышла поздороваться и спросила, не хочу ли я чего-нибудь, но когда я ответил нет, нахмурилась.

— Ничего? Даже чаю?

— Нет, все нормально.

— И апельсинового сока?

Я закатил глаза и вздохнул.

— Ладно, сделай.

— Я знала, что тебе хочется. — Она подмигнула мне.

Отец сел в кресло и спросил меня о последних заказах. Через несколько минут мама протянула мне сок и села, обхватив ноги руками и поглядывая с любопытством.

— Не хочу быть невежливой, милый, но зачем ты пришел? Я волнуюсь.

— Почему ты всегда думаешь о плохом?

— Поверь мне, каждый раз, когда мне звонили из твоей школы, я мечтала услышать что-нибудь приятное: спортивная медаль, неожиданная оценка «отлично», даже не знаю, но увы. И я поняла, что я попадаю в цель, только когда думаю о плохом. Знаешь, я тебя обожаю, милый…

— Черт, но это же было вечность назад.

— Твои словечки!

— Я просто хотел вам подарить подарок на годовщину.

Я поднялся, чтобы достать сложенный конверт из кармана брюк. У мамы затряслась нижняя губа, когда я протянул его ей. Я нервно ждал, пока она его откроет, пытался разгадать, что кроется за ее взволнованным, удивленным и в то же время испуганным выражением лица, но не мог.

— Путешествие в Рим… — Мама подняла на меня взгляд. — Ты подарил нам путешествие в Рим?

— Да, — пожал я плечами.

— Но это же… так дорого…

— Ты мечтала об этом, разве нет?

Отец благодарно посмотрел на меня.

— Не знаю… Не знаю, сможем ли мы отправиться в него… — Мама положила билеты на самолет на подол фартука и поднесла руки ко рту. — Кофейня… Конкурс тортов…

Папа глубоко вздохнул, в его глазах появилась решимость. Он повернулся к маме и взял ее за щеки. Я хотел подняться и уйти, оставить их наедине в этот интимный момент, но не мог пошевелиться.

— Любовь моя, посмотри на меня. Мы поедем. И это будет первое из множества путешествий. Вскроем наш сберегательный счет, сядем в самолет и начнем новую жизнь, слышишь? Пора двигаться вперед, Джорджия.

Она медленно кивнула, как маленькая девочка. Иногда эмоции и способ их выражения никак не связаны с возрастом. Я подумал об этом и о разных способах, как мы принимаем один и тот же факт, потерю. В некоторой степени жизнь состоит из попыток перепрыгнуть ямы, встретившиеся на пути, и провести как можно меньше времени на полу, не зная, как встать.

Родители настаивали, чтобы я остался еще ненадолго, но я попрощался с ними до пятницы: им надо побыть наедине, а я… хотел к ней.

Возможно, потому, что скучал. Возможно, потому, что слишком привык делить с ней каждое мгновение. Возможно, потому, что знал, что через несколько дней все изменится.

101

Аксель

Я зашел домой через заднюю дверь, увидел серф Леи на террасе. Иногда ей необходимо покататься одной на волнах, без меня. Она стояла спиной ко мне на коленях на полу перед огромным холстом с палитрой, полной свежей краски, в купальнике с обалденной попой.

Я снял футболку и подошел к ней. Лея посмотрела на меня через плечо и улыбнулась.

— Не двигайся, — попросил я ее, становясь на колени рядом с ней. Я обнял ее, проскользнул рукой под ткань, закрывавшую ее грудь, и гладил сосок большим пальцем, пока она не застонала и не отбросила кисть. — Я скучал.

Я закрыл глаза и трогал ее везде, поцеловал татуировку, погрузил в Лею палец, отчего ее спина выгнулась и уперлась мне в грудь, затем я поцеловал ее в шею и взял за волосы. От нее пахло морем, и я очень хотел поласкать ее ртом. Я спустился языком по ее позвоночнику и почувствовал каждое движение ее тела, больше я ни о чем не думал. Только о ней. О нас. О том, какой красивой она была, такой полной красок…

Неосознанно я протянул руку к палитре, стоявшей рядом, погрузил пальцы в краску и прошелся ими по всему телу Леи — спине, ягодицам, ногам, наполняя их цветом. Она застонала.

— Аксель…

От одного желания в ее голосе я чуть не кончил. Я задержал дыхание и резким движением сорвал с нее плавки, расстегнул пуговицу на брюках, снял их, нависая над ней и положив ее руки на холст.

Я вошел в нее и закрыл глаза.

Я не видел ее лица, но слышал прерывистое дыхание. Я двигался, придерживая ее за бедра. Еще сильнее. Еще глубже. Лея стонала и кричала. Я сжал зубы и набрал еще краски, испачкал в ней руки, и я двигался внутри нее еще и еще, хотя этого казалось недостаточно, ничто не могло заполнить пустоту в груди из-за предчувствия, что это все не навсегда. Я вышел из Леи, потной и покрытой краской, и повернул ее, потому что хотел заняться с ней любовью, глядя в глаза, держа ее за руки, видя ее лицо.

Лея возбужденно дышала, и ее грудь двигалась вверх и вниз в ритме ее дыхания. Ее блестящие глаза уставились на меня, в них читалось все: любовь, желание, нужда. Наши взгляды встретились, пока я медленно рисовал синюю дорожку от ее щеки до пупка, так медленно, что каждое прикосновение к ее коже становилось удовольствием и пыткой одновременно. Ее нежные губы приоткрылись, и я все сильнее прижимался к ней, пачкаясь краской, пачкая Лею, и не переставал восхищенно смотреть на нее.

— Я схожу с ума по тебе…

— Поцелуй меня. — Она запустила пальцы в мои волосы и резко потянула меня к себе, пока наши губы не столкнулись.

Она была вкуса клубники. Снова.

Она двигала бедрами по кругу. Я тяжело дышал и сжимал зубы.

— Я бы всю жизнь занимался с тобой любовью, смотрел на тебя и целовал… — Я застонал и схватил ее за бедра, чтобы войти еще глубже.

Лея целовала меня, когда я прижал ее руки к холсту и задвигал бедрами, овладевая ей, теряясь в ней, отдаваясь ей.

— Черт, милая… Черт…

Она кончила, выгнув спину и застонав.

Когда она снова открыла глаза, они были стеклянными. Я продолжил двигаться внутри нее. Еще, еще и еще…

— Скажи мне, что любишь меня, — умоляла она.

Я прижался лбом к ее лбу. У меня бешено колотилось сердце, я нежно коснулся ее губ, пробуя ее на вкус, полный напряжения, готовый взорваться. Я глубоко вздохнул, когда она поцеловала меня в сердце, в центр груди, а затем потерял контроль, уткнулся в ее теплую кожу и с хриплым стоном кончил.

Я обнял ее в тишине, приблизился губами к ее уху.

— Мы все живем на желтой подводной лодке.

Казалось, я не двигался вечность. Я не мог. Просто не мог. Я все еще был внутри нее, лежал на ней и думал только о том, что все идеально, что есть вещи, которые суждено прожить и которые должны случиться. Я дышал Лее в шею, пока она не пошевелила руками, чтобы обнять меня, и прикосновение ее кожи заставило меня открыть глаза. Я нахмурился, и она отодвинулась от меня. Когда я встал, она по-прежнему лежала на когда-то белой поверхности, теперь же полной цвета. Мы занимались любовью, наши тела оставили на ней след.

Я задержал дыхание. Что-то всколыхнулось у меня в груди.

— Что такое? На что ты смотришь?

— На лучшее творение в своей жизни.

Я взял ее за руки и поднял.

И там была она. Картина. Моя. Ее. Наша.

Лея обняла меня, а я не отводил взгляд от водоворота цвета, от мазков без смысла, от нашей истории, ставшей искусством. В тот день я понял, что не всегда нужно думать, чтобы что-то изобразить, и то, что для остального мира будет каракулями, для нас станет самой красивой картиной в мире.

Я наклонился, взял холст и пошел в спальню.

— Аксель! Что ты делаешь? — Лея последовала за мной.

Я достал ящик с инструментами, взял гвозди, дюбели и молоток. Десять минут спустя картина висела на стене над кроватью. Она там останется навсегда. Я повернулся к Лее, все еще возбужденно дыша.

— Она еще не высохла, — прошептала она.

— Высохнет. Иди сюда, милая.

Она залезла на кровать, все еще голая. Я прижал ее к себе, наши тела соприкоснулись, а сердца бились в унисон. Я нежно поцеловал ее, вкладывая в этот долгий поцелуй все… все, что наполняло меня в тот момент.

102

Аксель

Жизнь непредсказуемая.

Ты думаешь, что хорошо себя знаешь, но на следующий день смотришь на себя в зеркало и сам себе удивляешься. Ты думаешь, что ничего с тобой не случится… и оно происходит. Ты уверен, что ты никогда не влюбишься в девчонку, которая выросла на заднем дворе твоего дома, а в итоге теряешь голову из-за нее, как будто всю жизнь ждешь, чтобы понять смысл слова «любовь» во всем значении. Однажды ты понимаешь, что оставил в стороне брата, который всегда был рядом, в тени, боялся приблизиться к тебе, чтобы не быть отвергнутым. Ты думаешь, что знаешь, как отреагирует твой лучший друг на любую ситуацию, и… ты ошибаешься.

103

Лея

Я уже несколько ночей не могла уснуть с тех пор, как Оливер вернулся в воскресенье, и я уехала домой, зная, что в конце этой недели Аксель поговорит с ним и все ему объяснит. Часть меня хотела, чтобы это скорее случилось, словно резко содрать пластырь. Другая часть боялась и волновалась, и это душило меня.

Я посмотрела на платье, которое лежало на письменном столе и которое я собиралась надеть этим вечером на ужин у Джастина и Эмили. Черное и скромное. Но я выглядела в нем сексуально, хотя, скорее всего, это относилось к моим чувствам, когда руки Акселя дотрагивались до меня, а не к предмету одежды.

Я встала с кровати, когда Оливер зашел в комнату.

— Я поеду в Кавванбе выпить с друзьями. — Он надел рубашку с принтом и заправил ее в брюки. — Заехать за тобой или увидимся у Нгуенов?

— Я сама доберусь.

— Хорошо. Поцелуй меня, малышка.

Я бы не отпустила его, если бы знала, что случится несколькими часами позже…

104

Аксель

Теплой весенней ночью я шел к Джастину и Эмили, в дом, который они купили в отдаленном районе несколько лет назад. Племянники прятались в кустах у входа. Они атаковали меня водяными пистолетами, но я отобрал один у Макса и старался выстрелить ему в лицо, пока он не убежал.

Я поздоровался с Эмили, а потом вышел в сад, где уже накрыли стол. Джастин чуть поодаль стоял у гриля и следил за жарящимся мясом. Я подошел сзади и постучал его по спине.

— Ты же был хорошим братом и подумал обо мне?

— Ты уже сам как овощная лазанья.

— Черт, люблю тебя, — засмеялся я.

Джастин покачал головой, а затем перевернул котлеты, пока его дети носились туда-сюда.

— Как дела? — спросил он.

— Ну так, ничего.

Я отвел взгляд, когда услышал, что открывается дверь, и увидел Лею, выходящую из нее. И черт, у меня остановилось сердце. Какая же она красивая, ее улыбка… и это платье, которое мне тут же захотелось содрать. Я подошел и поцеловал Лею в щеку. Джастин напряженно поздоровался с ней и спросил, какую прожарку мяса она предпочитает.

Мы немного поиграли с Максом и Коннором, которые носились как угорелые, затем помогли принести тарелки на стол. Родители появились, как раз когда я поставил основное блюдо. Я направился к ним поздороваться.

В нескольких метрах от родителей шел Оливер.

Я увидел, что у него был нахмурен лоб и линия рта была тонкой и напряженной. Уже по этим признакам следовало догадаться, что произойдет. Но я не догадался. Когда Оливер раздвинул всех и подошел ко мне, я не стал уворачиваться ни от первого удара. Ни от второго. Все вокруг кричали, но я думал только об острой боли, которую заслужил. Пусть Оливер выпустит пар.

От третьего удара я пошатнулся, но все еще стоял на ногах. Я слышал, как Лея звала брата, но мы с ним не отводили взгляд друг от друга, как будто нити, что связывали нас с восьми лет, рвались одна за другой. Я почувствовал металлический вкус крови во рту и сплюнул на пол. Оливер подходил ко мне все ближе. Он совершенно не казался успокоившимся, но Джастин схватил его сзади, до того как он успел подойти ко мне вплотную. Я думаю, он понял, что я не собираюсь защищаться.

— Какого черта? Как ты мог?

Я не ответил, да и что я мог ему сказать? Едва не ляпнул: «Так случилось, бывает», но знал, что этого недостаточно. В его глазах отражались злость, ненависть, непонимание и разочарование.

— Что тут происходит? Ребята… — У моей мамы дрожал голос и глаза были широко распахнуты.

Коннор заплакал, когда Эмили унесла их с братом, а я потер ноющую челюсть, стараясь не смотреть на родителей.

— Нам нужно поговорить…

— Я тебя убью, Аксель!

Джастин сильнее схватил его.

— Этим вечером. У меня дома, — продолжил я, не зная, почему мой голос звучал так холодно и так спокойно, хотя все внутри у меня умирало. Но я всегда был немного таким. Подавлял эмоции в напряженных ситуациях. — Жду тебя через час.

— Ты сукин сын, — плюнул он.

Надо отдать должное, отчасти он был прав.

— Иди уже отсюда, блин, Аксель, — умолял меня Джастин.

Я решил, что это правильно, и ушел, не глядя на Лею. Если бы я это сделал… если бы я это сделал, не знаю, как все закончилось бы. Я еще слышал, как Оливер кричал на сестру, велел ей собирать вещи, игнорируя вопросы моих родителей и попытки Джастина успокоить его. Я ударил рукой по рулю, повернул ключ зажигания и уехал.

Дома я первым делом взял бутылку рома. Отпил прямо из горлышка, потом посмотрел на себя в зеркало в ванной и сплюнул в раковину: до сих пор шла кровь. Я сложил два и два. Я легко догадался, что Оливер пошел вечером в Кавванбе. Возможно, Мэдисон увидела слишком много, гораздо больше, чем я думал. Я попытался успокоиться и еще немного выпил. Несколько минут спустя раздались удары в дверь. Оливер едва ее не вышиб. Я открыл.

— Чертов козел… — Оливер влетел как ураган.

Он еще раз ударил меня, но, прежде чем успел замахнуться снова, я схватил его и прижал к стене. Из-за напряжения между нами я едва мог дышать и процедил сквозь зубы:

— До этого момента я не защищался, но я клянусь тебе, что, если ты снова попробуешь, я в долгу не останусь. Поверь мне, Оливер, я этого не хочу, но ты начинаешь выводить меня из себя. Умоляю, постарайся услышать меня.

Я отпустил его и отошел на пару шагов.

Он потряс плечами и выдохнул, как чертово животное, пробежал от одного угла гостиной в другой и ударил кулаком в стену рядом со мной. Он провел руками по волосам, а затем поднял голову и посмотрел на меня. Я увидел в его глазах неприятие.

— Как ты мог, Аксель? Какого черта?

— Не знаю. Я просто…

— Не знаешь? Что это за сраный ответ? Ты вообще понимаешь, что ты наделал?

— Просто так случилось… — У меня в горле застрял камень, который становился все больше и душил меня все сильнее. — Я не хотел, но она… нужна мне.

Это вылетело у меня случайно. Самые неподходящие слова…

— Она нужна тебе? Естественно. А что нужно ей?

Я промолчал, не мог сказать, что ей нужен был я, потому что сомневался в этом.

— Это неважно, правда?

Я хотел стереть с его лица эту саркастичную улыбку.

— Еще как важно. Это единственное, что мне важно.

Оливер еще раз ударил стену, я увидел, что у него слезла кожа на костяшках пальцев. Когда он пронзил меня взглядом, его челюсть напряглась.

— Ты не видишь, что ли? Она ребенок! Ей девятнадцать!

— Нет, я так не чувствую. И она совершеннолетняя.

— Совершеннолетняя? А, ну слава богу, черт! И скажи мне, Аксель, в какой момент ты перестал видеть в ней младшую сестру? Долго ты ждал этого?

Я так разозлился, что не сдержался и впечатал Оливера во входную дверь, удерживая за шею.

— Не смей никогда больше намекать на что-то подобное!

— Что такое? Тебя бесит правда? Ты промыл ей мозги. Знаешь, что она мне сказала, когда я затаскивал ее в машину? Что она не хочет поступать в университет. Что хочет остаться здесь с тобой. Мило, правда? Провести всю жизнь взаперти в чертовой хижине отшельника. Многообещающее и блестящее будущее, да? Причина, по которой я весь год убиваюсь на работе.

— Нет, это не так. Это неправда.

Черт, это не могло быть правдой. Я резко отпустил его.

— Ты бы не позволил, чтобы это произошло, если бы ты ее любил. Скажи мне, Аксель, ты вообще знаешь, что значит думать о других, а не о себе? Нет, ну серьезно? Ты не понимаешь, ты неспособен подавлять свои желания, потому что на первом месте всегда ты, на втором — тоже ты. Всегда ты. — Оливер поднес руку к груди. — И впереди меня. Впереди всех.

Если бы я только мог дышать… Но я не мог, не мог…

— Я не так планировал. Я хотел рассказать тебе, но не знал как…

У Оливера был стеклянный взгляд. Черт. Я развернулся, пошел на кухню и взял бутылку рома. Когда я вернулся в гостиную, Оливер сидел на полу с закрытыми глазами, прислонившись к стене. Он глубоко дышал и пытался успокоиться. Я сел напротив и выпил. Тишина окутывала нас. Самая странная тишина в моей жизни, полная шума. Сердце выскакивало из груди. Я сделал еще глоток, чтобы заговорить: рот пересох, и слова не выходили. Они застряли.

— Мне жаль, черт, мне жаль, — прошептал я. — Я знаю, что я все испортил, сделал все неправильно, но… я люблю ее. Я даже не знал, что могу чувствовать что-то такое к кому-то. И я не знаю, когда это случилось, не знаю как, нет точного момента. Но это случилось, и я сделаю ради нее все что угодно.

Оливер спрятал голову между коленок. Не слишком хороший знак. Я сделал еще глоток, хотя у меня крутило в животе, и ждал, ждал, ждал…

— Тогда не привязывай ее к себе.

Я задержал дыхание и посмотрел на него.

— Что ты имеешь в виду?

— Как ты допустил? Ей девятнадцать лет, и она прошла через трудный период. Ей нужно учиться в университете, наслаждаться, тусоваться, строить свою жизнь, все, что было у нас с тобой. Не отбирай у нее это.

Я напрягся, сомневаясь… сомневаясь, потому что обдумывал много раз и расстраивался, потому что знал — это правда. У Леи не было возможности побыть с другими мужчинами, прежде чем выбрать меня, у нее так мало опыта. Я выбрал ее после того, как узнал, попробовал, переспал со многими и понял многое. Она меня выбрала как единственного, которого знала. «Я люблю тебя больше всех на свете», — сказала она мне. Я задавался вопросом, скольких людей знала Лея, если она даже не выезжала из Байрон-Бея.

Я разозлился, потому что Оливер был прав.

— Не знаю, получится ли, — признал я.

Он наклонился и забрал у меня бутылку, затем сделал глоток.

— Можешь. Ты мне это должен. — Он устало потер лицо. — Я тебе доверял, Аксель. Попросил тебя заботиться о ней, сказал, что она единственное, что осталось у меня, самое важное, а ты…

— Прости, — вырвалось у меня.

Оливер покачал головой и отпил еще, его глаза блестели.

— Знаешь, проблема не в том, что ты начал чувствовать что-то, а в том, что не остановился, что все сделал вот так, таким образом: врал мне, черт, не поговорил со мной, растоптал нашу дружбу длиной в жизнь, чертов трус.

Он встал, опираясь на стену, а затем и я, мы молча смотрели друг на друга.

— Как я могу все исправить?

— Ты знаешь, Аксель, — его голос звучал твердо.

У меня скрутило живот, но я медленно кивнул. Я спокойно стоял посреди гостиной, пока Оливер шел к двери. Прежде чем повернуть ручку, он посмотрел на меня через плечо. И в этом прощальном взгляде застыла вся наша жизнь.

— Надеюсь, у тебя будет все хорошо.

Я проглотил это, не отводя взгляд, но промолчал.

Оливер ушел из моего дома. Из моей жизни.

105

Аксель

— Я больше не могу, черт.

Оливер оперся руками на колени и устало засопел. Мы были на мысе Байрон-Бея, и оставалось еще несколько пролетов лестницы, чтобы добраться до уединенного места. Я обернулся и помог Оливеру встать. Было влажно и жарко. После кремации родителей Оливера прошло три дня, и он все еще ходил с красными воспаленными глазами.

По идее, рядом с ним должна была быть Лея, но, учитывая количество седативных, которые она принимала, и то, что она наотрез отказалась, по просьбе своей семьи пошел я. Оливер сначала не захотел, сказал, что не хочет делить этот момент ни с кем, что это только его дело, а потом позвал меня. Между нами не было секретов. Мы были больше чем братья.

Мы поднимались под палящим утренним солнцем, и небо было безоблачным. Стоял прекрасный день. Спокойный. Я помню, что тогда подумал: Джонсам понравилось бы умиротворение, которое ощущалось с каждым шагом, выше и выше.

На вершине нас встретил морской бриз. Я осмотрелся: бескрайний океан, волны, разбивающиеся о скалы, пышная зелень под ногами и стая дельфинов, нарушавшая водную гладь.

Оливер потер переносицу.

— Не знаю, смогу ли сделать это.

— Еще как. Дай мне.

Я медленно открыл рюкзак. Оливер отошел на несколько метров, чтобы успокоиться.

Руки тряслись, но я вытащил две урны и поставил их на мокрую траву. Оливер вернулся, не отрывая взгляда от земли. Он подошел поближе, и я обнял его, похлопав по спине.

— Ты готов? — спросил я.

Он протянул мне урну Дугласа, а затем взял урну Роуз. Я подумал, что он сделает это сам, и не сразу среагировал. Я подошел к краю обрыва. Мы посмотрели друг на друга. Оливер глубоко дышал. И затем мы отпустили их, не говоря ничего друг другу. Мы стояли рядом и смотрели на море. Мы прощались.

Ноябрь (весна)

106

Лея

Я закопалась в подушку, когда услышала, что Оливер говорит со мной через дверь комнаты. Резко. Сердито. Разочарованно. Почему он не хотел понять…

Он говорил об университете, о том, что ускорил свой перевод, что уедет в Сидней всего на несколько дней и вернется насовсем. И тогда мы построим планы: найдем общежитие в Брисбене, я сдам выпускные экзамены, он поможет мне с переездом, и мы вместе проведем несколько дней в городе, чтобы я получше его узнала.

Мне хотелось кричать, но я молчала в ответ. Оливера эта тишина убивала, а мне помогала чувствовать себя целостной.

В тот день он не выдержал и подошел к моей кровати, заставил меня повернуться и посмотреть на него. В ярости сел с краю. Я отвела взгляд.

— Знаешь, что я сделал для тебя, Лея? — у него дрожал голос, и у меня защипало в носу, захотелось плакать. — Ты останешься эти дни у Джастина и Эмили и не будешь создавать им проблем, понятно? Эй, я с тобой говорю.

Он убрал мне волосы с лица.

— Пойми, это ради твоего же блага. Это все моя вина. Я не должен был оставлять тебя тут в таком состоянии.

— Ты меня не слышишь! Я тебе сказала уже. Я всегда его любила, это правда…

— Ты не знаешь Акселя. Ты не знаешь, какой он в отношениях, как играет с чувствами, как берет и закидывает на шкаф то, к чему потерял интерес. Может, он рассказывал тебе, как бросил рисовать? Сказал, что, когда все становится сложным, он неспособен биться за это? У него тоже есть свои демоны.

По моей щеке пробежала слеза. Всего одна.

— Это ты его не знаешь, — прошептала я. Он посмотрел на меня с сожалением, и мне захотелось стереть с его лица это выражение. Меня злило, что Оливер осуждает Акселя, что даже не попытался понять ни одно из моих слов за последние дни, что не уважал меня, думал, что может препятствовать этому или что это было ошибкой.

Я отправила последнее сообщение Блэр и встала с дивана, чтобы на цыпочках подойти к двери. Я уже неделю ничего не слышала об Акселе: неделя тишины, неуверенности, когда я ложилась спать каждую ночь в слезах, не понимая, что происходит. Я хотела увидеть его и удостовериться, что все хорошо, что случилась неприятность, которую мы забудем со временем и оставим позади. Оливер в конце концов поймет.

Я попросила об одолжении лучшую подругу, оставалось только бесшумно выйти и вернуться после полуночи обратно. Но я ударилась коленкой о стол в гостиной, выругалась и поднесла руку ко рту, чтобы не закричать от боли. Свет зажегся.

Джастин в синей пижаме стоял передо мной.

— Что ты делаешь, Лея?

— Мне нужно увидеть его. Пожалуйста.

Он потер лицо и бросил взгляд на часы на полке.

— Ужасная идея.

— Я быстро, обещаю.

— Два часа. Если через два часа не вернешься, я приеду за тобой.

Я кинула на Джастина благодарный взгляд — кажется, он единственный понимал нас. У забора стояла припаркованная красная машина: за рулем сидел Кевин, рядом — Блэр. Я забралась на заднее сиденье и обняла ее. Кевин увозил меня в дом, в котором я прожила последние восемь месяцев и который внезапно показался таким далеким, словно я не была там уже несколько веков.

— Спасибо, — прошептала я.

Блэр протянула руку назад и схватила меня за ладонь как в старые времена, как будто мы совершали новое безумство посреди ночи. Мне захотелось расхохотаться, скорее из-за нервов. Я глубоко вдохнула, когда Кевин остановился напротив дома.

— Не спеши. Мы подождем.

Я попрощалась с ними и обошла дом, чтобы зайти с заднего входа. Я только подходила к крыльцу, когда увидела Акселя. Когда мы встретились взглядом, я напряглась: взгляд был другим — холодным, отстраненным, беспокойным. Аксель стоял с потушенной сигаретой в руке, облокотившись на перила. Он поднял голову и медленно осмотрел меня с ног до головы. Меня затрясло.

107

Аксель

Лея на секунду замешкалась, а затем подбежала ко мне и обняла меня, прижимаясь всем телом ко мне, убивая меня изнутри. Я закрыл глаза и глубоко вздохнул, но зря: меня тут же окутал ее запах. С колоссальным усилием я взял ее за плечи и ласково отодвинул.

— Что случилось? Почему ты не отвечал на звонки?

Я потер подбородок. Черт, я не знал, что ответить, не знал, как разрулить ситуацию. Я избегал ее взгляда и смотрел вдаль. Мысль о том, что это наше последнее совместное воспоминание, показалась мне чудовищной.

— Аксель, почему ты не смотришь на меня?

«Потому что не могу!», — хотел закричать я, но знал, что тогда не получится убежать. Я попробовал поступать так, как поступал со всем, что было слишком для меня, как будто часть моего тела пропускала мимо ушей советы, которые я раздавал всем остальным. Наконец я поднял взгляд. Она такая красивая… Рассерженная, но полная эмоций, которые, казалось, брызгали из глаз. Она дрожала, но стояла напротив меня, не отходя назад. Смелая.

— Мне жаль, — прошептал я.

— Нет, нет, нет…

Я опустил взгляд, она взяла меня за подбородок и подняла мою голову. Если в какой-то момент жизни у меня разбилось сердце, это тогда, когда Лея провела пальцами по синякам на правой скуле и по моей разбитой губе. Я закрыл глаза и снова все испортил. Я позволил ей подняться на цыпочки и прикоснуться ей к своим губам в трепетном и боязливом поцелуе. Я застонал, когда она прильнула ко мне.

Ее бедра прижимались к моим, ее руки обвивали мою шею, ее язык со вкусом клубники. Там было все, что она значила в моей жизни: крах моей каждодневной рутины, попытка открыться другому человеку, яркий и насыщенный цвет, звездные ночи и моменты, которые мы прожили в этом доме и которые навсегда останутся только нашими…

— Лея, подожди… — Я медленно отодвинул ее.

Черт. Я не хотел делать ей больно. Не хотел…

— Прекрати смотреть на меня так. Хватит на меня смотреть так, словно это прощание. Или ты не любишь меня? Ты сказал мне… сказал, что все мы живем на желтой подводной лодке… — У нее дрогнул голос, и я прикусил губу, сдерживаясь.

— Конечно, я тебя люблю, но это невозможно.

— Ты же не серьезно… — Она поднесла руку ко рту, и я увидел, как она вытирает губы, стирая наш поцелуй.

Я подошел к ней: каждый сантиметр между нами казался пыткой, мне захотелось обнять ее, пока она не попросит отпустить ее.

Я бы сделал это в другой жизни, в другом случае…

— Послушай меня, Лея. Я не хочу разлучать тебя с братом, я знаю тебя и знаю, что ты пожалеешь об этом.

— Этого не случится. Я решу с ним все, просто нужно время, Аксель.

Я продолжил, должен был продолжить:

— У тебя все впереди. Ты поступишь в университет, и тебе надо насладиться этим периодом без привязок, без меня, без этой идиотской ситуации. — Я задыхался, когда увидел, как ее глаза наполняются слезами. — Расти и живи, как я в свое время. Познакомься с парнями, развлекайся и будь счастливой, милая. Я не могу дать тебе этого.

— Ты намекаешь, чтобы я встречалась с другими людьми? — Она смотрела на меня в упор, дрожа и плача, с гримасой недоверия.

А я… а я хотел умереть от одной мысли о чужих губах, ласкающих ее, о чужих руках, трогающих ее…

— Аксель, скажи мне, что ты не серьезно. Скажи мне, что это ошибка, и мы начнем с нуля. Давай, посмотри на меня, пожалуйста.

Я сделал шаг назад, когда она попыталась дотронуться до меня.

— Все именно так, как я говорю, Лея. Точно так.

Она поднесла руку к груди, по щекам катились слезы, и в этот раз я не мог их вытереть. Я так привык за эти месяцы поддерживать Лею, направлять боль, преодолевать ее, успокаивать… а сейчас я был ее причиной.

— Почему ты все это делаешь?

— Я люблю тебя, хоть ты и не понимаешь.

— Так не люби меня так! — рассердилась она.

Несколько секунд мы молча смотрели друг на друга.

— Я буду тут, — прошептал я.

Она засмеялась сквозь слезы и вытерла щеки.

— Если ты сейчас это сломаешь, то знай, я не вернусь.

— Мне жаль, — повторил я и отвел взгляд.

Правильно, как и должно быть. Я много дней обдумывал случившееся, как будто рассматривал один и тот же рисунок с разных углов, чтобы понять каждую линию и кляксу. И пришел к выводу, что у нас все вопреки: прекрасно, идеально, но также и нереально. Лея изменила меня: мою рутину, жизнь, дом, мою картину мира… И я эгоистично хотел продолжать, потому что чувствовал себя счастливым, но кое-что выбивалось: как деталь пазла, которую ты впихнул силой между двумя другими. Хотя ты сомневаешься какое-то время, в конце концов понимаешь, что это неправильно, что она не на своем месте.

Лея остановилась передо мной, прежде чем я снова закурил. Больно смотреть на нее. Ей нужно уйти, пока я не совершил еще какую-нибудь глупость или снова не начал думать только о себе.

— Что было между нами все эти месяцы, Аксель?

— Много всего. Проблема не в этом, а в том, чего никогда не было. Мы не случайно встретились в каком-нибудь баре, я увидел тебя, ты мне понравилась, и я попросил у тебя номер телефона. Мы не ходили на свидания. Я не прощался с тобой, целуя у двери твоего дома. Мы даже не могли пройтись по улице за руку, не думая ни о чем другом. У нас не было этого всего.

— Ну и наплевать.

Я закурил. Мне следовало подумать о Лее, о том, что она с боем будет защищать то, что любит, о том, что она живет эмоциями и чувствами. Я закрыл глаза, снова почувствовав ее руки сзади. Черт, почему? Почему? Я больше не вынесу. Я повернулся, и Лея отпустила меня. Она плакала. Еще пыталась все исправить. Я подумал, каково это — заканчивать что-то, что уже закончилось.

— Какого черта ты хочешь? Прощальный секс?

Она заморгала. Ее ресницы блестели от слез.

— Не надо так, Аксель. Клянусь, я тебе этого не прощу.

— Поверь мне, я пытаюсь не быть резким, но ты все усложняешь.

— Оливер был прав. — Она всхлипнула и наконец, черт возьми, сделала пару шагов назад, уходя от меня. — Ты неспособен сражаться за то, что любишь.

Я посмотрел на нее и стиснул челюсти.

— Может, просто я не так сильно люблю.

Я знаю точный момент, когда ее сердце разлетелось на куски у меня на глазах, но я ничего не сделал, чтобы избежать этого. Я так и стоял, желая, чтобы все поскорее закончилось, хотел забыть момент, когда глаза Леи в последний раз встретились с моими. И я увидел ненависть. И боль. И разочарование. Но я сдержался. Сдержался, когда она отвернулась и сбежала по ступенькам крыльца. Она уходила по дорожке, как и много раз до этого, но я знал, что в этот раз все иначе. Лея не вернется утром на велосипеде, у нас больше не будет совместных рассветов и ночей, полных музыки, поцелуев и слов.

Некоторые финальные точки чувствуются кожей…

Я постоял еще несколько минут не двигаясь, застрял в моменте, который испарился и стал частью прошлого. Затем я вошел в дом, глотнул из первой попавшейся бутылки, разбил ее о раковину, взял новую и пошел на пляж, следуя за запахом моря. Я лег на песок, пил, вспоминал и повторял себе, что, наверное, совершил самую большую ошибку в жизни.

Не знаю, во сколько я вернулся домой. Сердце бешено колотилось в груди, и я курил без остановки, чтобы чем-то занять руки и пальцы. Я чувствовал этот порыв… он кричал мне, нашептывал. Я взял стремянку, пошел в комнату, поднялся и осмотрел все. Я смотрел на свои ошибки, сваленные на шкафу, покрытые пылью и паутиной. И когда понял, что не готов встретиться с ними, спустился и застыл там, спокойный и тихий, посреди нашей бывшей спальни.

Я сполз спиной по стене и поднял глаза на картину над кроватью. Песня о желтых подводных лодках крутилась у меня в голове всю ночь до рассвета, и эти цветные штрихи и вечера, полные любви, были последним, что мне осталось от нее.

Я поднялся, когда позвонили в дверь. Наступило утро, и, мне кажется, я все еще был немного пьян, потому что до гостиной дошел шатаясь. В дверях стоял Джастин с кофе в одной руке и чизкейком в другой.

— Я… просто хотел проведать тебя.

— Вижу.

— Это значит, что ты в порядке?

Впервые в жизни я искренне ответил на такой простой вопрос. Я так привык отвечать быстро «да», что потребовалось время, чтобы найти слова и выговорить их.

— Нет, я не в порядке.

— Черт, Аксель, иди сюда.

Он обнял меня, и я позволил ему это сделать. И я почувствовал, что у меня была поддержка, друг, старший брат. Нужно было завязнуть в болоте по самые уши, чтобы понять, что он был рядом всегда. Я вспомнил, что рассказал Лее, когда мы вскарабкались на мыс Байрон, о граффити, которые не замечал много месяцев. И меня снова потрясло осознание, что я упустил большой кусок своей жизни.

108

Лея

Я бы соврала, сказав, что не почувствовала боли. Что разлюбить несложно. Что не проводила все ночи в слезах, пока не засыпала без сил. Что разбитое можно склеить из множества маленьких осколков. Что мне казалось, как рука Акселя проникает сквозь мою кожу, сильно сжимает сердце, а затем отбрасывает его. Я бы соврала. Но по иронии судьбы самым худшим было потерять его. Да. Невыносимо осознавать, что парень, бывший рядом с моего рождения, больше не часть моей жизни. Что больше я не почувствую, как все переворачивается внутри от вида его шаловливой улыбки. Что он больше не пихнет меня локтем во время семейных обедов. Не придет посмотреть на мои картины. Не принесет подарок на день рождения, что я больше не услышу его сиплый смех на какую-нибудь глупость Оливера, которую понимают только они и больше никто. Что он больше не будет любовью моей жизни, недостижимым, способным уничтожить меня одним взглядом.

Больше нет.

Декабрь (лето)

109

Лея

Пока Оливер в тишине вел машину, я любовалась пейзажем за окном и глотала слезы, понимая, что больше мне некуда возвращаться. Байрон-Бей перестал быть нашим домом, потому что там почти ничего не осталось. Нгуены пообещали навещать меня в университете, нужно им позвонить, если мне что-то понадобится, сказали, что все уладится… но часть меня знала, что нет. Некоторые вещи меняются и не могут стать прежними. Возможно, иными. Это да. Но не такими же. Если бы жизнь была пластилиновым шариком, который можно изменять, вылеплять из него что-нибудь такое, чтобы грусть и разочарование не оставляли отметин.

Брат припарковался напротив мебельного магазина в Брисбене и взял меня за руку. Я задрожала от решительности и уверенности этого жеста.

— Пойдем, крошка, улыбнись.

Прошло уже почти два месяца с тех пор, как я видела Акселя в последний раз в начале ноября, но мне казалось, что пролетела вечность. Я все еще расстраивалась, что брат не понял меня, но еще хуже, что он во многом был прав. Слишком многом. В жутких вещах, которые я не замечала, пока меня не заставили. Даже со своими недостатками Аксель казался идеальным, я превозносила его, с детства смотрела на него снизу вверх. В последнее время я о многом передумала и поняла, что, возможно, в нем есть не только изогнутые линии, точные и аккуратные, но и острые грани и затемненные углы. Я не могла выкинуть из головы фразу, которую он мне прошептал на ухо в ту ночь, когда вернулся с красными от поцелуев другой губами: «Знаешь, в чем твоя проблема, Лея? Ты всегда остаешься на поверхности. Ты смотришь на подарок и видишь только блестящую обертку, не думая, что под ней может скрываться что-то гнилое».

— Ты могла бы мне немного помочь, — сказал Оливер, подойдя к окну пассажирского сиденья.

— Иду. — Я вышла из машины.

Я взяла ручную кладь, а брат — два тяжелых чемодана. Над улицами, полными незнакомцев, нависало синее полуденное небо. Я не могла отогнать воспоминание, что именно в этом городе Аксель впервые по-настоящему поцеловал меня, без моих просьб, пока мы танцевали под The Night We Met, а потом изучали друг друга руками в туалете бара. Я глубоко вздохнула, подняла взгляд к кампусу, который теперь станет моим домом, потом уставилась на мебельный магазин напротив и… почувствовала необходимость. Это была вспышка.

— Можешь… подождешь меня секунду?

— Прямо сейчас, Лея? Я поднимусь пока, — ответил Оливер.

— Ладно. Я быстро.

Я зашла и пошла прямиком к стойке. Я могла бы погулять по залам, полным красивой мебели, но я увидела то, в чем нуждалась, на витрине, и больше ничто меня не интересовало. Я спросила цену у продавца, засомневалась, услышав цифру, но последовала за порывом и спустя минуту зашла в общежитие, ударившись о входную дверь. Я вскрикнула от боли.

— Ты с ума сошла? — появился мой брат.

— Нет, просто… оно мне понравилось. Очень.

— Черт, Лея. Дай сюда.

Оливер взял его у меня из рук и загрузил в лифт. Мы поднялись на второй этаж. Нас встретил длинный узкий коридор с синими дверями. Номер моей комнаты 23. Точно такая, как и на фотографиях, по которым мы выбирали ее: маленькая, с одной кроватью, письменным столом, шкафом и ванной, в которую едва ли могли поместиться двое, но это неважно. Я открыла крошечное окно, чтобы проветрить помещение, и положила сумку на стол.

— Куда поставить его? — спросил Оливер.

— Туда, к стене. Прислони.

— А можно узнать, зачем ты купила зеркало? — У него тряслись руки, когда он ставил его так, чтобы оно не упало.

— Не знаю. Оно мне понравилось. Красивое.

«И я хотела видеть себя настоящую каждое утро».

Оливер понял, что я оставила при себе то, что думаю, но не стал настаивать и помог мне повесить одежду в шкаф. Мы провели весь вечер вместе, и ближе к отъезду брата я почувствовала пустоту внутри, которая становилась все больше и больше. Я боялась остаться одна. Боялась, что споткнусь, упаду и рядом не будет никого, кто поможет мне подняться. Боялась остаться наедине со своими мыслями, разворошить их и столкнуться с чувствами, которые стучали и требовали выпустить их наружу.

До начала занятий в университете оставался целый месяц, но Оливеру нужно было возвращаться на работу, и он решил, что мне нужно привыкнуть к городу и людям, с которыми я буду жить в общежитии.

Он посмотрел на меня, открыл объятия, и я бросилась к нему.

— Звони мне, когда захочешь, неважно во сколько, — сказал он, и я кивнула. — Хорошо питайся, Лея. Береги себя, ладно? И помни, что, если когда-то я понадоблюсь, просто скажи, и я сяду на первый самолет, хорошо? Вот увидишь, все будет отлично. Тебе это пойдет на пользу. Как будто начнешь все с нуля.

Он отошел, чтобы посмотреть на меня, и поцеловал в лоб.

— Люблю тебя, малышка.

— И я тебя люблю.

Оливер всегда ненавидел прощания. Я же, наоборот, высунулась из окна и смотрела, как он надевает солнечные очки и садится в машину. Он тронулся, развернулся и затерялся среди улиц Брисбена.

Я повернулась и увидела, что из вытянутого зеркала в деревянной раме ручной работы на меня смотрит девушка. Дырявый дождевой плащ исчез. Хорошая идея напоминать себе об этом каждое утро, начинать день с улыбки себе. Или пытаться как минимум. «С тобой все будет хорошо, — повторила я себе. — С тобой все будет хорошо». Дождь не может идти вечно, правда? Я взяла наушники, легла на кровать, закрыла глаза и засунула клубничный леденец в рот, пока какой-то из альбомов Beatles окутывал меня знакомыми нотами и голосами. Мне хотелось плакать.

И думала… думала о том, что было раньше и ушло…

«Все может измениться в один миг». Я слышала эту фразу много раз в жизни, но никогда не катала ее на языке, не чувствовала послевкусие слов после того, как ты произнес их по частям и привык к ним. «А если бы…» связано с горькими чувствами. Такая мысль всегда сопровождает что-то плохое. И ты спрашиваешь себя, мог ли что-то изменить, потому что порой «иметь все» и «потерять все» отделяет лишь мгновение. Всего одно. Как в тот раз, когда машина вылетела на встречку. Или как сейчас, когда он решил, что больше не за что бороться и черные тени поглотили все краски мира…

Потому что в ту секунду он свернул направо.

Я хотела последовать за ним, но наткнулась на преграду.

Мне пришлось пойти в другую сторону.

МИФ Проза

Вся проза на одной странице: https://mif.to/proza

Подписывайтесь на полезные книжные письма со скидками и подарками: https://mif.to/proza-letter

#mifproza

Над книгой работали

Руководитель редакционной группы Анна Неплюева

Ответственный редактор Наталья Довнар

Арт-директор Яна Паламарчук

Корректура Елена Сухова, Анна Матвеева, Наталья Воробьева

ООО «Манн, Иванов и Фербер»

mann-ivanov-ferber.ru

Электронная версия книги подготовлена компанией Webkniga.ru, 2022

Примечания

1

Пер. Мартыновой А. В.

Content

Элис Келлен
Всё, что мы потеряли

Информация от издательства

Примечание автора

Пролог

Январь (лето)

Февраль (лето)

Март (осень)

Апрель (осень)

Май (осень)

Июнь (зима)

Июль (зима)

Август (зима)

Сентябрь (весна)

Октябрь (весна)

Ноябрь (весна)

Декабрь (лето)

МИФ Проза

Над книгой работали

Примечания